Небесный эфир пронизывает все сущее, и знающие люди способны прикасаться к нему, сплетать в заклинания, использовать в собственных целях. И отнюдь не всегда — во благо окружающим. Присягнувшие князьям запределья чернокнижники готовы принести в жертву потусторонним владыкам все и вся, лишь бы только добиться своего. Выявление отступников из числа ученого люда возложено на Вселенскую комиссию по этике.
Филипп Олеандр вон Черен — магистр-расследующий, молодой и амбициозный. Он ритуалист и адепт тайных искусств, но волшебному жезлу предпочитает пару покрытых колдовскими формулами пистолей, а в подручных у него наемники и бретеры. Филипп не отступается от самых запутанных дел, не боится грязи и крови, ведь у него имеются собственные счеты к чернокнижникам. Впрочем, хватает и скелетов в шкафу. Неспроста же его прозвали Ренегатом…
Пронзительный осенний ветер трепал пожухлые листья, мел по дороге колючую снежную поземку, выл в печных трубах и свистел под скатами крыш. А еще рвал полы плаща, сдергивал шляпу, обжигал неожиданно хлесткими порывами лицо. Будто издеваясь над флюгером почтовой станции, он беспрестанно менял направление, дул то в одну сторону, то в другую, и медный голубь на крыше крутился просто безостановочно.
Не желая уподобляться безвольной вертушке, я прислонился плечом к стене и несколько раз сжал и разжал кулаки, разминая занемевшие из-за утреннего морозца пальцы. Тонкие кожаные перчатки защищали от холода не лучшим образом, но все зимние вещи были убраны в забитый под завязку дорожный сундук.
Ангелы небесные!
День откровенно не задался: сначала пришлось вставать спозаранку и завтракать всухомятку хлебом с холодной кровяной колбасой, затем битый час ждать карету на продуваемой всеми ветрами площади перед почтовой станцией. А погода не радовала. Первый месяц осени выдался на удивление холодным и ненастным, словно мы находились в Северных марках, а не в Средних землях империи. Ко всему прочему еще и почта оказалась заперта!
Безобразие! Совсем здешний смотритель страх потерял! Или дело вовсе не в беспечности и разгильдяйстве?
Я выдохнул короткое проклятие, изо рта вырвалось облачко пара.
— Как думаешь, Хорхе, — обратился я к слуге, — не сыграли, случаем, с нами дурную шутку, выставив за порог раньше условленного часа?
Хорхе Кован придержал едва не сдернутый ветром капюшон и поднял к небу смуглое лицо, обветренное и морщинистое. Пустое! Над крышами расползлась серая пелена низких облаков; если солнце и взошло, этого было не разглядеть.
Слуга поежился и покачал головой.
— Ума не приложу, магистр, какой в том прок хозяину, — с сомнением произнес он после недолгих раздумий, затем стянул вязаные перчатки и принялся растирать ладонями раскрасневшиеся щеки и орлиный нос.
Я обвел рукой темные окна выходивших на площадь домов и начал перечислять:
— Кареты нет, почтовая станция заперта, лавки не открылись. И кругом — ни души. Какой вывод из этого следует, Хорхе? Ну же! Используй логику!
— Логика… — осторожно произнес Кован не в первый раз слышанное от меня слово, — и… опыт подсказывают, что шутнику всыплют по первое число. Но, магистр, нужны ли нам неприятности?
Долгое пребывание на холоде отнюдь не наполнило мое сердце смирением и всепрощением, рассмеялся я недобро, даже зло.
— Хорхе! Императорской хартией ученый люд выведен из подсудности и светских, и церковных властей. Не забывай об этом!
Но так легко слугу оказалось не смутить.
— При всем уважении, магистр, — покачал он головой, — слова о хартии не остановят взбешенную толпу. Императорское правосудие далеко, а колья и косы — близко. Кинжал на поясе никого не напугает, придется пустить наглецам кровь. Ваши коллеги будут недовольны.
Тут он меня уел. Напряженные отношения между школярами и простецами давно стали притчей во языцех. Но и спускать столь изощренное издевательство я не собирался. Ноги замерзли так, что уже пальцев не чувствую!
— Мои коллеги никогда не бывают довольны, — проворчал я, не желая признавать правоту слуги.
— Хорошо хоть нет маэстро Салазара, — вздохнул Кован. — Грешно радоваться чужим бедам, но этот пропойца непременно втравил бы нас в неприятности.
— Трезвый Микаэль — сама доброта.
— И часто ли он пребывает в подобном состоянии? — не удержался Хорхе от едкого замечания. — Разве что когда спит да пока не похмелился. Но с похмелья он и вовсе злой, как все князья запределья, вместе взятые!
Предвзятое отношение слуги к Микаэлю не являлось для меня секретом: старик на дух не переносил уроженцев Лавары, да и остальных южан тоже не жаловал. На юге соплеменников Кована издревле обвиняли во всех смертных грехах, начиная от ростовщичества и скупки краденого и заканчивая конокрадством и воровством детей.
— В городской тюрьме Риера не наливают, — проворчал я, внутренне негодуя, что срочный вызов спутал все карты и помешал вызволить подручного из цепких лап правосудия до отъезда из города.
Судебное разбирательство грозило затянуться надолго, а значит, в новом деле придется обходиться без талантов Микаэля.
Я постучал сапогом о сапог, но придумать достойную месть поднявшему нас ни свет ни заря шутнику не успел. Хорхе вдруг сообщил:
— Свет зажгли.
— Где? — оживился я.
— У булочника.
— Беги узнай, который час! — попросил я слугу, но тут же встрепенулся и снял с пояса кошель. — Держи грешель, купи какого-нибудь горячего питья. И не скупись, себе тоже возьми.
Хорхе Кован принял мелкую монету в четверть гроша и заколебался.
— Могу покараулить, пока вы сходите. Хоть погреетесь.
— Иди! — отмахнулся я.
Если дело не в дурацкой шутке и почтовая карета просто задержалась в пути, то кучер постарается наверстать упущенное время и ожидать пассажиров наверняка не пожелает. При необходимости Хорхе мог навязать свое мнение кому угодно, но, как совершенно справедливо заметил он сам, меньше всего сейчас нам нужны проблемы с местными властями.
Накинув на голову капюшон, слуга пересек площадь и постучался в булочную. Какое-то время ничего не происходило, затем дверь распахнулась и слуга скрылся в лавке.
Я остался на улице наедине с холодом и ветром. Та еще компания.
Сделав несколько глубоких вдохов, я обратился к своему эфирному телу и попытался с помощью внутренней энергии ускорить кровоток и хоть немного согреться, но ожидаемо натолкнулся на невидимую стену. Когда-то для подобного трюка не требовалось даже сосредотачиваться, теперь же единственным результатом стало болезненное жжение в левой руке.
Провалиться мне на этом месте! В кого я превратился?! Беззвучно выругавшись, я начал перебирать пальцами янтарные четки, и вскоре раздражение и злость отошли на второй план, жжение в руке ослабло, перестал трясти озноб. Нет, холод никуда не делся, просто стало легче не обращать на него внимания.
Стукнула дверь, на улицу вышел Кован. Он пересек площадь и протянул мне одну из двух глиняных кружек, горячее содержимое которых курилось белесым паром.
— Два пфеннига, магистр, — полез он за сдачей.
— Потом! — оборвал я слугу и стиснул озябшими пальцами теплые бока кружки.
Затем вдохнул чудесный аромат глинтвейна, миг помедлил и сделал первый осторожный глоток. По телу разошлось живительное тепло, хмурое утро сразу перестало казаться таким уж беспросветно холодным. Впрочем, непогода мигом напомнила о себе порывом стылого ветра. Поземка на площади так и кружилась.
— Булочник говорит, с утра все в церкви, — сообщил Хорхе, хлебнул глинтвейна и поежился.
— Ну конечно! — Я хлопнул себя по лбу. — Болван! Сегодня же осеннее равноденствие! Первый день пути пророка в Ренмель!
Хорхе особой религиозностью не отличался, поэтому уточнил:
— И чем нам это грозит, магистр?
— Проторчим тут еще не меньше часа, — ответил я и вновь приложился к пузатой кружке. Сделал жадный глоток и поморщился. — Пока не закончится праздничная служба, никто в дорогу не отправится.
Кован скривился и досадливо сплюнул под ноги.
— Идите греться, магистр. Я покараулю карету.
— Допивай, сразу и кружку унесу.
Хорхе запрокинул голову, кадык на худой шее заходил вверх-вниз в такт быстрым глоткам, и я остановил слугу:
— Не торопись так!
Подогретое вино подействовало наилучшим образом, да и обращение к эфирному телу пусть и с заметным опозданием, но все же принесло свои плоды — холод на время отступил. В гости к булочнику пойду позже, когда снова озябну.
Слуга вдруг встрепенулся и скинул с головы капюшон.
— Магистр! Слышите?
Я замер на месте и очень скоро уловил цоканье копыт и скрип конной упряжи. Влил в себя остатки глинтвейна и не без сожаления отдал Ковану кружку, о бока которой было так приятно отогревать замерзшие пальцы.
— Живо! Одна нога там, другая здесь!
Хорхе побежал в булочную, а я поднял с земли саквояж и прошелся по площади в ожидании почтовой кареты. Увы и ах, из-за домов на дорогу вывернула четверка лошадей, тащивших за собой неповоротливый дилижанс. Передней парой управлял паренек-форейтор, на козлах сидели кучер в зеленом плаще и заросший кудлатой бородой охранник в теплой стеганой куртке. Одной рукой последний придерживал устроенный на коленях арбалет.
Дилижанс! Я страдальчески сморщился. Мало того что пассажиры обыкновенно набивались в них будто селедки в бочки, так эти сундуки на колесах еще и ехали куда медленней почтовых карет. С тем же успехом можно было отправиться в путь пешком. Когда б не холод и опасность наткнуться на ватагу лихих людей, видят небеса, я бы так и поступил.
Лошади остановились, и парнишка-форейтор немедленно выбрался из седла, прошелся по площади, разминая занемевшие ноги и разогреваясь. Войлочная шапка, надвинутая на уши, и латаная-перелатаная куртка защищали от холода не лучшим образом.
Кучер закашлялся, трубно высморкался и простуженно крикнул:
— Кому на Стожьен? Ваша милость, поспешите! Лошадок здесь менять не будем!
Я заколебался, и успевший вернуться от булочника Хорхе Кован негромко спросил:
— Магистр, так мы едем или нет?
Почтовую карету можно было прождать еще час или даже два, поэтому я подошел к седоусому кучеру и поинтересовался:
— Что с местами, любезный?
На крыше были закреплены какие-то тюки и пара вместительных сундуков, рассчитывать на поездку в одиночестве не приходилось.
Кучер шустро спрыгнул с козел и распахнул дверцу общего отделения:
— Прошу!
Внутри друг напротив друга были установлены две лавки. На одной относительно вольготно расположились два дородных горожанина в одежде мастеровых. На другой устроилась почтенная матрона сложением им под стать. Рядом с ней приткнулся пухлый юноша, и эта парочка буквально вдавила в противоположную дверцу румяного молодчика, чей род деятельности навскидку определить не удалось.
Смотрели на нас пассажиры безо всякой приязни; тесниться им никоим образом не хотелось.
И в таких условиях ехать до самого Стожьена? Увольте!
— Империал свободен, магистр, — заметил Хорхе. — Прокачусь наверху.
— На крыше поездка за полцены, — поспешно вставил кучер и вытер рукавом нос. — Всего три крейцера с человека за почтовую милю.
— А спереди? — указал я на отделение для состоятельных и благородных.
— Дюжина с человека. — Кучер оценивающе глянул на мой дорожный сундук и добавил: — Багаж бесплатно.
Я заколебался, не зная, как поступить: отправиться в путь на дилижансе или дождаться почтовой кареты? Простоять на холодном ветру еще невесть сколько времени или выехать в Стожьен на эдаком тихоходе, зато прямо сейчас?
Ангелы небесные! Ненавижу ждать!
Я поднял руку с четками, привычным движением намотал их на кисть и поцеловал золотой символ веры — звезду с семью волнистыми лучами.
— Закрепи сундук на крыше и лезь внутрь. Поедешь в общем отделении, — скрепя сердце, приказал я Ковану и достал кошель, но слуга покачал головой:
— На империале дешевле, магистр.
— Не по такому холоду, — отрезал я. — Лечить тебя потом дороже выйдет!
Хорхе пожал плечами и направился за моими пожитками, а кучер перестал загибать пальцы, высчитывая плату за проезд, и заорал на всю площадь:
— Гюнтер, бездельник! Помоги человеку!
— Бегу, дядя!
Форейтор бросился к Хорхе, и вдвоем они потащили сундук к дилижансу. Дальше Кован взгромоздил сундук на крышу и принялся закреплять его там веревками.
Кучер наконец покончил с расчетами и объявил:
— С вашей милости тридцать шесть крейцеров.
С учетом почтовых сборов при каждой смене лошадей поездка на карете обошлась бы даже дороже, и я распустил тесемки кошеля.
— Сколько времени займет дорога? — поинтересовался, выудив половину талера и пару грошей.
— Часа два, не больше, — ответил кучер, внимательно изучил серебряные монеты и расплылся в подобострастной улыбке. — Прошу!
Но тут встрепенулся бородатый охранник.
— Кинжал, — хрипло произнес он, заметив на моем поясе оружие.
— И что с того? — хмыкнул я, стянул с правой руки перчатку и продемонстрировал серебряный перстень с гербом Браненбургского университета. — Или бумаги показать?
Сомнение в грамотности собеседников прозвучало явственней некуда, и кучер быстро произнес:
— Не стоит, ваша милость. Забирайтесь, и тронемся!
Пальцы моментально занемели от холода, и это обстоятельство моего настроения отнюдь не улучшило, но до прямых оскорблений я все же опускаться не стал. А только распахнул дверцу, и сразу пошли прахом надежды на поездку в одиночестве. Место у дальней стенки оказалось занято худощавым сеньором, смуглым и темноволосым.
Как бы невзначай замешкавшись на верхней ступеньке, я окинул незнакомца быстрым взглядом. Было дворянину лет тридцать от роду, на худом лице с резкими высокими скулами и короткой черной бородкой выделялся крупный прямой нос. Волосы он стянул в косицу, в левом ухе посверкивала золотом серьга с крупным зеленым самоцветом. И глаза — тоже зеленые. Из-под распахнутого плаща проглядывала добротная ткань синего камзола, на шею был повязан теплый платок. Кожаный оружейный пояс оттягивала дага, а ножны с широкой и не слишком длинной скьявоной мой попутчик упер в пол и придерживал коленями. Левая рука лежала на сложной корзинчатой гарде.
— Сеньор… — Я коснулся кончиками пальцев шляпы, опустился на сиденье и устроил на коленях саквояж.
Кучер прикрыл дверцу, но темно из-за этого не стало: свет проникал через оконце с поднятой ставней в передней стенке.
Сосредоточенное лицо незнакомца дрогнуло, и он расплылся в обаятельной улыбке.
— Сильвио де ла Вега, к вашим услугам!
— Филипп вон Черен, лиценциат, — представился я, пытаясь распознать акцент собеседника.
Это оказалось непросто: говорил он на северо-имперском наречии столь бегло и чисто, что вполне мог сойти за местного уроженца. Но южанин — это точно; слишком характерная внешность.
Сильвио с интересом посмотрел на мой серебряный перстень и не удержался от вопроса:
— Великодушно простите мое любопытство, Филипп, но разве вы не изучаете тайные искусства? Я слышал обращение «магистр»…
— О! — улыбнулся я. — Путаница вполне объяснима. Помимо всего прочего, так обращаются и к лекторам факультета свободных искусств.
— Благодарю за пояснение, — принял мой ответ собеседник, запахнул наброшенный на плечи плащ с меховым подбоем и погрузился в собственные мысли.
Лошади тронулись, дилижанс качнуло, и я задвинул засов, дабы случайно не вывалиться наружу из-за некстати распахнувшейся дверцы. Дорога оставляла желать лучшего. Казалось, вся она состоит из колдобин, выбоин и луж. Впрочем, морозец прихватил грязь, поэтому экипаж шел свободно и не застревал, к тому же, в отличие от жестких лавок общего отделения, наши сиденья были мягкими, с обтянутыми кожей войлочными подушками. Трясло не так уж и сильно.
— Путешествуете по делам, магистр? — обратился ко мне Сильвио со свойственной выходцам с юга непосредственностью.
— Получил кафедру в университете Святого Иоганна, — ответил я, в общем-то, чистую правду, шмыгнул носом и добавил капельку лжи: — Буду преподавать словесность.
— А! — оживился южанин и хлопнул себя по туго обтянутому кожаной штаниной бедру. — Как там было сказано: «Слово живое подобно эфиру небесному, книги — тела смертных людей»!
Зеленые глаза собеседника азартно блеснули, и я его не разочаровал.
— Не самый точный перевод со староимперского. В оригинале говорится о небесном светиле, не об эфире.
Сильвио развел руками:
— По нынешним временам подобное изречение граничит с ересью. Того и гляди, причислят к солнцепоклонникам.
Повисла неловкая пауза, и я отвлекся, чтобы раскрыть саквояж. Как назло, дилижанс сильно тряхнуло, под ноги мне вывалился лакированный деревянный футляр с затейливыми серебряными уголками.
— Что там у вас? — полюбопытствовал Сильвио.
Я провел ладонью по гербу Ренмельского императорского университета и улыбнулся:
— Мои орудия труда.
— Книги? — предположил южанин, оценил размеры футляра и поправился: — Книга?
— Трактат об изящной словесности небезызвестного Лотара Медасского, — подтвердил я, выудил из саквояжа носовой платок и вернул на место слишком уж увесистую для вместилища книги шкатулку. Затем отвернулся и с облегчением высморкался, перестав наконец шмыгать носом.
Колесо провалилось в очередную яму, и нас здорово подбросило, но дальше дилижанс пошел на редкость ровно, тряска стихла, смолк скрип колес. Я выглянул в окошко и обнаружил, что экипаж вывернул на староимперский тракт. Прошедшие с момента его создания века не сумели разрушить уложенные впритирку друг к другу каменные плиты. Древняя дорога тянулась на северо-запад через равнины и перевалы вплоть до Свальгрольма — главного порта Самоцветного моря.
Я с облегчением откинулся на спинку сиденья и начал перебирать четки, пропуская меж одеревеневших от холода пальцев шарики полированного янтаря. Те казались теплыми на ощупь; очень быстро призрачный огонь отогрел ладонь и стал взбираться вверх по руке, снимая напряжение, прогоняя сомнения и нервозность. Я начал проговаривать про себя молитву о благополучном завершении путешествия, но тут оценивший плавный ход дилижанса Сильвио отметил:
— Умели раньше строить, магистр! Не так ли?
— И не говорите, сеньор! — был вынужден я поддержать разговор. — Чего у древних не отнять, того не отнять.
— Если б только это! — экспрессивно махнул рукой южанин. — Если б только это, магистр! Мы выстроили дом на фундаменте сгинувшего мира. Поскреби хорошенько — и непременно отыщешь следы Полуденной империи.
Я кивнул и оспаривать это утверждение не стал, поскольку оно не только соответствовало истине, но и было вполне безобидным и не могло навлечь неприятности одним лишь молчаливым согласием. Впрочем, беседовать на подобные темы со случайным попутчиком все же не стоило. Я посмотрел через узенькое окошко на улицу.
Дилижанс начал обгонять шагавшего по обочине путника, но бродяга вдруг ухватился за подножку и побежал рядом. Прямо на ходу он перекинулся парой фраз с кучером и пропал из виду, а по крыше экипажа застучали тяжелые башмаки.
Нет, не бродяга, раз смог оплатить поездку, пусть и на империале.
Сильвио поднял лежавший в ногах заплечный ранец, достал из бокового кармашка плоскую фляжку, глотнул сам, протянул мне. Ноздри уловили аромат виноградного бренди, и я отказался, хоть и едва не стучал зубами от холода.
— Благодарю, сеньор. Предпочитаю менее крепкие напитки.
— Как знаете, — не стал настаивать Сильвио, сделал еще один глоток, и глаза его заблестели. — Древние умели не только строить. Они хоть и были презренными солнцепоклонниками, но во многом превосходили нас. Мы по сравнению с ними будто карлики рядом с великанами.
Тут уж я промолчать не смог и заметил не без сарказма:
— Как говаривал один мудрый человек, карлики на плечах великанов имеют более широкий кругозор по сравнению с последними.
— Пустые слова! Северные народы жили в дикости, цивилизацию сюда принесли имперские легионы!
— Принесли цивилизацию и забрали свободу. Рабство в обмен на право говорить на чужом языке — не слишком равноценный обмен, на мой взгляд. Вы не согласны?
— Юристы до сих пор изучают в университетах классическое, сиречь староимперское право. А денежная система? Талер в шестьдесят крейцеров и крейцер в четыре пфеннига — это же идет еще оттуда! — напомнил южанин. — А медицина? Все медицинские познания мы получили в наследство от язычников!
Я рассмеялся, принимая правила игры.
Сеньор де ла Вега хочет диспута? Он его получит!
— О да! Имперские гаруспики разбирались в анатомии как никто другой. Потрошить людей они были мастера.
Сильвио вновь глотнул бренди, закрутил колпачок и убрал фляжку в ранец. Затем начал перечислять:
— Арифметика, геометрия, астрономия…
Но недаром умение вести диспуты полагалось в университетах одним из главнейших достоинств ученого мужа; я тут же ухватился за оплошность оппонента и без всякого почтения его перебил:
— Астрономия?! Сеньор, имперские книжники всерьез полагали, что на севере солнце светит не так жарко исключительно из-за недостатка жертвоприношений. Кровь на ритуальных пирамидах завоеванных земель лилась рекой! А беднягу, который объявил наше светило звездой, одной из многих, сожгли на костре, несмотря на родство с императорской фамилией!
— Сжигают на кострах и сейчас! — немедленно напомнил южанин.
— Еретиков, не ученых!
— А так ли велика между ними разница? К тому же это лишь в империи ученое сословие не подлежит церковному суду, по ту сторону Рейга дела обстоят иначе, уж поверьте на слово. Упаси вас Вседержитель привлечь внимание Канцелярии высшего провидения! А о деяниях инквизиции в землях мессиан и вовсе лучше не вспоминать. В Карифе, Архорне или том же Мерсано на костре может оказаться любой! Даже в Гиарнии никто не застрахован от этого, если на то пошло.
Впереди послышался резкий отзвук рожка, и замедливший ход дилижанс начал прижиматься к обочине. Я выглянул в окошко и увидел катившую навстречу почтовую карету. Мы разъехались, и Сильвио в ожидании ответа вновь обратил свое внимание на меня.
Что я мог противопоставить его словам? Многое, наверное. К примеру, рассказ о том, что церковники сжигают лишь своих погрязших в ереси собратьев, а тех же чернокнижников лишь топят в проточной воде. Вот только длинный язык еще никого до добра не доводил; не стоило слишком уж откровенничать с совершенно незнакомым человеком. Я предпочел отделаться банальным, зато самым безопасным высказыванием:
— Сеньор, Полуденная империя была построена на крови покоренных народов!
Этот неоспоримый факт я готов был отстаивать до хрипоты, но Сильвио оказался вовсе не так прост, он немедленно обратил утверждение против меня самого.
— Весь наш мир построен на крови, магистр! — объявил южанин и процитировал священное писание: — «Пророк предрек Дни гнева, и они случились по слову его»… — Не дождавшись никакой реакции на свои слова, он продолжил: — Южный континент ушел под воду, и от обширных некогда земель остались жалкие ошметки Солнечного архипелага. Сколько людей сгинуло тогда в Каменном море? А сколько погибло в последующих войнах?
— Язычники! — презрительно фыркнул я, поглаживая четки. — Они могли покаяться, но не нашлось среди них праведников. Вседержитель давал шанс спастись, им не воспользовались. Так кто повинен в этом, кроме них самих?
Крючок был наживлен весьма искусно, последователи немалой части ересей не удержались бы от замечания об изначальной неизбежности катастрофы, но сеньор де ла Вега лишь покачал головой и с ответными высказываниями спешить не стал. Пришлось взять инициативу на себя.
— Что же касается последующего кровопролития, то язычники резали язычников, это был их собственный выбор. Банальная борьба за власть, не более того…
Тут Сильвио кивнул:
— Борьба за власть, в которой самое деятельное участие принимал самопровозглашенный император Максимилиан, ныне причисленный к лику святых.
— Он принял истинную веру лишь через тридцать лет после тех событий, — парировал я, гадая, в какую ловушку пытается завести меня южанин.
Раз за разом собеседник менял направление разговора, и никак не удавалось понять, делает он это из желания оставить последнее слово за собой или исподволь направляет беседу в нужное ему русло. А быть может, просто захмелел и не вполне отдает отчет в своих речах?
Я даже рискнул воспользоваться истинным зрением, но эфирное тело Сильвио никаких сюрпризов не преподнесло, оказавшись блеклым и однородным, абсолютно нормальным для простеца. И пусть любые аномалии можно скрыть и замаскировать, едва ли мой собеседник практиковал тайные искусства. Еретик, провокатор или просто подвыпивший болтун, истосковавшийся по общению с равными себе? Оставалось лишь теряться в догадках, по крайней мере — пока.
Изменивший направление ветер закинул в узенькое окошко колючую снежную крупку, и я потер ладонями озябшие щеки.
— Подумать только, клятвопреступник стал императором и святым! — покачал головой сеньор де ла Вега. — Максимилиан был всего лишь наместником Северной провинции, вы ведь знаете об этом? А в итоге он поднял бунт, разрушил Арбес и убил законного наследника Солнечного трона. И даже истинную веру принял лишь из желания заручиться поддержкой черни и остановить народные волнения.
— Династия прервалась в Дни гнева, в Арбесе короновали бастарда. Да и кого волнует, что случилось почти восемь столетий назад? Северная империя не просуществовала и ста лет, внуки Максимилиана растащили ее на королевства, как падальщики растаскивают по костям павшее животное.
Сильвио лукаво улыбнулся:
— Кого это волнует? К примеру, это волнует светлейшего государя — его императорское величество Фердинанда Второго. Иначе он давно бы перенес столицу из Ренмеля. Разделенный город — не лучшее место для монаршего двора.
Ренмель. Святой город и город разделенный. Империи принадлежала лишь левобережная часть столицы, на противоположном берегу Рейга начинались земли догматиков, признававших верховенство Сияющих Чертогов.
— Ренмель — единственное место к западу от Рейга, где ступала нога пророка! Никто не станет переносить столицу из святого для всех ортодоксов города.
— Догматики полагают святой лишь свою часть, ведь Сияющие Чертоги расположены на восточном берегу.
Я посильнее запахнул плащ и, переборов внутреннее сопротивление, произнес:
— Ну мы-то сейчас к западу от Рейга. Какое нам дело до мнения этих раскольников?
Собеседник испытующе посмотрел на меня, вроде бы немного даже поколебался, но все же не смог промолчать и сказал:
— Поговаривают, будто светлейший государь намерен повторно короноваться в Сияющих Чертогах, и корону на его голову на этот раз возложат и архиепископ Ренмельский, и понтифик догматиков Иннокентий.
— Абсурд! — взорвался я, на миг позабыв об этикете. — Нелепая и невозможная выдумка! Светлейший государь не примет власти понтифика, а иначе тот никогда не провозгласит Фердинанда законным императором!
Случившийся семь столетий назад церковный раскол разделил верующих на тех, кто признал догмат о верховенстве наместника Сияющих Чертогов, и тех, кто сохранил верность изначальным традициям. Восток остался за догматиками, запад — за ортодоксами. И пусть войны веры давно канули в прошлое, а на смену им пришли редкие пограничные стычки, отношения между представителями разных религиозных течений оставляли желать лучшего.
Пойти на поклон к наместнику Сияющих Чертогов и обмануть ожидания собственных подданных? Настроить против себя всех ортодоксов разом? Невозможно! Император не безумец и не вероотступник.
Так я об этом собеседнику и заявил. Сильвио в ответ на мои слова лишь ухмыльнулся.
— У всего есть цена, — сказал он столь спокойно, словно речь шла о покупке свиных ребрышек в соседней мясной лавке. — Светлейший государь многое отдаст, лишь бы избавиться от диктата совета курфюрстов. Сейчас князья империи полагают его лишь первым среди равных, а коронация в Сияющих Чертогах докажет всем и каждому, что власть императора идет от самого Вседержителя!
«Если так, то лишь большая удача поможет Фердинанду дожить до коронации», — подумал я, но вслух говорить об этом не стал. Неосторожные слова будто удавка — и моргнуть не успеешь, как она затянется у тебя на шее. Тем более что насчет князей Сильвио ничего нового мне не сообщил.
Власть монарха и в самом деле была далека от абсолютной. Империя напоминала лоскутное одеяло, сшитое из королевств, герцогств, княжеств, марок, графств, церковных земель, вольных городов и рыцарских ленов. Порядок престолонаследия определяли тринадцать князей-выборщиков, и некоторые из этих влиятельных особ относились к правящей династии безо всякого пиетета. Те же герцоги Лоранийские и вовсе никогда особо не скрывали своих притязаний на трон.
И большой вопрос, хватит ли у светлейшего государя решимости одним махом сломать устоявшийся порядок вещей. Усиление императорской власти точно не обрадует крупных феодалов, а духовенство воспримет любую договоренность с понтификом догматиков не иначе как плевок в душу.
Святые небеса! Да о чем тут вообще говорить? Это всего лишь пьяный бред!
Я откинулся на мягкую спинку сиденья, подышал на озябшие пальцы и негромко рассмеялся:
— Сеньор большой шутник. На миг я решил, что вы говорите серьезно. Удивите меня, расскажите о мотивах понтифика. Только не упоминайте о подкупе. Золота в казне Сияющих Чертогов водится с избытком.
— Денег много не бывает, — подмигнул южанин, но настаивать на этой версии не стал. — Да будет вам известно, магистр, что понтифик с юных лет грезит походом веры против язычников Арбеса. Монархи восточного мира не спешат ввязываться в эту авантюру, но участие империи способно их подстегнуть. Никто не сможет остаться в стороне.
Я позволил себе скептическую улыбку и покачал головой:
— Наместник Сияющих Чертогов и его кардиналы — прагматики до мозга костей. Разумеется, они все как один ревнители веры, но идти на уступки империи лишь из желания перебить в пустыне несколько тысяч солнцепоклонников…
— В пустыне?! — взвился де ла Вега. Невесть с чего мое предположение оскорбило его до глубины души, но южанин сумел взять себя в руки и произнес, надменно растягивая слова: — Магистр! Пиратский флот Арбеса господствует в западной части Каменного моря безраздельно. Мимо язычников там не проскочит даже утлая рыбацкая лодчонка. Все торговые суда забирают далеко на восток, идут к портам Золотого Серпа. Келуя, Медьяно, Зальяни полностью контролируют торговлю с Солнечным архипелагом и снимают с нее все сливки. Золото, специи, ткани, рабы… Для вас это на другом краю света, но, быть может, стоит… расширить кругозор?
— Вы правы, сеньор, — примирительно произнес я, размышляя над тем, кому донести о странном попутчике по приезду в Стожьен, — для меня это действительно на другом краю света. Так вы полагаете, его святейшество намерен взять под контроль торговлю с Солнечным архипелагом?
— Его святейшество… — в голосе Сильвио прозвучала нескрываемая усмешка, — просчитывает ситуацию на много ходов вперед. Не удивлюсь, если взятие Арбеса он использует для разведывания сухопутного пути к Берегу Черного Жемчуга. — Южанин недобро усмехнулся и заметил: — В Гиарнии этому рады не будут, монополии на торговлю с дикарями придет конец.
— Города Золотого Серпа потеряют куда больше, — сказал я, обдумывая услышанное. — Если торговый флот пойдет напрямик мимо Арбеса, богатеть начнут порты Западного побережья.
Сильвио остро глянул на меня, кивнул и замолчал, как-то враз перегорев и потеряв всякий интерес к продолжению беседы. Да еще дилижанс дернулся, качнулся и запрыгал на кочках так сильно, что я пребольно приложился плечом о дверцу.
— Ангелы небесные! — невольно вырвалось у меня. — Ради всего святого, зачем мы съехали с тракта?
И в самом деле — экипаж повернул на лесную дорогу, узенькую и разбитую тележными колесами. Ветви деревьев с пожухлой листвой так и заскребли по стенкам и закрепленным на крыше сундукам.
— Кучер разве не предупредил? — удивился южанин. — Перед Стожьеном он собирался заехать в какую-то деревеньку поблизости.
— Будь я проклят! — выругался я. — Стоило дождаться почтовой кареты!
— Стоило, — согласился со мной Сильвио, надел бархатный берет и потянулся к ставне. — Вы позволите, магистр? Я собираюсь вздремнуть.
— Разумеется, сеньор, закрывайте. Смотреть в лесу все равно не на что, а так будет меньше дуть.
За время поездки я продрог до костей и пару раз даже ловил себя на желании выбраться наружу и пробежаться рядом с экипажем. И уже немного жалел, что опрометчиво отказался от великодушно предложенного попутчиком бренди.
Глинтвейн! Как только приедем в Стожьен, непременно пошлю Хорхе за подогретым со специями вином. Корица, мед, изюм, цукаты…
Какое-то время я пытался задремать, но из-за тряски нисколько в этом не преуспел. Тогда вновь стал перебирать пальцами четки и не закончил еще и первого круга, как дилижанс дернулся и остановился столь резко, что нас едва не сбросило с сидений.
— Святые небеса! — не удалось сдержать мне раздраженный возглас. — Сейчас-то что?!
Прежде чем я нашарил засов и распахнул дверцу, сеньор де ла Вега беспечно усмехнулся.
— Полноте, магистр! — зевнул он, поправляя сбившийся берет. — Увязли в грязи, только и всего. Сейчас наши попутчики вытолкают дилижанс, и поедем дальше.
И точно — с улицы донеслись взволнованные голоса пассажиров из отделения для черни.
Я вздохнул и зло пробурчал:
— И надо было только сворачивать с тракта…
Выйти и помочь товарищам по несчастью мне и в голову не пришло. Не затем двойной тариф платил, чтобы месить ногами дорожную грязь. Справятся и без нас!
Не справились. В дверцу постучали, и это поразило даже сильнее неожиданной остановки.
— Неужто так сильно увязли? — нахмурился я. Сломайся ось или отвались колесо, дилижанс бы перекосило, а тут просто остановились.
— Ну что ж, магистр, — вздохнул Сильвио, — давайте облегчим работу лошадям…
Он положил скьявону на сиденье, я тоже вещи брать не стал, толчком распахнул дверцу и выпрыгнул на дорогу. Подошвы проломили корку подмерзшей грязи, под ногами мерзко чавкнула бурая жижа. Я поспешно переступил на чистое место, тряхнул сапогом и лишь после этого посмотрел на сгрудившихся у дилижанса пассажиров, их неестественные позы и перекошенные от страха лица. Сразу подался назад, но наткнулся спиной на южанина и замер с разведенными в стороны руками.
А кто бы на моем месте не замер? Нацеленный в грудь арбалет не тот аргумент, который проигнорирует разумный человек. Да и не всякий неразумный рискнет дернуться. Жизнь дороже.
— Грабки к солнцу, оба два! — потребовал худой дядька с волчьим взглядом — тот самый бродяга, которого мы подобрали по дороге.
Каторжанский жаргон в заблуждение не ввел: обычным ограблением здесь и не пахло. Недаром скалился в бороду дюжий охранник и поигрывал кистенем кучер, а юнец-форейтор хоть и приглядывал за лошадьми, но за пояс у него теперь были заткнуты потертые ножны с пехотным тесаком.
— Не дурите, сеньоры, и никто не пострадает, — обнажил кучер в насквозь фальшивой улыбке гнилые зубы и резко крикнул: — Оружие не хватай! Не хватай, я сказал!
Бродяга перевел арбалет на Сильвио, и тот поспешно отвел руку от пояса с дагой. Я воспользовался оказией и отступил к своим товарищам по несчастью.
Те все как один были людьми дородными, таких болт насквозь не прошьет, в мясе засядет. А пока самострел не разрядят, до леса бежать нельзя: дилижанс будто нарочно остановили точно посреди поляны. Что от одной обочины, что от другой деревья отступали никак не меньше чем на двадцать шагов. Да и кусты с редкими пожухлыми листьями и строевые сосны не лучшее укрытие от преследователей. Затеряться среди них не выйдет.
Ангелы небесные! Раньше мне ничего не стоило отвести болт в сторону одним лишь усилием воли, сейчас же приходилось идти на всяческие ухищрения, лишь бы только коснуться небесного эфира. Без предварительной подготовки ущербный колдовской дар помочь в скоротечной схватке не мог.
Хорхе кинул на меня быстрый взгляд, я в ответ едва заметно кивнул. Случайные лесные разбойники еще могли отпустить обобранных до нитки жертв, а этим ловкачам живые свидетели — что кость в глотке. В лучшем случае полоснут ножом по горлу — и в канаву.
— Грош, не спи! — скомандовал кучер, и тут же кто-то выдернул из ножен на поясе мой кинжал.
Ехавший с нами румяный молодчик шагнул к Сильвио, но обезоружить дворянчика не успел. Хорхе в один миг очутился у него за спиной и приставил к горлу кованую бритву. Когда он успел ее раскрыть, не заметил даже я.
— Мы уходим, сеньоры! — объявил слуга, стоило лишь мне укрыться за ним от стрелка.
Бородач шагнул, занося топор, и Кован рявкнул:
— Назад!
Бритва надрезала кожу, по шее молодчика заструилась кровь, и громила замер на месте. Я потянул слугу за плечо, направляя того к распахнутой дверце отделения для благородных. Наш маневр не укрылся от разбойников, и арбалетчик зло процедил:
— Сейчас ты у меня схлопочешь…
— По ногам! — испуганно взвыл кучер. — Иначе сам в круг ляжешь!
Стрелок замешкался, и я проворно юркнул внутрь дилижанса. Хорхе нашарил ногой ступеньку и встал на нее, заставляя молодчика приподняться на цыпочки.
— Давайте разойдемся по-хорошему… — заискивающе предложил выступивший вперед кучер, и Кован тычком в спину отправил ему в объятия ненужного больше пленника. Бритву от шеи он при этом не отнял, и острейший клинок вскрыл горло словно бумагу. В лицо остолбеневшему мужику ударила тугая струя крови.
— Тварь! — взвыл кучер. — Порву!
Но поздно. Хорхе уже заскочил ко мне, рывком захлопнул дверцу и запер на засов. Я задвинул щеколды ставни и принялся шарить руками в поисках упавшего на пол саквояжа.
— Разожги светильник! — приказал я слуге, отыскав сумку. — Быстрее! — а сам вытащил и устроил на коленях деревянный футляр.
Кто-то из лиходеев дернул на себя запертую дверцу; запор выдержал, тогда шибанули обухом топора ставенку окошка. И вновь — безрезультатно. Но это пока. Очень скоро разбойники опомнятся и примутся выковыривать нас из дилижанса, как в голодные годы выковыривают кметы из панцирей улиток и устриц. Время терять нельзя.
— Хорхе, шевелись!
Кремень стукнул о кресало раз, другой, и всполохи искр сменились едва уловимым отсветом затеплившегося на фитиле огонька. Светильник разогнал тьму, и я откинул крышку футляра. Внутри на сафьяновой подложке лежали пара колесцовых пистолей, две медные пороховницы — большая и малая, заводной ключ на длинной ручке и мешочек с пулями.
Кован ухватил скьявону южанина и обнажил широкий клинок, оценивающе взвесил его в руке. Болтали, будто
Послышались крики и ругань, донесся отзвук смачной оплеухи, а потом шум стих и в дверцу постучали.
— Открывайте! — потребовал кучер. — Монеты заберем, зато живыми останетесь!
Я уже заряжал пистоль и откликнулся лишь из желания потянуть время:
— Нам нужны гарантии!
— В глотку их тебе забью, сволочь! — рявкнули за дверцей, и я узнал голос бородатого охранника.
Послышалась возня, словно буяна оттаскивали от дилижанса, и вновь заговорил кучер.
— Будьте благоразумны! — принялся увещевать он нас. — Отдайте оружие и деньги и проваливайте подобру-поздорову. Не заставляйте ломать дверь, не доводите до греха! Лучше лишиться кошелька, чем жизни!
Пускать в ход топор лиходею не хотелось: и доски добротные, с такими придется повозиться, и порубленная дверца в глаза бросаться будет.
— Точно отпустите? — уточнил я.
— Провалиться мне на этом месте!
— Провалишься… — тихонько выдохнул я, отложил на сиденье заряженный пистоль и попросил: — Нам надо все обдумать!
И снова взъярился охранник.
— В запределье думать будешь, гад! — крикнул он, и на этот раз подельники оттаскивать и успокаивать бузотера не стали.
Тук! Дверца дилижанса дрогнула, встопорщилась щепой.
Тук! Из досок выглянул краешек топора. Клинок дернулся, пропал и вновь шибанул в дверцу, теперь куда ближе к запору.
— Быстрее, магистр! — поторопил меня Хорхе Кован. Обветренное и морщинистое лицо слуги закаменело и осунулось, но клинок в его руке нисколько не дрожал.
Тук!
Я схватил пороховницу со сложной вязью нейтрализующих магию письмен на медных боках, насадил ее на ствол пистоля, провернул, и сложный механизм с тихим скрежетом отмерил нужное количество пороха. Вдавить увесистый свинцовый шарик в дуло помогла латунная головка заводного ключа, а его длинная прямая ручка прекрасно сгодилась для проталкивания пули в ствол. Раз — и готово!
Тук! На этот раз топор угодил совсем рядом с запором, и тот опасно выгнулся. Ну же! Клятая железяка, продержись еще немного! Дрожащие руки со второй или третьей попытки насадили головку ключа на взводной шпиндель и нервным рывком завели тугую пружину колесцового замка. Кранк!
Шторка отодвинулась, и я поспешно прижал к полке медный цилиндр малой пороховницы. Подпружиненный штырек ушел в корпус, просыпался затравочный заряд. Потянув за гнутую ручку, я опустил курок, и пружина надежно зафиксировала прижатый к боковине стального колеса кусочек кремня.
Дверцу резко дернули, но засов выдержал, и последовал очередной удар топором. Да чтоб вас разорвало!
— Магистр? — нервно оглянулся на меня Кован. — Вы готовы?
Я скинул с плеч плащ, взял пистоль с покрытым магическими формулами стволом в левую руку, в правой зажал его брата-близнеца и во всю глотку рявкнул:
— Довольно! Мы сдаемся!
Удары смолкли, и после недолгой паузы последовал приказ:
— Отпирайте и бросайте оружие!
— Нам нужны гарантии! — крикнул я в ответ и негромко распорядился: — Хорхе, тяни время…
А сам закрыл глаза и обратился к незримой стихии. Без предварительной подготовки сделать это оказалось непросто: эмоции людей до предела взбаламутили эфир, тот тек и дрожал, искажая перспективу и заставляя терять ориентацию. Когда же наконец удалось отрешиться от искажений, истинное зрение различило горевшие в серой взвеси пятна аур.
Двое у кареты, один поодаль, еще один затаился на крыше.
Неподалеку виднелась группа не столь ярких эфирных тел, но сейчас судьба товарищей по несчастью меня нисколько не волновала. В любом случае помощи от попутчиков ждать нечего, придется справляться самим.
Впрочем, двое против четырех — не столь уж и безнадежный расклад. Знать бы только, где стоит арбалетчик! Отошел он от кареты или забрался наверх? Как поступил бы на его месте я сам?
Из транса вырвал резкий отзвук удара; от неожиданности я вздрогнул, но на этот раз по доскам просто приложились обухом топора.
— Открывайте живее! — рявкнули снаружи. — Бритву кидайте! И палаш дворянчика! Ясно вам? А то болт всадим!
— Хорошо! — крикнул я в ответ, переждал, пока отпустит головокружение, и потуже затянул на левом запястье янтарные четки. — Хорхе, открывай. Только учти — кто-то забрался на крышу.
Слуга заколебался и уточнил:
— Стоит ли, магистр?
— А какие варианты? — вздохнул я. — Открывай, мы им для чего-то нужны живыми…
Кован кивнул и сунул в рукав засапожный нож, а скьявону и бритву выложил на край лавки.
— Мы выходим, сеньоры! — оповестил он разбойников, сдвинул погнутый засов и толкнул дверцу, но той не дали распахнуться, придержав снаружи.
— Оружие! — потребовал навалившийся на дверцу бородач. Смерть подельника напрочь отбила у него всякое желание рисковать.
К моему величайшему сожалению, через узкую щель не получилось ни оценить обстановку, ни понять, где затаился арбалетчик.
Где же эта сволочь?!
— Оружие! — вновь рявкнул бородатый охранник.
Хорхе Кован с сомнением оглянулся на меня, дождался кивка и послушно выкинул в щель оба клинка.
— Больше ничего нет? — спросил охранник. — Соврете — ноги отрублю и подыхать брошу!
— Да все это! Все!
Дверцу отпустили, бородатый детина поспешно отступил назад и перехватил обеими руками топор. Рядом с ним неуверенно переминался с ноги на ногу юнец-форейтор, он никак не мог решить, замахнуться ему тесаком или просто выставить клинок перед собой.
В дюжине шагов от них замер подобранный на тракте бродяга.
— Руки на виду держать! — нервно потребовал он, нацелив на нас арбалет. — На виду, я сказал!
Кован показал раскрытые ладони.
— Спокойней, сеньоры! — криво улыбнулся он.
— Спокойней?! — взвился охранник. — Да будь моя воля, я б тебя прямо здесь порешил, старый ублюдок! — Он сплюнул на землю и потребовал: — Шевелись, тварь! — но сам подходить к дилижансу не стал, опасаясь загородить нас от стрелка.
А Хорхе не спешил, давая мне время осмотреться. Я замер на самом краешке сиденья и буквально прикипел взглядом к арбалетчику. Тот отошел от дилижанса, насколько смог, отступить дальше помешали припорошенные снежком деревья. Но пятнадцать шагов — дистанция пустяковая, лишь бы не случилось осечки…
— Живей! — прикрикнул бородач и, потеряв терпение, шагнул к дилижансу.
Кован спрыгнул в дорожную грязь и присел на корточки. На удар сердца внимание разбойников сосредоточилось на слуге; я вытянул правую руку и дернул пальцем спусковой крючок. Стремительно крутнулось стальное колесо, сыпанул искрами кремень, пыхнул белым дымком затравочный заряд. И сразу — выстрел!
Пистоль плюнул огнем прямо в лицо обомлевшего бородача, пуля прошла впритирку с его ухом и миг спустя угодила в голову арбалетчика. Стрелок рухнул как подкошенный, припорошенную снежком землю забрызгала алая кровь.
Перепуганные лошади рванули с места, и я едва не полетел в дорожную грязь, лишь в последний миг успел соскочить с подножки и устоять на ногах. На миг все кругом заволокло пороховым дымом; я выкинул разряженный пистоль и ринулся через серую пелену.
— Замерли, твари! Пристрелю!
И пристрелил бы, но брать грех на душу не пришлось. Обожженный и оглушенный охранник дилижанса и без того уже выронил топор и зажал ладонями глаза, а паренек-форейтор испуганно взвизгнул и отбросил тесак. Дать нам отпор у юнца оказалась кишка тонка, а вот рухнувший с крыши дилижанса кучер злобно ощерился и потянулся за кистенем.
Впрочем, сразу одумался и выкинул оружие на обочину. Ничего другого ему попросту не оставалось: Кован уже завладел арбалетом, да еще откуда-то сбоку выскочил де ла Вега. Южанин поднял мой валявшийся в грязи кинжал и замешкался, не зная, как быть дальше.
Я мельком глянул на других пленников: все они были живы и здоровы, просто связаны по рукам и ногам.
Форейтор придерживал за руку скорчившегося от боли бородача, опасности эта парочка не представляла. А вот кучер вполне мог выкинуть какой-нибудь фортель.
— Ты! Быстро ко мне! — приказал я кучеру, а миг спустя в спину мягко толкнулась эфирная волна. Затейливые посеребренные символы на граненом стволе пистоля засветились, блокируя призванные выжечь пороховой заряд чары, и заклинание кануло втуне.
Заклинание? Откуда?!
Я резко обернулся, и в тот же миг незримая стихия вскипела, лопнула, плюнула белесым сгустком эфира. В примитивное усыпляющее заклинание оказалось вложено столько силы, что его разглядел даже Сильвио. Южанин отпрыгнул от меня, влетел в кусты и распластался на палой листве.
Я последовать его примеру никак не успевал. Да и не собирался! Вместо этого перехватил эфирный сгусток левой рукой, и в раскрытую ладонь словно врезалось невидимое ядро. Удар оказался столь силен, что меня едва не развернуло на месте. Взять под контроль чужое заклинание не удалось, получилось лишь отвести его от себя. Да еще за краткий миг контакта я успел порвать пару энергетических нитей и сместить центральный узел. Молочная белизна сгустка сменилась серостью могильного савана, отлетевшие от меня чары врезались в парочку пятившихся к лесу лиходеев и выжгли их души. На подмерзшую дорожную грязь упали два безжизненных тела.
Тут же щелкнул арбалет, и вслед за форейтором и охранником в запределье отправился кучер. Прохвост рискнул выхватить из-за пояса нож, но Кован оказался быстрее.
За деревьями почудилось смазанное движение, я повел рукой, взял небольшое упреждение и выстрелил. Полянку вновь заволокло дымом; пуля сбила с куста пожухлые и прихваченные морозцем листья, а затем с глухим стуком угодила в сосновый ствол. Промах!
Порыв ветра разметал остатки дыма и снес их в сторону. Я выдохнул беззвучное проклятие и замер в ожидании ответной магической атаки, но колдун не решился продолжать схватку и рванул в чащобу. Судя по затухающим колебаниям эфира, отвлекающим маневром бегство не было. Удрал, стервец! Удрал!
Горожанка визжала как оглашенная, я не выдержал и рявкнул:
— Заткнись, дура! — а когда тетка осеклась, уже спокойней попросил южанина: — Сеньор, освободите людей.
Сильвио миг поколебался, затем кивнул и поспешил к пассажирам, лежавшим на земле со спутанными запястьями и лодыжками.
— Хорхе, не зевай! — крикнул я, поднял с дороги разряженный пистоль и побежал к замершему на обочине дилижансу. Переднее правое колесо угодило в канаву, это и помешало лошадям утащить экипаж дальше. Коняги испуганно фыркали и прядали ушами, но уже не рвались с места.
Я заскочил в кабину, вытянул из саквояжа холщовый подсумок, покидал в него пороховницы, мешочек с пулями и заводной ключ. Без промедления выбрался наружу и отошел на середину дороги.
Колдун вполне мог вернуться; адепты тайных искусств склонны и в грош не ставить простецов. Шибанет чем-нибудь мощным по дилижансу и развеет в пыль; даже дернуться не успею.
— Ваш кинжал, магистр! — подбежал ко мне Хорхе.
— Смотри в оба! — приказал я, сунул клинок в ножны и принялся заряжать пистоль. Отвлекся на уже освобожденных от пут пассажиров и рявкнул во всю глотку: — Не стойте столбом! Выталкивайте дилижанс!
— Я могу чем-то помочь, магистр? — спросил растерянный Сильвио.
— Присмотрите за ними! Не ровен час, без нас уедут! И умоляю, ничего не говорите о колдуне!
Силушки мастеровым не занимать, справятся с экипажем в два счета, а страх иной раз толкает на самые безумные поступки. Перепуганных простецов не остановит угроза неминуемого воздаяния, сначала они уберутся подальше и лишь потом задумаются о последствиях опрометчивого поступка. Хотя… скорее, просто напьются.
Сунув приведенный к бою пистоль за пояс, я занялся вторым и для начала выбил из ствола попавшую туда грязь и обтер запальную полку. На руку сыграл утренний морозец; в противном случае так легко очистить оружие не вышло бы. Повезло! Сейчас время буквально на вес золота: если заклинатель успеет подготовиться, придется лихо.
Глупо бежать вдогонку за колдуном? Ангелы небесные! Мне ли этого не знать? Но и дать ему уйти я попросту не мог.
Пороховница. Пуля. Ключ. Запальный заряд. Курок!
— Магистр, мы готовы ехать! — окликнул меня де ла Вега.
— Ждите! — отозвался я, поднимаясь на ноги. — Сейчас вернусь.
— Ноги бы отсюда унести… — проворчал Хорхе Кован, который отнюдь не горел желанием участвовать в этой авантюре.
— Оставайся! — распорядился я и перекинул ремень подсумка через плечо. — Справлюсь сам. Сам, сказал! Только помешаешь!
Слуга кивнул, а вот Сильвио отреагировал на мои слова со свойственной южанам экспрессией.
— Преследовать колдуна? — прошипел он, приближаясь. — Это безумие, магистр! Одумайтесь!
Я не стал вступать в бессмысленный спор и продрался через кусты, безжалостно ломая ветки и обрывая прихваченную морозцем листву. Снег едва-едва покрывал землю, из него торчал сухой бурьян, и отыскать следы беглеца получилось не сразу. Но — отыскал, благо под высоченными соснами оказалось светло, даже несмотря на затянутое серой пеленой небо.
— Это безумие! — вновь донеслось от дороги.
Безумие? Вовсе нет, всего лишь работа.
Я бежал меж деревьев с пистолем в руке. Под ногами шуршала трава и хрустел валежник, затем на глаза попалась извилистая тропка. Снег там пестрел отпечатками подошв, но я продолжил двигаться меж деревьев. Пусть и приходилось то и дело уклоняться от сучьев, зато был не так высок риск угодить в расставленную колдуном ловушку. Много ума не надо протянуть над тропинкой какую-нибудь гадость…
А вот попасть в засаду я нисколько не опасался. Потревоженное эфирное поле успокоиться еще не успело, затухающие колебания доносились издали, откуда-то из самой чащи леса. Беглец не потрудился заглушить биение внутренней энергии — либо не посчитал нужным, либо попросту не успел, и теперь незримая стихия вскипала и колыхалась в такт ударам его сердца.
До меня докатывались едва уловимые отголоски этих искажений, но хватало и этого. Я взял след. Азарт придал сил, истинное зрение раскрасило осенний лес в недоступные простецам цвета, мир стал понятен и прекрасен. У колдуна не было никаких шансов спрятаться от меня. Отыщу стервеца даже на дне морском!
На глаза попались протянутые меж деревьев призрачные нити; заклинатель все же оставил ловушку, вполне способную погубить неосторожного преследователя. Влетишь, запутаешься, да так и останешься висеть ссохшейся мумией. Даже зверье кости обглодать побрезгует.
Запалить усилием воли порох или усыпить человека мог любой ритуалист, в этих же нитях чувствовалась магия темная и запретная. Удивляться тут нечему — а кто еще свяжется с душегубами? — но прежде у меня теплилась надежда, что на большой дороге решил пошалить какой-то недоучка. Ан нет, не судьба.
— Святые небеса! — выдохнул я и замедлил шаг, став куда внимательней поглядывать по сторонам.
И даже так биение чужой силы понемногу усиливалось; колдун больше не убегал. Уверился в собственной безопасности или поджидает преследователей? Кто бы подсказал…
Деревья неожиданно расступились, и над небольшой прогалиной показалось пасмурное небо, дальше топорщились сухими ветвями мертвые сосны, белел припорошенный снегом поваленный ствол. Густой подлесок темнел бурой листвой, обзор сократился до пары десятков шагов. Всюду валежник, рыжий бурьян да голые ветви облетевших кустов. И тропа.
Незримая стихия по-прежнему подрагивала, потревоженная энергетикой беглеца, отыскать его не составляло никакого труда, но я не спешил. Эфирное поле уплотнялось и окутывало липкой незримой паутиной, теперь оно ощущалось буквально физически. Протяни руку — и прикоснешься. Но прикасаться не хотелось.
Впереди было
— Ангелы небесные! — тихонько охнул я и начал забирать правее, огибая урочище по лесу против хода солнца.
Заметив дрожавшую на ветру осинку, зажал пистоль под мышкой и кинжалом срезал две ветки. Одну сразу убрал в сумку, на коре другой острием клинка быстренько накидал примитивную формулу, сложностью едва ли превосходящую наговоры безграмотных деревенских ведьм. Зуд в левой руке после касания эфирного сгустка так до конца и не прошел; если ситуация выйдет из-под контроля, жезл — даже столь убогий — лишним точно не будет.
Колыхания незримой стихии становились все резче и обрывистей, и я двинулся к эпицентру искажений, заходя с севера. Неглубокий овраг привел к прогалине, посреди которой торчала расщепленная ударом молнии сосна. Давнишний пожар изрядно проредил подлесок, всюду из снега торчал бурьян. Тут и там синели пожухлые цветки василька, желтел сухой хвоей погибший куст можжевельника.
Близость запределья ощущалась все явственней; меня то бросало в жар, то охватывал противоестественный холод. Во рту появился привкус крови — а скорее, даже воспоминание о нем! — торс прострелила боль от давным-давно зажившего шрама. И левая рука… Ее словно жалила стая невидимых ос; пальцы свело судорогой, и мало-помалу боль начала захлестывать плечо и подкатывать к шее.
За что не люблю чернокнижников, так это за эгоизм. Призывают силы, которые и осмыслить не в состоянии, а мне страдать…
Я достал срезанную ветку осины, закусил ее, и рот тут же заполнила неприятная горечь, зато прояснилось сознание. Фантомная боль отступила, вернулась четкость мысли. Насколько получилось, я закрыл от внешнего воздействия свое эфирное тело и осторожно двинулся дальше.
Место силы обнаружилось в распадке между двумя поросшими лесом пригорками. В самом его центре из земли проглядывала гранитная плита, вокруг высились стволы мертвых сосен с растопыренными в разные стороны сучьями-лапами. Они казались сказочными чудовищами, но опасаться сейчас стоило вовсе не мифических персонажей…
Обходной маневр полностью оправдал себя: к чернокнижнику удалось подойти со спины. В камзоле и с непокрытой головой он стоял на коленях и быстро водил по камню перед собой колдовским жезлом. Каждый жест ритуалиста буквально прорезал пространство, бурый гранит расчерчивали оранжево-красные линии.
В давние времена суеверные кметы наверняка приносили здесь жертвы своим выдуманным покровителям, а потом в один недобрый день кто-то из знающих людей зачерпнул слишком много силы, и его объятая пламенем душа рухнула прямиком в запределье. Так и появилась червоточина, связавшая реальность с ее изнанкой.
В распадке понемногу сгущался туман, слышались шепотки растревоженных духов, краем глаза я то и дело ловил смазанные движения. Но серебро выгравированных на стволах пистолей формул пока лишь едва заметно светилось, и я не стал действовать наобум. Вместо этого укрылся за сухим стволом и принялся изучать обстановку, стараясь не упустить ни малейшей детали.
Ритуальная плита располагалась в центре вписанной в круг гексаграммы; наложенные друг на друга треугольники вычертили, посыпав снег горячим пеплом. Разворошенный костер еще слабо дымил, поблизости валялись брошенные на землю плащ и дорожная сумка.
«Сам в круг ляжешь», — вспомнился окрик кучера, и я кивнул. Шесть лучей и центр звезды — это семь жертв: как раз я и Хорхе, а еще южанин, горожанка с отпрыском и пара мастеровых. Но людей на заклание больше нет, и все же колдун от ритуала не отказался. На что он рассчитывает? Князья запределья обожали кровавые подношения; в обмен на души смертных они щедро наделяли чернокнижников силой, а что сейчас может предложить им ритуалист, кроме себя самого? Глупец!
Ирония судьбы — придется спасать заклинателя от участи, которая много горше утопления в проточной воде! Если начистоту, я уж точно не возражал бы, окажи кто-нибудь подобную услугу мне самому.
Чернокнижник казался целиком и полностью поглощен ритуалом, но беззащитным при этом отнюдь не был: вокруг него колыхались призрачные жгуты силы. Подобно щупальцам обитавшей в южных водах актинии они беспрестанно двигались и проверяли пространство — подойду и увязну в безнадежной схватке с магической охраной. А значит, придется стрелять. Пуле такая защита не помеха.
Туман еще больше сгустился, в нем замелькали призрачные тени, и стало ясно, что медлить больше нельзя. Сунув надкушенную ветку осины обратно в подсумок, я оперся о дерево, устроил ствол пистоля в сгибе левой руки и медленно выдохнул. Эфирное поле дергалось и колыхалось, его волны накатывали теперь уже беспрестанно, грань между мирами истончалась все сильнее. Прежде чем потянуть спуск, пришлось ждать и выгадывать подходящий момент. Чутье не подвело, выстрел грянул точно в мимолетное затишье. Пуля серебряным росчерком сверкнула в сгустившемся эфире, и буйство незримой стихии не отклонило свинцовый шар в сторону, он попал точно в цель.
Чернокнижник вскрикнул и повалился на камень с простреленным бедром; без раздробленной кости дело точно не обошлось. Боль заставила колдуна потерять контроль над собственными чарами, и жгуты призрачной защиты мигнули и погасли.
Я сунул дымящееся оружие в подсумок и зашагал к начерченной на снегу звезде, на ходу вытянул из-за пояса второй пистоль. Пусть заклинатель и корчился на земле, но даже загнанная в угол крыса бывает опасна, что уж говорить о людях.
Ритуалист — совсем молодой еще парень со стянутыми в косицу светло-русыми волосами бился на земле, подвывая и зажимая ладонями кровоточащую рану. Колдун едва не терял сознание от боли, его ауру пронзали резкие алые вспышки. Я ускорил шаг, намереваясь наложить жгут, но чернокнижник вдруг перевернулся на живот и лихорадочными мазками собственной крови принялся завершать нанесенную на плиту схему. И тотчас оранжево-красные линии налились недобрым багрянцем.
Наша жизнь — непрерывный выбор. Мы сами решаем, готовиться к экзаменам или всю ночь пить с друзьями вино, мудро промолчать или ответить наглецу на оскорбление, отступить или добиться поставленной цели. Иной раз у нас есть время все хорошенько обдумать, иногда контроль над телом берет бессознательное — то, что ученые мужи именуют мудреным словом «рефлексы».
Сейчас в дело вступили именно они. Я не колебался и не медлил, не думал и не целился, просто взял и выстрелил навскидку. Какую бы сделку ни намеревался закрепить своей кровью чернокнижник, сделать он ничего не успел. Пуля угодила в затылок, и человек рухнул ничком на гранитную плиту. Жаль! Очень жаль!
Волнения незримой стихии начали понемногу стихать, но эфир по-прежнему оставался слишком плотным, через него приходилось буквально продираться. Голова закружилась, призрачные голоса в ней и не думали умолкать. Волосы зашевелились на затылке от недоброго предчувствия.
Окинув взглядом нарисованную на снегу звезду, я без малейшей опаски ступил внутрь и перевернул безжизненное тело на спину. Выходное отверстие изуродовало лицо, светлая челка и короткая русая бородка слиплись от крови. Мерзкое зрелище. Теперь уже и не поймешь — встречались раньше или нет.
Университетский перстень? На правой руке покойника никаких колец не было, а вот левая оказалась сжата в кулак, и стоило лишь мне вывернуть худое запястье, по граниту покатился янтарный шар размером с куриное яйцо. Всю его желтовато-красную поверхность покрывала вязь затейливых узоров, самым крупным и четким из которых оказался солярный символ — восьмилучевая свастика. Ангелы небесные! Еще и язычник!
Я потянулся к странному амулету, но тот засветился изнутри и начал плавиться, терять форму и растекаться по камню. Заключенная в странном артефакте сила высвободилась, набежала горячей призрачной волной, исказила эфирное поле. Туман заклубился и начал быстро затягивать сухие сосны. Стемнело вмиг.
Я успел разве что помянуть недобрым словом мертвеца, а расплавленный янтарь уже полыхнул синим пламенем, окрасил все кругом в лазурные и бирюзовые тона. И как-то сразу стало ясно — злобному недоумку все же удалось открыть проход в нереальность и докричаться до обитателей тамошних хтонических глубин.
Тело чернокнижника дрогнуло, и вновь я действовал без малейших колебаний. Выхватил из подсумка надкусанную осиную ветвь и со всего маху воткнул ее заостренный конец в шею покойника. Почудился разочарованный выдох, тело обмякло и неподвижно распласталось на земле. Мертвая плоть вновь стала мертвой плотью.
Янтарный амулет прогорел и погас, но это уже не играло никакой роли. Потустороннее рывком ворвалось в наш мир, и первыми явились обитатели его верхнего слоя, обычно именуемого теологами чистилищем.
Серые тени вынырнули из-под земли, соткались в туманные фигуры, заметались в поисках добычи, обожгли меня случайными касаниями. От неожиданности я вздрогнул и на какой-то миг утратил контроль над собственными эмоциями.
Безмозглый кретин! Духи уловили присутствие смертного, ощутили растерянность и страх. Вслепую навалились, попытались иссушить эфирное тело и сожрать душу, но я уже переборол непростительную слабость и очистил сознание от панического желания броситься наутек. Полученные в университете знания помогли выставить ментальные щиты и полностью закрыться от взбесившейся незримой стихии.
Самоконтроль. Все дело в самоконтроле.
Получившие отпор души грешников в ярости заметались в тумане, завыли, заголосили на сотни беззвучных голосов. Не в силах отыскать меня, они угрожали, льстили, сулили исполнить любые желания, обещали наделить невиданным могуществом. Я не верил ни единому их слову — предадут и обманут! — и медленно пятился от гранитной плиты.
Самоконтроль. Главное — самоконтроль.
Если не совладаешь с собственными страстями, не скрутишь в бараний рог эмоции и не выжжешь ростки паники, навеки сгинешь в потустороннем мороке. И хорошо если просто сгинешь, а не утянешь за собой других.
Жар запределья опалял все сильнее, туман окутывал холодом и пытался заморозить. Незримую стихию искажали эманации зла, и духи понемногу перестали быть призрачными тенями, они напитывались силой и стремились принять свой былой материальный облик.
И пусть заблудшие души были не слишком опасны для знающего человека, вслед за ними в открытую дверь мог пройти кто-то несравненно более могущественный. У каждого места силы был хозяин, а князь запределья не чета духам. Для древних волшебников, чья железная воля некогда проломила границу между мирами, выпить чужую жизнь не составит никакого труда. Века пребывания во тьме преумножили их могущество, изуродовали разум и превратили в нечто невообразимое, желавшее хоть на миг вновь ощутить себя живым. И не важно, скольким людям придется ради этого мига умереть.
И даже хуже, чем просто умереть, — души несчастных навеки канут в запределье, превратятся в игрушки потусторонних владык, станут их драгоценными трофеями и фетишами. Небеса не дождутся их, Вседержитель не примет под свою десницу, эфир не исцелит душевных ран и не наполнит сознание нескончаемой радостью. Герой или праведник — не важно. То, что кануло в запределье, останется там навсегда. И осознание этого факта причиняло мне физическую боль.
Вырвавшись из липких объятий тумана, я развернулся и бросился бежать по собственным следам. Выскочил на давешнюю прогалину и поискал взглядом полынь или тысячелистник, но те в лесу не росли. Пришлось довольствоваться васильками и крапивой, да еще набил подсумок сухими ветками можжевельника. И кинулся обратно к жертвенному камню.
Да! Место силы как язва на теле нашего мира, нельзя оставить все как есть. Надо запечатать его, пока не случилось большой беды.
— Помоги мне, Вседержитель! Ангелы небесные, не оставьте заботой своей…
И знаете что? Они и не оставили.
Когда я вернулся к гранитной плите, туман еще не успел добраться до потухшего костра и эманации запредельного не извратили жар углей, не отравили его своей потусторонней заразой.
Я вывалил на кострище ветви можжевельника, придавил их и подул, не спуская взгляда с места силы. Реальность дрожала там и выгибалась; нечто невообразимое пыталось проникнуть в наш мир, будто всплывал и никак не мог вырваться из объятий ила долгие века пролежавший на дне морском левиафан.
Молочная пелена приблизилась, ее белесые отростки раскинулись во все стороны, но как раз в этот миг сухая хвоя вспыхнула ярким огнем, стремительным и чадящим. Я едва успел кинуть сверху охапку сорванной на поляне травы. Стебли загорелись, но почти сразу костер погас и от него повалил густой дым. И тогда туман стал просто туманом. Метавшиеся в нескончаемой агонии души грешников отступили, пусть ненадолго и недалеко.
Вытащив из подсумка заготовку волшебной палочки, я ткнул ею в угли, выждал, пока конец не закурится дымком, и повел рукой, подцепляя сгустившийся эфир. Тот неохотно потек, и несколькими набросками мне удалось соткать в воздухе семиконечную звезду. Затем пришел черед второстепенных фигур и вспомогательных символов. Поначалу с ними не возникало никаких проблем: туман и дым оказались прекрасными помощниками — они позволяли визуально контролировать рисунки и не полагаться на одно лишь истинное зрение. Но дойти до финальной стадии ритуала оказалось отнюдь не просто. Угли на осиновой ветви начали гаснуть, и мой сделанный на скорую руку волшебный жезл стал куда хуже прежнего взаимодействовать с незримой стихией. Эфир срывался с него, фигуры смещались и не желали становиться в правильные позиции, некоторые символы и вовсе развеивались, стоило только переключить свое внимание на что-то иное.
Святые небеса! Умение работать напрямую с эфиром без инструментов и обрядов — вот признак истинного мага, одного из тех, кого именуют маэстро. А я… Я просто жалкий ритуалист!
Обида на всех и вся, раздражение и сожаление о недостижимых возможностях лишь на краткий миг раскололи скорлупу моей сосредоточенности, но хватило и этого. Туман забурлил и породил на свет светловолосого молодого человека, высокого и плечистого. Призрак не был писаным красавцем, лицо портили узкая челюсть и тонкие губы — невесть с чего люди полагали их свидетельством безвольного характера. Отчасти ситуацию исправляли благородный прямой нос, высокий лоб и правильный разрез глаз — некогда синих, а теперь — молочно-белых под стать затянувшей все кругом пелене.
Я с первого взгляда узнал потустороннего гостя. Да иначе и быть не могло: сложно не узнать самого себя, пусть и помолодевшего на добрых пять лет.
— Ты убил меня! — зло крикнул призрак. — Ты убил меня столь же верно, как если бы воткнул в сердце нож! Из-за тебя я впутался в это дерьмо!
Из-за меня?! Я буквально задохнулся от возмущения и обиды. Безумно захотелось рявкнуть в ответ, что он сам выбрал свою судьбу, что всему виной его собственная гордыня, но миг слабости уже прошел. Я стиснул зубы и невероятным усилием воли заставил себя промолчать.
Самоконтроль! Никто и ничто не заставит меня утратить самоконтроль! А слезы на глазах… Это все дым. Едкий дым, не более того.
Доппельгангер шагнул ко мне, но я предугадал это движение и отступил за костер. И последующий рывок призрака тоже предугадал, успев за миг до того со всей силы пнуть прогоревший можжевельник и продолжавшую чадить траву.
Взметнулись искры, и морок сгинул, личина сползла с мертвого чернокнижника, неизменными остались лишь молочно-белые глаза. Тварь отшатнулась и едва не упала, но сразу восстановила равновесие. Наклонилась вперед, подобралась для прыжка…
В университете обучение работе с жезлами большей частью прошло мимо меня, тут же я превзошел самого себя. Хитрый финт кистью, быстрое вращение и рывок, словно выуживаешь из реки рыбу!
Обломок осиновой ветки зацепил эфир, дернул, намотал и смешал с дымом. Он заменил мне и прялку, и веретено, помог свить энергетическую нить и послужил рычагом, когда я хлестнул метнувшуюся в атаку нежить.
Плеть накрутилась на шею мертвеца, обратное движение оторвало изуродованную голову, и та улетела прочь, бесследно канув в тумане. Тело упало, а следом осыпалась невесомым пеплом осиновая ветвь; обычная палка просто не была рассчитана на столь мощный поток силы. Я остался без инструмента.
Зависшие в воздухе эфирные фигуры дрожали и понемногу развеивались. Эманации запределья ощущались все явственней, пространство искажалось под их воздействием, мир словно закручивался в воронку. Точнее, не мир, нет — в воронку затягивало меня самого.
На изготовление нового жезла не оставалось времени; я ухватил ближайший луч семиконечной звезды, и пальцы не прошли через жгут эфира, а словно стиснули пруток раскаленного железа. Жуткая боль сотней осиных укусов метнулась от кисти к локтю, замерла на миг и поползла выше уже не столь быстро. Рука окуталась тончайшими лучиками, словно стянутую с плоти и проколотую кожу надели на ярчайший светильник. Меня всего перекорежило, но я не разжал пальцев и рывком отправил эфирную фигуру к гранитной плите, попутно придав ей вращение, как если бы раскручивал детскую карусель.
Сработало! Медленно вращаясь, звезда поплыла к месту силы. Воодушевление помогло перебороть боль, я позабыл о жжении, принялся хватать вспомогательные фигуры и швырять их вдогонку, но не абы как, а направляя каждую на свое место в единственно верном порядке. Косой крест! Пентаграмма! Око! Россыпь рун! Серп!
Эфирная печать плыла в воздухе, вращаясь вокруг собственной оси. Понемногу ее движение замедлялось, каждый новый символ добавлял волнистым лучам холодного белого сияния. Малые фигуры и вовсе пылали рукотворными светилами, от их нестерпимого блеска вновь наполнились слезами глаза.
Якорь! Фигуры резко остановились, и сразу застопорилось вращение. Энергетические потоки потянули печать и зафиксировали в нужном положении, как прижимает деревянную пробку к сливному отверстию толща воды.
О да! Я вскинул руку, намереваясь прикрыть глаза, но за миг до того заклинание обрело мимолетную материальность и рухнуло на гранитную плиту. Вспыхнуло! Пространство пронзила короткая судорога, меня отбросило прочь, миг спустя с хрустом переломились сухие сосны. По счастью, стволы лесных великанов повисли в воздухе, сцепившись сучьями с устоявшими под напором незримой стихии деревьями.
Перевалившись на бок, я стянул с горевшей огнем ладони перчатку, сгреб с земли ледяное крошево и зажал его в кулаке. Алые точки на коже быстро тускнели и пропадали, а вот боль проходить не спешила. По лицу потекло что-то теплое и липкое; я высморкался и снегом оттер кровь с бороды. Затем немного поколебался и поднялся на ноги. Точнее, попытался: голова пошла кругом, в ушах зазвенело, перед глазами замелькали серые точки.
Когда наконец слабость оставила меня, от потустороннего тумана уже не осталось никакого следа. Проведенный ритуал надлежащим образом запечатал место силы, и незримая стихия быстро успокаивалась. Не пришлось даже долго медитировать, чтобы привести в порядок собственное эфирное тело; все получилось само собой.
Левая рука? Что ж, какое-то время придется потерпеть… Я кое-как натянул перчатку на негнущиеся пальцы и поежился от пронзительного осеннего морозца. Азарт схлынул, начал бить озноб, застучали зубы. Обычное дело — пока двигался, холода даже не замечал, а тут разом до костей пробрало.
Камзол толком согреть не мог, а верхняя одежда осталась в дилижансе, поэтому я без всяких угрызений совести позаимствовал плащ чернокнижника, брошенный тем у костра. Мертвецу он точно ни к чему.
Выбрав из пепла не до конца прогоревший стебель крапивы, я откусил с конца узел, продул полую трубочку и приложил ее к алому угольку. Затянулся — и дым наждаком продрал глотку, провалился в легкие, заставил закашляться. После двух или трех вдохов сознание окончательно прояснилось, да и боль в левой руке слегка поутихла и больше не заставляла скрежетать зубами.
Накинув капюшон, я встал у гранитной плиты, которую прочертило несколько трещин, и оценил проделанную работу. Упрекнуть себя было решительно не в чем. К чему ложная скромность? Справился на отлично, хоть экзаменационную комиссию вызывай.
Поборов мальчишеское желание помочиться на жертвенник, я вернулся к кострищу и раскрыл валявшуюся там сумку. Первым делом пересыпал себе из тощего кошеля монеты, затем пролистал исписанную убористым почерком тетрадь. Записи, схемы, формулы, расчеты. Все — зашифрованное, с наскоку не разобраться. Сейчас, впрочем, и не до того.
Вытряхнув мелочовку вроде огнива, перочинного ножичка и письменных принадлежностей прямо на землю, я перебрал имущество чернокнижника, не отыскал ничего интересного и тщательно прощупал сумку, но тайника не сумел обнаружить и там. Пришлось перейти к самой неприятной части обыска и заняться телом.
И вновь ничего. Я даже не поленился стянуть сапоги, проверить швы и подкладку камзола, но ни подорожной, ни лицензии не нашел. Те, пусть и фальшивые, могли послужить отправной точкой дознания, а так канонику придется полагаться исключительно на зашифрованные записи. Негусто. Ну да это не моя головная боль.
Поднявшись на ноги, я напоследок окинул обезображенное тело внимательным взглядом и вдруг заметил в снегу рядом с обрубком шеи золотую нить. Точнее — тонкого плетения цепочку. Потянул ее, выудил семиконечную звезду, а рядом с той качался…
Я выругался. Рядом со святым символом на цепочке качался серебряный перстень с золотым гербом Ренмельского императорского университета! При жизни покойник был лицензированным бакалавром тайных искусств, и это обстоятельство все определенным образом усложняло.
— Ангелы небесные! — горестно выдохнул я и отправился в обратный путь.
К моему возвращению дилижанс уже вытолкали на дорогу, хмурые мастеровые о чем-то вполголоса переговаривались и косо посматривали на Хорхе, стоявшего поодаль с арбалетом в руках. Заплаканная горожанка истово молилась, ее отпрыск сидел на козлах, присматривал за лошадьми и казался вполне довольным жизнью. В этом возрасте все, что не убивает и не калечит или убивает и калечит кого-то другого, кажется захватывающим приключением. По себе помню. Ничего, скоро пройдет.
Сильвио де ла Вега успел допить бренди, но этим не удовлетворился, опрокинул фляжку и ловил на язык срывавшиеся с горлышка капли. Заметив меня, он отвлекся от этого занимательного действа и с интересом спросил:
— Удачно, магистр? Мы слышали выстрел!
— Удрал, подлец! — соврал я, откинул с головы капюшон и усмехнулся. — Так улепетывал, что даже плащ бросил! Добротный плащ, между нами. Носить еще да носить!
Южанин глянул на меня с непонятным выражением и промолчал, зато подбежавшие мастеровые наперебой принялись требовать, просить и умолять поскорее убраться отсюда, пока не явился кто-нибудь еще. Уверен, от попытки завладеть дилижансом во время моего отсутствия их удержал исключительно арбалет в руках Хорхе.
— Молчать! — прикрикнул я на дородных мужиков и направился к выложенным в рядок телам. Мои штаны и так были изрядно заляпаны грязью, опасение вымазать их еще больше не остановило от того, чтобы опуститься рядом с мертвецами на колени.
Мастеровые приближаться не рискнули, а вот Сильвио подошел и встал за плечом, но не произнес ни слова до тех пор, пока я не закончил молиться. Лишь потом он покрутил головой и сказал:
— Читать заупокойную по тем, кого сам же и прикончил… Нет ли в этом определенной… неискренности?
Южанин словно опасался обидеть меня, но я лишь устало улыбнулся:
— Вовсе нет, сеньор. Я от всего сердца желаю душам этих лиходеев найти покой на небесах.
— Как благородно!
— Что вы! Один лишь голый расчет. Преисполненные небесной благодати души не помнят былых обид. А вот если по нелепому недоразумению меня отправят в запределье, не хотелось бы встретиться с озлобившимися скотами, которых, как вы изволили выразиться, сам же и прикончил. Там, внизу, ничего не забывают, знаете ли…
Сильвио поаплодировал.
— Склоняю голову перед вашей предусмотрительностью, магистр!
Не обратив внимания на прозвучавшую в голосе собеседника иронию, я принял похвалу как должное и повернулся к мастеровым.
— Эй, вы! Грузите тела на империал! Не собираетесь же вы оставить их на поживу лесному зверью?
Именно так те и намеревались поступить, и я бы с чистым сердцем предоставил хоронить останки разбойников людям местного сеньора, но обстоятельства вынуждали поступить иначе.
— Зачем это вам, магистр? — удивился Сильвио.
— Думаю, стражники захотят на них взглянуть. Возможно, кого-то удастся опознать, — пояснил я и вновь повысил голос: — Шевелитесь, бездельники! Вперед! Или пойдете дальше пешком!
Угроза подействовала наилучшим образом. Пусть мастеровым и не хотелось ни прикасаться к мертвецам, ни тем более везти их рядом со своими пожитками, но спорить с людьми, которые только что прикончили вооруженных разбойников, у них духу не хватило. Взялись за дело как миленькие.
Я как раз успел зарядить пистоли и в путь отправился во всеоружии. Кован занял место форейтора, а сеньор де ла Вега ехал рядом со мной на козлах, растирал оставленные веревками ссадины на запястьях и волком поглядывал на придорожные кусты. Несколько раз он доставал и встряхивал фляжку, но бренди в той не прибавилось ни на каплю.
Судя по болезненным гримасам, у Сильвио начиналось похмелье. Я бы ему даже посочувствовал, но у меня и самого раскалывалась голова, а в левую руку словно воткнули сотню отравленных игл. Или даже тысячу. Слегка помогали затянутые на запястье четки, но янтарь лишь холодил кожу, полностью избавить от боли священная реликвия не могла.
Дилижанс уже вывернул на тракт, когда де ла Вега тягостно вздохнул и с нескрываемой горечью произнес:
— Похоже, я проявил себя сегодня не лучшим образом. Хотелось бы мне думать, что всему виной бренди…
— Бросьте, сеньор! — великодушно ответил я. — Вам не в чем себя упрекнуть.
— Ну конечно… — криво улыбнулся Сильвио, и я оставил попытки его переубедить.
Меня мутило, хотелось остановить лошадей и растереть лицо снегом, да еще холодный ветер пронизывал до самых костей. Пальцев ног я не чувствовал уже давно.
— Не сочтите, будто лезу не в свое дело, — необычайно вкрадчиво произнес вдруг де ла Вега, — но каким чудом вам удалось отвести заклинание, магистр? Я своими глазами видел — призрачный шар летел прямо в вас.
Я недобрым словом помянул покойного чернокнижника. Неужели так сложно было погасить визуальные проявления усыпляющих чар? Недоучка!
А впрочем, какая разница? В любом случае неминуемо возник бы — и еще возникнет! — вопрос, что именно прикончило охранника дилижанса и форейтора.
— Каким чудом? — задумчиво произнес я. — Вы совершенно правы, сеньор. Заступничество святого Мартина и в самом деле из разряда чудес.
— Заступничество святого? — округлил глаза Сильвио, и я поднял левую руку, демонстрируя охватившие запястье янтарные бусины.
— Четки святого Мартина. Именно они уберегли от зловредных чар.
Де ла Вега посмотрел сначала на четки, затем на меня, и, помимо откровенного недоверия, промелькнуло в его взгляде и нечто вроде снисходительности; так смотрят на ребенка, поведавшего о встрече с ангелом небесным. Но не обвинять же во вранье юродивого! И уж тем более не стоит спорить с фанатиком.
— Не поймите меня превратно, — осторожно произнес южанин, — но, насколько я знаю, четки святого Мартина хранятся у понтифика догматиков, архиепископа Ренмельского и светлейшего государя…
«…А еще продаются в половине лавок, торгующих святыми реликвиями», — мысленно продолжил я высказывание собеседника, поскольку так оно и было на самом деле.
Язычники приговорили святого Мартина к сожжению на костре, и, прежде чем воссиять, мученик кинул свои четки в толпу собравшихся на казнь зевак. Жулики испортили немало янтаря, придавая ему оплавленный вид, ведь мало кто знал, что настоящие четки порвались и рассыпались на отдельные камешки. Владельцы реликвий с одной-двумя истинными бусинами об этом обстоятельстве предпочитали не распространяться.
— Представляется в высшей степени сомнительным, что у святого Мартина было
— Четки у него были только одни, — сказал я, нашарил деформированную бусину, казавшуюся заметно теплее прочих даже через перчатки, и невольно поморщился от накативших воспоминаний. — Это семейная реликвия. Нам… Мне их отдал отец, когда отправил учиться в университет.
Южанин правильно понял намек и выражать сомнения в обоснованности семейных преданий не стал. Вместо этого присмотрелся к семиконечной звезде с извилистыми лучами и недоуменно хмыкнул.
— Первый раз вижу подобную… интерпретацию святого символа. Разве лучи не обязаны быть прямыми?
— До церковного раскола их изображали и так, и так, — пожал я плечами. — Впоследствии ортодоксы признали канонической звезду с прямыми лучами, но и эту, как вы сказали, интерпретацию никто не запрещал.
— У духовенства в те годы важнее дел не было! — рассмеялся Сильвио. — Догматики и вовсе добавили восьмой луч, а мессиане сократили их количество до трех!
— Мессиане — это более поздняя история, сеньор.
— Не буду спорить, магистр, — легко принял мои слова де ла Вега. — В теологии я не силен.
Эти слова затронули некую струнку в моей душе, и неожиданно даже для самого себя я признался:
— А вот я намеревался посвятить свою жизнь служению церкви…
— И что же пошло не так, магистр?
— Обстоятельства изменились.
Сильвио кивнул, принимая это объяснение, и начал бесстрастно разглядывать тянущийся вдоль тракта лес, густой и темный. Ветер трепал бурые листья не успевших облететь кустов, что росли вдоль обочины, раскачивал верхушки сосен, мел колючую снежную поземку. Небо, как и прежде, затягивали низкие облака, и ожидать улучшения погоды не приходилось.
Показался почтовый столб, я присмотрелся к табличке и увидел, что до Стожьена осталось три четверти мили. Даже с нашей черепашьей скоростью ехать дилижансу было чуть меньше часа.
Ангелы небесные! Час — это совсем немного, но, чувствую, скоро придется пойти пешком, дабы хоть немного согреться!
Сзади нагнала звонкая мелодия рожка; пришлось направить дилижанс к обочине, позволяя проехать почтовой карете. Я с завистью посмотрел им вслед. Ну и что мне стоило подождать? Вот что, а?
Понимание того, что стремление поскорее попасть в Стожьен спасло жизни попутчиков, грело лишь душу, но никак не тело.
— Для того, кто намеревался стать священником, вы весьма искусны в стрельбе, — сказал вдруг Сильвио так естественно, словно продолжал только-только прерванный разговор. — Я слышал, на факультетах свободных искусств жалованья едва хватает сводить концы с концами, а пара пистолей не могла обойтись дешевле… — Он задумчиво зашевелил губами. — Двенадцать… Двадцать четыре… Но колесцовый замок… Плюс отделка, инструменты и футляр… Тридцать пять или даже сорок. Да! — Южанин взглянул на меня с уважением. — Вы, должно быть, потратили на оружие никак не меньше сорока дукатов, магистр!
Теперь уж пришла моя очередь переводить озвученную сумму в более привычные для себя монеты имперской чеканки.
— Семьдесят талеров? — пробормотал я. — Да, наверное, так оно и есть.
— Но это же двухлетний заработок обычного лектора на факультете артистов!
— Если не трехлетний, — посмеялся я. — Сеньор, не смотрите так на меня! Я не потратил на покупку ни пфеннига! Все мы иной раз вытягиваем счастливый билет, мне посчастливилось быть репетитором отпрыска одной весьма состоятельной особы. Этот подающий надежды юноша поступил на юридический факультет, минуя зубрежку алгебры и грамматики, и потому благодарность его родителя не знала границ. Правда, она приобрела весьма оригинальную форму. Почтенного сеньора весьма беспокоило, что мне приходится переезжать из города в город, порой без надлежащей охраны, и он подарил пару пистолей.
Все это была бессовестная ложь, но мне приходилось слышать россказни о подобной щедрости благодарных отцов, не мог не слышать чего-то подобного и Сильвио.
— Подумать только! — протянул южанин и покачал головой. — Не уверен, безопасней путешествовать с таким подарком или без оружия вовсе.
— Убивают и за пару дырявых сапог, — резонно заметил я.
Сильвио задумчиво кивнул, вновь достал фляжку, потряс ее и с явственным раздражением сунул обратно в ранец.
Вскоре появились просеки, затем потянулись проплешины вырубок, а дальше и вовсе раскинулись запорошенные снегом поля. После добротного каменного моста через заросшую камышом речушку на глаза попался съезд с тракта; я присмотрелся и заметил поднимавшиеся к серому небу струйки дыма.
— Деревня, — произнес де ла Вега, но предлагать свернуть с тракта не стал.
А вот когда навстречу попался разъезд конной стражи и я дал бравым воякам проехать мимо, южанин не удержался от удивленного вопроса:
— Разве не стоило сообщить им о нападении?
— И проторчать невесть сколько времени в чистом поле? — фыркнул я. — Нет уж, благодарю покорно!
Ветер на открытом пространстве заметно усилился; меня пронизывало до костей, из носа так и текло. Но не важно. До города оставалось всего ничего.
Когда дилижанс миновал еще несколько поселений, на тракте стало куда многолюдней. Неторопливо тащились нагруженные возы, чуть быстрей ехали телеги, изредка нас обгоняли забрызганные грязью по самые крыши кареты. Вдоль обочины шагали пешеходы: кто-то катил перед собой ручные тележки, кто-то тащил свой немудреный скарб на горбу, некоторые и вовсе путешествовали налегке. Шли поодиночке и группами. Нам вслед путники все как один смотрели с нескрываемой завистью; просто они понятия не имели, какой груз покоится на империале.
Когда на фоне серого неба показались шпили башен, я с облегчением перевел дух и встряхнул вожжами, подгоняя лошадей. Почтовая станция располагалась вне городских стен неподалеку от таможенного поста. На огороженной высоким частоколом территории помимо сараев, складов и конюшен выстроили и постоялый двор, дабы прибывшим в неурочное время путешественникам было где переждать ночь.
Хорхе направил лошадей в распахнутые ворота, мы проехали через двор и остановились в глухом закутке. Маневр не остался незамеченным, и на почтовую станцию притопал пузатый таможенник в чине капрала.
— Ваши подорожные, сеньоры! — окликнул нас толстяк с раскрасневшейся от морозца физиономией, но надеждам служивого вытрясти из путников мзду сбыться оказалось не суждено.
Я вкратце пересказал историю наших злоключений, и нахмурившийся таможенник нервным движением покрутил черный ус.
— Сейчас же отправлю донесение в канцелярию бургграфа и пришлю кого-нибудь караулить дилижанс, — решил он после недолгих колебаний. — А вы ждите на постоялом дворе. И ни шагу за ворота!
Мастеровые запротестовали, и тогда налившийся дурной кровью служивый заорал во всю свою луженую глотку:
— Ма-алчать! За ворота ни ногой! В кутузке сгною! — Капрал даже положил ладонь на рукоять палаша, но обнажать его не стал, лишь резко бросил: — И снимите уже эту падаль!
Пришлось мужикам снова лезть на империал.
— Сколько времени вы продержите нас здесь? — обратился тогда к таможеннику де ла Вега. — У меня важные дела…
Служивый оценивающе посмотрел на южанина и грубить дворянину не стал.
— Подорожная в порядке, сеньор? — уточнил он.
— Разумеется!
— Тогда отправитесь в путь в самое ближайшее время! Формальности много времени не отнимут, — объявил капрал и, радуясь удачному ответу, вышел за ворота.
— Хорхе, отнеси сундук на постоялый двор, — попросил я слугу. — И вели хозяину подогреть вина.
— Да, магистр, — направился Кован к дилижансу, но наткнулся на мою протянутую руку и, состроив скорбную мину, вложил в ладонь позаимствованный у кучера кошель.
— Полагаете, мы застряли тут надолго? — опечалился Сильвио де ла Вега. — Пузатый сеньор сказал, формальности не отнимут много времени!
— Возможно, что и так. Как бы то ни было, не уверен, что в состоянии продолжить путь, — поморщился я, развязал кошель и отсчитал свои тридцать шесть крейцеров, затем окликнул горожанку: — Матушка, вы сколько заплатили за проезд?
Ушлая тетка облизнула губы и стрельнула глазами на мастеровых, но те уже освободились и наблюдали за нами с живейшим интересом; завысить сумму не вышло. После горожанки я рассчитал повеселевших дядек и передал кошель южанину:
— Возьмите свое, сеньор.
Сильвио посмотрел на меня с нескрываемым сомнением:
— По имперскому уложению, имущество преступников переходит в казну.
— Все так, — кивнул я, — но этот прохвост собрал деньги за проезд, заведомо не собираясь исполнять взятые на себя обязательства и не имея права оказывать подобные услуги. Любой суд признает подобную сделку ничтожной, а значит, речь идет о банальной реституции. Мы лишь упрощаем процедуру. К чему обременять своими мелочными требованиями юристов бургграфа, безмерно занятых куда более важными делами?
Южанин рассмеялся и запустил пальцы в кошель.
— Так понимаю, о колдуне вы умолчали неспроста? — вполголоса уточнил он, когда мы остались наедине.
— А был ли колдун? — пожал я плечами. — Нам что-то такое почудилось, но где доказательства? Не хочу, чтобы меня подняли на смех.
