Поскрипывает возок на ухабах. Полозья легко скользят по снегу скрипучему, а позади две ровные полоски стелятся. На елках шапки белые, так в холодных лучах зимнего солнца и переливаются, так и подманивают за ветку дернуть да под пушистым дождем покружиться. А может и с зайчишкой в догонялки сыграть. Ишь, приоделся в новую шубку да так хвостом куцым и вертит, так глазом и косит длинноухий.

— Уж я тебя!

И поскакал зайчишка, будто им из рогатки стрельнули. Да далеко не убежал. На пень запрыгнул и с него поглядывает — играть зазывает. Да некогда мне с тобой, лопоухий, по лесу-то бегать! Мне в терем княжеский надо. Видишь, богатств лесных возок полный? То-то же. Это тебе живется без надобности: то потеха, то от волка ноги унести. А у меня забот полон рот, вот и не отвлекай, ушастый. Важная я нынче. Сама Лесовика Берендеевна князя потчевать соленьями да вареньями станет.

А куда ж он без меня, сердешный? Кто так груздечек обласкает, что он сам в рот просится? А кто такие ягодки соберет, чтоб одна к одной бочками спелыми жались? Некому кроме меня таких чудес сотворить. Чай, в лесу живу, да с ним дружбу крепкую вожу, так он со мной щедротами своими и делится. А я за то его берегу и лелею.

Заплутает девка глупая, или дите наивное, так я им веточками пошуршу, чтоб дорожку до дома указать. А злыдню какого в болото загоню, да гадюкам оставлю, пущай сам выпутывается. А могу и до ночи кругами водить, а ночью такой скрежет да уханье устрою, что к утру бегут, себя не помня. Кто с добром придет, того привечу, а кто с топором да огнем, да с капканом коварным, того заморочу, всю душу вытяну, а поганить дом мой не дам!

А князь наш хороший. Еще княжичем был, так коли на охоту приедет, до земли лесу поклонится и дары зверям оставит. Откуп, стало быть, дает за душу загубленную. Я сначала сердилась на него, а потом простила. Попусту зверья не бил, ради забавы кусты не ломал, и деревья рубить запретил. Знают князья издревле, что не простой мой лес, есть у него хозяин. А еще этот лес предок князей нынешних сажать начал. Первую елочку в землю пустую воткнул, да беречь велел. «Заповедное, говорит, место. Кто покусится, голову с плеч, потом не плачьте». Так и сказал. Мне дед сказывал, а я всё думала, как без головы-то плакать будут? Но на то он и князь, чтоб про головы людские знать больше других. Раз сказал, значит, правда.

Вот и растет лес заповедный, и мы в нем испокон веку проживаем. Дедов да батьку моего лешаками кликали, меня и вовсе ведьмой. Дурье деревенское! Да какая ж я ведьма? Кудесница — то верно, но не ведьма. Только мне всё равно, пусть языками чешут, они на то людям и дадены. А нам не до этого, дел всегда хватает. Да и гордость опять же. Буду я еще глупости слушать. А зайдет в лес такой дурень языкастый, вот тогда и посчитаемся, чтоб не болтал попусту. Сказано — кудесница, стало быть, уважь, да до земли поклонились.

И не злая я вовсе. Как есть добрая. Да кого хочешь спроси! Они сами в том сознаются. Пробовала я. Зашли как-то в мой лес такие рассказчики: двое мужиков было. Так я сама к ним выйти изволила. Руки в бока уперла, брови нахмурила да глаза огоньками красными зажгла. Враз добро мое признавать начали. А то — ведьма. Вот я вам! А то, что первый икать начал, а у второго глаз дергается, так то не от страха, а всё от усердия. Верно говорю.

Зато как при виде меня радуются. В какое село не войду, у жителей ихних щеки от улыбок того гляди треснут. Так и щерятся, так счастьем и светятся. А как кланяться примутся, чуть лбы не расшибают. Не всякому князю так поклоны бьют. Вот что значит — уважение. Мне так и батька сказывал: бояться, стало быть, уважают. А где уважение, там и любовь рядышком ходит. Любят меня, выходит.

А как не любить, когда добрая и красивая? А еще заботливая. Вон, услыхала я, что князюшка наш занемог, так я возок и собрала. Да только соленья и варенья — это побаловаться. Настоящее-то лекарство — травки мои. Их, вон, полный мешок рядом лежит. И от головы, и от зубов, и от прострела в пояснице. Всё есть. А уж от жара да кашля, так того и не счесть. А еще, чтоб сон был сладкий, и чтоб тоски-печали не было. Чего болит, всё вылечу. На то я и кудесница.

Вот приеду к терему княжьему, в ворота стукну, да скажу, мол, соколика подлечить приехала, так и отведут меня к болезному. А не отведут, так сама себе дорожку открою. Усердная я. Коль уж сказала, что заботливая, так хоть вешайся, а слово сдержу. Кто меня знает, тот не спорит. А чего спорить, ежели польза есть? Ладно бы врала я, так ведь и вправду знахарка. Дурачье-то деревенское хоть ведьмой и кличут, а как хворь какая, так ко мне бегут. Помоги, говорят, Лесенька, век богов молить станем. А я и помогу. Чего ж не помочь, коль людям худо. Вот и выходит, что добра во мне всё одно больше.

— Эге-гей, Чалая, шевели копытами, родимая! Не гулять, чай, отправились, а князя из беды выручать!

Вот и бежит лошадка споро, а за ней сани катятся. На санях возок стоит, а в том возке я средь добра своего сижу, только мне местечко и осталось. А щедрая потому что. Да и куда мне столько-то? Одна живу, угощать особо и не кого. Волкам груздики мои без надобности, зайцам и белкам — тоже. Медведь тот вообще в берлоге дрыхнет, да пар клубами из ноздрей пускает. Так и получается, одной мне всё это и надо. Я уже немочным моим надарила, так они мне в ответ свое тащат. И как откажешь, коль спасибо говорят? Вот и выходит, свое на чужое меняю.

Только своего добра еще полон погреб, вот и свезу князюшке. Ему хорошо, и мне ладно. Как от травок полегчает, так блинов с вареньицем отведает. Или грибочков соленых. Им, мужикам, под хмельнуху то самое будет. Глядишь, и помянет меня добрым словом. А мне больше-то и не надобно. Лишь бы лес и дальше берег, да с почтеньем к нему относился. Что еще кудеснице-лешихе нужно?

Разве что пряников сладких. Вот их за помощь свою возьму. Уж больно я пряники уважаю. А еще бублики румяные. Но их-то и сама спечь могу, а пряники только на ярмарках покупаю. Чтоб, значит, праздник для души был. Кому серьги золотые, а мне пряников кулек полный. Сережки, тьфу. Чего в них толку? Я и без затей красивая, а вот радостно себе сделать, так это милое дело.

Вот и лес закончился. Выбежала Чалая на дорожку людную. А ту-у-ут… Река людская! И откуда их столько-то? Так червем длинным и ползут, самой Лесовике Берендеевне ехать мешают. Кто пеший, кто в санях — и всё девки разряженные. Щеками, что снегири грудками светят, друг на друга пялятся да хмыкают. От украшений золотых да камений самоцветных в глазах уж рябь, а они будто друг перед дружкой хвастают.

Не одни девки, конечно. С отцами да братьями едут. А с кем и матери в платках вышитых сидят, нахохлились, ну, что твой воробей на ветке. Глазенками так по сторонам и стреляют. На чужих дочек волками глядят, а как к своей повернутся, так будто мед с лица ее пьют. И на меня позыркали, да только мне дела нет. Чего уж они там разрядились — мне не ведомо. Только когда князь болеет, кто ж рядиться станет?

Качаю головой, на дурех поглядываю, а сама вперед пробраться хочу. Да только куда там! Ни любви, ни уважения, ни даже страха! Ополоумели будто. Так и теснят с дороги, так кнутами и машут! Вот я вам, неблагодарные! Свистнула, у девок чуть серьги из ушей не повылетали. Вроде бы и присмирели немного, но глазеть глазеют, да с матерями шепчутся. Ну, шепчитесь-шепчитесь, покуда я добрая.

А потом пригляделась я, а наглые-то не нашенские будут. Да и не крестьяне вовсе. Мои-то тоже здесь. Вон, бредут по краешку, глаза потупили. Да и сродники их робеют, но мне поклониться не забывают. Вот это дело. А в возках-то боярские да купеческие дочки сидят, вот те и сверкают. А мои в платочках нарядных, в сапожках красных. Да и щеки не малеваны, не надо им это. И так красавицы. Как я. Только мне и платочков не надо, меня ни один платочек не испортит. Красоту-то сразу видать. Вот пусть и полюбуются. А я себе дальше поеду. Мне дороги для того не надобно.

Вот и свернула к деревьям, что у дороги рядком росли. Рукой махнула, они меня с Чалой и пропустили. Побежал опять возок резво, а люди-то роптать стали. Руками машут, про черед кричат, да про бесстыжесть мою. Ну, так я всех недовольных запомнила, еще свидимся. Ишь чего, хозяйке заповедного леса дороги не дают! Обернулась, а дурачье к деревьями кинулись, пока проход был. Да только деревья-то и сомкнулись, еще пуще прежнего. А нечего про кудесницу местную гадости говорить. Так-то.

Еду я себе дальше, еду, а сама диву даюсь: чего это народ всполошился? Так ведь до ворот городища и плетутся рядочком. А то и вовсе встанут. Да как встанут, так и примолкнут, будто беду чуют. Сидят, только парок из ноздрей да ртов открытых по морозцу вьется. А то и вовсе всхлипнет дуреха какая. Уж тут и я всполошилась. Вдруг опоздала, да князюшка окоченеть успел? Да тут опять рядок тронется, люди-то и выдыхают, словно лихо миновало.

Нахмурилась я, Чалую вперед погнала. Вот уж не дело князю помирать, коли сама кудесница о нем печется.

— А ну, разойдись! — так вот и крикнула, как у ворот встала. — Чего рты раззявили? Кудесниц отродясь не видали?

— Чучело ты лесное, — отвечает девка незнакомая. — Ни чесана, ни прибрана, а туда же… Лезет.

— Так может и не туда, — говорит другая девка, попроще.

— Князя спасать еду, — это я им ответила и гордо так взглянула.

А они меня на смех подняли. Меня! Саму Лесовику Берендеевну и на смех! Вот уж тут я разгневалась. Гляжу взглядом строгим, а в самой злость уж смолой кипит, того и гляди на нахалок из котелка выплеснется.

— Чего ржете, кобылы кривоногие?

— Так мы все князя спасать едем, Лесовика Берендеевна, — отвечает мне мужик из наших. — Ты уж не серчай крепко, только тут черед установлен, кто за кем спасать станет, а ты вроде как без порядку лезешь. Вот народ и недоволен.

