Вы все подписали контракт. Прежняя жизнь закончилась. Будущее — это тяжелый труд, много пота, слез и еще больше крови. Вас предупреждали об этом.
Контракт считается действительным.
Обратного пути — нет.
Завтра все кандидаты должны быть здесь, с вещами. Не больше двадцати килограммов на человека, оружие и наркотики брать запрещается.
Это — все.
Добро пожаловать на Родину.
— Лёвка! Веришь-нет, мы сами обалдели!
Пьяные глаза майора блестели в темноте, словно пара линз.
— Сашка с Петровичем там зависли, а я эту сучку в охапку и за тобой!
На этом месте, толстый лысый зам Льва Александровича сытно рыгнул, споткнулся и рухнул на пол.
— Нет, ты пойми. Всё взаправду. Мобилы не пашут…
Полковник поморщился.
«Скот! Офицер называется».
…радио молчит, даже спецсвязь не работает!
Майор, путаясь в собственных ногах, кое-как поднялся.
— Мы ж там…
Майор икнул и перешёл на шёпот.
… на рыбалке сто раз были. У меня…
Его глаза неожиданно стали совершенно трезвыми.
… мурашки по коже бегают до сих пор. Не было там озера. Ни-ког-да.
Полковник с досадой покосился на перевёрнутый лист бумаги. Он никак не мог решиться написать это чёртово заявление об отставке. Всё-таки двадцать два года службы…
— Лёвка, поехали! Покажу! У меня внизу машина! — Язык у майора снова начал заплетаться.
«Скот».
Полковник Лев Баринов скомкал недописанный лист, сунул его в карман и согласно кивнул головой.
— Поедемте, Алексей Дмитриевич, посмотрим на ваше чудо-озеро.
Майор шумно рванул из кабинета на выход. Лев Александрович брезгливо посмотрел ему вслед и по привычке достал из ящика стола пистолет. С экрана телевизора, стоящего в углу, с трибуны что-то протяжно вещало красномордое чмо.
«Твари. Ненавижу!»
— Кто ещё об этом знает?
Директор спокойно рассматривал Баринова своими водянисто-голубыми, почти бесцветными глазами.
— Знают.
Ответ бывшего полковника, почти коллеги, Директору очень не понравился, но он не подал вида.
— Хорошо. Давайте встретимся с вами завтра. В это же время. Мне надо всё хорошо обдумать.
— Понимаю. — Баринов поднялся, крепко пожал на прощание руку и вышел.
«Ну вот и всё. Надеюсь, хоть ты всё не про…шь».
Позади осталась беготня, звонки, уговоры, лесть, подкуп, шантаж. Он получил что хотел. Один час с глазу на глаз с новым Директором. С человеком, которого ему отрекомендовали люди, которым он безусловно доверял.
После ранения на том озере, когда он расстрелял троих сослуживцев и двух рядовых-срочников, здоровье так и не восстановилось. Лёгкие с каждым месяцем сдавали всё сильней. Тяжело дыша, полковник поднялся на свой второй этаж и отпер дверь в квартиру.
— А, вы уже здесь.
Затылок Льва Баринова холодил металл. Негромко хлопнул выстрел.
Капитан Егоров сидел в этой тёмной вонючей комнатке уже четвёртый час. Компанию ему в этом невесёлом занятии составляло ещё восемь человек и мерзкий прилизанный тип в дорогом костюме, истуканом сидящий в углу. За всё это время «прилизанный» отметился двумя окриками: «не разговаривать!» и «молчать!». Егоров тихонько размял затёкшую спину и оглядел свою, так сказать, форму. Старая солдатская гимнастёрка, эти… как их… галифе и кирза. И пилотка без звёздочки.
«Иху мать! В таком сейчас только в дисциплинарных ходят».
Капитан начал припоминать, нет ли за ним каких косяков. По всему выходило — он чист. Ну да, не ангел, конечно, но точно чист! Ещё успокаивал тот факт, что остальные были одеты в точно такую же форму.
«Офицеры».
Намётанный глаз десантника просчитал «коллег» на раз.
«Хорошо хоть жену успел предупредить. Небось, опять думает, что на Кавказ отправили. Э-эх…»
— Ты. — В комнату зашёл невысокий пожилой мужичок, от одного вида которого у боевого офицера противно свело живот. — На выход.
Народ оживился и зашевелился.
— Молчать! Не разговаривать!
— Вы меня не знаете. — Невзрачный лысоватый человечек благожелательно улыбался.
Егоров кивнул.
— Вас выбрали не потому что вы лучший или особенный. А потому, что вас мне порекомендовал человек, которому я доверяю. И который знает вас лично. Сейчас я задам вам вопрос. Вы подумаете и дадите мне свой ответ на него через час.
Человечек говорил нервно, отрывисто, избегая смотреть в глаза.
— Если вы скажете «да», я представлюсь, предъявлю вам свои документы и вы… отправитель дальше. Если «нет» — вы вернётесь к своему месту службы, и больше мы с вами никогда не увидимся. Вы понимаете?
Егоров снова кивнул.
— Так точно.
— Теперь вопрос. Готовы вы ли вы, ради своей страны, ради России, уехать… в длительную служебную командировку?
Человечек, наконец, упёр в капитана прозрачные глазки.
— Со всей своей семьёй. Навсегда. Никто и никогда не узнает о том, что произошло с вами и вашей семьёй. Даже родные. Скажу сразу. ТАМ — безопасно. ТАМ…
«Невзрачный» наклонился вперёд.
…ваша семья ни в чём не будет нуждаться. Идите и думайте.
Егорову показалось, что всё это ему мерещится. Что всё это не с ним. С одной стороны — полная неизвестность. Тащить неизвестно куда жену, детей. Да нет! Что за ерунда! А с другой стороны… что он теряет? Две комнаты в БАРАКЕ пятидесятых годов постройки? Копеечный оклад, которого вечно не хватает, осточертевший бардак и вселенское пьянство окружающих?
Капитан чувствовал, шкурой чувствовал — это шанс. Шанс, которого в жизни может уже и не быть.
— Вы подумали?
— Я согласен.
Когда к Саше, дежурившему вместе с другими дружинниками у поворота в микрорайон, прибежала заплаканная жена и сообщила о том, что его сынишку избили, у мужчины подкосились ноги. В голове замелькали картинки — одна ужаснее другой. Мужики, стоявшие вокруг с мрачными лицами, выматерились и, похватав арматуру, дружно бросились к дому, где жила семья Александра.
Удивительно, но электричество сегодня было! Мать оцепенело сидела перед телевизором, наблюдая за тем, что происходило в пяти километрах от них, у дома правительства. А у Серёжки дома стоял заветный компьютер!
Была, не была!
Несмотря на строгий отцовский запрет, неугомонный пятиклассник решил пробежаться до соседнего подъезда, где жил его лучший друг и, по совместительству, двоюродный брат Серёга. А у соседнего подъезда, как назло торчал Азим — гроза всех местных пацанов. Стрясти с Егора денег не получилось — у мальчишки их просто не было и, вывернув жертве все карманы, Аза напоследок просто изо всех сил пнул мальца по заднице. Но попал не по ягодице, а прямо по кобчику, так что в тёткину квартиру Егор буквально вполз, подвывая от боли и размазывая по щекам слёзы.
Тётка закричала и кинулась за помощью.
Сразу поймать Азима не удалось. Поняв, что переборщил, он шустро удрал домой — в грязную и запущенную однокомнатную квартирку на первом этаже, где он жил с матерью и ещё тремя младшими братьями. К несчастью на окнах этой квартиры стояли массивные решётки, оставшиеся от прошлых хозяев и прочная стальная дверь.
Саша остервенело бил толстой арматурой в дверь, не обращая на высыпавших соседей и испуганную жену, умолявшую его отсюда уйти. Из окна на всю улицу голосила мать Азима, мешая киргизскую и русскую речь, то зовя на помощь, то угрожая, а то и просто — обещая всем русским жителям микрорайона, что скоро им… дальше начинался такой мат, что даже у бывалых мужиков начинали сворачиваться в трубочку уши.
Грохот от яростных ударов Александра, вопли и крики неслись над тихими дворами, заставляя обитателей микрорайона испуганно вздрагивать и прилипать к окнам.
До обидчика сына добраться не удалось.
Вечером снова отключили свет. Микрорайон был окраинным, не очень-то и престижным, так что электричество здесь выключали очень часто. Всё вокруг погрузилось во тьму. Где то далеко раздавались крики и вопли. Кого-то били. Далеко щёлкнул выстрел. Потом ещё два.
Лена задула свечу, вокруг которой собралась вся маленькая семья Дубининых и испуганно произнесла.
— Это петарда, просто петарда. Зайка, помнишь, как на Новый год стреляли? Красиво было, правда?
Трёхлетняя Олечка, удобно устроившись на руках отца, что-то согласно гукнула.
Из тёмного угла обиженно донеслось.
— Это автомат!
Провинившийся Егор до сих пор стоял в углу.
Тридцатидвухлетний Александр Дубинин был коренным Бишкекцем, то есть, тьфу, блин, Фрунзенцем. В общем — неважно. Он родился здесь, в этом чудесном южном городе. Как и его отец. Как и отец его отца. Когда то давно, ещё до его рождения у деда был собственный дом в старом центре, но потом на этом месте решили построить школу и его будущий папа получил двухкомнатную квартирку в новенькой панельной пятиэтажке, в точно таком же новеньком микрорайоне, стоявшем чёрт знает где. В чистом поле. Причём поле это было — самое настоящее. Клубничное. Ещё по соседству имелся совхоз, плотно населённый ингушами, корейцами, немцами, турками и молочная ферма. Так что вырос Санька, хоть и в городской квартире со всеми удобствами, но, так сказать, на лоне природы. Яблоневые сады он, вместе с соседскими мальчишками, бомбил «на ура», равно как и клубничные поля. Со временем город разросся и всё вокруг застроили, но навсегда в его памяти осталось то время, когда воздух был чистым, а деревья — большими.
Когда папа, инженер Горводоканала, умер и в без того небогатую семью пришла настоящая нужда. Мать крутилась на трёх работах, стараясь обеспечить сына и дочь, но удавалось это с огромным трудом. А вокруг — уезжали, уезжали, уезжали. Люди уезжали, часто просто бросая свои квартиры, те, кому удавалось их продать, хоть за какие-нибудь деньги, считались счастливчиками. Из тридцати Сашкиных одноклассников, с которыми он начинал учиться в первом классе, к десятому осталось не больше десяти человек. Поняв, что ещё немного и они пойдут по миру, парень плюнул на школу и, несмотря на материны слёзы, ушёл в коммерцию. Собственно, это и предопределило его будущее. Сумев кое-как откупиться от почётной обязанности отслужить в кыргызской армии, Александр, номинально числившийся студентом, торговал жвачками и сигаретами, видеокассетами и пылесосами, мотался в Китай за шмотками, а потом с этими шмотками — в Россию за деньгами. Два раза его просто грабили, несколько раз его били и вымогали деньги, но он не сдавался. Кончилось всё очень печально. Конкуренты, которым не нравилась слишком уж успешная деятельность парня, просто разбили ему голову. Саша выжил, но пришлось полгода лежать в больнице. Бесплатная киргизская медицина сожрала все накопления и наделала кучу долгов. Но тут выручила сестра, которая вышла замуж за живущего в соседнем подъезде Вовку. Старый приятель Сашки занимался частным извозом на собственном микроавтобусе и кое-какую деньгу имел. Вот он то и помог. Дубинин выздоровел, но с торговлей пришлось завязать.
А потом, случайно забредя в книжный магазин, он познакомился с НЕЙ. Лена была студенткой-первокурсницей, приезжей из Чолпон-Аты. Взгляд Александра сам собой зацепился за светло-русую косу. Он подошёл и что-то вежливо спросил. Она обернулась.
Это была любовь с первого взгляда.
Взаимная.
Старый друг отца не подвёл. Так Саша, как и его отец, стал инженером систем водоснабжения.
— Эй ты, орыс! Ты за сегодня ответишь!
В застеклённый балкон полетели камни. Стекло зазвенело и разлетелось. Лена взвизгнула и, схватив в охапку детей, спотыкаясь в кромешной тьме, кинулась в ванную. Сашка скрипнул зубами и рванул на выход. Жена страшно закричала и, бросив детей, вцепилась в мужа.
— Санечка, не ходи!
За окном загоготали, но тут со всех сторон раздались крики и угрозы. Соседи дружно грозились вызвать милицию и вообще…
С соседнего балкона бабахнул выстрел. В оглушительной тишине был слышен топот убегающих молодчиков.
Утром, на подламывающихся ногах пришла сестра и сообщила, что Володю избили, а единственного кормильца семьи, китайский микроавтобус — просто сожгли.
У Александра помутилось в голове.
— Сильно избили?
Позади тихо, чтобы не разбудить детей, причитала жена.
— Да. Сильно. Вызвали скорую, обещали приехать.
Потом в прихожей затрезвонил телефон. Звонили с работы и вежливо интересовались, а чего это господин Дубинин не на рабочем месте? Сашка беспомощно оглянулся на своих женщин.
— Я не могу сейчас уйти из дома.
Трубка помолчала, а потом сообщила, что он или придёт и получит материальное взыскание или вообще может не приходить.
Сашка растерялся. Медленно положил трубку. Не глядя на супругу, оделся и молча ушёл на работу.
— Сын, — Мама была собрана и деловита, на её лице не осталось и следов пролитых утром слёз, — нам надо обсудить наше будущее. Дальше так жить нельзя. Детей страшно выпускать на улицу. Володя не сможет работать ещё месяц. У девочек…
— Мам. Не пугай. Я и так уже этим негативом сыт по горло.
Саша устало сидел на кухне. День выдался тяжёлым и суетным.
— Я знаю, что ты хочешь сказать. Я уже согласен. Давай уедем.
Лена замерла, бросая испуганные взгляды то на мужа, то на грозную свекровь.
— А куда?
— В Россию, солнышко, в Россию.
Никаких родных у семьи Дубининых в России уже не осталось.
Очередь к посольству просто пугала. Длинная колбаса из измученных женщин и стариков тянулась вдоль переулка к маленькой приёмной Генконсульства. Сначала Саша стоял в очереди сам, но потом, когда на улицах снова объявилась милиция, в очередь встала мама. Сотрудники дипмиссии честно делали всё, чтобы затруднить сдачу документов и испортить людям настроение. Вокруг вились непонятные люди, предлагавшие свои услуги по продвижению в очереди, заполнению и подаче документов и так далее. И за всё это требовали деньги, деньги, деньги.
Денег у Дубининых не было.
Сегодня мама пойти не смогла. Она сидела с внуками, пока Светлана навещала мужа в больнице, и в очередь снова встал Саша. Вокруг были одни и те же разговоры, одни и те же жалобы. Голова кружилась, хотелось завыть от безысходности, послать всё к чёрту и уйти домой. В ту новенькую квартиру, в новеньком доме, что был в его беззаботном детстве.
— Возьмите анкету.
Сашка поднял глаза. Напротив стоял тип, от которого прямо-таки несло голубизной.
«Ффффуууухххх!»
Дубинин невольно отшатнулся, а «тип» хмыкнул и манерно добавил.
— Вооозьмитте.
И пошёл дальше, раздавая листки бумаги всем подряд.
Дубинин брезгливо посмотрел на листик дрянной серой бумаги. На ней, вкривь и вкось, была отксерокопирована какая то таблица, состоящая из…
Саша пересчитал.
… немного — ни мало из ста пунктов! Никаких гербов, названий и наименований не было. Только контактный городской телефон и адрес, куда эту бумажку нужно было принести. Сашка, вздохнул, на всякий случай аккуратно сложил анкету пополам, сунул её в карман и принялся ждать.
Сегодня на приём он снова не попал.
— Ну как?
— Никак, солнце. Вот, бумажку какую-то дали.
— А что это?
— Без понятия.
Саша повалился на диван. Ноги от многочасового стояния гудели. Леночка вздохнула и снова занялась уборкой. Повалявшись минут двадцать, Сашка поднялся, безрезультатно пощёлкал выключателем и с сомнением оглядел книжные полки. Читать не хотелось.
«Ладно, посмотрим, что там. Пока не стемнело».
Сто вопросов были равномерно распределены по обеим сторонам листика и всё равно — строчек было слишком много. Уже начало смеркаться и для того, чтобы прочесть мелкий текст Дубинину пришлось, как следует поднапрячь зрение.
— Тэкс… что тут у нас… угу.
Анкета оказалась самой обычной. Кто, когда, почём. В смысле — состав семьи, возраст, национальность, вероисповедание и прочие, так сказать, профессии. Дальше шли вопросы про здоровье, вредные привычки и прочую лабуду. Прочтя анкету до конца, Сашка хмыкнул — заполни такую и кто-то будет про твою семью знать почти всё!
«Да нафиг надо! Облезут, твари!»
Внизу стояла приписка про дачу ложных показаний.
«Обалдели вконец!»
И номер телефона для справок.
«Ну если трубку этот педрила подымет!»
Анкета Дубинина, откровенно говоря, заинтересовала. Никто не будет собирать такие подробные данные просто так. Ведь все эти сто ответов потом придётся обработать и проанализировать!
В квартире почти стемнело. За дверью, по лестнице спускались на ночное дежурство мужики, походя стукнув кулаком в Сашкину дверь.
— Дуб, догоняй!
«Мгм, момент парни».
Саша набрал номер. Приятный женский голос ответил почти сразу, как-будто его звонок специально ждали.
— Слушаю.
— Эээ. Здравствуйте. Я, ээээ, по поводу…
— Анкеты? Спрашивайте.
Голос в трубке был как у профессионального диктора, хотелось его слушать снова и снова. Дубинин попытался собрать мысли в кучку.
— А эта анкета…
— Так. Слушайте внимательно. Вы заполняете эту анкету. Честно.
Голос резко выделил это слово.
— Честно. Приносите по указанному адресу. Если вы нам подойдёте, мы вам перезвоним. Вы сможете уехать. Всё бесплатно. Всё законно. Если вы не верите — это ваше право. Всего доброго.
В ухе растерянного Сашки раздались короткие гудки. В глубокой задумчивости мужчина нацепил куртку, взял стоявшую у двери арматурину и пошёл на дежурство.
Оказалась, что эта анкета на одного и для каждого члена семьи нужно отксерить и заполнить по точно такой же простыне. Наклепав в ближайшем интернет-кафе на всякий случай два десятка экземпляров, Санька раздал бумажки жене, маме и сестре и принялся за дело. На заполнение бумаг ушло всё воскресное утро. Не сказать, что он поверил той женщине, когда она сказала про отъезд и полную законность и бесплатность, но… терять то, по большому счёту, Дубинину было нечего. Он посоветовался с женой, та кивнула и Сашка решился.
— Так. Дубинин Александр Николаевич, тридцать два. Так. Эээ. Нет. Нет. Да. Женат. Да. Нет. Нуууу… ладно, пусть буду православным.
Сашка припомнил, когда он в последний раз был в церкви и поморщился.
— Нет. Атеист. Нет. Нет. И… нет.
В понедельник, ранним утром мама отнесла по указанному адресу и сбросила в почтовый ящик, укреплённый на стене офисного здания, девять тщательно заполненных анкет. Прошло ещё немного времени и документы на выезд у них, всё-таки приняли, пообещав рассмотреть, когда придёт их очередь и т. д. и т. п. Потом прошла ещё неделя. Потом ещё. Дубинин ходил на работу, иногда дежурил по ночам, помогал сыну делать уроки и возился с дочкой.
А потом в прихожей раздался телефонный звонок.
— Александр Николаевич?
— Да.
Он узнал этот роскошный голос с первого звука.
— Вы заполняли анкету.
— Да.
— Вы нам подходите. Не перебивайте! Завтра, в десять часов утра один представитель вашей семьи, способный принимать решение, должен быть у КПП Российской военной авиабазы в городе Кант. Вы знаете, где это?
— Да.
«Военная база?»
— Хорошо. Не опаздывайте. Вас проводят и всё вам расскажут. Транспортом мы не обеспечиваем. Проезд за ваш счёт. Всего доброго.
Пока Дубинин приходил в себя снова зазвонил телефон и возбуждённый голос свояка поведал ему о том, что завтра… в десять утра… авиабаза… и так далее.
«Ну, давай съездим».
Знакомый таксист привёз их на час раньше, сославшись на то, что у него ещё есть дела и по времени он не попадает. В сотне метров от ворот уже топталось два десятка человек, среди которых Сашка с удивлением заметил нескольких женщин. Одна из них даже показалась ему смутно знакомой. Он тронул рукав Володьки. Тот зевнул.
— Ага. Это докторша из нашей поликлиники.
Ровно в десять ноль-ноль к группе, состоявшей уже из сорока человек, подкатил старый «Неоплан» из которого выпорхнула совсем юная девушка и страшно смущаясь, пригласила всех занять свои места.
— Это совсем рядом. Мы вас потом назад сюда привезём. Ой! А вы по приглашению из-за анкет? Да?
Напряжённый народ, который дружно гадал, что тут происходит, расслабился, заулыбался и полез в автобус.
Дубинин переглянулся со свояком и, решив, что девчушка и водитель-дед опасными не выглядят, полез следом.
Ехать пришлось действительно недолго. И вовсе не на авиабазу, а совсем даже наоборот. В полукилометре от городской черты, за небольшим проволочным заборчиком стоял металлический ангар. Возле ангара торчал внедорожник с самыми обычными Бишкекскими номерами. На капоте машины сидел молодой парень в очках и приветливо улыбался, указывая на широко раскрытые ворота. Внутри ангар был ярко освещён. На бетонном полу ровными рядами стояло две сотни раскладных стульев, а перед ними стоял столик с видеопроектором.
— Тихо!
Народ, шумно рассаживающийся по местам, замер. Жёсткая интонация совсем не вязалась с приветливой внешностью лектора. Парень снял свои очки и прошёл к столику.
— Я расскажу вам, зачем вас сюда пригласили. Не перебивать! Никаких комментариев! Если вы сомневаетесь, то молча, — парень обвёл притихших людей тяжёлым взглядом и повторил, — молча, встаёте и уходите. Никто вас здесь не держит и никому вы НЕ НУЖНЫ!
Сашка вздрогнул.
«Точно. Никому не нужны».
— Вы все подали заявление на выезд в Российскую Федерацию. Скажу прямо. Разрешения вы не получите. Никогда. Это неофициальная информация, но можете мне поверить.
Зал загудел.
— Молчать!
Парень звонко припечатал по столу стальной линейкой.
— Вы все в особом списке. Вы все семейные, физически и психически, как вы сами утверждаете, здоровые люди. Вам всем от двадцати пяти до сорока лет. У вас есть дети и вы утверждаете, что сможете родить ещё какое-то их количество.
Лектор рубил, будто отдавал приказы на плацу, уставившись куда-то вдаль, за спины сидящих перед ним людей.
— Как я уже сказал, вы никогда не получите официальным путём вот это. — Молодой человек вынул из внутреннего кармана пиджака тёмно-красную книжечку, блеснувшую серебряным гербом, и помахал ею над своей головой.
В зале установилась гробовая тишина.
— Но вы имеете возможность. Получить. Этот документ. Уже к концу этой недели. На руки. Вы и все члены ваших семей. Включая детей. Паспорт будет выдан вам лично послом Российской Федерации. Всё законно. Всё бесплатно.
Вовка пихнул Сашку локтем в бок и изобразил боооольшоооое сомнение.
— Пойдём?
Дубинин помотал головой. Понятно, что бесплатный сыр… и так далее. Но было интересно, что же этот тип скажет дальше?
Парень прекратил орать командным голосом и уселся прямо на стол, беззаботно покачивая ногой.
— Это ещё не все плюсы. Бесплатная дорога, контракт на работу, по вашему желанию. Жильё. Питание.
Народ зашушукался и навострил уши.
— Теперь минусы. Это далеко. Очень далеко. Дальний восток, одним словом. Маленькая зарплата. Отсутствие всякой связи. И очень тяжёлый труд. Контракт на год — потом проваливайте на все четыре стороны.
Из переднего ряда поднялось двое мужчин и, провожаемые десятками глаз, спокойно вышли из зала. Сосед справа поднял руку.
— Спрашивайте.
— Первое, почему семейные? Второе, что с этой работой не то? Радиация? Химия? И что это за работа, вообще?
По залу пронёсся встревоженный шелест. Крайняя слева женщина поднялась с места, но не ушла, ожидая ответа.
— Начну, как это у нас водится, с конца. — Безымянный парень снова благожелательно улыбался.
— Работа — в основном строительство. Дороги, мосты, дома. Неквалифицированный тяжёлый физический труд. Больше ничего на эту тему я вам сказать не могу.
Экология там — зашибись! — Парень мечтательно прикрыл глаза. — Ничего опасного. Сто процентов. А вот почему именно вы…
Лектор посерьезнел.
— Никогда не играйте с ГОСУДАРСТВОМ. Оно всегда вас поимеет.
Парень легко оббежал зал, приоткрыл входную дверь и осмотрелся.
— Для Государства это, — он снова помахал паспортом, — на самом деле — просто бумага, стоимостью в три доллара. Кто бы там что ни говорил. Это — ценность только для вас. И за эти три доллара вы будете вусмерть упахиваться год, получая гроши. Правда будете при этом хорошо питаться и иметь сносную крышу над головой.
А те, кто вас будет пользовать, не будут платить никаких налогов, ясно? А потом, когда вас вывезут на большую землю, вас объявят первосортными русскими семейными репатриантами, и отмоют под ваш приезд охрененно большие бюджетные средства. Может быть, вас даже по телевизору покажут.
Всё. Вопросы больше не принимаются.
Завтра, в это же время. Здесь. Медкомиссия, фотографирование на паспорт и заполнение анкет. Кто захочет — пусть приходит. В пятницу, здесь же, в это же время — получение. Как только вы получите на руки документы, ваш контракт считается действительным и вы не сможете уже уйти. Так что в пятницу ждём уже с вещами. Можете брать всё, что хотите, кроме оружия и наркотиков, но не более двадцати килограммов на одного человека. У меня всё.
Парень криво усмехнулся.
— Добро пожаловать на Родину.
Было слышно как в оконное стекло, жужжа, бьётся муха.
Лялька позвонила аж в полседьмого утра. Макс, буквально два часа назад приползший из ночного клуба в изрядном подпитии, продрал один глаз, и уже совсем было собрался послать наглеца далеко-далеко, как вдруг понял — это же звонит ОНА.
Сон как рукой сняло. Он, наконец-то, дождался. Она первый раз позвонила ему сама!
«Ура!»
— Алё?
— Макс, привет, — Звонкий голосок любимой был бодр и весел. На заднем плане слышалась лёгкая музыка и дружный девичий смех. — Пашка девчонок на форелевое повёз, ну Маринка меня за компанию и уговорила. Я подумала… может, ты тоже приедешь?
Голос Лейлы осторожно притих.
— Я? Да! Конечно, приеду.
Макс скатился с кровати, явно собираясь «ехать» в одних трусах, пешком и немедленно.
Лялька счастливо рассмеялась.
— Цму тебя! Жду!
Пять минут Максим сидел на полу, фокусируя зрение и ошалело лыбясь в стенку. Потом кое-как поднялся и, шатаясь, двинул в душ.
Выехать он решился только в половине десятого. Три похода в душ, четыре больших кружки крепчайшего кофе и плотный завтрак всё же помогли, и в путь Макс выехал во вполне приличном состоянии.
Какое же это наслаждение, до отказа открыв над головой люк, нестись по горному серпантину на новенькой, только что купленной «Витаре»! Деревья на склонах холмов вокруг дороги жгли глаза жёлтым, багряным и оранжевым. Только вдали тяжёлые тянь-шанские ели высились тёмно-зелёными громадами. И над всем этим тонкий-тонкий пыльный аромат сухой травы.
Настроение у Максима было замечательным! Врубив на полную катушку любимый «ЧайФ», он заорал во всё горло песню и нажал на газ.
— С неба каплет дождик…
В подворотнях ветер…
«Эх! Зашибись! Жизнь — удалась!»
На самом деле Макс был не далёк от истины. Он был, что называется, self-made-man. Приехав десять лет назад из Караганды с тридцатью долларами в кармане в Алма-Ату, где у него не было ни одного знакомого, к тридцати годам Максим был состоявшимся человеком. Директором и совладельцем небольшого, но, даже несмотря на бушующий кризис, вполне успешного эвент-агентства. Конечно, прибыли, в сравнении с прошлыми годами, сильно упали, но не настолько же!
Макс доорал припев про то, как ему хочется «в небо окунуться» и с восторгом сжал руль. Первая его машина! И какая! Новенькая. С автосалона. Сузуки. Гранд-Витара!
«Эге-ге-гей, мля!»
За оконном промелькнули какие-то постройки, но парень не обратил на них никакого внимания, продолжая жать на газ и проходя крутые повороты с визгом покрышек.
«О, как я могу!»
Громкая связь вырубила музыку и поинтересовалась обеспокоенным голосом любимой.
— Алё, Макс, ну ты где?
— Ой!
Максим ударил по тормозам и огляделся.
— Лялька, я еду. Но, по-моему, я немножко проскочил. Сейчас буду.
— Жду.
«Оп-па! Это что такое было? Придыхание?!»
Похоже недосып, алкоголь и громкая музыка сыграли с ним дурную шутку. Машина стояла на раздолбанном просёлке среди огромных мрачных елей. Долина, с её светлыми и лёгкими тонами осталась далеко позади.
Макс убавил звук. Шахрин затянул тягучее «А не спеши…», а ему вдруг жутко захотелось пить. Сушняк во рту, несмотря на все утренние усилия, стоял страшный. Максим не спеша развернулся на узком просёлке, выудил из сумки банку пива и, справедливо рассудив, что гайцев здесь днём с огнём не сыщешь, высосал её прямо на ходу, одним глазом исправно кося на кривую дорогу.
Вааще не полегчало! Башка снова заболела, в висках запульсировала кровь, а в затылке появилось странное ощущение: как-будто затылочная кость начала оттягиваться назад, создавая в мозгах пустоту. Макс с остервенением выбросил пустую банку в окно и выматерился.
«Да чтоб я… эти Б-52, ещё хоть раз!»
Макс нажал на тормоз и в этот момент у него в голове что-то щёлкнуло. Затылок встал на место, крепким ударом по мозгу на секунду выключив зрение. Боль в висках моментально прошла.
«Ё! Допрыгался, баран! Наверное, сосуд в голове лопнул!»
Максиму стало страшно. Он не был специалистом в мозговедении, но тут и ежу было понятно — дело плохо. Заглушив движок и поставив машину на ручник, мужчина выбрался наружу и со стоном повалился на землю, укрытую толстым слоем лежалой хвои, травы и веточек. Из носа ручьём хлестала кровь, а в голове шумело, словно он разом попал с танцпола в абсолютно тихую комнату.
— Две минутки.
Макс достал платок, привалился к чисто вымытой двери автомобиля и закрыл глаза.
«Две минутки».
По часам (Таг Хойер, между прочим!) выходило, что проспал он всего десять минут, но за это время погода в горах, как это водится, кардинально поменялась. Максим проснулся от того, что он… замёрз. И это при том, что когда он выезжал из города было плюс двадцать пять и светило солнце. А тут, блин, натянуло низкие серые тучи, из которых принялся моросить холодный мелкий дождик.
— Отдохнули, блин, на природе, называется!
«Тьфу! Ну что за невезуха!»
Дальше — больше. Сдохла сотка. То есть она работала, но сигнала не было, хотя ещё десять минут тому назад он спокойно пообщался с Лялей. Макс снова плюнул, сунул телефон в карман и решительно уселся за руль.
— А чего это, а?
Дороги дальше не было. Никакой.
Соображал Макс всегда очень быстро. Моментом перебрав в уме два десятка вариантов того, что же с ним такое могло произойти, он остановился на трёх самых реалистичных.
Во-первых, он спит дома и всё это ему снится.
Во-вторых, он спит на просёлке, возле своей машины и всё это ему снится.
И, в-третьих, его похитили инопланетяне. По всему выходило, что этот вариант был самым правдоподобным, потому что ТАК СНИТЬСЯ НЕ МОГЛО! Алкоголь такого 3D эффекта тоже не давал, а наркотиками Макс не баловался.
Машина стояла на горном склоне на вытянутой сверху вниз узкой поляне, метров двухсот в длину и от силы тридцать метров в ширину. Поляна или (Макс затруднился) прогалина густо заросла буйной альпийской луговой травой высотой по пояс. Особенно впечатляли лопухи. Громадные, в метр диаметром, они густо росли и впереди и позади машины. Самым поганым было то, что чёткий след примятой травы и изломанных лопухов тянулся позади машины шагов на двадцать, не больше. А потом исчезал.
Макс посмотрел на плотную чёрную стену ельника и поёжился. Это были не наши ёлки! Это были неправильные ели и росли на них (Макс по привычке схохмил) неправильные шишки. Тьфу, блин, пчёлы! Дождик усилился и Максим, прихватив с земли напоследок пучок прелой хвои и травы, забрался в машину.
На ладони, кроме травинок, оказался муравей. Обычный, рыжий. И ещё какой-то жучок. Макс с минуту изучал муравья, даже лизнул ему задницу, а потом всё это дело вытряхнул в окно.
— Тьфу! Кислота, как кислота.
Радио не работало. Ни ФМ и средние волны не давали ничего, кроме шума.
Макс снова заглушил двигатель и, нахохлившись, уселся поудобнее и принялся чего-то ждать. По крыше гулко барабанили крупные капли дождя.
Через час дождь совсем прекратился и Максим рискнул выбраться наружу. Голова, конечно, осталась сухой, а вот ноги промокли сразу. Причём аж до… До туда, в общем.
Делать было нечего, Макс вздохнул и танком попёр до ближайших ёлок. Вблизи ельник уже не казался таким густым и непроходимым, как издалека. Пройти там было можно, а вот проехать — точно нет. Обход границ поляны тоже ничего не дал — возможности продраться на машине не было никакой. Серые низкие облака пропускали совсем мало света, вдобавок, похоже начало вечереть, так что под елями царил настоящий сумрак.
Директор эвент-агентства зябко дёрнул плечом. Идти туда не хотелось абсолютно. Макс оглянулся. На светлой полянке ярко-синим пятном торчал его родной джип.
«Да нафиг надо!»
Максим ещё разок посмотрел в темноту чащи, плюнул и рванул к машине.
На его счастье ему хватило ума не включать фары, освещение и заводить двигатель. Через час, когда уже почти стемнело, из чащи на полянку выбрался здоровенный медведь. Это был не тот «мишка» из зоопарка, это, мля-мля-мля, был МЕДВЕДИЩЕ! Макс прикинулся ветошью и постарался не дышать. Животное два раза медленно обошло машину, принюхалось, резко чихнуло и, замотав головой, неспешно удалилось.
Максим понял, что он срочно хочет в туалет.
Ночью было страшно холодно — у сбегавшего «до ветру» Максима изо рта шёл пар, а завести двигатель он не решился. Да и бензина то там было — всего полбака. Как-то промаявшись до рассвета и так толком и не выспавшись, Максим привёл себя в вертикальное положение и задумался. До него только сейчас дошло — ОН ЖЕ МОЖЕТ ОТСЮДА И НЕ ВЫБРАТЬСЯ!
— Это я, наверное, ээээ… в прошлом?
«Мама!»
С круглыми от испуга глазами он обшарил весь салон. Из еды были только пять банок пива и чипсы. Из одежды не было ничего, а из духовного — только свеженарезанный сборник любимых песен Шахрина.
Да! Ещё имелся освежитель воздуха. Всё.
Максим на автомате вскрыл банку и хлебнул первый глоток пива. Надо было что-то делать…
Через час из открытых окон внедорожника на всю округу гремел русский рок. Штатные колонки, не рассчитанные на такую громкость, захлёбывались и хрипели, но Максу было наплевать. Пятая банка закончилась — вот это была проблема! Больше пива у него не было.
— А не спеши ты…
Максим драл горло, пьяно развалившись за рулём.
— Катаццо! Йеху!
Стоило автомобилю тронуться с места, как виски знакомо прожгло раскалённым прутом, а затылок убежал в район багажника.
Макс издал нечеловеческий вопль боли и на миг потерял сознание.
«АXXААХААААА! Что со мной? Ой, как плохо!»
Закрыв глаза, мужчина дал по тормозам и вывалился из машины. Снова из носа хлестала кровь, а из желудка назад ручьём текло пиво.
Макс остекленевшим взглядом посмотрел вокруг. Раздолбанный асфальт его, почему то, совсем не удивил. Как и тёплая погода. На последних искрах сознания, он поднялся, выдрал ключ из замка зажигания и, повалившись на тёплую сухую землю, уснул.
— Не, Вовка, что-то тут не та е.
Саша вышел из ангара и заморгал. Полуденное солнце слепило глаза.
— Угу. Точно. — Свояк был задумчив и сосредоточен. — Меня одно смущает. Они нас НЕ уговаривают. Им, по-моему, вообще по барабану, поедем мы или нет.
Дубинин остановился и с раздражением посмотрел на родственничка.
— Вот зачем ты сейчас это сказал!
Сам Сашка, в это время, тоже думал именно об этом. Схема не срасталась. Это кидалово вполне могло оказаться и не… Стоп! Мужчина одёрнул себя.
«Не верь! Не смей верить! Этот хмырь сказал всего одну правильную вещь — государство нас всегда поимеет».
Вот с этим заявлением Дубинин был совершенно согласен.
«Нет. Эти игры — без меня».
В кармане у свояка противно запиликала мобилка.
— Номер странный… Алло? Лена? Сань — держи.
В трубке царила истерика и слёзы. Сашка похолодел.
— Что? Что случилось?
Оказалось, что случилась …опа. Та самая мамаша Азима накатала на Александра заявление в милицию о попытке взлома и так далее. Полчаса назад к ним домой приехал наряд милиции и, не предъявляя никаких документов, перевернул вверх дном всю квартиру. А уходя, напоследок, милиционеры аккуратно завернули в целлофан ту самую арматурину, с которой Дубинин ходил в ополчение и которой ломал дверь.
— Пипец!
Сашка растерялся. Что делать дальше — он и понятия не имел. Лена, рыдая, рассказала, что его обвиняют в покушении на убийство и ещё в чём-то. Она не поняла. Супруга дождалась, когда наряд уехал и опрометью бросилась к соседке. Выпросила у неё сотовый и позвонила Володе.
— Сашенька, что же делать? — Женщина тоже была растеряна. — Мне велели дома сидеть и никуда не уходить. Саша. Я боюсь.
Леночка заплакала.
Дубинин застыл столбом перед открытой дверью автобуса и, чувствуя, как у него предательски слабеют ноги, нарочито бодрым голосом произнёс.
— Я перезвоню.
Он отключил телефон, развернулся. И решительно направился к ангару.
Из четырёх десятков глав семейств, которые присутствовали на «лекции», на утренний медосмотр приехала от силы половина. Но эти двадцать человек привезли с собой огромную толпу детей, жён и стариков. Всего человек сто, а может и сто двадцать — Саше было не подсчётов. Проснувшись в шесть утра, он выполз из холодного ангара на улицу, сел на какой-то ящик и, обняв руками живот, так и сидел в тревожном ожидании.
«Смогут приехать или нет?»
— Папка! Папка! Мы тут!
Дети первыми увидели отца и стремглав бросили к нему. Следом, улыбаясь, шла Леночка. Сашка счастливо захохотал.
Медосмотр, даже на неискушённый взгляд Дубинина, был довольно поверхностным. Десяток военных врачей быстро поставили белые тканевые ширмочки и принялись за дело. Всю эту комиссию Саша прошёл минут за пятнадцать. Как он понял, здоровье оценивалось по системе «зачёт — не зачёт». То есть если ты слепой — то не годен, а если хоть как то можешь видеть — то милости просим. И так по всем параметрам. Ему посмотрели в рот, послушали сердце, заглянули в уши, нос и в задницу. Потом толстый дядька поинтересовался у Сашки кожными заболеваниями и, выслушав отрицательный ответ, быстро чиркнул в его учётной карте.
Последним был стоматолог. Он посветил на зубы фонариком, сочувственно поцокал языком и шлёпнул штамп.
«Годен».
Из двадцати одной семьи, пришедшей на медосмотр, было отсеяно две.
Потом их быстро сфотографировали на фоне белой простыни и отправили заполнять бумаги. Народ возбуждённо гудел. Дети носились по улице вокруг ангара, звонко крича, а давешний «лектор» сидел за столом и собирал учётные папки. Все были при деле.
Домой Дубинин не поехал. Он отловил «лектора» и в две минуты объяснил ему свою ситуацию. Парень принял решение не задумываясь.
— Жить будешь здесь. Кормить не будем. Послезавтра получишь документы, тогда и покормим.
— Дубинины! — Зычный голос военного перекрыл возбуждённый гул толпы.
Невысокий щуплый посол, не глядя на Сашу, сунул ему для рукопожатия вялую ладошку и протянул стопку красных книжечек.
— Поздравляю. Следующий.
— Дегтярёвы!
Паспорта были самыми настоящими. Всё честь по чести. Сашка куда-то шёл, спотыкался и перелистывал, перелистывал, перелистывал. Рядом тем же самым занимались жена, мама и семья сестры.
— Стоять!
Дубинин вздрогнул и пришёл в себя. Оказывается, пока они таращились на заветный документ, их провели в заднюю часть этого же ангара. Здесь уже стояло человек тридцать. Было душно и жарко, но выйти отсюда не было никакой возможности — у открытых дверей торчали вооружённые люди в странной чёрной форме и в масках на лицах. Из основного зала донеслось.
— Тарасовы! Тарасовы!
Сашка оглянулся и увидел в открытую дверь, как к послу подошёл высокий загорелый мужчина. Посол тихо и невнятно пробормотал поздравление и одновременно протянул обе руки. Одна из них была со стопкой паспортов. Тарасов задумчиво посмотрел на стоящего в загоне накопителя Дубинина, подмигнул ему и, развернувшись, пошёл к выходу. Посол спокойно передал паспорта «лектору», а тот бросил их в большую картонную коробку.
И всё. Семья Тарасовых в Россию не поедет.
— Турченко!
В накопителе их продержали до конца церемонии — больше часа. Дети от скуки, жары и жажды вконец извелись и кричали и плакали. Женщины громко возмущались и требовали начальства, а мужики, понимая, что со стенами разговаривать бессмысленно, просто пытались всех утешить и успокоить.
Когда дышать уже стало совсем нечем, ворота с лязгом распахнулись и, высыпавшие на улицу люди увидели четыре огромных военных тентованных КамАЗа.
— Мы поедем НА ЭТОМ?
Мама со страхом глядела на высоченные борта. Саша вскипел.
— Э, командир! Погоди-ка!
Здоровенный, на голову выше немаленького Александра, «командир» оглянулся, очень ловко, мягко, по-кошачьи, спрыгнул с подножки грузовика и, ни слова ни говоря, двинул Дубинину прямо в солнечное сплетение.
Прочухался Сашка уже в дороге. Как он попал этот кузов, он забыл посмотреть. Просто оказался и всё. Сбоку жалась испуганная жена, а на коленях у него сидели притихшие дети. Народу в грузовик набили под завязку.
— Лен, а вещи где?
Два их больших чемодана, рюкзак и узел, битком набитые шмотками и предметами первой необходимости весили ровно восемьдесят килограмм.
— Их солдаты грузили в отдельный грузовик. Я сама видела.
Сашка, наконец, отдышался.
Снаружи, за горячим брезентовым тентом, послышался гул разогреваемых турбин. Дубинин обнял жену и чмокнул сына в макушку.
— Ничего, Ленча. Всё будет хорошо.
На самолётах в своей жизни Александр Дубинин летал мало. Два раза. Один раз в Китай и один раз из России домой. И всё. Оба раза, понятное дело, это были пассажирские лайнеры. Сейчас же все сто четырнадцать человек списочного состава переселенцев летели сидя на лавках, в тёмном и холодном трюме огромного военно-транспортного самолёта. Слава Богу, их вещи были здесь же — беспорядочно сваленные по центральному проходу вдоль всего трюма. Сначала Сашка искал и собирал своё имущество. Чемоданы оказались в хвосте, узел в середине, а рюкзак в голове самолёта.
Потом к ним пришёл лётчик, оглядел майки и голые коленки своих пассажиров и пассажирок и велел быстро, пока они выруливают на взлётку, одеваться.
Садились уже в темноте. Шестичасовой холодный перелёт дался всем, а особенно детям, нелегко, но всё, наконец то, закончилось. Люди в военной форме открыли заднюю аппарель и пригласили их на выход. На неосвещённом бетонном поле кроме их самолёта ничего больше не было. Зато сразу у выхода стоял громадный… Сашка не знал, как назвать штуку, в которых раньше перевозили из аэропортов к самолётам пассажиров. К древнему жёлтому ЗиЛку была прицеплена старая обшарпанная металлическая коробка с окошками.
— Выходите!
Знакомый «лектор», одетый в тёплый камуфляж, выскочил из темноты.
— Вещи не берите. Их доставят следом. Да не толкайтесь вы! Мест точно на всех хватит!
Этот гад не соврал. Влезли все. Но получилось даже хуже чем в накопителе. Люди стояли, держась друг за друга, так плотно, что невозможно было пошевелиться.
«Лектор» и конвоиры пересчитали людей и заперли двери. В большие окна было отлично видно, как из ЗиЛа вылез водитель и, не торопясь, пошёл к стоящей на отшибе белой БМВ. Сашка, из последних сил держа на руках дочку, лишь апатичным взглядом проводил эту сволочь.
«Сволочь» стояла в сотне метров от них, курила и о чём-то беседовала с пассажирами бумера. Десять минут ожидания в давке неожиданно принесли положительный результат — кругом стояли люди и Саша, зажатый со всех сторон, к своему удивлению согрелся и начал клевать носом.
— Смотри. Идут!
Володька поддал под зад коленкой и Дубинин разлепил веки. К ЗиЛку шёл водила — огромный мужчина в спортивном костюме и ещё три человека. Двое из них были обычными конвоирами в чёрном, а третьим, вернее, третьей, оказалась весьма примечательная особа. Безумно тощая женщина едва переставляла ноги и если бы не конвоиры, почтительно несущие её под руки, она бы точно не прошла бы и шага. Когда её понесли мимо окон, в которые пялились пассажиры, один из поводырей натянул женщине на голову капюшон, но Сашка успел рассмотреть скелетообразное лицо, обтянутое тонкой, желтоватой кожей и безумные белые глаза.
«Брррр! ВИП наркоша какая-то».
Женщину посадили рядом с водителем. Визгливо крутнулся стартер и грузовик глухо заурчал.
Саша поцеловал в лоб до предела измученную жену и ободряюще улыбнулся.
— Поехали.
Коробка дёрнулась, народ тоже. В висках у Дубинина сумасшедшее забился пульс, а затылок оттянуло назад.
Лена, глядя на него расширившимися глазами, открыла рот, собираясь что-то сказать, но не успела.
«Что это? АААААА! НЕ ХОЧУ!»
А потом затылок с грохотом встал на своё место и Александр Дубинин потерял сознание.
Лейла в десятый раз перебрала сумку. Максим обещал заехать за ней в три и нужно быть готовой. Или нет? Не нужно?
Молодая женщина растеряно села на неприбранной кровати. Мозги были нараскоряку. Однажды, давно-давно, два года тому назад она уже была замужем и те времена она всякий раз вспоминала с содроганием. С огромным трудом избавившись от кольца, Лейла закуклилась в своём защитном коконе, не пуская в своё сердце никого. А потом в её жизни появилось это грязное и мерзкое жЫвотное и вся её защита полетела в тар-тарары. Умный, добрый, эрудированный. Блестящий рассказчик и слушатель. Щёголь. Франт. Красавчик и душка. Максим.
Поначалу она сомневалась, глядя на его маникюр и стильную, безупречно подобранную одежду и обувь. А ежедневная укладка на голове! Ну не мог нормальный мужик быть таким! Время шло. У них появились общие знакомые, а она, как следует, узнала его друзей. Все в один голос подтвердили — нормальный пацан. Без вариантов. Ну и что, что ростом не вышел? Ерунда это всё!
Ухаживал он за ней красиво. С курьером из цветочного магазина охранник фирмы, где она работала, уже здоровался, как со старым знакомым.
Это было всегда по-разному. То кино и поп-корн с кока-колой, то балет и шампанское с икрой. И она дрогнула. Ту проклятую поездку на форелевое хозяйство, на самом деле организовала она сама, подбив лучшую подругу, чтобы та напрягла мужа.
А потом набралась духу и позвонила.
А потом он исчез. Телефон его не отвечал и на рыбалку он не приехал. Она сходила с ума. Она подняла на уши всех его и своих друзей и знакомых. Десять джипов до темна мотались по долине и просёлку в горах, но никого так и не нашли.
На ночь Пашка отвёз её домой, а утром позвонила Маринка и сообщила, что Паша Макса всё-таки нашёл. Прямо на дороге. Вместе с машиной. В двух километрах от рыбного хозяйства. В стельку пьяного и облёванного.
Голос лучшей подруги стал немного извиняющимся и она добавила, что Паша не может понять, каким образом они его вчера не нашли.
Лейле было уже всё равно. Радость от того что он жив сменилась равнодушием и холодом.
Поблагодарив подругу, она положила трубку и, прямо с утра, напилась.
«Ему тоже нельзя доверять».
О том, что он видел и что пережил, Максим старался не вспоминать. Целый месяц он замаливал грехи перед любимой и просил прощения. Он даже сочинил простую, как мычание, историю о случайно встреченном в горах под Алма-Атой земляке-карагандинце и поклялся страшными словами, что никогда в жизни больше капли в рот не возьмёт.
Эта женщина ему была нужна. Как воздух. Как жизнь. Он разменял четвёртый десяток лет и другой такой у него уже никогда не будет.
Макс виртуозно объехал пробку по тротуару, наддал газу и рванул за Лялькой.
«Сегодня она ко мне переезжает!»
Чёрный ельник стоял сплошной стеной, притягивая к себе взгляд Максима. Над головой снова висели низкие серые облака, и снова моросил холодный дождь. Пахло травой и хвоей. В ельнике затрещала сорока и Макс проснулся. Сердце бешено стучало, а в глазах не было ни капли сна.
«Я там был. Я ЭТО видел! Видел! Видел!»
Спящая Ляля подкатилась к нему под бок и закинула на него свою стройную ножку.
Макс лежал, пялился во тьму, гладил подругу по голове и размышлял. Сны об этой… галлюцинации снились ему регулярно. Он терял покой и сон. Это было так интересно. Так захватывающе!
Жизнь у Макса всегда была весёлой и насыщенной, но она была… как бы это сказать… обычной. Бизнес-клиенты-переговоры-дом и так далее. А здесь была ТАЙНА!
Макс зажмурился и попытался припомнить подробности. О! А медведь то, медведь один чего стоил! Может снова попробовать? От этой мысли мужчина обмер. По телу пробежал табун мурашек. Он скосил взгляд на любимую. Врать и обманывать её он не хотел, но…
«Я только попробую, ладно? Всего один разок».
Лейла в ответ сладко причмокнула опухшими от поцелуев губами.
«Спасибо».
«Всего один разок» не получилось. Эта история его так увлекла, что он не мог себе самому окончательно заявить: — Ничего не было! Это был сон. Всё!
Макс перепробовал всё. Он приезжал утром, приезжал вечером и днём. Даже ночью, отговорившись тем, что надо встретить клиента в аэропорту. Он громоздил горы лжи между собой и своей женщиной. Но он ничего не мог с собой поделать. Этот чёртов просёлок тянул его к себе, как магнит.
Мужчина исколесил эту дорогу вдоль и поперёк. Он заехал на все обочины и вылез на своём паркетнике на дикий склон — всё без толку.
— Сегодня в последний раз.
Макс припомнил её недоверчивый взгляд и поёжился.
— В последний раз.
«А что тогда было? Ну выпивший с утра был. Могло это как-то… мда… могло. Быстро ехал, песни пел. Настр был отличным, она же мне позвонила тогда. Стоп. Настр. Так-так-так. Тепло-тепло-тепло… Я ехал, настроение — замечательное, я выпил — расслабился, я пел — эээ… напрягся? Или просто в какую то нирвану выпал?»
Максим напрягся и постарался припомнить свои ощущения.
«Ну да. Точно. Нирвана, блин, а сейчас то я весь в заботах… я ж ищу, я вру, я работаю!»
— Да! Есть!
Макс чувствовал — это то. Это оно. Вот так и нужно! Справа мелькнули домишки рыбхозяйства и руки сами собой крутанули руль к последнему на дороге магазинчику.
— Пива!
«Тааааак, где там диск с „ЧайФами?“».
— Ииииии… С неба каплет дождик, в подворотнях ветер…
— Поплачь о нём, пока он живой…
— …голосами друзей-мальчишек, голоса их всё тише — время не ждёт…
Макс не заметил, как он по-настоящему увлёкся. Два банки дрянного тёплого «Дербеса» улетели незаметно. Тачка неслась по мокрому асфальту, повизгивая покрышками, но водителю было всё пофиг, ему было хорошо.
— А я похож на новый Икарус…
— Какая боль, какая боль, Аргентина — Ямайка…
КАКАЯ БОЛЬ! Голова снова оказалась проткнута раскалённым прутом от виска до виска. Затылок исчез.
Макс нажал на тормоз и страшно закричал.
«Кина не будет. Занавес!»
— Ой, мама, снимите с меня коньки! Тьфу ты! Шахрин, что ж ты так орёшь то?
Макс выключил магнитолу. Голова трещала по швам, а из носа ручьём текла кровь.
— Ё! Это же «Пол Смит»! Первый раз надел. Ёлки зелёные.
Максим полез в бардачок за салфетками и не сразу обратил внимание на то, что, собственно происходит снаружи.
Снаружи были ёлки. Причём со всех сторон и впритык! Ветки плотной массой свисали даже с крыши. По всему выходило, что заехал он прямиком в молодой ельник.
«Краска!»
Макс застонал.
— Пипец! Два месяца как из автосалона!
Сквозь еловые ветки была видна заснеженная полянка и присыпанные белым огромные ели.
— Приехали! Добился своего, скотина!
Макс со злобой толкнул дверь, ожидая, что прижатая к ней елочка будет упираться изо всех сил, но ничего подобного не произошло. Ёлка отлетела на пару метров, а Макс от неожиданности просто вывалился в снег.
— Что за… — Мужчина замер. Ёлки были срублены! И просто прислонены к бортам машины. А на крыше и капоте его автомобиля толстым слоем лежал лапник, припорошенный снежком. Макс осторожно потянул за колючую веточку следующее деревце. Ёлочка послушно упала.
«А это чего это, а?!»
На снегу вокруг его «парковки» совершенно чётко отпечатались десятки следов. Макс остолбенел, осторожненько поднялся на ноги и тихонечко сел в машину. Почему то было очень страшно повернуть голову и оглядеться по сторонам.
— Друг, друг, постой. Не уезжай. — Тихий просящий голос проник в салон через незакрытую дверь.
— Пожалуйста. Не уезжай.
Прямо впереди из снега медленно поднялся человек с поднятыми руками. Он был весь облеплен снегом, так что рассмотреть его подробно Максим не смог.
«Снеговик» осторожно попятился от Витары, постоянно повторяя «друг», «не уезжай» и «опасности нет».
Сбоку, из под елей, вылезло ещё два леших в белых маскхалатах и, стоя на месте, принялись уверять Максима в своей любви и дружбе. Он аккуратненько вскрыл банку пива и отхлебнул глоток, кося глазом на тех, кто был слева.
