Серия «Линия души»

© ООО «РОСМЭН», 2018

* * *

Наутро шел дождь. Робко стучал в окно, будил. Я уже отвыкла вставать рано, потому что еще вчера было лето, каникулы, а сегодня – первое сентября. Опять в школу. Я…

Не могу точно сказать, люблю ее или ненавижу. Когда урок, в классе тишина и все сидят на своих местах – вполне так ничего. А вот на переменах, когда толчея и шум, мне неуютно. Я теряюсь в толпе, меня сбивают с толку чужие устремления. Запросто могу пойти туда, куда валит большинство, даже если мне надо в противоположную сторону.

Но еще хуже, когда ко мне кто-то неожиданно обращается, что-то спрашивает, начинает куда-то звать, тянуть за собой. У меня слух сразу отключается, и я ничего не слышу и не понимаю. И мозг тоже отключается. Поэтому, наверное, правы те, кто считает, будто я не в себе или чокнутая.

Так и есть. В этот момент я действительно не в себе. Сознание переносится в другую реальность, где спокойно и безлюдно. А еще там часто идет дождь. Не ливень, не гроза, а такой, как сегодня, – тихий, ровный, осторожный.

В дождь на улице обычно мало народу. Это мне тоже нравится. Особенно хорошо в выходные. Но первое сентября редко выпадает на выходной. Оно и сегодня не выпало, но все равно день получился не совсем обычный.

Обязательную торжественную линейку на школьном стадионе проводить не стали из-за погоды. Какой праздник в такую мокрень и ненастье? Все сразу разбрелись по кабинетам. Только первые и одиннадцатые классы направились в актовый зал. Но я не учусь ни в первом, ни в одиннадцатом. В десятом. Конкретнее – в десятом «А». И кажется, я единственная, для кого буква после цифры не изменилась.

Это даже лучше, что рядом нет моих прежних одноклассников, что кругом все незнакомые. Я правда мало кого из них знаю. Раньше видела некоторых. Наверняка видела. Все-таки несколько лет перемещались по одному зданию. Но насчет имен…

Нет, точно ни одного не знаю. А они не знают меня. Поэтому лишний раз беспокоить не будут. Зачем им чужая, когда поблизости есть свои?

В нашем десятом собрали бывшие девятый «Б» и девятый «В», и только я из девятого «А». Второй десятый оказался переполненным, вот и предложили одному человеку перейти, и я согласилась. Мне все равно. Или даже лучше, я уже говорила.

В класс я вошла последней. И остановилась у доски. Все уже рассаживались, а я стояла, не знала, куда идти. Мне показалось, свободных мест не осталось, все занято.

И что мне теперь делать?

– Олеся! – воскликнула стоявшая возле учительского стола Светлана Сергеевна. Она в прошлом году вела у нас математику, а теперь стала классной у десятого «А». – Ты чего тут застыла?

Я поняла, что сейчас мои новые одноклассники обернутся в мою сторону – все сразу, больше двадцати взглядов, направленных прямо на меня, – и скорее шагнула в ближайший проход. И надо же – сразу увидела пустую парту. Четвертую в ряду у стены. Совершенно пустую, оба стула никем не заняты. Будто специально.

А дождь по-прежнему шел. Все три урока, и когда я возвращалась из школы.

И сейчас идет. Но мне нравится, как он гулко стучит по карнизу, словно печатает бесконечную историю на старинной пишущей машинке, и как чертит линии на стекле. Короткие прямые штрихи и длинные ломаные – это когда набухшие капли сбегают вниз.

Я прижимаю палец к окну и даже через него ощущаю прохладу дождевой воды и пытаюсь вместе с каплей провести извилистую дорожку. Сначала получается рисовать одновременно. Я – с этой стороны, дождь – с другой. Но в какой-то момент капля ускоряется и сбегает вниз почти мгновенно. А я не успеваю за ней.

Ну и что?

То, что Леха с Егором сядут за одну парту, – это без вариантов. Хотели за последнюю у окна, но немного опоздали, и она оказалась занята. Шугать никого не стали, чего уж там. Все-таки устроились за последней, но в ряду у стены. Получилось как на острове. Потому что за первую, вторую и третью уже кто-то уселся, а четвертая пустовала, отделяла от остальных. Правда, чуть позже за нее прошмыгнула какая-то девчонка, совершенно незнакомая.

Новенькая, что ли?

Вполне возможно. Потому что, зайдя в кабинет, она застыла у доски и, словно испуганный зверек, вертела головой, бросая по сторонам короткие растерянные взгляды. А стоило классной, Светлане Сергеевне, с ней заговорить, резко рванула с места, метнулась к свободной парте, как мышка к спасительной норке, плюхнулась на стул у стены и затихла. Что есть она, что нет.

В глазах Егора отразился вопрос: «И что это вообще такое?»

Он вперил критический взгляд в девичий затылок. Затылок как затылок. Светлые волосы чуть ниже плеч, а дальше форменный пиджак. Смотреть не на что.

Но, кажется, девчонка почувствовала его взгляд, едва заметно мотнула головой, передернула плечами, словно ей стало холодно и неуютно.

Егор снисходительно скривился, а Леха сдержанно улыбнулся в ответ. Обычно он улыбался куда более эффектно. Но друг – не девушка, впечатление производить не надо. Хотя и в общении с девушками Леха особо не надрывался. Они легко велись на его мужественную красоту, млели под томным взглядом светло-голубых глаз. А уж от улыбки…

У Лехи и фамилия была подходящая – Томилин. Вот все от него и томились, и плавились. Идеальная внешность – идеальное имя.

Егор тоже не урод. Правда, в плечах чуть по-уже и лицо не такое смазливое. Но девичьего внимания и на его долю хватало, иногда даже с избытком. Но эта мышка своих соседей сзади, кажется, совсем не заметила, не разглядела. Вообще никого не разглядела. Чуть наклонила голову, уставилась в парту. Спряталась. Типа она никого не видит – значит, и ее никто не видит. Ну и ладно. Правила приняты. Хотя… вроде как задевает.

Сядь она на любое другое место, парни о ее существовании, вполне вероятно, даже не узнали бы. Не только в первый день, но и во все последующие, вплоть до самого выпускного. И не заморачивались бы тогда несправедливостью получившегося расклада: ей до соседей никакого дела, они вне ее поля зрения, а она – постоянно у них перед глазами. Спина и затылок. Не хочешь, а увидишь. И внимание обратишь.

Потому что нельзя не обратить внимания на человека, который ведет себя непривычно и странно. То есть общаться ни с кем не желает, лишний раз о своем присутствии не напоминает, одиноко держится в сторонке, а голос подает, только когда ее учителя спрашивают, да и то говорит на пределе слышимости. Если отвечает у доски, до задних парт ее слова долетают неразборчивым шелестом. Опавшие листья под ногами и то громче шуршат. Хорошо, хоть не шарахается и под парту от страха не лезет, когда к ней кто-то близко подходит.

Откуда только взялась такая?

На очередной алгебре Мышка просеменила к своему месту, уселась, выложила необходимое из сумки: учебник, тетрадь, пенал. А потом вдруг вспомнила о чем-то, вскинулась и тихонько улизнула из кабинета.

Девицы с третьей парты развернулись одновременно – скорее всего, чтобы поглазеть на Леху и Егора. Ну и себя лишний раз показать. Надо же пользоваться возможностью, если так удачно сложилось – в один класс попали. Но чтоб не слишком демонстративно, сделали вид, что рассматривают скромные пожитки одноклассницы.

Приблизились головами друг к другу, пошептались, хихикнули, а потом одна из них сцапала Мышкин пенальчик и утянула к себе. Детский сад. Обе сели прямо, как положено. Даже спины выражали полную непричастность, порядочность и озабоченность исключительно уроками.

Парни всё видели, но ничего не сказали. Любопытно же стало. Эксперименты над людьми – вещь, конечно, не очень этичная, но захватывающая.

Мышка появилась за секунду до звонка, ничего не заметила, а спохватилась только тогда, когда Светлана Сергеевна сообщила, что тема сегодня важная, будут разбираться задания, типичные для ЕГЭ. Поэтому слушать внимательно, записывать подробно, ни на что не отвлекаясь.

Девушка завертела головой в поисках пенала, даже провела рукой по парте, словно тот стал невидимым и обнаружить его возможно только на ощупь. Потом полезла в сумку, но и там, само собой, ничего не нашла. И растерянно застыла, ссутулившись, опустив голову. Леха со своего места разглядел, как она закусила губу и вздохнула украдкой. Он озадаченно повернулся к другу, прошептал с недоумением:

– И что? Это все? Так ничего и не сделает? Даже ни у кого не попросит?

Егор равнодушно пожал плечами. А Мышка так и сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край парты. Сквозь кожу на тыльной стороне ладони просвечивали синие линии сосудов. Тогда Томилин взял со стола ручку и опять обратился к другу:

– Как хоть ее зовут?

– Без понятия. – Егор во второй раз пожал плечами.

Леха прошептал:

– Эй!