Я так руками и всплеснула. Это что ж такое делается?! Меня — кудесницу из заповедного леса не пускают, сами помочь князю похваляются! Так ведь не умений у дурачья, ни премудрости, а всё туда же — спасатели. Обернулась я к стражам, а сама чую, глаза уж углями разгораются. Ну, думаю, сейчас от злости стену крепкую разнесу, потом сами виноваты будут. А воевода княжеский — Никуша тут и крикни:

— Госпожа Лесовика, езжай!

Понял, супостат, что сейчас город ломать стану, вот и одумался. Хоть в ком-то еще почтение осталось. А народ-то недоволен. Загалдели, будто пичуги по весне, разорались вороньем серым, еще и дорогу заступить хотели. Да только стражи-то воеводу послушались, так по сторонам крикунов и разбросали, а мне дорогу расчистили. То-то же. Будут знать, с кем связываться.

— Ты по какой такой надобности? — воевода меня спрашивает.

Я так на него и глянула, будто не мужик передо мной здоровый, а дитя несмышленое.

— Лечить, говорю, приехала. Чего б мне еще в городище вашем надо было, — сказала и сама так гордо подбоченилась.

— Да кого ж лечить станешь, госпожа Лесовика?

Вот пристал, клещ докучливый. Я волосы пятерней поправила, да так и ответила:

— Знамо дело, князя. Он же, соколик, занедужил. Слыхала я вчерась. Говорят, совсем плох батюшка. Вот я ему травки полезные и привезла. А еще гостинцев воз полный. Как здоровье вернется, так и отведает дары леса заповедного.

— Так ведь не та хворь с ним, — закручинился Никуша. — Совсем всё худо, госпожа Лесовика. Осталось ему лежать два денька и две ноченьки. А коль не будет спасения, так вконец и остынет.

Тут я и фыркнула:

— Вот еще глупости. Не позволю остывать мне тут без спросу. Веди, — говорю воеводе, — а уж я лекарство сыщу.

Тот в затылке почесал да и махнул рукой:

— Авось, и вправду толк будет, — говорит. — Коль одно колдовство сгубило, так, глядишь, другое жизнь вернет.

Вот и отправились к терему. Я на возке своем да с Чалой, а он рядом вышагивает. Так к хоромам княжеским и дошли. Тут я с возка слезла и вожжи прислужнику вручила. Всунуть-то всунула, а сама гляжу строго, чтобы уважением, значится, проникся. После пальцем погрозила:

— Смотри у меня, — говорю ему. — Я все грибочки свои наперечет знаю, ягодки по бочкам узнаю. А коль траву растеряешь, самого заместо нее высушу.

Прислужник глаза выпучил, да рукой махнул — ответить хотел. Да только с испугу по морде Чалой съездил. А она у меня кобыла с норовом, только меня и слушает, вот и не стерпела родимая, так прислужника и цапнула. Он воет, а я лошадке пальцем погрозила:

— Не шали, — она глаза и отвела, вроде как и не понимает, о чем говорю. Только я кобыле в нос кулаком ткнула — враз уразумела.

А прислужнику на больное место пошептала, он и успокоился, только глаза опять выпучил, да кланяться не решился — Чалая на него косить стала. Так и оставила их промеж себя разбираться. У меня дело поважней есть. И Никуша со мной был согласен. Погрозил прислужнику кулаком, а там и меня повел по ступеням высоким, да через двери резные, а там и княжью горницу пробрались.

Да только не просто это было. Во дворе, конечно, ни саней, ни возков крытых, все за воротами остались. Только вот через двор, да в двери другие всё те же девки разряженные со сродниками стоят. Уж они на нас с воеводой с соседнего крыльца и зыркали, ох, глазами-то и сверкали, что, мол, без своего череда идем. Только воевода на них даже не оглянулся, а мне и вовсе до дурех дела нет.

— Всем пробовать дозволено, — говорит мне Никуша. — Только нет от этого проку. Пройдут эти, следующих запустим. А как у них ничего не выйдет, так и спроваживаем восвояси. Через другие ворота выпускаем, через те, в которые ты въехала, запускаем. Так и едут друг за дружкой, а некоторые и не по первому разу, всё на удачу надеются. Уж третий день пробудить пытаются, да никто не может.

Глянула я на него. И чего болтать попусту? Как же эти охламонки делу помочь могут, коли в них дара чудесного ни на каплю нет? А коли не знахарки, то и нечего руки тянуть к болезным.

— Проходи, госпожа Лесовика.

И через тайную дверцу в палаты княжеские провел. Глянула я, так и обомлела. Лежит наш соколик на столе длинном. Хоть и перину постелили, да подушку мягкую под голову сунули, а всё одно, будто мертвеца выставили на прощанье. А еще девки к нему подходят, да в уста целуют. Мне аж тошно стало. Ну, что ж за темнота такая-то?!

Воевода рукой махнул, стражи двери-то и закрыли, как только целовальщиц спровадили. Подтолкнул меня, значит, провожатый мой к князю и говорит:

— Осмотри, кудесница. А вдруг и вправду заклятье снимешь.

Подошла я к столу и на князя глянула. А он белый лежит, и губы серые. Ни ресницы не дрогнут, ни полной грудью не вздохнет, будто и вправду помер. Тут уж и заголосить я хотела, как обычай велит, да опомнилась. Головой тряхнула и велела:

— Всё сказывай.

— Да что уж тут сказывать, — отвечает Никуша. — Беда приключилась. Завелась в краях наших колдунья недобрая. Ворожбой черной занималась да сглазы делала. Вот и нажаловались мужики князюшке. Он с дружиной за колдуньей и отправился. Нашли мы ее, проклятую. Обложили, всё честь по чести, знаки святые вкруг логова ее нарисовали. Взяли уж гадину. Тут и князь в ее избушку вошел. Приказал колдунью удавить, да вдруг нож на столе увидел. Уж не знаю, что ему в нем почудилось: нож, как нож. Простой из себя, рукоять только что костяная, а на ней глаз нарисован. Как глянул в это око господин наш, так и оторваться не может. Глядит и глядит, глядит и глядит, а колдунья ему, мол, понравился ножик, князюшка? Ты, говорит, в руки его возьми. А князь и взял, повертел со всех сторон, да и порезался, соколик. Нож-то тут и выронил. Мы к нему кинулись, а колдунья и крикнула: «Спать тебе сном беспробудным, красный молодец. От поцелуя проснешься, да только пробудить тебя та сможет, кому ты ненадобен. А коль ненадобен, то и не дождешься спасения. А минует седмица, так уж назад никто не воротит. Спи, князь, на том свете свидимся». Засмеялась, будто ворона закаркала, да в нее и оборотилась. Вылетела в трубу, мы и поймать не успели.

Слушаю я воеводу, а сама головой качаю. Это ж гадюка какая, честных птиц позорит, в личину их оборачивается. Уж я-то своим воронам скажу, они враз найдут самозванку и поквитаются.

— Ну, что скажешь, кудесница?

Смотрит на меня воевода, а я плечами пожимаю. Крепкое колдовство, мне и не распутать его. Проклятье — это вам не прыщ на носу. В книгах смотреть надобно, а книги в лесу остались. Значит, назад мне ехать, да лечение искать…

— Не знаешь, выходит, — говорит Никуша, а сам хмурый совсем стал.

— Книги почитать надобно, — отвечаю.

— Так уж нет времени книги читать.

— Иным ничем и помочь не смогу. Отпусти в лес. Найду ответ, вернусь сразу.

Молчит воевода. Повернулась я к нему, а он глаза свои серые прищурил, да ус длинный покручивает. А потом и говорит:

— Кто князя к жизни вернет, тот его женой станет.

— А мне чего? — я плечами пожала. Вот тоже радость какая — в княжьем тереме сидеть.

— И злата будет, сколько в десяти ведрах не унесешь, — говорит воевода, а сам на меня, не отрываясь, поглядывает. — И одежа богатая, и прислужников терем целый.

— Мне-то зачем говоришь? — смотрю на него, сама удивляюсь. И чего пристал, окаянный? Это, вон, пусть ряженым говорит, а мне такое знать без надобности.

— Стало быть, не нужен тебе терем княжеский? — он спрашивает, а я себе кулаком по лбу стучу, мол, совсем дурной? У меня лес целый, на что мне хоромы? — Ни злата, ни каменьев не хочешь? А князя в мужья? Не красавец разве наш батюшка? Ты погляди, кудесница. Даром что бледный, а краше всё одно во всем свете не сыщешь.

Я только рукой махнула. У меня мой лес есть, на что мне князь сдался? Лучше бы уже отпустил, скорей бы книги нужные прочитала, а он вопрос глупые задает.

— Поцелуй князя, госпожа Лесовика, — говорит Никуша.

— Чего? — я даже поперхнулась от удивления. — Делать мне больше нечего, как князей целовать.

Подбоченилась, нос задрала, а воевода так ласково, что я даже его уважать начала с испугу:

— Поцелуй, голубушка. Если ты не поцелуешь, другой такой не сыщется. Поцелуй, Лесенька, тебе жалко что ли?

— Вот еще, — заупрямилась я. — Дел у меня других нету, как только князя целовать.

— Замуж возьмет…

— Надо больно…

— Вот потому и целуй.

А сам уж мою шею сзади ручищей сжал, да так и давит, к князю, стало быть, наклонить хочет. Уперлась я, глазами сверкнула, а воевода рубашку на груди рванул и гаркнул:

— Потом хоть в пепел, а сейчас целуй, зараза этакая!

Тут я и осерчала.

— Да на! — рявкнула и чуть не с размаху князя в губы чмокнула.

Стоим мы с Никушей и смотрим, значит, что дальше будет. Даже дышать, как забыли. Стоим и ждем, а князь не шевелится. Я к воеводе обернулась, руками развела, мол, ну и что?

— Лучше уж в книги гля… — начала я, да тут рядом со мной всей грудью и вздохнули.

— Батюшка, — застонал воевода, да так на колени и бухнулся.

Повернула я голову, а на меня князь смотрит. Глаза синие, ясные, а на щеках румянец появился. И уста уж не серые. Глядит он на меня и говорит чуть хрипло:

— Здравствуй, кудесница.

— И ты будь здоров, князь Велеслав, — отвечаю.

После одежку одернула и к дверям направилась.

— Куда ж ты, Лесовика Берендеевна? — опомнился воевода, а я отвечаю:

— Раз уж князь жив-здоров, то и мне тут делать больше нечего. Соленья с вареньями пусть прислужники забирают, не для того сюда гостинцы везла, чтобы назад возвернуть. И травки оставлю. А там и домой поеду, дел полон лес, а я тут по хоромам княжеских шастаю.

— Так останься на пир честной.

— У вас, вон, от невест деваться некуда, затопчут еще на радостях. Домой я поеду.

Как сказала, так и сделала. Дары князю на поправку остались, а мы с Чалой в родной лес отправились. Воевода уж не останавливал, а князю и вздохнуть не дали — такой вой поднялся. Прислужники да сродники князевы от радости голосят, девки с горя — жених-то какой из рук уплыл. Ничего, очухается князюшка, там себе жену и выберет. Давно пора.