— Друг! Мы русские, свои! «ЧайФ»! — Один из тех, что был слева, подпрыгнул на месте и сделал два малюсеньких шажка вперёд. Второй заорал «Не спугни» и тоже двинулся к машине.
Нервы у работника шоу-бизнеса не выдержали и, резко захлопнув дверь, он дал по газам.
— Мы будет ждааааааать!
В голове само собой всплыло: «Никто не услышит!»
БАБАХ!
На этот раз сознание он умудрился не потерять. Просто на пару секунд глаза заволокло чёрным, а голова как-то странно… онемела.
Макс очухался через минуту. На том самом проселке, откуда он стартовал в неизвестность пять минут назад.
«Да хрен с ней, с кровью!»
Мужчина вывалился из машины, и очумело посмотрел на зацепившийся за рейлинги лапник. На нём лежал снег. Макс зачерпнул чистый белый снег в ладонь и приложил его к своему многострадальному носу. Кровь сразу остановилась. Так, придерживая снежок у носа, Макс и обошёл вокруг автомобиля. На нём не было ни царапины, а на левом боковом зеркале, на кожаном шнурке, болтался гигантский отполированный коготь.
— Сувенир!
Макс сел на мокрый, холодный асфальт и дико расхохотался.
«Господи, что с ним?»
Лейла с ужасом смотрела на своего любимого.
— Ты весь в крови, тебя избили?
Глаза у Макса, обычно с прищуром, были как два пятака. Он был весь мокрый, взъерошенный и какой-то потерянный.
— Ляля, — Макс повалился на стул в прихожей, — я тебе наврал. Никакого знакомого карагандинца я тогда, в горах, не встретил.
И протянул ей гладкую чёрную пластмассовую загогулину.
— Егоров, это что такое? — Голос Хозяина был тих и полон яда. Больше всего генералу хотелось сейчас отсюда исчезнуть. Испариться. Уйти в леса, как это сделали раскольники. Выкопать землянку и больше никогда не видеть ЕГО. За десять лет их знакомства Хозяин сильно изменился. Вернее, власть изменила его. Он больше не прятал глаза, когда разговаривал с людьми, не спешил, не дёргался. Холодные бесцветные глаза смотрели жёстко и требовательно.
«Назад дороги нет».
Комендант Особого Федерального Округа «Заозёрный», генерал-майор Егоров вытянулся по стойке смирно и бодро отрапортовал.
— Банка пива «Карагандинское светлое»!
Хозяин кабинета в большом доме на набережной закрыл глаза и мысленно застонал.
«Идиот».
— Докладывайте. Коротко и по существу. Да сядьте вы, наконец!
— Это не прокол «кордона» и не частный бизнес «таможни» — за такое у нас сразу рудник на десять лет. Да и внутренняя безопасность смотрит. Плюс постоянная ротация личного состава контрольно-досмотрового пункта. В описи личных вещей переселенцев эта банка пива также не значится!
— Вы уверены?
Хозяин уже всё понял и, холодея от страшного предчувствия, ждал, что ему доложит Егоров.
Генерал мысленно перекрестился и рубанул.
— Так точно. Это наш осведомитель передал со своим связным с севера.
Подлинному хозяину ОФО захотелось завыть, но внешне это никак не отразилось на его бесстрастном лице.
— Дальше.
— Позавчера с севера пришёл торговый караван. Среди пришедших был связной, используемый «втёмную», он передал нашему агенту запечатанный пакет. В нём находилась эта сплющенная банка пива. В прилагающемся донесении было указано, что пять таких пустых банок принёсли из-за Каменного хребта охотники. А именно: Алексеев А. Т., Дмитриев С. В. и Дмитриев К. С. Агенту удалось незаметно похитить одну из банок и передать нам. Насчёт того, где именно были обнаружены эти предметы, агент ничего сказать не может. Сразу после обнаружения исчезновения одной из банок, все трое охотников, а также члены их семей исчезли.
Егоров прокашлялся.
— Видимо их спрятали. А искать там… Безнадёжное это дело.
Хозяин хрустнул пальцами.
— Ваши выводы.
— Это пробой. В тайгу за Каменным хребтом кто-то прошёл из нашего мира. Предположительно…
Егоров снова прокашлялся.
— Предположительно из Казахстана. Мы проверили по своим каналам. Это пиво на экспорт не поставляется. Сейчас пытаемся выяснить, где именно оно могло быть продано. Неизвестно, смог ли Ходок, или группа Ходоков, вернуться назад. Наши возможности в поиске сильно ограничены. Я уже приказал отправить на север оба самолёта и пять моторизованных поисковых групп. Но, господин Председатель… зона поиска сто тысяч квадратных километров! Это минимум. Реально — полмиллиона. Тайга, горы, тысячи рек, болота. Безопасность трясёт руководство раскольников, но пока безрезультатно. Мы могли бы их вывезти в город и применить спецсредства, но это… опять конфликт.
Генерал решительно встал.
— Нового раскола я не допущу!
Хозяин холодно посмотрел на генерала.
«Моралист, хренов!»
— Ищи его, Егоров. Ищи. Все силы, все ресурсы брось на это. Вскрой топливный резерв. Пусть самолёты летают круглосуточно. Останови плановую переброску оборудования, товаров и переселенцев. Даже переброску федеральных переселенцев останови. Протащите туда ещё один самолёт. Как вы думаете, сейчас сёстры вдвоём такое осилят?
— Сложно сказать, господин Председатель. Состояние у них далеко не лучшее. Медики делают всё возможное, чтобы поддерживать их в надлежащем состоянии, но… наркотики. Вы же понимаете. Мы вынуждены с каждым разом давать чуть большую дозу. И постепенно переходить на более сильнодействующие средства.
Хозяин поморщился.
— Знаю. Что с матерью?
— Восстановление после пересадки печени и почек проходит успешно, но… врачи не дают гарантий. У неё и так уже были пересажены сердце и лёгкое. Самое главное — мозг. Его не пересадишь. А алкоголь его разрушает.
— Сколько она протянет?
— Врачи дают год. Это максимум. Реально — пять месяцев.
Хозяин помрачнел. Эта новость была во сто крат хуже неведомого Ходока. Мать могла протаскивать не только людей, но и массивные, тяжёлые и габаритные изделия. Турбины, станки, генераторы. Даже разобранный на части кораблик. Правда давалось ей это такой ценой, что не хотелось и вспоминать. После переброски турбины для строящейся ГЭС у неё лопнуло сердце. Пришлось в экстренном порядке оприходовать донора из спецконтингента, которого в числе прочих всегда держали наготове.
«Если об этом кто-нибудь узнает… ффффух!»
Дочери такое не могли. Одна, сидевшая на новейших синтетических наркотиках таскала только людей, а другая — только небольшие партии товаров и ГСМ. И это всё. Это всё на чём держалась сверхсекретная программа по освоению этого феномена.
— Идите, генерал. Работайте. Когда у вас следующее окно?
— Послезавтра.
— Жду доклад. Идите.
Дождавшись, пока за Егоровым закроется дверь, Хозяин вызвал секретаря.
— Меня ни для кого нет. Вызовите Директора ФСБ и министра иностранных дел. И дозвонитесь к Президенту Казахстана. Что-то я давно на горных лыжах не катался…
Дверь за секретарём тихо закрылась.
Хозяин кабинета встал и прошёл в соседнюю комнату, потом, через скрытую дверь — в ещё одну. Здесь он иногда отдыхал. Очень редко, но такое иногда случалось. В личном столе, стоявшем возле кушетки, был маленький ящик, запиравшийся на самый простой ключ. Никто и никогда бы и не подумал о том, что именно в этом деревянном ящичке и хранится самая ценная в мире информация. Обычная бумажная тетрадка. Где год за годом, день за днём записывалась, лично им самим, информация о Феномене.
Никогда, никто, ничего не написал об этом в электронном виде.
Усталый человек достал эту потрёпанную тетрадь и замер. Смысл написанных им строчек ускользал от его сознания.
Мысли человека перескочили на десять лет назад. Тогда он, свеженазначенный временщик, разменная монетка в игре прежнего Президента, чудом удержался в своём кресле. А потом к нему на приём пробился неизвестный ему человек и рассказал такое… И привёл доказательства. И рассказал — как туда пройти. Его убрали сразу. Так, на всякий случай. А потом, он сам туда сходил. И поверил. До конца и сразу. Открывшиеся перед ним перспективы потрясали.
Сначала он руководил страной на одном посту, потом на другом, но мысленно он всегда был ТАМ. В Особом Федеральном Округе «Заозёрный», или, как его называли переселенцы, на Родине.
Чудо — что НИКТО ничего не узнал! Чудо, что люди, которым он доверил эту тайну, его не подвели. Чудо, что никто не заподозрил его в махинациях с бюджетом. Чудо, что до сих пор никто не задался вопросом: «Куда исчезли тысячи и тысячи людей?»
«Хотя, какое это, к чёрту, „чудо“? Обычный бардак и разгильдяйство!»
Хозяин взбодрился и перевернул страницу.
«Так. По состоянию на ноябрь текущего года. Федеральные служащие и члены их семей — 3175 человек. Хм. Не густо. Федеральные переселенцы и члены их семей — 7745 человек. Переселенцы из стран СНГ — 25633 человека. Мда. После бунта минусуем, приблизительно, 800 человек убитых и умерших от ран в заключении. На руднике — 522 человека заключённых, в колонии-поселении 2144 члена их семей. И на север ушло примерно шесть тысяч. Итого, с учётом рождаемости и смертности, на учёте в федеральном округе состоит примерно двадцать тысяч человек. Это не считая „федералов“. Нормально.».
Идея о привлечении переселенцев из южных республик принадлежала лично ему. Эти люди не были нужны никому. Никто и нигде их не ждал. Простое анкетирование позволяло отсеять тех, у кого были близкие родственники в России. А уж местные были только рады, что им освобождают «жилплощадь». Эти люди выезжали на ПМЖ в Россию и бесследно исчезали. Проворачивали всё это люди генерала Егорова, семьи которых уже безбедно жили в ОФО. Так что исполнители железно держали свои языки за зубами, частенько укорачивая их остальным. За десять лет ни одной утечки! Это точно было чудо.
Правда два момента не давали ему покоя. Первое — угроза потерять проводников. Мать и Сёстры изнашивались, а все попытки найти подобных людей ни к чему ни привели. Врачи дали сёстрам ещё лет пять. А потом… потом придётся выживать. План развития ОФО предусматривал, что через четыре года колония сможет перейти на полное самообеспечение. Но тут вылазила вторая проблема. Нефть. На громадном северном острове, где располагался ОФО, нефти не было. Спутник показал, что ближайшее место, где она могла бы быть — аж за три тысячи километров! За морем. Это была проблема. Её начали решать, строя порт и верфь и тут случился бунт.
Хозяин помрачнел. Он не рассчитывал, что это приблудное быдло так быстро придёт в себя. Поселенцы должны были своим трудом обеспечить федеральных переселенцев продуктами питания, строительными материалами и прочими услугами. Использовать врачей, учёных, преподавателей, инженеров и военных в качестве строителей и крестьян было, чёрт возьми, неразумно. Но эти люди, оказались «сами с усами». И считать они умели. И подсчитали, как на них наживается Администрация.
Хозяин жёстко усмехнулся.
«Хорошо хоть у них оружия не было. Топоры по нынешним временам — это не дело.».
Человек устало потёр лицо.
«А этого любителя пива надо найти. Во что бы то ни стало! Или уничтожить…»
Про Дальний восток, куда их обещали отправить, Сашка знал совсем немного. В одном он был уверен точно. Там было холодно. Уж во всяком случае, холоднее, чем дома, в Киргизии. Так что, то место, где они сейчас находились, Дальним востоком, а тем более Крайним севером, не было точно. Было тепло и хорошо. И мягко. Мягко? Дубинин вспомнил жуткий тарантас, боль и резко проснулся.
«Дети!»
Дети, жена, мама и семья сестры мирно спали на надувных матрацах, положенных прямо на землю, на мягкий зелёный газон. Все они были заботливо укрыты тонкими шерстяными одеялами. Одеяла были серого мышиного цвета и имели чёрный штамп в уголке. Над головой был натянут брезентовый тент, защищавший спящих людей от солнца.
«Пусть спят».
Судя по ровному дыханию, с женой и детьми было всё в порядке.
— Что это за казарма?
Саша сбросил с себя одеяло и попробовал сесть. В голове немного звенело и очень хотелось кушать, но, в целом, самочувствие было отличным.
«Где это мы?»
Дубинин чётко помнил, что из Киргизии они вылетели в последний день апреля. И даже там, на юге было прохладно и дождливо, а тут… тут стояла настоящая летняя жара. Сашка осмотрелся. Вокруг стояло ещё пять или шесть тентов, под которыми спали все остальные переселенцы. Над тентами шумел свежей листвой здоровенный дуб.
«Не Чукотка, это точно. И не Магадан».
Эти две версии среди пассажиров были наиболее популярны.
— Молодой человек, не вставайте, пожалуйста! — К нему быстро приближалась медсестра в белом халатике и босоножках, за ней шёл дюжий медбрат.
«Точно. Лето».
Загорелые голые ножки сестрички смотрелись очень аппетитно.
— Отдыхайте. Скоро проснутся остальные, а там и обед.
Желудок немедленно откликнулся голодным урчанием, мол, скорей бы.
Покормили их только через час, когда последние проснувшиеся привели себя в порядок в огромных туалетных… двориках. Там имелось всё. Туалеты, умывальники и даже душевые. Ещё там были высоченные стены из крашенных зелёной краской досок и отсутствовал потолок. Свояк посмотрел на кондовый умывальник и хмыкнул.
— Армия.
Обед был просто роскошным. Борщ и гречка с мясом. И хлеба сколько хочешь. И компот.
Свояк повертел алюминиевую ложку и снова хмыкнул.
— Точно армия.
И рассовал остатки нарезанного хлеба по карманам.
Давешняя медсестричка, во всё том же легкомысленном халатике, звонким голоском предложила всем забрать эти алюминиевые тарелки-ложки-вилки себе. Подарок, типа. А затем, когда все закончили обедать, в столовой под открытым небом появился тот самый «лектор» и расставил все точки над «Ё».
— Поздравляю вас с прибытием на Родину. В Особый Федеральный Округ «Заозёрный». Прошу меня не перебивать и внимательно выслушать. Сейчас у вас есть полчаса, чтобы отдохнуть и осмотреться. Ваши вещи сложены под навесом в дальней части лагеря. Не удивляйтесь, если увидите, что чемоданы вскрыты. Все ваши вещи прошли досмотр и опись. Можете их забрать.
Народ удивлённо загудел.
— Уверяю вас — ничего не пропало. Такого в нашем округе ещё не было.
— Что за округ?
— Не перебивать, я сказал! Лагерь обнесён забором, это для вашей же безопасности и для безопасности окружающих. Две недели выбудете жить здесь. Обратите внимание на те домики, что стоят с той стороны. Вы — в карантине.
Все дружно повернули головы.
— У вас будет четырёхразовое горячее питание, постельное бельё вы найдёте в домиках. Матрацы и одеяла вы уже видели. Через полчаса прозвучит сигнал и вы снова соберётесь здесь — за этим столом. Детей можно с собой не брать. Всё равно никуда отсюда они не денутся. На этом собрании вам всё расскажут и объяснят. Всего доброго.
Народ, заворожено слушавший парня, выдохнул и загомонил. Ленка удивлённо посмотрела на мужа.
— Карантин?
В душе Саши шевельнулось недоброе предчувствие.
Они едва успели устроиться двумя семьями в уютном летнем домике, больше похожем на дачу, как прозвучал сигнал. Явно били молотком по рельсу.
— Ну чё? Этот козёл вам про то, что государство вас, по-любому нае…т, говорил?
Даже через ватно-марлевую повязку было видно, что новый «лектор» криво улыбается.
Народ ошарашено замер. Такого начала никто не ожидал.
— Так вот. Для тупых поясняю. ВАС. НАЕ…ЛИ. Ясно?
Женщина, сидящая прямо перед ним, деловито, не обращая внимания на мат, поспешила уточнить.
— В каком смысле нае…ли?
Мужик ей подмигнул и отвесил короткий поклон.
— В прямом. Это — не планета Земля.
Полсотни людей за столом помолчали минуту, а потом грохнули. «Лектор» спокойно переждал смех и продолжил.
Сашка сидел, слушал и офигевал. Он не замечал, как в его руку вцепилась жена и с каждой минутой сжимала её все крепче и крепче. Чувак спокойно уселся на табуретку и начал повторять всё заново. Для тупых.
— Так-с… кто вы у меня. Ага! «Киргизы»! Люблю «киргизов». Сам то я — «таджик» буду. Славкой меня звать. Я здесь, на Родине, уже шесть лет. Старожил, понимаешь.
Славка просматривал бумаги со списками.
— История, значит, такая. Кратко. Наши учёные нашли проход в этот параллельный мир. Правительство России этот мир тайно осваивает. Хотите — верьте, хотите — нет. Я не знаю, правда это или нет. За что купил — за то и продаю. Но то, что здесь нет других людей кроме нас — факт. Федералы даже ракету запустили со спутником. Никого не нашли.
Вы — простые поселенцы. Как и я. Слушайте самое-самое главное. Ходу назад, в тот мир откуда мы пришли, для нас нет. Мы здесь НАВСЕГДА.
Сашка почувствовал, как у него шевелятся на голове волосы. Он поверил этому парню в маске. Сразу. До конца.
«Это не розыгрыш».
Люди переглядывались с минуту, а потом заорали и повыскакивали со своих мест.
Славку будто ветром сдуло. За три секунды он оказался у забора, где тут же появились здоровые парни с дубинками и электрошокерами.
— Люди! Дайте сказать!
Славка замахал руками и затараторил.
— Меня уж три раза вот так били! А за что? Я ж такой же, как и вы. И дружинники эти — тоже. Мы все не выездные. Дайте сказать. Только не бейте, ладно?
Толпа немного притихла и лектор вернулся на своё место.
— Слушайте. Это посёлок Заозёрный. В нём пять тыщ жителей. Вокруг три десятка посёлочков и хуторов. Здесь живут только такие же, как и вы. Переселенцы. Средняя Азия. Закавказье. Все русские. Все семейные. Такие же, как и вы. Там, на юге, в тридцати километрах отсюда — берег моря. Там порт, аэропорт и база федералов. Федералы — это осознанные переселенцы из России. Вояки, учёные, врачи. Инженеры, в общем. Типа элита. В порту они не живут. Там дальше, в море, есть остров. Говорят, там у них свой городок. Он закрытый. Никто из наших там не бывал. В порту есть больница и училище. Там принимают всех. Отсюда туда трамвай ходит. Пять копеек билет. Говорят, что федералы тоже не могут назад уйти. Только военные и вербовщики. Этот козёл в очках из вербовщиков.
Что ещё? А! Климат. Холодно здесь. Не Душанбе, однозначно. Не обращайте внимания — сейчас разгар лета. Конец июня. Календарь с той Землёй не совпадает. А так — всё путём. День — как день, год — как год. А, вот ещё. Тут Луна дымчатая такая. В училище мне говорили, что там слабая атмосфера есть. Астрономы с ума сходят, в общем.
— А с нами что будет? — В голосах женщин звучала истерика.
Народ дружно поддержал.
— Да! А мы? Что с нами?
— Так. Вы. Запомните. Здесь нет никаких социальных служб. Всё — только сами. Надеяться можно или на семью или на общину. Только так.
Первое. Если вы нужный специалист, то можете в управе получить должность, жильё, заплату и карточки. Мыло, шампунь, туалетная бумага… то… сё. Жизнь в посёлке не богатая, но стабильная, безопасная и надёжная. Список нужных специальностей найдёте возле управы, где газеты «с материка» вывешивают.
Второе. Уйти на хутора. Попроситься в общины. Там сельское хозяйство и ремёсла. Если примут, то, считай, повезло. Сытнее там. Правда новеньким вкалывать приходится. Пока пай отработаешь… эх. — Славка помрачнел.
— Или самим, в чистом поле, устраиваться. Тяжело и опасно. Милиции то тут нет. Это в посёлках за порядком следят, а там… Будьте осторожнее. Ну и всё, в общем.
А! — Парень подпрыгнул. — Запомните. Здесь всё, кроме еды, ДЕФИЦИТ. Будьте бережливы. С Земли завозят мало чего. Лекарства, витамины. Ткань, да нитки. В основном со старых военных складов. Иногда такая археология встречается… мама не горюй!
— А еда?
— А что еда? Еды здесь много. Она дешёвая и чистая. Жри от пуза. Кофе нет, шоколада тоже нет. А всё что здесь растёт и бегает — есть. Фермеры у нас молодцы. Так что, если у вас есть что-то лишнее, то вы можете это хорошо продать на рынке. Шоколад. Или Playboy. С руками оторвут. Книги. Ноутбуки с фильмами и музыкой очень ценятся. А сотки — нет. Нет здесь сотовой связи. Только рации. Ладно, ребята, уже поздно. Я пошёл. Завтра приду — поговорим.
Вернувшись в домик, Светка закатила истерику. Ленка смотрела на неё, крепилась, но тоже зашмыгала носом и разревелась. Дети, весело носившиеся по дому, притихли и забились в уголок, глядя, как плачут их мамы. Вовка достал бутылку водки.
Сашка посмотрел на литр «Финляндии» и отрицательно покачал головой. Ноутбуков в их багаже не было.
«Начальнику оперативного отдела,
От агента „Таджик“
Донесение.
С Лялькой вышел облом. Недоверчиво выслушав историю, рассказанную Максом, она повертела в руках медвежий или чей там, коготь и задала вопрос по существу.
— И чего?
Макс растерялся. Действительно «чего»? Что со всем этим делать?
— Хочешь, я тебя туда свожу?
Лейла жалостливо посмотрела на своего, почти что, мужа.
— Ванну прими. Завтра туда поедем.
«Выдумщик он у меня. И фантазёр».
Всё следующее утро Макс буксовал по просёлку на своей «Витаре». Лялька недовольно косилась на пиво, затыкала уши («ЧайФ» она на дух не переносила) и с сомнением выслушивала попытки Максима петь. Тот, чувствуя всё возрастающую неуверенность, нервничал, потел и пытался сделать то, ради чего он привёз свою девушку в такую даль, да ещё спозаранку. Ничего не получалось. Затылок немножко оттягивало, но виски были в полном порядке. Покатавшись с часок по мокрым выбоинам, они оба устали. Морось перешла в мелкую ледяную крупу и заметно похолодало.
— Всё, милый. Поехали домой.
Макс оцепенело сидел, вцепившись в руль и уставясь в точку за горизонтом.
«Не верит».
— Ляля, а ну-ка, выйди из машины!
— ?
— Выйди, кому говорят!
То, что Лейла затем увидела, перевернуло всю её жизнь. Макс отъехал на сто метров, развернулся и медленно покатил в её сторону. Из-за закрытых дверей машины глухо бухала музыка, а потом… хлоп — и машина пропала!
Ляля протёрла глаза.
Макс исчез.
Признаться, Макс завёлся. Желание доказать свою правоту любимой захлестнуло его с головой.
АXX! В глазах знакомо почернело, а из носа опять хлынула кровь. Тормознув на знакомой уже полянке, он, не обращая внимания на то, что творилось вокруг, выскочил из машины и, зачерпнув снег, приложил его к носу. Вокруг него, с большими деревянными лопатами, истуканами застыли три облепленные снегом фигуры.
Фигуры банально чистили на прогалине снег, разгребая нехилые сугробы.
— Друг…
Макс приложил к носу свежий снег и распахнул дверцу багажника.
— Слышь, братан, лопату одолжи!
Выдрав из рук ближайшего «снеговика» лопату, Макс живо накидал полный багажник снега.
— Ща вернусь.
Вскочил за руль и рванул к Лейле.
Позади раздался рык двигателя. Лейла медленно обернулась. У неё за СПИНОЙ стояла машина Макса, а сам он, широко улыбаясь, вылез из-за руля и распахнул багажник.
— Смотри!
И вывалил на серую от грязи дорогу целую кучу белого снега.
После того, как девушка отревелась, побила его кулаками, назвала его разными нехорошими словами и согласилась выйти за него замуж, будущие супруги, успокоившись, предприняли ещё несколько попыток «взлома». Снова ничего не получилось. Лейла деловито тормознула Макса и вышла из машины.
— Попробуй один. Только, — она погрозила ему пальцем, — одна нога здесь, другая тоже… здесь! Понял?
«Переход» прошёл, как по маслу. Макс заранее заткнул нос одолженными у невесты тампонами, закрыл глаза и проскочил на заснеженную полянку.
Ярко-синий джип резко затормозил, подняв целый вихрь из снежной пыли и кристалликов льда. Костик сглотнул и, не веря своим глазам, осторожно поднялся.
«Неужели? Дождались!»
Три недели ожидания в глухой тайге. Строительство землянки под снегопадами. Драка с огромным медведем и голод. Всё позади. ОН ВЕРНУЛСЯ!
Отец и дядя Лёша стояли рядом и, думая, что он не видит, незаметно утирали слёзы.
«Всё те же трое. На разбойников они не похожи. Ну, попробуем».
Макс заглушил движок и выбрался наружу.
— Привет!
И первым протянул руку. Странно, но вся «комиссия по встрече» топталась в пяти шагах, не решаясь подойти. Три мужчины, с ног до головы завёрнутые в меха, с самодельными копьями и в снегоступах, переминались на месте и неуверенно улыбались.
— Здравствуйте. Извините, нам нельзя к вам приближаться. Вы с большой земли?
— А что, есть ещё и маленькая? — Макс спрятал руку и сделал шаг назад. — Вы кто? Это… у меня времени мало. Меня ТАМ ждут. — И он демонстративно постучал по циферблату.
— Да и холодно тут, пипец!
Кожаная куртка, уместная поздней осенью на юге, здесь явно не канала. Аборигены переглянулись.
— Держи. — К Максиму полетела верёвка привязанная к небольшим деревянным санкам. Вперёд вышел самый пожилой на вид дядька. Лет пятидесяти с длиннющей бородой. Внешне он выглядел как иллюстрация древнеисторического романа, но речь выдавала в нём образованного и современного человека.
— Извините ради Бога! Меня зовут Сергей Васильевич, это — мой сын Константин, а это — мой друг Алексей Тимофеевич, а вы…
— Макс, просто Макс.
— Очень приятно, Макс. Можно вопрос?
Максим выдал звонкую серию клацающих на морозе зубов и кивнул.
— Вы сказали, вас ждут, — мужчина не мог скрыть своего волнения, — скажите вы МОЖЕТЕ ПРОВЕЗТИ человека?
Аборигены затаили дыхание, по их глазам Макс отлично видел, НАСКОЛЬКО для них важен этот вопрос.
Макс отрицательно помотал головой.
— Не получается.
Алексей Тимофеевич рухнул в сугроб и застонал. Отец с сыном это известие приняли стоически.
— Вы уверены?
— Да в чём дело то? — Макс плюнул на этикет и залез в машину. Сиденье с подогревом и печка заработали на всю катушку.
— И вообще — мне ехать надо!
«Странные они… чего им от меня нужно? Поеду-ка я от греха подальше пока они смирные».
Молодой безбородый парнишка рванул к невиданному ярко-синему автомобилю и привязал санки к крюку, торчавшему из-под запасного колеса.
— Это вам! Подаро…
Джип взревел, дёрнулся и с громким хлопком исчез. Остались лишь следы на снегу, да поднятая им снежная пыль.
— Папа!
— Будем ждать, сынок, будем ждать. Тимофеич, вставай. Слезами горю не поможешь. Надо следы замести.
Грубо сделанные из веток санки Макс бросил прямо у дороги. И верёвку тоже. А плотно упакованный тюк он, не глядя, сунул в багажник. Перенервничавшая из-за его пятиминутного отсутствия Лейла, молча сидела рядом, зябко обняв себя за плечи. Известие о том, что Макс ТАМ познакомился с людьми, ужаснуло её.
«А если бы они ТАМ с ним что-нибудь сделали?»
Она посмотрела на будущего мужа и сердце её потеплело.
«Он такой храбрый! Вот только тампоны из носа лучше, всё-таки, вынуть!»
Содержимое тюка их потрясло.
Три десятка великолепных белых шкурок! Какое это было животное, Макс не знал, но выглядело это просто сказочно — Ляля хлопала в ладоши и тёрлась щекой о блестящий струящийся мех.
Кожаный мешочек с тёмно-жёлтым металлическим песком. Макс прикинул его вес и в душе у него зашевелились нехорошие подозрения.
— А это не может быть…
Глаза у невесты были как два пятака.
— Не знаю.
Самым интересным предметом оказалась обычная тёмно-зелёная бутылка. Пробка была залита воском, а внутри тугим рулончиком болталось письмо.
Будущие супруги заинтриговано переглянулись и дружно склонились над бутылкой, крепко стукнувшись лбами.
Семистраничное письмо, написанное на плохой серой бумаге, их потрясло. История о тысячах соотечественниках, заброшенных в неведомый мир, была просто невероятна. Некий полковник в отставке Сёмин Юрий Николаевич подробно описывал схему вербовки людей у посольств, дорогу якобы в Сибирь и их жизнь в новом мире под названием «Родина». Судя по письму, жизнь там была невесёлая. Отдельно полковник предупреждал насчёт того, что нужно быть очень осторожным и не попадаться в поле зрения спецслужб. В заключении автор предлагал лично встретиться и обсудить много интересных и обоюдовыгодных вопросов, гарантируя хлеб-соль и полную, так сказать, безопасность.
Ляля с Максом ошарашено переглянулись и судорожно сглотнули. Они оба были отнюдь не дураки и отлично поняли, во что они влезли. Романтическая тайна разом превратилась в очень большую проблему.
Лейла со страхом поглядела на разложенные на диване шкурки. Будущая шуба могла им стоить слишком дорого. И не только денег.
На следующее утро Макс, сказавшись больным, на работу не пошёл, а прямиком направился к Российскому посольству. Пройдя мимо главного фасада, он свернул за угол и оказался возле проходной к приёмной Генконсульства. Поотиравшись там для порядку два часа Максим никаких вербовщиков не обнаружил. Никто не приставал к нему с предложениями заполнить анкету и придти на собеседование. Была обычная очередь, возле которой вились обычные посредники в улаживании вопросов. За два часа очередь, в которой он стоял, сдвинулась и Макс, неожиданно оказался возле самой двери. Справа от неё, на стене, висел маленький плакатик «Славянского общественного фонда „Соотечественник“» а под ним была привешана коробка из которой торчала пачка серых листов.
Макс взял один и замер. В руках у него была та самая анкета, которую ему описал полковник.
— Молодой человек, вы двигаться будете?
Максим невидящим взглядом окинул суетящуюся старушку, стоявшую в очереди прямо за ним, покачал головой и пошёл домой. В кулаке у него был крепко зажат смятый листок.
Каждый вечер, что они были в карантине, хозпартактив группы переселенцев, в которой были и Дубинины, собирал всех на собрания. Народ дружно шумел, обсуждая своё будущее и клянясь держаться вместе, одной общиной и устроиться на жизнь по соседству. «Лектор» Славка, а в миру — уполномоченный Управы Вячеслав Андреевич, широко улыбался и разглагольствовал о том, что в принципе, всё не так уж и плохо. Еда — дешёвая, пиломатериалов и гвоздей — навалом. А бригады строителей просто жаждут осчастливить новосёлов жильём. Народ бодрился и строил планы на будущее.
В последний вечер своего пребывания в карантине Сашка улучил момент и выловил уже уходящего домой «лектора».
— Славка, ты водку пьёшь? — Он звякнул ногтем по горлышку литровой «Финляндии».
Уполномоченный посмотрел на него долгим взглядом и понимающе подмигнул.
— Ага. И куртку кожаную, такую, как у тебя тоже… пью.
Куртку было жаль, но Дубинин, подавив вздох, лишь кивнул.
— Там у меня много есть чего ещё… выпить.
Реальная история отличалась от официальной довольно сильно.
Во-первых, подъёмных, выдаваемых при окончании карантина, на дом не хватало. Максимум — на сарай с печкой и без мебели. Можно было залезть в долг и занять, но нужно было или быть сверхнужным спецом или иметь поручителя.
Во-вторых, Славка советовал первым делом мчаться к Управе, смотреть вакансии, и если ничего нет, то немедля ни дня тут же уходить из города. Не тратить времени на хутора, а, сбившись группой в четыре-пять семей, поднимать «свою тему».
— Не нанимайте строителей. Не покупайте готовые пиломатериалы. Всё что вам нужно это инструменты, рассада на семена и тележка. Но тележку можно не покупать, а взять напрокат. Я покажу где. А лучше всего — дождитесь торгового каравана и напроситесь с ними на север. За одни наручные, но не кварцевые часы, вас всех отвезут по реке прямо до места. Там народ суровый, голодный и злой, но, в целом, честный и справедливый.
Славка, не спрашивая разрешения, налил себе полный стакан водяры, неторопливо его выхлебал и продолжил.
Оказалось, что четыре года тому назад, прежний комендант — сука и сволочь, загнобил народ по самое не могу. В то время активно строился посёлок на острове, стройматериалов не хватало и из Администрации был спущен приказ. Продразвёрстка, пиломатериалы, песок, цемент и кирпич. Всего надо было много и даром — поставки товаров с большой земли тогда вообще прекратились.
— Я думаю, они в это время для себя таскали вещи. Тогда-то два самолёта и появились. И кораблик настоящий.
Славка икал и смотрел уже косо-косо.
Люди возмутились и захотели пообщаться, но начальство спустило всех своих собак и устроило форменную зачистку наиболее активного народа.
— Там на берегу, у базы, есть рудник. Страшное место. Чё добые… довые… добывают — не знаю. Рядом колония для семей. Прикинь — всем сходу по десятке!
Уполномоченный длинно выматерился, не обращая внимания на детей.
— Народ поднялся, пошёл своих выручать, а те, суки, пулемётами. Всех федералов с базы вывезли, а сюда потом… эти… в чёрном. Народу положили — тыщщи! — Славка икал и мутно посмотрел на оцепеневших женщин. — Всех подряд били. Даже детей.
— А вы чего?
— А чего мы? Против пулемётов то? Оружие у нас свободно продаётся. Но! Только гладкоствол. Однозарядный. И стоит… как танк. Там. А порох и капсюли — только в магазине на Базе. И стоят столько, что народ луки и копья мастерит, прикинь? Зверья то тут вокруг — немеряно! Вот тогда-то Полковник и увёл с собой людей на север. Каждый четвёртый ушёл. Дома бросили, всё нажитое бросили и ушли. С семьями. Прикинь, да! Недалеко, конечно. Километров двести вверх по реке. Но всё-таки… Федералы туда не суются. А потом, я слышал краем уха… — Славка извиняясь развёл руками, — может врут, конечно. С большой земли хозяин приехал, коменданта расстреляли и с ним полсотни самых оголтелых тоже. В общем, сейчас новый комендант — Егоров. Нормальный мужик, сразу поехал с Полковником говорить — назад звать. Тот отказался, так федералы им сразу дофига инструментов и одежды подкинули, чтобы не околели зимой. Ну а мы — за так подкормили.
После такого монолога Славка обессилел и засосал ещё один стакан водки.
— А знаете что… — парень неожиданно оказался трезвым, как стёклышко, — Власть, она везде одинаковая. Что там, в России, что здесь. Власть ненавидит, презирает и боится свой народ. До жути боится. ОНИ НАС БОЯТСЯ.
Вячеслав Андреевич жутко оскалился, с грохотом рухнул лбом на столешницу и захрапел.
Как только ворота карантинного лагеря открылись, все клятвы держаться вместе были благополучно похерены. Народ похватал чемоданы и рванул кто куда. Оказывается все втихаря вели собственные душещипательные беседы с медсестричкой и уполномоченным. Правда, включить в меню водку догадался только Дубинин, что и принесло свои результаты — Славка велел никуда не дёргаться с этими неподъёмными узлами, а дождаться его. В итоге в опустевшем лагере, на чемоданах остались только Дубинины и Ивановы.
Славка нарисовался через сорок минут на большущей телеге, которую тащила за собой огромная чёрная лошадь. В лошадях Саша не разбирался, но то, что это не рысак, а тяжеловоз, смог определить даже он. Мужики шустро погрузили в телегу вещи, женщин и детей и потопали в недалёкий посёлок. Вместе с ними, держась за вожжи, причмокивая и понукая лошадь, шёл зелёный с перепою уполномоченный.
Этот посёлок на приставку «городского типа» никак не тянул. Он даже звания «посёлок» не заслуживал. Так — огромная деревня, широко раскинувшаяся вдоль берега реки. Река впечатлила всех — до другого берега было не меньше трёхсот метров. По меркам Киргизии это было что-то вроде Волги и Днепра вместе взятых.
Деревянные дома, домишки и домишечки стояли стояли ровными рядами посреди громадных огородных участков. От дома до дома было минимум сто метров.
— Землю тут не экономят. — Вовка припомнил дачные шесть соток и новый мир в его глазах заработал кучу призовых очков.
— Пожары зимой случаются, вот народ и расползается. — Было видно, что Славке нехорошо, но он мужественно шёл пешком — мест в телеге не было.
Дорога была самая обычная, просёлочная. Обычная укатанная земля.
— А осенью и весной… — Сашка только начал говорить, как абориген злобно махнул вожжами.
— Не спрашивай! Только по доскам ходить и можно, а на телеге хрен проедешь!
Ни одного кирпичного или каменного дома до самой Управы они так и не увидели, местные с любопытством разглядывали новичков, иногда здороваясь и зазывая к себе на постой (конечно, после того, как они получат в Управе подъёмные!). По широким улицам бродили гуси и куры, неторопливо тащились телеги и бегали дети. Все встреченные ими люди выглядели весёлыми, здоровыми и упитанными. Сашка приободрился.
«Всё не так уж и страшно».
Управа была — ого-го! Два этажа! Из кирпича! Сразу видно — Власть. Сразу за ней располагался рынок — длинные столы с навесами, три десятка продавцов и сотня покупателей. Народ шумел, торговался, смеялся и ругался — обычная торговая суета. Никакой «забитости» и «угнетённости» Саша в них не заметил. Напротив Управы, через площадь, стояла маленькая часовня, а рядом с ней большое деревянное здание. Оттуда доносились звуки рояля, и пиликала скрипка.
— Школа там. И обычная, и художественная, и музыкальная. Всё, приехали. Вон, видишь, где свежий номер «Комсомолки» висит? Ещё левее. Вон туда дуйте, я за детьми и вещами присмотрю. Запомните: любая неквалифицированная работа — это сразу и однозначно «нет»! Потом из этой ямы уже не выберетесь.
Телега, хоть и тащилась со скоростью пешехода, обогнала навьюченных тяжёлым грузом пешеходов очень прилично, так что у здания Управы народу почти что и не было. Оставив при детях бабушку, свояки похватали своих женщин и бегом рванули к стенду с большим заголовком «Требуется».
«Сейчас я что-нибудь найду!»
Ехать, поднимать среди лесов свою деревеньку, коренной горожанин Дубинин просто боялся.
На ночёвку Сашка и Вовка самым наглым образом напросились к Вячеславу. Его жена, маленькая щуплая женщина, накормила всех вкусным ужином и устроила всех на ночлег. Было заметно, что в этом доме таких постояльцев принимают не в первый раз. Умаявшиеся женщины и дети давно уже спали, а мужчины выползли на крылечко, «покурить».
— Санёк, чего делать то будем? Может, всё-таки на лесопилку пойдём?
— Не знаю. Слав, чё думаешь?
— Тебе решать. Я бы не пошёл. Пока есть подъёмные, пока они не проедены — есть шанс устроиться лучше.
— Угу. В лес уйти — избы строить?
— Не самый худший вариант, поверь мне. Здесь даже если сам построишься — плати налог посёлку. Всё одно придётся идти «на дядю» работать.
— А там?
— А что там? Здесь государство — только на Базе. Всё вокруг — НИЧЬЁ. И ты можешь делать — что хочешь никого не спрашивая, понял?
Дубинин впечатлился. Привыкший мыслить в рамках государственной разрешительной системы, он упустил тот факт, что здесь он может ВСЁ. Эта мысль ему понравилась. Володька азартно чесал в затылке и тоже явно, что-то прикидывал.
Славка посмотрел на Сашку тоскливым взглядом.
— Возьмёте с собой?
Вячеслав Андреевич Бахмутов «залетел» сюда прямиком из Душанбе, где он в своё время преподавал в Национальном университете экономику. Полный радужных ожиданий он повёлся на уговоры и потратил все свои подъёмные на домик. Ему сказочно повезло — он смог устроиться в Управу мелким служащим, отвечающим за работу с вновь прибывшим контингентом. Но всё равно — вся зарплата уходила на погашение кредита и процентов по нему — Администрация считала деньги чётко. Если бы не маленький бизнес с неофитами, продуктовый паёк от Управы и огород — они бы не выжили. Или, скорее всего, пошли бы по миру. Экономист считал и так и эдак — по всему выходил замкнутый круг. Система была построена так, что не было никакой возможности рассчитаться с долгами. Конечно, можно было продать сам дом, мебель, погасить кредит и проценты и уйти из посёлка, но… ему было очень страшно. Друзей Славка себе здесь так и не завёл, а поднимать это дело одному — было страшно. Особенно за детей и жену. Когда случился бунт, он хотел уйти с Полковником и его людьми, наплевав на всё имущество, но словил случайную пулю от федералов и два месяца лежал пластом. А потом жена объявила ему, что снова беременна и Славка сдался.
Дубинин историю Бахмутова выслушал с интересом. Это был вариант.
— Много тебе платить осталось?
— С процентами почти шестьсот.
— Ого!
Подъёмные на две семьи плюс доплата на иждивенцев в сумме составила две тысячи сто местных рубликов. Но, с другой стороны, человек, знающий местные реалии, был чертовски необходим.
Саня остановил рвущегося что-то сказать свояка.
— Я подумаю. Утро вечера мудренее.
Бизнес-жилка у Дубинина снова заработала на всю катушку. К утру примерный план был готов. Саня собрал всех, кроме детей и толкнул программную речь.
— Первое. Славка, куртку верни на место. Второе. Ты не передумал?
— Нет.
— Хорошо. Делать будем так…
Дом было решено не продавать. Бахмутовы распродали за неделю всю свою мебель, заработав на этом почти сто рублей. Остальное погасил из общинного фонда Дубинин, выкупив в Администрации все права на имущество Славки. Тот в это время договорился с извозчиками и мужики просто раскатали по брёвнышку готовый домик Бахмутовых. Аренда пяти телег встала ещё в двадцатку. Славка ругался, торговался и бегал вместе с женщинами по базарам, закупая инструмент, тряпки и прочие семена. Куча вещей, которые необходимо было увезти с собой, росла с пугающей быстротой. Пришлось нанять ещё две телеги. А потом ещё один фургон. А потом свояк, ушедший пошляться по базару, привёл с собой растерянного мужика из их группы. Тот представился Олегом и сообщил, что его семью обокрали. Унесли, пока его не было дома, половину вещей и все деньги. А хозяева, к которым они встали на постой, их тут же выперли на улицу. Олег было попытался качнуть права но получил по морде и обещание поиметь его жену и дочек.
Славка цокнул языком.
— Встречаются такие, гниды. Редко, но встречаются.
Он подумал и добавил.
— И довольно часто. Среди тех, кто жильё сдаёт.
Ни полиции, ни милиции, как это уже знал Дубинин, в посёлке не было. Была Дружина — штука насквозь коррумпированная и служившая интересам уважаемых людей и просто старожилов. Справедливости ради стоит отметить, что, в целом, за порядком дружинники следили, драк и хулиганств не допускали. Просто некоторые жители посёлка, в их глазах были чуточку равнее, чем остальные. И на «шалости» этих жителей они благополучно закрывали глаза. Сашка вздохнул, переглянулся с Ленкой и кивнул.
— Веди сюда своих.
Всех денег оставалось триста двадцать рубликов.
Провожать караван из семи возов и одного фургона вышли все жители окрестных домов. Солнце только-только показалось на востоке и вовсю орали петухи. Сашу знобило. Дело, которое он затеял, его немного пугало.
«А, ладно! Глаза боятся — руки делают».
— Поехали, земляк.
Возница согласно кивнул и хлестнул вожжами.
— А ну пошла, родимая!
Один день из недели, которая ушла на сборы, Саня потратил не на рынок. Он прямиком пошёл на приём в Управу к местному руководству. Разговор с наместником вышел сложным. Пал Палыч Шевцов первым делом поинтересовался «откуда это такого красивого дяденьку к нам принесло», а потом, узнав, что Александр из Бишкека, напоил его чаем с ватрушками.
— Жена пекла, угощайся земляк. Так что ж ты, Саш, уйти задумал. Нехорошо!
«Управдом» еще полчаса уговаривал и убеждал Дубинина пойти попилить лес. Или на песчаный карьер.
«Угу. Два человека. Я!»
Или на кирпичный завод.
«Я!»
Сашка кивал, соглашался, но гнул свою линию, напирая на свободу выбора, демократию и права человека. В конце концов, поняв, что новичок своего мнения не изменит, начальство зло чиркнуло записку и бросило её Сашке.
— Первый этаж, второй кабинет. Тебе всё покажут. Смотри, назад приползёшь — по другому поговорим!
Дубинину было очень страшно, но он не показал виду и с достоинством вышел из кабинета.
Топографические карты ближайших окрестностей, имевшиеся в распоряжении Управы, были получены с Базы. Они не то чтобы были секретными, просто о них предпочитали молчать. Так что местный народ обходился народной молвой и знаниями караванщиков. Которые, кстати, комплект таких карт, откуда-то имели. Вот один такой ухарь по пьяному делу Сашке и проболтался насчёт существования в Управе геодезического отдела.
Местным картографом оказалась сварливая толстая баба, которая ни в какую не желала открывать «военную тайну». Записку начальства она, фыркнув, просто выбросила в мусорное ведро.
Дубинин вздохнул и выложил рубль. Тётка хмыкнула и посмотрела на посетителя другими глазами, но с места не сдвинулась. Но когда на столе появился ещё один рубль — тётка заулыбалась, отперла шкаф и вынула три больших тубуса.
— Ну те-с, молодой человек, — говорила она протяжно и с ленцой, — куда путь держать будем?
Сашка развёл руками, даже Славка имел весьма смутное представление куда им идти. План у него был такой — до первого удобного и незанятого места.
— Консультация — пятёрка.
— Рупь!
— А маршрутный лист нарисовать — трояк!
— Согласен.
Тётка оказалась весьма приятной в общении. Такие клиенты, как Дубинин у неё появлялись очень редко, потому то и цены она ломила по местным меркам (рубль был величиной!) огромные. Но дело того стоило. Карты были великолепного качества и в полиграфическом исполнении.
— Здесь у меня только юг острова. На сто километров от береговой линии к северу и на двести километров с запада на восток. Восток не рекомендую сразу. Местность холмистая, сплошные леса. Вдобавок, там, у моря, рудник. Федералам не понравится. Не стоит, в общем.
Заозёрный стоял на западном берегу реки, которую тут, не мудрствуя лукаво, называли просто — Река. В пяти километрах дальше к западу имелось громадное озеро, а за ним — дикая череда полян, рощ, чащ и ручьёв. Строго на юг, по реке, можно было добраться до порта, который стоял прямо в устье, переходившим в удобную бухту. Дубинин осмотрелся.
— А на юг?
— Губа не дура. Там уже все берега реки — чьи то. Если не поля, то — пастбища. Большинство наших фермеров там. Сам смотри — в лесах полян нет. На запад иди. За озеро. Там тоже хутора есть, но сильно меньше. Запросто можно найти большую поляну под огород, да с ручьём и источником. Вот смотри. Здесь, здесь и здесь.
Женщина быстро водила пальцем по карте.
— Места глухие, пока. Но, зато до посёлка не больше двадцати километров. За день дойдёте. И это… на учёт встать не забудь. Медицинский, образовательный. Управа должна знать где вы.
Сашка посмотрел на самую дальнюю точку, указанную женщиной. К ней шёл долгий, извилистый путь, с переправами через множество ручьёв — запомнить это было тяжеловато.
— Сюда дорогу рисуй. — Дубинин выложил трояк.
Саша сел напротив картографа, делая вид, что наблюдает за её работой. На самом деле он тщательно запоминал дорогу от этой точки до замечательной бухточки на берегу моря, двадцатью километрами дальше. Саша улыбался. Судя по карте, там была речка, высокий холм, помеченный надписью «Дубрава» и поляна с видом на море.
— А ну, пошла, пошла, родимая! — Возница соскочил с телеги и хлестал вожжами усталую лошадь. Дорога хоть и была нелегка, но всё же, против ожиданий Саши, далась куда легче, чем он это ожидал. До озера, а потом по его южному, ровному как стол, берегу, их караван проскочил ещё до обеда, повстречав по пути массу народа. Шли охотники, ехали местные фермеры. Каждого встречного Саша опасался. Мало ли. Но все приветливо здоровались, болтали с возницами, обмениваясь новостями, и с любопытством разглядывали новичков. А прощаясь, желали удачи и счастливого пути. Путь шёл по редкому светлому лесу, состоящему из высоких лиственных деревьев. Сашка узнал только клён, берёзу и дуб. Лес кишел птицей и мелким зверьём. Крупного зверя, как позевывая, сообщил, возница, тут давно разогнали.
— Хотя по началу тут было — ой-ёй-ёй! И волк, и медведь. Рысь помню, Веньку-рыжего подрала. — Мужик увлёкся и принялся рассказывать ужасы борьбы с дикой природой.
«А может зря я так далеко собрался?»
Из оружия были косы, ножи и пять штук прикупленных на базаре топоров.
«Ружжо бы».
Саня посмотрел на детей и пригорюнился. «Ружжо», самое простое и б/у, стоило в комиссионном магазине восемь тысяч рублей! На вопрос, сколько же стоят заряды, продавец не ответил, зло посмотрев на Александра.
— Это продаётся ТОЛЬКО на Базе. Ясно?
Тяжелее всего дались две переправы через ручьи. Мужики дружно посовещались и решили телеги не разгружать, а соорудить временные гати. Первая гать удержалась под напором воды, пока все телеги не перебрались на другую сторону, а со второй пришлось помучаться — течение уносило ветки, которые сваливали в воду. Пришлось лезть в ледяной прозрачный ручей и заколачивать в песчаное дно колья. После этого гать удалось положить, и хотя ручей при этом сильно разлился, переправиться удалось без проблем. Двадцать два километра до места, указанного топографом, караван прошёл за двенадцать часов.
— Ты что думаешь — ты самый, блин, умный? — Славка был вне себя. — Да эту бухту все давным-давно знают! Просто туда дорога хреновая, а по морю там плыть… на лодке — верная гибель. Никто там потому и не живёт!
Ругань стояла второй час. Народ ни в какую не соглашался идти дальше. Ни Славка, ни женщины, ни возницы. Место, куда они пришли согласно первоначального плана, и впрямь было чудное: огромная, метров семьсот в диаметре, поляна с родником и кучей строевого леса по соседству. Дубинин даже засомневался — а стоит ли огород городить и тащиться к побережью?
Разорялись, в основном, аборигены. Бахмутовы и хозяева телег. С хозяевами Саша вопрос решил просто — снял с руки часы. Часы были так себе. Не Щвейцария, но всё же. Славка нехотя признал, что такие сдать на рынке можно рублей за пятьдесят не напрягаясь. А если поторговаться, то и за шестьдесят. Мужики пошептались и дружно согласились продолжить утром путь.
— Ты, Дубинин, в общем, прав, — старшой каравана принялся распрягать лошадь, — это сейчас ветерок дует, а как стихнет — от комарья тут спасу нет. Съедят живьём. А на берегу-то я сам не бывал. И никто из нас не бывал, но охотники говорили — места там хорошие. Была бы лодка большая — до Базы оттуда вдоль берега всего ничего. Километров двадцать.
— И что? Почему же никто до сих пор не попробовал там обосноваться? — Сашке было на самом деле интересно.
— Да и у озера мест хороших хватало. И, — старшой вздохнул, — федералы… не одобряют. Лодочки на реке да на озере — туда-сюда, а по морю — ни-ни. А по суше к людям оттуда выбираться — сам видишь дорога какая.
Чем больше Дубинин общался с местными, тем больше убеждался в том, что всё, на самом деле, не так уж и страшно. Народ здесь жил степенный и семейный и, в общем, не так уж и бедно. Кусок хлеба друг у друга из глотки не рвали. Накрученный разговорами Славки о том, что «закон — тайга, медведь — прокурор», Сашка поначалу шарахался от всех встречных, подозревая их в нехороших намерениях. История с Олегом и его семьёй только подливала масла в этот огонь.
— Славка, иди-ка сюда. — Дубинин проверил, как в фургоне устроились дети, поцеловал перед сном жену и перебрался к костру. — Пойдём-ка, пошепчемся. Вовка, ты тоже сюда иди.
— Славка, понимаю, что поздно об этом разговор завёл, но… ты за этих ребят поручишься?
Бахмутов кивнул.
— За них — да. Старшой по соседству последние три года жил. Хороший человек. И сыновья его. Остальных мало знаю, но если он отрекомендовал…
— Ясно. А вообще как часто у вас шалят?
— В посёлке — очень редко. А вот в лесу… Люди то тут все разные. Бывает так, что дома — семьянин, а как на «охоту», — Славка с иронией выделил это слово, — на «охоту» с дружками пойдёт, то…
— И гарантии, что извозчики не проговорятся, нет никакой?
Бахмутов развёл руками. Володька прихлопнул разом пяток комаров и выматерился.
— Чтоб вас! Надо скорее на берег выбираться!
Гудящее и звенящее комариное братство не дало толком выспаться никому. В путь вышли даже не позавтракав. Лишь бы уйти отсюда подальше. Туда, где с моря дует ветер и не надо ВСЁ ВРЕМЯ отмахиваться ветками от кровососущих тварей. Путь от поляны до побережья, должен был пролегать вдоль той самой речушки, которая и впадала в бухту, где и была цель их путешествия. Но, как говорится, гладко было на бумаге. Второй день похода дался куда тяжелее первого. Приходилось постоянно прорубать в подлеске себе дорогу. Работали попарно — Саша с Володей, а Слава — с Олегом. Столько махать топором, горожанину в четвёртом поколении не приходило ещё ни разу. К вечеру плечи налились свинцовой тяжестью, хотелось упасть и больше не вставать. Берег речки был извилист, с крутыми обрывами и вдобавок густо заросший кустарником и молодыми деревьями. Пришлось двигаться в сотне метров левее, постоянно прислушиваясь к журчанию воды на перекатах, чтобы не заблудиться. Неунывающий свояк подтолкнул едва переставляющего ноги Сашку.
— Всё путём! Зато, считай, дорога готова. Больше так топором махать не придётся!
«Ой, Вовка, ну ты и оптимист! И чего мне в посёлке не сиделось? Чего меня вообще уехать из дому потянуло?»
Саша украдкой взглянул на жену. Лена полулежала на охапке травы, обняв спящих детей и обмахивая их от гнуса пучком травы. Почувствовав взгляд, она посмотрела на мужа и слабо улыбнулась — Сашка невольно развернул плечи и прибавил шаг.
«Я смогу, я сделаю. Родная, всё у нас будет хорошо!»