Мышка не отреагировала, не догадалась, что это к ней обращаются. Леха приподнялся, потянулся, осторожно ткнул ее ручкой в плечо, повторил:

– Эй!

Девушка резко дернулась, чуть не подскочила со стула, оглянулась. Но до Томилина ее взгляд так и не добрался, остановился на ручке. А Леха добавил, чтобы уж совсем все стало понятным:

– Держи!

Мышка опять отреагировала не сразу, только через несколько мгновений протянула руку, но даже спасибо не сказала, лишь коротко качнула головой, выражая немую благодарность.

Леха, гордый своим благородным поступком, удовлетворенно улыбнулся и откинулся на спинку стула. Егор критически посмотрел на него и сообщил, в целом без претензий:

– Между прочим, это была моя ручка.

Друг не смутился:

– У тебя же наверняка еще одна есть.

Только после звонка девицы с третьей парты вернули Мышке пенал. Выбрали момент, когда та отвлеклась, засовывая в сумку учебник и тетрадь, вытащили откуда-то, положили ей на парту:

– Это не твой? У нас под столом валялся.

У обеих глазки невинные, так добром и лучатся.

– Мой, – чуть слышно пискнула Мышка. – Спасибо.

Неужели поверила? Ведь поверила. Не возмутилась, не стала разбираться и выяснять подробности. Поднялась, подхватила сумку, направилась в сторону выхода. Голову опустила, смотрела в пол, как бы исключив для себя наличие остального пространства и других людей в нем. А девицы все еще возле своих стульев топтались.

Леха заметил брошенный на него взгляд, поманил рукой. Девушки не рванули торопливо к последней парте, но развернулись всем телом, почти по стойке «смирно» вытянулись, замерли в ожидании. И заулыбались. Одна темненькая, с короткой стрижкой, другая – со светлыми локонами, стянутыми в хвост.

– Еще раз подобное устроите, мало не покажется, – предупредил их Леха. Без всяких там эффектов, грозных интонаций и мрачных взглядов. Произнес негромко и спокойно, даже вполне миролюбиво.

До них не сразу дошел смысл, продолжали глупо лыбиться. Или думали – он шутит?

– Лё-о-ош, – протянула наконец темненькая, округляя глаза.

Они все сговорились, что ли, вот так с придыханием тянуть его имя? Типа чувственно и нежно. Как же бесит!

– Ну это же просто шутка. Прикольно же.

– Ага. Хотите прикалываться, так давайте друг над другом.

Светленькая поджала губы, гордо задрала подбородок, а темненькая обиженно захлопала ресницами. Но ничего не сказали, собрали пожитки и удалились. Хотя на самом деле Леха связываться с ними не стал бы, рассчитывал только на словах припугнуть. Не дуры же, сделают выводы.

Егор тоже молчал, наблюдая с ленивым интересом. Потом поднялся медленно, закинул на плечо ремень сумки:

– Откуда вдруг столь возвышенные порывы? Любил он время от времени выдавать пафосные фразы. Леха иногда даже не понимал, о чем друг говорит. Но сейчас-то все было предельно прозрачно. Если перевести на нормальный язык, вопрос прозвучал бы примерно так: «С какого перепугу ты за эту невменяемую заступаешься?»

А ответ оказалось подобрать не так-то просто. Леха запустил пятерню в волосы на затылке, взлохматил их. Не помогло.

– Да фиг знает. Захотелось.

Кабинет физики находился в соседней рекреации, так что далеко идти не понадобилось. Мышка уже сидела на своем месте, уткнувшись в учебник. Проходя мимо нее, Егор притормозил, коснулся пальцами уголка тетради:

– Можно, я возьму? На секунду.

Девушка вскинула голову, посмотрела изумленно и недоверчиво, но Егор не стал дожидаться ее разрешения. Он уже держал тетрадь в руках, пробежал глазами по надписи на обложке.

– Лех, запоминай: Ерганова Олеся, – вслух прочитал имя и сразу положил тетрадь на место.

– Запомнил, – откликнулся друг. – Олеся-Леся, – прислушался к звучанию. – Вполне.

И почти сразу в дверях обрисовалась Лара. Обвела взглядом класс, нашла нужный стол, ринулась вперед, решительно отодвигая оказавшихся у нее на пути. Она и раньше училась в параллельном, и опять так сложилось. А жила с Лехой в одном доме, в соседнем подъезде, знала его чуть ли не с раннего детства. Потому и пользовалась правами давней-давней знакомой, боевой подруги еще со времен войн в песочнице. Подошла, плюхнулась на свободный стул рядом с Олесей, оглядела оценивающе случайную соседку, но ничего примечательного не нашла и развернулась лицом к последней парте.

– Леш, – обратилась Лара к Томилину, – ты меня дождешься после уроков? Софочка мне каких-то книг наволокла для исследовательской работы. – Она закатила глаза к потолку, развела руками. – Словно я сама в инете найти не смогу.

И уставилась на Леху с надеждой, с ожиданием. Но ответить он не успел – Егор вмешался.

– Лара, – изрек назидательно, сделав умное лицо, – о тебе беспокоятся, а ты недовольна. Инет – это большая помойка. А тебе предлагают проверенные временем источники информации.

– Ага, – легко согласилась девушка, – заодно и мышцы подкачаю, пока волоку.

– Ну да. – Егор сделал еще более умное лицо, хотя, казалось бы, куда уж больше. – Область применения книг безгранична.

– Ой, Воронов, согласна. Вот одно из применений.

Лара схватила лежащий возле ее локтя учебник и легонько хлопнула им Егора по лбу. Он не обиделся и даже почти не обратил внимания, потому как в момент удара внутри у него что-то утробно загудело. Егор выудил из кармана мобильник, развернулся в проход. Молча слушал, прижимая телефон к уху, потом произнес:

– Понял все. Забегу часиков в шесть. Нормально?

Он оттолкнул Ларину ладонь, тянувшуюся к его мобильнику. Сама Лара даже со стула приподнялась, ехидно нашептывая:

– Воронов, Воронов, кто это? Поклонница, истосковавшаяся по большой и страстной любви?

Чтобы избавиться от ее навязчивого вмешательства, Егор встал с места, шагнул к стене, привалился плечом.

– Могу пораньше. В пять? В четыре? Ладно.

– О-о-о! – с деланным пониманием протянула Лара. – Совсем невтерпеж.

Егор убрал мобильник от уха, мельком глянул на Лару, а потом уставился в экран. Сосредоточенно чиркая по нему пальцем, снова заговорил негромко, с прежней нарочитой назидательностью, только уже холодно-безразличной:

– Ты неправильную тактику выбрала, Сосновская. Зря стараешься. Тут я – не вариант. Ко мне тебя Леха ревновать не будет.

– Очень надо! – фыркнула Лара. Хотела, чтобы получилось невозмутимо, но все-таки было заметно, что его слова ее задели. Потом повернулась к Томилину. – Лё-о-ош! – И эта туда же! – Ну ты же меня проводишь?

– Конечно, – не раздумывая, подтвердил Леха.

– Тогда жди у гардероба после уроков.

Лара улыбнулась довольно и сорвалась с места, подгоняемая звонком. Егор сунул в карман мобильник, вернулся за парту.

– Ну что, опять впрягся?

– А-а, – протянул Леха беззаботно. – А чего бы я ей сказал? Тащи сама?

И после уроков он честно ждал, как договорились, возле гардероба. Егор постоял вместе с ним, но, заметив выворачивающую из-за угла Лару, бросил короткое: «Ну, пока!» – и направился к выходу.

– Минут через пятнадцать, – загадочно бросил ему вслед Леха.

Но Егор только рукой махнул. То ли хотел сказать, что не забыл, то ли дал понять, что ему неинтересно. Лара особо в происходящее не вникала. Протянула Томилину пакет с книгами:

– Сейчас. Только переоденусь.

А пакет не такой уж и тяжелый оказался. Похоже, что и книжка-то всего одна – можно было спокойно в сумку засунуть. Опять Лара поводы ищет? Но все равно идти в одну сторону, к одному дому. Так какая разница? Леха даже в подъезд с ней вошел, поднялся на нужный этаж.

Лара открыла дверь:

– Заходи.

А в глазах опять вопрос и ожидание.

Томилин кивнул, но как-то вдруг замялся на пороге. Только хотел переступить – у него заголосил мобильник. Леха быстро поставил пакет на пол в прихожей, специально наклонился вперед, поднес к уху телефон.

– Ага, уже иду. – Леха отодвинул мобильник в сторону, чтобы не говорить в микрофон, а сообщить исключительно Ларе, с выражением раскаяния на лице: – Извини, бежать надо.

И сразу развернулся, не дожидаясь ответа и не прощаясь, заскакал вниз по лестнице, опять прижав телефон к уху, но ничего не говоря. И, только услышав, как хлопнула дверь квартиры, сказал собеседнику:

– Мог бы секунд на двадцать пораньше… Да не. Не успела. – Хохотнул беспечно. – Ладно. Потом сочтемся.