— Да и люди епископа продержат нас куда дольше дознавателей бургграфа, — поддакнул Сильвио. — Магистр, я видел только разбойников, о них и расскажу.
— Вполне разумное решение, на мой взгляд, сеньор.
В ворота прошел стражник в напяленной поверх стеганой куртки кирасе и с глефой на плече, он заметил трупы, остановился и присвистнул. Перевел заинтересованный взгляд на нас, но тут Сильвио кинул на труп кучера заметно отощавший кошель, и звон серебра мигом заворожил служивого, заставив позабыть обо всем остальном.
Хорхе уже уволок сундук на постоялый двор; я поднял с земли саквояж и тоже задерживаться у дилижанса не стал. Де ла Вега опустил пониже на лоб берет, закинул на плечо ранец и поспешил следом.
В общей зале постоялого двора оказалось сильно натоплено; я чуть не задохнулся от наслаждения из-за нахлынувшего тепла. Наши попутчики сгрудились перед камином; толкаться там с ними не хотелось, и я скомандовал выглянувшему на стук двери хозяину:
— Комнату, таз горячей воды и кувшин глинтвейна!
— Бутылку вина! — вторил мне Сильвио, нервно усмехнулся и, будто сам себе, произнес: — Надо скорее напиться и позабыть это безумное утро…
Поскорее позабыть? Я поморщился из-за жжения в левой руке и покачал головой. Уверен, это будет не так-то просто…
Комнатушку мне выделили на первом этаже; тесная клетушка с единственным окном еще не успела полностью выстыть после съехавшего поутру постояльца, пепел в очаге оказался теплым. Кровать была одна, а еще прямо на полу лежал набитый соломой тюфяк.
Шустрый малец быстро развел огонь и убежал за горячей водой, а Хорхе задвинул сундук в угол, вытер пот со лба и отправился напомнить хозяину о глинтвейне. Повесив подсумок с пистолями на спинку кровати, я стянул сапоги и с досадой оглядел камзол и штаны. Те пестрели бурыми пятнами, и было уже не разобрать, моя это кровь или чужая, а то и просто дорожная грязь. Появляться на людях в таком виде определенно не стоило; я разделся, натянул шерстяную ночную сорочку и с ногами забрался на кровать. Снял с шеи висевший на шнурке мешочек и сунул его под матрац, затем укрылся одеялом. То показалось жестким и колючим, но пусть даже и так — холода мне сегодня хватило за глаза.
Безумно хотелось закрыть глаза и уснуть; остановило ясное понимание, что ничего хорошего из этого не выйдет, только заработаю головную боль на несколько дней вперед. Да и не получится нормально выспаться. Непременно разбудят.
Под скрип ржавых петель распахнулась дверь, широкоплечий слуга занес в комнату и выставил рядом с кроватью жаровню, полную алых углей. Следом прибежал мальчишка с пустым деревянным тазом, тут же выскочил в коридор и вернулся с ведром горячей воды. Опрокинул ее в таз и отправился восвояси, даже не подумав подтереть разлетевшиеся по всему полу брызги.
Я размешал в тазу порцию горчичного порошка и с наслаждением опустил в воду озябшие ноги.
— Ангелы небесные, до чего же хорошо… — блаженно выдохнул, чувствуя, как в окоченевшие ступни начинает возвращаться тепло.
Вновь распахнулась дверь, на этот раз в комнату прошел Хорхе.
— Ваш глинтвейн, магистр, — сообщил он, наполняя кружку из пузатого глиняного кувшина.
— Налей и себе, — разрешил я, но сразу передумал. — Нет, сначала найди кого-нибудь, чтобы привели в порядок одежду. И вели хозяину нагреть еще пару ведер воды.
Слуга кивнул и вышел в коридор, а я осторожно пригубил глинтвейн и, хоть меда явно пожалели, получил ни с чем не сравнимое удовольствие.
Хорошо!
Вода в тазу уже начала остывать, когда наконец вернулся Хорхе.
— Все сделают, — оповестил он меня.
— Дай полотенце, — попросил я.
Кован выполнил распоряжение, заодно разлил по кружкам остатки глинтвейна. Я отказался от второй порции подогретого со специями вина и принялся растирать ноги полотенцем. В голове приятно шумело, но вино оказалось неожиданно крепким, и перебарщивать с выпивкой не стоило. Слишком устал.
Хорхе Кован отыскал в дорожном сундуке пару коротких, едва достававших до колен теплых чулок, затем кинул на пол домашние тапки и лишь после этого с чувством выполненного долга приложился к глиняной кружке; одним махом влил в себя ее содержимое и взял следующую. Темные глаза заблестели, но это ни о чем не говорило: Хорхе прекрасно соображал и после пары кувшинов подобного пойла.
Я натянул на распаренные ноги чулки, передвинулся поближе к жаровне и скинул с плеч одеяло. Холод отступил, где-то внутри начинал разгораться огонь.
Все как всегда. Все как всегда…
Пальцы левой руки бездумно перебирали зерна четок, и понемногу боль стихла, отступила и спряталась в ожидании, когда ей будет позволено вернуться обратно. Не дождется. Не сегодня — точно…
Вновь распахнулась дверь — стучаться здесь вообще не в правилах, как я погляжу! — и к нам заглянул давешний таможенный капрал, краснощекий и круглолицый, за его спиной маячил молодой вихрастый паренек в форменном плаще магистратского служащего. В комнатушке сразу стало тесно.
— Сеньор… — неуверенно выдавил из себя служивый.
— Магистр! — одернул его Кован.
— Магистр, — поправился капрал. — Могу я взглянуть на ваши документы?
— Покажи, — распорядился я, и Хорхе передал толстяку подорожную и свидетельство университета Браненбурга о получении степени лиценциата свободных искусств.
Таможенник долго-долго изучал бумаги, затем сунул их спутнику и откашлялся.
— Надо все запрото… протоко… — Он сбился на сложном слове и махнул рукой. — Записать все надо. Все, как было!
Паренек протиснулся мимо капрала, передвинул единственный в комнате табурет к широкому подоконнику и принялся раскладывать на нем письменные принадлежности.
— Не буду мешать! — откланялся таможенник и вышел в коридор, а мне пришлось рассказывать о своих сегодняшних злоключениях под запись, не забывая умалчивать об одних деталях и на ходу выдумывая другие.
А только ушел писарь, как вновь скрипнула петлями дверь, но теперь — о чудо! — перед этим в нее постучали.
— Вода нагрета, сеньоры! — оповестил нас слуга-мальчишка. — Нести сюда?
— Нет, на задний двор, — ответил Хорхе, выглянув в окно. — Кадку можно будет наполнить? Еще нужны четыре ведра холодной воды.
— Сделаем… — пообещал пацан без всякого энтузиазма в голосе.
Я кинул ему пфенниг, и медяк заставил примириться с необходимостью выполнять странные прихоти постояльцев. Ну… хотя бы отчасти.
Пройти на задний двор можно было в обход общей залы, поэтому я не стал одеваться и отправился туда как был, в ночной сорочке и тапочках. Хорхе уже вылил и горячую, и холодную воду в рассохшуюся деревянную кадку и теперь энергично размешивал ее черпаком. При моем появлении он опустил в лохань ведро и уточнил:
— Готовы, магистр?
Я закрыл глаза и коротко помолился, беззвучно шевеля губами, затем снял все щиты и полностью открыл незримой стихии эфирное тело. Склонил голову, и Кован тут же опрокинул сверху ведро воды. В первый момент она не показалась холодной, скорее, даже теплой, но уже мгновение спустя меня пробрало до костей и дыхание перехватило, а мокрая сорочка противно облепила тело. Под порывом пронзительного ветра она смерзлась и начала при малейшем движении хрустеть.
Пока я отфыркивался, ухнула вторая порция воды, она словно вытянула из меня все силы, затряслись поджилки, подкосились колени. Левая рука занемела и будто бы потеряла всякую чувствительность. И тут же — третье ведро!
Мир пошел кругом, земля затанцевала под ногами, но я устоял. И даже сумел поднять руку, останавливая слугу.
— Достаточно!
Вода помогла избавиться от излишков захваченной во время ритуала энергии, и я вновь закрыл свое эфирное тело, привычно отгородив его ментальными щитами. Потом жадно хватанул ртом морозный воздух, шагнул к двери, и меня тут же повело в сторону. Упал бы, но под руку вовремя ухватил Хорхе.
Он довел до комнаты, отпер дверь и помог стянуть прилипшую к телу сорочку, а когда я растерся полотенцем и забрался под одеяло, спросил:
— Узнать, что едет отсюда в сторону Кларна?
— Придется ненадолго задержаться, — ответил я, стуча зубами. Озноб никак не желал проходить, но меня сейчас это совсем не беспокоило. Главное, не осталось и следа от изматывающего жжения в левой руке, да и болезненное биение пульса в голове стихло, а свет больше не резал глаза.
Слабость? Справлюсь. Всегда справлялся, справлюсь и на этот раз.
Известие о вынужденной задержке Хорхе нисколько не опечалило.
— Где будем обедать, магистр? Здесь или в городе?
При одной только мысли о еде к горлу подкатила тошнота, и я поспешно сказал:
— В городе!
— Скажу хозяину. — Кован распахнул дверь, но задержался на пороге. — Что-то еще?
— Узнай, где местные берут воду. Если не в ближайшей канаве, принеси кружку, — попросил я, а когда дверь за слугой закрылась, без сил откинулся на подушку. Немного полежал так, согреваясь, затем отбросил одеяло, отпер сундук и принялся рыться в его содержимом, выискивая подходящую для похода в город одежду. Хоть выбирать было особо не из чего, дожидаться, пока вычистят дорожное платье, я не собирался.
Потертые кожаные штаны в сочетании с заляпанными грязью сапогами мало соответствовали представлениям о том, как подобает одеваться университетскому лектору, а вязаный свитер так и вовсе превращал меня в северного деревенщину, но уж лучше ловить на себе косые взгляды, чем клацать зубами от холода в одной лишь сорочке под плащом. Не забыл я и о припрятанном под матрасом мешочке, вернул его на шею, причесался, застегнул на поясе оружейный ремень с кинжалом и уставился на подсумок.
Уверен, в городе пистоли не понадобятся, но ровно такого же мнения я был относительно утренней поездки. Человек предполагает, а Вседержитель располагает, так стоит ли искушать судьбу?
И я решил судьбу не искушать. Подсыпал пороха на запальные полки, затем убрал в подсумок все необходимые документы и перекинул его через плечо. Уже застегивал фибулу плаща, когда вернулся Хорхе.
— Вода, магистр.
— Не из болота хоть?
— Даже не из реки. Хороший ключ. Чистый.
Я в несколько глотков влил в себя воду, столь холодную, что заломило зубы, и шумно выдохнул, возвращая кружку.
— Благодарю! — А потом взял шляпу и вышел в коридор, предоставив запереть дверь слуге.
В общей зале еще терся у стойки записавший мои показания писарь и накачивались вином мастеровые, а вот горожанки с сыном и Сильвио видно уже не было. Да еще рано полысевший хозяин встрепенулся и выскочил из-за прилавка.
— Уходите, э-э-э… магистр?
— Да. Но комната остается за мной.
— Задаток бы, а? — заискивающе заглянул мне в глаза содержатель постоялого двора. — У нас с этим строго. Одному дай, другому дай. Сбор заплати. А если какая задержка, сразу руки выкручивать начинают. Задаток бы, магистр…
Я оборвал его словоизвержение взмахом руки, порылся в кошеле и положил на прилавок двойной грош, слегка обрезанный с одного края.
— Хватит с тебя пока.
Хозяин попытался что-то сказать, но я не стал ничего слушать и вышел во двор. Тела разбойников куда-то увезли. У дилижанса топтался одинокий стражник, куда больше вверенного имущества его занимала суета у почтовой станции. Служащие там меняли лошадей и сортировали мешки с корреспонденцией, а румяный почтмейстер взимал с пассажиров кареты казенный сбор.
«И что стоило дождаться почтовой кареты?» — вновь мысленно посетовал я и направился к выходу. Хорхе Кован нагнал и зашагал рядом легкой походкой привычного к долгим пешим переходам странника, а вот меня так и пошатывало.
Усталость давила на плечи вполне ощутимым грузом, и осознание собственной слабости отравляло душу почище самого сильного яда. В кого только превратился? Жалкое зрелище…
Я досадливо сплюнул и поплелся дальше, стараясь не выказывать встречным, как непросто идти прямо и не наваливаться при этом на слугу.
Мы миновали выросшее у городских стен скопище ветхих хибар, даже не пытаясь обходить выплеснутые на дорогу помои и нечистоты и не обращая внимания на заливистый лай цепных псов. На одном из перекрестков прямо под ноги выскочил поросенок, и Хорхе от души наподдал ему сапогом под зад.
Картину довершила виселица перед въездом в Стожьен; на той болталась троица изрядно поклеванных вороньем покойников. Оставалось только порадоваться холодам, иначе от зловония мне в нынешнем состоянии точно сделалось бы нехорошо.
У ворот топтались два продрогших стражника в одинаковых серых плащах с нашивками бело-красных цветов; остальные служивые, как видно, отогревались в караулке. Старший уставился на Хорхе с недобрым прищуром, но затем перевел взгляд на меня и цепляться не стал. То ли капрал таможенников успел поделиться новостями, то ли интуиция сработала. Наблюдательный человек на работе вроде этой очень быстро учится разбираться в человеческих типажах и понимать, с кем стоит связываться, а кого лучше лишний раз не задевать.
Ссыпав монеты городского сбора в опечатанный железный ящик, мы беспрепятственно прошли за стену. Улица была широкой, но крыши домов нависали над дорогой. И без того пасмурный день сделался еще мрачнее.
Сапоги отчаянно скользили на льду замерзших луж и на застывшей грязи; несколько раз лишь поддержка Хорхе помогала устоять на ногах. К счастью, блуждать и выспрашивать дорогу не пришлось: вскоре улица привела нас прямиком на городскую площадь, посреди которой тянулся к небу храм с семиконечной звездой на шпиле.
— Подожду вас здесь, магистр, — предупредил Хорхе, загнать которого в церковь было задачей воистину непосильной.
Не помогали ни душеспасительные беседы, ни посулы повысить жалованье, не срабатывали даже прямые угрозы жалованье, наоборот, урезать. Решительно, некоторые люди слишком упрямы, чтобы прислушаться к гласу рассудка.
Я досадливо отмахнулся от слуги, миновал шеренгу попрошаек и шагнул в открытую дверь. Шла служба, и хоть проповедник не кричал и даже особо не повышал голос, прекрасная акустика позволяла разобрать его слова даже в самых отдаленных уголках помещения.
— В этот день многие годы назад пророк отправился нести слово истины в Ренмель. Пастырь наш прекрасно осознавал опасность, исходящую от имперских книжников и ловчих, но вера его была несокрушима…
На праздничной службе яблоку было негде упасть, пробраться к центру получилось, лишь изрядно поработав локтями. Горожане зло шипели вслед, но тут же умолкали, одернутые соседями.
Нельзя сквернословить в святой праздник! И уж точно не стоит делать этого в церкви, даже если тебе отдавили ногу. Возлюби ближнего своего и прости ему недостойное поведение, о да…
Чем ближе я подбирался к центру помещения, тем явственней ощущалась искрящаяся святость здешнего эфира. Мало-помалу энергетика храма стала прогонять усталость и прояснять сознание, но этого было… Нет, не мало. Всего лишь недостаточно.
Я запрокинул голову и начал проговаривать молитву, полностью открывшись при этом незримой стихии. И результат не заставил себя ждать. Накатила безмятежность, все невзгоды и беды остались где-то далеко-далеко. Голоса превратились в неразборчивый гул, по телу начало растекаться тепло. И никакого больше амбре надушенных горожан, кругом один только запах свечного воска и ладана.
Хорошо! Будто заново родился! Потрепанное утренним ритуалом эфирное тело окончательно восстановилось, тело наполнила бодрость. И ангелы на куполе ожили, обрели объем, закружились вокруг. Если есть счастье, это именно оно…
Из молитвенного транса вырвал неосторожный толчок в плечо. Я вздрогнул, огляделся по сторонам и обнаружил, что служба подходит к концу и осененные небесным эфиром прихожане понемногу расходятся. Стоило бы причаститься и мне, но перед тем требовалось посетить исповедь, а о некоторых вещах я боялся даже вспоминать; рассказать же о них чужому человеку, пусть даже и священнику, было попросту немыслимо, а умолчать — непозволительно. Возможно, когда-нибудь в другой раз…
Я наскоро прочитал молитву о прощении греха смертоубийства, окинул напоследок быстрым взглядом фрески и статуи, печально вздохнул и поспешил к выходу. Проповедь? На этот счет я нисколько не переживал, поскольку едва ли местный священник мог поведать мне хоть что-то новое о последнем странствии пророка. Да и так ли важна дорога в Ренмель по сравнению с последующими событиями? Идет ли обращение в истинную веру нескольких провинциальных селений хоть в какое-то сравнение с судилищем в языческих чертогах справедливости, семидневным противостоянием имперским книжникам и последовавшим за тем Воссиянием? Бренная плоть не смогла вместить дарованную Вседержителем силу, и дух пророка вознесся на небеса, а его святость навсегда изменила наш мир, превратив чертоги справедливости в Сияющие Чертоги. Такими они и остаются уже на протяжении семисот семидесяти четырех лет. Такими и будут оставаться впредь. Всегда.
Я вспомнил неизгладимые впечатления от первого посещения святого места, и по спине пробежали мурашки, а душа преисполнилась печали. Хотелось бы мне все вернуть назад… Пустое! Что сделано, того не исправить.
Осенив себя святым символом, я покинул церковь и отошел в сторону от людского потока. Хорхе Кован тут же оказался рядом; нисколько не удивленный вновь обретенной мной бодростью он сообщил:
— На соседней улице есть неплохая корчма, если желаете перекусить…
Мысли о еде больше не вызывали тошноту, но я лишь поднял руку, призывая слугу к молчанию. Застучал колокол часовой башни, над крышами взметнулась в воздух стая голубей.
— Двенадцать… — задумчиво пробормотал я, достал из подсумка потрепанную книжицу, пошелестел страницами. — Сначала займемся делами. Узнай, как пройти на площадь Семи Лучей…
Нужный дом, стиснутый с обеих сторон соседними строениями, отыскался в тенистом переулке по соседству с площадью. Я никогда раньше его не посещал, но символика Вселенской комиссии по этике на воротах говорила сам за себя. Заложенная кинжалом книга с вписанным в семиконечную звезду оком на обложке — тут не ошибешься.
Вселенская комиссия разбирала все более-менее серьезные правонарушения ученого люда, оставляя на откуп университетских судов разве что пьяные дебоши школяров да тяжбы повздоривших профессоров. В ее юрисдикции находились все нынешние учащиеся и все выпускники прошлых лет, преподаватели, их слуги и поставщики книг. Впрочем, если вдруг случались притеснения университетов, лекторов и даже простых школяров со стороны феодалов, городских властей и духовенства, комиссия неизменно отстаивала интересы ученого сообщества.
Магистром-чернокнижником должны были заниматься следователи этого учреждения, а вовсе не каноник местного епископа, следящий за благочестием других пастырей и паствы, и не братья-дознаватели ордена Герхарда-чудотворца. Дела подобного рода на публику не выносились.
Внутри я долго не пробыл. В здешней миссии по причине малочисленности городского населения числился один-единственный магистр-расследующий, и его на месте не оказалось. Пришлось отправиться восвояси несолоно хлебавши.
— Обедать? — с надеждой спросил Хорхе, зябко кутаясь в плащ. Он дожидался меня на улице и потому изрядно озяб.
— Не сразу, — разочаровал я его, вернулся на площадь и задумчиво оглядел выходившие на нее улочки. — Пороховая башня… Мы ведь проходили ее?
— Туда, магистр, — подсказал Кован.
После недолгих блужданий слуга привел меня к пустырю, посреди которого вздымалась на высоту трех этажей сложенная из грязно-бурого камня башня без единого окна. Соседние дома отступали от нее на сотню шагов, при этом на свободном участке не росло ни деревца. Не было даже кустов, лишь торчала из снега пожухлая трава да виднелись закопченные валуны.
Те были раскиданы в кажущемся беспорядке, отыскать какую-либо систему в их размещении мешали бесполезные обманки. Лишь некоторые камни служили маяками для энергетических узлов защиты, призванной стабилизировать эфирное поле. Незримая стихия приобретала здесь удивительную упорядоченность, всякое искажение гасло, не успевая докатиться до башни.
Без этого было никак не обойтись, ведь магия и порох сочетались не лучшим образом. Точнее, не сочетались вовсе. Лишь многоуровневая оборона мешала вражеским колдунам поднять на воздух арсенал, просто пожелав этого. Мушкеты, пистоли и пороховницы закрывались от колдовских чар далеко не столь изощренными способами, но даже так чеканка рунных формул делала цены на огнестрельное оружие заоблачными.
— Купи себе что-нибудь, — сунул я озябшему слуге пфенниг и направился по мощенной брусчаткой дорожке прямиком к воротам пороховой башни.
Только постучал медным молоточком, и сразу приоткрылась смотровая щель. Какое-то время меня внимательно изучали, затем все же сочли достаточно респектабельным и достойным доверия; дверь распахнулась.
В небольшом помещении дежурили два вахтера в кирасах, шлемах и серо-красных мундирах порохового приказа. Первый загораживал винтовую лестницу, второй замер в дальнем углу с коротким мушкетом в руках. Пояса обоих бравых усачей оттягивали кинжалы и пехотные палаши.
— Чем можем помочь сеньору? — пробасил охранник.
Я протянул заранее приготовленные бумаги, вахтер бегло глянул на патент и разрешил:
— Прошу!
Винтовая лестница оказалась крутой и тесной, только начал подниматься по ней, и невесть с чего накатил приступ панического страха. И дело было вовсе не в боязни закрытых пространств, просто защитные чары сковали эфирное поле и превратили его в нечто столь статичное, что стало трудно дышать. Не хотелось даже думать, каково день за днем являться сюда на службу занятому поддержанием защиты колдуну.
Учиться столько лет в университете вот ради этого? Брр…
На втором этаже в полукруглом помещении меня встретил унтер-цейхвартер в пепельно-сером мундире с красными обшлагами и двумя рядами надраенных до блеска медных пуговиц. Стоячий воротник украшало золотое шитье, грудь пересекала перевязь с офицерской шпагой.
Начальник арсенала внимательнейшим образом изучил сначала патент, затем лист непогашенных пороховых марок и лишь после этого отдал распоряжение стоявшему за прилавком с аптекарскими весами цейхдинеру:
— Исполняй, — а сам, сочтя свои служебные обязанности выполненными, скрылся во внутреннем помещении.
Я достал пороховницу, потряс ее и попросил:
— Полмеры, будьте так любезны.
Сидевший здесь же писарь вырезал ножницами одну марку и в свете масляного фонаря принялся заполнять журнал отпуска пороха, а цейхдинер выставил на прилавок жестяную коробку, откинул крышку и взялся за мерный стаканчик. Когда я забрал документы у писаря, он уже наполнил пороховницу, закрутил ее и протянул мне:
— Прошу, сеньор.
— Благодарю! — улыбнулся я и поспешил спуститься на первый этаж.
Находиться в пороховой башне было… неприятно.
Присмотренная Кованом корчма оказалась заведением средней паршивости, но кормили там сносно, и свободных столов к этому времени почти не осталось. Жареный цыпленок с овощами так и вовсе был бы весьма недурен, когда б не переизбыток специй. Лишь кружка пива утихомирила разбушевавшийся после него во рту пожар.
Перекусив и отогревшись у очага, мы вышли на улицу, и я без какой-либо определенной цели зашагал вдоль домов. Хорхе поплелся сзади.
Стожьен размерами не впечатлял, мы быстро обошли его. К середине дня потеплело, дороги развезло, из-под колес телег на прохожих и стены домов летели брызги грязи. Очень скоро бесцельные блуждания наскучили, но визит на площадь Семи Лучей вновь результатов не дал: магистр-расследующий на месте так и не появился. Сам себе хозяин в этой дыре, ничего не попишешь.
Надиктовав клерку послание, я отправился на постоялый двор, но не привычным маршрутом, а неизведанным еще путем. Возможность заплутать и потратить время впустую меня нисколько не смущала: торопиться было решительно некуда. Что же касается лихих людей, то средь бела дня не станет промышлять разбоем даже самый отчаянный негодяй.
Поначалу Хорхе что-то бурчал себе под нос, но очень скоро мы вышли на улочку с лавками мастеровых, и слуга угомонился. Посмотреть там и в самом деле было на что. В зарешеченных витринах иных ювелирных лавок попадались настоящие произведения искусства, а оружейникам хоть и было далеко до умельцев южных земель, зато лишенные вычурных украшений клинки прекрасно годились для своего предназначения: рубить и колоть, убивать. Доспехи тоже показались мне достойными внимания, хоть собственная кольчуга двойного плетения была и прочней, и легче. Но, надо признать, и дороже…
— Арбалет! — сказал вдруг Кован. — Магистр, у нас только один болт!
Зная прижимистый характер слуги, я нисколько не удивился тому, что он не пожелал расставаться с трофеем, и шагнул под навес оружейника. Дядька в кожаном фартуке прекратил править на точильном круге нож, вышел к нам и указал на бочонок с болтами.
— Выбирайте, сеньоры! Дюжина за талер. Или вот, посмотрите, эти будут подороже. К ним удачливый мастер руку приложил, поэтому десять крейцеров за штуку. Есть и штучный товар для ценителей…
Некоторые умельцы вкладывали в изделия частичку собственной души: напитанная эфиром одежда служила дольше, обувь не натирала мозолей, клинки меньше тупились, а болты летели дальше и точнее. Но мы ценителями не были, взяли полдюжины обычных.
У мастерской башмачника я замедлил шаг, потом решил, что старые туфли еще прослужат не меньше года, и отправился дальше. И почти сразу у Хорхе вырвался обреченный вздох.
— Чистое разорение… — простонал слуга, заметив лавку братства святого Луки.
Старый прохвост знал меня как облупленного, но на этот раз волновался он напрасно. Я лишь сжал в руке четки и покачал головой:
— Как-нибудь в другой раз.
Путь нам предстоял неблизкий, и сорить деньгами не стоило. Меньше всего мне хотелось спать на соломе в общих залах и трястись на попутных телегах. Да еще придется наверстывать потерянный день, а это тоже деньги — серебряные кругляши с гербами вольных городов и гордыми ликами монарших особ. За скорость и комфорт придется доплатить.
— Слава тебе, Вседержитель! — воздел руки к небу Кован, поймал мой неодобрительный взгляд и сразу перестал юродствовать. И даже попытался спрятать довольную улыбку, пусть и безуспешно.
— Идем! — позвал я слугу. — И брось скалиться, не то передумаю и загляну к добрым братьям!
Угроза подействовала, Хорхе цокнул языком, посильнее натянул капюшон и поспешил вслед за мной.
На въезде в город просил подаяние одетый в рубище монах, я кинул в его кружку пфенниг и заработал очередной недовольный взгляд слуги.
— Вот еще, кормить бездельников… — пробурчал Кован себе под нос с таким видом, будто медяк вынули из его собственного кармана.
Я пропустил ворчание слуги мимо ушей. Несмотря ни на что, настроение было приподнятым. Только теперь пришло понимание, что в очередной раз умудрился обмануть смерть. А мог ведь и остаться на обочине лесной дороги или того хуже — истечь кровью на жертвенной плите.
«По ногам! Сам в круг ляжешь!»
Окрик кучера пробежался по спине колючими мурашками, и я заставил себя выкинуть его из головы. Бывало и хуже. Много хуже.
Пока шли до почтовой станции, низкие облака разродились мокрым снегом, на постоялый двор вернулись облепленными им с головы до ног, промокшими и озябшими.
— Ну и погодку послал Вседержитель! — всплеснул руками хозяин.
Я наставил на него указательный палец и грозно произнес:
— Не поминай всуе имени божьего!
Лысого живчика аж перекосило.
Мы прошли в комнату, Хорхе подкинул в очаг пару поленьев и рассмеялся:
— Еще немного, и он сам нам приплатит, лишь бы съехали!
— Ты недооцениваешь человеческую жадность и переоцениваешь глупость, — ответил я, стягивая сапоги и кидая их один за другим у порога.
— Сложно переоценить человеческую глупость, — покачал головой Кован, взял мой плащ и повесил его на прибитую к стене вешалку.
— Сходи договорись насчет ужина, — попросил я. — И насчет одежды справься.
Хорхе вышел, а я уселся на подоконник и начал листать рабочую тетрадь чернокнижника. Зашифрованные записи разобрать даже не пытался, а вот схемы и наброски, среди которых изредка встречались знакомые формулы, изучал с немалым интересом. Выведенные с помощью чертежных приспособлений окружности, четкие прямые линии, аккуратные подписи. Ни клякс, ни помарок. Некоторые сочетания фигур были столь затейливы, что приходилось подолгу разглядывать их, прежде чем получалось выделить отдельные элементы. Поначалу я на основании графиков пробовал высчитывать эфирные потоки, но лишь впустую потратил время. Как ни печально было это признавать, основам ритуализма я во время обучения достойного внимания не уделял.
По всему выходило, что мой покойный противник был человеком весьма и весьма начитанным. Не умным, а именно начитанным. Умный не валялся бы сейчас посреди леса с оторванной головой. Не хочу сказать, что все зло от книг, но наставника они заменить не в состоянии. Мало дать знания, куда важнее объяснить, какие из них стоит применять на практике, а какие пускать в ход себе дороже.
Впрочем… иные наставники сбивают с пути истинного неокрепшие умы ничуть не хуже еретических сочинений и запретных фолиантов.
Я унял внезапную вспышку ярости, перелистнул страницу и обнаружил знакомую гексаграмму — ту самую, которую чернокнижник начертил вокруг места силы. Помимо множества второстепенных фигур и формул, которые мне в лесу рассмотреть попросту не удалось, здесь были оставлены краткие примечания для каждого из сегментов шестиконечной звезды. То ли чернокнижник, по давней школярской традиции, набросал шпаргалку, то ли использовал чужие наработки и боялся забыть их в самый ответственный момент.
Тут же по краям страницы тянулись многочисленные пометки, в некоторых из них мне даже удалось разобраться. Хозяин тетради заранее высчитал высоту солнца в момент ритуала и его угол к оси север — юг, а также положение на дневном небосводе луны и некоторых звезд. Дальше шли поправки для смещения лучей относительно сторон света и сложные вычисления плотности эфирного поля, допустимых пиковых искажений, мощности энергетических потоков при активации звезды и силовых всплесков в момент каждого жертвоприношения.
Что-то в приведенной схеме показалось странным, если не сказать — неправильным, но, как уже говорил, умение читать графические основы ритуалов никогда не входило в число моих достоинств. Не тем я в университете занимался, совсем не тем…
Но больше всего разочаровало отсутствие внятной формулы призыва. Если чернокнижник и записал надлежащее обращение к хозяину места силы, то исключительно в зашифрованном виде. Имени забравшегося мне в голову князя запределья отыскать не удалось.
Досадно. Весьма и весьма.
Я отложил тетрадь, зажмурился и помассировал виски.
— Принести кипятка? — предложил вернувшийся Хорхе, который устроился на соломенном тюфяке.
— Было бы неплохо.
В тетради приводилось описание еще доброго десятка ритуалов, но головная боль отступала как-то слишком уж медленно и неторопливо, и я решил оставить заметки чернокнижника для тех, кому полагалось заниматься ими по долгу службы. Убрал записи в подсумок, а когда с небольшой кастрюлькой кипятка вернулся Хорхе, высыпал в воду несколько щепоток сушеных листьев кипрея, добавил мяты и чабреца. Потом я сидел, прихлебывал настой, грыз сухарь и смотрел в окно. На улице шла морось, было пасмурно и хмуро. Промозгло. Пожалуй, даже неплохо, что пришлось сделать остановку в пути. В любом случае один день ничего не решит…
Вскоре проголодавшийся Хорхе вознамерился сходить и узнать, когда нас пригласят на ужин, но тут раздался стук в дверь.
— Неужто магистр приехать сподобился? — обрадовался я и попросил: — Отопри!
Но вместо работника Вселенской комиссии за дверью обнаружился хозяин.
— Сеньор… — пролепетал он и сразу поправился: — Магистр! С вами хочет поговорить человек бургграфа.
Дело точно касалось разбойников, поэтому я с обреченным вздохом натянул сапоги и уточнил:
— Надеюсь, в ратушу идти не придется?
— Что вы! Что вы! Вас ждут в свободной комнате.
Я задумчиво глянул на подсумок с тетрадью чернокнижника и пистолями, которые так и не сподобился убрать в деревянный футляр, и после недолгих колебаний снял его со спинки кровати.
— Хорхе, можешь пока поужинать. Если появится кто-то… кого я жду, дай знать.
— Сделаю, магистр.
Кован остался запереть дверь, а я отправился вслед за хозяином постоялого двора, и, надо сказать, выбранная для беседы комната не понравилась с первого взгляда. Точнее, не понравились сделанные моим визави приготовления. Стол был сдвинут в центр помещения, и мало того что человек бургграфа сидел за ним спиной к окну, он еще поставил себе за правое плечо принесенный из общего зала канделябр. Лицо незнакомца терялось в полумраке, мое же, напротив, оказалось прекрасно освещено.
Отличная позиция, только никак не для беседы. Тут дело, скорее, пахнет допросом. Уж мне ли не знать…
— Сеньор Филипп вон Черен? — уточнил человек, и не подумав представиться.
Голос оказался молодым, да и я понемногу привык к освещению, разглядел, что допрос затеял мой сверстник, весь из себя франтоватый. Скроенный по последней столичной моде камзол, дорогой шейный платок, щегольски выбритые виски, жидкие усики над верхней губой. И не скажешь, что провинциал.
Я без спроса уселся на придвинутый к столу табурет, закинул ногу на ногу и поинтересовался:
— С кем имею честь?
— Вильгельм вон Ларсгоф, — соизволил представиться молодой человек, не упомянув ни должности, ни рода деятельности.
Невелика сошка или желает произвести такое впечатление?
— Магистр Филипп Олеандр вон Черен, к вашим услугам, — в свою очередь, объявил я, не став нарушать этикет. — Чем могу быть полезен?
— Ваши документы, будьте так любезны.
— А что случилось?
— Возникли вопросы по утреннему… инциденту.
Я кивнул и положил на стол подорожную и бумаги о получении степени лиценциата на факультете свободных искусств Браненбургского университета.
Вильгельм принялся изучать документы, я продолжил изучать его самого. Говорил мой оппонент на северо-имперском с выговором, характерным для уроженцев внутренних земель империи, но при этом в его голосе нет-нет да и проскакивали столичные нотки. Опять же «инцидент». И дорогой камзол с модной стрижкой…
— Ваш слуга — сарцианин? — спросил вдруг Вильгельм, остро глянув на меня.
— Он принял истинную веру. Вот свидетельство.
Молодой человек с кислой миной принял потертый листок и сразу отложил его в сторону, не став даже смотреть. Сарциан в империи лишь терпели, не более того. Принявшие истинную веру дети ветра селились в городах и промышляли разными сомнительными с точки зрения обывателей делами, а их погрязшим в язычестве родичам воспрещалось вести оседлую жизнь, и они колесили по княжествам и графствам, составляя конкуренцию бродячим циркам, да еще попрошайничали и воровали все, что плохо лежит. В землях догматиков соплеменников Хорхе считали людьми второго сорта, а южнее Длинного моря лучшее, что их ждало, — это петля.
Увы, больше других пострадавший от солнцепоклонников народ слишком закоснел в своих языческих традициях и потому оказался не готов принять свет истины. Мне было их искренне жаль… пока я не вспоминал о кошеле, срезанном однажды с пояса наглой шумной детворой.
Вон Ларсгоф отложил мои документы на край стола, взял протокол показаний и принялся читать вслух:
— «В первый день десятого месяца года семьсот семьдесят четвертого от Воссияния пророка на почтовой станции в селении…»
Голос у Вильгельма оказался чистый и сильный, он открывал ему дорогу в любой церковный хор, и от этой мысли я расплылся в невольной улыбке, благо загодя прикрыл рот ладонью, имитируя зевок. Веко молодого человека дернулось; к столь явной демонстрации пренебрежения со стороны собеседника он готов не был и потому сначала сбился, а потом непозволительно зачастил.
— Право слово, сеньор, — не отказал я себе в удовольствии плеснуть масла в огонь, — я прекрасно помню свои слова.
— Имейте терпение! — потребовал Вильгельм и ткнул аккуратно подстриженным ногтем в нужную строчку. — Вот! Здесь написано: «Выстрелил из пистоля»!
— Так и было, — подтвердил я. — Что вас смущает?
— Ученому сословию дозволено владеть короткими и длинными клинками, а во время путешествий — и арбалетами, но никак не огнестрельным оружием!
— У меня есть патент.
— Вы забыли об этом упомянуть!
— Никто и не спрашивал.
— Позвольте…
Я протянул патент, подумав, что мне и самому не мешает посмотреть, если так можно выразиться, верительные грамоты собеседника.
После внимательного изучения документа Вильгельм попытался выпытать, каким образом простой лиценциат сумел выправить себе патент на огнестрельное оружие, но я лишь разводил руками и ссылался на имперское законодательство. А под конец и вовсе спросил:
— Сеньор, вы меня в чем-то подозреваете?
— Вовсе нет, — пробурчал вон Ларсгоф и вновь обратился к протоколу. — После схватки с разбойниками вы побежали в лес. Зачем?
— Показалось, там был кто-то еще.
— И вы решились его преследовать? Один?!
Я развел руками:
— Ну вы же знаете — горячка боя. Едва ли я осознавал, насколько все это опасно.
— Вы нагнали его?
— Нет.
— Но ваши спутники слышали выстрел, — попытался загнать меня в угол вон Ларсгоф. — И вы вернулись с чужим плащом!
— Промахнулся. Не хватает практики, знаете ли. А плащ лиходей бросил, убегая.
— И это все?
— А что еще? — невинно поинтересовался я.
Вильгельм насупился, но быстро унял раздражение и сменил тему:
— Вы не заметили ничего необычного?
— Будьте любезны уточнить вопрос, — беспечно улыбнулся я, внутренне так и подобравшись.
— Сбежавший разбойник не использовал магию? — в лоб спросил потерявший терпение вон Ларсгоф.
Я мысленно покрыл болтливого южанина самой отборной бранью. Ну чего ему стоило держать язык за зубами? Но виду не подал и лишь развел руками:
— Колдовство? Откуда мне знать? Я обучался на факультете свободных, а не тайных искусств!
— Сеньор вон Черен! — отчеканил Вильгельм, позабыв о надлежащем обращении. — Вы не вполне откровенны со мной!
— Бросьте! Неужели вы всерьез полагаете, будто я в здравом уме кинулся бы преследовать колдуна? Это же абсурд!
Вон Ларсгоф попытался зайти с другой стороны, я мило улыбался и стоял на своем. Собеседника интересовали причины гибели двух разбойников, на теле которых не обнаружили никаких повреждений, и мне оставалось лишь округлять глаза в притворном изумлении. Было непонятно, с какой стати о возможной темной волшбе выспрашивает человек бургграфа, а не уполномоченный на то здешним епископом каноник. Какое-то время мы пытались вызнать секреты друг друга, а когда беседа стала больше напоминать фехтовальный поединок, я решительно поднялся из-за стола:
— При всем уважении, сеньор, не вижу смысла продолжать этот беспредметный разговор.
Я нисколько не опасался, что меня попытаются задержать и уж тем более — отконвоируют в городскую тюрьму, поскольку ученое сословие было выведено из-под юрисдикции как светских, так и церковных властей. Мало кто решится пойти на прямое нарушение закона по столь надуманному поводу.
Вильгельм вон Ларсен лишь покачал головой и объявил:
— Я умываю руки.
И сразу за моей спиной распахнулась дверь! Я не знал, что именно помешало Хорхе подать условный знак, не стал даже гадать. Быстро шагнул к стене, развернулся, да так и замер с ладонью на рукояти кинжала.
Первым в комнату шагнул загорелый усатый бретер, распахнутый плащ которого не скрывал ни пояса с кинжалом и шпагой, ни перевязи с парой колесцовых пистолей. Головорез сразу отступил в сторону, освобождая дорогу рыжеволосой девушке лет двадцати в темно-синем дорожном платье. На ее пальце золотом и янтарем желтел массивный университетский перстень. Колдунья из истинных!
Незнакомка приветливо улыбалась, но синие глаза поблескивали двумя осколками льда, а эфирное тело буквально разрезало незримую стихию. Она явно держала наготове какое-то заклинание, но заставила меня убрать руку от кинжала вовсе не угроза магического поединка. Дело было в худощавом дворянине, вставшем в дверях.
Я прекрасно помнил этого сеньора по Лаварской кампании — наши отряды были какое-то время расквартированы неподалеку, — да и в мирной жизни тоже доводилось встречаться. И не могу сказать, что об этих встречах остались светлые воспоминания. Рихард Колингерт — капитан лиловых жандармов и личный порученец статс-секретаря Кабинета бдительности барона аус Баргена был не самым приятным в общении человеком. При этом внешностью весьма походил на каноническое изображение пророка: высокий и стройный, с благородным волевым лицом, вьющимися каштановыми волосами и короткой ухоженной бородкой, в которой пробивалась ранняя седина.
— Маэстро… Сеньоры… — слегка поклонился я, переборов замешательство.
Рихард небрежно отмахнулся, направился в обход стола, и Вильгельм с явной неохотой освободил ему место. Капитан лиловых жандармов опустился на стул и холодно поинтересовался:
— Не пора ли покончить с маскарадом, вон Черен?
Голос капитана прозвучал простуженно и с явственной хрипотцой, да и сам он выглядел так, словно провел несколько дней в седле. Едва ли человек его рода деятельности путешествовал в такую погоду ради собственного развлечения, поэтому я не стал препираться и снял с шеи бархатный мешочек. Ослабил завязки и демонстративно высыпал на стол с полдюжины массивных перстней, в большинстве своем — серебряных, с червонными накладками университетских гербов. Помимо них было две золотые печатки — одна с янтарной вставкой, другая — с символикой Вселенской комиссии по этике. Последнюю я и надел взамен стянутого с пальца кольца лиценциата.
— А остальные? — заинтересовался капитан Колингерт. — Трофеи? Носите с собой, будто медвежьи клыки?
— Отнюдь, — покачал я головой. — Учился, преподавал…
И тут не выдержал Вильгельм.
— Капитан, — лихорадочно зачастил он, — перстень с янтарной накладкой получают лишь истинные маги!
Мысленно я проклял глазастого змееныша, но досады не выказал и подтвердил:
— Все так и есть. Это перстень моего брата.
— Позволите?
Я вложил печатку в ладонь капитана, тот развернул ее к канделябру и прочитал выгравированные изнутри слова:
— «Маэстро Рудольф Олеандр вон Черен». И почему же у вас кольцо брата?
— Оно ему больше не нужно. — Мое горло будто стянула удавка. — Он умер.
Рихард вернул перстень и прищурился:
— Магистр, я послал егерей прочесать лес. Что они там найдут?
Я развел руками и позволил себе легкую улыбку:
— Как говорят, если глубоко зайти в чащобу, можно отыскать даже
— Они найдут колдуна, так? Тело получится опознать?
— Не понимаю, о чем идет речь.
— Я просто хочу понять, как вы связаны с этим делом.
«Каким еще делом?» — стоило бы спросить мне, но я не стал. Не хотел ничего знать о делах Кабинета бдительности.
— Капитан, мне просто не повезло наткнуться в пути на дурных людей.
За спиной зашуршало платье, но я и не подумал обернуться. Никто не станет вязать руки или бить дубинкой по голове. Просто попросят на выход. И я пойду. Я законопослушный подданный его императорского величества Фердинанда Второго и не настолько безумен, чтобы сопротивляться кому-то вроде лиловых жандармов.
Но обошлось. Колдунья лишь выложила на стол исписанный каллиграфическим почерком листок. Одного взгляда хватило, чтобы узнать собственное послание здешнему магистру-расследующему, и столь явное вмешательство в дела Вселенской комиссии по этике просто обескуражило. Я нахмурился и поднялся на ноги.
— Это переходит все допустимые пределы! Я буду вынужден…
— Сядьте, магистр! — потребовал капитан Колингерт, и рядом с первым листом лег еще один, куда более плотный, с несколькими затейливыми подписями и тремя красочными печатями. В истинном зрении они светились всеми оттенками желтого, отметая тем самым малейшие сомнения в подлинности документа, и все же его содержание не укладывалось в голове.
Канцлер Вселенской комиссии маркиз цу Рогер обязывал всех подчиненных оказывать посильное содействие Кабинету бдительности в проводимом им расследовании. Учитывая натянутые отношения между нашими ведомствами, этот указ попросту не мог появиться на свет, а между тем он лежал передо мной.
Что же это за расследование такое?! Впрочем, нет, я не хотел этого знать.
— Магистр, что мои люди найдут в лесу? — повторил Рихард свой недавний вопрос.
Я не видел больше причин юлить и запираться и ответил, желая поскорее завершить затянувшуюся беседу:
— Место силы.
— А чернокнижник?
— Мертв.
— Тело?
— Оно вам ничем не поможет. Едва ли его в нынешнем виде узнает даже родная мать.
Рихард шумно выдохнул и забарабанил пальцами по столу.
— Итак, все мертвы. А мертвецы, как известно, не болтают. Очень… неприятное развитие событий.
— Попробуйте поговорить с живыми, капитан, — посоветовал я, выбрал нужный перстень и отправил его на другой конец стола. — Это вам поможет.
Рихард Колингерт перехватил университетское кольцо, не дав тому слететь на пол, и улыбнулся:
— Спрятали на самом видном месте? Разумно.
Он передал перстень Вильгельму, и тот прочитал надпись, выгравированную на внутренней стороне ободка:
— «Бакалавр Клаус Шеер».
— Ренмельский университет, — с непонятным выражением произнес капитан, словно пытался распробовать это словосочетание на вкус. — Ох уж мне этот рассадник вольнодумства…
Я сделал вид, что ничего не услышал. Не сработало — отмолчаться не получилось.
— Это все, магистр, чем вы можете нам помочь? Вы больше ничего не брали с тела?
Святые небеса! Безумно не хотелось расставаться с записями чернокнижника, но в сложившейся ситуации ничего иного попросту не оставалось. Я зарекся совершать поступки, которые обернутся в будущем колотой раной между третьим и четвертым ребрами в самой, казалось бы, не располагающей к тому обстановке.
Стоило только опустить руку в подсумок, спину уколол пристальный взгляд бретера, а эфир потек, готовый свиться в ломающие кости силки. Не подав виду, я выудил тетрадь и кинул ее на стол.
— Записи чернокнижника.
— Вы читали их? — уточнил Рихард столь небрежно, словно его совершенно не интересовал ответ на этот вопрос.
— Они зашифрованы.
Капитан лиловых жандармов кивнул и негромко произнес:
— Остается лишь поблагодарить судьбу, магистр, что вы оказались в нужном времени в нужное время…
Намек многозначительно повис в воздухе; я прекратил складывать перстни в мешочек и объявил:
— Случайность, не более того.
— В самом деле? Если вы вели следствие и опасаетесь за жизнь осведомителей, то уверяю…
— Капитан! — бесцеремонно перебил я собеседника. — В настоящее время я не веду и не вел никакого следствия. Я направляюсь в университет Святого Иоганна для проведения некоторых изысканий, а все лето безвылазно просидел по ту сторону Нарского хребта в Риере!
Рихард Колингерт вздохнул:
— Никто не ставит под сомнения ваши слова, магистр…
Но тон капитана говорил об обратном, пришлось наступить на горло собственной гордости и разложить на столе подорожную, приглашение на замещение вакантной должности, командировочные бумаги и охранную грамоту, выписанную епископом Кларнским.
Бумаги сыграли свою роль, и очень быстро беседа подошла к концу, чему я был несказанно рад. Внимание некоторых людей не сулит ровным счетом ничего хорошего.
— Лаура, посмотри… посмотрите это.
Рихард передвинул тетрадь колдунье, поднялся из-за стола и направился к выходу. Вильгельм и бретер последовали за капитаном, а мне пришлось задержаться, дабы собрать документы и дать необходимые пояснения по ритуалу.
— Магистр, почему вы не носите свое университетское кольцо? — спросила вдруг девушка, которая была младше меня на несколько лет и окончила обучение явно не так давно.
— А вам нравится, когда простецы делают знаки от сглаза и плюют вслед? — ответил я вопросом на вопрос.
— Считаете это достаточным поводом? — Лаура дождалась моего кивка, указала на тетрадь и холодно попросила: — Будьте добры показать схему сорванного ритуала.
Ох уж эта цеховая гордость! Люди слишком много значения придают всякой мишуре. Снять перстень для них словно отречься от собственных способностей и добровольно опуститься до уровня простецов. Мне бы их проблемы!
— Вот эта схема, маэстро. — Я раскрыл нужную страницу, собрал со стола документы и вышел из комнаты, не прощаясь.
Полагал, будто задержался достаточно, но капитан Колингерт так никуда и не ушел, стоял в коридоре.
— Магистр! Я могу рассчитывать на ваше благоразумие? — Он положил руку мне на плечо, проникновенно заглянул в глаза и предупредил: — Не стоит распространяться о случившемся…
— Буду нем как рыба, раз это надо для пользы дела, — пообещал я, накрыв ладонь Рихарда своей. — Да и с кем откровенничать в Кларне, капитан?
Колингерт на миг задумался, затем спросил:
— И долго вы там пробудете?
— Не имею ни малейшего представления. Все зависит от сложности расследования.
— Мы с вами неплохо пустили кровь лаварским еретикам, магистр. Я буду молиться, чтобы с вами не стряслось чего-нибудь… непоправимого.
Рихард убрал руку, и я отступил от него, судорожно стиснув кулак. Не из желания ударить, вовсе нет. Просто не хотелось дать развеяться теплу чужого эфира.
— Благодарю, капитан, — сказал я, хоть мы оба прекрасно знали, что воспоминания о боевом братстве — лишь пустые слова, за которыми скрывается банальная угроза. — Где мой человек?
— Ужинает, — ответил Рихард и направился к лестнице на второй этаж.
Я через силу улыбнулся. Частичка эфирного тела превратилась в призрачный уголек, и лишь ценой неимоверных усилий мне удавалось ограждать его от соприкосновения с собственной аурой. Пальцы понемногу теряли чувствительность, онемение поднималось по руке все выше и выше. Следовало уединиться, и немедленно, но первым делом я все же заглянул в общий зал.
Тот оказался полон; уж не знаю, выставили обычных постояльцев за дверь или разогнали по комнатам, но на глаза попадались исключительно крепкие парни при оружии в забрызганной грязью дорожной одежде. На столе в дальнем углу лежало несколько кавалерийских арбалетов, рядом стояли прислоненные к стене мушкеты.
Хорхе с кислой миной сидел на лавке меж двух крепышей и без всякого удовольствия, как мне показалось, цедил пиво. Я махнул ему рукой, слуга выбрался из-за стола и подошел.
— Все в порядке, магистр?
— Допивай и приходи, — ответил я, забрал ключ и поспешил в комнату.
А только захлопнул за собой дверь и сразу принялся лихорадочно перебирать четки в поисках одной из двух наполненных эфиром янтарных бусин, что купил в лавке братства святого Луки и еще не использовал для своих нужд. Призрачный уголек в кулаке уже не горел, а пульсировал подобно назревшему нарыву, сбивал болезненными уколами с толку, мешал определить на ощупь нужное зерно.
Ну где же оно? Где?!
Неожиданно пальцы ощутили тепло зачарованного янтаря, и я поспешно втолкнул в полированный камень крупицу чужого эфира, надавил и запечатал ее там усилием воли. Бусина дрогнула и засветилась, обожгла пальцы, но очень быстро потускнела и остыла, стала неотличима на первый взгляд от других.
У меня вырвался вздох облегчения.
Все же опыт — великая вещь! Проворачивать подобный трюк было не впервой, капитан Колингерт стал в моей коллекции уже шестым. Я вовсе не собирался наводить порчу или исподволь влиять на принимаемые им решения, но страховка отнюдь не была лишней. Внимание Кабинета бдительности еще никого до добра не доводило, а теперь, по крайней мере, внезапное появление порученца барона аус Баргена не застигнет меня врасплох. Узнаю о его приближении загодя.
Я стиснул янтарную бусину и немедленно уловил отклик эфирного тела Рихарда. Оставалось лишь возблагодарить небеса, что кудесники братства святого Луки продавали не только обереги, но и наполненные чистым эфиром заготовки.
Бросив подсумок с пистолями на кровать, я улегся рядом и уставился в потолок. Скрипнула дверь, внутрь проскользнул Хорхе. Он запалил светильник и сиплым шепотом спросил:
— Насколько все плохо?
— Прямо сейчас убивать нас не придут, если ты об этом.
Кован нервно хохотнул и уселся на тюфяк.
— Это радует, магистр. Ребята там подобрались тертые.
Я кивнул. Лиловые жандармы своего не упустят. Понять бы еще, с какой стати их натравили на чернокнижника. Задействовать лиловых в такой ситуации — все равно что палить из пушки по воробьям. Дорого и неэффективно. Кабинет бдительности занимается крамолой и вражескими соглядатаями, а никак не приспешниками князей запределья. Между тем Рихард со своими людьми в окрестностях Стожьена явно околачивается не первый день, а значит, дело серьезней некуда. И еще это пожелание держать язык за зубами…
Меня передернуло.
— О чем думаете, магистр? — спросил Хорхе.
— Стоило дождаться почтовой кареты, — сказал я, не став делиться своими догадками.
Знать бы еще, удалось убедить Рихарда в случайном совпадении или до сих пор так и нахожусь под подозрением. Вот уж вопрос так вопрос! Люди, перешедшие дорогу Кабинету бдительности, имели обыкновение растворяться в воздухе. Бесследно.
В дверь постучали, когда на улице сгустились сумерки. Хорхе уселся на тюфяке, потянулся за ножом.
— Брось! — приказал я. — Отопри, и без фокусов.
В коридоре стоял давешний бретер.
— Сеньор капитан приглашает отужинать с ним.
— Сейчас буду, — пообещал я, стянул свитер и заменил его на вычищенный камзол.
Начал повязывать шейный платок, и Хорхе напомнил:
— Пистоли, магистр!
— Не думаю, что в них возникнет нужда, — отмахнулся я и отправился на ужин.
К моему немалому удивлению, меня ждали не в общей зале, а на втором этаже. Бретер проводил до лестницы, а сам остался внизу.
Стол накрыли прямо в холле. На дальнем его конце расположились два незнакомых господина средних лет, невзрачных и неприметных, которые склонились над картой и выверяли что-то на ней с помощью линеек и циркуля. Рихард Колингерт с мрачным видом стоял у окна и смотрел на улицу, Вильгельм скучал в одиночестве, а Лаура вполголоса беседовала с рослым монахом в черной с темно-красной окантовкой рясе.
Ловчий ордена Герхарда-чудотворца!
Вот это уже больше похоже на охоту за чернокнижником! Пусть черно-красные и пользовались наибольшим влиянием в Майнрихте, где без устали выжигали ползшую с юга ересь мессианства, но и в империи они пользовались репутацией искусных охотников на ведьм. От местных епископов братья не зависели, на долю в имуществе осужденных не претендовали, и потому, как мне доводилось слышать, судебные разбирательства проводились настолько объективно, насколько это вообще возможно, когда речь заходит о темной волшбе.
Я встал на верхней ступеньке, разглядывая монаха. Был тот не слишком высоким, зато кряжистым и крепко сбитым. Ряса не скрывала мощного сложения, а лицо, хоть и выглядело хмурым и неулыбчивым, отличалось правильными чертами и некоей даже одухотворенностью. Безупречную симметрию нарушали слегка искривленный кончик носа да тонкий шрам, рассекавший нижнюю губу и терявшийся в курчавой русой бородке.
Ситуация запуталась окончательно. Что связывает колдунью из истинных, ловчего ордена Герхарда-чудотворца и капитана лиловых жандармов? Как они оказались в одной упряжке? Что такого натворил приконченный мной чернокнижник, если на его поиски бросили столь разношерстную компанию?
И тут откуда-то сбоку прозвучало громогласное:
— Проходите, магистр! Не стойте, будто дальний родственник на княжеском пиру!
Невольно вздрогнув от неожиданности, я развернулся и во все глаза уставился на седовласого дворянина средних лет, перегородившего своей мощной фигурой весь дверной проем. Высокий, широкоплечий и грузный, с грубым лицом, господин этот казался вставшим на задние лапы медведем, одним из тех, что были изображены на его родовом гербе. Ко мне обращался барон аус Барген, статс-секретарь имперского Кабинета бдительности, и это попросту не укладывалось в голове.
— Ваша милость…
Мы встречались лишь однажды, несколько лет тому назад в охваченной мятежом Лаваре. Тогда барон смотрел на меня с откровенным разочарованием, сейчас же глядел с нескрываемым интересом. И я бы дорого заплатил, лишь бы только вернуть тот прежний взгляд. Интерес этого достопочтенного сеньора сулил сплошные неприятности.
В Северных марках аус Баргена именовали не иначе как карающей десницей светлейшего государя, на юге за глаза звали цепным псом престола, а в той же многострадальной Лаваре его именем с недавних пор и вовсе пугали детей. При этом в Средних землях Кабинет бдительности не имел того влияния, коим пользовался в столице и ее окрестностях. Здесь каждый владетель захудалого феода полагал себя ровней самому императору, а тянувшиеся несколько поколений междоусобицы из-за виноградника или заливного луга зачастую не могли остановить даже монаршие эдикты. Я бы меньше удивился, повстречав в этой дыре ангела небесного, и все же быстро переборол замешательство и поклонился.
Чернокнижник? Бросьте! Если аус Барген выбрался из столичной резиденции, то метил он в птицу куда более высокого полета, нежели почитатель запределья. Какой глупец навлек на себя неудовольствие светлейшего государя на этот раз? Местный епископ или кто-то из владетельных господ?
— Проходите к столу, магистр, — предложил барон, сел сам и упер в пол трость, на которую сильно наваливался при ходьбе.
Пухлые пальцы легли на затейливую рукоять, и самоцветы многочисленных перстней заискрились отблесками свечей. Кто другой мог бы посмеяться над пристрастием к дорогим безделушкам, но я прекрасно ощущал легкое дрожание силы; камни не просто напитали эфиром, в них вложили готовые заклинания. Защитные, скорее всего. Покушались на аус Баргена не раз и не два.
При появлении барона невзрачные господа убрали со стола карту, Луиза спрятала в сумочку тетрадь чернокнижника, а неулыбчивый герхардианец поднялся со своего места.
— Возблагодарим же Вседержителя за ниспосланный нам хлеб насущный!
— Возблагодарим, брат Стеффен… — вздохнул статс-секретарь, с тяжким кряхтением вставая со стула.
Мы помолились, и дальше какое-то время за столом слышался только стук ножей. Когда же с тушеной крольчатиной, жареными лещами и мясным пирогом было покончено, а хозяин принес сыр и еще пару кувшинов вина, статс-секретарь Кабинета бдительности вытер жирные пальцы и обратился к молодому человеку:
— Твое впечатление о нашем госте, Вильгельм?
— Заносчив и упрям, как все школяры! — объявил тот, не задумываясь.
Барон кивнул и спросил меня:
— А что скажете вы, магистр?
Ничего не оставалось, кроме как принять правила игры. Благо теперь в моем распоряжении оказались недостающие кусочки мозаики. Но даже так пренебрегать вежливостью я не стал.
— Сеньор вон Ларсгоф, полагаю, уроженец Средних земель или прожил здесь немало времени, но не так давно переехал в столицу. Не думаю, что учился в университете. Либо получил перевод по службе по причине выдающихся способностей, либо… — тут я сделал едва заметную паузу, — кто-то составил ему протекцию.
И вновь у Вильгельма дрогнуло веко, но ему хватило выдержки промолчать и даже небрежно улыбнуться. А вот по лицу капитана Колингерта улыбка скользнула куда как более злая. Судя по всему, со своим предположением я угодил в яблочко.
Аус Барген несколько раз кивнул и откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула так, что камзол туго обтянул немалый живот. Он несколько мгновений разглядывал меня, затем сказал:
— Знаете, магистр, ваше участие в этом деле могло бы оказаться полезным.
Судя по вытянувшейся физиономии Вильгельма и удивлению Лауры, барон с ними своими соображениями не делился. Невзрачные сеньоры переглянулись, брат Стеффен озадаченно выгнул бровь. Никак не отреагировал на это заявление лишь капитан Колингерт; не стал принимать предложение за чистую монету и я.
— Странно привлекать к делам человека, которого видите второй раз в жизни.
— К чему ложная скромность? Вы хорошо зарекомендовали себя в Лаваре. Без единой царапины прошли всю кампанию, дослужились до обер-фейерверкера Сизых псов, да еще едва не захватили живым самого ересиарха Тибальта!
— С тех пор много воды утекло…
— Миена! — резко бросил аус Барген. — Четыре года назад опального ректора местного университета отправили на небеса с помощью ручной бомбы. А три года назад в Легенбурге при подрыве пороховой башни погибли полковник и оба капитана Пестрых лис. Незадолго до безвременной кончины эти господа вызвали неудовольствие Вселенской комиссии. Думаю, не ошибусь, если предположу, что исполнителем в обоих случаях были вы. Слишком уж характерный… почерк.
Барон выжидающе посмотрел на меня, и я не стал юлить, ответил предельно честно:
— Не готов обсуждать служебные дела.
Удивительно — голос нисколько не дрожал, но аус Барген на этом не успокоился.
— Вскоре после тех событий ваши друзья-ландскнехты из Сизых псов взяли штурмом усадьбу графа Цестранда. Вы ведь были тогда с ними, не правда ли?
Вильгельм и Лаура округлили глаза, да и остальных присутствующих заявление барона равнодушными не оставило. Я обхватил обеими руками кружку с вином, пить не стал, просто постарался скрыть невольную дрожь. Барон невесть с чего решил перетряхнуть на людях мое грязное белье, и это не могло не беспокоить.
— У наемников есть только один настоящий друг — золото. И к чему мне желать зла графу?
— Именно его светлость втравил роту Пестрых лис в ту нехорошую историю с захватом университетских земель в Южном Тольме. Сколько тогда пострадало школяров и профессоров? Комиссия просто не могла стерпеть столь откровенный плевок в лицо, вам ли этого не знать!
— К чему ворошить дела давно минувших дней? — поморщился я, даже не пытаясь скрыть досады.
Дела давно минувших дней? Святые небеса, нет! За
Барон отломил хлебный мякиш, макнул его в соус и закинул в рот. Прожевал и спросил:
— Что подвигло вас перейти из магистров-исполняющих в магистры-расследующие?
Едва ли я мог словами передать всю ту гамму ощущений, которые вызывает воткнутый в живот кинжал, не стал даже пытаться. Вместо этого сказал:
— Я решил, что кабинетная работа подходит мне больше, и смог убедить в этом руководство. Это было непросто, но в итоге я добился своего.
В этот момент с первого этажа поднялся усатый бретер, он что-то сообщил капитану Колингерту и вышел.
— Пока новостей нет, — сообщил Рихард барону, вернувшись за стол.
Аус Барген рассеянно кивнул и обратился к девушке:
— Лаура, золотце! У тебя был какой-то вопрос к нашему гостю?
Я подобрался, хоть и постарался внешне этого никак не показать.
— Спрашивайте, маэстро. Помогу, чем смогу.
Лаура положила на стол тетрадь чернокнижника и раскрыла ее на странице с уже знакомой схемой.
— Скажите, магистр, вы уверены, что ныне покойный магистр Шеер пытался провести именно этот ритуал?
Я позволил себе легкую улыбку.
— Насколько удалось заметить, нигде в записях больше не фигурирует шестиконечная звезда. Это помимо всего прочего.
Лаура пристально посмотрела на меня, и хоть от взгляда ее пронзительно-синих глаз сделалось не по себе, я не отвернулся.
— И вы точно слышали, как один из разбойников крикнул: «Не стреляй, иначе сам в круг ляжешь»?
— «По ногам! Иначе сам в круг ляжешь», — поправил я девушку. — И что вас смущает, маэстро? Для этого ритуала требуется именно семь жертв, столько нас и было!
Колдунья склонилась над столом, и я уловил легкий аромат цветочных духов.
— Посмотрите сюда, магистр, — указала она на один из условных символов. — Вы не учли направление эфирного потока. Покойный не пытался воздействовать на запределье, он намеревался вытянуть что-то оттуда. И в этом случае центр фигуры остается пустым. Для ритуала нужны лишь шестеро. Вашего слугу могли застрелить без всяких последствий, но не сделали этого. Почему?
Почему? Да просто среди пассажиров был еще один сообщник колдуна, помимо зарезанного Хорхе молодчика! Но признавать этого не хотелось.
— Один человек требовался для подстраховки? — не слишком уверенно предположил я и всплеснул руками. — Кто знает, что было на уме у чернокнижника? Нормальный человек с запредельем не свяжется!
Но мои слова никого не убедили, и барон аус Барген начал перечислять:
— Четверо горожан, ваш слуга и вы. Это шестеро. Плюс сеньор де ла Вега. Так?
— Все верно.
— Будь вы соучастником чернокнижника, решившим выйти из дела, — как ни в чем не бывало продолжил барон, — не стали бы писать докладную записку и привлекать к себе внимание. Вашего слугу и простецов исключаем, остается сеньор де ла Вега. К сожалению, он покинул постоялый двор до нашего приезда. Розыски его результатов не дали.
— Возможно, он сейчас в Стожьене?
Аус Барген покачал головой:
— Если де ла Вега в Стожьене, мы его найдем. А пока, магистр, что вы можете рассказать о своем попутчике?
— К стыду своему должен признать — очень немногое, — ответил я и надолго приложился к кружке с вином.
Мысль о том, что некто, связанный с запретной волшбой, теперь знает меня в лицо, душевного равновесия не принесла…
Тряска! Стоило только почтовой карете свернуть со староимперского тракта на разбитую тележными колесами дорогу, и во всем мире осталась лишь она одна. Тряска.
Меня то и дело подкидывало на жесткой скамье и прикладывало о ничуть не менее жесткую спинку. Я изрыгал проклятия, усаживался обратно, и тут колесо вновь попадало в очередную яму, из которых, казалось, и состояла вся дорога на Кларн.
А Хорхе спал. На этот раз других пассажиров в карете не было; слуга вольготно устроился на второй скамье и негромко посапывал, не пробуждаясь даже от самых сильных толчков.
Если начистоту, я и сам вполне мог составить ему компанию; заснуть мешала отнюдь не тряска, а роившиеся в голове мысли. Опасения, предположения и догадки ни на минуту не оставляли все последние дни, именно они изматывали и вызывали бессонницу. Что-то во всей этой истории с чернокнижником было неправильным и выбивалось из ряда аналогичных случаев, только никак не удавалось понять, что именно. Прийти к какому-либо выводу мешал недостаток информации.
Ясно было одно: стоит держать язык за зубами, иначе барон аус Барген — статс-секретарь Кабинета бдительности, полковник лиловых жандармов и прочее, прочее, прочее легко и непринужденно сотрет меня в порошок. Барон ясно и недвусмысленно дал понять это во время памятного ужина, пусть и не столь прямолинейно, как незадолго до того высказался капитан Колингерт.
К тому же еще оставался Сильвио де ла Вега. По здравом размышлении я решил, что, несмотря на характерные фамилию и внешность, мой попутчик был родом отнюдь не из Гиарнии или Карифа, а откуда-то с побережья Каменного моря, возможно даже, из городов-республик Золотого Серпа. На такую мысль навел ряд оговорок, да и стоимость пистолей Сильвио озвучил в дукатах. Эту полновесную золотую монету в качестве расчетной единицы использовали именно на востоке; в империи таким целям служили гульдены, а в землях мессиан — эскудо или дублоны.
Как бы то ни было, это мое предположение ни в коей мере не говорило о причастности Сильвио к запрещенному ритуалу. Напротив, чем дольше я об этом думал, тем больше склонялся к мысли, что либо чернокнижник и в самом деле хотел перестраховаться, либо кучер просто-напросто ошибся в подсчете пассажиров. Ничего удивительного в этом не было, учитывая, сколь долго он вычислял причитающуюся с меня плату за проезд.
Впрочем, какая теперь разница? Мы разошлись как в море корабли и никогда не встретимся вновь. Оно и к лучшему.
Карета подпрыгнула пуще прежнего; Хорхе заворочался, потом уселся на лавке и уставился на меня осоловелыми после сна глазами.
— Язык прикусил, — пожаловался слуга и приоткрыл дверцу, намереваясь помочиться на дорогу, но сразу уселся обратно на лавку и сообщил: — Пограничный пост впереди. Опять будут деньги вымогать, кровопийцы…
Земли империи представляли собой лоскутное одеяло из герцогств, княжеств, графств и рыцарских ленов; иногда за день приходилось пересекать три-четыре границы, и всякий раз стражники задавали одинаково бессмысленные вопросы: «кто?», «откуда?», «зачем?» и «куда?». Потеря времени, а для обычных путников — еще и денег. Нас от вымогательств покуда защищали университетские документы.
Почтовая карета остановилась у пограничных столбов со шлагбаумом. Рядышком посреди чистого поля торчала дощатая будка, выкрашенная косыми черными и белыми полосами. Под навесом там скучали три бойца пограничной стражи, да еще ежились от ветра двое растрепанных молодых людей в цивильном платье.
Один из стражников без всякой спешки подошел, заглянул к нам и завел привычную шарманку:
— Кто и куда направляетесь?
— Вон Черен, магистр. Буду преподавать в университете Святого Иоганна, — сообщил я. — Со мной слуга.
Взгляд служивого скользнул по серебряному перстню с золотой накладкой герба Кальвортского университета, и на миг в покрасневших глазах промелькнуло беспокойство, но лишь на миг.
— Подорожную! — потребовал стражник, переборов неуверенность.
Я протянул документы, и служивый немедленно сунул их за обшлаг давно не стиранного мундира.
— Выходите. Сержант приедет, посмотрит бумаги.
— А что же сам? — прищурился я.
— Не обучен, — сознался страж границы. — Сержант велел никого без него не пускать, так что выходите.
Я рассчитывал уже к обеду быть в Кларне, а неожиданная задержка ставила на этих планах крест. Неизвестно ни то, когда соизволит явиться сержант, ни то, когда здесь пройдет следующая почтовая карета. Так и до завтрашнего утра прокуковать можно в чистом поле.
— Выходите! — повысил голос стражник, и к нам потопал его товарищ с алебардой на плече.
Кучер извернулся на козлах и попросил:
— Поспешите, ваша милость. Почту надо везти!
— Умолкни! — шикнул я и достал охранную грамоту, выписанную епископом Кларна. — Читать ты, милейший, не обучен, но глаза-то пока оба на месте. Знакомая печать?
Судя по перекосившей небритую физиономию гримасе, красный оттиск был служивому прекрасно знаком. Но пойти на попятную он не пожелал.
— Сержант велел…
— Сержанта здесь нет! — отрезал я. — И хоть его преосвященство — добрейшей души человек, едва ли ему понравится, что пограничная стража перестает узнавать охранные грамоты. Оправданием такому может послужить только слепота. Если ты не слепец, то рискуешь им стать!
Стражник побагровел, по широкому лицу покатились крупные капли пота. И немудрено: одно дело — чинить препятствие простому ритуалисту, и совсем другое — пытаться задержать ритуалиста с охранной грамотой епископа. Такой и магию пустить в ход может, ничуть не опасаясь проблем с правосудием. Или хуже того — накатает кляузу в канцелярию епископа, и тогда достанется по первое число всем, начиная от капитана и заканчивая приблудившимся к посту шелудивым псом.
Скрипнув зубами, служивый выдернул из-за обшлага подорожную, кинул ее мне и с силой захлопнул дверцу. Послышался злобный рык, и сразу заскрипел, поднимаясь, шлагбаум. Кучер не стал мешкать, карета тронулась с места и покатила, переваливаясь на неровной дороге с боку на бок.
— Повезло, что мы на епископских землях, — усмехнулся Хорхе Кован.
— Повезло, что его преосвященство держит паству в строгости, — покачал я головой.
Действительно, повезло. Иначе пришлось бы пускать в ход другие козыри. Или потратиться на взятку. Иногда это самый простой и быстрый способ добиться желаемого.
За последние дни заметно потеплело, подмораживало лишь по ночам, редкие снегопады сменились обложными дождями. Грязь летела с колес на стенки кареты, срывалась целыми пластами, но вскорости нарастала вновь. Равнинная местность осталась позади, начались предгорья, и уставшие лошади едва взбирались на многочисленные подъемы.
На почтовой станции, пока меняли лошадей, мы с Хорхе смолотили несколько ломтей хлеба с половиной круга копченой колбасы и выпили по кружке глинтвейна.
— Куда это они, магистр? — удивился слуга, заметив босоногих странников в ветхих и грязных дерюгах.
Те растянулись по дороге длинной вереницей, каждый держался за плечо впереди идущего, во главе процессии шагал поводырь.
— Здесь неподалеку святое место, — ответил я, провожая взглядом паломников. — Я заплатил кучеру, он остановится там на четверть часа.
— Чистая растрата! — проворчал Хорхе.
Я лишь усмехнулся и не стал напоминать, что за проезд двух почтовых миль до Стожьена мы не заплатили ни пфеннига, а оплату постоялого двора милостиво взял на себя барон аус Барген. Оставались еще и монеты, позаимствованные из кошеля чернокнижника. В сумму, отпущенную на дорогу, мы укладывались с изрядным запасом, и я не видел оснований для скопидомства.
— Ваша милость! — окликнул меня кучер. — Выезжаем!
После почтовой станции поля окончательно остались позади, потянулись поросшие лесом пригорки. Свежие лошади споро тянули карету, мы забирались все выше и выше. Затем дорога пошла под уклон, вдоль нее запрыгал по осклизлым камням быстрый ручей. На окраине какого-то селения охранник прямо на ходу принял опечатанный мешок с корреспонденцией, а немного дальше мы свернули с торного пути на просеку. Удивительно, но трясло в лесу даже меньше.
Разъехаться со встречной повозкой здесь не было никакой возможности, поэтому кучер беспрестанно гудел в рожок, предупреждая о нашем приближении. Пешие путники поспешно сворачивали на обочины, несколько раз попадались загнанные на вырубки телеги. Однажды путь уступила карета с забрызганными грязью гербами на дверцах. Святое место привлекало отнюдь не только голытьбу.
Когда мы остановились у выложенной камнями чаши, в которую падала срывавшаяся с отвесной скалы струйка воды, кучер развернулся на козлах и предупредил:
— Четверть часа, ваша милость. Если задержитесь, покроете нам штраф за опоздание.
— Не задержусь, — ответил я и в обход толпившихся у чаши паломников направился прямиком к вырубленным в скале ступеням.
Тут же рядом оказался невзрачный человечек в коричневой хламиде, отдаленно напоминавшей монашеское одеяние.
— Добрый человек, — ухватил он меня за рукав, — только великая нужда заставляет расстаться с величайшей ценностью — углем из костра, на котором язычники сожгли святого Дитфрида!
На грязной ладони, которую он сунул мне под нос, лежал уголек с ноготь большого пальца величиной.
— Святого сожгли семьсот лет назад, — напомнил я.
— Этот уголь передавался из поколения в поколение, добрый человек! — уверил меня незнакомец. — Его наполняет целительная сила святого! Любые болезни…
Я и в самом деле был добрым человеком и при этом человеком предельно занятым. Поэтому не стал поднимать крик и выдвигать обвинение в мошенничестве, а просто приложил ловкача ладонью по лбу и скомандовал:
— Изыди!
Ошеломленный жулик уселся на задницу, тут же вскочил и опрометью бросился прочь. Уголек так и остался валяться на земле. Еще один хмырь с заполненным серой золой фиалом оценивающе глянул на меня и отправился на поиски более легкой добычи.
Я усмехнулся и начал подниматься по неровным ступеням, пропуская на площадках покидавших пещеру паломников. Лица их были преисполнены благодати, никто не спешил, все помогали друг другу. Жаль только, это не продлится долго. Святое место давало людям шанс измениться и стать лучше, но жизнь быстро расставляла все по своим местам.
Вырубленная в скале лесенка привела к пещере, там рядом с ящиком для пожертвований дежурили два крепких послушника из близлежащего монастыря. Я кинул в прорезь несколько мелких монет и прошел через распахнутую решетку к мрачному зеву подземелья, свод которого был покрыт густым слоем копоти. Местами серели свежие сколы, но, сколько ни забирай отсюда камня, святость никуда не денется.
Дитфрид был отшельником, жил в пещере и проповедовал окрестным крестьянам, пока его не отыскали солнцепоклонники. А быть может, на нехитрый скарб позарились лесные разбойники. Это не имело ровным счетом никакого значения: главное, что на святого снизошла божественная благодать, его тело стало чистым светом, а душа отправилась на небеса. Святость Дитфрида не оспаривалась даже во время пресловутого вселенского собора двести семнадцатого года. Кто бы другой преисполнился небесной благодати во время сожжения на костре?
И пусть мрачная пещера не шла ни в какое сравнение с Сияющими Чертогами, я сразу ощутил эманации святости; те изменяли незримую стихию и наполняли эфир целительной силой. Темная келья с низким потолком вдруг показалась прекраснейшим из дворцов, дорожную усталость как рукой сняло, хотелось просто стоять и дышать полной грудью, хотелось жить и…
Сознание прояснилось, и я попятился к выходу. Вышел под хмурое осеннее небо и рассмеялся. Мне было хорошо. Увы, счастье мимолетно и не длится вечно, я начал спускаться по каменным ступеням и почти сразу наткнулся на спешившего навстречу Хорхе.
— Магистр! — с трудом выдохнул он, отдуваясь. — Время!
Уже? А показалось, не пробыл внутри и пары минут!
Я покачал головой и последовал за слугой. Кучер уже подпрыгивал от нетерпения, но требовать доплаты не решился; при моем появлении он лишь с облегчением воздал хвалу небесам и резво заскочил на облучок.
От обиталища святого дорога шла под уклон, и карета покатила с пригорка, подпрыгивая и раскачиваясь на камнях; приходилось упираться в стенки растопыренными руками.
— В Кларне будем через час, — сказал я, заметив почтовый столб.
— Сразу пересядем на карету до Мархофа? — уточнил Хорхе. — Или задержимся в городе?
— Задержимся, — ответил я. — Прежде чем ехать в университет, надо побывать на аудиенции у его преосвященства.
— У-у-у! — протянул слуга. — Одним днем дело точно не ограничится! Помяните мое слово, магистр: придется обивать пороги канцелярии не менее седмицы.
Я рассмеялся и покачал головой:
— Вовсе нет, Хорхе. Именно епископ Вим обратился в комиссию с просьбой прислать магистра-расследующего со стороны.
— Дожили! — проворчал Кован. — Вселенская комиссия по этике на побегушках у церковников!
Предвзятость слуги по отношению к духовенству порой переходила все разумные пределы, и я обреченно вздохнул:
— Хорхе! Университет Святого Иоганна стоит на церковных землях и не платит за аренду ни пфеннига, а вся профессура теологического факультета живет за счет епископских пребенд. И не только она — его преосвященство выделяет средства и для остальных факультетов, пусть и не в таких размерах. Думаю, просьба этого в высшей степени достойного сеньора заслуживает малой толики нашего внимания!
— Все в этом мире продается и покупается, я знаю, — усмехнулся Кован, потер нос и спросил: — Какой толк епископу сорить золотом? От школяров одни проблемы.
Я рассмеялся:
— Причин две. Деньги и влияние, только и всего.
Теологический факультет Университета святого Иоганна считался одним из наиболее авторитетных во всех Западных землях империи; отучившиеся на нем школяры занимали церковные посты не только в этой, но и в соседних епархиях, а кто-то даже пробивался в столицу. Это касалось и юристов, да и всех остальных выпускников — тоже.
Что же до денег, то школярам приходилось раскошеливаться отнюдь не только на плату лекторам. Во время обучения они ели, пили, снимали квартиры, покупали письменные принадлежности и одежду. Надо ли говорить, что большинство окрестных трактиров принадлежало епархии, а продукты в них поставляли арендаторы церковных земель?
— Как я сам не догадался! — Голос Хорхе был преисполнен сарказма. — Так мы теперь будем действовать за спиной ректора?
— В этом университете не выбирают ректора. Епископ назначает канцлера. Он и декан факультета тайных искусств в курсе моего приезда.
Они и только они. Для всех остальных я был обычным лектором, получившим кафедру по протекции епископа Вима. И все бы ничего, но я и понятия не имел, какие причины побудили его преосвященство вызвать магистра-расследующего со стороны. В письме упоминалось о наведении порчи, а со столь банальным случаем вполне могли справиться и мои местные коллеги.
Оставалось лишь теряться в догадках, чем руководствовался канцлер Вселенской комиссии, отправляя меня в Мархоф. Вероятнее всего, им двигали политические соображения и банальное желание уважить епископа, но могли иметься в деле и некие подводные камни, о которых поставят в известность на месте.
Впрочем, не важно. В любом случае скоро все прояснится само собой.
— Не выбирают ректора? — удивился Хорхе. — А как же школярская присказка: кто платит, тот и заказывает музыку? С теологическим факультетом еще ясно, а как остальные такое терпят? Почему не уходят в другие города?
Я пожал плечами:
— Плата за обучение стараниями епископа не слишком высока, да и с признанием лицензий проблем не возникает. А ты же знаешь — без лицензии не то что лекари практиковать не могут, даже в аптеку подмастерьем не возьмут. Опять же связи решают многое. Кому-то в радость учиться на чужбине, а кому-то больше знаний интересны полезные знакомства.
— Все продается и покупается, — со вздохом повторил Кован.
— Воистину так, — подтвердил я без тени усмешки. — А что не продается, устроит по старой памяти однокашник. Как уже говорил: миром правят деньги и влияние.
В Кларне я оставил Хорхе на почтовой станции караулить сундук, а сам отправился в резиденцию его преосвященства. На осла или паланкин тратиться не стал, благо ведущая к центральной площади улица оказалась вымощена брусчаткой. Недавние дожди смыли солому и конские яблоки, не превратив при этом мостовую в непроходимое болото. А вот на соседних улицах горожане передвигались по уложенным в грязь доскам, в иных лужах могли застрять и телеги. Ко всему прочему, Кларн был выстроен на нескольких пологих пригорках, и в низинах впору было плавать на лодках. Местами даже мне приходилось брести по щиколотку в воде.
Епископская резиденция возвышалась на одном из холмов, у подножия которого протекала забранная в каменные берега грязная речушка. Облицованное мрамором строение с арочными окнами верхних этажей пряталось за высокой кирпичной оградой. Застроена округа была очень плотно, на глаза то и дело попадались крытые галереи между домами, и не приходилось сомневаться в наличии проложенного по верхним этажам пути отсюда в кафедральный собор.
Миновав городскую площадь с величественным храмом и немного поблуждав среди узеньких улочек, я вышел к воротам, у которых с грозным видом прогуливались два наемника в кирасах и шлемах. Вооружение их составляли алебарды и короткие мечи-кошкодеры; сорочки с пышными рукавами-буфами и шоссы были бело-зеленых епископских цветов.
Выходцы из ортодоксальных кантонов Медланских гор смерили меня внимательными взглядами, но останавливать не стали, и я беспрепятственно прошел в просторный двор с коновязью и поилкой. Там обнаружилась еще полудюжина гвардейцев. Трое стояли, уперев в землю деревянные приклады мушкетов, остальные прохаживались, закинув на плечи древки алебард. Но, уверен, не обошлось в гвардии епископа и без арбалетчиков. Слишком опрометчиво полагаться на одно лишь огнестрельное оружие; ни один опытный наемник подобной промашки не допустит.
А еще эфир… Кто-то поработал с незримой стихией, выстроив сложную систему магической защиты, и защита эта не имела ничего общего с охранными чарами пороховых башен. Эфир здесь не был скован чужой волей; напротив, он казался необычайно податливым. Потянись, попробуй захватить — тут же утечет сквозь пальцы.
В приемной дежурили два охранника, оба — с мечами и пистолями, а за конторкой сидел молоденький клерк.
— Чем могу помочь сеньору? — поинтересовался он, глядя с некоторой долей пренебрежения, должно быть, из-за моего дорожного наряда.
— Лиценциат тайных искусств вон Черен просит аудиенции его преосвященства.
Клерк скользнул взглядом по университетскому перстню и глумиться над столь наивным посетителем не стал. Вместо этого открыл толстую книгу, макнул перо в чернильницу и сказал:
— У его преосвященства чрезвычайно плотный график. Сообщите цель своего визита, и я приложу все усилия к тому, чтобы включить вас в рабочее расписание монсеньора.
Все всякого сомнения, щедрое подношение могло серьезно повысить шансы на успешное решение вопроса, но вместо кошеля я достал охранную грамоту.
— Уверен, я уже внесен в расписание его преосвященства.
Клерк с нескрываемым удивлением принял документ, изучил его и потянул за один из шнуров.
— Вам придется немного подождать, магистр, — сообщил он после этого.
Я отошел к стоящим вдоль стены стульям для посетителей, но не успел еще опуститься на один из них, как в приемную вошел священник. Он внимательнейшим образом осмотрел грамоту, затем обратился ко мне:
— Магистр, я отведу вас к помощнику его преосвященства, но с оружием во внутренние помещения вход воспрещен.
Я без лишних слов отдал кинжал охраннику, немного подумал и кинул на пол саквояж. Там у меня хватало… всякого.
Епископский викарий занимал просторный кабинет на втором этаже. Выслушав меня, он понимающе улыбнулся, принял запечатанный пакет с рекомендательным письмом и отвел в зал для ожидания аудиенции. Шли мы какими-то запутанными путями, лишь изредка пересекая коридоры и лестницы, по которым бегали мальчишки-посыльные и взмыленные клерки. Часть дверей мой провожатый отпирал, подбирая нужный ключ на увесистой связке; другие охранялись наемниками и потому заперты не были.
В просторном зале викарий оставил меня, а сам скрылся в приемной епископа. Я сделал вид, будто не замечаю изучающих взглядов других посетителей, и все свое внимание уделил росписи стен. Талантливый художник с удивительной тщательностью воспроизвел интерьер Сияющих Чертогов; достичь абсолютного сходства помешала лишь существенная разница в размерах помещений. Да уж… Недостатком самомнения его преосвященство точно не страдал.
У дверей приемной замерли два вооруженных до зубов гвардейца, но наличие столь серьезной охраны не оказалось для меня неожиданностью. Его преосвященство был из князей-епископов: он не только управлял делами епархии, но и возглавлял светскую власть в Кларне и его окрестностях. А еще, как поговаривали, метил в курфюрсты.
Традиционно князем-выборщиком от Северного Весланда выступал глава рода Бейнрехов, чьи владения наряду с землями вассальных феодалов были в провинции наиболее обширными, но епископ Вим прилагал всевозможные усилия, дабы изменить сложившееся положение дел в свою пользу. И вполне мог в этих устремлениях преуспеть, ведь нынешнему графу шел восьмой десяток, а среди его сыновей согласия не было, каждый из них тянул одеяло на себя. Скрытое противостояние могло в любой миг обернуться кровавой междоусобицей, и оставалось лишь надеяться, что к этому времени мне удастся завершить работу и убраться отсюда подальше.
Я уже изучил роспись стен и осматривал потолок, когда викарий покинул приемную и негромко произнес:
— Проходите, магистр.
Дожидавшиеся аудиенции посетители воззрились на меня с откровенным раздражением, и я поспешил укрыться от их убийственных взглядов за прочной дубовой дверью.
В приемной, помимо двух посыльных и секретаря, дежурил монах-стефанианец с резным посохом в человеческий рост. Столь внушительный жезл не позволял создавать тонкое эфирное плетение, зато был способен управлять просто невероятными по своей мощи энергетическими потоками, чем братья ордена святого Стефана всегда и славились.
Поднявшийся из-за стола секретарь предупредительно распахнул внутреннюю дверь, и я шагнул в кабинет с высокими стрельчатыми окнами. В дальнем углу стояла медная печь с выведенной на улицу трубой, и холодно в комнате не было.
Его преподобие оказался невысоким и худощавым человеком лет пятидесяти с волевым, если не сказать жестким лицом. Он был облачен в строгую фиолетовую сутану, на груди висела семиконечная звезда, серебряная и неброская. Меня показная скромность знака в заблуждение не ввела: характерная аура выдавала в нем святую реликвию.
Епископ сидел за широким рабочим столом и читал рекомендательное письмо. На миг он прервался и молча протянул руку; я почтительно поцеловал золотой перстень, затем, повинуясь жесту, опустился на стул. На стене за спиной хозяина кабинета висела величественная картина со сценой Воссияния пророка, и преображение бренной плоти в чистый свет было отражено столь искусно, что оставалось лишь мысленно поаплодировать мастерству живописца.
Секретарь выставил на край стола поднос с серебряным кофейником и парой фарфоровых чашек и разлил по ним черный ароматный напиток. Тогда епископ вновь отвлекся от письма и приказал:
— Вызови Олафа, — после этого обратился ко мне: — Пейте, магистр. Пейте. Вы кажетесь утомленным дорогой, а ничто не бодрит лучше, чем кофе — черный и горький, будто смертный грех.
— С вашего позволения, ваше преосвященство, — осторожно произнес я, — воздержусь. Я не пью кофе.
— И отчего же?
Я вымученно улыбнулся, но юлить не стал:
— Дело в воспитании. Мой отец полагал кофе напитком язычников… и мессиан.
Епископ Вим возмущенно фыркнул:
— Вы уже взрослый, чтобы выйти из тени своего отца!
— Именно так он и сказал, отправляя нас с братом в университет. Ничего хорошего из этого не вышло.
Хозяин кабинета отпил кофе, затем спросил:
— Вы ведь сын епископа Ренарда?
— Незаконнорожденный, — отметил я.
Его преосвященство смерил меня внимательным взглядом ореховых глаз.
— Я встречался с ним, когда совершал паломничество в Сияющие Чертоги, — сказал он вдруг. — Епископ Ренард тогда возглавлял Кафедру благочестивых раздумий, и ему благоволил сам понтифик. Что же случилось?
У ортодоксов и догматиков было мало причин испытывать приязнь друг к другу, поэтому я ответил, не вдаваясь в подробности:
— Папенька поставил не на ту лошадь.
Точнее — не на того коня. Кардинал Риз был породистым жеребцом, он имел все шансы прийти первым в забеге на место наместника Сияющих Чертогов, только очень уж не вовремя умер. Для его приближенных настали тяжелые времена, и вместо кардинальского перстня и назначения на пост главы Канцелярии высшего провидения отец получил ссылку в родовое имение.
— Политика! — процедил епископ Вим. — Грязная политика! Во что догматики превратили Сияющие Чертоги, подумать только! — Он вновь отпил кофе и вдруг резко спросил: — Вы ведь догматик, не правда ли?
Я покачал головой:
— Я ритуалист. Признание догмата о верховенстве наместника Сияющих Чертогов для меня равнозначно добровольному заточению в монастырь. А между тем я здесь.
— Как же вас занесло по эту сторону Рейга? — поинтересовался хозяин кабинета. — В письме, — постучал он худым указательным пальцем по лежавшим на столе бумагам, — об этом ничего нет.
— Все дело — в моем даре, — вздохнул я. — В четырнадцать лет у нас с братом проявилась склонность к тайному искусству. Мы с ним были близнецами, но Рудольфу повезло родиться истинным магом, а я… Вашему преосвященству прекрасно известно, как догматики относятся к ритуалистам. Клеймение ангельской печатью или заточение в монастырь — выбор невелик. Отец резонно полагал, что заблокированный дар рано или поздно сведет меня с ума, а постриг в монахи давал идеального заложника его… политическим оппонентам. Поэтому папа отправил нас с братом учиться на другую сторону Рейга в Кальвортский университет.
— Вас — понятно. Но зачем понадобилось отсылать вашего брата?
— Предполагалось, что Рудольфа вернут обратно, как только политическая обстановка станет более благоприятной. Но этого так и не произошло.
Епископ Вим сделал маленький глоток кофе, немного помолчал, затем сказал:
— Ваш брат погиб из-за связи с запредельем. Как он стал чернокнижником?
Я поднял взгляд к потолку, вздохнул, затем покачал головой.
— Рудольф не был чернокнижником.
Хозяин кабинета встряхнул сопроводительные бумаги.
— Вашего брата предали вечной анафеме, пусть и посмертно! Останься он живым, его бы утопили, а тело сожгли и прах развеяли по ветру!
Слова пробежались по спине ледяными мурашками.
«Останься он живым!» Но остаться живым Рудольф Олеандр вон Черен попросту не мог. Анафема неспроста называлась вечной. У таких дел не существовало срока давности; человек оказывался вне закона раз и навсегда. Сколько бы лет ни прошло, о пересмотре вердикта и помиловании не могло идти и речи.
— Рудольф не был чернокнижником, — упрямо повторил я, хоть и приходилось буквально выдавливать из себя слова, — он был влюбленным дураком.
— Продолжайте!