За все последние недели Лена ни разу не попрекнула мужа, за ту авантюру, в которую он ввязался сам и ввязал её и детей. Дубинин даже как-то раз случайно подслушал, как его Елена выговаривала его МАМЕ (!) за то, что она вечно недовольна сыном, брюзжит, мотая нервы, совершенно позабыв о том, что именно она и стала инициатором отъезда их семьи. Сашка был в шоке. Его тихая и безответная Леночка, жёстким тоном объяснила свекрови, что «муж, мой муж и, между прочим, ваш сын, ВСЕГДА ПРАВ! А она с детьми всегда пойдёт за ним, куда бы он ни шёл. Даже если он идёт ошибочно. Ясно?»
Мама ничего тогда не ответила, но своё недовольство с тех пор она никак не проявляла.
У Дубинина зашевелились волосы на голове, а по спине побежали мурашки. В глазах защипало. Тогда он дал себе слово, что он обязательно, ОБЯЗАТЕЛЬНО добьётся для любимой хорошей и счастливой жизни на новом месте. И вот сейчас он к этой жизни шёл, с трудом волоча ноги и держась за борт телеги.
Впереди показались Славка и Олег.
— Держи, — измученный Бахмутов сунул ему в руки топор, — твоя очередь.
А потом эта каторга, как-то неожиданно для всех закончилась. Вовка смахнул топором пышный густой куст, торчащий меж двух высоченных сосен, и все дружно ахнули. Перед ними было море.
Любопытство — страшная штука! Две недели Максим честно старался выкинуть из головы всё, что он узнал о новом мире. Шкурки, золото и письмо он упаковал в чемодан и запихал его в самый дальний угол пыльной антресоли.
«Всё. Забыл. Совсем забыл».
Ляля старательно делала вид, что ничего не произошло. Она встречала мужа с работы, кормила его и занимала разными интересными вещами ночи напролёт, ни словом не обмолвившись о ТОМ САМОМ.
«Сорвались» они оба. Одновременно. Неспешная прогулка по гигантскому торговому центру с разглядыванием витрин окончательно замерла перед бутиком, битком набитым шубами.
— Ляль…
— Макс…
— Говори…
— Нет, ты говори…
— Они же меня ждут.
Кто «они» Максим не уточнил, но Лейла его прекрасно поняла. Женщина молчала несколько минут, очень серьёзно, непривычно серьёзно разглядывая будущего мужа. Риск встречи со спецслужбами её страшил, но всё перевесило чувство гордости за этого, отнюдь не геройской внешности человека. А ещё в её груди начал разгораться огонёк абсолютного доверия и счастья. Под внешней наносной маской гламура и пафоса (ну нельзя иначе при такой работе!) скрывался надёжный, добрый и ответственный человек.
«Он никогда меня не бросит!»
— Только будь осторожен.
С выездом «на природу», как дипломатично ЭТО назвал сам Макс, случился облом. Он банально не смог добраться до этого чёртового просёлка за рыбхозяйством. Всё было завалено громадным количеством снега. Побуксовав пару часов на своём паркетнике, Макс кое-как выбрался назад — на трассу, где снег хоть иногда чистили.
— Ну чего я, в самом-то деле, теряю?
Парень осмотрелся. Дорога в горах была пустынна на многие километры вокруг. Форелевое хозяйство зимой не работало.
— Попробуем.
Макс скрутил крышку с бутылки Хуга и посмотрел в своё отражение в зеркале заднего вида.
— Прозит!
В машине загрохотал «ЧайФ».
АXXАХ!
Бам-с! Бум! Бряк!
«Сука, да что ж ты всё время из носа то течёшь?!»
Макс продрал глаза.
— ППЦ!
Его любимая Витара на этот раз по-настоящему застряла в густом непроходимом ельнике. Боковые зеркала были оторваны, а лобовое стекло было покрыто густой сеткой трещин.
Максим сначала было собрался громко и долго ругаться, но потом передумал.
«А зачем? Сам себе виноват. Охота пуще неволи».
Он еле-еле приоткрыл дверь и выбрался наружу.
«Так, север у нас там, значит Ашхабад — там».
Максим выбрал место, где ёлки стояли посвободнее, и двинул в этом направлении.
Полковник не любил когда его вот так, бесцеремонно будят. Особенно после долгого и тяжёлого перехода на лыжах по зимним горам. Неделю назад на хутор, где он в последнее время жил со своими бойцами, прибежал изнурённый охотник из тех, кого они отправили ждать Ходока и сообщил ему, что ЭТО случилось. Он пришёл. На этом месте гонец вырубился и уснул. Сёмин приказал отнести бедолагу в свою землянку и поставил около двери своего сына с наказом стрелять в каждого, кто приблизится. Ещё одной утечки информации о Ходоке они не могли, не имели права допустить!
Гонец спал сутки, а потом, в приватной беседе рассказал, что это парень, зовут его Макс и он приезжает выпившим и с громкой музыкой на внедорожнике Suzuki. И он, как и младшая Сестра — «железячник».
Полковник втихую выдохнул. Новости были и плохими и хорошими. Жаль, что не получится отсюда выбраться. Очень жаль, но то, что этот… Макс не сидит на наркоте, как федеральные перевозчицы, а обходится простым пивом — очень порадовало.
Сёмин не думал ни минуты, стукнув в дверь, он вызвал сына.
— Собирай народ. Выходим немедленно.
— Юрий Николаевич! — Дежурный тряс его за плечо. — Ребята что-то слышали!
Сон слетел с Сёмина в одно мгновенье.
— Федералы? Самолёт?
— Не похоже. Где-то в чаще мотор ревел, но не долго. И музыка орала.
Полковник лихорадочно одевался.
«Неужели? Как же мы удачно пришли!»
Когда-то давно Максим занимался самбо и футболом и хоть спортивной славы он не снискал, но и дохляком его никто бы назвать не рискнул. Курить он никогда не курил, а кальяном баловался по очень большим праздникам, так что сейчас он пёр по снегу на этот проклятый пупырь со скоростью злобного лося. По пути к этой горке ему встретилась поляна, но не ТА. Эта была меньше и завалена снегом по уши. Под ёлками было идти чуть легче, так что Макс обошёл поляну по кругу и направился к ближайшему холму — оглядеться. Потеряться он не боялся — следы чётко отпечатывались на снегу. План был простой — пошарашиться по лесу, не попасться диким зверям, найти людей, одолжить топорик, вырубить маааааленькую просеку, чтобы машина могла сдвинуться с места и свалить отсюда домой. В смысле на трассу. Всё.
Макс запыхтел и перевалил очередной сугроб, от души побарахтавшись в пушистом снегу.
«Что ж такое то, а?»
Выполнение плана начало затягиваться.
Пупырь не подвёл — нужная поляна, вычищенная от сугробов и отлично утоптанная, нашлась на его склоне, но только с другой стороны. С опушки, где плотной стеной стояли могучие ели, тонкой струйкой в небо тянулся дымок.
«А вот и люди».
Максим поплотнее застегнул горнолыжный комбинезон и кувырком отправился вниз. К людям.
Сёмин стоял возле землянки и, вопреки всем своим зарокам, курил. Самосад драл горло, полковник, окутанный облаком сизого дыма, надсадно кашлял и ждал. Ждал. Ждал. Ждал. Разосланные во все стороны двойки бойцов ещё не вернулись. Прошёл час, пошёл второй, но никаких вестей не было — полковник озабоченно теребил маленькую радиостанцию. Гарантии, что эта игрушка сможет работать в горах, не было.
— Вы не подскажете, как пройти в библиотеку? — За спиной захрустел снег, и голос виновато добавил. — Извините, это нервное. Думал, не найду никого.
Сёмин не спеша обернулся, молясь, чтобы это не было галлюцинацией.
— Меня Максим зовут.
«Галлюцинация» была в ярко-красном комбинезоне и по уши облеплена снегом.
— Ага, разбил, — Максим беспечно отмахнулся, — да и фиг с ней, с машиной. Вы лучше о себе расскажите. Письмо ваше я прочёл, но всё-таки. И это… не курите, пожалуйста, я дым вообще не переношу.
Десяток человек сгрудившихся вокруг него в тесной землянке, спешно затоптали самокрутки и открыли дверь. Внутрь ворвался мороз, но всё равно — так было лучше.
Юрий Николаевич смотрел на этого хлыща и не мог себя понять. Рад он или нет. Внешне этот… это… ему не нравился. Этот Максим снял свои рукавички и, здороваясь, продемонстрировал всем маникюр. И по серебряному кольцу на каждом пальце! Включая большой. В ухе у него болталась серьга, а на шее был шёлковый платок!
«Вай-вай-вай! Что это? Но с другой стороны — ведь не бросил. Прочёл письмо и рискнул. Не смог пробиться со своего обычного места и рискнул с незнакомого. Машину разбил. Кстати о машине…»
— Петров, ты машину нашёл?
— Так точно, тащ полковник!
Макс удивлённо вытаращился на пожилого мужичка в ватнике.
«Ишь ты, Настоящий Полковник! Макс, хватит хохмить. Держи себя в руках!»
Он припомнил любимое кино.
«Вот. Держу — в руках! Тьфу ты! Тссс».
— Сможем вытащить?
— Вытащим. — Петров потирал озябшие руки. — Завтра с утра и вытащим.
— Ладно парни, идите-ка, погуляйте.
В голосе Сёмина раздались командные нотки. Народ дружно собрался и вышел подышать свежим, ночным, горным и жутко холодным воздухом.
— Замёрзнут.
— Выживут. Что вас, Максим, интересует?
Макс представил себя на переговорах у себя в офисе и сосредоточился.
— Всё. С самого начала. И поподробней.
Рассказ полковника занял час. Он дословно повторил то, о чём писал в письме и рассказал, о чём умолчал. О расколе, о бунте. О сотнях погибших. О том, как вместе с единомышленниками — бывшими военными решил уйти подальше от федерального округа. И как, к его огромному удивлению, за ним ушли тысячи людей, решивших, что более никто и никогда не смеет ими помыкать как скотом. Как устраивались на новом месте, как федералы расстреляли прежнего коменданта, а новый оказался нормальным человеком и помог с инструментами, медикаментами и продовольствием. И что за несколько этих тяжёлых лет, здесь, на Севере, родились сотни детишек и построены на скорую руку три больших посёлка и полсотни хуторов.
— Тяжело, конечно. Ничего нет. Живём, как в средневековье. Хорошо, что федералы витамины детям подкидывают, да нашу больницу лекарствами снабжают. Бесплатно и в большом количестве. Ну и в школы — учебники. А за всё остальное — дерут три шкуры. Вы, Максим, посылку же смотрели?
— Вы о золоте, Юрий Николаевич? — Макс улыбнулся. — Смотрел.
— Старатели из посёлков на ручьях кое-где моют. Немного выходит, но, по крайней мере, нам есть чем с югом торговать.
Макс мысленно поморщился.
«Не о том».
— Расскажите о… проводниках.
— Нечего рассказывать. Мать-алкоголичка, две дочери-наркоманки. Мать, предположительно протянет год, дочери — три-четыре. Потом — всё. Автономное плавание.
Сёмин посмотрел в удивлённые глаза Максима.
— Только не спрашивай меня, откуда я это знаю!
«Ой-ёй-ёй! А дядя то не прост! Одно знание про этих тёток, гостайна, а уж кто сколько „протянет“ это же вообще…»
Полковник понял, что сболтнул лишку. Он упёр испытующий тяжёлый взгляд в Ходока и, стиснув зубы, процедил.
— Забудь.
Макс струсил, но виду не подал. Просто махнул рукой, мол, да понял я, понял.
— Тебя ТАМ сейчас начнут искать все. Искать будут жёстко. Ты когда первый раз тут оказался пять банок выбросил. Охотники их нашли и принесли мне. Но одна банка «ушла». Федеральных агентов и информаторов здесь — как собак нерезаных, понял?
— А эти? — Макс кивнул на дверь.
— За этих я ручаюсь. Но… купи машину понеприметнее, снимай номера, когда будешь переходить, не то дойдёт это куда не надо — тебя в момент загребут.
— Кстати о «купи». — Максим изобразил заинтересованность. — А мне-то, зачем всё это нужно?
Полковник «завис» на целую минуту. Что на это ответить он не знал. Ходок сидел напротив и благожелательно улыбался.
Выйдя из лесу все, даже извозчики, издали вздох восхищения. Вид был просто потрясающий — перед ними лежала громадная поляна, резко обрывавшаяся прямо в море. Небольшая бухта была зажата с обеих сторон громадными сопками, причём из той, что была слева, торчал высоченный скалистый утёс. Всё это великолепие густо заросло… соснами.
Лена удивлённо уставилась на мужа.
— А дубрава то где?
Дубравы не было. Они вышли не туда. Пока суд да дело, Сашка чесал репу и соображал, где же они оказались, и как это произошло, маленький караван пересёк полукилометровой ширины поле и вышел прямо к обрыву.
— Них… ни чего себе!
Свояк осторожно смотрел вниз. Под скальной стеной был широкий галечный пляж, на который с шипением лениво накатывали волны прибоя.
— Метров пятнадцать, не меньше.
Дубинин взобрался на самый большой воз и осмотрелся. Впереди лежала бухта, в лицо с моря дул солоноватый ветер, а из-за утёса доносился грохот прибоя. Поле, на котором они находились, густо поросло невероятно зелёной и свежей травой, колыхавшейся под порывами ветра. И вокруг холмы, холмы, холмы. Все заросшие соснами и, кое-где, елями. Дубами тут и не пахло. Речка, а точнее полноводный ручей, пропетляв, вывел их сюда, в аккурат между двумя сопками.
«А когда по лесу прорубались, было незаметно, что между холмами идём. Странно!»
Ручей впадал в бухту, не падая с обрыва водопадом, а проточив в камнях широкое ущелье, бурно шумел на порогах и перекатах, до боли в сердце напомнив Александру горные речки вокруг его родного города.
Саша так устал, что никаких сил на громкие речи не оставалось. Да и смеркалось уже. Вторая часть переезда заняла слишком много времени. Люди быстро разбили походный лагерь, развели костёр и, стреножив лошадей, повалились спать. А комаров тут, кстати, не было. Абсолютно.
«Я бегу, бегу, бегу. Вот, наконец, добежал. И что дальше?»
Саша никак не мог заснуть и, поворочавшись часик на надувном матраце, он перебрался к костру. В голове, словно снежная буря, роились миллионы мыслей и никак не хотели успокаиваться. Дубинин поймал себя на том, что последний месяц своей жизни он провёл как во сне. И вот он проснулся. На новом месте. В новом мире. В новой жизни. Бишкек казался чем-то нереальным, сказочным. Саша напрягся и не смог вспомнить свою квартиру, где он прожил почти всю жизнь.
«Это всё — в прошлом! Что дальше? Утром видно будет. Утро вечера мудренее».
Народная мудрость успокоила. Сашка забрался под брезентовый тент под бок к жене и заснул.
Утро принесло нерадостную новость — место оказалось занято. Разбудил всех заполошный собачий лай. Стреноженные лошади испугано ржали, а сонный народ очумело оглядывался по сторонам и соображал куда бежать и что делать. Сашка подхватил топор, ободряюще улыбнулся жене и бросился вместе с остальными мужиками к речке, откуда этот лай, собственно и доносился.
На другой стороне ущелья оказался дед. Высокий, в ватнике, с окладистой бородой и длинной суковатой палкой. Вокруг него заливались лаем три небольшие собачонки: по виду самые обыкновенные дворняжки. Постепенно возле Дубинина, стоявшего на самом краю ущелья, собрались все взрослые переселенцы и пара ребят-извозчиков. Дед цыкнул на собак и те в момент успокоились, повалившись на землю около его ног. В полной тишине, нарушаемой только шумом речки и ветра, стороны изучали друг друга. В конце концов Сашке эта молчанка надоела.
— Доброе утро! Как поживаете?
Кричать приходилось изо-всех сил. Древний, словно ископаемое, дед обвёл всех внимательным взглядом, почесал бороду и, сложив ладони рупором, ответил.
— Это моя земля. Я здесь живу. Уходите!
После этого спокойно развернулся и двинул в сторону леса, оставив позади себя оглушительное молчание.
Первым не выдержал Славка.
— Да пошёл он! Он с той стороны ручья живёт, мы — с этой!
Все дружно поддержали искреннее негодование Бахмутова — уходить назад, в лес, с этого прекрасного и очень удобного места не хотелось никому.
— Кончай базар! — Сашка, сам от себя такого не ожидая, взял командование в свои руки. — Пошли к телегам, поговорим.
Как-то так сложилось, что в их маленькой общине, состоящей из четырёх семей, до сих пор не было руководителя. Все решения принимались на общем совете, коллегиально. Правда, Сашка всегда был мотором и душой этой компании и люди частенько прислушивались к его мнению, но, так сказать официально, руководителем он не был. Пора это дело было исправлять.
Первым делом Дубинин реквизировал наручные часы у Олега и Владимира и пошёл говорить со старшим караванщиком. Восемь мужиков, привезших их сюда, уже вовсю разгружали свои телеги, сваливая грузы на землю. Сашка громким свистом остановил это увлекательное занятие и собрал мужиков на совещание. После получаса уговоров, торга и ругани половина извозчиков во главе со старшим, решила, всё-таки, на недельку задержаться. Так Дубинин приобрёл четыре пары умелых рук и избавился от пары «лишних» часов.
После сытного и горячего завтрака, приготовленного женщинами в походном чугунном котле, четверо ребят, получив окончательный расчет, ушли домой. Дубинин влез на телегу и огляделся — торчать посреди чистого поля было очень неуютно. Да и вытаскивать из ручья ведро на длинной верёвке было неудобно и тяжело. Вода постоянно расплёскивалась — раз, и кто её, эту воду знает — два. Речка — она и есть речка. Пусть даже тут с экологией полный порядок.
«Значит, нам нужен родник! И чтоб деревья рядом».
Взгляд сам собой упал на ближайшие сопки.
— Вовка, Олег, за мной. Славка — ты на хозяйстве!
Место под строительство нашлось очень быстро. В глубине поляны, почти возле опушки леса мужчины наткнулись на маленький распадок, густо заросший травой, по дну которого тёк ещё один ручеёк. Правда, совсем маленький. Пройдя вверх по течению метров двести, они оказались на опушке сосняка у подножия небольшой сопки. Одной из тех, что огораживала поляну возле бухты. До реки отсюда было больше полукилометра и нужно было снова грузиться, чтобы сюда перевезти своё барахло, но это место того стоило.
— Всё, парни. — Сашка по-хозяйски осматривал окрестности. — Дальше не пойдём. Здесь строиться будем.
Поручив свояку и Олегу очистить от травы и кустов источник, Саша поспешил к семье, чтобы сообщить радостную весть.
Во временном лагере нашлось пополнение. Тот самый незнакомый дед со своими собаками, сунув руки в карманы ватника, стоял с независимым видом посреди всей этой оживлённой кутерьмы. Возницы впрягали лошадей, женщины собирали вещи, а дети, визжа от счастья, нарезали круги в догонялки. Увидев чужого среди своих, Сашка напрягся — рука сама собой легла на топорище.
— Вы кто?
Высоченный дед кинул цепкий и оценивающий взгляд на Дубинина и не ответил. Он неспеша прогуливался по стоянке, разглядывая людей и всё так же держа руки в карманах. Сашка начал помаленьку закипать.
— Эй! Уважаемый! Я к вам обращаюсь…
— Милый, это без толку, — Лена сворачивала спальник и поглядывала на детей. Дети рвали несчастных дедовых собак друг у друга из рук, заглаживая их до смерти.
— Мы полчаса его пытали, кто он и как его зовут. Такое ощущение, что он немой. А так ничего — смирный. Под ногами не путается и не мешает. Да и мужики за ним присматривают.
— Угу. Этот немой велел нам убираться отсюда. — Сашка плюнул и пошёл грузить телегу, выбросив странного старикана из головы. Дел было — невпроворот.
Телег под рукой было в два раза меньше, так что переезд в две ходки, с погрузкой и разгрузкой занял весь день. Саша привёл супругу на новое место, показал ей родник, уже очищенный и обложенный камнем, показал ничем непримечательный кусок поляны у опушки и, с замиранием в сердце поинтересовался.
— Ну, как?
Женщина с гордостью посмотрела на мужа.
— Это лучшее место на свете!
Сашка подпрыгнул.
«Ес!»
Четверо нанятых рабочих здорово выручили. Как оказалось, никто из переселенцев, включая старожила Славку, толком топором работать не умеет и как сложить из брёвен дом точно не знает. Так что всю проплаченную неделю извозчики не столько работали, сколько обучали новичков всему тому, что знали сами. Как выбирать деревья, как их правильно валить, чтобы ствол при падении не треснул, как их катать и сушить. К концу недели Сашка был абсолютно уверен в том, что топор это такая штука, которой можно сделать всё. И кашу сварить, и дом поставить, и даже побриться. Всё тело от тяжёлой работы ломило, а ладони были покрыты одной сплошной мозолью, но зато один домик уже стоял под крышей, за высоким забором и в нём Вовка вовсю сооружал печку. В двух маленьких комнатках бывшего дома Бахмутовых было очень тесно, зато безопасно и тепло. По крайней мере, дети и женщины размещались в относительном комфорте. Старшой каравана на прощание тиснул всем руки, пожелал удачи и пообещал через месяц, до первого снега, привести сюда три подводы с продуктами и тёплой одеждой.
— Так что, Александр Иванович, жди осенью. И погреба к тому времени обязательно сделайте, а то пропадут продукты то. Ну, счастливо! — Возница тронул вожжи и лошадка послушно покатила пустую телегу.
Всё взрослое население пока безымянного хутора молча смотрела, как четыре телеги скрываются среди деревьев.
Они остались одни.
«Вот, блин, не одни!»
— Деда! А собачки твои где? — Маленькая Оленька теребила за ватник непонятно откуда появившегося старика. Тот тоже пришёл проводить караван.
Сашка удивлённо обернулся. Этот дед появлялся на хуторе каждый день. Ходил, смотрел, хмыкал и молчал. Он никому не мешал, всегда вежливо уступая дорогу, и Дубинин постепенно перестал воспринимать его как живого человека. Старикан был просто частью окружающего их пейзажа. И всё.
— Деда! Ну деда! Где собачки, я тебя спрашиваю!
— Ольга, — голос матери был суров, — не приставай к дедушке!
Трёхлетняя кнопка продолжала тормошить старика. И тот, впервые, дрогнул. Дед вытащил руку из кармана ватника, в ней оказался маленький кулёк, свёрнутый из лопуха. Он был полон свежей земляники. Дед протянул ягоды ребёнку, посмотрел на Дубинина и, уже уходя, буркнул.
— Кузьмой меня зови.
Так у Сашки Дубинина появился сосед.
— Мутный он какой-то, полковник этот, — Макс валялся перед телевизором на диване. — Не верю я ему.
Максим смотрел на экран пустыми глазами, не воспринимая смысл происходящего.
— Машину вытащили, песку отсыпали — спасибо конечно, но… не верю я ему.
Ляля уютно обложилась подушками и слушала мужа.
— Он на совесть мою попробовал давануть, потом золото предложил и всё время пугал, пугал, пугал. Типа, здесь меня уже будут ждать. Вот скажи мне, откуда человек, переброшенный на общих основаниях, предводитель раскольников, знает такие вещи? Про болезни других ходоков? Про их сроки жизни. По идее — это такой секрет, что я даже не знаю…
Макс развёл руками, а Лейла нахмурилась.
— Что ещё он предлагал.
— Товары ему таскать. — Максим усмехнулся. — Похоже, что идейный борец за свободу решил на мне подзаработать. Сказал, что ту поляну они оборудуют и замаскируют. И что там склад будет и охрана. И все — на карантине. Типа мне нельзя с другими общаться — могу заразу принести.
— Вот это как раз вполне возможно. Помнишь, в газетах писали, как староверы в тайге от гриппа поумирали?
Лейла, несмотря на свою декоративность a-la Барби, была начитанной и умной женщиной.
Макс кивнул и продолжил.
— И знаешь что первым делом попросил? Оружие.
Женщина вздрогнула.
— А платить за это дело он собрался золотым песком, прикинь? Я ему говорю, что с этим делом меня сразу повяжут. Не менты, так братва в оборот возьмёт. Сами скупщики или ювелиры и наведут. А долларов и евро у них нет. Да и оружие… не хочу я с этим связываться. Это же криминал. Так что… не пойду я туда больше. Где там обычных людей искать — не знаю. Я бы мог им…
Макс задумался.
— А они мне что? Нет, не пойду.
Лейла облегчённо улыбнулась, Макс вымучено улыбнулся в ответ. Мысль о том, что Сёмин знает намного больше, чем это возможно, не давала ему покоя.
Ремонт на фирменном сервис-центре занял ровно неделю. Максим жил своей обычной жизнью, с головой уйдя в работу. Шла череда новогодних корпоративов, время было денежное и горячее. Частенько домой он приходил далеко за полночь, едва не падая от усталости. Ляля к этому времени всегда уже спала и видела десятый сон. Макс разогревал приготовленный ужин, лениво его жевал и без задних ног валился в постель. Сегодня было всё не так. В окнах квартиры горел свет.
— Привет, милая. Чего не спим?
Лейла не ответила, она зябко куталась в безразмерный свитер, обняв ноги и положив подбородок на колени.
— Что случилось?
Женщина глазами показала на журнальный столик. На нём лежал белый конверт. На конверте было написано только одно слово.
«Ходоку».
Из шокового состояния Максим вышел только через десять минут. Лейла брызнула ему в лицо водой и сунула под нос кружку коньяка, который он выпил, словно чай, не чувствуя ни вкуса, ни спирта. В голове крутилось одно: «Как»?
Женщина поднесла палец к губам.
— Тссс!
Максим кивнул и вскрыл конверт.
«Ничего не бойтесь. Надо поговорить. Это в Ваших интересах».
Директор эвент-агентства понял, что «попал», что он уже никогда не увидит свой офис, своих друзей. Даже своих родителей. Даже Лялю. Что ему уготована судьба тех несчастных наркоманок, которых используют в качестве ишаков, таскающих груз. Он сел на пол, закрыл ладонями лицо и застонал.
Сначала тихо скрипнул диван, потом по комнате пронёсся лёгкий ветерок, а потом кто-то очень тихо прошептал ему на ухо.
— Не сдавайся. Борись. Я тебя люблю.
Как уже упоминалось, соображал Макс быстро и решения он принимал тоже быстро. Посидев с минуту, он решительно поднялся, уверенно улыбнулся жене и в полный голос заявил.
— Нет. Я. Не. Согласен. Ляля, собирайся. Мы уезжаем.
На балконе раздался шум, и там возникли три тёмных фигуры, стальная входная дверь странно затрещала и открылась. Максим криво улыбнулся, достал травматический пистолет и приставил его к своему глазу.
— У вас есть пять секунд чтобы отсюда убраться. РАЗ!
Ляля закричала. Закричали все вокруг.
— ДВА!
— Не надо, мы друзья!
— Максим!
— ТРИ!
— Все назад! Быстро!
— ЧЕТЫРЕ!
— Макс! Они ушли! Ушли, ушли.
Женщина лежала у его ног. Её била крупная дрожь, но она не плакала. Просто смотрела на своего мужа.
— Они ушли.
— Ляля, открой все окна. Они могут пустить газ. Оденься. Мы уезжаем. Навсегда.
Пистолет, одолженный у знакомого охранника «пошмалять», твёрдо смотрел своим дулом в его правый глаз.
«Нет, полковник. Ты меня не получишь».
Внезапно до Макса дошло, что он только что мог умереть. Вот так взять и умереть. Навсегда. Колени у мужчины подломились и он медленно сполз по стене. В том, что он бы смог выстрелить, Максим нисколько не сомневался.
«Мамочка! Одна секунда и всё…»
В подъезде никого не было. Даже любопытных соседей. На парковке, где стояла его машина, тоже было ни души. Максим беспрепятственно сел в машину, хотя шкурой чувствовал, как за каждым его шагом следят десятки глаз. И стволов. Лейла решительно села за руль.
«Какая она у меня красивая!»
— Куда едем?
Макс, всё так же держа у лица пистолет, наклонился к самому уху жены.
— К резиденции Президента. Пусть эти суки подёргаются.
И в полный голос добавил.
— Прямо.
До резиденции они так и не доехали. Их очень умело оттёрли в глухой переулок возле какого-то тёмного скверика и перегородили все пути отступления. После каждого удара по его новенькому автомобилю, Макс глухо матюгался, а Ляля, сидевшая за рулём, взвизгивала. Это было очень страшно. Это было не кино. Это было с ними. Здесь и сейчас. Взаправду.
— Макс, уходи туда. — Голос любимой был сух и безжизненен. — Брось меня и уходи.
Лейла отстегнула ремень безопасности.
— Не смей! Я тебя никогда не брошу. — Макса вело, выпитый на пустой желудок коньяк, давал о себе знать.
— Лезь назад!
Макс дождался, пока жена переберётся назад и, кряхтя, занял своё законное место. В свете фар, прямо перед ними, возникла тонкая девичья фигурка. В белоснежной шубке и меховой шапке. Девушка помахала рукой и сбросила верхнюю одежду. Прямо в грязь. Потом покрутилась на месте, показывая, что у неё нет оружия и, подняв руки, медленно пошла к Витаре.
Макс газанул и врубил музыку.
— Да пошла ты …, тварь!
Затылок уже начало знакомо оттягивать, но чего-то не хватало.
«Тля!»
Зачем он это сделал, Макс не знал, но это сработало. Он просто рванул машину вперёд, прямо на девушку, на стоящие за ней огромные чёрные джипы.
БАХ!
Пистолет выстрелил. Ногу обожгло страшной болью и сразу же…
АХААXX!
Затылок ударил по мозгам, а виски проткнула раскалённая сталь. Машина что-то ударила, раздался и пропал многоголосый крик и Макс потерял сознание.
«Ой, что это? Почему меня шатает? Музыка, ладно. Неважно. Кто там плачет? Ляля?»
— Ляля?
— Ты жииивой… — Женщина прекратила его тормошить и разрыдалась. — Я думала… ты умер…
«Что ж так плохо то? Я смог? Я протащил Ляльку?»
Макс навёл резкость и огляделся. Машина стояла посреди ровного как стол шоссе, густо заваленного снегом. На капоте, изломанным кулем, лежала та самая блондинка, что шла к ним ТАМ. На той Земле. Макс сидел и тупо смотрел, как дрожит от холода тело, одетое лишь в тонкие модные джинсы и белую маечку. Термометр бортового компьютера честно показывал минус пятнадцать. А свежевставленное лобовое стекло было снова разбито.
«Да чтоб тебя!»
— Докладывай.
Егоров встал по стойке «смирно».
«Ули тебе докладывать, тебе же уже всё доложили».
— По поступившей от нашего агента информации мы сумели локализовать и опознать Ходока. Им оказался некий Укасов Максим Баймуратович, тридцати лет, уроженец города Караганда. Гражданин Республики Казахстан.
Хозяин поднял удивлённый взгляд.
— Казах?
— Метис. Отец — казах, мать — русская.
— Дальше.
— На контакт идти отказался. При попытке задержания угрожал самоубийством. Опрос нашими специалистами его родителей, друзей и знакомых впоследствии подтвердил правильность действий старшего группы задержания. Ходок обязательно бы привёл в действие свою угрозу и застрелился.
— Вот как? Крепкий парень. Дальше.
— При второй попытке задержания — он ушёл. — Генерал сглотнул ком в горле и продолжил. — Вместе со своей подругой. При попытке начать переговоры, его машиной была сбита и пропала без вести лейтенант Егорова.
— Значит, он может перевозить людей… — Хозяин задумчиво постучал по столу пальцами. — Что вы предприняли?
— Наша агентура на севере доложила, что Ходок у них не появился. Радиомаяк установленный на машине молчит. Здесь их нет, а там у нас таких технических средств нет. Найти их мы пока не можем.
Хозяин немного помолчал. Делиться новостью с генералом не хотелось.
— Сегодня утром скончалась Мать, а у младшей Сестры был небольшой инсульт. Найди его Егоров. Найди его, во что бы то ни стало!
«Да пошёл ты…»
— Есть! Разрешите идти?
Девчонка, при ближайшем рассмотрении, оказалась чертовски красивой. Совсем не во вкусе Максима, но тем не менее. Тихонько матерясь от боли в ноге, в голове, в носу, в глазах и от общей тошноты, Максим выполз из машины наружу.
— Ух ты! Нет! Ляля, сиди там! — Воздух, по ощущениям, был гораздо холоднее объявленных термометром минус пятнадцати. Мороз и кислород быстро привели Максима в чувство, в глазах навелась резкость, а в башке пропал противный зуммер.
— Эй, ты кто? — Макс потряс девицу за плечо. Голова блондинки бессильно моталась в разные стороны и разговаривать она явно не могла. Аут.
«И чего с ней делать?»
Максим осмотрелся. То, что он поначалу принял за шоссе, оказалось замёрзшей рекой. Его машину вынесло точно на самую её середину и в предрассветных сумерках он не смог сразу разглядеть высокие берега, густо заросшие елями. Снегу было по колено, так что, в принципе, проехать было можно.
— Ну пойдём, милая. — Макс стащил девушку с капота и плюхнул её в снег. Та застонала, но глаза так и не открыла.
«Да и хрен с ней!»
— Масик, а что мы теперь делать будем? — Лейла сидела, по своему обыкновению подтянув колени под подбородок. — Куда мы сейчас? Назад поедем?
«Масик» задумался. Торчать посреди зимней тайги на льду реки не хотелось. Назад, домой, в принципе, было возможно, но… нежелательно.
— Нет. Нас там сейчас везде искать будут.
Максим вспомнил о родителях и закаменел. В том, что к ним уже пришли и трясут их по полной программе, он нисколько не сомневался. Рядом тихо пискнула Лейла. Глаза у неё были как два пятака, она судорожно закусила кулачок.
— Родители. Семья брата. Племянник.
У Максима помутилось в голове. Развернувшись боком к заднему дивану, где лежала без сознания пленница, он несколько раз неуклюже наотмашь ударил её кулаком.
— Твари! Твари! Твари!
Милое личико блондинки получало увесистые удары, но в сознание она приходить всё равно не собиралась.
— Максим, прекрати! Смотри, что это там? — Ляля ткнула пальцем в лобовое стекло. Из-за густой сетки трещин было плохо видно, на что указывала любимая, и Макс снова вылез наружу.
«Оп-па! А вот и туземцы!»
Впереди, в сотне метров от них, за высоким сугробом торчали по плечи три аборигена и лошадиная голова. Максим припомнил историю со староверами, на всякий случай замотал лицо шарфом, приветственно поднял руку и пошёл знакомиться.
— Здорово, мужики! — Последний снежный отвал пришлось преодолевать ползком. «Мужики» растеряно переглянулись и, дыхнув на три метра перегаром, поинтересовались.
— А ты кто?
Макс вытащил пистолет и потёр им нос.
— Да я так… заблудился ненароком.
Внешне ТТ выглядел, как настоящий.
Парни оказались, хоть и «выпимши», но вполне адекватными. Они спокойно стояли на своих санях, в которые была запряжена невысокая коренастая лошадка. Как выяснилось, по льду реки, вдоль самого берега шёл хорошо укатанный санями зимник. На Максима и его пистолет они почти не обратили внимания, во все глаза уставясь на ярко-синий, не виданный прежде, автомобиль. Аппарат тяжелее воздуха негромко урчал, светя всеми фарами, габаритами и противотуманками. В общем, на фоне снега — настоящая новогодняя ёлка.
Объяснять им кто он и откуда здесь взялся, Макс не стал. Он стянул с пальца серебряное кольцо и мотнул головой на сугроб.
— Поможете?
Пока двое сыновей-подростков по очереди орудовали лопатой, прокапывая дорогу к машине, Макс и их отец, представившийся Николаем, вели беседу возле закрытой изнутри автомашины.
— Вот туда, прямо, через пять километров наш хутор будет. За ним, ещё в десяти километрах Андреевка, посёлок такой. А от него сто семьдесят километров по зимнику — и Заозёрный, а от Заозёрного — ещё тридцать и База федералов.
Пьяненький мужик опасливо покосился на ТТ и зашёл с другой стороны.
— И как там, на острове? Как жизнь там?
Макс великосветски поднял бровь и величественно промолчал.
— А там что? — Он махнул в другую сторону.
— А там ещё посёлок и всё. Дальше нет ничего. Горы. Тайга.
Николай понял, что ничего интересного он не узнает и, шикнув на закончивших работу сыновей, пошёл к саням. Макс спохватился.
— Зимник то до Базы есть?
— Да пошёл ты… зажрались совсем, уррроды…
Мужик повалился в сани и тронул вожжи.
— Есть, дяденька!
Раскрасневшийся от работы мальчишка, помахал на прощание рукой и широко улыбнулся.
Ехать по укатанному снегу было одно удовольствие! Зимняя шипованая резина не подвела и скорость Максим держал за шестьдесят. Речка особо не петляла а, зажатая меж высоких берегов, была довольно прямой. Хутор Николая Макс так и не заметил. Витара, грозно рыча мотором, обогнала сани. Лошадка шарахнулась, и в зеркало заднего вида было видно, как машет кулаками и ругается возница.
«Извини, мужик».
Возле Андреевки пришлось притормозить. Пробки! На пятачке возле заезда на крутой берег, где и стоял посёлок, скопилось пяток саней, намертво перегородив путь. Сузуки была встречена ошеломлённым молчанием. Макс приоткрыл окно.
— Привет, вы не подскажете, где тут больница поблизости?
Мужики дружно показали наверх, на берег.
— В посёлке есть. А ты…
— Окно закрой.
Спокойный холодный голос был как ушат ледяной воды.
— Окно закрой и езжай вперёд.
Макс обернулся. Блондинка крепко держала Лялю за волосы, оттянув её голову назад и приставив к затылку маленький пистолет.
— Максим… — Ляля сидела, боясь пошевелиться.
— Дай сюда свой травматик и езжай. Половины бака до Базы должно хватить. Пошёл!
Нога сама вдавила педаль газа. Джип взревел и прополз мимо взбесившихся лошадей прямо по снежной целине.
— Чего тебе, сука, от нас надо? Я тебя, падлу, трогал? Семью твою, родных? Я тебя в больницу вёз, а…
— Заткнись.
Блондинка цедила слова, крепче наматывая роскошные чёрные волосы Лейлы на свой кулак.
— Заткнись. Тебе предлагали поговорить по-хорошему. Ты не захотел. Запомни. Дёрнешься — ей конец. А тебе я руки — ноги прострелю. Живой останешься, обещаю.
От боли и унижения Ляля тихо плакала. Слёзы ручьём текли из глаз. Макс, позабыв о дороге, смотрел на любимую. Машина плавно затормозила.
— Ты чего? Ну! Пошёл! — В голосе девчонки мелькнули истерические нотки.
— Отпусти её. Я поеду. Отпусти её волосы. Или стреляй.
Макс не верил, что он это сказал. У него было ощущение, что он это слушает по радио.
Блондинка, тяжело дыша, отпустила волосы Лейлы.
— Чё, сука, ножка поломанная болит? — Макс говорил тихо и очень спокойно.
— Ляля, выйди, пожалуйста, нам с этой лядью, поболтать нужно.
На лбу незнакомки выступила испарина и она, помотав головой, попросила Лялю остаться.
— Довезите меня до больницы.
Девушка закусила губу и, едва не плача от боли, убрала пистолет.
— Пожалуйста. Я вам тоже помогу.
Максим забрал свой ТТ и погладив Лейлу по голове, снова втопил по снегу.
— Рассказывай. Кто ты, что ты, зачем ты. Будешь врать — ври красиво и убедительно. Я несостыковки сразу ловлю. А когда меня обманывают — не люблю.
— Егорова Марина, лейтенант ФСБ.
— Нет, понятия не имею, откуда получена информация о вас.
— Да, другие группы тоже были.
— Нет, мы не частная контора.
— Да, приказ был склонить к добровольному сотрудничеству.
— Нет, я не имею права раскрывать эту информацию. Если начальство сочтёт нужным, то вам всё расскажут.
— Да с чего ты, твою мать, взял, что тебя в клетку хотят засадить?! — Лейтенант от боли сорвалась в крик. — С тебя бы пылинки сдували. Жил бы — как сыр в масле катался! А ты… пупом земли себя, говнюк, считаешь?!! Мамочки, как больно.
Макс ударил по тормозам. Его трясло. Убеждённость этой суки в своей абсолютной правоте, его потрясла. Крепясь из последних сил, чтобы в ответ не разораться, он проскрипел.
— Моя жизнь — это моя жизнь. Почему вы решили, что можете ею распоряжаться? А если я не хочу? Ты говоришь, что я должен. Я, кроме папы и мамы, НИКОМУ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН.
— Оставь её, — Лейла презрительно смотрела на скорчившуюся Марину, — она правда не понимает, что лишать человека свободы — это плохо. Поехали. Не видишь, ей и вправду больно.
Макс плюнул в окно и нажал на газ.
— А насчёт «пылинки сдувать»… скажи это Матери и Сёстрам.
Лейтенант ФСБ Егорова Марина нервно вздрогнула, отвернулась к окну и замолчала.
До Заозёрного докатили с ветерком. В смысле — приходилось временами высовываться в боковое окно и разглядывать дорогу. И так три часа подряд. Последние километров десять перед посёлком на зимнике было настоящее столпотворение. Трафик, одним словом. Сани, возы, навстречу протарахтел древний УАЗик с деревянной крышей вместо тента и лыжники, лыжники, лыжники. Макс чувствовал себя суперзвездой в день премьеры на красной ковровой дорожке Каннского кинофестиваля. Все замирали и пожирали его машину глазами. Ляля отошла от шока и приободрилась, приветственно помахивая рукой аборигенам.
— Макс, смотри, дома.
— Приехали. Слышь, лейтенант, больница здесь есть?
Егоровой очень хотелось соврать и доехать до Базы.
— Ммм. Есть. Налево поворачивай.
Джип легко взлетел на крутой берег и, вздымая снежные вихри, помчался по широкой улице, старательно объезжая налепленных детворой снеговиков. На сигнал из бревенчатого домика с надписью «Поликлиника» выскочили не только врачи, но и, похоже, все пациенты. Макс натянул на лицо шарф и вытянул из салона Марину.
— Забирайте. Слышь, доктор, а водку здесь где купить можно?
Врач оказался дюжим мужиком со стальными нервами. Он принял девушку на руки, посмотрел на гостя из другого мира и спокойно кивнул головой дальше по улице.
— За Управой базар. Там купишь.
Максим, не глядя на огромную, набежавшую на шум толпу, шёл к машине, когда в спину прилетело тонким, дрожащим от боли голоском.
— В машине несколько радиомаяков. Я не знаю где. На тачке назад не ходи. Найдут сразу.
— Спасибо.
Максим газанул и поехал за водкой. За машиной нёсся целый табун вопящей детворы. За ним плотной толпой поспешали взрослые. Никто пока ничего не понимал, считая это новинкой от федералов, но все дружно спешили поучаствовать в эвенте. С развлечениями тут, судя по всему, было не очень.
Посёлок Максу не показался. Дярёвня-дярёвней. Когда-то в детстве он гостил у своего дедушки в деревне под Томском. Так вот там была цивилизация. А тут… избушки на курьих ножках. Лёля, выпучив глаза, разглядывала скворечники «удобств» стоящих на отшибе за домами.
— А зимой они как?
Её передёрнуло.
Церковь им понравилась. Маленькая, но какая-то уютная, стройная и изящная. Ладная, одним словом. С выкрашенной синей краской маковкой и латунным крестом. Макс автоматом затормозил и перекрестился. Лейла, будучи наполовину чеченкой, а наполовину еврейкой, немного замялась, но глядя на будущего мужа, тоже неумело осенила себя крестом.
В набежавшей толпе зашептались.
— Ты смотри, неруси, а крестятся.
— Лейла, закройся.
Вместо управы, которая была за углом, замотанный шарфом Максим, прямиком ломанулся в школу.
— Куды прёшь? — Старикан с охапкой дров тормознул его на крыльце. — Ездят и ездят. Всё не угомонятся. Нету его в школе, сколько раз вам можно повторять? Сегодня проверяли уж.
«Эге! И здесь облавы».
Оперативность Российских спецслужб восхищала.
— Угу. Не всё так плохо в Рассее-матушке.
— Чего-й? — Дед приставил ладонь к уху.
— Ничего-й! Управа, спрашиваю, где? И базар?
Самое смешное, что водка продавалась «на развес». И только в свою тару. Продавщица потёрла красный от холода нос, притопнула валенком и махнула рукой.
— Ладно, за кольцо стакан отдам!
«Ах ты жаба!»
— Спасибо, любезная.
На глазах изумлённой публики, дорого одетый незнакомый федерал, жахнул два стакана самогону, вытащил из машины очень красивую смуглую женщину, посадил её себе на плечи и сунул в уши наушники плеера.
Даже со стороны было слышно, как орёт в его ушах музыка. Глаза у мужчины начали закатываться, а сам он зашатался и сделал неуверенный шаг вперёд.
— Ляля, — голос незнакомца хрипел, — Ляля, стреляй.
Женщина закусила губу и вынула из-за пазухи огромный пистолет. Люди шарахнулись в разные стороны. Маленький азиат, шатаясь под тяжестью, побежал, прихрамывая на правую ногу.
— Стреляй!
Женщина быстро приставила пистолет к руке носильщика. Жахнул выстрел. Народ охнул и заорал. Заорал и парень. Протяжно, страшно, с нечеловеческой мукой в голосе. А потом он сделал ещё один шаг и, с громким хлопком, пропал.
Пал Палыч Шевцов утёр выступивший, несмотря на трескучий мороз, пот со лба и тихо выдохнул. Это всё оказалось правдой. Не было никакой установки «Окно». Не было никаких учёных. И тот ангар на Базе, которую четыре года назад штурмовало отребье, жившее в «Шанхае» — был пустышкой. А он, блин, не верил. Не верил слухам о Проводниках, всячески гася их в подконтрольном ему Заозёрске.
— Ну чего встали? Расходитесь! Расходитесь! Ничего не было!
Начальник Управы посмотрел на ярко-синий джип, стоящий у его крыльца. Плюнул, выматерился и ушёл к себе в кабинет.
В чём был всегда уверен новоиспечённый хозяин нового хутора Дубровка Саша Дубинин — так это в том, что ничего на свете не даётся задарма. Воспитание у него было такое. Крепкое и правильное. Из трёх основных путей успешного становления в жизни он, по понятным причинам, рассматривал только один: тяжёлый и упорный труд. Про два других: успешно родиться и успешно жениться — он даже и не задумывался. Наследство не грозило ему и ТАМ, а уж здесь… и с женитьбой он, в смысле денег, пролетел. Родители Лены были пенсионерами и ничем молодой семье помочь не могли. Но то, что произошло за тот неполный месяц, что они прожили на новом месте, сильно изменило его мировоззрение.
Началось всё хреново. Через три недели, как он и обещал, из посёлка с грузом продовольствия и тёплой одежды пришёл знакомый караванщик. К тому времени хутор заметно изменился — появились погреб, большая землянка с печью и настоящая рубленая баня, в которой, при желании, можно было жить. Мужики, во главе с Сашкой, пообвыклись и огромный объём будущих работ их уже не пугал. Здорово выручил сосед Кузьма. Он всё так же ежедневно приходил в гости и два-три часа помогал по работе. Его советы и опыт резко ускорили обустройство поселения. По его совету особое внимание было уделено изгороди — следы присутствия зверей были повсюду.
— Это сейчас ещё ничего, а что зимой будет. В прошлую зиму нос из дому высунуть нельзя было.
— Волки?
— Волки.
Сашка поёжился. Волки — это было плохо.
— А охотники?
— У посёлка всё повыбили, а сюда ещё и не добрались. — Старик махнул рукой. — Не переживай. Вот провиант придёт и нормально перезимуем.
А потом пришёл провиант и погреб был забит под завязку. Общине это обошлось в последние пятьдесят рублей. Извозчики, закончив перетаскивать груз, получили расчёт, и уже совсем было собрались отчаливать до дому, как на горизонте нарисовались новые персонажи. Старшой тут же прижух и стал нервно оглядываться, прикидывая куда бы смыться.
— Сашок, баб в лес гони. Я этих знаю. Уроды. Развлекаться приехали.
«Уродов» было аж шесть штук. Один был вооружён ружьецом, у остальных были самострелы и копья.
— Трындец!
Дубинин посмотрел на выезжающих из леса верховых и растеряно выругался.
— Старшоооой… твоя работа?
Мужика перекосило.
— Да иди ты на хер! Видать с хуторов навели. Я дела честно веду! Веришь?
Сашка посмотрел на простое и открытое лицо мужчины и кивнул.
— Верю.
Дела были не ахти. Женщинам бежать было поздно и их, вместе с бабушкой и детьми, заперли в доме. Трое извозчиков, извиняясь, сразу заявили о своём нейтралитете.
— С нас-то брать нечего. Заплатим червонец, они нас и отпустят. Из-за полтинника с караванщиками ссориться не будут. Телеги ничего не стоят, а лошадей они нигде не продадут — клеймённые.
Володька и Олег были на лесозаготовках, и рядом с Сашкой остался только, судорожно сжимающий дубину, Бахмутов.
«Приехали».
Шестеро мордатых крепких парней, уверенных в себе и в своей безнаказанности, весело перешучиваясь, подъехали к калитке и загоготали.
— Эй, хозяин! Чего столбом стоишь? Гость в дом, Бог в дом! Принимай!
У Сани противно свело живот от страха. Драться он толком не умел, хотя и хлюпиком не был. А ещё он не был дураком и отлично понимал, что шансы у него — меньше, чем нулевые.
«Отступать нельзя!»
— Кхмм. — Голос предательски подрагивал и давал «петуха», отчего «гости» хищно ухмылялись.
— И вам… не болеть… — Саша мучительно подыскивал слова. Славка стоял, замерев, как статуя, раскрыв рот и мелко дрожа. Глаза у него были бараньи. Сашка мельком глянул на него и его передёрнуло.
«Овца! Неужели и я так со стороны выгляжу?»
Злость не пришла, но страх куда-то исчез. Противный холод в груди пропал. Незаметно для себя Дубинин выпрямил спину и, положив руку на обух топора, спокойно продолжил.
— А езжайте-ка вы, люди добрые подобру-поздорову.
«Блин, скажи нормально!»
— Валите, говорю, отсюда!
Улыбки с лиц «уродов» смело в одну секунду. Спешившись, они вплотную подошли к редкому забору.
— Слышь, герой, не дерзи. — Предводитель отодвинул деревянную задвижку и вошёл внутрь. — Я с тобой по-человечески, а ты… Старшой, гони двадцатку и вали. Ты, — он кивнул Славке, — хавчик тащи и баб веди. А ты…
Сашка молча метнул свой топор в голову «охотничка». Спасла его похвальная реакция — гадёныш присел и тяжёлая железяка прогудела у него над ухом. В следующий момент Сашка уже сбил его с ног, молотя мерзавца кулаками, коленями и лбом.
— ВАЛИ ОТСЮДА, Я СКАЗАЛ!
— Ах ты ж, тля!
А потом Сашка почему-то оказался лежащим на земле, потом ему в лицо прилетел страшный пинок сапогом, потом он закрыл голову руками, и всё его тело взорвалось болью.
— Нет! Не надо!
— А! Нет!
— Дед, не надо… аааа…
ПАМ, ПАМ, ПАМ, ПАМ!
И всё кончилось. Сашка скрючился на земле и его вырвало. Страшно болели рёбра, было больно дышать, а кровь заливала глаза так, что было невозможно рассмотреть, что же происходит вокруг.
— Сашенька! Ой! — Лена выскочила из дому и, повизгивая от ужаса, кинулась к мужу. — Не подходите!
«Солнышко, зачем ты… я сейчас. Сейчас встану».
Глаза не видели ничего. Рыдание Елены перекрыл уверенный баритон.
— Не плачь дочка, всё уже позади.
Дубинин замер.
«А я знаю этот голос! Кузьма?»
Прочухался Сашка только через час. Голова его лежала на коленях любимой, которая забинтовала содранную кирзой кожу на голове и сейчас перебирала своими восхитительными пальчиками вихры, торчащие из-под бинтов. Рядышком сидели очень серьёзные дети, которых обнимала заплаканная мама.
— И чего вы? — Дубинин слабо улыбался.
— Папка!
— Тихо! Не давите на него!
— Баба, я осторожно! Ты что, не понимаешь?
«Кнопка моя».
За дверью слышался деловитый разговор свояка с извозчиками. Мужики что-то обсуждали и ни с кем, судя по всему, не дрались. Мама встала и увела детей на улицу.
— Лена, что произошло?
— Кузьма. Застрелил их. Всех. Он уже ушёл. Велел извозчикам лошадей собрать и этих… похоронить.
Лену начала бить крупная дрожь.
«А. БАЛ. ДЕТЬ!»
— Успокойся, милая. Всё будет хорошо.
Этой ночью Саша так и не заснул. Не из-за боли в избитом теле. Нет. Он лежал, смотрел в тёмный потолок и крыл себя последними словами. До него только сейчас дошёл весь кошмар той авантюры, в которую он втравил свою семью. По какой тонкой ниточке он прошёл. Ведь он НИЧЕГО не мог сделать. От его действий не зависело ничего, и лишь случайность в лице Кузьмы, спасла его жену от надругательства.
«Спасибо тебе, дед».
Утром всё желание Дубинина сходить в гости к деду пропало, едва он дополз до завалинки. Поход к туалету и обратно чуть его не убил. Правый бок горел огнём — рёбра были точно сломаны. С завалинки Сашка отлично видел, как снова на хутор заявился дед, отвёл в сторону заспанных извозчиков и о чём-то долго с ними говорил. Те прониклись и, кланяясь на ходу, побежали запрягать телеги.
— Двадцатка твоя. — Кузьма уселся рядом, бросил в ноги свёрток и протянул Дубинину два червонца.
— Это ж их. У них эти забрали.
Дед усмехнулся.
— Все трофеи твои. И эта двадцатка тоже. Ты молодец, видел я, как ты не струсил. Держи.
И вытащил из свёртка вычищенную, пахнущую маслом, двустволку.
— Дед, ты кто? Откуда у тебя автомат? Володя говорил, специальный, с глушителем и лазерным прицелом.
Кузьма снова усмехнулся и не ответил. Дубинин спохватился.
— Я спасибо тебе сказать хочу. Я твой должник. Спасибо тебе. — Он протянул руку. — За семью спасибо.
— Сочтёмся. — Старик пригладил бороду, и на секунду Саше показалось, что он не так уж и стар. Глаза у него были точно не стариковские.
«Брррр!»
Прибыток Дубинину понравился. Одно ружьё чего стоило! Почти новое! Ну и что, что зарядов к нему всего три штуки, зато — есть. Были ещё четыре довольно приличных самострела, ножи и три пары новых шикарных кожаных сапог. Сашка поморщился.
«Ладно — это потом, как-нибудь».
И сорок один рубль мелочью.
Всех лошадей, кроме двух самых маленьких и коренастых, извозчики, по настоянию Кузьмы, угнали в Заозёрный с целью их дальнейшей перепродажи. Они же заявили о смерти бригады охотников с Зелёного хутора. Переполох поднялся страшный. Убийство шести уважаемых, зажиточных жителей, было делом из ряда вон выходящим. К тому же все они были старожилами и имели в округе кучу друзей. В Дубровку немедленно вышел отряд дружинников из десяти человек, в сопровождении трёх бойцов с Базы во главе с целым сержантом ФСБ. Дело приняло серьёзный оборот. Если бы восстанавливающийся от побоев Сашка об этом узнал, он бы заранее лёг и умер.