День получился не осенний, а по-настоящему летний. Безветренный, сияющий голубизной безоблачного неба, даже жаркий. Будто солнце спохватилось и решило избавиться от излишков сэкономленного за лето тепла. Но в кабинете химии всегда царила прохлада. Размера он был внушительного, окна выходили на север, а парты больше напоминали лабораторные столы, покрытые огнеупорным пластиком. Он тоже холодил. Особенно зимой, в морозы.

Урок, как обычно, начался с опроса. Химичка Евгения Александровна обвела задумчивым взглядом класс, посмотрела в окно. Наверное, сомневалась, стоит ли соблюдать традиции. Может, вообще забить на предмет и просто поболтать о жизни? Но нет, решила следовать установленному распорядку.

– Про теорию Бутлерова нам расскажет… – Евгения Александровна не стала заглядывать в журнал, выбрала сидящую прямо перед ней на первой парте девушку. – Ковалева.

Та распрямилась стремительно и резко, словно только и ждала, когда ее вызовут, сделала несколько шагов вперед, открыла рот, но химичка ее остановила.

– А пока Ковалева рассказывает, кто-нибудь выполнит задание на доске. И это будет… – Учительница пробежала глазами по столбику фамилий в журнале сначала сверху вниз, потом снизу вверх. – Воронов.

Егор поднялся, неторопливо двинулся по проходу.

– И пожалуй, еще… – Очередная пауза, замерший класс, взгляд, повторяющий прежний маршрут по списку – сначала вниз страницы, потом вверх. – Ерганова. Олеся, ты слышишь?

Она слышала. Просто не вскакивала моментально, как остальные, словно все еще надеялась, что произошла ошибка или что учитель передумает выдергивать ее с места, оставит в покое. Тогда она и дальше сможет сидеть тихонько, спрятавшись от постороннего внимания, а не будет торчать у доски под прицелом чужих взглядов. Но Евгения Александровна не передумала, и Олесе пришлось вставать, идти.

– Воронов – задание номер восемь, Ерганова – номер десять, – распределила химичка, потом повернулась к отвечающей: – Слушаем тебя, Ковалева.

Ковалева старательно бубнила, а Егор увлеченно чертил формулы изомеров. Было в этом рисовании мелом, невзирая на урок и грозящую оценку, что-то беззаботное, наивно-радостное, из детства. Так и тянуло под конец изобразить дурацкую рожу и приписать: «Томилин – …»

Егор усмехнулся, глянул на другую половину доски.

Там почти пусто. Олеся стоит, уперев мел в темно-зеленую поверхность, и не шевелится, словно окаменела.

Егор незаметно придвинулся:

– Ты чего застыла?

Услышав рядом его голос, Олеся знакомо опустила голову и качнулась в сторону, чуть-чуть, как будто он не спросил, а замахнулся. Или ей стало жутко стыдно? Хотя кто сейчас стыдится из-за неправильных ответов у доски?

Все-таки прошептала:

– Я забыла, как массовую долю обозначают. Наверное, всю силу воли вложила, чтобы выдавить из себя эту фразу. Ну что за странное существо?

– Двоечница, – снисходительно бросил Егор.

Прочитал задание в учебнике, оглянулся через плечо и, убедившись, что Евгения Александровна смотрит в другую сторону, исправил коэффициент в одном из составленных Олесей соединений, а затем торопливо написал формулу для расчета целиком.

– Сама дальше сделаешь?

– Ага.

Олеся застучала мелом по доске, белая пыль посыпалась вниз. Егор дорисовал последний изомер, про дурацкую рожу уже не вспомнил. Тем временем Ковалева отмучилась и направилась к своей парте, а химичка развернулась в сторону доски. Начала она почему-то с Олеси, хотя та еще дописывала последние цифры. А ведь гораздо логичнее было бы по порядку номеров спрашивать.

– Ерганова, объясни нам, почему в первой формуле один атом кислорода?

В той самой, которую Егор исправил.

Олеся смешалась. Отчего? Не знала ответа? Или подумала, что он ошибся, невольно подставил ее? Ведь не скажешь же теперь: «У меня по-другому было. Это Воронов поменял». Стояла молчала, смотрела на формулу, будто ждала, что та сама ответит. А химичка смотрела на нее, потом качнула головой, проговорила одновременно и подбадривающе, и нетерпеливо:

– Слушаю.

– Да потому, что здесь валентность углерода равна двум, – уверенно выдал Егор.

Евгения Александровна перевела взгляд на него:

– Воронов, я разве тебя спрашивала?

– Ну-у… – протянул Егор невозмутимо. – А зачем вообще спрашивать? И так же все очевидно.

– Но мы же вроде в школе на уроке, – напомнила учительница с наигранным негодованием. – Имею законное право вопросы задавать. Ты ведь не будешь возражать? Правда, Олеся? – И, поймав взгляд девушки, Евгения Александровна продолжила: – Тогда скажи, почему при расчете взяла именно такое значение коэффициента.

На этот раз Егор не стал дожидаться:

– Так ведь…

– Воронов, мне обе оценки тебе ставить? – перебила его учительница.

– На кой мне сразу две? – возмутился Егор. – Я не жадный. Могу поделиться. – Он указал большим пальцем на Олесю. – Да она все знает. Просто стесняется.

– Понятно. – Евгения Александровна поджала губы, сложила руки в замок. – А ты у нас, как благородный рыцарь, не можешь пройти мимо, если дама попала в беду? Тогда объясняй обе задачи. Справишься – двойки у Ергановой не будет.

– Да не вопрос. Тем более она действительно сама решала. Я видел.

Конечно, он объяснил. Не обращая внимания на то, что Олеся пыталась возразить.

Заставить ее замолчать было легче легкого. Достаточно поймать взгляд и посмотреть пристально. Тогда она сразу опускает голову, прячется. Так ежик в клубок сворачивается. Только он колючий, не подступишься, а эта…

Когда Егор вернулся за парту, Леха встретил его удивленно приподнятыми бровями:

– С чего вдруг?

Хотел повторить недавние слова Егора, но не вспомнил точно, какую фразу тот завернул тогда. Все равно ведь по смыслу получилось похоже.

Друг потер ладони, избавляясь от остатков меловой пыли, проговорил невозмутимо:

– Евгения же все объяснила. Про рыцаря.

Леха ухмыльнулся.

– Ну-ну, – произнес многозначительно.

У кого на чем отношения строятся. Например, с Ларой у него – на давнем соседстве и знакомстве еще со времен младенчества. А вот с Вороновым – на нескончаемом соревновании, в котором призом может стать что угодно. Ну или кто угодно. Как уж сложится. Даже если приз не особо ценный – поставить на полочку и забыть. Главное, что в процессе интересно. И лишние слова не нужны, когда правила давно установлены. Никаких обсуждений и разговоров, хватает красноречивого взгляда.

У Лехи приподнялись уголки рта, обозначив улыбку, чуть неприязненную, чуть вызывающую. А Егор, наоборот, сжал губы, прищурился. В темно-синих глазах заплясали бесы. Ну к чему тут слова?

К обеду солнце особенно разъярилось, старательно прогревало воздух, асфальт, стены домов и все остальное, будто расплавить пыталось. Физкультура на улице – как отдушина. Потому что на улице хорошо, а в классах, окна которых выходят на солнечную сторону, – вплоть до мучительно. Особенно в маленьком кабинете истории, особенно после десяти кругов по стадиону.

Даже проветривание не помогало. Если просто открыть окно – никакого эффекта. Если окно и дверь – получался сквозняк, и с учительского стола дурными белыми птицами постоянно вспархивали какие-то листочки. А дверь время от времени норовила захлопнуться с оглушительным грохотом. Вот и страдали десятиклассники, по-настоящему страдали. Совсем разомлели и едва не засыпали.

Большинство давно уже стянуло пиджаки (некоторые их даже надевать не стали после физкультуры), парни ослабили узлы галстуков. Наверное, одна Олеся осталась в полной форме. Как-то неудобно было – раздеваться в классе, при всех.

К концу урока воздух стал тяжелым и плотным. Вдыхаешь его и понимаешь, что бесполезно. Все равно что водой дышать. Олеся с трудом переносила духоту. Над верхней губой выступили капельки пота, хотелось уронить голову на парту, закрыть глаза. Как в кино показывают, когда где-нибудь – на космическом корабле или в подводной лодке – заканчивается запас кислорода. И члены экипажа сидят на полу, прислонясь спиной к стене, с волосами, прилипшими к мокрым лбам, и постепенно засыпают, чтобы больше никогда не проснуться.

Звонок прозвенел, а даже обычного оживления не получилось. Движения ленивые, будто при замедленной съемке. Или Олесе это только кажется? Нужно скорее выйти в рекреацию, там свежее.

Она почти достигла двери, когда от учительского стола долетело:

– Ерганова, подойди сюда!

Все-таки услышала, хотя в уши словно ваты набили. Подошла.

– Олеся…

А дальше какое-то сплошное «бу-бу-бу». Или она окончательно оглохла, или мозг отказывался работать при спертом воздухе. Это так и называется – кислородная недостаточность.