— Люди всегда найдут повод считать себя лучше других. Один профессор в Кальворте полагал, будто лишь истинные маги способны постичь все тонкости управления эфиром. Он собрал вокруг себя одаренных школяров, создал некий клуб. Клуб Зеленого огня. Мой брат не воспринимал эти идеи всерьез, ему просто вскружила голову одна из вхожих в сообщество девиц. Любовь слепа.
— И к чему это привело?
— Профессор… — Было неприятно произносить его имя, но я пересилил себя. — Профессор Костель заигрался. Всерьез уверился, что с помощью кучки одаренных юнцов способен взять под контроль одного из князей запределья. Никто из них не пережил ритуала. Никто. Сгинул и мой несчастный брат.
— Он сам выбрал свою судьбу.
Я склонил голову в знак согласия и не стал говорить, что вина целиком и полностью лежит на профессоре Костеле. Даже откажись кто-нибудь вхожий в клуб Зелёного огня от участия в злосчастном ритуале, это решение его бы уже не спасло. Участь каждого из тех школяров была предрешена много раньше, когда соблазнённые речами наставника они ради постижения тайн мироздания ступили на скользкую дорожку чернокнижия.
Епископ Вим поставил пустую чашечку на блюдце и задумчиво произнес:
— Во Вселенскую комиссию устраиваются идеалисты и карьеристы. — Он остро глянул на меня и даже слегка подался вперед. — Вас же туда привела неудовлетворенная месть, так?
— Полагаете, в этом есть нечто предосудительное?
Хозяин кабинета ничего не ответил, поворошил лежавшие перед собой бумаги, затем усмехнулся:
— Три года в магистрах-исполняющих утолили вашу жажду крови?
Я покачал головой:
— Скорее, мне надоело быть инструментом в чужих руках. В качестве магистра-расследующего я волен сам определять целесообразность тех или иных действий.
— Похвально, — улыбнулся епископ, но улыбка коснулась лишь губ. Глаза остались донельзя серьезными. — Насколько хорошо вы разбираетесь в способах наведения и снятия порчи?
Кафедра благочестивых раздумий занималась спасением душ грешников, попавших под власть запределья, а мой отец руководил ею долгие годы, и потому скромничать было попросту глупо.
— Ваше преосвященство, в детстве я намеревался пойти по стопам батюшки, поэтому к четырнадцати годам проштудировал всю домашнюю библиотеку. Фактически я знаком с большинством книг, когда-либо написанных о порче, но мои познания носят исключительно теоретический характер. Я не экзорцист.
— В практическом применении познаний нет никакой нужды, — уверил меня епископ Вим и уточнил: — Вы ведь прибыли не один, а с надежными людьми?
— Так и есть.
— Замечательно, — пробормотал хозяин кабинета и принялся перечислять, загибая пальцы: — Мотивированный. Инициативный. Разбирается в вопросе. Способен действовать автономно. Не боится крови. — Он кивнул. — Все, как я просил.
Кое-что из сказанного неприятно резануло слух, и я не смог промолчать.
— Ваше преосвященство, зачем понадобилось привлекать человека со стороны? Вы полагаете местное отделение Вселенской комиссии некомпетентным или скомпрометированным?
Выдержать взгляд собеседника оказалось нелегко, настолько тот оказался тяжелым и мрачным.
— Молодой человек! — произнес епископ скрипучим голосом. — Не позволяйте чужим предвзятым суждениям влиять на собственные выводы!
— И в мыслях не было, — смиренно ответил я. — Просто мне не хотелось бы начинать следствие, блуждая во мраке неведения. Помощи от местных коллег я не жду. Но не доставят ли они хлопот?
— Ваши коллеги, магистр, не должны ничего узнать! — отрезал епископ Вим. — Надеюсь, вы получили четкие указания на этот счет?
— Получил.
Хозяин кабинета задумался, затем словно бы нехотя признал:
— Пока я полагаю их лишь некомпетентными. — Он поднялся из-за стола и объявил: — Идемте, некоторые вещи надо увидеть собственными глазами.
В приемной нас уже дожидался высокий, сутулый и худой священник в простой черной рясе.
— Отец Олаф, старший экзорцист епархии, — представил его епископ, когда секретарь отдернул портьеру, скрывавшую за собой площадку винтовой лестницы.
Экзорцист хмуро глянул на меня из-под сросшихся на переносице бровей, но ничего говорить не стал и даже пропустил вперед, позволив идти сразу за епископом. Полагаю, для этого ему пришлось сделать над собой определенное усилие. Моему присутствию мрачный священник определенно рад не был.
Мы спустились этажом ниже и коротким узеньким коридором прошли в комнату с высоким потолком, где на два голоса читали незнакомую молитву молодые монахи. Широкое окно выходило во двор-колодец, но сгустившийся в помещении полумрак не помешал разглядеть железную кровать и обнаженного человека с примотанными к ней руками и ногами. Тело несчастного периодически изгибалось, веревки на запястьях и лодыжках были пропитаны кровью. Несмотря на отсутствие нечистот, в воздухе стояло ощутимое зловоние.
Монахи при появлении епископа свое занятие прерывать не стали; тот прошел мимо них и с нескрываемой горечью произнес:
— Ральф, мой племянник.
— Что с ним стряслось? — спросил я.
Его преосвященство ответил недобрым взглядом и предложил:
— Вы мне об этом скажите, магистр.
По губам отца Олафа при этих словах скользнула мимолетная горькая улыбка. Это насторожило. Можно по-разному относиться к церковным экзорцистам, но любой из них справится с банальной порчей без особого труда. Да еще монахи… Исходящая от них святость давно выжгла бы не слишком сильную сущность из чистилища, времени на это хватило бы с избытком.
Хм… А дело-то будет не из простых…
Случай одержимости кем-то из князей запределья я отмел с ходу. Племянника епископа при столь паршивом раскладе не удержали бы не только заговоренные веревки, но и серебряные кандалы. К тому же владыки потустороннего мира перекраивают реальность одним лишь своим присутствием, а паренек разве что исхудал. О падших ангелах не стоит даже и упоминать…
Я подступил поближе и внимательно оглядел обнаженное тело. На нем хватало застарелых царапин, но никаких признаков перерождения заметить не удалось.
— Одержимость сущностью из средних слоев запределья? — вслух предположил я и тут же озвучил другую догадку: — Или порождением хтонических глубин?
— Так или иначе, лишь знание имени позволит изгнать тварь и не выжечь при этом душу, — подытожил мою мысль отец Олаф. — А имя знает лишь чернокнижник, которого вам предстоит отыскать!
— Верно, — кивнул я, — но есть способы облегчить страдания одержимого. Надо только знать, кто именно вселился в тело.
— Вот уж не думал, что живодеров Кафедры благочестивых раздумий заботят страдания жертв! — не сдержался экзорцист.
Я не стал его ни в чем переубеждать и обратился к стоявшему у окна епископу:
— Ваше преосвященство, я оставил на входе свой саквояж. Мне понадобятся некоторые инструменты.
— Олаф, распорядись! — приказал епископ, не оборачиваясь. Лишний раз на племянника он старался не смотреть.
Отец-экзорцист покинул помещение, а я пригляделся к одержимому повнимательней. Голову его притянули к кровати широким кожаным ремнем, в рот вставили кляп. Налитые кровью глаза яростно вращались независимо друг от друга, словно ими управляли разные существа.
Это навело меня на мысль проверить эфирное тело несчастного, я убрал с запястья четки и провел в воздухе левой рукой. Предплечье немедленно загорелось укусами призрачных ос.
— Эфирное тело неоднородное, верно? — обратился я за подтверждением к вернувшемуся в комнату Олафу, и тот кивком подтвердил мое наблюдение.
Интересно, очень интересно.
Когда принесли саквояж, я вынул из него шкатулку, на бархатной подложке которой лежала пара песочных часов. Одни наполнял самый обычный песок; в других желтели мелкие-мелкие янтарные бусинки, напитанные эфиром. На пузатые колбы для облегчения вычислений были нанесены риски. В обычной ситуации оба этих изделия кудесников братства святого Луки опустошались за одинаковое время, но магические аномалии изменяли результаты в ту или иную сторону; наблюдателю оставалось лишь правильно трактовать результаты замеров.
Я склонился над одержимым и стиснул худую шею пальцами, паренек задергался и засипел, но почти сразу обмяк, глаза его закатились.
— Это действительно было необходимо? — скрипучим голосом поинтересовался епископ.
— Именно так, ваше преосвященство, — подтвердил я, устанавливая на груди молодого человека часы.
Результаты измерений оказались прелюбопытными. Заговоренные янтарные бусинки просыпались быстрее; я поспешно уложил вторые часы набок, оценил остатки песка в верхней колбе и записал выгравированную рядом с нужной риской цифру.
Отец-экзорцист наблюдал за мной с нескрываемым скептицизмом, но в присутствии епископа высказывать вслух сомнения не спешил. Я убрал хрупкие приборы в шкатулку, отошел к окну, провел несложные вычисления. После озадаченно хмыкнул.
— С очень высокой степенью вероятности вашего племянника поразили сущности, относимые к разряду эфирных червей, — сообщил я.
Скорее всего, причиной послужил некий зрительный контакт, но, не имея веских доказательств, упоминать об этом не стоило. Я и не стал.
Епископ обратился к экзорцисту:
— Что скажешь, Олаф?
— Предположение ничуть не хуже других, — пожал тот сутулыми плечами. — Я хотел бы ознакомиться с расчетами.
Удивительное дело, но священник не запутался в формулах и после нескольких минут напряженного сопения даже указал мне на предполагаемую погрешность в вычислениях.
— Это допущение было бы ошибочным для одной сущности, — не согласился я, — но, судя по косвенным признакам, червей несколько. Два — минимум. Вы ведь обратили внимание на асинхронное движение глаз?
Экзорцист вновь углубился в расчеты, потом забрал у меня перо и принялся за самостоятельные вычисления. Епископ не стал дожидаться их окончания и потребовал объяснения:
— Что за эфирные черви, ради всего святого?!
Олаф шумно засопел, не желая отвлекаться от столбиков чисел, и я пришел ему на помощь:
— Так называют сущностей из хтонических глубин запределья, питающихся эфирным телом носителей. Они неразумны, не могут овладеть разумом человека и, по мнению большинства теологов, не являются чистым злом. Кто-то даже полагает, что Вседержитель использовал их во время сотворения нашего мира, а после запечатал в потустороннем.
Я не стал говорить епископу, что эти твари сродни пиявкам. Чернокнижникам при обращении к силам запределья приходилось идти на всевозможные ухищрения, лишь бы не дать им присосаться к своим эфирным телам. Но мне еще не приходилось слышать о том, чтобы черви завладевали душами людей.
Племянник епископа обратился к безднам запределья, не озаботившись надлежащей защитой? Это предположение вызывало большие сомнения. Слишком много претендентов отыскалось бы на душу глупца — у Ральфа не было бы ни единого шанса остаться в живых. А значит, кто-то эфирных червей ему подсадил.
— Мерзость какая… — скривился епископ Вим, осенил себя святым символом и спросил: — Чем это грозит Ральфу?
— Для экзорцизма нужна формула призыва, которую использовал чернокнижник, — не стал я щадить чувства собеседника. — Если сущности средних слоев запределья хорошо изучены и молитвы для их изгнания можно подобрать в одном из церковных сборников, то у червей имен попросту нет.
Епископ помрачнел, и тогда оторвавшийся от расчетов Олаф смягчил горечь моих слов:
— Эти сущности чрезвычайно чувствительны к плотности эфирного тела. Снизив ее до минимума, мы погрузим их в спячку. У магистра будет время отыскать чернокнижника.
Экзорцист переложил ответственность на меня так легко и естественно, что оставалось ему только поаплодировать. Но епископа заинтересовало совсем другое.
— Рудольф придет в сознание? — спросил он.
— Боюсь, это крайне маловероятно, ваше преосвященство, — потупился священник и обратился ко мне: — Я полагаю, десяти ведер воды в час будет достаточно. Что скажете, магистр?
Вода прекрасно смывала излишки эфира, но я не взялся навскидку оценивать необходимый поток, провел некоторые расчеты и предложил свой вариант:
— В верхней части туловища наблюдается уплотнение эфирного тела. Если подвесить кровать под углом в пятьдесят градусов, хватит семи ведер воды в час.
— Разумно, — согласился с этим предположением Олаф.
Епископ Вим скривился, будто ему предложили признать главенство наместника Сияющих Чертогов, и процедил:
— Пытка водой! Это же пытка водой!
Экзорцист ссутулился еще больше, но его преосвященство уже позабыл о священнике и перевел взгляд горящих ненавистью глаз на меня:
— Найдите того, кто сотворил это с моим мальчиком, магистр. Найдите и выбейте из него эти формулы!
Я молча склонил голову. Именно так я и собирался поступить.
Кто бы ни стоял за злоключениями Ральфа, мне очень хотелось встретиться с ним и… поговорить по душам.
Университет Святого Иоганна располагался в небольшом городишке Мархоф в двух часах пути от Кларна. Дорога оказалась не так уж и плоха; карета шла ровно, лишь изредка подпрыгивая на колдобинах или проваливаясь в ямы. Я не терял времени попусту и обдумывал полученные от епископа сведения.
В прошлом году Ральф вон Дален получил степень бакалавра и продолжил обучение на факультете тайных искусств, намереваясь стать лиценциатом. По поручению своего профессора он даже читал лекции на правах экстраординарного преподавателя. Все свободное время племянник епископа посвящал учебе, а к вину, азартным играм и доступным девицам предосудительной тяги не испытывал, как не испытывал и стеснения в средствах. Близких друзей у него не было и, разумеется, не было никаких врагов.
Обычно Ральф встречался с дядей каждое воссияние, но в первую седмицу осени отпросился, сославшись на неотложные дела. А на следующее утро его нашли в съемной квартире в невменяемом состоянии.
Как меня уверили, из комнаты Ральфа ничего не забирали, и я решил при первой же возможности заглянуть туда и осмотреться на месте. Секретарь епископа выдал ключ, а заодно снабдил буллой, наделявшей правом действовать от имени его преосвященства, и настоятельным советом этим правом не злоупотреблять. Впрочем, я и не собирался…
Большей частью Мархоф был выстроен на пологом холме в излучине тихой и спокойной речушки. Главное здание университета высилось на самой вершине, но взбираться вверх по склону от почтовой станции с тяжеленным сундуком на закорках Хорхе не пришлось: кучер вошел в положение и взялся подвезти, запросив за услуги грош.
Я не стал торговаться, заплатил, и услужливый малый даже помог Ковану снять с задков кареты наш багаж.
— Поставь под навес, — попросил я слугу.
Главное здание университета высоченными внешними стенами и единственным проходом во внутренний двор больше напоминало монастырь. Сновавшие тут и там разряженные школяры смотрелись на его фоне столь же уместно, как монах в борделе.
Дежуривший на входе педель в теплом плаще и войлочном колпаке, заметив перстень, слегка поклонился. Я улыбнулся и спросил:
— Как пройти в приемную канцлера, любезный?
— Центральная дверь, магистр, — немногословно ответил служитель, не став интересоваться причиной визита.
Я кивнул и через арку прошел в просторный двор. Через газоны там проложили усыпанные галькой дорожки, зеленели живые изгороди, всюду стояли многочисленные скамейки, и расплескивал тусклую воду мраморный фонтан. В отличие от внешних стен, здесь были нормальные окна, а не узенькие прорези-бойницы. На уровне третьих этажей и вовсе тянулись крытые галереи. По углам высились невысокие башни.
Школяры посматривали на меня с нескрываемым интересом и шушукались между собой, неведомым образом распознав чужака. Впрочем, нет, не чужака. Новичка. Но разница не так уж велика…
Не обращая внимания на смешки и заинтересованные взгляды, я пересек двор, поднялся на крыльцо и вошел в учебный корпус. Стена напротив входа оказалась закопченной, из-под слоя сажи проглядывали смутные очертания человеческой фигуры. Фреска выглядела древней, и было непонятно, что побуждает местных управленцев держать ее в столь плачевном состоянии.
Холл был пуст. Я поднялся на второй этаж, заглянул в приоткрытую дверь и не прогадал: это оказалась приемная канцлера. Секретарь взглянул на бумаги, отправился доложить обо мне и тут же вернулся обратно.
— Магистр Черен, вас ждут.
Фамильную приставку секретарь упустил, то ли наивно полагая, что все люди науки равны между собой, то ли оставляя надлежащее обращение для официальных случаев. Стоило бы устроить ему выволочку, но мое неожиданное назначение и без того привлечет излишнее внимание и лекторов, и школяров; имело смысл держаться скромнее.
Я прошел в кабинет канцлера, и тот поднялся навстречу, протянул руку, радушно улыбаясь:
— Магистр! Мы вас заждались!
— Ваше сиятельство, это большая честь для меня, — ответил я, прикрывая за собой дверь.
Глава университета тут же прогнал с лица улыбку и оправил просторную черную мантию. Худощавый, даже тощий, с глубокими залысинами и желтоватой кожей, он казался озябшим, хотя холодно в кабинете не было.
— Просто Рупрехт, магистр, — разрешил канцлер обращаться к себе по имени и отошел к камину, на мраморной доске которого стоял стеклянный стакан с каким-то зеленым настоем.
— Филипп, с вашего позволения.
Канцлер закашлялся, сплюнул мокроту в огонь и приложился к стакану с настоем. Его костлявые руки сильно дрожали.
Я тактично отвернулся и принялся разглядывать обугленную стену, неоштукатуренную и неровную. Какие-то странные веянья здесь в оформлении помещений…
— Старость не радость, — проворчал канцлер. — Каждую осень выхаркиваю собственные легкие. — Он заметил мой озадаченный взгляд и пояснил: — Раньше здесь был монастырь Святого Иоганна, но его сожгли во время Семнадцатилетней войны. Наемники из Мерсано перебили всю братию, и мы оставили часть стен в первозданном виде в память о тех событиях.
— О-о-о, — протянул я. — Не думал, что мессиане доходили до Мархофа.
— Мархофа тогда не было, лишь безымянная деревушка на монастырских землях, — пояснил Рупрехт, допил настой и сменил тему: — Но вы ведь не об истории края прибыли говорить? Вас прислал епископ Вим?
— Он лишь поспособствовал моей отправке сюда, — поправил я собеседника и протянул приказ Вселенской комиссии о проведении тайного следствия.
Канцлер вздохнул и помрачнел еще больше, если такое вообще было возможно.
— Какое несчастье! Какое несчастье! — покачал он головой. — Неужели подозревается злой умысел?
— Иначе меня здесь не было бы, — развел я руками. — Придется либо подтвердить факт постороннего вмешательства, либо опровергнуть его.
Опасаясь слухов, епископ Вим не сообщил об истинном состоянии племянника даже руководству университета. Все полагали, что дело в банальном для школяров с факультета тайных искусств истощении эфирного тела.
Канцлер нахмурился, но уточнить, что имелось в виду под «посторонним вмешательством», не успел. Дверь без стука распахнулась, и к нам присоединился высокий и плечистый лектор, чья мантия была скроена столь искусно, что не просто скрадывала очертания уже наметившегося животика, но и превращала сорокалетнего господина в подтянутого атлета. В темной шевелюре не виднелось ни одного седого волоса, щеки были гладко выбриты, на левом виске, добавляя загадочности, белела тонкая нить шрама. Лектора не портил даже излишне мясистый нос. Уверен, дамы от него без ума…
Лицо канцлера разгладилось, и он с облегчением выдохнул:
— Клос! — Тут же закашлялся и согнулся, но быстро выпрямился и объявил: — Мэтр Келер — декан факультета тайных искусств. Магистр вон Черен…
— Просто Филипп, — воспользовался я заминкой. — Ваш новый лектор.
— Очень приятно, — улыбнулся декан и протянул руку, а затем негромко добавил: — Я в курсе предыстории вашего назначения, магистр.
Голос у него оказался мягким и бархатистым, рукопожатие — уверенным, но без лишней резкости. Умелый политик? Не удивлюсь, если метит в кресло канцлера.
Впрочем, я не стал забивать голову догадками и приступил к делу:
— Сеньоры, предлагаю не тратить время попусту и сразу…
Договорить мне не дали. Канцлер откашлялся и напомнил:
— Простите, магистр! Вы говорили о постороннем вмешательстве. Что имелось в виду?
Я развел руками:
— Судя по некоторым косвенным признакам, в суть которых вдаваться не вправе, истощение эфирного тела могло быть вызвано не излишним усердием в учебе, а магическим противостоянием.
Канцлер и декан переглянулись, и последний неуверенно покачал головой:
— Ральфа все любили…
— Об этом мы еще поговорим, — уклончиво заметил я, в открытую не ставя под сомнение услышанное, — но не стоит забывать и о возможности, что истинной целью был не молодой человек, а его дядя. Быть может, кто-то хотел досадить епископу? Как я слышал, обстановка в провинции несколько напряжена…
— Да она в любой момент может взорваться! — резко бросил канцлер и достал из ящика стола пузатую бутыль. — Как только умрет граф, так все и завертится!
Он выдернул пробку, плеснул в стакан янтарной жидкости, и по кабинету разошелся аромат выдержанного бренди. На этикетке я заметил изображение мантикоры; напиток привезли из самого Карифа. Впрочем, ничего удивительного — ценители вина, как бы они при этом ни относились к мессианам, полагали тамошние виноградники лучшими в цивилизованном мире.
— Профессор Гаус настоятельно рекомендовал воздержаться от возлияний во время обострений! — забеспокоился декан Келер.
— Вздор! Капля этой амброзии мне точно не повредит! — отмахнулся канцлер, затем поднял бутылку. — Мэтр? Магистр?
— Не собираюсь вам потакать, — отказался декан с нескрываемой обидой.
Я тоже покачал головой и спросил:
— Кто сможет рассказать мне о Ральфе?
Канцлер сделал глоток бренди, расплылся в довольной улыбке и уселся за стол.
— Не уверен, что хорошо знал этого юношу…
— Я помогу вам, магистр, — вызвался декан Келер. — Не думаю, что в сложившейся ситуации будет уместным расспрашивать профессора Шварца. Его может удивить столь… неожиданный интерес.
— Я найду повод поговорить с ним, если возникнет такая нужда.
— Вот и замечательно! — расплылся в улыбке канцлер и подлил в стакан бренди.
Мы с Клосом сделали вид, будто ничего не заметили.
— Еще один момент, — вновь обратился я к хозяину кабинета. — Меня нужно представить школярам, я хотел бы начать читать лекции безотлагательно.
— Это невозможно! — воскликнул декан Келер и поспешил смягчить тон своего высказывания: — Расписание уж составлено, да еще на носу — праздник вхождения пророка в Ренмель! А там и до Страстной седмицы недалеко, и до дня Воссияния! Школяры будут ставить мистерии и готовиться к диспутам с теологами! Их не загнать в аудитории в эти дни даже под угрозой отчисления!
— Придумайте что-нибудь, — попросил я и выложил на стол распоряжение епископа. — Его преосвященство выделил на время моего пребывания в университете пребенду в сто шестьдесят гульденов. И он выразил намерение, если сроки расследования уложатся в некие приемлемые рамки, сохранить ее и в дальнейшем. Сумма эта, по меркам факультета тайных искусств, пусть и невелика, но не стоит забывать о том, что размер неудовольствия его преосвященства оценить сейчас не представляется возможным. Три или четыре занятия, мне большего не нужно.
— Займись этим, Клос! — потребовал сиплым голосом канцлер и закашлялся.
— Постараюсь, — пообещал декан и выжидающе посмотрел на меня. — Поговорим о несчастном юноше сейчас или…
— Сейчас самое подходящее время, — решил я.
Канцлер наконец откашлялся, восстановил дыхание и напомнил:
— И, Клос! Организуй размещение магистра.
— Сделаю, — уверил его декан Келер, и мы покинули кабинет, но вниз спускаться не стали, вместо этого поднялись на два этажа и вышли на небольшую террасу, ограниченную скатами крыш. Сверху открывался прекрасный вид на внутренний двор со сновавшими по тропинкам школярами, нас же было видно лишь с угловых башен. Судя по пыльным оконным стеклам, их помещения не использовались уже давно.
Декан подошел к ограждению, положил руки на кованые перила, посмотрел вниз.
— Во дворе слишком много лишних ушей, здесь нас никто не потревожит, — пояснил он выбор места для разговора.
Я кивнул и прислонился к дверному косяку, не став выходить на всеобщее обозрение.
Клос Келер оглянулся и после недолгой заминки произнес:
— Думаю, сумею собрать школяров последних годов обучения. В четыре вечера вас устроит?
— Разумеется, мэтр, — подтвердил я. — Здесь или в городе?
— Обычно лекции проводятся в арендованных аудиториях, но у вас слушателей будет слишком много, поэтому займете один из лекционных залов основного корпуса. И не рассчитывайте сегодня больше чем на полчаса. Проведите вступительную лекцию, а полноценно начнете с завтрашнего дня. Я подберу время.
— Благодарю.
— Что собираетесь читать? — уточнил Келер.
— Начну с «Трактата о сбережении целостности эфирного тела» Себастиана Акрайского, — решил я. — Если придется задержаться, продолжу «Классификацией и подробным описанием обитателей верхних слоев запределья, именуемых обыкновенно духами» Людвига Альбаландского.
По лицу декана промелькнула гримаса неудовольствия, но относилась она вовсе не к трудам достопочтенных мудрецов.
— Задержаться? — вздохнул он. — В этом и в самом деле может возникнуть нужда? Полагаете, на Ральфа действительно кто-то покушался?
— Мое дело — установить истину, — нейтрально ответил я и воспользовался возможностью повернуть разговор в нужное русло: — Что скажете о юноше? Можете не беспокоиться, все останется между нами.
Декан Келер покачал головой:
— И слова плохого о нем не скажу. Очень талантливый и целеустремленный молодой человек. Думаю, в будущем он займет достойное место на факультете.
— И это всех устраивает?
— Намекаете, что кто-то мог бояться за свое место? — догадался Клос о подоплеке моего вопроса. — Нет, это вздор. Племяннику епископа не придется никого подсиживать. Его преосвященство просто выделит дополнительное финансирование.
Я кивнул, принимая этот ответ, хотя едва ли племянник епископа мог удовлетвориться должностью профессора, и спросил о друзьях и врагах Ральфа, но ничего нового для себя не почерпнул. Декан полагал, что у юноши не было ни тех, ни других. Он казался вполне уверенным в своих словах, замялся лишь раз, когда речь зашла о романтических привязанностях.
— Мне ничего об этом не известно, — ответил Клос Келер. — Нет, ничего.
И вновь я не стал на него давить, вместо этого поблагодарил за помощь и уточнил:
— Да, кстати! У вас есть кафедра истинных?
— Увы! — развел руками декан. — Школяров способны привлечь лишь известные имена, а ни один маэстро не поедет в наш волчий угол, оставив преподавание в Миене, Кальворте или Ренмеле.
Мы спустились в холл, и там я замешкался, изучая закопченную кладку стены.
— Уже слышали эту историю? — спросил Келер.
— О монастыре Святого Иоганна, который сожгли мессиане? Да, канцлер рассказал.
— На самом деле здесь обреталось братство святого Луки, — поправил меня декан. — Святой Иоганн был настоятелем и единственным из всех, кто воссиял. Единственным из всех… Среди школяров есть поверье, что ровно в полдень летнего солнцестояния на стене проявляется лик человека, но это пустая болтовня. Святой погиб на монастырской пасеке далеко за городом.
Я кивнул, и мы вышли во двор. Декан Келер остановился на ступенях крыльца и напомнил:
— Итак, лекция в четыре пополудни. А в восемь я соберу ужин и представлю вас профессуре. Надеюсь, у вас нет никаких планов на это время?
— Никаких, — ответил я и не преминул напомнить о денежном вопросе: — Как у вас выплачивается жалованье?
— В первый день каждой седмицы. Я дам указание включить вас в зарплатный реестр. — Декан задумался, проводя в уме какие-то подсчеты, и объявил: — Вам причитается четыре талера. Жилье оплачивается университетом отдельно.
В этот момент мимо нас прошла группа светловолосых школяров; по характерному выговору я определил в них уроженцев Майнрихта и повернулся к декану:
— Разве «селедкам» не запретили получать образование за границей?
— Запретили, но для теологов и бакалавров-медиков сделаны существенные послабления, — пояснил Клос Келер. — Увидимся вечером, магистр. Я пошлю кого-нибудь проводить вас до квартиры.
На том мы и распрощались.
Служебная квартира оказалась очень даже недурна. Просторная гостиная, спальня и небольшая каморка без окон занимали верхний этаж уютного домика в двух кварталах от университета. Ко всему прочему, через комнату проходил дымоход хозяйского очага, а это позволяло существенно экономить на дровах. Единственным неудобством стала необходимость тащить тяжеленный сундук по узенькой скрипучей лестнице.
Хорхе растопил печурку, затем подровнял мою отросшую за время путешествия бородку и принялся разбирать вещи.
Я натянул лекторскую мантию поверх теплой сорочки и кожаных штанов, а грязные сапоги заменил кожаными туфлями.
— Магистр! — окликнул меня Кован, заглядывая в распахнутый сундук с неодобрением и некоторой даже опаской. — Возьмете с собой… реквизит?
— Сегодня в нем не возникнет нужды, — решил я, но все же забрал столь обеспокоившие слугу чугунные шары, сплошь покрытые посеребренной гравировкой магических формул и глубокими насечками. Переложил их в саквояж и задвинул под кровать в надежде, что любопытство хозяина не станет простираться так далеко и не наделает беды.
Беды, кишок на стенах, кровавого месива и прочих неприятных вещей, обычно сопровождающих взрыв ручной бомбы.
— Живоглоты на глаза не попадались? — спросил я, подвешивая на пояс кинжал.
— Не видел, — ответил Хорхе, с сомнением разглядывая мой плащ, затем покачал головой и достал из сундука щетку с плотным длинным ворсом.
Я надел шляпу и спустился на первый этаж, слуга вышел на крыльцо следом и принялся очищать засохшую грязь, будто эти бурые брызги могли смутить кого-то из школяров.
От дома прекрасно просматривалась вся уходившая под уклон улочка, и я принялся поигрывать четками и глазеть на прохожих.
Неплохой городок, спокойный. Редкость в наше сумасшедшее время.
— Покрутись среди слуг, — попросил я Хорхе, — узнай, чем они тут дышат.
— Интересует кто-то конкретно?
— Канцлер, декан Келер, профессор Шварц. О школярах сам разговор не начинай, но, если кто-то начнет перемывать молодым бестолочам косточки, от разговора не уходи, мотай на ус.
— Разумеется!
— На вот. — Я ссыпал в морщинистую ладонь с полдюжины пфеннигов и грешелей. — Предложи выпить за знакомство, связи нам не помешают.
— Благодарю, магистр, — хитро улыбнулся Хорхе, прекрасно понимая, что отчета о потраченных деньгах требовать с него не станут.
С притворной строгостью я погрозил прохиндею пальцем, накинул вычищенный плащ и отправился в университет. Погода испортилась, небо потемнело, ветер пригнал с запада низкие облака, стал накрапывать мелкий холодный дождь. Но идти было совсем недалеко, вымокнуть я не успел.
Дежуривший на воротах педель узнал меня и поклонился, я ответил ему дружелюбной улыбкой, зашагал через двор и сразу приметил декана Келера. Тот стоял у входа в учебный корпус в компании солидного вида сеньоров. Подумалось, что это профессура факультета тайных искусств, но нет — беседовали меж собой деканы, коллектор и синдик, заведовавший университетским судом.
Клос Келер представил меня собравшимся, извинился, что вынужден их покинуть, и мы прошли в учебный корпус. Повернули из холла налево, прошествовали по длинному полутемному коридору и вновь повернули. У аудитории гомонили школяры, но при нашем появлении они мигом умолкли и поспешили скрыться внутри.
Тогда декан обернулся и придержал меня.
— Вот еще что, Филипп, — негромко произнес он. — В нашем университете смешанное обучение. Мы стараемся разводить юношей и девушек по разным аудиториям, но получается это, увы, не всегда…
— Ничего страшного, — улыбнулся я. — В Кальворте и Ренмеле никого не удивить и женщинами-профессорами.
Келер закатил глаза и даже осенил себя святым знаком. Затем вновь посмотрел на меня:
— На факультете примерно четверть девушек…
Я озадаченно кивнул, не понимая, к чему клонит декан. Особ женского пола в университеты принимали крайне неохотно, за исключением разве что акушерок, но, если у человека проявлялся врожденный дар к тайному искусству, причиной отказа не могло стать даже отсутствие денег на обучение. Всегда входили в положение и изыскивали стипендии хотя бы на прохождение начального курса и введения в азы управления эфиром.
Иначе — никак. Никто не имел права колдовать без лицензии. Зачастую родители предпочитали скрывать одаренность девиц, наивно полагая, будто замужество неким волшебным образом исправит ситуацию. Кто-то и в самом деле забывал о своем таланте, кто-то же… В общем, работа у каноников-дознавателей будет всегда, ибо неистребима глупость людская.
Декан выдержал долгую паузу, покосился на распахнутые двери и понизил голос едва ли не до шепота:
— И, помимо всего прочего, у нас обучается сеньорита Лорелей, дочь графа Розена. Она очень… яркая девица. Половина юнцов безумно влюблена в нее, другая половина одержима желанием залезть к ней под юбку. По настоянию графа мы разрешили присутствовать в аудиториях служанке и охраннику, пусть те и лишены дара. Ситуация крайне… непростая.
— Ральф поддерживал с ней отношения? — уточнил я.
— Нет! — вспылил декан Келер и тут же махнул рукой. — Не знаю! Я сейчас не об этом!
— О чем же?
Клос подступил ко мне и очень-очень тихо произнес:
— Не вздумайте увлечься ею! Она умница и красавица, но папенька оторвет голову любому, кто дотронется до нее пальцем!
— Вас так беспокоит моя голова?
— До вас мне нет никакого дела, — прямо ответил Келер, — но пожертвований графа хватает на содержание двух профессорских ставок! Заклинаю: не позвольте взять эмоциям верх над разумом!
И, многозначительно глянув на меня, декан прошел в аудиторию. Он встал за кафедру, а я прикрыл за собой дверь и скромно устроился сбоку. Помещение оказалось просторным, с высоким потолком и широкими окнами. Здесь и в помине не было соломы на полу, что еще встречалась в некоторых учебных заведениях, и стояли ровные ряды парт. По мере удаления от кафедры уровень пола поднимался, и дверь в дальнем конце помещения выходила уже на второй этаж.
Пока Келер пространно рассуждал о том, какие важнейшие знания несут отобранные мной к прочтению книги, я разглядывал школяров, коих собралось в аудитории никак не меньше сотни. Более разношерстное общество было трудно вообразить. Кто-то щеголял в камзолах с золотым шитьем и туфлях с загнутыми носами, кто-то носил застиранную и залатанную одежку и ботинки со стоптанными подошвами. Береты с фазаньими перьями и космы засаленных волос, перепачканные чернилами пальцы и дорогой маникюр. Юношеский пушок на щеках одних и жесткая щетина на лицах других.
И столь же разнообразны были колдовские жезлы. Резные деревянные, инкрустированные янтарем и поделочными каменьями, длиной и в пару ладоней, и в полтора локтя. Школяр с факультета тайных искусств мог выйти из дома в одном исподнем, но всегда и везде носил с собой жезл.
Девушки разместились в левой части аудитории, большинство из них были одеты в темные платья и белые кружевные чепцы. Позади сидела строгого вида матрона, то ли надзиравшая за подопечными, то ли ограждавшая их от заигрываний юнцов.
А вот сеньорита Лорелей расположилась на первой парте прямо напротив кафедры. Я опознал ее с первого взгляда и счел, что декан поступил мудро, заранее предупредив на этот счет, пусть и не в моих правилах было заводить романы с ученицами. Среди будущих колдуний хватало симпатичных девиц, но дочь графа Розена определенно затмевала их всех. Она оказалась высокой и статной, при этом очень женственной. Синее платье с серебряным шитьем облегало фигуру и выгодно подчеркивало высокую грудь. Некоторые пряди заплетенных в косы русых волос были заметно светлее остальных, глаза сияли зеленым огнем. В бледном лице чувствовалась порода, но полные губы смягчали его, наделяли дополнительным обаянием. И аура… На миг я обратился к истинному зрению и обнаружил, что эфирное тело сеньориты Лорелей выделяется на общем фоне пусть не самым ярким, зато наиболее ровным сиянием.
Сидевшие по обе стороны от графской дочки компаньонки были недурны, но и только. Немного дальше сгорбилась неприметная девица, тусклое свечение ауры которой выдало в ней лишенную дара служанку. Место с другой стороны занял рыжеволосый молодой человек, облаченный во все черное. По его губам блуждала самодовольная улыбка всезнайки, и поначалу я решил, что это и есть охранник, но различил в эфирном теле наработанные энергетические узлы и завертел головой по сторонам.
Телохранитель обнаружился на ближайшем к выходу стуле. Это был крепкий черноглазый усач моих лет в коричневом колете и широкополой шляпе, которую он и не подумал снять в аудитории. Он сидел вполоборота, придерживал одной рукой длинную шпагу и сверлил мрачным взглядом школяров позади госпожи. Тех мало занимала речь декана, все внимание оболтусов приковало к себе декольте графской дочки. Один худощавый взлохмаченный юнец, одетый весьма небогато, так и вовсе уперся локтями в парту, положил подбородок на ладони и ни на миг не отрывал взгляда от предмета своего обожания.
Я сделал несколько глубоких вдохов и постарался отрешиться от заполонявшего аудиторию шума. Собранные в одном месте адепты тайных искусств одним только своим присутствием взбаламутили незримую стихию, использование истинного зрения вызвало ломоту в висках, перед глазами все поплыло.
Пришлось загнать себя в транс и погрузиться в незримую стихию с головой. Звуки смолкли, тело потеряло вес, мир раскрасился неведомыми простецам оттенками. Сознание не удержалось на той грани, что отделяет реальное от нереального, ушло глубже, и тут же по спине мазнул огненный росчерк, словно кто-то потянул загнанный туда крюк. Мироздание в очередной раз напомнило о моей ущербности, но сейчас это напоминание пришлось как нельзя кстати. Боль лучше всяких медитаций помогла вернуть под контроль взбрыкнувший талант; я обрел равновесие, и незримая стихия открылась мне со всей своей удивительной ясностью.
Декан закончил выступление и спустился с кафедры.
— Оставляю вас, магистр. Прошу, не затягивайте вступительную лекцию, — негромко произнес он и вышел в коридор.
Аудиторию заполнил приглушенный гул, и я не стал перекрикивать сонм голосов, просто встал за кафедру и молчал. Времени при этом зря не терял и внимательно изучал эфирные тела школяров, выискивая признаки обращения к запредельному. Характерных для чернокнижников проплешин и гипертрофированных энергетических узлов с ходу заметить не удалось, но это ровным счетом ни о чем не говорило. Обученный человек сумеет закрыться от потустороннего, да и выправить со временем ауру задача не столь уж и трудная. На подобном попадаются ведьмы-самоучки, а никак не отступники из университетов. Куда показательней в этом отношении действия заклинателей в состоянии стресса. Ну, что-что, а стресс обеспечить я сумею…
Изучать ауры я начал со школяров на первых рядах и постепенно поднимал взгляд к задним партам, где обыкновенно околачивались всяческие смутьяны, лоботрясы и выскочки, полагающие себя слишком умными, чтобы внимать лектору.
Я изучал учащихся, а те пялились на меня, недоумевая, когда начнется лекция. Вслед за облаками с запада пришли тяжелые тучи, небо затянуло, на улице быстро темнело.
— Через пять лет трети из вас не будет в живых! — объявил я, не повышая голоса, и в аудитории моментально установилась гробовая тишина.
— Брехня! — неуверенно выдал кто-то с задних рядов, а кто-то нервно рассмеялся, но дело было сделано: школяры затихли и начали внимать моим словам.
— Как показывают многолетние наблюдения, — начал тогда я свою речь, — треть выпускников факультетов тайных искусств погибает в первые пять лет после окончания университетов. Не вижу причин, по которым университет Святого Иоганна должен отличаться в этом плане от всех остальных. Моя задача — свести этот показатель к возможному минимуму, и, помимо чтения умных книг, которых одни не поймут, а другие пропустят мимо ушей, я буду вынужден прибегнуть к более действенным мерам.
— Пороть нас уже поздно! — выкрикнул звонкий голос откуда-то с галерки, чем породил в аудитории немалое веселье.
— Некоторых пороть можно не ради пользы, а удовольствия для, — ответил я, переждал волну смеха и уже серьезно добавил: — Но, если сбить спесь получится только поркой, уж поверьте — мне придется взять на себя этот нелегкий труд! Да! Именно спесь и мнимое превосходство над простецами толкают большинство выпускников в объятия смерти. А ведь на самом деле вы никто!
Аудитория загудела и зароптала, задние ряды принялись топать и хлопать ладонями по партам.
— Думаете, дар делает вас избранными? — повысил я голос, перекрывая шум.
— Да-а-а!!!
Я презрительно фыркнул:
— Расскажите это истинным!
Это был удар ниже пояса, и шум как отрезало. Теперь надо мной не потешались, теперь меня откровенно ненавидели. К счастью, пока что молча.
— Эфир пронизывает все сущее, он вокруг нас, и лишь истинные могут работать с ним напрямую. Хватать руками, изменять, поглощать. Творить чудеса усилием воли, исцелять простым касанием. Магия всегда с ними! Всегда готова повиноваться! А вы? Вы будто калеки на костылях. Без жезлов вам не сотворить и простейших чар! Постоянно удерживать готовое к использованию заклинание для подобных вам — непосильный труд. А излишне усердные занятия приводят к истощению эфирного тела. Вы ущербны!
— А сами-то как? — крикнул какой-то набравшийся наглости школяр. — Будто сами не ущербны!
Я поднял правую руку, демонстрируя серебряный перстень с золотой накладкой герба, и признал:
— Я ущербен, но отдаю себе в этом отчет. Именно поэтому я прожил свои пять лет после окончания университета, а вот вам это еще предстоит.
Рыжий парень на первом ряду фыркнул:
— Плевое дело!
Сеньорита Лорелей повернулась и одарила выскочку благосклонным взглядом.
— Лишь истинные могут воссиять! — напомнил я. — Лишь истинные могут набрать столько силы, что их сияющий дух вознесется на небеса!
— Зато нам всегда открыта дверь в запределье! — выдал рыжий острослов, но на этот раз его шутке никто не рассмеялся. Кроме меня.
— Именно так, юноша. Именно так. За каждым из вас, — я обвел аудиторию рукой, — стоит распахнутая дверь в иной мир. И если потеряете осторожность, если зачерпнете слишком много силы, ваша объятая огнем душа рухнет прямиком в запределье! А оно перемалывает и превращает в чудовищ любого. Дух любящей бабушки за годы блуждания в потустороннем мраке становится кровожадным монстром, который с превеликим наслаждением растерзает внуков, если только представится такой шанс. И не стоит полагать, будто вы чем-то лучше простецов. Сохранить ясность рассудка не удалось даже великим волшебникам прошлого. Все слышали о князьях запределья, так?
Сеньорита Розен с раскрасневшимися от возмущения щеками слегка привстала и возмутилась:
— К чему вы рассказываете нам прописные истины, магистр?
Чистый девичий голос прорезал шум, как разрезает раскаленный нож кусок сливочного масла, и я вновь порадовался прозорливости декана.
— Не интересны прописные истины? — усмехнулся я и огладил короткую бородку. — Отлично! Вот вам то, о чем не принято говорить в приличном обществе. Большинство выпускников погибает не в магических поединках и умирает не от истощения эфирного тела, надорвавшись. Их убивают простецы. Не на войне — в обычных кабацких драках, уличных стычках, на глухих лесных дорогах. А все почему? Да просто за время обучения вы слишком уверяетесь в собственном превосходстве. Иллюзорном превосходстве, доложу я вам.
— Бред! — крикнул кто-то, школяры снова засвистели и заулюлюкали.
— Конечно! — рассмеялся я. — Вы же скрутите любого простеца щелчком пальца! Вы — могучие повелители эфира! Таким не страшен нож в спину! Удар табуретом не сломает шею, а движение брови остановит арбалетный болт! И остановит — да, но только если будете настороже и вовремя заметите стрелка. А что на деле? Вы ритуалисты, вы просто не успеете среагировать. Хотите наглядную демонстрацию?
Ответом был довольный рев.
— Какое именно заклинание вдалбливают вам в головы как лучшее для обороны? «Паралич Арна», так? — Я взял стоявший на кафедре графин и наполнил водой стакан. — Кто хочет опробовать его на мне? Обещаю не применять никаких контрзаклинаний. Ну, кто рискнет?
— Я! — крикнул растрепанный юнец из третьего ряда, тот самый, что все это время не спускал влюбленного взора с графской дочки. — Я иду!
Школяр явно опасался, что его опередят. Он шустро пробрался к проходу, сбежал вниз и воздел над головой деревянный жезл в локоть длиной.
— Начинай, — разрешил я, выходя из-за кафедры со стаканом в руке.
Юнец взмахнул жезлом, закрутил эфирную нить, ловко затянул первый из узлов, но тут же скосил взгляд на даму сердца, на миг потерял концентрацию и допустил ошибку в кривизне дуги.
Я покачал головой и убрал стакан обратно на кафедру. Все будет даже проще…
Школяр сосредоточился и быстро выправил рисунок, эфир потек и начал сгущаться, аудитория загудела в ожидании развязки. Я подступил к оппоненту и негромко спросил:
— Скажите, а кто этот рыжий красавчик, которому строит глазки сеньорита Розен?
Бедняга резко оглянулся, упустил контроль над заклинанием, и то ударило, словно разжавшаяся пружина. Юнец замер вполоборота, замороженный собственными чарами. Живыми остались лишь глаза.
Школяры завопили что было сил, но мигом смолкли, стоило только мне выставить перед собой руки.
— Вы видели? Я его даже не коснулся. А мог пять раз пырнуть ножом. Подумайте об этом на досуге. Обсудим завтра, а теперь все свободны!
Учащиеся повалили к выходу, кто-то покидал аудиторию через верхнюю дверь, но большинство столпились внизу. Проходя мимо парализованного бедолаги, каждый почитал своим долгом хлопнуть его по спине либо отвесить леща. На плечи влюбленному простаку накинули серый вытертый плащ, на выставленный в сторону жезл нацепили войлочную шляпу, и паренек замер нелепой пародией на вешалку. Мне отчасти даже стало его жаль.
Любовь зачастую толкает людей на весьма и весьма опрометчивые поступки.
Школяры расходились, но спешили покинуть аудиторию отнюдь не все. Сеньорита Розен двинулась прямиком ко мне, а охранник с переброшенным через руку плащом шел следом и зыркал по сторонам недобрым взглядом. Малый относился к своей работе слишком уж серьезно.
— Магистр Черен! — обратилась ко мне Лорелей. — Вы и в самом деле полагаете нас никчемными шарлатанами?
— И в мыслях не было, сеньорита, — ответил я. — Я лишь говорил о вреде излишней самоуверенности.
— Но в сравнении с истинными…
Я рассмеялся:
— У истинных магов хватает слабых мест. На завтрашней лекции я подниму эту тему. Приходите непременно, мне будет приятно вас видеть.
Сеньорита Розен ответила заинтересованным взглядом и сменила гнев на милость.
— А вы не преподаете в частном порядке, магистр? — спросила она с очаровательной улыбкой.
Лицо охранника при этих словах налилось кровью, и я в который уже раз возблагодарил предусмотрительного декана.
— Увы, сеньорита, я человек в университете новый, еще рано думать о частных уроках. Вернемся к этому вопросу позже, с вашего позволения.
Лорелей благосклонно кивнула и направилась к выходу, даже не взглянув на парализованного бедолагу, а вот одна из ее компаньонок полюбопытствовала:
— И долго он так простоит?
— Не очень. Я о нем позабочусь.
— Бедненький! — хихикнула смешливая шатенка, подобрала юбки и под перестук каблучков побежала вслед за подружками.
Усатый охранник помог хозяйке облачиться в плащ, одарил меня пристальным взглядом, острым и неприятным, и вслед за девушками вышел в коридор.
Взгляд усача категорически не понравился. Такой нож в бок загонит и не поморщится.
— Магистр… — окликнул меня рыжий школяр в черном бархатном камзоле и черных же брюках — тот самый зубоскал, что сидел в первом ряду. На вид ему было лет двадцать, но конопатое лицо со вздернутым носом смотрелось как-то слишком уж несерьезным, да еще худые запястья торчали из немного коротких рукавов, словно одежда была с чужого плеча. — Магистр, а что вы ему сказали?
Вот же наблюдательный проныра!
— А вы у нас… — вежливо улыбнулся я, не спеша отвечать.
— Аксель Хольм, — представился молодой человек с изящным полупоклоном. — Уроженец Фирлана, но это очевидно, полагаю.
Уточнение и в самом деле было излишним. Откуда еще мог приехать рыжий Аксель, как не из Фирлана?
— Так что, магистр? Что вы такое сказали простаку Уве, если он разинул рот, будто увидел привидение?
Зеленые с желтоватым отливом глаза школяра горели неподдельным любопытством, и я решил не держать его в неведении.
— Я сказал, что он допустил ошибку в третьем узле на втором витке.
Рыжий Аксель уставился на меня, будто на слабоумного.
— В этом заклинании на втором витке нет третьего узла! Он там один!
— Вы удивлены? А уж как Уве удивился!
Школяр рассмеялся:
— Отличная шутка, магистр! Возьму на вооружение! Мое почтение! — Он нацепил на макушку фетровую шляпу и, пританцовывая, вышел за дверь.
К этому времени аудитория уже опустела, я прикрыл высокие створки и вернулся к замороженному собственными чарами Уве. Крутанул кистью, разматывая четки, поднял руку к лицу школяра, и глаза того моментально прикипели к ритмично покачивавшейся звезде.
Я не слишком хорошо вводил людей в транс, но бедолага Уве предельно упростил задачу: его эфирное тело было открыто любому воздействию, а сгоравшее от стыда сознание отчаянно искало забытья. Оставалось лишь приложить малую толику усилий, чтобы взгляд школяра остекленел, дыхание еще больше замедлилось, а лицевые мышцы расслабились. Мысли и эмоции покинули опрометчивого юнца, он обрел столь желанный покой.
— Три, два, один, — негромко произнес я, одновременно воздействуя на эфирное тело. — Когда я щелкну пальцами, ты очнешься и забудешь все, что происходило с тобой с того самого момента, как началась лекция.
— Да, магистр, — бесстрастно ответил Уве.
Я снял с жезла шапку, нахлобучил ее школяру на голову и спросил:
— Ральф вон Дален, знаешь такого?
— Да.
— И кто он?
На этот раз школяр с ответом не спешил.
— Бакалавр тайных искусств, — сообщил он после заметной паузы. — Племянник епископа Вима…
Он точно собрался продолжить перечисление, и я поспешил перебить ненужное словоизлияние:
— Довольно! Кто его друзья?
Тут Уве не колебался.
— Мне такие неизвестны.
— Кто его враги? — спросил я, вынимая из онемевшей руки паренька жезл. Тот оказался неплохо отполирован, но ничего особенного собой не представлял. Я несколько раз крутанул палочку, оценивая баланс, потом сунул школяру за пояс и повторил вопрос: — Уве! Кто враги Ральфа?
Тот будто через силу выдавил из себя:
— Я!
— С чего бы это?
— Ему благоволит Лорелей!
— Они любовники?
Долгая пауза. Я уж подумал, что не дождусь ответа вовсе, но Уве словно прорвало.
— Нет! Я не знаю! Не уверен! — зачастил он с болезненной торопливостью. — Боюсь этого, но не уверен. Я не должен так думать! Не должен так думать о Лорелей. Она сама чистота и невинность!
По эфирному телу влюбленного юнца пошла рябь, эмоции сумели пробиться даже сквозь транс, и я поспешил сменить тему:
— Что связывает Ральфа и Лорелей, если не романтические отношения?
— Он преподает ей в частном порядке. Проводит с ней много времени. Я хочу быть на его месте! Я должен занять его место!
Ох уж эта невозможность мыслить ни о чем, кроме предмета обожания! Нужно было срочно уводить разговор в сторону, иначе душевные терзания грозили разрушить транс.
— Ральф преподает кому-то еще? — спросил я.
— Да.
— Кому?
— Не знаю. Он сам отбирает учеников. Одаренности мало, нужны деньги. Ходили такие слухи. Просто слухи. Я следил за Лорелей, иначе ничего бы не узнал…
— И чему такому может научить простой бакалавр?
— Не знаю.
— Ты пытался причинить вред Ральфу?
— Нет. Думал об этом, но он сильнее меня. Я должен занять его место как-то иначе!
— Ральф с кем-нибудь ссорился в последнее время?
— Не знаю…
Я продолжил задавать вопросы, но чем дальше, тем короче и невнятней отвечал Уве. Его сознание затягивала воронка транса; требовалось либо окончательно усыпить паренька, либо пробудить. Дальнейшие расспросы попросту не имели никакого смысла, да еще, ко всему прочему, явственно дрогнули на запястье четки.
Размышляя, как поступить со школяром, я начал перебирать пальцами янтарные зерна, отыскал бусину, чуть более теплую, чем остальные, и удовлетворенно хмыкнул. Спешить не было нужды, но и терять время впустую не стоило.
Усыпить или отпустить?
Ангелы небесные! Существовал и третий путь! Эфирное тело школяра было сейчас словно открытая книга, я мог бы поработать над ним, вписать некие императивы и в будущем управлять юнцом так, чтобы он об этом даже не подозревал. Или внедрить призрачную нить и в нужный момент перехватить контроль над телом. Я мог — да, но поступать так не стал.
Это было неэтично и просто мерзко. А еще явственно попахивало запретной волшбой. Иногда я совершенно сознательно прогуливался по краю, но сейчас в чрезвычайных мерах не было никакой нужды. Оправдать их могло разве что навязчивое желание ощутить себя повелителем чужой жизни и смерти…
Святые небеса! Да стоит ли об этом даже рассуждать? Я быстро отступил и резким щелчком пальцев вернул паренька в сознание. Школяр вздрогнул и принялся ошалело озираться по сторонам.
— Что случилось? Где все? Я… Магистр? Я ничего не помню!
— Держи! — вложил я в ладонь школяра грош и, ощутив вдруг иррациональный приступ жалости, посоветовал: — Теперь расскажешь всем, что я тебе заплатил.
Уве в недоумении уставился на серебряную монету, а когда я направился к выходу, крикнул:
— За что, магистр? За что вы мне заплатили?
— Чтобы напортачил с заклинанием. Не беспокойся, скоро сам обо всем узнаешь!
Я снял с вешалки плащ и шляпу и вышел за дверь. А там меня и в самом деле ждали.
— Приветствую, сеньор обер-фейерверкер! — прозвучало из темного угла, стоило только переступить через порог.
Сеньор обер-фейерверкер?
Я обернулся и смерил мрачным взглядом мужчину лет тридцати в неброской дорожной одежде и распахнутом темно-синем плаще. Оружейный ремень оттягивали длинная шпага и дага. Гость не отличался высоким ростом, был широк в кости и весьма упитан. Зачесанные назад волосы открывали лоб и свободно ниспадали на плечи, и это придавало спокойному мягкому лицу еще большую округлость. Пухлые щеки, крупный нос, мясистые губы; с образом добропорядочного бюргера не сочетались лишь шальные глаза.
— Прикуси язык, Ланзо! — шикнул я, не желая, чтобы кто-то из школяров услышал столь неподобающее обращение к лектору. — Кто тебя сюда пустил?
Ланзо отлип от стены, подошел и с усмешкой ответил:
— А кто бы мог меня не пустить? Сторож на воротах? Даже не смешно!
Почтения в голосе собеседника не было ни на грош, но мое звание командира орудийной батареи Сизых псов он больше вслух не поминал, и я предпочел не заметить ядовитого сарказма.
Ланзо Хофф, также известный как Угорь, отличался невыносимым характером, но голова у него варила как надо, за это и ценился. Быть бы ему большим человеком в цехе каменщиков, но некстати случились беременность подружки и пара колотых ран в ее старшем брате, вот и пришлось семнадцатилетнему Ланзо срываться в бега, навсегда оставив уют родительского очага. О своих скитаниях он предпочитал не распространяться, но от хорошей жизни в ландскнехты не вербуются.
Когда мы встретились, Ланзо уже успел дослужиться до капрала Сизых псов и все же полагал себя не на своем месте. Перекупить его не составило никакого труда.
— Идем! — позвал я подручного, зашагал по коридору и не удержался от замечания: — На воротах стоит не сторож, а педель.
— Да без разницы! — отмахнулся Ланзо и причмокнул губами. — Ах, какие тут цыпочки! Высший сорт!
Я никак на это замечание не отреагировал. Угорь мог сколько угодно строить из себя дамского угодника, но его истинной и единственной страстью было золото. Грех стяжательства не оставлял места иным порокам, и это было… хорошо.
Во дворе толпились освободившиеся после занятий школяры, мы пересекли его молча. Вышли за ворота, и мой подручный указал на одну из спускавшихся с холма улочек:
— Нам туда.
Городок уже окутали сумерки, поэтому Угорь не заметил выскользнувшей из-за угла тени, а я говорить о ней спутнику не стал. В этом не было ровным счетом никакой нужды: за нами приглядывал Хорхе.
Мы зашагали под горку, и я начал вводить Ланзо в курс дела, а тот задумчиво хмурился и озадаченно тер мясистый нос.
— Этот епископ — большая шишка? Придется постараться, да?
Я сообразил, к чему ведет подручный, и с ходу пресек его поползновения:
— Расценки стандартные! Если будет премия, не обижу, но можем вытянуть и пустышку. Это ясно?
Угорь тяжело вздохнул:
— С чего начнем?
— Обыщем комнату Ральфа. Далеко еще?
— Пришли.
Ланзо первым прошелся по переброшенному через помойную канаву мостку и толкнул дверь питейного заведения с незамысловатой вывеской в форме пивной кружки. Я последовал за ним и сразу уловил дрожание четок. И в самом деле — пришли.
Внутри оказалось людно и при этом на удивление спокойно и тихо. По какой-то непонятной причине школяров в кабаке не было, публика подобралась сплошь степенная, обрюзгшая и морщинистая. Если здесь и случится пьяный дебош, то много позже, когда от выпитого развяжутся языки и зачешутся кулаки.
— Хозяин, две кружки светлого! — прямо с порога гаркнул Ланзо и направился в дальний угол зала, где за столом в небольшой нише под лестницей расположилась карикатурного вида парочка: плечистый мордоворот и некто худощавый, прятавший рябое лицо под обвислыми полями шляпы. Ганс по прозвищу Типун и фрейлейн Герда, настоящего имени которой не знал никто из нас. Не знала, думаю, его и она сама.
Ганс со своим низким лбом, маленькими глазками и широким скуластым лицом производил впечатление недалекого малого, но на деле отличался изрядной наблюдательностью и для своего кряжистого сложения был противоестественно шустер. А еще он немало поднаторел в искусстве убийства себе подобных. Стригся Ганс неизменно под горшок, но если и походил из-за этого на монаха, то исключительно на одного из тех расстриг, что проповедуют на лесных дорогах о вреде мирских богатств запоздалым путникам.
Происходил Типун из семьи безземельных кметов, издавна батрачивших на соседей. Во время очередной междоусобицы его забрили в солдаты люди местного сеньора, а вкусив вольной жизни, возвращаться в родную деревеньку Ганс не пожелал и прибился к Сизым псам, где служил под командованием Угря. С ним и ушел на вольные хлеба, соблазненный звоном полновесных золотых. Моих золотых.
Громила подвинулся, освобождая место, и спросил:
— Только два пива? А мне?
— Тебе и заказал, — фыркнул Угорь. — Разве сеньор обер-фейерверкер снизойдет до такого пойла? Он вина себе возьмет!
Ганс повернулся ко мне. Я кивнул, и громила расслабился.
— Второй день штаны без дела просиживаем, — пожаловался он, хрустнул сбитыми костяшками. — Даже в морду никому ни разу не дал.
— Успеешь еще, — уверил его Угорь, вытер лоснящееся лицо и гаркнул во всю глотку: — Где там наше пиво?! Хозяин, ты уснул, что ли?
— Ты привлекаешь к нам внимание, — укорил я его.
— Я? — удивился Ланзо. — Да нас скорее запомнят, если мы как мыши сидеть будем!
Замотанная подавальщица притащила пару кружек, и тогда фрейлейн Герда, про которую я совсем позабыл, перегнулась через стол и спросила столь тихо, что едва удалось разобрать слова:
— А где Хорхе?
— Занят, — ответил я.
Фрейлейн Герда печально кивнула и опустилась обратно на скамью.
В нашем мире у сироты-подкидыша не так уж много путей в жизни, особенно у девочки с явственной толикой сарцианской крови. Но Герде повезло: обычно дети от смешанных связей отличались яркой внешностью, она же родилась серой мышкой, смуглой и чернявой, с унылыми черными глазами и неброским личиком. Сутенеры ею не заинтересовались.
Герда промышляла воровством, и промышляла ловко; к пятнадцати годам она не только не лишилась руки, но даже не обзавелась каторжанским клеймом. Хорхе высмотрел ее среди маркитантов, колесивших за Сизыми псами, и убедил меня нанять совсем молоденькую тогда девчушку. Жалеть об этом не пришлось: Герда могла проникнуть туда, куда была закрыта дорога мужчинам, искусно вскрывала замки и отличалась умением день-деньской ходить за человеком по пятам, не привлекая к себе внимания и не бросаясь в глаза.
Ганс влил в себя половину кружки, обтер губы тыльной стороной ладони и спросил:
— Чем займемся?
— Проверим одну квартиру, — ответил я, намеренно упуская подробности.
— Когда?
— Допивайте и пойдем.
Ланзо надул щеки.
— Тру-ту-ту! — задумчиво протрубил он и напомнил: — Еще не стемнело толком.
— Мы на службе епископа! — парировал я и предупредил: — Действуем официально. Никто никого не бьет без моего приказа. И без моего приказа никто ничего не трогает.
— Скукотища! — скривился Ганс.
Я поднялся из-за стола.
— Мы поиздержались немного… — многозначительно произнес Угорь.
— Печально слышать такое, — хмыкнул я и направился к выходу.
Встав на крыльце, вдохнул сырой холодный воздух, поежился. К ночи на улице заметно посвежело. Следом вышла Герда, углядела тень в подворотне напротив и обрадованно ойкнула.
— Стой, дура! — шикнул я, прежде чем девушка успела помахать рукой. — Он смотрит, нет ли хвоста!
Герда тут же поникла и ссутулилась, отвернулась в другую сторону, делая вид, что до человека в подворотне ей нет ровным счетом никакого дела. Вот ведь глазастая! В темноте будто кошка видит!
Самому мне вовсе не требовалось обладать ночным зрением, чтобы заметить Хорхе; присутствие слуги выдало дрожание четок. Я связал и его, и троицу живоглотов с зачарованными бусинами янтаря и теперь мог не только отыскать подручных в случае необходимости, но и всякий раз узнавал об их приближении заранее. Иметь такую возможность казалось мне… разумным.
Появились Ланзо и Ганс, поежились и хмуро уставились на меня:
— Ну?
— Идемте! — позвал я всех за собой и шагнул на мосток через помойную канаву. — Здесь недалеко…
Злополучный Ральф вон Дален снимал квартиру в самом центре города, всего в паре минут ходьбы от главного здания университета. Секретарь епископа нарисовал простенький план, поэтому блуждать по узеньким улочкам в поисках нужного дома не пришлось. И это было просто здорово: подошвы туфель сильно скользили на мокрой брусчатке, и я даже пожалел, что не нашел времени переобуться в сапоги.
Двор особняка отгораживал от улицы не забор, а глубокий овраг, заполнявшийся во время дождей водой. Мы перешли по бревенчатому мосту и начали заматывать лица шарфами.
— Действуем строго официально! — напомнил я, раздавая красные нарукавные повязки. — Сейчас мы представители властей!
Ланзо сплюнул под ноги, Ганс вполголоса ругнулся. Никак не отреагировала на мои слова лишь Герда. Нередко я и вовсе забывал о ее присутствии, столь тихо и незаметно она держалась.
Укрывшись от сыпавшей с неба мороси под навесом крыльца, я отпер входную дверь ключом Ральфа, полученным вместе с бумагами от епископского секретаря, и, прежде чем скользнуть внутрь, предупредил:
— Не шумим!
В коридоре оказалось темно; лишь под дверью, ведущей на половину домовладельца, виднелась полоска тусклого света. Я несколько раз ударил по ней костяшками пальцев, и почти сразу послышались шаркающие шаги.
— Кого там еще принесло? — проворчал пожилой сеньор, озадаченно выглядывая в коридор.
Вместо ответа я сунул ему епископскую буллу — лист пергамента с массивной свинцовой печатью — и грозно спросил:
— Читать обучен?
Сутулый дядечка в домашнем халате, колпаке и тапочках увидел герб на печати, приметил красную повязку на рукаве и ойкнул от неожиданности.
— Чем могу служить… сеньор? — выдавил он из себя после долгой заминки.
— Проводи в квартиру вон Далена! — потребовал я.
— У меня нет ключа! Его забрали!
Я ухватил домовладельца за костлявую руку и вытянул его в коридор.
— У нас все есть.
В окружении мрачных фигур дяденька окончательно струхнул и попытался вернуться за светильником, но я и слушать ничего не стал.
— Веди!
По крутой лестнице мы поднялись на второй этаж, и там хозяин указал на одну из дверей:
— Эта!
Он попятился, но уперся в Ганса.
— Не так быстро! — остановил тот домовладельца, и дядька съежился в ожидании неминуемого удара.
У людей из канцелярии епископа, как видно, в городе отнюдь не самая лучшая репутация.
Я отпер замок, завел домовладельца в небольшую прихожую и указал на пуфик:
— Сядь и молчи!
Хозяин протестовать не посмел, тем более что Ганс, прикрыв за нами дверь, остался стоять, подпирая плечом косяк.
Ланзо и Герду я отправил в спальню:
— Обыщите там все и перетряхните одежду, только аккуратно. Не забудьте проверить постель.
— Что искать? — уточнил Угорь, разжигая светильник.
— Все необычное, — неопределенно ответил я, запалил лучину и ушел в гостиную, где первым делом зажег десяток свечей на стоявшем у письменного стола канделябре. Пол под ним пестрел каплями воска, как если бы Ральф перед своим… приступом какое-то время работал с бумагами.
Я задернул штору, вернулся к двери и оглядел просторную комнату, где и нашли племянника его преосвященства. Угол рядом с единственным окном занимал рабочий стол. Слева располагались камин и секретер, справа стояли буфет и набитый пухлыми томами книжный шкаф. Пол в центре комнаты был застелен ковром, на него выставили два кресла с гнутыми ножками и ручками.
Стянув с лица шарф, я в несколько глубоких вдохов успокоил дыхание, отрешился от реальности и обратился к истинному зрению, будто провалился в иной мир. Второй раз за день это вышло несказанно проще, но за все в этой жизни приходится платить: из ноздри тут же побежала тоненькая струйка крови. Я прижал к лицу платок и поспешил оглядеться, пока не развеялся транс.
Эфирное поле в помещении оказалось неоднородным, оно несло следы старой волшбы. Впрочем, иного и не стоит ждать от обиталища бакалавра тайных искусств. Ральф не мог не практиковаться на дому, но вот магическое нападение… У меня на этот счет возникли серьезные сомнения.
Озадаченно хмыкнув, я посмотрел через ставшие полупрозрачными стены в спальню. И вновь — ничего, разве что незримая стихия оказалась там несколько стабильней, нежели в гостиной, да мягко светились ауры Ланзо и Герды.
Если на Ральфа напали, то явно не в квартире. Любая магическая схватка, пусть даже ментальной направленности, оставила бы несравненно более заметные следы. За три недели такие не исчезнут, разве что кто-то очень постарается их затереть. Но на епископа не простаки работают — заметили бы. Между тем в протоколе осмотра никаких серьезных аномалий не упомянуто.
Итак, нападение случилось не здесь. Это раз. И никаких колдовских артефактов в квартире не спрятано. Это два. Негусто.
По словам епископа, в квартире ничего не трогали, поэтому осмотр я начал с проверки буфета. Какие книги школяр читает, что пьет и с кем спит — именно с выяснения этих вещей и следует начинать всякое мало-мальски серьезное расследование.
Предмет романтических обожаний Ральфа был мне предположительно известен, а из вин он предпочитал красное сухое с северных берегов Длинного моря. Но пил понемногу и, вероятно, под настроение: початыми стояли сразу несколько бутылок.
Книги?
Я подошел к шкафу и вытянул с верхней полки крайний левый том. Раскрыл, прочитал название, проверил экслибрис, перетряхнул страницы и положил на пол. Затем вытащил соседнюю книгу. И еще одну. И следующую.
Большая часть сочинений оказалась посвящена введению в тайные искусства, но некоторые тома Ральф позаимствовал из библиотеки епископа, те затрагивали смежные темы. Три или четыре фолианта не имели экслибрисов, их купили не так давно то ли в книжных лавках, то ли с рук у поиздержавшихся школяров. Как правило, это были работы по управлению внутренней энергетикой, более интересные истинным магам, чем ритуалистам. Впрочем, для общего развития могли сгодиться и тем…
Насторожился я, когда наткнулся на пустое место. Ральф отличался изрядной педантичностью и не терпел небрежности в расстановке книг, они стояли вплотную друг к другу, свободной оставалась лишь нижняя полка. И вот же — пропуск между томами. Я окинул шкаф быстрым взглядом, обнаружил еще две прорехи и задумчиво хмыкнул.
Мог Ральф дать кому-то почитать книги из своего собрания?
Мог, почему нет? Вот только пыли на пустой нижней полке скопилось куда больше, нежели в замеченных мной лакунах. Выходит, кто-то позаимствовал тома уже после приключившегося с племянником епископа несчастья. Что это: банальное воровство или нечто большее?
Я продолжил вынимать книги с полок и складывать их на пол, но никаких подозрительных сочинений среди них не обнаружилось. Ни запретных знаний, ни даже просто скользких тем.
— Магистр! — прошелестел от двери тихий голосок фрейлейн Герды. — Это было на подушке.
Я подошел и снял с пальцев воровки длинный русый волос, заметно более светлый на конце. Ага! Вот и доказательство того, что наш удалой бакалавр обучал сеньориту Розен не только научным премудростям. Не это ли стало мотивом для нападения? Хоть ревность, хоть воздаяние за поруганную честь: интрижка с благородной девицей чревата массой самых неприятных последствий.
Я поморщился:
— Что-то еще?
Из коридора ответил Ланзо:
— Нашли тайник, но пустой. — Он перехватил мой испытующий взгляд и повторил с нажимом: — Пустой!
— Пустой так пустой, — вздохнул я. — Займитесь комнатой, только не трогайте стол. Герда, проверь замок входной двери, поищи следы взлома. Потом сложи обратно книги.
Осмотр стола заставил озадаченно почесать затылок. На столешнице засохла пролитая тушь, затейливая медная чернильница валялась перевернутой, тут и там лежали гусиные перья. И никаких бумаг: ни черновиков, ни чистых листов в ящиках стола. Проверил секретер — и там не отыскалось ничего, что сошло бы за рабочие записки бакалавра.
Я поднял заброшенную в угол книгу, та оказалась «Всеполнейшим описанием письменности народов Севера в доимперские времена».
Ральф интересовался языками? Странно, других сочинений на эту тематику в его квартире не обнаружилось.
— Ланзо, поищи тайники в столе и секретере, — попросил я, задумчиво хмурясь.
На чем писал Ральф, что он писал и куда это подевалось?
Взгляд зацепился за книжный шкаф, в котором не хватало нескольких томов, и вновь возникли мысли о краже, но едва ли вора могли заинтересовать листы писчей бумаги, здесь и без того доставало, чем поживиться.
Мусорная корзина пуста, а что с камином? В яблочко! Очаг оказался полон пушистого пепла, который обычно остается от брошенной в огонь мятой бумаги. Я опустился на корточки и принялся аккуратно вынимать черные комочки, но безуспешно — все прогорело в труху.
— Что-то нашли, магистр? — спросил Ланзо, отрываясь от простукивания тумб.
— Пока неясно, — отозвался я и спросил: — У тебя что?
Угорь выложил передо мной кусочек мела и пояснил:
— Завалился за стол. Это важно?
Я оглядел комнату и распорядился:
— Передвинь кресла и сверни ковер, — а сам продолжил ворошить пепел.
Ланзо выполнил распоряжение и озадаченно протрубил:
— Тру-ту-ту! Мы это искали?
Я подошел к нарисованной на полу схеме и покачал головой:
— Не уверен.
Мел частично стерся, но на досках оставались глубокие царапины, и этого хватило для оценки контуров рисунка. Тот оказался основой круга святого Варфоломея; не лучшее украшение для гостиной, но ничего предосудительного в его наличии не было. Просто защищенное место для отработки учебных чар, по понятным причинам укрытое от бдительного взора домовладельца. Простецов при виде эдаких художеств точно кондрашка хватит…
Северный квадрант схемы затерли; но на досках остались белесые разводы; они и привлекли мое внимание. С чего бы Ральфу проявлять подобное усердие? Круг святого Варфоломея непрост; каждый раз рисовать его сызнова — неплохое упражнение для начинающего адепта тайных искусств, но никак не для бакалавра.
Я взял со стола кусочек мела и принялся по памяти восстанавливать затертый участок. Кое-какие элементы давно забылись, и местами приходилось ориентироваться на царапины, они же и озадачили. Точнее, озадачил их явный избыток. Дабы убедиться в том, что ничего не путаю, я прорисовал весь круг, но в остальных квадрантах подобных странностей не обнаружилось.
Ральф вполне мог использовать какую-то малоизвестную вариацию круга, поэтому я отошел к сложенным на пол книгам и отыскал среди них «Справочник базовых плетений и схем». Взял его за корешок, позволяя раскрыться, и улыбнулся подтвердившейся догадке. Томик раскрылся на страницах с порядком построения круга святого Варфоломея.
Я вернулся к схеме на полу, сверился с книгой и нахмурился. Память меня не подвела, в северный квадрант и в самом деле вносились какие-то непонятные дополнения. Захлопнув справочник, я озадаченно похлопал им по ладони и вдруг заметил, что кожаная обложка топорщится и неплотно прилегает к основе.
После непродолжительного осмотра фолианта удалось отыскать разрез и достать из него свернутый вчетверо листок. Тот был исчерчен синими, красными и зелеными линиями; я внимательно изучил схему, затем перевел взгляд на пол. Царапины на досках повторяли контуры чертежа, и это было не слишком хорошо.
Ангелы небесные! Это было очень даже плохо.
«Эфирная линза черного солнца» позволяла усиливать выброс силы, при этом малейшая ошибка в настройках приводила к сбою в фокусировке энергетического потока, из ритуалиста вытягивался весь доступный ему эфир, а окружающих рвало в клочья. Схема не входила в арсенал чернокнижников, но попала под повсеместный запрет еще несколько веков назад. Прежде мне никогда не приходилось видеть столь подробного чертежа. Даже в библиотеке Вселенской комиссии хранился лишь предельно упрощенный набросок, которым и должны были руководствоваться для выявления запретных знаний магистры-надзирающие.
И кто же поделился с Ральфом эдаким раритетом? Вот кто, а? Находка поставила меня в чрезвычайно непростую ситуацию. Использование «линзы» ни в коей мере не могло привести к повреждению эфирного тела ритуалиста, и вместе с тем я был обязан доложить о проступке бакалавра. А это не только перечеркнет его будущее, но и взбесит епископа.
Разумно ли обзаводиться столь могущественным недоброжелателем в самом начале следствия?
Я вздохнул, сложил листок с разноцветным чертежом и убрал его в потайной кармашек саквояжа. Позже решу, как с ним поступить. Сейчас не до того.
Вернулась в комнату Герда, сказала:
— Дверной замок в порядке, следов взлома не видно.
Я кивнул, принимая услышанное к сведению, отправил воровку расставлять книги на полки, а сам вновь присел у камина. Быстро снял полностью прогоревший верхний слой и занялся уцелевшими клочками бумаги, но те оказались слишком хрупкими и рассыпались в пальцах. Удача улыбнулась, когда наткнулся на обгоревший пергамент. Судя по всему, его бросили на горячие угли, а сверху навалили скомканные листы, и это помешало прогореть плотному материалу до конца. Местами можно было различить закорючки староимперских письмен.
Сколько же лет этому пергаменту? Северо-имперское наречие стало общепринятым больше пяти веков назад!
— Герда! — позвал я воровку. — Дай книгу. Да не из стопки! Возьми со стола! Да, эту!
Девушка выполнила распоряжение, я раскрыл потертый том и осторожно положил обгоревший клочок пергамента между страниц, дабы не повредить его при переноске. Потом на всякий случай уточнил:
— Точно в замке никто не ковырялся?
Фрейлейн Герда помотала головой. Я хмыкнул и прикрыл низ лица шарфом.
— Потолкуем с хозяином? — догадался Ланзо, следуя моему примеру. — Нагнать на него жути?
— Действуй по обстановке, — попросил я, вышел в коридор и навис над домовладельцем.
Тот испуганно глянул на меня снизу вверх и еще больше ссутулился.
— Любезный, — ласково начал я, — сам по квартире шарил или пустил кого?
— Я? — враз осип мужичок. — Да я никогда! Что вы! У меня и ключа-то нет!
— А где он? Где твой ключ?
— Сеньор забрал. Велел не соваться в комнату в его отсутствие!
Я ухватил хозяина за плечо и легонько встряхнул, заодно приложил головой о стену.
— Ты ври, да не завирайся! Кто приходил? У нас опись, по ней книг не хватает! С собой тебя забрать? У нас мигом запоешь!
Дядька судорожно сглотнул и зачастил:
— Я сдаю комнаты школярам и лекторам! Я требую университетского суда!
Ганс с угрожающим видом отлип от стены, но я жестом велел ему оставаться на месте и с нескрываемым сарказмом спросил:
— Думаешь, канцлер станет из-за тебя ссориться с его преосвященством? Серьезно? — выждал паузу и предложил: — Скажи, кого пустил, и мы не станем забирать тебя… прямо сейчас. Будет время написать покаянное письмо и отдаться в руки университетского синдика. Устраивает?
Домовладелец часто-часто закивал.
— Мне угрожали! — заявил он. — Приставили нож к шее! — Он задрал голову и продемонстрировал длинную царапину на горле. — Вот!
— Так и запишем: порезался, когда брился, — усмехнулся Ланзо.
— Нет! — Мужичонка попытался вскочить, но его тут же усадили обратно. — Их было двое, оба в масках. Угрожали кинжалом. Пришлось их пустить, у меня не было выхода! Войдите в положение, сеньоры, мне семью кормить… Пропадут они без меня! Небеса видят, пропадут!
— Успокойся! Тех, кто приходил, ты видел когда-нибудь раньше?
— А как разберешь, ежели они в масках?
— Логично, — вздохнул я. — Долго с замком возились? Или ключ у тебя все же есть?
— Нет ключа, ангелами небесными клянусь! — выпалил домовладелец. — И не возились они, сразу открыли.
— Вот как? А в комнате сколько пробыли? И что взяли?
— Что взяли — то мне неведомо. А пробыли недолго. Несколько минут всего. И сразу ушли.
— Камин разжигали?
— Нет! Точно нет!
Я кивнул. По всему выходило, что бумаги спалил сам впавший в безумие Ральф. И этот пергамент на староимперском… Непонятно.
Непонятно и точно нехорошо. Дело могло оказаться куда серьезней, нежели представлялось на первый взгляд, и любые договоренности с епископом в дальнейшем сулили одни только неприятности.
— Займись им, — разрешил я Угрю, а сам вернулся в комнату за оставленной на столе книгой.
— Пощадите! Я все рассказал! — взмолился хозяин.
— Заткнись! — рыкнул на него Ланзо. — Сколько тебе заплатили?
— Не было ничего такого!
Проходя мимо, я посоветовал:
— Чем быстрее облегчишь душу, тем раньше мы оставим тебя в покое, — и вышел в коридор, а уже в дверях обернулся и погрозил подручным пальцем.
Мол, без рукоприкладства. Нам еще работать здесь…
На улице я стянул с лица шарф, избавился от красной нарукавной повязки и помахал рукой Хорхе. Тот выскользнул из подворотни, перешел по мостку и спросил:
— Все в порядке?
— Будет, — усмехнулся я, — если живоглоты не перестараются.
Кован поморщился. Моих подручных он недолюбливал, испытывая определенного рода слабость лишь к фрейлейн Герде. Та в доме задерживаться не стала, вышла вслед за мной и сразу отвела Хорхе в сторону, взволнованно зашептала что-то на ухо.
Я хотел прислушаться к разговору, но тут появились Ланзо и Ганс.
Круглое лицо Угря светилось счастливой улыбкой, он подбросил на ладони монеты, и те отозвались солидным золотым звоном.
— Три гульдена за молчание дуралею отвалили! — сообщил он. — Сначала сказал, что два, да только у меня глаз наметанный. Как он мошну развязал, я сразу три золотых приметил! Он и сознался с перепугу!
Я принял гульдены, внимательно их осмотрел, один протянул Ковану. Слуга попробовал монету на зуб, изучил оставшуюся на мягком металле вмятину и объявил:
— Двадцать три карата, не меньше!
— Надо же! — поразился я. — Кто же, интересно, платит в наше время чистым золотом?
Ланзо как завороженный уставился на монету в руках старика, сглотнул и предложил:
— Можем поспрашивать.
— Поспрашивай, — разрешил я, рассмеялся и кинул ему один из гульденов. — Небольшая премия вам с Гансом. Хорхе, вам тоже монета на двоих.
Живоглоты сразу повеселели, а вот Кован покрутил шеей и протянул золотой обратно.
— Предпочитаю серебро.
Я пожал плечами, выгреб из кошеля монеты и отсчитал семьдесят пять крейцеров. Ссыпал их в ладонь слуги, а два гульдена аккуратно завернул в платок.
— С вашего позволения, магистр, — произнес Кован, спрятав деньги, — я хотел бы взять сегодня выходной.
— До утра свободен, — разрешил я, а когда Хорхе отправился куда-то рука об руку с Гердой, подозвал Угря и попросил: — Ланзо, поинтересуйтесь книжными лавками и просто коллекционерами раритетов. Особенно теми, кто занимается староимперскими текстами.
— Сделаем, — пообещал подручный. — Что-то еще?
— Нет, увидимся завтра.
Ланзо кивнул и вместе с Гансом растворился во мраке осеннего вечера.
Где-то неподалеку пробили часы, я насчитал шесть ударов и поспешил на квартиру. Как раз оставалось время занести находку и переодеться к ужину. Старые профессора — те еще снобы, не стоило давать им лишний повод считать себя неотесанным деревенщиной. Они и без того найдут великое множество причин прийти к подобному заключению на мой счет…
Ужин докторской коллегии факультета тайных искусств проходил в главном зале основного корпуса. На столы накрывали школяры из числа тех, кто получал стипендию и частично оплачивал обучение, пребывая в услужении у лекторов или своих состоятельных товарищей. Среди них оказался и Уве. Паренек меня не увидел, он смотрел под ноги, явно не желая ни с кем встречаться взглядом. Что ж, вполне понятная и простительная слабость после сегодняшнего конфуза!
Перед ужином я усердно надраил туфли и облачился в свой лучший наряд — бархатные штаны, расшитый серебром дублет и белую льняную сорочку с кружевными манжетами, но мог обойтись и повседневным платьем. Большинство собравшихся, полагаю, именно так и поступили. Впрочем, белой вороной я отнюдь не смотрелся: мои сверстники не упустили повод принарядиться; жаль только, пускать пыль в глаза было особо некому. В это мужское царство затесалась одна-единственная представительница прекрасного пола.
Светловолосая колдунья, изящная и стройная, показалась вполне достойной внимания сеньорой, но молодые люди по непонятной причине избегали ее общества; не стал навязываться и я.
В самом начале декан Келер представил меня собравшимся и вручил университетский перстень, а когда отзвучали жидкие аплодисменты, пригласил всех к столу. Мне выпало сесть в дальнем углу, но не стоило расценивать это как знак пренебрежения, ведь соседнее место занял профессор Иохим Шварц. Как видно, о моем желании побеседовать с наставником Ральфа декан не забыл.
Я бы и вовсе проникся к нему искренним уважением, если б не предварявшая трапезу речь. Она показалась просто бесконечной. Келер говорил, говорил и говорил. Лекторы внимали ему и потихоньку накладывали на тарелки еду. Полагаю, именно этого декан и дожидался. Он так ловко и неожиданно подвел свое выступление к новой теме, что следующий оратор оказался застигнут врасплох с набитым ртом.
Пока шла официальная часть, я разглядывал своих коллег, уделяя внимание не только внешности и манерам, но и эфирным телам. Ничего интересного не заметил, лишь раз столкнулся взглядом с сидевшей напротив дамой, и та не отвела серых глаз, посмотрела в ответ с некоторым даже вызовом. Я вежливо улыбнулся и скромно уставился в тарелку.
К счастью, долго разглагольствования не продлились, начали разливать вино, и все со спокойной совестью приступили к трапезе. Профессор Шварц поначалу оценивающе косился на меня, но после третьей кружки не утерпел и спросил:
— Как вы вообще здесь оказались, молодой человек?
Я вытер губы салфеткой и уточнил:
— Что вы имеете в виду, мэтр?
Лысину Иохима Шварца окружали остатки седых волос, они удивительным образом сочетались с его жиденькой бородкой и придавали профессору вид сказочного лесовика. Но глаза были умными и пока что ничуть не пьяными.
— Недостаток финансирования, — медленно и очень четко проговорил старикан. — Когда к нам пытались устроиться люди с отменными рекомендациями, канцлер всегда ссылался на недостаток финансирования. И увеличивал штат теологов. А тут — вы! Непонятно!
Я подлил профессору вина и улыбнулся:
— Все просто. Я здесь из-за племянника его преосвященства.
Сосед наморщил лоб.
— Как это понимать, молодой человек? — потребовал он объяснений.
— Вы разве не слышали? — разыграл я удивление. — Он страдает истощением эфирного тела.
— Разумеется, я слышал об этом! — возмутился Иохим Шварц. — Он мой ученик! Читал за меня школярам некоторые книги. Вы не представляете, молодой человек, как сложно отыскать исполнительного юношу на эту черновую работу! Они же все витают в облаках да бегают за юбками!
— Филипп, — подсказал я. — Меня зовут Филипп.
Профессор остро глянул из-под кудлатых бровей.
— Так что вы имели в виду, Филипп? Как ваше появление связано с Ральфом?
Я в очередной раз долил собеседнику вина и с улыбкой ответил:
— Его преосвященство близко к сердцу принял это происшествие. Он не хочет, чтобы такое повторилось с кем бы то ни было еще. Это вредит репутации университета.
Шварц отпил вина.
— Так вы должны наставить беспутную молодежь на путь истинный? — догадался он и рассмеялся. — Удачи!
— Мои задачи несколько шире, — ответил я чистую правду и попросил: — Расскажите о Ральфе. Это может оказаться полезным.
— Весьма и весьма достойный молодой человек, — сообщил профессор. — И очень упорный. Мог месяцами обдумывать какую-нибудь задачу, а потом — бац! — Шварц взмахнул рукой, едва не обдав меня вином, — и переходил на новый уровень. Думаю, он еще покажет себя. Истощение эфирного тела — это не приговор.
Я вежливо улыбнулся, вспомнив собрание книг в квартире Ральфа. Уверен, своему неожиданному прогрессу юное дарование было обязано не только живости ума и упорству, но и возможности приобретать отсутствующие в университетской библиотеке сочинения.
— Слышал, Ральф преподавал в частном порядке, — как бы невзначай заметил я.
— Вздор! — отмахнулся профессор. — Ральф не нуждался в деньгах. Все свое время он посвящал… ик!.. научной работе!
Выпитое подействовало на Иохима Шварца неожиданно резко, он потерял всякий интерес к беседе и уставился в кружку, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. К этому времени присутствующие уже покончили с ужином и начали подниматься из-за стола с бокалами. Я присоединился к лекторам, и один из них — невысокий живчик, чья верхняя губа слегка приподнималась, открывая зубы, — немедленно взял меня в оборот.
— Слышал-слышал о представлении с беднягой Уве! — отсалютовал он стаканом с вином и заговорщицки подмигнул. — И как вам предмет всеобщего обожания?
Я вопросительно приподнял брови.
— Красотка Лорелей, разумеется! — пьяно рассмеялся лектор. — Уже грезите ею?
— Не мой типаж, — покачал я головой, если и покривив при этом душой, то лишь самую малость.
— Слышу глас рассудка! — провозгласил длинный словно жердь преподаватель с унылым лицом записного зануды. — Разве это правильно, если красота самоцвета зависит не от огранки и чистоты, а исключительно от оправы?
Живчик презрительно оттопырил нижнюю губу.
— Ну, с огранкой у нее тоже все в порядке! Что спереди, что сзади!
— Не соглашусь!
Я потихоньку отошел в сторону и придержал за руку профессора Шварца, не слишком твердо стоявшего на ногах.
— Не знал, что на факультете есть дамы.
Иохим зажмурил один глаз, рассматривая меня, затем оглянулся на светловолосую сеньору и сообщил:
— Эльза заведует университетской библиотекой. Она наша выпускница, мы ее… ик!.. не забываем…
Я препоручил профессора заботам одного из школяров, еще немного походил среди лекторов, поддерживая светскую беседу, но ничего полезного для себя из разговоров не почерпнул. В итоге как бы невзначай оказался рядом с заведующей библиотекой, заметил опустевший бокал у нее в руке и спросил:
— Что пьете, магистр?
Эльза, оказавшаяся лишь немногим старше меня, странно глянула в ответ, но все же сказала:
— Белое.
Я взял со стола початую бутылку и присмотрелся к этикетке.
— Мускат урожая шестьдесят девятого года. От «Белой башни», поставщика королевского двора Мерсано.
Эльза махнула рукой:
— Наливайте! Ничего в винах не понимаю.
Ладонь у нее оказалась узкой, с длинными изящными пальцами. Сама сеньора была тоже весьма изящна. Невысокая, ладная, стройная. Корсет платья охватывал тонкую талию и приподнимал не столь уж и маленькую грудь; на лебединой шее поблескивала жемчужная нить. Не юная красотка, но состоявшаяся дама, и при том весьма симпатичная.
Я выдернул пробку и представился:
— Меня зовут Филипп.
Заведующая библиотекой невесть чему рассмеялась, и я от неожиданности едва не промахнулся, лишь в последний момент направив вино в бокал, а не на платье собеседницы.
— Я знаю, как вас зовут, — заявила Эльза. — Все тут знают!
— В самом деле? — улыбнулся я. — Полагаете, речь декана слушали так уж внимательно?
— Филипп, вас представили в самом начале!
Голос у заведующей библиотекой оказался мелодичным, а смех удивительным образом добавлял ей привлекательности, он словно ломал маску холодной отчужденности, прогонял напускную строгость с умного лица, заставлял глаза искриться неподдельным весельем. На щеках появлялись ямочки, и это было… мило.
— Я — Эльза, — представилась она, протянув руку, и я поцеловал кончики пальцев, чем вновь рассмешил. — Достаточно было и рукопожатия!
— Хорошие манеры ничем не вытравить, — улыбнулся я и спросил: — Вы ведь заведуете университетской библиотекой?
Смех оборвался, лицо закаменело, взгляд уколол холодом. Похоже, по незнанию я наступил на больную мозоль, но не подал вида и продолжил строить из себя жизнерадостного идиота.
— Непременно посещу вас завтра.
— В самом деле? — отстраненно спросила Эльза, ясно давая понять, что разговор окончен.
— О да! В каждом новом университете я начинаю с изучения библиотеки. Не подумайте плохого! Я не коллекционер, меня интересуют лишь заключенные в книгах знания.
Взгляд Эльзы потеплел.
— И часто вам приходится менять место работы?
— Такова специфика моего курса.
— Наслышана.
Разговор вновь пошел на лад, и я поведал о некоторых учебных заведениях, где доводилось преподавать, а когда на затянувшуюся беседу начали обращать внимание, откланялся. Знакомство вышло полезным и приятным, но не стоило слишком уж открыто демонстрировать свой интерес. Это могло выйти боком.
Наполнив стакан, я поискал глазами профессора Шварца, не увидел его и присоединился к уже знакомым лекторам — низенькому живчику и долговязому зануде. Те изрядно набрались, их шуточки становились все соленей, а нескончаемые споры — громче. В конце концов я ускользнул от них, попрощался с деканом и отправился на квартиру.
Там приступил к изучению обгорелого пергамента, но, хоть и старался ограничивать себя в выпивке, голова после вина гудела. Буквы перед глазами расплывались, зажмуривай один глаз, не зажмуривай — не важно. Пришлось отложить все дела на завтра и лечь спать.
Проснулся с первыми петухами. За ночь комната выстыла, и выбираться из-под перины не хотелось, но Кован еще не явился, пришлось растапливать камин самому. Затем я надолго приложился к обколотому кувшину, благо Хорхе озаботился наполнить его с вечера, немного подумал, склонился над ведром и вылил остатки воды себе на голову. Сразу взбодрился.