— Слушайте сюда. И запоминайте. — Кузьма ухмылялся. — Эти хлопцы тебя избили, а потом напали на катер федералов, которые пришли с инспекцией, проверять новый хутор на побережье. Те их и постреляли.
— Ээээ. Ясно.
— Запоминайте детали…
Ко всеобщему удивлению, всё прошло без сучка, без задоринки. Дружинники скрипели зубами, выкапывая мертвецов из могилы, все, даже вернувшиеся извозчики, дружно рассказывали одну и ту же историю. Несостыковок было много, но… катер с острова — очень серьёзное заявление, которое обязательно надо было проверить. Сержант почесал репу, позвал радиста и устроил совещание с портом. Порт его послал по непечатному адресу и пообещал за ненадлежащее исполнение своих обязанностей по предотвращению бандитизма, разжаловать в рядовые.
— Нас, млять, чуть на абордаж не взяли, пока ты, трах-тарарах-трах-тах-тах-тах, яйца чешешь!
— Закапывайте их нахрен обратно! Дело закрыто.
За молчание и помощь старшой с сыновьями получил откатом две лучших лошади и все шесть трофейных сёдел. Оставшихся двух лошадок выкупила для своих нужд Управа, заплатив за них коробкой детского мыла.
Конец сентября ознаменовался несколькими событиями. Во-первых, выпал первый снег, а во-вторых, с дедом Кузьмой произошла занятная метаморфоза. Он… побрился. А потом — подстригся. Скинул ватник, сапоги и натянул на себя добротный тёплый свитер, брюки и прорезиненный плащ. Жителей Дубровки массово поразил столбняк. Дед Кузьма помолодел лет на двадцать и превратился в высокого подтянутого мужчину «слегка за пятьдесят». Сразу узнала его лишь Кнопка, с воплем «Деда, какой ты красивый!» бросившаяся к нему на руки.
— Давай, Дубинин, знакомиться заново. Кузьмин Сергей Михайлович. Намерен просить у тебя руки твоей матушки. Если она, конечно, не против.
И он задорно подмигнул покрасневшей маме. Сашка стоял, разевая рот, словно рыба. Положение спасла сестра. Светка запрыгала и захлопала в ладоши.
— Ну конечно, он согласен! Согласен!
Так перед Александром Дубининым замаячили ещё два пути устройства в этой жизни.
Зима в этом году в Семиречье выдалась лютая. Не Сибирь, конечно, но всё же. Минус двадцать для жителей «солнечного юга» — это, пожалуй, перебор. И всё это удовольствие на фоне снегопадов, буранов и прочих стихийных бедствий. Так что Максиму — «повезло». То, что они проехали полтораста километров по Родине, а потом «прыгнули», не могло не сказаться на финишной точке. Максим это прекрасно понимал — попасть назад, прямиком в Алматы или, на худой конец, на форелевое хозяйство, он даже и не надеялся. Он и не попал.
— Холодно. — Мужчина открыл глаза. На лице ледяной коркой застыла кровь, которую плачущая Лейла, отдирала ногтями.
— Где мы?
Макс приподнялся и осмотрелся. Вокруг было одно Великое Ничто. Пустая, ровная, как стол степь покрытая снегом. Дул пронзительный ледяной ветер и мела позёмка.
— Где мы?
— Не знаю, милый.
Ледяные губы Лейлы снова и снова целовали его лицо.
— Ты жив. Жив. Жив.
Два перехода с «пассажирами» дались Максиму во стократ тяжелее, чем все его весёлые заезды на автомобиле. Башка почти ничего не соображала, а общее состояние он мог смело описать одним словом — труп.
— Пойдём, солнышко. Надо идти. — Макс переждал приступ головокружения и поднялся.
— Куда?
— Неважно. Надо выйти на дорогу.
О том, что ЧС полностью закрыло все трассы из-за бурана, он и понятия не имел.
— Пошли.
Внезапно ветер, несущий над сугробами мелкие кристаллики льда, стих и на них плотным и тяжёлым одеялом легла тишина.
«Брррр, уж лучше ветер!»
Через секунду одновременно запиликали сотки. Две у Максима и ещё одна у Лейлы.
«Твою мать! Как я мог о них забыть!»
Все три трубки показали одно «Мама».
— Алло?
— Мама?
— Да, мама, я в порядке, как ты? Не говори, я понял.
— Мамуля, я с Максимом, как у тебя дела?
— Мам, я слушаю тебя внимательно.
— Да, мамуля, слушаю тебя.
— Какой вертолёт? Уже летят?
— Нас заберут? Мамуля не верь никому. Максим ничего не соверш… ой, разъединилось. — Ляля подняла на мужа растерянные глаза. — Мама сказала, что…
— Да, — Макс угрюмо выключил телефон. — Просветили уже. Летят.
Он повалился в снег и вытащил из кармана пистолет. Лейла в ужасе выпучила глаза, не в силах сдвинуться с места.
— Максим…
— От судьбы не убежишь.
Над горизонтом появились три маленькие чёрные точки, быстро увеличивающиеся в размерах. Поднявшийся ветер донёс басовитый рокот двигателей.
Первый вертолёт пронёсся прямо над ними. Максим на долю секунды встретился глазами с пилотом. Они оба друг друга поняли. Пилот умоляюще замотал головой, а Макс приставил ствол к виску и нажал на курок.
— Разрешите доложить?
У Егорова страшно болела голова. Переходы он переносил с трудом, а тут ещё провал операции в Алма-Ате по задержанию Ходока, и исчезновение старшей дочери. Командир группы доложил, что перед переходом её сбила машина и утащила с собой.
На глазах у железного коменданта навернулись слёзы. Хотелось завыть.
«Доченька! Что я твоей матери скажу…»
Потом два часа ему мотал нервы Хозяин. Откровенно говоря, Егоров и не надеялся выйти из этого кабинета живым, но, по какой-то прихоти, Хозяин решил его пощадить.
«Как марионетка. Кругом ниточки. Под колпаком…»
Генерал скрипнул зубами. Должность Коменданта только звучала солидно. На самом деле это была чистая декорация — никаких возможностей контролировать Ходоков и вербовщиков у него не было. Зато было «право» подписывать приказы. Вон, предыдущий уже подписал… приказ. И что с того, что он не имел никакого отношения к расстрелу тех несчастных? Подпись твоя? К стенке!
«Твою дивизию!»
Полностью доверять Комендант мог только молодым ребятам — сослуживцам дочери, но её нет…
Егоров сделал вид, что чинит карандаш.
— Докладывайте.
— Связь с Заозёрным прервана. Руководство Управы не отвечает. Даже по спецсвязи. Резидент сообщает о массовом митинге и беспорядках возле Управы. Час назад в посёлок с севера въехал синий джип «Судзуки». Мы считаем, что это — Ходок.
Пять долгих секунд генерал рассматривал адъютанта. То, что это соглядатай Хозяина он знал совершенно чётко.
«К чёрту всё! Всю эту политику, всю эту возню. Ты же, мать твою, десантник! Ты ж ни хрена не боялся!»
— Знаешь, майор, а ведь до следующего «окна» — почти сутки…
Адъютант был умным человеком. Он сразу всё понял.
— Мать сдохла. Младшая на лечении и вряд ли вытянет. А вас, сук, — Генерал положил на стол автомат, — мы всех поимённо знаем.
«Мда, точно. История всегда повторяется в виде фарса».
Шевцов смотрел из окна своего кабинета на очередного оратора, вещающего с броневика, то есть, тьфу, с крыши ярко-синего джипа пришельца. Толпа собралась изрядная. Как минимум, всё взрослое мужское население посёлка. Люди вновь и вновь выслушивали истории очевидцев, знакомых очевидцев и просто тех, у кого богатая фантазия.
Возможность вернуться людей потрясла. Толпа глухо ворчала и колыхалась. Женщины плакали. Мужики по очереди проталкивались к машине и недоверчиво её рассматривали. Всё верно — железное доказательство в наличии имелось.
— Я назад, домой хочуууу!!!
Пронзительный истеричный женский крик вспорол относительную тишину. Толпа взорвалась воплями, руганью и стоном.
— Бей их!
Первым под руку попался несчастный оратор. Его сдёрнули с крыши и швырнули в толпу. Зазвенели разбитые стёкла в окнах Управы, внизу орали и визжали. Кого-то били. За углом громили базар, там громко и визгливо кричали торговки.
Пал Палыч устало сел в своё кресло и снял трубку телефона.
— С поликлиникой меня соедини. Олег Николаевич, это Шевцов тебя беспокоит…
В окно кабинета влетел камень, а в запертую дверь ударили чем-то тяжёлым.
… ты свою утреннюю пациентку спрячь получше. Что? Уже? Молодец. Да! Спасибо тебе за всё.
Выламываемая дверь рухнула, в кабинет ввалились орущие мужики. Шевцов положил трубку.
— Чем обязан?
«Светло. Белое всё. Ты кто?»
Серая тень на белом фоне зашевелилась и исчезла.
«Я… где? Я… кто?»
В глазах вспыхнул огонь.
«Не свети! Не надо! Я — Максим. Ух ты!»
Макс закрыл глаза и заснул.
— Что я могу сказать. — Врач сдирал с рук перчатки. — Динамика хорошая. Основные показатели деятельности головного мозга — в норме.
— Ваш прогноз, когда он будет в порядке?
Врач затравленно посмотрел на собеседника.
— Два месяца. А… нет! Месяц. Если начнём колоть смесь А3, то — две недели.
— Через две недели начните уколы. Что вы колете Сёстрам сейчас?
— А9 — старшей и А11 — младшей. Но… — Врач умоляюще сложил руки, — А11 — это уже всё. Конец. Может, дадим парню шанс? Не будем…
— Две недели.
Через неделю после разборок с федералами в Дубровку вновь пришёл куцый караван знакомого перевозчика. Старшой, неимоверно довольный крупными барышами и откатами, вместе с сыновьями пригнал шесть тяжело нагружённых телег, укрытых хорошо промасленным брезентом. Саня, сидевший днями напролёт на завалинке и присматривающий за детворой, всполошился.
— Э. Э, уважаемый! Ничего такого я не заказывал!
Сыновья завели на обширное и неухоженное подворье усталых лошадей и споро принялись их распрягать, не обращая никакого внимания на растерянного хозяина. Следом, верхом на новом жеребце, припылил сияющий, как медный чайник, папаша.
— Это чего?
Старшой хитро прищурился.
— Кузьма заказал и оплатил. Не тушуйся ты. Слух прошёл — вы породниться собираетесь?
Мужик ухмыльнулся.
«Ща как в глаз дам!»
Сашка скуксился. Мама на полном серьёзе собралась замуж! И даже (чёрт побери!) пару раз оставалась на ночь в избушке у этого… этого… уфффф! Как на всё это реагировать, Дубинин не знал, и он просто честно старался об этом не думать.
— Угу. А там чего? — Он показал на телеги.
— Доски, гвозди. Смола. Две печки-буржуйки и трубы на дымоход. — Старшой пожал плечами. — Всё чин по чину. Вот список. Кузьма тебе велел отдать.
Дубинин быстро пробежал глазами по списку.
Список впечатлял, а сумма, коряво накаляканая внизу, повергла Сашу в прострацию.
«Шесть тысяч восемьсот сорок четыре рубля тридцать восемь копеек!»
Старшой понимающе похлопал его по плечу.
— Привыкай, родственничек у тебя не бедный нынче завёлся.
Саня решительно поднялся и, кликнув пробегавшего мимо Славку, двинул чинить разборки с благодетелем.
Если бы не плечо Бахмутова, он бы не дошёл. Переправу через ручей, когда сначала надо было сползти вниз, на дно семиметрового ущелья, потом проскакать по скользким и мокрым камням переката, а потом вскарабкаться наверх, он преодолел «через не могу». Последние двести метров до фазенды Сергея Михайловича Славка практически тащил его на себе.
Во дворе дома Кузьмина по хозяйству хлопотала мама. Увидев сына, она всплеснула руками и, причитая, бросилась на помощь. Следом выскочил из дома и сам хозяин.
Когда чёрные кляксы перед глазами, наконец, прошли, а чай в самоваре успел остыть, Саня выложил на стол измятую бумажку.
— Что это?
Мама, сидевшая рядом с Кузьминым, многозначительно на того посмотрела.
— Говорила тебе.
Славка сделал вид, что его внутрисемейные разборки Дубининых-Кузьминых не касаются, и он ничего не слышал.
Кузьмин пожал плечами.
— Ты работать ещё месяц не сможешь. Зима на носу. Что я, своих внуков в землянке оставлю?
У Сашки от такого финта ушами упала челюсть. Об этом он как-то и не подумал. Он смотрел, как светятся от счастья мамины глаза, как она помолодела, и думал о том, что с фактом её замужества ему, по-видимому, всё-таки придётся смириться.
— Ладно. — Дубинин убрал бумагу со стола. — Только ответь мне на один вопрос. Только честно. Ты кто?
Над столом повисла тишина. Мама недоумённо смотрела на сына, Славка внимательно всматривался в лицо Кузьмина, словно пытаясь что-то вспомнить, а сам Сергей Михайлович лишь с раздражением морщился. И молчал.
— ТЫ КТО? У тебя до чёрта денег. У тебя — автомат фильдеперсовый. Ты стреляешь людей, как куропаток. И ты…
Сашка прозрел.
… и ты… и у тебя есть связь с Базой. С портом на Базе! И они тебя слушаются…
— Точно! — Бахмутов подпрыгнул на месте и уставился на Кузьмина так, словно увидел привидение. — Это ОН.
— Стоп! — Тяжёлая ладонь Кузьмина припечатала хлипкий чайный столик. — Я расскажу. Но ты, — он пристально посмотрел на Славку, — будешь держать язык за зубами, понял?
Славка судорожно сглотнул и затряс головой.
— Кузьмин Сергей Михайлович. Бывший капитан первого ранга. Бывший комендант особого федерального округа «Заозёрный». Прошу любить и жаловать. И… что, солнце моё?
Мама во все глаза смотрела на своего мужчину, в ужасе прикрыв рот ладонью.
— Это про тебя нам рассказывали?
Кузьмин вздохнул, выудил из сундука, на котором сидел, бутылку водки и поставил её на стол.
— Собери на стол, я всё вам расскажу.
Вкратце история выглядела так. Капитан-лейтенант Балтийского флота Кузьмин был в числе первых десяти офицеров, которых вместе с семьями перебросили на Родину. Было это аж в девяносто девятом.
При упоминании о семьях мама встревожено посмотрела на Кузьмина, тот покачал головой.
По непонятным причинам тогда же его и назначили первым Комендантом ОФО, хотя среди ребят, кто шёл с ним, были и майоры и даже один подполковник. Но назначили его. Начальству, мол, виднее.
— Скажу сразу. Ни Ходоков, ни вербовщиков и их силовиков я не контролировал. И нынешний комендант, Егоров, тоже их не контролирует. Кто эти люди я не знаю. Они с большой земли и напрямую подчиняются кому-то из самого, — Кузьмин подчеркнул, — САМОГО близкого окружения Хозяина. Полномочия их огромны. Я же должен был обеспечивать порядок, распределение грузов и исполнение планов развития округа.
Кузьмин разлил бутылку на четыре стакана. Мужчинам до краёв, женщине — на донышко.
— За тебя, за нашу семью.
И махом опрокинул в себя полный стакан тёплой водки. Мама немедленно выпила следом. Сашка и Славка переглянулись и тоже жахнули.
— Вы не думайте, там, на острове не уроды живут. Нормальные русские люди. У них есть сердце и когда силовики службы вербовки возле ангара на Базе людей из пулемётов полосовали у нас там чёрт те, что творилось.
— А откуда они узнали? — Славка не выдержал и влез с вопросом. Кузьмин пожал плечами.
— Эвакуированный персонал Базы сообщил. Там же все друг друга знают. Народу то там… даже сейчас — вполовину меньше чем здесь, на севере. Правда, не всех успели эвакуировать…
Кузьмин потемнел лицом и, на мгновение Дубинину показалось, что он сейчас заплачет.
— Сын у меня там, в госпитале, работал. На практике. И жена. Так вместе с больницей и сгорели.
Мама ахнула и залилась слезами, а у Сашки зашевелились волосы на голове. Слушать эту исповедь было жутковато.
— Славка, ты сколько тут? — Кузьмин смахнул невидимую слезу и встряхнулся.
— Шесть лет.
— Помнишь, вокруг Базы трущобы были? Не все люди, сюда попавшие, нашли в себе силы принять всё, как есть. Многие спились, много было просто лентяев и неумех, которые ничего не хотели. Я поначалу их подкармливал. Карточки ввели, бесплатно кормили, лечили. Несложную работу давали. Я бы их назад отправил, на большую землю, но секретность — раз, да и не в моей это было власти — два.
— Да. Помню. Воровали тогда страшно. — Славка закивал. — Грабили, убивали. Да. Было дело. Тогда же дружину Управа и собрала. Попёрли этих бомжей из Заозёрного и с хуторов. Они целый посёлок у Базы соорудили. «Шанхай» назывался.
— Тогда перебрасывали оборудование для ГЭС. Много. На товар уже сил не было, так что… Фермеры, у которых мы закупали продовольствие для Базы, для острова и для кормёжки этих… шанхайцев, перестали нам его продавать. Мы ведь не за деньги покупали, а за товары. А уж фермеры их потом на рынке и сбывали. Там, на острове нет одного большого посёлка. Есть ещё одна База, порт и с десяток поселений возле заводов, ГЭС и всего остального. В общем, разбили огороды, занялись рыбалкой, старые запасы перетряхнули. Впроголодь, но выжили. Потом Москва потребовала, и мне пришлось ввести принудительную продразвёрстку и стройматериалы экспроприировать. Немного, но помогло. Своих подкормить я смог, но на этих, шанхайцев, еды уже не хватало. Когда фермеры завозили на Базу очередную партию продовольствия, они ломанулись следом. Не верьте, что это было подготовленное и спланированное восстание. Просто пьяная толпа опустившихся людей. Тогда ещё информация о проводниках была мало кому известна. Даже среди нас, офицеров. Кто-то пустил слух, что на Базе есть учёные и установка по перебросу. А когда ничего не нашли, они начали жечь всё подряд. Вот такая история.
Этих сволочей, что всё устроили, было то всего ничего. Может сотня. Ну полторы, максимум. То, что их расстреляли — по-моему, все и тут и там с облегчением вздохнули. Но за ними толпа пошла.
— Полковник? С этими, кто на север ушёл?
— Нет. Те, кто там, в «Шанхае» этом жил. Женщины, дети, старики. Много народу. Кстати, о полковнике. Наверное, никто кроме меня не знает, что Егоров и Сёмин вместе лейтенантами служили. Целый год. Я его досье изъял. На всякий случай. Чтобы Егорова не подставить. И вообще, думаю, нынешний комендант не так прост. Полковник — его человек и сожрать себя, как когда то сожрали меня, он так просто не даст.
Кузьмин помолчал и продолжил.
— ОТТУДА прислали человек пятьдесят. Мне приказали эвакуироваться на остров и ждать. А потом мои агенты сообщили о том, что здесь происходит. Я собрал, кого смог и пошёл на катере к Базе. Думаю, нас просто предали. Кто-то из своих. На острове и сейчас полно информаторов Хозяина. Не завидую я Егорову. Собачья должность.
— И что? — Саша уже знал ответ.
— Девятнадцать человек похоронил. Какие ребята были. Меня расстрелять хотели, но потом поняли, что бунтовать уже остров начнет, и по-тихому сбагрили сюда. А людям сказали, что на большую землю отправили… лечиться от нервного истощения. М-да…
Ты, Саш, прав. В порту у меня друзья есть. Помогают, чем могут. Они мне помогают. Я — вам. Потому что мы теперь — одна семья.
В комнате повисла тишина. Мама положила голову на плечо Сергею и о чём-то задумалась. Славка бессмысленно уставился в одну точку, качался на табуретке и пускал слюну, явно что-то вспоминая и прикидывая. Сашка огляделся, увидал початую бутылку самогона, стоявшую на подоконнике, и приволок её за стол.
— За семью.
Они даже не успели закусить, как в дверь гулко забарабанили.
— Дядь Саш, отец вам велел передать, что бригада строителей уже приехала и доктор из Управы прибыл. Дипса… дисперензацию проводить будет. Витамины привёз, учебники и вас дожидается. Осмотреть хочет.
Сашка удивлённо посмотрел на Кузьмина. Тот развёл руками.
— Ну а что ты хочешь? Федеральная программа «Забота». Хозяин любит нас.
Впрочем, последняя фраза была произнесена с откровенной издёвкой.
Старшой и тут не подвёл. Порыскав по знакомым, он выяснил, какая артель строителей сейчас лучшая и нанял их для строительства трёх домов, сараев и конюшни. Причём не торгуясь. Впереди была зима, работы особой не было и пятнадцать умелых плотников отправились в путь. Сашка обсудил с бригадиром примерный план будущего хутора и работа закипела. Всего за три недели мужики сложили три здоровенных сруба из толстых сосновых брёвен, проконопатили их паклей и накрыли временными крышами из дранки.
— Ты, Александр Николаевич, не смотри что ни окон, ни дверей нет. Дереву улежаться надо. Подсохнуть. Сырое же всё.
— Ну а как же мы? — Дубинин помахал руками. — Там жить будем?
Бригадир ухмыльнулся.
— На!
И вручил Сане лопату.
Как объяснил Кузьмин, это была обычная практика в этих местах, когда дом складывали на скорую руку. Сруб ставили на камни или на кирпич, подсыпали землю по периметру, а в одном месте делали глубокий подкоп, который шёл к люку в подпол. В потолке оставляли небольшой продух и всё. Было темно, но тепло, сухо и надёжно.
— Будущим летом придём. С каменщиками. Они фундаменты поставят, а мы срубы на них заново переложим, проконопатим и крышу капитальную поставим. Можем деревянную, а можем и шифер положить.
— Так сложно…
— Ну а что ж ты хотел, Александр Николаевич! Это же не кирпич. Дерево. Оно такое. Постараться надо, зато если постараешься, то дом такой сто лет простоит и не чихнёт! Так о чём это я? А! Двери поставим. Перегородки. Окна прорежем. Можем и установить. Закажешь у нас, установка бесплатно!
— Пластик?
Мужики заржали.
— Ну ты сказал! Дерево. Но с двойным стеклом. Стекло на Базе, в магазине купить можно. Можешь сам. Можешь нам доверить.
Сашка переглянулся с Кузьминым.
— Сколько?
Бензин приходилось экономить и на пункт досмотра Егоров отправился на велосипеде. Поиски Ходока, этого Максима, затеянные им зимой, сожрали весь НЗ базы, а новых поступлений пока не предвиделось. Мать умерла почти четыре месяца назад. Младшая Сестра, которая кое-как, под действием дозы, могла «протащить» раз в неделю тонну груза, до сих пор валялась в больнице на Большой земле, и выписываться оттуда, судя по всему, не собиралась.
«Чёрт! Если она помрёт — дело плохо. Старшая может „протаскивать“ только людей».
Генерал тихо выматерился и поднажал. Сегодня должна была прибыть ещё одна группа переселенцев.
— Папа… — Марина, восстанавливающаяся после тяжёлого перелома ноги, совсем не по уставу приветствовала своего начальника. Сидя. Благо, что никто этого не видел.
— Папа… — руки девушки дрожали. — Я сегодня была старшей смены на пункте досмотра…
— Подожди, — генерал с недоумением перелистывал бумаги, — Младшая выздоровела? Я смотрю по накладной — пятьсот литров авиакеросина прибыло. И полтонны солярки.
— Папа!
Егоров оторвался от бумаг и встревожено посмотрел на дочь. У старшего лейтенанта дрожали губы и глаза были на мокром месте.
— Я сегодня была старшей смены и видела… нет, папа. Это не Младшая. Это Максим. Папа, он весь обколот! Когда мы его нашли в Алма-Ате, это был толстый румяный ЖИВОЙ человек, а сейчас это призрак. Папа, зачем мы так? Почему мы ЭТО делаем? Всё, что он мне говорил о нашей сволочной службе — правда!
Голос девушки сорвался на крик.
— Тише, тише, солнышко. — Егоров прижал дочь к груди. — Тише. Я что-нибудь придумаю.
— Папа, я всё помню, что нам говорили на инструктаже. И про то, что ставки слишком высоки. И про опасность войны, если об этом хоть кто-то узнает за рубежом. Но вот так, просто взять и убить человека…
Марина успокоилась и говорила тихо и медленно.
… медленно убивать человека просто так, ни за что… Папа, я не знаю, что мне делать. В то, что цель оправдывает средства, я больше не верю. Я хочу ему помочь.
— Это ещё не всё. Никто не знает, куда исчезла его девушка.
— Лейла тоже?! — Глаза Марины были полны слёз.
— И их родители. И друзья. Все исчезли. — Генерал задумчиво почесал подбородок. — Максим ещё здесь?
— Нет, они сразу ушли назад.
— Ну да, ну да.
Егоров посмотрел на дочь, кивнул каким-то своим мыслям и вышел.
Комендант особого федерального округа генерал-майор Егоров на самом деле не имел никаких соображений относительного того, что же ему делать. Сначала вроде бы всё было понятно. Есть мы — здесь, и «они» — там. То, как себя вела центральная власть относительно обычных переселенцев его всегда возмущало и коробило. Двадцать килограмм вещей на душу населения! Двадцать! И это при переселении в новый, дикий, неисследованный мир! И никакого оружия. Людей, по-существу, просто выбрасывали на произвол судьбы и даже не смотрели — выплывут они или утонут. Федеральные переселенцы, жившие на острове, не верили слухам о столь жёстких ограничениях. Потому что на КАЖДОГО «федерала», включая грудных детей, приходилось по полторы тонны личного груза. После жестокого расстрела людей на базе, свеженазначенный генерал едва смог удержать от открытого бунта уже своих людей. Люди были возмущены и готовы действовать. Поняв, что «перегнул палку», Хозяин спустил всё на тормозах, отозвав своих барбосов назад и никак не отреагировав на откровенно враждебный митинг «федерального» населения у плотины ГЭС.
Генерал понял — надо действовать. Первым делом он организовал исход части переселенцев во главе со своим старинным приятелем Юркой Сёминым. Он вытряс из тыловика все резервы, он снабдил этих людей тёплой одеждой и обувью. Он вытряс из бессменного Заозёрского главы Шевцова ВСЕ запасы продуктов питания и отправил их на север. Он даже сумел под носом у безопасника провернуть аферу с исчезновением двадцати автоматов. Постепенно на севере возникла сила, с которой власть, стоявшая над ним, считалась и на которую он мог опереться.
А потом всё стало расплываться и размазываться. Ориентиры «хороший» — «плохой» постепенно исчезли. С материка пошёл всё возрастающий поток грузов именно для переселенцев. По федеральной программе на остров переселялись семьи врачей, учителей, которых затем отправляли на север. Даже на бунт, случившийся три месяца назад в Заозёрном, Хозяин никак не отреагировал! Разве что после этого неподалёку от Управы появилась стоматологическая клиника, где Шевцову вставили, взамен выбитых, новые зубы. И на откровенный демарш Егорова с арестом двух десятков осведомителей не последовало никаких санкций! Это было выше его понимания! И это было хуже всего.
Егоров не понимал, чего же хочет Хозяин.
Но на «большую землю» он, на всякий случай, ездить перестал.
Купить кусок сельхозугодий в престижном предгорье в окрестностях Алма-Аты? Тьфу! Да нет ничего проще! А например, кусок заповедника? Да тоже — без проблем! Есть только одно «но» — это ОЧЕНЬ дорого. Настолько, что даже думать об этом нельзя было без содрогания.
Место, где нынче жил Максим можно было назвать одним словом — рай. Гигантское поместье стояло у подножья гор, в длиннющем горном ущелье, по дну которого бежала шумная речка. Швейцария — не Швейцария, но было очень круто. Во всяком случае, коттедж, в котором он сейчас находился ничем не уступал номеру-люкс пятизвёздочного отеля где-нибудь в Альпах.
«Жрать-то как хочется! Ёлы-палы!»
Макс посмотрел на принесённый охраной ужин и лениво отвернулся. Нужно было играть свою роль до конца. Роль ему не нравилась, но другого выхода у него не было. Доктор сказал «наркоман» — значит «наркоман».
Макс закрыл глаза и медленно застонал, ломая и выворачивая себе запястья.
«А хороший он мужик. Если бы не Док, то уже всё… фьюить и нет вас, дорогой Максим Баймуратович».
Максим изобразил под одеялом судорогу, выгнувшись всем телом, потом укрылся с головой и свернулся калачиком. Глаза его немедленно открылись. Только здесь, под одеялом, он был без присмотра. Никто его не видел и не слышал. Максим сглотнул слюну. Обжаренные бараньи рёбрышки, с луком и свежей зеленью, пахли умопомрачающе. В животе заурчало, а рот немедленно снова наполнился слюной.
«Так, сегодня ещё минус шестьсот грамм. Нормально. Док говорит — Сестрам недолго осталось небо коптить. Тогда можно будет и уйти. Дотянуть бы…»
Доктор, которого Максим знал, как «дядю Сашу», пожалел парня. Дядя Саша очень боялся куратора программы, в которой он работал, но он не мог, не мог сделать живым мертвецом этого умного и весёлого парня. За две недели, что Макс лежал на его попечении в закрытом медицинском боксе в одной сверхсекретной воинской части, они успели крепко сдружиться. Постоянный видеоконтроль сильно мешал общаться, но Док всегда умудрялся шепнуть пару ободряющих фраз, занимаясь медицинскими процедурами.
— Парень, тебя велено подсадить.
— Не надо.
Шёпот замотанного бинтами пациента был полон неподдельного ужаса.
— Через неделю будет выписка. Будет лично куратор и шеф. Тот самый.
Врач закатил глаза.
— Я вколю тебе наркотик. Настоящий. Однократное применение этой смеси привыкания не вызовет. Потом начну колоть простой физраствор. Парень, не подведи меня. Играй убедительно. И ищи момент. Вдруг у тебя получится уйти…
— Спасибо, доктор.
Макс незаметно пожал ему локоть.
Уйти не получилось. Доктор объяснил куратору, невысокому седому старичку с ледяными глазами, что этот Ходок — «железячник» и протаскивать людей он не сможет. То есть, сможет, одного-двух, но это точно его убьёт. И никакие наркотики тут не помогут. Куратор пораскинул мозгами и дал добро на эксперимент.
Это было круто! Макс стоял на сцене и он был Шахриным. И он пел, а земля под ним танцевала и плевалась в небо жёлтыми и синими камешками.
— А! Клааааааассссссс.
Это не Лейла. Это Памелаааааа…
«Кто такая Лейла?»
Макс хотел схватить Памелу за грудь, но промахнулся.
«Ух ты! Невидимая…»
Макс вырубился.
Эксперимент с двойным перебросом удался. Старшая сестра, привычно накачанная по уши синтетической гадостью, успешно провела и Макса и троих сопровождающих охранников, а Макс успешно упёр с собой всю платформу, на которой они находились, нагруженную, вдобавок, двумя тоннами железа.
Вот только вышли они чёрт знает где. На арктический лёд. Один охранник надыбал полынью и удостоверился, что под ними морская водичка. Получив пару оплеух Сестра живенько увела всех обратно, на «материк». Куратор снова пораскинул мозгами и спецрейсом отправил всю эту кодлу в Алма-Ату. Грузовая «Газель», в сопровождении чёрных джипов охраны, добралась до знакомого просёлка и весело выскочила на заснеженную поляну. В итоге, старательно пускающий слюну Макс, получил по шее от охранника. Чтоб, мол, не дёргался. Максим ожидал, что здесь его будут дожидаться люди полковника и он под шумок сумеет смыться, но ничего подобного не произошло. Поляна была давным-давно покинута.
Результатом этих экспериментов был переезд полусотни человек в поместье возле Алма-Аты. «Железячник» Максим мог работать только отсюда. Сестре приходилось постоянно летать туда-сюда между подмосковным аэродромом, откуда отправляли переселенцев и Алма-Атой, откуда в ОФО шла переброска ГСМ и прочей лабуды. Здоровья это ей не прибавляло, куратор скрипел зубами, но делать было нечего.
— Дядя Саша, вы про Лялю ничего…
Доктор незаметно помотал головой.
— Вколите мне лёгкий наркотик. Я хочу поговорить с куратором. Не хочу, чтобы он что-нибудь заподозрил.
Дядя Саша внимательно посмотрел на своего подопечного и едва заметно кивнул.
«Где там у меня ампула А1?»
— Слышь ты, кааазёол! Я. Не. Буду. Нииииииии. Чииииго. Носить. Пока не узнаю, что с Лялей. Ты пооньйаал?
— Александр Владимирович, это он под А3 разговаривает?
— Да, господин Куратор. Она уже перестаёт на него действовать в нужной степени. Рекомендую А4.
— Уже? — Куратор поморщился. — Быстро он.
— Ээээ. Ты понял меняяяя?
Изо рта непрерывной струёй текла слюна, а глаза у Максима остекленели и налились кровью. Дядю Сашу тряхнуло.
«Ничего. Однократное… да кому, я, чёрт возьми, вру? Не соскочит уже…»
— Александр Владимирович, — Куратор вынул из кармана конверт, — отдадите ему, когда он немного придёт в себя.
Старик поднялся, бросил взгляд на бездумно улыбающегося Ходока и, ни слова ни говоря, вышел из комнаты.
Солнечным апрельским утром Максим узнал, что такое ломка. Его собственное тело само жило отдельной жизнью, самостоятельно проделывая всё то, что он раньше изображал. Есть не хотелось, пить не хотелось. Хотелось сломать эти руки и выгнуть позвоночник такой дугой, чтобы он лопнул.
— Дядь Саша! Дай! Ты же видишь, мне плохо. Немножко, а? Дай. ДАЙ, ТЛЯ!
— У меня голова болит, дядь Саша. Очень болит. Ну пожалуйста, дай.
— Ааааа. Ооооо. Я устал. Я домой хочу.
— Ты, млять, врач или где? Ты же клятву давал! Помоги мне.
— Александр Владимирович, — дежурный медбрат с квадратными плечами удивлённо уставился на Дока, — а почему вы ему дозу не даёте?
Дядя Саша почувствовал, как предательски подрагивают его колени, но внешне он остался невозмутим.
— Я его врач. И Я решаю, когда и что ему давать.
Медбрат нахмурился, а Док поспешил добавить.
— Господин Куратор был не доволен тем, что наш подопечный слишком резко идёт в гору. Сделаем перерыв. Пусть в себя придёт. Хоть на недельку.
При слове «куратор» морщины на лбу медбрата разгладились.
«Ффух! Пронесло!»
— На, держи.
Из конверта выскочила фотокарточка. Лейла. Любимая. Рука, державшая фотографию, предательски ослабла и упала на одеяло. Максим зарыдал. Доктор подобрал упавший снимок, положил его на прикроватную тумбочку, поправил одеяло и ушёл.
Это была первая фотография Лейлы, которую видел Максим, на которой она НЕ УЛЫБАЛАСЬ.
Весь сентябрь и начало октября, после ухода строителей, Дубинин потратил на стратегическое планирование и заживление рёбер. И если с планами на ближайшее будущее всё было более-менее ясно, то здоровье, прямо скажем, подкачало. Мечте съездить в магазин на базе так и не суждено было сбыться. Лошадки хоть и попались смирные и объезженные, но всё равно — не «Мерседес» на автобане. За это время свояк, при помощи Олега и Славки, умудрился протянуть между всеми постройками хутора ещё один забор. Крепкий и высокий. Хоть и корявый внешне. Стена, связавшая жилые дома, баню, сарай конюшню, тянулась почти на три сотни метров, надёжно укрыв внутренний двор от диких зверей. За непоседливых и шумных детей можно было не волноваться.
Сашка собрал народ и толкнул речь.
— Значицца так. Огороды — это хорошо. Михалыч говорит, по весне наш ручей лососем кишмя кишит. Это тоже хорошо. Закупим бочонков, соли. С рыбой будем. Но. Ни рыбу, ни картошку на базаре продать не реально. Конкуренции с крупными сельхозпроизводителями мы не выдержим. Да и рыбные артели тут вовсю работают.
Свояк хмыкнул и призадумался, а остальные жители хутора начали переглядываться. Никто из них ещё и не начинал думать о «потом», понадеявшись на традиционный «авось».
— Но и закупать продукты питания — для нас это непозволительная роскошь. Спасибо Сергею Михайловичу… здесь отсутствующему. Помог.
Сашка поморщился. У мамы и Кузьмина медовый месяц был в самом разгаре. Ни тот, ни другой уже две недели в Дубровке не появлялись. Лишь дым из печной трубы, да лай собачек, свидетельствовал о том, что парочка ещё жива.
Сашка скрипнул зубами и продолжил.
— Первое. Обеспечиваем себя продовольствием. Кроме муки, понятное дело. Хотя…
Дубинин задумался. Посеять рожь ничего не мешало.
— Ладно. Дальше. Огороды по весне разобьем. Думаю поросят прикупить, кур, да, может, телят пару.
«За ружьё минимум восемь с половиной выручу. И на достройку хутора хватит и на живность останется».
Ружьё продавать не хотелось, но денег больше взять было не откуда.
— И коровку! — Лена азартно потирала руки. — Детям молоко нужно!
«Солнышко моё, как же мы со всем этим справимся?»
Супруга правильно истолковала жалостливый взгляд мужа.
— А я тебе так скажу. Глаза боятся — руки делают, вот так! — И показала Дубинину язык.
Олег, обычно всё время молчавший, согласно кивнул и поддакнул.
— Справимся. А вот насчёт икры… думаю, мы ещё пободаемся. На базаре её не так уж и много. И ещё. У меня батя раньше пасеку держал. Кое-что помню.
Это заявление вызвало нездоровый ажиотаж. Сладкого всем очень не хватало.
— Так ты пасечник? — Саня едва не прыгал от восторга.
— Да нет. Так. Имею общие представления. И всё.
«Нормально!»
— Дальше, — Дубинин прекратил шум и продолжил речь. — Во-вторых, нам нужно придумать дело, которое мы сможем экспортировать.
— Чего?
— На базаре продать! — Экономист Бахмутов хлопнул себя по коленке. — Здесь что-то произвести и доставить в Заозёрный или в скупку на Базе.
— Есть идеи? — Дубинин вопросительно обвёл взглядом всех присутствующих. Народ притих и задумался. Идей не было ни у кого.
— Ладно. Вот вам всем задание. Думать.
Сегодня на заставе дежурить выпало свояку. После налёта Кузьмин посоветовал не расслабляться и организовать охрану. Поскольку дорога на хутор была одна, по распадку, вдоль ручья, то на прощание бригада плотников за несколько часов сложила в самом узком месте, на тропе, маленький, три на три метра домик. С маленькой дверцей и окошком, обращённым на тропу. Мужики, после ухода строителей, как следует поработали, расчистив тропу вперёд метров на сто. А густой ельник, росший справа от дорожки, дополнительно нашпиговали нарезанными ветками и палками. Апофигеем фортификационной мысли горожан был длинный еж, которым эту дорогу перегораживали и кусок непонятной железяки на верёвке, любезно одолженный Михалычем. Это была сигнализация. Кузьмин, притопавший посмотреть на труды хуторян, сначала долго и жизнерадостно ржал, но потом сменил гнев на милость и сообщил, что «ежели часовой одним местом щёлкать не будет, то…»
— В принципе, хорошо. Сигнал подать успеет и ладно.
Саша выдал Володе ещё один самострел и отправил его дежурить. Ещё было совсем не поздно. Часа четыре пополудни, но северные сумерки уже вступили в свои права.
«Эдак зимой тут вообще… Ночь полярная?»
Дубинин выдохнул изо рта мощную струю пара и, поёживаясь, пошёл обходить хутор. Первый выпавший снег растаял, оставив после себя раскисшую землю и комья грязи на сапогах. Мужчина поймал себя на мысли, что чёрная стена близкого леса его уже не пугает. Что он привык к холодному и солёному ветру. А дом без окон и дверей не кажется ему дикостью. И удобства во дворе. Да нормально! Проживём!
Дубинин обошёл все дома, подёргал калитку. Заново оценил высоту и корявость Великой Вовкиной Стены и уже было собрался нырнуть в подкоп своего дома, как на бревенчатой стене мелькнул всполох света.
«Молния?»
Сашка задрал голову. На абсолютно чистом небе загорались звёзды и не было ни одного облачка.
Тах-тах-тах.
Ветер со стороны залива окреп и донёс едва слышимое тарахтенье дизелька.
Дубинин на секунду остолбенел. За три с половиной месяца он уже забыл о том, что такое двигатель.
— Ё!
Мужчина нырнул в темноту дома, тихонько, стараясь никого не разбудить, нащупал ружьё и рванул к берегу. На обрыв Сашка выскочил уже в почти полной темноте. Кораблик метров пятнадцати в длину стоял на якоре в полусотне метров от того места, где Михалыч обычно хранил свою плоскодонку. Двигатель уже был заглушен, а с борта кораблика федералов (Уффф! Точно они!) в сторону берега светил прожектор. По освещённой дорожке к пляжу уже плыла маленькая надувная лодочка битком набитая народом.
Дубинин напряг зрение. Было темно и далеко, но то, что за спинами орудующих вёслами людей висели автоматы, он разглядел. На берегу возникла фигура Кузьмина и в руках у него тоже был…
— Ах ты ж твою мать!
… автомат!
Сашка подскочил и опрометью бросился к переправе через ручей. Как он в темноте умудрился не свернуть себе шею, прыгая вниз, а потом, не обращая внимания на разболевшиеся рёбра, одним махом перескочить перекат и влететь наверх из ущелья, он так и не понял.
«Мама, я сейчас! Михалыч, держись…»
Двор Кузьмина был ярко освещён переносными фонарями и заполнен кучей незнакомцев, под ногами которых, яростно лая, крутились дворняжки. Позабыв об осторожности Дубинин нёсся во весь опор к дому.
— Стой! Стрелять буду!
Приклад ружья сам собой прилип к плечу.
— Сам стой!
Сашка, судорожно дыша, водил стволом вправо-влево и ничего не видел. Рёбра после такого стипль-чеза ясно дали ему понять, как он был неправ. Перед глазами вспыхивали зелёные и розовые кляксы, а на лбу выступила испарина. Потом откуда-то сбоку возник плотный сгусток темноты и забрал у него из рук ружьё.
— Мужик, ты чего, сдурел? На людей с ружьём кидаться?
Голос был насмешлив и дружелюбен. Кровь перестала стучать в ушах, и до Дубинина донеслось мирное мамино «и мне тоже очень приятно». Сашка обхватил себя за ноющие бока и со стоном повалился на землю.
— Кузьмина позовите. Или маму.
Сгусток тьмы, на поверку оказавшийся дюжим мужиком, удивлённо присвистнул, одним рывком поднял Сашу на ноги и поволок его на плече до фазенды Михалыча.
— Во, глядите!
— Сынок!
— Всё нормально, мам.
Прибывших на лодке мужчин оказалось всего четверо, включая сцапавшего его часового. В доме было непривычно светло и Саша, окончательно придя в себя после забега, осмотрелся. Мама хлопотала, накрывая на стол, Кузьмин стоял посреди комнаты, разговаривая с пожилым грузным мужчиной, а двое молодых ребят, одетых как рыбаки, в нечто бесформенное и прорезиненное, сидели на крыльце и протирали автоматы. Часовой снова нырнул в темноту.
«Грузный» посмотрел на Дубинина и что-то прошептал. Кузьмин поморщился.
— Саша! Знакомься. Это Андрей Андреевич. Мой старинный друг и, по совместительству, начальник порта и капитан корабля. А это…
Михалыч кивнул своим мыслям и с нажимом посмотрел на моряка.
… а это — мой сын. Александр.
Мама замерла, Сашка поперхнулся, а капитан с интересом посмотрел на незнакомого парня.
— И потом, Саша — глава общины на хуторе с той стороны ручья. Без него — никак.
Моряк помялся немного, но потом крякнул и махнул рукой.
— Смотри, Михалыч. Под твою ответственность.
Моряки отказались от водки. И к чаю они не притронулись.
— Ну, Андреич — Кузьмин внимательно посмотрел на гостя, — рассказывай. Что тебя принесло посреди ночи.
Часы с кукушкой на стене показывали половину шестого вечера.
Моряк закусил губу и уставился в стол.
— Значит так, товарищ капитан первого ранга. Слушайте очень внимательно. Сегодня утром, при переброске очередного груза с «большой земли»…
У Сашки почему-то тяжело и глухо забилось сердце. Чутьё подсказывало, случилось нечто из ряда вон выходящее. Кузьмин подобрался и был само внимание.
— Генерал Егоров и его люди атаковали конвой. Егоров — убит. Трое его ребят — убиты. Самое главное. Убита Сестра. Новый Ходок — захвачен. Позавчера пришло сообщение, что вторая Сестра скончалась в больнице на «материке». Всё, Михалыч. Дело сделано. Мы в автономке.
Сашка сидел в прострации. Новости оглушали. На лице Кузьмина не дрогнул ни один мускул.
— Дальше.
— Из группы Егорова в живых осталась только его дочь, Марина. Она серьёзно ранена, но врачи говорят — будет жить. Ходок, этот, как его… Максим. Тоже ранен. Не сильно, но тем не менее.
— Зачем. Ты. Сюда. Пришёл?
Моряк поднял глаза на друга.
— Спрячь у себя Ходока. Про тебя не знает никто. Только я и трое моих ребят. Ты их всех знаешь. Ходока нельзя никому отдавать. Его просто растерзают. Его заставят попытаться кого-нибудь перебросить назад. Он не сможет. Мне Марина рассказала. Она этого парня на Земле брала. Он «железячник», но в исключительных обстоятельствах может протащить одного-двух. Страшной ценой. И ещё. Его подсадили на наркоту. Он едва жив. Его будет ломать. Серьёзно будет ломать. Ну как? Примешь?
— Какая обстановка на острове и в Заозёрном?
— Заозёрный пока не в курсе. У нас всё кипит-бурлит. Люди растеряны, но паники нет. Всё-таки контингент у нас — что надо. Первый сорт. Завтра я соберу учредительное собрание и назначу выборы… эээ… Президента. Тьфу, чёрт, Головы.
— Ты самый старший по званию, получается? Так? Мгм… что ж. Ясно. Максим на катере?
— Да. Здесь я оставлю Пашку с пулемётом. На всякий случай. К тому же — он фельдшер. Мало ли что.
Кузьмин посмотрел на Дубинина.
— Саша. Получишь у меня два… нет, три автомата. Организуешь на тропе полноценный пост. Если кто сунется — скажете, что у нас тиф. Пашка вам поможет всё наладить.
Парень, сидящий в дверном проёме поднял ладонь и кивнул. Помогу, мол.
— Кому из своих ты доверяешь, как себе?
— Свояку.
Кузьмин вынул из ящика увесистую пачку денег.
— Через пару дней это не будет стоить ничего. Пусть Володя немедленно выезжает в Заозёрный и скупает продовольствие, одежду и вообще всё, что возможно!
Капитан, с интересом прислушивающийся к разговору, одобрительно покачал головой.
— Це дило. И ещё… парень, — он тяжело посмотрел на Дубинина, — никому. Ничего. Ты понял?
Дубинин наблюдал за тем, как из лодки выносят плотный спальный мешок и не верил своим глазам. Здесь. В двух метрах от него. Была самая большая ценность на Земле.
«Ха! Два раза ха! На ДВУХ Землях».
У ценности было худое, бледное лицо. Коротко стриженные седые волосы и потрескавшиеся губы.
Да… ещё эта «ценность» металась в горячечном бреду, матерясь и обещая убить какого-то куратора.
Человек устало закрыл глаза и помассировал виски.
— Значит, вы считаете, что Егоров всё-таки это сделал?
Невысокий пожилой человек с колючими глазами не стал подскакивать и вытягиваться по стойке «смирно». Он запросто налил себе минералки и, не торопясь, отхлебнул.
— Думаю да.
Хозяин долго молчал, изучая бесстрастное лицо куратора проекта.
«Вот и всё. Я сделал всё, что смог».
— Начинайте сворачивать программу. Подчищайте всё.
— Есть.
— Спецконтингент. Вашу службу вербовки и силовиков… — Хозяин помолчал. — Всех кто знает. Доложите…
Гость встал.
… да сядьте вы! Доло… расскажите. Своими словами. Про Родину. Они выживут?
Опытный взгляд Куратора уловил едва заметную нотку беспокойства Хозяина. Старый ГБшный волк примуел.
«Да он же на самом деле, искренне переживает! Эге… кто бы мог подумать…»
— Выживут. Я даже думаю, что если Егоров сумел Ходоков живыми взять, то, рано или поздно, они ещё объявятся.
— Хорошо. Так что там… без цифр. — Хозяин снова взялся за виски. Голова болела неимоверно — новость о том, что переброска не вернулась, выбила его из колеи. Впервые за многие годы захотелось напиться.
— Агент «Светляк» за три дня до… инцидента докладывал о том, что морально к акции Егоров подготовлен. Причём движут им исключительно положительные побудительные мотивы. Сострадание, справедливость и так далее.
— «Светляк», — Хозяин скривился. — Уже можно. Кто это? Его дочь?
Куратор не был удивлён. То, что у Хозяина есть свои каналы информации, было очевидно.
— Да. Марина Егорова. Считаю, что момент для обрыва контактов очень удачный. Сдерживать поток информации «на сторону» становится всё труднее. За последний год нами пресечено восемнадцать попыток контакта с китайскими и западными спецслужбами. Так же считаю, что на волне восстановления справедливости Егоров сможет удержаться у власти. Исключительно честный и умный человек.
Взгляд старика смягчился и он попытался быть очень убедительным.
— Верьте мне. Он ваш проект не просрёт. Они будут жить. Долго и счастливо. Мы так и не узнали, что такое Родина, но, может быть, когда-нибудь…
«Дай то Бог!»
— На Острове живёт около двух тысяч семей, а на Северной земле — ещё пять с половиной тысяч. Прекрасно развитое, высокоэффективное сельское хозяйство. Есть пять крупных ферм. Выращивают рожь, овёс, гречиху. Да всё, что в том климате растёт, то и выращивают. Есть две конефермы. Масса сельхозтехники приспособленной для работы на конной тяге.
Куратор достал папку с цифрами, но хозяин кабинета опять махнул рукой.
— В настоящее время, — мужчина запнулся, — по крайней мере, по состоянию на прошлую неделю, наблюдается переизбыток производства продуктов питания. Мне докладывали, что несколько мелких хозяйств на грани разорения. Почти у каждой семьи, даже на острове, есть подсобное хозяйство. Чаще, конечно, по мелочи. Но всё равно. На мысе Ветреном начата полупромышленная добыча калийной соли на удобрения. Не пропадут. Что ещё. Силами уголовных заключённых на руднике добывается некоторое количество железной руды. Пока в отвал. Как задел на будущее. Есть угольная копь. На Севере. Правда уголь там бурый и не очень хорошего качества. На федеральном складе есть большие запасы цветных металлов, стали и изделий из неё. ГЭС уверенно покрывает нынешние потребности в электроэнергии острова и, по подводному кабелю, Базы. Сейчас начаты работы по постройке ЛЭП до Заозёрного.
Старик положил папку с бумагами на стол и перевёл дух. Он как-то не ожидал, что весь финальный отчёт перед Хозяином будет таким… неофициальным и… неторжественным.
— На севере работает кирпичный завод, цементное производство, три лесопилки и ДОК. Правда, пока только доску и брус выпускают. До фанеры не добрались пока. Но кадры есть. Работают. На острове есть стекольное производство и фабрика по производству моющих средств. Небольшое фармацевтическое производство. Есть механический завод. По промышленности всё.
Хозяин кивал головой и что-то чиркал в своей тетрадке.
— Люди?
— Эксперты заявляют, что после подавления бунта остались только самые лучш…
— Я не о том. Медицина, образование?
— Два больших госпиталя. Три поликлиники, одна из них специализированная — стоматология. Медицинское училище. Работает только два года, выпускников ещё не было.
Образование налажено. Есть запас учебной литературы. В планах — создание педагогического училища. Это всё.
— Проблемы?
— С транспортом беда. Основа грузоперевозок — гужевой транспорт. Средневековье какое-то. Ну и… нефть.
Хозяин поднял на докладчика взгляд своих бесцветных глаз.
— Завтра утром доложите мне о полном закрытии проекта.
Старик поднялся.
— Есть! По сотрудникам и спецконтингенту ясно. Как быть с задержанными по делу?
— Припугните, дайте денег и поселите их… где-нибудь поближе. Ещё вопросы? Идите, работайте.
Хозяин проводил взглядом старикана и снял трубку.
— Завтра вечером. Не позднее. Работайте.
Мужчина аккуратно убрал с серебряного подноса графин и стаканы и также аккуратно положил на неё тетрадь.
«Ну вот и всё. Прощай, Родина! Хм. Звучит не очень… где-то я такое уже слышал. Егоров, не подведи меня. Вытяни их. Хоть за уши, но вытяни. Я сделал всё, что смог. У тебя лучшие, прекрасно образованные люди и целый мир перед тобой».
Человек пошарил в столе и выудил обычный коробок спичек. Вопреки предположениям ближайшего окружения, Хозяин не готовил себе «запасной аэродром». Он даже не искал выгоды. Никакой. Даже финансовой. Никто бы ему не поверил, если бы он об этом рассказал. Он никого не разубеждал в их заблуждениях. Все были абсолютно уверены, что вот-вот и… И что-то будет, в общем. Небо в алмазах. Тропические острова и замки в горах. Поместья и…
«Идиоты! Это всё, всё будет, но не для вас. А для них…»
Пот, кровь, слёзы. Обман и ложь. Миллиарды рублей. Сотни погубленных жизней. Всё это он затеял ради одного…
Огонёк нехотя пополз по ветхой и затёртой бумаге и в кабинете ощутимо потянуло дымом. Сработала сигнализация и на пороге возник встревоженный секретарь и несколько охранников. Хозяин махнул рукой и они, потоптавшись на пороге, скрылись за дверью.
Через минуту на горячем подносе лежал только пепел.
«Хм. А ведь уже сейчас, где-то там, существует ещё одна РОССИЯ».
Эта мысль привела мужчину в хорошее настроение, он быстро смешал дорогущей авторучкой кучку пепла и налил себе стакан «Боржоми».
Подарок от Нино оказался как нельзя кстати.
— Сволочи, — Игорёк, завзятый трепач и балагур был непривычно серьёзен. — Сволочи. Жили себе люди, детей растили…
— Ага, сволочи.
Лёшка рассеяно ковырялся в земле прутиком и озирался по сторонам. — Я с батей, царство ему небесное, и с брательником сюда обозы приводил. Последний раз прошлой осенью. Богатый хутор был. Батя сюда перебираться хотел. Уже и с дядей Сашей поговорил. А оно видишь, как получается.
От хутора не осталось ничего. Только массивные каменные фундаменты, сложенные позапрошлым летом бригадой каменщиков, которую он, Алексей, лично привёз сюда на своей телеге.
— Ты смотри, даже заборы спалили.
Вид вокруг был невесёлый. Судя по всему, дома и сараи сожгли по весне, пока ещё не сошёл снег. Головёшки вокруг валялись изрядно вымытые и гарью уже не пахли. Хуже всего были не сиротливо торчащие в небо печные трубы, и не запущенные огороды вокруг. Хуже всего был крест. Корявый и торчащий аккурат между двумя домами на большой, явно братской, могиле.
— Ну чего расселись! — Голова отряда ополченцев зло сплюнул, — пошли отсюда. Делать тут больше нечего.