Катятся деньки чередом. Лес своей жизнью живет-поживает, и я с ним вместе. Сначала мороз переждали, затем с капелью звонкой вместе песни пели, а как земля зазеленела, так и душа распахнулась. Хожу, значится, по владеньям своим, взглядом строгим за порядком приглядываю. А как приглядывать устану, так с оленем быстроногим да зайцем шустрым наперегонки и бегаем. А то и вовсе на дерево взберусь, к белкам в гости наведаюсь. А они что, завсегда мне рады. Ни ведьмой проклятой, ни гадюкой подколодной обзывать не стану.

Это к чему я? А к тому, что жалуюсь, значится. Пошла обо мне молва худая. Мои-то молчат, а если и скажут гадость, то шепотом, чтобы я не прознала. А вот те, что по зиме князя спасать из округ соседних приезжали, так те и клянут. И ни одна поганка в лес не явилась, да в глаза чумазой не назвала. А как издали, так и лают шавками брехливыми, так всякими словами и бранят.

Правда, когда до князя дошло, так прогневался сильно. Мужики наши сказывали, по всему княжеству хулить меня запретил — спасительница! Благодарствую, конечно, да только я тоже в долгу не осталась. Птичкам моим нажаловалась, да посрамить злыдней отправила. Полетели гонцы мои горластые во все стороны, да как слово дурное услышат о хозяйке своей, так сверху завистницу и приветят. Девки визжат, утираются, а народ с них потешается. Вот вам, поганки языкастые. Ишь, чего удумали, на кудесницу лесную хулу возводить! Теперь сами отмойтесь.

Но князю за заботу кивнула даже, но на том доброта моя и закончилась. А как ей не закончиться, коли он, злыдень надоедный, моченьки не дает? И ведь не нахрапом, чтоб меня рассердить, а словом добрым. А как на такое дурно ответить? Только с глаз долой послать, да в сердцах плюнуть.

А началось-то всё по зиме еще. Как домой вернулась, так за мной прислужников отправил — на пир, стало быть, звать. Развернула я их, да назад в городище отправила. Так тут сам воевода явился. Этот запросто уходить не хотел. Будто дуб корнями в лесу моем врос и давай дубиной по деревьям бить, чтобы я, значится, появилась на озорника поглядеть. Пришла, а он на колени да лбом своим в снег уткнулся.

— Не уйду, — говорит, — матушка, пока в хоромы не вернешься.

— Чего пристал? — спрашиваю. — Нечего мне по пирам шастать, мне и в лесу хорошо, спокойно.

— И в хоромах спокойно будет, — не отстает Никуша. — Коль шума не хочешь, слова никто громко не произнесет.

— Что ж за пир, — спрашиваю, — коли на нем песен громких не поют, да смехом веселым стены не сотрясают?

— Как скажешь, голубушка, так и будет.

Махнула я на него рукой, да в чащобу пошла. А пень корявый не отстает, за мной тащится. Я уж и шишки на него осыпала, и снегом в лицо бросила, а он всё одно, как привязанный.

— Уйди, — говорю, — добром, а то ведь худо будет.

А он опять лбом своим дубовым в сугроб и оттуда жалится:

— Не могу я без тебя к князю вернуться. Ждет тебя соколик, благодарить хочет. А я ж тебя привел да целовать его заставил, вот мне и ответ держать.

Обернулась к нему, руки в бока уперла и спрашиваю:

— Что ж за добрый молодец, который спасибо устами чужими сказать хочет, да гостя желанного дожидается, сам не позвавши?

— Так ведь в первый раз почет оказать хотел, а в другой раз я идти упросился. Князь гордый — ты горячая, а мне за батюшку и пострадать нестрашно. Как хочешь, а без тебя назад не вернусь. И чего упрямишься? Не жениться же зазывает, только отблагодарить избавительницу. Посидишь за столом, в свою честь песни послушаешь, да с дарами богатыми домой поедешь, коль так захочется. — Я только отмахиваюсь, а он свое продолжает: — Одумайся, госпожа Лесовика, ведь не лапоть какой, сам князь к столу приглашает.

— Вот пень ты упрямый, — я руками всплеснула. — Не хочу я на пир, и даров не хочу. Мне того, что князю легче стало, достаточно. Ему хорошо, и мне ладно. И чего пристал, негодник? Я ведь и осерчать могу, мало не покажется. Да и что клещом вцепился? То целоваться заставляет, а опоить желает. Иди, сердешный, пока цел, а то ведь я тебя в самое городище вынесу.

— Никуда не пойду, — говорит Никуша. Сам руками за дерево схватился, да глазищами из-под бровей сверкает.

Ишь ты, грозный какой выискался. Еще и мои деревья супротив меня настраивать, в подпорку превращать?! Не стерпела я нахальства такого. Руками махнула, так ветер и поднялся, на снег дунула да вьюгой его и завернула. Подхватила она воеводу, от дерева отодрала, да прочь из леса вынесла. А там до самых ворот городских донесла и на ноги поставила. После покружила для острастки да в лес и вернулась. У ног моих покрутилась поземкой, а там и успокоилась. А я руки отряхнула да и хмыкнула. Тоже мне, упрямец нашелся. Лесовику еще никто переупрямить не мог.

Прогнала я воеводу, думала уж, отстали. Да не тут-то было. Третьим сам князюшка пожаловал. Стоит на краю леса, по имени кличет, да с уважением:

— Лесовика Берендеевна, выйди, хозяюшка.

И как устоять, когда со всем почтением? Только не дело это — сразу-то бежать. У меня ж и гордость есть, и важности побольше, чем у самого Велеслава. Вот и осталась стоять за деревом, до срока выжидаючи. Стою и думаю, мол, уйдет, близко к лесу больше не подпущу. Останется — послушаю, что сказать хочет.

А князь-то уходить не торопится. И покуда он снег топчет, я за ним подглядываю. Прав воевода — красавец у нас князюшка. И бровями черен, и ресницами. А глаза синие-синие, что небо ясное. Уста уж не серые, а будто заря вешняя, и румянец с морозца такой же. Статью ладный, ничего не скажешь. И плечи могучие, и ростом вышел. А волосы-то задорной рыжинкой отдают, хоть вроде и рыжим не назвать. Да только в глазах хитринка прячется, как есть плут.

— Ну, выйди, красавица, — уговаривает меня князь. — Дай на тебя насмотреться да поклоном отблагодарить, коль других даров не желаешь.

— И чего на меня глазеть, — ворчу я из-за своего дерева. — Эка невидаль — кудесница.

— А не выйдешь, то я тут замерзать стану, — Велеслав продолжает. — Так в сугроб и превращусь. И чего тогда спасала, если после сама же морозом извела? И не совестно тебе, Лесовика Берендеевна? Князя своего да морозом мучаешь.

— Так ты ж сам пришел, — отозвалась я, да и опомнилась. Заговорил плут этакий! Вот и пришлось выйти прежде времени, всей важности своей не показавши.

Осерчать уж удумала, а князь до земли мне поклон отвесил. И кому еще сам князь-то кланяться станет? Вот вроде и выходит, что есть она — важность. И почет, и уважение. Не стала браниться.

— Ну? — спрашиваю, а сама руки на груди сложила, нос ворочу — гордая. А как же?

— Благодарствуй, красавица, — снова князь поклонился, — что от лиха черного избавила. Коль не ты, так и помер бы через два дня. Одна ты такая кудесница, другой уж не сыщется.

Не говорит, а мед льет, как не заслушаться? Вот и слушаю, но строгость храню. Я вам не девка деревенская, чтоб маком от слов приветливых цвести… потом зарумянюсь, дома. А сейчас и не смутилась вовсе, мороз это все щеки трет, да багрянцем красит. Мороз, я говорю! Так-то.

— Прогуляемся, Лесовика Берендеевна? Тебе — дело доброе, и мне хорошо с избавительницей за ручку пройтись.

Покосилась на него, а после руку, не глядя, сунула. Держи, мол, коль выпросил. Он и сжал ее ладонью теплой. И рука-то у князя крепкая, да больно и ненароком не сделает.

— Что ж ты, — говорит, — хозяюшка лесная, из хором моих так быстро сбежала? И опомниться не дала.

— Я безделья не люблю, — отвечаю важно. — Чего рассиживать было? Да и шумно у тебя было. В моем лесу тишина благостная, а от воя людского у меня уши болят. А еще невест твоих полный город наехало. Как кинулись бы тебя чествовать, так и не заметили бы, как затоптали.

— А мне на тебя одну из всех глядеть хотелось, краса ненаглядная.

— Скажешь тоже, князь, — отвечаю, а мороз пуще прежнего щиплется. Уже не щеки, а лицо гореть начало.

— Много чего скажу, Лесовика Берендеевна, — остановился князь, и я остановилась.

Смотрит на меня, улыбается. А мороз уж до ушей добрался, и откуда такой сильный взялся? Так и князь решить может, что я смутилась. А я не смутилась! Разве что капельку, и уж совсем не до ушей. О-ох…

— Чего глаза-то таращишь? — ворчу я, а Велеслав отвечает:

— Так наглядеться не могу. До чего же хороша ты, хозяюшка. И ликом, и статью. Глаза, будто звезды сияют. Сил нет взор отвести.

— Глаза, как глаза…

— И уста, будто малина спелая, так вкусить их сладость и хочется.

— Чего?! — тут я в конец опешила, а охальнику того и надобно.

Сжал ручищами своими крепкими, к себе притянул, да так в губы и впился. Тут я осерчала. Это что ж такое делается?! Где это видано, чтоб кудесниц так хватали да без спросу целовать решались?! Князь еще называется! А я его еще от беды избавила, а он, вон, чего вытворяет!

А как осерчала, так и откинула князя силой своей чудесной. Только князь не воевода — устоял.

— Это ты что ж такое удумал, негодник? — ругаюсь я, а он смотрит, будто греха на нем нет и не было.

— Так только должок вернуть и хотел, Лесовика Берендеевна, — отвечает Велеслав. — Ты меня поцеловала, теперь и я тебя тоже. В расчете.

— Так разве ж я тебя так целовала? — а во мне возмущение так и плещется, так наружу и льется.

— Откуда ж мне знать, как ты целовала? Я не то, что поцелуя, себя не помню. Но если не понравилось, то мой поцелуй назад верни и покажи, как ты это делала, я так же тебе долг и отдам.

И вы скажите, люди добрые, это чего такое делается? Честную кудесницу за дуреху деревенскую держат? Это ж я его сейчас поцелую, потом еще раз, а после он меня целовать станет? Ишь, чего удумал, охальник!

— От таких долгов губ не останется, — отвечаю заносчиво. — Прощаю тебе долг, князь. Иди по добру, по здорову, покуда добрая.