Помолившись перед висевшим на стене образом, я разжег пару масляных светильников и выложил на стол книгу с заложенным между страниц обгоревшим клочком пергамента. Тот при нормальном освещении смотрелся совсем уж ветхо, выцветшие чернила было почти не разобрать даже через увеличительное стекло.
Ко всему прочему выяснилось, что староимперские письмена лишь вкраплялись в текст на незнакомом языке. Прочитать удалось несколько обрывочных слов.
«Солнце». «Слезы». «Камень». «Дыхание». «Чистота» или «невинность» — окончание обгорело, и оставалось только догадываться, что конкретно имелось в виду.
Виски заломило, в голове запульсировала боль, и я взялся за книгу о доимперской письменности из квартиры Ральфа, в которую вчера и вложил обгоревший пергамент. Принялся листать ее, выискивая похожие символы, но ничего подходящего на глаза так и не попалось. Нужный язык в книге описан не был.
Тупик? Отнюдь нет. Пергамент был важен для Ральфа, остается выяснить, где он его взял.
Я припомнил потеки воска на полу в комнате бакалавра и задумчиво потер подбородок. Вероятнее всего, Ральф работал в тот день допоздна, если не всю ночь напролет. Логично предположить, что он либо расшифровывал пергамент, либо переписывал его, а потом на него напали — во что верилось все меньше и меньше, — или он сам по какой-то неизвестной причине обратился к запределью, не озаботившись при этом надлежащей защитой.
Пытался вызвать духа, говорившего на мертвом языке? Но чем так важен этот пергамент? Пусть даже текст и написан во времена пророка, это вовсе не означает, что он содержит нечто действительно значимое.
Я взял обгорелый клочок пергамента и присмотрелся к его краю. Тот был неровный, словно раньше там проходил обтрепавшийся шов. Один лист из многих? Тогда где остальные? Забрали те два прохиндея, что обшарили квартиру, или в руки Ральфа попал лишь один пергамент из подшивки?
В дверь постучали, я отодвинул засов и впустил внутрь Хорхе. Выглядел он утомленным и не слишком довольным, да еще каким-то странно постаревшим.
— Случилось что? — обеспокоился я.
— Женщины! — только и вздохнул Кован.
Слуга не носил бороды, иначе я не преминул бы припомнить ему старую поговорку о седине и бесах, а так лишь покачал головой и вернулся за стол.
— Внизу накрывают завтрак, — оповестил меня Хорхе.
Я закрыл книгу с обгорелым пергаментом и поинтересовался:
— Узнал вчера что-нибудь полезное?
Кован наморщил лоб, припоминая услышанное от университетских слуг, и начал перечислять:
— У канцлера хворей, как блох у бродячей дворняги. Выпивка интересует его куда больше университетских дел, и всех это всемерно устраивает. Поговаривают, он не переживет эту зиму.
— Кто метит в преемники? — спросил я, стягивая через голову ночную сорочку.
— Декан факультета тайных искусств и его собрат-теолог. У теолога шансов больше — по слухам, ему благоволит епископ. Декан Келер амбициозен, но знает, когда следует отступить. Страстный книжник. Умные слова я не запомнил, понял только, что ему интересны старинные тома, и чем старше, тем лучше.
Я задумчиво хмыкнул. Увлечение декана пересекалось с версией, по которой в неприятности племянник епископа влип из-за некоего таинственного пергамента.
— Профессор Шварц в быту неприхотлив, получает небольшую ренту и потому жалованьем особо не дорожит. Учит лишь тех, кто хочет учиться сам. Всю черновую работу он переложил на плечи Ральфа, а теперь безуспешно ищет ему замену. Платит побольше многих, но из-за вздорного характера люди у него не задерживаются.
— Вполне в это верю, — усмехнулся я, натягивая штаны.
— Пьет редко, но всякий раз после факультетских сборищ его уносят домой школяры.
— Не важно! — отмахнулся я. — Что с Ральфом?
Хорхе неуверенно пожал плечами.
— Тут немного непонятно, магистр, — сказал он, помолчав. — Задирать его опасались, сам он никого не трогал. Раньше возглавлял сообщество «Орлы и камни», но, став бакалавром, от дел отошел. Говорят, преподавал в частном порядке, только никто не смог назвать ни одного школяра, платившего ему за уроки. Это и странно.
— Странно, да не очень, — вздохнул я, надевая сорочку.
Полагаю, все слухи о частных уроках нужны были для прикрытия интрижки с сеньоритой Розен. Неужели кто-то сумел проникнуть в эту тайну? Или появился претендент на денежную подработку у профессора Шварца? А быть может, сделали ход враги епископа? И ведь еще оставался таинственный пергамент! Чего-чего, а версий у меня хватало с избытком.
— Эльза! — сказал я.
— Простите, магистр?
— Разузнай о заведующей библиотекой, — попросил я слугу. — В этом деле могут быть замешаны книги, стоит потянуть за эту ниточку.
— Как скажете.
Я вздохнул:
— Так и скажу.
Эльза мне понравилась. Действительно понравилась, но это не повод сбрасывать ее со счетов. Опять же декан Келер — книжник, а она выпускница факультета тайных искусств и заведует университетской библиотекой. Совпадение или нечто большее? Стоит выяснить.
Я обулся, накинул камзол и подошел к двери, а там вновь обратил внимание на кислую физиономию слуги. Таким подавленным видеть Хорхе мне доводилось нечасто.
— Что там выкинула фрейлейн Герда на этот раз? — спросил я, не спеша выходить в коридор.
Кован немного поколебался, затем сказал:
— Ей снился сон. Белое сияние. Кто-то звал ее в свет.
— И?
— По нашим поверьям, белое сияние означает смерть, — нехотя пояснил Хорхе.
— Сны — это просто сны, — фыркнул я. — Ты слишком долго ее не уестествлял, вот и начала ей сниться всякая чушь.
Но Кован в ответ на мои слова лишь покачал головой:
— Женщинам моего народа снятся вещие сны.
— Она полукровка! — напомнил я. — А сны — это просто сны! Дурные, кошмарные и пугающие, но сны. Я ведь не делаю трагедию из своих кошмаров, ведь так?
Хорхе вздохнул:
— Не делаете, магистр.
Он явно хотел добавить что-то еще, но вовремя прикусил язык и отвел взгляд в сторону. Я был ему за это благодарен.
Помимо проживания, университет оплачивал и завтраки, хозяин накрывал стол в гостиной на первом этаже. На тарелках лежали несколько видов колбасы и сыра, нарезанный окорок, свежий хлеб. В баночках стояли малиновый джем и мед. Могли сварить и кашу, но это требовалось оговаривать заранее.
Внизу я встретил Джакоба и Одса, коротышку-живчика и унылого дылду, — ту самую парочку лекторов, с которой познакомился на вчерашнем собрании. Впрочем, сейчас унылыми они были оба. Сидели за столом в домашних халатах и ночных колпаках, с кислым видом поправляли здоровье пивом и без всякой охоты жевали копченую колбасу.
— Филипп! — оживился коротышка при моем появлении. — Вы вчера бросили нас!
— Дезертировали, — мрачно вставил дылда.
Я положил на тарелку колбасу и сыр, добавил пару ломтей еще теплого белого хлеба и присоединился к коллегам.
— Не судите строго, надо было готовиться к лекции.
— Готовиться? — покачал головой долговязый лектор. — К лекции? Куда катится этот мир, Джакоб!
— Вы и без того прекрасно справляетесь с развлечением школяров, — вторил приятелю коротышка.
Я рассмеялся:
— А что еще остается? Уж лучше так, чем вербовать школяров с помощью веселых девиц!
— Шутите?
— Вовсе нет!
Я рассказал приятелям пару вполне правдивых историй, заодно выяснил, что лучшим в городе считается бордель «Три кошки». Да еще пришлось пообещать, что в следующий раз не сбегу раньше времени, но зато и расстались мы, вполне довольные друг другом.
Поднявшись в комнату, я убрал книгу с обгоревшим клочком пергамента в саквояж, взял плащ и спустился на улицу. Хорхе сбежал по лестнице следом за мной.
— Встретимся в полдень в той дыре, где остановились живоглоты, — предупредил я слугу, надев шляпу. — Если что-то узнаешь раньше, ищи меня в университете.
— Как скажете, магистр, — кивнул Кован, накинул на голову капюшон и вышел со двора.
Я глянул ему вслед, задумчиво поигрывая четками. Пусть Хорхе и старался не подавать виду, но вчерашняя истерика фрейлейн Герды всерьез выбила его из колеи.
Ох уж эти суеверные простецы!
Покачав головой, я зашагал по улице к университету, углядел едва заметный на фоне утреннего неба белесый силуэт луны и в голос выругался.
Полнолуние. Скоро полнолуние. И это отнюдь не радовало. Вовсе нет…
Библиотека располагалась в здании позади главного корпуса университета. У нее был отдельный вход, но на уровне второго этажа между строениями имелась и крытая галерея. Я задрал голову и решил, что переход пристроили намного позже, чем был возведен главный корпус.
В холле библиотеки дежурили два педеля — крепкие малые, не чета улыбчивому толстяку на центральных воротах. Эти смотрели волком, на поясах висели обитые медью дубинки. Оно и немудрено: ценность книг была немалая.
На первом этаже хранились труды по юриспруденции и свободным искусствам, попасть туда мог любой школяр, а заявки исполняли младшие библиотекари. На второй этаж пропускали только теологов, третий предназначался для лекторов и учащихся факультета тайных искусств. Имелся здесь и специальный фонд книг, доступный лишь профессорам. Я собирался заглянуть в него, и отнюдь не одним глазком.
Если не развиваешься в профессии, неминуемо начинаешь деградировать, а там уже и могильная плита где-то неподалеку маячит. Специфика работы, ничего не попишешь. Да и мои теоретические познания были не столь глубоки, как хотелось бы. Требовалось наверстывать упущенное за время юношеских попоек.
Читальный зал на третьем этаже оказался просторным и светлым, столы там расставили вдоль окон, дабы лишний раз не жечь свечи и не портить зрение в потемках. Было в нем лишь немногим теплее, чем на улице, и школяры работали с книгами в верхней одежде.
Скрипели по бумаге перья, пахло пылью и бумагой. Эльза обнаружилась тут же, она сидела за столом в закрытом шерстяном платье с наброшенной на плечи теплой шалью. Удивительное дело, но при дневном свете заведующая библиотекой показалась даже привлекательней, нежели вчера. Разве что бледное точеное лицо выглядело излишне строгим, и мало кто из школяров осмеливался встречаться взглядом с ее светло-серыми глазами.
— Мое почтение, магистр! — поздоровался я и слегка поклонился. — Как и обещал, с самого утра у вас!
Эльза пристально посмотрела на меня, затем все же соизволила улыбнуться.
— Вас привел к нам поиск чего-то конкретного, Филипп?
— На самом деле я был бы чрезвычайно признателен за небольшую экскурсию. Расскажете, как здесь все устроено?
— Поговорим в моем кабинете, — предложила Эльза, поднялась из-за стола и попросила одного из помощников сменить ее.
Мы прошли по коридору, и я слегка отстал, позволяя указывать себе дорогу, а на деле разглядывая спутницу со спины. Эльза словно почувствовала взгляд и обернулась.
— Нам сюда, Филипп, — указала она на одну из дверей.
Кабинет заведующей был угловым, с двумя высокими окнами, но в приткнувшемся между книжным шкафом и диваном камине горел огонь, холодно здесь не было. Эльза с облегчением стянула с плеч шаль; избавился от верхней одежды и я.
— Что-нибудь выпьете, Филипп?
— На ваше усмотрение, Эльза.
— Думаю, капелька бренди не повредит. Или, полагаете, сейчас слишком рано для бренди?
«Всегда слишком рано для бренди», — мог бы ответить я, но лишь пожал плечами:
— К чему эти условности?
Напиток оказался архорнским, выдержанным и очень мягким. Я знал это, даже не пробуя, достаточно было просто вдохнуть аромат. Да и дегустировать продукцию винокурного дома «Малк» мне прежде доводилось неоднократно.
Эльза пригубила огненный напиток и блаженно улыбнулась.
— Книги выдаются школярам в зависимости от года их обучения, — сообщила она, не открыв, впрочем, мне ничего нового. — Что-либо сверх этого они могут получить лишь по ходатайству преподавателей. Бакалаврам и лиценциатам доступен более широкий выбор, но некоторые труды предназначены лишь для лекторов. Ну и особая часть фондов открыта только профессорам.
— А как узнать, чем богаты ваши… фонды? — спросил я, покачивая в руке хрустальный бокал.
— Есть предметные и алфавитные указатели. Если интересует нечто конкретное, вам всегда помогут.
Я кивнул:
— А имеются у вас книги на староимперском? Возможно, у теологов?
Заведующая библиотекой будто бы даже подобралась.
— Интересуетесь староимперской письменностью? — холодно спросила она.
— Я? Ни в коем случае! Наставник, что учил этой науке, имел дурную привычку ябедничать отцу обо всех наших с братом проделках, неприязнь к доносчику перешла и на предмет обучения. Но, увы, для моих изысканий некоторые старые тексты были бы весьма полезны.
— Нет, — ответила Эльза. — Последние книги на староимперском по настоянию епископа были переданы на хранение в библиотеку кафедрального собора.
— Досадно, — вздохнул я. — А ведутся журналы регистрации? Есть возможность узнать, что читал конкретный человек?
Эльза сделала длинный глоток, поставила пустой бокал на край стола и посмотрела на меня с нескрываемым сомнением.
— Поясните, что вы имеете в виду, магистр. — Тон изменился, стал сухим и официальным.
— О, все просто! — попытался я сгладить неловкость момента широкой улыбкой. — Позвольте, раскрою причину своего интереса. В некотором роде своим назначением я обязан несчастью, случившемуся с племянником его преосвященства. Вы не могли не слышать об этом…
Эльза кивнула, и я продолжил, не спуская с нее внимательного взгляда:
— Мне поставлена задача не допустить подобного впредь, поэтому я и хочу узнать, с какими именно трудами работал юноша. Вы же понимаете — больше всего ошибок допускается именно при самостоятельном изучении источников.
И вновь заведующая библиотекой кивнула. Взгляд светло-серых слегка потеплел.
— Журналы у нас и в самом деле ведутся, — сказала она, поправляя упавший на щеку локон белокурых волос, — но они предназначены для служебного пользования. Поговорите с профессором Шварцем, и я подготовлю список книг, которые заказывал вон Дален.
— Очень любезно с вашей стороны, но есть ли необходимость беспокоить профессора? Возможно, декан Келер…
Я допустил ошибку. При моих словах Эльза скрестила руки на груди и отрезала:
— Деканы не обладают полномочиями отдавать мне распоряжения!
Ее щеки порозовели, а слегка вздернутый кончик аккуратного носа покраснел то ли от выпитого, то ли от раздражения.
Укорять себя за промах не стал, ведь попал впросак в силу банальной неосведомленности о здешних подковерных интригах.
Дабы еще больше не обострять ситуацию, я быстро и слегка путано произнес:
— У меня и в мыслях не было! Я поговорю с профессором. А сейчас позвольте откланяться, пора бежать на лекцию…
Я поставил бокал на стол, подхватил плащ и поспешно ретировался из кабинета. Налитое мне бренди не убыло ни на каплю, и оставалось лишь уповать, что этот факт спишут на банальную стеснительность.
Ни на какую лекцию я, разумеется, не опаздывал, просто воспользовался предлогом завершить разговор, дабы окончательно не настроить собеседницу против себя. Но все же по округе шляться не стал и направился прямиком к воротам главного корпуса, с интересом поглядывая по сторонам.
Жизнь кругом била ключом. Пара школяров-желторотиков тащила на закорках старших товарищей, а встречные подбадривали их когда свистом, а когда и пинками по филейным частям тела. Неподалеку две компании теологов устроили бурный диспут и грозили перейти от словесных оскорблений к швырянию в оппонентов грязью, а то и к открытой потасовке. Спешившие на лекции счастливчики жевали на ходу сдобные булки, их менее состоятельные товарищи грызли сухари. И все они с любопытством глазели на компанию колдуний с факультета тайных искусств, но взглядами все и ограничивалось. Волшебные жезлы в руках хрупких девиц напоминали дубинки, коими охаживают друг друга обитатели Изумрудных островов.
Я встал неподалеку от ворот, подышал на озябшие ладони. Долго ждать не пришлось, вскоре в потоке школяров мелькнула фигура Уве. Я поманил его к себе, тот быстро подошел и с ходу выпалил:
— Что вы сказали мне вчера на лекции?
— Прости?
Юнец слегка смутился и пояснил свой вопрос уже не столь вызывающим тоном:
— Я потерял контроль над заклинанием из-за каких-то ваших слов, магистр. Что вы сказали мне?
— С чего ты это взял? — беспечно улыбнулся я в ответ.
— Я вспомнил! — заявил Уве, упрямо глянув на меня через ниспадавшие на лицо русые волосы. — Вам знаком труд «Лабиринты бессознательного»? Там есть раздел, посвященный ментальным блокам. Я пробился так далеко, как только смог! Но ваших слов все же не вспомнил.
— Давай заключим сделку, — предложил я. — Повтори сегодня попытку парализовать меня, и я расскажу о твоей вчерашней ошибке.
— Снова выставить себя на посмешище? — скривился школяр. — Благодарю покорно, магистр!
— А вдруг у тебя получится?
Уве только фыркнул. Впрочем, отходить он не спешил.
— Вызовись сегодня, и на третий раз я позволю тебе добиться успеха. Станешь героем. Если поставишь на себя, так еще и заработаешь.
— Так это все ради денег?
Я покачал головой:
— Деньги — тлен. Куда важнее вбить знания в ваши пустые головенки. Третий урок ясно покажет, что ошибиться может любой. Это дорогого стоит.
Уве немного поколебался, затем протянул руку. Я пожал костлявую ладонь юнца, скрепляя сделку, и отправился в аудиторию. Заднюю дверь по моему настоянию на этот раз заперли, поэтому все проходили мимо кафедры, что давало мне возможность присмотреться к их эфирным телам. Я не особо рассчитывал заметить следы обращения к запределью, но решил такой возможностью все же не пренебрегать.
Увы, уловка плодов не принесла. Отметил лишь, что многие школяры пребывают в излишнем возбуждении, словно пришли не на лекцию, а на представление уличного фокусника. Людей сегодня собралось куда больше, нежели вчера, свободных мест почти не осталось, и аудиторию заполнял несмолкаемый гул.
Я не стал и пытаться перекричать школяров, напротив, понизил голос, начав читать «Трактат о сбережении целостности эфирного тела». Сочинение это было редким и в здешней библиотеке наверняка отсутствовало, поэтому волей-неволей слушателям пришлось заткнуться и начать скрипеть перьями, перенося на бумагу изречения Себастиана Акрайского. Вскоре в аудитории воцарилась полная тишина.
Прочитав первую главу, я наполнил стакан водой, промочил горло и продолжал лекцию еще не меньше получаса, потом закрыл книгу, но отпускать школяров не стал, покинул кафедру и прошелся вдоль первого ряда.
— В прошлый раз, — повысил я голос, взглянув на восседавшую на своем месте сеньориту Розен, — меня спросили, так ли неоспоримо преимущество истинных магов. Правда заключается в том, что никакого преимущества нет. Да, истинные умеют работать с эфиром напрямую, а некоторые из них способны исцелять раны наложением рук, но в основном это люди весьма и весьма ограниченные. Их способности носят врожденный характер, они не поддаются развитию свыше уровня, заложенного Вседержителем. Возьмем, к примеру, птиц. Они умеют летать, но делает ли это их венцом творения? Вовсе нет! Любой в этой аудитории способен полететь! Кто поумнее — освоит левитацию, а бестолочи всегда могут забраться куда-нибудь повыше и кинуться вниз. Так или иначе, но вы полетите.
Школяры радостно загалдели; с недоверием и осуждением на меня посмотрела лишь матрона, приставленная к юным колдуньям.
— Истинные полагают себя гениальными самоучками и пренебрегают университетским образованием, — продолжил я, не обращая внимания на реакцию собравшихся. — Из них получаются хорошие целители и священники, но высшая магия слишком сложна для их закоснелых мозгов. Они сильны, но не искусны. Выход из любой критической ситуации мнится им в том, чтобы зачерпнуть как можно больше эфира и обрушить его мощь на врага. Победить или воссиять. Жалкие, ограниченные существа!
Веселью школяров не было предела. Я вернулся за кафедру и резко хлопнул по ней ладонью.
— Посмеялись — и будет! У истинных есть одно немаловажное преимущество: ни в одной стране мира их не потащат на костер. А ритуалистов, знаете ли, кое-где имеют обыкновение поджаривать на медленном огне.
Смех моментально стих, и кто-то выкрикнул:
— Чернокнижников, что ли?
— Ритуалистов. Всех и каждого. Без разбору! — отчеканил я. — Поверьте, по ту сторону Рейга вас не ждет ничего хорошего. Любого, кто сунется к ортодоксам без позволения на то наместника Сияющих Чертогов, заклеймят ангельской печатью, навсегда лишив возможности взаимодействовать с эфирным полем! А любой адепт тайных знаний, выявленный в землях мессиан, будет либо сожжен на костре, либо утоплен в проточной воде. И знаете почему?
— Среди учеников пророка были только истинные маги! — раздался одинокий голос.
— Верно! — подтвердил я. — Вовсе неспроста записи святого Константина о явлении ему образа пророка были обнародованы только через пятьдесят лет после Воссияния. Именно тогда сын императора Максимилиана надумал восстановить империю в ее прежних пределах. Догмат о главенстве Сияющих Чертогов позволил создать единую церковь, объединить всех верующих. Но в душе император оставался язычником, он ненавидел знающих и потому признал лишь истинных магов, коих было немало среди учеников пророка. А ритуалисты, как и прежде, остались вне закона.
— А почему же нам желают смерти мессиане? — спросил Уве, увлеченный лекцией настолько, что даже перестал с немым обожанием в глазах взирать на свою даму сердца.
— Мессиане полагают пророка не человеком, но одной из ипостасей Вседержителя, коего они именуют Вершителем судеб и Высшим судией. Пророк явился в мир истинным магом, а значит, никто, кроме истинных, не имеет права касаться священного эфира, и все истинные обязаны посвятить себя служению церкви.
— Всего-то не стоит соваться к догматикам и мессианам! — загоготали на задних рядах. — Мы и не собирались!
Я подождал, пока школяры отсмеются, и напомнил:
— Ничто не мешает им приехать в наши земли. Лишиться головы на чужбине или получить нож в спину в шаге от дома — так ли велика разница? Запомните: для кого-то перстень знающего — словно красный плащ для быка!
Собравшиеся притихли, но было видно, что они не в полной мере прониклись моими словами, и я продолжил:
— Думаете, сгущаю краски? А что вы знаете о ереси скопидомов?
Рыжий Аксель Хольм встрепенулся, дождался моего одобрительного кивка и заученно оттарабанил:
— Скопидомы, или, как их еще называют, скудоумы, полагают души людские фитилями лампад, а небесный эфир — тем маслом, что питает огонь наших жизней. В этом еретики не слишком расходятся с общепринятыми понятиями, но, по их убеждениям, каждому человеку выделяется ограниченное количество божественной субстанции, а колдуны — не важно, истинные маги или ритуалисты, — расходуют на свои чары то, что им не принадлежит. Поэтому люди болеют, стареют и умирают раньше времени. Особенно сильно эта ересь распространена среди невежественных кметов на юге империи.
— В Лаваре! — подсказал я. — Особенно сильно эта мерзость распространена в Лаваре. Пять лет назад ересиарх Тибальт подбил чернь на смуту, тогда в провинции были истреблены не только все колдуны, но даже их лишенные дара родственники. Счет жертвам шел на десятки тысяч! Императорской армии понадобился год на наведение порядка. Год!
Аксель Хольм хохотнул:
— Вот уж навели порядок так навели! У наемников руки по локоть в крови были!
На самом деле ландскнехты вымазались кровью по самую макушку, но, на мой взгляд, не хватило и этого.
— Отнюдь не все еретики были преданы справедливому суду, многим удалось уйти от воздаяния! Они среди нас! — объявил я, перекрывая зазвучавшие в аудитории шепотки. — И это не единственная ересь, чьи адепты полагают своим долгом уничтожение любого колдуна, какой только повстречается им на пути! — Я обвел взглядом школяров и повысил голос: — Нельзя, немыслимо и недопустимо убивать людей лишь за то, что они разделяют взгляды, отличные от ваших. Но будем честны сами с собой — иногда без этого просто не обойтись. Иначе убьют вас. Вас, ваших родственников и близких! Вы можете столкнуться с еретиками на улице, в трактире или на рынке, вы не узнаете их, пока не станет слишком поздно. Вчера я наглядно показал, сколь легко простец может противодействовать неподготовленному колдуну, сегодня настало время закрепить урок. Кто желает повторить опыт с…
Уве просто не успел. Я еще не договорил, а сеньорита Розен уже поднялась со своего места и объявила:
— Магистр, я иду!
«Вот дерьмо…» — только и подумал я и с надеждой посмотрел на телохранителя графской дочки, но тот, хоть и выглядел встревоженным, вразумить хозяйку не решился. Промолчала и служанка, а компаньонки и вовсе восторженно захлопали в ладоши, ожидая развлечения.
Дуры набитые!
— Не думаю, что уместно будет… — с сомнением произнес я, не желая давать повод к неудовольствию графа Розена непочтительным обращением с его дочуркой.
У сильных мира сего чрезвычайно болезненное самолюбие, не стоит топтаться по их мозолям. Да и многочисленных воздыхателей девицы настраивать против себя не слишком умно.
Но сеньорита Лорелей осталась непоколебима.
— Сегодня я испытаю вас, магистр! — заявила она с гордо поднятой головой.
Школяры затопали, засвистели и заулюлюкали, и стало ясно, что нет никакой возможности дать делу задний ход. Репутация! Еще не хватало, чтобы мне организовали бойкот…
Святые небеса!
Я с тоской посмотрел на стакан с водой и поставил его обратно на кафедру. Сегодня придется обойтись без наглядной демонстрации того, сколь просто сбить спесь с любого колдуна-недоучки. Сегодня собьют спесь с меня самого. Ну что ж, не страшно, иногда для душевного спокойствия проще сыграть в поддавки.
— Где ваш жезл, сеньорита? — спросил я, когда крики понемногу начали стихать.
— Мне он не понадобится! — объявила Лорелей и встряхнула кистями. На пальцах сверкнули самоцветами многочисленные перстни. — Приступим, магистр?
— Что ж, давайте посмотрим на «Паралич Арна» в вашем исполнении, сеньорита, — улыбнулся я, недоумевая, каким образом графская дочка собирается управлять эфиром без жезла.
Забрезжила надежда, что настырная девица перехитрит сама себя, но эти упования пошли прахом, стоило только Лорелей сделать первый жест. Изящным движением, в котором я, к немалому своему изумлению, узнал элемент южной дуэльной школы, она расплескала перед собой капельки концентрированного эфира, уверенным локтевым поворотом размазала их, а дальше пальцы так и замелькали, сплетая энергетическую основу заклинания. Девушка работала с незримой стихией подобно истинным, и ошеломленные школяры затаили дыхание, но я-то видел, как наливаются сиянием перстни. В жезле не было нужды, его заменяли зачарованные самоцветы колец!
Лорелей использовала классическое восьмипальцевое плетение святого Лорха и, надо сказать, изрядно преуспела в этой не самой распространенной технике сотворения чар; действия ее были быстрыми и уверенными. Я глубоко вздохнул, готовясь принять удар парализующего заклинания, но вдруг заметил, что девичьи пальцы ткут излишне сложный узор.
Лишняя нить, двойной узел, обратный виток…
Ангелы небесные! Сеньорита Розен подкладывала под банальный «Паралич Арна» дополнительные чары, замаскированные и растворенные в основной структуре! Миг я силился распознать их, отметил несомненное сходство со схемами ментального доминирования и обмер от неожиданной догадки. Избалованная графская дочка решила приворожить лектора? Но если она залезет мне в голову, если не устоят щиты, то…
Я схватил с кафедры стакан и плеснул водой в девицу, чувственные губы которой уже кривились в самодовольной улыбке. Лорелей не дрогнула и не упустила контроль над заклинанием, но вода разметала висевшие перед ней эфирные капли; те буквально утекли сквозь пальцы заклинательницы. Энергетическая конструкция мигнула и развалилась.
Аудитория ахнула, а усатый охранник вскочил со своего места, и тогда сеньорита Лорелей, не оборачиваясь, вскинула руку и приказала:
— Сядь на место, Эгон!
В голосе графской дочки прорезался металл, и пробрало не только телохранителя, но и меня. Я достал носовой платок.
— Держите, сеньорита.
— Благодарю, магистр. — Девица с невозмутимым видом приняла его и промокнула воду, большая часть брызг попала ей на декольте, и макияж почти не пострадал. — Это был очень важный урок. Я его не забуду.
И вновь меня пробрало, на этот раз — до самых печенок.
Аудиторию я покинул… в спешке. Пока собирался, усатый охранник сверлил меня злым взглядом, и лишь очередной окрик Лорелей заставил его убрать ладонь с рукояти шпаги и отступить в сторону.
В коридоре я прибавил шаг, но Уве догнал меня и побежал рядом.
— Как вы могли так поступить, магистр?! — в запале выкрикнул он.
— Сгинь! — потребовал я, вышел в центральный холл и взлетел по лестнице на второй этаж, направляясь в приемную канцлера. Следовало выправить кое-какие бумаги, прежде чем разнесется слух об исходе сегодняшней лекции.
Оформление документов заняло не более четверти часа, но этого как раз хватило декану Келеру, чтобы напасть на мой след. Он ворвался в приемную канцлера и вытаращил налитые кровью глаза.
— Вы! — прорычал он. — Что вы себе позволяете, магистр?! Это переходит все мыслимые и немыслимые границы!
В приоткрытую дверь с интересом заглядывали привлеченные шумом школяры, поэтому я лишь понурил голову да помахивал листком, давая подсохнуть свежим чернилам.
Увы, покладистость ни к чему хорошему не привела. Напротив, она еще больше распалила декана.
— Как вы могли?! Это неуважение! Вы бросаете тень на весь наш факультет! На весь университет! Здесь не место таким, как вы!
Секретарь канцлера сослался на неотложные дела и выскользнул в коридор, не забыв прикрыть за собой дверь, и тогда я негромко произнес:
— Довольно, мэтр. Вы уже недвусмысленно дали всем понять, сколь сильно возмущены моим ненадлежащим поведением.
Декан Келер задохнулся от возмущения и взвыл пуще прежнего:
— Глупец, вы хоть понимаете, что натворили?! Ваше поведение неэтично и неприемлемо!
— Будете рассказывать мне об этике? — недобро усмехнулся я и потребовал: — Прекратите ломать комедию, поговорим, как взрослые люди.
— Я отстраняю вас от преподавательской деятельности!
— Не стоит так горячиться, мэтр.
— Да как вы смеете?!
— Я проведу столько лекций, сколько сочту нужным. И следующая состоится по расписанию. Иначе может сложиться впечатление, что вы не заинтересованы в скорейшем завершении следствия, а это в высшей степени странно. Если понадобится, я принесу извинения сеньорите Розен, но и только. Это вам ясно?
Резкая отповедь слегка успокоила Келера, но лишь самую малость.
— Подобное поведение недопустимо! — заявил он. — И будьте уверены, магистр: я поставлю в известность ваше руководство! И на вас найдется управа!
— Найдется, кто ж спорит. Когда расследуешь дела, подобные этому, что только ни находится…
Я похлопал собеседника по плечу и вышел, оставив его размышлять над скрытым смыслом моих слов. Двусмысленность высказывания могла встревожить любого, кто имел хоть отдаленное представление о специфике работы Вселенской комиссии по этике.
Первым делом я отправился в кассу и получил жалованье за первую неделю работы. Неизвестно, как все обернется в дальнейшем, а четыре талера — это четыре талера. Лишними не будут.
Задумчиво позвякивая в кулаке серебряными монетами, я вышел на улицу и отправился на встречу с живоглотами. Попутно размышлял о мотивах сеньориты Розен. Было желание забраться в голову лектору простой прихотью избалованной девчонки — я могу сделать это, какие ещё нужны причины?! — или же за её попыткой стояло нечто большее? С учетом найденного на кровати Ральфа волоса к графской дочке стоило присмотреться повнимательней. Пусть ментальное доминирование и не могло повредить эфирному телу, кто знает, какие еще козыри припрятаны у нее в рукаве?
Я восстановил в памяти действия Лорелей и невольно нахмурился. Если адептов южной дуэльной школы среди университетских лекторов хватало с избытком, а примененный для наложения чар эфир Лорелей попросту купила в лавке братства Луки, то восьмипальцевое плетение святого Лорха умели применять на практике далеко не все профессора. Продемонстрированная же маскировка одного заклинания другим и вовсе могла послужить дипломной работой любому выпускнику. Лицезреть подобное вживую мне еще не приходилось; о таких техниках раньше только читал. А ведь еще оставалось ментальное воздействие!
Я поморщился. Самое меньшее, что полагалось за подобные фокусы, — это отчисление и лишение лицензии. Сеньорита Розен вовсе не походила на гениального самоучку, она точно отрабатывала чужую схему, а трактат со столь опасными знаниями не купишь в книжной лавке. Эта дисциплина не только не преподавалась школярам, но и не рекомендовалась к самостоятельному изучению университетскими преподавателями. Заниматься подобными изысканиями позволялось лишь по специальному церковному разрешению. Сознание человека слишком легко повредить, и потому ментальное доминирование всегда было прерогативой истинных магов, нашедших свое призвание в служении церкви, немногочисленных теоретиков-исследователей да изгоев-чернокнижников.
Если Ральф вон Дален занимался с графской дочкой не только постельными утехами, но и тайным искусством, то возникал резонный вопрос: не он ли поведал ей о способах управления чужим разумом? И если так, то не заигрался ли бакалавр до такой степени, что сам невольно открыл свою душу потусторонним сущностям?
Все это плохо пахло. Его преосвященство таким выводам точно не обрадуется, а мне вовсе не хотелось добавлять в список недоброжелателей к декану Келеру и графу Розену столь влиятельную персону. Так и на заточенный кусок стали наткнуться недолго.
В трактир я пришел отнюдь не в лучшем расположении духа, и когда Угорь с ехидной улыбкой преподнес в подарок крупный апельсин, едва не покрыл подручного площадной бранью. Но каким-то чудом сдержался и молча убрал оранжевый плод в саквояж.
Апельсины я любил. Раньше любил. А сейчас они слишком сильно напоминали о Лаваре. Так и кажется — воткнешь нож, и вместо сока по лезвию заструится кровь. Столько лет прошло, а нет-нет да и приснится иногда заваленный мертвыми телами апельсиновый сад близ Салено. Мои канониры не зря ели свой хлеб…
— Отобедаете с нами, сеньор обер-фейерверкер? — поинтересовался Ланзо Хофф, растягивая в улыбке мясистые губы. — Еда здесь чудо как хороша! Просто пальчики оближешь!
Уткнувшийся в глубокую миску Ганс кивнул и продолжил работать ложкой.
— Где Хорхе и Грета? — спросил я, оглядывая полупустой зал.
— Наверху.
— Вы здесь остановились?
— Так точно! И удовольствие это, доложу я вам, не из дешевых. Две комнаты, три места в стойлах, полный пансион. Дерут втридорога. Нам бы аванс получить…
Масляная улыбочка Угря действовала на нервы, но я не стал советовать ему подыскать жилье подешевле, вместо этого подозвал хозяина и кинул ему талер. Ланзо с нескрываемым сожалением проводил монету взглядом и пробурчал:
— Да мы бы и сами…
— Не сомневаюсь.
Пришла моя очередь ухмыляться, а Угорь сплюнул под ноги и взялся за кружку с пивом.
Со второго этажа спустились Хорхе и фрейлейн Герда, но как раз в этот момент мне принесли хлеб и гороховую похлебку, и я занялся едой. К расспросам приступил, лишь когда опустела миска:
— Хорхе, что говорят о заведующей библиотекой?
Слуга покачал головой:
— Пока не успел потолковать с людьми.
— Так потолкуй! И выясни все о сеньорите Лорелей Розен. В первую очередь — где она живет, — распорядился я и повернулся к Ланзо: — Насчет книжных лавок разузнал?
— Так точно, сеньор обер-фейерверкер! — дурачась, выдал Угорь, приложился к кружке с пивом и лишь после длинного глотка соизволил сообщить: — Письменными принадлежностями торгуют, считай, на каждом углу, но за книгами все ходят либо в «Старый пергамент», либо к косому Эгу. Эг — приезжий, лавку держит здесь седьмой год. А сам из Остриха или Лорании, кто как говорит.
— А «Пергамент»?
— Семейная лавка, чуть ли не со времен основания университета работает.
Я задумчиво кивнул. Где книги, там и запретные знания, а Ральф оказался не так уж белоснежно чист. Непонятный пергамент, рисунок со схемой эфирной линзы — он вполне мог получить их от одного из книжников.
Вот только от которого?
— Какая из лавок расположена по пути от квартиры Ральфа к главному корпусу? — спросил я, постукивая пальцами по краю столешницы.
Ланзо надул пухлые щеки, задумчиво протрубил:
— Тру-ту-ту! — потом переглянулся с Гансом и предположил: — Думаю, «Старый пергамент» ближе, а что?
— Туда и заглянем для начала, — решил я, поскольку всякий уважающий себя школяр скорее сорвет голос в попытке сбить цену, нежели пройдет лишние сто шагов до заведения на соседней улице.
Ганс отодвинул от себя пустую миску и поднялся из-за стола, деловито снял с крючка на стене стеганую куртку.
— Пойдем мы с Хорхе, — предупредил я, поскольку Угорь с Типуном могли напугать любого добропорядочного обывателя до икоты одним лишь своим видом.
Особенно Типун, встречая которого, стражники замедляли ход и поудобней перехватывали мечи и дубинки.
— А мы? — с некоторым даже разочарованием в голосе прогудел Ганс.
— Подождете на улице. И очень прошу — если в вас вдруг возникнет нужда, не убивайте никого и лучше даже не калечьте.
— Когда мы… — возмутился было громила, но сразу прикусил язык.
— Тогда! — рыкнул я. — В Риере! Забыл уже, да? А Микаэль до сих пор в кутузке кукует!
Ганс смущенно потупился, Ланзо мерзко хихикнул.
— Ту кашу сам Микаэль и заварил, — напомнил он. — Нам-то что еще оставалось? Если маэстро в ударе, его не угомонить!
Я не стал спорить, только махнул рукой и направился к выходу.
Хорхе и живоглоты потопали следом.
«Старый пергамент» располагался в особняке на небольшой треугольной площади. Подвальный этаж соседнего дома занимала закусочная; вокруг выставленной на мостовую бочки там стояли, попивая подогретое вино, три городских стражника. Ганс при виде их помрачнел и проворчал под нос проклятие.
— Смотрите у меня! — пригрозил я и зашел в книжную лавку.
Хорхе с моим дорожным саквояжем потопал следом.
На первом этаже торговали письменными принадлежностями, чистыми тетрадями, чертежным инструментом, тоненькими конспектами по грамматике и алгебре. За посетителями там присматривали охранник и отпускавший товар продавец. Да еще у небольшой конторки стоял приказчик; этот выдавал школярам книги во временное пользование, оформлял залоги и рассчитывал необходимую к внесению плату.
Второй этаж оказался сплошь заставлен книжными шкафами и больше напоминал библиотеку. Здесь с покупателями общался сын владельца. Когда я поинтересовался книгами на староимперском, он позвал отца.
Тщедушный старичок в очках с толстыми стеклами выслушал меня и покачал головой.
— Увы, сеньор, — вздохнул хозяин, — большинство письменных памятников той эпохи давно уничтожены. Сохранились лишь церковные книги, но они истлевают в монастырских библиотеках. Если что-то привозят с севера — из Сваами, Грахцена и Фирлана или Виларны, коллекционеры выстраиваются в очередь.
— Мастер Келер — из их числа? — уточнил я, прохаживаясь вдоль шкафов и внимательно изучая тисненые корешки пухлых томов.
Некоторые работы могли представлять определенный интерес, но книг, посвященных тайным искусствам, было раз-два и обчелся. Большинство книжников так опасались попасться на распространении запрещенных сочинений, что предпочитали не работать с этой тематикой вовсе. Ну или не держали сомнительные книги на виду.
— Мастер Келер? Да, и он тоже, — подтвердил хозяин. — Или он, или кто-нибудь из каноников по поручению епископа. У его преосвященства обширное собрание книг.
Я задумчиво хмыкнул, велел Хорхе передать мне саквояж и вынул из него том, позаимствованный на квартире Ральфа.
— Подскажите, вам не приходилось видеть раньше ничего подобного? — спросил, раскрыв книгу на страницах, заложенных обгорелым клочком пергамента.
Хозяин лавки положил фолиант на стол у окна, сменил очки на увеличительное стекло, удивленно цокнул языком.
— Сеньор, а ведь здесь на староимперском лишь отдельные слова. Сам текст написан на каком-то ином языке.
— Да, обратил внимание. Видели что-нибудь подобное?
— Увы, нет, — разочаровал меня старик и погладил узловатыми пальцами обложку. — А вот книга мне знакома. Это наша книга. Ее дали во временное пользование одному молодому человеку…
Выцветшие стариковские глаза пристально уставились на меня; я невозмутимо улыбнулся и спросил:
— Этот молодой человек — Ральф вон Дален?
Хозяин лавки кивнул, ожидая продолжения. Я не стал испытывать его терпение и поднял руку с университетским перстнем.
— Вы ведь слышали о приключившемся с ним несчастье? Мне поручили вбить немного ума в головы школяров, дабы такое больше ни с кем не повторилось, и я решил начать с изучения научной работы Ральфа.
Старик пошамкал беззубым ртом и неуверенно произнес:
— Магистр, сгоревший пергамент имеет какое-то отношение к… несчастью?
— Не знаю, он заинтересовал меня сам по себе, — ответил я, лишь слегка покривив душой. — Когда Ральф получил от вас эту книгу?
Хозяин лавки подозвал сына.
— Когда вон Дален взял труд о доимперской письменности?
— В первое воссияние прошлого месяца, — ответил тот без малейшей запинки. — Я хорошо помню, как он прибежал перед самым закрытием. Обещал занести книгу на следующий день, но так и не появился. Позже я узнал о его… недуге, отменил начисленные пени и вернул стандартный тариф.
— Ральф не сказал, зачем ему понадобилось столь специфическое сочинение? — уточнил я.
— Нет, магистр. Он очень спешил.
Я закрыл том, сунул его в саквояж и сказал:
— Думаю, вскоре самочувствие Ральфа улучшится, тогда он сам вернет книгу.
Старик сухонько рассмеялся:
— Это сочинение не пользуется большим спросом, сеньор, а плата идет за каждый день пользования. Я не приму его у вас, даже если станете настаивать.
Мы обменялись понимающими улыбками, и нам с Хорхе не оставалось ничего, кроме как отправиться к выходу.
— Непонятно, — проворчал я, когда мы вышли на улицу. — Ральф хотел расшифровать пергамент, так на кой черт кидать его в огонь? А если кинул не он, то кто? Или всему виной безумие? Но почему тогда он не начал жечь книги?
Хорхе поправил закинутый на плечо ремень саквояжа и ничего не сказал. Я тяжело вздохнул и зашагал по дороге. Ланзо и Ганс пошли впереди, делая вид, будто нас не знают. Угорь расточал улыбки встречным дамам, то и дело приподнимал над головой шляпу. Типун глядел на всех волком, громиле уступали дорогу даже задиристые школяры.
Фрейлейн Герда? Воровка следовала на некотором отдалении, и, если начистоту, я о ней попросту забыл.
Вторая книжная лавка располагалась немного дальше от главного корпуса университета, но занятия проводились в арендованных аудиториях по всему городу, и я бы не взялся судить, насколько одно место хуже или лучше другого. Здесь посетителей оказалось не в пример меньше, зато и ходили меж зарешеченных шкафов с книгами не школяры, а преподаватели.
У входной двери стоял охранник, сложением ничуть не уступавший Гансу; сплющенный нос и бесформенные уши свидетельствовали о бойцовском прошлом. Хозяин же — тот самый Косой Эг — оказался высоким мужчиной лет сорока в темном балахоне, отдаленно напоминавшем лекторские мантии. Длинный нос торчал на худом лице, словно над тем поработал неопытный скульптор, глубокие залысины теснили жидкие светлые волосы к макушке, глазки беспрестанно перебегали с одного предмета на другой. И так же беспрестанно тонкие пальцы проверяли висевшую на поясе связку ключей. На левом мизинце недоставало ногтя.
Я отметил это мимоходом и, поскольку хозяин сейчас беседовал с тучным сеньором, не стал мешать разговору и прошелся по залу, разглядывая книги. В одном из шкафов отыскались сочинения по тайным искусствам. Ничего особенного на виду не стояло, на полках оказались все больше вводные труды, разрешенные к свободному обращению, но пара книг не на шутку меня заинтересовала.
«Дуэльный атлас высших чародеев» магистра Витале Лонко я штудировал во времена своего обучения в университете; автор был одним из ярчайших представителей южной дуэльной школы. Размашистые локтевые движения — это оттуда. Впрочем, атлас к разряду редких не относился, вовсе не обязательно, что Ральф наткнулся на него именно здесь. К тому же обучить этой технике сеньориту Лорелей мог кто-то иной.
Вторую же книгу — «Обманы» преподобного Еремиаса Тольмского мне доводилось мельком просмотреть несколько лет назад в библиотеке Миенского университета, и я был не до конца уверен, что в ней затрагивается нужная мне тема; просто отложилось что-то такое в голове. И потому, когда подошел освободившийся хозяин, я не стал приступать к расспросам, а для начала попросил посмотреть этот труд.
— Одну минут, магистр, — угодливо улыбнулся Эг, мельком глянув на мой перстень. Наверное, на перстень — косые глаза смотрели куда-то в сторону.
Хозяин лавки отыскал нужный ключ, отпер решетку, вынул из шкафа книгу и, прежде чем уложить фолиант на подставку, вновь запер замок. Несмотря на внешность и повадки невротика, действовал он весьма обстоятельно и без суеты.
— Прошу!
— Благодарю.
Я откинул обтянутую кожей обложку с медными уголками и зашуршал страницами. Память меня не подвела, последний раздел книги и в самом деле оказался посвящен маскировке одних чар другими при их одновременном плетении методом святого Лорха. Подобным образом едва не провела меня сеньорита Лорелей, и вот это уже быть простым совпадением не могло. Наверное…
Хозяин лавки оставил меня и принялся просматривать какие-то рабочие записи. Проведя пальцем по строчкам гроссбуха, он недовольно скривился и позвал:
— Роман! Роман, иди сюда!
Из задней комнаты выглянул невысокий жилистый сарцианин, темноволосый и курчавый, одетый неброско, но отнюдь не бедно. Помощник книжника был несколько смуглее Хорхе и не утруждал себя ежедневным бритьем, из-за этого покрытые щетиной щеки казались черными.
— Да, мастер? — спросил он, сонно потирая орлиный нос.
— Вальтер опять задерживает платеж! — с возмущением произнес Косой Эг. — Навести его и вразуми! Если он не расплатится до конца седмицы, я закрою кредит!
— Сомневаюсь, что его это так уж напугает.
— Постарайся быть убедительным!
— Хорошо, мастер, — покладисто согласился Роман, шагнул к двери и только тут узрел моего слугу.
Сарциане — странный народ, с виду они вольные птахи, а на деле — рабы традиций. Встреча двух незнакомых мужчин должна строиться по определенным правилам, и помощник владельца книжной лавки замер в нерешительности. Он был младше, но при этом находился на своей территории, это давало ему определенное преимущество.
Кто должен поздороваться первым, я не знал, да меня это и не интересовало. Я повернулся к косоглазому книжнику, тот подошел и сообщил:
— «Обманы» — чрезвычайно редкий труд. Это единственный экземпляр в городе.
— Да, сеньор вон Дален упоминал об этом, — небрежно обронил я, искоса наблюдая за реакцией собеседника. — Очень рекомендовал книгу. Очень. — И сразу подсек: — Давно он к вам заходил? Что-то его в последнее время не видно.
Эг нахмурился.
— Не знаю ника… — нахмурился было Эг, сразу осекся на полуслове и угодливо улыбнулся. — Не имею чести быть знакомым с этим почтенным сеньором, но он, вне всякого сомнения, хорошо разбирается в книгах, раз взялся рекомендовать этот труд.
— Полагаете?
Хозяин лавки закатил глаза:
— Я занимаюсь книготорговлей с юных лет, «Обманы» весьма высоко ценятся адептами тайных искусств. Это хорошее вложение денег! Чрезвычайно хорошее, поверьте на слово!
Я закрыл книгу и вздохнул:
— Все так, но меня интересуют работы на староимперском.
Хозяин лавки повесил нос.
— Боюсь, вы пришли не по адресу. Я не работаю со столь древними книгами. — Он повернулся к помощнику и прикрикнул: — Иди уже, иди! Долги сами не вернутся!
Роман кивнул, стороной обошел Хорхе и скрылся за дверью.
— Что-то еще, магистр? — спросил Эг.
— Будьте любезны, взгляните, — попросил я, взмахом руки подзывая слугу. Достал из предусмотрительно раскрытого саквояжа книгу и осторожно вынул обгоревший клочок пергамента. — Не доводилось видеть ничего подобного раньше?
Книжник почти сразу помотал головой.
— Нет, — уверенно ответил он. — Как уже говорил, я не специализируюсь на подобного рода раритетах. Поинтересуйтесь в «Старом пергаменте». Здесь недалеко…
— Увы, там мы уже были, — ответил я, убрал клочок пергамента обратно в книгу и улыбнулся. — Благодарю за уделенное время.
— Ничего-ничего! Приходите еще! И подумайте о приобретении «Обманов»! Это удивительная книга!
Я еще раз улыбнулся и вышел на улицу, а там забрал у Хорхе Кована саквояж и приказал:
— Передай Герде, пусть присмотрит за лавкой, а сам попробуй найти подход к этому Роману. Мне кажется, хозяин чего-то недоговаривает, но могу и ошибаться. Узнай точно, откуда он приехал и как зовут.
Ланзо и Ганс стояли немного дальше по улице перед входом в таверну «Ученый карп»; проходя мимо, я предупредил:
— Прикройте Герду, — а сам поспешил в университет.
Настало время для визита в библиотеку.
Читальные залы оказались набиты под завязку. И немудрено — если после окончания лекций разгильдяи и бездельники шли кутить, то умники и умницы спешили с пользой потратить время до наступления темноты. С приходом же сумерек в библиотеке оставались только бакалавры, выполнявшие поручения своих профессоров, да немногие состоятельные школяры, способные без особого ущерба для кошеля оплатить свечной сбор.
На этот раз мое появление вызвало нешуточную ажитацию. На меня глазели и даже показывали пальцами, из уст в уста передавая россказни об утреннем происшествии. Как это водится со слухами и сплетнями, пустяковое событие к середине дня приобрело масштабы вселенской трагедии.
Эльза проводила меня в свой кабинет и обернулась с живым интересом в глазах:
— Филипп, вы и в самом деле вылили на Гренадершу ведро воды?!
Я на миг просто опешил от неожиданности.
— Гренадерша? Кто это?
— Лорелей Розен! — фыркнула Эльза, раздосадованная моей недогадливостью.
У меня вырвался нервный смешок.
— О нет! Всего лишь выплеснул стакан. Воды было на донышке…
— Жаль. Очень жаль.
Я удивился и не удержался от расспросов:
— Не любите ее? Почему?
— Она из тех, кто получает все по первому слову! — резко ответила Эльза, мотнула головой, и по плечам рассыпались белокурые локоны. — Более избалованное существо и представить сложно. Хорошая взбучка пошла бы ей только на пользу!
— С этим не поспоришь, — вздохнул я и, желая поскорее перевести разговор на другую тему, раскрыл саквояж и протянул хозяйке кабинета апельсин. — Это вам…
— Ах! — восхитилась заведующая библиотекой. — Столь милой взятки мне получать еще не доводилось!
Я рассмеялся:
— Это не взятка. Небольшой подарок от чистого сердца.
Эльза с сомнением посмотрела на меня, хмыкнула и достала из шкафа разделочную доску.
— Ну, раз вы так говорите, дорогой Филипп…
Кухонный нож рассек оранжевую кожуру, и я нервно сглотнул, но никакой крови на стол, разумеется, не пролилось, по кабинету разошелся приятный аромат цитрусовых.
— Угощайтесь, магистр, — предложила Эльза, разделив плод на четыре части.
— У меня на них аллергия, — отказался я.
— Как и на бренди, надо понимать? — улыбнулась хозяйка кабинета, достала давешнюю бутылку и плеснула в свой стакан янтарной жидкости.
Немного — всего на два пальца.
— Увы, мне сегодня еще работать и работать. — И я достал бумагу за подписью канцлера о праве на ознакомление с журналами регистрации выдаваемых на руки книг.
— Действительно, не взятка… — произнесла Эльза, как мне показалось, слегка даже разочарованно.
— Подарок. От всего сердца.
Заведующая сделала небольшой глоток бренди, впилась зубами в сочную мякоть апельсина и даже зажмурилась от наслаждения.
— Папенька, — произнесла она, вытерев губы атласным платочком с кружевными оборками, — часто ездил по делам на побережье Длинного моря. Он привозил оттуда чудесные подарки и апельсины тоже привозил. Боже, как же давно это было! — Взгляд затуманенных воспоминаниями серых глаз вновь прояснился и сфокусировался на мне. — Где вы достали эту прелесть?
— Пусть это останется моим маленьким секретом.
Эльза покачала головой и указала на свой стол:
— Располагайтесь, сейчас принесу журналы.
Она вышла из кабинета, а я отодвинул разделочную доску с дольками апельсина подальше от себя и лишь после этого опустился на стул.
Вернулась Эльза в сопровождении седого помощника, с немалым трудом тащившего целую стопку потрепанных тетрадей. Библиотечный служащий водрузил их на стол и вышел, а заведующая пояснила:
— Сюда внесены запросы книг, которые дозволяются к выдаче бакалаврам и лиценциатам. — Она взяла еще одну дольку апельсина и с кокетливой улыбкой спросила: — Надеюсь, я вам не помешаю?
— Вы — мне? — поднял я взгляд. — Никогда!
— И что же вы рассчитываете здесь найти?
Я повел пальцем по строкам, высматривая имя племянника его преосвященства, но сразу заметил знакомое название и отвлекся. Эльза наклонилась над моим плечом и озадаченно хмыкнула:
— «Трактат о божественном выдохе»? Он же записан не на вон Далена!
— Уверен, Ральф его тоже брал, — ответил я, делая пометку в собственной тетради.
— С чего вы так решили, Филипп?
— При самостоятельном изучении этой техники осложнения вовсе не редкость. Я заострю на этом внимание подопечных…
Трактат описывал принципы работы с исторгнутым из себя эфиром, это давало заклинателю определенные преимущества, но при неосторожности могло повлечь серьезное истощение. Лорелей Розен действовала строго в соответствии с приводимыми в этом сочинении рекомендациями, хоть сама получить его на руки и не могла. Наверняка посодействовал Ральф.
Эльза со стаканом бренди отошла к окну, и я, продолжая изучать записи, спросил:
— Не припомните, в ваших фондах есть «Обманы» преподобного Еремиаса Тольмского?
Заведующая покачала головой, отпила бренди и печально вздохнула:
— Слишком редкое сочинение, канцлер отказался выделить деньги на его приобретение.
Я кивнул и продолжил листать журналы. Время от времени в них попадались строчки с интересующим меня именем, но в основе своей затребованные вон Даленом книги никаких неприятных сюрпризов бакалавру преподнести не могли. Закралось даже подозрение, что попусту трачу здесь время и дело исключительно в древнем пергаменте. Я немного поколебался и все же решил отработать записи до конца, дабы навсегда закрыть эту версию и не возвращаться к ней впредь.
На улице стемнело, пришлось зажечь свечи. В стопке осталось не больше четверти тетрадей, а я за все время выписал лишь полдюжины наименований, с содержимым которых знаком не был либо читал их слишком давно и хотел освежить память.
Закрыв глаза, я помассировал веки и поинтересовался у терпеливо дожидавшейся окончания моих изысканий Эльзы:
— Слышали что-нибудь о восьмипальцевом плетении святого Лорха?
Заведующая библиотекой забавно наморщила лоб и неуверенно предположила:
— Создание чар истинными магами с использованием восьми пальцев?
— Именно так, — подтвердил я, не став говорить, что некоторым ритуалистам эта техника тоже отнюдь не чужда. — В империи метод особого распространения не получил, поскольку в его основе лежат не рациональные, а теологические соображения. Восемь пальцев как восемь лучей звезды догматиков. Не знаете, есть у вас работы на эту тему?
Эльза вновь задумалась.
— Если и есть, то в закрытом хранилище. Бакалавры к этим книгам доступа не имеют, как и рядовые преподаватели. Только профессора.
— Там ведь отдельный журнал? Могу я на него взглянуть?
— Можете, Филипп, — задумчиво произнесла заведующая, — но, если начистоту, направление ваших исследований ставит меня в тупик. Вы очень загадочный человек.
Я рассмеялся:
— Просто следую интуиции. Если позволите, я расскажу о своей работе за ужином. Не сочтите это предложение назойливостью…
— Не сочту. — Эльза посмотрела на бокал, в котором оставалось лишь несколько капель бренди, и отставила его на стол. — Но, если засидимся тут до ночи, на приличный ужин можете не рассчитывать.
Я был согласен и на завтрак. Вслух озвучивать, впрочем, эту мысль не стал, лишь пообещал закончить проверку записей как можно скорее. Ради очистки совести наскоро проглядел последние тетради, но взгляд там так ни за что и не зацепился. Ральф вон Дален работал лишь с теми книгами, с которым и надлежало работать подающему надежды бакалавру.
Журнал регистрации закрытого библиотечного фонда оказался толстенным гроссбухом, пыльным и слегка даже тронутым плесенью. Завели его без малого десять лет назад, но до сих пор треть страниц оставалась пустой. В университете было не так много профессоров, да и нужда в подобных книгах возникала далеко не каждый день.
— Что вы рассчитываете там найти? — не сдержала любопытства Эльза.
Я лишь пожал плечами. Я и сам этого не знал. Но вон Дален имел связь с сеньоритой Розен, а ту кто-то обучил плетению святого Лорха — методике не слишком функциональной, зато эффектной и делающей заклинателя самую малость похожим на истинного мага. Некоторые ритуалисты слепо преклонялись перед своими более одаренными собратьями по ремеслу и жаждали сравняться с ними. А несть числа тем, кого толкнула на кривую дорожку чернокнижия именно ядовитая смесь зависти и самоуничижения. Более того — если у Лорелей был второй наставник, она вполне могла одарять своими ласками еще и его. И возникал новый мотив — ревность.
Поэтому я переворачивал пожелтевшие листы, просматривал имена профессоров и названия книг, вздыхал и переходил к следующей странице. Год назад, два, три…
Я листал и листал. Не важно, когда человек обучился этой технике, важно установить сам факт. Четыре года назад, пять лет, шесть…
И — ничего. Нет, встречались названия весьма интересных и редких трудов, некоторые из которых я давно разыскивал, но никаких упоминаний плетения Лорха на глаза не попадалось. Семь лет назад, восемь…
И тут мне будто со всего маху под дых врезали. Аж дыхание перехватило.
«Роберт Костель»!
Сердце подпрыгнуло и замерло, затем неуверенно стукнуло раз-другой и начало биться как сумасшедшее. Кровь прилила к лицу, и заметившая мое замешательство Эльза встревоженно спросила:
— Что-то нашли?
Роберт! Стук крови в ушах. Роберт! Стук крови. Роберт! Стук крови.
Костель!
Я сделал глубокий вдох и с трудом оторвал взгляд от выцветших чернил.
— Мой профессор, — выдавил я из себя пересохшим ртом, — в журнале записан мой профессор, а я и понятия не имел, что он здесь преподавал!
Эльза недоверчиво фыркнула:
— Выглядите, будто призрака увидели.
Но именно призрака я и увидел.
— Так и есть, — подтвердил я, проведя ладонью по лицу. — Профессор погиб в год моего выпуска. Проводил сложный эксперимент и не справился. Я пытался восстановить его работу, но не хватало исходных данных. И вот оказывается, он преподавал в вашем университете! Уму непостижимо! Я и понятия не имел!
Действительно не имел, хоть и провел самые тщательные изыскания на этот счет.
Эльза подошла и прочитала:
— «Роберт Костель»? Никогда о таком не слышала.
— Учились здесь в те годы?
— Да, и он у нас не преподавал. А мне казалось, я знала всех лекторов. Странно.
Я пододвинул к себе тетрадь и выписал название взятой профессором книги.
Роберт Костель! Кто бы мог подумать! Каким ветром занесло сюда этого самодовольного выродка? Впрочем, не важно! Я усилием воли подавил вспышку гнева и продолжил выискивать строчки с именем профессора. Те встречались примерно на протяжении трех месяцев, а затем пропали и больше уже на глаза не попадались.
Из всего списка затребованных Костелем книг меня заинтересовали лишь «Имена всех святых», составленные аббатом монастыря Святого Иоганна, и «Размышления о нереальности нереального» Алфихара Нойля. И если о работе некоего Нойля не приходилось даже слышать, то интерес Костеля к перечню святых был попросту необъясним. Как, впрочем, и тот факт, что сочинение поместили в закрытое хранилище, ведь подобные списки имелись у каждого приходского священника.
Несчастье, приключившееся с племянником епископа, отошло на второй план; я всерьез вознамерился просмотреть книги, привлекшие внимание бывшего наставника. Возможно, именно в них скрывалась разгадка ритуала, в который по собственной глупости впутался мой несчастный брат! Или хотя бы кончик нити, который к ней приведет. Что-нибудь полезное! Любая малость!
Время вспять не повернуть, и мертвых не оживить, но меня устраивал даже призрачный шанс вырвать душу брата из запределья и подарить ей покой.
Я выпрямился, посмотрел на Эльзу, неловко улыбнулся:
— Уже очень поздно?
Та поняла меня с полуслова и обреченно вздохнула:
— Теперь что, Филипп?
— Вот, смотрите. «Имена всех святых», составленные аббатом монастыря Святого Иоганна, и «Размышления о нереальности нереального» Алфихара Нойля. Я хотел бы ознакомиться с ними.
Эльза покачала головой:
— В прошлом году канцлер распорядился передать библиотеке кафедрального собора все книги первого-второго веков, в том числе и «Имена». В обмен на остатки монастырской библиотеки мы получили дотацию на обновление фондов.
— Остатки библиотеки?
— Да, при разорении монастыря Святого Иоганна мессианами уцелело одно из книжных хранилищ. На него случайно наткнулись при расширении подвала. Тома были в ужасном состоянии, на руки большинство из них не выдавали. — Эльза вздохнула. — Подумать только, там отыскалось «Житие подвижника Доминика», записанное со слов святого Луки! Никто даже не подозревал о существовании этого труда! Говорят, когда епископ Вим узнал о нем, то просто потерял дар речи.
— Могу представить, — усмехнулся я.
Святой Лука полагался личностью легендарной, а подвижник Доминик известностью его даже превосходил. Некогда имперский книжник запятнал себя гонениями на верующих, но в Дни гнева на него снизошло откровение, он сердцем и душой принял господа нашего Вседержителя. И, ко всему прочему, считался основателем современной школы ритуальной магии.
— А второе сочинение? — напомнил я, с трудом скрывая досаду. — О чем-то там нереальном?
— «О нереальности нереального»? Сейчас посмотрю. — Эльза вышла и вскоре вернулась с пустыми руками. — Мне очень жаль, Филипп, этой книги в библиотеке больше нет.
— Как так? — опешил я. — Что значит — нет?
— Три года назад Алфихара Нойля обвинили в ереси, все его сочинения были изъяты людьми епископа для последующего уничтожения.
Я печально вздохнул. Ну что за напасть?! Одна книга потеряна безвозвратно, другая находится в Кларне!
Впрочем, рано посыпать голову пеплом. Всегда есть шанс отыскать сочинение ересиарха Нойля у подпольных торговцев, а до «Имен» добраться будет и того проще.
Эльза буквально прочитала мои мысли.
— Университетским преподавателям дозволяют пользоваться библиотекой кафедрального собора по ходатайству канцлера, — сообщила она и неуверенно добавила: — Правда, нужда в этом обычно возникает у профессоров-теологов.
Я рассчитывал попасть в епископскую библиотеку без всякого ходатайства, но для виду горестно вздохнул:
— Я не теолог.
— Филипп, вас интересуют книги, которые читал вон Дален, так?
— Верно.
— Ну и пусть канцлер попросит за вас. Неужели вы думаете, будто племянник епископа никогда не бывал в библиотеке кафедрального собора?
Я так и замер на месте. Потом поклонился.
— Дорогая Эльза, я бы вас расцеловал, но боюсь быть превратно понятым…
Заведующая библиотекой хихикнула.
— Давайте закончим сегодня на этом, — попросила она. — Уже слишком поздно.
— А ужин?
— Слишком поздно, — повторила Эльза, и тогда я навязался проводить ее домой.
На улице давно стемнело, город взяла в полон беспросветная осенняя ночь, и лишь иногда из-за облаков проглядывал желтый лик круглой луны. Я старался на него не смотреть. Шел и говорил за нас двоих. В основном нес всякую чепуху, лишь вкратце упомянув о том, что буду строить свой курс лекций в зависимости от того, какие мистические практики привели вон Далена к истощению эфирного тела.
Жила Эльза в десяти минутах ходьбы от библиотеки, мы прошлись по пустынной улочке, миновали тихий тенистый парк и оказались на месте.
— Из-за меня вы остались без ужина, — повинился я у крыльца.
— Не переживайте, Филипп! Кухарка точно что-нибудь да оставила, — успокоила меня Эльза и легко взбежала по ступенькам. — Прощайте!
— До завтра!
Скрипнул ключ в замке, распахнулась и захлопнулась дверь. Я остался на улице один. Почти один.
— Такую красотку не грех и в постельку уложить, — негромко произнесли у меня за спиной.
Я обернулся и оказался лицом к лицу с Угрем. Тот подошел совершенно бесшумно, о его приближении предупредила лишь дрожь намотанных на запястье четок.
— Идем! — Я зашагал через сквер и спросил: — За лавкой кто-нибудь присматривает?
— Лавка давно закрылась, хозяин лег спать, — сообщил Ланзо. — Не куковать же там всю ночь напролет?
Над головой раскинулись густые кроны деревьев, вокруг разлилась беспросветная чернота, и лишь через кусты едва-едва проглядывали отблески горевшего на перекрестке фонаря. Тьма словно пыталась проникнуть в меня и забраться в сердце, которое выстукивало размеренный ритм. Роберт!.. Костель! Роберт!.. Костель! Роберт!.. Костель!
Я решительно мотнул головой и повернулся к шагавшему рядом Ланзо Хоффу:
— Завтра еду в Кларн.
Тот молча кивнул, принимая услышанное к сведению.
Ужинать я заглянул в пивную, на втором этаже которой остановились живоглоты. Отчаянно зевавший хозяин растапливать печь не пожелал, нехотя отпер кухню и принес утренний хлеб и холодные свиные ребрышки, вынутые из гороховой похлебки. Под конец я выпил кружку пива и в сопровождении Хорхе отправился на съемную квартиру.
По словам слуги, за время наблюдения никто подозрительный в книжную лавку не заглядывал, да и сам хозяин вел себя спокойно. Это, впрочем, еще ни о чем не говорило. Я был уверен, что племянник епископа захаживал к Косому Эгу, и отрицание этого факта книжником выглядело в высшей степени подозрительным.
Стянув сапоги и переодевшись в домашний халат, я сел за стол и составил шифрованный запрос в столичное отделение Вселенской комиссии по этике. Как выяснил Хорхе, Косого Эга при рождении нарекли Эгхартом, а фамилия его родителя была Новиц. Эгхарт Новиц из Остриха — полагаю, выяснить подноготную косоглазого книжника не составит никакого труда. Но вот время… Все упиралось в упущенное время.
Закончив письмо, я оставил подсыхать чернила, а когда Хорхе растопил сургуч, свернул лист и запечатал его университетским перстнем.
— Отправить его завтра, магистр? — осведомился Кован.
— Нет, сам вышлю из Кларна, так быстрее выйдет, — ответил я, выкладывая на стол списки книг, запрошенных Робертом Костелем и Ральфом вон Даленом.
— Долго вас не будет? — спросил слуга.
Я пожал плечами:
— Пока не знаю. Будь добр, вскипяти воду.
Хорхе подвесил над огнем закопченный чайник и сообщил:
— Расспросил университетских слуг о заведующей библиотекой.
— О! — оживился я. — Что говорят?
— Окончила факультет тайных искусств, получила степень лиценциата. Живет одна. Какое-то время назад ходили слухи об интрижке с деканом Келером. Якобы именно он пристроил ее в библиотеку. То ли оказал протекцию, то ли откупился. А вот в заведующие она выбилась своими силами. Опять же по слухам.
Я хмыкнул:
— Очень интересно. Коллекционер старинных книг и библиотекарша…
— Между ними пробежала черная кошка, как говорят.
— Говорить, Хорхе, могут что угодно. У всех людей есть языки, но не всех Вседержитель наделил мозгами.
Кован ухмыльнулся и вдруг замер со склоненной набок головой.
— Лестница скрипит, — сообщил он. И точно — почти сразу постучали в дверь.
— Спроси сначала! — предупредил я, раскрыл футляр и переложил из него пистоли на стол. Сверху накинул полотенце.
Хорхе спрятал в широком рукаве засапожный нож и вышел в прихожую. Тут же выглянул обратно:
— Пришел некий Уве, школяр. Сказал, вы его знаете.
— Запускай! — разрешил я. — Но будь осторожен…
На сей раз Уве оказался еще более растрепан, нежели обычно, и к тому же изрядно подшофе. На ногах юнец стоял твердо, но лицо раскраснелось, глаза отчаянно блестели, разило перегаром.
— Вы оскорбили Лорелей! — с порога заявил школяр. — Обидели лучшую девушку на всем белом свете!
— К делу, Уве! — потребовал я, опасаясь, что за этими словами последует вызов на дуэль.
Юнец икнул, оглянулся на стоявшего за спиной Хорхе и попросил:
— Можно воды?
Слуга посмотрел на меня, дождался кивка и лишь после этого исполнил просьбу нежданного гостя. Уве напился, шумно выдохнул и встал у стола.
— Я чрезвычайно опечален вашим поведением, магистр!
— Могу себе представить.
— Мое сердце разрывается от несправедливости и тоски! Я не мог сегодня заниматься!
— Печально слышать такое…
— Я пил! Пил весь день!
— В вашем возрасте это простительно.
Уве словно не слышал моих реплик, он будто говорил сам с собой, и это заставляло нервничать. Юнцам свойственно совершать опрометчивые поступки, о которых они, протрезвев, безмерно сожалеют, а кто знает, какой фокус выкинет пьяный, влюбленный и обозленный школяр с факультета тайных искусств?
— Я ходил из одного заведения в другое… — продолжил Уве будто заведенный. — И под вечер ко мне подсел один человек… Сначала я не понял, о чем он толкует. Потом выпил еще и забылся. Но сейчас я трезв, и мой долг — сказать вам, сказать…
Я через силу улыбался, ожидая продолжения, рука замерла у накрытого полотенцем пистоля.
Из Уве словно выпустили воздух, он без приглашения опустился на стул и глухо произнес, глядя куда-то себе под ноги:
— Тот человек сказал, что вы, магистр, выставили меня на посмешище. Сделали из меня шута. Но еще хуже — нанесли оскорбление сеньорите Розен. И смыть это оскорбление можно только кровью…
Хорхе весь подобрался, готовясь к рывку, но школяр лишь еще больше сгорбился.
— Я считаю, что вы поступили дурно и недостойно, магистр! — вдруг заявил он. — Но убийство… Меня подговаривали убить вас, а это неправильно!
— Неправильно вам убивать меня? — уточнил я, нацепив на лицо маску беззаботного веселья. — Или неправильно убивать меня вовсе?
— Вы мне не верите! — Уве порывисто вскочил и развернулся к выходу.
— Стой! — потребовал я. — Мне действительно интересно знать.
— Мы — ученое сословие! Мы должны держаться вместе! Насилие недопустимо!
Удивительное дело, но иной раз польза бывает и от юношеских иллюзий, наивности и максимализма. И поскольку настроения молодых людей переменчивы как ветер, стоило закрепить их чем-то неизмеримо более стабильным. К примеру, деньгами.
Я выудил из кошеля двадцать крейцеров, поднялся из-за стола и сунул серебряную монету в ладонь опешившего от неожиданности Уве.
— Зачем это? — пролепетал школяр. — Мои убеждения…
— Как выглядел тот человек? — перебил я ненужные словоизлияния.
Уве наморщил лоб:
— Мужчина. Немолодой. Незнакомый. Простите, магистр, я был нетрезв и почти не смотрел на него. И мне не нужны ваши деньги!
Я ухватил паренька за руку и заставил сжать монету в кулаке.
— Завтра ты посетишь те же заведения, что и сегодня. Будешь есть там на эти деньги и пить. Если узнаешь сегодняшнего провокатора или он сам подойдет к тебе, дашь знак этому почтенному сеньору.
Уве заколебался, и я спросил:
— Ты же не хочешь, чтобы моя безвременная кончина оказалась на твоей совести?
Наверное, школяр не слишком расстроился бы из-за подобного исхода, пришлось слегка сгустить краски.
— И сам подумай, как в этом случае поступят с неугодным свидетелем?
Вот тут Уве пробрало.
— Хорошо, — сипло произнес он. — Сделаю!
Хорхе проводил школяра к выходу, вернулся и спросил:
— Мы отдавили кому-то любимую мозоль?
Я обреченно вздохнул.
— Скорее, задели болезненное самолюбие семейства Розен. Пожалуй, возьму живоглотов с собой. Лавка на Герде, ты поищи подходы к слуге книжника и походи с Уве, вдруг он кого-нибудь узнает.
— Сомневаюсь, магистр…
— Попытаться все же стоит, — вздохнул я. — Все, иди спать! Мне надо еще поработать. Свечи потушу сам. И да — по возможности, расспроси людей насчет графа Розена.
Хорхе отправился в свою каморку, а я отпер дорожный сундук и вынул из него деревянный ящичек. Внутри на соломенной подложке покоилась бутыль из зеленого стекла с пробкой, залитой сургучом. На некогда красочной, а теперь выцветшей этикетке с синим василиском помимо одного-единственного слова «ром» была криво намалевана цифра пятнадцать. Перебравшееся из Гиарнии на Берег Черного Жемчуга семейство де Суоза полагало свою продукцию безмерно известной и пренебрегало броскими названиями, гербами и подписями.
Взвесив бутылку в руке, я какое-то время разглядывал ее, затем поставил на стол и отвернулся к зеркалу. Мое отражение посмотрело в ответ с явным неодобрением.
— Завтра еду в Кларн, — сообщил я.
Зеркальный близнец промолчал.
— Полагаешь, гонюсь за призраком? Думаешь, все дело в профессоре Костеле? Вздор! Мне важно узнать, какие книги просматривал Ральф в библиотеке кафедрального собора. А здесь… Что делать здесь? Допросить сеньориту Розен? На каком основании? В лучшем случае меня растерзает законник ее папеньки, в худшем тот заявится собственной персоной, вот тогда и начнется самая потеха. Ты умный, что предлагаешь сделать ты? Косого книжника прижать не на чем, даже не заикайся об этом. Так что мне остается?
И вновь ответом была тишина. Я вздохнул и задул свечу. Завтра еду в Кларн. Точка!
Спал плохо. Снился серебряный лик полной луны, где-то во тьме гудел осиный рой, ворочались в подсознании мрачные тени прошлого, пытались выбраться, пробовали затянуть к себе. Не смогли.
Немудрено, что проснулся разбитым, словно не отдыхал, а всю ночь напролет корпел над бумагами. Голова была тяжелая-тяжелая, и какое-то время я сидел на кровати в ожидании, пока выветрится одуряющая сонливость. Затем взял кружку со вчерашним травяным настоем, сделал пару глотков, покрутил шеей, разминая занемевшие мышцы.
Из своей каморки выглянул Хорхе, зевнул и сообщил:
— Для завтрака еще слишком рано, магистр.
— Планы изменились, — ответил я. — Беги к живоглотам, пусть Герда проследит за сеньоритой Розен. Ты ведь выяснил, где она живет? Что там с прислугой?
— Снимает дом на западной окраине неподалеку от реки, — сообщил слуга. — Помимо служанки, кучера и охранника, с ней живут две компаньонки. Кухарка и горничная приходят ближе к полудню. Садовник появляется через день, вчера работал.
Я прищелкнул пальцами:
— Отлично!
Хорхе посмотрел на меня с нескрываемым сомнением:
— Хотите вломиться в дом, магистр? Но зачем?
— Книги! — напомнил я. — Нельзя исключать, что разгадка кроется в книгах, которые забрали из квартиры Ральфа. Найдем их — раскроем дело.
Раскроем дело или обзаведемся компроматом на сеньориту Розен и обезопасим себя от поползновений ее папеньки. Это соображение и заставило меня перенести поездку в Кларн на вторую половину дня. Не слишком-то приятно жить в ожидании удара в спину.
Хорхе оделся и ушел, начал собираться и я. Убрал футляр с пистолями и ручные гранаты в дорожный сундук, оставив в саквояже лишь необходимые в пути мелочи да книгу с обгорелым пергаментом. Немного подумал и сунул туда же сменное белье. Вполне возможно, в библиотеке кафедрального собора придется провозиться не один день.
На улице за ночь заметно похолодало, дул сильный северный ветер; полы плаща то путались в ногах, то развевались подобно крыльям. Хрустели тонким ледком лужи, и я порадовался, что надел под камзол вязаный свитер.
Варежки. Надо непременно купить варежки.
Натянув кожаные перчатки, я зашагал по еще только-только начинавшему просыпаться городку. Большинство окон закрывали ставни, прохожих на улицах было мало. И — тишина. Только раз донесся неторопливый стук подков да отбила шесть раз колокольня.
Ланзо и Ганс ждали меня перед пивной. Выглядели живоглоты хмурыми и невыспавшимися, но против небольшой прогулки ничего не имели.
— Знаете, куда идти? — спросил я, перекинув ремень саквояжа на другое плечо.
— Куда-то на западный склон, — ответил Угорь, отчаянно зевая. — Хорхе обещал встретить на месте.
— Так идемте! — поторопил я живоглотов.
Ганс шмыгнул носом и уточнил:
— Лошадей не берем? Будем сюда возвращаться? Хорхе обмолвился, вроде мы в Кларн сегодня двинем?
— Может, и ехать никуда не придется, если все удачно сложится, — усмехнулся я. — А придется, так хоть позавтракаем перед дорогой. До Кларна путь не близкий.
Ланзо одобрительно кивнул. После греха стяжательства грех чревоугодия был наиболее близок ему. А Ганс просто любил покушать, поэтому мое решение устроило всех.
Пока шли, я рассказал о вчерашнем визите Уве.
Типун быстро огляделся по сторонам.
— Надо было палаш брать, — нахмурился он и похлопал себя по скрытому под курткой кинжалу. — Этой зубочисткой много не навоюешь!
Угорь кивнул, надул щеки и озадаченно протрубил:
— Тру-ту-ту… Дело осложняется, сеньор обер-фейерверкер?
Но потребовать надбавку за риск подручный не успел: впереди показался Хорхе. Он махнул нам рукой, убедился, что его заметили, и скрылся за поворотом. Мы прибавили шаг, свернули за угол и оказались в начале спускавшегося к реке переулка. На дальнем перекрестке маячила фигурка фрейлейн Герды.
— Вон тот дом, магистр, — указал Кован на видневшуюся за пожелтевшей листвой крышу с коричневой черепицей.
— Ограда высокая, — с ходу отметил Ланзо. — Если полезем, соседей переполошим.
Я кивнул. Пусть ближайшие дома и прятались за густыми кустами, случайный свидетель мог появиться в самый неподходящий для нас момент.
— Со стороны реки никто не живет, — подсказал успевший пройтись по округе Хорхе. — Да и ограду там давно не обновляли, доски сгнили, можно подломить.
— Кто в доме? — спросил я, на всякий случай прикрывая низ лица шарфом.
Кован пожал плечами:
— Кто в доме, не знаю, но четверть часа назад со двора выехала карета, ворота закрывал усатый охранник. Сам потом укатил на задках.
Это все определенным образом упрощало, и я приказал:
— Хорхе, стой тут. Ганс, смени Герду. Если кто-то появится, дайте знать. А лучше придержите.
Угловатое лицо громилы расчертила недобрая улыбка.
— Придержу, — пообещал он.
— Не бить! Просто дай нам время убраться из дома.
Типун ссутулился, словно хотел уменьшиться в размерах, и зашагал по переулку.
— Ланзо, не отставай, — позвал я и направился к особняку.
Садовник выполнял свою работу из рук вон плохо и приводил в порядок лишь поляну перед воротами, а со стороны реки кусты превращались в непролазные дебри. Нашлось бы здесь занятие и для плотника: забор местами покосился, некоторые доски выглядели подгнившими.
Мы с Ланзо дождались фрейлейн Герду, спустились к нависавшему над рекой обрыву и углубились в заросли. Щебетали потревоженные нашим присутствием птахи, но, как и сказал Хорхе, особняк оказался крайним, больше с этой стороны никто не строился.
Пробраться за ограду не составило никакого труда, просто влезли на поваленное ветром дерево и спрыгнули внутрь. По запущенному саду шли осторожно, опасаясь наткнуться на прислугу, но на глаза никто не попался. Было тихо.
— Ждите! — приказал я, сделал несколько глубоких вздохов и закрыл глаза, усилием воли загоняя себя в транс.
Времени на долгие медитации не оставалось, пришлось задействовать талант быстро и жестко. Иначе никак, ведь попытка влезть в жилище колдуньи может быть чревата самыми серьезными неприятностями. Никогда не угадаешь, на какую магическую гадость доведется наткнуться.
Истинное зрение раскрасило черноту в бледно-желтые тона, обрисовало белыми чертами контуры особняка, высветило эфирное поле и ауры моих спутников. Я толкнулся волей вперед, завис где-то под потолком второго этажа, оглядел серую пустоту. Ничего. Не видно было ни сияющих струн колдовской сигнализации, ни пылающих сгустков магической энергии. Характерных искажений мощных артефактов и ряби иллюзий заметить тоже не удалось. Это предельно упрощало взлом и проникновение, но я все же остался несколько разочарован увиденным.
Защита могла подсказать расположение тайников, а так их придется искать старым дедовским способом — перевернув все внутри вверх дном. Досадно. Но хоть удостоверился, что прислуги в доме и в самом деле нет. И то хлеб.
— Чисто, — сообщил я и зажал нос платком, и без того уже пестревшим бурыми пятнами.
Герда опустилась на колени перед дверью черного хода и достала кожаный чехол с воровским инструментом. Я же принялся усиленно очищать подошвы о траву и призвал к тому же Ланзо. В идеале стоило бы и вовсе разуться, но в этом случае будет не так сподручно уносить ноги, если вдруг появится прислуга или, того хуже, вернется с челядью сама хозяйка.
Справиться с замком у Герды вышло минут за пять; дверь тихо скрипнула петлями, и мы пробрались в дом. Обыск начали со второго этажа и первым делом проверили спальню и будуар сеньориты Розен.
— Ищите тайники! — потребовал я. — Все книги, любые записи показывайте мне.
Главную ставку я делал на спальню, но там ничего интересного не обнаружилось. Герда лишь развела руками, не сумев отыскать тайников, и пришлось идти в будуар.
Пока я осматривал ящики стола, Ланзо полез в сундук и двумя пальцами выудил из него полупрозрачную шелковую сорочку с кружевными оборками.
— Эй, Герда! Не хочешь в такой перед стариком покрасоваться?
Воровка только фыркнула; смуглые щеки покраснели то ли от смущения, то ли от злости.
— И трусики батистовые! — продолжил развлекаться Угорь.
Пришлось его одернуть:
— Завязывай, Ланзо! Времени в обрез!
Убравшись из будуара несолоно хлебавши, мы занялись комнатами компаньонок, затем проверили клетушку служанки и спустились на первый этаж. Книги обнаружились в просторном зале с выходившим на юг окном, только вот это были совсем не те книги, которые могли меня заинтересовать. Несколько поэм, исторические трактаты, работы по введению в тайные искусства. Собрать подобную коллекцию было делом недешевым, но при наличии тугого кошелька любой мог приобрести эти тома в первой попавшейся книжной лавке.
Я отправил помощников проверять остальные комнаты, а сам ради успокоения совести начал шуршать листами, рассчитывая отыскать заложенные меж страниц заметки, но впустую. Никаким уловом мне похвастаться не удалось, зато удача улыбнулась Герде. Одна из деревянных панелей скрывала за собой железную дверцу сейфа.
— Справишься? — спросил я, разглядев затейливую замочную скважину.
Воровка пожала плечами и начала подбирать отмычки.
— Не стой столбом! — шикнул я на заинтригованного находкой Угря. — Проверь подвал!
Сам прошелся по оставшимся комнатам, вновь без толку. Задержался разве что у охранника. Одна из стен там оказалась завешана оружием; на вбитых в стену крюках в окружении кинжалов покоились две шпаги, рапира, палаш и даже столь любимый медланскими наемниками кошкодер. Я оценил собрание и дал себе зарок держаться от вспыльчивого усача подальше.
— Тру-ту-ту! — протрубил у меня за спиной Ланзо. — Ганс бы тут слюной изошел!
— Не дразни его, — попросил я, радуясь про себя, что Типун остался на улице, иначе выводить его отсюда пришлось бы под прицелом пистоля.
Герда провозилась с замком никак не менее получаса, этого времени нам почти хватило для проверки всего первого этажа.
— Готово, магистр! — окликнула она меня, и тут же прибежал Ланзо.
Я распахнул дверцу и не удержался от разочарованного вздоха. Внутри лежали кожаный мешочек, стопка крест-накрест перетянутых тесьмой бумаг и шкатулка, слишком маленькая, чтобы вместить книгу. Впрочем, там вполне могли поместиться вырванные из сшива листы пергамента…
Именно эти соображения и заставили меня начать с изукрашенного эмалью, вставками горного хрусталя и позолотой ларца, но тот оказался заперт. Замочная скважина отсутствовала, дело было в каком-то хитром секрете.
— Забираем? — предложил Угорь.
— Позвольте, — попросила Герда.
Я отдал шкатулку воровке и наскоро просмотрел бумаги. Те, как и подозревал, оказались документами сеньориты Розен и ее перепиской с родней, невесть для чего упрятанной в сейф. А вот кошель порадовал; в нем обнаружились новенькие гульдены.
— Так вот кто у нас сорит золотишком! — усмехнулся я, ссыпая монеты обратно. Услышал тяжкий вздох за спиной и добавил: — Десяток гульденов — не та сумма, ради которой стоит рисковать головой, ведь так?
— Ваша правда, сеньор обер-фейерверкер… — нехотя согласился со мной Ланзо Хофф. — Оно того не стоит…
Раздался металлический щелчок, заиграла веселенькая мелодия, и крышка зажатой в руках Герды шкатулки начала медленно приоткрываться. Внутри на синем бархате лежали усыпанные изумрудами броши, жемчужные бусы, бриллиантовое колье, серьги с сапфирами и рубинами и прочие милые женским сердцам вещицы, стоившие неприлично, если не сказать — запредельно дорого.
— Ангелы небесные! — выдохнул я, не сдержавшись.
— Тру-ту-ту… — вторя мне, протрубил Угорь.
Я повернулся к подручному и предупредил:
— Папенька хозяйки — человек влиятельный и жесткий. Я не смогу остановить тебя, если решишь сунуть голову в петлю, прошу только об одном: повремени до завершения дела. Местные скупщики в любом случае хорошей цены не дадут, так стоит ли рисковать моим расположением?
Ланзо какое-то время раздумывал над этими словами, затем поднялся на ноги и отошел от сейфа.
— Вы сегодня просто сыплете непреложными истинами, — скривился он и хотел было сплюнуть под ноги, но вовремя опомнился и делать этого не стал. — Не волнуйтесь, я не настолько азартен. В голодный год радуешься и синице в руке, все верно.
Фрейлейн Герда потянулась опустить крышку, но я перехватил ее запястье и произнес:
— Оно того не стоит.
Воровка злобно глянула на меня, и ее слишком живые для столь невыразительного лица черные глазищи яростно сверкнули. Пришлось усилить хватку.
— Сказал: не стоит!
Пальцы Герды дрогнули, золотое кольцо с крупным бриллиантом, окруженным листиками-изумрудами, упало туда, где ему и полагалось быть.
— Недурственный выбор! — хохотнул Ланзо.
Я собственноручно закрыл ларец, убрал его в сейф и неотрывно наблюдал за воровкой, пока та запирала замок. Дальше мы сосредоточились на поисках тайников, но очень скоро на улице послышался условный свист.
— Уходим! — скомандовал я и поспешил к задней двери.
В доме делать было уже нечего. Если сеньорита Розен и забрала книги из квартиры бакалавра, то либо хранила их где-то в другом месте, либо умудрилась обустроить тайник столь искусно, что нам его не найти, не перебрав по кирпичику весь особняк.
Завтракали, а точнее, уже обедали лапшой и тушенной в пиве свининой. Хорхе подобных блюд не жаловал, поэтому ограничился яичницей и вареными овощами. Фрейлейн Герда с кислым видом последовала его примеру.
— Вот оно, истинное самопожертвование любви, — заметил Ланзо Хофф, когда мы остались за столом одни. — Без старика она свинину трескает так, что за ушами трещит.
— Голодное детство, — пожал я плечами и спросил: — Ты где апельсин взял?
Угорь вытер лоснящиеся от жира губы и посмотрел на меня с нескрываемым интересом, но не дождался пояснений и соизволил ответить:
— На городском рынке. Вторая лавка с правой стороны, если идти от университета. Удовольствие не из дешевых, пять крейцеров за штучку.
— Только не говори, что ты за него заплатил.
Круглое лицо Ланзо расплылось в удивленной улыбке.
— Платить такие деньги? За что? В Лаваре апельсинами скот кормят!
Я покачал головой и поднялся из-за стола:
— Закругляйтесь! Ехать пора.
На конюшне все время, пока я взнуздывал и оседлывал спокойную каурую лошадку, которую фрейлейн Герда наивно полагала собственной питомицей, воровка не спускала с меня возмущенного взгляда. Ланзо не выдержал и ехидно заметил:
— Ну сама посуди, разве Хорхе не лучше лошади? Старик остается в полном твоем распоряжении, скачи на нем, сколько хочешь!
Воровка резко развернулась и ушла на улицу, а Ганс глуповато улыбнулся и сказал:
— Старый конь борозды не испортит.
— Господь наш Вседержитель! — скривился Ланзо. — Было бы там что портить! Плоская как доска и попка с кулачок.
— Следи за языком, — попросил я, выводя лошадку из конюшни.
Зубоскалы выехали следом. Задерживаться на заднем дворе пивной они не стали, сразу направили коней на улицу. Их серые в яблоках скакуны были чезийской породы, не слишком изящные и быстрые, зато крепкие и выносливые. Лучший выбор для неспешной езды по осенней распутице.
Подошел Хорхе, глянул вслед живоглотам, вздохнул:
— Поосторожней с ними, магистр. Угорь продаст, даже не поморщится.
Я рассмеялся:
— Не переживай, у нас с ним уговор: если кто-то попробует подкупить, он придет ко мне.
— Уверены, что сумеете предложить больше?
— И не собираюсь. Но тот, кто сулит деньги за голову магистра Вселенской комиссии, сам напрашивается, чтобы его обчистили до нитки.
Хорхе лишь покачал головой.
— Осторожней с ними, магистр, — повторил он свое наставление.
Я достал кошель, отсчитал десять грошей и протянул их слуге.
— Не знаю, когда вернусь, но этого точно хватит, — затем добавил талер и попросил: — Сходи на рынок, купи дюжину апельсинов и вручи их от меня заведующей библиотекой. Если не наберется дюжины, возьми все что есть.
— На словах что-то передать? — спросил Хорхе, пряча деньги.
— Передай мои наилучшие пожелания, — ответил я, забрался в седло и легонько сжал коленями бока лошади. — Н-но! Пошла!
Ехали без всякой спешки и до окраин Кларна добрались незадолго до заката. На въезде в город к нам прицепились дежурившие на воротах стражники, которых смутило взятое в дорогу живоглотами оружие, но как привязались, так и отстали. И на шпагу Ланзо, и на палаш Ганса были выправлены все надлежащие бумаги. Даже не пришлось вмешиваться.
Первым делом я завернул на почту, дабы отправить запрос о косом книготорговце в столичное отделение Вселенской комиссии. Клерк принял послание и застучал костяшками счетов, вычисляя плату.