Перемазанное сажей лицо ясно дало понять, что бывший дружинник Управы, а ныне командир отряда самообороны с заозёрных хуторов, лазил по развалинам в надежде найти хоть какие-нибудь подсказки о судьбе жителей Дубровки. Когда-то давно, в прошлой жизни, он был участковым.
Игорь закинул на плечо копьё, кивнул другу и поплёлся к телегам.
— Расскажи о нём. Если всё, что Шевцов говорил, правда, то, получается, ты его должен был видеть.
— Получается так. — Алёша разрядил арбалет и повесил его на плечо. — Я и представить себе не мог, что это ОН. Так, обычный нарик. Дядя Саша его на поводке выгуливал.
— В смысле?
— Да он на море смотреть любил. И орать. Подойдёт к обрыву, уставится на бухту и орёт.
— Чего орёт? — Старшой с интересом прислушивался к разговору двух приятелей.
— Да просто орёт. А. И всё. А там же высоко, ну Дубинин к его поясу верёвку привяжет и стоит сзади. Страхует. Привязывал.
Младший сын погибшего зимой в стычке с уголовниками караванщика помолчал.
— Не в себе он был. Псих. Молчал всё время. Только на море и орал. Худой, как щепка. Бомж натуральный. Батя ещё удивлялся, чего это с ним дядя Саша столько возится.
— Думаешь выжил он?
— Да ну… — Алёшка махнул рукой. — Не жилец. Да ещё эти козлы налетели.
— Может, всё-таки проверить? Опознать сможешь?
— Шеф! — Приятели уставились на мужика с круглыми глазами, — охота копать — копай. Мы — не будем!
— Нет, не хочу, — Командир покачал головой, — кто бы мог подумать, что они его здесь спрятали.
Все одновременно обернулись. На огромной поляне, оставшейся позади, не было ничего. Лошадь всхрапнула, телега подпрыгнула на корневищах, торчащих из земли, и море исчезло за поворотом. Игорёха повеселел и пихнул друга в бок.
— Ну чего, Машка тебе уже дала или всё обещает?
— А не пошёл бы ты!
Мужчина открыл глаза, поднёс ладони к лицу и принялся их сосредоточенно рассматривать.
«Нет. Это не мои руки».
Мужчина моргнул и задумался.
«А мои тогда какие? Откуда я знаю, что это не мои?»
Он сел и осмотрелся. Подвал. Вонь. Тряпьё.
«А я — кто? А? Кто я?»
Очень захотелось есть. Рука мужчины сама собой нырнула в ворох пакетов лежащих у мокрой стены и выудила оттуда кусок чего-то плесневелого и мерзко пахнущего.
«Это еда?! Я. Это. Есть. Не. Буду!»
Желудок протестующее взвыл, но рука уже запустила вилок гнилой капусты в темноту.
— Ты дебил! Ты, мля, чего еду бросаешь? Сегодня ничего не получишь, тварь.
Из темноты в ответ прилетел пинок по ноге и вонь дешёвого портвейна.
Мужчина вздрогнул.
«Талас! Гадость! Откуда я знаю, что это „Талас“?»
В темноте пьяно хохотали несколько голосов. В том числе — визгливый женский.
«Ляля? Кто это? Ляля… Я знаю, я… я… Максим».
Бывший владелец эвент-агентства повалился на склизкий матрац. Запах блевотины и испражнений резко шибанул в нос. Максим захрипел, от омерзения его скрутило и вырвало.
«Это не я. Это не со мной!»
Максим Баймуратович Укасов потерял сознание.
— Ну что же. Похоже все, наконец, в сборе. — Кузьмин внимательно осмотрел присутствующих. Кроме его заместителя, начальника порта Андрея Андреевича, в зале совещаний Управы Заозёрного была вся верхушка переселенцев. И федеральных и… тьфу! Нет никаких «федеральных» и «простых».
«Есть люди и есть нелюди… и всё».
Верховный ещё раз оглядел притихших людей. Пал Палыч Шевцов, бессменный лидер посёлка. Мужик неплохой, но себе на уме. Хотя…
«Да нет, вздор! Ему можно доверять, тем более, что он уже и сам в курсе».
Сёмин. Странный человек. С одной стороны про таких говорят — настоящий Офицер. Именно так. С большой буквы. А с другой стороны… не удержал своих подчинённых в узде. Самые жестокие и дерзкие банды возглавляли именно его выкормыши.
«Ладно… с ним посмотрим».
Марина Егорова. Представляет гражданскую власть острова. Ну с ней всё ясно. Ноль амбиций. Бездна чувства вины. Вот и пашет.
«Энтузиаст-общественник, блин… но полезна, полезна».
И два десятка глав общин, хуторов и посёлков.
И Саша.
«Ну тебя на закуску оставим».
На незнакомого обществу Дубинина это самое общество периодически метало заинтересованные взгляды.
— Андрей, докладывай. Что с «полковничьими»?
Сёмин немедленно покраснел и набычился.
«Ну-ну, подёргайся, подёргайся. Ты своё уже отдёргался, хотя формально север тебе ещё подчиняется… ладно… живи покуда».
— Ушли, проклятые. Там за хребтом их хрен сыщешь. Зато зачистили весь юг.
— Конкретнее.
— Объединённые силы ополчения, дружины Заозёрного и наших силовиков на сегодняшний день уничтожили всех…
Капитан торжествующе прокашлялся.
— Всех бывших заключённых с рудника, разбежавшихся во время бунта. Шестьсот двадцать душ.
Народ одобрительно зашумел. Каторжане за полгода вольницы успели наворотить такого, что жалости к ним и их семьям не испытывал никто.
— Заодно, частью постреляли их баб, — Заместитель Верховного смущённо почесал нос. — А частью — нахрен вывезли. На островок. Полста миль к востоку. Пусть живут, как хотят. Я их предупредил: сунетесь — убьём.
— Это жестоко. — Егорова поджала губы, а из задних рядов пришелестело.
— Да пошла ты…
— Шевцов. Что с переписью? Управились? Докладывай.
Палыч вздохнул и с трудом поднялся. Нога, простреленная бандитами при нападении на посёлок, до сих пор болела.
— Да сядьте вы!
Палыч благодарно кивнул.
— Что получается. За полгода от рук преступников на хуторах и в посёлках погибло почти четыреста человек. Сильно конефермы пострадали. Их разграбили в первую очередь. Сейчас собрали уцелевшие кадры, лошадей пособирали, где могли. Одну ферму восстановили. ДОК сгорел.
— О людях, Палыч.
— Женщин много изнасилованных. Всего зарегистрировано почти пятьсот случаев. А сколько ещё молчит — один Бог ведает. Вспышка венерических заболеваний сейчас страшная. Врачи делают что могут, но говорят — аукнется это нам потом. С рождаемостью.
Шевцов посмотрел на Кузьмина.
— Ваши сильно помогают…
Помолчал и будто выплюнул.
— Федералы.
Дубинин слушал и офигевал. Оказывается, пока они там у себя в медвежьем углу тихо-мирно жили, здесь бушевала настоящая война! С сотнями жертв. А они — ни сном, ни духом. И «папаша» хренов! Мог бы предупредить. Хорошо, что хоть автоматы оставил. Докладчик заговорил о его хуторе и Саша, встрепенувшись, вернулся на совещание.
— Последний случай. Хутор Дубровка, на побережье. Полностью сожжён. Убиты все жители. Кто это сделал, мы пока не знаем. Думаю, одна из тех банд, что мы недавно уничтожили.
Народ удивлённо и встревожено загомонил — уничтожение целого хутора со всеми жителями было случаем из ряда вон выходящим.
Шевцов криво улыбался, глядя на Кузьмина.
— И ХОДОК тоже… убит.
В зале повисла тишина.
«Ай да Палыч! Молодец! Знал, но ничего и никому…»
— Какой ходок? Он же умер… — Марина растеряно оглянулась на Кузьмина. Зал взорвался вопросами и криками.
— Тихо! — Дубинин с изумлением понял, что это крикнул он. Все присутствующие с не меньшим изумлением обернулись к неизвестному мужику — тот поднялся на ноги и коротко поклонился.
— Разрешите представиться, Дубинин Александр. Хозяин хутора Дубровка. Я расскажу вам про Максима. Про Ходока.
Глаза собравшихся заинтересовано заблестели.
— Дело было так…
Макс остервенело скрёб своё тело пучком травы, сидя прямо посередине реки. Голышом и на виду у всех. Рядом, прижатая камнями, полоскалась одежда. Ну как одежда. То, что на нём было надето это… это… это…
Макса бросило в дрожь. ЭТО было на нём надето!
Чёрт! Чёрт! Чёрт!
Макс от омерзения заорал и принялся терзать свою кожу в три раза активнее. Он сидел в мелкой и вонючей речке, все берега которой были завалены горами мусора. Вода была мутная и пахла чем-то очень нехорошим, но Максу было наплевать. Сейчас это было блаженство!
Он выполз из канализационного коллектора, как только пришёл в себя и очнулся. Руки дрожали, ноги подгибались. Но он всё равно выполз на белый свет, сопровождаемый равнодушными взглядами соседей. Это была Алма-Ата! Какой район это был, он не знал, но эти силуэты гор ни с чем нельзя было спутать.
Укасов застонал и схватился за голову — память вернулась разом. Вся его жизнь вплоть до того момента, когда ТАМ на них бросились неизвестные люди и конвоир, пожав плечами и глухо матюгнувшись, выстрелил ему в грудь.
Максим, подвывая от ужаса, содрал с себя кишащую живностью рубашку. На тощей груди, возле сердца, красовался старый шрам. Со следами кондовой штопки. С самым безумным видом он осмотрелся. Промзона. Частный сектор. Пыль. Грязь. Смог. ААААА! Впереди была речка.
Распугивая своим видом редких прохожих, грязный, заросший бомжара, торопливо ковылял к мосту.
«А что дальше то? Как я здесь оказался?»
Рука, судорожно сжимавшая пучок травы, замерла. Максим огляделся внимательнее, заметил среди куч мусора дохлую собаку и сморщился.
— Это, блин, Шанырак какой-то. А это, наверное, Большая Алматинка.
Большая Алматинка на этой северной окраине города, густо заселённой репатриантами из Монголии и прочими приблудами, уже не имела гранитных берегов и скамеечек вдоль набережной, зато могла похвастаться целыми мусорными островами. Некогда прекрасные поля и теплицы пригородного совхоза в лихие девяностые были самым наглым образом захвачены аульным людом, валом валившим в столицу. И сейчас это место, носящее святое имя — Шанырак, было загажено так, что власти уже всерьёз задумывались о том, что бы пригнать сюда бульдозеры. И пару танков. Ибо местные будут сопротивляться на всю катушку.
Смыв липкую грязь и как следует прополоскав волосы и куцую бородёнку, Максим приободрился и принялся размышлять вслух.
— Так. Алматы. Лето. Жрать хочу.
Макс осторожно глотнул водички прямо из реки.
— Денег нет. Документов нет. Одежды…
Он посмотрел на полощущиеся штаны.
… тоже нет.
Мужчина поднялся на ноги, обернул задницу мокрой тряпкой и почапал прямо по воде в сторону видневшихся на горизонте небоскрёбов.
«Что за родители такие! Убивать таких надо! Отпустить ребёнка одного в таком районе!»
— Девочка, не бойся, я просто позвоню с твоего телефона и всё.
Девочка только дрожала, с ужасом глядя на утянувшего её под мост бомжа. По-русски она, похоже, почти не понимала. Максим, в свою очередь, несмотря на папу — казаха, по-казахски и двух слов связать не мог. Он приложил палец к губам.
— Тихо. Тссс.
Девочка залилась слезами и закивала. Макс почувствовал, как стыд заглушает чувство голода.
«Да что ж такое!»
Максим отошёл на два шага и уставился на телефон. Календарь показал десятое мая тринадцатого года. Он удивлённо присвистнул и показал экран девочке.
— Это правильная дата? Да?
«Три года! Мамочка, три года!»
Из оцепенения его вывело шевеление ребёнка.
«Ну что ж, на память я никогда не жаловался. Начнём».
Первые три номера не отвечали. Макс напрягся, вспоминая номера шапочных знакомых. Звонить Лейле или родителям он опасался. Как и близким друзьям.
— Алё, Юрбан, салам, узнал? Это Макс. Да, он самый. Да приехал только что. Угу. Как, в бильярд ещё режетесь? Хочу тебе долг отдать. Помнишь, я тебе четыре сотни евриков продул? Сможешь сейчас подскочить за мной? Запоминай…
На самом деле Максим никогда на деньги не играл. И тем более — в бильярд.
Старая Королла тормознула у моста, когда уже окончательно стемнело, а голый Максим замёрз так, что зуб на зуб не попадал. По ночам с гор, особенно вдоль реки, дул холодный и свежий ветер.
Было видно, что Юрка недоумённо озирается и терзает телефонную трубку, в надежде узнать, где же это шляются его четыре сотни евро?
Макс повертел в пальцах симку, вытащенную из аппарата девочки, вздохнул и вылез на дорогу прямо перед автомобилем. Водитель вздрогнул, уставился на почти голого тощего мужика и врубил заднюю.
Дальше было кино. Голливуд, одним словом. Макс (и откуда только силы взялись!) в два прыжка догнал не успевшую набрать ход машину и запрыгнул на горячий капот.
— А, гадство!
Тощий живот обожгло.
— Мужик, ты чего? — Юрка включил дворники, за которые Макс держался. — Слезь!
Давний партнёр по бильярду был напуган и растерян. — Слезь, говорю!
— Юрбан! Заткнись, это я!
Истории сочинять Максим всегда был горазд. Он поведал морщившему от запашка нос Юрке душещипательную повесть о том, как его ограбили и избили, а потом на три года превратили в раба, заставляя вкалывать на бахче где-то в районе Балхаша. И как он сумел убежать, но уже здесь, на реке его ограбили бомжи. Юрка его истории ни фига не поверил, но Макс простым русским матом убедил его остаться.
— Значит так. Едешь в магазин. Покупаешь там три пятилитровые фляги воды. Шампунь. Ножницы. Одежду купи. И обувь. Сорок первый размер. И пожрать.
— А какую одежду…
— Да, блин, хоть какую! Сделаешь, потом отвезёшь меня домой — с меня сразу пять сотен баков, уяснил?
Юрка, судя по всему, опять вдрызг проигрался, а потому немедленно «клюнул». Он кивнул и торопливо добавил.
— Штука.
А потом, извиняясь, развёл руками.
— Инфляция.
Юрку Макс «кинул». Он сожрал два «сникерса», вымылся чистой питьевой водой. С шампунем и мылом. Как смог обкарнал свою шевелюру и обстриг усы и бороду. Нацепил на себя жуткий китайский спортивный костюм и резиновые сланцы. Юра перестал морщиться и милостиво разрешил сесть в машину.
— Куда ехать то?
— Не знаю, Юра. — Макс серьёзно посмотрел на старого знакомого. — Денег у меня нет. И дома у меня нет. Можешь меня здесь оставить. Можешь к себе отвезти. Один до сих пор, небось, живёшь?
Юра оцепенело смотрел на то, как его пассажир поигрывает канцелярскими ножницами. До него только сейчас дошло, во что он влез. Макс понимающе прищурился.
— А всё деньги проклятые… да, Юрий Дмитриевич?
Юрий Дмитриевич согласно кивнул.
Макс вздохнул.
— Ладно, довези меня до магазина, купи мне телефонную карту и всё. Можешь быть свободен.
Долговязый водила затравленно посмотрел на тщедушного пассажира и снова кивнул. Максим изменился так, что Юрка нисколько не сомневался — пырнёт и не поморщится. Блин, идиот! Какие деньги? Он же никогда с ним на деньги не играл.
Юрка сплюнул в окно и не спеша поехал к придорожному магазину.
«Вот, тля! Последние деньги истратил…»
Взяли его быстро и некрасиво. С руганью, заламыванием рук и пинками по рёбрам. Потом к магазину, возле которого Макса высадил Юрка, визжа покрышками прилетела раздолбанная «ауди» из которой выскочил толстый пожилой мужчина и принялся молотить Макса пудовыми кулаками. Полицейские, прочёсывавшие район нападения на девочку, так удивились, что перестали пинать задержанного бомжа.
— Уважаемый! Вы кто? А, вы отец… тогда конечно. Но только… уважаемый, не до смерти, пожалуйста? А то… сами понимаете…
В конце концов «уважаемый» устал и патрульные, доложив по рации о поимке маньяка, закинули бесчувственную тушку Укасова в труповозку, прицепленную к дежурному УАЗику.
Как ни странно, но проснулся Максим не от боли, а от голода. В милицию он никогда раньше не попадал и как выглядит «обезьянник» знал лишь понаслышке. Продрав опухшие глаза и оглядевшись, Макс пришёл к выводу, что жизнь налаживается! Во всяком случае, это никак не походило на вчерашнее пробуждение в канализационном коллекторе. Налицо был явный прогресс.
«Угу! А завтра я в люксе „Рахат паласа“ проснусь…»
В маленькой камере кроме него находилось ещё три человека. «Коллеги» дружно храпели и не обращали на новенького никакого внимания. Макс приободрился. Пока тюремные ужасы были не столь ужасны. В коридоре загрохотали двери и послышались шаги. Зазвенела посуда и снаружи потянуло запахом еды.
— Имя? Зовут тебя как? — Усталый следователь посмотрел на часы.
«Десять вечера. Домой. Спать. Ну его…»
— Федя.
— Ладно «Федя», сейчас мы у тебя снимем отпечатки, — следак зевнул, — а там посмотрим.
Выбивать показания было лень. Хотелось пожрать и завалиться спать.
— Сержант! Уводи его.
Макс честно думал, что в этом занюханном полицейском здании, не видевшем ремонта с дремучелохматого года, ему намажут пальцы краской, а потом тиснут их на бумажку. Как в кино. Ага! Щаз. Его завели в маленькую комнатёшку, до потолка заставленную компьютерами и прочими прибамбасами и велели вытереть руки бумажной салфеткой.
Макс вытер.
Потом тот же сержант велел положить ладони на стекло и закрыть глаза. Самое интересное, что всё происходило вежливо и без насилия. Максим искренне подивился такому прогрессу в родной полиции и положил ладони, как ему велели.
«Сканер, обыкновенный. Ну как же…»
Макс скривился. То, что его отпечатки есть во всех базах, вплоть до Интерпола он нисколько не сомневался.
А потом тот же вежливый сержант отвёл его обратно в камеру.
— Добрый вечер.
— Скорее уж — доброй ночи.
— Извините за поздний звонок. Только что мне позвонил дежурный из центрального вычислительного центра. Из районного отдела полиции города Алматы пришли отпечатки. Совпадение с номером первым из списка «А» сто процентов.
— Список «А»? Помню. Вы уверены?
— Так точно.
— Генерал. Любой ценой задержите эту информацию. Хотя бы на час.
— А…
— Все наши договорённости в силе. Мы вам перезвоним.
Толком поспать Укасову так и не дали. Посреди ночи в камеру вломились крепкие мужчины в штатском, подняли его на руки, цепко держа за почти все возможные части тела и вынесли его на улицу. Краем глаза Макс успел заметить, что здание, в котором он находился, полностью оцеплено, а улица — перекрыта.
Накатила апатия. Даже если бы у него сейчас под рукой оказался пистолет, он бы не выстрелил себе в лоб. Не потому что страшно. А потому что — всё равно. Максим закрыл глаза, вдохнул полной грудью родной алматинский смог и успокоился.
«От судьбы не убежишь».
Третье по счёту утро, после того как к нему вернулась память, Максим действительно встретил в люксе «Рахат паласа».
«Наглость — второе счастье!»
Ночью, когда его вынесли на улицу и погрузили в микроавтобус, он не удержался и по привычке ляпнул.
— В номера!
«Сейчас шлёпнут».
Сидевший в темноте салона человек пошевелился.
— Куда изволите?
Макс, с высоты своего положения, повёл подбородком.
— Вооон туда!
Вдали, рядом с ярко освещённым куполом цирка, сверкал огнями пятизвёздочный отель.
По пустынным улицам кортеж донёсся к цели за пять минут. Всё-таки, когда нет пробок, Алма-Ата очень маленький город. Пусть и с миллионным населением. Охрана обступила его со всех сторон, всё так же цепко держа, и провела внутрь через чёрный ход. А дальше был номер и ванна, полная горячей воды. Сонный парикмахер, который лихо сбрил машинкой остатки бороды и шевелюры. И горячий ужин.
А потом — кровать.
— Во, даже на подушке вензель.
Макс сел в постели и потянулся. Вопреки его ожиданиям в номере было пусто. Ни души. Никто не дежурил у его кровати, и в шкафу вооружённой охраны тоже не было. Зато на прикроватной тумбочке лежал голубой паспорт и портмоне.
«Надо же! Укасов Максим Баймуратович. Ого!»
Макс уставился в потолок.
— Спасибочки.
В портмоне (Ёлы-палы! Это же «Монблан»!) стройными рядами лежали кредитные карточки. Не золотые, но всё же… и «Виза», и «Мастер», и, даже (Макс присвистнул) «Экспресс».
«Вот уж редкий гость в наших краях!»
На каждой было вытеснено его имя и фамилия.
«Трындец!»
Максим завернулся в халат и почапал к столу, где стоял телефон.
— Слушаю вас, господин Укасов.
Голосок девушки с ресепшена был мил и приятен.
«Мне всё это снится».
— А… да. Я могу поговорить со своими… — Макс запнулся, — сопровождающими?
— Простите?
— С теми людьми, с кем я вчера приехал.
— Простите, я не понимаю вас. Чем я ещё могу вам помочь?
Макс бросил трубку и пошёл к входной двери, ожидая, что она будет заперта снаружи.
Ничего подобного — дверь была вообще не заперта!
«Значит часовые».
Макс выглянул наружу. В конце коридора горничная катила тележку. Всё. Больше вокруг никого не было.
«Эээээ…»
В шкафу обнаружился простенький и непритязательный комплект одежды. Серые брюки и белая рубашка. Максим посмотрел на свои обломанные чёрные ногти.
— Алло, девушка. Пришлите мне в номер завтрак, а потом маникюршу.
Ноги сами отнесли его к кровати.
«Чего у нас там по телевизору?»
Два дня Максим ел, спал и шлялся по бутикам внутри отеля. Он приобрёл летний костюм и две пары туфель. Потом, повертев в руках кредитку, мысленно на всё махнул и прикупил себе новый «Таг Хойер», взамен пропавшего у федералов. Звонки родителям и Лейле никаких результатов не дали. Трубка услужливо сообщила, что такие номера не существуют. Даже домашние. А никому другому Максим звонить не хотел — что он мог сказать? Привет, я — Максим, ну помнишь…?
«Тьфу ты!»
— Алло, девушка. Обед в номер.
— Господин Укасов, с вами хотят поговорить. Соединить?
«Хе. Началось».
— Соединяйте.
— Милый, как дела? — Леночка обтёрла руки об фартук и обняла мужа.
— Пирожки?
— Пирожки!
Жена улыбалась. С улицы раздавались звонкие детские голоса. И пусть общежитие здесь, на острове, ни шло ни в какое сравнение с их сгоревшим домом там, на севере, но всё же… Все живы и, слава Богу, здоровы. Тьфу-тьфу-тьфу!
— Нормально всё. Солнышко, — Саша чмокнул супругу в нос, — надо посоветоваться.
Её глаза разом стали серьёзными. Она вообще сильно изменилась. Стала жёстче. И реже смеялась.
«Лапушка моя!»
В груди у Дубинина заныло — оградить любимую от невзгод у него никак не получалось.
— Здесь дом мы не получим. И деньгами нам не помогут. Всё на общих основаниях. Эта комната наша до будущей весны, а потом…
Лена вздохнула и тяжело села на сундук.
— Понятно. Но ведь есть «но»?
Саша кивнул.
— Сейчас был на совещании. В узком составе. Нам предлагают отстроить Дубровку заново. Всем. Нам. Володьке, Олегу, Славке.
— А как же дети? Здесь школа, клуб… — Лена встревожено посмотрела на мужа, ехать обратно в эту глухомань она решительно не хотела. — Электричество даже есть!
Она умоляюще прижала руки к груди.
— Зачем нам туда?
— Ты знаешь, кем был Максим?
— Он же утонул!
— Не-а. — Сашка потёр лоб. — Он упал с обрыва, всё верно. Я сам видел. Он не долетел.
— …?
— Он не упал в воду. Он исчез. Он ушёл ТУДА. И боссы считают, что он может вернуться.
— Ах вон оно что…
Лена беспомощно расправила юбку и сделала ещё одну попытку.
— Он же псих.
— В том то дело, что нет. Я видел как он на нас СМОТРЕЛ. На нашу семью. На меня. На тебя. На детей. У меня всегда было ощущение, что его так и подмывает что-то сказать. А вот когда он пялился на море — то да. Псих.
Сашка помолчал.
— А может, он просто душу свою изливал. Или так плакал.
Лена думала. Пять минут прошли в томительном молчании.
— Как ты решишь — так и будет.
«Уфффф!»
— Шевцов даёт строителей. «Папаша» — денег. Сёмин на тропе организует охотничью заимку. Охранять заодно нас будут. Да и автоматы никто у нас отнимать не собирается.
Саша поцеловал любимые руки.
— Не переживай. У нас всё будет хорошо.
Лена слабо улыбнулась.
— Я знаю. Милый, у нас маленький будет.
— Господин Укасов, добрый день. — Голос был мужественен и приятен.
— Добрый.
— Если вы не против, мы могли бы встретиться, поговорить?
— Отчего ж, извольте.
Максим наслаждался, начав этот светский разговор. Он с удивлением понял, что соскучился по беседам.
— Прошу прощения, я не представился. Иван Иванович Марков. Можно просто Иван.
— Макс. Поднимайтесь ко мне. Заодно и пообедаем.
Иван оказался высоким загорелым мужчиной лет сорока с настоящей голливудской улыбкой. В тридцать два зуба. С ямочками на щеках и смешливыми глазами.
— Привет, давай на ты.
Макс посмотрелся в зеркало.
«Мда, с ним на пару девчонок цеплять не получится».
— Давай.
За обедом они болтали о всякой ерунде. О погоде, часах, тачках и шмотках. Марков ориентировался в моде словно рыба в воде, рассказав Максиму о новых магазинах и об «афигенном» индийском ателье, открывшемся в прошлом году. Максим в ответ посетовал на то, что его карточки, оказываются, «анлим». Что приводит его в состояние душевного трепета.
Марков беспечно отмахнулся.
— Ерунда это всё. Так. На первое время перебиться.
«А вот это уже интересно».
Макс подобрался и хищно оскалился. Лицо его, густо покрытое синяками, ссадинами и царапинами, стало страшным.
— А почему, ты, скот, решил, что у меня будет «второе» время?
Макса начало потряхивать.
— Снова всю мою жизнь распланировали? Так?
В пальцах лихорадочно вертелась мельхиоровая вилка.
Марков на оскорбление и угрозу никак не отреагировал. Он спокойно доел суп, промокнул губы салфеткой и, отбросив образ приятеля и свойского парня, совершенно серьёзно посмотрел на Максима.
— Когда я узнал, что ты сделал, чтобы не попасть в руки к русским спецслужбам, я тебя сильно зауважал, парень. Свобода — это всё. Это самое главное, что отличает человека от скота.
У Максима в животе разлился жидкий азот.
— «К русским»? А ты… разве?
— Иван Иванович Марков. Хочешь верь — хочешь не верь. Это моё настоящее имя. Мой президент поручил мне, — Марков надавил голосом, — лично. Говорить с тобой абсолютно честно. Только правду.
«Ёлы-палы, а ведь урод куратор был прав. Амеры узнали. Сейчас такая колбасня начнётся».
— Дядя Сэм?
— Точно. — Марков улыбнулся. — Я знаю, как ты относишься к моей стране. Плохо относишься. Чего уж там — твой психологический портрет нам хорошо известен. Выслушай меня. Если скажешь уйти — я уйду. Мы расстанемся по-хорошему и больше никогда не увидимся. Максим Баймуратович, у правительства Соединённых Штатов к Вам нет НИКАКИХ… претензий. Вот. Возьмите.
Иван протянул Максиму плотный пластиковый конверт.
— Я выйду ненадолго. А вы откройте это.
Марков упруго поднялся и вышел из номера.
В конверте оказались две фотографии.
Руки дрожали, глаза заволокло влагой.
Ляля.
Она УЛЫБАЛАСЬ.
Она стояла на берегу моря, стройная и загорелая. И улыбалась, глядя прямо ему в глаза. Рядом, на песке, валялся надувной матрац. Надпись на обороте гласила.
«Гонолулу, апрель 2013».
На второй фотографии она была не одна. Там был… там был… доктор. Дядя Саша. Александр Владимирович. И КУРАТОР! Все трое непринуждённо устроившись, сидели на террасе на фоне моря. За столом. На столе была бутылка вина. У стола стоял мексиканец в сомбреро и с гитарой. Надпись на этом фото гласила.
«Санта-Барбара, апрель 2013».
«Япона мать!»
Голова у Максима онемела окончательно, мозг выключился и он «завис».
— Ваня! Заходи.
Максим шарился в мини-баре. Там была Кока-кола и лимонад. Спиртного не было никакого.
«Суки!»
— Рассказывай. И вели принести водки. Я не уйду.
Марков вздрогнул, словно его стегнули плетью и прошептал.
— Holy shit! Это правда.
Макс оторвался от своих поисков и с интересом уставился на американца.
— ЦРУ?
Иван замялся.
— Нет. Госдеп. Специальная служба.
— Что. Как. Откуда. — Максим показал на фото с куратором. — Объясни.
— Это генерал-лейтенант Архипов. Виктор Сергеевич. Он пришёл к нам три года назад вместе с доктором и этой девушкой, Лейлой. Он рассказал нам поразительные вещи. Разумеется, мы ему не поверили. Он показал нам видео. Показал карты. Показал записи. Доктор рассказал о Ходоках, а Лейла подтвердила, что ты исчезал. Мы не поверили снова, но решили проверить. И, сам понимаешь…
— Почему он предал?
Марков захохотал.
— Ну ты и тип! «Предал». Скажешь тоже. Человек шкуру свою спасал. И его. И её.
Палец американца тыкал в изображения дока и Лейлы.
— Поверь мне, я сам — русский, хоть моя семья уже четыре поколения в Штатах живёт, так вот — поверь мне. Мы, — Марков снова выделил это слово голосом. — Мы, русские, и там и здесь — все отличные люди. И страна эта мне нравится. Честно. И кухня тоже. Но ваша власть это… это… нечто умозатмевающее. Они как монголы. После них — хоть потоп. Вернее — выжженная земля.
Макс вызверился.
— Ваша, что ли лучше?
Иван совершенно серьёзно кивнул.
— Да. Лучше. Приезжай — посмотри.
— Какие вы добрые! — Сарказм выплёскивался из ушей.
Марков впервые проявил неудовольствие.
— Ну да. Если бы ты. Мог. Как Мать перебрасывать людей…
«ОНИ НЕ ЗНАЮТ!»
… тогда, скорее всего мы бы тебя уговаривали… эээ… более настойчиво. А так… Мне дали распоряжение просто тебе всё рассказать и помочь. В надежде, что, может быть, ты хоть немного поможешь нам. Добровольно. Сейчас мы ищем. Ищем Ходоков. Открыли лотерею для «одарённых», — Иван скривился и едва сплюнул, — придурки толпами за грин-картой ломятся. Пока — пусто. Но мы ищем. И мы найдём. Есть наработки у вашего доктора. Сейчас, под видом повальной диспансеризации и медицинской реформы, прочёсывается ВСЁ население США и Канады. Всё это встало бюджету почти в триллион долларов, но дело того стоит. Мы найдём. Но с твоей помощью это будет быстрее.
«Они не знают, что я могу водить людей! Куратор, док и Лейла это скрыли! Опаньки!»
— Дальше рассказывай. — Макс прикрыл глаза и постарался скорчить кислую мину.
— Мы проверили информацию Архипова, как смогли. После твоего и сестры исчезновения ваш босс дал команду свернуть проект. Мы никого не нашли, хотя информации у нас — хоть отбавляй. Девяносто девять процентов, что они мертвы. Все триста человек, что обеспечивали проект «Родина» на этой стороне.
Макс неверяще посмотрел на Ивана.
— А, аа… мои родители?
— О, не беспокойтесь. С ними всё в порядке. Они живут в закрытом военном городке под Москвой. Оба работают. Ваш отец, увы, дворник. Зато мама — воспитательница в детском саду. Вы можете им позвонить, их номер телефона я вам дам.
Максим дёрнулся.
«Стоп. Не торопись».
— В общем, в историю с параллельным миром мы не поверили, но уровень секретности нас заинтересовал. Как мы ни пытались получить дополнительные данные, кроме тех, что предоставил перебежчик, у нас ничего не вышло. Как видишь, я полностью с тобой откровенен.
Максим хлебнул водки, принесённой здоровенным амбалом и устало прикрыл глаза.
— И что теперь?
— Макс! — Марков выпучил глаза. — Ты так ничего и не понял? Не спрашивай меня. Решай всё сам. Ты свободный человек!
«Где-то тут собака порылась».
— А где «но»?
— Нету.
— Врёшь.
Марков усмехнулся.
— Зуб даю. Паспорт настоящий. Деньги настоящие. Это подарок. Живи. Радуйся. Гостиница оплачена на три недели вперёд.
— Иди отсюда. Стой. Телефон родителей оставь. И Лейлы.
Хлопнула дверь. Макс вздрогнул и схватился за голову.
«Почему всё так? Свои тебя ни в грош не ставят, измываются, как хотят, потом списывают и сливают, а враги — в десну целуют?»
Максима мутило. И от водки и от новостей. Разумеется, родителям звонить он не стал. Учёный уже. Что такое Российская ГОСУДАРСТВЕННАЯ машина он уже понял.
«Или убьют или снова… подсадят».
Тело само собой дёрнулось.
«Не хочу!»
— Почему так?
Ивану Максим поверил. Просто поверил. Ему помогли. Да, с расчётом. Да, не бескорыстно. Да, осторожно надавив через Лялю. Но то, что они бы ушли из его жизни, потребуй он это от них — Макс ни сколько не сомневался.
— Ну а потом что?
Голова болела всё сильнее.
«Настоящий паспорт. На МОЁ имя. Как только уйдут одни, придут другие».
Веры к «другим» у Максима уже не осталось.
Будучи по паспорту казахом, Максим всегда считал себя русским человеком казахского происхождения. Он жил в этой культуре, говорил на этом языке, он болел за эту страну, за этот народ. Он всегда искренне ненавидел врагов этой страны, к коим причислял все западные «дерьмократии» во главе с США, исламских фундаменталистов и китайцев. Макс всегда считал, что китайцы мечтают оттяпать у его любимой России Сибирь и Дальний восток. С той самой деревней под Томском, где прошло его детство. Сволочи. И очень по этому поводу переживал, хотя внешне, для друзей, всегда был аполитичным пофигистом.
И тут такой финт ушами!
«А если я…»
«А как же они…»
Перед закрытыми глазами лежащего в полной темноте Максима взорвалась цветными кляксами бомба.
— А как же ОНИ?
Макс подскочил с выпученными глазами.
Он вспомнил всё.
Они.
Друг Саша, три года менявший ему подгузники. Его жена Леночка, кормившая его с ложечки. Егор, который каждый день читал ему вслух книги. И Оленька, которая каждый день с ним играла, пела ему песенки и танцевала.
Что с ними то будет?! Если он их предаст?
В бескорыстность и человеколюбие янки Максим верил ещё меньше, чем в благородство российских спецслужб.
Зубы сами собой вцепились в подушку. Макс замычал.
«Нет, родненькие мои, я вас не предам, чего бы это мне не стоило!»
Экран телефона светился в темноте словно прожектор.
«Красивые стринги, солнышко! Гонолулу, говоришь… Санта-Барбара, говоришь? Док-иудушка. Говоришь, у тебя наработки в поиске есть?»
— Алло, мам. Здравствуй. Это я, мам. Я вернулся. Да, мам. Я в Алма-Ате. Я скоро к тебе приеду.
«Очень скоро».
Глухо тарахтя дизельком в бухту вполз единственный имевшийся на Родине железный кораблик. И тащил он при этом единственную же железную грузовую баржу. Несмотря на разгар лета, погода стояла отвратительная — низкие серые тучи, то и дело брызгавшие мелким холодным дождиком и ветер. Холодный и колючий. Сашка вздохнул — всего год тому назад, когда строительство первого хутора было закончено и все строители ушли, они с Леночкой и с детьми устроили пикник на пляже. С шашлыками и квасом. И хотя вода в море и тогда была «не подарок», но назагарались они до африканского состояния. Что (тут Дубинин, наконец, улыбнулся) очень шло к длинным и стройным ножкам его жены.
Хутор отстраивался заново. Ударными темпами и с очень хорошим качеством. Пал Палыч действительно собрал и прислал на работы лучших специалистов, а с южного острова подкинули дефицитных стройматериалов. Шифер да стекло. Три недели тому назад, когда принципиальное решение о восстановлении хутора было принято, Дубинин посоветовался с женой, поговорил со свояком и решил на старом месте не строиться, а поднимать дома с другой стороны ручья. Там, где стоял старый домик «папаши». Место это вообще ничем не отличалось от того, где они жили раньше. Такая же поляна пятьсот на пятьсот метров, густо заросшая невероятно зелёной травой, такие же корабельные сосны вокруг и сопки. И даже родничок обильный имелся. Возвращаться на пожарище не хотелось, да и могила налётчиков в самом центре хутора… бррр! Мрак.
Кто и когда похоронил этих людей — так и осталось загадкой. При воспоминании о налёте Дубинин сморщился, как от лимона.
«Кстати, о лимоне… долечку бы одну, да с сахарком!»
Им тогда, в начале марта, сильно повезло. Банда была большая. Человек двадцать боевиков и с ними с десяток женщин и детей. Они тащили на себе пяток тяжело нагруженных саней, были измучены и шли медленно, так что дежуривший на тропе Славка успел шустро укатить на лыжах к хутору и предупредить о вооружённых автоматами гостях. Пришлось бросить всё и бежать к домику Кузьмина. Женщин и детей спрятали там, озадачив их связью с федералами, а сами мужчины, во главе с Сашей, залегли в сугробах на берегу ручья.
Банда оказалась не просто так — пограбить да поубивать, а со смыслом. Обнаружив пустые дома, беженцы шустро в них вселились, потом пустили под нож всю домашнюю скотину хуторян, потом ходили в баню, а потом завалились спать.
Свояк, поглаживая свой автомат, предложил прогуляться туда ночью.
— Абидна, да! В моём доме!
Дальше шли одни междометия и махание руками. Сашка вылазку запретил, хотя у самого банально чесались руки. Пойти и убить. Всех, из-за кого его дети вынуждены спать на лавках в чужом доме.
А утром всё стало просто и понятно. К ручью из хутора притопала делегация и очень вежливо попросила «одолжить во временное пользование» ходока.
Саня обалдел.
— Ребята, вы чего? Он же живой человек! Как же можно его «одолжить»?
«Ребята» по виду были все сплошь военные, а никакие не уголовники. И женщины, что были с ними, тоже были… вполне интеллигентного вида. И детки. Аккуратно и чисто одетые.
— Слушай, брат. Мы хотим домой. На большую землю. Отдай его по-хорошему. Я точно знаю — он здесь.
От одного вида собеседника у Сани противно свело живот. Перед ним стоял профессиональный убивец. Некстати вспомнился фильм «Белое солнце пустыни».
— Вот что, ребята, пулемё… э… Максима я вам не дам.
«Делегат» дёрнулся, но до висящего на плече автомата он так и не дотянулся — залёгшие в сугробе в полусотне метров Володька и Олег одновременно матюгнулись и начали стрелять. Через секунду их поддержал Славка. Через несколько секунд магазины опустели и вокруг воцарилась мертвая тишина. На снегу, на другом берегу ручья вповалку лежали убитые. Все десять человек, что пришли выпрашивать ходока.
Саню вырвало. Мир качался и был серым.
«Я, убил…»
Дубинин зачерпнул ладонью ноздреватый липкий снег и оттёр им рот.
— Пошли парни, надо наших прятать.
Своих женщин и детей, вместе с Максимом увели на Олегову пасеку, в землянку. Там было холодно и сыро, но всё равно — лучше, чем под открытым небом. На море был шторм и катер с помощью плотно застрял в порту. Кузьмин сообщил, что в Заозёрный информация уже ушла — оттуда вышла помощь, и попросил «держаться».
Ночью вся оставшаяся банда несостоявшихся эмигрантов пошла на штурм домика. А чтобы некуда было отступать, они сожгли Дубровку. Всю. Даже заборы. Даже сделанное детьми пугало.
«Масленница, мля!»
Бой шёл почти в кромешной тьме, только изредка озаряемой далёким пожаром. Дубинин куда-то бежал, куда-то стрелял. Одиночными. Тщательно прицеливаясь в темноту. Где-то кто-то орал. Кто-то плакал и звал маму. Где-то шла рукопашная. Там пыхтели, задушено матерились и раздавались глухие удары.
Когда небо над морем из чёрного превратилось в тёмно-свинцовое, измученный Дубинин выполз из-за сосны, обтёр с автомата налипший снег и воткнул в него последний магазин. Вокруг всё ещё постреливали, но как-то вяло, без души. Эмоций не было никаких — Сашка был выжат до предела.
Бывший хозяин, бывшего хутора поднял ствол в небо и нажал на спуск.
— Людииии! Поймите! Максиииим! Не можееет водить людей!
Горло сорвалось и Сашка тяжело закашлялся.
Эхо длиннющей, на весь магазин, очереди ещё металось среди сопок.
Но больше никто не стрелял.
Через пять минут в бухте раздался рокот двигателя. Моряки наплевали на шторм и всё-таки пришли. Нападавшие исчезли, словно их и не было. Словно весь бой хуторяне вели с призраками, и только следы на снегу, кровь и гильзы говорили об обратном.
Володьку ранили в плечо. Славку в ногу и в руку, а Олег страшно ободрал себе лицо, улетев в темноте вниз по склону. Дубинин с удивлением понял, что он единственный жив-здоров. И даже не ранен. К ним, что-то крича, спешили моряки, прожектор катера обшаривал берег, а со стороны пасеки…
— Максим, стой! Стой! СТООООЙ!
Сашка нёсся вниз по склону сопки к берегу, чудом уворачиваясь от еловых стволов. Максим медленно брёл к обрыву, неотрывно глядя на волны, за ним длинной серой змеёй по снегу волочилась верёвка.
Дуб не успел. Совсем немного. Макс прекратил орать на море, оглянулся, улыбнулся Саше своей безумной улыбкой и шагнул вперёд.
ХЛОП.
Саша не верил своим глазам. Он УШЁЛ. Внизу, на узкой полоске галечного пляжа было пусто.
Сторона, на которой они нынче строились, имела одно неоспоримое преимущество. Там был пологий спуск к бухте. Именно там сейчас и строился небольшой деревянный причал, к которому сейчас шла надувная лодочка с четырьмя гребцами, споро работавшими вёслами.
— Рассказывай, — «папаша» крепко пожал руку и осмотрелся, — мать тебе привет передавала, жалеет очень, что приехать не смогла. Ну ничего, вот отстроитесь, тогда уж…
Сашка надулся от гордости.
— Да чего рассказывать. Смотри сам.
Посмотреть действительно было на что. За двадцать дней ребята Шевцова умудрились приволочь сюда кучу тёсаных каменных блоков, попутно почистив и обустроив дорогу до Заозёрного, три тонны цемента и сейчас вовсю рыли траншеи под будущие фундаменты. Экономный Пал Палыч заикнулся было о двух домах, но Дуб упёрся и свои запросы отстоял. Четыре дома. Четыре сарая. Баня. Четыре. И так, по мелочи: конюшня, хлев, да погреба. Шевцов крякал, мялся и то краснел, то бледнел, но под пристальными взглядами Кузьмина и Сёмина сдался и дал добро на эту стройку.
— Неделю как плотники пришли. Сейчас с того берега брёвна перевозим. Сушёного леса у нас там много лежит. Думал побольше дома построить, вот и заготовили прошлой зимой. С запасом. А сейчас видишь как — пригодились. Так-сяк с прорабом прикинул — на всю стройку хватит.
Снова посыпала морось. Прямо зашиворот, Сашку передёрнуло.
— Михалыч, это Сахалин какой-то!
«Ну что тебе сказать про Сахалин, на острове нормальная погода… Умный мужик был Визбор».
— Привыкай. Считай каждое пятое лето здесь такое. Сёмин своих на дороге поставил? Твои Максима караулят? Что по стройке необходимо?
Верховный сыпал вопросами не дожидаясь ответов, стремительно шагая среди куч строительного мусора.
— Не дрейфь, сынок. К осени вселитесь. И смотрите! Во все глаза смотрите! Не пропустите его.
Сергей Михайлович на секунду замер.
— Если он, конечно, появится.
— Если он жив, то обязательно появится.
В своих словах Александр Дубинин абсолютно не сомневался.
Максим поднёс к лицу руку с часами и только затем открыл один глаз. «Таг Хойер» честно показал одиннадцать утра.
«Ничего себе я поспал!»
Макс по жизни был «жаворонком» и подняться в полшестого утра для него было нормой. А тут…
«Мда».
Разговор с мамой выдался нелёгким. Со слезами счастья, нервами, причитаниями и с восхитительным чувством опасности. Макс говорил и слушал. Минута шла за минутой, потом трубку взял отец. Макс всё говорил, говорил, говорил. Каждую секунду ожидая, что их разъединят. Он нервно, с бесшабашной весёлостью смеялся в трубку, умом понимая, что его уже вычислили, что где то ревут сирены, куда-то мчатся люди, заводит двигатели самолёт.
«Ну же, падлы! Живее, живее! Ха! Два раза вам „ха!“».
— Да папа, я вам всё объясню. Была ошибка в информации. Меня приняли за другого человека. Всё уже разъяснилось. Я сейчас в гостинице. Нет, папа. Что вы. Конечно, власти всё подтвердят.
Макс нёс дикую ахинею, сочиняя на ходу немыслимую историю, добавлял в неё элегантные штрихи уточнений и вкрапления правды. Родители плакали от счастья и никак не могли наговориться. Минуты шли, превратившись в час, потом в другой. Ухо болело и грозило отвалиться. Договорившись, что утром он поедет в аэропорт, Максим попрощался с почти успокоившейся мамой, пожелал спокойной ночи отцу, выключил телефон и заснул.
Последней мыслью, что промелькнула у него в голове, перед тем, как он окончательно заснул было «лететь им сюда часов пять… нормально. Высплюсь!»
— Одиннадцать. И чего? — Макс недоумённо огляделся. Спецназа ФСБ или людей в штатском в номере не наблюдалось. Максим сполз с кровати и пошёл принимать душ.
«Хорошо!»
Рука легла на макушку — едва отросшие волосы кололись, а из зеркала на Максима пялился худой чувак с побитой мордой.
«Мда… в деревню! В глушь! В Саратов!»
— Ничего Максим Баймуратович, через месячишко будешь как новенький!
Цепкий и живой ум и тут подгадил — в голову влезла змея.
«У тебя будет то этот месяц?»
— Да и пох! — Макс задавил гадюку и достал лучший из своих двух костюмов. — Города надо брать…
Тощую шею украсил элегантный шёлковый платок.
… обаянием!
Знакомая девушка с ресепшена уже не шарахалась в испуге от внешнего вида странного постояльца, а наоборот, после его чудесного преображения и общения с подружками из отельных бутиков, стала бросать на Максима откровенно заинтересованные взгляды.
— Доброе утро, господин Укасов. Вам просили передать.
В плотном коричневом пакете оказался…
«Угу, ну конечно!»
… телефон. Стоило взять его в руки, как он немедленно запиликал. Краем глаза Максим заметил, как напряглись несколько крепких мужчин расположившихся в холле отеля. Поймав вопросительный взгляд Маркова, Максим отрицательно покачал головой. Тот кивнул, но, на всякий случай, вытащил из кармана пиджака американский паспорт, раскрыл его и ткнул пальцем. Сначала в фото на паспорте, а потом в него.
Максим отвесил челюсть.
«Они за ночь мне гражданство сварганили? С ума сойти!»
В том, что паспорт подлинный, он нисколько не сомневался.
— Да, слушаю.
— Господин Укасов, добрый день. Меня зовут Иван Иванович…
Максим заржал во весь голос. Отель замер и обернулся на бестактного бомжа в дорогом костюме.
— Стой! Дай угадаю. А фамилия у тебя Марков?
Трубка молчала секунд десять, переваривая смех и вопрос, а потом как-то обижено протянула.
— Кошечкин.
Макс заржал в два раза громче.
«У них там что? Совсем с кадрами плохо? Они ко мне Ко…Кошеч…кина прислали!»
Смех перерос в натуральную истерику, люди вокруг встревожено поглядывали на странного человека и обходили его стороной.
— Возьмите!
Перед лицом возник стакан с холодной водой. Девушка с ресепшена стояла рядом и взволновано рассматривала Максима. Тот благодарно кивнул и залпом выхлебал весь стакан. Смех пропал, но напала икота.
— Спа!сибо!
«Чёрт! Какая она красивая!»
— Ко!кошеч!кин, я тебе перезво!ню.
Макс ещё раз икнул, покраснел и протянул девушке руку.
— Мак!сим.
«Чёрт!»
— Асель. — Девушка поощрительно улыбалась и оправляла свои роскошные чёрные волосы, демонстрируя отличный экстерьер. Максим понимающе улыбнулся в ответ и зацепился взглядом на рвущейся от упругой груди блузке. Асель заулыбалась в два раза лучезарнее.
— Я заканчиваю через пятнадцать минут. Ровно в двенадцать.
Макс закатил глаза, развернулся, зашёл по пути в ресторан и заказал в номер шампанское, фрукты и икру.
Когда-то давно, в своей прошлой жизни, он очень любил ледяное Asti Martini с чёрной икрой и маленькими кусочками свежих фруктов.
Асель честно предложила всё, что имелось в её распоряжении, а Макс все её прелести честно употребил. Под шампусик и икорку. Чёрной икры в отеле не оказалось, пришлось довольствоваться красной.
«Ладно, не беда».
Макс сначала пообещал девчушке прогулку по бутикам, затем при помощи поцелуя выставил её из номера и сейчас задумчиво листал один занятный документик. Оный документик был выписан на имя Max Ukasov. Как выглядит реальный американский паспорт Max Ukasov не знал, но на вид этот паспорт был самым настоящим. Когда и как он оказался на его прикроватной тумбочке — один Бог ведает.
«Круто, у меня уже два паспорта».
— Алё, Кошечкин, о чём ты хотел со мной поговорить?
— Господин Укасов, мы можем встретиться?
Их тоже было человек десять. Все в хороших костюмах, с умными лицами и безукоризненными манерами. Макс окинул взглядом лобби бар. Двадцать мужчин сидело друг напротив друга, вызывая нехорошие подозрения бармена и охраны. Но это были, во-первых, гости отеля, а во-вторых, на бандитов они никак не походили.
Бармен нервно протёр бокал. Эти ребята были куда серьёзней братвы, а уж он то за свою карьеру насмотрелся на всяких.
— Ты знаешь, кто я?
Кошечкин покачал головой.
— Понятия не имею. Сам, — он поднял палец вверх, — просто лично приказал мне с тобой побеседовать. Откровенно. Ничего не утаивая.
Макс улыбнулся и посмотрел на Маркова.
«Дубль два».
— Ваши родители вас ждут. У них хорошая… э… нормальная, но хорошо оплачиваемая работа. Плюс персональная пенсия. Отличная трёхкомнатная квартира. В новом доме. Они получили паспорта и неограниченную свободу передвижения.
Кошечкин достал из портфеля пакет.
— Это ваше. Максим, я не знаю, кто вы и что вы сделали. Но я уполномочен заявить от имени президента. К вам лично, у Российской Федерации нет никаких претензий.
Максим лениво листал красную книжечку с двуглавым орлом. Он уже устал удивляться чему-либо.
— Зато у меня к Российской Федерации есть претензии!
Кошечкин понимающе наклонил голову.
— Это можно и нужно обсуждать. Не со мной, конечно. Самолёт ждёт. Ваши родители вас ждут.
«Русским» Укасов нифига не верил. Все эти обещания… царь слово дал, царь слово забрал…
«Господи! Что мне делать? Как поступить?»
— Погоди!
Макс встал и направился к Иванычу номер один. Бармен сделал вид, что уронил салфетку и нырнул за стойку — эти… «посетители» были готовы вцепиться друг другу в глотки в любую секунду.
— Вань, — Макс задумчиво чесал нос паспортом номер три, — у тебя яд есть? Да, и дай-ка мне свой номер телефона. Жив буду — позвоню обязательно. Даю слово. А сейчас извини, мне в другую сторону.
Американец долго играл желваками, очень серьёзно глядя в глаза Максу.
— Я тебе верю.
Марков подал незаметный знак, и все его люди поднялись и ушли, разом разрядив обстановку. Он протянул Максиму свою визитку и крепко пожал ему руку. Максим глядел на удаляющегося «врага» и в душе его бушевал пожар сомнений.
«Почему? Почему всё так?»
В потной ладони Максима осталась маленькая красная капсула.
На встречу с «самим» Максим смог попасть только через десять дней. Всё это время его банально не отпускала от себя мама. Увидев, в каком виде к ним домой заявился сын, мама упала в обморок, а отец странно закряхтел и схватился за сердце. Охрана, тащившая чемоданы странного ВИП-клиента, бросила их и рванула поднимать бедную женщину и приводить её в чувство.
Десять дней Максим кормили. Нет. Не так. Его кормили-кормили-кормили. Он уже не мог есть, но мама, всякий раз глядя на сына, плакала — её кровиночка так исхудал!
Квартира родителей Максу понравилась. Честно. Отличный новый дом, второй этаж, чистейший и ухоженный двор. И очень приличные соседи.
Одним словом, родители отнюдь не бедствовали. У Максима отлегло от сердца.
«Ну хоть здесь всё в порядке!»
Его никто не дёргал, не вызванивал, никто за ним не следил. Макс погулял с мамой по парку, сходил в кино на новый супер-пупер блокбастер, и усиленно залечивал синяки и ссадины на лице и теле. И ел. И опять ел. И ещё немножко кушал.
Уфффф!
— Кошечкин! Привет. Я готов. Ну ты понял.
Дома были хороши! Даже лучше чем те, что сгорели. И каменные фундаменты были сложены не как обычно — высотой по колено, а по пояс. Брёвна были более-менее подсушенные, так что плотники сразу прорезали и двери и окна. И всё навесили. И установили, честно при этом предупредив, что все эти оконные рамы и дверные коробки — полнейшее дерьмо. Взяты со склада, потому что их никто не брал, а на заказ новых просто не было времени.
— Ты, Саня, не сомневайся, — тот же самый бригадир, что строил прошлый хутор, хитро улыбался, — эту зиму простоят, а там и бревно немного осядет, всё равно переделывать будем. За зиму брательник мой тебе хочешь из дуба двери, да рамы сделает, хочешь — из лиственницы.
— Из дуба давай, — Дуб, несмотря на мелкие неурядицы, довольно улыбался, — и крышу капитальную на будущий год тоже?
— Тоже, Саня, тоже.