А Велеслав будто и страх растерял, да почтение следом. Руки на груди сложил, и нос задрал, совсем как я недавно.

— Я, — говорит, — в долгах ходить не люблю. А коль я переплатил, так верни то, что лишнее. Мне тоже, знаешь ли, свои княжеские поцелуи за так раздаривать не хочется. Одно дело долг, а другое ты себе лишку забрала. Верни сейчас же, или сам возьму.

Я так руками и всплеснула. Это ж не князь, а разбойник какой-то! Я ему, значит, соленья и варенья, а он тут со мной поцелуями считается? А пока я, оторопелая, глаза на охальника таращу, он уж тут как тут — ручищи тянет. Вот тут мое терпение и закончилось. Нагнулась и снег в ладонь подхватила, а потом им в князя и дунула. Меж нами стена белая и встала. У него метель ревет, у меня тишь и спокойствие.

— За мной пойдешь, в метели увязнешь, — говорю. — Только в город тебе дорога.

Развернулась и пошла себе в лес обратно, а на душе, прям, лето ясное — до того хорошо стало. А нечего тут нахальничать. Долго терпеть не буду. Вот пусть теперь помучится.

— Леся! — князь кричит. — Вернись, хозяюшка! Не со зла я!

Так и я по доброте душевной. Со зла б ты, Велеслав, средь дороги заплутал и сгинул. А так только в лес тебе путь закрыла. И скажите, что я не добрая. А не скажите и ладно, сама знаю. Мне про себя правду слышать не за чем, потому как правда и есть. Вон, даже князь согласился. И глаза у меня, и уста, и вообще нос не картохой. Красавица! Ну и добрая, конечно. А кто не верит, у местного мужичья спросите, они вам всё скажут. Они врать не станут. Чай, ругаться с Лесовикой Берендеевной, дураков нет.

Две седмицы князь обо мне не вспоминал, а потом заходить начал. Да только уж с нахальствами своими не лез. Едет мимо, да и ко мне заглянет. Постоит, покличет, а как выйду, так про житье-бытье и поговорит. А то и гостинец какой привезет: то пряники сладкие, то петушка на палочке, а то и бусы жемчужные. Пряники, конечно, чаще всего возит — я от пряников добрей всего становлюсь. Даже в гости зазвала, как снег сходить начал. Только озорничать запретила. Он руками и всплеснул:

— О чем говоришь, Лесовика Берендеевна? Кроток я стал, разве сама не видишь? И со своим долгом смирился, и тебе твой простил. Отдать ведь не хочешь? Не хочешь. А я и сам не возьму, даже если уговаривать станешь. Даже за варенье твое не возьму, а уж даром тем более. Ходи в долгах, жадина лесная, а я смиренен, всё снесу.

— Ой и болтлив ты, князюшка, — смотрю на него, головой качаю. — Так языком молотишь, что в пору тебя вместо цепа брать.

— И ворчишь вроде, а у самой на устах улыбка светится, — Велеслав отвечает.

— Так и ты слезы не льешь, князюшка.

— А чего мне слезы лить, коль на душе привольно? Вот чайку твоего отведаю и вообще, как в сказке жить буду. Да и кому еще честь выпадала у самой Лесовики Берендеевны за столом сидеть?

— Ты первый будешь, — ответила я ворчливо.

— Вот о том и говорю. Веди, кудесница.

А после и сам начал в дом мой захаживать, будто для того дорожку показала. Дом мой в чащобе стоит, никому к нему хода не было, покуда Велеслав всего разочек ни прошел. Тут и повадился. Я в делах и заботах верчусь, а у дверей уж гость стоит, пряниками заманивает. Я вроде и осерчаю, что не зван явился, а на пряники погляжу, да рукой махаю. Чего с ним сделаешь, раз уж приперся?

А как за самоваром засядем, так и спрашиваю, в глаза бесстыжие глядя:

— Никак дел у тебя нет, князюшка?

— Дел по горло, — Велеслав отвечает, — к тебе вот душой отдохнуть заехал. На тебя погляжу, и сердцу радостно. Потом уж дальше за дела примусь.

— Чего же это сердце-то твое радуется?

— Ты рядом, Лесенька, — князь говорит, а на устах улыбка приветливая. — С тобой рядом мне всегда радостно.

И мороза вроде нет, а щеки опять огнем горят, и на душе спокойно делается, даже ругаться не хочется. Старею, видать, коль с чаями этими жить веселей стало. А как скажет — Лесенька, так и вовсе зажмуриться хочется, будто кошку за ухом чешет. Только не по мне это. Не кошка я ласковая — лесная кудесница. Зря что ли ведьмой кличут?

— Вроде и хмуришься, а всё одно зла в тебе нет, — улыбается Велеслав, а мне в ответ улыбнуться хочется.

Да только брови еще больше хмурю. Нечего, мол, мне зубы заговаривать. А как чай допьет, так я гостя своего выпроваживаю. У него дел много, и у меня не меньше. Велеслав и не спорит, вроде как и сам собирался.

— Проводишь гостя, Лесенька? — спрашивает.

А я так вроде с неохотой и отвечаю:

— Идем уж, чего с тобой сделаешь?

— Можно долг отдать, — говорит князь серьезно, а у самого в глазах огоньки веселые пляшут. И опять вроде обидеться не на что — шутит ведь.

Вот и идем да края леса, друг на друга поглядывая. Он мне небылицы рассказывает, а я губы плотней сжимаю, чтобы чин свой, значится, не уронить. Да только всё одно смеяться начинаю, уж больно смешные байки у Велеслава. А может и не смешные, да с ним весело. Не поняла еще. Как разберусь, так опять важничать стану. А покуда ну его, пусть смешит плут лукавый.

А как до края-то дойдем, тут и люди княжеские дожидаются. Коль воевода Велеслава сторожит, так непременно хмыкнет и ус подкрутит. Сам-то ко мне не суется больше, летать боится. А остальные поперек слова княжьего не пойдут. Да и не пущу я к себе толпу эту. Ишь чего! И зверье мое распугают, и травку свежую потопчут. Нечего!

Один раз всего с Велеславом поссорилась. И вроде хорошее сделать хотел, да не для той старался. Как цветы первые лепестки раскрыли, так он их рвать принялся, да мне и принес. Стоит, дурень, улыбается, аж треск от щек стоит. А у меня перед глазами пелена красная. Это что же охальник удумал! Красу первую погубил, для отхожей ямы подарочек приготовил! Цветам же и дня еще нет, а он ручищами своими и без того короткий век прервал.

Ох и осерчала я, ох и разгневалась. Князь на глаза мои смотрит, а те уж углями пылают. И не улыбается больше, назад только пятится. А я руки в бока уперла и за ним иду — как есть ведьма злющая.

— Ты что ж это, окаянный, наделал? — спрашиваю. — Почто красу загубил?

— Так ведь тебя хотел порадовать, — князь отвечает, а сам за дерево уж спрятался. Да от меня не убежишь. Мой лес-то, даром что князьями посажен.

— Я и без тебя цветам радовалась, а теперь на смертушку их любоваться должна? Сейчас я тебя в рог бараний сверну да под деревом закапаю.

Рукава-то засучила, да колдовать уж собралась, а негодник мне из-за дерева:

— Опомнись, Леся, князь я твой. Нельзя меня скручивать: ни в рог, ни в крендель. От меня так толку не будет.

— Нет от тебя проку, вред один, — отвечаю. А Велеслав опять спорит:

— Я земле защитник и люду простому отец родной, а ты со мной непотребство сотворить удумала. Не согласный я в рог крутиться, и в землю тоже не пойду. На кого я княжество оставлю?

И то верно. Воин он знатный, и хозяин справный. Так в сердцах и сплюнула. Это как же так, люди добрые? Хочешь за дело наказать, чтоб другим неповадно было, а он и тут извернулся. Вот ведь змей юркий!

— И что ты за девица такая, Лесенька? — не унимается князь, терпение мое испытывает. — Другие и цветам порадуются, и колечку драгоценному, и платку златотканому, а тебе ничем не угодишь. Хоть на голове ходи, а ты чуть что, сразу драться лезешь.

И ведь вроде немного успокоилась, а он опять разъярил. И чего про девок-то мне других сказывает? Ох и злость взяла! На силу в руках себя удержала.

— Вот и иди к своим девкам, да всех их в платки замотай, — говорю вроде, а шипенье ядовитой гадюки слышится. — Хоть серьгами обвешай, хоть кольцами. А в мой лес ни ногой! Чтоб глаза мои тебя больше не видели. И пряники не таскай, всё одно выкину!

— Ты чего опять осерчала, Лесовика Берендеевна? — еще и удивляется! — Коли б мне кто-то другой нужен был, разве стал бы я у твоего порога околачиваться?

— Вот и хватит шастать!

— Так мне хочется…

— А уж смотреть на тебя не могу. Ишь, повадился! Как репей привязался. Ступай, говорю, и чтоб в лес ни ногой!

Тут и Велеслав серчать начал. Из-за дерева вышел, руки на груди сложил и на меня исподлобья смотрит.

— Надоел, стало быть? — спрашивает. — Как репей, говоришь, прицепился?

— Я от своих слов не отказываюсь, — и тоже руки на груди сложила.

— Ну так вот что, — ох и грозен стал, будто и не мой князюшка вовсе. — В лес ты мне дорогу закрыть не можешь, так что приду, коль нужда будет. Не хочешь смотреть, отворачивайся. Больше я к подолу твоему цепляться не стану. Зиму всю дорожку топтал, весна уж к концу подходит, хватит. Прощай, Лесовика Берендеевна. Живи, как привыкла, и я так жить стану, как до тебя жил. Другую искать велишь? Будь по-твоему. Устал уж я в закрытые двери стучаться. Сиди пеньком. Пусть одна, зато важная.

Развернулся и ушел. А я аж вздохнуть не могу, так от злости и корежит. И чего он о себе думает? Тоже мне, князь выискался. Отец да защитник — подумаешь! А я кудесница! Да и пусть себе катится! Жили без князя, и дальше без него жить станем.

— Сиди пеньком…

Повторила я и хмыкнула. Да и проживу, никуда не денусь. Да и не одна я. Со мной звери мои да птицы. А поговорить захочу, так в деревеньку наведаюсь. И гостей мне ненадобно, только от дел отрывают.

— Ишь!

Так весь первый день и злилась. На второй ворчала просто. На третий нос задирала, из упрямства больше. А на четвертый грустить начала. Вот ведь окаянный. Приучил уж, что и дня без него не проходит. И не зайдет никто, и байку не расскажет, и про радость сердечную песнь не заведет. Скучно…

И вроде лес вокруг всё тот же, и звери мои рядом, и птицы песни поют — а ничего не радует. И на цветочки не заглядываюсь, и день ясный хмурым кажется. Пусто мне и тошно. Нет гостя незваного, а без него и чай не пьется, и пряники не такие сладкие.