Олеся не разбирала слов, но старательно кивала, чтобы учительница отвязалась побыстрее. И каждую секунду ей хотелось выдохнуть умоляюще: «Можно, я пойду?», но она никак не решалась.

Спине в одно мгновение стало нестерпимо жарко, и она тоже промокла от пота.

– Ну хорошо. Иди, – пробилось сквозь вату в ушах.

– До свидания!

Олеся торопливо развернулась, устремилась к выходу, сделала шаг, другой и поняла – больше не получится.

В ногах тоже вата, и потому стоять на них невозможно – они складываются, сминаются. Перед глазами мелькают темные пятна.

Не хочется падать в обморок на виду у всего класса. Олеся попробовала сосредоточиться, взять себя в руки, перебороть слабость. Если бы хоть какая-то опора рядом: стол, стена, еще лучше стул, чтобы можно было сесть. Но вокруг пустое пространство. Не получилось перебороть. Последнее, что Олеся услышала, – чей-то испуганно-удивленный вскрик.

Темнота, тишина. А потом опять появились звуки:

– У нее припадок?

– Может, она болеет чем-то?

– А может, она… это…

– Петриченко, думай, прежде чем сказать. За врачом сбегайте кто-нибудь.

– Не надо бежать, – перекрыл бестолковые разговоры уверенный голос. – Медкабинет в двух шагах. И чего, она так и будет на полу валяться?

Олеся почувствовала чужие руки под спиной и коленями: они обхватили, приподняли вверх.

– Да расступитесь вы!

А дальше восторженный девичий вздох:

– Лё-о-ош!

Оттого что голова безвольно запрокинулась назад, шее стало больно. Но Олеся совладала с мышцами, подняла голову, ухватилась рукой за томилинское плечо. Попыталась сказать: «Не надо! Отпусти!», но пересохшие губы никак не хотели разлепляться. Потом все-таки получилось, но Леха возразил:

– А если опять упадешь?

– Нет. Здесь уже не так душно.

– Ну смотри.

Леха поставил ее на пол, но продолжал придерживать. На всякий случай.

Они стояли прямо перед дверями медкабинета. Входить в него Олесе не хотелось, но подоспела бледная от переживаний историчка, распахнула дверь.

– У нас тут девочка в обморок упала! – сообщила сидевшей за столом медсестре.

Та повернула голову, поинтересовалась, глядя на Олесю:

– Она?

– Она, – подтвердил Леха и аккуратно протолкнул одноклассницу в кабинет.

– Садись скорее, не стой. – Медсестра указала на металлический стул. – Какая-то ты и правда зелененькая. – Она подошла, коснулась ладонью влажного Олесиного лба. – Температуры нет. Даже, скорее всего, пониженная. И слабость. Не после больничного? – Оглянулась на Томилина, который все еще топтался возле дверей. – А знаешь, пойдем-ка в процедурную. Там кушетка. Полежишь, придешь в себя окончательно. Заодно давление измерим.

Медсестра подхватила Олесю под локоть, помогла подняться, отвела в соседнюю комнату. Хотя девушка уже оправилась, спокойно и сама бы добралась. А еще лучше – отправилась бы домой.

– Ложись, не стесняйся. Рассказывай, что с тобой произошло.

Олеся опять повторила про духоту, про то, что с ней иногда случается подобное. Главное, вовремя сесть, и тогда все проходит. Она просто не успела до стула добраться. А так все нормально.

– Ну и хорошо, – заключила медсестра. – Вот и полежи немного. Насыщайся кислородом. Хочешь, можно лед ко лбу приложить? Чтоб еще быстрее полегчало. Принести?

Лежа качать головой оказалось не очень удобно, и Олесе пришлось сказать:

– Нет.

– Как знаешь, – легко уступила медсестра. – Только температуру и давление все-таки измерим.

Олеся сдалась под ее ласковым напором, взяла протянутый ей градусник, потом смиренно сунула руку в манжету тонометра.

– В целом некритично, – констатировала медсестра. – Жить будешь. Долго и счастливо. – Улыбнулась. – Не терпится сбежать? – Она запросто угадала Олесины мысли и даже подтверждения не стала дожидаться, разрешила: – Тогда можешь вставать.

Сама поднялась первой, подошла к двери, распахнула. Леха по-прежнему торчал в соседней комнате – сидел на стуле, вытянув длинные ноги.

– Томилин, ты еще здесь? Вот и отлично. Проводишь одноклассницу домой?

– Само собой, – не раздумывая ни мгновения, подтвердил Леха и с готовностью подскочил со стула.

Я не хотела, чтобы он меня провожал. И это неважно, кто он. Я просто не хотела, чтобы меня хоть кто-то провожал. Я люблю ходить одна. Тогда я точно уверена, что не собьюсь с пути.

Может, странно, но я еще ни разу не заблудилась, даже в незнакомых местах. Я всегда добираюсь, куда мне надо. Но только если одна, я уже говорила. Правильно поворачиваю, иду по нужным улицам и никогда не спрашиваю дорогу у случайных прохожих.

Наверное, у меня сохранились древние звериные инстинкты. Как у собаки, которая, даже если ее увезти за много километров, все равно возвращается домой. Или у перелетных птиц, которые родились весной, а осенью знают, куда им лететь, и не сбиваются во время долгого пути через моря и страны.

Шучу, конечно. Но мне и правда не нужно, чтобы меня кто-то провожал.

А медсестра не согласилась, сказала, что не может отпустить меня одну в подобном состоянии, но может родителей вызвать, чтоб забрали.

Ну и зачем их дергать из-за ерунды?

Папе добираться с работы больше часа, да и вряд ли он сможет сорваться с места. И мама тоже. А еще она наверняка испугается, когда ей скажут, что мне в школе стало плохо. Сразу накрутит себя.

С ней тоже бывает почти как со мной. От страха перестает слышать, точнее, воспринимать смысл сказанного. Сама додумывает и сходит с ума.

Я и одна спокойно дошла бы. На улице не душно. И если что, я всегда найду, куда присесть, – на скамейку во дворе, на ограду палисадника. Даже на поребрик.

Вот так всегда. Написать я много могу, особенно после того, как что-нибудь случится. А сказать в тот момент только и смогла:

– Они на работе.

– Вот видишь! – сразу воскликнула медсестра. – Так что Алексей – идеальный вариант. Еще и все девчонки тебе позавидуют.

А зачем это? Чтобы мне кто-то завидовал? Наверное, кто-то получает от этого удовольствие. Но не я. Меня гораздо больше устраивает, когда обо мне не говорят, не думают. Не знают.

И зачем этому Леше так нужно было меня провожать? Он ждал в медкабинете, пока медсестра меня осматривала. Был бы смысл, если бы он захотел загнуть урок. Вроде же уважительная причина. Но история – последняя, закончилась – и можно идти домой.

Но он ждал, а потом шел рядом, едва не касаясь локтем. И все было не так. Я шла не туда, куда мне надо, а за ним. Просто сейчас его путь совпадал с моим. Но я уже не думала: «Надо свернуть за угол, спуститься по лестнице, дойти до гардероба». Я просто тащилась следом.

А возле гардероба ждал другой. Егор. Они всегда вместе, в школе по крайней мере. И он тоже отправился меня провожать.

Интересно, сколько раз в этой записи встречается слово «зачем»? Добавить еще одно или так понятно?

В общем, мы шли по улице к моему дому. Леша – с одной стороны, Егор с другой. И я между ними. Нет, не словно под конвоем. Совершенно неподходящее сравнение. Но почему-то мне было неуютно. Даже не знаю, как толком объяснить.

Ну, будто идешь по узкому коридору. Выбор ограничен: либо только вперед, либо только назад. И ведь прекрасно знаешь, что за стенками тоже есть пространство, очень большое пространство. Но у тебя к нему нет доступа. Маршрут уже проложен, не свернешь, где захочешь. От свободы лишь видимость. Либо вперед, либо назад. Но обязательно-обязательно-обязательно между.

Утром возле гардероба Олеся наткнулась на Томилина. Леха увидел ее, улыбнулся, как улыбался всем подряд, воскликнул:

– О, привет! Как ты?

Олеся торопливо отвела взгляд, но все же ответила:

– Хорошо.

– А я бы на твоем месте школу загнул, – доверительно поделился Леха. – После вчерашнего никто даже спрашивать не стал бы, почему тебя не было.

Олеся отрицательно мотнула головой.

В школе, может, и не спросили бы, а дома – обязательно. И тогда пришлось бы рассказать маме про обморок, и она бы опять переполошилась. Она всегда так переживает, как бы с Олесей чего плохого не случилось. Еще и врача бы вызвала или в больницу потащила, выпросила бы у терапевта кучу направлений на обследования и анализы, накупила бы лекарств: иммуностимулирующих, укрепляющих, витаминов.

Уж лучше в школу.

– Ну, как знаешь!