— Ренмель, — задумчиво пробормотал он, изучая сборник тарифов, затем глянул на оттиск университетского перстня и предложил: — Если воспользуетесь услугами мастера-ясновидца, выйдет намного быстрее.
Седовласый колдун, скучавший в ожидании посланий за доской с вырезанным на ней алфавитом, перехватил мой взгляд и ободряюще улыбнулся. Я отвернулся и проворчал:
— И много дороже. Нет уж, благодарю покорно.
На самом деле остановила вовсе не дороговизна магической связи, а банальное нежелание выдавать конечного адресата. Служебный шифр так просто не взломать, но посредники, коих использовали сотрудники Вселенской комиссии для получения тайных посланий, вычислялись чрезвычайно быстро. А меньше всего мне хотелось поставить под угрозу свое инкогнито. Паранойя? Вовсе нет!
Обычная корреспонденция вскрывалась и просматривалась, скорее, в виде исключения, а вот магические послания проверялись в обязательном порядке. И отнюдь не только теми, кому это полагалось по долгу службы. Перехватить эфирные сигналы при наличии некоторых навыков было не так уж и сложно.
Оплатив отправку письма по высшему тарифу, я покинул почту и направил лошадку к центральной площади. Верхние этажи домов, мансарды и крыши нависали над головами, воняло помоями и нечистотами. Время от времени на обочинах попадались мусорные кучи, там копошились здоровенные серые крысы. А еще на темных узеньких улочках оказалось не протолкнуться от горожан.
— А Мархоф-то почище будет, — скривился Ланзо. — И народу там не так много.
Я кивнул. Народу и в самом деле было непривычно много, и по мере приближения к кафедральному собору людей на улице лишь прибавлялось. Как выяснилось немного позже, влекло горожан на центральную площадь отнюдь не желание посетить богослужение: выставленная на помосте плаха оказалась залита кровью, а на виселице болтался пяток покойников. Тут же к позорному столбу был привязан мужичок в дерюге; обыватели развлекались, швыряя в него гнилые овощи и комья грязи.
Навстречу под грохот барабанов и визг дудок вывернуло шествие цеха кожевников, и Ланзо глянул на процессию мастеровых с нескрываемой тоской. Я не стал спрашивать, о чем он сожалеет больше: о загубленной юности или невозможности вернуться в родной дом и стать уважаемым членом общества. Ни к чему бередить старые раны.
Мы двинулись в объезд толпы, но дорогу к резиденции епископа перегородила дюжина внимавших уличному проповеднику простецов.
— Пока-а-айтеся! — верещал выряженный в грязные лохмотья босоногий монах какого-то нищенствующего ордена. — Подходит к концу год семьсот семьдесят седьмой, и три семерки несут ясное знамение, что настают последние дни и грядет Великое Судилище! Пока-а-айтеся и раздайте богатства мирские, ибо лишь чистые душой попадут на небеса, а злато и серебро подобны камню на шее кинувшегося в воду самоубийцы!
Я направил лошадь прямо к кликуше, высвободил из стремени сапог и коротко, почти без замаха ткнул носком в лицо оборванца. Тот подавился криком и рухнул на землю, а зеваки так и прыснули в разные стороны.
— Жестко! — хохотнул у меня за спиной Ланзо. — Что так?
— Тупоумный мессианин! — выругался я. — Надо было сильнее приложить!
Ганс удивленно оглянулся и спросил:
— Почему непременно мессианин?
— Какой сейчас год?
— Семьдесят четвертый.
Я обернулся:
— А он о каком толковал? О семьдесят седьмом, так?
— Точно! — хлопнул себя Ланзо по лбу. — У мессиан все не как у людей, на три года с нами разница!
Это было действительно так. Летоисчисление мессиане вели не от дня Воссияния, а от первого упоминания о пророке в имперских летописях за три года до того. Отсутствие сведений о его прежней жизни полагалось еретиками очевидным свидетельством божественного явления в наш мир.
Когда впереди замаячила резиденция епископа, я обернулся и скомандовал:
— Все, дальше не отсвечивайте.
Ланзо Хофф кивнул и к воротам поворачивать не стал, проехав мимо. Конь Ганса потрусил следом.
Под равнодушными взглядами наемников я заехал во двор, затянул поводья на коновязи и отправился к дежурному клерку. На этот раз меня без проволочек проводили к епископскому викарию, но этим дело и ограничилось. Его преосвященство объезжал епархию, а кроме него, никто не мог обеспечить допуск в библиотеку кафедрального собора. Ну или никто не желал взять эту ответственность на себя.
— Есть смысл подождать? — спросил я, даже не пытаясь скрыть досаду.
Викарий лишь развел руками:
— Его преосвященство точно не вернется ни сегодня, ни завтра. Я прослежу, чтобы вам отослали уведомление, — пообещал он. — И загляните к отцу Олафу, он желал с вами побеседовать.
От разговора со старшим экзорцистом епархии я отказываться не стал, и вызванный викарием клерк запутанными коридорами отвел меня в дальнее крыло. Дверь кабинета отца Олафа больше подходила тюремной камере, столь внушительной она была, а вот само обиталище экзорциста на каменный мешок ничуть не походило. Напротив, обставили его со вкусом и даже неким намеком на роскошь. Чего не ожидал, того не ожидал…
Отец Олаф встретил меня со всевозможным радушием; мы обменялись приветствиями, и первым делом я поинтересовался о состоянии Ральфа.
— Уже лучше, — уверил меня священник, — но в сознание он так и не пришел.
— И не придет, пока не будут вычищены эфирные черви, — вздохнул я.
Экзорцист поднял очи горе:
— Увы, это так.
— Вы хотели меня видеть?
— Доводилось вам слышать о методе динамической ретроспективы при обследовании эфирного тела?
Я кивнул. Порой такое проделывали с чернокнижниками при недостаточности улик. Резкий отток энергии вызывал характерные изменения эфирного тела, по ним вычислялся характер совершенных подозреваемыми деяний вплоть до установления факта применения конкретных заклинаний. Чем сильнее чары, тем сильнее откат, а справляться с его последствиями умели далеко не все.
Старший экзорцист поднялся из-за стола и сообщил:
— Я подверг этой процедуре Ральфа. — Священник перехватил мой ошеломленный взгляд и пожал плечами. — А чему вы, собственно, удивляетесь? Водный поток снял излишки энергии, оставалось только вести наблюдения.
— И что удалось обнаружить?
Отец Олаф благодушно рассмеялся:
— О нет! Душа Ральфа не запятнана скверной. Но до рокового нападения было как минимум четыре попытки помрачить его разум.
— В самом деле? — заинтересовался я, сразу вспомнив о желании сеньориты Розен оказать на меня некое ментальное воздействие. — Могу я взглянуть на расчеты?
— Для этого я и хотел вас видеть! Прошу!
Я занял рабочий стол экзорциста и передвинул к себе стопку исписанных вычислениями листов, а священник уселся в мягкое кресло и налил себе вина.
— Выпьете, магистр? — предложил он.
— Возможно, позже, — отказался я.
Отец Олаф кивнул и принялся забрасывать в рот темно-фиолетовые виноградины. Я позабыл о нем; вниманием целиком и полностью завладели схемы, временные шкалы и текстовые пометки.
К добру или к худу, но моя догадка оказалась неверна. Ментальное доминирование не могло оставить замеченные экзорцистом следы. Некто пытался навести на племянника епископа порчу и средства при этом задействовал самые что ни на есть темные. Это была работа чернокнижника, и работа кропотливая, на такое редко решаются от скуки и пресыщенности.
— Четыре укола с промежутком в месяц, и раз от раза воздействие усиливалось, — подвел я итог, просмотрев все записи. — А дальше начинается полнейшая неразбериха, или, если вам будет угодно, хаос. Интересно, но избавиться от эфирных червей это никоим образом не поможет.
Отец Олаф отставил бокал и веско произнес:
— Зато это доказывает злой умысел! Кто-то хотел причинить зло юноше и сделать это исподволь, незаметно для окружающих! В Мархофе завелся чернокнижник!
— Тут я с вами соглашусь, — кивнул я и поднялся из-за стола. — Более того — воздействие было ювелирным, с помощью одной лишь голой воли столь тонкую работу не осуществить. Проводился ритуал. Можете переслать все записи о подозрительных находках в окрестностях Мархофа за последние полгода? Мои коллеги ведь делятся с церковью информацией?
— Делятся, — подтвердил старший инквизитор. — Я пришлю пакет с нарочным.
— Буду премного благодарен, — улыбнулся я.
На том и распрощались.
Когда покинул резиденцию епископа, солнце уже спряталось за крышами домов, в город заползли длинные черные тени. Отправляться впотьмах в обратный путь было не слишком разумно, это и заставило озаботиться поисками гостиницы. Я высматривал вывеску постоялого двора, но вместо этого вдруг заметил знакомый бархатный берет. Миг спустя человек затерялся в толпе, а когда я подскакал к перекрестку, его уже и след простыл. Так и не удалось понять, действительно ли видел Сильвио де ла Вегу или спутал его с каким-нибудь местным модником.
Я немного постоял на месте, озираясь по сторонам, затем направил лошадь дальше. Возможный пособник чернокнижника не моя головная боль. Ну, не совсем моя…
На ночь решил остановиться в заведении с претенциозным названием «Золотая подкова». Прибитая над входной дверью подкова была самая обычная, ржавая, зато у гостиницы имелась собственная конюшня, а пузатый хозяин уверял, что у него и в помине нет ни клопов, ни тараканов.
Пока торговался, выбивая скидку, подошли Ланзо и Ганс. Мы сделали вид, будто незнакомы, и разошлись по комнатам. Но долго я у себя не пробыл, вернулся к хозяину и справился о возможности вымыться и привести в порядок шевелюру.
Ближайшие купальни располагались в нескольких кварталах у моста через реку, туда и отправился. Пришлось раскошелиться, зато в моем распоряжении оказалась огромная лохань с горячей водой, мочалка и кусок мыла.
Пока я отмокал и наслаждался теплом, цирюльник подровнял бородку и состриг отросшие волосы. А стоило ему уйти, как сразу заглянула миловидная девица, поинтересовалась, нет ли нужды в женском обществе. Я лишь покачал головой. Сегодня мне хотелось просто понежиться в теплой воде.
Посещение купален оставило после себя приятную расслабленность, прогнать ее оказался не в силах даже стылый осенний ветерок, гулявший по темным улочкам отходившего ко сну города. Кое-где у дверей и на углах домов горели фонари, но освещением озаботились далеко не все жители славного Кларна, возвращаться в гостиницу пришлось в кромешном мраке от одного светлого пятна к другому. Изредка попадались жавшиеся к стенам прохожие, один раз протопал отряд стражников. А так — никого.
Когда навстречу шагнул человек с лампой, я даже особо не встревожился. Незнакомец поднял фонарь, посветив мне в лицо, и витиевато произнес:
— Сеньор, не будете ли вы так любезны указать заплутавшему путнику дорогу к ратуше…
Голос оказался неожиданно тонким и слегка манерным; от обладателя подобного фальцета не ждешь неприятностей; смутил направленный в лицо свет. Я отступил, и тут же в темноте подворотни хрустнула подмороженная грязь. Метнулась тень, но рывок запоздал — я уже крутнулся, сдергивая с плеч плащ. Полы накрыли ринувшуюся ко мне фигуру, захлестнули шпагу и отвели в сторону острие.
Бретер зарычал, выпутываясь из плаща. Манерный фигляр бросил фонарь, и мир превратился в череду всполохов. Я отмахнулся кинжалом, сталь ударила о сталь. Живчик едва не пропорол мне руку, пришлось отступить, а потом еще и еще. Из головы разом вылетели все фехтовальные премудрости; я без затей полосовал лезвием воздух и пятился, не давая противнику приблизиться на расстояние удара. Почти сразу опомнился, зацепил клинком чужой кинжал и ткнул носком сапога в колено. Молодчик оказался не промах, он принял пинок на голень и отпрянул, мешая развить контратаку.
В запасе оставались считаные мгновения, бретер уже освободился от моего плаща и ринулся в схватку, но тут же будто наткнулся на невидимую стену, вздрогнул и уставился на выскочившее меж ребер острие шпаги. Покачнувшись, он рухнул лицом вниз, и застрявшее оружие едва не выдернуло из руки нанесшего смертельный удар Ланзо.
Тоненько взвизгнув, фигляр ринулся прочь, но дорогу ему заступил Ганс.
— Живым! — крикнул я, в изнеможении опираясь на стену, и в самый последний миг Типун довернул кисть, палаш ударил плашмя и сбил налетчика с ног. Только вот упал тот как-то совсем уж нехорошо. Когда Ганс перевернул его на спину, оказалось, что бедолага напоролся на собственный клинок.
— Невелика потеря, — проворчал Ланзо, уперся ногой в спину бретера и рывком высвободил засевшую меж ребер покойника шпагу.
Я оттолкнулся от стены и зло оскалился:
— Да? А если это было не ограбление? Если им заплатили?
Угорь вытер кровь с клинка и убрал его в ножны.
— Сейчас узнаем, — уверил он меня, приступил к обыску и крикнул: — Эй, Ганс! Как улов?
— Еще смотрю, — отозвался громила.
— Бумаги! — напомнил я, напряженно прислушиваясь к шорохам ночного города. — Все, что найдете, несите мне!
Пролить свет на личности несостоявшихся убийц могли не только подорожная или вид на жительство, но и долговые расписки, ломбардные описи и личные письма. А узнаем имена, будет куда проще разобраться в мотивах нападения. Это для городской стражи нет никакого дела, случилось непредумышленное убийство при ограблении или так и планировалось изначально; для меня разница была принципиальной.
Я поднял с земли плащ и подошел к Гансу. Безжизненное лицо фигляра оказалось незнакомо. Модная стрижка, напомаженные усики, недешевая одежда. На грабителя мертвец нисколько не походил. Впрочем, на наемного убийцу — тоже.
Оскорбленный воздыхатель сеньориты Розен? Но как бы он отыскал меня в Кларне?
Больше напоминало банальную попытку ограбления…
— Ганс! — вновь окликнул напарника Ланзо. — Что у тебя?
— Слезки! — отозвался Типун, отправив мелочь мертвеца себе в кошель, и принялся стягивать с пальца дешевое серебряное колечко.
Я обратил внимание на ухоженные ногти покойника и перешел к Угрю. Его жертва оказалась совсем другого поля ягодой. Битый жизнью волчара с прочертившим лоб над бровями шрамом и рассеченной губой.
— Пустышка! — разочарованно процедил Ланзо, поднимаясь от тела. — Никто им за твою голову не платил, решили срубить монет.
— Только глупец заплатит за мокрое дело вперед! — заявил я.
— Только глупец не возьмет за мокрое дело аванс! — парировал Ланзо. — Ганс, иди сюда!
Типун оставил в покое мертвеца, подошел и поднял с земли шпагу бретера.
— Недурственная сталь, но баланс не идеален, — вынес он вердикт.
— Оставь! — распорядился Ланзо.
Ганс глянул в ответ с нескрываемым сомнением, но послушался и бросил трофей под ноги. Решение это далось громиле нелегко; он неровно дышал к заточенным железкам и готов был увешаться ими с ног до головы. Оставалось лишь возблагодарить Вседержителя, что у этой игрушки оказался дурной баланс. Еще не хватало проблем с городской стражей…
Мархоф встретил дождем. Мелким осенним холодным дождем, противным и серым. И под стать ему было мое настроение.
Я не рискнул обращаться к городской страже, мы просто бросили трупы в подворотне и ушли. Узнав на следующее утро о нападении, епископский викарий потребовал принять меры к опознанию убитых, но ничего путного из этой затеи не вышло; мы только впустую потеряли время на ожидание ответа. Парочка мертвецов ранее в поле зрения местных стражей порядка не попадала, не сумел помочь и представитель городских властей. Никто не знал, когда напавшие на меня люди приехали в город, никто не знал, где они жили и чем зарабатывали на жизнь.
Кормящиеся с ножа бродяги? Версия была ничуть не хуже и не лучше других, но света на вчерашнее происшествие не проливала. И это выводило из себя.
Поднявшись в квартиру, я разулся, повесил насквозь промокший плащ к очагу и в ответ на вопросительный взгляд Хорхе лишь проворчал:
— Даже не спрашивай! Впустую съездил.
— Воду вскипятить? — спросил слуга.
Я глянул на бутылку рома, немного поколебался и кивнул.
— Вскипяти, — а сам разделся и забрался под одеяло.
В душе царил полнейший раздрай. Неудача с библиотекой кафедрального собора, ночное нападение, дурная погода. Еще и полнолуние проклятое…
— Апельсины я вручил, — сообщил Хорхе, подвешивая над огнем наполненный из кадки котелок. — Вам выразили искреннюю признательность.
— Это радует. Уве кого-нибудь узнал?
— Нет, зато кое-кого удалось узнать мне.
Я заинтересовался и приподнялся на локтях:
— И кого же?
— В «Белой лилии» обретается шпик Кабинета бдительности. Столкнулся с ним в дверях.
Известие это меня неприятно поразило.
— Хорхе, ты уверен?
Слуга кивнул:
— Видел его на почтовой станции Стожьена. Он разговаривал с человеком аус Баргена.
Я выругался. Секретарь Кабинета бдительности все же отрядил проследить за мной соглядатая! Подозревает, что я связан с тем дельцем?
Ангелы небесные! Этого еще не хватало!
— Лет сорока на вид, крепкого сложения, светловолосый, с короткой бородкой, — поделился Хорхе со мной весьма расплывчатым описанием соглядатая и пообещал: — Покажу его вам при случае, — потом немного поколебался и спросил: — Если в Кларне действительно был де ла Вега, не стоит ли об этом сообщить?
Я досадливо отмахнулся:
— Не уверен, что видел именно Сильвио. Но даже если не ошибся, чего не стоит делать, так это еще глубже влезать в то дело. Оно дурно пахнет. Не знаю, был южанин в сговоре с чернокнижником или просто оказался не в том месте и не в то время, но чем быстрее о нас забудет аус Барген, тем лучше.
— Как скажете, магистр, — не стал настаивать на своем предложении Хорхе.
— Что с помощником книготорговца? — спросил я. — Этим, как его… Романом?
— Его зовут Роман Кацен, — сообщил слуга, присаживаясь на табурет. — Поговорить с ним не удалось.
— Не нашел подхода? — удивился я.
— Не в этом дело, магистр, — смутился Кован. — Роман — изгой, отверженный. Если я заведу с ним знакомство, то стану в глазах соплеменников таким же парией, как и он.
Я уселся на кровати:
— Какое тебе дело до здешних детей ветра?
Хорхе поморщился:
— Дурные вести разносятся быстро. Вскоре все узнают, что я не заслуживаю уважения. Никто не станет со мной говорить, никто не подаст руки. Не только в этом городе — везде.
Я поцокал языком:
— И чем же запятнал себя Роман?
— Мои соплеменники не одобряют его романтических предпочтений.
— Молоденькие девочки? — предположил я.
Кован покачал головой:
— Нет, магистр.
— Неужели мальчики?
Удивлению моему не было предела. За такие шалости могли сгноить на каторге, а то и вовсе отправить на костер. Если, разумеется, ты не влиятельный аристократ с родословной в пару почтовых миль длиной.
— Не мальчики, — вздохнул Хорхе, — а молодые образованные сеньоры, которым хочется, — слугу перекосила гримаса отвращения, — странного. Они собираются в одном заведении на окраине. Роман там завсегдатай.
— Хм… — задумался я. — Если прихватить его на горячем…
— Там чрезвычайно надежная охрана, я проверял, — уверил меня Кован. — Налет кончится большой кровью, а городская стража скуплена на корню.
— Ладно, — отмахнулся я и вновь откинулся на подушку. — Это стоит обдумать. А пока завари травы. Еще не хватало свалиться с простудой…
Хорхе начал готовить травяной настой, и я рассказал ему о вчерашнем нападении.
— Думаете, это не случайность? — нахмурился слуга и задумчиво повторил: — Бретер со шрамом поперек лба? Хм…
— Видел такого? — заинтересовался я.
— Нет, магистр, — покачал головой Кован. — Столь заметного головореза я бы запомнил.
Он потер ладонями морщинистое лицо, затем наполнил травяным настоем глиняную кружку и сказал:
— Есть хлеб и сыр.
— Не стоит, — отказался я. — Успели перекусить. Сейчас переведу дух и пойду в библиотеку. Занимайся делами, меня прикроют живоглоты.
Хорхе фыркнул, но промолчал. Вид у него был непривычно усталый.
Я отпил горячего настоя и предположил:
— Герда?
— Каждую ночь ей снится белое сияние. Каждую проклятую ночь! Никаких сил уже нет ее успокаивать…
— Она, случаем, не залетела?
Хорхе Кован внимательно посмотрел на меня, кивнул.
— Это бы многое объяснило, — отметил он и замолчал, задумавшись.
— Что говорят о графе? — напомнил я о давешнем поручении. — Удалось что-нибудь узнать?
Слуга поморщился:
— Сеньор Розен крут нравом и влиятелен. По молодости донимал соседей набегами, теперь предпочитает судиться. Не примкнул ни к графу Бейнреху, ни к епископу Виму, но все же не столь силен, чтобы вести собственную игру. По общему мнению, он просто выжидает, кто предложит лучшие условия.
— То есть он не тот человек, которого стоит дергать за усы?
— Именно так, магистр.
Маленькими осторожными глотками я осушил кружку и сразу пропотел, поэтому выбрался из-под одеяла лишь через четверть часа. Только оделся, как раздался стук в дверь.
— Хорхе, проверь! — приказал я, отпирая дорожный сундук, но тревога оказалась напрасной — пожаловали живоглоты.
Мне это совсем не понравилось.
— Могли бы и на улице подождать!
— Там дождь, — пробасил Ганс.
— Нас никто не видел, зашли с черного хода, — успокоил меня Ланзо.
— Ладно, сейчас пойдем, — вздохнул я и убрал в саквояж бутылку рома.
С мокрых плащей на пол моментально натекла целая лужа, и Хорхе огорченно поцокал языком. Прежде чем он успел протереть воду, в дверь снова постучали.
— Зачастили, — проворчал Кован и обратился к живоглотам: — Не стойте столбом, скройтесь!
Ганс и Ланзо вытерли ноги о брошенную на пол ветошь и спрятались в каморку слуги, а Хорхе вновь отпер дверь.
Как оказалось, отец Олаф не забыл о моей просьбе и прислал курьера с донесениями обо всех недавних происшествиях, когда возникали подозрения в применении темной волшбы. Я расписался за опечатанный сургучом пакет, разрезал обертку и взвесил в руке плотную стопку листов.
— Ланзо, Ганс! — окликнул я подручных. — Придется немного подождать.
Живоглоты проходить в гостиную не стали и расположились в прихожей. Судя по звону монет, время они решили коротать за игрой в орлянку. Недовольное ворчание Хорхе их нисколько не волновало.
Выложив перед собой заметки о примерных сроках и характере воздействий на эфирное тело Ральфа, я расчертил на чистом листе хронологическую схему, затем начал просматривать сообщения о темной волшбе и сортировать записи на три неравные стопки. В первую шли сомнительные дела и случаи, не попадавшие в нужные мне временные рамки. Во вторую откладывались всяческие невероятные истории, большей частью основанные на доносах простецов. Соседи-кровопийцы, огромные нетопыри, грудастые русалки и невидимые демоны меня нисколько не интересовали. Не то чтобы я не верил в подобных существ, просто порчу навел знающий человек, а вовсе не магическое создание.
Третья стопка оказалась самой тонкой, но листов хватало и в ней. Иначе и быть не могло в городе, где обучают адептов тайных искусств. Школяры никогда не отличались здравомыслием, запреты и правила представлялись им зачастую чем-то надуманным и необязательным. Многие применяли полученные знания на практике по любому мало-мальски значимому поводу, и применяли неумело, а далеко не всегда удается сразу разобрать, какой ритуал относился к запретным изначально, а какой попал в разряд таковых в силу банального головотяпства. Здешние магистры-надзирающие предпочитали перестраховываться, и я не мог их за это винить.
В итоге изучение присланных материалов я начал именно с третьей пачки, ею и закончил.
Увы, большинство полученных за время обучения теоретических знаний начисто выветрилось из моей головы. Я имел представление, что и как нужно делать, а вот провести столь сложные вычисления оказался уже не в состоянии. Пришлось убирать записи в саквояж и отправляться в библиотеку.
Проводив меня, Ланзо и Ганс засели в облюбованном школярами кабаке напротив, а я поднялся на третий этаж библиотеки, занял свободный стол и по памяти назвал пять трудов, посвященных анализу ритуалов с точки зрения потенциального выброса силы.
Младший библиотекарь проверил каталог, вернулся и сообщил, что в наличии есть три наименования из пяти. Я остановил выбор на «Универсальном справочнике ритуалиста» под редакцией профессора Петра Борна. В Кальворте он в силу доступного изложения материала рекомендовался школярам начальных годов обучения, но на деле мало чем уступал сложнейшим трактатам по управлению эфирными потоками.
Обложившись бумагами, я начал изучать протоколы и просчитывать упомянутые в них ритуалы. Приходилось то и дело сверяться со справочником и подставлять в формулы и схемы данные из служебных заметок. К счастью, в детальных вычислениях обычно не возникало нужды, большинство случаев удавалось отмести на начальном этапе по формальным признакам. Но и так провозился около трех часов, прежде чем получилось выбрать полдюжины наиболее перспективных инцидентов.
Зашуршало платье, я поднял голову и увидел подошедшую к столу заведующую библиотекой. Встал, галантно поклонился.
— Магистр…
Эльза оглянулась на занимавших соседние столы школяров и по имени обращаться не стала.
— Вы можете работать у меня в кабинете, — предложила она.
— Просто не решился навязываться, — улыбнулся я, — но, если честно, мне не помешает ваш совет. Возможно, немного позже.
— Вы знаете, где меня найти. Приходите, — разрешила Эльза.
Я поблагодарил ее и вернулся к своим расчетам.
Первым удалось вычислить случай с черным котом, повешенным в подвале неподалеку от дома Ральфа вон Далена. Совпадение со второй атакой чернокнижника оказалось просто идеальным. Ко всему прочему, живодер слишком небрежно затер начертанную на полу схему, и моим коллегам удалось восстановить часть рисунка и просчитать энергетический выброс. Дальше было проще. Зная примерные действия чернокнижника, я обратил внимание на аналогичный случай с белым гусем и рыжим псом.
Я даже не стал толком просчитывать последний ритуал. Потребовал лунный календарь, определил выпадавшие на нужные даты фазы луны и удовлетворенно хмыкнул. Всякий раз животное умерщвляли на тринадцатый день растущей луны.
В записях Вселенской комиссии не нашел отражение лишь самый первый случай. Там, вероятное всего, прикончили крысу, а на трупик грызуна, по понятным причинам, не обратили внимания. Да и выбросы силы шли по нарастающей, начало цепочки могло просто не попасть в поле зрения магистров-надзирающих.
Аккуратно перерисовав на чистый лист схему жертвоприношения черного кота, я вернул запрошенные книги и отправился в кабинет заведующей.
— Благодарю за апельсины! — радушно улыбнулась Эльза. — Но, Филипп, право слово, не стоило так тратиться!
— Это самое малое, чем я мог отплатить вам за гостеприимство!
— Бросьте! — отмахнулась Эльза и полюбопытствовала: — Как съездили в Кларн? Удалось попасть в библиотеку кафедрального собора?
— Нет, его преосвященство оказался в отъезде, — развел я руками и выложил на стол лист с описанием жертвоприношения. — Не поможете с анализом ритуала? Боюсь, это не совсем моя специализация.
— Так-так-так… — протянула заведующая библиотекой и углубилась в изучение схемы. — Филипп, зажгите свечи, — попросила она некоторое время спустя.
Я выполнил распоряжение, заодно задернул плотную штору. Скалившаяся на небе полная луна обожгла меня ненавидящим взглядом.
Эльза достала из верхнего ящика стола листы писчей бумаги, проделала какие-то расчеты и зашелестела страницами потрепанной книги, затем сходила за другой. Я, к немалому удивлению, узнал в ней лунный справочник, который сам штудировал четверть часа назад.
Оторвавшись от расчетов, Эльза откинула назад собранные в хвост волосы, помассировала тонкими пальчиками виски и попросила:
— В буфете бренди и бокалы. Налейте, будьте так добры.
Вместо этого я раскрыл саквояж и вынул бутылку рома. При виде выцветшей этикетки с синим василиском у хозяйки кабинета взлетели брови.
— Глазам своим не верю! — покачала она головой и с видом знатока поинтересовалась: — Во сколько же обошлась бутылка?
— У меня есть знакомый хозяин винной лавки, он не обдирает меня как липку. Открываю?
— Ну разумеется!
Я разложил перочинный нож и аккуратно срезал сургуч в корзину для бумаг. Эльза бросила расчеты, выставила на стол бокалы и протянула мне штопор. С влажным хлопком пробка выскочила из горлышка, и я разлил по бокалам ром, полюбовался янтарными отблесками жидкого пламени, вдохнул аромат.
Эльза легонько стукнула своим бокалом о мой и первой сделала осторожный глоток.
— Невероятно, — расплылась она в счастливой улыбке. — Филипп, это просто невероятно! Нектар!
Невероятным было пристрастие сеньоры к столь крепкому алкоголю, но я не стал лезть в чужую душу и тоже глотнул рома. Мягкость, сладость, травы и цветы. Почти как бренди, но вкус совсем другой.
Я осушил бокал и налил нам вновь. Эльза пить не стала, вернулась за стол и продолжила вычисления. Мне ничего не оставалось, кроме как потягивать ром и любоваться симпатичным женским профилем.
Перо быстро скрипело по бумаге, время от времени хозяйка кабинета отрывалась от расчетов и прикладывалась к бокалу.
— Все! — объявила вдруг она, бросила перо и хлопнула ладонью по столу. — Спрашивай!
Я удивленно захлопал глазами:
— Может, начнешь сама?
Эльза поднялась на ноги, танцующей походкой прошлась по кабинету, развернулась, закрутив юбки.
— Филипп, тебя, верно, интересует: вон Дален замучил котика или нет? Могу сказать совершенно точно — ритуал проводил не он.
Я знал это наверняка, но разочаровывать собеседницу не стал и попросил:
— Объясни.
— Теорию структурирования ритуалов у нас преподают два профессора, Шварц и Верон. Здесь однозначно чувствуется рука последнего. Точнее, кого-то из его учеников. Вон Дален же проходил обучение…
— У Шварца, — подхватил я. — Но на чем основывается твоя уверенность?
Эльза рассмеялась и пустилась в не слишком понятные разъяснения:
— Признаков великое множество, это как почерк. Например, фиксация на луне. Ритуал провели, когда луна уже поднялась, но видно ее на небе еще не было. Она появляется в поле зрения, и мир меняется, это глобальное изменение усиливает магическое воздействие, делает его более действенным при одинаковом эфирном возмущении. И заодно маскирует последнее. Понимаешь?
Я кивнул. Подобную теорию подробно разбирали в Кальворте, жаль только, структурирование ритуалов никогда не относилось к числу моих любимых предметов. Ощутить себя неучем оказалось на редкость неприятно, но ситуацию вполне скрасил ром.
— Пожалуй, достаточно, — отказалась Эльза.
Не став настаивать, я заткнул горлышко пробкой и вернул бутылку в саквояж. Отдернул краешек шторы, взглянул на темень за окном и вздохнул:
— И вновь по моей милости ты осталась без ужина.
— Пустое! — рассмеялась Эльза, снимая с вешалки плащ. — Перекушу дома.
В общем зале школяров почти не осталось, огоньки свечей теплились лишь за тремя столами. Заведующая что-то сказала дежурному библиотекарю, а затем мы спустились на первый этаж и вышли на улицу. Моросил мелкий противный дождь, но в голове приятно шумело, непогода испортить настроения не смогла.
Окна питейного заведения напротив еще светились, почти сразу хлопнула дверь, и в вечерний мрак выскользнула пара теней.
— Позволь провожу тебя, — предложил я, закинув на плечо ремень саквояжа.
Эльза только рассмеялась:
— Зачем?
— Поздно.
— И что с того? Филипп, я задерживаюсь на работе допоздна каждый день!
— Не каждый день идет дождь, — нашелся я.
Эльза покачала головой и соизволила взять меня под руку.
— Веди же юную деву, рыцарь в сияющих доспехах!
У меня были большие сомнения и касательно девы, и тем более относительно рыцаря, но я принял правила игры и повел спутницу по залитой дождем улочке. Мокрая брусчатка скользила под ногами, и время от времени Эльза прибегала к моей помощи, дабы не потерять равновесия.
Полная луна проглядывала через облака мертвенно-бледным пятном, но сегодня это не имело никакого значения: ром оказался сильнее дурных воспоминаний. Я шел, слушал болтовню Эльзы, посмеивался в нужных местах. Вымучивать смех, к слову, не приходилось; байки из жизни университета были большей частью презабавные.
Пройдя через мрачный черный сквер, мы остановились перед крыльцом, и Эльза отпустила мою руку.
— Благодарю, Филипп, — улыбнулась она и уже шагнула на первую ступеньку, но тут же обернулась, словно пораженная неожиданной мыслью. — Апельсины! Они же прекрасно сочетаются с ромом!
Я полез в саквояж, намереваясь достать бутылку, но Эльза решительно потянула меня к двери.
— Брось, Филипп! Нет ничего более пошлого, чем пить ром с апельсинами в одиночестве!
— Не уверен, насколько прилично идти в гости в столь поздний час, — заметил я, нерешительно поднимаясь на крыльцо.
— Уж поверь, даже если надумаешь станцевать под окнами нагишом, хуже обо мне соседи думать уже не станут! Простецы! Ханжи и моралисты!
Эльза отперла замок и скрылась в доме. Я шагнул следом и поспешно прикрыл за собой оставленную нараспашку дверь.
Изнутри обиталище заведующей библиотекой оказалось далеко не столь большим, каким дом смотрелся со стороны. На первом этаже, помимо крохотной прихожей, располагались гостиная с выходившим на улицу окном и темная кухня. На второй этаж вела лестница, там под скошенной крышей находилась уютная спальня. Я мимоходом заглянул в нее, пока хозяйка накрывала на стол. Выхода на задний двор не было, за стеной жили соседи.
Эльза нарезала апельсины, и на этот раз я не отказался от угощения, а хозяйка напоминать о моей мнимой аллергии не стала. Сладкая сочная мякоть и в самом деле превосходно сочеталась с ромом. Мы немного посидели за столом, но очень быстро перебрались на диван, не став забирать с собой подсвечник. Взяли только стаканы, бутылку и разделочную доску с очередным апельсином. Мелькнула мысль, что для столь крепкого напитка хорошо бы приготовить более сытную закуску, но я не стал портить момент. Я был уже пьян.
— Ты всерьез полагал, что тот темный ритуал провел вон Дален? — спросила Эльза слегка заплетающимся языком. — Но почему?
Я миг помедлил, собираясь с мыслями, затем сказал:
— Истощение эфирного тела само по себе не происходит. Обычно к этому приводит неумеренность во вполне определенных практиках.
— Ральф не такой!
— Ты настолько хорошо его знаешь, что готова поручиться за это?
Эльза помедлила с ответом.
— Ральф слишком умен для того, чтобы навредить себе, — сказала она после паузы. — Дни напролет просиживал в библиотеке. Я видела, какие сложнейшие схемы он выстраивал. Этот ритуал… Нет, его провел кто-то далеко не столь одаренный. Даже Гренадерша справилась бы с ним лучше!
Я рассмеялся и наполнил опустевшие стаканы.
— И все же ты ее не любишь!
— А с чего мне ее любить? — фыркнула Эльза. — Она в жизни и палец о палец не ударила! Папенькины деньги и влияние открывают перед ней все двери. Может даже защитить докторскую диссертацию, если только пожелает!
— А ты? Не хочешь или не можешь?
Вопрос затронул больное место, и Эльза съежилась, но не закрылась в себе, не отвела глаза, в которых сияли отблески свечей.
— Никто не позволит мне защитить диссертацию. Никому не нужна женщина-профессор. Мой удел — библиотека. Не думай, я пыталась! Но защита — удовольствие не из дешевых. Сначала не получалось набрать нужную сумму, а теперь… Теперь я просто не могу на это решиться. Мне страшно, Филипп. Очень страшно.
Что было делать после этого заявления, кроме как обнять Эльзу и притянуть к себе? Видят небеса, ничего иного попросту не оставалось. А потом мы каким-то непонятным образом очутились в спальне…
Проснулся в темноте еще более пьяным, нежели засыпал. Начал выбираться из кровати, упал и рассадил об пол нос. По лицу потекла кровь, боль пробилась через алкогольный туман и слегка прочистила сознание. Пошатываясь, кое-как добрался до окна и выглянул на улицу. В ночи злорадно скалилась круглая желтая луна. Полнолуние! Это было чрезвычайно важно. Жаль, никак не удавалось сообразить почему…
Губа распухла, и во рту стоял металлический привкус крови, но виной тому стало отнюдь не падение на пол. Меня кто-то ударил. Не помню кто. И почему разбиты костяшки, не помню тоже…
Едва не скатившись вниз по лестнице, спустился на первый этаж, обулся и вывалился на улицу, как был, в одних штанах. Что-то надо было сделать. Что-то важное. Требовалось кого-то остановить!
Из груди вырвался всхлип, ноги сами понесли меня по ночному городу. Бежать! Успеть! Вспомнить! С кем вышла ссора? С кем подрался? Брат? Он! Что мы наговорили друг другу? Что натворили?!
Впереди показался мрачный особняк; фонари у входной двери высвечивали его зеленые стены, отсветы окрашивали огонь в изумрудные тона. Перед глазами все расплывалось, но сомнений не было ни малейших: мне туда!
Вход со двора, минуя дом, сразу в подвал. Дверь, массивная и обитая железом, открыта, за ней крутая лестница и непроглядная тьма. Или же серость запределья? И еще — гул осиного роя… Жужжали именно осы. Неужели опоздал?! Опять опоздал?!
Опьянение помешало верно оценить ситуацию, страх за брата не дал пойти на попятную. А потом стало поздно. Из мрака вынырнула фигура, окруженная сонмом бесчисленных ос. Мерзкие твари налетели, жала впились тысячами раскаленных игл, и боль едва не вывернула сознание наизнанку, но что-то внутри меня заставило пальцы сложиться в отработанную фигуру, повернуть запястья и разметать эфирным потоком призрачных насекомых. Полыхнуло яростное пламя, осы прогорали в нем и серой пылью осыпались на влажный камень.
Осы прогорели, безликая фигура — нет. Выходец из запределья превозмог силовой поток, шагнул вперед и резко махнул рукой. Призрачный клинок ударил наискось, пронесся от правого плеча к левому подреберью, не повредив при этом ни ключицу, ни легкие и позвоночник. Он рассек одно лишь эфирное тело. Больно не было лишь в первый миг. А потом я проснулся.
Подскочил на кровати, стиснул зубы, обрывая уже рвавшийся из горла вой. Переборол навеянный сновидением иррациональный страх. Это оказалось сложнее всего, но мне было не привыкать. Не в первый раз, да и на деле все было куда как более жутко…
Я опустился обратно на подушку и уловил, как ускорилось размеренное дыхание Эльзы. Она больше не спала.
— Кошмар?
Вопрос поставил меня в тупик, но я быстро нашелся и негромко рассмеялся:
— Кошмар — это когда просыпаешься в холодном поту и лежишь тихо-тихо, как мышка, боясь не только пошевелиться, но и вздохнуть. Ведь сон не закончился, он пришел вслед за тобой в реальный мир. И кто-то стоит за спиной и ждет малейшего движения. А ты лежишь и не шевелишься. Долго. Очень долго. — Я потянулся под одеялом, прижался боком к женскому телу и усмехнулся. — А когда просыпаешься с криком — это просто дурной сон.
— Кто бы мог подумать, — фыркнула от смеха Эльза, положила ладошку мне на грудь, опустила ее ниже, легонько куснула за ухо.
Я с тревогой посмотрел на окно. Ранние лучи подсвечивали края плотной шторы заметным ореолом, и темно в комнате больше не было. Эльза перехватила мой взгляд и успокоила:
— Сегодня воссияние, и все идут в церковь, а не в библиотеку. У меня свободный день, можем провести его в безделье и сладостной неге…
Святые небеса! Ром сыграл со мной злую шутку; я слишком поздно проснулся и не успел ускользнуть под покровом ночи, как всякий раз сбегал от своих пассий. Теперь оставалось лишь уповать на невнимательность Эльзы.
Я навалился на нее, стиснул в объятиях, прошептал на ушко какую-то милую глупость, и мы начали проводить время в сладостной неге, а потом в самый неподходящий момент женские пальчики скользнули по шраму на плече.
— О господь мой Вседержитель! — охнула Эльза, разглядев тонкую белую нить, пересекавшую по диагонали мою грудь. — Этого не может быть! Человек не способен пережить подобного ранения!
Ну вот, начинается!
Я мысленно проклял все на свете, разжал объятия и упал на спину. Движимая любопытством Эльза тут же откинула одеяло и, нисколько не смущаясь наготы собственного тела, повела пальцем по моему шраму от правого плеча и до левых ребер.
— Немыслимо!
— Пустяки! — отмахнулся я. — Это оставил не клинок, всего лишь чары. Защита ослабила их, остался просто след на коже.
Но Эльза уже просунула под меня ладонь и возразила:
— Ничего подобного! Заклинание прошло насквозь. Перевернись!
Стоило послать ее куда подальше, нагрубить и, подобно стыдливой девице, закутаться в одеяло, но это ничего бы уже не изменило. Чтобы натянуть рубаху, в любом случае придется открыть спину. К тому же в голове звенело после выпитого накануне рома, и ругаться не хотелось.
Скрепя сердце, я решил положиться на волю случая и перевернулся на живот.
— О нет! — прошептала Эльза, и на этот раз к удивлению в ее голосе добавился откровенный испуг. — Ангельская печать! Ты отрекся от дара!
Моя надежда пошла прахом. Эльза с первого взгляда опознала выжженную на правой лопатке восьмиконечную звезду и вписанные в нее символы.
— Почему сразу отрекся? — проворчал я. — Просто попался догматикам…
— Не ври! — резко бросила моя слишком уж начитанная собеседница. — Книга в центре звезды раскрыта! Ты по доброй воле отказался от дара! Немыслимо!
Эльза соскочила с кровати и принялась натягивать через голову сорочку. В иной раз вид выставленной напоказ женской груди меня бы определенно возбудил, сейчас же дело принимало дурной оборот, и пришлось выводить на позиции полевую артиллерию.
— Подожди! — попросил я. — Если пообещаешь сохранить все в тайне, я поведаю тебе печальную историю своей жизни. Я всю объясню. Без утайки.
Лжец! Лжец! Но, если уж на то пошло, что может заинтриговать сильнее чужих скелетов в шкафу? Эльза клюнула на мою наживку и выжидающе опустилась на краешек кровати.
— Говори, Филипп, — разрешила она, и лишь холодный тон выдал бушевавшее в ее душе негодование.
Впрочем, глупо было ожидать иного. Для любого одаренного добровольный отказ от собственного дара — вещь не просто постыдная, а равносильная самоубийству. Большинство скорее предпочтет наложить на себя руки, нежели стать никчемным простецом.
— Мой брат был истинным магом, — сообщил я, и меня немедленно оборвали.
— Как говорят, на лекциях ты не слишком лестно отзывался об истинных! — заметила Эльза.
— И не откажусь от своих слов! Они высокомерные чванливые недоучки! Мы с братом поступили в Кальвортский университет, там была кафедра истинной магии. Один профессор полагал себя и своих учеников солью земли. Грезил великими открытиями, вечно затевал какие-то невероятные прожекты. Рудольф, мой брат, не принимал эти нелепые затеи всерьез, но, на свою беду, безумно влюбился в одну из вхожих в тот круг девиц. Я пытался образумить его — не вышло. Мы наговорили друг другу лишнего и подрались. Больше я брата не видел.
— И что же с ним стряслось?
— Погиб по вине профессора.
Эльза внимательно глянула на меня и припомнила ненавистное имя:
— Роберт Костель? Так ты ищешь его, чтобы отомстить?
— Некому мстить, все погибли, — покачал я головой. — Профессор вознамерился с помощью своих учеников вызвать и обуздать одного из князей запределья. Он полагал, что ритуал, проведенный истинными, имеет шансы на успех. Ничего не вышло, и эта ошибка погубила моего брата.
Перехватило горло, и Эльза очень мягко спросила:
— Вы были с ним близки?
— Как только могут быть близки близнецы. Мы были похожи как две капли воды, различать нас умел только отец. Но истинный и ритуалист… В университете мы отдалились друг от друга. Я до сих пор не могу себе этого простить. Он всегда был рядом. А потом его не стало.
— Это не объясняет твоего отказа от дара! — напомнила Эльза. — И не оправдывает его!
— Я знал о готовящемся ритуале, у нас с братом не было секретов друг от друга. Я пытался его остановить, а в итоге лишь оттолкнул от себя. Напился… Решил вмешаться и предотвратить ритуал, но опоздал. Когда я прибежал в тот дом, подвал уже захлестнуло потустороннее. Один из князей запределья был там. Был во плоти! Я помню лишь страшный удар в грудь. Наверное, мне удалось выставить защиту. Сам не пострадал, но чары рассекли эфирное тело.
— О нет! — охнула Эльза, и глаза ее наполнились слезами. — Рассечение эфирного тела несет потерю контроля над даром, безумие и смерть!
— Я знал это и не хотел умирать. Догматики запечатали мой талант. Они были рады вернуть к истине еще одну заблудшую душу. Я лишился дара, зато выжил. И теперь пытаюсь образумить и удержать от опасных глупостей самонадеянных юнцов…
— Бедненький! — Эльза поцеловала меня в губы, но сразу отпрянула и спросила: — А князь запределья? Он так и заперт в том подвале?
— Нет, разумеется. Потустороннее схлынуло, он ушел вместе с ним.
Ушел и забрал с собой трофеи, но об этом говорить не стоило. Я намеревался сделать все, чтобы вырвать из плена душу брата.
— Не беспокойся, я сохраню секрет и никому ничего не расскажу, — пообещала Эльза, поднимаясь с кровати. — А сейчас идем, накормлю тебя завтраком.
Я ухватил ее за руку, повалил обратно и задрал сорочку.
— Ну уж нет! Мы с тобой еще кое-что не закончили!
И мы закончили это кое-что… некоторое время спустя.
Удивительное дело, но Эльза и в самом деле накормила меня завтраком. Неизменно я выбирался от своих любовниц под покровом ночи или в предрассветные часы, а тут сидел за столом, ел приготовленный на скорую руку омлет и обсуждал особенности выравнивания энергетических потоков при смещении базовой схемы ритуала относительно сторон света. Надо сказать, гостеприимная хозяйка разбиралась в этом вопросе куда лучше моего.
Пришедшая к окончанию нашей трапезы кухарка посмотрела на заявившегося в неурочное время гостя с нескрываемым подозрением, но свои сомнения на мой счет оставила при себе. То ли была должным образом вышколена, то ли нечто подобное случалось и прежде.
Я распрощался с Эльзой, пообещав заглянуть завтра в библиотеку, вышел на улицу и, не желая мозолить глаза соседям, быстро зашагал прочь. Из низких облаков сыпалась противная осенняя морось, но дрянная погода не загнала меня домой. Для начала я отправился в церковь.
В Мархофе было несколько храмов, ближайший располагался неподалеку от главного здания университета. Там я и отстоял службу. В слова проповеди особо не вслушивался, просто молился и наслаждался упорядоченностью и согревающей теплотой эфирного поля. Сегодня было воссияние, и богослужение почтили своим присутствием не только горожане, но и множество школяров, чего в прочие дни обычно не случалось. По будням в церковь захаживали разве что учащиеся теологического факультета.
Завтрак, прогулка по городу и умиротворяющая атмосфера церкви избавили меня от остатков похмелья, и я отправился на квартиру бодрым и полным сил, словно добропорядочный обыватель, продрыхший всю ночь без задних ног.
У крыльца дома слонялся какой-то молоденький школяр; заметив меня, он сорвался с места и заголосил:
— Магистр Черен! Магистр Черен!
Я остановился и будто невзначай сунул руку под плащ, поближе к кинжалу.
— Чего тебе?
— Магистр, меня послал канцлер! — выпалил юноша. — Его сиятельство желает вас видеть!
Настроение безвозвратно испортилось. Единственным поводом для столь срочного вызова в выходной день могла стать только жалоба на неподобающее поведение от графа Розена или его прелестной дочурки.
Ангелы небесные! Еще не хватало, чтобы дело дошло до университетского суда!
Вместе с тем паренек выглядел каким-то слишком уж встревоженным, и я потребовал объяснений:
— Что такого срочного приключилось утром выходного дня?
Слухи в среде школяров разносятся с невероятной быстротой, и мой грозный рык сделал свое дело. Юнец занервничал и уставился на носки своих стоптанных ботинок.
— Не ведаю, магистр…
От волнения он сбился с имперского наречия на местный диалект, и я не преминул дожать ситуацию.
— Говори!
Школяр вздрогнул, ссутулился и пролепетал:
— Это… это из-за вашего слуги, магистр…
— Хорхе? Что с ним?
— Не ведаю….
Но он знал. Я мог бы выцарапать ответ из его расширенных от испуга зрачков, просто не пожелал тратить на это время. А может, побоялся узнать правду?
Святые небеса! Скоро все прояснится само собой…
Шли долго. И если поначалу мною целиком и полностью владело беспокойство за Хорхе — я шел и гадал, что такого он мог натворить, — то потом не на шутку встревожился за сохранность собственной шкуры. Мы миновали центр города и теперь спускались с холма к окраинам; школяр направлялся куда угодно, только не в университет. По спине побежали мурашки, и я начал как бы невзначай озираться по сторонам.
Домовладелец и понятия не имеет, куда я отправился и с кем. Если мое обчищенное до нитки тело обнаружат в одном из глухих переулков, все спишут на банальное ограбление.
Так что руку я держал под плащом у кинжала, пусть мы и шли по оживленным улицам, где никто не станет кидаться на человека и всаживать в него нож. Ехали возы, катили ручные тележки с немудренным скарбом торговцы, возвращались с рынка кухарки и домохозяйки, с воплями и хохотом носились по улицам свободные от занятий школяры. Тут же вышагивал на высоченных ходулях и шутками-прибаутками зазывал зевак на представление бродячего цирка жонглер. Да и стражники время от времени на глаза попадались.
Заколебался я, только когда мой провожатый свернул с многолюдной улицы в темный проход меж домами. Впрочем, тревога оказалась напрасной: немного дальше в переулке что-то живо обсуждали солидного вида сеньоры, и пусть канцлера среди них и не было, зато присутствовал университетский синдик.
Его собеседников я видел первый раз, но о роде деятельности догадался с первого взгляда. Плащ пузатого верзилы отмечал городской герб, болезненного вида старик поверх дорогой одежды носил длинный кожаный фартук, а на груди чопорного седовласого мужчины средних лет блестела серебром цепь со знаком Вселенской комиссии по этике.
Чинуша из ратуши, медик и магистр-расследующий. И что же собрало здесь столь разношерстную компанию? Ответ на этот вопрос мог быть лишь один, но я отогнал от себя дурные предчувствия и решительно зашагал по проходу. Синдик заметил меня и с нескрываемым раздражением произнес:
— Ну наконец-то! Мы вас заждались, магистр Черен!
Я без всякой спешки приблизился и холодно поинтересовался:
— По какому поводу собрание, сеньоры?
Незнакомый пузатый верзила протяжно вздохнул.
— По самому прискорбному, магистр, — пробасил он, и только тут я заметил накрытое дерюгой тело.
Ангелы небесные! Хорхе или Хорхе? Он или его?
Повинуясь жесту верзилы, мрачного вида крепыш сдернул с тела дерюгу, и я выругался в голос. На земле с побелевшим неживым лицом лежал Хорхе Кован.
— Магистр, это ваш слуга? — спросил синдик. — Можете опознать его?
— Да, — подтвердил я, опускаясь на корточки. — Это Хорхе Кован, мой слуга. Что случилось?
Ран на теле заметно не было, ни землю, ни одежду не пятнали следы крови.
— Убийство, — сообщил верзила с несомненным облегчением. — Позвольте откланяться, сеньоры! Я отвечаю за безопасность горожан, а это дело находится в юрисдикции Вселенской комиссии.
— Не факт! — сварливо заметил магистр-расследующий. — Убийца может быть не из научного сословия. До тех пор, пока не установлено обратное, будет идти совместное следствие.
— Следствие?! — возмутился чиновник. — Это всего лишь сарцианин!
Нестерпимо захотелось отвесить невеже пощечину, но я вовремя подавил вспышку гнева и лишь спросил:
— Есть подозреваемые? Свидетели?
Верзила только фыркнул:
— Здешние обитатели предпочитают держать язык за зубами. Но вот что я скажу: прямо за углом находится «Вольный ветер» — кабак, где собираются местные сарциане. Уверен, ваш слуга повздорил с кем-то из соплеменников, тот схватился за нож, и это плохо кончилось. Профессор Гаус?
Старик в кожаном фартуке опустился на колени перед телом, а я удивленно посмотрел на синдика. Тот правильно истолковал мой взгляд и соизволил пояснить:
— Мэтр преподает анатомию в университете.
Гаус тем временем дотронулся до подбородка Хорхе, помял кисть, оттянул веко. Затем перевалил тело на живот и хмыкнул. Да я уже и сам заметил прореху в стареньком плаще аккурат под левой лопаткой. Ткань там бурела засохшей кровью.
— Ну вот! — удовлетворенно заметил верзила. — Как я и говорил: один язычник схватился за нож и зарезал другого. Дело закрыто, расходимся, сеньоры!
— Сарциане тоже люди, — наперекор ему заявил я.
Чиновника от моей сентенции передернуло, гуманизм этой братии чужд и противен. Но я не дал вставить ни слова и продолжил свою мысль:
— Если их ударить ножом, течет кровь. Да посмотрите сами!
Все уставились на тело, но первым вник в смысл моего высказывания магистр-расследующий.
— На земле крови нет! — объявил он, обошел медика и заглянул в соседний проход. — Следы волочения! Кто-то притащил тело на задворки этого вертепа! Убили его где-то в другом месте!
— Убийство произошло незадолго до полуночи, — вынес вердикт профессор Гаус. — Но, когда покойника бросили здесь, кровь давно засохла, а тело начало коченеть.
— Принесли из кабака? — Чинуша продолжал упорно цепляться за свою версию о случайной поножовщине.
Магистр-расследующий оглянулся на него с нескрываемым раздражением:
— Кто бы стал ждать столько времени, чтобы избавиться от тела?
Верзила с раздражением сплюнул под ноги и спросил:
— Магистр, у вашего слуги были враги? Кто-нибудь желал ему смерти?
Тон подразумевал, что ему претит заниматься расследованием убийства столь незначительной личности, как слуга-сарцианин, но я ухватился за этот вопрос, желая решить свои собственные проблемы.
Для начала я продемонстрировал собравшимся глубочайшую задумчивость, затем неуверенно произнес:
— Когда мы были в книжной лавке, Хорхе столкнулся там со своим соплеменником, помощником владельца. Позже он весьма нелицеприятно о том отозвался. Назвал то ли изгоем, то ли извращенцем, не помню точно…
Чиновник разом повеселел.
— Наши книготорговцы, равно как их помощники и слуги, относятся к ученому сословию, а это не моя… — он зашевелил пальцами, подбирая нужное слово, — пре-ю-диция!
— Юрисдикция, — поправил пузатого верзилу магистр-расследующий и добавил: — Так понимаю, речь идет о Романе Кацене. Мы допросим его, но сначала позвольте поинтересоваться, магистр, где вы провели эту ночь. Вас не могли найти.
Вместо ответа я просто дыхнул, и крупный кадык на длинной шее собеседника резко дернулся, словно к горлу внезапно подкатила тошнота.
— Красноречиво! — скривился представитель Вселенской комиссии, смерил меня пристальным взглядом, развернулся и зашагал по переулку вслед за отправившимся восвояси чинушей.
— Университет выделит вам нового слугу, магистр, — пообещал синдик и поспешил за ними.
Я остался наедине с медиком, и тот спросил:
— Как собираетесь распорядиться телом, магистр?
— В каком смысле?
— Знаете, как непросто добыть свежего покойника в анатомический театр? Я был бы чрезвычайно признателен, достанься тело нам для исследований.
Захотелось пнуть старика, но я сдержался.
— Увы, профессор, похоронами будут распоряжаться родственники, — развел я руками.
— Жаль. Очень жаль, — вздохнул медик. — Ну да я прослежу, чтобы тело увезли в нашу мертвецкую, и если его не истребуют…
— Оно ваше, — пообещал я, кинул последний взгляд на мертвого Хорхе и поспешил прочь.
Кто-то за это ответит. Кто-то умрет.
Первым делом я отправился на поиски живоглотов. Впрочем, нет. Стоило бы именно так и поступить, но по дороге я завернул в первое попавшееся питейное заведение и влил в себя кружку дрянного эля. А потом стоял и поглаживал пальцами опустевшую янтарную бусину, в которой больше не бился огонек ауры погибшего слуги.
Я знал его пять лет, я во всем на него полагался. Хорхе был незаменим. Я скорбел по другу и одновременно горевал об упущенных возможностях, и ясное осознание этого рвало душу на куски. Что я за человек такой? Впрочем, бывало и хуже. Много хуже.
Но все же от второй кружки я отказываться не стал.
Фрейлейн Герда беззвучно рыдала в углу. Стоило только мне зайти в пивную, и она каким-то невероятным образом сразу все поняла и начала тихонько подвывать. А услышав дурную весть, зарыдала в голос. Пришлось привести ее в чувство затрещиной.
— Уймись! — потребовал я. — Хорхе не сам умер! Его убили! И убийца должен понести наказание! Я сдеру с него шкуру, а душу скормлю демонам, но мне надо знать, кто это сделал!
Герда приложила ладонь к покрасневшей щеке и до крови закусила губу. В черных глазах была пустота. Ярость полыхнула в них, лишь когда Ганс простодушно заявил:
— Чего так убиваться? Хорхе был старенький, ну сколько ему еще оставалось небо коптить?
В руке воровки словно по волшебству возник длинный узкий нож, но пустить его в ход она не успела. Дорогу заступил Ланзо.
— Не надо, — только и сказал он, и Герда сломалась, бросила нож на пол, отошла в угол и скорчилась там, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.
Расспрашивать ее сейчас было бесполезно, и я обратился к живоглотам:
— Видели вчера Хорхе после библиотеки?
Ланзо и Ганс озадаченно переглянулись и едва ли не синхронно покачали головами.
— Мы оттуда сразу в «Три кошки» двинули, — сказал Ланзо. — Вернулись под утро.
— Ладно, — вздохнул я. — Походите по городу, расспросите местное отребье. Вдруг кто-то что-то видел или слышал. Может, пожалуются на пропажу тачки. Или телегу ночью увели. Или утром дно в крови оказалось. Идите, я без вас сегодня справлюсь.
Угорь кивнул и надул пухлые щеки.
— Тру-ту-ту… — прогудел он, оценивающе посмотрел на меня и поскреб подбородок. — Нам бы денежек немного, нужных людей смазать…
Я отсчитал половину талера серебром, выпроводил живоглотов, а сам опустился на корточки рядом с воровкой:
— Герда, мне нужна твоя помощь!
Полукровка глянула в ответ с нескрываемой ненавистью. В блестевших за упавшей на лицо челкой глазах горело самое настоящее безумие.
— Ты! — прошипела она. — Это все из-за тебя!
Каюсь, я вновь отвесил девчонке оплеуху. Не слишком сильную, только чтобы привести ее в чувство. Герда заплакала.
Я вскочил на ноги, прошелся по комнате, развернулся и заорал:
— Да пойми ты! Только я могу отомстить убийце! Только я! Больше никому нет до этого дела!
Воровка покачала головой:
— Хорхе это не вернет.
Скорбь затмевала ей разум, скорбеть по умершим родным сарцианки умели как никто другой. И я зашел с другой стороны:
— Хочешь позаботиться о теле?
Герда кивнула.
— Тогда расскажи все, что знаешь. Или убирайся отсюда!
Девчонка размазала по лицу слезы и лишенным всяких интонаций голосом сообщила:
— Хорхе ушел вчера в половине девятого вечера. Сказал, это важно. Сказал, должен кое-что проверить. Обещал вернуться до полуночи. Не вернулся.
— Почему не пошла с ним?
— Сказал, нельзя.
В «Вольном ветре» точно не жаловали ни женщин, ни полукровок, но если Хорхе и заглянул туда вчера, то покинул питейное заведение живым и здоровым. Убили его где-то в другом месте.
— Это все? — спросил я. — Больше он тебе ничего не сказал?
— Нет, — ответила девушка и всхлипнула.
Я спустился вниз, взял у хозяина перо, чернила и бумагу, написал требование о выдаче тела. Вернулся в комнату и отдал записку Герде, присовокупив талер на похоронные расходы.
— Где его убили? — спросила вдруг воровка, когда я уже распахнул входную дверь.
— Трактир «Вольный ветер», знаешь такой?
Герда кивнула.
— Хорхе что-нибудь о нем говорил?
— Нет.
— Разузнай об этом заведении, — попросил я. — Найди тех, кто был там вчера. Выясни, заходил ли Хорхе. Если да, то с кем разговаривал, в чьей компании ушел, кто ушел вслед за ним. Сделаешь?
Герда расправила записку профессору Гаусу с такой нежностью, словно эта никчемная бумажка могла вернуть человека, и пообещала:
— Сделаю, — а уже в спину мне добавила: — На похороны не приходи.
Я сделал вид, будто ничего не услышал.
На квартире обнаружил очередной вызов к канцлеру. На этот раз отряжать школяра на мои поиски не стали, прислали записку с нарочным. Я кинул саквояж на пол, плюхнулся на стул, сжал лицо ладонями.
Никуда идти не хотелось. Ничего не хотелось.
Навалилась апатия.
Но я не стал поддаваться дурному настроению, поднялся на ноги, скинул плащ, прошелся по комнате. Задумался о том, что приключилось с Хорхе.
Случайную поножовщину сбрасывать со счетов не стоило, но мне официальная версия представлялась в высшей степени сомнительной. В спину бьют, когда хотят убить, а Хорхе был не из тех, кто отворачивается от замышляющего против него человека. Кован хотел что-то проверить. Это желание его и погубило.
Роман Кацен?
Я отпер дорожный сундук, обновил порох на запальных полках пистолей, убрал ящичек с ними в саквояж. Туда же сунул пару ручных бомб. При уличном нападении они не помогут, но выкурить кого-нибудь из укрытия — легко.
Кольчугу на встречу с канцлером надевать не стал, зато достал со дна сундука матерчатый сверток, развернул его и взвесил в руке артиллерийский стилет, на каждой из трех граней которого была выгравирована собственная шкала. Линейка калибров, таблица ядер и пороховых зарядов, углы наведения. Превосходный инструмент для прочистки запальных отверстий, прокалывания зарядных картузов и людей.
И в империи, и у большинства наших соседей стилеты полагались оружием подлым и пребывали под запретом; исключение делалось лишь для канониров. При расставании с Сизыми псами я оставил табельный клинок себе, и все эти годы он валялся в сундуке, сегодня достал его едва ли не первый раз.
Крестовина рукояти была невелика, стилет прекрасно уместился за голенищем сапога. Я походил из угла в угол, привыкая к дополнительному весу, затем взял саквояж и отправился в университет. Уж не знаю, что понадобилось от меня канцлеру, но не стоит рассчитывать на приятный сюрприз…
Как ни странно, обошлось без скандалов. Декан Келер простоял все время с каменным лицом, стараясь даже не глядеть в мою сторону, а успевший принять с утра пару рюмок канцлер был само радушие и даже предложил помянуть погибшего. Я и не подумал отказываться. В свете последних событий хорошие отношения с университетским руководством были необходимы словно воздух.
Канцлер налил мне бренди, не обделил при этом и себя.
— Ужасная трагедия! — произнес он затем. — Магистр Риперторп уверен, что вашего слугу убили в случайной драке и не стоит искать в этом деле двойное дно.
Я сообразил, что речь идет о магистре-расследующем, и лишь вздохнул:
— Мой коллега не располагает всей информацией. Это делает его выводы несколько… преждевременными.
— Пусть так, — вздохнул канцлер. — В любом случае мы не бросим вас в беде, магистр. На время вашего пребывания здесь будет выделен слуга из числа бакалавров. Декан Келер подберет подходящую кандидатуру.
Бакалавры-стипендиаты после завершения обучения должны были отработать в альма-матер несколько лет; кто-то читал за профессоров экстраординарные книги, кто-то поступал в услужение лекторам, а то и просто состоятельным школярам. Ничего предосудительного в этом не было, просто мне нисколько не хотелось держать при себе незнакомого человека. Тем более — человека, выбранного деканом Келером. И я совсем уже было решил отказаться, но в самый последний момент вспомнил об Уве.
Выслушав мою просьбу, Клос Келер нахмурился, но упрямиться не стал и кивнул:
— Да, Уве Толен уже окончил основной курс и сейчас отрабатывает стипендию. Я сообщу ему о назначении.
— Идите, Клос, идите… — вяло махнул рукой канцлер, а когда мы остались наедине, вновь достал бутылку, добавил бренди в мой стакан, налил в свой. Он больше не казался подвыпившим и не улыбался. Его словно подменили. — Граф Розен — опасный человек. Не стоило задевать его дочь.
Меня передернуло.
— Полагаете, убийца — кто-то из его людей?
— Упаси меня небеса от таких предположений, — всплеснул руками хозяин кабинета. — Выдвигать предположения — ваша работа, магистр. Просто будьте осторожней, граф подобных обид не спускает.
— Благодарю за предупреждение. — Я взболтал в стакане бренди и спросил: — Это все, что вы хотели мне сказать?
— Владелец дома, где снимает квартиру вон Дален, принес занятную бумагу. Я пока не дал ей официальный ход, положил под сукно.
— Придержите ее, — попросил я. — Мне бы не хотелось раскрывать карты раньше времени.
Канцлер кивнул и со стаканом в руке встал у окна.
— Можете идти, магистр, — отпустил он меня.
Я незаметно выплеснул бренди, которого не отпил ни капли, в кадку с пальмой, поставил пустой бокал на край стола и произнес:
— Если позволите, еще один вопрос.
— Спрашивайте.
— Профессор Роберт Костель, истинный маг. Помните такого?
Канцлер наморщил лоб и покачал головой, потом скривился, будто надкусил лимон.
— Да-а-а! Когда мы собирались открыть кафедру истинной магии, то выписали из Миены восходящую звезду. Уж простите, имени профессора за давностью лет не назову. Он жил у нас всего несколько месяцев, потом уехал.
— Не знаете куда?
— В Кальворт, кажется. Там предложили больше денег. А чем вас заинтересовал этот проходимец?
— Просто услышал знакомое имя и не сдержал любопытства. Всего доброго…
Я поклонился и отправился на поиски нового слуги.
В деканате сообщили, что Уве сейчас наблюдает за ритуалом создания голема. Я спустился в подвал учебного корпуса и заглянул в просторный зал, посреди которого высился окруженный пентаклем блок сырой глины. Двое школяров споро работали стальными скребками, срезая лишнее и придавая заготовке отдаленное сходство с человеческой фигурой. Пятеро из группы поддержки замерли вокруг с хрустальными шарами в руках, они щедро делились энергией со своим товарищем, который готовил к работе управляющий жезл. За ходом эксперимента наблюдал незнакомый профессор; он благоразумно отошел на безопасное расстояние и что-то негромко втолковывал окружившим его бакалаврам.
Закончив работу, резчики выбежали из пентакля, и тут же эфирное поле прожгли загодя выведенные формулы. В гротескную фигуру ударил ворох молний, она дрогнула, шевельнулась и вдруг резко качнулась вперед. Школяры испуганно попятились, но невидимая защита удержала страшилище в пентакле. Повинуясь взмаху управляющего жезла, голем отступил назад, ударился о стену и повалился на пол бесформенной кучей глины.
Как сказал бы маэстро Салазар: «Полное фиаско!» Впрочем, Микаэль бы еще и не такое сказал. Ослиную задницу он бы точно упомянуть не забыл.
Я помахал Уве, и тот вышел вслед за мной в коридор.
— Уже знаешь? — спросил я там его.
— Что я теперь ваш слуга? — насупился школяр, скрестив руки на груди. — Да, уже знаю, — и лишь после явственной паузы добавил: — Магистр.
— Не рад?
Паренек задумался, потом неуверенно пожал плечами:
— Всяко лучше, чем объедки со столов убирать.
У Хорхе нашлось бы что сказать на этот счет, но он был мертв, а я лишь предупредил:
— Приходи вечером на квартиру, — и зашагал к лестнице. Поднялся во двор, постоял немного, бездумно разглядывая хмурое небо и мокрые крыши, а потом с тяжким вздохом отправился…
Домой? Да нет, на квартиру.
Мой дом далеко, и я туда не вернусь. Никогда.
Домовладелец при моем появлении чуть по стойке смирно не вытянулся.
— Вам письмо из канцелярии его преосвященства! — объявил он во всеуслышание, и, как на грех, в гостиной что-то пили у растопленного камина мои соседи-лекторы: суетливый коротышка и занудный дылда. Оба уставились на меня с живейшим интересом.
Я не стал разочаровывать коллег, принял опечатанное послание, небрежным движением распаковал его и растянул губы в фальшивой улыбке:
— Утвердили пребенду. С меня причитается, сеньоры!
Приятели отсалютовали кружками, я пообещал вернуться через пять минут и поднялся к себе. Уселся на пуфик в прихожей, вчитался в послание, с шумом выдохнул.
Епископ дозволял расспросить служащих библиотеки кафедрального собора касательно книг, которые изучал там его племянник, и я собирался воспользоваться этим дозволением без промедления.
Убийство Хорхе? А что — убийство? Тут я был бессилен. Магистр-расследующий не показался простаком — начну крутиться под ногами, он точно заподозрит неладное. Да и живоглотам моя помощь ни к чему. Повезет — выйдут на след убийцы сами. Нет — тоже ничего страшного, мы в любом случае достанем выродка, когда распутаем дело. Ральф вон Дален и сгоревший пергамент из его камина — вот что должно меня сейчас волновать. Одно лишь это. И больше ничего.
Святые небеса! Да кого я хочу обмануть?!
Когда пришел Уве, я отправил его разобрать немногочисленные пожитки Хорхе, затем окликнул паренька и крутанул меж пальцев монету в половину талера.
— Да, магистр? — спросил мой новый слуга, мельком глянул на серебряный кругляш да так и замер, не в силах отвести от него взгляда.
Оставленная в прошлый раз лазейка позволила без всякого труда вогнать паренька в транс, и я какое-то время расспрашивал его об университете, школярах и лекторах, затем произнес:
— Всякий раз, когда задумаешь мне соврать, почувствуешь зуд. Мочка уха, переносица, подбородок. А сейчас ты очнешься и обо всем забудешь. Три, два, один…
— Да, магистр? — встрепенулся Уве.
Я вручил ему монету:
— Держи на текущие расходы.
— Благодарю, магистр! Я уже закончил с вещами вашего слуги…
— Завтра! — отмахнулся я. — А сейчас — спать.
К утру новых зацепок не появилось. По словам Герды, никто не запомнил Хорхе в «Вольном ветре», и никакие местные прохиндеи не трепались об убийстве старика. Ланзо и Ганс ручались за это, а им в таких вопросах вполне можно было доверять.
Для очистки совести я заглянул в местную резиденцию Вселенской комиссии по этике и наседал на магистра Риперторпа до тех пор, пока тот не сдался и не раскрыл карты.
— Роман Кацен не причастен к убийству вашего слуги! — заявил он, морщась, словно от зубной боли. — Я уверен в этом!
— И на чем же основывается столь категоричная уверенность?
Магистр-расследующий налил в стакан воды, выпил, кисло глянул на меня. Видимо, выглядел я весьма решительно, потому как он вытащил из стола жиденькую стопку писчей бумаги и передал мне один из листов. Текста там не было, стояла лишь дата. Да еще были зарисованы отпечатки подошв.
— В переулке, по которому волокли тело, мы обнаружили вот эти следы, — сообщил Риперторп. — Судя по тому, как сильно вдавлены в землю каблуки, их оставил тащивший вашего слугу убийца. И это не Роман.
— Почему так решили?
— Обратите внимание на набойки. На левом ботинке один из гвоздей вылетел. Мы проверили всю обувь Романа, совпадений не нашли.
— А разве…
Риперторп прервал меня на полуслове.
— Кроме того! — воздел он к потолку указательный палец. — Обувь убийцы больше стоптана с внутренней стороны, а для Романа это нехарактерно. Что и было отражено в протоколе!
— Тело мог тащить сообщник.
Собеседник взглянул на меня с нескрываемым скепсисом.
— Не слишком ли много сложностей в деле об убийстве слуги-сарцианина? — резонно заметил он.
«Только если это не слуга магистра-расследующего», — мог бы сказать я, но не сказал. Лишь поблагодарил Риперторпа за разъяснения и поспешил на почтовую станцию. Живоглотов на сей раз брать с собой не стал.
Ну в самом деле — к чему мне там два этих громилы? Лучше поберегусь и не буду ходить по темным улочкам, а они пусть продолжают рыть носом землю. Вдруг да улыбнется удача.
Всю дорогу раздумывал, не стоило ли натравить на Романа Кацена живоглотов, но так в итоге и не пришел ни к какому определенному мнению. Слишком высока была цена ошибки, чтобы принимать такие решения сгоряча. Нельзя будет просто взять и отпустить сарцианина, если он вдруг окажется непричастным к убийству. Да и кого отпускать? Кусок мяса, в который превратят его Ланзо и Ганс?
Я пребывал в бешенстве и, дабы не наломать дров, был вынужден принимать это немаловажное обстоятельство в рассчёт. Риперторп знал о моем предвзятом отношении к Роману. Как поведет себя магистр-расследующий в случае внезапного исчезновения подозреваемого? А если он все же озаботился установить за помощником книготорговца слежку, просто не сказал мне об этом?
Поспешные действия грозили нешуточными осложнениями, и, ко всему прочему, совершенно не хотелось брать грех на душу за пытки и убийство невиновного человека, пусть даже и сарцианина. Мне попросту не хватало уверенности в причастности Романа к смерти Хорхе. И значит, все пойдет своим чередом. Сколько веревочке ни виться, а в петлю закрутится…
В Кларне с неба сыпала мелкая морось, но при этом было на удивление тепло, как если бы низкая плотная облачность вобрала в себя весь холод долгой осенней ночи. Первым делом я зашел на почту и проверил корреспонденцию, затем пообедал и принялся кружить по центру в поисках свободной квартиры. Интересовали меня улицы в непосредственной близости от резиденции епископа, поэтому пришлось немало походить, прежде чем удалось подобрать более-менее доступный для моего отощавшего кошеля вариант. Сорить деньгами не хотелось.
Библиотека кафедрального собора располагалась в соседнем с храмом здании. По местному обычаю строения соединялись крытым переходом, но он предназначался исключительно для местных клириков, и я зашел с улицы. На воротах дежурили три медланских наемника из личной гвардии епископа; сержант с тараканьими усами внимательнейшим образом изучил пропуск, вернул бумагу и велел внести меня в список посетителей.
Мальчишка-писарь с высунутым от усердия языком заполнил строчку в толстенной тетради и подсказал:
— Вам на второй этаж, магистр. Спросите отца Маркуса.
Так я и поступил. Смотритель библиотеки оказался высоким лысоватым мужчиной лет сорока с бледным лицом и воспаленными глазами книжного червя. Мой визит обрадовал его примерно так же, как радуют человека почечные колики, но распоряжение из канцелярии епископа могло усмирить любого самодура; не подвело оно и сейчас.
Отец Маркус дважды прочитал предписание, словно собирался выучить его текст наизусть, затем досадливо крякнул и спросил:
— Что вы хотите узнать, магистр?
В распоряжении все было прописано ясней некуда, но я решил не обострять отношения и озвучил цель своего визита:
— Меня интересуют книги, которые изучал Ральф вон Дален, племянник его преосвященства. Вы ведь записываете, кто какие сочинения берет?
— Ну разумеется! — оскорбился библиотекарь. — Разумеется, мы ведем учет выданных книг! Идемте!
Читальный зал оказался невелик, одновременно там могли разместиться не более двух десятков человек. Сейчас с книгами и вовсе работали только два монаха и священник в простой черной рясе.
Отец Маркус заметил мое удивление и снизошел до объяснений:
— Наша библиотека есть в первую очередь хранилище знаний, очень немногие достойны прикоснуться к ним! — пафосно объявил он, подходя к столу смотрителя.
— И решает, кто достоин, а кто нет, его преосвященство, — предположил я.
— Именно так! — подтвердил отец Маркус. — Наша главная задача — это сохранение бесценных трудов для потомков! Переводчики разбирают древние рукописи, переписчики создают копии редких сочинений, художники работают над достойным оформлением, переплетчики и реставраторы… — Тут он решил, что излишне увлекся, и раскрыл толстенный том. — Вижу, вы горите желанием перейти к делу, магистр. Что ж, извольте. Сеньор вон Дален посещал нас каждую седмицу, всякий раз в день воссияния, сразу после утренней службы. Работал он до заката, поэтому книг успевал просмотреть немало… Вот, к примеру, двадцать шестого числа восьмого месяца…
— Позвольте! — Я потеснил смотрителя библиотеки и повел пальцем по строчкам. — Это был последний раз, когда он появился здесь?
Логично было предположить, что Ральф раздобыл злосчастный манускрипт в последний свой визит сюда, да только все перечисленные книги оказались мне прекрасно знакомы. Лист вырвали не из них. И опять же, приступ случился только через седмицу.
Желая проверить слова отца Маркуса, я перелистнул страницы на начало девятого месяца и стал просматривать записи в обратном порядке, но нет, осенью вон Дален здесь уже не появлялся. Досадно…
— Желаете узнать что-либо еще, магистр? — спросил смотритель библиотеки с нескрываемым желанием избавиться от неугодного посетителя.
Я кинул саквояж на пол и уселся за стол.
— Боюсь, я только начал.
— Тогда не буду вам мешать, — сказал отец Маркус и указал на монаха. — Брат Хаган ответит на все ваши вопросы.
— Благодарю!
Я выложил на стол лист писчей бумаги, дорожную чернильницу с притертой крышкой и заточенное перо. Книги, с которыми работал Ральф в последний свой визит сюда, интереса не представляли, пришлось перелистывать журнал на седмицу назад. А потом — еще. И еще. И снова.
Всякий раз Ральф брал три-четыре книги, посвященные различным аспектам тайных искусств. Штудирование им «Рассуждений о восьмипальцевом плетении святого Лорха» как-то даже не удивило. Наоборот, я был бы озадачен, не обнаружься в журнале регистрации чего-либо подобного. Очередная ниточка к сеньорите Розен, но мне-то что с того? Приехал сюда совсем за другим…
Я усердно переписывал все незнакомые наименования, и, когда дошел до начала года, в списке оказалось больше сорока позиций. Смотритель читального зала в ответ на мою просьбу предоставить указанные сочинения лишь округлил глаза, пришлось звать отца Маркуса. Тот недовольно покрутил носом и торопиться с выполнением моей просьбы не стал.
— На подготовку этого списка уйдет время! — заявил он, даже не думая скрывать раздражения.
За окном уже начинало темнеть; меньше всего мне хотелось работать при неровном мерцании свечей, и я предложил компромиссный вариант:
— Подберете книги к утру?
Смотритель библиотеки после недолгой заминки кивнул, я поблагодарил его за содействие и отправился на ужин в отменном расположении духа. Пусть ничего полезного сегодня узнать и не получилось, зато в число запрошенных мной книг затесались «Имена всех святых», привезенные из библиотеки Университета святого Иоганна. Ральф их не брал, книга эта интересовала меня совсем по иной причине. Вписал бы еще и «Размышления о нереальности нереального», но от них давно и пепла не осталось. Как, впрочем, и от их автора…
На следующее утро я посетил службу в кафедральном соборе, а уже после богослужения с чистой совестью отправился в библиотеку. Наемники на воротах оказались вчерашними; они узнали меня, но, как и прежде, потребовали предъявить пропуск, а после внесли в журнал посетителей.
— Положено! — в ответ на смешок объявил усатый сержант и махнул рукой. — Проходи! Не стой в дверях!
На северо-имперском он говорил с воистину чудовищным акцентом.
Посмеиваясь, я поднялся на второй этаж, и монах-смотритель сразу проводил меня к угловому столу, на котором высились стопки фолиантов.
За ночь немного распогодилось, ветер разметал и разогнал тучи, солнечные лучи заглядывали в окна и освещали читальный зал. Я порадовался, что не стал вчера работать впотьмах, и взялся за изучение приготовленных по моему запросу книг. Внимание уделял не столько их содержимому, сколько языку написания и материалу страниц. Проще говоря, быстро пролистывал и оценивал, не отсюда ли был вырван обнаруженный в камине Ральфа обгорелый пергамент.
Дело шло споро, но время от времени я вчитывался в текст и не спешил откладывать фолиант, иногда даже делал пометки на будущее. В итоге провозился до полудня, да еще, к своему немалому разочарованию, не обнаружил среди книг «Имен всех святых».
— Здесь не все! — предъявил я претензию смотрителю читального зала, и того мои слова, казалось, нисколько не удивили.
— Одну минуту, магистр, — сказал он и отправил молоденького послушника за отцом Маркусом.
Явившийся вскоре главный библиотекарь буквально лучился злой радостью.
— Магистр вон Черен! — сходу объявил он. — Прискорбно видеть, что вы злоупотребляете нашим гостеприимством и доверием его преосвященства! Одна из запрошенных вами книг никогда не выдавалась на руки бакалавру вон Далену! Непозволительно требовать ее и вам! Это просто неприлично!
Меня отчитывали словно нашкодившего мальчишку; щеки покраснели, но едва ли от стыда, скорее от раздражения. Смотритель библиотеки воодушевился произведенным эффектом и указал на стопки книг:
— Вы закончили с ними, магистр?
— Нет! — в пику ему ответил я и недобро улыбнулся. — Мне претит сама мысль о злоупотреблении вашим гостеприимством, но придется изучить их внимательней, нежели предполагалось изначально.
Радость отца Маркуса слегка поугасла.
— Если расскажете о цели ваших поисков, быть может, я смогу чем-то помочь? — предложил он перемирие.
Я достал из саквояжа книгу и раскрыл ее на страницах, заложенных обгоревшим клочком пергамента.
— Доводилось видеть нечто подобное раньше?
Смотритель библиотеки наклонился, присмотрелся и после недолгой заминки покачал головой:
— Таких книг в библиотеке нет.
— Нет книг на староимперском?
Отец Маркус высокомерно фыркнул.
— Разумеется, есть, магистр! — заявил он и указал длинным худым пальцем на обгоревший пергамент. — Но этот… документ написан на некоем локальном наречии лишь с частичным использованием староимперской письменности.
Остроте зрения смотрителя библиотеки оставалось только позавидовать; мало кто с ходу разобрал бы выцветшие закорючки на обугленном листе.
— Не знаете, что это за язык?
— Боюсь, не подскажу.
Я поблагодарил собеседника и уселся за стол, намереваясь провести остаток дня за книгами, а в Мархоф вернуться уже завтрашним утром. Пусть шансы отыскать зацепку и растаяли, словно мираж, тематика нескольких выданных на руки сочинений показалась небезынтересной, и я решил ознакомиться с ними поближе. Библиотека кафедрального собора Кларна была воистину богата на раритеты…
В итоге тратить время на обед я не стал и безвылазно сидел в читальном зале до самого вечера, пока не разболелась голова и не начало сводить от усталости пальцы. Никаких подвижек в расследовании подготовленные за день конспекты не сулили, зато они закрывали серьезные лакуны в моих обрывочных знаниях. И что стоило в свое время проявлять чуть больше усердия в учебе? Впрочем, тогда и вовсе съездил бы сюда впустую…
Собрав вещи, я спустился на первый этаж и зашагал через двор, но караул к этому времени уже сменился, и дорогу преградил незнакомый наемник.
— Сеньор! — забеспокоился он. — Стойте! Вас должно отметить!
Я раздраженно бросил:
— Меня отмечали при входе!
Начальник караула не слишком хорошо говорил на северо-имперском, поэтому выдал ответ короткими рублеными фразами:
— Вошли — отмечаем. Вышли — отмечаем. Знаем, никто не остался.
— Неужели пытались?
— Душегуб убил монаха, пришел в рясе, таился на ночь. Рубить его в фарш! — поведал наемник и протянул руку: — Ваши бумаги! Будьте добры!
Что-что, а «рубить в фарш» эта братия умела; я отдал пропуск и подсказал писарю:
— Магистр вон Черен. Смотри в начале девятого утра.
Начальник караула изучил бумаги, вернул и дал отмашку:
— Вон Черен. Отмечай.
Я убрал пропуск в саквояж и спросил:
— Неужели каждого так записываете?
— Каждого! Даже епископа запишем! Должен быть порядок!
Наемники при этих словах довольно осклабились. Немудреная шутка командира пришлась им по душе, а я едва не хлопнул себя по лбу от внезапной догадки.
По словам епископа, накануне несчастья его племянник приезжал в Кларн, но традиционный ужин проигнорировал, сославшись на неотложные дела, а по возвращении в Мархоф первым делом побежал в книжную лавку за описанием северных наречий.
Что привело молодого человека в Кларн, если никаких книг в библиотеке он в тот день не брал? Быть может, племянник его преосвященства искал помощи в расшифровке пергамента? Я на его месте не пренебрег бы возможностью пообщаться с библиотечными переводчиками! Кто еще разбирается в редких языках, как не они?!
— Подскажите, любезный, в этом журнале есть записи за прошлый месяц? — поинтересовался я.
Начальник караула смерил меня внимательным взглядом с головы до ног и объявил:
— Не есть ваше дело, сеньор!
Я хмыкнул и достал епископскую буллу:
— Его преосвященство полагает иначе.
Наемник внимательнейшим образом изучил документ и скреплявшую его свинцовую печать, вернул и спросил у писаря:
— Когда заведен журнал?
— В начале лета.
— Смотрите! — разрешил начальник караула.
— Благодарю! — оживился я. — Меня интересует первое воссияние прошлого месяца. Это должно быть… второе число, если ничего не путаю.
— Все верно, второе число, — подтвердил писарь, отыскав нужную страницу.
Я пробежался взглядом по строчкам и с величайшим трудом удержался от восхищенного ругательства, заметив вписанное в графу посетителей «вон Дален, бакалавр». Более того — вопреки обыкновению, пробыл Ральф в библиотеке всего лишь час с четвертью, что определенным образом придавало моим предположениям вес.
В библиотеку ходил. Книг не заказывал. Либо встречался с кем-то, либо журнал читального зала переписали заново, убрав всякие упоминания о выданных Ральфу сочинениях. После недолгих раздумий я решил не множить сущности без всяких на то оснований и вторую версию пока во внимание не принимать.
— На каком этаже работают переводчики? — спросил я начальника караула.
— На третьем.
— Пожалуй, еще задержусь, — сообщил я и вернулся в библиотеку.
Пока поднимался по лестнице, пришел к неутешительному для себя выводу, что нахрапом действовать никак нельзя. Люди в большинстве своем вовсе не горят раскрывать свои секреты первому встречному. Переводчик, к которому обращался — если обращался! — за помощью племянник епископа, будет держать язык за зубами, и причин тому не счесть. Действовать следовало тоньше.
В темном коридорчике я снял шляпу, взъерошил ладонями волосы и несколько раз растянул в широкой улыбке губы, придавая себе вид восторженный и придурковатый. Затем распахнул дверь и ворвался в помещение, где корпели над переводами книг полдюжины мастеров.
— Сеньоры! — громогласно провозгласил я. — Мне в руки попал древний пергамент!
Скрип перьев по бумаге немедленно смолк, и на меня уставились шесть пар покрасневших от беспрестанного чтения глаз.
— Кто вы такой и как здесь оказались? — возмутился старикан с перетянутыми тесьмой седыми волосами.
— О, где мои манеры! Филипп вон Черен, лиценциат. Преподаю в Университете святого Иоганна, — объявил я, слегка поклонившись, и для весомости добавил: — Здесь я по приглашению его преосвященства.
Последнюю фразу можно было толковать и так, и эдак, но впечатление на переводчиков она произвела; возмущение моим бесцеремонным вторжением понемногу улеглось.
— Показывайте, что у вас за пергамент! — потребовал верховодивший здесь старикан.
Я с торжественным видом выложил перед ним обгоревший клочок, и переводчики, мигом оттеснив меня, обступили стол и зашушукались.
— Университет Святого Иоганна, говорите? — спросил один из них.
— Ну да, — подтвердил я, и разочарованные мастера разошлись по своим местам.
— Вечно тащат всякую горелую дрянь, — негромко ворчали они. — Нам будто заняться больше нечем…
— Но постойте! — опешил я. — Это же древний пергамент! Он даже не на староимперском написан, а на каком-то неизвестном наречии!
Седовласый старикан посмотрел на меня будто на неразумное дитя.
— Молодой человек! Да будет вам известно, в монастыре святого Иоганна, как его именуют ныне, поначалу в ходу было именно это «неизвестное наречие». И записывались на нем такие малоинтересные вещи, как доходы и расходы, продукты для кухни и недоимки кметов.
Я оказался неприятно поражен этим заявлением, но не сдался:
— Откуда вам знать, что пергамент именно из монастыря Святого Иоганна?
— А где еще вы могли раздобыть этот горелый клочок? — фыркнул старикан. — Несколько лет назад из университета приволокли несколько коробов этих «древних пергаментов», да только никому они и даром не сдались. Так и плесневеют в хранилище.
— Не может быть! — вырвалось у меня. — Отец Маркус сказал, что никогда ничего подобного не видел!
Переводчики вновь загомонили, на этот раз возмущенно и даже зло.
— Плешивая крыса решила повеселиться за наш счет? — рассвирепел предводитель мастеров. — Ох мы ему устроим!
Я сложил обгорелый пергамент в книгу и поспешно вышел за дверь. У меня появились вопросы к смотрителю библиотеки, и задать их следовало безотлагательно!
Отец Маркус отыскался в рабочем кабинете, больше напоминавшем монашескую келью, но беседовать со мной не пожелал, сославшись на занятость. Пришлось вновь достать епископскую буллу, и вновь она сработала наилучшим образом. Время на разговор волшебным образом отыскалось, хоть смотритель и высказал сомнение, распространяются ли мои полномочия на опрос священнослужителей.
— Хотите побеседовать с каноником, следящим за нравственным обликом клира? — поставил я вопрос ребром.
Смотритель библиотеки нервно облизнул губы и вперил в меня глаза:
— Что вы хотите знать?
Я раскрыл книгу и продемонстрировал обгоревший пергамент:
— Вы сказали, что никогда ничего подобного не видели.
— Вовсе нет! — отмахнулся священник. — Я сказал, что в библиотеке нет подобных книг! И это действительно так!
— А не книги? Свитки? Отдельные пергаменты?
Смотритель неуверенно пожал плечами:
— Возможно. Не могу сказать наверняка.
Но я не дал сбить себя с толку и с усмешкой поинтересовался:
— Напомнить об архиве монастыря Святого Иоганна?
В глазах отца Маркуса промелькнули, сменяя друг друга, удивление, страх и ненависть. И тут же взгляд сделался отрешенным и пустым. Фальшивым.
— Ах, вот это откуда! — протянул он, беззаботно улыбаясь. — Да, вполне возможно. Вполне. Наверное, что-то такое у нас хранится, но интереса не представляет, поэтому я и запамятовал.
— О визите сюда вон Далена в первое воссияние прошлого месяца тоже запамятовали? — нанес я новый удар.
— Это было так давно! — развел руками смотритель. — У меня не отложилось в памяти, когда он появлялся последний раз. Первое воссияние осени? Не знаю! Вы же видели сами — в нашем журнале нет никаких записей на этот счет!
— Зато они есть на проходной! Вон Дален приходил в библиотеку и пробыл здесь час!
— Даже если и так, я его в тот день не видел. Или не помню. Да и какая разница? К чему вообще затеян этот разговор?
Я вздохнул и с отнюдь не наигранной печалью в голосе произнес:
— В это сложно поверить, но на самом деле я ваш лучший друг. Лишь я стою между вами и богатым… инструментарием каноника-дознавателя.
Смотритель библиотеки оказался не робкого десятка, еще и упрямым как осел.
— Вздор! — фыркнул он. — Бросьте ваши штучки! Если на этом все…
— Ральф вон Дален пришел сюда в первое воссияние прошлого месяца, — сказал я и пошел ва-банк, — в тот день он получил от вас старый пергамент, один из тех, что уцелели при сожжении монастыря Святого Иоганна. Следующим утром его рассудок… помутился. И лучше бы вам убедить меня, что эти два события никак не связаны между собой.
Отец Маркус уже открыл рот, но я поднял ладонь, призывая его к молчанию:
— Если ответы меня не устроят, я буду вынужден пойти к его преосвященству и рассказать обо всем, а вам ведь известно, сколь трепетно епископ относится к своему племяннику.