— Э-эх…

Так вся седмица прошла, а за ней другая следом двинулась. На восьмой день осерчала заново. Взяла и дорожку к избушке зачаровала. Вот тебе, думаю, князюшка. Опомнишься, да поздно будет. Хоть искричись, хоть днем с огнем ходи, а дома моего всё одно не сыщешь. Так до вечера довольная собой и проходила. Даже вроде веселей стало.

А к вечеру опять пригорюнилась. Зверье мое всё парами, поглядеть любо, а я и вправду, как пенек трухлявый сижу — никому до меня дела нет. Ни единой душе не нужна. Был один друг, и того спровадила. И что ж за мухомор я вредный? И чего мне не ладилось? И ничего ведь вроде дурного не сказал, а я осерчала. Ох и тяжко мне, ох и горестно. Взяла и сняла заклятье с тропы — авось, вернется.

На девятый день опять зачаровала, потому как на восьмой ко мне гость не явился. Теперь уж, думаю, навечно. Ненадобно мне тут князей всяких. Пусть в хоромах своих рассиживают, да платки с колечками раздаривают, а мне дела нет. А коль опять с какой колдуньей свяжется, так вот пусть его хоть сам воевода целует, а я уж как-нибудь в чащобе отсижусь. Нет мне дела больше до людских хворей. Хватит, напомогалась, самой бы кто помог.

А на десятый день не сдержалась. Чалую запрягла в телегу и в город поехала. Думаю, куплю себе пряников, старые уж давно съедены. И платок себе куплю, или лент шелковых. А может и сарафан цельный. Там видно будет. Только прежде, чем в телегу сесть, в старое зеркальце глянула. Ой и чудо лесное увидала! На щеке след черный, и волосья во все стороны. Вздохнула и за гребень взялась. Вот до чего меня тоска эта проклятая довела. Всегда была просто красивая, а тут и вовсе распрекрасной решила стать.

Вот и поехала в город вся причесанная да умытая. Косу, правда, плести не стала, вот еще. Всю жизнь простоволосая ходила и такая князю глянулась. А уж если князь посмотрел, то другие мне вообще не указ. И платье новое надела, и бусы жемчужные, что князь подарил. Для серег-то в ушах дырок нету, зато лоб обруч с подвесками пересек — тоже княжий подарочек. Он его мне еще в начале весны всунул. Я нос-то отворотила, но больно мне обруч понравился. Затейливый вышел. А еще сапоги свои лучшие надела. Нечего в лаптях-то по городу шастать, чай, не деревенщина.

Из леса выехала, аж сердце замерло. Отчего-то почудилось, что опять невест дорога будет полная. Да только едут путники обычные, так ведь и выдохнула. Вот и ладно, а то опять через них пробивайся. А так бежит Чалая, и никто в спину змеиным взглядом не смотрит, да гадости не кричит. Путники только поглядывают. Кто знакомый, тот приглядится да и охнет. Признать, вишь, не могут. А как признают, так и кланяются. Правильно, со мной нужно с почтением.

Нос-то задрала, да так в город и въехала. Стражи мне вслед обернулись. Чалую признали, а меня — нет. Во, как. Я им только важно и кивнула. Да еще сказала:

— Чего рты раззявили, охальники? Я вам!

Вот после этого и воскликнули:

— Госпожа Лесовика, ты ли это? Не кобыла б твоя, и вовсе бы не признали.

Вот охламоны воротные. Лошадиная морда им родней моей, выходит. Вот точно по ветру развею… потом. Сейчас некогда. За пряниками мне надо. Ну и поехала, стало быть, дальше. Правлю лошадкой моей, да к базару кружным путем еду. Княжьи-то хоромы в стороне стоят, а я всё одно мимо них направилась.

Цокает копытами Чалая, а у меня сердечко в груди набатом бьет, топот конский заглушает. Гляжу на ворота резные, вдруг князь покажется? Только так его и не увидела. Еще горше вдруг стало, будто и не веселая ехала. Так тяжко и вздохнула. Думаю, может к воеводе заглянуть? Вдруг у него ко мне дело есть какое? А там, глядишь, и Велеслав покажется. Скажу ему, что не злюсь больше, глядишь, опять в гости зайдет. Да так и не заехала. Боязно. А еще гордость заела. Буду я еще князя высматривать, да первой ему в ножки кланяться. Сам сказал, что не нужна я ему. Вот и он мне ненадобен.

Ну и поехала дальше, только разков пять всего назад обернулась. Так до базара и доехала — злю-уща-ая, хоть свечи об меня зажигай — враз вспыхнут и оплавятся. Попался бы на глаза Велеслав, ой и отвела бы душеньку. Да только не видать соколика, совсем, видать, обиделся. А на других людей кидаться не стала, их пока винить не в чем.

Оставила я Чалую, а сама с телеги слезла и по базару побрела. Дошла я до пряников, а они меня и не радуют. Вот до чего меня князь довел, даже лакомство любимое на меня не глядит. Ну и я на него. Так мимо и прошла. Иду, на людей посматриваю. Думаю, хоть поглазею, а там, может, и веселей станет. И мимо скоморохов потешных прошла, и мимо медведя ученого, а радости всё нет. Взяла петушка на палочке, в рот засунула и дальше бреду, сладости не чувствую.

А навстречу мне мужик хмурый идет, на людей бранится. Пригляделась, а то воевода! Сама не заметила, как шаг прибавила, да так перед ним и встала, дороги не даю. Он меня взглядом окинул и говорит:

— Уйди с дороги, красавица, я сейчас и худое сделать могу.

— Попробуй, — отвечаю. — Потом поглядим, кому хуже будет.

Осмотрел меня вновь воевода, да так гляделки свои и растопырил:

— Лесовика Берендеевна? — спрашивает. — Вот уж чудо-чудное, и не признать тебя сразу.

— Всегда такой была, — ворчу я, а сама на него смотрю, жду — а вдруг про Велеслава скажет.

Только Никуша опять нахмурился и меня рукой с дороги отодвинул. А я так и растерялась. И чего это такое? Будто от комара какого отмахнулся, спасибо, что не прихлопнул. Не вытерпела я такого, догнала и опять дорогу заступила:

— Ты чего это? — говорю — Или совсем смерти не боишься?

— А чего ее бояться, коли жизнь не мила? — отвечает воевода, а у меня вдруг сердце так и ухнуло.

— Неужто опять с князем беда?

Спросила, а сама ладонь к груди прижала. Смотрю на воеводу, а он голову повернул, да взглядом будто камнем придавил.

— Тебе что за дело? — спрашивает. — Идешь себе и иди дальше. Еще про князя спрашивает.

— На то язык и дан, чтобы спрашивать, — говорю. — А ты, коль спросили, ответь, сделай милость.

Подбоченился воевода да глаз прищурил:

— И чего это тебе вдруг князь понадобился? То из леса гнала, а теперь с души про него сказ тянешь?

А я руки на груди сложила и отвечаю важно:

— Хочу гоню, хочу спрашиваю, тебе какое дело?

— Нет мне дела, ступай себе дальше.

Сказал Никуша да и обошел меня, будто столб какой. Я еще чуточку нос позадирала, да и за ним кинулась. Дорогу опять заступила, да руки в бока уперла:

— А ну говори, негодник, что с князем случилось! — а сама глазами сверкаю, они уж уголечками горят.

И страшно мне так, что душа обмирает. Да не воеводу грозного боюсь, а того, что он скажет. Забилось сердечко птичкой пойманной. На воеводу смотрю, а сама глаза синие вижу, да улыбку веселую. А в ушах-то только и слышу: «Лесенька…». Ох, ты ж друг мой единственный — сердцу радость, что ж за беда с тобой опять приключилась? А я сижу в лесу своем вся важная, как ты хотел, и ничегошеньки не знаю. И некому тебя от горести защитить, некому кручину поганую рукой отвести. Охо-хонюшки…

А воевода глядит на меня, глаз не сводит. После усмехнулся да вдруг и смилостивился, даже ликом посветлел.

— Жив наш князь, — отвечает, — да только здоров ли?

— Говори, супостат! — вскрикнула я и кулаками потрясла. — Я ж тебе глаза твои бесстыжие выцарапаю! Говори, не томи душеньку!

— Ох и горяча ты, госпожа Лесовика, — покачал головой Никуша. — Слова не дала вставить, сразу грозить начала. Идем-ка со мной, кудесница, а я тебе всё по дороге расскажу.

Кивнула я и больше слова не сказала, только слушала. А воевода свой сказ и повел:

— Как вышел из лесу князюшка наш, так мрачней тучи сделался. Сел на коня, слова никому не сказал, а как с места тронулся, так назад взгляд и бросил. А в глазах тоска такая, будто душу вынули. Подъехал я к батюшке, да спросил, что приключилось-то? Всегда ж солнышком ясным сеял, как из лесу выйдет, а в тот день, что покойник живой. Ну, спросил я, значится, а он и ответил: «Душу мне девка лесная выпила. Без нее, говорит, свет не мил, а с ней не судьба быть, видно. Лучше б уж вовсе не являлась, сейчас бы и горя не знал. Ни горя, ни радости, ни того, как сердце кровью плачет».

Говорю ему, мол, что ж ты, князюшка, убиваешься? Почто кручинишься? Коль поссорились, так и помиритесь — дело-то молодое. А он мне и отвечает: «Нет, Никуша, не пойду я в лес больше. Я так до зимы к ней псом бегать буду, пряниками задабривать, а всё одно на дверь укажет. Не для того я князем родился, чтобы на побегушках у лешихи быть. У меня своя гордость есть. Сказала, чтоб глаза ее меня не видели, вот и не увидит боле».

Тут испугался я. Думаю, ну, довела князя Лесовика. Еще и руки на себя наложить удумает. Уж отговорить хотел, а Велеслав на меня поглядел да и усмехнулся невесело. «Не бойся, — говорит, — Никуша. Не девка я слабая, чтоб от любви с собой кончать. Забуду ее, из души выдерну, да и буду жить припеваючи». «Как же, — говорю, — князь великий, ты сердце-то себе рвать будешь? Давно уж на нее заглядывался, теперь и вовсе близок стал. Кого еще к себе в дом звала? Кого чаем потчевала? Кого назад провожала? Люб ты ей, Велеслав Радомирович, видят боги, люб».

Усмехнулся вновь князюшка и головой покачал. «Может и люб, — говорит, — да только жизнь уйдет, пока она любовь свою признает. Да и не пойдет она в хоромы княжеские, лешихе в лесу мило. Ей в доме моем, что в темнице будет. Ведь и хитростью взять могу, сама стать женой согласится, да только загублю я ее, воевода верный. Нет места Лесовике в городе моем, а мне в ее лес дорога заказана. Нет уж, Никуша, пусть живет себе в чащобе, людей дичится, да страх свой за строгостью прячет. Лес этот и дальше беречь буду, да еще пуще прежнего, а к ней даже мыслью не заверну. Не будет ей со мной счастья, а мне без нее и жить не за чем».