Леха подхватил сумку со скамейки, направился в сторону лестницы, бросив очередной «привет» оказавшейся поблизости Ларе. Та не ответила, просто ручкой махнула, а смотрела в это время на Олесю, чуть прищурив глаза. Провожала ее взглядом, пока та не скрылась за вешалками.

До звонка оставалось совсем чуть-чуть, почти все уже разошлись. Олеся, повесив куртку и пакет со сменкой, поспешно направилась к выходу и в дверном проеме столкнулась с Егором. Она хотела выйти, он – войти.

Увидел ее и сделал шаг в сторону, пропуская. Всего один шаг. Если двинуться первой, придется проскочить совсем близко, наверное, даже соприкоснуться. Олеся прижала сумку к груди, локти к бокам, стараясь занять как можно меньше пространства, и все равно не тронулась с места.

Так и стояли напротив друг друга, наверное, с минуту. Словно не перед дверным проемом, а перед зеркалом, и глупо ожидали от отражения самостоятельного действия.

– Ну что за фигня? – не выдержал Егор.

Решительно шагнул в проем. Олеся не успела отступить, и Егор отодвинул ее с дороги, ухватив за плечо. Она вжалась в чужую одежду, почти уперлась затылком в металлический крючок. На другое плечо съехал красный капюшон, тоже запросто, бесцеремонно. А Егор повесил куртку и сразу направился назад к выходу, даже не посмотрев в сторону Олеси, как будто она бесследно утонула в этом одежном океане или превратилась в обычное невзрачное пальто, висящее на крючке.

Теперь проход был свободен, в гардероб больше никто не стремился, даже опаздывающие уже все прошли. Олеся спокойно миновала дверной проем и вдруг услышала:

– Ну наконец-то. А то я подумала, ты там заснула.

Слова заглушила электронная трель звонка, но, стоило смолкнуть последним отзвукам, Лара потребовала решительно:

– Пойдем!

А сама не двигалась с места, да еще стояла на пути. И зачем она вообще Олесю дожидалась? Они же в разных классах, им точно не по дороге. Но, кажется, Лара и не собиралась на урок, кивнула в сторону гардероба и повторила еще требовательней:

– Пойдем!

– Зачем? – еще больше удивилась Олеся.

– Поболтать надо, – сообщила Лара.

– О чем?

Олеся сильнее стиснула ручку сумки. Она не могла объяснить себе, что происходит, а это рождало еще большую тревогу и настороженность.

– Сейчас узнаешь. Я все расскажу. – Внешне Лара выглядела вполне спокойной, да и голос ее звучал сдержанно и ровно. – Просто здесь может кто-нибудь из учителей увидеть. А внутри нас не заметят. Ну, пойдем.

– Ладно, – согласилась Олеся и второй раз вошла в гардероб.

Лара за ней, произнося на ходу:

– Давай туда, до конца, в самый угол. Там точно никто не увидит.

Олеся послушно дошла до самого дальнего угла, остановилась, вопросительно посмотрела на Лару, а Лара улыбнулась, точнее, усмехнулась, чуть прищурилась.

– А теперь слушай и запоминай. – Голос по-прежнему был ровным, но еще холодным и твердым. – Про Томилина даже не думай. А лучше совсем не смотри в его сторону. И не надейся. Он – мой! Поняла?

– Я… – Олеся пыталась возразить. У нее и в мыслях не возникало ничего из того, что ей Лара сейчас приписывала. Она не то что не надеялась, она и не думала ни о чем подобном. – Я не…

Но Лара перебила:

– Ну ты, да, ты. Самой-то не смешно? Случайно оказалась рядом и сразу губищу раскатала. Овечкой несчастной прикидывалась, чтобы Лешенька тебя пожалел, защитил. Еще додумалась в обморок перед ним упасть. Приятно на ручках кататься? Заодно и потрогала, поприжималась. И как на ощупь? Понравилось?

Олеся молчала, совсем растерялась от Лариного напора. Она и не слышала половины слов, зато ощущала. Они обретали материальность, наливались силой и злостью. Каждая фраза била по щекам напряженной, безжалостной ладонью. Мысли Олеси испуганно метались. А ведь можно было объяснить, что это глупо: терять сознание перед всем классом, рассчитывая на помощь конкретного человека. И чужие прикосновения не могут понравиться. Это, наоборот, противно, особенно когда не спрашивают твоего разрешения. И громкие слова – тоже как прикосновения. Хочется защититься от них, оттолкнуть, в крайнем случае перетерпеть, постараться не чувствовать. Будто это не ты, будто это не с тобой, будто ты не здесь. В другом мире. Где пусто и спокойно. Где робко стучится в окно дождь, заглушая все остальные звуки.

– Но только попробуй еще такой номер отколоть. Я тебе устрою медпункт плюс «неотложку». Так что даже не мечтай, я тебе Томилина не отдам. Никому больше не отдам! Его как раз эта дура бросила, и я свой шанс не упущу. А ты, если очень надо, Вороновым займись. Он сейчас свободен. И даже если не свободен, его на всех хватит. А к Леше не лезь. Поняла?

Лара ждала ответа, и в интересах этой зашуганной Олеси было смиренно согласиться – и чем быстрее, тем лучше. Но она молчала, прятала глаза.

Совсем, что ли, страх потеряла? Или, наоборот, мозги вырубило с перепугу?

– Ты поняла? – почти крикнула Лара, хотя до этого пусть и громко, но шептала, боясь привлечь постороннее внимание.

Вцепилась в плечи, тряхнула с силой, так что Олеся ударилась затылком о стену. Даже в голове загудело, и, наверное, поэтому слова вырвались сами:

– Он мне не нужен.

Никто не нужен. Ни Томилин, ни Воронов.

Больше всего Олесе хотелось сейчас убежать домой. В квартире пусто, нет никого. Совсем никого. Родители на работе, а посторонних там быть не может. И еще там тихо. Но можно включить воду, и тогда получится почти шум дождя.

Струи стучат по ванне, словно по карнизу, брызги разлетаются в стороны, капли скатываются по белой эмали точно так же, как по стеклу. Но их можно поймать, преградив путь подушечкой пальца, а потом отпустить на свободу. И дома никто не будет орать:

– Да не ври!

– Я не вру! – Олеся тоже крикнула в отчаянном желании хоть как-то укрыться от несущейся на нее лавины чужого негодования, несправедливых, нелепых обвинений.

И Лара действительно отступила, засомневалась, озадачилась:

– Да ладно…

Она не поверила, по крайней мере не до конца. Впилась взглядом, тщательно обследовала каждую черточку на Олесином лице, желая отыскать признаки притворства. И не нашла.

А ведь правда. И не подумаешь, что у этой пришибленной есть какие-то тайные мысли. Глазенки вылупила, того гляди выпрыгнут от испуга. Личико бледненькое, губенки приоткрыты, будто задыхается или хочет завопить от ужаса. Жалкое зрелище. Неужели Томилин, у которого от девушек отбоя нет, мог на подобное соблазниться? И как Ларе в голову пришли настолько глупые мысли?

– Он тебе серьезно даже не нравится? – уточнила Лара на всякий случай.

– Серьезно, – кивнула Олеся.

– Ну смотри. Я тебя предупредила, ты мне пообещала.

На самом деле пришибленная ничего не обещала, но это так, частности. Пусть думает, что Лара восприняла ее испуганное блеяние как клятвенное заверение: с Томилиным у нее ничего нет и быть не может. И пусть только попробует возразить, что ничего подобного она не говорила.

Возможно, стоит для надежности припугнуть ее еще пару разочков. Не слишком сильно, а чтобы окончательно поняла. Даже самой не обязательно этим заниматься, всегда найдутся девчонки – любительницы подшутить над тем, кто прямо напрашивается на «шутки». Особенно среди томилинских поклонниц, не терпящих новых соперниц. Намекнешь им, что какая-то убогая дурочка положила глаз на их обожаемого Лешеньку, а уж они сами придумают, как отбить у нее охоту заглядываться на чужого парня.

– Так мы договорились?

Лара пристально посмотрела на Олесю, та опять согласно кивнула.

Вообще-то спрашивать было не обязательно, но до конца урока оставалась еще уйма времени, и девать его было некуда. Так и придется торчать в гардеробе. По школе не побродишь, на этажах отсиживаться опасно. Лара устроилась на подоконнике, а пришибленная так и стояла в уголке, вцепившись обеими руками в ручку своей сумки, смотрела в пол. Она ведь тоже не могла никуда уйти.

Немного глупо после того, как наехала на человека, коротать в его обществе время. И скучно просто так сидеть, без дела. Лара посмотрела в окно.

Даже не подумаешь, что вчера было солнечно и тепло. Сегодня пасмурно и сумрачно, холодный ветер раскачивает ветки деревьев, срывает желтеющие листья. Оконное стекло временами вздрагивает от резких порывов. На улице пусто, совсем пусто, будто все вымерли. Тоска.

– Ты новенькая, что ли? – не выдержала безмолвия Лара. – Я тебя раньше не видела.

– Я в «А» училась, – чуть слышно проговорила Олеся.