— Все, что знаю, я уже сказал. Больше мне сказать вам нечего! — отрезал смотритель библиотеки и, не удержавшись, добавил: — Да и что это теперь изменит?
Не воспользоваться мимолетной слабостью собеседника я попросту не мог.
— Многое. Это изменит многое. Рассказать вы и так все расскажете, не важно кому. Но если расскажете мне, а сверх этого окажете, так скажем, небольшую услугу, будет просто глупо подставлять вас под удар.
В глазах смотрителя библиотеки появился интерес.
— Чего вы хотите? — спросил он, но тут же сложил два плюс два и понимающе протянул: — Ах да! Вам же нужны «Имена всех святых»!
— Нужна именно та книга, которую вы получили из университетской библиотеки! — предупредил я. — Впрочем, не будем забегать вперед. Что за дела у вас были с племянником епископа?
Но отец Маркус продолжал колебаться.
— Если я расскажу все, что знаю, — осторожно произнес он, — это останется между нами?
Я не стал давать невыполнимых обещаний и покачал головой:
— Выбирайте сами, кем хотите оказаться в глазах его преосвященства: злодеем, случайным свидетелем или тем, кто помог распутать это дело.
— Да кто вы, черт возьми, такой?! — не сдержавшись, вспылил смотритель библиотеки. — Кто вы?!
— Тсс! — поднес я палец к губам. — Ну какие черти, право слово? Разве не учит наша церковь, что не должно персонализировать хтонических обитателей бездн запределья?
Отец Маркус враз растерял весь свой пыл и даже слегка побледнел. Склонность к подобным нравоучительным сентенциям имели дознаватели ордена Герхарда-чудотворца, а они редко когда давали уйти грешникам от справедливого воздаяния.
Смотритель сел, потом вздохнул.
— Что связывало нас с Ральфом? — поднял он на меня озлобленный взгляд. — Будто сами не знаете! Разумеется, книги!
— Подробней!
— Ральфу понадобилось одно редчайшее сочинение, он обратился ко мне.
— Не заставляйте тянуть все из вас клещами! — впервые повысил я голос. — Какое именно сочинение хотел получить Ральф?
Упоминание клещей не понравилось отцу Маркусу до крайности, и он соизволил ответить по существу:
— «Житие подвижника Доминика в рассказах святого Луки».
Ответ меня несказанно удивил.
— То самое, что вам передал университет?
— То самое? — фыркнул отец Ральф. — Можно подумать, есть какое-то другое! Это уникальная вещь, существующая в единственном экземпляре! — Он немного помолчал и пожал плечами. — Сейчас уже не в единственном, но Ральфу был нужен именно оригинал. Сделанные нашими переписчиками копии его не устраивали.
— И почему же?
— В ту книгу были подшиты еще более старые пергаменты. Их не стали переписывать, просто не смогли перевести. Предполагалось, те заметки были сделаны рукой самого святого Луки. Он происходил из северных земель, там была собственная письменность, ныне забытая.
Я недоуменно покрутил шеей:
— И что же такого важного могло быть в этих пергаментах?
Отец Маркус всплеснул руками:
— Что такого важного?! Подумайте сами! Святой Лука был учеником Доминика! Он принимал его исповедь на смертном одре и читал отходную молитву! Что такого важного он мог записать, а?
Захотелось приласкать плешивую голову крепкой затрещиной, но я подавил этот порыв и кивнул.
— Итак, Ральф получил книгу и вырвал один из пергаментов…
— Что?! — вскрикнул смотритель библиотеки. — Ничего подобного! Той книги у нас больше нет. Его преосвященство отправил ее архиепископу Ольскому! И еще дюжину редчайших сочинений! На него словно умопомрачение нашло!
Возносить хулу на владетеля здешних мест было не слишком благоразумно, но сейчас я одернул собеседника по совсем иной причине:
— Пергамент! Где Ральф взял пергамент?
Отец Маркус тяжко вздохнул. На осунувшемся лице читалось явное желание ответить, что он понятия не имеет ни о каком пергаменте, но коготок увяз — всей птичке пропасть, и смотритель библиотеки запираться не стал.
— Вместе с «Житием» из университета привезли кипу обгорелых листов, в основном записи о ведении монастырского хозяйства. Их свалили в подвале, там Ральф и отыскал пергамент, который мог выпасть из растрепавшегося переплета раритета. Он взял его, намереваясь показать книжнику и сделать копию. Обещал вернуть на следующий день, но больше так и не появился.
— Стоп! — хлопнул я ладонью по столу. — Что еще за книжник?!
— Какой-то коллекционер древностей. На оригинал он не претендовал, достаточно было точной копии.
— Имя?
— Не знаю, — ответил смотритель и взгляда при этом не отвел. — Действительно не знаю. С книжником общался Ральф. В обмен он хотел получить какое-то редкое сочинение по тайным искусствам. Для этого все и затевалось. Я просто… помог.
Я несколько минут «крутил» собеседника, заходя то с одной стороны, то с другой, но все впустую. Имени таинственного коллекционера отец Маркус сообщить не смог, и я крепко задумался, перебирая возможные кандидатуры.
Декан Келер, имевший пристрастие к старым книгам, отпадал по той простой причине, что мог сделать копию «Жития», когда оно еще хранилось в университете. Да и в библиотеку кафедрального собора попал бы, возникни такая нужда. Косой Эг тоже не подходил. Барыш книготорговцу мог принести оригинал сочинения, но никак не его копия.
Выходит, дело не в исторической ценности тома, а в его содержимом. Но кого могли заинтересовать заметки святого? Теологов? Вздор! Университетские теологи, по словам Эльзы, были отнюдь не редкими гостями в библиотеке кафедрального собора. Содействие Ральфа им бы точно не понадобилось.
Кто-то со стороны? Или, быть может, дело вовсе не в самом святом Луке, а в его патроне — подвижнике Доминике? Раскаявшийся имперский книжник считался родоначальником ритуального направления магии как науки, и ловцов скрытых смыслов вполне могли привлечь записи о нем.
Итак, неизвестным книжником был адепт тайных искусств, но не из числа профессуры. Если он и преподавал в университете, то относительно недавно. На момент его утверждения в должности «Житие» уже передали кафедральному собору. И это не теолог.
На этом ход моих мыслей застопорился. Для начала стоило выяснить, с кем из лекторов племянник епископа сошелся ближе всего. Кто снабжал его книгами? Я вспомнил о пустых местах в шкафу и поморщился.
Книги забрала сеньорита Розен, сомнений в этом не было ни малейших. Решила графская дочка оставить их себе или сочинения бросали тень на ее любовника, не важно. В любом случае она вполне могла знать, от кого Ральф эти сомнительные вещи получил. Но было проще укусить собственный локоть, нежели подвергнуть допросу девицу из столь влиятельной семьи. А по доброй воле она ничего не скажет…
Позабытый мною смотритель библиотеки прочистил горло, и я обратился к нему:
— В той кипе горелых листов не затерялись другие похожие пергаменты?
Едва ли древние записи были способны пролить свет на обстоятельства дела; я попросту хватался за соломинку.
— Можете поискать сами, — предложил отец Маркус. — Мы храним их в подвале.
— Думаю, так и стоит поступить.
Смотритель библиотеки с кряхтением поднялся на ноги и указал на выход:
— Идемте!
Мы спустились на первый этаж, там Маркус взял у наемников заправленный маслом фонарь, отпер дверь в подвал и начал спускаться по осклизлым ступеням. На стенах в отблесках лампы засверкали капельки воды. Я двинулся следом, и в лицо сразу пахнуло сыростью.
Навстречу пробежала серая кошка, тащившая в зубах немалых размеров крысу, и смотритель выругался:
— Никакого спасения от этих тварей нет! Грызут все что ни попадя!
Он остановился у одной из дверей, отпер ржавый замок и пригласил меня внутрь. Я не стал заходить в клетушку, остановился на пороге и присвистнул. Привезенными из университетской библиотеки пергаментами забили несколько здоровенных коробов; на разбор этих завалов мог уйти не один день.
— Приступите прямо сейчас, магистр? — с елейной улыбкой поинтересовался отец Маркус.
Желудок напомнил о пропущенном обеде, и я покачал головой:
— Завтра. Займусь этим завтра.
За ночь отец Маркус одумался и о своем опрометчивом обещании дать бесконтрольный доступ к библиотечным архивам постороннему человеку успел пожалеть. Но и не пустить на порог человека, направленного самим епископом, он никак не мог, поэтому велел вытащить короба с монастырскими архивами из подвала и поручил разбор ветхих пергаментов ученикам реставратора. А заодно приставил к ним переводчика, дабы тот отбирал документы, представляющие хоть какую-то историческую ценность.
Назначенный на сортировку ветхих листов седовласый старикан чуть не лопнул от гнева. Не умолкая ни на минуту, он костерил библиотекаря, университетских умников и криворуких юнцов и порой выдавал столь заковыристые изречения, что пронимало даже меня. А от пылавших щек послушников и вовсе можно было поджигать трут.
Но ругань руганью, а дело вздорный переводчик знал туго и уверенно разделял обгоревшие и порченные влагой пергаменты на две неравные части. В первую шли записи о монастырском хозяйстве, во вторую откладывались документы, в содержимом которых с ходу разобраться не удавалось. Я просматривал их, но ничего похожего на странную письменность на глаза пока что не попадалось. И невольно закралась неуютная мыслишка, не трачу ли я свое время на совершенно ненужную работу.
Послушники действовали обстоятельно и без всякой спешки. Очень аккуратно и бережно они вынимали из коробов ветхие пергаменты, осторожно раскладывали их на столе, при необходимости разглаживали и собирали из нескольких обрывков. Большую часть листов повредил огонь, но хватало и неплохо сохранившихся. Жаль только, все они были не о том.
— Отрыжка запределья! — взревел переводчик, когда колокол на башне собора отбил час пополудни. — Да что мы ищем-то?! Объясни толком!
Я вздохнул, выудил из кошеля грешель и отдал мелкую монету послушникам:
— Сходите-ка перекусить.
Дважды юнцов просить не пришлось, а только они выскочили за дверь, я и сам поднялся на ноги. Под хмурым взглядом старикана потянулся, разминая спину, и предложил:
— Надо бы и нам червячка заморить? Есть здесь приличная харчевня поблизости?
Переводчик кивнул и после недолгих колебаний встал из-за стола.
— Есть, как не быть. Идем, покажу.
В небольшой уютной таверне на соседней улочке мы просидели больше часа. Старикан наскоро перекусил и стал налегать на светлый эль; я обедал без всякой спешки и ограничился стаканом вина.
— Помните тот обгоревший клочок? — спросил я, когда мы вышли на улицу.
Переводчик кивнул:
— Помню.
— Меня интересуют подобные документы. Все, какие только найдутся.
— Зачем? Прочитать их все равно не выйдет. Мы так и не смогли понять, что это за язык. Помню, долго ломали голову, когда наткнулись на подшивку в одной из книг, но безрезультатно.
— Вы говорите о «Житии подвижника Доминика»? — уточнил я.
— О нем, — подтвердил старикан, нахлобучив на копну седых волос потрепанную войлочную шляпу. — Так зачем эти каракули?
Я только пожал плечами. Переводчик с сомнением посмотрел на меня, но выпитый эль настроил его на благодушный лад, он крякнул и махнул рукой:
— Поступай как знаешь!
Мы вернулись в библиотеку и продолжили разбор монастырского архива. Ни в первом, ни во втором коробе ничего интересного не обнаружилось, тогда притащили из подвала еще два, забитых все такими же мятыми, со следами подпалин, листами.
Понемногу начало смеркаться, и пришлось зажечь свечи, старый переводчик вновь озлобился и начал сыпать себе под нос неразборчивыми проклятиями. Я совсем было решил прерваться и продолжить разбор записей завтрашним утром, но тут на стол лег плотный лист, исписанный непонятными закорючками с редкими вкраплениями староимперской письменности. Как и найденные мною в камине клочки, пергамент со стороны сшива оказался сильно истрепан.
— Нашелся! — с явственным облегчением провозгласил переводчик и обратился ко мне: — Теперь-то перестанем уже валять дурака?
Я посмотрел на неразобранные ящики и усмехнулся:
— Продолжим завтра, — а сам присмотрелся к находке, но старикан тут же оттеснил меня плечом. Он достал из футляра мощную лупу и склонился над столом.
— Сшив был по пять листов, этот шел вторым, — непонятным образом определил переводчик, поймал мой недоверчивый взгляд и ткнул ногтем в нижний правый угол страницы. — Вот эти два значка. Это двойка и пятерка.
Хмыкнув, я задумчиво потер подбородок.
Вероятнее всего, из развалившегося переплета выпал целый блок. Один лист по непонятной причине сжег племянник епископа, второй лежал прямо передо мной, оставались ненайденными еще три.
— Проверенные записи уносите в подвал, — приказал я послушникам. — Продолжим завтра.
Старикан издал горестный вздох и запустил пальцы в седые волосы. Если бы взгляд мог убивать, он прикончил бы меня на месте.
— Пропустим по кружечке на сон грядущий? — предложил я.
Глаза переводчика потеплели.
— Отчего же не пропустить! — улыбнулся он и взял со стола тоненькую стопку листов, которые отобрал из всей кучи монастырских записей. — Только сначала закину бумаги к себе, а то эти огольцы их тоже в подвал снесут.
Я кивнул и взял со стола пергамент, но убрать его в саквояж не успел. В дверях появился отец Маркус.
— При всем уважении, магистр, — вежливо и вместе с тем непреклонно объявил смотритель, — я не могу позволить вынести этот документ за пределы библиотеки!
Стоило бы напомнить ему о Ральфе, но я не стал. Зачем портить и без того натянутые отношения? В любом случае идти к епископу сейчас попросту не с чем. Для начала стоит во всем разобраться.
И я протянул лист Маркусу:
— Надеюсь, за ночь его не сгрызут мыши. Это было бы чрезвычайно… прискорбно.
Смотритель библиотеки едва заметно вздрогнул, забрал пергамент и ушел, а я подхватил саквояж и отправился поить пивом вздорного старикана-переводчика. Никогда не стоит пренебрегать полезными знакомствами…
На следующее утро я сразу после пробуждения сходил на почту, но корреспонденции на мое имя там не оказалось, и было даже непонятно, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, расследование убийства Хорхе не сдвинулось с мертвой точки, а с другой — срочный вызов в Мархоф поломал бы сейчас все планы. Сначала требовалось разобраться с библиотекой.
Туда я и отправился, там и проторчал весь день, разбирая остатки монастырского архива. Ладно хоть время оказалось потрачено не впустую. Второй пергамент из сшива отыскался в начале десятого утра, третий — сразу после обеда, а вот последний, будто по закону подлости, лежал на самом дне короба, оставленного напоследок.
— Ну наконец-то! — с нескрываемым облегчением объявил старикан-переводчик, под хруст суставов потянулся и отправился восвояси.
Я стребовал у отца Маркуса вчерашнюю находку и разложил листы перед собой в должном порядке, ориентируясь на пометки в уголках страниц. Не хватало только пергамента за номером один; от него остался лишь обгоревший клочок.
И все же, зачем племянник епископа бросил его в огонь? Почему эфирные черви повлияли на него так странно?
Послушники начали уносить никому не нужный хлам обратно в подвал, а я склонился над листами и повел пальцем по строчкам с непонятной тарабарщиной. Знакомые слова попадались нечасто — очевидно, на староимперскую письменность переходили, лишь когда не удавалось подобрать адекватную замену. Да к тому же пергаменты сохранились далеко не лучшим образом, и приходилось подолгу всматриваться в выцветшие чернила, дабы разобрать аккуратные завитки букв. Получалось это не всегда. Но получалось.
«Солнечный камень» и «эфирная основа». «Овеществленный…» и «слезы солнца». «Невинные души», «формула» и «грех». «Квадратура», «зенит», «поток силы» и…
И тут мою голову стиснули ледяные пальцы.
— Жги! — сказал призрачный голос, и обретшая самостоятельность рука поднесла пергамент к огоньку свечи.
От неожиданности я на миг опешил, но тут же разжал пальцы, и лист упал на стол. Чужая воля усилила натиск, ментальные щиты затрещали под напором обвившей их ледяной змеи. Во всем мире остался лишь холод, и даже так мне удалось спихнуть свое одеревеневшее тело со стула и повалиться на пол.
Удар прояснил сознание, и я смог восстановить барьеры, дабы отгородиться от призрачных пиявок, пытавшихся дотянуться до моей души, вырвать ее из тела и забросить в самые глубины запределья. Руки и ноги задергались в судорогах, отползти от стола и навалиться спиной на стену стоило невероятных трудов.
Вернувшиеся за последними коробами послушники уставились на меня с разинутыми ртами, и я хрипло выкрикнул:
— Экзорциста!
А больше ничего сказать уже не смог: сознание закрутил водоворот забытья. Свет в глазах померк, звон в ушах сделался невыносимым. Я не поддался натиску потустороннего холода и принялся выдавливать его из своей души, попутно выстраивая воображаемые бастионы, соединяя их незримыми стенами и заполняя рвы всепоглощающей злобой. В самом центре мысленного оплота возник величественный храм, витражи которого мигали небесным сиянием в такт ударам моего сердца.
Воля и вера — на них я сделал ставку и не прогадал. Когда под натиском потусторонних сущностей рухнули ментальные щиты и в сознание ворвались стужа, боль и страх, они не сломили меня, не превратили в безвольную марионетку, а увязли в лабиринтах подсознания. Ненадолго, но увязли.
Полностью погасить атаку не получилось — тени черпали силы прямиком из запределья, — зато я выиграл столь необходимое сейчас время. И когда твари отыскали дыру в обороне, мне удалось захлестнуть их сияющей сетью молитвы, стянуть и обездвижить.
Но не уничтожить.
Порождения запределья понемногу растворяли сознание в непроглядной черноте, а моя воля слабела, сияющие нити ловчей сети рвались, тут и там в ней появлялись прорехи. Не знаю, сколько еще продержался бы, но тут полыхнула невыносимо яркая вспышка, и тварей выжгло, от них не осталось и следа.
Я снова стал самим собой, вновь обрел контроль над телом. Начал подниматься, и отец Олаф резко взмахнул рукой, стеганул меня плетью молитвенных слов. Божественная магия вспыхнула радужными всполохами и погасла.
— Да я это! Я!
Старший экзорцист голословному утверждению верить не стал, нарисовал перед собой святой символ и толчком ладони отправил в меня зависшее в воздухе сияние. По коже побежали мурашки, но и только. Тут уж Олаф слегка расслабился, но лишь слегка.
— Все они так говорят, — произнес он без малейшей тени усмешки.
Они?! Кто — они? Одержимые или завладевшие их разумом демоны?
Я не стал ни о чем спрашивать и съежился на полу, пытаясь прийти в себя. Хотелось просто закрыть глаза и забыться сном, но не тут-то было.
Сутулый экзорцист велел прибежавшим с ним монахам выйти, опустился на колени и, стиснув мою голову жесткими словно доски ладонями, долго всматривался в глаза. Затем положил на лоб руку, прочитал молитву, и сознание немедленно прояснилось, отступила тошнота. Даже дышать стало легче.
Отец Олаф встал и потребовал объяснений:
— Что случилось, магистр? Вы помните, что именно с вами случилось?
— Нет, — ответил я. — На меня просто накатило… нечто странное…
— Эфирные черви?
Я с удивлением уставился на спасителя и неожиданно для самого себя подтвердил:
— И в самом деле — они…
Ухватившись за подоконник, я поднялся на ноги и указал на стол:
— Я пытался разобраться с пергаментами, а потом вдруг ощутил нестерпимое желание их сжечь.
Экзорцист взглянул на листы и выставил в мою сторону раскрытую ладонь:
— Не смотрите, магистр!
Я был не в том состоянии, чтобы спорить, и лишь спросил:
— Что с ними не так?
— Мне доводилось слышать о подобном, но прежде никогда со столь изощренной работой не сталкивался, — отозвался экзорцист, начав складывать листы в стопку. — Кто-то защитил этот текст, в него вписаны формулы призыва потусторонних тварей. Если подобное богопротивное сочинение начинает читать одаренный человек, демоны порабощают его сознание, берут в полон душу, заставляют повиноваться.
— Заставят сжечь пергамент, — сказал я, нисколько не сомневаясь в собственной догадке.
Вот почему Ральф кинул злополучный листок в огонь! Вот как в его душу проникли эфирные черви! Пока бакалавр переписывал слова, не вдумываясь в их содержание, зараза не затрагивала его, роковой оказалась попытка перевода. Сам того не желая, он запустил в душу потусторонних тварей. И племяннику епископа еще повезло, что работал лишь с одним пергаментом из пяти. Мне с четырьмя частями текста пришлось куда как хуже…
Сутулый экзорцист спрятал листы под сутану, пристально посмотрел и сказал:
— Думаю, магистр, сейчас самое время поделиться со мной своими догадками…
— Пожалуй, — вздохнул я. — Пожалуй, так оно и есть…
В тот день к епископу мы не пошли.
— Утро вечера мудренее, — резонно заметил отец Олаф, который всю беседу внимательно присматривался ко мне и будто бы даже к чему-то прислушивался. — Я попробую разобраться с записями, а завтра вместе расскажем обо всем его преосвященству.
Я не возражал. Я был такому решению лишь рад. Слишком уж паскудно себя чувствовал. И паскудно — не то слово, совсем не то…
— Осторожней с пергаментами, — попросил я, привычным движением крутанул обхватившие запястье четки и посмотрел на золотую семиконечную звезду. Святая реликвия должна была защитить от сил зла. Должна была, но не защитила.
Экзорцист словно угадал мои мысли.
— Вы сами впустили демонов в свою душу, магистр, — сказал он. — Вам ли не знать, как может быть опасно письменное слово, как отравляет оно ум и души! Недаром книги называют…
— Источником зла, — кивнул я. — Знаю. Слышал.
— И не согласны?
— Книги — лишь обретшие бессмертие помыслы авторов. Они могут нести зло. Могут нести добро. Зависит от того, кто и с какой целью их написал…
— …и кто и с какой целью их читает, — продолжил мою мысль отец Олаф. — Мне знакомо это высказывание.
— Нисколько не сомневался.
— Люди смертны, но и книги неплохо горят. Бессмертие обретают лишь души праведников на небесах.
— Воистину так, — не стал я ввязываться в теологический диспут и говорить, что мучения грешников будут длиться столь же бесконечно.
Экзорцист распахнул дверь и приказал стоявшему за ней отцу Маркусу:
— Забудьте обо всем, что видели и слышали. Так будет лучше.
— Могу я прислать людей навести здесь порядок? — уточнил смотритель библиотеки.
— Разумеется.
Отец Олаф цепко ухватил меня под руку и повел по коридору, а потом вдруг предложил:
— Проводить к собору?
Любой другой на моем месте лишь покрутил бы пальцем у виска и вприпрыжку побежал в кабак; я кивнул и через силу улыбнулся:
— Очень любезно с вашей стороны, отче…
И я вовсе не строил из себя праведника. Схватка с порождениями запределья даром для меня не прошла, хотелось окунуться в умиротворяющую церковную атмосферу, напитаться ею, успокоить взбудораженное эфирное тело.
Так что я отправился в кафедральный собор и даже отстоял там всю вечернюю службу. И лишь после этого заглянул в кабак. Влил в себя кувшин молодого вина, но нисколько не захмелел. Вот уж воистину говорят — не в коня корм…
На следующее утро встал больным и разбитым. Ломило глаза, ныл затылок, крутило суставы, и едва ворочалась шея. Злой на весь белый свет, я дошел до ближайшей булочной, купил сдобы с изюмом, чего не позволял себе уже давно, и с кружкой глинтвейна укрылся от сыпавшей с неба мороси под матерчатым навесом.
Настроение было — дрянь. Вчера сразу не сообразил, но выходило, что причиной всех бед Ральфа стал написанный многие века назад пергамент. Никаких заговоров, никакого злого умысла. Случайность. Небрежность. Стечение обстоятельств. И недавнее нападение на меня — лишь попытка банального ограбления, а убийство Хорхе случилось просто потому, что случилось; мое расследование не имело к нему никакого отношения. Я беззвучно выругался.
Ангелы небесные! Не стоило браться за это дело!
Впрочем, я и не вызывался добровольцем. Чего уж теперь заламывать руки, рвать волосы и посыпать голову пеплом? Все мы в руках божьих…
Без всякого аппетита дожевав булку, я отряхнул с ладоней крошки и отправился в резиденцию епископа. Пора было со всем этим заканчивать…
В приемной на этот раз мы с отцом Олафом просидели вплоть до самого полудня и вдосталь налюбовались росписью стен, прежде чем у его преосвященства все же отыскалось время нас принять. Слушал доклад епископ вполуха и постоянно отвлекался, дабы подписать очередную не терпящую отлагательств бумагу, но стоило нам замолчать, тут же велел секретарю больше его не беспокоить.
— Какое мнение сложилось у Вселенской комиссии? — спросил он напрямую.
— Роковое стечение обстоятельств, — вынес я свой вердикт. — Прискорбное происшествие, в котором мы не усматриваем злого умысла.
— То есть виноват во всем Ральф? — недобро прищурился епископ Вим.
Ореховые глаза потемнели от гнева.
— Виноват? А в чем его можно обвинить? — удивился я. — В желании получить в обмен на копию непонятного пергамента некий редкий труд по тайным искусствам? Так редкий — не значит запретный. Содержимое пергамента нам так же неизвестно. Кражи из библиотеки не было, листок изъят с разрешения смотрителя. И берусь со всей ответственностью утверждать, что призыв потусторонних сущностей случился помимо воли Ральфа и был вызван обычной исследовательской деятельностью. Такое могло случиться… с каждым.
Его преосвященство благосклонно улыбнулся, но от следующего вопроса по моей спине пробежали колючие мурашки.
— Какова роль во всем этом отца Маркуса?
— Он лишь позволил Ральфу порыться в мусоре и взять пергамент, дабы вникнуть в его содержимое. Письменность эта незнакома библиотечным переводчикам, потому разрешение видится мне вполне логичным и обоснованным.
— Пусть так… Пусть так… Мы еще вернемся к этому вопросу в надлежащее время, — решил епископ после недолгих раздумий, отпил кофе и обратился к экзорцисту: — Но были и попытки навести порчу, так?
— Те попытки никак не связаны с… — начал было отец Олаф, и хозяин кабинета изо всех сил хлопнул костлявой ладонью по столешнице.
— Это мне решать! — выкрикнул его преосвященство и потребовал: — Найдите этого безбожника! Найдите и воздайте ему по заслугам!
Экзорцист ссутулился еще больше.
— Сделаем все возможное, — пообещал я, хоть и не был обязан этого говорить.
— Сделайте даже невозможное, если понадобится! Чернокнижник должен понести наказание! — объявил епископ, откинулся в кресле и задумчиво покрутил опустевшую чашку. — Этот неизвестный книжник-коллекционер… Не тратьте время на его поиски, магистр. Главное — сбившийся с пути истинного колдун!
Я склонил голову в знак согласия. Книжник повинен лишь в страсти к собирательству редкостей, а это не преступление. Что же касается безусловно запрещенной схемы эфирной линзы, то не имелось никаких доказательств, что Ральф получил ее от коллекционера, а не из какого-либо другого источника. Впоследствии я намеревался прояснить этот вопрос, но епископа внутренние дела Вселенской комиссии не касались.
Тот постучал ногтем по чашке из тончайшего фарфора и задумчиво произнес:
— Порчу наводили четырежды, так почему Ральф ничего не почувствовал? Вам есть что сказать по этому поводу, магистр?
— Воздействие было минимальным, — пришел мне на выручку отец Олаф. — Надо быть настороже, чтобы почувствовать столь осторожное касание. По сути, чернокнижник делал лишь небольшие насечки на эфирном теле, подготавливая себе задел на будущее.
— На самом деле, — счел нужным добавить я, — в университетах предпочитают не заострять внимание на защите от сил запределья, дабы не заложить случайно в неокрепшие умы школяров мысли о могуществе запретных практик.
— И как же им оборонять себя от потустороннего? — разозлился епископ. — Как, магистр?
— Искренняя вера способна защитить души куда лучше знаний.
Думаю, последний раз такого рода прописные истины сообщали хозяину кабинета еще в духовной семинарии, и он не сдержался.
— Вера? — желчно поинтересовался его преосвященство. — И сильно вам самому помогла вера, магистр?
— Мало кто сумел бы столь долго противостоять порождениям запределья, — вновь вступился за меня отец Олаф. — Вера спасла магистра вон Черена, в этом нет никаких сомнений.
Епископ насмешливо фыркнул, но все же счел вопрос закрытым и перевел взгляд на священника:
— Теперь что касается мерзости, проникшей в Ральфа. Пергаменты как-то могут помочь с обрядом экзорцизма?
— Несомненно, — уверенно ответил отец Олаф. — В тексте заложена формула призыва, иначе порождения запределья просто не откликнулись бы на зов. Ее можно использовать и для изгнания.
— Так чего вы ждете? — осведомился епископ.
— Обычно вычленить ключ из формулы, пусть и зашифрованной, не составляет особого труда, но в нашем случае это невозможно. Нужен даже не перевод, а человек, понимающий этот язык и сведущий в тайных искусствах.
Его преосвященство потемнел лицом.
— Получается, вы в тупике? — с пугающим спокойствием произнес он. — Писанина на мертвом языке для нас бесполезна?
Сутулый экзорцист не дрогнул.
— Староимперский язык так же полагается мертвым, но в мире немало ученых людей, способных общаться на нем, — резонно заметил он. — Найти нужного человека — лишь вопрос времени.
Его преосвященство позволил себе недовольную гримасу.
— Для начала хорошо бы определить, что это за язык!
— Именно так, это наша первоочередная задача.
— В четыре часа пополудни соберем консилиум, — решил епископ. — А сейчас не смею вас больше задерживать!
Мы поспешили покинуть кабинет, и уже в коридоре я предупредил экзорциста:
— Мне понадобится помощь церкви в поисках чернокнижника.
Отец Олаф покачал головой:
— Не думаю, что могу быть полезен в этом вопросе. Вселенская комиссия не терпит вмешательства в свои дела.
— Просто раздобудьте для меня кое-какую информацию, — продолжил настаивать я и достал описание трех ритуалов, которые полагал связанными с наведением порчи на племянника его преосвященства. — Возможно, у вас уже что-то есть по этим случаям. Или, быть может, есть выход на моих коллег, проводивших следствие. Кроме того, насколько я знаю, ведется некий список неблагонадежных лиц. Мне нужен перечень занесенных в него учеников профессора Верона, бывших и нынешних.
— Вы просите о многом, магистр.
— Сотрудничество в наших общих интересах.
Сутулый экзорцист обдумал мои слова и кивнул:
— Хорошо. Обговорим детали после консилиума.
— Разве я приглашен?
— А разве вам требуется отдельное приглашение?
Я озадаченно хмыкнул:
— Полагаете, мое участие есть нечто само собой разумеющееся?
— Даже не сомневайтесь, магистр, — уверил отец Олаф. — Даже не сомневайтесь.
После вчерашнего меня мутило и раскалывалась голова, но я все же заглянул в ближайшую таверну и через силу выхлебал пару тарелок куриного бульона. Затем отправил письмо в деканат с запросом о времени проведения очередной лекции и, не без труда отбросив мысли о праздном безделье, навестил отца Маркуса.
Смотритель библиотеки кафедрального собора при моем появлении осенил себя святым символом, словно это могло ему хоть чем-то помочь.
— Разве отец Олаф не сказал, что запределью не удалось пожрать мою душу? — усмехнулся я.
— Не могу сказать, что рад вас видеть, пусть даже демоны и низвергнуты обратно в запределье!
— Умерьте свой пыл. Сегодня я не тот гонец, что приносит дурные вести.
— В самом деле? — высокомерно хмыкнул смотритель, но голос его дрогнул, выдавая беспокойство и даже страх.
— Ну посудите сами, — усмехнулся я, — пожелай его преосвященство содрать с вас шкуру, сюда пожаловал бы кое-кто иной.
Отец Маркус недобро оскалился, но тут же взял себя в руки и спросил:
— Желаете увидеть книгу?
— Смиренно уповаю на нерушимость вашего слова, — подтвердил я и, дабы смягчить прозвучавшую в голосе издевку, добавил: — Полагаю, так или иначе вам знакомы все городские книжники. Если сумеете узнать, на каком именно языке были написаны те злополучные заметки, благодарность его преосвященства не будет знать границ.
— Издеваетесь?
— Всего лишь хочу помочь. Я имею обыкновение помогать ближним, знаете ли.
— До того, как разрушить их жизнь, или после?
— Вместо! — отрезал я и напомнил: — Вы сами затянули петлю на шее, нарушив правила. Вините в этом только себя.
Отец Маркус вяло отмахнулся и сказал:
— Располагайтесь, сейчас принесу ваш раритет…
Скрытая усмешка заставила пристально посмотреть на собеседника, но тот уже скрылся в служебном помещении. Я озадаченно хмыкнул и уселся за ближайший стол. В читальном зале было прохладно; плащ снимать не стал, лишь кинул шляпу на свободный стул рядом с собой.
Смотритель вскоре вернулся и принес немалых размеров фолиант в новой кожаной обложке с медной окантовкой и фигурными уголками. В длину том достигал полутора локтей и был никак не меньше локтя в ширину.
Отец Маркус выложил книгу и замер в ожидании моих дальнейших действий. Я откинул обложку, полюбовался прекрасно восстановленными миниатюрами титульного листа и перевернул его.
В левом верхнем углу следующей страницы красовалась огромная буква «А», на нее опирался благообразного вида седобородый старец, а по полям шла вязь многоцветного орнамента, вплетавшая в себя сюрреалистичных тварей, весьма премерзких на вид. Больше же не было ничего: текст оказался самым тщательным образом выскоблен. И на второй странице — тоже.
Дальше я заглядывать не стал и в недоумении уставился на смотрителя библиотеки:
— Что это?!
— А чего вы хотели? — хихикнул отец Маркус, явно не отдавая себе отчет, сколь близок сейчас к тяжелому увечью, а то и смерти.
Лишь неимоверное усилие воли помогло мне сдержаться, не вскочить на ноги и не обрушить бесполезный том на плешивую макушку библиотекаря.
— Я хотел получить нормальную книгу, а не пустые страницы!
— Дальше текст не затерт, — уверил меня отец Маркус, зашуршал листами и вновь хихикнул. — Местами…
И в самом деле — на открытой им странице под миниатюрой с рыжебородым мужчиной средних лет шел рассказ о жизни святого Агидиуса Мальнского.
— Потрудитесь объяснить, что это значит! — прорычал я, не обращая внимания на удивленные взгляды работавших с книгами священников.
— Да будет вам известно, что эта книга написана до вселенского собора двести семнадцатого года и утверждения канонического списка святых. Нам пришлось выскоблить из нее упоминания о ложных праведниках.
Я едва не разинул рот от изумления.
— Хотите сказать, в университетской библиотеке хранилась книга с именами князей запределья?!
— А вы не знали? — остро глянул на меня отец Маркус. — Но тогда зачем запросили это сочинение?
— У меня есть на то причины! — отмахнулся я. — Но как такое могло случиться? Куда смотрели магистры-надзирающие?!
— До реставрации книга была в ужасном состоянии. Едва ли хоть кто-то брал ее в руки за последние пятьсот лет.
Я только поморщился. Как минимум, с этим сочинением успел ознакомиться профессор Костель, и мне было прекрасно известно, что он оттуда почерпнул.
Святые небеса!
Раскрыв том на середине, я отыскал первое из имен, начинавшихся на букву «О», принялся листать дальше и очень скоро наткнулся на миниатюру, изображавшую фигуру, сплошь укутанную осиным роем. Осы были и в орнаменте; желто-черные твари с демоническими харями свивались в тугие ленты, украшавшие поля.
Осиный король. Князь запределья, призванный в наш мир профессором Костелем. Тварь, пожравшая душу моего брата и едва не убившая меня самого.
Что привлекло в описании этого чудовища моего бывшего учителя? Что заставило его помыслить о возможности обретения контроля над зловещим монстром?
Увы, текст под миниатюрой самым тщательным образом соскоблили, не пощадив и полное имя князя запределья, некогда ошибочно причисленного к лику святых.
От вида черно-желтых уродцев меня замутило, я захлопнул фолиант и спросил:
— Почему книгу не уничтожили?
Отец Маркус округлил глаза:
— Уничтожить подобный раритет? Вы отдаете себе отчет, что во всем мире сохранилось, помимо этого, лишь три экземпляра «Имен всех святых», написанных до двести семнадцатого года?!
— Один у понтифика догматиков, один в императорской библиотеке, — машинально перечислил я. — Где хранится третий?
— В ордене Герхарда-чудотворца, — подсказал смотритель. — Неужели не понимаете, что даже в таком… — он будто хотел сказать «оскопленном», но вовремя прикусил язык, — усеченном виде эта книга обладает величайшей исторической ценностью!
Я кивнул. Первые века явили миру множество святых. Поначалу это были проповедники, принимавшие мученическую смерть от рук язычников, затем к ним добавились жертвы братоубийственного церковного раскола. И если догматики изначально канонизировали лишь истинных магов, полагая остальных адептами не тайных, но темных искусств, то ортодоксы поначалу не разделяли тех и других. И действительно — какое-то время места силы ничем не отличались от святых мест, и только многие десятилетия спустя стало ясно, что вечную жизнь на небесах обрели исключительно воссиявшие, а опаленные души ритуалистов рухнули прямиком в запределье.
Никто из них был не в силах противиться тлетворному влиянию потусторонней стихии, та извращала самые чистые помыслы, превращая праведников в кровожадных чудовищ. Именно поэтому первый вселенский собор в двести семнадцатом году и предал мнимых святых вечной анафеме, объявив их врагами рода человеческого и князьями запределья.
За нетронутые «Имена…» любой чернокнижник с радостью позволил бы отсечь себе десницу; теперь же вся ценность книги заключалась исключительно в великолепных миниатюрах.
Святые небеса! И зачем только профессор Костель открыл этот проклятый том!
Я провел ладонью по обложке и сказал:
— Начну работать с ним завтра. И мне понадобится канонический перечень всех святых, самый ранний, какой только хранится в библиотеке.
— Но зачем? — изумился отец Маркус.
Я поднял взгляд и усмехнулся:
— Разве я спрашивал, сколько посулил Ральф вон Дален за тот пергамент? Или мне все же стоит проявить… любопытство?
Смотритель нервно сглотнул и промолчал.
Я поднялся из-за стола, подхватил шляпу и покинул читальный зал, сам до конца не понимая, по какой причине вознамерился изучить этот «оскопленный» том. Упрямство? Интуитивное предчувствие? Знать бы самому…
Консилиум затянулся до позднего вечера. К обсуждению забытого языка привлекли не только каноников местного капитула и переводчиков библиотеки кафедрального собора, но и профессоров университета Святого Иоганна: видного знатока древней письменности с факультета вольных искусств и двух теологов, славных немалыми познаниями в старинных священных текстах. Впрочем, им и рта не дали раскрыть; каноники вскорости после начала собрания затеяли безобразную свару, и дело лишь чудом не дошло до потасовки. От мордобоя собравшихся удержало только присутствие епископа.
Специально для консилиума отец Олаф на свой страх и риск списал с пергаментов несколько, как ему показалось, безопасных строчек, их и демонстрировали всем присутствующим. Наверняка никто ничего о письменности сказать не смог, и больше всего сторонников нашлось у версии, что это некие северные руны.
Не обошли вниманием и редкие слова на староимперском.
— «Солнечный камень»… — задумчиво пробормотал один из профессоров-теологов и потер широкую переносицу. — Но позвольте, разве это не старинный эвфемизм, обозначающий философский камень? Опять же в этот контекст логично ложится упоминание овеществленного эфира…
— Полагаете, коллега, здесь говорится о субстанции, способной превращать свинец в золото и даровать бессмертие? — заинтересовался второй теолог.
Епископ тут же поспешил вернуть дискуссию в нужное русло:
— Прошу, ближе к делу!
И тогда поднялся седовласый старикан-переводчик. Судя по всему, желчному дедку до смерти надоело слушать, как переливают из пустого в порожнее.
— Ваше преосвященство! — обратился он к хозяину кабинета. — Никто из нас раньше не сталкивался с такой письменностью. Я видел нечто подобное лишь раз, и та книга прежде хранилась в университете Святого Иоганна, а до того — в монастыре, бывшем обителью братства святого Луки. Так почему бы не обратиться за помощью к братьям?
Воцарилась тишина; епископ какое-то время смотрел на старика немигающим взглядом, затем махнул рукой:
— Все свободны!
Каноники, переводчики и профессора потянулись к выходу, и я был бы рад последовать за ними, но не вышло.
— Магистр вон Черен, останьтесь! — потребовал его преосвященство, и пришлось вернуться за стол.
Когда мы остались наедине, епископ поморщился и скривился, будто от необходимости принять горькое лекарство.
— У меня к вам просьба, магистр.
— Сделаю все, что в моих силах, ваше преосвященство.
На этот раз хозяин кабинета требовать невозможного не стал; он откинулся на спинку кресла и вцепился в подлокотники так, что побелели пальцы.
— У епархии непростые отношения с братством святого Луки, — произнес епископ. — Их притязания на прежние монастырские угодья попросту смехотворны, но дело вот-вот дойдет до императорского суда. Если братья узнают о моем интересе в этом деле, то, боюсь, не преминут обернуть ситуацию в свою пользу. Хотелось бы этого избежать.
— Что требуется от меня? — спросил я, уже примерно представляя, о чем пойдет речь.
— Прошу — возьмите на себя переговоры с ними. К представителю университета они будут не столь… предвзяты. А в случае осложнений у вас будет возможность сослаться на авторитет Вселенской комиссии. Я понимаю, это поручение… эта просьба выходит за пределы вашей компетенции…
— Дело не в компетенции, — покачал я головой. — Просто мне придется задержаться в Кларне и отложить поиски чернокнижника на неопределенный срок. Если это приемлемо…
Епископ уставился на меня немигающим взглядом удава.
— Главное — спасти душу моего несчастного племянника и не допустить огласки происшествия. Все остальное может подождать.
— Тогда не вижу оснований отказать вашему преосвященству в этой… небольшой просьбе.
Хозяин кабинета понимающе улыбнулся отнюдь не случайной заминке, осенил меня святым символом и отпустил:
— Идите, сын мой. И держите меня в курсе дела.
— Всенепременно, — пообещал я, поцеловал епископский перстень и покинул кабинет.
Бродить по темным улицам не хотелось, но и отложить до утра столь важное поручение я позволить себе не мог. Выйдя за ворота епископской резиденции, поправил ножны с кинжалом, обреченно вздохнул и зашагал в сторону городской площади с твердым намерением идти по освещенным улицам и путь через глухие переулки не срезать.
На мое счастье, владельцы домов в центре города с наступлением сумерек зажигать фонари не забывали, да и час был не самый поздний; до лавки братства святого Луки удалось добраться без приключений. И все же я испытал немалое облегчение, когда закрывшаяся за спиной дверь отгородила от меня мрак осеннего вечера.
— Уф… — тихонько выдохнул я и окинул быстрым взглядом обстановку торгового зала.
Ярким бездымным пламенем горели светильники; загадочно и маняще посверкивали укрытые за толстыми стеклами витрин самоцветы. Прилавки вдоль левой стены занимали обереги, призванные привлекать к своим владельцам удачу, защищать от сглаза и порчи, дарить здоровье и долголетие. Стоили они, на мой взгляд, неоправданно дорого.
Впрочем, представленные в лавке заготовки для самостоятельного изготовления амулетов, замысловатые сосуды из алхимического стекла и напитанные эфиром янтарные бусины, изготовлением коих и славились среди знающих людей братья, задешево тоже не отдавали.
Да и с чего бы? На этом поприще конкурентов у мастеров братства попросту не было: никаким алхимикам не удавалось столь искусно сплавлять эфир с материальным носителем, ни один ритуалист не мог похвастаться столь ювелирной работой с вложением в амулеты долгосрочных чар.
Монах за прилавком смотрел на припозднившегося посетителя с доброжелательной улыбкой и от созерцания витрин не отвлекал, позволяя сполна насладиться блеском драгоценных камней и умиротворяющими эманациями сконцентрированного в украшениях эфира. Которые, к слову, прекрасно маскировали сложную систему охранных заклинаний, опутывавшую весь торговый зал.
Мельком глянув на витрину с волшебными жезлами, я подошел к прилавку, и монах счел нужным прервать затянувшееся молчание.
— Вижу, сеньор уже бывал у нас раньше, — сказал он, приметив четки. — Ищете что-то конкретное?
— Не сейчас, — покачал я головой и положил ладони на столешницу, демонстрируя университетский перстень. — Сейчас меня интересует консультация.
— Позвольте осведомиться, магистр, какого рода информацию вы желаете получить?
Я не стал отделываться полунамеками и ответил предельно прямо:
— Мне в руки попал пергамент с записями на некоем мертвом языке из библиотеки монастыря Святого Иоганна.
Монах мигнул, затем неуверенно покачал головой:
— Сожалею, но сейчас здесь нет никого, кто мог бы побеседовать с вами на эту тему.
— Просто доведите мое сообщение до тех, кто на это способен. Какое-то время я еще пробуду в городе. Улица Камнетесов, дом мастера Рогге. Спросить магистра вон Черена.
— Хорошо, магистр. Я сообщу о вашем интересе.
Кому именно — монах говорить не стал. А я не стал спрашивать. Просто нахлобучил на голову шляпу и вышел в ночь.
Мирской представитель братства посетил ранним утром следующего дня, едва только я продрал глаза.
— Магистр вон Черен? — уточнил пожилой худощавый сеньор в неброской одежде.
Он и сам был какой-то неброский и серый: тусклые глаза, мышиного цвета волосы, бледная кожа. Не человек, а моль. Отвернешься и уже не вспомнишь, как выглядел.
Я изучил серебряный нагрудный знак с символикой братства святого Луки и посторонился, запуская гостя в квартиру. Тот переступил через порог и без обиняков заявил:
— Мое имя вам ничего не скажет, предлагаю отбросить пустые формальности. Не против?
Такой подход устраивал меня целиком и полностью; я кивнул:
— Ни в коей мере.
Официал братства окинул быстрым взглядом гостиную и перешел прямо к делу:
— Вам в руки попали документы из места, ныне известного как монастырь Святого Иоганна, могу я на них взглянуть?
— Вы знаток древних языков?
— Нет, но я должен убедиться, что вы не тратите время братства попусту. Это входит в мои обязанности.
Я покачал головой:
— Не сказал сразу, но записи защищены вложенной в них формулой призыва потусторонних сущностей. Помимо знания языка, человек должен обладать определенными познаниями в тайных искусствах.
Сеньор взглянул на меня снисходительно, как смотрят на малолетнего обманщика.
— И какова цена этого, с вашего позволения, кота в мешке? — спросил он с нескрываемым скептицизмом.
Я не собирался запускать руку в казну братства, и потому мой ответ собеседника если и не обескуражил, то серьезно удивил.
— В обмен потребуется формула призыва, зашифрованная в записях.
Официал братства взглянул на меня как-то по-новому.
— Опасное знание, — сухо произнес он.
Я рассмеялся:
— Всецело солидарен с вами и с пониманием отнесусь к желанию уведомить об этом интересе Вселенскую комиссию.
Сеньор кивнул и потер мочку уха.
— Что ж, это все чрезвычайно интересно, магистр. Но мне понадобится что-то кроме голословных утверждений. В конце концов, надо определиться с языком…
Я протянул листок с выписанными отцом Олафом строчками; официал братства внимательнейшим образом изучил его, затем спросил:
— Присутствуют слова на староимперском?
— Вкраплениями.
— Текст дополнен ими позднее?
— Полагаю, он был таким изначально.
Мой гость задумчиво кивнул и спросил:
— Могу я оставить это себе?
— Разумеется.
Сеньор сложил листок и с показной небрежностью сунул его за обшлаг камзола. Меня этот жест нисколько не обманул; не знаю, что именно привлекло внимание официала, но наживку он заглотил вместе с крючком.
— Вы же понимаете, что подобную сделку невозможно оформить юридически? — спросил напоследок официал.
— Поверю вам на слово. Нам ведь нет смысла обманывать друг друга? — беспечно улыбнулся я и, поскольку из деканата уведомили, что свободного времени в расписании для моих лекций не предвидится до кануна праздника вхождения пророка в Ренмель, предупредил: — Пробуду здесь до конца седмицы. Дальше ищите меня в Мархофе.
— До вас доведут решение в ближайшее время, — пообещал официал и отправился восвояси.
Не стал задерживаться в квартире и я. Взял шляпу и дошел до городской площади. В преддверии праздников там устанавливали торговые палатки, плотники сколачивали сцену, красовались перед зеваками жонглеры бродячего цирка.
Небо за ночь прояснилось, от мерзкой мороси не осталось и следа, заметно потеплело. Чахнуть над пыльными томами в библиотеке не хотелось, поэтому я накупил на рынке иссиня-черных слив, золотистых груш и краснобоких яблок, затем выбрал в лавке бутылку десертного ларгосского вина и вернулся домой. На крыше была обустроена небольшая терраса, там я и разместился. Грелся под неласковым осенним солнышком, пил вино, ел фрукты. Наслаждался жизнью и никуда не спешил.
На встречу с епископом отправился уже далеко за полдень, предварительно плотно отобедав, и не прогадал: пусть его преосвященство и был чрезвычайно заинтересован в успехе моей миссии, но без двухчасового ожидания в приемной все равно не обошлось.
После затянувшейся встречи идти в библиотеку оказалось слишком поздно, вместо этого я какое-то время глазел на цирковое представление, а стоило только опуститься на город сумеркам, вернулся на квартиру и лег спать.
Отец Маркус на следующее утро моему появлению в библиотеке нисколько не обрадовался, напротив, скривился, как от зубной боли. Явно не ожидал, что подвергнутые цензуре «Имена всех святых» способны представлять интерес для кого-то, кроме ценителей древних миниатюр.
Я с невозмутимым видом уселся за стол, выложил перед собой «оскопленный» том, рядом устроил канонический список всех святых. Дождался, когда смотритель наконец оставит меня наедине с книгами, и приступил к сверке перечней.
Все совершают ошибки. Даже у самых внимательных цензоров иной раз замыливается глаз, а зачастую человек просто не осознает всей важности поручения и выполняет работу спустя рукава. Шансов на успех было немного, но чего-чего, а свободного времени у меня сейчас хватало с избытком. Удача улыбнулась под вечер, когда в читальном зале остался лишь я.
На руку сыграл слепой случай. Точнее — случайное совпадение имен.
Тилл Дибьенский и Тилло Дибьенский.
Невнимательный или просто уставший цензор выскоблил не тот параграф. Убрал упоминание об истинном святом, оставив житие ученика лесного мага, который навел туман и утопил в болоте отряд догматиков. Сам мальчишка при этом зачерпнул слишком много силы и погиб, невольно сделавшись одним из князей запределья.
Глупость! Несусветная глупость и безответственность! Ох, влепить бы этому раззяве плетей!
Я открыл тетрадь и слово в слово переписал житие Тилло. А потом разложил перочинный нож и начисто выскоблил пергамент. Мне не хотелось брать грех на душу, оставляя в книге столь опасные знания, но и обращать на них внимание смотрителя было бы излишне опрометчиво.
Имя, данное при рождении, позволяло обратиться к заблудившейся в запределье душе и вызвать ее в наш мир. Не требовалось ни одаренности, ни особых познаний: вечно голодные твари были готовы наделить силой любого чернокнижника в обмен на сущую пустяковину — человеческое жертвоприношение. И надо ли говорить, что во все времена с избытком хватало лиходеев, готовых платить за собственное могущество чужими душами?
Следующим утром я сразу после рассвета отправился в библиотеку кафедрального собора и для очистки совести досмотрел злосчастные «Имена всех святых», но больше оплошностей цензор не допускал. Упоминаний иных князей запределья отыскать не получилось.
Тогда я просмотрел каталоги, обложился сочинениями по тайным искусствам и справочниками по схемам ритуалов призыва и погрузился в сложнейшие расчеты. Когда уходил домой, голова просто гудела.
Свои изыскания я продолжил и на следующий день. Перевел на чертежи кучу писчей бумаги, но особо в построении схемы не продвинулся. А ближе к полудню за мной пришли.
В библиотеку представителя братства святого Луки не пустили, ему пришлось дожидаться меня за воротами.
— Записи у вас, магистр? — спросил официал, воровато оглянувшись на караульных.
Я ничего не ответил, ожидая продолжения. Безымянный посланник братства закатил глаза и, понизив голос, произнес:
— Я устроил встречу со знающим человеком. Но понадобятся записи.
Опечатанный пакет с четырьмя потрепанными листами пергамента старший экзорцист епархии вручил еще накануне, и после недолгих колебаний я кивнул:
— Записи при мне.
— Так идемте! — оживился официал и, предупреждая расспросы, добавил: — Вас ждут в лавке. Или желаете встретиться на нейтральной территории?
Я желал, но столь явного недоверия братству выказывать не стал, забросил ремень саквояжа на плечо и с показной беспечностью улыбнулся:
— В лавке так в лавке.
— Тогда не будем терять время. Здесь недалеко, дойдем пешком.
И мы поспешили на встречу.
Продавец за прилавком нашему появлению ничуть не удивился, указал на скрытую занавесью дверь в нише и предупредил:
— Вас ожидают.
Так оно и оказалось. За столом в небольшой комнатке сидел пожилой монах лет шестидесяти на вид со сморщенным лицом и лысой головой.
— Записи! — Голос у него оказался хриплым и надтреснутым.
Официал выдвинул для меня стул, а сам отошел к стене, не став стоять над душой. Я устроился за столом, расстегнул саквояж и вынул из него опечатанный пакет.
— Они защищены…
Старик досадливо отмахнулся, разорвал обертку и перетасовал пергаментные листы, выкладывая их перед собой в правильном порядке. Читать не стал, лишь провел по строчкам кончиками пальцев, словно мог различать записи на ощупь. Но нет, не мог. Ему пришлось достать крупное увеличительное стекло на костяной ручке и склониться над записями, вчитываясь в текст.
Стекло линзы едва заметно мерцало желтоватым сиянием; залитая в него энергия ощущалась легким теплым дуновением небесного эфира. Обладал магическим даром и сам монах: никакие молитвенные бдения не могли привнести в ауру столь характерную для адептов тайных искусств упорядоченность. А вот истинный он был или знающий — определить не удалось. Я попросту не решился погружаться в слишком глубокий транс; и без того этим последнее время откровенно злоупотреблял. Просто расслабился и постарался расфокусировать зрение, дабы уловить колыхание незримой стихии.
По мере чтения эфирное тело старика разгоралось, стали заметны наложенные на него щиты и внутренние барьеры, замелькали случайные завихрения. Под конец монах еще больше осунулся и словно постарел сразу на два десятка лет.
Выудив из-под бесформенной хламиды небольшую бутылочку из темного стекла, он костлявыми пальцами выдернул из горлышка пробку, и по комнате немедленно разошелся запах травяного настоя, столь мощный, что защипало в носу.
Старик сделал три долгих глотка и уставился на меня налитыми кровью глазами:
— Где остальное?
Вопрос неожиданностью не стал, и я небрежно пожал плечами:
— Увы, первый лист пострадал при пожаре и восстановлению не…
— В бездну первый лист! — рявкнул монах, и голос его больше не был хриплым и надтреснутым. — Я спрашиваю: где остальное?!
— Больше ничего нет.
Старик небрежным движением руки подтолкнул листы на мою сторону стола:
— Мастер Волнер, проводите нашего гостя к выходу!
Я не притронулся к пергаментам и напомнил:
— У нас была сделка.
— У вас была только наша добрая воля! — отрезал монах. — Жаждете узнать имена бесовских отродий? Мы дадим их в обмен на окончание записей! Так или никак!
— Так или никак, — пробормотал я, убирая листы в саквояж.
О реакции епископа на это известие не хотелось даже думать. Братство святого Луки не зависело ни от церковных, ни от светских властей, зато имело немало высокопоставленных покровителей среди тех и других. Действовать с позиции силы не получится, а оригинал «Жития подвижника Доминика» с подшитыми пергаментами отправили… А, кстати, куда его отправили? Что-то такое я вроде слышал…
Впрочем, не моя головная боль.
Узнав об условиях братства, епископ Вим буквально почернел от прилившей к лицу дурной крови и отпустил пару выражений, отнюдь не приличествующих человеку его сана. А затем и вовсе дернул уходивший в стену шнур столь яростно, что едва не сорвал висевший в приемной колокольчик. Впрочем, когда в кабинет заглянул встревоженный секретарь, его преосвященство уже переборол вспышку гнева и перестал изрыгать проклятия.
Он потребовал выяснить, кому было отправлено «Житие», после зло процедил:
— Вот так, значит? Ну-ну… Будут им бумаги… Все будет!
У меня по спине побежали мурашки.
На прояснение ситуации секретарю понадобилось никак не меньше получаса, и за все это время хозяин кабинета не вымолвил больше ни слова. Да и когда взглянул на выложенный перед ним лист, отнюдь не повеселел.
— Архиепископ Ольский! — сказал он, будто выругался. — Спасите нас, небеса! Этот лис своего точно не упустит! Книгу он теперь не вернет ни за какие деньги. Вцепится в нее словно клещ!
Его преосвященство в задумчивости застучал пальцами по столу, я позволил себе обойти стол и заглянуть в листок. Как и предполагал, на пожелтевшей странице упоминалась не одна книга и даже не две; в списке было больше дюжины наименований.
— А если не называть конкретного сочинения? Просто в качестве услуги попросить доступ к библиотеке. Насколько понимаю, вы передали архиепископу… — Я увидел в списке «Размышления о нереальности нереального» и осекся, но быстро совладал с собой, — сразу несколько книг…
К счастью, мой дрогнувший голос не привлек внимания хозяина кабинета, он потер ладонью о ладонь и задумчиво кивнул.
— Если я попрошу за человека из братства, это сочтут попыткой найти общий язык, дабы уладить земельный спор, — произнес епископ, внимательно взглянул на меня и кисло улыбнулся. — Магистр, надеюсь, вы не откажетесь представлять в этом деле университет?
«В каком деле?» — стоило бы спросить мне, но… что бы это изменило? Коготок увяз — всей птичке пропасть, точно подмечено. И отнюдь не только об отношениях с запредельем.
Так вот и получилось, что следующие несколько дней я в качестве представителя университета отчаянно торговался с добрыми братьями, и лишь поддержка двух мэтров юриспруденции помешала божьим людям растерзать меня, выпить кровь и полакомиться мозгом. В итоге в обмен на доступ к древним записям нам гарантировалось предоставление заложенной в них формулы вызова порождений бездны, а до этого момента братством приостанавливались все тяжбы о возвращении университетских земель.
Окончательную версию соглашения мы подписали лишь утром накануне праздника вхождения пророка в Ренмель, и епископ Вим распорядился выделить мне карету, дабы я не опоздал на лекцию.
Несмотря на косой мелкий дождь, лихач-кучер гнал всю дорогу и домчал меня в Мархоф за полчаса до назначенного срока. Заглянуть на квартиру я уже не успевал, поэтому решил проведать Эльзу и зашел в библиотеку, но заведующей на месте не оказалось.
Занимавшиеся в читальном зале школяры при виде меня зашушукались столь оживленно, что стало ясно: выходка со стаканом воды забудется еще не скоро. Я плюнул и отправился в аудиторию, пройдя крытым переходом в главный корпус. Там-то на втором этаже мне и повстречалась молоденькая девица в скромном синем платье — одна из учащихся факультета тайных искусств, невесть как отбившаяся от компании подружек.
— Не ходите туда, — сказала она, подобрала юбки и под перестук каблучков убежала по коридору, оставив меня с отвисшей от удивления челюстью.
Возможно, прислушайся я к этому странному совету, все сложилось бы иначе. Но вовсе не уверен — отдельных упрямцев, если уж им втемяшилась какая-то идея, остановит лишь пуля в голову.
Школяров на лекцию собралось немало, но до предыдущего аншлага было, откровенно говоря, далеко. На первом ряду в гордом одиночестве восседал один лишь рыжий Аксель; не явились ни Лорелей Розен, ни ее многочисленная свита. Впрочем, меня это обстоятельство только порадовало. Еще немного удивило полное отсутствие девушек — видно, мои разглагольствования показались слишком уж фривольными надзиравшей за ними матроне, — зато на удивление много собралось окончивших основное обучение бакалавров.
Стоило переступить через порог, и гомон моментально стих. Я пристроил плащ и шляпу на вешалку, прошел за кафедру и достал из саквояжа книгу, которую намеревался читать. Тут же распахнулась дверь, и в аудиторию влетела парочка моих соседей-лекторов. Коротышка двинулся было прямиком к кафедре, и тогда долговязый спутник ухватил его за руку и утащил к партам.
Я с недоумением покосился на отчаянно жестикулировавшего мне Джакоба и открыл книгу, но начать лекцию не успел. Поднялся плечистый школяр с желтыми, словно солома, волосами и веснушчатым лицом. Он нервно оправил украшенный вышивкой дублет, прочистил горло и заявил:
— Магистр! Как нам стало известно, вы не обладаете должными навыками и не имеете права занимать должность преподавателя факультета тайных искусств!
Суетливый коротышка-лектор вскочил, и долговязый сосед вновь дернул его за руку, усаживая обратно. Я же с интересом уставился на возмутителя спокойствия и попросил:
— Соблаговолите пояснить свое заявление!
Школяр поежился и предпочел обратиться за помощью к старшему товарищу, оказавшемуся бакалавром-юристом. Тот хорошо поставленным голосом продекламировал:
— Согласно статуту о факультете тайных искусств занимать должность лектора может лицо — первое! — имеющее лицензию на преподавательскую деятельность по выбранной специальности и — второе! — обладающее способностью к управлению незримой стихией, именуемой также небесным эфиром!
По спине у меня побежал холодок, заныло сердце. И дурные предчувствия не обманули.
— Как нам стало известно, — продолжил речь желтоволосый школяр, — вы лишены колдовских способностей…
Последние слова оказались произнесены с определенной степенью опаски и неуверенности, чем я и не преминул воспользоваться.
— И откуда же это стало известно?
Усмешка вышла недоброй, но, когда ты один против полусотни, ухмылками ситуацию не переломить. Меня загнали в угол легко и непринужденно.
— Не важно! — вновь обрел уверенность в себе школяр. — Это так или нет? Вы действительно отказались от своих способностей?
Я мог бы рассмеяться в ответ и заявить, что все это бред, но такими обвинениями не разбрасываются, не имея на руках весомых доказательств. Они знали. Они были уверены. Они потребовали бы продемонстрировать мои умения прямо здесь и сейчас.
И что тогда? Отказаться и расписаться в собственной лжи? Или утереть этим соплякам нос в надежде, что слухи о моих фокусах не дойдут до людей несказанно более опасных? Тех, кто наделил меня клеймом на правой лопатке, и тех, кто поверил и до сих пор верит в мою неспособность колдовать и потому полагает старое дело закрытым?
Святые небеса! Князь запределья рассек мое эфирное тело на две половины, я был обречен на скорое безумие, но отыскал возможность усмирить часть самого себя — ту часть, над которой потерял контроль. Да! Ангельская печать догматиков заблокировала мой дар лишь частично. Окончательно своих навыков я не утратил, просто… Просто стал заурядным подобием ритуалиста!
И вот теперь кто-то решил порыться в моем грязном белье? Оправдываться перед этим сбродом? Чего ради?!
Глаза застила красная пелена ярости, но я вовремя опомнился и растянул губы в мертвой улыбке:
— Допустим, отказался. И что с того?
Аудитория взорвалась гневными воплями, а желтоволосый школяр буквально надулся от собственной важности.
— Вам здесь не место! — объявил он, гордо подбоченившись.
С виноватым видом проскользнул в дверь и уселся на крайнее место Уве. Я мельком глянул на слугу, а когда начал стихать гомон, громогласно объявил:
— Вы крайне ограниченные люди, сеньоры! Неужто всерьез полагаете, что я не сумею открыть вам ничего нового? Вы так гордитесь своими талантами, что позабыли об истинной ценности знаний! Хочу вас разочаровать — эфира может коснуться каждый! Любой, абсолютно любой простец способен на это!
Школяры завопили, засвистели и затопали ногами, и я сделал паузу, а потом выкрикнул:
— Безграмотные отшельники обретают способность управлять незримой стихией без всяких ритуалов и зубрежки формул! И пусть при этом они начинают лицезреть ангелов… — в этом месте обычно раздавался смех, но только не сегодня, — тому причиной их религиозность, а вовсе не помутнение рассудка. Врожденные способности — даже не половина дела!
На миг показалось, будто еще немного — и получится переломить ситуацию, но возмутитель спокойствия пронзительно завизжал:
— Вы отреклись от дара! От-реклись! От-реклись! От-реклись!
И заведенная криками толпа начала громогласно скандировать:
— От-реклись!
Вот же тварь…
Я выставил на кафедру саквояж, демонстративно убрал в него книгу, и понемногу школяры стали успокаиваться.
— Хотите, чтобы я ушел?
— Да-а-а!
От многоголосого вопля зазвенело в ушах, но я был твердо намерен довести задуманное до конца.
— Хорошо! Я уйду, а вы продолжайте киснуть в своем унылом болотце. Но для начала я преподам последний урок. Итак, попробуйте поразить меня «Параличом Арна». Не трусьте, такой шанс выпадает раз в жизни! Когда вам еще доведется парализовать лектора? Или у вас и на это кишка тонка? Не бойтесь, всех мне водой не облить!
Обидные слова раззадорили школяров, сразу несколько человек начали накладывать чары, к заводилам поспешили присоединиться и остальные. Безучастно наблюдали за происходящим только Уве и парочка лекторов, да еще рыжий Аксель валял дурака; он размахивал жезлом, даже не пытаясь прикоснуться им к эфиру.
И правильно делал — полсотни заклинателей своими несогласованными действиями так взбаламутили незримую стихию, что расходившиеся во все стороны колебания рвали и разрушали энергетические плетения соседей.
Я вынул из саквояжа механическое огниво, провернул его ключ, до упора взведя пружину, и рывком, который уже раз за последние дни, погрузил себя в транс. В ушах зазвенело, а во рту появился привкус крови, но это не помешало воспользоваться истинным зрением. Я начал изучать ауры школяров и оценивать особенности наложения чар.
Запределье въедается в человека намертво, а злость нередко заставляет позабыть об осторожности. Чернокнижников зачастую выдает случайная вспышка гнева, мимолетный порыв, подсознательное желание доказать собственное превосходство. Для адепта запретных знаний ничего не стоит сотворить чары даже под напором хаотичных эфирных колебаний, но нет — никто на такое не пошел. Да еще очень скоро какой-то умник заблажил во всю глотку:
— Стойте! Пусть колдует кто-то один! Работаем пирамидой!
Зазвучали незнакомые имена; после небольшой путаницы школяры согласовали свои действия, и эфирное поле моментально успокоилось. Попытка вычислить «верхушку» пирамиды не имела никакого смысла: на место выведенного из игры заклинателя тут же заступил бы кто-то иной. Так что я просто выставил на кафедру чугунный шар ручной бомбы и сдвинул пальцем стопор заводного огнива. Сыпанули искры, задымил и заплевал огненными брызгами пропитанный селитрой фитиль.
— Отправляйтесь на небеса, зазнайки! — крикнул я и ринулся в коридор, а выбегая из аудитории, со всего маху захлопнул за собой дверь.
Послышались пронзительные вопли, грохот, топот ног. Впрочем, потеряли присутствие духа отнюдь не все, я отчетливо уловил отголоски выстраиваемых защитных чар. И еще уловил пронзившую незримую стихию дрожь, от которой заныли зубы и загорелась огнем левая рука.
Кто-то обратился к запределью! Кто-то не успевал удрать и закрылся от грядущего взрыва запретной магией!
Дверь с грохотом распахнулась, и волна школяров выплеснулась наружу. Заглянуть в аудиторию не получилось. Меня просто снесли в сторону, лишь чудом не сбив с ног и не затоптав. Паникующая толпа ринулась прочь, а миг спустя ручная бомба исторгла из себя столб серого дыма, и тут же оборвалась темная волшба. Чернокнижник осознал, что никакая опасность ему не грозит.
Большинство школяров разбежалось, лишь немногие опомнились и остались понаблюдать за финалом моей, если так можно выразиться, престидижитации. Не обошлось и без пострадавших: кто-то набил шишку, кто-то расквасил нос. Двое не смогли самостоятельно идти, их увели под руки приятели.
Останавливать и опрашивать я никого не стал. Получилось сузить круг подозреваемых — уже хорошо. Остается только решить, как работать в университете дальше; преподавать здесь больше не выйдет.
Я вернулся в аудиторию и сунул в саквояж теплый корпус ручной бомбы, потом снял с вешалки шляпу и плащ.
— Ну и методы у вас, коллега! — с явным неодобрением заметил долговязый лектор.
— Ха! — не поддержал товарища коротышка. — Отлично осадили наглецов. Так держать! Я уж думал — рванет!
Во время всеобщей паники неразлучная парочка не сдвинулась с места; накрывший их и несколько соседних мест прозрачный купол мог выдержать не только взрыв ручной бомбы, но и залп картечи.
Я отсалютовал коллегам и вышел из аудитории. Джакоб кинулся следом, а когда собравшиеся в коридоре школяры недовольно зашептались, прикрикнул на них:
— Бегите исподнее менять, бестолочи! Обделались все! — и заговорщицки толкнул меня локтем в бок. — А вы и вправду?..
— Простите, появилось неотложное дело… — оборвал я вопрос и поспешил по коридору.
Дело было воистину безотлагательным. Кое с кем встретиться, кое-кому оторвать голову.
Ангелы небесные! Ну что стоило Эльзе держать язык за зубами?!
Тут меня нагнал взъерошенный Уве и вприпрыжку побежал рядом.
— Простите, магистр! — взмолился он, потирая свежую ссадину на скуле. — Я не виноват!
— В чем ты не виноват? — на ходу буркнул я.
— Декан Келер велел ждать вас на входе и предупредить о слухах. Я никуда не отлучался, но вас не видел! Я вас не видел, честно!
— Успокойся, я прошел через библиотеку.
— О-о-о!
Я с натугой распахнул входную дверь, сбежал по ступеням, и тут же откуда-то сбоку вынырнул Ланзо Хофф.
— Сеньор обер-фейерверкер сегодня в ударе! — гаденько улыбнулся Угорь. — Когда-нибудь вы перепутаете заряды и… — он надул пухлые щеки, — пуф! Школяры постигают науку на небесах!
Уве при этих словах разинул рот от изумления, и я зло одернул живоглота:
— Заткнись! Без тебя тошно!
Тот лишь довольно хохотнул. Я зашагал через двор, обернулся и увидел, что следом на улицу высыпала немалых размеров толпа. Похоже, идея с бомбой мне еще аукнется.
— Когда стали болтать, что я простец? — спросил я увязавшегося за нами Уве.
— Н-не знаю точно. Вчера веч-чером, сег-годня утром… — запинаясь, произнес паренек. — Я услышал об этом сегодня утром, магистр. И декан — тоже. Он и послал предупредить…
— Ясно, — пробурчал я, пытаясь просчитать свои дальнейшие шаги.
Перспективы, надо сказать, выходили самые безрадостные. Как ни претили мне выяснения отношений с собственными пассиями, но без серьезного разговора с Эльзой было никак не обойтись. О блокировке моих способностей знала лишь она. Кому растрепала об этом? Кому и зачем?
Под удивленным взглядом дежурившего на воротах педеля я вышел на улицу и тотчас об этом пожалел. Имейся в моем арсенале возможность открутить время пусть даже на пару мгновений назад, непременно бы ею воспользовался. На улице меня уже ждали. А впрочем… Что я говорил об упрямцах? Только пуля в лоб, только пуля…
Усатый черноглазый охранник сеньориты Розен, напряженный словно струна, шагнул навстречу и картинно бросил в грудь перчатку:
— Вызываю вас!
Позади Эгона стояла пара крепких парней неопределенного рода деятельности и группа возбужденных школяров. Школяры напирали и сзади; сделать вид, будто ничего не произошло, не имелось ни малейшей возможности.
Я страдальчески улыбнулся и спросил:
— Позвольте поинтересоваться, что подвигло вас на этот необдуманный поступок?
— Вы оскорбили мою госпожу! — отчеканил охранник, гордо вздернув голову.
В черных его глазах горела вовсе не наигранная злость.
— Тру-ту-ту! — негромко прогудел у меня за спиной Ланзо Хофф. — Дела…
Вмешиваться живоглот точно не собирался, на помощь пришла парочка лекторов.
— Вам не позволено вызывать на дуэль человека ученого сословия! — объявил долговязый зануда. — Поднимите перчатку и убирайтесь!
— Ах-ха! — рассмеялся ему в лицо Эгон. — Я школяр факультета свободных искусств!
— Грамматик несчастный… — растерянно протянул Одс, у которого оказался бит главный козырь.
Но его низкорослый приятель прищелкнул пальцами и напомнил:
— Школярам непозволительно вызывать лекторов!
Пустое! Вперед немедленно выдвинулся уже знакомый мне бакалавр-юрист.
— Формально магистр фон Черен не является…
— Умолкни! — отмахнулся я от крючкотвора и поинтересовался: — Так понимаю, извинениями дело не решить?
Эгон воинственно растопырил усы и объявил:
— Вы оскорбили благородную даму! Извинения неуместны, лишь кровь может смыть нанесенную обиду! Я настаиваю на немедленном удовлетворении! Извольте выбрать оружие и назначить секундантов!
— Пафоса-то сколько! Пафоса! — вновь улыбнулся я, хоть никакого веселья и не испытывал.
Принять вызов и дать себя продырявить? Отказать в удовлетворении и бежать из города? Я не хотел первого и не мог позволить себе второе.
И тут случилось чудо. Окружавшая нас толпа колыхнулась и расступилась, пропуская сеньориту Лорелей Розен в сопровождении ее неизменной свиты.
— Что происходит, Эгон? — потребовала девица объяснений у охранника.
Усач насупился, не желая отвечать, и я с усмешкой произнес:
— Сеньор посчитал вашу честь задетой и вызвал меня на дуэль.
Графская дочка сверкнула глазами и отрезала:
— Ты охранник, а не родич. Моя честь — не твоя забота!
Эгон побагровел и уставился себе под ноги, но на попятную не пошел.
— При всем уважении, сеньорита, — неохотно проговорил он, — вызов брошен.
Я задумчиво хмыкнул. Злость девчонки вовсе не казалась фальшивой, ее прямо-таки трясло от бешенства. Неужто усатый молодчик потерял голову от прелестей хозяйки? Влюбленными болванами так легко манипулировать…
Лорелей Розен стиснула кулачки и приказала:
— Немедленно извинись перед магистром!
— Нет!
— Ты уволен!
Эгона будто плетью хлестнули, но он лишь склонил голову:
— Пусть так.
— Ты представляешь, что с тобой сделает отец?
Но ничего не изменила и прямая угроза. На скулах усача заиграли желваки, но и только.
Один из его спутников решил не терять времени попусту и обратился ко мне:
— Довольно разговоров! Сеньор, назовите оружие! Секунданты…
— Не спешите, молодой человек! — отшил я его и уставился на красного словно рак Эгона. — Сеньор, тот досадный инцидент произошел седмицу назад. Чего же вы ждали? Почему не вызвали меня сразу?
— Не важно!
— Быть может, дело в слухах о моей магической немощи? Раньше вы просто… нет-нет, не боялись! Разве может испытывать страх такой гордец? Раньше вы просто опасались вызвать на дуэль колдуна, так? Право слово, в этом нет ничего постыдного. Но подумайте сами: а так ли правдивы слухи на мой счет?
Обвиненный в трусости усач ответил ненавидящим взглядом, а я продолжил доводить его до белого каления:
— Вы готовы поставить на кон свою жизнь на основании одних лишь сплетен?
Простецы не вызывают на дуэль колдунов по той простой причине, что те могут потребовать магического поединка, результат которого был предопределен заранее.
— Назовите оружие! — прорычал Эгон. — И я покажу, кто из нас трус!
Сеньорита Лорелей едва не накинулась на охранника с кулаками, но я заступил ей дорогу и отвесил неглубокий поклон:
— Приношу свои искренние извинения и за тот досадный инцидент и за неудобства, которые причинит поиск нового охранника.
— Вы не должны…
— Увы, от меня сейчас уже ничего не зависит.
— Оружие! Секунданты! — вновь потребовал усач. — Не тяните время! Это просто неприлично!
Я подступил к нему вплотную и едва слышно выдохнул:
— Неприлично вожделеть хозяйку…
Рука Эгона дернулась к поясу, и спутники буквально повисли на нем, удерживая на месте.
— Вы испытываете наше терпение! — хором объявили они.
Я обернулся и без всякого удивления заметил, что Ланзо собирает у школяров ставки на исход поединка, а Уве взирает на происходящее с распахнутыми от страха глазами. Пришлось обратиться к парочке лекторов:
— Сеньоры, окажете честь быть моими секундантами?
Долговязый заколебался, а вот коротышка лишь присвистнул от восторга и деловито уточнил:
— Оружие?
— Определимся на месте, — ответил я, не желая раскрывать своих планов.
Джакоб глянул на меня с нескрываемым удивлением, но все же кивнул и двинулся к нашим оппонентам.
— Обычное место вас устроит? — спросил он, азартно потирая руки.
— Что с оружием? — ответили те вопросом на вопрос.
— Не суть! — беспечно отмахнулся мой секундант. — Идемте же скорее, пока канцлер не прислал стражу и не испортил все веселье!
Как оказалось, дуэли обыкновенно устраивались на пустыре за церковью Святой Агнесс, туда мы и отправились. По пути сопровождавшая нас толпа изрядно увеличилась, и Ланзо крутился как уж, принимая все новые и новые ставки. Устраивать из поединка балаган считалось дурным тоном, но сейчас единственное, чего удалось добиться от зевак секундантам, — это заставить их следовать за нами на некотором отдалении.
На пустыре случилась небольшая заминка — пришлось ждать, пока прибегут со своим немудреным инструментом два бакалавра-медика. Появился прознавший о дуэли священник, но я умирать сегодня не собирался и потому от исповеди отказался. Эгон тоже не стал очищать душу перед дуэлью, что было весьма опрометчиво, с какой стороны ни посмотри.
— Сеньоры! — обратился к моим секундантам его представитель. — Пора выбрать оружие! Шпаги, рапиры, палаши?
Я прекрасно помнил коллекцию клинков в комнате своего оппонента и потому выудил из саквояжа увесистый деревянный ящичек.
— Пистоли!
Эгон аж взвился.
— Немыслимо! — заблажил он, враз позабыв и о дуэльном кодексе, и об элементарных правилах приличия. — И недостойно благородного человека!
Тут уж я своего не упустил:
— Позвольте нам самим решать, что достойно нас, а что нет.
От этих слов у Эгона чуть дым из ушей не повалил, так его перекорежило. Этого я и добивался. Выведенный из равновесия человек становится куда податливей к эфирному воздействию. Если усатый забияка положился на непроверенные слухи, это его проблемы и только его. Я отказываться от использования колдовского дара не собирался.
Один из секундантов противника неуверенно предложил:
— Быть может, стоит остановиться на более распространенном оружии?
Я откинул крышку футляра и рассмеялся:
— Давайте тогда сразу перейдем к подбрасыванию монетки. Более распространенного предмета не отыскать!
Школярам моя шутка пришлась по вкусу, они засвистели и заулюлюкали. Как протыкают друг друга на дуэлях, все собравшиеся лицезрели неоднократно, а вот поединок на пистолях здесь устраивался явно в первый раз.
Обновив порох на запальных полках, я вручил ящичек Джакобу, и тот предоставил выбор нашим оппонентам.
— Все еще можно решить миром, — бросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.
Эгон скрипнул зубами, сграбастал один из пистолей и потребовал:
— Приступим!
Эфирное тело соперника было столь взбудоражено, что читалось, будто открытая книга. Я шагнул к Эгону и придержал его за руку:
— Не глупите…
Усатый гордец рывком высвободился и отошел, его секундант встал между нами и с хмурым видом скрестил на груди руки. Я покачал головой и отошел. Пальцы левой руки покалывали и жгли следы чужой ауры.
— На позицию!
Крик заставил зевак умолкнуть, а мы с Эгоном разошлись к прочерченным на земле отметинам, сбросили плащи и шляпы, привели к бою пистоли. Последнее предложение о примирении было лишь пустой формальностью, и тогда последовала новая команда:
— Сходитесь!
Эгон держал оружие в согнутой руке стволом вверх, левый глаз был прищурен. Пусть раньше усачу и не доводилось стреляться, присутствия духа он не потерял и своего шанса упускать не собирался. Да и с чего бы? Случайно поразить цель мог даже самый неумелый стрелок; дуэль на пистолях — будто орлянка со смертью.
Только вот я на кон свою жизнь ставить не планировал. Пальцы левой руки жгло все сильнее, зуд сотнями осиных укусов поднимался к локтю, но это уже не могло ничего изменить. Захваченная при отнюдь не случайном касании частица эфирного тела позволила дотянуться до чужой ауры, проникнуть в нее незримыми щупальцами, обосноваться в сознании. И никаких заклинаний — хватило одного лишь пристального взгляда. Видят небеса, не стоит простецам смотреть знающим людям в глаза! А еще помог чужой гнев.
Эгон замер у барьера, ствол пистоля пошел вниз, мигнул темный зев дула.
«Убей! Стреляй! Давай!» — Мои мысли пришпорили противника, и выстрел грянул слишком рано. Пуля прогудела над головой, ударила о церковную стену, комком мятого свинца отлетела в траву.
С облегчением переведя дух, я выждал, пока развеется дым, и без всякой спешки прицелился. Промаха не будет: меня с противником крепко-накрепко связала незримая эфирная нить. Но нужна ли мне эта смерть?
Ствол на миг замер, затем ушел ниже.
«Хорошо бы в ногу», — подумал я, потянув спусковой крючок.
Полыхнул затравочный заряд, плюнул огнем пистоль. На миг все вокруг затянули клубы дыма, и сразу кто-то взвыл. Я проскочил через серую пелену и увидел, что Эгон валяется на траве, а к нему несутся секунданты и медики.
Лорелей Розен развернулась, гордо вскинула голову и поспешила к стоявшей неподалеку карете. Я поднял оброненный усачом пистоль и отступил, не желая мешать медикам. Пуля угодила в бедро, и жизни раненого ничего не угрожало, но пока не было ясности, удастся спасти ногу или же ее придется отнять.
Ну и плевать. Я убрал пистоли в футляр, взял плащ, нахлобучил на голову шляпу. Ситуация окончательно запуталась, и мне это нисколько не нравилось.
Развеселые школяры гурьбой повалили в какой-то кабак и потащили с собой моих секундантов, а я на одной из улочек смог улизнуть от них и затеряться в лабиринте проходов, узеньких и темных. Немного поплутал по непонятным задворкам, нырнул в какую-то арку и неожиданно даже для самого себя очутился на улице, ведущей прямиком к главному корпусу университета. Туда и отправился.
Для начала заглянул в библиотеку, и на этот раз Эльза оказалась на месте.
— Ты?! — возмутилась она при моем появлении и даже выскочила из-за стола. — И тебе еще хватает наглости являться сюда?!
Столь неожиданная реакция обескуражила. Я вытянул руку, Эльза отпрянула к стене:
— Не прикасайся ко мне!
В кабинете витал дух выдержанного виноградного бренди, но едва ли все можно было списать только лишь на пьяную истерику.
— Эльза, какая муха тебя укусила?!
— О чем ты только думал? Как ты мог со мной так поступить?!
Я вздохнул и спросил:
— И как я с тобой поступил?
— Ты из Вселенской комиссии! Магистр-расследующий!
Мне словно под дых врезали. Дыхание натуральным образом перехватило, и все, что я сумел выдавить из себя, это:
— С чего ты взяла?
— Да все уже знают! Болтают на каждом углу! Хочешь сказать, это вранье?
Я поморщился:
— Хотел бы — сказал.
— Подлец! — Эльза достала из буфета бутылку бренди и принялась наполнять бокал, нервно звякая горлышком о его край. — Если узнают, что мы были с тобой… Если узнают, что я была с одним из вас… Ты не понимаешь, да? Меня выкинут на улицу! Это вопрос доверия! А ты… ты… — Заведующая библиотекой приложилась к бокалу, шумно выдохнула и отвернулась к окну. — Уходи, Филипп, — попросила она. — Прошу тебя, уходи.
Как ни прискорбно было это признавать, но опасения Эльзы имели под собой все основания. Пусть Вселенская комиссия и стояла на страже интересов научного сообщества, ни лекторы, ни школяры отнюдь не питали к нам нежных чувств. Нас ненавидели и боялись. Да и как иначе относиться к занесенному над головой мечу?
Я отступил к двери и обернулся:
— Последний вопрос. Ты кому-нибудь говорила об ангельской печати у меня на спине?
— Издеваешься?! Может, сразу признаться, что отдалась тебе?!
И в самом деле — при каких еще обстоятельствах Эльза могла увидеть меня обнаженным?
Я шумно выдохнул и поспешил в ректорат. В душе царил полнейший раздрай. Эльза знала лишь о печати, а никак не о моей работе на Вселенскую комиссию. Об этом поставили в известность только ректора и декана. Хм, декана…
Клос Келер выражал недовольство моим присутствием в университете и когда-то был любовником Эльзы. Быть может, они не расстались? Отношения в ученой среде порой столь… причудливы и запутанны. Неужто декан решил от меня избавиться? Дуэль результатов не принесла, и тут же пошел гулять новый слух. Занятно…
Толчком распахнув дверь приемной, я проскочил мимо обомлевшего секретаря и без стука прошел в кабинет канцлера. Здесь тоже пахло дорогим бренди, его тонкий аромат не смогла перебить даже пропитавшая мою одежду вонь пороховой гари.
— Он должен немедленно покинуть университет! — выкрикнул декан Келер, обернулся на стук двери и скривился. — Вы!
— Так понимаю, здесь обсуждают мою скромную персону? — с показным безразличием усмехнулся я, кинул саквояж на пол, без спешки избавился от плаща и шляпы.
Канцлер задумчиво посмотрел на откупоренную бутылку бренди и кивнул:
— Вас, магистр. Мы действительно обсуждали именно вас.
Клос Келер нацелил на меня мясистый палец и с ненавистью произнес:
— От вас одни проблемы! Вы подвергли опасности жизни учащихся! В давке пострадала дюжина человек! Двое лежат в лазарете у медиков! Не сомневайтесь, об этой выходке будет доложено куда следует!
— Неучи, — фыркнул я, без приглашения опускаясь на стул. — Полсотни человек не смогли заблокировать шутиху! Из этой полусотни как минимум две трети оказались неспособны выставить примитивный щит. Ринулись к выходу, как стадо баранов! Такое в моей практике впервые, знаете ли.
— Впервые? — разинул рот Келер. — Так это не первый…
— И не сомневайтесь, декан, — продолжил я, — о результатах моего эксперимента и в самом деле будет доложено в соответствующую инстанцию. Не уверен, правда, что вы сохраните по итогам разбирательства лицензию.
— Сеньоры! — примирительно поднял руки канцлер. — Прошу вас, успокойтесь! И, магистр, войдите в наше положение — в свете открывшихся обстоятельств вы в любом случае не можете больше продолжать преподавательскую деятельность.
— Каких именно обстоятельств?
— Вы не способны колдовать! — выпалил декан Келер. — Теперь об этом знает последний уборщик! Школяры поднимут бунт, если только увидят вас в аудитории!
— Ну, это еще полбеды, — поморщился я. — Подскажите лучше, кто проболтался о моей принадлежности к Вселенской комиссии?
Канцлер и декан недоуменно переглянулись.
— О чем вы? — в голос спросили они.
— Мое инкогнито раскрыто! Вот о чем! — рявкнул я. — Едва ли такие новости приведут его преосвященство в восторг!
— Первый раз слышу! Мы не имеем к этому никакого отношения! — отрезал канцлер и выразительно посмотрел на декана: — Так ведь, Клос?
— Разумеется! — воскликнул тот. — Я нахожу большой ошибкой ваше присутствие здесь, магистр, но никогда бы не сделал ничего во вред следствию!
— Ну конечно… — с лицемерным пониманием вздохнул я, и в этот момент за моей спиной с шумом распахнулась дверь.
— Ага! — прорычал ворвавшийся в кабинет магистр Риперторп. — Так это вы Ренегат?
Меня словно шилом в известное место ткнули. Я соскочил со стула и во все глаза уставился на магистра-расследующего.
— Что вы сказали?!
Седовласый сеньор склонил голову набок, враз напомнив мне голодного грифа, и повторил свой вопрос:
— Ренегат — это вы?
Показалось, будто Ланзо прогудел свое неизменное «тру-ту-ту», и я выдохнул беззвучное проклятие.
— Магистр Риперторп! — возмутился канцлер. — Что вы себе позволяете? Что за бред несете?! Вы пьяны?
Мой коллега ничуть не смутился холодному тону хозяина кабинета, кинул черный плащ на пустой стул, кисло усмехнулся.
— Меня вызвали по поводу дуэли, — сообщил он, — а в результате я, к величайшему своему удивлению, узнал, что в университете ведется некое тайное следствие! Это так?
— Уже не тайное, — проворчал я, порылся в саквояже и кинул на стол бумаги с поручением на проведение дознания. — Значит, толкуют о Ренегате?
— Угу, — промычал магистр Риперторп и зашелестел моими документами.
Я стянул университетский перстень и заменил его служебной печаткой. Подышал на эмблему Вселенской комиссии, потер о рукав, наводя блеск.
— Как не тайное? — растерянно переспросил декан. — Но его преосвященство…
Я поднялся из-за стола и официальным тоном произнес:
— Следствие по факту наведения порчи на бакалавра Ральфа вон Далена объявляется открытым!
— Епископ вам голову оторвет… — в отчаянии простонал Келер и обратился за поддержкой к хозяину кабинета: — Это поставит крест на репутации факультета!
— Бросьте, Клос! — отмахнулся канцлер. — Обычное рутинное следствие. Вы же слышали: дело касается исключительно наведения порчи.
— А есть что-то еще? — заинтересовался магистр Риперторп, возвратив мне бумаги.
— Всегда есть что-то еще, — ответил я.
И это было воистину так. Начать хотя бы с того, что моего прозвища не знали ни канцлер, ни декан. Не было оно известно никому и в окружении епископа Вима. Я не раскрывал его живоглотам, и, полагаю, даже Хорхе не подозревал о том, что коллеги имеют обыкновение звать меня Ренегатом. Прозвище было вполне объяснимым, но… неприятным. Я терпеть его не мог.
И вот теперь об этом болтают на каждом углу! Кто-то всерьез постарался испортить мне жизнь, дабы заставить убраться из города. В первую очередь на ум приходил оскорбленный граф Розен, но едва ли провинциальный аристократ мог похвастаться связями во Вселенской комиссии. Купил кого-то, у кого такие связи имеются?
Я смерил пристальным взглядом магистра Риперторпа. Тот спросил:
— Берете руководство на себя?
— Имеете что-то против?
— Отнюдь.
Я вздохнул и прошелся по кабинету.
— Мне понадобится список присутствовавших на сегодняшней лекции школяров. Слушателей профессора Верона надо выделить отдельно. И я допрошу всех, но уже завтра, в первой половине дня. Обеспечьте явку, мэтр.
Клос Келер насупился, затем сдался и кивнул.
— Помимо школяров, должны явиться все преподаватели, у которых занимался вон Дален, и заведующая библиотекой. На чем она, кстати, специализировалась?
Декан растерянно посмотрел на канцлера, затем промямлил:
— На некоторых аспектах ментального доминирования. Ничего запретного в этих изысканиях не было, но ей рекомендовали заняться более… подходящими областями тайных искусств.
Ментальное доминирование?! Я хмыкнул. В голове сама собой возникла связка «Эльза — Ральф — Лорелей». Имена были словно бусины нанизаны на знание о манипулировании чужим разумом. Заведующая библиотекой поделилась своими исследованиями с бакалавром, а тот обучил кое-каким фокусам графскую дочку. Логично? Вполне. Только вот Эльза имела доступ к «Житию подвижника Доминика» все то время, пока сочинение находилось в университетской библиотеке. С чего бы ей заинтересоваться книгой теперь?
Искала вырванные листы? Предположение это показалось мне в высшей степени натянутым, зато возникло иное подозрение: быть может, дамочка столь изощренным способом вознамерилась отомстить изменившему ей любовнику? Неспроста же Эльза исходила ядом по поводу сеньориты Розен!
И, если уж на то пошло, не рассказал ли я Эльзе больше, нежели отложилось в памяти? Ментальное доминирование позволяло не только вытянуть из человека информацию, но и нужным образом перекроить его воспоминания.
Ангелы небесные! Да я сам проделал нечто подобное с Уве!
— Нельзя ли отложить допрос школяров на более поздний срок? — обратился ко мне канцлер. — Завтра праздник вхождения пророка в Ренмель…
— Пророк вошел в город в полдень, — отрезал я. — К этому сроку мы уже освободимся. А теперь, сеньоры, позвольте откланяться…
Я подхватил плащ, шляпу и саквояж и двинулся к выходу. Представитель местного отделения Вселенской комиссии поспешил следом.