«Так что ж надумал, батюшка?» — так его я спросил. А он и ответил: «Женюсь я, Никуша. Завтра же невест приглашу к себе. Авось, кто и глянется. Если с той, что сердцу мила, быть не могу, так может с той, кому я мил, жизнь сладится. Пусть объявят, что князь жену себе ищет. Вот так и порешу». «Душу ведь измотаешь, батюшка», — ему отвечаю. А он: «Коль кудесница сердце ранила, так к чародейке пойду, пусть исцелит, тогда и жить проще станет».

— Ох, ты ж… — так я рукой рот и прикрыла. Чего удумал, негодник! Душу свою колдовке какой продать! Вот уж дело дурное, вот уж пакость великая.

— Вот тебе и ох, — махнул рукой воевода, да рассказ и продолжил: — На другой день первых невест привели. Бояре-то быстро про решение князя прознали. Вот и повели дочерей. А Велеслав на одну взглянет, да рукой махнет, мол, давай следующую. Словом ни с одной не перемолвился. А как спрашивать стали, что не по нраву ему пришлось, так и стал говорить: эта, мол, светлая, а мне темные любы. У той глаза серые, а один зеленым быть должен. А эта ступает, будто пол проломить хочет, а я хочу, чтоб плыла, будто туман меж деревьев. Тебя, стало быть, искать удумал, да только второй-то не сыщешь: и чтоб глаза разные, и чтоб лесом пахла, и чтоб самой Лесовикой Берендеевной оказалась. Вот и плюнул батюшка в сердцах. Говорит: «Это ж такое, я и жену себе выбрать не могу, всё о лешихе думаю. Не пойдет так дело. Рвать сердце, так сразу».

Вот на четвертый день, как кручиной извелся, невест со двора спровадил и велел коня седлать. Решился, стало быть, чары принять. Да только и за ворота выехать не успели, как колдовка к нему сама явилась. «Прослышала я, князь, — говорит, — про печаль твою великую. Коли доверишься, освобожу от боли твоей». Велеслав посмотрел на нее, да и кивнул, соглашаясь. А колдовка-то с волосьями черными, в косу не забранными. И глаз один серый, другой зеленый, а голос сладкий, будто мед с уст течет.

Не понравилась она мне, будто морок какой на ней. Ведь все желания князя исполнила: и от любви его освободить обещала, и лик дорогой примерила, и сама заявилась. А Велеслав-то, будто и ослеп, всего этого не видит. В хоромы колдовку повел, а сам взор с нее не сводит. «Как звать?» — спрашивает. А она ему отвечает: «Олеславой кличут, а коротко Лесей зови». «Лесенька», — улыбнулся князь, да в хоромах с колдовкой и скрылся.

До ночи за закрытыми дверями сидели, а как звезды зажглись на небе, так Велеслав и объявился. Глаза мертвые, будто всю жизнь из него ведьма выпила. Стоит, качается, а она с ним за руку. «Вот жена моя, — князь говорит. — Ей теперь кланяйтесь». «А обряд как же, батюшка?» — спрашиваю. «Как, — говорит, — наряды свадебные пошьют, так и поженимся». Сказал и назад к себе ушел, а Олеслава эта за ним, как привязанная. Так и ходят теперь рядышком. Куда он, туда и она, что баба недобрая скажет, то князь и сделает.

На седьмой день хотели уж ее погубить, да только накрепко она себя с князем связала. Говорит: «Я помру, вовсе без князя останетесь. За мной уйдет, тоски уж не выдержит». Приворожила видать, сокола нашего. А на завтра и платья уж дошьют, стало быть, свадьба будет. Вот и хожу неприкаянный, чего делать — не знаю. А ты что скажешь, кудесница?

Слушаю я Никушу, а у самой злость в душе закипает такая, что городу не устоять, коли выпущу. Это что ж такое, люди добрые? Заявилась змея подколодная, в душу князя заползла, да еще личиной моей прикрылась! Не спущу я непотребства такого! Я не я буду, если гадине этой шею не сверну. Ишь, чего удумала — на князя моего руки наложить?! Не Олеслава ему нужна, а Лесовика! А этой жабе я космы-то повыдергаю, век лешиху-кудесницу помнить будет.

Велеслав, как лес мой: нужный да близкий. Мне с ним, как средь деревьев, спокойно. И глаза его плутовские, и улыбку хитрую не отдам я самозванке поганой. Не будет он гадину всякую моим именем звать. А как от колдовки избавлюсь, так и ему покажу, как это невест всяких приваживать. Ишь! Я его чаями пою, а он, вишь, гордый. Хоромы его мне не годятся! Да я, где хочешь, жить смогу! За меня он решать еще будет.

Закатала рукава и к хоромам направилась. Волосья по ветру реют, бусы на груди качаются, подвески на обруче звякают, будто звон погребальный по колдовке черной вокруг льется. Уж я ей глаза-то повыцарапываю, уж руки-ноги-то в узел завяжу, в жизнь не развяжется. И другим невестам косы выдеру, коль опять на смотрины явятся. Уж я им всем!

— Да постой ты, Лесовика Берендеевна! — кричит воевода. — Вот уж не кровь в тебе, а огонь жгучий. И куда ж ты так направилась? Тут ведь нахрапом не возьмешь, с умом да хитростью нужно. Ведь слышала ж, что я рассказывал. Поспешишь, беда будет.

Остановилась я. Посопела немного, тяжелым взглядом Никушу пригнула, да и успокоилась. Прав воевода. Нельзя тут силой, тут коварством и разумом надо. Сначала князя от власти черной освободить, а там уж и за нее, проклятую, браться можно.

— Проведи меня в терем, — говорю своему пособнику, — поглядеть я на эту Лесю хочу. Только тайно веди, чтоб гадина не прознала.

— Так и сделаю, — воевода челом посветлел, плечи расправил. — Один раз батюшку из беды вызволила, глядишь, и во второй сумеешь.

— А потом с гадиной посчитаюсь, — ему отвечаю, а сама аж зубами скрипнула. Во, как меня колдовка эта разъярила.

— И я с тобой, — говорит Никуша весело. — Мы с тобой, госпожа Лесовика, всё одно, что рать целая.

— Верно, — киваю, а подвески так и звякают, будто мечи удалью меряются.

На том и порешили. Ушел воевода, а я на базарной площади осталась. Он в палаты княжьи пошел, чтоб проведать, что там делается. «Жди, — говорит, — вернусь за тобой, а покуда к хоромам не лезь». Вот и не лезу. Рядом с Чалой стою, по шее ее глажу. А она на меня глазом косит, мол, чего пригорюнилась? Ну, я ей и нажаловалась.

— И чего, — говорю, — я у тебя такая не умная? Сам князь в гости ходил, подарки делал. Ни одна боярышня ему не глянулась, лешиха по сердцу пришлась, да сама то сердце в клочки и разорвала. Теперь сидит сокол ясный, под властью колдовки сохнет. Уж и горько мне, Чалая, что сама беду накликала. Люб ведь мне князюшка, ой, как люб…

Сказала и сама обомлела. Неужто и вправду сердечко дрогнуло? Неужто не друга в Велеславе увидела? Кобылка моя мне в плечо мордой ткнулась, да и фыркнула. А я стою, как столб соляной, глаза на людей таращу, да только в упор никого не вижу. Это что ж ты, Лесовика Берендеевна, свое счастье, выходит, проморгала? Вот вроде и рядом было, а в упор не увидела, только нос воротила, да от важности пыжилась. А теперь счастье то в руках поганых, а я стою тут и носом шмыгаю, от обиды на себя сгораючи.

— Влюбилась, — сказала я шепотом. — Вот ведь лишеньки.

Говорил мне батька когда-то, мол, придет время, Лесенька, сердечко-то и дрогнет. А я только фыркала, да нос задирала — вот еще. А выходит, прав был батька — вот оно и случилось. Только как же теперь мне жить дальше, коли князюшку моего от напасти не избавлю? А избавлю, вдруг и разлюбил дуреху такую? «Нет Лесовике места в городе моем…».

— А это уж я решать стану, где мне местечко сыщется. Захочу, и буду в хоромах жить. Ишь, кудеснице указывать будет.

Так опять нос кверху и вздернула. Чалая голову вскинула, на меня поглядела и заржала, поганка. Я ей кулаком в морду ткнула, чтоб не скалилась, а она только расфыркалась. У-у, кобыла-охальница. Так и ругались с ней, покуда ждать пришлось. Потом уж друг от дружки отвернулись, да и замолчали. Чалой спор прискучил, а меня тревога заела. И чего ж это Никуша запропал? Иль в хоромах дурное случилось? И столько всего надумала, что волком взвыла. От меня так баба какая-то и шарахнулась, да к богам взывать стала. Я на нее взгляд кинула, да и отвернулась — что с болезной взять?

А как терпение мое закончилось до капельки, так Никуша и вернулся. Посмотрел на меня и руки вскинул:

— Тихо, ты тихо! — воскликнул. — Чего глазами сверкаешь?

— Где пропал, змей подколодный?

— Так ведь для нас старался! — округлил глаза воевода. — Как мне тебя без дела в хоромы провести? Вот и приказал для свадьбы кухарей собрать, чтоб на весь мир угощений готовили. Сейчас с ними и пойдешь. Только переоденься, Лесовика Берендеевна.

И сунул мне в руки мешок с одежей. А там наряд мужеский. Подняла на него глаза, а воевода ус покручивает, собой довольный.

— Сойдешь за мальчонку-то. Помощником кухаря, стало быть, назовешься. Под шапку волосья спрячешь, да ее на глаза надвинешь, чтоб не признали сразу. Ты ж одна у нас такая — разноглазая. А Олеслава эта только на тебя похожей прикинулась, чует мое сердце. Не такая она, вот ей-ей не такая.

— С глазюками ее я потом разбираться стану, — говорю я Никуше. — А с одежей дело придумал. Только где ж мне тут переодеться?

— Да вон, хоть в лавку скорняка зайди. Я скажу, любой пустит, — отвечает воевода.

Так и сделали. Вскоре я свою одежку на чужое сменила, да свое тряпье себе оставила, в тот же мешок положила. У меня там и бусики жемчужные, и обруч с подвесками знатные. Украдут еще князевы подарочки, а мне потом ворам руки рвать. Да и как Велеславу в мужеском-то показаться? Пусть на красивую смотрит. А кобылку свою домой отправила. Пошептала ей, и пошла моя Чалая, задом виляя. Ну ни кобыла, а скоморох с гривой. На колбасу бы поганку пустила, да люблю ее, нахальницу. А она знает, потому и ведет себя, как хочет: то с хозяйкой спорит, то ржет над ней.

А после уж, когда Чалая с телегой утопала, воевода меня к мужику сивому отвел.

— Вот, — говорит, — тебе помощник будет. С ним в ворота войдешь, а там как уговор был.