– Ясно. – В параллели было четыре класса, куча народу. Каждого знать Лара не обязана, но… – Так «А» вроде с нами объединили.

– Перебор получился.

– И ты с радостью поскакала в другой класс. Чтобы оказаться поближе к Леше. Еще и уселась на соседнюю парту.

– Нет. Я про него даже не знала.

– Правда? – Лара не сдержала насмешливой улыбки. – Со зрением, что ли, проблемы? Или…

Она хотела добавить: «с головой». Но даже прикалываться над этой тихоней скучно чуть ли не до зевоты. Она опять втянет голову в плечи, спрячет глаза, а однотипная реакция быстро надоедает.

Лара еле дожила до звонка, скорее рванула из гардероба. А Олеся не сразу сдвинулась с места. Ноги затекли от долгого стояния, и спина почти вросла в стену.

У кабинета математики она оказалась в одиночестве, встала у окна, дожидаясь, когда с урока вывалит предыдущий класс, наверное шестой. И еще немного подождала, пока не появились первые одноклассники, только потом вошла, села на место, вздохнула глубоко и успокоенно. Но тут возник Леха, заметил ее, остановился.

– О, Лесь! А ты где была? – Особо не задумываясь, плюхнулся на соседний стул, повернулся к девушке: – Я же видел, что ты к первому уроку пришла.

Олеся сдвинулась на краешек стула, подальше от Томилина, торопливо схватила учебник, открыла наугад, уставилась в строчки.

Томилин не понял, ничего не понял, даже не подумал подняться и пересесть на свое место. Наоборот, опять полез с вопросами:

– Лесь, ты почему молчишь?

Подошел Егор, тоже остановился возле Олеси, с интересом наблюдая за происходящим.

Один с одной стороны, второй – с другой. Опять как в тисках. И вообще никуда не денешься, потому что теперь нет дороги ни вперед, ни назад. И там и там – парты. Олеся сосредоточилась на тексте, попробовала читать, пытаясь отгородиться от окружающего, но слова сливались, прыгали по строчкам, теряя смысл.

– Лесь, ты что, на меня обиделась? – прилетело слева.

И почти тут же справа:

– Лех, ну чего ты привязался? Пошли лучше на место.

Да! Егор озвучил Олесины мысли, но при этом – зачем? – положил ладонь ей на плечо.

Она вздрогнула – как-то само получилось. Внешне, может, и незаметно, но лежащая на плече рука ощутила точно. И почему-то не поспешила убраться, задержалась еще на несколько мгновений, а потом медленно скользнула прочь под внимательным взглядом Лехи Томилина.

Каждая физкультура – как маленькое испытание. Надо не просто находиться рядом с безразличными тебе людьми, а еще и что-то делать под пристальными чужими взглядами. Причем обычно то, что не очень-то получается и совершенно не нравится: бегать, прыгать, выполнять разминочные упражнения.

Когда начинались командные игры, Олеся просто отходила в сторону, усаживалась на трибуну. Раньше физрук интересовался:

– А ты почему сидишь? Не скучно тут одной? Не скучно. Наоборот. Привычно и спокойно. Но вслух Олеся говорила другое, и неважно, во что играли одноклассницы – в волейбол, ручной мяч или в баскетбол:

– Не хочу другим мешать. У меня плохо получается.

– Так никогда и не получится, – назидательно заявлял физрук, – если все время на лавочке сидеть. На то и уроки, чтобы учиться. Это же не соревнования, не олимпиада.

Но, конечно, насильно на поле не выталкивал. А потом махнул рукой и вообще перестал подходить.

Трибуны на школьном стадионе самые обычные – под металлической крышей три ряда скамеек без спинок, амфитеатром. Олеся устраивалась на самой нижней. С нее неба видно больше.

То, что происходит на поле, совсем не интересно. Ну, бегают с мячом, толкаются, орут, сердятся. А вот на все остальное – дома, деревья, облака – можно смотреть бесконечно, каждый раз находя что-то особенное. Но сегодня не получилось «как обычно».

– Вячеслав Михайлович, а у нас в команде на одного человека меньше. Не честно! – раздалось раньше, чем Олеся успела дойти до трибуны.

Физрук преградил дорогу.

– Ерганова, ну давай уже, в конце-то концов, – не столько настаивал, сколько просил и подбадривал: – Поддержи одноклассниц. Хватит уже отсиживаться. А, Олесь? Давай-давай-давай! – Осторожно ухватил за плечи, развернул, подтолкнул в спину, одновременно отвечая: – Петриченко, ты просто не всех посчитала. Вот еще Ерганова с вами.

– Чего? – Наташа, та самая, что сидела за третьей партой перед Олесей, озадаченно свела брови. Будто физрук ей анекдот рассказал, а она так и не поняла, где надо смеяться. Не смешно потому что. – Да от ворот больше толку, чем от нее. И под ногами не мешаются.

– Петриченко, не выступай, – одернул Наташу физрук. – Сама же жаловалась, что игроков не хватает.

Но та хмыкнула, безнадежно махнула рукой:

– Да пусть лучше не хватает, чем она. Да вообще это же одно и то же. И так и так – пустое место.

– Петриченко! – Вячеслав Михайлович осуждающе повысил голос.

Но Наташа уже развернулась, зашагала по полю прочь. И остальные девчонки потянулись за ней. А физрук только проговорил растерянно:

– Эх, Ерганова!

Будто Олеся во всем виновата. Но она…

Ей все равно. Пускай пустое место. Для Петриченко, для всех остальных. Олеся и не собиралась быть для них кем-то. Даже лучше, если проходят мимо не замечая, не задают вопросы, никуда не тянут, не трогают.

Да разве обязательно, чтобы тебя видели непременно все? Разве не достаточно существовать только для нескольких человек, которые по-настоящему важны? Для себя. Ну… еще для родителей. Вот это действительно имеет смысл. А все остальные…

Нет, конечно, пусть они тоже существуют. Но будут смыслом для кого-то другого. Олесе достаточно и того, что у нее уже есть.

До конца урока осталось совсем чуть-чуть, когда одноклассники дружной толпой повалили со стадиона к зданию школы. Олеся нарочно задержалась. Переодеться она успеет, недолго, зато в раздевалке уже будет не так тесно и шумно. Она осталась бы на улице и подольше, но физрук оглянулся у выхода, заметил, окликнул:

– Ерганова, але! Ты там, случаем, не приросла к лавочке? Или задремала?

Олеся отрицательно мотнула головой, поднялась.

Физрук дождался ее, посмотрел с упреком:

– Да что ж ты такая? Словно не живешь, а время убиваешь. Ничего тебе не интересно.

Неправда! Вовсе не «ничего». Это просто физкультура такая. Не всем же нравится бегать и прыгать. А уж тем более носиться по полю, стараясь выхватить у другого мяч, злиться, орать. Вот это действительно неинтересно. Но физкультура – это же еще не «всё».

В раздевалке и правда уже закончилось самое столпотворение. Олеся подошла к крючку, на котором висела ее школьная форма. Пиджак, блузка. А где юбка?

Олеся заглянула под стул, проверила в сумке – вдруг засунула случайно, потом осмотрела раздевалку. Может, юбка упала и ее не заметили, отбросили в сторону или перевесили на другой крючок?

Нет нигде. И крючки почти все уже свободны, последние пиджаки дожидаются, когда хозяйки их наденут. А вдруг кто-нибудь из одноклассниц случайно прихватил Олесину юбку, не разобравшись затолкал в пакет вместе со своими вещами? Всё одинаково темное – что школьная форма, что физкультурная. Только футболки и блузки белые.

Олеся выпрямилась, сжала пальцы в кулаки – так сразу чувствуешь себя сильнее.

– Девочки! – выдохнула решительно. – А никому не попадалась моя юбка?

В первое мгновение ничего не изменилось, одноклассницы продолжали копошиться. А потом Ковалева обернулась, переспросила удивленно:

– Юбка?

И еще несколько пар глаз заинтересованно уставились на Олесю.

– Да, – подтвердила она.

– Мне не попадалась, – сообщила Ковалева. И еще несколько голосов произнесли примерно то же самое, а кто-то посоветовал:

– Посмотри у себя как следует.

Олеся тщательно перетряхнула и вещи, и содержимое сумки, надеялась до последнего. А когда все ушли, еще раз обошла раздевалку, заглядывая под стулья.

Глупо. Все глупо. И поиски, и надежды, и чужие шутки. Потому что теперь уже яснее ясного: если засунули куда-нибудь или с собой унесли – точно не случайно.

Ну зачем, зачем кому-то так поступать? Делать гадости просто так, без причины. Но даже если есть причина, все равно – зачем? Для смеха? Или есть что-то приятное и притягательное в том, чтобы кого-нибудь обидеть?

И как теперь быть? Наверное, надо сменить футболку на блузку и пиджак, но остаться в спортивных штанах. Они тоже темные, хотя и заметно, что не форменные брюки: синие, широкие, с тонкими белыми полосками по боковым швам. За партой не видно. Но до парты еще надо дойти. А вдруг вызовут к доске?