— Магистр Риперторп! — окликнул вдруг канцлер моего коллегу. — А что за дуэль, о которой вы упоминали?
— О, ничего серьезного! — развернулся я с обезоруживающей улыбкой. — Я прострелил ногу охраннику сеньориты Розен.
Декан Келер схватился за сердце и плюхнулся на стул с побелевшим словно мел лицом. Канцлер бесстрастно кивнул, взял бутылку с бренди и принялся наполнять бокал.
— Вот и славно, что все обошлось, — пробормотал он.
Шутит он так мрачно или говорит всерьез, я не понял. Поэтому склонил голову и молча вышел за дверь.
Пока шли по оживленным коридорам, магистр Риперторп не произнес ни слова, приступил к расспросам он лишь во дворе:
— Секретность вашей миссии обусловлена личностью пострадавшего или мне следует знать об этом деле нечто сверх этого?
Я пообещал при первой же возможности рассказать обо всех подводных камнях и, в свою очередь, поинтересовался:
— Книжник, известный как Косой Эг. Что у вас есть на него?
— Эгхарт Новиц перебрался из Остриха шесть или семь лет назад. На родине подозревался в скупке краденого, здесь ни в чем предосудительном не замечен. Сам уверяет, будто его оклеветали конкуренты.
— А его помощник?
Магистр Риперторп каким-то совершенно птичьим жестом наклонил голову и с интересом посмотрел на меня.
— Так давешний интерес был неслучаен! — догадался он, припомнив наш прошлый разговор. — Роман Кацен не причастен к убийству вашего слуги, магистр. У него не лучшая репутация, но иначе и быть не может — в конце концов, он сарцианин.
— Ладно, — вздохнул я, — давайте навестим книжника. Надо задать ему пару вопросов.
Намотанные на запястье четки легонько дрогнули; я огляделся, заметил стоящего на углу Ланзо Хоффа и кивнул, призывая его двигаться следом.
Мы направились в книжную лавку, и по дороге я поведал коллеге о приключившемся с племянником епископа несчастье, но упомянул лишь о порче, а об эфирных червях и загадочном пергаменте говорить не стал.
— Полагаете, ваш чернокнижник — из числа слушателей профессора Верона? — задумался мой спутник и хмыкнул. — А что за вопросы к Новицу?
— Просто хочу прояснить один момент, — неопределенно ответил я, поднимаясь на крыльцо книжной лавки.
Магистр Риперторп последовал за мной, и вид серебряной цепи с эмблемой Вселенской комиссии на его груди мигом разогнал немногочисленных покупателей.
— Чем могу служить… — Косой Эг на миг замялся, облизнул губы и хрипло выдохнул: — Магистры?
Я прошелся вдоль зарешеченных шкафов с книгами, встал напротив сочинений по тайным искусствам и спросил:
— Почему вы солгали, будто не знакомы с бакалавром вон Даленом?
Хозяин лавки прижал руки к груди и пролепетал:
— Но я не знаю никакого вон Далена!
Магистр Риперторп прочистил горло, привлекая к себе внимание, и очень мягко и вкрадчиво осведомился:
— Эгхарт, ты всерьез утверждаешь, что не знаком с Ральфом вон Даленом, племянником его преосвященства епископа Вима?
Новиц округлил глаза.
— Ральф? Разумеется, я знаю Ральфа! Мы с ним хорошие друзья! Замечательные друзья! Он мой постоянный клиент, часто берет книги. И те «Обманы», магистр, которые вас заинтересовали в прошлый раз, он тоже читал и даже делал выписки.
Стоило бы поразиться памяти косоглазого человечка на лица, но я лишь разочарованно скривился. Разочарование — вот что я испытал. Разочарование, и больше ничего.
— Мы с Ральфом давно знаем друг друга, — продолжал лепетать хозяин лавки, — но я и понятия не имел, что его родовое имя вон Дален…
Магистр Риперторп в ответ на мой вопросительный взгляд кивнул, а уже на улице пояснил:
— Племянник его преосвященства не кичится своим происхождением. Для всех он просто Ральф.
Я в голос выругался.
Святые небеса! Очередная моя теория пошла прахом!
— Что теперь? — поинтересовался Риперторп.
— Надо отправить людей за сеньоритой Розен. Я хочу официально ее допросить.
— Серьезный шаг!
— Хуже уже не будет, — поморщился я и махнул рукой, призывая подойти маячившего в отдалении Угря. Представил его магистру и попросил: — Ланзо, магистр отправит людей за сеньоритой Розен, надо оказать им содействие. Возьми Ганса и проследи, чтобы все прошло спокойно. Учти, это не арест и не задержание, а просто вызов на беседу.
Угорь, по своему обыкновению, надул пухлые щеки, с шумом выпустил воздух и кивнул:
— Сделаем, магистр. Спокойно и без нервов.
— Подходите к отделению, — обратился к нему Риперторп. — Знаете, где нас искать?
— Зеленый дом на улице Милости Небесной?
— Так и есть.
Ланзо убежал на поиски напарника, а мы двинулись от книжной лавки вниз по склону холма.
Местное отделение Вселенской комиссии размещалось на самой окраине, в двухэтажном особняке с крытой оранжевой черепицей крышей. Небольшой сад окружала кованая ограда, на воротах дежурил крепкий дядька с клюкой.
— Пришлось нанять сторожа, — пояснил Риперторп. — Школяры имели обыкновение развешивать на заборе всяческие… гадости.
Все три магистра-надзирающих оказались на месте; одному велели дождаться моих людей и ехать с ними за сеньоритой Розен, второго отправили в архив за личными делами взятых на учет школяров и преподавателей. Третий принес материалы по расследованию тех случаев, когда оказывалось воздействие на эфирное тело вон Далена.
Отчеты о проведенных следственных мероприятиях оказались на удивление скудными и мне нисколько не помогли. Лишь однажды следователям удалось наткнуться на свидетеля, видевшего подозреваемого со спины. Чернокнижник с высокой степенью вероятности был мужчиной среднего роста и обычного сложения.
— Не могли же вы только этим и ограничиться? — неприятно поразился я заведенным в местном отделении порядкам. — Это же черная магия! Это вредоносные ритуалы с принесением жертв!
— Кошка, гусь, собака, — поморщился Риперторп. — Ни у кого поблизости даже молоко не скисло! Знали бы вы только, магистр, сколько таких шалостей устраивается школярами просто по недомыслию или для того, чтобы попасть в некое братство!
Захотелось схватиться за голову, но я оценил откровенность собеседника и лишь спросил:
— Здесь столь сильна тяга к запретным знаниям?
Мысль о том, что коснувшийся сегодня запределья школяр может не иметь отношения к ритуальным жертвоприношениям, спокойствия мне отнюдь не принесла.
— Запретный плод всегда манит, — развел руками магистр Риперторп. — Мы пытаемся наставить юнцов на путь истинный, но на всех нас просто не хватает.
— Что ж… Тогда давайте посмотрим, кто попал в ваши черные списки…
И мы зарылись в бумагах.
Начали с перечня посетивших мою сегодняшнюю лекцию школяров, особое внимание уделяя ученикам профессора Верона; всем им разослали персональные повестки с требованием явиться на допрос. Заодно сравнили этот список со смутьянами, состоявшими на учете во Вселенской комиссии, а затем до мельчайших подробностей разобрали вычисленные мною ритуалы. В итоге решили сосредоточиться на принесенной в жертву собаке. На бродячую шавку пес не походил, скорее всего, чернокнижник увел его у кого-то со двора. За это можно было зацепиться. Если б только не упущенное время…
А потом вернулся Ланзо и окончательно испортил мне настроение.
— Сеньорита Розен отбыла на праздники в имение отца, — сообщил он и принялся с интересом разглядывать комнату.
— Святые небеса! — простонал я.
Еще одна ниточка оборвалась! Взбалмошная девица могла знать имя книжника, подбившего Ральфа на авантюру с пергаментом; я всерьез надеялся надавить на нее и в случае необходимости даже пойти на шантаж, а теперь на этой затее можно смело ставить большой жирный крест. Очередной тупик!
Пока я собирался с мыслями, притопал сторож.
— Желают поговорить с магистром вон Череном, — объявил он.
— Кто?
— А сами гляньте…
Я подошел к окну и едва удержался от ругательства. За воротами стояла карета, запряженная шестеркой лошадей, хватало и верховых в бело-зеленых плащах гвардии его преосвященства.
По мою душу пожаловал епископ?
— Какая честь… — процедил я и повернулся к Ланзо: — Встретимся вечером. А пока свободен.
Магистр Риперторп встал рядом и сочувственно произнес:
— Дурные вести разносятся быстро…
«А кто-то знает обо всем наперед», — с досадой подумал я, недобрым словом помянул раскрывшего мое инкогнито мерзавца и поспешил к выходу.
В поездке епископа сопровождали две дюжины гвардейцев — вооруженных до зубов ветеранов, одинаковые плащи которых скрывали устрашающий набор палашей, кошкодеров, кинжалов и пистолей. К седлам были приторочены мушкеты и арбалеты, кое-кто держал нацеленные вверх пики. Из-под широкополых шляп на меня смотрели злые глаза. Человека, из-за которого пришлось срываться в дорогу по осенней распутице, вояки заочно и очень крепко не любили.
Соскочивший на мостовую кучер предупредительно распахнул дверцу; я ступил на подножку и нерешительно пробормотал:
— Ваше преосвященство…
Епископ молча указал на скамью напротив.
Я сел, дверца захлопнулась, и почти сразу экипаж тронулся с места. Ход у него оказался невероятно плавным, не чета дилижансам и почтовым каретам.
Только тут в голову пришло, что стоило прихватить с собой шляпу и плащ. Если меня высадят где-нибудь по дороге на Кларн, добираться обратно пешком без верхней одежды будет совсем не весело. Впрочем, тут бы головы не лишиться. Что мне шляпа…
— Магистр! — скрипучим голосом произнес епископ, кутавшийся в теплый плед. — От вас требовалось провести следствие скрытно, не привлекая к нему ненужного внимания. Что в подобной постановке вопроса оказалось для вас непонятным?
Оправдываться было, как минимум, глупо, а сыпать дерзостями о независимости Вселенской комиссии — откровенно опрометчиво.
Я беспечно откинулся на удобную спинку, заложил ногу за ногу и начал выбираться из той помойной ямы, в которую столкнул меня таинственный недоброжелатель.
— Ваше преосвященство, я сейчас перечислю несколько фактов, а вы сами оцените их и рассудите, насколько взвешенным и обоснованным было решение начать открытое следствие. — Для пущего эффекта стоило бы начать загибать пальцы, но я не рискнул. — Итак, некий книжник просит вашего племянника отыскать в библиотеке кафедрального собора старинный фолиант, ранее хранившийся в университете. При этом сама древняя книга для него не важна, нужны лишь непонятные записи на подшитых к сочинению пергаментах. Крайне странная ситуация — обычно коллекционеры желают раздобыть именно раритеты.
Епископ поморщился, но перебивать меня не стал.
— Записи оказываются защищены, и молодой человек попадает под воздействие потусторонних сущностей, при этом повреждения его эфирного тела весьма сходны с изменениями, которые происходят с аурами чернокнижников, излишне тесно связавших себя с запредельем.
— Что вы хотите этим сказать? — возмутился епископ. — Что мой племянник — адепт запретных учений?
Я мельком глянул в сторону окошка, но то оказалось зашторено, и понять, где едет карета, не получилось.
— Речь идет лишь о внешнем сходстве, — уверил я разозленного моим заявлением собеседника. — Любое разбирательство придет к выводу о полной невиновности вашего племянника. Но разбирательство повлечет за собой неминуемую огласку.
— Которой требовалось избежать!
— Прошу вас, об этом позже! Просто примите к сведению: Ральф поражен эфирными червями из-за книги, хранящейся в вашей библиотеке.
— Не в моей личной, а в библиотеке кафедрального собора!
— Уверяю, обыватели, да и не только они, разницы не увидят. Итак, вашего племянника коснулось запределье из-за вашей книги. Есть ли в этом хоть слово неправды?
Епископ недовольно скривился:
— Если поставить вопрос подобным образом…
— Его поставят именно так, и никак иначе, — уверил я собеседника. — Что, если целью неизвестного книжника были вовсе не пергаменты, а вы и ваш племянник? Такое пятно на репутации!
Его преосвященство откинул плед, глянул на меня остро и как-то очень уж недобро.
— Доказательства?
Я едва удержался от облегченного вздоха и продолжил собирать мозаику:
— К дознанию по вашей просьбе привлекли человека со стороны. Почти сразу у него убивают слугу, а на него самого нападают якобы с целью ограбления. Совпадения это или нет, не важно. Важно, что очень скоро все и вся узнают, что новый лектор работает на Вселенскую комиссию. Скандал! Человеку лучше исчезнуть, дабы прекратились пересуды, не так ли? Но дело в том, что всплыли некоторые сведения, которые никто в провинции знать попросту не мог. Даже вы. Информация просочилась из Ренмеля.
Его преосвященство несколько раз задумчиво кивнул и спросил:
— Кому это могло понадобиться?
Но епископ уже знал. Я видел по глазам — он знает, просто желает услышать от меня. И потому ответил именно то, что тот услышать хотел:
— Это понадобилось тому, кто заинтересован в верной расстановке акцентов. По его плану, в результатах расследования должно быть записано, что вашего племянника коснулось запределье из-за вашей книги. В этом ведь нет ни слова неправды. И нет ни слова правды, если только принять во внимание отдельные нюансы.
— И вы примете их во внимание? — поставил епископ вопрос ребром.
Я улыбнулся с неподдельной злобой:
— Меня выставили в крайне неприглядном свете. Это веская причина испортить чужую игру. Помимо всего прочего.
Его преосвященство негромко рассмеялся:
— Помимо всего прочего… — Он вновь закутался в плед и задал неудобный для моей теории вопрос: — Почему же мои недоброжелатели не открыли следствия до вашего прибытия в Мархоф?
— Возможно, посчитали это преждевременным. Возможно, ждали смерти вашего племянника. Не знаю.
— И что теперь?
— Теперь я проведу дознание по факту наведения порчи, но не стану упоминать в официальных документах об эфирных червях.
Епископ улыбнулся:
— Вы меня очень обяжете этим, магистр…
Я приободрился и позволил себе осведомиться:
— От братства не было никаких известий?
Его преосвященство покачал головой, дернул шнур звонка, и экипаж замедлил ход, остановился.
— Полагаю, вам пора заняться делами, — сказал его преосвященство и выпростал из-под пледа правую руку.
Я поцеловал перстень и, внутренне содрогаясь от мысли, что придется проделать обратный путь пешком без плаща и шляпы, распахнул дверцу. Каково же было мое удивление, когда обнаружилось, что карета стоит всего в паре кварталов от особняка Вселенской комиссии! Не иначе все это время экипаж колесил по округе и за пределы города не выезжал. Занятное чувство юмора у его преосвященства…
Стоило выбраться наружу, и карета тут же тронулась с места, покатила прочь. Я поежился и с несказанным облегчением выругался. Понятия не имею, сколько правды было в преподнесенной мною епископу истории, но, если разобраться, она объясняла решительно все. И от осознания этого как-то неприятно заломило меж лопаток…
В отделении Вселенской комиссии я проторчал до позднего вечера. Изучал личные дела школяров и лекторов, расспрашивал магистров-надзирающих об особенностях ритуальных жертвоприношений, продумывал ход завтрашних допросов. Закончил со всей рутиной, лишь когда на улице окончательно стемнело, а живот совсем прилип к позвоночнику. За весь день — ни маковой росинки во рту…
Все! Пора и честь знать!
На время следствия магистр Риперторп выделил мне собственную карету, поэтому блуждать по темным улочкам не пришлось. Живоглотов в общем зале пивной не оказалось, но четки на запястье ощутимо дрогнули, и я двинулся прямиком к небольшому алькову под лестницей, сейчас занавешенному линялым пологом. По пути велел хозяину нести вина и еды.
Ланзо и Ганс оказались на месте, фрейлейн Герды с ними не было. Угорь пил пиво и задумчиво глядел на столбики мелких монет, выставленные на столе. Типун со счастливой улыбкой протирал ветошью длинный клинок невесть где раздобытой шпаги с крестовиной и витой чашей гарды.
— Сеньор обер-фейерверкер! Наше почтение! — отсалютовал мне Ланзо, смахнув мелочь в кошель.
— Много со школяров на ставках сшиб? — усмехнулся я.
— Кошкины слезки! — пожаловался пройдоха, но его круглое лицо выглядело слишком уж довольным.
Я покачал головой и уселся за лавку.
— Где Герда?
— Наверху, — подсказал Типун, ни на миг не прекращая полировать обоюдоострый клинок, способный и колоть, и рубить.
Обращался с оружием он так бережно, словно укачивал младенца, а некрасивое лицо приобрело столь одухотворенное выражение, что хоть бери и пиши с натуры портрет раскаявшегося душегуба.
Я не на шутку заинтересовался новым приобретением Ганса, но присмотреться к шпаге помешал хозяин. Он притащил заставленный снедью поднос и шустро выставил на стол миску с рыбной похлебкой, кастрюльку овощного рагу, мясную нарезку, полголовки сыра, крынку сметаны и кувшин вина. Потом заискивающе улыбнулся и принялся неуклюже переминаться с ноги на ногу.
— Мы тут слегка поиздержались, — ни к кому конкретно не обращаясь, заметил Ланзо, хлебнул пива и уставился в кружку с таким интересом, словно всерьез рассчитывал обнаружить там золотой.
— Из жалованья вычту, — предупредил я, развязывая кошель.
Талер привел хозяина в превосходное расположение духа, он пожелал мне здоровья и долгих лет жизни и, пятясь, покинул альков. Ланзо только фыркнул.
— Когда, к слову, будет жалованье? — поинтересовался он.
— Скоро, — пообещал я, налил вина и приступил к ужину. Сразу сообразил, что одному со снедью не справиться, и пригласил к трапезе живоглотов: — Присоединяйтесь!
Те от дармовой закуски отказываться не стали.
В результате наелся так, что пришлось ослаблять ремень брюк. С кружкой вина в руке я откинулся спиной на стену, и Ланзо спросил:
— И что дальше? Возьмем штурмом имение графа Розена?
Я чуть вином не подавился.
— Шутки у тебя, братец!
Угорь надулся:
— Я серьезно!
— Войну начать не терпится? Официальное требование направили, рано или поздно явится сама.
Явится — да, но скорее поздно, чем рано. И это могло стать серьезной проблемой.
Ланзо Хофф уловил мою неуверенность и язвительно рассмеялся:
— Блажен, кто верует! Так граф и даст нам доченьку допросить! Он здесь не последний человек.
Я покачал головой:
— Первый или последний — не имеет значения. Колдунья без лицензии обречена на весьма насыщенную и полную приключений, но не слишком долгую и счастливую жизнь. Граф точно не захочет для дочери такой судьбы. А не явится на допрос, и лицензии ей не видать.
— Тру-ту-ту! — протрубил Ланзо. — Это не единственный университет! Не получит здесь, получит где-то еще!
— Никогда не задумывался, почему комиссия называется Вселенской? — усмехнулся я, выложил на стол деревянный футляр и начал перезаряжать пистоли.
Угорь хлебнул пива и резонно заметил:
— Не слишком разумно ходить одному по ночному городу. Мы проводим.
Я покачал головой:
— В этом нет нужды, мне выделили карету.
Ланзо кивнул и какое-то время молча следил за моими действиями, затем недовольно покрутил носом и спросил:
— Чем займемся завтра? Есть планы?
Я лишь вздохнул. Будь жив Хорхе, поручил бы ему разузнать, кто распустил обо мне слухи, а живоглоты для этого работали слишком топорно. Им по силам было выбить информацию из человека, при необходимости они могли даже подпоить кого-нибудь и вызнать требуемое, но не стоило просить их отыскать иголку в стоге сена.
— Просто держите нос по ветру, — предложил я.
Ланзо нахмурился:
— А этот сарцианин… как его… Роман? Не пора брать его в оборот?
— Нет, — скривился я. — Ложный след. Просто будьте под рукой, мало ли, как оно все обернется.
— Намечается веселье? — встрепенулся Ганс.
— Все может быть. Завтра праздник. Пройдитесь в первой половине дня по пивным, послушайте, о чем болтают школяры.
— Пьем на свои или… — произнес Ланзо и многозначительно замолчал, не закончив фразы.
— Пить вам не надо, вам надо слушать! — отрезал я, поднялся из-за стола и сунул пистоли за пояс.
Ганс прекратил наконец наводить блеск на оружие и выложил шпагу на стол. Я склонился над ней и присвистнул от удивления. На пятке клинка скалился череп с вороном на макушке.
Я был небольшим ценителем оружия, но это клеймо знал. Новую шпагу Ганса изготовили в мастерской семейства Рабан из славного города Барга, и, несмотря на отсутствие гравировки и богатых украшений, стоила она весьма и весьма немало. Оружейники столицы Лавары лишь немногим уступали известностью мастерам Рольдо, Кармеса и городов-республик Золотого Серпа, а Рабан был отнюдь не последним из них.
— Ганс! — уставился я на подручного. — Это настоящий Рабан?
— Подделка! — немедленно высказался Ланзо.
Типун засопел, шумно раздувая крылья носа, с благоговением взял шпагу и убрал ее в ножны.
— Настоящий Рабан, — ответил он и пояснил: — В карты у школяра выиграл.
— Глупость несусветная! — вскочил с места Угорь. — Отказаться от денег в обмен на эту железяку? Уму непостижимо!
Ганс лишь пожал плечами. У него была слабость к хорошим клинкам, а тут — Рабан!
Это почтенное семейство не достигло высот некоторых своих земляков, ковавших оружие и доспехи для императора и его приближенных, но не столь родовитые аристократы почитали за честь владеть клинками, клейменными черепом и вороном. И вот такая игрушка у Ганса…
— Повезло, — хмыкнул я.
— Обдурили простофилю, — проворчал в пику мне Ланзо и с укором посмотрел на приятеля. — Говорил же — бери деньгами!
Ганс насупился и отвел взгляд.
Откинув полог, я шагнул из алькова, и сторож особняка Вселенской комиссии мигом отставил кружку с пивом и вытер рукавом усы.
— Допивай! — разрешил я и повернулся к Ланзо. — Провожать не надо, меня довезут.
Угорь с нехорошим прищуром глянул на дядьку и его дубинку, кивнул и навязываться в провожатые не стал, велел хозяину тащить кувшин пива.
Я кивнул на прощанье и вслед за сторожем вышел на улицу. К мостку через сточную канаву сразу подкатила стоявшая немного поодаль карета.
— Куда ехать, знаешь? — спросил я кучера.
— Знаю, ваша милость, — ответил тот. — Объяснили.
Я забрался внутрь, сторож устроился на запятках, и карета, переваливаясь и подпрыгивая на неровной брусчатке, покатила в ночь.
К моему возвращению Уве еще не спал, сидел за столом в гостиной и штудировал какое-то сочинение, сильно склоняясь над книгой из-за тусклого света трех почти прогоревших свечей. Я замер на пороге в нерешительности. Было совершенно непонятно, как вести себя со школяром теперь, когда раскрыто мое инкогнито.
— Магистр! — Уве выскочил из-за стола и выпалил: — А можете оставить меня насовсем? Декан не откажет вам! Не сможет отказать!
— Что значит — насовсем? — не понял я.
— Сделайте постоянным слугой вместо прежнего! — пояснил просьбу паренек.
— Э-э-э… зачем? В смысле — тебе это зачем? Ты хоть понимаешь, что и руки никто из однокашников больше не подаст?
— Очень надо! — фыркнул Уве. — Да в любом случае припомнят, что магистру Вселенской комиссии служил, а мне еще год университету долги отрабатывать!
Определенный резон в этих словах имелся, и все же я не мог не коснуться больной темы.
— А как же сеньорита Розен? Я скоро уеду, тебе придется ехать со мной.
Уве отчаянно покраснел, но сумел перебороть смущение.
— Это все из-за нее! — почти выкрикнул он. — Я не смогу здесь остаться. Не смогу видеть ее каждый день без всякой надежды на ответное чувство!
Я хмыкнул:
— И что же заставило тебя прозреть, мой юный друг?
— Ну… — Школяр замялся, потом нехотя произнес: — Ральф затмевал меня по всем статьям. Красивый, умный, из хорошей семьи! У меня не было никаких шансов. Сейчас его нет рядом с нею, а Лорелей в мою сторону даже не взглянула. Это… невыносимо! Магистр, это просто невыносимо!
— Стой! — оборвал я истерику. — Что изменилось за прошедшую седмицу, Уве? Она выразила благосклонность кому-то другому?
— Нет, что вы! — округлил глаза юнец. — Она не такая! Просто вокруг нее стал крутиться Аксель. Вы видели его, рыжий наглый фирланец. Он урод и фигляр! И ничуть не умнее меня. Да еще наведывается к гулящим девкам в «Три кошки», сам видел! Но общается она с ним…
— А не с тобой, — заключил я.
Школяр поник.
— Ладно, Уве! — похлопал я его по плечу. — Поговорю на этот счет с деканом. А сейчас прекращай жечь свечи и отправляйся спать.
Слуга ушел в свою каморку, а я лишь покачал головой. Уве безошибочно почуял шанс стать кем-то значимым и вцепился в него, будто в счастливый билет. Пусть парнишка и лицензированный ритуалист, но для аристократов он ничем не отличается от простого кмета. А вот если сумеет завести нужные знакомства и устроиться во Вселенскую комиссию, мало кто посмеет смотреть на него свысока. И, как ни крути, стремление к карьерному росту не самая плохая сублимация влечения к сеньорите Розен.
Стоит замолвить за него словечко. Раньше меня как-то совсем не волновало, что пришлось забраться юнцу в голову и слегка похозяйничать там, но сейчас, когда есть немалая вероятность, что и сам оказался жертвой подобных манипуляций…
Усилием воли я отогнал назойливую мысль и отправился спать. Завтра! Все прояснится завтра. Очень надеюсь на это.
Травяной сбор Уве заварил из рук вон плохо. Я с трудом заставил себя сделать пару глотков горького отвара, выбрался из-под одеяла и принялся одеваться.
— Принести завтрак? — спросил школяр.
— Нет, спущусь, — ответил я, натягивая сапоги.
Сунул за голенище стилет, задумчиво посмотрел на дорожный сундук, немного поколебался и все же вытащил из него сверток с кольчужной безрукавкой. Надел ее поверх стеганого колета, сверху прикрыл камзолом и встал у мутного зеркала, оценивающе глядя на себя со стороны.
Уве следил за мной с круглыми от удивления глазами.
— А чего ты хотел? — фыркнул я. — Полагаешь, чернокнижник ножом ткнуть не может?
Юноша неуверенно развел руками:
— Как-то не думал об этом.
Я посмотрел на школяра и напомнил о вчерашнем разговоре.
— Не передумал насчет постоянной работы? Пока я не поговорил с деканом, еще есть время отыграть все назад.
— Нет! — резко бросил Уве. — Решено!
— Как скажешь, — пожал я плечами. — Тогда вот тебе первое задание: пройдись по оружейным лавкам и поспрашивай, не покупал ли кто на днях шпагу работы мастера Рабана из Барги или его сыновей. Клеймо — ворон, сидящий на черепе. И вызнай описание покупателя, если вдруг повезет.
— Сделаю, — кивнул слуга. — А зачем?
— Затем, что я тебя попросил.
Я не стал ничего объяснять, поскольку и сам не был ни в чем до конца уверен. Просто обеспокоила слишком уж дорогая вещица в руках подручного. Не завелись ли у живоглотов лишние деньги, вот в чем вопрос.
Некстати вспомнился ларец с драгоценностями сеньоры Розен, и по спине пробежал неуютный холодок. Но нет, Ланзо бы не стал совать голову в петлю. Уверен — не стал бы!
Позавтракав в компании неразлучной парочки лекторов, я дождался прикатившего на служебной карете магистра Риперторпа и предложил подвезти коллег в университет, но те в ответ лишь рассмеялись. Сегодняшний день, помимо всего прочего, считался праздником школяров и преподавателей, занятий не было. Когда пророк пришел в Ренмель, его ученики начали собирать пожертвования, дабы накормить всех желающих посетить проповеди, и теологи видели в этом прообраз организации современных университетов.
Немудрено, что площадь перед главным корпусом оказалась сплошь запружена народом. Пока что до выпивки, фривольных песен и танцев дело не дошло, учащиеся криком и свистом поддерживали участников теологического диспута. Тут же парочка ушлых школяров предлагала всем желающим пострелять из невесть где раздобытого арбалета, суля в случае поражения мишени талер против уплаченного за участие в аттракционе гроша. Расстояние до цели было невелико, но рядом как бы невзначай прохаживался их товарищ с факультета тайных искусств. Для ритуалиста отвести в сторону болт не составляло особого труда; монетка копилась к монетке.
Проехать через толпу не было возможности, остаток пути мне, Риперторпу и магистрам-надзирающим пришлось проделать пешком. Нашу процессию заметили, и послышался недовольный ропот, но дорогу загородить никто даже не пытался. Впрочем, одна заминка все же случилась. Уже у ворот к нам подскочил молоденький школяр — явный желторотик, подбитый на какую-то каверзу своими старшими товарищами.
— Магистр! — завопил он, хватая меня за руку. — Вызываю вас на теологический диспут! Что появилось раньше: курица или яйцо? Какую точку зрения будете защищать? Решайте!
Я досадливо поморщился. Зубоскалам с теологического факультета не составит никакого труда выставить меня на посмешище вне зависимости от сделанного выбора, но и отмахиваться от приглашения не стоило.
— Сын мой, — ласково произнес я, чем поверг паренька в ступор, — любому простецу известно, что в помыслах Вседержителя и курица, и яйцо, и вообще все сущее появились одномоментно, ибо весь наш мир есть плод замысла его. Ты же, отрицая всеведенье создателя нашего, впадаешь в грех ереси. Как, чадо, тебя зовут?
Школяр побледнел от ужаса и попятился, но я держал крепко.
— Как тебя зовут?
Паренек дернулся и плюхнулся на задницу, когда я неожиданно разжал пальцы.
— Идемте, магистр! — поторопил меня Риперторп. — Оставьте сопляка в покое.
Так я и поступил.
Комнату нам выделили на третьем этаже, под самой крышей. В коридоре перед дверью уже толпился десяток учащихся: одни перепугались официального вызова на допрос и оттого пришли раньше времени, другие решили поскорее покончить со всеми формальностями и дальше уже со спокойной душой веселиться на празднике. Увы, сеньорита Розен приглашение проигнорировала. Был небольшой шанс, что она одумается и вернется из имения отца, но нет, не одумалась…
Для начала мы переставили в комнате мебель. Вынесли в коридор два стола, оставшийся сместили к окну. В центре помещения вычертили круг, в него установили стул. Магистры-надзирающие разместились по разные стороны друг напротив друга. Один встал перед мольбертом, второй принялся, разминая запястья, крутить в руках ритуальный жезл.
Я, Риперторп и секретарь университетского суда, привлеченный для ведения протоколов, разместились за столом, и тогда педель запустил внутрь первого из школяров — того самого желтоволосого смутьяна, сорвавшего вчерашнюю лекцию. Явился он не один, а в сопровождении молодого человека в мантии бакалавра.
— Я представитель корпорации школяров, — представился тот, — и буду отстаивать интересы своих товарищей.
Магистр Риперторп глянул в ответ с дружелюбием голодного стервятника и потребовал:
— Встаньте к стене и ни при каких обстоятельствах не пересекайте круга.
— Это зачем еще? — встревожился юрист. — Что за магию вы используете?
Но желтоволосый школяр не разделил опасений защитника и спокойно уселся на стул.
— Нет здесь никакой магии, — усмехнулся он и зло уставился на меня. — Отыгрываетесь за вчерашнее, да?
Риперторп постучал по столу и потребовал школяра представиться, затем спросил:
— Вы слушатель профессора Верона?
Немедленно влез юрист:
— Не отвечай! Если нужно, пусть запросят в деканате.
— Отчетность не всегда соответствует фактическому положению дел, — поморщился я. — Боюсь, придется вызвать для дачи показаний профессора. Испортить ему праздник, объяснить, почему так произошло…
Желтоволосый школяр недовольно поежился и быстро произнес:
— Да, я слушатель профессора Верона!
Дальше дело пошло проще, и худо-бедно удалось вытянуть ответы на все интересовавшие нас вопросы. Во время беседы магистр с жезлом несколько раз толкал в сторону своего коллеги эфирную волну, и тот немедленно начинал скрипеть по бумажному листу грифелем. Выставив школяра за дверь, мы с Риперторпом подошли к мольберту и уставились на неровный овал, охвативший центр координатной сетки.
— Распределение нормальное, смещение в пределах допустимого, — на глаз определил магистр.
Анализ линейных искажений, как именовался этот метод, позволял оценить состояние эфирного тела человека. Один заклинатель отправлял энергетический импульс, другой принимал сигнал и фиксировал его на бумаге. У лишенного колдовского дара простеца должен был получиться идеальный круг, а вот у адептов тайных искусств фигура могла принимать самые причудливые очертания. Наличие же нескольких обособленных контуров, как правило, говорило о связи с запредельем, но рекомендовалось использовать сразу несколько математических и графических моделей, дабы гарантированно получить объективный результат.
— Думаю, имеет смысл сначала опросить всех, а потом уже анализировать рисунки, — предложил я.
Так и решили поступить.
Из полусотни школяров, явившихся на вчерашнюю лекцию, почтить нас сегодня своим присутствием соизволили не больше двух дюжин, но и так провозились с ними до самого полудня. Закончив с допросом, сделали перерыв.
Стол накрыли принесенными с университетской кухни блюдами; декан Келер от щедрот своих выделил пару бутылок весьма неплохого красного вина.
— Магистр… — неуверенно отозвал он меня в сторону. — Касательно вчерашнего инцидента… Негативная оценка подготовки школяров весьма осложнит нам всем жизнь. Нет! Прекрасно, что вам удалось выявить прискорбные прорехи в знаниях, но, быть может, получится оставить это все между нами?
— Разумеется, получится! — улыбнулся я широкой и дружелюбной, но при этом насквозь фальшивой улыбкой. — Сегодня пришла только половина приглашенных, а нам чрезвычайно важно опросить всех школяров, бывших на моей вчерашней лекции. Объявите, что неявившиеся не будут допущены до занятий.
Декан будто в размерах уменьшился, но тут же расправил плечи и возмущенно заявил:
— Вы хоть понимаете, о чем просите? Да они же просто взбунтуются! Мы можем лишь призвать к благоразумию, не более того.
Призвать к благоразумию? Я чуть не рассмеялся. Откуда взяться благоразумию в головах молодых оболтусов? Все они, за исключением одного или двух, проигнорировали вызов вовсе не из страха разоблачения, а лишь желая покрасоваться своей удалью перед однокашниками. Тем более что впереди — длинные праздники, и можно совершенно безнаказанно строить из себя бунтаря.
Клос Келер немного помялся и предложил:
— Завтра с утра могу отправить педелей пройтись по общежитиям и квартирам. Кого-нибудь да удастся застать. Но силой их на допрос не потащат. Это ваша прерогатива.
Декан перекладывал ответственность за возможные беспорядки на Вселенскую комиссию, а в том, что волнения последуют, сомневаться не приходилось. Школяры, выпивка и безделье — гремучая смесь.
— Ну не знаю, не знаю, — покачал я головой и резко сменил тему: — Может, тогда отдадите мне Уве?
— Простите, что? — опешил Келер.
— Перепишите его долг на Вселенскую комиссию. Вы ведь можете сделать это. Я знаю — можете. Сделайте, и забудем о вчерашнем инциденте как о страшном сне.
Декан кивнул и протянул руку:
— Договорились!
После обеда магистры-надзирающие приступили к анализу эфирных тел, а мы с Риперторпом занялись допросом приятелей Ральфа вон Далена и его преподавателей. Под конец пообщались с Эльзой, и, к величайшему моему облегчению, разговор вышел исключительно деловой, без перехода на личности. Приобщили к делу список книг, выдававшихся на руки племяннику епископа, на том и распрощались. Если кто и удивился резкости отдельных высказываний заведующей библиотекой, то списал ее на всеобщую предубежденность против сотрудников Вселенской комиссии.
— А как случится что — сразу за помощью бегут! — неодобрительно произнес Риперторп, вылил себе в кружку остатки вина и спросил: — Займемся графиками?
— Давайте, — согласился я, и мы убили еще несколько часов на попытки вычислить чернокнижника. Попытки бесплодные. Среди допрошенных нами школяров никого связанного с запредельем не оказалось.
Тогда мы отпустили магистров-надзирающих, обсудили результаты, а точнее, их полное отсутствие, и начали собираться сами.
— Вы разве не посетите праздничный ужин? — удивился магистр, когда я надел плащ. — Вас приглашали!
На устраиваемый ректором ужин меня и в самом деле позвать не забыли, но я не собирался ловить на себе полные любопытства, сочувствия и осуждения взгляды преподавателей. Риперторп — и тот, несмотря на всю свою показную невозмутимость, не лучшим образом скрывал желание забраться мне в голову и отыскать там ответ на вопрос, что может подвигнуть здравомыслящего человека добровольно позволить заклеймить себя ангельской печатью.
Так что я тепло попрощался с коллегой, подхватил саквояж и вышел в коридор, где уже скучал Уве.
— Ничего, магистр, — оповестил он меня. — Шпаг с таким клеймом ни в одной из трех лавок не было. Говорят, слишком дорогая для них вещь. Не возьмутся даже под заказ вести.
— Никакой поиздержавшийся школяр не приносил на продажу?
— Нет.
— На сегодня свободен, — отпустил я слугу и спустился на крыльцо в надежде, что кучеру удалось подъехать к арке и не придется пробираться через толпу пьяных школяров.
Двор оказался пуст, с улицы же то и дело доносились взрывы хохота, крики и отголоски зажигательных мелодий. Праздник! Сегодня у людей праздник; веселятся и обыватели, и школяры, одному лишь мне тошно. Эх, ну что за жизнь?..
Педель уже закрыл ворота, а посетителей впускал и выпускал через калитку рядом с ними. Я справился насчет кареты, и мне посоветовали заглянуть на университетскую конюшню, пристроенную к главному корпусу. Туда и отправился, посильнее надвинув на лицо шляпу.
Школяры развлекались как могли: черпали кружками из огромных котлов глинтвейн, гудели в дудки, плясали и глазели на представление бродячих циркачей. Почти у всех лица закрывали полумаски: как дань традициям, сегодняшним вечером устраивался маскарад.
Предупреждающе дрогнули четки, и я не стал отмахиваться от приобнявшего меня верзилы в жутковатой маске чумного доктора, лишь процедил:
— Ты что творишь, Ланзо?
— Узнали? — расстроился Угорь. — Как?
— Комплекция выдала, — соврал я. — Отрастил пузо…
Ланзо фыркнул и протянул мне белую маску с плаксиво изогнутыми губами, тонкими линиями бровей и одинокой слезинкой на щеке.
— Ты, никак, шутишь? — возмутился я.
— У нас проблемы, сеньор обер-фейерверкер. Серьезные.
— Что такое? — насторожился я, выдернул маску из руки подручного и прикрыл ею лицо. — Говори уже!
— Герда разнюхала, что в тот вечер Хорхе встречался в «Вольном ветре» с тем сарцианином — помощником книжника и ушел оттуда вместе с ним.
— Да иди ты! — невольно вырвалось у меня.
— Она парня чуть на лоскуты не порезала, — поежился Ланзо. — Хвала небесам, Ганс успел вмешаться. Но если хотите расспросить Романа, надо поторопиться.
— Где они?
— В «Вольном ветре». Все местные сарциане на празднике, кабак сегодня закрыт.
— Ангелы небесные! — простонал я. — За что мне это?
— Поспешим!
— Да погоди ты! — отмахнулся я. — Погоди, дай подумать!
Через прорези в маске я ничего толком не видел, поэтому снял ее и расширил отверстия перочинным ножом. Ланзо возмущенно фыркнул и отпихнул едва не налетевшего на нас школяра, тот в отместку кинул под ноги шутиху. Я наступил на нее и растер по брусчатке подошвой. Еще не хватало плащ искрами прожечь!
— Магистр! — поторопил меня Угорь. — Надо идти!
— Хорошо, только закину в карету саквояж.
— Я могу понести…
— Нет! — отказался я и поспешил на конюшню.
Кучер известию о том, что в его услугах больше нет нужды, откровенно обрадовался. Я лишь попросил завезти саквояж на квартиру, да еще забрался в карету и достал из саквояжа пистоли. Сунул их за пояс, поплотнее запахнул плащ и вернулся к дожидавшемуся меня Угрю.
— Пошли! — позвал его, и мы отправились в путь через царившее в городе веселье.
Самое большое столпотворение оказалось в районе городской площади, где играла музыка и шло выступление циркачей. Уже смеркалось, и всюду горели масляные лампы, в темное небо взлетали огненные росчерки шутих, а высоко-высоко на протянутом меж крышами домов тросе покачивался канатоходец; шест пылал привязанными к обоим концам факелами. Все взирали на представление, затаив дыхание. Все, кроме орудовавших в толпе карманников да дорвавшихся до выпивки забулдыг.
Тут же расхаживали на ходулях выряженные чудищами акробаты, они исторгали длинные струи огня, и зеваки голосили от восторга. Пронзительно визжали скрипки, кто-то кружился в танце, кто-то отбивал ладошами ритм. Взлетали пышные юбки, стучали по брусчатке набойки сапог.
Состоятельная публика позаботилась о красочных карнавальных костюмах; беднота и школяры ограничивались масками вроде наших. То и дело навстречу из темноты вырывались морды мифических чудовищ, золоченые ангельские лики да румяные кукольные мордашки, и я порадовался идее Ланзо слиться с толпой. В сутолоке ничего не стоит получить удар ножом, а теперь никто не узнает меня, не выследит, не опознает, если вдруг придется пойти на крайние меры.
И все же на сердце было неспокойно. Наверное, именно расшалившиеся нервы и позволили уловить, как изменилось подрагивание четок, стало более смазанным, словно на биение частички эфирного тела Ланзо наложился некий посторонний ритм. И потому, когда Угорь шагнул в узкий проход меж домами, я за ним не пошел.
— Хватит с меня глухих закоулков! Идем по улице.
— Но так быстрее! Надо спешить! Герда совсем ополоумела!
В Герде, этой тихой и неприметной девице, и в самом деле иной раз просыпалась сарцианская кровь, но Хорхе легко обуздывал подругу. Хотелось верить, что получится это и у меня.
Я выругался и зашагал по улице.
— Ланзо, догоняй!
Угорь вернулся из проулка и, ругаясь на чем свет стоит, поспешил вслед за мной. Попадавшихся на пути бюргеров он расталкивал без всякого почтения, ладно хоть все были в изрядном подпитии и потому настроены благодушно. Драки не случилось.
Заточенный в янтарную бусину эфир начал пульсировать чисто и ровно, вторя биению сердца спешившего за мной живоглота, но ненадолго. Очень скоро подрагивание вновь смазалось. Мне это совсем не понравилось; противно засосало под ложечкой. Маска дарила иллюзию защищенности, но у анонимности была и обратная сторона. Никто не узнает меня, никто не выяснит, куда и с кем я ушел.
Постепенно веселье, зажигательные мелодии, хоровое пение и женский визг стихли, улица опустела, прохожие стали встречаться все реже и реже. Праздник остался позади. Сторож выстроенной на перекрестке каменной церквушки смерил нас пристальным взглядом, осенил себя святым символом и зазвенел ключами, запирая дверь.
Ланзо руками изобразил у себя над головой рога, расхохотался незамысловатой пантомиме и повернул на узенькую темную улицу. Мы прошли еще немного и остановились у входа в переулок, который вел прямиком к задворкам «Вольного ветра».
— Пришлось взломать заднюю дверь, — пояснил Угорь.
Я настороженно огляделся по сторонам и велел живоглоту:
— Веди!
Ланзо послушно ступил во мрак узенького прохода и сразу замедлил шаг, опасаясь наткнуться на что-нибудь и переломать ноги.
— Посветить бы… — вздохнул он.
— Хорошо бы, — вторил я ему, пытаясь заранее высмотреть место, у которого нашли тело Хорхе.
Пульсация в затянутых на запястье четках выровнялась, но потом вновь сбилась и окончательно раздвоилась. Я набрал в легкие побольше воздуха и откашлялся. Ланзо не расслышал шороха, а когда скрежетнул приведенный в боевое положение курок, было уже поздно: ствол пистоля уткнулся ему в затылок.
— Ни звука! — предупредил я, левой рукой стягивая с лица маску.
Угорь замер на месте, но сразу опомнился и прошипел:
— Рехнулся? По своим стрелять?!
— Не впервой, — огрызнулся я. — Вспомни Салено!
— Больной ублюдок! — выругался Ланзо. — Ты что задумал?
— Еще слово — и пристрелю, — пообещал я, свободной рукой взвел курок второго пистоля и вытянул его из-за пояса. — Шагай, и без фокусов!
Ланзо шумно выдохнул и дурить не стал, обреченно затопал по переулку к задворкам «Вольного ветра». Я остановил его за несколько шагов до бокового ответвления и, продолжая удерживать подручного на прицеле, мысленно потянулся к четкам и усилием воли приглушил биение частички эфирного тела Ланзо. И сразу на первый план вышла пульсация в другом янтарном шарике.
Близко, слишком близко…
В темноте послышался шорох, и я шепнул на ухо Угрю:
— Зови его!
Ланзо промолчал, и я с сожалением вздохнул:
— Твой выбор…
Угорь судорожно сглотнул и позвал:
— Ганс! Сюда!
Из бокового прохода тут же вынырнул Типун с обнаженным кинжалом в руке.
— Брось! — потребовал я, нацелив на него второй пистоль.
Громила на миг замялся, но моментально просчитал ситуацию и выполнил распоряжение. Клинок упал в грязь.
Картина была ясна — живоглотов перекупили. Кто-то не поскупился назначить за мою голову такую награду, что эти выродки не сумели устоять перед искушением. Все испортил Ганс, не от большого ума выставив напоказ шпагу. В противном случае я бы ничего не заподозрил, пока не стало слишком поздно. Впрочем, четки тоже помогли.
— Кто вам заплатил? — спросил я Ланзо.
— Ты бредишь!
Да уж, выбить из этой парочки правду будет делом нелегким. Одна ошибка — и мне конец. И вдруг заказчик отрядил проследить за нами своего человека? А ну как подкрадется со спины?
— Кабак взломали? — спросил я Угря. — Или набрехал?
— Взломали. Ты не…
— Заткнись и шагай!
Ганс как бы невзначай отступил в сторону, укрываясь от меня за подельником, но я не стал суетиться, немного отстал и последовал за живоглотами с нацеленными им в спину пистолями.
Угорь не обманул: косяк и в самом деле топорщился щепой, а дверь стояла распахнутой настежь. Более того — внутри мелькали отблески разожженных ламп.
Подстраховались на случай, если не получится прирезать по дороге? Молодцы какие…
Ланзо и Ганс прошли в заставленный столами общий зал и, не сговариваясь, расступились в разные стороны. В паре они работали не первый год и понимали друг друга без слов. Да только против двух пистолей не поможет никакая выучка. Так что поговорим…
— Кто вам заплатил, выродки? — спросил я, и тут за спиной скрипнула половица.
Из чулана вынырнула тень; нож легко вспорол и плащ, и камзол, но бессильно проскрежетал по звеньям кольчуги и соскользнул в сторону. Я отмахнулся пистолем, яблоко — противовес рукояти с мерзким хрустом угодило в голову несостоявшегося убийцы, и тот как подкошенный рухнул на пол.
С шорохом вылетела из ножен шпага; Ганс ринулся на меня с занесенным для удара клинком, и я едва успел рвануть пальцем спусковой крючок. Ствол плюнул огнем и клубами дыма; пуля пробила грудь, заставила громилу оступиться и выронить оружие.
Ганс еще только падал, а я уже поймал на прицел мелькнувший в дыму силуэт и выстрелил, но в самый последний миг Угорь перевернул стол, и свинцовый шар засел в толстых досках.
Вот же зараза!
— Ух! — рассмеялся Ланзо, сорвал с лица маску чумного доктора и обнажил шпагу.
Я отбросил разряженные пистоли и выхватил кинжал. Угорь насмешливо фыркнул и едва успел отбить брошенный в голову клинок. На миг живоглот опешил от неожиданности, и этого мгновения хватило мне, чтобы нагнуться и поднять с пола шпагу Ганса.
— Сеньор обер-фейерверкер изволит фехтовать? — хмыкнул Угорь. — Ну, если есть желание помучиться перед смертью…
Я скинул плащ, встал в полузабытую стойку и сказал:
— Еще можем договориться.
Клинок лег в руку на удивление ладно, но иллюзиями себя тешить не приходилось: живоглоту я не соперник. Лишний вес не помешает Угрю наделать во мне дырок; рубится он куда лучше моего. И прекрасно это понимает.
— Зачем? — спросил Ланзо и двинулся вперед. — Зачем мне это, а?
— Убийство магистра…
Острие шпаги метнулось в лицо, и я едва успел отбить выпад собственным клинком. Лязгнула сталь о сталь, Угорь тут же оказался рядом и ударил в бок возникшей в левой руке дагой. Кольчуга уберегла от ранения, мощный толчок лишь сбил дыхание. Ланзо разочарованно выругался и на миг упустил инициативу. Пользуясь случаем, я нанес сильный секущий удар, но Угорь проворно отпрянул.
— Не стоит все усложнять, — прорычал он и вновь атаковал.
Я парировал, поспешно отступил и ухватил со стола кованый подсвечник. Сами собой вспомнились давно забытые уроки, полушаг назад закончился быстрым обратным движением, и шпага стремительной дугой устремилась в голову противника. Ланзо издевательски легко отбил клинок в сторону, пнул меня в колено и рубанул дагой. Я едва не попался на этот обманный финт, лишь в самый последний момент успел развернуть корпус и уйти от выпада шпагой. И даже так на отступе Ланзо умудрился зацепить мою руку; лезвие прорезало камзол и оставило на бицепсе длинную, пусть и неглубокую рану.
— О-ля-ля! Первая кровь! — рассмеялся Угорь и вновь атаковал.
Я отбил выпад подсвечником и проворно отпрыгнул, но Ланзо не собирался затягивать схватку и усилил натиск.
Клац-клац-клац!
Я встретил атаку во второй позиции, а после обмена ударами фехтовальные премудрости напрочь вылетели из головы. Противник превосходил меня на голову, все, что оставалось, — это беспрестанно отступать, отбиваясь шпагой и подсвечником. Изловчившись, Угорь провел точный укол в грудь; нанизать меня на шпагу помешала кольчуга. Но совсем уж без ранений не обошлось: острие даги оставило неприятную царапину над виском. К счастью, кровь текла по скуле и не заливала глаз.
К счастью? Так себе счастье, если уж на то пошло! В голове шумело все сильнее, левая рука едва удерживала подсвечник, и парировать им удары удавалось со все большим трудом.
Вовремя опрокинутым стулом я сбил очередную атаку живоглота и укрылся от него за круглым столом в тщетной попытке хоть немного восстановить сбившееся дыхание. Ланзо тоже умерил пыл, по его раскрасневшемуся лицу катились крупные капли пота, дышал он тяжело и неровно. Впрочем, медлил Угорь вовсе не из-за усталости, просто дожидался, пока мне станет дурно из-за кровотечения.
— Говорил же, — хрипло выдохнул я, — если предложат денег, приходи — обдерем простака как липку!
Ланзо двинулся вокруг стола и нервно мотнул головой:
— Не все делится на двоих! А сдохнуть, как Хорхе, в подворотне — не по мне!
Я шагнул в противоположном направлении, продолжая укрываться от противника за круглой столешницей, и предупредил:
— Пожалеешь!
Угорь лишь рассмеялся:
— Не стоило вообще связываться с тобой! Вспомни ересиарха Тибальта! Мы могли озолотиться, а ты все испортил! Все пустил псу под хвост! Надо было сразу понять, что ты слабак! — И Ланзо выругался, накручивая себя.
Я кинул быстрый взгляд на приоткрытую дверь чулана и напомнил:
— Свое в тот раз ты получил!
— Слишком мало! — рыкнул Угорь и рывком сдвинул стол в сторону.
Чего-чего, а силы и упорства ему было не занимать. Ланзо ринулся вперед и распластался в стремительном выпаде. Я едва успел отвести острие, и тут же шпаги сплелись, Угорь в повороте дернул рукой, и рукоять вырвало из моей ладони.
— Да! — хрипло выдохнул живоглот.
Я на миг опешил и не успел разорвать дистанцию. Ланзо выпрямился и ткнул дагой, предусмотрительно метя ниже края кольчуги.
В бедро словно раскаленный штырь загнали. В запале я отскочил и тотчас взвыл от боли в раненой ноге. Угорь вновь замахнулся шпагой, но под ногу ему попал табурет, удар вышел смазанным и цели не достиг. Я швырнул в раскрасневшееся лицо противника бесполезный теперь уже подсвечник и неловким скачком запрыгнул в чулан. А только навалился спиной на захлопнутую дверь, и меня едва не отбросило в глубь каморки.
— Открой! — рявкнул Ланзо и вновь пнул дверь. С разбега таранить ее плечом он, по понятным причинам, опасался. — Все равно истечешь кровью и сдохнешь!
— Сам сдохнешь! — откликнулся я, стягивая с запястья четки.
— Бесталанный колдун, ты просто смешон! Все превращаешь своим касанием в дерьмо! Я не дам тебе утянуть себя следом!
Последовал новый пинок в дверь, меня перетряхнуло, и от боли помутилось в глазах, четки выскользнули из окровавленных пальцев, упали на пол. Я сполз следом, уперся здоровой ногой в какой-то ящик и лихорадочно зашарил рукой в поисках нити янтарных бусин.
Ну где она? Куда отлетела?!
Где моя страховка на случай предательства, когда она так необходима?!
— Ты не сдох там? — с отдышкой спросил Ланзо и вновь пнул дверь, на сей раз не особо сильно. — Ничего! Не сдох, так сдохнешь…
Пальцы наткнулись на четки, я с облегчением выдохнул и принялся перебирать янтарные зерна в поисках нужного. Уловив сбивчивую пульсацию, стиснул бусину и хрипло крикнул, желая потянуть время:
— Хорхе — ваша работа?
— Нет же, болван! — выругался Угорь, и дверь сотряс новый удар.
Проткнутую дагой ногу обожгла острая боль, и я завалился на бок, скорчился, да так и остался лежать на полу. Кое-как выпростал из-под себя руку и прочертил янтарным шариком на досках светящуюся окружность. Эфирный след вспыхнул в темноте призрачным огнем и начал медленно затухать. Прежде чем серебристое сияние окончательно погасло, я лихорадочными штрихами накидал крепко-накрепко вызубренную формулу незримой удавки и связал ее с заключенной в бусине частичкой ауры.
Мигнула синяя вспышка, запахло паленым деревом, и — о чудо! — из-за двери донесся сдавленный сип, что-то стукнуло, легонько дрогнул пол. Переборов охватившую меня слабость, я извернулся и выполз из чулана. Стоявший на коленях Ланзо уставился на меня выпученными глазами; его пухлые пальцы судорожно шарили по шее в поисках удавки и никак не могли подцепить ее и оттянуть от горла.
Стоило мне ухватиться за край стола и подняться на ноги, Ланзо запаниковал, повалился на пол и попытался отползти. Я не устоял и рухнул ему на спину, вцепился левой рукой в волосы, правую сунул за голенище сапога и вытянул стилет. Залитая кровью рукоять едва не выскользнула из пальцев, пришлось зажать ее в кулаке.
И тут призрачная удавка развеялась! Угорь сипло втянул в себя воздух, закашлялся и взбрыкнул, скидывая меня со спины. Трехгранный клинок вошел ему под ребра, не встретив никакого сопротивления. Я выдернул оружие и пырнул Ланзо во второй раз. Потянул стилет на себя, но не удержал скользкую рукоять и обеими руками обхватил бьющееся в агонии тело, мешая раненому высвободиться, дотянуться до оружия и нанести ответный удар.
Ланзо оказался силен словно медведь. Он едва не скинул меня и даже немного прополз к шпаге. Вытянул руку, захрипел, уткнулся лицом в пол и затих. Сдох.
Я скатился с мертвеца и несколько мгновений просто лежал, бездумно глядя в потолок. Затем ухватил дагу Угря и подтянул к себе сброшенный им плащ. Распорол прочную ткань, свернул ее и прижал к ране. Сверху наложил вытянутый с пояса Ланзо ремень. На мое счастье, удар пришелся во внешнюю сторону бедра, крупные артерии задеты не были; повязка если и не полностью остановила кровотечение, то серьезно его замедлила.
Вновь накатило головокружение. Переборов его, я кое-как замотал порез на предплечье обрывком материи и затянул повязку, ухватив один из ее концов зубами.
Да! Вот так!
Подняться на ноги удалось, лишь ухватившись за стол. Я покачнулся и с трудом удержал равновесие, потом и вовсе навалился на высокую спинку стула. Стараясь не опираться на раненую ногу, доковылял до незнакомца, оглушенного рукоятью пистоля в самом начале схватки, и без сил опустился рядом.
Тот по-прежнему лежал, уткнувшись лицом в пол, и не шевелился. Я запустил пальцы в волосы, приподнял голову и ошарашенно протянул:
— Ангелы небесные!
Это была фрейлейн Герда. Удар пришелся в висок и проломил кость, уложив девчонку наповал. Вот уж не думал, что Ланзо и Ганс впутают ее в это мерзкое дело…
Я отпустил волосы, зачем-то вытер пальцы о штанину и вновь с кряхтением поднялся на ноги. Подволакивая ногу и постанывая от боли на каждом шагу, вернулся к Угрю и наскоро обшарил его, но отыскал лишь тощий кошель. Тогда выдернул загнанный в бок живоглота стилет, а взамен всадил меж лопаток покойника его собственный клинок.
Так тебе, сволочь!
Головокружение понемногу нарастало, и все сильнее звенело в ушах, поэтому Ганса я обыскивать не стал, сунул в ножны кинжал, подобрал пистоли и потихоньку, по стеночке заковылял к выходу. Но сразу опомнился и вернулся за шпагой. Не ровен час, доведется на лихих людей наткнуться. Хоть какой-то шанс будет…
Каждый шаг отдавался в проткнутой ноге пронзительной болью, и в сапоге мерзко хлюпала кровь. Наваливаясь на стены, я узеньким темным проходом добрался до выхода на соседнюю улицу и остановился перевести дух. Вынырнувший из мрака силуэт на миг замер, но сразу попятился и вновь растворился в ночи. Послышался быстрый топот, но почти сразу он стих, затерявшись меж домов.
Не важно! Я отправился дальше и вскоре оказался рядом с церквушкой, которую миновал по пути в ловушку. Пришлось повозиться, сбивая замок, и хоть звонкие удары наверняка переполошили всю округу, никто не вышел призвать меня к ответу. Дураков нет…
Распахнув дверь, я проковылял меж скамей, без сил распластался на полу и перевернулся на спину. Над головой закружились ангелы небесные, но сейчас меньше всего меня интересовали фрески, украшавшие церковный купол. Я потянулся к заполнившему помещение эфиру, и незримая стихия откликнулась неожиданно легко, тело налилось теплом, боль стихла. Внутренняя энергетика приобрела былую упорядоченность и позволила направить силы на восстановление рассеченных сосудов, давая возможность унять кровотечение и…
Полностью исцелиться? Эх, мечты, мечты!
Заниматься следственными действиями с проткнутым бедром непросто само по себе, да еще зашивший раны профессор Гаус настоятельно рекомендовал не перегружать раненую ногу, поэтому весь следующий день я провалялся в постели. Дремал, разбирал протоколы допросов, рассказывал о нападении представителям местных властей и коллегам. Живоглотов представил безвинными жертвами, убийцами стали неизвестные в масках. Просто хотел оставить себе пространство для маневра.
На вторые сутки после ранения я не выдержал и велел Уве принести клюку — длинную и с упором под руку, а затем мы отправились прошерстить комнаты живоглотов. Перетряхивать пожитки покойников я поручил школяру, а сам сразу завалился на кровать, откуда и руководил обыском, подсказывая, где стоит смотреть в первую очередь.
Улов оказался небогат; самое ценное, что удалось отыскать, — это набитый мелкими серебряными монетами кошель, запрятанный на одной из балок под потолком. Обнаруженная сумма воображение отнюдь не поражала. Ланзо Хофф отличался изрядной скаредностью и наверняка отложил за время работы на меня куда больше этого. Подкупили его отнюдь не мелочью. Так чем? И самое главное — кто? Ответа на этот вопрос обыск не дал.
Выделив от щедрот своих Уве пару талеров на обновление гардероба и велев собрать все более-менее ценное, я разрешил хозяину освободить комнаты от остального барахла, а вот за стойла и овес для лошадей заплатил за седмицу вперед. Мальчишка при конюшне взнуздал спокойную лошадку Герды, я не без труда взгромоздился в седло и потрусил к особняку Вселенской комиссии. На третий день праздников пьяные на улицах средь бела дня почти не попадались, а скрипки, дудки и барабаны смолкли до наступления сумерек. Но и так пару раз я едва не сверзился на мостовую, когда поблизости громыхнули взрывы шутих. Еще повезло, что под копыта ничего не бросили…
В отделении я развалился в удобном кресле и устроил вытянутую ногу на табурете. Риперторп сегодня проводил время с семьей, а магистры-надзирающие при поддержке университетских педелей разыскивали не явившихся на допрос школяров, поэтому материалы носил Уве. Он же заварил рекомендованные профессором Гаусом травы. Вкус у настоя оказался премерзкий.
Я несколько раз прикоснулся к штанине, пытаясь определить, не пропиталась ли кровью наложенная на рану повязка, и болезненно поморщился. Бедро дергало, кость ныла, да еще нестерпимо чесался порез на бицепсе.
Но грех жаловаться. Мог бы и с жизнью распрощаться. А так оклемаюсь вскорости. И оклемаюсь куда быстрее любого простеца. Зачерпнутого в церкви эфира хватило для ускорения восстановительных процессов; магия подстегнула регенерацию тканей, и теперь оставалось просто ждать полного исцеления.
Ждать… Ненавижу! С тяжким вздохом я взял один из протоколов и сразу положил его обратно. О чем бы ни думал, мысли все равно возвращались к вопросу, кто перекупил живоглотов и чем я ему не угодил.
Самым очевидным кандидатом представлялся граф Розен, но меня на его счет терзали определенные сомнения. Влиятельный аристократ при необходимости привлек бы собственных головорезов, о живоглотах он попросту не знал. Чернокнижник тоже отпадал — у Ланзо хватало ума не связываться с этой братией, какие бы золотые горы ему ни сулили. Оставался таинственный книжник — тот, кто был заинтересован в содержимом старинных пергаментов.
Кто он? Декан Келер, известный коллекционированием древностей? Эльза, занимавшаяся исследованиями в области ментального доминирования и, вероятно, способная убедить кого угодно в чем угодно? Или они действуют в четыре руки?
Я выдохнул проклятие и вновь взял протоколы, но тут без стука распахнулась дверь.
— Кто еще… — прорычал я и враз осекся, когда в кабинет прошел моложавый сеньор, невысокий, стройный и гибкий, словно искусный танцор или опытный фехтовальщик.
Лицо его было худощавым и хищным, а светлые волосы аккуратно подстригла и убрала в модную прическу рука опытного парикмахера. Шпага и дага свисали с оружейного ремня так, как разместил бы их левша. На груди посверкивала графская цепь, средний палец правой руки украшал затейливый золотой перстень вице-канцлера Вселенской комиссии по этике.
Своим присутствием меня почтил Герберт вон Бальгон, граф Мольке — самый молодой вице-канцлер Вселенской комиссии и один из двух возможных преемников ее нынешнего главы. И он здесь — в Мархофе? Да что такое сдохло в нашем тихом болотце?!
— Ваше сиятельство… — пробормотал я и потянулся за клюкой, но вице-канцлер остановил меня небрежным взмахом руки.
— Не вставайте, магистр! — разрешил он и замолчал, небрежно похлопывая по ладони лайковыми перчатками. Взгляд беспокойных глаз обежал кабинет и остановился на мне.
— Та-а-ак! — протянул вице-канцлер и повторил: — Так…
Черный, с серебряными пуговицами и золотым шитьем камзол выглядел мятым, сорочка — несвежей, а высокие сапоги пестрели брызгами дорожной грязи. Обычно вон Бальгон не позволял себе появляться на публике в подобном виде, и ничего хорошего его теперешняя небрежность в одежде мне не сулила.
Захотелось поежиться, но я переборол мимолетную слабость и даже умудрился выдавить из себя:
— Что привело сюда ваше сиятельство?
— Что меня сюда привело? — возмутился Герберт. — И вы еще спрашиваете об этом, магистр? Вам ли не знать!
— Но…
— Вам было поручено весьма деликатное расследование, не терпящее огласки, а что устроили вы? Какой-то дурацкий балаган с орлянкой и шлюхами! — Вице-канцлер зло глянул на меня и счел нужным смягчить высказывание: — Это образное выражение, но вы и в самом деле подставили комиссию под удар. Епископ Вим крайне важен для нас, в будущем у него есть все шансы стать курфюрстом. А вы все испортили! Всем теперь известно, что вы из Вселенской комиссии! Абсолютно всем!
Я облизнул пересохшие губы и спросил:
— Его преосвященство недоволен мной? Это он вызвал вас?
— Вызвал? — скривил губы в презрительной ухмылке Герберт вон Бальгон. — Я не девка по вызову! Мой приезд — внутреннее дело комиссии!
— Боюсь, я совсем ничего не понимаю, — признался я. — До Ренмеля путь неблизок…
Вице-канцлер вытянул из-за обшлага камзола надорванный конверт и кинул его мне на колени:
— Ознакомьтесь!
Я развернул послание и недоуменно нахмурился. Некто в весьма красочных выражениях расписывал мое беспринципное поведение, угрозы и похвальбы занимаемой должностью. В письме не было ни слова правды, но поразило даже не это. Поразил сам факт, что на гнусный поклеп успели среагировать в столице. Для этого отправить навет должны были сразу после моего приезда в Мархоф.
— Так вы здесь из-за подметного письма? — уточнил я, возвращая листок.
— Я изначально был против вашего назначения, мне и поручили разгребать наваленную вами кучу дерьма!
— Но это вздор! Бред сивой кобылы! Тут нет ни слова правды!
— Не важно! — отмахнулся вице-канцлер. — Так или иначе, вы проявили неосторожность и раскрыли свое инкогнито!
— Не было такого, ваше сиятельство! — разозлился я. — Я никому ничего не говорил! Да я, судя по всему, и к расследованию еще толком не приступил, когда была отправлена эта кляуза!
Герберт вон Бальгон задумчиво хмыкнул и пожал плечами:
— Возможно, Филипп, вы стали жертвой обстоятельств. У епископа много врагов, в канцелярии у них могут быть свои люди.
— Скорее, у них свои люди в комиссии! — фыркнул я. — Никак иначе мое прозвище всплыть не могло! Нигде в бумагах оно не упоминалось!
— Разве это такой уж секрет? Не могли сболтнуть лишнего ваши люди?
— Ренегат — не то прозвище, которым стоит гордиться. Я не говорил о нем никому.
Самого вице-канцлера за глаза называли Гепардом, и он не видел в этом ничего предосудительного, даже несмотря на слухи, что побывавшие в опочивальне Герберта сеньоры начинали вкладывать в это слово иной, отнюдь не самый лестный смысл. Так что вон Бальгон недоуменно нахмурился и спросил:
— А ваш слуга-сарцианин, он тоже не знал об этом прозвище?
Хорхе обладал потрясающим чутьем на чужие секреты и при этом умел держать язык за зубами; я и понятия не имел, о чем он знал наверняка, а о чем догадывался. Но промолчал вовсе не по этой причине, просто решил не сражаться с ветряными мельницами.
— Вот видите! — наставительно заметил Герберт, опустился в кресло напротив и потребовал: — Введите меня в курс дела!
Я поведал обо всем без утайки, умолчал лишь об интрижке с Эльзой и своих подозрениях на ее счет, да еще придержал на будущее информацию об отношениях племянника епископа с сеньоритой Розен. Ну и правду о живоглотах тоже раскрывать не стал; скормил, как и местным властям, сказку о нападении неизвестных в масках. Наврал с три короба, в общем.
Вон Бальгон выслушал меня, не перебивая, затем резким движением, будто разжавшаяся пружина, поднялся на ноги.
— Сейчас я еду на встречу с руководством университета. К моему возвращению извольте подготовить подробный письменный отчет!
Крутнувшись на пятках, он вышел из комнаты, а я позвал Уве и велел тащить писчую бумагу, перо и чернильницу. И принесло же на мою голову этого формалиста!
Вернулся Герберт вон Бальгон мрачнее тучи.
— Магистр! — вперил он в меня негодующий взгляд. — Вы не рассказали мне и половины!
Я постарался принять расслабленную позу и кисло улыбнулся:
— В самом деле?
— Ваше поведение — верх непрофессионализма! — продолжил яриться вице-канцлер, лицо его раскраснелось и пошло пятнами. — Публично оскорбить дочь влиятельного аристократа — как вам только в голову такое пришло, скажите на милость?
Я мог без труда оправдаться — достаточно было просто поведать о своих подозрениях насчет сеньориты Розен, — но столь важную зацепку решил во что бы то ни стало придержать для себя. Поэтому лишь виновато понурил голову и промолчал.
— А дуэль? Это просто немыслимо! — возопил Герберт, будто ему самому не приходилось отстаивать честь с помощью шпаги. — Невероятное пренебрежение интересами комиссии! А бомба? Впали в детство и решили поиграть с шутихой?
— Благодаря бомбе было получено неопровержимое доказательство присутствия в аудитории чернокнижника!
— Это лишь ваши слова!
— Все это, — потряс я исписанными листами, — только мои слова! Но это слова магистра-расследующего, и с ними придется считаться!
Вице-канцлер поджал губы и со значением произнес:
— На вас написали заявление о вымогательстве! Три гульдена — сумма немалая! Вешают и за меньшее!
Я чуть не задохнулся от возмущения:
— Это не заявление о вымогательстве! Это явка с повинной! Три гульдена — изъятая у правонарушителя взятка!
— И где же тогда они? Вы не приобщили их к материалам дела и не сдали в доход казны!
— Ваше сиятельство, разве не интересен тот факт, что злоумышленники расплатились золотом? Новенькие гульдены, будто только с монетного двора, — большая редкость. Я раздал их своим людям, чтобы они навели справки!
— А теперь ваши люди мертвы и казенные деньги канули в неизвестность! Как удобно! — фыркнул Герберт и поднял руки, намереваясь запустить пальцы в волосы, но в последний миг отдернул их, не желая нарушать укладку. — Эта сумма будет вычтена из вашего жалованья, магистр!
— Как скажете, ваше сиятельство.
— И ради всего святого — зачем вы вломились в церковь? Если этот случай дойдет до епископа, придется за вас краснеть!
И вновь я своих резонов открывать не стал и виновато пожал плечами:
— Простите, мне показалось важным помолиться за упокой своих людей. Уверен, его преосвященство сочтет это достойным оправданием моего поступка. И я уже оплатил ремонт двери.
— Та-а-ак… — протянул Герберт вон Бальгон. — Так! — Он посмотрел на входную дверь и начал перечислять: — Племянник его преосвященства при смерти. Чернокнижник на свободе. Некий книгочей, который вообще не наша забота, не найден. Магистр-расследующий ранен в результате покушения. И все это разгребать мне. Мне!
Вице-канцлер толчком распахнул входную дверь и скомандовал:
— Заходите, магистры!
Первой в комнату прошла высокая статная сеньора. Властное и породистое лицо при некоторой снисходительности к черноволосой даме можно было счесть даже красивым, а вот фигура никакой снисходительности не требовала. Она так и привлекала мужские взгляды, и виной тому был отнюдь не глубокий вырез декольте. Даже сейчас, в скромном дорожном платье маркиза Адалинда цу Лидорф своим животным магнетизмом заставляла ускоряться сердцебиение и будила… хм… фантазии.
Но только не у меня. Магистр-управляющий риерским отделением была той еще злобной сукой; именно из-за ее вмешательства до сих пор хлебал тюремную баланду маэстро Салазар. А ведь будь он вчера со мной, и все бы сложилось совсем иначе. Ну что за день сегодня такой?!
Вслед за маркизой через порог переступил Риперторп; он держался скованно и явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Магистры, — через силу улыбнулся я, приветствуя вошедших.
— Филипп, дорогой! — всплеснула руками Адалинда. — Надеюсь, ваше ранение не слишком серьезно?
Меня это фальшивое сочувствие нисколько не тронуло. Мы терпеть не могли друг друга, и оба прекрасно знали об этом.
— Не слишком, — кратко и кротко ответил я.
Слуги внесли в комнату два стула и оставили нас; Герберт вон Бальгон откашлялся и потребовал от меня изложить свои соображения по делу, а исписанные листы, не глядя, сунул Адалинде.
— Для начала… — поморщился я, — хотелось бы прояснить, чем вызвано присутствие здесь магистра цу Лидорф.
Вице-канцлер воззрился на меня с немым изумлением.
— Вы еще спрашиваете?! — возмутился он. — Вы поставили расследование под удар и не можете больше его возглавлять!
Известие о моем смещении оказалось неприятным, но ожидаемым, прояснить хотелось совсем иное.
— Почему она?
Адалинда оторвалась от записей и обворожительно улыбнулась:
— Филипп, ну сам посуди — ты скомпрометировал следствие, продолжить его должен тот, кого не заподозрят в излишней снисходительности к тебе. Тот, кто сможет сохранить объективность и беспристрастность.
— Именно! — воздел Герберт указательный палец к потолку и вновь потребовал: — Приступайте, магистр!
Я обреченно вздохнул и поведал о ходе следствия. Дальше настало время вопросов, а затем вице-канцлер Вселенской комиссии начал раздавать поручения.
— Люди магистра цу Лидорф помогут университетским педелям отыскать школяров, не явившихся на допрос. Магистр Риперторп побеседует с владельцем книжной лавки «Старый пергамент». Я опрошу Эгхарта Новица. Адалинда, на вас декан Келер. И прошу — по возможности, не обостряйте ситуацию. Здесь и без того наломали немало дров.
Я не стал возмущаться очередному камню в свой огород и спросил:
— Чем заняться мне?
— Вам?! — изумился Герберт. — Вам надлежит отбыть в Ренмель и держать ответ перед дисциплинарным советом! Отправляйтесь немедленно! Чем раньше о вас здесь позабудут, тем лучше!
Я судорожно сглотнул и покачал головой:
— Боюсь, это невозможно.
— Что?! — взревел вице-канцлер. — Вы забываетесь, магистр!
— У меня и в мыслях не было сомневаться в полномочиях вашего сиятельства, — быстро произнес я. — Но профессор Гаус настоятельно рекомендовал соблюдать постельный режим, а в дороге я точно не сумею должным образом обрабатывать рану.
Герберт вон Бальгон посмотрел на меня с неприкрытым сомнением, покрутил носом и с явной неохотой разрешил:
— Отправитесь в дорогу сразу, как только сможете. Но при малейшей попытке вмешаться в ход следствия я прикажу взять вас под стражу! А сейчас оставьте нас!
Я кое-как поднялся из кресла и тяжело — куда тяжелее, чем требовалось, — опираясь на клюку, заковылял к выходу. Внутри все так и клокотало, но сдержался. Ибо, как гласит народная мудрость, плетью обуха не перешибешь. Не стоило трепыхаться и еще больше злить вице-канцлера, ведь ослушаться приказа я в любом случае не мог. Впрочем, и торопиться с его выполнением не собирался…
Добравшись до квартиры, я отправил Уве увести лошадь на конюшню, заодно поручил ему забрать у прачки отстиранные от крови камзол, сорочку и штаны и сдать их в починку. Вполне мог позволить себе и новую одежду, но в свете последних событий чего не стоило делать, так это сорить деньгами. Еще не хватало остаться без средств к существованию в самый неподходящий момент.
Затем я придирчиво оглядел повязки, натянул ночную сорочку и забрался под одеяло. Кружка приготовленного слугой настоя заставила скривиться от жуткой горечи, зато очень скоро я пропотел и провалился в беспокойную полудрему. Проспал недолго — через полчаса пришел делать перевязку профессор Гаус.
— Могли прислать ученика, мэтр, — заметил я, когда медик принялся смачивать теплой водой присохшую к ране ткань.
— О, пустяки! Это самое малое, что я могу для вас сделать! — рассмеялся профессор. — К тому же ваш случай меня определенно заинтриговал. На вас все заживает как на собаке!
Я фыркнул и тут же скрипнул зубами из-за прострелившей ногу боли.
— Профессор, а вы не могли бы воздержаться от подобных высказываний в беседах с моими коллегами? Я не отлыниваю от работы, просто толку от меня сейчас, откровенно говоря, будет не слишком много.
Медик прищурился, затем кивнул:
— С колотыми ранами никогда не знаешь, не начнется ли заражение. Лучше немного перестраховаться, зато гарантированно избежать воспаления.
— Вот сейчас мне действительно стало страшно.
Мы посмеялись, профессор поменял повязки и откланялся, не забыв напомнить о необходимости соблюдать полный покой и лишний раз не перетруждать раненую ногу. Я поблагодарил его за заботу и вернулся в постель, но почти сразу раздался стук в дверь.
— Войдите! — крикнул я, нашарив рукоять спрятанного под одеялом пистоля. — Не заперто!
Появился смущенный домовладелец:
— Магистр, к вам пришли, но не знаю, насколько уместно…
Оттеснив его, в комнату ступила маркиза цу Лидорф и произнесла глубоким грудным голосом:
— Не волнуйтесь так, мы с магистром давние… друзья.
Намек прозвучал явственней некуда, и простак принял заявление гостьи за чистую монету. Оно и немудрено: Адалинда успела сменить дорожный наряд на более подходящее ее статусу платье; корсет стягивал талию и волнующе приподнимал полную грудь, делая женскую фигуру схожей силуэтом с песочными часами. Черные волосы маркиза, по своему обыкновению, заплела в две толстые косы, голову прикрыла жемчужной сеткой. Сверкали синими огоньками сапфиры в серьгах, переливалась оттенками сочной зелени брошь с крупными изумрудами, на запястьях золотом посверкивали плетеные браслеты. Тут любой бы решил, что ветреная красотка решила навестить раненого любовника.
На деле все это была одна лишь видимость, искусная обманка. Да и украшения служили в первую очередь оберегами; они полностью закрывали эфирное тело хозяйки, искажая его и мешая навести порчу.
Я оставил в покое пистоль и махнул рукой:
— Все в порядке, мастер. Оставьте нас!
Когда хлопнула входная дверь, Адалинда негромко рассмеялась:
— О чьем моральном облике больше беспокоился этот ханжа: о твоем или о моем?
Я поморщился и потребовал объяснений:
— Что привело вас сюда, магистр?
Маркиза взяла со стола котелок с остатками травяного настоя, принюхалась, чихнула и озадаченно улыбнулась:
— Ну и амбре!
Я в ответ не улыбнулся. Со стороны Адалинда выглядела воплощением языческих представлений о богине любви и плодородия, но недооценивать ее отнюдь не стоило.
Маркиза цу Лидорф смерила меня пристальным взглядом, затем подобрала юбки и осторожно опустилась на стул.
— Если скажу, что просто пришла проведать коллегу…
— Я не поверю.
Адалинда покачала головой и посмотрела на меня черными умными глазами гадюки:
— Неужели ты не замечаешь, мой милый мальчик, как над тобою сгущаются тучи?
— Удивляюсь вам, магистр. В одном утверждении — сразу три фактические неточности!
— Не мой? Не милый? Не мальчик?
— К счастью, не ваш. Уже не мальчик. И ничего надо мной не сгущается!
Маркиза враз прекратила улыбаться и холодно произнесла:
— Блажен, кто верует. — Голос ее потерял обволакивающую мягкость, стал сухим и бесстрастным. — Герберт поручил мне заняться твоим делом. Как вы оказались в том кабаке?
— Собирались устроить обыск. Стало известно, что Хорхе в ночь убийства что-то там выспрашивал.
— И откуда это стало известно?
— Герда разузнала.
— А теперь она мертва, — хмыкнула маркиза и спросила: — И что же произошло?
— Появились двое в черных масках. Один с ходу застрелил Ганса, но промазал по Ланзо. Другой проломил голову Герде и взял в оборот меня. К счастью, ему пришлось отвлечься на помощь напарнику, и я заперся в чулане.
— Не слишком героический поступок, Филипп.
— Толку от меня с раненой ногой было немного.
Адалинда покачала головой:
— Это и странно. Почему тебя не добили?
— Думал об этом, — натянуто улыбнулся я и отвлекся поправить одеяло. — Возможно, убийц спугнули.
— Возможно, — произнесла маркиза не слишком уверенно и вдруг спросила: — Ты продал тела слуг в анатомический театр. Почему?
Я едва удержался от недоброй ухмылки.
— Родни у них нет, вот и решил сделать приятное профессору Гаусу, раз уж он взялся меня пользовать.
— Считаешь меня дурой? — разозлилась Адалинда. — Филипп, я неплохо тебя изучила в Риере. К своим людям ты относился куда лучше, чем они того заслуживали!
— Они подвели меня. Они умерли.
Маркиза надолго замолчала, затем произнесла:
— Предлагаю заключить перемирие.
Я всерьез задумался над этим предложением. Мою гостью не зря прозвали сеньорой Белладонной. Те, кто имел неосторожность встать у нее на пути, зачастую покидали этот мир… внезапно. Мне становиться одним из почивших в бозе упрямцев нисколько не хотелось, и я многозначительно заметил:
— Не я начал все это…
— Брось, Филипп! — всплеснула руками Адалинда. — Маэстро Салазар — конченый псих! Он опасен!
— Он мой псих, — напомнил я. — Мой полезный псих!
— У тебя мало других проблем? — спросила маркиза, не дождалась ответа и с обреченным вздохом предложила: — Хочешь, замолвлю за него словечко? Попрошу освободить?
Наживка была просто превосходна, но заглатывать крючок я повременил. Нет, сеньора Белладонна и в самом деле могла ускорить освобождение маэстро Салазара. Ее супруг был правой рукой риерского маркграфа и, по слухам, весьма чутко прислушивался к советам маркизы, поскольку своей карьерой во многом был обязан связям и влиянию рода цу Лидорф. Вопрос был не в недоверии, а исключительно в цене.
— Что взамен? — спросил я после затянувшегося молчания.
— Филипп, — проникновенно произнесла маркиза, — я весьма к тебе расположена. Ты же знаешь, мои мальчики — близнецы. Просто сердце разрывается, как подумаю, что тебе довелось пережить…
Насколько мне было известно, в мальчишках-близнецах Адалинда и в самом деле души не чаяла, а вот дочь, которую родила в пятнадцать лет, давно отослала с глаз своих в отдаленное имение. Но на столь откровенную манипуляцию я не поддался и повторил вопрос:
— И все же — что взамен?
Маркиза цу Лидорф немного напряглась, явно просчитывая варианты, затем осторожно произнесла:
— Тебе благоволит епископ Вим…
— С чего вы взяли? — прищурился я.
— Он приезжал в Мархоф повидать тебя. О чем-то это говорит, так?
— Допустим, мы нашли взаимопонимание с его преосвященством. И что с того?
— Мне хотелось бы ознакомиться с одной книгой из библиотеки епископа.
Сеньора Белладонна — книжница? Никогда бы не подумал!
— Как ни печально это признавать, — вздохнул я, — вам проще обратиться к канцлеру…
— Меня интересует не библиотека кафедрального собора, — отмахнулась маркиза, — а личное собрание епископа.
Я хмыкнул:
— Что за книга?
— Узнаешь в свое время. Так мы договорились?
— Не совсем, — покачал я головой. — Едва ли я сейчас могу обратиться с подобной просьбой к епископу. В случае поимки чернокнижника, думаю, мне не откажут в такой малости, но поймать его должен я. Именно я, а не Гепард!
Маркиза цу Лидорф задумчиво кивнула и поднялась со стула.
— Это реально, — сказала она. — Лежи себе в постельке, выздоравливай и жди новостей. А надумаешь повести свою игру, мне придется осведомиться у профессора Гауса, так ли серьезно твое ранение…
Я фыркнул и откинулся на подушку.
Было бы воистину удивительно, воздержись напоследок сеньора Белладонна от угроз. Вот тогда мне следовало бы забеспокоиться всерьез.
Энтузиазма Герберта вон Бальгона хватило ровно на один день. Взялся за расследование вице-канцлер, явно лелея надежду на скорый успех, когда же отработка всех зацепок не дала никаких результатов, он быстро потерял к делу всякий интерес и укатил в Кларн налаживать отношения с его преосвященством. Чего, впрочем, и следовало ожидать с самого начала.
Перед отъездом вице-канцлер явился ко мне и предложил составить ему компанию.
— В карете есть свободное место, магистр, — сообщил он, с безмятежным видом прохаживаясь по комнате. — Меня ваше общество не стеснит.
Я отказался. В планы отнюдь не входило покидать Мархоф, не важно — в комфортабельной карете, в почтовом экипаже или верхом. Сначала следовало разобраться с делами. Говорить об этом я, по понятным причинам, не стал, сослался на плохое самочувствие. Благо вид у меня и в самом деле был предельно болезненный. Лихорадка, озноб, боль во всем теле — даже выдумывать ничего не пришлось.
Герберт пристально взглянул и сказал:
— Я пробуду в Кларне еще несколько дней. Надеюсь, за это время ваше самочувствие улучшится, магистр. Чем раньше вы явитесь в столицу, тем… меньший урон будет нанесен репутации.
— Благодарю, ваше сиятельство, — вздохнул я. — Приму к сведению.
Герберт вон Бальгон кивнул и вышел за дверь. На полу после него остались влажные следы. На улице вновь шел дождь.
Я позвал Уве и велел ему прибраться. Школяр безропотно подтер пол и вернулся к штопке. Новую одежду он на выделенные мною деньги покупать не стал, ограничился обносками и сейчас по мере своих умений латал прорехи и накладывал заплаты.
— Зимнее платье у тебя есть? — спросил я, отпив травяной настойки.
Уве промычал в ответ нечто невразумительное.
— Подбери что-нибудь из вещей Ланзо и Ганса и отнести перешить, — разрешил я. — Остальное продай.
— Спасибо, магистр!
— Не за что, — вздохнул я, закрыл глаза и моментально заснул.
На следующий день от лихорадки не осталось и следа, и все же самочувствие оставляло желать лучшего. Рана в бедре беспрестанно ныла, время от времени накатывали короткие болезненные судороги. Я уже мог опираться на ногу, пусть пока и не в полную силу, но от клюки решил не отказываться.
Дело было в скуке. Мало приятного день-деньской сидеть в четырех стенах, когда под рукой нет ни интересной книги, ни сговорчивой девицы, так что я начал занимать себя художественной резьбой по дереву. Клюка плохо поддавалась перочинному ножу, и все же мало-помалу на твердой древесине начала расползаться вязь магических формул.
Для тонкой работы с эфирными потоками костыль, в отличие от магических жезлов, не годился, но и я особо в этом направлении тайного искусства не преуспел. Ажурное плетение силовых нитей мне никогда особо не давалось, а вот зачерпнуть побольше силы и ударить — это запросто!
Уве штудировал какой-то очередной том и вполглаза наблюдал за моими манипуляциями, потом не выдержал и спросил:
— Магистр, но разве вы не лишены магического дара?
— Даже если так? — усмехнулся я, поглядывая в реквизированный у слуги справочник. — Что с того?
— Но вы готовите волшебный жезл!
— Для этого не нужен талант, достаточно знаний.
— Я слышал, это не так, — покачал головой школяр.
— Без таланта не под силу воспользоваться жезлом — все верно, — подтвердил я. — Но кто сказал, что у меня не получится его создать?
Уве поежился и замялся, но тут же пересилил себя и выпалил:
— Если простец нарисует формулу, она останется простыми закорючками!
Я рассмеялся в голос:
— Ну спасибо, мальчик! Но ты не прав. Отказ от дара еще не делает меня простецом. Я знаю, под каким углом и на какую глубину следует сделать надрез, и понимаю, каким образом формула станет взаимодействовать с эфиром. Знания! Знания важны ничуть не меньше способностей!
Уве надулся.
— Мне не приходилось встречаться с такими, как вы, магистр, — буркнул он и добавил: — И я ненамного младше вас.
— Станешь лиценциатом, тогда и будешь не мальчиком, но мужем, — усмехнулся я в ответ и принялся расширять вязь резьбы, добавляя к инициирующей формуле и смягчавшим откат барьерам, коими и ограничивалось большинство мастеров, заготовку для заклинания эфирной плети. Это несколько лишало жезл универсальности, зато давало неоспоримое преимущество в скорости наложения отдельных чар.
«Плеть», «Щит», «Праща», «Стальной прут»…
Размеры костыля при должных навыках позволяли уместить не меньше дюжины независимых формул, а при частичном наложении элементов — и два десятка. Главное было не переборщить, дабы при первом же использовании слишком сильный эфирный поток не сжег дерево и не развеял его в прах.
Провозиться с резьбой предстояло никак не меньше седмицы, и оставалось лишь надеяться, что к моменту завершения работ это занятие не успеет мне окончательно осточертеть.
— Магистр! — окликнул вдруг меня Уве, поднимаясь из-за стола с неказистым волшебным жезлом в руке. — Не возражаете, если я немного попрактикуюсь? У меня никак не выходит одна из связок, вдруг подскажете что-нибудь на этот счет…
— Приступай! — разрешил я, откладывая справочник. — Только сначала объясни, что собираешься делать.
Слуга передал мне книгу, которую штудировал до того, и указал на сложную схему с поэтапным и очень подробным описанием каждой стадии движения жезла. Энергетическое плетение оказалось незнакомым, но моих познаний хватило, чтобы разложить его на отдельные элементы и собрать заново в более привычном порядке.
Школяр тем временем наполнил кружку и поставил ее на стол.
— Профессор говорит, все мои проблемы из-за неумения стабилизировать поток, и поэтому надо практиковаться в левитации предметов, — сообщил он. — Лучше всего для этого использовать некий сосуд с водой.
— Имеет смысл, — кивнул я и разрешил: — Приступай!
Уве сделал глубокий вдох и заученным движением крутанул жезл. Слишком резко, на мой взгляд, но вполне умело. Эфирное поле дрогнуло и сгустилось, изменилось. Школяр шевельнул волшебной палочкой, вывел петлю, завершил дело поворотом, и кружка задрожала и затряслась, рывком подскочила сразу на пару ладоней вверх. И тут же ухнула обратно, выплеснув на стол половину воды.
— Видите, магистр! — простонал Уве, опуская жезл. — И вот так всегда!
— Попробуй еще раз, только медленней. Да брось, успеешь еще протереть!
Школяр неуверенно поежился и вновь крутанул волшебной палочкой. Никаких грубых ошибок он не совершал, но результат оказался аналогичен первой попытке.
— Вытяни перед собой руки! — потребовал я.
Уве повиновался, но моя догадка оказалась неверна — пальцы у школяра не дрожали.
— Занятно, — хмыкнул я и скомандовал: — Еще раз! Так медленно, как только сможешь!
Школяр повиновался и вновь не сумел стабилизировать поток. В истинном зрении я видел, как дергались эфирные нити. Мой слуга походил на неумелого кукольника, у которого никак не получается справиться с марионеткой. С ритуалистами всегда так — чуть не выровнял поток, и о равновесии можно забыть, а без равновесия любое заклинание рассыпается само собой.
Другое дело — истинные маги!
Я с сожалением посмотрел на собственные руки и тяжело вздохнул. Уве принял это на свой счет и понурился:
— Все так плохо?
— «Паралич Арна» помнишь? — спросил я.
Школяр покраснел будто вареный рак.
— Вы же знаете… — выдавил он из себя.
— Используй начальную связку из третьего квадранта при переходе от формирования потока к нацеливанию.
Уве вытаращил глаза от изумления:
— А разве так можно?
Я только усмехнулся:
— Приступай!
Не знаю, намеренно или нет, но в своем заклинании профессор Арн использовал все основные типы связок, переходов и узлов энергетических плетений. Именно поэтому разработанные им чары и преподносились школярам как универсальное средство самообороны. С энтузиазмом, достойным лучшего применения, юнцы упражнялись в наложении парализующего заклинания и, сами того не подозревая, без устали отрабатывали базовые элементы, которые на последующих стадиях обучения им предстояло использовать для создания куда более мощной и действенной волшбы.
Первый раз Уве не совладал с потоком, и тот развеялся, но уже на второй попытке школяр разобрался в очередности жестов и сумел оторвать кружку от стола без рывков и раскачиваний. Впрочем, мелкая дрожь никуда не делась; панацеей от всех бед применение дополнительной связки не стало.
Я дотянулся до кошеля и достал из него монету в десять крейцеров.