— Коль обещал, так и сделаю, — мужик кивает. — Для тебя, благодетель, наизнанку вывернусь, не то что мальчонку в хоромы княжьи отведу. Только точно дурного не выйдет?

— Дурное выйдет, коль слова не сдержишь, — говорит воевода, — а так одна только благость. Иль не веришь мне, Доброга?

— Тебе верю, воевода-батюшка, — поклонился мужик и меня за собой манит. — Идем, — говорит, — парень, проведу тебя.

Ну и пошагали мы, значится, с Доброгой. Никуша вперед ушел, чтоб вместе нас всех не видели, а кухарь меня к своим товарищам повел, кого готовить яства для пира свадебного пригласили. На меня поглядели, а хозяин мой враз от всех вопросов отмахнулся:

— Приблудный парнишка, — говорит, — на площади побирался, вот и пожалел я его, взял в обучение. Пока на посылках, а там и к делу пристрою.

— Доброе дело, — ответили кухари, и больше ко мне не лезли.

А как все собрались, так мы и пошли в хоромы князя Велеслава. В воротах нас допросили: куда и зачем пожаловали — после имена спросили, да и пустили во двор. Кухари все деловитые, бороды наглаживают — им честь великая, а у меня сердце заходится. Так и стреляю глазами, авось, князюшку моего хоть мельком увижу. Только не вышел он, и в окошко не выглянул. И колдовка его поганая тоже затаилась. Сидят, как два сыча, за дверьми палат спрятавшись. А что творится там, никому не ведомо.

Только как вспомню, как Велеслав меня целовал, да подумаю, что и ее так же, так враз разнести тут всё хочется. Но креплюсь. Коль добра хочу, то и злобу затаить надобно. Хватит, допылилась уже, кулаками наразмахивалась. Все дела переделала, теперь разгребать буду. Вот и иду рядом с Доброгой смиренная. И кухню посмотрели, и над котлами огромными головами покачали, и княжьим кухарям поклонились, чтоб, значит, волками не глядели. Те поворчали немного и оттаяли. Стали спрашивать, кто по какой части силен. Ну, так и подружились, и по делам определились.

Помыкалась я немного средь новых товарищей, а там Доброга меня и позвал:

— Иди, — говорит, — Кудря. Ты мне покуда без надобности. Тут своих помощников хватает.

Я и выскользнула с кухни, да в руки Никуши попала. Потянул он меня с чужих глаз подалее, да и припрятал до срока в чулане. Сказал, что никто сюда нос не сунет. А мне много и не надо. Принюхалась — мышами пахнет. Вот и зашептала, мышку призывая. Будет мне свой лазутчик. Всё, как есть покажет, и самой никуда идти не придется.

— А ты ступай, воевода, — говорю, как только мышка на ладонь забралась. — Я покуда одна посижу, а как что сказать будет, так и пришлю к тебе прислужника. Запищит — услышишь.

— Тоже дело, — отвечает Никуша.

Вот и ушел он, а меня одну оставил. А я мышку по спинке поглаживаю, и в ухо ей приговариваю:

— Беги, лазутчик мой, да в княжьи палаты. Сама погляди, и мне покажи, что князь делает. Да слушай прилежно, чтоб и я каждое слово услышала.

Пискнула мышь, с руки на пол сбежал, как только я наклонилась, да в дырку и юркнула. А я на пол села, глаза закрыла, а всё одно вижу. Только вижу так, будто совсем маленькая стала. И свет белый таким большим вдруг сделался, что аж дух захватило. Бежит мой посланник то во тьме меж стен, то по свету мимо ног людских, да никто его не видит. Вот и прибежала мышка к дверям княжеским, да под них и шмыгнула.

Бежит дальше лазутчик, Велеслава, стало быть, ищет. А как нашла, так и затихла — подглядывает, и я с ней смотрю, да от того, что вижу, снова выть хочется. Нет в глазах пустых лукавинки. Будто и вправду мертвые. Были синие да ясные, а будто мутью их затянуло. И на устах нет улыбки веселой, даже уголки вниз опустились, будто горько соколику. Сидит на стуле резном, перед собой смотрит, а словно ничего и не видит. Только брови иногда хмурит, да кулак сожмет, и вновь рука плетью виснет. Борется князюшка! Борется любый мой, да никак побороть чары черные не может.

И лиходейка тут, как тут. Подошла к нему сзади, да руки свои корявые на плечи широкие уложила. И волосы у нее не черные — зверя не обманешь мороком, даже если то мышь малая. Как солома спелая волосы у колдовки. И глаза не разные, а темные оба. Ничем на меня не похожая, верно думал Никуша — морок всё это проклятый. Хотела к князю подобраться, вот и подобралась, злыдня.

— Что ж ты, князюшка, всё противишься? — спрашивает колдовка. — Ладно жить с тобой станем, в согласии. Я скажу, а ты и дальше кивать станешь. Что ответишь, Велеслав?

— Да, Лесенька, — говорит князь мой. А голос-то будто эхо далекое. Нет жизни в голосе. Душа его противиться, вот и неживой с виду.

— А я тебе сыночка рожу, — говорит дальше проклятая, — он потом князем станет. Самым сильным будет, весь свет к ногам его ляжет. Тебе никто такого дитяти не родит.

Сидит Велеслав, не отвечает, только опять кулак сжал. А меня и злость берет, и худо делается. Уж не погубит ли сокола моего, как свое получит? Ведь не с добром пришла. Разве ж так хорошая баба сделала б? Коль любила б, то не заморочила. И со своего языка ему в рот слова не переложила. А она ж за него жить хочет, коль указкой стать вознамерилась. А как сына родит, ей и князь не нужен будет послушный. Да и не прожить ему долго, колдовство все соки выпьет.

Тут и я кулак сжала, да опять сдержалась. Рано тебе, Лесовика Берендеевна, войной-то идти. Вон, молчал вроде князь, а потом и кивнул, соглашаясь:

— Права ты, Лесенька. Быть нашему сыну славным князем.

— Мила ль я тебе, Велеслав? — Обошла его и спереди встал. — Хороша ли я, князюшка?

— Без тебя жить не стану, — сокол мой отвечает, а я зубами скрежещу.

— Знаю, что не станешь, — говорит злодейка. — Сердце твое теперь мне отдано, сам так захотел. Верно ль говорю?

— Верно.

— Хотел, чтоб любовь забрала? Как уговорено было, так и сделала — забрала боль твою.

«А себе оставила, — это я в голове своей отвечаю. — Не от любви ты князя избавила, а в слабости его к себе привязала… гадина».

Это ж как умирающего насильно дышать заставить, а рану не исцелить. Вот и помирает он, а помереть не может, а чтоб легче было, тебя, как настой целебный пьет. Ох и злыдня ж мерзкая! Исчезнет она, Велеслав и вправду помрет — крепкой ниткой они связаны. Только вот и я не девка простая. Тоже кой-чего умею. Только сила наша разная. Я же лешиха, мне земля силу дает, чтоб ей назад в служении возвращала, а у этой сила черная, недобрая. Вот бы книжечки умные почитать, что батька, уходя, оставил. Только где ж я на это время найду? Покуда все перечитаю, уж и понесет от князя душегубица. Видать, придется, как умею.

— Что в голове твоей, Велеслав, делается? — колдовка тут спрашивает.

А князь и ответил, на нее не глядючи:

— Лесенька.

— Ну и прикипел ты к той лешихе, — качает головой гадюка. — Ничего, после свадьбы только обо мне думать будешь. Обряд-то нас крепче крепкого свяжет, уже ни о ком не вспомнишь. Коли знала бы, что так обернется, то по зиме б тебя в гибельный сон не отправила б.

Ах ты ж змея подколодная! Так вот ты какая, колдовка черная! Оборотница, значится. Выходит, тогда погубить за так хотела, а сейчас за князев счет вознестись вознамерилась, славы возжелала. Только ему судьбу всё ту же отмерила. Ну, ничего, будет и на тебя управа. Ты мне теперь по гроб должна. А лешие долгов не прощают, потому как в долг не дают. А уж коли взяли у них что, так за десятерых спросят, потому как против воли взяток был. Ну, держись, ворона проклятая, уж и полетят твои перышки.

Покуда зубами скрежетала, злодейка проклятая уж к устам княжьим тянется. Вот тут, думаю, пора мышь звать, иначе всем худо будет. Я глаза и открыла, чтоб не смотреть больше. А вскоре и лазутчик мой вернулся. Погладила я мышку шуструю, за службу поблагодарила и к новой приставила — велела воеводу сыскать и к чулану кликать.

А пока мышь Никушу искала, да пока он ко мне шел, я чего только вообразить ни успела. И как Велеслав ту жабу белесую обнимает, и как целует сладко, да еще долг вернуть требует. И так кровь во мне вскипела, что не приди Никуша, дверь бы снесла, да обоих убивать направилась. А так только воеводе по лбу попало, потому как он аккурат за дверью встал, когда я ее ногой выбила. Он воет, а мне ходу не дает — собой проход закрыл. Большой же мужик, широкий, вот и не выйти, значится. А пока он словами меня нехорошими обзывал, да шишак на лбу наглаживал, а маленько остыла. Сама ж видела, что противиться душа князева власти колдовской. И не по колдовке он сохнет, а по своей Леське — дурехе, по мне то есть.

А как Никуша доругался, так меня и спросил:

— Чего надумала, госпожа Лесовика?

— Убрать ее от князя надобно, — отвечаю. — Покуда она рядом, мне не пробиться. Сначала его пробужу, потом уж вороной той займемся.

— Какой вороной? — не понял меня воевода. Вот я ему всё и рассказала, что лазутчик мой углядел. Никуша так по открытой двери и ударил, что она с петель сорвалась. Добил бедную, значится. — Вот же паскудная баба! Я ее с того дня ищу, а она под носом засела, да батюшку до конца уж извести собралась. Не бывать тому!

— Не бывать, — киваю согласно.

— Своими руками в калач сверну!

— За мной становись, я первая крутить ее буду.

— Тогда я потом ее рвать стану.

— Коль чего останется.

— Не жадничай, — насупился воевода, — мне ее крови до зарезу надобно. За всё поквитаться хочу.

— Ты только из палат князевых ее вымани, а там и посчитаемся, когда Велеслав очнется.

— И то верно, — кивает воевода. — Только как выманить-то? Она ж от него ни на шаг не отходит.

— А ты скажи, что я у ворот стою, да сломать их обещаю, коли к князю не пустят. Против меня никто, кроме нее не встанет, так что точно побежит прогонять.

— А и правда, — опять повеселел воевода. — Ты ей враг первый, Лесовика Берендеевна. Так и сделаю. Только стражу подучу, чтоб сразу подвох не почуяла.

— Ступай, касатик, — говорю. — А я уж что смогу, то сделаю.