Общее число работников, занятых на восстановлении хутора, превысило сто человек. Администрация Южного острова платила щедро, как следует распотрошив один из своих стратегических товарных складов. Сложно сказать, чего в этом решении Верховного было больше. Надежды на то, что Ходок объявится и дело себя оправдает или обычной заботой о своих приёмных внуках за счёт общего бюджета. Кое-кто потихоньку на эту тему начал ворчать, но Кузьмин не обращал на это ни малейшего внимания, деятельно готовя посёлки и хутора к зиме. Из-за холодного и дождливого лета, помноженного на разорённые фермы, зерна заготовили намного меньше чем обычно. Впритык. Экономисты управы Заозёрного считали так и сяк — получалось, что если затянуть пояса, то до следующего урожая дотянуть было можно. Сильно выручили рыбацкие артели, насолившие и накоптившие огромное количество кеты и мелкой краснорыбицы. И картошка. Картошка, как выразился Шевцов, «это наше всё».
Дубинин оглядел свой новый дом.
ШИК! Четыре комнаты и кухня. И ещё летняя кухня (Саша зажмурился от удовольствия) площадью со всю его Бишкекскую квартиру. Лена, когда увидела это «лёгкое» строение, собранное из толстого бруса, с печами, мангалом и казаном, была в шоке. Пятьдесят квадратных кухонных метров.
БЛЕСК! Внизу, под летней кухней были погреб и ледник. В стороне, за сараями, стояла банька. Небольшая, но очень толково сделанная. Всё-таки за десять лет жизни на природе многие бывшие горожане здорово поднаторели в деревянном зодчестве. Его собственный двор был обнесён двухметровым дощатым (!) забором с капитальными воротами и калиткой. Сейчас одна из бригад тянула второй, внешний забор, повыше и помассивнее. Пиломатериалов и гвоздей на это требовалось столько, что экономист Славка хватался за голову.
— Ни в жисть не расплатимся!
«Нет, Славик, расплатимся. Расплатимся».
КРАСОТА! В окне зажглась лампочка. Ветрогенератор, одолженный «на время» федералами, был слабоват, но по паре сороковаттных лампочек в каждом доме уже было. Светили они, правда, еле-еле, но по сравнению с лучинами это был огромный прогресс!
Дубинин тщательно вытер обувь и поднялся в дом по приставной лесенке (до крыльца ещё не дошли руки), поглядел, как печник заканчивает кладку печи-голландки, отпер сундук с оружием и забрал автомат. Сегодня была его очередь дежурить у того места где пропал Макс.
— Если честно, то я вас ненавижу.
Макс не дерзил, он просто говорил то, о чём он думает. В самом начале разговора на этой даче они договорились быть друг с другом предельно откровенными.
— Я знаю. — Человек, сидящий напротив Максима, поджал губы и нахмурился. — Надеюсь, вам не надо объяснять, ПОЧЕМУ?
— Не надо. Я всё понял. Есть вещи, которые важнее всего. Даже человеческой жизни. Но мне от этого не легче. И мнения своего о вас я не изменю.
— Неважно. — Человек погладил по голове забредшего в беседку лабрадора. — Совсем старая стала. Поговорим о будущем.
— Снова поводок, наркотики и выполнение плана по грузоперевозкам? — Макс ехидно прищурился.
— Проект закрыт. Вы можете протащить человека, я знаю. Но это вас очень быстро убьёт. Так что эту страницу можно считать перевёрнутой.
Человек отхлебнул чай и выжидающе уставился своими бесцветными водянистыми глазами на собеседника. Макс проделал тоже самое и уставился в ответ. Игра в молчанку затягивалась.
— Американцы знают. — Макс не выдержал первым. — Они обратились ко мне и заявили, что ищут своих ходоков. Что теперь будет?
— Ничего. — Президент был сама безмятежность. — Они не найдут.
Макс онемел. Человек, сидевший напротив больше всего сейчас напоминал… напоминал…
«Ёлы-палы! Будда!»
… те же полуприкрытые глаза, та же слабая и мудрая улыбка. В голове щёлкнуло. Всё сложилось.
— А Архипов…
— Вы, Максим, умный человек. Поверьте. Они не найдут. Вам незачем знать, почему.
На этом месте разговора всё возмущение Максима куда-то делось. Он впервые осознал всю глубину выражения «кишка тонка». У него кишка была тонка. Точно. Здесь играли в такие игры, с ТАКИМИ ставками, что разум отказывался в это верить.
— Мне сказали, что они триллион потратили…
Человек мягко отправил собаку из беседки в сад и оскалился.
— Прямые затраты — да. А всего, по прикидкам наших аналитиков, общая сумма расходов больше двух триллионов. И нулевой рост ВВП в этом году. А по поводу жизни…
Президент перестал расслабленно улыбаться и жёстко посмотрел на собеседника.
— Генерал Архипов, честнейший, умнейший и добрейший человек. Зубр. Скала. Он лично, за шкирку, выволок наши спецслужбы из того дерьма, в котором они находились в девяностые. Настоящий патриот своей страны.
У Макса предательски заболел живот, он уже знал, что президент скажет дальше. Тот понимающе покивал.
— Да, Максим, вы умный человек. Представьте себя на его месте. Он лично убил всех своих друзей и подчинённых, его семья от него отказалась. Его презирают и ненавидят. Его считают Иудой все кто его знал и чьё мнение для него имеет значение. Никто и никогда не узнает правды. Запомни Макс, — человек скрежетнул зубами и сжал кулаки, — никто и никогда. Врача играют втёмную, он не в курсе. А насчёт девушки…
Человек усмехнулся и с интересом посмотрел в глаза Максима.
… седина в бороду — бес в ребро.
Чашка с остывшим чаем упала на стол и разбилась.
— А вы не боитесь, что я могу американцам слить информацию о генерале?
Внутри у Макса всё ещё бушевала буря, но внешне он уже успокоился.
— Уже неважно, — Президент отмахнулся. — Если они узнают, то будут молчать, как партизаны. Это будет наша общая тайна. За два триллиона впустую потраченных долларов и потрёпанную экономику моему коллеге не то, что импичмент грозить будет. Там даже массовыми расстрелами дело не ограничится. Конгресс их всех сожрёт и не подавится. Нет. Если они узнают, то будут молчать.
Макс восхитился. Его собеседник сумел выжать максимум возможного из этой истории. На этом фоне его личные проблемы казались комариным писком, не имеющим никакого значения.
Уже уходя, он обернулся и с надеждой спросил.
— Может, всё-таки объясните, почему они не найдут?
Будда в ответ смежил веки, мудро улыбнулся и отрицательно помотал головой.
— Алё, Юрбан, привет, это снова я. Подъезжай, я тебе деньги отдам. Хм. Нет. Не на мост. Я в «Рахат-паласе» живу. Да. Тебя пропустят. Скажешь — ко мне. Укасов. У-ка-сов. Штука баксов, как и обещал.
Макс бросил трубку и хлебнул шампанского. Из открытой двери ванной комнаты неслось щебетание Асель и шум душа. Двигаться было лень. Жить было лень. У Максима Баймуратовича начался отходняк.
Он решил все свои проблемы. У него полный порядок с деньгами. Есть какая-никакая женщина. Глупая, как пробка, но красивая и умелая в постели. Родители счастливы. Он счастлив. Он счастлив?
Макс закрыл глаза и призадумался.
Из его жизни ушла огромная тайна. Сопричастность к чему-то грандиозному и великому. Те люди, что жили там — они жили. Дышали полной грудью, искренне радовались и искренне плакали. Они строили свой, новый мир. А он? Уже неделю жрёт икру и хлещет шампанское в люксе отеля. И трахает тупую девку.
«Девка» выскочила из душа, вся свежая, с горящими, в предвкушении от очередного грядущего похода по магазинам, глазами.
«Тьфу, ты. Пропасть!»
— На. — Макс отслюнявил штукарь зелени и кинул его девушке. — Вали отсюда и больше мне на глаза не попадайся.
— А…
— Пошла к чёрту!
— Марков, привет. Это Укасов. — Макс глядел на свой американский паспорт. В нём, на положенном месте была казахстанская виза и все пограничные отметки. — Где тебя можно найти? Я вылетаю немедленно.
— Юрбан. Помнишь, где мы в прошлый раз встретились?
Юрка с изумлением пялился на давнего знакомца. За месяц он сильно изменился.
— Помню.
— Так вот. Собери крепких ребят. Если нет таких приятелей, то найми. Вот тебе ещё штука. Не жмоться — плати щедро и честно. Пойдёте по реке вниз. В Шанырак. Там есть ещё один мост. Возле него найдёте большой канализационный коллектор.
Макс припомнил где он «очнулся» и его передёрнуло.
— На ещё штуку. Купите резиновые сапоги и перчатки.
Макс подумал и добавил ещё штуку.
— А лучше — костюмы химзащиты. Найдите там бомжей. Делай что хочешь. Пои их «Таласом», избивай, пытай, но узнай, где именно они меня подобрали. Помнишь ещё, как я тогда выглядел?
Юрка растеряно вертел пачки денег в руках и блеял нечто невнятное.
— Вот и молодец. Я приеду через пару недель. Дашь мне отчёт. И имей ввиду, — голос хозяина люкса звенел сталью. — Я смогу проверить, узнал ты правду или нет.
— Вань, а почему Гавайи то? — Макс утёрся. Кондиционеры не спасали — в громадном старом металлическом ангаре был маленький филиал преисподней. — Вам чего, остальной Америки мало? Аляски, например.
Марков на подначку не повёлся, а молча ткнул большим пальцем себе за спину.
«Ага, угу. Молчу, дурак».
На стене висела охрененно здоровая карта Родины на английском языке. Все моря, океаны, континенты и горные хребты уже имели англоязычные названия. Только громадный северный остров, едва не дотягивающий до звания мини-континента, носил гордое имя Russian Rodina. Сам же новый мир, по версии американцев, назывался совсем просто New America.
Когда Максим увидал эту карту в первый раз, его прибил столбняк. Впрочем, свои эмоции, особенно после встречи с Лейлой и последующего бурного объяснения, Макс научился контролировать хорошо. А потому ни скрипеть зубами, ни сжимать кулаки он не стал. А тем более — материться. Он лишь «уважительно» цокнул языком и показал местному боссу жест «ок». Типа, уважаю, пацаны. Шустро вы. Действительно, до полного и подробного обзывания всех частей света, материков, архипелагов и прочего, русские не додумались. Все карты, что Макс успел посмотреть, будучи в Москве, были, мягко говоря, пустоваты. Даже обжитые места юга большого острова, где располагался Заозёрный, были прискорбно унылы. Сопка Дальняя. Мыс Ветреный. Хребет Каменный. Просто Река.
«Тьфу! Картографы хреновы!»
Даже сам остров назывался офигенно умно. «Северный». А федеральный остров в тридцати километрах к югу, соответственно «Южный». Американцы же подошли к делу с размахом и системно. Все карты, слитые им Архиповым, они тщательно изучили, совместили координатную сетку и выяснили, что ежели открывать окно из окрестностей Гонолулу, то в аккурат окажешься на берегу южного тёплого моря, возле устья большой судоходной реки. Именно на это Марков пальцем и показал.
«Ну и ладно. Козлы. Шкуру неубитого медведя делить все мастера!»
Пока все успехи американской стороны, кроме потраченных впустую двух триллионов долларов, свелись к двум ходкам Максима на ту сторону. В первый раз это было не здесь, а на Восточном побережье США, на территории военной авиабазы, где его встретил Марков и местный Босс. Тот, который САМЫЙ большой босс. Босс похлопал Укасова по плечу и крутанул ладонью, типа come on!
Марков немедленно перевёл.
— Давай, парень. Не подведи меня.
Глаза у него были жалостливые-жалостливые. Максим, уже с утра залитый дерьмовым американским «пивом», повалился на электрическую машинку для гольфа, пьяно рыгнул, дал по «газам» и исчез.
В пустом складе воцарилась тишина. Четверо присутствующих онемели — то, что произошло на их глазах, ожидалось, но увидеть это лично…
— Что ж, джентльмены, — Президент очнулся первым, — по крайней мере, мы точно знаем, что это возможно и что видео, предоставленное нам перебежчиком реально.
С громким хлопком в дальней части склада появился автомобиль и резко затормозил, едва не врезавшись в стену.
— Найдите таких людей, во что бы то ни стало. Мистер Маркофф, это точно, что он не способен перевезти людей?
— Увы, сэр. Это точная информация. Сами русские использовали его только для перевозки топлива.
Макс не спеша подкатил к четвёрке людей и бросил к их ногам охапку степной травы.
Президента откровенно разбирало любопытство.
— Что там?
Макс пожал плечами.
— Хз, Вань, не переводи ему это. Ночь. Не видно ничего. Поле какое-то. Волки воют, я травы нарвал и ходу. Вы бы мне, в следующий раз, хоть пистолет с собой дали.
Выдавать азиату, да ещё говорящему на русском языке, пистолет в присутствии Президента США, начальник охраны категорически запретил.
Второй поход туда Максим совершил уже на базе в пригороде Гонолулу. Американские вояки долго и яростно ругались между собой, периодически тыча пальцем в Макса и куда-то в угол.
— Чего это они?
Марков хмыкнул.
— Ракету не хотят тебе доверять.
— Какую ещё ракету?!
— Обыкновенную. Космическую. — Иван, несмотря на жару, чихнул. — Видишь грузовичок? Специально для тебя сделали.
Укасов встал и, наплевав на мнение окружающих, двинулся к стоящему в углу аппарату. Охрана судорожно дёрнулась, но осталась на местах. Свои генералы — это, конечно, круто, но вон тот дядя в штатском… Оравшие друг на друга вояки заткнулись и сопроводили Максима тяжёлыми взглядами.
Машина была забавная. Низенькая и длинная. Маленькая одноместная кабинка, по бокам выдвижные опоры, как на автокране и длиннющий короб, идущий вдоль машины слева. Следом, с бумагами в руках, подошёл Иван.
— Там ракета. Не волнуйся — штука полностью автоматическая. Переедешь на ту сторону, нажмёшь вон ту красную кнопку, хватай велосипед и вали быстрей. У тебя пять минут будет. Комплекс сам развернётся и запустит ракету.
Макс подозрительно уставился на Ивана.
— А там что? Боеголовка?
— С ума сошёл? Там микроспутник. Один. Ракета то предельно лёгкая и маленькая. Мой Босс хочет получить свою карту мира. Со своего сателлита. И сравнить. Ты понимаешь меня?
— Да понятное дело. — Макс был не в восторге от того, что он сейчас делает, но, во-первых, он обещал, а во-вторых — это было чертовски интересно! Он, Максим Укасов, собственноручно запустит ракету в космос!
«Блин! Да я крут неимоверно!»
Старт разочаровал. Не Байконур, однозначно. Когда то давно Максима занесло на станцию вблизи космодрома и он случайно увидал старт «Протона». Вот это был СТАРТ! А тут… в километре от него что-то пыхнуло, свистнуло, и из тёмно-зелёного контейнера в небо выскочила серебристая чёрточка. И всё. Больше Максим ничего не успел увидеть. Над головой ещё с минуту что-то грохотало, а потом и этот звук стих. Сплюнув с досады, он хлебнул пивка, включил плеер и оседлал велосипед.
— Ну Вань, ну чего ж Гавайи то? — Макс откровенно ёрничал и продолжал теребить сидящего за столом Маркова. Тот снова ткнул пальцем в карту.
— Тогда кондёры ещё поставьте!
«Козлы!»
Два человека в обычных шортах и майках подкатили к столу Маркова на электромобильчике, весь багажник которого был заставлен тёмно-зелёными ящиками.
— Так, — Иван вытащил из холодильника под столом упаковку «Гиннеса», — Прошу. Через час над местом запуска…
— Не-а, один не буду. — Макс вертел запотевшую бутылку с видимым удовольствием. «Миллер» и «Бад» уже не лезли в горло. — Что я, алкаш что ли?
Марков, ни слова ни говоря, поставил на стол второй бокал.
… через час над местом запуска пройдёт спутник. Развернёшь антенну…
Чувак в шортах раскрыл зонтик двухметрового диаметра.
… направишь её точно в зенит, подсоедини кабель и нажми эту кнопку.
Макс посмотрел на кнопку. Кнопка была одна и она была подписана по-русски: «кнопка». Макс улыбнулся инженеру самой дебильной улыбкой и поковырялся в носу.
— Аха.
Инженеры вздрогнули и ошарашено переглянулись.
Карты совпали до мелочей.
— Я не хочу возвращаться, пойми.
Её запах. Он сводил с ума. Её голос. Он проникал сквозь кожу. Её тело…
— Я останусь здесь. Там ничего у меня нет. Нет будущего. Я. — Шёпот Лейлы прервался. — Хочу быть здесь.
— С ним? А как же мы?
— Просто здесь. Ты же тоже… можешь…
— Что? Остаться и смотреть на то, как тебя… как ты…
— Тебя не было так долго. Я думала, ты умер.
«Лучше бы я действительно умер!»
Максим встал, оделся и, не оглядываясь, вышел, оставив часть своей души в этом прибрежном мотеле.
— Хочу тебя познакомить кое с кем.
— С кем ещё?
Идти никуда не хотелось. Макс покрепче взялся за край кровати на которой лежал и сфокусировал зрение. «Вертолёты» временно сели.
— Завтра, Вань. Всё — завтра.
Их было тридцать два человека. Очень разные. Молодые и старые. Мужчины и женщины. Всех цветов кожи. Трое в инвалидных креслах. Впереди этой разношёрстной толпы стоял улыбающийся дядя Саша и приветливо помахивал ручкой. Макс, только что вошедший с ярко освещённой улицы в прохладу здания, запнулся. Сердце застучало с силой парового молота. Оно било в рёбра с такой силой, что Максим испугался за их сохранность. Потом застучало в ушах. В висках. В желудке оказался кусок льда. Перед глазами заплясали разноцветные звёздочки.
— Дядя Саша, это… они?
Врач подпрыгнул от избытка чувств и кивнул.
— Да.
«Пипец!»
— Они МОГУТ? — Сердце замерло в ожидании ответа. Некстати заходило ходуном правое колено.
Доктор прекратил прыгать и торопливо подбежал, заглядывая Максиму в глаза.
— Пока нет, но если вы немного поможете…
Огонёк в его глазах Максиму сильно не понравился. Это был взгляд безумного учёного, который ради проверки своей теории не остановится не перед чем.
«Э… э… э!»
Макс, пытаясь вырваться из цепких объятий врача, беспомощно оглянулся на Маркова, ища поддержки.
— Ещё чего! Да пошёл ты…
И осёкся. Возле Ивана стояла пара громил с электрошокерами. Дядя Саша разомкнул объятия.
— Это будет совсем не больно.
И достал пистолет для инъекций.
— Марков, ты же обещал.
Максим пытался сфокусировать зрение. Ничего не получалось и лицо склонившегося над ним Ивана было в тумане. Марков хмыкнул и выдал сакраментальное.
— Ничего личного — просто бизнес. Док считает, что наши кандидаты полностью способны на то, что делаешь ты. Просто их надо немножко… подтолкнуть.
«Ничего личного — просто бизнес. Сука. Ненавижу».
— Развяжите, — Максим застонал — тело, растянутое на кровати ремнями, затекло и сильно болело.
В поле зрения возникло ещё одно белое пятно и ремни ослабли. Максим захрипел от боли, которая пронзила всё тело и, кое-как повернувшись на бок, свернулся калачиком.
«Просто бизнес…»
Хотелось заплакать. Пожалеть себя. Захотелось отмотать плёнку назад и снова быть беззаботным совладельцем эвент-агентства, кататься по горам на новенькой «Витаре» и шляться по ночным клубам. И не знать ни о какой Родине.
«Да что ж такое!»
Слёзы сами собой тихо текли по носу, капая на зелёную простыню.
Макс накрылся с головой.
— Пошёл вон. Тварь.
Насколько Максим понимал английский, помощники Дока громко орали одно слово: «плотнее!», при этом несколько вояк без всякого пиетета подталкивали будущих возможных ходоков руками, сгоняя их, навроде отары овец, к центру платформы.
— Угу, идите сюда, бараны. — Сегодня Макс был водителем этого туристического автобуса.
— Максим, ты, главное, не напрягайся. Не пытайся их тащить сам. Ты не выдержишь и умрёшь. Твой мозг не справится. Ты понял? — Дядя Саша суетился и потел. — Чуть-чуть дёрни…
— Дядь Саш… — Макс, усиленно дыша перегаром, проникновенно заглянул ему в глаза. Врач замер.
— Да Максим?
— Пошёл на …, Иуда!
От громкого крика Ходока доктор дёрнулся и свалился с платформы. Возбуждённый гул участников эксперимента смолк как по команде. Что орал на русском этот человек понял только присутствующий здесь Марков. Он поморщился и попытался Максима образумить.
— Ну зачем ты так?
Водила с ненавистью посмотрел на нового куратора, плюнул в его сторону и завёл двигатель.
— А ну пошли все на хер с дороги!
Затылок знакомо стало оттягивать. В плеере Шахрин затянул «а не спеши ты нас хоронить…»
«Мля! Как в тему!»
Макс попробовал на прочность наручники, которыми его приковали к рулю и оскалился.
«…а мы и так любим все темноту…»
АXXХАААААА!
Виски пробивал раскалённый прут. Кость трещала. Рядом бился пульс. Да не один.
«Пульс? Что ещё за пульс?»
Макс нажал на газ и потерял сознание.
— Sir! Wake up! Please!
«Ёханый помпей! Чё ж так плохо то, а? Да не тормошите меня, сволочи…»
В плечо тыкался чей то кулачок, отчего безвольно свесившаяся голова водителя моталась из стороны в сторону. Это было зря. Макса стошнило.
«…лошадь моя белая, такие, брат, дела…»
— Заткнись. — Максим выдрал из ушей капли динамиков и продрал глаза. Рядом с ним, с перекошенным от ужаса лицом, стояла девочка лет пятнадцати.
«Одна из этих…»
Макс огляделся. На платформе лежало около десятка тел, на дальнем краю, в инвалидном кресле сидел вполне себе живой и здоровый мужчина лет сорока, возле него визжала, словно её режут живьём, толстая негритянка. Сама платформа стояла на берегу моря, одним боком заехав прямо в лазурную воду. Другая сторона прочно сидела на пляже.
А вот пляж был просто роскошен. Мечта. Такое Максим видел только по телевизору. Белый-белый песок, лазурное море и без единого облачка — небо. И жара. Не хватало пива и чипсов. И много-много раздетых девушек.
— Кажись приехали.
Всего в полусотне метров от торчавших на солнце ходоков заманчиво шумели листвой пальмы. Макс сглотнул, судя по всему он провалялся без сознания довольно долго — кровь под носом успела засохнуть плотной коркой, а открытые участки кожи порядком поджарились на солнышке. Алкоголь, щедро употреблённый перед выездом, давал о себе знать и пить хотелось неимоверно. И отлить тоже. Макс подёргал наручники. Попробовал завести двигатель. Нифига.
Испуганный ребёнок что то щебетал то по-английски, то по-испански, не отходя от него ни на шаг. Негритянка же получила леща под зад от инвалида, поперхнулась и умолкла.
Тихий шум пальмовых листьев на ветру, ленивый прибой и шуршание песка…
Макс и мужчина-инвалид ошарашено переглянулись — звуковой контраст был потрясающим.
Максим с тоской посмотрел на своих спутников.
«Что ж ты, пророк недоделанный…»
— Они не найдут, они не найдут! — Макс вслух передразнил своего собеседника. — А они, блин, нашли!
Американцы удивлённо и вопросительно посмотрели на своего проводника, Макс махнул рукой, мол, неважно и продолжил ругаться.
— Колесо, ёшкин кот, ещё это!
Наручник снять не удалось — пришлось при помощи мужчины, назвавшимся Майклом, выломать рулевое колесо. Потом Макс, получивший свободу передвижения, при помощи безымянной негритянки и девочки доволок Майкла вместе с его креслом до тенька под пальмами и вот так, с прицепленным к левой руке рулём, он уже полчаса валялся на песке, пялясь на зелёную листву над головой. В голове был полнейший бедлам. Чего делать дальше — он не понимал. С пляжа донёсся новый звук. К мерному шелесту волн добавилось назойливое жужжание.
«Мухи? Пойду, посмотрю».
Семерых погибших, лежавших вповалку на раскалённом железе, Максим определил как «недоходоков». Они смогли пройти барьер, но не выдержали сам переход. У большинства погибших были абсолютно красные глазные яблоки, сильно выпученные, кстати, как-будто на них что-то давило изнутри и засохшие ручьи крови из носа, рта и ушей. Лица их были жутко искажены — смерть им далась нелегко. Против своей воли Максим остановился над молодой девушкой. Оба глаза супермодели лопнули от страшного напряжения. Видок был жуткий. И мухи, мухи.
«Откуда только взялись».
— Такая красивая. Была.
Получалось, что троица, сидевшая под пальмами, точно была ходоками. Макс кинул на них быстрый взгляд.
«Нашлись-таки».
И ещё двадцать два человека просто пропали, скорее всего, они просто остались там, в ангаре на окраине Гонолулу.
У каждого из погибших оказалась фляжка с водой и… пистолет. Маленький такой. Даже в невеликой ладошке Максима он исчезал без остатка.
«Козлы! Своим то всем выдали…»
Он вопросительно помахал пистолетом над головой. Майкл помедлил, но потом кивнул. Кивнула и девочка.
— Да кто бы сомневался!
— Но, но, но! Ай нид сам бир, понял? Дринк! И тогда уже… энд гоу он зе… ээээ… машинен.
«Тьфу, ё!»
В школе Максим учил немецкий. Сейчас он об этом очень жалел — английский б точно пригодился. Диспозиция была следующая. Остров. Тропический рай, так сказать. Рай отделялся от берега континента проливом шириной около километра. Самое поганое, что никаких источников воды на острове Макс не нашёл. Из плюсов было пять оставшихся литров воды, десять пистолетов, шикарный пляж и тёплое море. И отсутствие здесь всякой, кроме птиц, живности. Семерых погибших Максим сам похоронил в братской могиле возле платформы. Что характерно, никто из его «коллег» на помощь не пришёл.
«Да и пошли вы».
«Коллеги» о чём-то громко спорили и временами отходили в сторону, занимаясь чем-то непонятным. Они тужились, словно пытались что то из себя выдавить, лица их краснели, глаза лезли из орбит. Негритянка при этом визжала и зверски шлёпала себя по необъятной ягодице. Звон от шлепков в ушах стоял конкретный, но дальше садо-мазо дело не пошло.
Девочка-латиноамериканка покосилась на мужчин, покраснела, но решительно разделась, отошла к линии прибоя и, усевшись прямо в воду, принялась мастурбировать. Офигевший от этого зрелища Майкл явно чертыхнулся и поспешно отвернулся. Как и Макс. За пять минут юная особа громко кончила несколько раз, но с места она не сдвинулась так и оставшись лежать на песочке.
— Ну а ты чего делать будешь? — Макс с интересом уставился на инвалида. Русского Майкл не знал, но всё отлично понял. Он пожал плечами и достал шило.
— Давай-давай! — Макс ободряюще оскалился.
Американец сжал зубы и неторопливо воткнул шило в свою ногу.
— Come on!
Потом он воткнул ещё раз, потом ещё. Потом Макс похлопал его по плечу и пошёл спать.
Утро вечера мудренее.
Поспать не удалось. Огромная дымчатая луна заливала всё вокруг таким нереальным серебристым светом, что Максиму казалось, что он в сказке. Он припомнил суровый климат русского острова. Мрачные сопки, заросшие тёмными елями. Свинцовые тучи. Холодный дождь. Ледяной ветер. Сугробы. Вспомнил того медведя, которого увидел во время своего первого путешествия и его передёрнуло.
«Ну почему так? Одним северный берег Карибского моря, а другим — южный берег Карского?»
Если бы Заозёрный находился в таком климате, он бы, пожалуй, сразу бы тут и остался. Рай! От добра добра не ищут!
«Интересно, как там Дубинины? Оле в этом году в школу надо. А где там школу взять? А учебники?»
Макс поймал себя на мысли, что размышляет об учёбе девочки, будто он заботливый дядюшка. Не меньше. Он тоскливо вздохнул. Ну почему он сразу, до отъезда сюда, тьфу, туда, в Америку, не ушёл к ним?
На самом деле Максим знал ответ. Он — боялся. Боялся того, что эти люди, которые заботились о нём три года, забыли про него. Сердце сжималось и протестовало, приводя тысячу доводов против, но разум предательски твердил — «ты им не нужен, забудь».
«А я им… всё…»
«А они тебя будут просто использовать, как и все остальные».
«Это неправда! Они не такие… они же мне…»
«Что? Ты хотел сказать „как семья“? Откуда ты знаешь?»
«Я им верю!»
«Лейле ты, помнится, тоже… верил».
«Заткнись, тварь!»
«Ну-ну, ну-ну… лучше подумай, что будешь делать сейчас…»
— Так! Всё! Хватит! Этак и с ума сойти недолго!
Лежавшие под пальмами «робинзоны» зашевелились — Максим разбудил их. А может быть, скорее всего, они и не спали.
Укасов проверил пару честно заныканных пистолетов, поднялся и потопал к морю.
Соседи угомонились только под утро. Из пальмовой рощицы почти всю ночь раздавались звонкие шлепки и визг негритянки, стоны девчонки и сдавленная ругань инвалида. Недоходоки пытались вернуться домой.
«Что-то с ними не то. Доходяги. Искусственные они какие-то. Недоделанные… мутанты, мля. Иксмены…»
Максим вспомнил, кого в Алма-Ате называли «иксменами» и хрюкнул. Настроение стремительно улучшалось.
«Выберусь в АА — найду Асель… а классно она… Стоп! Сейчас — „иксмены“».
Макс прислушался, кроме шума ветра и тихого прибоя тишину не нарушал ни один звук.
«Ничего личного — просто бизнес. Прости Оленька, дядя Максим тебе учебников не привезёт».
Девочка и негритянка спали рядом, так, что Максим смог спокойно прицелиться обеим в головы. Он никогда раньше не стрелял в людей. По идее, его должно было трясти, но ничего подобного не происходило. Максим спокойно навёл пистолеты, зафиксировал руки, ещё раз проверил прицел и, глядя на лежащего в пяти метрах Майкла, почти выстрелил.
— Ничего личного — просто бизнес. Твою дивизию!
Макс снова прицелился и снова попробовал нажать курки. Прицелиться получалось, а выстрелить — нет. Макс не боялся — просто два указательных пальца отказывались ему подчиняться.
— Да пошло оно всё!
Укасов сунул пистолеты за пазуху, развернулся и потопал к проливу. Надо было выбираться на континент.
В предрассветных сумерках, под пальмами хрипел во сне инвалид, и стонала и плакала девочка.
— Вот такое хреновое лето…
Холодное лето плавно перетекло в ледяную осень. О том, что будет зимой, думать не хотелось. Саня зябко повёл плечами — даже тяжеленный, до пят, тулуп не спасал от пронзительного ветра, который так и норовил пробраться за пазуху. Ледяная крупа неслась параллельно земле и пропадала в серой мгле над обрывом. Хорошо, что свояк, измученный безнадёжно-скучными дежурствами у места ухода Максима, соорудил, пока было достаточно тепло, что-то вроде конуры. Она не грела, да и ветер свистел в сотне щелей между досками, но всё равно — там было куда приятнее.
Сашка задумался. Выводить людей на дежурство с каждым днём становилось всё тяжелее и тяжелее. Почти восемь месяцев прошло с тех пор, как Максим исчез и вера в то, что он вернется, таяла с каждым днём.
Дубинин с ужасом представлял себе, как он будет объясняться с Шевцовым следующей весной — всё-таки хутор им отгрохали на славу. И на зависть остальным. И пока получается — за так.
«Ладно. Об этом потом думать будем. Зато любимица в тепле и уюте».
Саня заулыбался. Срок неумолимо приближался. Заезжавшие с плановым осмотром Заозёрские акушеры пообещали приехать через две недели и принять роды, надавали кучу советов и укатили. Сейчас Леночка сладко спала за толстыми и крепкими стенами тёплого дома. Их дома. На их хуторе. На их, собственной, земле! Зашибись!
Дубинин перевесил автомат на другое плечо и двинул вдоль обрыва. Надо быть очень внимательным. Да. Точно.
Акушеры привезли с собой листок Заозёрной многотиражки «Вести Родины», из которой поселенцы узнали о том, что Сёмин и его бойцы, наконец, выловили остатки бандитов и на севере наступило затишье.
«Всё равно. Надо быть ОЧЕНЬ внимательным!»
Саня застыл на месте. Возвращаться в будку не было моральных сил — ветер бы тогда бил в лицо. Мужчина повернулся к ветру спиной, поднял воротник необъятного тулупа и замер. Ветер выл, впереди, в невидимой в темноте бухте, грохотал прибой.
«Блин. Чего я тут делаю? Всё равно ничего не видно».
Спина, нещадно избиваемая крупой, заледенела и покрылась тяжёлой коркой. Пора было идти домой.
— Чего стоим? Кого ждём?
Сашка решил, что ему померещилось.
— Чего ты тут торчишь, спрашиваю? Как три тополя на Плющихе…
Дубинин медленно обернулся. В сером сумраке раннего, почти зимнего вечера, в пяти шагах от него, в лёгкой кожаной куртке стоял Максим и улыбался. Ветер трепал его отросшую седую шевелюру, в руках он держал коробку с тортиком, перевязанную обычной верёвочкой, а под мышкой был зажат букетик белых роз.
Последняя лампочка, свисающая на тонком проводе посреди комнаты, светила еле-еле, но зрение у Максима уже адаптировалось, да и щёки, наконец, оттаяли, так что чувствовал он себя вполне сносно. Толстая, как уточка, Лена, счастливо улыбаясь, хлопотала, собирая неожиданный поздний ужин. Детки чинно сидели на сундуке, пожирая глазами сильно изменившегося Максима и не решаясь к нему подойти. Отчего тот всё больше и больше впадал в отчаяние. Ему было неуютно, холодно и страшно.
Неторопливый рассказ Александра о том, что из-за него сожгли прежний хутор, и что почти все были ранены, был страшен своей обыденностью. Дубинин ни словом не обмолвился о том, что всё это случилось только потому… а! Чёрт!
— … потом нас вывезли к федералам, но там… жить негде было, а тут ещё — видишь? — Дубинин показал на жену. — Я вынужден был согласиться.
Саша помялся и опустил глаза.
— Прости меня, Максим.
Макс остолбенел. Его узкие глаза широко распахнулись, он, словно зачарованный, медленно поднялся на ноги. Саня ничего не понял, но, на всякий случай, тоже встал.
На ватных ногах Макс подошёл к Дубинину, крепко его обнял и разрыдался, уткнувшись носом ему в плечо.
За три последних года у него впервые попросили прощения!
Неважно, что Дубинину не за что было извиняться — плотину прорвало. Макс ревел, как маленький ребёнок, изливающий свою обиду, боль и страх отцу или старшему брату. Саша осторожно погладил его по спине. Из кухни прибежала Лена и замерла у стены.
— Поплачь, Максим, поплачь. Легче станет.
Через минуту бурные рыдания, сотрясавшие Максима, сменились громким, счастливым хохотом. Макс смеялся, слёзы градом катились по его лицу, но это уже были слёзы радости.
— И… и… чего это я? Егор, Оленька, я вам… — Макс задохнулся от счастья и душивших его слёз, — … торт привёз!
Дети завопили и кинулись к дяде Максиму, облепив его со всех сторон.
— Лена, я тебе…
— А я знаю, спасибо, — женщина держала в руках колючие и изрядно помёрзшие розы. — Они так пахнут…
— Вы, Максим Баймуратович, счастливчик.
Человек, сидевший напротив Укасова, с интересом вглядывался в лицо Ходока.
— Про вашу гавайскую эпопею кино снимать можно, — он задумчиво побарабанил пальцами по столу, — в штатах до сих пор раздрай и политический кризис. Новый президент, судя по всему, был в курсе программы «Новая Америка», но предпочёл сделать вид что ни сном ни духом… впрочем, вас это не касается.
Человек упёр в Максима свои безжалостные водянистые глазки, отчего тот непроизвольно поёжился, и выдал нечто совершенно неожиданное.
— Какие у вас планы?
Макс офигел.
— С каких это пор вас интересуют МОИ планы?
Собеседник поморщился, как от зубной боли и махнул рукой.
— Идите и думайте.
— Ну и ну! — Кузьмин жадно ловил каждое слово Ходока. — А дальше?
— А дальше я уплыл через пролив на материк. Если честно — думал, не дотяну. И акул боялся. Но Бог миловал. Потом по пляжу топал всю ночь, но так ни одного ручья и не нашёл.
Макс пошвыркал чайку и заел тёртой брусникой.
— А жара там, я вам доложу, зверская. Даже тень от пальм не помогает. Чувствую — аллес приходит.
Слушателей у Максима было трое: Кузьмин, Сёмин и Шевцов. Впрочем, Глава Заозёрного за всю встречу не проронил ни слова, с головой зарывшись в ворох свежих газет, доставленных Максом с «большой земли».
— Достал шило, кольнул себя в задницу, да и вывалился назад. В кусты на склоне горы. От города километров шесть-семь.
— И? — Сёмину было очень интересно, но он всё ещё смотрел на Макса, как на врага народа — рассказ о сотрудничестве с американцами был воспринят им в штыки.
— Мой куратор меня нашёл. Всего за пятнадцать минут. Чуть не пристрелил его…
Макс почесал репу.
… вообще то он мне ни одного шанса бы не дал. Профи, мать его… был.
Ходок хищно улыбнулся.
— На мне маяк был. Жучок. На одежде два и в ляжку мне один вшили, пока я в отключке был. Суки. Так вот, видать Марков не из последних был, предупредили его. Власть у них там поменялась, уж больно сильно прежний президент в карман к кому не надо залез. Ну и… типа сердце не выдержало. А новый президент всю эту тему приказал…
Макс присвистнул и сделал вид, как тряпкой стирают пыль со стола.
… как-будто ничего и не было. Вот такое, блин, совпадение. В общем, всех, кто знал…
Максим помолчал.
— Везде власть одинаковая, что там, что тут… э… в России. Накосячат, а потом делают вид, что ничего и не было. А всех, кто знал — в крематорий. Был человек и нет человека.
— Да погоди ты! Нашёл он тебя…
— Он в бега подался. Умный, зараза. Переписал в компьютере номер моего сигнала, по которому меня могли найти и смылся. Месяц мы на одной ферме в буквальном смысле в подполье сидели. Фермер нас кормил и не выдал, уж не знаю, как они договорились. Марков ездил иногда в город, с нашими связывался и новости узнавал. Архипов, Док и Лейла исчезли, — Макс тяжко вздохнул, забыть девушку никак не получалось. — Марков дал понять, что, скорее всего, навсегда. База сгорела. Ангар тоже. Ну а потом — лодка, вёсла и алга!
— Куда «алга»?
— В Тихий океан. Всю ночь гребли. Резиновая лодка, пластмассовые вёсла. Ни одной железяки. Потом нас подобрал сейнер. Понятно — наш.
Макс припомнил встречу с Кошечкиным, изображавшего обычного моряка, припомнил, как лично врезал трубой по голове Маркова а «матросы» споро его упаковали в наручники и уволокли в трюм, и замолчал.
— Жизнь такая херня, братцы.
Макс судорожно, сам того не замечая, тёр ладонь о ладонь, словно пытался отряхнуть свои руки от грязи.
— А Москва то как?
— А что Москва? Стоит себе. Куда она денется?
Известие о том, что Ходок вернулся и назначил встречу на следующую пятницу, всколыхнуло всю Родину. Дубровка враз стала самым популярным местом на всём белом свете. Туда собрались все. То есть — вообще ВСЕ. Эдакий хадж к святым местам. Люди были прекрасно осведомлены и о стройке «века» и о том, почему несколько семей получили такие преференции. Многотиражка подробно обо всём рассказывала. Знали поселенцы и о том, что Ходок не сможет их вернуть назад. Что это не его, так сказать, профиль. Зато полюбопытствовать, поучаствовать в «мероприятии» хотели все. С развлечениями на Родине было, мягко говоря, не очень. Правящий триумвират схватился за головы. Дружинники Заозёрного обходили все дома, убеждая народ никуда по холоду не ходить. Бойцы Сёмина делали тоже самое, объезжая все хутора и посёлочки, а бывшие федералы с Южного просто поставили на дороге, между сопок, заставу с целью «бдить и не пущать». Не помогло. Хоть большинство и прислушалось к голосу разума и никуда не поехало, но пара сотен самых неугомонных всё же в Дубровку пришли. Не помогла и застава — её просто обошли по буеракам и ельникам. И сейчас все эти люди, да ещё сопровождение руководителей, шумели за окном возле полевой кухни. Народ весело обсуждал перспективы, громко интересуясь у аборигенов, чего бы можно было бы поиметь с Максима, отчего Дубинин нервно вздрагивал и теребил потёртый брезентовый ремень автомата.
О реакции народа он как-то не подумал.
Из дома притопал озабоченный свояк.
— Чего делать будем, Санёк? А если, — он мотнул головой на раскрасневшихся на морозе мужиков, — они попрут? И потребуют его выдать?
Дуб поскрипел зубами — пришедшие мужики к числу фермеров и прочих работяг не относились. Почти все они были из охотников и старателей. Народ тёртый, бывалый и ко всему привычный. И вооружённый, кстати говоря. Почти у каждого из пришедших имелось ружьецо. И, судя по красным рожам, все уже успели принять «для сугреву».
— Чёрт! — Сашка с надеждой оглянулся на три десятка бойцов «свиты», топтавшихся у крыльца его нового дома, где сейчас шли переговоры. — Пойду, поговорю с ними.
Не успел хозяин хутора пройти и половины пути к «гостям», как позади хлопнула дверь, «гости» заорали нечто радостно-приветственное и повалили к дому. Саня обернулся. На высоком и массивном крыльце его дома, словно на трибуне, стоял Максим. Позади него торчал Сёмин, хмуро посматривающий на живописную толпу, а в дверях маячил Кузьмин.
Толпа налетела, ароматно дыша перегаром, подхватила Дубинина и мягко понесла его назад.
«Приехали!»
— Ты видишь, — Сёмин ткнул пятернёй в пространство, — какой дом мы им построили?
Дом, конечно, впечатлял, но…
«Ой, дурак!»
Сергей Михайлович скривился, не особо скрывая свои эмоции. Полковник, со своей военной прямотой и… э… неумностью, уже откровенно «достал».
Максим отреагировал ожидаемо. Набычившись. С агрессией.
— И?
— Ты должен…
Кузьмин схватился за голову, а Шевцов сделал вид, что его тут нет.
… отработать всё это. С тебя…
— Сёмин, мне вот что интересно. Как? Как, чёрт побери, после нашей встречи меня вычислили на большой земле?
Полковник вздрогнул и непроизвольно уставился в пол.
Макс, поначалу собиравшийся устроить разборки, почему то успокоился и, удобно устроившись на лавке, с видимым сожалением смотрел на полковника.
— Сёмин, ты только что навсегда испортил наши с тобой отношения. С тобой я больше никогда не буду иметь никаких дел. Прощай.
Сказано это было очень тихо и спокойно, но, уже было собравшийся заорать в ответ, полковник запнулся и растеряно оглянулся на своих товарищей, ища у них поддержки.
«Товарищи» внимательно изучали потолок — и Кузьмин и Шевцов всё уже давно поняли. Ходок не позволит собой командовать. Не позволит ему указывать. Он, Максим, считал (и не безосновательно!) что уже отработал свой «долг» перед ними и дальше он будет жить своим умом. Его можно только попросить.
За окном поднялся гвалт.
— Что там? — Макс начисто игнорировал красного, словно помидор, Сёмина. Тот понял, что его «занесло», но что делать дальше — он не знал.
— Народ бузит, — Михалыч озабоченно посмотрел в окно, — Саша пошёл разбираться.
— Максим, ты… ВЫ куда?
Сёмин подскочил и побежал вслед за вышедшим из комнаты Максимом.
Макс стоял напротив толпы, вглядывался в их лица и не боялся. Сотни вооружённых мужчин. Бородатые, в тулупах и валенках. В непонятных лохматых шапках. Многие навеселе. Он смотрел в их лица и всё равно не боялся. Перед ним, остановившись в пяти метрах, стояли нормальные русские люди. Весь их внешний вид говорил о тяжёлой, неимоверно тяжёлой жизни, которой они живут, но глаза у этих мужиков были… живые. Умные. В них светился… нет, не ум… интеллект!
Максима пробил озноб. Перед ним стоял избранный народ. Причём — буквально избранный. Комиссией, мать её! У каждого из этих людей, что-то было за душой, чего не было у него. Семья, дом, дети. Это были образованные, сильные и умные люди, обманутые властью и брошенные на произвол судьбы. Но ни лишения, ни трудности не сломали их. Не вывели на кривую дорожку. Не заставили забыть о том, что они Люди.
Макс поднял руку, и шум моментально стих.
— Всем привет! Давайте знакомиться. Меня зовут Максим. Я Ходок. И я новый житель хутора Дубровка. Здесь будет мой дом. И я всегда буду рад вас видеть у себя в гостях.
Толпа не засвистела, не заулюлюкала, не заорала. Не было никакой толпы.
Пришедшие поприветствовать Максима просто ему зааплодировали. Негромко, спокойно, уверенно. Так, как это и полагается людям с приличным воспитанием и с чувством собственного достоинства.
Самое меньшее, что сейчас мог бы сделать для Дубининых Максим, были памперсы. В смысле подгузники. Малыш, которому он приходился теперь крёстным отцом, старательно спал, кушал и… в общем — без подгузников никак!
Два месяца пролетели как один миг. Максим прочно поселился в одной комнате с Егором, у окна. Из кривой рамы, несмотря на законопаченный в щели мох, изрядно дуло, но печка жарила исправно, так что жизнь была вполне сносной. Макс махал лопатой, разгребая снег во дворе, помогал Леночке готовить на кухне и учился у Володи работать топором. Пока получалось не очень. Макс вздыхал, глядя на мозоли на своих некогда холёных ладошках, на былой маникюр, но сильно не расстраивался, а продолжал жить жизнью обычного хуторянина. Давалось это ему нелегко. Ссадины на руках стали обычным делом, а спина теперь болела хронически — столько махать лопатой Укасову не приходилось ни разу в жизни. Вопреки ожиданиям Кузьмина, Максим не стал рвать жилы, таская на себе всё, что требовалось переселенцам, а лишь через месяц после своего появления соизволил притащить сверхдефицитную солярку, сполна рассчитавшись за хутор.
— Всё?
— Всё!
После чего Максим, понаблюдав, как Леночка носится по кухне, отвёл её в сторонку, пошептался с ней и исчез на целый день. Назад он приехал на трёхколёсном китайском велосипеде, с грузовым кузовом позади седла. Бедный велосипед трещал под тяжестью фарфора, фаянса и столового серебра. Не говоря уже о десятке кастрюль и казанов. А самый большой казан был битком набит косметикой, которую не разбиравшийся в этом деле Кошечкин просто смёл с полок в ближайшем приличном магазине. Продавщицы при этом так расчувствовались, что сунули сумасшедшему клиенту пачку каталогов для будущих заказов.
Женщины пищали, гремели посудой и ложками и рвали из рук несчастные каталоги.
За этими исключениями, Ходок совсем ничего не делал. Он просто оттаивал сердцем.
— Макс, я вот тебя спросить хочу, ну вот пригнал ты Кузьмину две цистерны с соляркой. Считай за хутор ты, — Сашка покраснел, — расплатился. Спасибо тебе.
— Если ещё раз заикнёшься!
Макс в шутку погрозил другу кулаком.
— У меня тут Максимка живёт! — Укасов улыбался в тридцать два зуба. — А ты «мне не удобно, не удобно…»
— Я чего хотел сказать, — Дубинин нахмурился и сосредоточился, — а чего ты ТУДА не уйдёшь? Отдохнуть. Я же вижу, как тебе здесь тяжело. Ты не думай, я тебя не гоню…
Макс и не думал. Он отлично видел, что этот человек искренне за него переживает и предлагает ему не заморачиваться и поехать в отпуск. Поехать «отдохнуть» в принципе было можно… Но было одно «но», о котором он пока предпочёл не распространяться.
В отпуске он был сейчас.
Юрка выполнил его поручение. Он нанял крепких ребят в институте физкультуры, объяснил им ситуацию и взбодрённые нехилыми суммами боксёры и борцы ринулись на поиски бомжей. Было всё, как и предполагал Максим. Пряники в виде «Таласа» и бич-пакетов и кнуты в виде дубинок и электрошокеров. Кодла, занимавшая коллектор, призналась, что они тут недавно, а их предшественники где то «там». Студенты получили ещё по паре сотен баксов и рванули по следу. Странный заказчик жёстко предупредил их о неверном ответе. Бывших обитателей канализации нашли на городской свалке. Бомжи, вонявшие сильнее, чем окружавший их мусор, вспомнили про прибившегося к ним психа и охотно, всего за пять бутылок «Агдама», показали пустырь за промзоной, где они его подобрали. Юрка счёл, что это «оно» и окончательно рассчитался с парнями, которые радостно посбрасывав с себя пластиковые комбинезоны, хрустнули зеленью и двинули в ресторан.
Сам пустырь и умирающий заводик с железнодорожным тупичком немедленно был куплен. Почему то группой «украинских» бизнесменов, которые немедленно обнесли всю территорию громадной бетонной стеной, поверху которой шла колючая проволока. Под напряжением. Внутри авральными темпами шло сооружение металлических ангаров, складов и офисных помещений. Генеральный директор Коновалюк, в миру больше известный как Иван Иванович Кошечкин, считал, что у логистики в Республике Казахстан большое и светлое будущее.
— Мне же там в карантин придётся. Особенно, если назад. Чтобы значит, сюда заразы не занести.
В карантин не хотелось. Хотелось в Таиланд, под пальму, на берег тёплого моря. Принципиально решив, что ничего страшного не произойдёт, если он исчезнет и Дубинины на него не обидятся, Макс собрал консилиум на тему того, что же ему всё-таки сюда привезти.
Кузьмин, после того, как Максим передал ему ключи от последней автоцистерны, пряча глаза, вручил кратенький список того, что требовалось промышленности Родины. Потом из Заозёрного приехал главврач и привёз свой список. Потом приехал директор школы. А потом в Дубровку потянулся тоненький, но непрерывный ручеёк просителей. Люди всё шли и шли, неся свои листочки и, самое главное, письма. Родным и близким, оставшимся ТАМ.
И несли, несли, несли. Картошку, шкуры, самодельную одежду, золото, поделки из кости, камня и дерева. У Максима шла кругом голова. Это было страшно. Столько слёз. Столько нервов. Столько дрожащих монологов.
«Тварь ты, столько судеб, столько жизней. Ты им всё сломал. Как ты мог? Почему ты решил, что можешь ими распоряжаться? Тварь. Не человек».
Руки дрожали.
«Какой, нахрен, Таиланд? Этой женщине нужен глюкометр. И срочно. А я — под пальму?»
— Конечно, я привезу. Обязательно, привезу. Очень скоро.
— Да, уважаемый, конечно. Конечно. Вы диоптрии в бумажку записали? Обязательно закажу.
— Если адрес верный, то конечно вышлю. Беда в том, что уже такие письма не ходят. Только электронные. Но я попробую.
— Да. Рецепты у меня в отдельной стопочке. Конечно, мамаша. Это первым делом.
«Мама! Я не могу больше! Что же будет дальше?»
— Кошечкин, возьми это.
Максим протянул через щель под стеклом пачку бумаг. Ультрафиолетовая лампа осветила на секунду руку синеватым светом.
— Сделай что сможешь. И побыстрее.
— Что вы решили?
Человек за столом сидел неподвижно, ничем не выдавая своего волнения.
Макс хрустнул пальцами.
— Я хочу уехать… туда.
— Да? И в качестве кого? Поселенца?
Ироничный взгляд, брошенный собеседником на покрытые свежим лаком ногти Максима, был красноречивее любых слов.
— Топором махать?
Макс пожал плечами.
— Найду чем заняться.
В принципе, несмотря на то, что американские кредитки были давным-давно аннулированы, Максим смотрел в будущее с определённым оптимизмом. Дураком он никогда не был, а потому, перед своим отъездом в штаты, он целый день провёл перед Алма-Атинскими банкоматами. Снимая, снимая, снимая. Причём в тенге, а никак не в долларах. Так что сейчас в заветном месте его ждал здоровенный спортивный баул битком набитый пяти и десятитысячными купюрами. Максим так спешил, что даже не успел пересчитать общую сумму, но то, что там было много — он и так догадывался. Весила сумка килограмм тридцать.
— Коммерция? — Хозяин кабинета с интересом прищурился. Макс кивнул — врать смысла не было.
— Сюда золото? Туда товары?
Макс снова кивнул.
— Хорошо. — Человек нажал кнопку на столе и в кабинете нарисовался Кошечкин.
— Максим, мы хотим предложить вам работу…
— Сдурел? — Голос Ивана, искажённый динамиками, гремел на весь изолятор.
— Ты чего тут притащил? Что за самодеятельность? Вольнонаёмный Укасов!
Кошечкин взревел.
«Настоящий… подполковник!»
Макс успел выяснить звание своего нового (тьфу, ты!) куратора и непосредственного начальника.
— Я!
— Головка от …
Кошечкин вспомнил, что он всё же не в казарме и сбавил тон.
— Максим, ну что за… всё же просчитано. Груз расписан на полгода вперёд, а тут, — он поднёс к глазам листок. — «Акварельные краски, сто комплектов, Масляные краски, двести…» Это что за … трах-тара-рах? «Пианино, одна шт.», а буровую установку куда? На помойку?
Было заметно, что ему очень хочется выматериться.
Максим сидел в своём изоляторе и закипал.
— Ты!
Голос сорвался на фальцет.
— Ты! Ты ИХ видел? Как я мог им отказать? Этим мамочкам, которым для их детей нужны такие лекарства, каких там нет! Или…
— Молчать! Подбери слюни — смотреть на тебя тошно. Мы подписали Договор. Ты работаешь на меня! Ясно? Мы подняли сохранившиеся данные медицинских наблюдений. Без особого вреда для здоровья ты можешь перебрасывать раз в пять дней около двух тонн грузов. С препаратами серии «А»…
Макса скрутило. Тело отреагировало само собой.
«Только не это!»
… ты можешь больше. Контрактные поставки скомплектованы. Ты, — Подпол помахал кипой бумаг, привезённых Максимом, — ради этого готов ОПЯТЬ? Не слышу!
— Нет. НЕТ! Не готов.
Весь запал у Ходока куда-то делся. Кошечкин тоже выдохся и упал на стул со своей стороны окна.
— Ты пойми, — прохладное стекло приятно холодило лоб, — ты пойми. И письма эти я не имею права никуда отправить. И на остальные заказы времени нет. Мне очень жаль. Отгулял два месяца в отпуске, пожил на природе. Всё, уважаемый, пора работать.
Почти два месяца назад, когда Максим сам принял стратегическое решение жить на Родине, они договорились о том, что пустырь и промзону, через подставных лиц купит контора и заведёт там вполне легальный бизнес, заодно переправляя на Родину нужные поселенцам вещи. Максим должен был приходить на свою «чистую» половину, забирать груз и идти назад. Домой. Так что, при необходимости шесть раз в месяц «ходить», исполняя график грузоперевозок, возможности вырваться в большой мир у Максима не было. Потому как карантин.
«Блин!»
Вспомнился тропический остров. Море, песок, пальмы. Вспомнилась загорелая и стройная девчонка-нимфоманка.
«Интересно, они там ещё живы?»
Макс закряхтел.