В раздевалку уже заходили девчонки из другого класса, бросали озадаченные взгляды. Олеся не стала дольше раздумывать, сдернула с крючка пиджак и блузку, торопливо сунула в пакет из-под спортивного костюма, выскочила в рекреацию.

В кабинет она вошла со звонком, когда одноклассники уже расселись по местам. Проскользнула следом за Светланой Сергеевной, рассчитывая нырнуть за парту, пока та будет неторопливо вышагивать до своего стола. И не успела, чуть-чуть. Классная все-таки заметила Олесю. И то, что одета она не в ту форму, заметила.

– Ерганова, а ты почему в таком виде?

И все уставились, конечно, хотя до этой минуты не обращали на нее никакого внимания. И ждали, что́ Олеся ответит.

У каждого свой интерес, да?

Она сделала вид, что не замечает направленных на нее взглядов. А те осязаемо кололи, долетали холодной снежной крупой даже из самого дальнего угла кабинета.

– У меня пиджак испачкался. – Олеся мгновение смотрела прямо на учительницу, но потом не выдержала, опустила глаза. – Можно, я пока так?

– Ну ладно, – разрешила классная, озадаченно пожав плечами.

А Олеся наконец-то присела на стул, наклонилась пониже, вытаскивая из сумки учебник и тетрадь.

Дома наверняка найдется похожая на форменную юбка, но можно и сразу маме сказать. Не совсем уж правду, что-нибудь придумать. Например, что за гвоздь зацепилась и порвала. И сразу выбросила, потому что не по шву и, если зашивать, слишком заметно будет. Убедившись, что сама Олеся целая и невредимая, мама особо возмущаться не будет. Она никогда из-за подобного не возмущается.

И вроде бы ничего страшного, а все равно обидно. И так и непонятно – почему? Олеся же никого не трогала, ничего плохого не делала. Она же просто сама по себе. Неужели это так трудно понять и оставить ее в покое? Не замечать, если остальным это удобно. Ведь не замечали раньше, а тут…

Не успел дозвенеть звонок с урока, а Томилин уже плюхнулся на соседний стул, повернулся к Олесе, посмотрел вопросительно:

– И что? Правда пиджак испачкался?

Ну почему он опять? Какое ему дело?

– Да, – тихонько произнесла Олеся.

Но Леха прищурился с недоверием:

– Покажи.

Догадался, что все случилось не само собой, что она просто выдумала отговорку, не желая честно рассказывать о том, что произошло в действительности.

– Зачем?

– Помогу отчистить, – невозмутимо пояснил Леха.

– Нет.

– В смысле, пиджака нет?

Олеся не стала отвечать. Вцепилась в сумку, вскочила с места, едва не налетев на Егора. Он вроде бы попытался остановить, протянул руку, но Олеся извернулась, бросилась прочь и все-таки услышала многозначительное томилинское:

– Понятно. – А потом более громкое, на весь кабинет, для всех присутствующих: – Так. Чтобы к концу следующего урока Лесина форма была на месте. Всем ясно?

И тишина за спиной, резко сменившаяся шумом рекреации.

Следующий урок – последний. А юбку никто не принес. Она нашлась в гардеробе, в пакете для сменки. Лежала смятая в комок поверх уличных туфель. Томилин опять оказался рядом, глянул через Олесино плечо, не сдержал презрительного:

– Вот курицы!

И потом далеко не отходил, будто караулил, беспокоился, как бы с Олесей еще чего не случилось. А где Леха, там и Егор. Пока Олеся копалась, парни стояли в паре шагов от нее, вроде как болтали. О своем.

– Гор, а пойдем завтра в кино смотаемся, – предложил Томилин. – Там какой-то триллер новый. Блин, опять название забыл.

Друг согласился:

– Ну давай.

Олеся шагнула в сторону выхода, и они шагнули, как по команде, и оказались у нее на дороге. У Лехи сразу новая идея возникла.

– Лесь! – воскликнул он воодушевленно, заглядывая в глаза. – А хочешь, и ты с нами? В кино. Выходной же. Чего еще делать? Идем? Да? Договорились?

Вопросы вылетали пластмассовыми шариками из игрушечного пистолета и точно попадали в цель. Потому что в упор. И от них очень хотелось закрыться, избавиться хоть как-нибудь. И в глазах тоже вопрос. А еще легкая восторженность, теплота, ясная голубизна неба. Стоило заглянуть в них – и больше не получалось ни спрятаться, ни отвернуться. И опять – слова, слова, бесконечность вопросительных знаков.

– Ты согласна? Лесь, а? Завтра в кино. Хорошо?

– Хорошо! – почти выкрикнула Олеся.

Повторила. На автомате повторила последнее томилинское слово. Просто прервала монолог. Не думая, лишь бы замолчал. А надо было произнести твердое «нет».

Но ведь можно отказаться, пока не поздно. Переиграть. Только Леха уже расцвел довольной улыбкой, еще более обаятельной, чем обычно.

– Лесь, класс! Значит, вместе идем.

Прямо сейчас возразить, признаться, что «хорошо» вырвалось случайно?!

– Тогда, может, без меня обойдетесь? – неожиданно вклинился Егор, успев заговорить раньше Олеси.

И она, растерявшись от нового расклада, опять не произнесла то, что хотела. А тут еще Леха уцепился за вороновскую фразу. Он хоть и не стал восклицать радостно: «Конечно! Само собой!», но красноречиво посмотрел на Егора и, приподняв бровь, протянул:

– Ну-у, так… – и дальше не стал продолжать. Решил, тот сам поймет, как поступил бы на его месте настоящий друг.

Вот зачем она согласилась? Нет, даже не согласилась, а, растерявшись под градом нескончаемых вопросов, под прямым доброжелательным взглядом, выкрикнула последнее услышанное слово. А оно оказалось утвердительным «хорошо!». Случайно, абсолютно случайно.

Не хотела Олеся в кино. Пусть даже на новый разрекламированный триллер. И тем более с Лехой.

Может, не пойти? Просто не пойти. Томилин подождет немного и поймет, что она передумала. Но перед мысленным взором всплывала радостная, искренняя улыбка, и снова вспоминалось довольное: «Значит, вместе идем». И тогда казалось особенно нечестным заставить бессмысленно ждать.

Лучше сходить, но только для того, чтобы наконец-то признаться: «Я передумала. Извини». А потом скорее вернуться домой, пока Леха не вообразил еще чего-нибудь, не позвал куда-то. Олеся ведь и Ларе сказала, что между ними ничего нет.

Ну ничего же и нет. И совершенно непонятно, почему Томилин прицепился к ней. В кино позвал. Это же как свидание. Или не свидание? Просто поход в кино. С кем-нибудь. Неважно с кем, лишь бы не одному. Потому что никто не ходит в кино в одиночку. И вообще – глупо анализировать и выискивать точные смыслы, если собираешь отказаться.

Самое простое было бы позвонить и сказать – будто и не человеку вовсе, а телефону – про «передумала». Но у Олеси не было томилинского номера. Поэтому она оделась, доложила родителям, что скоро вернется, и, пока мама не начала задавать вопросы, выскользнула из квартиры.

Леха говорил, что будет ждать на остановке. Очень подходящее место. Стоишь и не отсвечиваешь, ни у кого вопросов не возникает, почему ты торчишь здесь. На то ведь и остановка, чтобы стоять и ждать. Когда подъедет нужный автобус, ну, или когда подойдет нужный человек.

Олеся рассчитывала, что Леха уже будет там, а его не было. Несколько человек за прозрачной загородкой и на широком асфальтовом пятачке, но все не те. Она застыла с краешку, на всякий случай глянула через дорогу. Вдруг Томилин имел в виду противоположную остановку? Но и там его не оказалось.

Так, может, и Олесе уйти? Потом объяснить, что приходила, но не нашла его и…

– Привет! – донеслось из-за спины.

Олеся обернулась. Егор. Смотрит внимательно, с любопытством. Он всегда так, будто изучает.

– У Лехи планы изменились. Просил тебе передать. Но ты не расстраивайся. Если очень хочешь, я тебя в кино свожу.

– Не хочу.

И не расстроилась Олеся ни капельки. Наоборот. Теперь спокойно отправится домой. О том и попыталась сказать, но Егор опять опередил:

– Можно и не в кино. Мне без разницы. Идем.

И сразу ухватил за руку, дернул за собой. Олеся не ожидала, никак отреагировать не успела, на автомате двинулась следом, только чтобы не упасть. Ведь Егор чуть ли не бегом с места рванул. Заскочил в подъехавший автобус, втянул Олесю, прямо у дверей привалился к поручню. И отвернулся, словно он сам по себе.

Ну почему она опять – куда потащат, туда и топает послушной овцой? Не смогла вырваться, остановиться, да хотя бы сказать: «Нет! Не пойду!» Ведь не планировала ехать, а оказалась в автобусе. Даже не с Лехой, как предполагалось, а с Егором. И что теперь: окончательно смириться или все же выйти, как только представится возможность? Олеся полезла в карман за деньгами, чтобы оплатить проезд, но, пока отсчитывала монетки, автобус докатил до следующей остановки, распахнул двери.