А потом в ворота и вправду загрохотали, а кто — не видать. Должно быть, кого из стражников Никуша греметь заставил. Там уж он сам к палатам Велеслава побежал, чтоб рассказать, де, кудесница пожаловала, князя видеть желает. А коль не впустят, так сама войдет. Ну, колдовка-то и бросилась с соперницей разбираться. А как она ушла, так я в дверь тайную и юркнула, куда меня по зиме воевода водил. Руки вскинула, да жизнь в мертвом дереве пробудила. Полезли ветки из дверей тонкие да прочные, почками покрылись, а из них листочки полезли. Да переплелись ветви, в узлы завязались — никому ходу нет. После уж к князю направилась.

Встала перед ним, шапку с головы стянула, волосы-то по плечам и рассыпались. Подошла к Велеславу, на коленки перед ним опустилась и в глаза заглянула. Сидит мой соколик, как и прежде: ни живой — ни мертвый. Я его за руки взяла, да ладони прохладные к щекам своим горячим прижала.

— Ты пробудись, любый мой, взгляни на меня глазами ясными. То я — твоя Лесовика пожаловала. Не колдовка намороченная, а сама кудесница лесная.

А князь лишь вздохнул, да сквозь меня посмотрел.

— Лесенька, — вот и весь сказ.

Гляжу на него, а Велеслав, будто и вправду во сне живет. Чего снится, только ему ведомо. Да видать сон-то недобрый, коль кручина сердца не покинула. И я там есть.

— Велеслав, сокол мой, — зову я князя, а он и не слышит толком. — Ты прости меня, князюшка, что душу тебе измотала. За вредность мою прости, за важность глупую и за то, что прочь гнала, и назад не велела возвращаться. Мне без тебя и свет не мил. Не хочу я больше быть важной и одинокой. О тебе одном и днем, и ночью думаю. Ты вернись ко мне, Велеслав, а я уж как прежде дурить не буду. Нос задеру, куда я без этого? А гнать не стану. Нет мне без тебя ни счастья, ни радости.

Так и сказала всё честно, да только он не услышал. Тут я и обозлилась.

— А ну, встань, говорю! — так ногой и топнула. — Ишь чего удумал! Пнем засел, будто корни пустил, и на меня не смотрит! Я ж тебя в рог бараний согну, век не разогнешься! И не говори, что прок от тебя есть. Нету прока, коли защитник и отец родной тенью станет. Князь!

Велеслав и вздрогнул. Голову поднял и на меня смотрит, а всё одно не шевелится. Я опять ногой топнула, за руки его схватила и на себя дернула. Встал соколик на ноги, на меня смотрит, а муть в глазах не проходит. Хмурится князь мой, сказать что-то хочет, а на уста будто замок навесили. Вот я и не сдержалась. Подступила к нему, на цыпочки встала и за голову взяла.

— Я должок тебе вернуть решила. Ты тогда мне лишку отмерил, хотел, чтоб назад отдала. Так вот тебе с добавком.

И к устам его прижалась. Вот тебе, красавец мой спящий. Тогда и капли хватило, а теперь готова до последнего вздоха всё отдать. Вздохнул князюшка тяжко, а потом и обнял. А как отвечать начал, я уже не запомнила, сама как в тумане была. И силушки нет отодвинуться, да в глаза заглянуть. Авось, получилось.

Уж и не знаю, сколько так долгами-то мерились, да только звон тут послышался. А следом, как карканье:

— Прочь!

Вырвалась из рук Велеслава, да собой его закрыла от колдовки-оборотницы. Вороной в окошко ворвалась лиходейка, да опять человеком стала. Стоит напротив меня, глазами темными сверкает.

— Не твой он, кудесница, — говорит мне злыдня. — Мой теперь.

Обернулась я, да чуть и не заплакала. Спит мой князюшка, даром что глаза открыты. Стало быть, и ее целовал также, раз уж меня не признал. А колдовка и продолжает:

— Ты что сон для него. Пусть тебя целует, а душой ко мне привязан.

— Врешь ты, оборотница, — отвечаю. — Был бы твой душой, обо мне бы не грезил. — А потом и поняла по злости ее: — Он ведь тебе противиться. Меня целовал, а от тебя воротится. Пусть и спит, да всё одно мне верен.

— А мною повязан, и сделает, как я скажу.

Не возразила! Угадала я, значится. Нет промеж них ни поцелуев, ни объятий жарких. Меня, вон, выпускать не хотел, а на нее кулаки сжимает. Для того-то обряд свадебный и нужен, чтоб уже противиться перестал, да что она хочет, сделал.

— Вот уж обойдешься, — усмехаюсь я, на колдовку глядючи. — Не отдам я тебе князюшку, самой нужен. Не летать вороне подле сокола. Не бывать вашей свадьбы в помине.

Руки-то и вскинула. Подхватило колдовку ветром к дверям откинуло, а там побеги уж новые тянутся от переплетенных веток. Обхватили злодейку, по рукам и ногам связали — теперь уж не вырвется. Так и стоит, к ветвям прижатая, в путы крепкие скручена. А я к князю опять повернулась. Подошла к нему и в глаза заглянула. А он хмурится пуще прежнего. Головой мотнет, потом еще раз, да бранное слово с уст и сорвется.

— Злись, сокол ясный, — говорю ему, а сама по щеке глажу. — Злость — она тоже силу дает. Видать, нашла я дорожку, коль оживать начал.

После опять к устам его прижалась, да только и успела вскрикнуть. Спину болью обожгло. Обернулась, а ветви мои уж прахом черным осыпались — погубила жизнь новую колдовка. Стоит передо мной баба страшная, глазами черными сверкает. Молода, иль стара, и не скажешь. Волосы клоками на пол летят, нос клювом коршуна загнулся, и зубы острые скалит. Вот она суть оборотня, разом все сущности наружу полезли. А от проклятья ее мне спину сворачивает, стоять уж мочи нет.

Вскрикнула я и на пол упала, света не вижу. А колдовка снова силу собирает, того гляди ударит. Хочу в ответ силушку позвать, да боль разум застит. Двинуться с места не могу, руки-ноги посводило. Видать погибель пришла кудеснице. Так и не узнала, каково счастливой жить. Закрыла глаза, чтоб смерть не видеть, да только крик услышала мерзкий.

Глаза открыла, а из груди колдовки рукоять ножа торчит. Обернулась, а то князюшка мой очнулся. Глаза синие, ясные, а в руке второй нож держит. Замахнулся уже, да колдовка к окну метнулась. Ножик из груди вытянула и на окно заскочила.

— Не видать вам счастья, окаянные, — прокаркала оборотница. — С каждым поквитаюсь.

А ей вдогонку уж второй нож летит. Да и попал бы, коли б гадина вороной не обернулась. Велеслав ко мне кинулся:

— Что ты, Лесенька?

— К окну неси, — только и велела. — Покуда гадина не упорхнула.

Взял он меня на руки, да и сделал, как сказала. А со двора уж стрелы острые летят, в ворону метят, а первый средь стрелков Никуша. В палаты не попал, так с улицы зайти решил, вот и сгодились луки тугие. Мечется колдовка промеж жал смертоносных, едва уворачивается, да только всё жива змеюка. Наконец-таки извернулась да и взмыла в небо. Только тут я и осклабилась и свистнула залихватски.

Взмыли в небо все птицы окрестные, а больше всех ворон было. Уж они нагнали поганую, да давай ее клювами причесывать. Мечется оборотница, а улететь не может. Где ж сбежать, коль судилище ей честное учинили? Не будет позорить птиц настоящий, за их ликом дела черные творить. А как обессилила, так камнем вниз и полетела. А тут уж опять Никуша лук свой натягивает.

— За князя-батюшку, — крикнул, да и выстрелил.

Так и упала злодейка ощипанная, стрелой пронзенная. И чем она слабей становится, тем ко мне больше сил возвращается. Вот уж и боль утихла, руки-ноги опять родными стали. Хотела с рук княжьих слезть, так он на ноги поставил, а из объятий крепких не выпустил. К себе повернул да и спросил плут синеглазый:

— Неужто и вправду сказала, что люб я тебе, или сон намороченный грезу сладкую показал?

— Сон, — киваю.

— И прощения не просила?

— За что это? — я подбоченилась. — То ты себе девок натащил, жениться удумал, а я прощенья проси? Вот уж нет.

Прищурился Велеслав, а там и отвечает:

— А ведь врешь, кудесница. То не сон был, то ты со мной говорила. И про то, что свет без меня не мил, и что днем и ночью обо мне думаешь.

— Вот еще, — сложила я руки на груди, а нос уж до потолка почти достал от важности. — Это пусть тебе твои невесты говорят, а мне зачем?

— Значит, не любишь?

— Нет.

— И свет тебе тьмой без меня не кажется?

— Нет.

— И прощенья не просила?

— Нет.

— И не откажешься за меня пойти?

— Нет…

Тут я рот и открыла. Ах, ты ж змей коварный, даром что князь! Обхитрил все-таки. Слово нерушимое взял и радуется, поглядите на него, люди добрые. Заманили девицу честную в хоромы княжеские. Теперь придется замуж идти. Охо-хонюшки…

— Чудо ты лесное, кудесница, — говорит Велеслав, а сам улыбается. — То за меня умереть готова, а то нос задираешь.

— А вот его я опускать не обещала, даже во сне, — отвечаю, едва улыбку сдерживаю.

— Стало быть, люб?

— Больше жизни, — говорю, а сама глаз от князя моего отвести не могу. Да чего ж пригожий он у меня, до чего ладный.

— И замуж пойдешь?

— Да куда ж от тебя денешься? — и глаза закатила, вроде как милость оказала.

— Никуда ты от меня не денешься, — Велеслав отвечает. — Один раз решил отступить, теперь уж не выпущу. Отвык я за зиму и весну жить спокойно. Мне без твоего жала осиного скучно будет.

А я так и застыла со ртом открытым. Это ж он меня, саму Лесовику Берендеевну, осой обозвал, выходит? Ну, так я отвечу… когда придумаю что. А пока некогда думать было. Князь-то в долгах ходить не любит, вот и поспешил вернуть, что я ему наотдавала, пока пробудить хотела. А когда дело такое, в голове ни одной складной мысли нет, все таракашками разбегаются. Так нас Никуша с прислужниками да стражниками и застал, за поцелуем сладким.

— Ну и хвала богам, — говорит воевода, — а у нас на завтра к обряду всё готово будет, а там и на пир честной весь мир созвать можно. Зря я что ли столько кухарей согнал? — После подождал немного, вздохнул и спросил: — Так быть ли свадьбе?

Велеслав от меня оторвался, да рукой махнул:

— Прочь идите.

— А свадьба?

— Будет, — князь ответил да опять к устам моим прижался. Как теперь расплачиваться буду, и не знаю, разве что сокол мой подскажет.

Как ушли прислужники с воеводой, уж не слышали. У нас и поважней дело нашлось, за другими следить некогда.