— Кошечкин. А медсестричек или горничных у вас тут нет?
Куратор оторвал лоб от стекла.
— У меня тут сорок два бойца охраны, экспедитор, электрик и шесть грузчиков. Выбирай.
Несмотря на жестокий облом с самодеятельностью, Макс не смирился. Он сгрёб все газеты и журналы со столика в его комнате, запихал в свою сумку моток туалетной бумаги из санузла. Туда же пошло мыло и новенькая зубная щётка.
«Ничё, не разоритесь. Новые купите».
Простыня и тонкое шерстяное одеяло превратилось в скатку и пристроилось, как и полагается, через плечо. Выкрученные лампочки вместе с демонтированными светильниками, отправились в пластиковый пакет. Его небольшая и уютная комнатка выглядела, как после бомбёжки. Макс был готов в дорогу.
Иван Иваныч, одетый в костюм биологической защиты, долго ржал, глядя на Ходока, с ног до головы обвешанного разными котомками и авоськами, но потом хлопнул его по плечу и повёл Макса в новенький ангар на заднем дворе. Ангар был мелкий — метра четыре в ширину и столько же в высоту. Зато длиной — метров шестьдесят. Пол был закатан асфальтом. Под сводом потолка висел ряд ламп. Подпол показал на перспективу.
«Ехай туды».
— Понял?
— Понял. — В промёрзшем помещении хлопками включились лампы. — Это чё за…?
Максим остановился — перед ним стоял странный уродец о четырёх колёсах. Маленький кургузый грузовичок. Колёса у него были мелкие, как у запорожца, а кузов был два метра в длину и всего метр в ширину.
— Знакомься! Номер первый!
Кошечкин хлопнул перчаткой по крашеному белой краской металлу кузова. Кузов прогнулся и с жестяным звуком встал на место.
— Нормальный аппарат. Фуйня называется.
— А?
— Грузовичок однотонка. Китайский. Фуй Муй… как-то… не помню если честно. Здесь на АЗТМе договорились, загнали им партию — вот они и изгаляются.
— А это чего?
За двухместной кабинкой, занимая без малого треть куцего кузова, стоял грубо сваренный, грубо отшлифованный и грубо покрашенный параллелепипед. Воняла эта конструкция чем-то неуловимо знакомым. Из далёкого детства.
— Движок это. На дровах работает.
— На дровах?! — Авоська выпала из руки. — Как я на ЭТОМ ездить буду?
— Да не грузись ты. Туда тебе только тронуться, а дальше не твои заботы. Обратно на велосипеде. — Кошечкин показал на притороченный к заднему бамперу складной велосипед.
— Тоже китайский?
Иван вздохнул.
— Ну канешна. Десять таких уродцев тебя ждут. Сначала их попробуем, потом десять электромобилей отправим. Пусть ребята сами решают, что для них лучше.
Как потом выяснил Максим, в остаток кузова влезало килограмм девятьсот. При этом сама машинка садилась так низко, что колёса регулярно шоркали об арку. Но делать было нечего. Максим спокойно уселся в крошечную кабинку. С мрачным удовольствием подумал о том, что немаленькие мужики на той стороне быстро раскурочат эту конуру и завёл двигатель.
В уши привычно влипли наушники. Макс замер. Потом посмотрел на себя в зеркало.
«Это не я. Я был на Витаре. Была тёплая осень и я пел. Потому что — любил».
Рука сама вывернула ключ из замка зажигания.
— А сейчас я никого не люблю. И песен я тоже… не пою. Кошечкин, ну его нахрен это пиво. Принеси водки.
— Слышишь, как она кричит? — Володя был мрачнее тучи. Он метался между окном и дверью, горя желанием выскочить на улицу и заткнуть эту безумную бабу. За забором виднелись головы дежурной охраны, которые, впрочем, особого рвения в службе не показывали.
— Сволочь, ненавижу! За что? — Женщина повалилась на грязный истоптанный снег, скрывшись с глаз обитателей дома за забором. Оба охранника тоже исчезли, но потом появились вновь, унося убитую горем мать к своей сторожке. Слышимость сразу резко упала. Сквозь глухие рыдания ещё можно было разобрать «кровиночка», «убийца» и «будьте вы все прокляты». Максим, которому адресовалась вся ругань, только вздрагивал и невидящим взором сверлил самодельную столешницу.
— Максим, — Звонкий голос Елены развеял чёрную вату проклятий. Все посмотрели на хозяйку хутора. — Максим, ты ни в чём не виноват! Даже не вздумай себя корить!
Укасов поднял бледное лицо.
— Я ведь ей тогда пообещал. Перед самой первой переброской. Помните те бумажки? Рецепты. Я же ей пообещал.
Сашка тихонько выматерился.
— Вот уж точно сказано — от любви до ненависти…
В комнате повисла тяжёлая вязкая тишина. Всё взрослое население Дубровки молча сидело, не зная что сказать и лишь когда через пару минут со двора донёсся заливистый собачий лай, звонкие детские крики и смех, все облегчённо выдохнули.
— Знаешь, Макс, — Славка задумчиво изучал свои ногти, — а ведь эти, которые там грузы собирают, совсем не дураки.
— В смысле?
— Они правильно делают, что не отправляют сюда товары по заявкам.
Все недоумённо уставились на бывшего экономиста. Тот раздражённо поморщился.
— Мужики, не тупите! К нам… да, Макс! К нам всем сейчас относятся плохо, потому что ты им не даёшь того, чего они просят.
— Требуют.
— Ну требуют. А представьте себе, что будет, когда ты дашь им всё, что они хотят. Да ты только хуже сделаешь! Ты у них заберёшь всё. Их кусок хлеба.
— Не понял. Как это? Я же им…
— Ты сюда что эти два месяца таскал? Кроме солярки.
Максим пожал плечами.
— Да я, если честно и не интересовался. Шесть грузовичков, десяток электрофургончиков, а что там внутри…
— А внутри были кабели, трансформаторы, лампы и прочая хрень которую мы здесь делать пока не можем. Ты понял? Объясню на простом примере — Серёга-бригадир, который нам дома ставил. Знаете, с чего его семья живёт?
Мужики посмотрели на Бахмутова с жалостью, словно на умалишённого.
— Он дома строит.
— Ага, ну конечно! Я с ним разговаривал недавно. У него жена и две дочери носки вяжут. Причём не тёплые, из шерсти, а из льняных ниток — тонкие, летние. И колготки детские да женские. Вкалывают — будь здоров и денег больше него втрое выручают. Соображаете? И тут ты, такой красивый…
Макс грустно хрюкнул.
… привозишь баул с китайскими носками. Хлопок. А. Нет. Колготки польские. «От Парижа до Находки»… и всё. Их труд никому не нужен. Да Серёга после такого «подарочка» не то, что дома нам достраивать не будет. Он собственноручно тут нам всё спалит!
Монолог Славки впечатлил. Об этой стороне челночного бизнеса Максим как-то не задумывался. Получалось что если, к примеру, привезти дешёвых турецких кожаных курток. Хорошего качества и отличной выделки, то…
«Ой, ё!»
— Слав, а сколько здесь, например, кожевенных мастерских?
— Я три знаю. В Заозёрном, в Андреевке и на хуторе на севере ещё есть. А что?
— Ничего. А, например, из кожи здесь что-нибудь шьют?
Саня похлопал его по плечу.
— Я всё понял. И ты, вижу, тоже. Шьют здесь очччччень многие. И дублёнки тебе сюда возить не стоит.
— Я про куртки подумал.
— Да какая разница!
Славка посмотрел на Максима, на Александра и довольно подмигнул.
— Знаете, парни. Есть тема…
Поняв, что никаких ништяков с Ходока поиметь не получится, поселенцы довольно быстро к нему потеряли интерес, лишь три десятка человек продолжали, как на работу приезжать в Дубровку в надежде получить заветные лекарства. Более того, получив назад свои письма и заявление Макса о том, что связи нет и не будет, общественное мнение резко качнулось в другую сторону. Обожание сменилось глухой, затаённой злобой. Все прелести которой ощущал на себе не только Ходок, но и все остальные жители хутора. Даже присланная охрана поглядывала волками, заставляя мужчин быть постоянно при оружии.
И никому не было интересно, что начавшаяся массовая электрификация Заозёрного — целиком заслуга Максима, сделавшего за два месяца пятнадцать перебросок. Центр посёлка был уже весь опутан проводами. В окнах домов горели яркие лампочки, а возле Управы и торгового центра даже были установлены уличные фонари. Электрики работали как проклятые, успевая за один день подключить к сети по полтора десятка домов. Народ воспринимал это как само собой разумеющееся и наседал на Шевцова, требуя ускорить работы по освещению и оказать нужное влияние на Ходока.
— Нам в музыкальный класс нужно пианино! Я писал ему заявку ещё зимой, на Новый год! Вы поймите, Пал Палыч, это же не рояль, а всего навсего…
— Я ему песка отсыпал почти сто пятьдесят грамм — ружьё заказал. А он… нет, песок, конечно, они вернули, но что ему — тяжело было ружьё купить?
— Вы поймите, без этих инструментов я просто не могу. Мне в мастерской эти маховики нужны позарез!
И таких посетителей было каждый день не меньше десятка. Это было похоже на массовое помешательство.
«Мда. Хуже нет разочарованного человека».
Пал Палыч вздохнул и потянулся к телефону спецсвязи.
— Сергей Михайлович, Шевцов беспокоит. Надо бы встретиться — поговорить.
— Ты всё поняла?
Кузьмин испытующе смотрел на женщину.
— Это просто надо сделать. Марина, ты отлично здесь поработала, но…
— Погоди, Михалыч. — Шевцов выбрался из своего кресла и принялся расхаживать по кабинету. Простреленная нога еще побаливала, но глава посёлка старался обращать на это поменьше внимания.
— Думай что хочешь, Егорова. Ты отлично пропиарила Ходока. Твои статьи в многотиражке доброе дело сделали. Чего уж тут — то, что народ, так сказать, гнев на милость сменил это твоя заслуга. Но тут другая беда вылезла — Максим.
Женщина перестала раздувать в гневе ноздри и недоумённо уставилась на Шевцова.
— Господи! Что с ним опять?
После того, как её отец погиб в бою с конвоем ходоков, Марина закрылась. Закрылась в себе. Тяжёлые раны, полученные ею при той атаке, были ничто, в сравнении с болью утраты отца и друзей. Ведь это же она, она их… Марине не хотелось жить. А тут, после гибели отца, с сердечным приступом слегла мама. Её спасли, но у Марины сдали нервы. Ночью она сползла с госпитальной койки и доковыляла до ординаторской. Никаких таблеток Марина не нашла, но зато в ящике стола отыскался старый скальпель, которым обычно точили карандаши. К её счастью дежурная медсестра не спала, как это обычно принято в больницах на большой земле, а добросовестно исполняла свои обязанности.
Марину снова спасли. Но её глаза потухли. Она уже ничем не напоминала ту весёлую девчонку, первую красавицу и самую завидную невесту Южного.
А потом пришёл бывший сослуживец и попросил помочь с отчётом по рыбной отрасли. Потом надо было написать что-то в газету о жизни госпиталя. Потом надо было поехать с мамой, помочь ей пересчитать мелкий скот в подсобных хозяйствах в посёлке энергетиков. Потом, потом, потом. Так и закружилось, завертелось. Марина ожила.
Когда месяц назад её вызвали в Заозёрный, вывалили на неё кучу информации о Максиме и дали отмашку сделать из него любимца публики, она испугалась. Не работы. А того, что ей придётся встретиться с НИМ.
«Я разрушила его жизнь. Отняла у него его семью. Его любовь. Его здоровье. Мама, мне страшно. Мне стыдно».
Она отказалась. Верховный тогда сверкнул глазами и вслух повторил то, о чём она подумала. О том, что она отняла у него ВСЁ. И теперь она ему ДОЛЖНА.
— Так что не дури! Иди и работай! Не хочешь с ним встречаться — ради Бога. Сиди в Управе и пиши. В каждый номер. Шевцов тебе кабинет выделит.
Палыч, затеявший всю эту катавасию, показал большой палец. Мол, выделю, выделю.
И Марина сделала это. Тонко, умно, ненавязчиво объясняя людям, как им повезло. Какие перспективы их ожидают в будущем, и при этом ни разу умудрилась не упомянуть о Ходоке. О том, кто все эти перспективы будет обеспечивать. Впрочем, народ тут жил совсем не глупый и прекрасно всё понял. В тему пошли и статьи местного врача о том, какой ценой Ходоку далось их благополучие.
И люди оттаяли.
— Так что с Максимом?
Марина решила временно позабыть о прозрачных намёках и постаралась сосредоточиться на разговоре.
— Тут вот какое дело, — Шевцов выглядел по-настоящему озабоченным, — он ничего взамен не просит. Совсем. Он живёт у хозяина Дубровки. В его доме. У него даже нет отдельной комнаты. У него ничего нет. Ни кола, ни двора. Он нигде не получает зарплату за свою работу. Ни у нас, ни на большой земле. Хотя, вроде бы, должен. Москва в панике. Да и я…
Шевцов посмотрел на Кузьмина.
… мы, если честно, тоже. Здесь его кроме дружбы с Дубиниными ничего не держит. Ты поняла? Вообще. Нам остаётся с Дубининых пылинки сдувать и молиться на то, чтобы с их дружбой ничего не случилось. Максиму нужен ещё один… якорь. Ты поняла?
Женщина встала и гордо подняла подбородок.
— Я…
— Молчать! Сядьте, старший лейтенант Егорова.
Кузьмин сверлил её глазами.
— Ты заварила эту кашу — тебе её и расхлёбывать. Выполнять!
Когда Сам рассказал ему о том, кто был тот человек, которого он вытащил из Алма-Аты и отвёз в Москву, он не поверил. Подполковник Кошечкин решил, что у президента на старости лет прорезалось чувство юмора. Внешне он никак это не показал, но Хозяин его прочёл как открытую книгу. Всё же за плечами президента была та ещё школа. Он отвёл его в свой личный кабинет и показал ему кино. А потом поставил по стойке смирно и ПРИКАЗАЛ ему верить.
Подполковник Кошечкин понял, что «попал». Отсюда, из этой комнаты, было только два выхода. На тот свет или верить. Он едва не щёлкнул каблуками, вытянулся и рубанул.
— Есть верить!
Развернулся и пошёл служить.
— Кошечкин, смотрю я на тебя и знаешь, кого я вижу?
Подполковник устало вытянулся в кресле в своём «зазеркалье».
— Кого?
Максим с удовольствием хомячил плитку шоколада, а потому был невнятен и сладок без меры.
— Себя. Три года тому назад. Ты теперь не подполковник. Ты теперь — раб.
Начальник спецбазы номер двадцать два дробь восемь, как она значилась по документам, катнул желваки и ничего не ответил. Нервы у него были железные. Впрочем, Максима это не обмануло.
«Проняло тебя, дорогой. Проняло. Ну что ж… вода камень точит. Будем работать».
Перед самой отправкой очередного груза, сплошь состоящего из маленьких японских двухкиловаттных генераторов, Иван Кошечкин сунул Максу в руку записку. В записке была только одна фраза.
«Чего ты хочешь?»
Иван с тоской вспоминал то время, когда он, молодой сотрудник спецслужб, мотался по всей стране, занимаясь очень нужными и важными делами. А командировки за рубеж? Временами это было опасно. Иногда смертельно опасно, но он понимал, что это было необходимо и что его начальство это ценило и не забывало. Кошечкин не был карьеристом, но здоровое честолюбие у него присутствовало в полной мере. Когда его вызвали в Москву и показали фото Укасова, он воспринял это как шанс. Шанс проявить себя перед самыми верхами. Да и дел то было… тьфу! Вытащить из под носа американцев этого человека и привезти в Москву. Был, правда, один нюанс — это надо было делать вежливо. Но ничего — справился! А командировка на Гавайи? А очередное звание? Подполковник тогда впервые почувствовал укол. Где то в желудке. Уж слишком быстро и весело стала развиваться его карьера.
А потом подписка. Гостайна такого уровня, что проще было сразу застрелиться. И никаких перспектив. Иван понял, что этот железный ангар — единственное, что он будет видеть до конца своих дней. И выхода отсюда не было никакого. Разве что в могилу. Он никогда не задавал много вопросов, но и дураком он тоже не был. Да и связи кое-какие у него имелись, так что слухи о бесследном исчезновении многих коллег Кошечкин сразу связал с этим проектом.
Родина.
«Красивое название придумали. Душевное».
Подполковник посмотрел на то место где только что исчез Ходок и пошёл проверять посты.
Надо было что-то делать.
Снег в этом году растаял рано. Аж в середине апреля, что приятно грело сердце мечтами о тёплом лете и хорошем урожае. Одно было плохо — раскисшая земля, превратившаяся в жирную непролазную грязь. Хутор, весной и осенью, когда шли дожди, был полностью отрезан от мира — дорога до Заозёрного была совершенно не проходима. Иногда выручали моряки из Южного, но погода в это время года была настолько непредсказуема, что и они не всегда рисковали выходить в море на своём небольшом кораблике. Короткие, но яростные шторма налетали внезапно. С ледяным ветром, снегопадами и крутой волной. А если учесть, что плавать приходилось вдоль скалистых берегов, то каждый выход в море в это время года превращался в настоящий подвиг.
Макс выдрал сапог из грязи, поёжился от пронзительного ветра и, прищурившись, оглядел бухту. Волна даже здесь была нешуточная, а уж что творилась там, за сопками, на выходе из бухты… Несмотря на ясное и чистое небо со стороны моря раздавался непрерывный гул. Весенний северный океан это, знаете ли, не подарок. Однозначно! Максима передёрнуло.
«Не, братцы, море — это не моё!»
Возле пирса стоял катер, долбясь бортом о старые покрышки. Десяток «братцев» орудовал самодельным подъёмным краном и грузил на борт какие-то ящики. Электромобиль, на котором он всё это привёз, увязнув по днище в грязи, прицепленный к четвёрке тяжеловозов медленно проплыл к навесам, где уже стояли два его собрата, ожидая когда же, наконец, просохнет проклятая дорога.
И всё равно — было хорошо! Максим вздохнул полной грудью. Этот воздух был сладок, чист и немыслимо вкусен. Никакого смога. Запах моря смешивающийся с запахом хвои и чуть-чуть дровяного, не угольного или, упаси Господь, мазутного, дымка. Благодать! На сопках шумел лес, ветер свистел в ушах, а по небу одновременно ползли солнце и тонкий серпик месяца.
Фантастика!
Настроение было преотличным — эта скала дрогнула и поддалась. Максим снова перечитал мятую записку Кошечкина.
— Ой, Ваня, чего я только не хочу!
Макс запнулся. Улыбка слезла с его лица в один миг.
«А чего я хочу? Я… я… не знаю».
Укасов выбрался на самодельный дощатый тротуар и уныло побрёл у дому. В голову ничего не приходило.
Марина тихо выдохнула и постаралась стать незаметной. Он её не узнал! В окно она видела, как Максим, устало волоча ноги, зашёл во двор, тяжело поднялся на высокое крыльцо и, хлопнув дверью, вошёл в дом. Было слышно, как он негромко ругается в сенях, стягивая с себя сапоги. А потом он вошёл в комнату. Сердце у Марины было готово выпрыгнуть из груди, кровь отхлынула от лица, а язык онемел. Но ничего страшного не случилось — мужчина через силу улыбнулся хозяйской дочке, чмокнул в щёчку саму хозяйку дома, хлопотавшую на кухне и, мельком поглядев в её сторону, кивнул.
— Это Марина, из Управы прислали.
Лене было не до гостьи — вокруг всё шкворчало и булькало, распространяя умопомрачительные ароматы.
— Привет.
Макс на неё даже не посмотрел. Повесил на гвоздь свою роскошную замшевую куртку, достал из кармана плитку шоколада и ушёл в комнату девочки. Оттуда сразу же донёсся радостный детский визг.
— Всё балует и балует. — Хозяйка покачала головой. — Саша скоро придёт. Есть будешь?
Марина, держась из последних сил, покачала головой и, отвернувшись к окну, беззвучно заплакала.
Сашка смотрел на гостью и не мог понять, что же с ней не то. А может, он её где то уже видел? Женщина была очень красива, хотя и не молода.
«Лет тридцать уже. Если не больше. Фигурка что надо. А держится скованно. Как будто болит у неё что».
Гостья, поужинав вместе со всеми, сидела на лавке у окна, украдкой бросая на Максима любопытные взгляды. Интерес женщины к Ходоку был понятен, но всё равно — Дубинину эта особа не нравилась.
Женщина словно почувствовала, что за ней наблюдают.
— Александр, мы можем поговорить?
Всё оказалось и просто и непонятно одновременно. По словам Марины выходило, что ей просто негде жить. Что она сирота — раз. Одинока — два. И Кузьмин ей выдал ордер на заселение в его бывший домик — три. И положил мизерный оклад за охрану посёлка.
Дубинин подавился.
— Ч-чего? Ты? Нас? Охранять?
В комнате повисла тишина. Даже Макс отложил ложку и с интересом уставился на неё. У Марины похолодело сердце.
«Узнает! Сейчас узнает».
Не узнал.
— Верховный считает, что постоянно здесь держать двух дружинников не разумно. Да и толку от них…
— А от тебя, значит, толк будет?
Марина мысленно перекрестилась, глубоко вздохнула и выдала.
— Так точно. Разрешите представиться…
— Я помню — лейтенант Егорова, — голос Ходока был всё так же, как когда то в машине, тих и спокоен. — Ты же блондинкой была?
А… э… — Марина смешалась и покраснела. — Я красилась. Когда туда… там…
— Понятно. — Максим прикрыл глаза и сжал кулаки.
— Лена, дети! Все быстро идём в гости к дяде Володе! — Дубинин выразительно посмотрел на друга.
«Мне остаться?»
«Спасибо, Саша. Не надо».
Молчание затягивалось. Этот привет из прошлого разбередил почти зажившие раны. Снова, как будто это было вчера, вспомнилась поездка на Витаре по зимнику. Вспомнилась окончательно исчезнувшая из его жизни Лейла и последний день свободы. Последний день жизни ДО. Макс открыл глаза и посмотрел на точёную фигурку женщины, всё так же сидевшую на лавке у окна.
— Как нога, не болит? Ты извини, что я тебя тогда… машиной…
Марина ждала чего угодно, только не этого. Криков. Ругани. Унижений. А тут… в его голосе не было ни намёка на издёвку или сарказм. Только искреннее сожаление от того, что всё так произошло. В груди у Марины лопнул тот огромный кусок льда, что все эти годы она носила у себя внутри. Женщина сползла с лавки на пол и, рыдая, стала бессвязно просить у него прощения. Макс не стал к ней бросаться и утешать, а неторопливо налил стакан ледяного морса.
— Пей.
Она рассказала ему всё. И про то, как её отец, ценой собственной жизни спас уже раненного Ходока. Как она, уже тяжело раненная, застрелила последнего конвоира. Рассказала про работу в газете. Про общественное мнение. Про свою жизнь. Одинокую и неустроенную.
Макс уже всё понял и с интересом смотрел на заплаканную женщину.
«Расскажет или не расскажет?»
Марина рассказала.
— Кузьмин и Шевцов решили меня тебе подложить. — Женщина сглотнула и выпрямилась, невидяще глядя в стену. — Чтобы у тебя здесь… была…
Она поникла и еле слышно добавила.
— Семья.
Макс восхитился. По идее он должен был разозлиться — за него опять решали! Но он, почему то, восхитился. И наглостью «папаши» с Палычем. И смелостью Марины — сказать такое ей было очень нелегко.
«От суки!»
— У меня здесь уже есть семья. — Он обвёл рукой дом. — Здесь. Про жильё, про дом Кузьмина, про работу здесь правду сказала? Да? Ну что ж — тогда живи. Вещи твои туда мы перевезём.
— У меня нет вещей.
— Совсем?
— Ага.
«От суки!»
Снова восхитился Макс.
— Вань, а сколько тебе лет?
— Сорок пять.
— Вань, а семья у тебя есть?
— Нет.
— Вань, а почему?
— Не сложилось.
— Вань, передай там… кому надо. Я в отпуск хочу съездить. В Таиланд, например. Или на Мальдивы. Задрался я от этой вечной зимы.
— Передам.
«Подпол, ну что за меланхолия?»
Максим сполз с кровати и добрался к стеклу. Вынул блокнот, карандаш и, приложив палец к губам, принялся за писанину.
«А чего хочешь ты?»
Лист на миг просиял синевой ультрафиолета.
«Туда».
Снова свет.
«Ай да Кошечкин! Ай да сукин сын!»
«Ты же сможешь?»
«Смогу, но не сейчас. Хочу бизнесом заняться. Ты сможешь здесь пристроить золотой песок?»
Кошечкин не колебался ни секунды. Едва прочитав написанное, он твёрдо и резко кивнул.
«Я смогу с каждой переброски снимать килограмм сто-двести. Никто не заметит».
«Не засыпешься?»
Иван помотал головой.
«У моего отца хранится мой баул. Там деньги. Сможешь его привести сюда?»
Макс доверил офицеру огромную сумму денег с лёгким сердцем. Если кто и мог провезти через границу такие деньги, так это только такой человек из спецслужб. А в то, что он просто сбежит, Макс не верил. Уж слишком умным мужиком был подполковник Кошечкин. Он знал, что с этого корабля ему деваться некуда. И никакие деньги его не спасут.
Укасов широко улыбнулся.
— Мдааа. Под пальму хочу. Ёлки меня, Вань, если честно, достали уже!
Неделю назад Максим, впервые на памяти Дубинина, долбанул по столу кулаком и, нагло глядя в глаза Шевцову, потребовал выстроить ему дом. Мол, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. И красноречиво покосился в окно. Там, помогая женщинам по хозяйству, неуклюже суетилась Марина.
Пал Палыч поперхнулся, покраснел и кивнул, сказав, что немедленно пришлёт переговорить прораба.
— Архитектора найди. — Максим скривился. — Не хочу я в простой избе жить.
И показал опешившему начальнику язык.
Для чего ему особняк Укасов до сих пор как-то не задумывался. Его в принципе вполне устраивали жилищные условия — дом Дубининых был для шестерых его обитателей невелик, но очень уютен. От ошкуренных сосновых брёвен несло теплом и ароматом смолы. На окнах висели занавески, пошитые из старого платья Леночки, а на полу — вязаные половички. На эти половички пошло вообще всё тряпье, которое хозяйка смогла найти. Ну и, конечно, шкура медведя! Не добытая лично хозяином дома в страшной схватке в глухой тайге, а купленная на базаре — но всё равно! Не хватало персидских ковров и турецких сабель. Уезжать отсюда Максим никуда не хотел — кто же ещё будет его так вкусно кормить?
Что он хочет получить от Шевцова, Макс не знал. Дом. Какой именно — это был вопрос. Одно он знал точно — дом должен стоять на берегу моря.
— Вот так, Палыч, задарил мне женщину, так теперь её ж обеспечить надо! Приданое хде? Ась? Вот и мучайся! — Укасов уже едва ли не в полный голос ржал. — Куда я твою креатуру приведу? В сарайчик Кузьмина?
На самом деле ничего у Максима с Мариной не было. Они даже не общались, так — изредка здоровались при встрече. И всё.
Сашка, бывший свидетелем этого разговора, вздохнул. Максу всё равно была нужна женщина. Пусть даже такая. Казачка, блин, засланная. Не ехать же с ним в Заозёрный — смотрины устраивать. О! Или вообще — объявление в газете тиснуть: так, мол, и так — Ходок желает познакомиться. Обращаться: х. Дубровка, д.1. С девяти утра до шести вечера.
Сашка представил себе это и заржал, разбудив маленького Максимку.
А потом представил, что получится. Какие толпы вдов и девиц на выданье сюда припрутся и смеяться сразу расхотелось.
«Уж лучше эта. Не страшная и не дура, вроде…»
Архитектор приехал не один. А вместе с прорабом, геодезистом и геологом. Шевцов, поняв, что «рыбка клюнула» решил не скупиться. Максим, только вчера пригнавший очередной грузовичок с тремя двухсотлитровыми бочками солярки, продрал глаза, умылся и, не завтракая, пошёл здороваться с делегацией. В голове крутились кадры из сериала «Санта-Барбара» и воспоминания о бунгало на Самуи, где он как-то раз в молодости жил целый месяц.
«Да будет так!»
Они не договорились. Архитектор, худой длинный мужчина лет пятидесяти, упёрся и все поползновения Максима заказать себе нечто воздушное, с огромными окнами и открытыми террасами, пресёк на корню, повертев пальцем у виска.
— Клиент всегда прав, Максим Баймуратович, но мне ведь после этого ещё здесь жить! Да ко мне никто больше не обратится! И вы тоже косо смотреть будете. Климат тут не тот. Не Испания и не Италия. Норвегия здесь. Пополам с Камчаткой. Так что строить будем кирпич, но с утеплителем. И окна, извините, большие делать не будем.
Максим зевнул, потёр лицо и махнул рукой.
— Вам виднее. А террасу я всё-таки хочу.
Место он приглядел в паре сотне метров от хутора, на самом берегу моря. Кирпичный особняк должен был стоять прямо на обрыве. Геолог облазил склон, постучал своим молотком по гранитным валунам и сообщил, что здесь не только коттедж построить можно, но и целый небоскрёб заложить. Архитектор довольно потирал руки — наконец то! Настоящая работа. Настоящий заказ! А не это… деревянное, блин, зодчество.
— Тогда так. «Вот тут» в сторону моря — терраса, чтобы, значит, вид. Подумайте, может быть стоит сделать её остеклённой. Вот тут, в гостиной, камин, а тут, тут и тут — санузлы. И кабинет рабочий. С приёмной.
Максим ещё немного подумал.
— И сделайте так, чтобы рабочая зона и жилая не пересекались.
— Два дома под одной крышей?
Архитектор Игорь Владимирович всё ловил на лету.
— Сделаем.
Сашка слушал и охреневал. А прораб, ничем не показав своего удивления, поинтересовался.
— Котёл в доме будем ставить, или отдельно, рядом с водонапорной башней?
Макс хлопнул архитектора по плечу.
— Через две недели жду вас с эскизами. Два. Нет, три варианта. Дом, подворье. Гараж, сауна и всё, что нужно. Работайте, Игорь Владимирович. Время — деньги.
Саму Дубровку Максим решил не достраивать. Исключение он сделал лишь для Дубининых. Знакомый бригадир плотников Серёга снова был нанят на всё лето. Дом следовало перекрыть основательной железной крышей, поставить новые окна и установить всю столярку. Строитель почесал репу и предложил пристроить к дому тёплый ватер-клозет и провести паровое отопление. Всего-то за три тыщщи рубликов.
Услышав об этом, Лена завизжала от счастья. Стараниями Максима все дома уже были электрофицированы, в каждой комнате был свет. А в доме Дубининых — здоровенный плоский телевизор, перед которым, вечерами, бывало, собирался весь хутор. Но паровое отопление — это паровое отопление! Это было круче любого телевизора.
Максим посмотрел на неимоверно довольную женщину и улыбнулся. Лену он по-настоящему любил. Как сестру. Наверное, именно она была той частью семьи Дубининых, к которой он относился по родственному. Сашка был просто другом, а вот Леночка — сестрой. Ну и, понятное дело, Егор, Оля и маленький Максим — любимые племянники!
— Серёга, — бригадира пришлось догонять на улице. Тот, радостно потирая руки, уже нёсся к своим ребятам, ожидавшим его возле телеги. — Серёга, погоди.
— Максим Баймуратович!
В глазах плотника звенели монеты и хрустели купюры.
— Тут такое дело…
Серёга выслушал шёпот заказчика и завис. До дубового штучного паркета здесь ещё не доросли.
— Обмозговать надо. Здесь, на Родине никто и никогда этого не делал. Не до этого было. Не до роскоши.
— И всё-таки, я тебя прошу. У тебя же брат столярку держит, вот и …
— Недёшево обойдётся. — Мужик хитро улыбался в бороду и искоса поглядывал на реакцию Ходока. Максу это надоело и он отрезал.
— Лак я привезу. Делай.
На немой вопрос Саши про остальные дома, Максим только пожал плечами. Он хорошо относился и к Володе, и к Славке, и к Олегу. Но они ему были… Макс задумался — лезть в хозяева хутора ему не хотелось.
— Саш. Это твои люди. И тебе о них заботиться. Они мне, извини, просто знакомые. Всё, что я мог для них сделать, я уже сделал.
Сашка обернулся вслед за взглядом Ходока. Хутор впечатлял. Высокие, статные дома, на капитальных каменных фундаментах блестели стеклянными окнами. Его люди жили не в лачугах, а в отличных больших и тёплых домах. При всех трудностях освоения нового мира они уже сейчас жили лучше, чем ТАМ. Качественней. Их дома были больше их прежних квартир. Экологичней. Они пили чистую воду и ели чистую пищу. Дышали чистым воздухом.
«Что ещё надо?»
Взгляд хозяина соскользнул с домов. Масса построек: сараи, навесы, бани. Забор, больше смахивающий на крепостную стену. И вокруг огороды, огороды. Даже на том берегу ручья, на месте старого сожжённого хутора ещё прошлым летом было всё распахано. Эта земля обрела своего хозяина.
«И это всё моё!»
Сашка сграбастал друга в медвежьи объятия.
— Сделал, дружище, сделал. Кстати, вечерком в баньку сходим? Попаримся?
— А то!
Русскую баню казах Максим очень уважал.
Вечером погода снова испортилась. Из-за сопок наползли тяжёлые низкие тучи, из которых, как назло, посыпался мелкий холодный дождь. А ещё подул ветер. Не порывистый, а такой… плотный, ровный и, блин, ледяной.
«Ни хрена себе — май!»
Сашка непроизвольно поёжился, но решительно распахнул дверь сарая, куда он бегал за веником, и двинул к бане. Перспектива горячего пара согревала — Дуб прибавил шагу.
— Милый, — За углом сарая вдруг оказалась жена, — ты не торопись.
Сашка встал как вкопанный.
— Ты чего здесь? Случилось чего?
Леночка ничего не ответила, а взяв мужа под руку, повела его к дому. У крыльца, в почти уже кромешной тьме, оказался ещё один, замотанный в тулуп, персонаж. Оставив мужа в покое, Елена переключилась на него. Вернее, как с удивлением понял Дуб, на неё.
— Иди. Иди сейчас же и не вздумай повернуть назад!
Супруга подталкивала замотанное до макушки чучело в направлении бани. «Чучело» испуганно пискнуло и пошло.
Дубинин, наконец, допетрил.
— Маринка?
Вдалеке хлопнула дверь предбанника.
— Ну а кто ж ещё? — Жена победно улыбалась. — Нечего ей одной куковать. И начальство её тут ни при чём.
Саня улыбнулся, обнял любимую и, чувствуя, как по венам бежит горячая кровь, крепко её поцеловал.
Дубинины целовались, стоя на холодном ветру, десять минут и ни капельки не замёрзли.
Сказать, что это был сюрприз — значит, ничего не сказать! Вместо Сашки с веником в предбаннике оказалась… ОНА.
Максим в одном полотенце стоял на карачках возле печки и закидывал дрова. Электричество в баню Саша провести ещё не успел и маленькая раздевалка освещалась лишь пламенем из незакрытой печи. Максим замер. Женщина аккуратно положила берёзовый веник на лавку и сбросила с себя тулуп.
«Какая она красавица!»
Под тулупом не было ничего. Только роскошное, стройное тело. Всполохи пламени играли на её коже, окрашивая в красный и оранжевый. Марина закрутила волосы в тугой узел и, подойдя к двери, ведущей в парилку, обернулась и протянула руку.
— Пойдём.
В себя Макс пришёл лишь под утро, когда маленькая банька начала остывать. На полоке, разметав свои чудесные волосы, спала обнажённая Марина. А он… а он не знал, что ему и думать. И как себя вести. За окошком начало сереть. Максим вышел в предбанник, тихо оделся и пошёл домой.
— С приездом!
Кошечкин хлопнул ладонью по оконному стеклу. Сегодняшний Максим был какой-то не такой. Он был похож на кота, переевшего сметаны. Ходок валялся на кровати, бездумно пялился на потолок и дела обсуждать был явно не в состоянии.
— Случилось чего?
— Не-а.
Голос Укасова был ленив и мечтателен.
— Ваня. Я, наверное, влюбился.
— О как! Поздравляю!
— А может и нет. Не знаю. Знаю только, что у меня есть огромная потребность — любить. Дубининых я тоже люблю, но это не то…
Максим забросил руки за голову и вытянулся на кровати. Мысленно он был где-то далеко-далеко. Подполковник почувствовал лёгкий укол зависти — у него любимого человека не было.
Макс закрыл глаза. Тогда утром, когда он улизнул из бани и на подкашивающихся от усталости ногах попробовал прошмыгнуть в свою спальню, он был пойман за шкирку железной рукой хозяйки и отправлен назад. Будить свою женщину, снова её любить, холить, лелеять, одевать и нести на руках в свой дом.
Вот такие чёткие инструкции поставила перед ним Леночка Дубинина. Максим поражённо посмотрел на хрупкую молодую женщину, гукнул нечто согласное, развернулся и пошёл… исполнять. Он выполнил всё, кроме переноски тела на руках — всё-таки комплекция у него подкачала. Да и Марина была не такая уж и кроха. Ростом она была выше Макса на полголовы, хотя и весила значительно меньше.
Максим вернулся, подтопил почти остывшую баню и вошёл в парную. Марина сидела на полоке, нервно дрожа и прикрыв грудь руками. Подбородок её тоже мелко дрожал.
— Я думала, ты не вернёшься.
Язык у Максима отнялся. В башке стоял сквозняк, и не было ни одной мысли. Он посмотрел в её громадные зелёные глазищи и утонул.
Следующие три дня, до следующей, по графику, переброски, Сашка носился с кастрюльками по хутору. Он стучал в окно, оно открывалось, из-за занавески появлялась рука Максима и утягивала очередную порцию еды внутрь, взамен выбрасывая пустую вчерашнюю кастрюлю. Калорий затворникам требовалось немало.
— Макс! Ма-акс! Ку-ку!
— Да, Вань, я не сплю.
— Поговорим о деле?
— …?
— Здесь уже безопасно. Можешь мне поверить. Деньги твои я привёз. Со следующего груза сниму где-то сто-сто двадцать килограмм. Какие будут указания?
Макс с изумлением посмотрел на подполковника. Тот с каменным лицом сидел перед открытым блокнотом и с карандашом в руке.
«Хм. Нормально. Я, значицца, Босс. И он это понимает. Интересно, Ваня, интересно».
Макс соскочил с кровати и сел напротив. Все идеи он давно обговорил со своим персональным экономистом и бухгалтером Славкой.
— Сколько там?
— Почти двадцать миллионов тенге.
— Это сейчас много?
В нынешних ценах «большого» мира Максим уже не ориентировался.
— Не слишком. Но, в общем, и не мало. — Кошечкин призадумался. — Два новых Крузака купить можно.
— Первое. Закупать и завозить ТУДА мы будем только то, чего там не делают.
Подпол кивнул.
— Разумно.
— Электрооборудование и электроника. Системы связи. Охотничье оружие. Порох. Велосипеды.
Макс припомнил женские писки, визги и вздохи по недоступной косметике.
— Ещё косметика разная. Духи, одеколоны. Пока всё.
Подполковник закончил строчить в блокноте, кивнул и вышел из комнаты.
Максим смотрел на закрывшуюся за ним дверь, и настроение стремительно шло вверх.
«С этим парнем кашу точно сваришь. Ни словом не обмолвился, а что ж ему от всего этого перепадёт. Молодчина, подполковник. Молодчина!»
Сашка с превеликим трудом отвоевал себе место во втором от ограждения ряду, продравшись сквозь плотную толпу зрителей. Зрелище предстояло колоссальное — спуск на воду первого построенного на Родине корабля! Корабль был самый настоящий. Деревянный, правда, но настоящий. В длину он был, Сашка прищурился, ну метров сорок, а в ширину — чуть больше десяти. Бандура впечатляла. Вокруг живо обсуждали сие событие, прикидывали возможности кораблика и просто трепались о последних новостях, так что речь Кузьмина с последующим разбиением бутылки шампанского, Дубинин прослушал. Бутылка исправно разлетелась от удара по стальной оковке форштевня, обрызгав пеной всю верхушку поселенцев, а здоровенный мужик начал выбивать кувалдой какую-то херню. Звон кругом стоял такой, что все заткнули уши.
— Видал, — незнакомый сосед толкнул Сашу в бок, — нос то у него сталью обшит. Типа ледокол.
— Круто.
Корабль нехотя покатился по деревянным направляющим к воде.
«Поехали!»
В воду «Варяг» влетел на приличной скорости и, подняв тучу брызг, на миг завалился на бок. У Сашки обмерло сердце, а вокруг раздалось дружное.
— Ааааххх!
Кораблик качнулся в обратную сторону, показав зрителям на берегу свою палубу и встал ровно. Народ ликующе заорал, зааплодировал и от избытка чувств принялся швырять в воздух «чепчики».
Программа строительства больших кораблей, способных ходить по неспокойному океану, забуксовавшая было после начала криминального бунта, была снова реанимирована. Фактически, кроме незначительного строительства в Дубровке, все ресурсы колонии были направлены на создание собственного флота. Привлекались все возможные средства. Как ни морщился Верховный, подписывая Указ о Морском Товариществе, но другого пути не было. Кузьмину до жути не хотелось выпускать из своих рук такую золотую жилу, но тому зародышу государства, что сейчас имелось на Южном острове и, частично, в Заозёрном, такое было не потянуть. Вытянули проект зажиточные фермеры, вложив в это дело полста тысяч рублей и обеспечив стройку века пропитанием и материалами. С «федералов» шла начинка. Дизеля. Топливо. Радиосвязь. Даже команды были сформированы не из моряков Южного, а набраны среди хуторской молодёжи. Толку от них было пока немного, но они учились, изо всех сил стараясь выбраться с огородов и полей в новый неизведанный мир.
Всего было заложено три похожих корабля. Два сорокаметровых транспортника и один танкер. Сашка не очень себе представлял, как возить на деревянном корабле нефть, но «папаша» заверил, что всё продумано. На каждый кораблик планировалось установить по два дизельных двигателя, воткнуть по две мачты и затянуть их кучей парусов. Хотя, как опять-таки сообщил папаша, «паруса это так — если ветер попутный. С этими, мать их, морячками…» На этом месте Кузьмин скривился и плюнул.
Морячки в формируемых экипажах были все как один исключительно бестолковыми сухопутными крысами.
«Ну да. Народ то из Средней Азии в основном, чего ж ты хотел? Там с морем напряжёнка, но это же их деньги, вот эти ребята своих сыновей и пропихивают».
Фермеры и ремесленники северного острова, в отличие от «федеральных» переселенцев Южного, всегда были предоставлены сами себе и полагаться могли только на свою смекалку и свои руки. Социальным обеспечением на Севере и не пахло. Многие, конечно, не смогли удержаться на плаву, но от таких, после двух криминальных бунтов, удалось избавиться. Причём буквально — русские резали русских без всякой жалости и скидок на милосердие. И сейчас, избавившись от балласта, население Северного зверскими темпами богатело, вкалывая на самих себя, любимых, тогда как «федералы» в основном работали «на дядю». Все заводы, фабрики и прочая промышленность юга была государственной, а потому не ахти какой эффективной. Впрочем, задел прочности юга был оччччень значительным.
Так что корабли строил Север, а оснащал их со складов — Юг. Да и Ходок здорово помогал. Как в последнее время мог еженедельно видеть Дубинин, Макс привозил только дизтопливо. Бочки сгружались и сразу увозились телегами в Заозёрный, а оттуда по реке на склад в порту.
«Хотя…»
Сашка призадумался. С каждой своей «ходки» Максим приволакивал один-два ящика лично себе. Грузчики пытались разузнать, что же это они носят в сарай, но Укасов молчал как партизан. Мало того, он ни словом не обмолвился на эту тему даже с ним! Сашка с вопросами не лез, занимаясь текущими делами на хуторе. Огороды, поле и скотина требовали уйму времени. По уму то можно было всё это купить и не мучиться — деньги у Дубининых имелись. Но это пока… а что же будет дальше? Полагаться на волю случая Сашка не хотел, упорно работая над поставленной задачей — продовольственным самообеспечением.
Олег поднял пасеку. Пока небольшую — мёду хватало только для внутреннего употребления, но планов было громадьё.
Побегав по базару в Заозёрном и съездив в самый крупный посёлок на севере — Андреевку, пасечник выяснил основные цены, договорился с перекупщиками-продавцами и составил бизнес-план. За три года предполагалось стать вторым самым крупным производителем мёда. Сашка поначалу сомневался, но потом к ним в гости приехала мама и пообещала составить протекцию выхода на рынок Южного. Это было круто! За перевоз фляг моряки брали всё тем же мёдом, а в самой лавке могла сидеть сама мама.
«А если медовуху варить? А если там кабачок открыть? А если ещё и в Заозёрном?»
В столице севера пока имелся дорогущий и пафосный ресторан «Париж», два пивбара, шашлычная и столовая при Управе, где недорого кормили всех желающих.
— А чего, — Сашка глядел за горизонт и рассуждал уже вслух, — продукты свои, мёд варить начнём. Один кабачок на юге, один здесь, в Заозёрном и один на севере, в Андреевке или на тракте поставим. Федеральная сеть «Dubinin». Хех!
Свояк Володька косил сено для десятка коров и бычков. Бахмутовы ковырялись на безмерных огородах и картофельных полях, а сам Александр поспевал всюду, заодно помогая по хозяйству Максиму. Руками у того делать по прежнему ничего не получалось. Да и Марина… тоже… Сашка поморщился, в земле ковыряться мало приспособлена.
На корабле суетился и орал народ. Там таскали какие то канаты и чего то пилили, весело смеялись и пели Дубинушку. Санёк спохватился. Зрители помаленьку разбрелись и на берегу он остался почти в одиночестве. Несколько мальчишек поодаль, с жаром размахивая руками, обсуждали «Варяг», явно с прицелом стать членами его экипажа. Сашка развернулся и потопал на трамвайную остановку.
Трамвай, связывающий порт в устье реки и Заозёрный был наследием тех жирных лет, когда Мать заставляли таскать неподъёмные грузы, не считаясь с её возможностями. Тогда-то на Родине и появилась эта тридцатикилометровая однопутная узкоколейка. И трамвай — странная конструкция из трёх деревянных вагончиков. Сделаны они были здесь же, в порту. Лишь колёса, да электромотор пришли с «большой» земли.
Битком набитый вагон жалобно скрипел, его мотало из стороны в сторону, но скорость он держал весьма приличную — до посёлка Сашка доехал минут за сорок, успев за это время как следует помечтать о том, что и к его хутору такую штуку запустить не мешало бы.
«Эх, мечты, мечты!»
За месяц на хуторе произошли удивительные перемены. Самое главное — был окончательно достроен каменный пирс. Широкий и высокий. С прицелом на большой корабль. У края обрыва вовсю шли строительные работы. Тарахтел компрессор, стучали отбойные молотки, вгрызаясь в гранит — особняку требовалось ровное и горизонтальное основание. И люди, люди. Десятки строителей. Десятки извозчиков, грузчиков и прочего люда. Лошади, грузовики. Огромная поляна у бухты враз показалась Дубинину маленьким пятачком, где негде было протолкнуться. Почти всё свободное пространство поляны, незанятое ещё огородами и застройкой было превращено в склады под открытым небом. Впрочем, для пиломатериалов и цемента кое-какие навесы строители сделали. Архитектор, с рулоном чертежей подмышкой, коротко кивнул хозяину хутора и порысил дальше в сопровождении бригадиров подрядчиков. Жутко заорала алмазная пила, с дальней стороны стройки поднялся столб каменной пыли — там подгоняли фундаментные блоки. Дуб скривился — вечная стройка его утомила.
Лошадка, чувствуя приближение к родному стойлу, припустила резвее и вынесла Александра к воротам. Снова зашлась в истошном вопле болгарка.
«Да ерунда всё это! Перетерплю».
Хутор стоял. Бани — топились. На стройке всё так же копошились люди, а к обычным телегам и грузовикам прибавились неизвестные Дубинину автомобили.
— Александр.
— Егор.
— Алексей.
Ладонь будто в тисках побывала. Егор и Алексей оказались высокими мужчинами богатырского телосложения и на отсутствие силёнок пожаловаться не могли. Макс хлопнул Сашку по плечу.
— Хозяин тутошний. Его хутор.
Оценивающие взгляды прошили хозяина с ног до головы.
— Добро.
— А это, — Максим ухмыльнулся, — олигархи местные. Не знаком?
Лично с этими богатейшими латифундистами Дуб был не знаком, но кое-что о них слышал.
Внутри всё оборвалось.
— Бог миловал.
Как скупают мелкие фермы эти монополисты — он уже знал. Парняги довольно оскалились.
— Не продаётся? Жааааль.
Макс снова ухмыльнулся.
— Это ко мне.
— Давай так. Сейчас мы тебе кредит. Строим и запускаем дело. А ты нам — долю малую.
— Угу. И штаны последние.
Максим помотал головой.
— Не пойдёт. Стройку товаром оплачу. Оружием. Но никакой доли не будет.
Услышав про оружие, мужчины замерли.
— Оружие?
Егор кивнул на сидящую в углу с автоматом Марину.
— Такое?
— Вряд ли. Гладкоствол. И порох. Много.
Макс понял что зацепил. Марина обладала обширной информацией — она то и сообщила ему, что на всей Родине сейчас имеется примерно две сотни автоматов, включая те, что есть у них тут, в Дубровке, полсотни пистолетов и четыреста пятьдесят три штуки охотничьего гладкоствола. И это на почти восемь тысяч душ взрослого мужского населения! В плане торговли это была непаханая целина.
Алексей поднял бровь и запустил пальцы в бороду.
— И торговать стволами только через нас. Всё возьмём. Оптом.
Макс скис и снова помотал головой.
Всё-таки они его дожали — торговаться с эдакими зубрами Максу было не по силам. Торговое товарищество «Мельников и Строев» получило право на пятилетнюю монополию торговли оружием и средствами связи, взамен пообещав выстроить у причала кирпичный склад на тысячу квадратных метров и кирпичное же здание торговой фактории. В два этажа и с натуральной крепостной стеной. И замостить камнем дорогу от причала к торговому комплексу и далее к дому Ходока. И от дома, через хутор до самой заставы в лесу. Работы предстояли настолько грандиозные, что даже сам Макс призадумался — это ж сколько эти ухари за ствол ломить будут?!
Торговый дом «Петров и сыновья» на пять лет получили монополию на велосипеды и электронику. Взамен пообещав капитально обустроить дорогу до Заозёрного. Не асфальт, конечно, но и утрамбованная гравийка — это тоже неплохо. Да и три деревянных мостика через ручьи надо было поставить. И покрепче.
Сам же Максим планировал торговать лампочками и… косметикой. Обычной. Женской. Представив себе, какие толпы будут сюда приезжать за товаром, он довольно потёр руки. План превращения захолустного хуторка в приморский городок начал обретать ясные черты.
Работа встала. Все рабочие дружно бросили свои дела и рванули на пирс. Следом неслась детвора во главе с повзрослевшим Егором, за ними спешили взрослые. В бухту, глухо рыча двигателями, входил «Варяг». Толпа встречающих сгрудилась на пирсе и со всё возрастающим изумлением наблюдала за причаливанием. К таким махинам люди ещё не привыкли. Макс с щелчком закрыл рот — Сашка рассказывал об этом корабле, но то, что он такой огромный Максим не ожидал.
Борт корабля возвышался над пирсом на три метра.
— Ну как? — Кузьмин стоял, свесившись через фальшборт, сияя, как начищенная рында.
— А-бал-деть!
Тёмное дерево было, на не искушённый взгляд Укасова, подогнано просто идеально, да и вообще — штука эта была чертовски солидной. Корабль в последний раз рыкнул двигателем, выпустил в небо чёрный вонючий выхлоп и затих, пришвартованный бортом к пирсу.
Кузьмин спустился по трапу, облобызал внуков и двинул обниматься с Ходоком.
— Дооснастили всё. Всё отладили. Три недели в учебном походе были — вокруг Южного, считай, три круга намотали. Хоть немного мальчишек понатаскали. Ничего — справляются, черти! Даже с парусами. Опыта никакого, многие моря то и в глаза не видели, но ничего — выйдет толк из них.
Максим посмотрел на корабль и в его голове что-то щёлкнуло.
— Кузьма, пойдём — поговорим.
Разговор, состоявшийся на задворках у сарая, пришлось продолжить в порту у бывшей базы, куда спешно прибыли два десятка человек, к мнению которых Верховный прислушивался и которые, фактически, были негласным правительством Родины.
— То, что я вам сейчас расскажу — пока секретно.
Кузьмин обвёл народ пристальным взглядом. Народ проникся и затаил дыхание, с интересом поглядывая на сидевшего рядом с Боссом Максима.
— Прошу.
Макс прокашлялся, взял указку и подошёл к карте мира.
— Тут.
Указка прилипла к точке возле экватора.
— На этом острове я оставил трёх американских недоходоков. Это было почти год тому назад. Две женщины и мужчина-инвалид. Опасных животных я там не видел. Рыбы до чёрта. Надеюсь, они всё ещё живы.
Шевцов мутно посмотрел на Максима.
— И чего? Ты же сам говорил — они никто, а корабль в такую даль гонять…
— Есть у меня одна мысль…
Слышно было как жужжит и бьётся в стекло муха.
— Я думаю, — Максим кивнул своим мыслям. — Я надеюсь, что они…
Макс тщательно взвешивал каждое слово.
— Что они при моей помощи смогут не только пройти на большую землю. Но и…
— Вывести других?
Один из присутствующих не выдержал напряжения и сорвался. Следом загомонил весь зал.
— Смогут?
— Я надеюсь, что да. Проверить это надо обязательно.
Зал гудел, обсуждая сногсшибательную новость — возможность отсюда уехать была до этого момента чем из области ненаучной фантастики и вот на тебе!
Максим спокойно положил указку и сел за стол, рядом с Кузьминым. Тот громко прокашлялся.
— Вопросы? Пал Палыч, прошу.
Шевцов встал, дождался пока стихнет шум и, глядя прямо в глаза Максиму, тихо с нажимом спросил.
— ТЫ УВЕРЕН?
Максим поднялся. В зале стояла гробовая тишина.
— Нет.
Шевцов сверлил взглядом лицо Ходока минуты две. Потом разглядел что-то, понятное только ему, кивнул своим мыслям и высказался.
— Кузьма, надо плыть.
Зал взорвался.
Морские офицеры задумчиво сидели над картой.
— Это авантюра, Андрей. Не иначе.
— Знаю. Но делать нечего — решение принято.
— Мы не знаем ничего. НИЧЕГО о течениях, мелях, рифах. Вообще ничего не знаем! У нас абсолютно неопытный и неподготовленный экипаж. Корабль… сам знаешь. До сих пор латаем и доделываем. А эти…
— Стоп!
Начальник порта Андрей Андреевич устало потёр лицо.
— Решение принято. Корабль УЖЕ грузится. Забросим по пути геологов вот сюда, — он ткнул пальцем в берег континента лежащего южнее, — и пойдём вот так.
Палец описал дугу, разом перескочив по карте половину мира.
— Заодно и матросов подучим.
Он криво усмехнулся. Идут все морские офицеры. Если не хочешь…
Его собеседника подбросило пружиной.
— Разрешите идти, принимать корабль.
— Идите. Капитан.