— Уве!
Это оказалось легко; куда проще, нежели раньше. Взгляд юноши затуманился, теперь он безотрывно следил за серебряным кругляшом в моей руке.
— Повтори медленно, — приказал я введенному в транс школяру. — Так медленно, как только можешь.
Волшебный жезл в руке Уве выписал плавный полукруг, пошел вниз, осторожно и неторопливо вывел замысловатый узел. Вокруг палочки начали сплетаться в тончайшую сеть эфирные сгустки, но почти сразу по энергетическим нитям пробежала дрожь, словно кто-то провел смычком по скрипичным струнам. Но не смычком, вовсе нет. Просто дрогнул мизинец. Стабильность потока нарушилась, равновесие оказалось утрачено, кружка затряслась и завибрировала.
Вот оно!
Я вывел школяра из транса, велел повторить попытку и уверился в собственном выводе. На начальной стадии обучения наставник не выправил Уве неверный хват, и эта ошибка впоследствии стала привычкой, намертво въевшись в его манеру работы с волшебной палочкой.
— Мизинец! — сказал я. — Контролируй положение мизинца! Особенно в начале второй связки.
Уве нахмурился и попытался следовать моему совету, но вновь сбился и упустил равновесие.
— Пытайся! — прикрикнул я на школяра. — Не дергай своим драным мизинцем!
Но, увы, попытка следовала за попыткой, а особого прогресса не наблюдалось; привычка оказалась неискоренима.
— Поток становится слишком сильным, — пожаловался Уве. — Пытаюсь его контролировать и забываю о пальце!
Пришлось вновь достать монету и погрузить слугу в транс. Одними словесными увещеваниями на этот раз дело не ограничилось; я придал мизинцу школяра должное положение на жезле и заставил его отработать несколько сложных связок. Все прошло как по маслу.
— Во время работы с жезлом держи мизинец так и только так, — отдал я новое распоряжение.
Уве очнулся, недоуменно заморгал и пожаловался:
— Что-то у меня голова кружится и в глазах рябит.
— Последняя попытка! — уверил я школяра. — Приступай!
Слуга состроил скорбное выражение лица, развернулся к столу и проделал несколько пассов для уплотнения эфира, а потом, легко справившись с переходом, направил свое внимание на кружку.
И та просто взорвалась! Грохнуло, дрогнули стены, по всей комнате разлетелись осколки обожженной глины!
Нас с Уве, к счастью, не зацепило, лишь пронзительно звенело в ушах, как бывает всякий раз после выстрела из полевого орудия. Школяр разинул от изумления рот, но я в очередной раз крутанул меж пальцев серебряную монету, и Уве обмяк. Потенциал юнца впечатлял, а вот пользоваться всем доступным ему диапазоном сил он попросту не умел. И это было чревато самыми серьезными неприятностями, ибо нет ничего опасней для окружающих, чем неумеха-колдун.
В дверь заколотили; я поспешно отменил свое предыдущее распоряжение и отдал новый приказ:
— Всегда после команды «Бой!» держи мизинец надлежащим образом! А теперь очнись!
Уве дернулся и с изумлением уставился на монету у меня в руке.
— Магистр? Что это?
— Держи! Заслужил.
Школяр схватил брошенную ему монетку и оглянулся на стол, где больше не было кружки.
— А…
— Иди отопри дверь, пока ее нам не выломали, — распорядился я, вернулся в кресло и накрылся пледом.
Я же сильно-сильно недомогаю, зачем людям в головы разные дурные сомнения закладывать?
Как в воду глядел — вместе с домовладельцем и встревоженными соседями прибежал магистр-надзирающий местного отделения Вселенской комиссии.
Когда красный от смущения Уве рассказал о случившемся, а охающий и ахающий домовладелец отправился восвояси, я не удержался и спросил:
— Магистр, а вы как здесь оказались… столь скоро?
Мой коллега нимало не смутился и отрапортовал:
— Магистр Риперторп отправил присмотреть за вами и выполнить все распоряжения, буде возникнет какая-то потребность!
— Свободен! — вяло махнул я рукой, нисколько не поверив в этот вздор.
Следить приставили! Следить за мной! Но кто? Гепард или Белладонна? Вопрос…
От раздумий отвлек чей-то удивленный возглас. Я встрепенулся и увидел, что парочка моих соседей-лекторов с задранными головами изучает вмятину на потолке.
— Выброс? — спросил коротышка.
— Поток вверх ушел! — решил дылда. — Хорошо, что крышу не снесло!
Я многозначительно хмыкнул и кинул Уве еще монету в двадцать крейцеров.
— Сбегай за вином. Одна нога здесь, другая там!
Школяр схватил плащ и опрометью выскочил за дверь, а я пригласил лекторов задержаться:
— Сеньоры, располагайтесь! Чувствуйте себя как дома.
— Опять вино? — с сомнением протянул долговязый, а вот его приятель Джакоб тут же развалился в свободном кресле.
В итоге не стал отказываться от дармовой выпивки и Одс. Он прошелся по комнате и заинтересовался моей клюкой:
— Вы позволите, магистр?
— Конечно! Смотрите!
— Ваша работа?
— Да какая там работа! Баловство одно.
Лектор внимательно изучил резьбу, на пробу крутанул клюку в руках и удовлетворенно кивнул, оценив сопротивление эфирного поля.
— Не думаете добавить «Небесный пламень»? — поинтересовался он, возвращая костыль.
Я хмыкнул:
— Насколько знаю, это заклинание выжигает все остальные формулы. Предпочту относительную универсальность.
— Ничего подобного! — уверил меня Джакоб. — Нужно просто использовать разделитель.
— Именно! — подтвердил Одс. — Обычные жезлы слишком коротки, но здесь можно легко выделить локоть и поставить серебряный обод. Что скажете?
— Стоит подумать, — не стал с ходу отметать я это предложение.
«Небесный пламень» жег порождения запределья — не важно, материальные или призрачные, — почище раскаленного железа, но обычно ритуалисты-демонологи просто брали с собой еще один дополнительный жезл.
— Я нарисую формулу блокировки, — вызвался дылда, взял перо и бумагу и принялся что-то быстро чертить. — Университетский гравировщик нанесет ее на металл, если захотите. Работает он быстро и плату берет умеренную.
— Премного благодарен.
Тут вернулся с вином Уве, и внимание лекторов переключилось на школяра. Понаблюдав за его манерой работы с жезлом, они надавали пареньку кучу самых разнообразных советов, а один — стянуть мизинец и безымянный палец ниткой — даже потребовали безотлагательно претворить в жизнь. Ничего путного из этой затеи не вышло — нить попросту сгорела, и тогда приятели оставили Уве в покое, занявшись вином. Я от них не отставал.
— Этот одаренный юноша, — начал Джакоб, — прервал нас посреди крайне интересного диспута. Мы спорили, есть ли будущее у мануфактур.
— Бред! — веско произнес его товарищ и надолго приложился к кружке.
— Но мессиане используют в монастырях даже прессы!
— Бездушные вещи никому не нужны!
Коротышка вскочил на ноги и в запале едва не расплескал вино.
— Дальше их обрабатывают монахи! Они вкладывают в вещи тепло своего эфира!
— И долго оно там держится? Эти поделки не сравнить с изделиями настоящих мастеров!
Я глотнул вина и поудобнее устроился в кресле. Спор обещал выйти долгим. Простецы издревле пытались облегчить труд, разделяя обязанности между работниками на мануфактурах или используя некие хитроумные механизмы. Ничем хорошим эти попытки не заканчивались. Полученные изделия плохо поддавались обработке и не пользовались спросом, даже несмотря на привлекательную цену. Людям было попросту неприятно пользоваться «бездушными» предметами, а обладающие мало-мальски развитым даром и вовсе старались не брать подобные поделки в руки.
Диспутировать тут было решительно не о чем, но больше всего копий ломалось при обсуждении таких вот, казалось бы, очевидных вопросов. Особенно когда у спорщиков вдосталь вина.
В итоге лекторы просидели у меня до позднего вечера и откланялись, лишь когда за окнами окончательно стемнело. Я посоветовал Уве практиковаться в верном хвате жезла и отрабатывать связки без прикосновения к эфиру и отправился спать.
Следующий день ничем особенным не запомнился. Школяр сбегал к университетскому гравировщику, отнес клюку и расчеты лектора. Вернулся, назвал стоимость работ и побежал обратно, сжимая в кулаке врученные мною монеты.
Желая хоть чем-то себя занять, я взял книгу, над которой до того корпел слуга, и принялся восстанавливать в памяти основные принципы работы с магическими жезлами. Как ни странно, чтение не на шутку увлекло. Открыл для себя много нового.
Костыль Уве вернул уже ближе к обеду, и я сразу начал вырезать формулу «Небесного пламени» на нижнем его конце, решив оставить среднюю часть напоследок. Просто еще не определился, какие именно чары добавлю на свободное место и стану ли возиться с этим вовсе.
Каждое новое заклинание приходилось согласовывать с уже имеющимися, а это требовало сложных расчетов, в которых я был откровенно несилен. В итоге засадил за них Уве, дабы юнец не маялся от безделья и осознания собственной ущербности. Контролировать непослушный мизинец у него толком не выходило, а я, памятуя о взорванной кружке, воздействовать на школяра через подсознание опасался.
На третий день наконец явилась Адалинда.
— Оставь нас, мальчик, — приказала она Уве, небрежно кинула плащ на пуфик и опустилась в кресло напротив меня.
Школяр глянул на вызывающий вырез платья гостьи, судорожно сглотнул и выскочил за дверь, даже не удосужившись спросить разрешения у меня.
Я на глубокое декольте пялиться не стал и спокойно выдержал пристальный взгляд черных глаз. Тогда маркиза спросила:
— Филипп, что у тебя было с сеньоритой Розен?
— В каком смысле? — нахмурился я, неприятно удивленный неожиданным вопросом.
— Перестань! — нервно отмахнулась Адалинда. — Вопрос простой: ты спал с ней?
— Нет!
— В самом деле? А у меня сложилось иное впечатление!
— Оно неверно! — отрезал я.
Но маркиза лишь покачала головой.
— Я тебе не верю, Филипп, — прямо заявила она. — Все указывает на вашу связь. Сначала эта нелепая выходка на лекции со стаканом воды, ты будто объезжал норовистую лошадку. Затем возмутительная дуэль с телохранителем девицы. Он решил вступиться за честь хозяйки или сам был в нее влюблен? Нет, не перебивай! Это еще не все! Твоего человека, Ганса, видели у ее дома! Зачем бы тебе посылать его туда, а?
Я мысленно выругался, но ответил предельно спокойно:
— Это какая-то ошибка. Я никого не отправлял следить за сеньоритой Розен.
— Брось, Филипп! Что это было? Вспышка внезапной страсти? Или тебе просто надоело одиночество?
— Одиночество? — фыркнул я. — Думаете, так сложно найти того, кто согреет мне постель?
— Полагаешь интрижку на ночь средством от одиночества?
— А как иначе? — рассмеялся я. — Адалинда, вслушайтесь только: одиночество, один-ночество. Один ночью! Одиночество.
— Не заговаривай мне зубы, Филипп! — разозлилась маркиза.
— Но простите, откуда такая забота о моем моральном облике?
— Кто на вас напал? Люди графа Розена? Поэтому ты придумал свою нелепую байку?
— Вздор!
Маркиза цу Лидорф поднялась из кресла.
— Где шпага, магистр? — Тон собеседницы стал отрешенно-деловым.
— Какая еще шпага? — спросил я, ничем не выдав охватившей меня обеспокоенности.
— В день нападения ты ушел из университета с одним кинжалом. Позже откуда-то появилась шпага. Откуда она взялась? Это оружие кого-то из нападавших?
— Нет.
— Тогда чье?
Я немного помедлил, собираясь с мыслями, затем ответил предельно честно и в кои-то веки не погрешил против истины:
— Это шпага Ганса. Можете проверить по описи с места убийства.
Адалинда прищурилась:
— Клинок работы мастера Рабана, так ведь? Откуда у наемника столь дорогая игрушка?
— Выиграл в карты, — сообщил я.
Маркиза рассмеялась низким волнующим смехом.
— Похожую шпагу раньше видели у подстреленного тобой телохранителя сеньориты Розен. Не думаю, что в этой дыре так много клинков, выкованных одним из лучших оружейников империи!
— О-о-о… — протянул я, на миг забывшись. — Так вот чья эта шпага!
— Будто сам не знал! — фыркнула Адалинда и задумчиво потерла брошь. — Или не знал? Этот твой Ганс был без ума от оружия, так? А не вломился ли он в дом сеньориты Розен? Ты посылал его туда? Только честно!
— Нет, не посылал!
— Могли твои люди пойти на воровство? Быть может, именно они были целью нападения? Это объясняет, почему тебя решили не добивать…
Маркиза заблуждалась, но я говорить ей об этом не стал. Ланзо и Ганс не вламывались в особняк сеньориты Розен и ничего оттуда не крали. Им заплатили, купили с потрохами. И теперь я доподлинно знал, кто именно организовал нападение. Оставался без ответа лишь вопрос, зачем это понадобилось графу Розену. Посчитал он уязвленной честь рода или заметал следы, прикрывая шалости доченьки? В этом следовало разобраться.
Адалинда вновь опустилась в кресло и задумчиво постучала ноготками по деревянным подлокотникам.
— Итак, нападение — ложный след, — произнесла она с нескрываемым разочарованием и откинулась на спинку. — Досадно. Выходит, мы в тупике.
— Что с проверкой школяров? — поспешил я перевести разговор на куда более безопасную тему.
Маркиза цу Лидорф совершенно естественным движением выудила из декольте сложенный надвое листок и помахала им перед собой.
— Все школяры чисты, но семеро разъехались на праздники по домам. Из них четверо обучались у профессора Верона. Мы разослали поручения проверить их по месту жительства. Здесь нам делать больше нечего…
Адалинда многозначительно замолчала, не спуская с меня взгляда черных глаз. Я поднялся из кресла и протянул руку:
— Позвольте.
Маркиза отдала листок, я посмотрел на короткий список и спросил:
— Кто приставил ко мне магистра? Вы?
— Нет, это идея Гепарда, — ответила Адалинда. — Он опасался, как бы ты не натворил глупостей.
— И слежку никак не отозвать?
— Филипп! — Маркиза цу Лидорф поднялась из кресла и враз оказалась слишком уж близко ко мне. — Появилась зацепка? Это кто-то из списка?
Я отступил от собеседницы и от прямого ответа уклонился.
— Возможно.
— Не стоит играть со мной! Скажи, кто под подозрением, и я поручу его проверку своим людям.
Свита маркизы состояла из дюжины въедливых мальчиков и умненьких девочек, дело свое они знали туго, но упускать инициативу из собственных рук не хотелось.
— Адалинда, — улыбнулся я, — уверены, что это целиком и полностью
— Никто из них не посмеет… — резко начала маркиза, но сразу замолчала.
— Герберт мог попросить кого-то держать его в курсе расследования, не более того. В конце концов, имеет же он на это право, так? Мало кто решится отказать вице-канцлеру.
— Зачем бы ему это? — Уверенности в голосе Адалинды не чувствовалось.
Карьеристы никогда не складывают все яйца в одну корзину.
— Если Гепард первым доберется до чернокнижника и принесет его голову епископу, боюсь, мне придется забыть о хорошем отношении его преосвященства. А вам — забыть о книге.
— И что предлагаешь?
Я пожал плечами:
— Мне надо проверить одну зацепку. Дать делу официальный ход мы сможем в любой момент. А пока это будет моей собственной инициативой. Мне и нести за нее ответ, если что-то пойдет не так.
— Забыл о слежке?
— Полагаете, это такая уж большая проблема?
Адалинда ненадолго задумалась, потом объявила:
— У тебя есть время до утра. Завтра укажешь мне подозреваемого.
Я склонил голову в знак согласия, нисколько не сомневаясь, что маркиза не станет терять времени попусту и прикажет вызнать подноготную всех перечисленных в списке школяров. Очень скоро она выяснит, кому из них нет никакого резона ехать на праздники домой. В запасе у меня оставалось не больше пары часов.
Стоило лишь Адалинде уйти, я позвал сидевшего на лестнице Уве и спросил:
— Тот рыжий парень — Аксель Хольм, он приехал из Фирлана, верно?
— Верно, — кивнул школяр. — А что?
— И родни у него здесь нет?
Уве задумчиво пожал плечами:
— Да вроде нет. Он даже летом никого не навещал. Постоянно встречал его в библиотеке.
Ага! Никого никогда не навещал, а тут решил повидать родню!
Я азартно потер ладони, опустился в кресло, давая отдых раненой ноге, и потребовал:
— Расскажи об Акселе. Расскажи о нем все, что только знаешь.
Уве удивленно захлопал глазами:
— А в чем его подозревают? Думаете, он чернокнижник? Да нет, не может быть! Он же… Он же самый обычный, пусть и вечно строит из себя невесть что!
— Не важно! Излагай!
Увы, рассказ Уве особой ясности не привнес. Рыжего фирланца он знал хорошо, но пересекался с ним лишь на занятиях в университете. Об увлечениях и друзьях Акселя мой слуга ничего полезного поведать не смог. По его словам, рыжий ни с кем близко не сходился, разве что за последнюю седмицу был неоднократно замечен в обществе сеньориты Розен.
— Подожди-подожди, — нахмурился я. — Ты на днях крыл его последними словами. Что он скользкий тип и не оправдывает доверия Лорелей. Да! Точно! Что там с продажными девками? Куда он ходил?
Уве покраснел до корней волос.
— В «Три кошки», — выдавил из себя смущенный школяр.
— «Три кошки» — бордель не из дешевых? — припомнил я. — Так?
Слуга кивнул. Я не стал интересоваться, что он сам делал в этом пристанище порока, спросил о другом:
— Откуда деньги?
Уве в первый миг явно принял вопрос на свой счет и вздрогнул, но сразу осознал ошибку и с облегчением сказал:
— Не знаю, магистр.
— Отправляйся в пивную и забери коней, хозяину сошлись на меня. Двух жеребцов оставь на университетской конюшне, лошадку веди сюда. Бегом!
Школяр не стал приставать с расспросами и скрылся за дверью. Я достал пистоли и зарядил их, заодно внимательно изучил магические формулы, выгравированные на стальных стволах и покрытые серебром. В последнее время обращался с оружием далеко не столь бережно, как оно того заслуживало, а царапины могли ослабить колдовскую защиту, сделать ее уязвимой к внешнему воздействию. Пусть большинство ритуалистов не совладает даже с базовой гравировкой, полагаться на волю случая представлялось мне в высшей степени самонадеянным. Вдруг да и повстречается на пути заклинатель, лучше других знакомый с принципами построения и взлома магической защиты? Кто-то вроде меня самого?
Но нет, к моему облегчению, тончайшие росчерки благородного металла нигде не прерывались. Сколько ни разглядывал через увеличительное стекло замысловатые символы, заметить сколов и потертостей не удалось.
Тогда я вкрутил фитиль в ручную бомбу и сунул ее в саквояж. Кольчугой тоже пренебрегать не стал. Кинжал на пояс, стилет за голенище сапога. А вот шпагу оставлю — фехтовальщик из меня аховый, да и не с проткнутой ногой клинком махать. Тут бы с клюкой совладать.
На все про все у школяра ушло никак не меньше часа; мне вполне хватило времени и подобрать снаряжение, и одеться. Когда спустился на первый этаж, застал в гостиной приставленного ко мне надзирателя. Тот коротал время за чтением книги, но сразу встрепенулся и спросил:
— Решили проветриться, магистр?
— Нет, еду в библиотеку. Вы, надо полагать, со мной?
— Я обязан, магистр.
— Тогда поспешите.
Мы вышли на улицу, и Уве помог мне забраться в седло. Подгонять лошадку я не стал и тихонько потрусил в сторону университета, давая школяру и наблюдателю возможность держаться рядом. Дождь стих, небо прояснилось и даже выглянуло солнышко, приятно было подставить лицо свежим дуновениям осеннего ветерка.
Затянув поводья на коновязи, я кинул мелкую монетку дежурившему у входа педелю и вошел в библиотеку. Магистр-надзирающий расположился с книгой в читальном зале первого этажа, дабы контролировать выход. Ему и в голову не пришло, что подопечный может воспользоваться переходом в главный корпус университета. А между тем именно так я и поступил. Уве какими-то запутанными коридорами провел меня сразу на конюшню, и мы отправились в «Три кошки».
Столь любимый лекторами и школярами побогаче бордель занимал приличный на вид двухэтажный особняк неподалеку от городской площади. Вопреки заведенному порядку, из его окон сейчас не высовывались полуголые девицы: то ли сказывалась холодная погода, то ли всему виной было неурочное время.
Я с облегчением сполз с коня Ланзо по кличке Болт, который всю дорогу так и норовил взбрыкнуть, оперся на клюку и постоял какое-то время, переводя дух. Затем вытащил из-под ворота серебряную цепь со служебным медальоном, велел Уве присматривать за лошадьми и решительно распахнул входную дверь.
Вышибала был, как выразились бы геометры с факультета свободных искусств, прямоугольным. Макушкой он едва не достигал потолка, а плечами почти перегораживал коридор, при этом обладал немалых размеров пузом.
— Добро пожаловать! — пробасил громила. — По записи или свободных показать?
Я не стал прикидываться клиентом и постучал пальцем по нагрудному знаку с книгой, оком и святым символом:
— Ищу рыжего фирланца по имени Аксель Хольм.
Мордоворот сразу перестал лыбиться и скрестил на груди мясистые руки:
— Не знаю такого.
Едва ли школяр был завсегдатаем столь недешевого заведения, а вышибала вполне мог не знать случайных посетителей по именам, поэтому я не стал давить на собеседника, лишь спросил:
— Как мне увидеть хозяина?
— Он не принимает.
— Досадно. — Я сунул руку под плащ, вытянул из-за ремня пистоль и нацелил его на мордоворота. — Веди!
Тот попятился, но сразу обрел былую уверенность и выпятил нижнюю губу:
— Не выстрелишь!
Я направил ствол вышибале чуть ниже пряжки ремня и спокойно произнес:
— Последний шанс.
Громила заворчал что-то неразборчиво, будто большой злой пес, но испытывать судьбу не стал, развернулся и зашагал по коридору. Доски под ним прогибались и скрипели. Я выждал миг, затем двинулся следом. Клюка стучала по полу, и вышибала неизменно втягивал голову в плечи, будто в ожидании случайного выстрела.
Распахнув одну из дверей, мордоворот жестом пригласил меня внутрь; я дернул пистолем и резко бросил:
— Заходи!
Заполнявший гроссбух пожилой сеньор при нашем появлении снял очки, отложил их на стол и с нескрываемым удивлением спросил:
— Нас что, грабят?
— Аксель Хольм, — произнес я, не опуская пистоля. — Рыжий фирланец. Если не знаете такого, я уйду, но мои коллеги позаботятся о том, чтобы у всех, имеющих отношение к университету, пропало всякое желание посещать ваших девок.
Счетовод вновь поднес к глазам очки, внимательно изучил нагрудный знак и уточнил:
— Это официальное расследование?
— Оно станет таковым, если мы не договоримся.
— Аксель… Аксель Хольм… — задумчиво протянул счетовод. — По моим книгам он не проходит. А ты что скажешь?
— Рыжий выродок, — проворчал вышибала, которому и был адресован вопрос. — Увивается за Изабеллой, но встречает после работы, денег не платит. А дуреха и развесила уши. Чувства у него! Ха! У любого к ней чувства появятся, если даст бесплатно юбку задирать!
— Она сейчас работает? — заинтересовался я.
— Не появляется второй день уже как, — уверил меня мордоворот.
— Изабелла — настоящее имя?
Вышибала и счетовод переглянулись и ухмыльнулись.
— Да прям! — фыркнул громила. — Как зовут, не знаю. Живет на хуторе у заброшенной мельницы. Всякий дорогу укажет, мы вам не нужны.
— Благодарю, сеньоры, за вашу неоценимую помощь, — улыбнулся я и отправился к выходу. Шел, не оглядываясь, но не забывал вслушиваться в скрип половиц. Да и пистоль вернул за пояс только на улице. С сутенерами надо держать ухо востро: и глазом моргнуть не успеешь, как с ножом под лопаткой очутишься.
Проводник нам и в самом деле не понадобился: на мельницу Уве взялся провести меня сам. Как оказалось, это было излюбленное в среде школяров место для проведения летних пикников, а точнее — для разгульных попоек на лоне природы.
Покинув город, мы поехали по тропе, петлявшей вдоль берега реки. Почти сразу по правую руку раскинулся широкий заливной луг. Приглядывавшие за скотиной мальчишки-пастушки грели босые ноги в свежих коровьих лепешках. Сегодня было свежо.
Вскоре тропа взобралась на невысокий холмик, и с его поросшей дубами вершины открылся вид на каменную мельницу. Плотина выглядела поврежденной сразу в нескольких местах, запруда обмелела, водяное колесо не вращалось. Чуть ближе к нам стоял добротный сруб, огороженный покосившимся дощатым забором. Из трубы дома шел дым.
— Плотину паводком разрушило, — пояснил Уве, когда мы придержали коней. — А семья мельника от какой-то хвори сгинула. Место проклятым считается, никто селиться не желает.
— Но в доме кто-то живет, — резонно заметил я.
— Говорят, сброд всякий обитает, — поморщился школяр. — Ворье, попрошайки и шлюхи.
Я попросил слугу помолчать и обратился к истинному зрению. Удалось заметить отблески двух аур, но куда больше меня заинтересовало состояние эфирного поля. На первый взгляд в нем не было ничего особенного — нигде не тянулись нити сигнальных заклинаний и не поблескивали щиты охранных пологов, — и все же незримая стихия показалась странно напряженной. Только прикоснись — и сразу все придет в движение, сдвинется, оповестит всех и вся о твоем присутствии. А так ведь и не скажешь, что кто-то намеренно это устроил. Просто близость реки и омута сказывается. Природная аномалия. Якобы.
Хитро. Очень хитро.
— Уве! — окликнул я слугу, выйдя из транса. — Скачи в город, найди магистра цу Лидорф и сообщи, что я отыскал Акселя.
— А вы?
— Покараулю его. Давай!
Уве развернул коня и ускакал в обратном направлении, а я выбрался из седла и намотал уздечку на ветвь.
Сходиться один на один с чернокнижником в его логове представлялось идеей в высшей степени опрометчивой. Я свое дело сделал, и теперь меня всецело устраивала роль стороннего наблюдателя.
Закинув на плечо ремень холщового подсумка и рассовав за пояс пистоли, я отошел на край поляны и встал под кронами раскидистых дубов. Деревья уже начали облетать, ветер рвал пожелтевшую и покрасневшую листву и сбрасывал ее на землю. Под ногами шуршало.
Позиция у меня была беспроигрышная. Если Аксель направится в город, я успею спрятаться и приготовить школяру достойную встречу. А попытается сбежать — тоже не беда: пешему от конного не удрать.
Но вышло все не так. Со спины вдруг накатило ощущение чужого присутствия, зашуршала палая листва. Скрипнув зубами из-за боли в раненой ноге, я резко развернулся и прикрылся клюкой, но атаки не последовало.
— Меня ждете, магистр? — нахально улыбнулся Аксель Хольм.
Я выдернул из-за пояса пистоль и подтвердил:
— Тебя. Держи руки так, чтобы…
Рыжий школяр быстро выставил перед собой ладони и сплел пальцы в замысловатую фигуру. Пистоль жахнул, и Аксель взвыл. Но взвыл от восторга!
— А-ха-ха! — залился он неприятным лающим смехом. — Так и знал, что шорох листьев сработает!
Дым развеялся, и я не удержался от крепкого словца. С такого расстояния промахнуться было попросту невозможно, а тяжелую пулю удержит далеко не всякий магический щит, и все же мой визави устоял на ногах.
Да и что сделается от свинцового шарика мороку?
Аксель Хольм провел меня вокруг пальца, подослав весьма искусно сотканную из эфира, теней и бликов иллюзию. Я должен был распознать морок, но и впрямь обманулся шорохом листьев. Да и нервишки шалят.
Я убрал разряженный пистоль за пояс, перехватил клюку обеими руками и спросил:
— Чем тебе не угодил Ральф? Зачем понадобилось наводить порчу?
От улыбки морока не осталось и следа.
— Напыщенный болван! — с ненавистью выругался он. — Охмурил графскую дочку, учил ее всякому… А чем я хуже? И не надо так смотреть! Я не один из влюбленных кретинов! Пусть простецы исходят слюной, глядя на дамские телеса! Меня же интересуют лишь знания и власть!
— Граф Розен едва ли обрадовался бы такому зятю, — заметил я, начиная потихоньку раскручивать костыль.
Иллюзорный Аксель запрокинул голову и разразился смехом:
— Один урок! Требовался лишь один урок, и дуреха бы уже никуда не делась!
— Коготок увяз — всей птичке пропасть?
— А хоть бы и так! — ухмыльнулся морок. — Да и кто в здравом уме откажется от такой власти? Это же чистое могущество! Чистое!
Словоохотливый пройдоха попросту тянул время, но сейчас мне это было только на руку. Клюка для тонкой работы с эфиром не годилась, выписывать ею замысловатые узлы получалось с превеликим трудом.
— Уверен, что Ральф уже не приобщил девчонку к этому… источнику?
Иллюзия школяра тряхнула рыжей головой.
— Только не этот чистюля!
— Я нашел у него весьма и весьма сомнительные труды, — закинул я удочку. — Возможно, его взялся просвещать тот, кто сбил с пути истинного и тебя…
— Чушь! Я до всего дошел сам! Своим умом и талантом!
— И к чему это привело, Аксель? — скривился я, решив, что вызнал у оппонента достаточно. — Тебя утопят в проточной воде!
— А что я такого совершил? Через месяц-другой моя аура вновь будет чиста! Никто ничего не докажет!
Школяр, вне всякого сомнения, намеревался обсудить временную глубину анализа линейных искажений, но я и без того дал ему фору. Пора подсекать!
Клюка в моих руках крутанулась теперь быстро и резко, эфир пришел в движение, выстрелил отростками, оплел магическую основу морока, закрутился, будто веретено.
— Невозможно! — выкрикнула иллюзия, прежде чем ее развеяло.
Но развеяло лишь сотканную из теней и бликов картинку. Аксель не успел отпустить морок, и мое заклинание захватило управляющие нити, перекрутило их и сплело в прочнейшую леску, на другом конце которой бился перепуганный чернокнижник.
Я дернул клюкой, будто выуживал из реки заглотившую крючок рыбину, и притянул к себе школяра. Оборот, еще один, натяжение магической лески усилилось, пришлось упереться ногами в землю. В раненом бедре забились острые вспышки боли, но я не ослабил хватку, лишь скрипнул зубами и продолжил выуживать беглеца.
Магический посох принимал на себя и сглаживал большую часть колебаний эфирного поля, и даже так по левой руке понемногу начало распространяться легкое пока еще жжение, предвестник яростных укусов призрачных ос. Я выругался и принялся орудовать костылем пуще прежнего, но неожиданно ощутил странное сопротивление. Оно быстро нарастало, связавшая нас с чернокнижником струна завибрировала, грозя в любой момент лопнуть. Аксель умудрился поставить якорь! Вот стервец!
Я зарычал от бешенства, но с места не сдвинулся, лишь перенес весь свой вес на здоровую ногу. Время работало на меня; достаточно просто удерживать школяра от бегства. Скоро явится сеньора Белладонна с присными и возьмет грязную работу на себя.
Увы и ах, Аксель вовсе не собирался дожидаться ареста. Как угодивший в капкан зверь отгрызает себе лапу, так и он решил пожертвовать целостностью эфирного тела, зато сохранить жизнь. Призрачная леска завибрировала как струна, по которой елозит лезвие тупого ножа, и я враз взмок от осознания того, сколь сильный откат ударит в случае обрыва заклинания.
Ангелы небесные! Да меня попросту размажет!
Спасительное решение созрело мгновенно. Я перестал упираться и шагнул вперед, уменьшая натяжение эфирной лески и усложняя и без того непростую задачу чернокнижнику. Быстрее, быстрее, быстрее! Вниз по склону холма, по раскисшей от дождей тропинке, мимо сруба и заброшенной мельницы. Я ковылял, тяжело опираясь на клюку, и не забывал при этом выбирать слабину лески. Левая рука горела огнем, но сейчас это уже не имело никакого значения. Я должен был успеть.
И я успел.
— Явился! — прорычал Аксель, стоило только миновать каменную ограду мельницы.
По лицу школяра катились крупные капли пота, но усталость не помешала ему усилием воли разогреть до запредельных температур сгусток эфира и метнуть его в меня.
Место для засады было выбрано с умом, любого простеца спалило бы дотла. Я и сам не успевал увернуться и отбил огненный шар клюкой. Отголосок удара болью отозвался в руках, заклятие косматой кометой пронеслось над полем и рухнуло в лес. В небо взметнулся высоченный столб оранжевого пламени.
— Так это все вранье! — скривился Аксель, явно имея в виду слухи о моем отказе от дара. — Умный, да?
Подготовился к встрече со мной чернокнижник в высшей степени основательно. За время ожидания он успел накидать на сырой земле сложнейшую схему с защитным кругом внутри. Что интересно — удирал Аксель не один, невесть с чего он потащил с собой перепуганную девку. Привязался к шлюхе? Даже не смешно…
Школяр спрятался за Изабеллой и приставил к ее боку нож.
— Лучше уходи! — оскалился чернокнижник. — Уходи или пожалеешь!
— Зарежешь ее? — усмехнулся я, внимательно изучая плетение выставленной школяром защиты. — Так вперед! Очень меня обяжешь.
И в самом деле — в сложившихся обстоятельствах оставлять свидетелей было бы чрезвычайно… опрометчиво. Но и грех на душу брать не хотелось.
Изабелла негромко заскулила, и Аксель с удивительной нежностью шепнул ей на ухо:
— Все будет хорошо.
А потом дотянулся до запределья столь легко, словно проделывал это по сто раз на дню. Нож вошел под левую лопатку, и пышнотелая девка упала на колени, скорчилась, уперлась в землю руками. А затем нечеловечески резким движением вдруг вскинула голову, и глаза у нее оказались черными-черными, словно их залили расплавленной смолой.
Я помянул ангелов небесных и вытянул из-за пояса второй пистоль. Нечто сверхъестественное проникло в тело Изабеллы и пожрало ее душу, а сейчас присматривалось ко мне. Нехорошо так присматривалось, с гастрономическим интересом.
Впрочем, нестрашно. Пуля в голову на какое-то время остановит даже одержимого, остальное сделает превращенная в волшебный жезл клюка. Вопрос в том, что еще выкинет рыжий выродок…
— Порви его, детка! — скомандовал Аксель и зловеще ухмыльнулся.
Мертвая девка с удивительной грацией поднялась на ноги, развернулась и вдруг отчаянно длинным поцелуем приникла к губам хозяина. Школяр забился, но тщетно — тело одержимой рассыпалось серым прахом, и эта отвратительная субстанция подобно рою мошкары втянулась в рот чернокнижника, выжгла его дар, изменила тело.
Он стал страшней и больше. Худощавый торс оплели жгуты мускулов, одежда затрещала и лопнула по швам, кожу проткнули костяные шипы, тут и там на ней набухли трупные пятна и мерзкие на вид опухоли, расползлась чернота стремительного гниения. Левая сторона лица Акселя сохранила человеческий вид, правая превратилась в уродливую демоническую харю; налившийся кровью глаз расчертил вертикальный зрачок.
Самонадеянный идиот! Решил призвать слабосильного духа из верхних слоев запределья и не озаботился надлежащей защитой, а неупокоенная душа оказалась на крючке у несравненно более могущественной твари. И сейчас то порождение запределья обживалось в новом теле, перекраивая его под себя и одновременно убивая.
Беспрестанный поиск новых тел — вот удел явившихся в наш мир демонов.
— Еще один маг! — прохрипело нечто, совсем недавно бывшее рыжеволосым школяром. — Мясо!
Жуткое создание прыгнуло ко мне, но все то время, пока длились страшные метаморфозы, я не стоял столбом, а понемногу пятился к воротам в каменной ограде мельницы. Демон прыгнул — я тотчас юркнул за забор.
Миг спустя тварь ринулась следом, и я с расстояния в пару шагов влепил пулю в мускулистую грудь. Демон пошатнулся и согнулся, но сразу выпрямился и запустил противоестественно длинные пальцы в кровавую дыру. Выудил деформированный свинцовый шар и смял его, будто кусок мокрой глины.
Я отступил на крыльцо мельницы, встал в дверном проеме, раскрутил посох. Атаковать магией выходца из запределья, не разобравшись толком в его способностях, было уделом святых и самоубийц; меня нисколько не прельщала участь ни тех, ни других. Поэтому я взбаламутил клюкой незримую стихию, накрутил на нее клок эфира, напитал им формулу «Небесного пламени». Нижняя четверть костыля полыхнула белым огнем, столь ярким, что стало больно глазам. Демон прикрыл лицо ладонью и попятился.
— И надолго тебя хватит, человече? — прошипел он. — Скоро я выпью твою душу и пожру плоть!
И вот тут тварь была, несомненно, права. Каждый оборот клюки вытягивал из меня силы, руки дрожали все сильнее, колени подгибались, по вискам и щекам катились соленые капли горячего пота. Еще и боль в раненом бедре… Долго не продержусь — факт. И что делать? Срываться в атаку? Но хитрая тварь только этого и ждет. Мигом на лоскуты порвет, только полетят клочки по закоулочкам.
Решившись, я изменил вращение клюки, резко тряхнул ею и стеганул противника сотканной из эфира огненной плетью. Громыхнуло, вспышка опалила лицо нестерпимым жаром, пришлось даже отступить вглубь мельницы.
А демону — хоть бы что. Напротив, его аура налилась призрачным сиянием, костяные шипы удлинись, по черной гниющей плоть потекла ядовитая слизь.
Выходец из запределья в один миг оказался на крыльце и, растянув в жуткой улыбке лягушачий рот, обдал меня тошнотворной вонью.
— Мясо!
Ринуться в атаку тварь пока что не решилась — горевшее на конце клюки пламя хоть и потускнело, но жара не растеряло. Только надолго ли?
В тесном помещении выписывать костылем замысловатые петли получалось с величайшим трудом, силы утекали, как вода сквозь пальцы, да еще незримая стихия стремительно истощалась, лишая заклинание изначального яростного напора. Сейчас «Небесный пламень» погаснет, тут мне и конец…
Перехватив костыль левой рукой, правой я вытянул из подсумка бомбу.
— Да ты, человече, шутишь! — расхохотался демон, и в его скрежещущем голосе прорезались истеричные нотки Акселя. — Обмануть меня шутихой? Снова? Жалкий червь!
Я поднес фитиль к магическому пламени на конце костыля и потребовал:
— Уходи!
Фитиль сыпанул искрами, я выждал пару мгновений и подначил демона:
— Последний шанс!
Тот расхохотался и скрежетнул когтями по каменной кладке.
— Глупое мясо!
Ручная бомба с металлическим лязгом упала на пол и подкатилась к ногам жуткого существа, то нагнулось и сграбастало чугунный шар своей жуткой лапищей.
Я метнулся за колонну. Жахнуло так, что заложило уши, в них остался один только мерзкий звон. Взрывом демону перебило ноги и оторвало правую руку, а один из осколков оставил в животе рваную дыру, но тварь это не прикончило — она корчилась на полу, безостановочно изрыгая проклятия и ругательства, хуля скопом весь род людской.
Шагнув в пелену порохового дыма, я воздел над собой костыль и обеими руками вбил его пылающий конец в грудь демонического создания. Зашипела кожа, и в нос ударила мерзкая вонь горелой плоти, выходец из преисподней забился, словно наколотый на иглу жук. В агонии он сграбастал клюку уцелевшей ручищей и легко переломил деревяшку сразу над серебряным ободом — там, где еще не были вырезаны магические формулы.
На мое счастье, это стало последним, уже конвульсивным движением. Заклинание не просто выжгло внутренности демона, но и разрушило саму его суть. На полу замер кусок изуродованной плоти.
Я настороженно пробрался мимо него, вышел на крыльцо и в изнеможении уселся на верхнюю ступеньку. Мерзко ныло раненое бедро, жгло левую руку, кружилась голова, и звенело в ушах, но сейчас меня нисколько не волновало ни возможное истощение эфирного тела, ни вполне вероятная контузия. Не хотелось даже проверять, разошлись швы или нет. Мысли были заняты исключительно тем, в каком свете преподнести эту историю сеньоре Белладонне.
Как я с заблокированным даром умудрился убить демона?
Нет, действительно, как?
В Кларн мы отправились в карете маркизы — немалых размеров экипаже, запряженном шестеркой лошадей. В другое время я бы порадовался мягким сиденьям и отличным рессорам, но сейчас чувствовал себя в высшей степени неуютно.
Сидевшая напротив Адалинда посматривала то на меня, то на короб с засыпанной солью головой демонического создания, и выражение лица почтенной сеньоры при этом нисколько не менялось. Будто между живым магистром Филиппом вон Череном и мертвым чернокнижником Акселем Хольмом разницы не существовало вовсе. Это напрягало.
Уверен — в обычной ситуации маркиза в пух и прах разнесла бы мою историю об уничтожении демона с помощью ручной бомбы, но сейчас она нуждалась в содействии и потому неприятных вопросов касательно обугленного обломка посоха не задавала. Мне оставалось лишь уповать на добрую волю его преосвященства. Если сеньора Белладонна не получит доступа к вожделенной книге, наступят тяжелые времена.
Уже на подъезде к городу я решился нарушить гробовую тишину и попросил:
— Адалинда, не будете ли вы так любезны оказать небольшую услугу…
Маркиза смерила меня преисполненным скептицизма взглядом и вздохнула:
— Что еще вам нужно, Филипп?
Это ее «еще» прозвучало на редкость многозначительно, но я от задуманного отказываться не стал и пояснил свою просьбу:
— Здесь недалеко имение графа Розена. Хочу его навестить.
— Так интрижка с девчонкой все же была, мой неуемный друг?
— Стал бы я после этого искать встречи с ее папенькой?
Адалинда изогнула бровь, оценила мой аргумент и спросила:
— Тогда зачем?
— Недосказанность в подобного рода делах грозит в будущем совершенно ненужными осложнениями, — ответил я, нисколько не покривив душой. — Если у графа есть ко мне претензии, желаю разъяснить свою позицию при личной встрече.
— И зачем тебе я? Отвезем голову чернокнижника епископу — и отправляйся, куда только пожелаешь!
— Как близко мне дадут подойти, прежде чем спустят собак?
И вновь у Адалинды не нашлось, что возразить.
— Будешь должен ответную услугу, Филипп, — лишь выставила она встречное условие.
Я развел руками и улыбнулся:
— Всенепременно!
Земли графа Розена простирались к востоку от Кларна. Имение огораживал крепкий частокол, а само родовое гнездо больше напоминало пограничную крепость, нежели замок имперского аристократа. Мрачное приземистое строение из бурого камня, узкие окна-бойницы, не слишком глубокий, но широкий ров.
Встретил нас кастелян. Он выслушал маркизу цу Лидорф и отправился доложить о гостье хозяину. Я затесался в свиту Адалинды, опирался на превращенную в трость клюку и представляться не спешил. Это было чревато совершенно ненужными… осложнениями.
Граф Розен в аудиенции представителю Вселенской комиссии отказать не посмел и принял нас в охотничьем зале. Стены его были увешаны порубленными щитами, чучелами, рогатинами, топорами и мечами. В немалых размеров очаге горел огонь, но прогреть просторное помещение не мог; в зале было прохладно.
Хозяин оказался нестарым еще мужчиной, крепким и подтянутым, в его короткой бородке серебрилась ранняя седина. Хорошими манерами он обделен не был, поцеловал маркизе руку и осыпал гостью вполне уместными в данной ситуации комплиментами. Впрочем, затягивать со светской чепухой тоже не стал и сразу перешел к делу.
— Полагаю, вас привело сюда желание побеседовать с моей дочерью, — спокойно произнес граф. — Боюсь, ей нездоровится. Как только Лорелей станет лучше, она ответит на все ваши вопросы. Мне искренне жаль, что вы проделали этот путь впустую.
Адалинда понимающе улыбнулась и повернулась ко мне.
— Ваш выход, магистр, — сказала она, затем обратилась к хозяину: — Рассчитываю увидеть своего коллегу в добром здравии, граф. Прощайте.
Если столь явное пренебрежение правилами этикета и возмутило графа Розена, то виду он не подал. Все его внимание сосредоточилось на мне.
— Позвольте представиться, магистр-расследующий Вселенской комиссии по этике Филипп вон Черен, — на одном дыхании произнес я, отметил закаменевшее лицо собеседника и продолжил: — Но здесь я представляю интересы его преосвященства.
Кулаки графа разжались, и он многозначительно заметил:
— Вы рискуете, явившись без приглашения. Законы гостеприимства священны, но не стоит полагаться на них… всецело.
— Я полагаюсь лишь на ваше благоразумие, граф, — ответил я, дохромал до кресла и без приглашения опустился в него. — Как вам известно, с племянником епископа приключилось несчастье, и оно отнюдь не было случайным. Некто расставил искусную ловушку, и его преосвященство ждет, что после беседы с вами я раскрою ему личность злоумышленника. И я раскрою, не сомневайтесь.
Граф побагровел и порывисто шагнул ко мне, но сразу взял себя в руки и со смертельным холодом в голосе осведомился:
— Это угроза?
Именно завуалированной угрозой мое заявление и было, но я воздержался от подтверждения этого факта, не желая подвергать выдержку собеседника столь серьезному испытанию.
— Ваша дочь знает, кто в ответе за случившееся. У Вселенской комиссии не будет к ней претензий, если только она скажет, кто именно подстроил ловушку.
— И это все?
— Да.
— Убирайтесь! Убирайтесь немедленно, пока я не велел прогнать вас палками!
Я даже не подумал подняться из кресла, лишь похлопал по клюке.
— Как бы ваше родовое гнездо не пострадало, если дело дойдет до… палок.
Граф Розен мельком глянул на исчертившие мою трость мистические символы и недобро улыбнулся:
— Полагаете, на вас не найдется управы?
— Найти на меня управу не так-то просто. Вы должны знать это. Вы ведь пытались. Впрочем, я не в обиде.
— Уходите! — потребовал граф уже спокойней.
— Боюсь, — вздохнул я, — вы не осознаете всей серьезности ситуации. Если я уйду, в лучшем случае ваша дочь никогда не получит лицензии и не сможет практиковать тайное искусство, в худшем — его преосвященство заподозрит вас в сговоре со своими недоброжелателями. А ведь остается еще нападение на магистра при исполнении им служебных обязанностей и убийство его людей.
Лицо графа Розена перечертила недобрая ухмылка.
— Никакого нападения не было! Вы просто… повздорили с собственными наемниками!
Я лишь пожал плечами:
— Вы знаете это, граф. Я знаю это. Но официально речь идет о нападении и тройном убийстве. Настоятельно рекомендую позабыть о былых обидах…
— Вы оскорбили мой род!
— Я спас вашу дочь от монастыря! — рыкнул я в ответ, больше не сдерживаясь. — Спросите! Спросите у нее сами, какое заклинание она намеревалась применить на глазах у всей аудитории!
Граф Розен нахмурился:
— И какое же?
— Некоторые вещи вслух лучше не произносить, — покачал я головой. — И я не призываю верить мне на слово. Поговорите с дочерью сами, я подожду. И поймите, мне нужно лишь имя. Имя да еще книги из квартиры Ральфа вон Далена. И тогда ни у Вселенской комиссии, ни у его преосвященства не останется к вам никаких претензий. Даю слово.
Хозяин замка ничего не ответил, развернулся и молча покинул зал. Взамен явились и встали у дверей два охранника. Взгляды у них были весьма и весьма недобрые, но я беспечно откинулся на спинку кресла, вытянул раненую ногу и прикрыл глаза.
А внутри все так и билось. Выгорит? Выгорит? Выгорит?!
И выгорело!
Граф вернулся через четверть часа, и не один, а в сопровождении дочери.
— Оставьте нас! — приказал он охранникам и бухнул на стол несколько пухлых томов в солидных кожаных переплетах.
Я неловко поднялся из кресла, и тогда сеньорита Лорелей ровным голосом произнесла:
— Простите меня, магистр. Я поступила в высшей степени неосмотрительно.
Раскаяния в ее словах не ощущалось ни на грош, но девичьи глаза выглядели припухшими и покрасневшими, словно она недавно плакала. Разговор с папенькой вышел не из легких.
— Сеньорита, вы знаете, кто попросил Ральфа вон Далена сделать копию старинного пергамента, посулив взамен некое редкое сочинение?
Девица кинула быстрый взгляд на отца и после едва ощутимой заминки сообщила:
— Новиц, хозяин книжной лавки.
У меня буквально земля из-под ног ушла!
Косой Эг, подумать только! Мой изначальный подозреваемый! Он ведь почти был у нас в руках! А Роман? Надо было брать его и колоть, но нет же, послушал Риперторпа!
Я тяжело оперся на трость, задумчиво хмыкнул, уточнил:
— Уверены?
— Так сказал Ральф.
Я доковылял до стола и начал перебирать выложенные на него книги. В основе своей это были труды по малоизвестным направлениям тайных искусств — редкие, но отнюдь не запретные. Среди них отыскалось лишь одно крайне сомнительное исключение. «Некоторые аспекты ментального воздействия и долгосрочного управления разумом» — гласил заголовок анонимного сочинения.
Граф Розен мрачно глянул на меня и, не скрывая недовольства, спросил:
— Мы закончили?
— Сеньорита получила официальный вызов Вселенской комиссии, — напомнил я. — Будет неправильно, если у нашей беседы не останется никакого документального подтверждения. И для вас иметь его столь же важно, как и для меня.
Граф хлопнул в ладоши и велел заглянувшему в дверь слуге принести бумагу, перо и чернила.
— Напишите все, что знаете, — попросил я сеньориту Лорелей, когда распоряжение было выполнено, — только, ради всего святого, не упоминайте это сочинение! В противном случае монастыря вам точно не избежать!
Девица взглянула на труд о ментальном доминировании в моих руках и залилась румянцем, но ничего говорить не стала, усердно заскрипела пером по бумаге.
— Будем считать, этой книги никто из нас не видел, — объявил я, пряча том в саквояж, затем обратился к графу: — Позвольте еще один вопрос…
Тот посмотрел в ответ с поразительной смесью презрения, отвращения и раздражения. Поколебался недолго и все же разрешил:
— Спрашивайте!
— Что вы предложили Ланзо в обмен на мою голову? Не беспокойтесь, это останется между нами.
Граф Розен мстительно усмехнулся:
— Я пообещал ему то, чего не могли дать вы: место в одном из цехов, спокойную жизнь, уважение соседей!
Было неприятно это признавать, но я все же отдал собеседнику должное:
— Поразительная проницательность!
— Вовсе нет, — не принял граф похвалу. — Это просто вы совсем не разбираетесь в людях. Та девчонка-полукровка намеревалась обворовать мою дочь, но попалась и спасла свою шкуру, выложив все без утайки о вашей… теплой компании. Нужно было лишь подобрать наживку. Это была игра наверняка. Я оставался в выигрыше вне зависимости от того, кто умрет: вы или ваши люди.
Вспомнились сейф, шкатулка с драгоценностями и жадный взгляд Герды, накатила злость на самого себя и на весь мир; захотелось выхватить кинжал и пырнуть им самодовольного урода, захотелось так, что свело пальцы. Но я лишь кивнул, давая понять, что принял услышанное к сведению.
— Не стоило оскорблять мой род. Уезжайте, магистр. Заканчивайте расследование и скорее уезжайте, мой вам совет. А надумаете очернить меня или мою дочь в глазах его преосвященства, пожалеете, — продолжил собеседник. — Я узнаю об этом. Непременно узнаю.
— Довольно угроз! — отмахнулся я. — Вы оказали мне услугу, я отплачу вам тем же. На этом все.
Граф Розен посмотрел на меня с недоумением:
— Услугу?
— А как иначе? Избавили меня от этих лживых ублюдков! — ответил я и недобро усмехнулся. — Это дорогого стоит!
Да, я держал хорошую мину при плохой игре, но не размениваться же на месть в столь неоднозначной ситуации! Придет время, сочтемся. Как-нибудь в другой раз. Только не сейчас. Не сейчас!
— Удачно пообщались? — поинтересовалась Адалинда, стоило мне забраться в карету.
— Вполне, — коротко ответил я и выложил на скамью рядом с собой стопку книг.
— И?
— Не хочу об этом говорить.
— Не очень красиво с твоей стороны, Филипп, — со значением заявила маркиза.
— Всему свое время. А пока, Адалинда, поверьте на слово, вам лучше ничего не знать.
— Поверить? Тебе?
— Мне, — подтвердил я, закрыл глаза и больше не произнес ни единого слова вплоть до самого Кларна. Внутри все так и клокотало от бешенства; перед разговором с епископом требовалось успокоиться и привести мысли в порядок.
Действовать через голову руководства Адалинда побоялась. Первым делом она решила уведомить о смерти чернокнижника вице-канцлера, и нам пришлось разделиться. Когда карета остановилась у епископской резиденции, я спросил:
— О какой книге сказать его преосвященству?
Маркиза поколебалась, но все же соизволила ответить:
— «Разбор укоренившихся заблуждений о магии крови» профессора Рихарда Брома из Лигона.
Интерес Адалинды к столь специфическому труду изрядно удивил, но я лишь кивнул и от дальнейших расспросов воздержался. У каждого из нас свои увлечения; взять хотя бы меня самого. Впрочем, лучше не брать…
Самостоятельно пробиться на аудиенцию к епископу я не стал даже пытаться и сразу отправился к отцу Олафу. Старший экзорцист епархии выслушал рассказ о демоническом чернокнижнике, изумленно ругнулся и отвел меня на встречу с его преосвященством.
На епископа история произвела не менее сильное впечатление, но виду он постарался не подать, отпил крепкого ароматного кофе и спросил:
— Уверены, что… отыскали нужного человека?
— Даже если не брать в расчет неопровержимые улики, он сам во всем сознался, — напомнил я.
Его преосвященство улыбнулся:
— Признание — царица доказательств?
— Никто его за язык не тянул. И жилы ему никто не тянул тоже. Уверяю, все сомнения отпадут, стоит только вашему преосвященству увидеть его посмертный облик. Голову чернокнижника доставят в ближайшее время.
— Отлично! — хлопнул епископ по столу худощавой ладонью. — Как я могу вас отблагодарить за добрые вести, магистр?
Я неуверенно замялся, не зная, с чего именно начать, но все же решил сдержать слово и похлопотать за Адалинду. Сеньора Белладонна станет той еще фурией, если не получит желаемого.
— В расследовании неоценимую помощь оказала маркиза цу Лидорф…
Хозяин кабинета вскинул руку и потребовал:
— Ближе к делу! — а выслушав меня, хмыкнул в высшей степени озадаченно, но с ходу в просьбе не отказал. — Не вижу в этом ничего невозможного, магистр. Мы обсудим это с маркизой, а что я могу сделать для вас?
Я посмотрел в ореховые глаза и ответил предельно прямо:
— Меня отзывают в столицу, но, полагаю, влияние вашего преосвященства позволит сослать меня за все провинности куда-нибудь подальше… Например, в Сваами. А рекомендательное письмо архиепископу Ольскому поможет контролировать договоренность с братством святого Луки на месте.
Положа руку на сердце, сделка епископа с братьями меня интересовала мало, просто хотелось получить доступ к еретическому сочинению о нереальности нереального, которое ныне хранилось у архиепископа Ольского. Да и в столице меня не ждало ровным счетом ничего хорошего, если уж на то пошло. Но вслух я ничего подобного говорить не стал и выжидающе посмотрел на собеседника.
Хозяин кабинета покачал головой.
— Мой дорогой друг, — мягко проговорил он. — Я обязательно походатайствую за вас. Но лишь после того, как будет найден человек, ответственный за случившееся с моим мальчиком несчастье. Дело ведь не в кознях чернокнижника. Вам было поручено отыскать книжника. Сделайте это, и мы вернемся к нашему разговору.
Я пожал плечами и выложил на стол листок с показаниями сеньориты Розен.
— Нет ничего проще, ваше преосвященство.
Епископ пробежался взглядом по ровным строчкам заявления и негромко рассмеялся.
— Магистр, в вашей колоде есть хоть что-то, помимо козырных тузов? — задал он риторический вопрос, возвратил листок и уже совершенно серьезно, без малейшей тени усмешки произнес: — Мне нужен этот человек.
— Боюсь, он находится в юрисдикции Вселенской комиссии.
Хозяин кабинета отпил кофе и о чем-то крепко задумался, затем улыбнулся, и эта улыбка не сулила Эгхарту Новицу ровным счетом ничего хорошего.
— Мы поступим так, магистр… — начал епископ, и оказалось, что мне и самому придется станцевать на раскаленной сковороде.
Стоило бы отказаться, но обстоятельства, ох уж эти клятые обстоятельства…
В резиденцию его преосвященства вице-канцлер Вселенской комиссии по этике Герберт вон Бальгон прибыл в сопровождении маркизы и двух крепких парней, тащивших короб с засыпанной солью головой демонического создания. Я постоял какое-то время во дворе, затем двинулся следом.
Адалинда отыскалась в зале ожидания; маркиза сидела на стуле с прямой словно палка спиной и, судя по всему, пребывала в холодном бешенстве. Высокая грудь вздымалась медленно-медленно, словно сеньора Белладонна пыталась делать как можно более редкие вдохи, дабы успокоиться и очистить разум от гнева.
Я опустился на соседнее место, посмотрел на соседку. И точно — в ее черных глазах плескалась лютая ненависть.
— Ну? — процедила она.
Я благоразумно удержался от вопроса, почему магистра не взяли на встречу с епископом, и сообщил:
— Его преосвященство настроен благожелательно и готов выслушать вас.
Маркиза явственным образом оттаяла.
— Благодарю, Филипп, — улыбнулась она самыми уголками губ и пообещала: — В ближайшее время передам с кем-нибудь ходатайство об освобождении маэстро Салазара.
Не удержавшись, я поцеловал маркизе руку.
— Вы просто чудо, Адалинда, — выдал вполне заслуженный комплимент и поднялся со стула. — А сейчас прошу меня извинить, дела…
Я поклонился и поспешил в приемную. Наемники на входе пропустили без единого вопроса, секретарь его преосвященства тоже о моем визите был поставлен в известность заранее и потому молча указал на дверь.
Несколько быстрых глубоких вдохов помогли вогнать себя в состояние восторженной идиотии; я ворвался в кабинет епископа, размахивая листком с показаниями сеньориты Розен, и с порога заблажил:
— Ваше преосвященство! Ваше сиятельство! Прорыв в деле! Неоспоримые доказательства! Злоумышленник установлен!
Епископ Вим разыграл немое изумление, а вот вице-канцлера проняло буквально до печенок.
— Магистр! — прорычал он, багровея от ярости. — Вы что себе позволяете?! Подите вон!
— Нет, стойте! — потребовал хозяин кабинета. — О каком злоумышленнике идет речь, магистр? Не о том ли книжнике, что втравил моего племянника в неприятности? Я хочу знать, кто это!
Герберт вон Бальгон пошел пунцовыми пятнами, резко развернулся и смахнул бы локтем короб с головой демонического создания, не придержи ящик отец Олаф.
— При всем уважении, ваше преосвященство, — в запале проговорил вице-канцлер, — расследование этого инцидента — в компетенции Вселенской комиссии!
— Только в том случае, если злоумышленник не находится в юрисдикции церковных либо светских властей! — немедленно парировал епископ и обратился ко мне: — Магистр, рассудите нас!
— Подозреваемый — Эгхарт Новиц, хозяин книжной лавки в Мархофе, — послушно выпалил я.
У Герберта задергался глаз. Едва не разорвав бумагу надвое, он выхватил у меня листок и принялся читать показания сеньориты Розен.
Его преосвященство лукаво улыбнулся и развел руками в притворном сожалении:
— Как ни печально это признавать, но правосудие над этим греховным отродьем придется вершить Вселенской комиссии. Герберт, надеюсь, вы не станете возражать против присутствия моих людей на задержании?
Вице-канцлера затрясло, показалось, что вот-вот — и он просто лопнет от бушевавших в душе эмоций.
— Ни в коей мере, ваше преосвященство, — выдавил он из себя и срывающимся голосом приказал: — На выход, магистр!
На этот раз я не стал мешкать и, стуча клюкой по полу, вывалился за дверь. Вышел в зал и негромко рассмеялся. Адалинда быстро подошла и спросила:
— Что происходит, Филипп?
Я улыбнулся:
— Помните, задолжал вам услугу? Так вот — я ее уже оказал…
В этот момент в зал вылетел Герберт вон Бальгон, глянул на меня бешеными глазами и рыкнул:
— За мной!
Вице-канцлер умчался прочь, Адалинда озадаченно хмыкнула и, шурша юбками, поспешила следом. Я же демонстрировать всю свою прыть и не подумал, вместо этого медленно поплелся к выходу, не забывая тяжело наваливаться на трость.
И не прогадал. Свежий воздух слегка остудил пыл дожидавшегося меня во дворе Герберта, на крик он уже не срывался, лишь зло прошипел:
— Вы что творите, магистр? Совсем ополоумели?
— Простите, ваше сиятельство, — повинился я. — Но такая новость! Я искал вас, а потом решил, что епископ тоже имеет право знать…
— Субординация для вас пустой звук, слабоумный вы… — Герберт вон Бальгон не договорил, махнул рукой и направился к карете. — Выезжаем в Мархоф через час!
Кому адресовались последние слова — Адалинде или нам обоим, — я благоразумно уточнять не стал. Только глянул вслед удаляющемуся вице-канцлеру недобро, если не сказать — зло. Для прожженного карьериста он слишком плохо держал удар и был чрезвычайно неосторожен в словах. Так и до дуэли недалеко.
«На пистолях», — подумалось мне, я мысленно вытянул руку и посмотрел в спину Герберта поверх воображаемого ствола. — «Пуф!»
На душе сразу потеплело.
В Мархоф выехали с получасовой задержкой сразу на трех каретах. В первой катил вице-канцлер, во второй — я с Адалиндой, а замыкал процессию экипаж с канониками, приданными нам епископом. Да еще следом скакала полудюжина гвардейцев в бело-зеленых плащах и свита маркизы.
Сеньора Белладонна очень быстро вытянула из меня подробности случившегося и всю дорогу злорадно посмеивалась над Гепардом, потерявшим лицо в присутствии его преосвященства. Она даже предложила вина. Воистину, ничто так не сближает людей, как общий враг.
Когда карета въехала в город, маркиза натянула прошитые золотой нитью перчатки и достала из шкатулки дубовый жезл. Волшебная палочка в локоть длиной была усилена серебряными кольцами, снабжена костяными накладками и янтарным шариком-навершием.
Я прикинул, на какой энергетический поток рассчитано это изделие, и едва не присвистнул от удивления. Адалинда была… сильна.
Многие ритуалисты вообще не пользовались жезлами, отдавая предпочтение чертежным инструментам. Лишь длительные приготовления и расчеты давали им возможность в полной мере задействовать свой слабосильный талант. Но даже те, кто работал с незримой стихией без предварительного построения сложных схем, обычно относились к волшебным палочкам как к расходному материалу.
Я и сам всегда полагал именно так, а вот сейчас всерьез засомневался в подобной точке зрения. Захотелось даже повертеть в руках жезл Адалинды и выяснить, насколько хорошо он гасит магическую отдачу, но на это уже не оставалось времени: наша процессия вот-вот должна была подъехать к лавке Эгхарта.
И тут головная карета вдруг повернула к особняку Вселенской комиссии! Вице-канцлер невесть с чего решил все сделать правильно и привлечь к задержанию магистров местного отделения.
— Безмозглый формалист! — не удалось удержаться мне от ругательства.
— Вполне в духе Гепарда, — усмехнулась Адалинда и пробежалась пальцами по жезлу. — Прямых улик против Новица нет, дело будет строиться исключительно на голословных показаниях третьих лиц. Процесс затянется, и вовсе не уверена, что в результате получится доказать злой умысел обвиняемого. Даже косвенную вину вменить ему будет совсем непросто. А если книжник скончается до суда, чего исключить вовсе нельзя, это не лучшим образом скажется на репутации всех причастных. Политика!
Я беззвучно выругался и приоткрыл дверцу.
— Филипп! Ты что задумал?! — удивилась маркиза.
— Осмотрюсь на месте, — ответил я и ступил на подножку, а когда карета, едва не зацепив бортом угол дома, замедлила ход на повороте, шагнул на мостовую.
Ангелы небесные! Неужели сегодня все закончится?
В книжную лавку я, разумеется, заходить не стал. Вместо этого устроился за уличным столиком расположенной в соседнем доме таверны «Ученый карп» и принялся греть пальцы о теплую глиняную кружку с глинтвейном.
Мимо то и дело проходили шумные компании школяров, катили тележки лоточники, тащили корзины с бельем прачки, вышагивали солидные сеньоры с перстнями университетских лекторов. В лавку Эгхарта никто не заходил. Впрочем, я и не рассчитывал вот так, с ходу отследить связи зловредного книжника, а в отделение Вселенской комиссии не поехал по той простой причине, что там бы и остался. Мне же хотелось довести дело до логического завершения. К тому же еще оставались вопросы к помощнику книжника. Вопросы, да…
Я зло оскалился и вытянул раненую ногу, пытаясь унять ноющую боль. Стоило бы послушаться профессора Гауса и не нарушать постельный режим, но обстоятельства… Ох уж эти клятые обстоятельства…
Кареты выехали на улицу через полчаса, когда уже начало понемногу смеркаться. Экипаж каноников и разъездная колымага Вселенской комиссии подкатили к лавке с двух разных сторон, следом проскакали трое верховых гвардейцев. Видимо, остальные наемники взяли на себя черный ход.
Вице-канцлер на задержание книжника прибыть не пожелал, перепоручив эту почетную миссию Адалинде. Ослушаться та не посмела, но сделала все по-своему и в книжную лавку вместо себя отправила магистра Риперторпа. Компанию ему составили один из каноников и пара гвардейцев епископа. Люди маркизы перегородили улицу и начали разворачивать прохожих обратно; моментально набежали школяры, вслед за ними стали собираться привлеченные суетой горожане.
Я допил глинтвейн, выбрался из-за стола и заковылял к маркизе, сильно припадая на раненую ногу. Самочувствие оставляло желать лучшего. Пусть клюка и приняла на себя большую часть эфирных колебаний, утренняя встряска даром для меня не прошла. Раньше удавалось не обращать на мерзкую ломоту внимания, а посидел — и накатило.
Стоило приблизиться, и гвардеец настороженно повел коротким кавалерийским мушкетом, но оставшийся на улице каноник узнал меня и взмахом руки велел пропустить. Я встал рядом с Адалиндой, тяжело оперся на трость и с усмешкой спросил:
— Гепард прибыть не пожелал?
— А были сомнения? — усмехнулась сеньора Белладонна с показной беспечностью, но ее черные глаза ни на миг не отрывались от распахнутой двери лавки, а хват волшебного жезла мог легко перейти как в атакующее движение, так и в защитный мах.
Все верно: с книжниками стоит держать ухо востро. Никогда нельзя сказать наперед, какие мерзости они успели почерпнуть в прошедших через их руки фолиантах.
Мне и самому хотелось достать из саквояжа пистоли, но я сдержался, лишь поудобней перехватил уже сослужившую добрую службу в схватке с чернокнижником клюку.
— Да что они так долго? — проворчал я, окидывая быстрым взглядом успевшую собраться на улице толпу.
Адалинда фыркнула:
— Формальности! Куда без них?
В этот момент из двери выглянул Риперторп. По-птичьи вытянув шею, он осмотрелся и подозвал магистров-надзирающих.
— Приступайте к обыску, сеньоры! — затем обернулся и скомандовал: — Выводите его!
Первым на крыльцо вышел каноник, следом семенил зажатый с двух сторон дюжими гвардейцами Эгхарт Новиц. Руки его были связаны за спиной, затравленный взгляд лихорадочно метался по сторонам. Злополучный хозяин книжной лавки даже оступился на ступенях и непременно упал бы, не придержи его под руки наемники. И даже так он обмяк и буквально сполз на землю.
— Да что такое? — возмутился Риперторп, и тут пронзительно завизжала какая-то тетка.
В глаза бросилось расползавшееся по груди книжника кровавое пятно; стоявший на карауле гвардеец вскинул мушкет и рявкнул:
— На крыше!
Я рывком затянул Адалинду под прикрытие кареты, а наемники выхватили пистоли и с задранными головами принялись осматривать чердачные окошки соседних домов. Маркиза тут же оттолкнула меня, крутанула над головой жезл, и перспектива смазалась, нас накрыл мерцающий купол. Следующим жестом сеньора Белладонна отправила в мансарду дома напротив туманный сгусток и после секундной заминки разочарованно оскалилась.
— Ушел!
Один из людей Риперторпа резко махнул волшебной палочкой, эфир сгустился и оттолкнул его от земли. Миг взмывший над городом человек плыл в воздухе, а потом спикировал на ближайшую крышу. Во все стороны полетела разбитая черепица, но колдун устоял на ногах и крикнул:
— Туда!
Прибежавшие от черного хода гвардейцы кинулись на соседнюю улицу, да только я сильно сомневался, что им улыбнется удача, — стрелок наверняка продумал путь отступления заранее.
Как видно, подобные сомнения посетили не меня одного. Второй магистр несколькими резкими взмахами распорол пространство и перекроил его, соткав эфирного змея. Поисковое заклинание серой лентой скользнуло в переулок, и зеваки заголосили, кто-то с воплями бросился наутек, а кто-то качнулся вперед, заставляя отступить людей из оцепления. Риперторп ударил жезлом оземь, хлопнуло, полыхнуло, и тут уж поспешили разбежаться даже самые отъявленные хулиганы из числа школяров.
И сразу упал на колени магистр-надзирающий. Он зажал ладонью глаза, из-под пальцев заструилась кровь. Адалинда поспешила на помощь, но ее остановила вскинутая рука.
— Со мной все в порядке! — хрипло выдохнул ясновидец и промокнул глаза вытянутым из-за обшлага платком. — Просто наткнулся на защитный амулет!
Стрелок озаботился приобретением магического оберега, да еще столь действенного? Это что за убийца такой предусмотрительный?
И — святые небеса! — почему книжника устранили именно сегодня?! Почему именно сейчас? И самое главное — как?
Риперторп отправил посыльного за городской стражей, затем велел оповестить профессора Гауса, а сам опустился на корточки рядом с телом и указал на пятку болта:
— Арбалет!
— Бред! — резко бросила Адалинда. — Болт бы я почувствовала! Да все бы здесь его почувствовали!
Колдуна можно застать врасплох, но нечего и пытаться застрелить ритуалиста, когда тот настороже. Не нужно быть истинным магом, чтобы отвести в сторону арбалетный болт. А мы ничего не заметили! Никто из нас! Идеальное убийство!
По спине у меня побежали мурашки.
Профессор Гаус приехал через четверть часа, когда стражники уже оттеснили ротозеев от карет и выставили надежный заслон. Поиски убийцы по горячим следам результатов не дали, гвардейцы вернулись ни с чем.
Медик первым делом осмотрел пострадавшего от неизвестных чар магистра; глаза того опухли, но больше не кровоточили.
— Назначу компрессы, завтра все пройдет, — объявил профессор Гаус и занялся покойником.
Он подцепил пятку болта зловещего вида щипцами, уперся ногой в грудину мертвеца, потянул и вырвал метательный снаряд из раны. Тот оказался полностью металлическим и каким-то неровно-угловатым, словно бы не доведенной до ума заготовкой.
— Штампованное метеоритное железо! — с отвращением объявила Адалинда.
Я присвистнул. Подобные вещицы практически не взаимодействовали с эфирным полем и потому ускользали от сверхъестественных чувств колдунов, да и защитные чары зачастую оказывались перед ними бессильны. Купол маркизы болт пробил бы на раз.
Редкая вещь. Дорогая. Созданная специально для уничтожения магов. Не слишком ли круто для убийства банального книжника? Или здесь все не так просто, как видится на первый взгляд?
— Ладно, — пробормотал я. — Ладно! Так или иначе, скоро мы во всем разберемся.
— О чем ты, Филипп? — недоуменно уставилась на меня маркиза.
Я отмахнулся и обратился к Риперторпу:
— Выводите Романа. Думаю, он замешан в этом деле по уши. Расскажет все как миленький!
Магистр-расследующий как-то странно посмотрел на меня и ничего не ответил.
— Что такое? — удивился я. — Вы ведь задержали помощника?
— Его не было в лавке.
Я выругался, грязно и недостойно образованного человека, но иных подходящих к случаю слов у меня попросту не нашлось.
— Так чего вы стоите?! Надо задержать Романа, пока он не удрал из города!
Риперторп судорожно сглотнул, я шагнул к нему и прорычал:
— Вы знаете, где он живет?
Магистр кивнул, сбросил оцепенение и махнул рукой кучеру:
— На улицу Ландышей! Быстро!
Маркиза цу Лидорф осталась руководить обыском книжной лавки, с нами на задержание Романа отправился один из каноников и троица гвардейцев.
Пока мчали по узеньким улочкам, распугивая прохожих резкими сигналами рожка, меня так и подмывало высказать Риперторпу все, что думаю о его умственных способностях, но сдержался, не стал перетряхивать на публике грязное белье. Выскажусь позже. Непременно выскажусь!
Прислушайся магистр к моим словам и проверь должным образом Романа, ничего этого бы не случилось. Ангелы небесные! Да мы бы закрыли дело еще седмицу назад! Я нисколько не сомневался, что именно помощник книжника стоит за убийством Хорхе, да и хозяина, вероятней всего, прикончил именно он.
Заговор. Это заговор. Быть может, в нем участвует и Риперторп? Снял подозрения с Романа, предупредил его о грядущем аресте книжника…
Я оценивающе посмотрел на магистра и с бессильной злобой понял, что доказательств у меня нет, а догадки к делу не подошьешь. И с такой же беспощадной ясностью накатило понимание, что мы лишь зря тратим время. Роман давно сбежал, дома его не застать. Ну да хоть квартиру обыщем…
Жил помощник книжника на окраине, в обветшалом трехэтажном доме, стиснутом с боков соседними строениями.
— Верхний этаж! — объявил Риперторп, и гвардейцы ринулись вверх по скрипучей лестнице.
Мне за ними было не угнаться, не стал даже и пытаться. Шел, тяжело опираясь на трость и пыхтя от негодования. Я был прав! Я с самого начала взял верный след! Святые небеса!
Послышался треск; гвардейцы не стали церемониться и с ходу вынесли хлипкую дверь. Но внутрь почему-то не вошли, замерли на пороге.
— Что там еще?! — прорычал я, протиснулся мимо наемников и обреченно выругался.
Все внутри оказалось перевернуто вверх дном, а Роман Кацен валялся ничком посреди этого бардака и… остывал. Вокруг безжизненного тела растеклась лужа еще не успевшей толком подсохнуть крови, тут и там пестрели алые отметины следов.
Я присмотрелся к наиболее четкому из них и скрипнул зубами от начавшей закипать внутри ярости. На каблуке душегуба не хватало одного гвоздя, кровавый отпечаток скалился злой щербатой улыбкой. Мне уже доводилось видеть подобные следы — по словам Риперторпа, их оставил в переулке убийца Хорхе. Выходит, он же отметился и здесь. Застрелил книжника, зарезал его помощника. Оборвал все уходящие от них ниточки.
Марионетки мертвы, кукольник надежно укрыт тенями кулис. И где-то рядом бродит убийца, на левом башмаке которого вылетел один из гвоздей.
Хотелось верить, что когда-нибудь я отыщу его. Только это мне сейчас и оставалось. Верить.
Приказ о моем назначении в великое герцогство Сваами пришел на третий день после праздника Воссияния. К этому времени раненая нога уже почти перестала беспокоить; я полностью отказался от трости и лишь немного хромал при ходьбе.
В свете недавних событий его преосвященство окончательно уверился в наличии некоего таинственного заговора и потому откровенно мне благоволил. Даже распорядился выделить временную квартиру и места на конюшне для лошадей. Пособия не назначил, но подобное предложение я бы в любом случае отклонил. В отношениях с власть имущими очень важно знать меру и держать определенную дистанцию.
Ни таинственного стрелка, ни гипотетических соучастников Эгхарта Новица отыскать так и не удалось, но епископ мне этого в вину не ставил. И даже пожелал лично вручить полученное из столицы послание.
Я сломал сургучную печать, пробежался глазами по ровным строчкам приказа и недоуменно нахмурился:
— Рёгенмар?
— Университетский городок на северо-западе герцогства, — пояснил епископ. — По имперским меркам, до Ольса там совсем недалеко.
«По имперским меркам — недалеко, а по тамошним глухим местам — попробуй доберись», — мог бы возразить я, но промолчал, ибо дареному коню в зубы не смотрят. К тому же куда большее разочарование вызвала положенная мне должность.
Магистр-наблюдающий, подумать только!
Не знаю, отыгрался подобным образом вице-канцлер или проявила инициативность какая-то канцелярская крыса, но во внутренней табели о рангах Вселенской комиссии меня одним росчерком пера передвинули на ступень вниз. Рекомендательное письмо архиепископу Ольскому и всего Сваами Фредрику могло подсластить пилюлю лишь отчасти.
— От братства святого Луки так и не было никаких вестей? — уточнил я, убирая бумаги в саквояж.
— Они начали расшифровку текстов, но дело продвигается медленно, — сообщил епископ и недовольно поморщился. — Состояние Ральфа стабилизировалось, и все же очень прошу вас, магистр: поторопите их. На месте сделать это будет проще, а если вдруг возникнут сложности, обращайтесь к купцу Бергеру. Только имейте в виду — это не мой человек, просто… друг друзей.
— Где его найти?
— У него магазин в Ольсе, на площади Черных Роз. А теперь идите, и да пребудет с вами Вседержитель!
Я поцеловал на прощанье епископский перстень и заглянул попрощаться с отцом Олафом, а остаток дня посвятил сборам в дорогу. Купил необходимые припасы, вырезал из осиновой ветки простенькую волшебную палочку, разобрал зимние вещи. По ночам уже подмораживало, и даже на солнце снег таял очень уж неохотно, а промерзшие лужи не оттаивали даже в полдень.
Сундук я с собой не потащил, велел Уве продать его на рынке. С самим школяром тоже пришлось расстаться, ему предстояло отвезти ходатайство об освобождении маэстро Салазара в Риер.
— Буду ждать вас в Рёгенмаре. Если поторопитесь, успеете пройти перевалы, прежде чем их занесет снегом. И поговори с отцом Олафом, он обещал присмотреть для тебя попутный обоз.
— Но магистр…
— Нет! — отрезал я. — Не вздумай путешествовать в одиночку, если жизнь дорога!
Уве надулся, и тогда я взял с него слово в точности исполнить все распоряжения. Пусть школяр худо-бедно владел магией и получил от меня арбалет, но два коня и добротная одежка — достаточный повод для лиходеев, чтобы рискнуть напасть даже на колдуна.
Первые дни пути ничем примечательным не запомнились. Я никуда не спешил, жеребца не подгонял и останавливался на постой в придорожных деревеньках задолго до наступления темноты. Все изменилось близ отрогов Тарских гор, когда сильный северный ветер принес зимнюю стужу и метель. Пришлось надеть под стеганую куртку и плащ свитер, заменить перчатки меховыми варежками и водрузить на голову теплую шапку, но и так мороз пробирал до самых костей.
Да еще места пошли глухие и необжитые, дороги потянулись через дремучие леса, а хутора и деревеньки попадались все реже и реже. Так вот и получилось, что ранние осенние сумерки однажды застали меня в пути. Небо затянули плотные свинцовые облака, мела вьюга, шумел лес, качались высоченные сосны.
На мое счастье, снегопад не успел толком замести дорогу, но и так Болт перешел на шаг, неуверенно прядал ушами и фыркал. Поначалу я списал это на усталость и встречный ветер, а потом вдруг ощутил чужой недобрый взгляд, холодный и липкий. Оценивающий.
Казалось, на меня смотрела сама чащоба. Таращилось нечто незримое, растекшееся среди деревьев, пялились черными мертвыми провалами дупла, подмигивали редкие, не сорванные пока еще ветром листья. Лес жаждал крови и не собирался погружаться в зимний сон, не получив должную жертву.
Бред? Происходи дело в Средних землях империи, я бы лишь посмеялся над столь нелепыми страхами, но на северо-западе старые суеверия уходили неохотно, здесь до сих пор толковали о случайных встречах с прежними, или альвами, как именовали их простецы. Да и поздним вечером среди глухого леса, когда метет вьюга и скрипят под порывами ветра сосны, страшные истории о сгинувших без следа путниках отнюдь не кажутся пустопорожними бреднями и нелепыми выдумками.
По спине побежали колючие мурашки, то ли от пронзительного ветра и холода, то ли от недобрых предчувствий, я так и не понял. Да и не очень-то пытался разобраться. С эфирным полем происходило нечто странное, словно непогода распространилась и на него. Незримую стихию штормило и закручивало огромным смерчем-водоворотом, в самом центре которого находился некто Филипп Олеандр вон Черен, еще недавно — магистр-расследующий, а ныне — магистр-надзирающий Вселенской комиссии по этике.
И тут Болт захрипел и встал будто вкопанный. В снежной пелене вспыхнули два пронзительно-синих огонька, стремительным рывком, ломая ветви и бурьян, на дорогу выскочила огромная черная туша. Вепрь! Матерый дикий кабан с полыхающими синим пламенем глазами! И между нами — всего два десятка шагов!
Ангелы небесные!
Варежка полетела на дорогу, я выдернул из-за пояса пистоль и негнущимся пальцем утопил спусковой крючок. Крутанулось стальное колесо, сыпанул искрами кремень, вспыхнул порох на полке… И — ничего! Осечка!
Конь заржал и поднялся на дыбы, тут же дрогнул, неловко скакнул и начал заваливаться набок. Я едва успел высвободить из стремян сапоги и соскочить на дорогу, как Болт с диким ржанием забился в снегу. Из распоротого клыками вепря брюха толчками била темная кровь.
Сам кабан хоть и проскочил дальше, неожиданно ловко развернулся и вознамерился повторить атаку. Убежать от него я никак не успевал и потому выхватил второй пистоль. Все или ничего! Пан или пропал!
Лесное чудовище ринулось вперед, я прицелился и выстрелил. На этот раз обошлось без осечки, и ствол плюнул огнем, но свинцовый шар, хоть и угодил вепрю точно в один из горящих синевой глаз, остановить страшилище не смог. Я едва успел перескочить через затихшего коня, спасаясь от кабаньих клыков. Шпага? Даже не смешно!
Откатившись в сторону, я вытянул из правого рукава куртки волшебную палочку и крутанул ею, наматывая на осиновую ветвь непослушный эфир. Обожгло укусами незримых ос левую кисть, вспыхнули оранжевым формулы и знаки, но бить огненной стихией не пришлось. Вепрь, оказавшийся в холке никак не меньше трех локтей, оступился и уткнулся мордой в снег. Издох. Уцелевший глаз потух, перестал пылать синим недобрым огнем.
— Да! — проорал я, обращаясь неизвестно к кому. — Да! — рявкнул, перекрикивая вьюгу, и подкинул в воздух над собой сгусток разогретого эфира. Тот осветил все вокруг желтым свечением, будто маленькое рукотворное солнце. — Выходи! — завопил я, входя в раж. — Выходи, и я выпотрошу тебя и сожру сердце! Ну же! Давай!
Никто не вышел, никто не ответил. Некто — или нечто?! — промолчал, растворился в чащобе, исчез. Незримая стихия успокоилась, призрачный вихрь развеялся, лес уснул. Так или иначе, он получил, что хотел, — крови пролилось немало. Поземка быстро засыпала ее, оставляя на виду лишь розовые пятна.
Исключительно для собственного успокоения я обновил порох на запальной полке осечного пистоля, сунул его за ремень, взял дорожный саквояж и отвязал притороченный к седлу мешок. Само седло и сбрую, назло всему, тоже бросать не стал, да еще, прежде чем уйти, откромсал изрядный кусок кабаньего окорока.
О своей мелочности я пожалел уже скоро, очень-очень скоро. Встречный ветер бил в грудь и засыпал снегом глаза, дыхание перехватывало, волочь на себе поклажу стало невмоготу, захотелось бросить все и отправиться дальше налегке.
На помощь пришло упрямство. Упрямство напомнило о проделанном пути, заставило стиснуть зубы и не малодушничать. И я шел, шел и шел. А потом в снежной пелене мелькнули долгожданные отблески огней. Ну наконец-то!
Я толчком распахнул тугую дверь и запустил внутрь холодный ветер и снег. Те, кто не оглянулся на меня по этой причине, оглянулись, когда с грохотом упало на пол седло. Оставив его валяться у входа, я протопал к хозяйскому закутку и кинул на прилавок кусок кабанины.
— Приготовь! И подогрей вина. Да смотри специй не жалей!
— Но… — пролепетал кудлатый мужичок. — Сеньор…
Я и слушать ничего не стал, отошел к свободному столу, стянул перчатки, скинул плащ, принялся выбирать из бородки наросшие от горячего дыхания сосульки.
Безымянная корчма на окраине захудалого городишки, плохо истопленная, с витавшим в воздухе дымом и мерзким запахом какой-то кислятины, показалась сейчас самым прекрасным местом на земле. Не смущало даже, что кметы и небогатые горожане пялились на меня во все глаза, будто к ним на огонек заглянул из лесу прежний. Впрочем, выглядел я и в самом деле весьма… колоритно. Заснеженный и обледенелый, со шпагой, кинжалом и пистолем за поясом. Так сразу и не разберешь, что за гость пожаловал и не надо ли звать стражу.
Хлопнула дверь, видно, кто-то и в самом деле поспешил предупредить местные власти. Оставшиеся — а в корчме пили пиво человек десять — следили за мной с неослабевающим интересом. Да еще подошел хозяин и неуверенно, запинаясь на каждом слове, произнес:
— Сеньор, в лесу нельзя бить дичь. Это угодья…
Я оборвал корчмаря взмахом руки:
— Любезный, я похож на браконьера?
— Э-э-э… Нет, сеньор…
— Так готовь мясо и тащи вино! И живее!
Мужичок обреченно ссутулился и отправился на кухню, да и гости вскорости потеряли ко мне всякий интерес, лишь продолжил глазеть кто-то излишне любопытный из темного угла. Плевать! Пусть глазеет. Главное — принесли глинтвейн…
Человек местного сеньора явился, когда я уже допил первую кружку. Мордоворот с дубинкой за поясом походил на недалекого громилу, но на деле оказался понятливым малым. Встав напротив стола, он набрал в легкие побольше воздуха, но так ничего и не сказал, откашлялся, хмыкнул и молча вышел за дверь. Для этого достаточно оказалось просто поднять руку и продемонстрировать университетский перстень.
— Колдун! — тут же побежали по корчме встревоженные шепотки. — Колдун. Колдун. Колдун…
К ученому люду на окраинах империи зачастую относились без всякого пиетета, а вот ритуалистов лишний раз трогать опасались, поэтому я загодя поменял серебряную печатку на перстень лиценциата тайных искусств. Это не избавит от неприятного разговора, зато даст провести его на своих условиях без перехода на личности. По крайней мере, так я это видел…
Вновь дверь распахнулась примерно через четверть часа. Стоило лишь шагнуть внутрь молодому человеку с только-только пробившейся полоской жестких усиков над верхней губой, как все разговоры тотчас стихли. Следом в корчму прошли два крепыша в стеганых куртках и жилистый дядька, как я предположил — егерь.
Молодой сразу двинулся к моему столу и возмущенно провозгласил:
— Сеньор! Да будет вам известно, что браконьерство в здешних лесах карается…
— Магистр, с вашего позволения, — перебил я гневную тираду без всякого почтения.
— Это роли не играет! — отрезал мой оппонент, тоже не слишком-то заботясь о соблюдении правил приличия. — Вы охотились на нашей земле без разрешения! Это неприемлемо!
— Ну в самом деле, — досадливо поморщился я. — Я пришел пешком и с седлом. Полагаете, именно так ведут себя браконьеры?
Молодой замялся, и тогда в разговор вступил егерь.
— Вы не отрицаете, что добыли дичь на землях рода вон Арбе? — поставил он вопрос ребром.
Я себя в ловушку загнать не дал.
— Разве светлейший государь отменил указ о том, что дороги из собственности местных сеньоров переходят во владение короны?
В свое время этот указ наделал много шума и даже стал причиной нескольких восстаний, но папенька нынешнего государя сумел настоять на своем. Империи нужны дороги, по которым всякий может путешествовать без риска быть обобранным сеньором-самодуром, иначе это и не империя вовсе, — полагал он и был, вне всякого сомнения, прав.
— Зверь вышел на дорогу? — удивился егерь.
— Вышел на дорогу и задрал моего коня, — подтвердил я. — В получасе ходьбы отсюда.
— Посмотри, — распорядился молодой сеньор и неожиданно смутился. — Магистр, я не ставлю под сомнение ваши слова, просто есть смысл забрать тушу, пока ее не попортили волки.
— Мой вам совет: берите волокуши или телегу. Зверюга была в холке никак не меньше трех локтей.
— Отменный экземпляр! Убили его магией?
— Удачный выстрел, — усмехнулся я и прищелкнул пальцами. — Сеньор, а нет ли поблизости оружейника, который возьмется почистить колесцовый замок?
Молодой нахмурился, потер переносицу и сказал:
— Вам нужен мастер Дабинкерт. Я провожу, если желаете.
Я посмотрел на кувшин, в котором еще оставался глинтвейн, и предложил:
— Возможно, вы согласитесь разделить со мной трапезу? Мясо вот-вот будет готово.
— К сожалению, меня ждут дела, — отказался молодой сеньор.
— Досадно, — вздохнул я, выставил на колени саквояж и достал из него разряженный пистоль. Заодно переложил в подсумок и прихватил с собой сочинение о ментальном доминировании, оставлять которое без присмотра было бы в высшей степени опрометчиво. — Хозяин! Есть у тебя свободные комнаты?
Тот лихорадочно закивал, оробев то ли от присутствия сеньора, то ли из-за моего колдовского таланта.
— Пусть унесут вещи! — потребовал я, накидывая на плечи холодный плащ. — И смотри — головой за них отвечаешь!
Выходить на улицу не хотелось, но я пересилил себя и шагнул в объятия непогоды. Тут же налетел ветер, швырнул в лицо снегом, раскрыл полы плаща.
— Отличные пистоли, магистр! — похвалил мое оружие молодой сеньор. — Южная работа?
— Именно так.
— Наверное, обошлись в целое состояние?
— Они того стоят! — рассмеялся я в ответ.
Мы прошли перекресток, повернули на следующем и оказались на окраине городка.
— Вам сюда, магистр! — указал мой спутник на двухэтажный особняк, крайний в ряду домов. — Приятного вечера!
— И вам того же, сеньор! — попрощался я и двинулся в указанном направлении.
На первом этаже особняка располагалась лавка, сам оружейник с семьей жил наверху. В силу позднего времени окна уже закрыли ставнями, а дверь заперли, но на мой стук почти сразу открыли, и мастер даже взялся привести пистоли в порядок до завтрашнего утра. Правда, за срочную работу пришлось изрядно переплатить.
Распрощавшись с оружейником, я дошел до перекрестка и завертел головой по сторонам, пытаясь сориентироваться на месте. Это оказалось не так-то просто. Снегопад заметно усилился, да и в животе плескался кувшин глинтвейна.
Наконец я припомнил верную дорогу и двинулся меж темных спящих домов и тут же неведомым чутьем уловил чужое присутствие. Резко скакнул в сторону, в развороте рубанул кинжалом, но клинок рассек лишь воздух. Краем глаза я уловил смазанное движение сбоку, повернулся туда и неожиданно для себя оказался на земле.
Снег обжег лицо холодом, отогнал накатившее было забытье. Поясницу пронзила острая боль, в потрохах словно колыхнулся жидкий пламень. Я выставил перед собой кинжал, но тень уже растворилась во вьюге, оставив меня наедине со смертью.
Попытался крикнуть — из горла вырвался сдавленный сип. Попробовал дотянуться до эфира, но ущербный талант взбрыкнул и отказался повиноваться. Волшебная палочка выпала из руки, затерялась в снегу. Перед глазами все плыло, и в надежде на спасение я пополз по улице практически вслепую, наугад, просто не желая оставаться на одном месте и замерзать. Поземка заметала кровавый след; черная полоса виделась со стороны, будто бы откуда-то сверху. Как виделся мне теперь и я сам, упорно ползущий в непроглядную тьму.
А потом не осталось ничего. Ни холода, ни страха, ни боли. Стало тепло и уютно. Да еще из удивительного далека донеслись ласковые слова. Кто-то пел колыбельную. Кто-то пел колыбельную специально для меня. Ангелы небесные? Должно быть, так.
Только с чего бы небесным созданиям пахнуть лавандой? И зачем им понадобилось куда-то тащить мою бренную плоть? Небесам и душа моя, прямо скажем, совсем неинтересна…