Ранним утром первого августа «Варяг» ушёл в свой первый поход. На его борту было тридцать человек экипажа, полсотни человек из геологической партии и двадцать две тонны солярки — ВЕСЬ, до последней капли, запас колонистов.
— Господин президент, ядерная программа Ирана и его ультиматум, это, конечно, важно. И, я уверен, что прошедший здесь, в Кремле, саммит был очень полезен, но всё же мы пригласили Вас в Москву, господин президент, не поэтому.
Дородный мужчина выслушал перевод и удивлённо задрал бровь.
— Вот как? А зачем же, позвольте спросить, господин президент?
Русский коллега радушно улыбнулся американскому. Встал и жестом предложил пройти в соседнюю комнату.
«Варяг» вполз в бухту, легко ломая тонкий лёд. Сильно солёная океанская водичка упорно не желала замерзать и потому порт, несмотря на изрядно северную широту, считался незамерзающим.
— Эк его потрепало то. — Встречающие качали головами. Из радиограмм было известно, что экспедиция удалась полностью. Геологи, по наводке со спутника, высадились двумя тысячами километрами южнее и прямо на отмелях в устье реки нашли нефть. Эфир был забит радостными воплями геологов и химиков — первые радовались тому, что бурить много не придётся, нефть почти на поверхности и даже кое-где сама вытекает, а вторые — что нефть была светлая, лёгкая и почти не имела примеси серы. Экипаж корабля выгрузил геологической партии продукты, стройматериалы, отсалютовал из ракетницы и ушёл дальше на юг.
Поход к острову занял месяц и ничем особенно тяжёлым не отличался. Постоянно авралил лишь судовой плотник, заделывающий течи, да трюмная команда, работающая ручной помпой. Пользоваться электронасосом капитан строго настрого запретил — солярки было в обрез. На юг «Варяг» шёл самым экономичным ходом, максимально используя паруса. Как потом признался Кузьмину капитан, если бы не этот относительно спокойный месяц, они бы не вернулись. Но этот месяц у них был и команда использовала его на всю катушку — учёба шла непрерывно. Матросы, вчерашние фермеры, ремесленники и охотники, нахватались азов морской службы и перешли из разряда сухопутных крыс в разряд земноводных. Лягушек, так сказать.
Затем «Варяг» удачно проскочил полным ходом бурный пролив, вышел, поливаемый тропическими ливнями, в местный аналог Средиземного моря и в устье огромной реки, на маленьком островке запросто отыскал четырёх папуасов, один из которых был двух недель отроду, а ещё одна папуасиха готова была вот-вот разрешиться. Всё-таки карты у них были, что и говорить, первоклассные, а штурман опытный. Обратный путь дался очень нелегко. Дорогой ценой. Постоянно штормило. Корабль скрипел как столетний дед и грозил развалиться. Команда работала как проклятая, показывая чудеса стойкости и отваги. Никто не струсил, не запаниковал. Во время одного из штормов за борт смыло пятерых молодых ребят, кинувшихся спасать придавленного брусом плотника. Ещё один моряк позже умер от теплового удара. Да и вообще — посудина оказалась так себе. Опыта у местных кораблестроителей не было никакого и то, что у них в итоге вышло, можно было назвать одним словом — корыто. Ремонт и латание прорех в экспедиции был процессом постоянным.
Начальник порта украдкой вытирал глаза.
— Чудо, что вернулись.
«Да, чудо».
Макс поднял каракулевый воротник. Навскидку было где-то минус пять.
— Привет, Майкл. Поговорим?
— Да пошёл ты.
— И всё-таки давай поговорим.
Майкл, он же Миша, отвернулся к окну и сделал вид, что Максима здесь просто нет. Впрочем, получалось это у него плохо — за окном мела вьюга, даже в доме было холодно, а его женщины и дети были чёрт знает где.
— Где Люси, где Мария? Где мои дети?
Если бы инвалид мог, он бы, наверное, уже душил этого гада голыми руками.
Марина, выступающая в роли переводчика, сделала Максиму страшные глаза, мол, говорила тебе и поспешила успокоить американца.
— Они в гостинице. Там теплей, чем здесь.
Максим вздохнул.
— Рассказывай, Миша. Что да как. Всё рассказывай.
Миша рассказал. После того, как они обнаружили утром исчезновение «траппера» женщины ударились в неуправляемую истерику. Особенно буйствовала, к немалому удивлению бывшего строителя, Мария — пятнадцатилетняя девчонка мексиканка. Сорокадвухлетняя Люси напротив, немного для порядка повыв, быстро успокоилась и привела в чувство всех остальных. Миша, передвигаясь по песочку по пластунски, облазил весь островок и между пальм приметил влажный кусок земли. Остальное было делом техники. Колодец. Вода. Заготовка пальмовых листьев и строительство громадного шалаша. Из раскуроченной платформы мужчина повыдирал кучу железок, которые с успехов заменили ему некоторые инструменты. Дальше — больше. Мария распустила своё платье на нитки, которые использовались вместо лески, ну а потом…
Тут Майкл покраснел, а затем схватился за голову.
— Меня арестуют и посадят. Она же несовершеннолетняя. А я… понимаешь, у меня женщины не было очень давно. Кому нужен нищий калека? Жена ушла. Деньги от страховки ушли на образование детей. Я. Я просто сорвался.
Макс заржал.
— Да ну? Она же мексиканка, так? Так. А дело было где? В Америке? То-то же. Забудь. С бабами понятно. И вообще — я тебе амнистию выпишу. Дальше что?
— Просто жили. Климат там райский, — Миша снова посмотрел в окно, — мы туда в самое пекло прибыли, а в основном там прохладнее и дожди как по расписанию. Раз в неделю ливень. Рыбу ловил. В ловушки креветки попадались. Люси, оказывается, прекрасно разбирается в морской кухне. Так-то вот.
— Слушай меня, Миша, внимательно. Как я понял твои бабы не ходоки. Ты случайно их протащил с моей помощью, так? Поэтому. Сейчас мы с тобой. Едем ко мне домой, и оттуда пробуем пройти назад. Вместе.
Глаза инвалида вспыхнули с безумной надеждой.
— Гонолулу?
— Нет. В Россию. Ты, я, пару местных с собой возьмём. Твои женщины и дети поживут пока здесь.
Макс помолчал.
— Я три года был рабом на грузоперевозках и знаю, чего ты сейчас боишься. Ты не будешь рабом — обещаю. Если у нас всё получится, то ты уйдёшь куда захочешь. Немного поможешь нам и уйдешь. Со своими женщинами и детьми. Даю слово.
— Марина, сядь к нему ближе. Ещё ближе. Кто ещё рискнёт?
Сашка вздохнул.
— Я.
Лена протестующе вскинулась, но под неожиданно суровым взглядом мужа промолчала.
— Давай-давай.
Максима захватил азарт — будничные переброски приелись и ничего кроме зевоты и скуки не вызывали. Здесь задачка была поинтереснее. Групповой переброс. Макс уселся за руль электрического фургончика, рядом сел Майкл, а позади — Марина и Саша. Майкл помахал рукой своим женщинам, укутанным с ног до головы в меха, ободряюще улыбнулся и достал шило.
— Ready.
— Не дай мне повод встретить тебя…
Максим хлебнул пива и счастливо захохотал. У него было чувство, что он только что отмотал свою жизнь на четыре года назад.
… не дай мне подойти к тебе слишком близко…
Все проблемы были позади.
«Оп-па! А вот и пульс. Не мой. Его.».
… и следующий шаг…
Чёрт знает почему, но Макс заорал песню. Во всю глотку. Брызгая слюной и забив на мелодию.
— Не дай мне повод!
Сзади тоже орали во всё горло. Дуэтом. Майкл ни слова по-русски не знал, но ритм он чувствовал и выбивал его кулаком по торпеде.
Максим выдул бутылку «Гиннеса», сытно рыгнул, плюнул в окно и нажал на педаль. Не было ничего. Никакой боли. Никаких зелёных мух перед глазами. Секундная темнота и…
— Аааааа!
Песня перешла в восторженный рёв пассажиров. Их фургончик резко затормозил в промёрзшем ангаре. На большой земле!
Макс выполз с сиденья и прислушался к своим ощущениям.
«Ха, два раза ха! Я в полном порядке!»
Марина перестала радостно визжать, принюхалась и сморщила носик.
— А чем это здесь воняет?
— Ничем. Это здесь просто воздух такой. Экология, понимаешь.
У входной двери стоял Кошечкин и улыбался в ватно-марлевую повязку.
В соседней комнате был установлен белый шатёр.
— Это так ваша русская комната тишины выглядит?
Американец с интересом рассматривал странную конструкцию.
— У нас она овальная.
— Прошу.
— Я знаю, господин президент, что вы были в курсе программы «Новая Америка».
— Господин президент! Даже в этом шатре я не желаю обсуждать этот вопрос!
— Я закончу. Программа «Новая Америка» НЕ провалилась.
Собеседник застыл.
— Что вы имеете ввиду? Это чёртова «медицинская реформа» до сих пор нам аукается! Не могу не признать — вы почти смогли взять реванш за поражение в холодной войне.
Американец широко улыбнулся.
— За два триллиона — двадцать трупов. Весь результат. Или вы хотите сказать, что те, кто исчез…
— Тоже умерли. Но ТАМ. Кроме этих троих.
Русский достал из папки фотографию. На фоне неуклюжего деревянного кораблика находились три человека. Загорелый мужчина с худым лицом. Почти чёрная молодая женщина с ребёнком на руках и неимоверно толстая афроамериканка.
— Узнаёте? Это номера пять, семь и одиннадцать из списка ваших кандидатов.
На лице американского президента не дрогнул ни один мускул — в прошлом он был военным моряком.
— Вы хорошо осведомлены.
— О, у нас есть, — русский усмехнулся, — перебежчик. Не всё ж к вам бегать, в самом деле…
… они выжили. Наш Ходок их бросил и ушёл назад. Сейчас он живёт там, на Родине. Колонисты, по его совету, построили корабль и спасли ваших сограждан. Надо сказать — они молодцы. Быт свой устроили хорошо. Но вот пройти без помощи нашего Ходока они не могут. Вы понимаете? Зато они могут водить людей. Вы ПОНИМАЕТЕ?
Американец откинулся на спинку стула. Он понял. Всё и сразу.
— Я пришлю к вам своего доверенного человека. Пусть это пока останется тайной.
— Кого там чёрт принёс в такое время?
Николай Евгеньевич Тепляков, бывший таксист из Ташкента, а ныне плотник из Заозёрного, щёлкнул выключателем и, щурясь от яркого электрического света, потопал в сени.
— Чего надо?
Рука по привычке нащупала топор, лежавший возле входной двери.
— Евгеньич, извини что так поздно. — Знакомый голос соседа пробился сквозь шум ветра. На улице мела позёмка, грозя перейти в настоящую метель. — Дело есть.
— На вот.
— Это чего? — Николай крутил листок бумаги.
— Читай! — Сосед хлопнул по плечу, подмигнул и ушёл.
«Заявка на возвращение».
— Таааак. Мать! Иди сюда!
Руки дрожали.
«Если вы желаете вернуться на большую землю, то заполните таблицу, расположенную ниже».
Ниже шла анкета. Имя. Фамилия. Возраст. Гражданство.
«Вы будете приняты во временном лагере на территории Российской Федерации. Вам будут выплачены подъёмные и выписаны документы, а также билет до любого пункта на территории РФ по вашему желанию. Сумма подъёмных — двадцать тысяч рублей на одного человека.».
— Мать, это чего?
Коля растеряно поднял глаза.
«Если вы желаете уехать, то ваша анкета должна быть в Управе не позднее 1 февраля текущего года».
Женщина прижала руки к груди.
— Николаша, как же мы …?
Мужчина сел на лавку и ошалелым взглядом обвёл свой дом. Большой, в пять комнат, он стоял посреди громадного участка, с которого его жена и дети снимали летом отличный урожай.
«А работа моя как же?»
— Николаша. А куда мы поедем? У нас же…
У Тепляковых в России не было родных и близких. Большая квартира в центре Ташкента была давным-давно продана и возвращаться им было некуда. Тепляков посмотрел в глаза жены и медленно порвал листок. Затем сложил половинки и снова их порвал.
— Папа, мама, чего вы не спите?
В дверях спальни показалась старшая дочь.
Мама вытерла слёзы и облегчённо смеясь, покачала головой.
— Всё хорошо, доченька. Иди спать, дорогая.
Марина снова занимала знакомый кабинет в Управе, который теперь был центром общественной жизни всей колонии. Дверь всё время хлопала, все три телефона постоянно звонили, народ носился с бумагами, а к самой Марине Укасовой на приём валом валил народ.
Надо было что-то делать.
Наутро перед Управой появился информационный стенд, из которого любопытствующие узнали о грядущих переменах. Во-первых, вывоз желающих на большую землю — разовая акция и решить этот вопрос каждый должен был один раз и навсегда. Потом передумывать будет поздно.
Во-вторых, в Заозёрном, на ГЭСе и в Андреевке открываются отделения «Почты России», которые будут за умеренную плату принимать к отправлению письма к родным и будут заниматься доставкой газет и журналов по подписке.
И, в-третьих, после проводов зимы будет проведён всеобщий референдум о будущем этого мира. Два десятка вопросов, которые будут вынесены на голосование, будут опубликованы через неделю в многотиражке. Всё.
Если честно, то Марина была в шоке. Жесткий ультиматум мужа руководству России, о том, что он вывезет назад всех желающих и «плевать он хотел на ваши соображения секретности» вызвал у неё панику. Она была абсолютно уверена в том, что Родина обезлюдит. Но. Но. НО! За две недели количество заявок, принесённых в Управу Заозёрного не превысило тысячи штук. То есть получалось, что всё бросить и уехать отсюда пожелало менее пяти процентов населения! И это только из простых переселенцев. Из бывших федералов уехать не пожелал ни один человек! Наоборот, взбодрённые грядущими переменами, люди постоянно задавали вопросы о том, могут ли они перевезти сюда своих родственников? Это было невероятно. А как же климат? Как же лошади вместо «мерседесов»? Как же отсутствие супермаркетов? Как же, в конце то концов, «удобства» во дворе?
В ящике стола запиликала ТА САМАЯ радиостанция.
— Да любимый, у меня всё хорошо. Как съездил? И Кошечкину тоже от меня привет передай. Я приеду завтра вечером — много дел. Да. Я люблю тебя.
— Конечно, Майкл свободный человек. — Макс ухмылялся, глядя в глазок видеокамеры. На экранах напротив маячила пара голов.
«Президенты, едрёныть!»
— Он может идти куда пожелает. Но. Сначала пусть своё спасение отработает. Нет. Его женщины и дети покамест у нас поживут. Да мне похер, что ты там думаешь! Мне надо чтобы он вывез тысячу сто сорок четыре человека. По его возможностям это четыре месяца, может пять. Потом забирайте его нахрен! Да я не дерзю. Я вам дело говорю.
Русский президент шевельнулся.
— Ваши предложения по поводу почтовой службы приняты. Но с оговорками. Вся корреспонденция будет подвергаться цензуре. Предупредите население, чтобы не писали чего не нужно. Это первое. Второе. Ваш референдум неприемлем. Я…
— Ты! — Макс аж подпрыгнул. — Ты! Какое право ты имеешь решать за них? Пусть своей головой думают. Они свободные люди и имеют право сами решать свою судьбу!
В мониторе справа довольно заулыбался уже американец.
— Конечно! Свобода, демократия…
Макс зажал уши и едва не сблевнул.
— Мистер президент, помолчите, а? Плииииз. Референдум будет. Люди сами решат, что делать и стоит ли допускать к переселению туда ваших людей, мистер президент. Больше я ничего добавить не могу.
Максим выключил камеру и устало вытер пот со лба. Такие переговоры давались ему настолько тяжело, что… да было просто страшно. Так разговаривать с самыми сильными мира сего…
«Уфффф!»
— Ну ты зверь, — Кошечкин стоял в углу и очумело тряс головой. — Убьют тебя когда-нибудь за твой длинный язык.
У Макса свело живот.
— Позже. Я в туалет.
— А он наглец, коллега.
— Да. Но незаменим.
— Как вы думаете, ваши аборигены дадут своё согласие на то, чтобы ТУДА поехали американцы?
Русский усмехнулся.
— Надеюсь, что нет, коллега. Впрочем, решать действительно им.
— Дорогой Виктор Сергеевич!
Хозяин кабинета совершенно искренне поспешил обнять старика и усадить его за стол, богато украшенный самоваром, водкой, закусками и прочей снедью.
— Вы, господин президент, словно тамада на юбилее.
Видно было, что старикан, тяжело опирающийся на трость, тоже рад встрече.
Хозяин кабинета запнулся, что случалось с ним крайне редко, потерял мысль и расхохотался.
— Здравствуй, отец. Здравствуй, дорогой.
— Так-то лучше.
Президент не пил, но сейчас он собственноручно наполнил две рюмки. До краёв.
— За встречу!
— И тебе не хворать!
— Посоветоваться нужно, Виктор Сергеевич. Очень нужно.
— Родина?
— Да. — Хозяин кабинета взял трубку. — Проценко ко мне.
— Это Александр Николаевич…
— Помню такого, — старик без всякого интереса посмотрел на моложавого мужчину, стоявшего по стойке смирно, и налил себе чаю. — Новый куратор?
— Так точно!
— Вольно. Сядь. Докладывай.
Архипов глотнул чаю и бросил взгляд на президента. Тот, удобно устроившись с другой стороны стола, пил чай с абсолютно безмятежным видом. Генерал мысленно присвистнул — дела, по-видимому, были совсем плохи.
Проценко вкратце изложил то, что Архипов, пребывая на нелегальном положении в Южной Америке, и так прекрасно знал. Ниточки и связи в самых верхах у него оставались всегда.
— Значит, этот щегол, кусаться решил? Репатриацию затеял. Ну-ну. А с референдумом что?
Проценко сглотнул. Считалось, что на этой стороне об этом знают только три человека. Два президента и он.
— А вот с референдумом у нас проблемы. С незначительным перевесом народ проголосовал за расширение компании. — Президент смотрел в одну точку за стеной. — Народ, видите ли, решил. Уррроды тупые.
— Да. С самого начала, когда Ходок привёл сюда американца и двоих местных, он дал нам понять, что ни о какой принудительной эксплуатации этого человека не может быть и речи. Пришлось согласиться. Сейчас наши американские партнёры очень плотно общаются с этим… Майклом. А наш Ходок выставил нам условия.
— Что? Он? Нам?
Генерал явно не верил своим ушам. Так не должно было быть! Быдло никогда не должно ставить под сомнение решения власти. Это был основной принцип. Аксиома. Фундамент, на котором держалось всё. А тут…
«Ну, тварь…»
— И какие же?
— Первое. Сначала — репатриация. Второе — почта. Третье — новые переселенцы идут на паритетных началах. И только через Алма-Ату. У него там с комендантом базы коммерция. Мы пока делаем вид, что не знаем об этом. Комендант снимает с каждой переброски сто-двести килограмм и комплектует свой груз. Взамен получает золотой песок.
— Интересно.
— Так точно. Но господин президент…
— Я распорядился их пока не трогать. Даже помощь оказать.
— Так точно. Всё золото у коменданта скупают наши люди. Дешевле рыночной стоимости, конечно. Туда они отправляют охотничье оружие, порох, капсюли. Пока туда ушло триста двадцать четыре ствола. Пороху много ушло. Радиостанций различных модификаций двести десять штук. Телевизоры, бытовая электроника. Велосипеды. Почти сотня. И так. По мелочи. Женское. Агенты приложили полный список.
— Агенты это персонал базы?
— Так точно. Весь. До единого человека.
— Ну ну.
Архипов успокоился, одобрительно покачал головой и усмехнулся.
— Бизнесмены. Это я не про них — про вас.
Хозяин кабинета хлопнул ладонью по столу.
— Вернёмся к нашему барану. Резать или нет, Виктор Сергеевич?
— Резать, конечно. Но не сейчас. Подсчитали, сколько эта парочка сможет туда людей протащить?
Проценко вскочил.
— Так точно! Приблизительно сто человек в месяц. Половина из них — наши. Плюс личный груз на каждого переселенца. Килограмм сорок — пятьдесят.
— Это немного. — Архипов задумался. — За десять лет всего шесть тысяч американцев. Да мы шесть тысяч забросим. Сейчас-то уже там около сорока тысяч живёт. Верно?
— Приблизительно.
— Док давал этому… Майклу десять лет. Больше он никак не протянет. Нет в нём этого…
Архипов прищёлкнул пальцами и замолчал.
— Чего?
В комнате повисла тишина. Старик молчал. По спине его табунами бегали мурашки — такого с ним, в его долгой жизни, не случалось никогда.
— Я всю свою жизнь был атеистом. Я и сейчас атеист. Но вот док… он назвал ЭТО Божьей искрой. Даром. Наука ЭТО объяснить не может. Совсем. Никак. Мы нашли идеально совпадающих с Ходоком людей, но это как манекены рядом с живыми. Как протез и живая нога. Понимаешь? Этот Майкл для Максима — всего лишь инструмент. Он его, сам того не зная, использует, отработает и в могилу сведёт. Десять лет. Потом будем нашего барана резать. И всех американцев — тоже. Хер им, а не Родину. Это — русская земля.
Старик рычал, тяжёлым взглядом глядя на карту нового мира.
— Это наша земля.
— Проценко, готовь людей. Несколько групп. Надо сделать так, чтобы они постоянно были рядом с Ходоком.
«Ишь ты, условия диктовать вздумал. В клетку, зверёк. В клетку!»
Костяшки крепко сжатого кулака побелели.
Вчера утром в гости к Дубинину пришла официальная делегация. Ну как делегация, ну как официальная. Свояк, Славка и Олег. Всё взрослое мужское население хутора. Володька, как неродной, долго мялся, вздыхал и собирался духом, а потом выдал.
— Дуб. Надо эту бодягу с колхозом заканчивать.
Олег тогда промолчал, а Славка лишь согласно покивал. Несмотря на все усилия и кучу вложенных в дело денег, производство продуктов питания никак себя не оправдывало. Зелень с огородов для себя, понятно, не в счёт, но вот продать на рынке до сих пор ничего не получалось. Пока с деньгами выручала столовая, организованная женщинами — в ней сытно и недорого, из своих продуктов, кормили полторы сотни строителей, работавших на строительстве у Максима. Доход от всего этого был мизерный, но всё равно — это было лучше, чем ничего.
Глава хутора Александр Дубинин тогда крепко задумался — бодаться дальше с суровым климатом и успешными конкурентами ему в одиночку было не по силам. Мужики ясно дали понять, что ковыряться в земле за копейку они не согласны. Олег, правда, про свою пасеку промолчал, но тоже заявил, что остальное сельское хозяйство ему нафиг не нужно.
— За мёд я, всё что надо на базаре куплю. Даже с доставкой сюда.
А Славка, задушевно переглянувшись со свояком, подтвердил догадку Александра.
— Надо бизнес делать, нечего на грядках время терять.
Всю ночь Дуб не мог уснуть. В голову лезли разные мысли. Он то мысленно соглашался с народом и собирался всё бросить, то наоборот — решал сцепить зубы и в одиночку вытащить это дело. Так ничего толком и не решив, Дубинин промаялся до самого утра.
Прекрасный дубовый паркет, уложенный ещё прошлой осенью, даже не скрипнул, когда накинув на плечи по случаю прикупленную шинель, Саша вышел из комнаты. Дверные петли тоже не подвели — дверь без звука выпустила мужчину на крыльцо.
С высокого, будто трибуна, крыльца открывался замечательный вид. Бухта, зажавшие выход из неё сопки, густо поросшие лесом и море. Саша глубоко, на пределе своих лёгких, вдохнул немыслимо сладкий воздух. За шесть лет своей жизни в этом новом мире он так и не привык к невероятной чистоте местного воздуха, всякий раз воспринимая его как чудо. Раннее утро было прекрасным. Саня скосил глаза на привинченный к стене термометр. Тот честно показал двенадцать градусов тепла, что для пяти утра в начале мая было отличным результатом! Солнце ещё не взошло, ветер стих, море тоже было на редкость спокойным и нешумным. Саня с тоской оглядел поля и огороды.
«Столько сил…»
Позади негромко хлопнула дверь.
— Леночка?
Дубинин обернулся. Позади него стоял Егор. Сын за эти годы сильно вырос и повзрослел, в свои неполные семнадцать на полголовы переросши немаленького отца.
— Чего не спишь?
«Гренадёр!»
Отцовская гордость рвалась из груди. Захотелось, как когда-то давно, покачать мальчишку на руках, подбросить высоко в небо и услышать в ответ восторженный визг. Саня печально усмехнулся.
«Ну да, скорее он меня подбросит».
Свежий воздух, отличное питание и физический труд обеспечили Егора широченными налитыми плечами и каменной крепости ладонями.
— Пап. Я вчера слышал ваш разговор.
«Тааааак».
Парень очень серьёзно посмотрел на отца.
— Пап. Я тоже не хочу быть фермером. Я хочу стать моряком. Я хочу уйти на юг. На Ямал.
Ямалом в этом мире в шутку назвали побережье на дальнем юге, где закладывался небольшой посёлок нефтяников и строился примитивный нефтеперерабатывающий заводик.
Саша понял. Сын вырос, принял самостоятельное решение о своём будущем, и спорить с этим было бесполезно.
— Мать знает?
— После завтрака скажу.
Дуб отвернулся, на глаза предательски навернулись слёзы.
«Ну вот и всё».
В курятнике проснулся и заорал петух.
Саша проводил глазами испуганно охающую жену, которую пытался успокоить и заболтать старший сын и повернулся к мужикам.
— Вторая часть марлезонского балета.
Коммерческая жилка и привычка быстро думать и быстро решать Александра никогда ещё не подводила. Хозяин хутора мрачно посмотрел на своих друзей и достал самолично нарисованный план Дубровки.
— Ну что парни, разбегаемся?
Вовка отвёл глаза. Олег и Славка напряжённо молчали — чего удумал Дуб было для них загадкой.
— Вот смотрите, — Саня расстелил карту на столе. — Это правый берег, где стоят наши дома, дом Максима и причал. Это, — палец ткнул в другой конец карты, — левый берег, где был первый хутор. Общая площадь до сопок и леса где то полтора квадратных километра.
Делить буду — по справедливости. Олег — у тебя пасека, ты здесь самый малый надел получишь.
Сашка быстро отчертил карандашом кусочек земли в самом дальнем углу левобережья. Свояк довольно заулыбался.
— Славка, Вовка, вы делите весь оставшийся левый берег как хотите!
Мужики переглянулись и набычились.
— А здесь?
— А здесь, — Дуб пристально посмотрел им в глаза, — земля моя и Максима. Ясно?
Это был аргумент. Вес и значимость Ходока в местном обществе были настолько велики, что всё недовольство мужики быстро засунули себе в…в одно место, в общем.
— Дома разбирайте и перевозите. — Дуб рубил непререкаемым тоном. — Со строителями я вам помогу. Всё, мужики. Разговор окончен.
Володька стоял на крыльце и пытался закурить. Пальцы почему то дрожали и спички ломались одна за другой.
«На хрена я этого Славика послушал?»
Из дома следом выползли, явно ошарашенные стремительным и суровым развитием событий, Славка и Олег.
— Поговорим?
— Поговорим.
И Вовка от всей души приложил Бахмутову по уху.
На самом деле Сашка был даже рад, что всё так получилось. Всё дело было в том, что в Дубровке банально не хватало места, территории, жизненного пространства, так сказать. Зажатый между сопок и морем клочок ровной и незаросшей лесом земли был страшно тесен. Деятельность Максима, ни в какую не желавшего менять «прописку», заставляла администрацию Заозёрного и самого Дубинина считать каждый квадратный метр, свободный от огородов, пастбищ и посевов.
Кроме здоровенного дома, заканчиваемого строителями, на правом берегу размещались склады, навесы, жильё строителей, барак, используемый под гостиницу и даже, Сашка злобно сплюнул, парковка для транспорта! Эта хрень занимала полтора гектара и Шевцов уже всю плешь проел, требуя увеличить её вдвое!
А ведь сейчас Максим собирался построить и личный склад. Каменный. И здание собственного магазина, а «федералы», получив указание из Москвы решили выстроить, наконец, ангар для переброски, чтобы драгоценные ходоки не мёрзли здесь под открытым небом. А ещё дом для этого Майкла-Миши и его мексиканско-африканской семьи, а ещё охрана, а ещё…
Дубинин схватился за голову. Проблемы лезли со всех сторон.
«Уйти что ли на ту полянку? Снова свою тему поднять?»
Тут Саша вспомнил, что поднимать то её, эту тему не для кого. Егор уйдёт, а младший ещё слишком мал. Мужчина спокойно налил себе водки, покосился на настенные часы с кукушкой и, не торопясь выцедил целый стакан.
На часах было полдесятого утра.
— Да и хрен с ним! Земля тоже денег стоит! Маааать! Иди сюда, посоветоваться надо.
Так в пустом, незаселённом, диком мире под названием Родина, началась купля-продажа земельных участков. Сам того не зная, Сашка Дубинин создал самый первый рынок недвижимости.
— Проценко ко мне.
Хозяин кабинета нервно стучал пальцами по столу. Решение, которое предстояло ему принять, было очень непростым.
— Разрешите?
Новоявленный куратор ел глазами начальство, в упор не замечая Старика. Архипов, впрочем, тоже на полковника не смотрел, с удовольствием попивая чай.
Хозяин махнул рукой.
— Сводку. Кратко.
Проценко встал по стойке смирно и, даже не глядя в бумаги, бодро начал.
— Вывоз желающих завершён. Всего одна тысяча сто тридцать три человека. Все сейчас находятся в военном городке на Урале. Пока никого не выпускаем. И связи им не даём.
— Дальше.
Хозяин поморщился. С этими… «репатриантами» надо было что-то делать.
— За последний год на ту сторону ушло всего триста сорок три человека. В основном родственники тех, кто уже живёт ТАМ. И по федеральной программе ещё двадцать четыре медицинских работника. По людям всё.
— Американцы?
Президент прекрасно знал все эти цифры. Он заставлял Проценко повторять их для Архипова. Да и для себя самого. Спокойствия на душе не было.
«Всё ли предусмотрел, ничего не забыл?»
— Пока они туда не торопятся. Отправили полста учёных и два десятка бойцов охраны. Перебросили туда десять тонн научного оборудования и запустили ещё один спутник. Полученными данными с нами, несмотря на все договорённости, делиться не спешат.
Архипов с громким стуком поставил на стол чашку с чаем.
— Корабли? Нефть?
Полковник от неожиданности щёлкнул каблуками и невпопад отрапортовал.
— Так точно!
Этого старика он просто боялся.
— Все три судна в строю. Одно — учебное. Заложено ещё два корабля. Ориентировочно войдут в строй через год. Нефтедобыча пока не велика — примерно две тонны нефти в сутки. Завод перерабатывает её на мазут, дизтопливо и керосин. Совсем немного — бензин. Нынешние потребности ОФО закрыты полностью. Танкер совершает регулярные рейсы. На Южном построено хранилище ГСМ. Всё.
— Получилось, Виктор Сергеевич?
Президент довольно потёр руки.
— Получилось.
Старик посмотрел на Проценко.
— Выйди.
— Наш баран нам больше не нужен.
— Вы думаете?
— Да.
— У нас уже нет ТАМ верных людей. Да и охраняют Ходока неплохо. Подобраться к нему будет нелегко.
Архипов удивлённо задрал бровь.
— А наши группы?
Президент промолчал. Сказать было нечего. Последний информатор доложил, что один из заброшенных под видом врача агент сдался. И рассказал обо всём Кузнецову, так что все вновь прибывшие теперь добывали нефть за две тысячи километров от Ходока.
— График перебросок соблюдается?
— Да. Ходок ходит минута в минуту и ни разу ещё не опоздал.
— Почта доставляется?
— Да.
— Ладно.
Голос Деда скрипнул.
— Есть у меня одна консерва.
Мишка сегодня отдыхал. Переброски давались ему с каждым разом всё тяжелей и Максим настоял на его отдыхе. Так что сидящие в карантине на большой земле три семьи федеральных переселенцев «зависали» ещё, как минимум, на неделю.
Максим похлопал по плечу Кошечкина, пошептался с ним на предмет новых поставок и запрыгнул на жуткий скелет автомобиля. Разбомбленный грузовик выглядел весьма… эээ… Макс затруднился… инженерно. С него была снята кабина, кузов и все «ненужные» детали. Даже сиденья. Всё это планировалось приделать уже на Родине. Таких лысых чудовищ Максим перегнал уже четыре штуки и Кузьмин слёзно молил ещё хотя бы о десятке таких же. После того как в ОФО была снята проблема с ГСМ, пригнанные ранее электромобили потеряли свою актуальность. На бездорожье северных островов нынче царили полноприводные дизельные итальянские грузовички.
Этот был почему то покрашен оранжевой краской.
«Юмористы».
Максим пощёлкал кнопкой плеера.
«Вот! В тему…»
Двигатель утробно зарычал, Максим сел на ящик с расходниками и запчастями и махнул провожающим рукой.
У него будет сын! Точно сын. Перед самым отъездом Марина позвонила ему из госпиталя Южного. Сделали УЗИ.
Сын.
— Урррра!
Макс сделал малюсенький глоток безалкогольного пива и тронулся с места.
«Домой».
Тёплый летний ветер с моря пробивался даже в ангар. Максим, с широченной улыбкой в тридцать два зуба, спрыгнул с машины, кивнул приёмщику грузов и выскочил на улицу.
«Как же тут хорошо!»
— С приездом, дядя Максим!
Младший сын Славки, как всегда отирался поблизости, помогая отцу вести учёт.
— Ага.
Укасов расстегнул рубашку и поспешил к дому.
«Надо позвонить, узнать как она там. Незамедли…».
В спину что-то сильно стукнуло. Максим не успел додумать свою мысль и на ходу посмотрел на свою грудь. Груди не было.
По затылку ударило и мир погас.
— Нашли?
— Ну да. Знаешь, Палыч, лучше не искать. Били из снайперской винтовки. С расстояния больше километра. При сильном ветре. Понимаешь? А ведь такого оружия у нас не было. Не привозили его. Я бы знал. Ты понимаешь?
— Понимаю. Да. Лучше не искать. А то ведь можем и найти. На свою голову. Большой специалист где-то тут обретается. Кузьма, а может, это ты?
— Палыч. Пошёл на хер.
— Шучу.
— Шутник.
— Думаешь, выжил он?
— Понятия не имею. Но, думаю, вряд ли. Сквозное в грудь и полчерепа вдрызг. Аж мозги наружу.
— Мда. Но, может, всё-таки…
— Забудь. Даже если его там сразу в реанимацию, то… нет. Вряд ли.
— И Мишка не вернулся. Как он его туда упёр?
— Ты не знаешь? Марина ему ноги прострелила. Видать на болевом шоке смог пройти. В общем, знаешь, сдаётся мне, что это всё уже в прошлом.
— Так, ладно. Что у нас там дальше на повестке дня?
— Уборка зерновых.
— Ну, блин, докладывай.
3 июля. +35 в тени. Ветер слабый.
Решил завести себе дневник. А то тут так скучно. Делать совсем нечего. Ни поговорить, ни выпить. Хотя доктор мне пить всё равно запретил.
Поймал себя на том, что сам с собою вслух стал разговаривать. Хожу, руками махаю и с выдуманным другом общаюсь.
Вроде, был такой мультик на Никельодеоне.
Смешно. Я уж не помню, как телевизор выглядит, а про мультик помню.
Вчера Жанибек пригнал на разъезд трёх верблюдов. Привёз шубат. Вот гадость! Но крышу помалу сносит. Всё-таки алкоголь в нём есть.
Водки бы.
Катался на верблюде. А чего — удобно. Между двух горбов сядешь — фиг свалишься. Видно далеко. Идёт спокойно. Жанибек сказал, что вояки отгородили его Ащыбулак для своих складов и теперь он уйдёт на восток. Вдоль железки.
Жаль.
Хороший он человек. Но странный. Всякий раз, как меня увидит по-своему говорить начинает и только затем на русский переходит. И дочка у него… красавица. Хотя… всё равно здесь других девушек на триста вёрст кругом нет. Красавица. Да.
Состав встречу, схожу — попрощаюсь. Может, отговорю ещё.
4 июля. +36 в тени. Пыльная буря.
Еле заставил себя сесть за стол и что-нибудь написать. Решил, через не могу, вести дневник ежедневно.
Там посмотрим что получится.
5 июля. Жара.
Сходил на разъезд. Далеко, блин, оказывается, с бодуна то…два километра. Пока дошёл — чуть не сдох. Вояки привезли и побросали как попало кучу труб. Будут, наконец-то, навес над перроном варить. Долго ругал их за неаккуратность. Жрут, суки.
Ой! Ржут.
Солдатня. Чё с них взять.
Жанибек уехал. Здесь остался только я, да бабка. Собаку что ли попросить привезти?
А чего — это мысль. Хоть составы теперь у меня не останавливаются, но на стрелке всегда притормаживают и с Мишкой всегда можно парой слов перекинуться. Попрошу его. Пусть на пристани щенка какого-нибудь подберёт.
Перечитал позавчерашнюю писанину. Крепко задумался. Что такое «Никельодеон»? Надо доктору позвонить. Пусть придёт — укол сделает. А то голова совсем пустая какая-то.
Жара стоит страшная. На небе ни облачка. Ветра тоже нет. Их сиятельство-с обещалось кондиционер привезти, но всё им не досуг, знаете ли. Зимой чуть не околел от холода — буржуйку только в декабре привезли. Хорошо хоть угля насыпали тонн пять. До весны хватило.
Не хочу я туда идти. Что? Если я этот зелёный флажок не подниму — паровоз проехать не сможет?
Дебилизм.
Сказал об этом их Сиятельству. Изволили долго гневаться и бить в зубы. Обещались мобилизовать, забрить лоб и вообще — служить не за зарплату, а за так.
Ладно. Пора. Скоро литерный пойти должен. Побегу.
Дневник! А ты ничего так! С тобой приятно опчацца! До завтра.
6 июля. +42 в тени. Сильный ветер.
Бабка слегла с утра. Жарко ей, видите ли. А мне, значит, не жарко? Сходил с утра на разъезд. Постукал рельсы. Чего с ними сделается? Новые же ещё совсем. Ан нет. Положено. Ну и фиг с ними. Завтра затемно пойду. Ну её нафиг, эту жару.
С бабкой нужно что-то делать. Попросить её отсюда перевести? А куда ж её? Она же одинокая. Но с работой она не справляется. У меня же тут не богадельня. А увезут её. И чего? Я тут один куковать буду? Ни телевизора, ни интернета. Даже книг нет. Свихнусь совсем.
Вчера вечером к ограде припёрся лис. Мелкий и ободранный. Бросил ему требухи варёной. Сожрал, гад и не поморщился! А ещё говорят, что дикие животные только сырое едят. Надо поилку за оградой сделать. А то с водой тут в степи совсем худо. Пусть живность на водопой приходит.
О! Приедет автолавка, надо будет себе фотоаппарат прикупить. Буду дневник иллюстрациями украшать. Бабку сфотаю. Лисёнка. Ну… ещё что-нибудь.
Места здесь невесёлые. Я, признаться, не ожидал такого. Голая степь. Кое-где песок. Ровная как стол. Только пупырь этот, сквозь который туннель проложили. Идиоты, блин. Вокруг всё ровное, а они — прокопали. Квадратное катаем, круглое носим. Родная армия.
На этот пупырь я, кстати, залез как-то. Лучше бы я этого не делал. Только оттуда до меня впервые дошло — куда меня занесло.
В великое НИЧТО. В пустоту. В вакуум. Рельсы за горизонт, да от стрелки в тупик колея. И всё!
Пойду жрать готовить.
7 июля. +33 в тени. Сильный ветер.
Сегодня Мишкин паровоз сделал две ходки до пристани. Сначала товарняк тащил. С лесом. Солдатня из Ащыбулака набежала, на стрелке залезла на платформу с кругляком и сбросила вниз три бревна. Пацаны, блин, совсем. Ума нет. Помог им погрузить брёвна на тележку.
Пацаны позвали на шашлык. Дрова, мол, появились — надо замутить.
Надо сходить. Уважить.
В обед прошёл фирменный. Надел фуражку и китель. Стоял навытяжку. Вагоны новые, с занавесками. Видно, что у них там воздух кондиционированный. Козырно.
А какие там женщины! Держите меня семеро!
8 июля. + 37 в тени. Сильный ветер.
Пересчитал деньги. Да я богач! Восемьсот полновесных обязательств! Было бы на что их тратить. И где. Автолавки месяц как не было, а на пристани я с весны не был. Надо лейтенанту дать, пусть на базе закупится.
Вчера был на шашлыках. Было весело и вкусно. Хоть посиделки были только в мужской компании и без спиртного. Рассказал мальчишкам анекдот — долго смеялись. А я нет. Откуда я его знаю?
Только что позвонили из линейного управления. Завтра их Сиятельство изволят прибыть. Шухер! Надо соответствовать.
Велел бабке привести мою форму в порядок. Кряхтит, но чистит. Молодец у меня бабка. С пониманием.
Ё! Опаздываю! Надо наливняк пропускать. Уже бегу.
9 июля. Поменьше бы таких дней, как вчера.
Их Сиятельство изволили прибыть на мотодрезине в сопровождении свиты-с. Сходу получил в лоб за то, что китель не глажен. Сука. Да где же я тебе утюг то возьму?! Солдатики стояли навытяжку и ели глазами начальство. Выслужиться хотят и свалить отсюда. Я тоже хочу отсюда свалить.
Как я тут оказался?! Не помню. Дурдом какой-то.
Их Сиятельство презентовал мне очередные часы от Президента. И даже с гравировкой. «Стрелочнику от Президента».
Хм. «Полёт».
Сквалыги. Оба.
Раньше швейцарские дарили. Нафига мне четыре пары часов? Всё равно не ношу.
С их Сиятельством приехал доктор.
Хороший он мужик! Добрый и умный. Похож чем-то на булочника. Нет. На пекаря. А, нет. На кондитера. Такими кондитеры должны быть. Толстыми, румяными и улыбчивыми. Вколол мне витамины. И от головы ещё один укол. А то болеть стала чуть не каждый день.
Стало полегче.
Ходили по путям, лазали в туннель. А там прохладно. Как дома, раньше. Спорили, где ставить домик и нужно ли его там ставить вообще. Попросил его баньку возле хутора поставить. А то в бочке мыться надоело. Обещал подумать.
Попросил его забрать бабку и прислать женщину. Хоть какую-нибудь. Их Сиятельство изволили посмеяться, а потом уехали. А я остался.
Пропустил два пассажирских.
Вот дурак! Надо было просить не бабку отсюда забрать, а меня!
10 июля. +38 в тени. Сильный ветер.
Сегодня на линии никого. Тишина. Затеял постирушку. Потом решил пострелять по банкам из под тушёнки. Ничё так. Увлекательно. Только очень громко. И плечо прикладом отбил. Синячище — будь здоров.
На мою канонаду прибежал летёха и два потных солдатика с автоматами. Матерились долго и с выдумкой. Они думали, что на хутор опять стая волков набрела.
Кстати, надо проверить ограду.
На прощание лейтенант объяснил мне, что ружьё теперь придётся чистить.
Никогда этого не делал. Пойду — почищу.
Ёлы-палы. Не буду больше стрелять! Это же как дети. Тридцать секунд удовольствия — тридцать лет несчастий. Я эту двустволку три часа полировал. Упасть — не встать.
А вот интересно — у меня есть дети?
О чём это я? Какие дети?
Голова болит. Уколы не помогают. Звонил в больницу. Доктор очень озаботился и обещал прислать медсестру или фельдшера, чтобы за мной понаблюдать.
Лучше медсестру.
11 июля. +41 в тени. Сильный ветер.
Пришёл состав с немцами. Лейтенант и все десять солдатиков были в брониках и с автоматами. Вместе со мной на перроне. Мишка загнал свой паровоз в тупик, стравил пар и объявил, что «станция говённая, конечная, поезд дальше не идёт».
Уродец. Я ему «говённую» ещё припомню.
Я, честно говоря, удивился. Откуда немцы то? Пленные? Мы же с ними не воюем. Война то, слава Богу, уже… э… давно, да? Закончилась?
Надо у бабки уточнить.
В любом случае — этим немцам не повезло. Все пассажирские всегда шли к пристани, это отсюда четыре сотни вёрст будет. А этих — сюда. Коммунизм строить.
Интересно было, но я, почему-то, не пошёл смотреть как они из этих теплушек лезут. Жалко мне их. Лейтенант с приёмом и без меня справится.
А доктор мне так никого и не прислал.
12 июля. +42 в тени. Сильный ветер.
Пропустил литерный. Затем, сразу, товарняк. Длинный, зараза, сто восемь вагонов. Два паровоза еле его тащили. Устал флажок держать, пока он мимо меня полз. Чего везли — непонятно, но на каждом вагоне по охраннику.
Потом припёрся в гости лейтенант и принялся жаловаться на жизнь. Все восемьдесят семей немцев разместили на складе, но что с ними делать дальше — он не знал. Пошли звонить в управление.
Мда. Чем они там думают? Зря что ли Жанибек свою стоянку Ащыбулаком назвал? Нашли куда народ заселять. Идиоты.
Кстати, бабка сказала, что война шестьдесят лет как закончилась.
Откуда здесь немцы?
13 июля. + 39. Сильный ветер.
Назвал лисёнка Архипом. Уж больно хрипло он тявкал и подвывал. Архип снова пожрал, попил, но на этот раз не убежал в степь, а завалился в тенёчке забора спать. Ночью был очень сильный ветер. С пылью. Полиэтилен на окнах порвало. И ставни не помогли. Проснулся оттого что на зубах песок. Долго отплёвывался. Что характерно. Бабка в своей каморке без окон спала без задних ног. Храпит, старая.
Ну ничего. Зато готовит вкусно.
14 июля. +38. Слабый ветерок.
Пропустил товарняк. Потом ещё один. Потом ещё. Как сбесились, в самом деле. Семь утра — а уже три состава. Дурдом.
Прибежал на разъезд солдатик. Сказал, что командир зовёт спектакль смотреть.
Удивился, но пошёл.
Спектакль мне не понравился. Аукцион, блин, рабский. За складом вояк, в тени, оказалась куча тентованных КамАЗов и Уралов. Штук двадцать.
Понаехали, блин!
Вот не люблю я этих хуторян. Они мне каких-то сектантов напоминают. Только Пашка нормальный. С ним можно поговорить. А эти… смотрят на меня как на…
Блин! Чего они все на меня пялились? На мне что? Хохломская роспись?
Надо обдумать это дело.
Немцы, кстати, оказались совсем не немцами. Весь табор матерился и плакал по-русски и требовал какой-то «повторной репатриации». Какая-то чернявая сумасшедшая баба долго ругалась и не хотела лезть в КамАЗ, а потом увидала меня и почему-то назвала меня Максимом.
Дура, что ли… я же…
Я же…
15 июля. + 35. Ветер умеренный.
Не знаю что писать. Руки трясутся. У меня же должно быть имя? Я же человек. Без имени мне нельзя.
Пойду, позвоню доктору.
16 июля. +36. Ветер умеренный.
Сегодня с утра при обходе путей нашёл пустую бутылку из под пива. Странно. Я же точно знаю, что здесь пиво в бутылках не продают. Откуда она взялась? Да ещё этикетка с иероглифами. Кстати, теперь я хожу не один. Со мной Архип ходит. Близко не подходит, но и далеко не убегает. Хвост у меня появился, одним словом. Смешно. Увидел лейтенанта — затявкал.
Дал летёхе сто рублей. Он пообещал привезти рубашек, тушёнки и соли. Говорит, что переселенцы бунт устроили. Пришлось пострелять. И не только в воздух. Говорит, а у самого руки трясутся и лицо серое. Мальчишка он совсем. Хоть и лейтенант.
Отдал ему последнюю остававшуюся у меня карамельку. Он уж очень странно на меня посмотрел, а затем меня обнял.
Не ожидал от него такого.
Снова разболелась голова.
Дневник, пока. Я — спать.
17 июля. +32. Безветренно.
Сегодня поставил эксперимент. Получилось забавно. Должен был идти товарняк, а за ним следом — пассажирский состав. Так вот. Стою на перроне, смотрю на чёрный провал тоннеля, и уже совсем было собрался достать зелёный флажок, как вдруг мне подумалось.
А если красный показать?
Я, почему то никогда не показывал красный флажок.
Показал.
А поезд то и не пришёл!
Ни один, ни второй.
18 июля. +33. Ветер умеренный.
Звонило их Сиятельство. И, почему-то, не орало, как обычно. Не понимаю. После звонка приехали вояки и привезли мне разобранную баню. Сейчас молотками стучат. Заканчивают уже. Старший лейтенант сказал, что завтра приедут электрики и привезут… эту штуку… будет свет. Здорово.
Снова разболелась голова, но настроение было всё равно хорошим. Стоял на перроне весь день. Поездов мимо прошло… ого-го сколько. Рука затекла флажок держать. Но ничего — справился.
Вспомнил. Генератор привезти обещали.
Надо летёху или Мишку попросить телевизор привезти. Или радио.
Только что звонил доктор и беспокоился о моём здоровье. Хороший он дядька. Заботливый. Решил его не расстраивать и сказал, что самочувствие у меня отличное и ничего не болит. Он пожелал мне спокойной ночи и отключился.
Сижу, слушаю гудки в трубке. Что-то надо написать.
Блин. Как голова болит то!
19 июля. +37. Пыльная буря. Гроза.
Сегодня ночью умерла бабка.
Я остался совсем один.
20 июля. +38. Ветрено.
Пришёл лейтенант. Принёс водки. Помянули мою бабку. Помолчали. Водка была палёная. Жутко вонючая и горячая. Но всё равно — было здорово. Боль немного притупилась.
Пацан ведёт себя странно. Напился до чёртиков, а потом начал задавать глупые вопросы. Как меня зовут. Откуда я. Про семью стал спрашивать.
Смешной какой. Это же и так понятно. Я — это я.
Ой. Нет. Не буду я больше водку пить никогда. Только пиво.
Вот, помню, мы с Соппычем в «Тинькоффе» как наквасились!
Стоп.
Кто такой Соппыч? И что такое «Тинькофф»?
Не надо вспоминать. Голова лопается.
Пойду. Отнесу летёху в Ащыбулак.
31 июля. +42. Сильный ветер.
Моё имя — Максим. Я не помню, но я знаю. Максим. Ляля говорит, что у меня должна быть фамилия и я должен её вспомнить.
Десять дней я не мог писать. У меня очень сильно болела голова. Я даже не помню, как я поезда встречал. Вчера стало немножко лучше. А вечером приехал доктор. Снова сказал ему что всё хорошо. Доктор посоветовал мне витамины, но я послал его на… куда я его послал?
Ненавижу. Тварь. Скот. Урод вонючий.
Надо позвонить ему. Извиниться. Пусть поставит укол.
2 августа. +41. Сильный ветер.
Ляля заперла меня в бабкиной каморке. И не дала позвонить. Интересно. Кто она такая и откуда взялась? И откуда я знаю, что её зовут Ляля? По виду — турчанка и говорит с акцентом. Красивая.
Сегодня утром приехало начальство, и меня выпустили.
А доктор, оказывается, довольно неприятный тип. Как он на неё орал. Аж слюни летели. Жлоб.
Сказал их Сиятельству, что если они её увезут, то я сильно расстроюсь. И попросил доктора уйти из моего дома.
На всякий случай, взял Лялю с собой. Пропустил три наливняка.
После ужина — ещё три. Зачастили они что-то.
Голова почти не болит, но состояние какое-то мутноватое. Тошнит и в голове туман.
Архип теперь живёт у меня под крыльцом.
Спросил Лялю кто она. Сначала она ревела долго. Дура, что ли? Чего реветь то? Говорит, что она беглая. С хутора. Ничего не понял. Почему беглая. Крепостное право сто пятьдесят лет тому назад отменили. Что за дичь?
3 августа. +38. Ветрено.
Сегодня у меня день рождения. Я вспомнил. Никому не сказал. Ни Архипу, ни Ляле. Что они мне могут подарить? У Ляли одна мужская рубашка и всё. Даже обуви нет.
А почему у неё ничего нет? Попрошу Мишку чего-нибудь купить.
Постоянно тянет лечь поспать. Всё время. Пишу и клюю носом. Еле-еле один состав сегодня отстоял.
4 августа. +39. Сильный ветер.
Летёха подарил Ляле комплект х/б. И ботинки. Она очень обрадовалась. Сказал ему что она — моя. И что она отныне спит со мной. Он странно на меня посмотрел и отвалил.
Мишка привёз зеркало. Тоже ей. В подарок. Забрал его и долго рассматривал сам себя. Не узнаю. Неизвестный кто-то отражается. Не знаю я его.
Лохматый. А волосы белые. Брови белые. От солнца, наверное. На лбу вмятина — ого-го! Глаза — узкие. Чёрные. Борода у меня седая.
Я старый? Я азиат?
Вчера мне сколько лет то стукнуло?
Вспомнить не получилось. Хорошо хоть голова как прежде не болит. Хоть какой-то прогресс. Вот ещё интересный вопрос — а что я здесь делаю? Понятно — за разъездом смотрю.
Станционный смотритель, блин. (Это Пушкин. Кто такой Пушкин? Надо уточнить…)
А зачем я это делаю?
Снова спать тянет. Нельзя. Надо идти — литерный встречать.
Поздно вечером припёрлись их Сиятельство-с. Зачастили прям что-то. Доктор с ним не приехал, зато приехал телевизор и холодильник.
Я богат, как Крез!
Крез — это что-то из мифологии? Или из истории. Он был царь.
Кажется.
С удивлением обнаружил на окнах занавески. Вот что значит — женщина в доме! Очень жду ужина.
А потом — в кровать!
5 августа.
Ляля пропала. Я весь день бегал — искал её. Летёха поднял своё отделение. Нигде её нет. Мне так плохо. Меня тошнит весь день.
Мне так плохо. Не могу писать. Не вижу ничего сквозь слёзы.
6 августа. +34. Ветрено.
Приехал линейный. Их Сиятельство. Сказал, что тоже будет искать. С ним приехали солдаты. И медсестра. Она сказала, что мне надо успокоиться.
Я не хотел, но они сделали мне укол.
Стало лучше. Голова не болит и не тошнит. Сейчас поем и пойду на работу.
7 августа. +37. Пыльная буря.
Блокнотик закончился. Надо новый купить.
— Ну что? Купил?
— Нет, вроде.
— Так вроде или нет?
— Вроде нет, товарищ генерал-лейтенант. Обыскали всё. Ничего.
— Как он?
— Работоспособен. Медики докладывают, что личность под воздействием препаратов стёрта полностью. И безвозвратно.
— Этих. «Мишку» и «летёху»…
— Машиниста переходного локомотива отправили в командировку. На Ямал. К нефтяникам. Лейтенанту старлея дали и на Родину перевели. Рядовых — досрочно уволили в запас.
— Хорошо. Можете быть свободным. А. А с этой, с Лейлой что?
— Ничего. Вернули на разъезд. Кому-то надо же о нём заботиться…
16 декабря. — 35. Буран.
Я РЕШИЛ завести себе дневник. А то тут так скучно. Делать совсем нечего. Ни поговорить, ни выпить. Хотя доктор мне пить всё равно запретил.
Поймал себя на том, что сам с собою вслух стал разговаривать. Хожу, руками махаю и с выдуманным другом общаюсь…