– Выходим. – Егор вытолкнул ее наружу, придержал, чтобы не упала.

Олеся не успевала за ним. Ни в движениях, ни в мыслях.

Совершенно невозможно угадать, что он сотворит в следующее мгновение. С Лехой понятней. Он в основном болтает или задает вопросы и все, что собирается сделать, сначала проговаривает. А у Егора одновременно – слова и действия. Непредсказуемо, нелогично. И нужно замереть хотя бы на мгновение, чтобы осмыслить, чтобы прийти в себя, чтобы спросить:

– Мы куда?

– Никуда. Просто гуляем. Ты же в кино отказалась.

Но Олеся и на прогулку не соглашалась. В этот раз она уж точно не говорила ни «да», ни «хорошо».

– Я…

– Хочешь на крышу?

Да что это? Словно песочные часы. Еще последние крошки не пересыпались вниз, а Егор их уже перевернул. С ног на голову. И все перемешалось, намеченное так и не случилось, утонуло где-то в «будущем», и уже начался новый отсчет.

– Зачем?

– А ты была хоть раз на крыше?

– Нет.

– Ну вот затем.

Мама сошла бы с ума, узнав, куда направляется Олеся. Она и обычных лазалок на детских площадках сторонилась, никогда не разрешала забираться на самый верх. Другие дети карабкались даже на крыши домиков и фанерных машин под невозмутимыми взглядами родителей, а Олесе запрещалось. Положено играть внутри – значит, играй внутри. А то вдруг соскользнешь, оступишься, упадешь. Так и шею можно свернуть.

А тут не игрушечная избушка на курьих ножках, а настоящий дом.

Не совсем обычный по форме. Сверху надстройки, слегка смахивающие на башенки. Чтобы оригинально и красиво.

С первого взгляда понятно, что дом недавно построен: не обжито, не чувствуется уюта. Окна без занавесок, на балконах пусто, подъезды без привычных уже домофонов, и внутри еще сохранился запах стройки.

Егор уверенно поскакал вверх по лестнице, скомандовал:

– Ну давай, шевелись. Жильцов почти нет. Никто не выскочит.

Последняя площадка с квартирами, но от нее начинается еще один лестничный пролет. И еще одна площадка, как маленькая галерея вдоль стены. Дверь на чердак, с замком. Наверняка заперта. А с противоположной стороны – окно. К нему Егор и двинулся, крутанул ручку, на всю ширину распахнул раму:

– Залезай.

Олеся приблизилась.

Прямо за окном – не провал вниз, а широкое пространство. Крыша.

– Ну! – подстегнул Егор нетерпеливо, подсадил Олесю на подоконник.

Она замерла в проеме. Темное покрытие крыши совсем близко, все равно что спрыгнуть со стула. Не страшно. И когда спрыгнешь, не страшно – будто обычный пол под ногами. Только стен нет, вернее, за спиной осталась одна, в которой окно.

Егор приземлился рядом.

– И как тебе?

Дом не очень высокий, этажей, наверное, пять, но почти все деревья ниже. И слишком необычно – быть над деревьями. Не птица, не летишь, а просто смотришь сверху. И ветер тоже особенный.

Внизу его совсем нет, а здесь есть. Налетает то с одной стороны, то с другой. Тоже выбрался на крышу и еще не решил, куда лететь дальше. Пробует направления и силу.

Но если смотреть вниз, то получается все-таки высоко. Предметы гораздо меньше, воспринимаются по-другому. И тяжесть ощущается. Та самая, которая не позволяет неподвижно зависать в воздухе, которая влечет к земле.

Вдоль края крыши шел парапет высотой где-то по колено, не очень широкий, но нога свободно помещалась. Егор забрался на него, прошелся неторопливо, а затем замер, опустил голову, заглядывая за край.

Олеся не выдержала:

– Слезай!

Егор развернулся лицом к ней, спиной – к пустоте.

– Почему? – спросил с такой интонацией, словно действительно не понимал.

А Олеся не желала отвечать.

Когда облекаешь мысли в слова, когда произносишь их вслух, вроде бы делаешь пока еще не существующее немного реальней. А не надо, совсем не надо подобное превращать в реальность.

– Ты же можешь упасть.

– И что? – Егор наклонил набок голову, прищурил один глаз. – Тебе меня жалко будет?

Больше всего хотелось подбежать, вцепиться покрепче, стянуть с парапета, а потом… ударить. Впервые в жизни Олесе хотелось кого-то ударить. Сильно, чтобы вбить прочно, навсегда: так нельзя. Но ноги не слушались, приклеились к месту, потому что существовал и другой расклад. Неудачное движение, рывок в противодействие, способный нарушить нетвердое равновесие, сместить центры.

– Слезай!

– Давай лучше ты сюда.

Егор присел на корточки, положил локти на колени. Пятки приподнялись, держался на одних носках. У самого края. Дальше – только вниз.

– Ну слезай! Пожалуйста!

– Только если ты тоже залезешь.

А ветер – порывами. То ласково взъерошит волосы, то сердито толкнет.

Олеся подошла, поставила ногу на парапет. Просто сделать шаг вверх, как на ступеньку лестницы. Были бы еще перила под рукой, но их нет. Просто шаг.

Никак. Не получается.

Егор выпрямился, спрыгнул на крышу.

– Да ладно. Не грузись.

Олеся попятилась, а через несколько шагов повернулась, чтобы перед глазами оказалась выкрашенная в бежевый стена надстройки, а не край, обрывающийся в пустоту. Напряжение потихоньку отпускало, выходило судорожными вздохами. Егор подошел, встал рядом, только смотрел в противоположную сторону.

– Чего трясешься? Высоты боишься?

Неужели не понимает? Не из-за высоты – из-за него.

– Я тоже, – признался с легкостью, и дальше – все так же легкомысленно: – Но когда «на слабо» – нормально. Перед девушкой опозориться страшнее.

Олеся спрятала руки в карманы, съежилась, втянула голову в плечи. Потому что действительно трясло. Сначала только внутри, а теперь вырывалось наружу.

– Ну хватит уже дрожать! – Егор глянул сердито, но заметил посиневшие губы. – Или ты замерзла?

Олеся кивнула. Отчасти – правда, отчасти – вранье. Но лишь бы уйти поскорее с этой крыши.

– Так бы сразу и сказала.

Обратный путь: через окно, вниз по лестнице, вон из подъезда. Егор остановился на асфальтовой дорожке, задумался.

– Где-то тут поблизости кафешка есть. Там чай горячий или кофе. Пойдет?

Зачем он спрашивает, если никогда не дожидается ответов? Опять уже шагает, ни капли не сомневаясь, что Олеся последует за ним. А она… она не последует.

Олеся застыла на месте, соображая, где находится, вспоминая, с какой стороны они пришли. А Егор оглянулся.

– Ну ты чего? Совсем, что ли, закоченела? – Вернулся и опять ухватил за руку. Легко и просто, не придавая никакого значения жесту. – Идем.

У него ладонь горячая и мягкая. В первый раз, на остановке, Олеся ее толком и почувствовать не успела. А сейчас очень даже почувствовала, наверное, по контрасту со своей, холоднющей, закаменевшей. Он держал некрепко, запросто можно вырваться, без всяких усилий, но замерзшим пальцам становилось тепло и приятно.

Мама тоже водила Олесю за руку. Не сейчас, конечно. Раньше. Сначала от этого было спокойно и надежно, потом – смущало и тяготило. А вот с Егором – и не так и не так.

Стеклянный павильон кафешки отражал небо и желтеющие деревья, сверкал солнечными бликами и просматривался насквозь. Он чем-то напоминал аквариум. За затемненными стеклами – мягкий полумрак, умиротворение и неспешные движения рыбок-посетителей.

– Садись, – распорядился Егор, а сам направился к стойке.

Олеся выбрала столик в уголке, подальше от тротуаров, с обзором на небольшой палисадник, а дальше – стена дома, прикрытая кустами сирени. Листья сирени долго сохраняют зеленый цвет, не желтеют, не краснеют, а ближе к зиме становятся неприглядно бурыми. Зато большая береза щедро сыплет золотом.

Аккуратный зубчатый листочек прилип к окну и тихонько подрагивал, сопротивляясь пытавшемуся оторвать его и унести ветру.

Егор принес два высоких бумажных стакана с крышками, один поставил перед Олесей, уселся на стул напротив:

– Оттаивай.

Кофе Олеся не любила. Если сладкий – противно, а без сахара слишком горько. И крепко, потом сознание немного плывет. Но все-таки отхлебнула – хотя бы для виду – очень осторожно, еще и обжечься боялась. А вкус оказался неожиданно приятным. Горечь совсем легкая, смягченная нежностью молока. И горячо в самый раз. Не обжечься, но согреться. Олеся глянула поверх стакана.

Егор пялился в окно или на окно, на тот самый прилипший снаружи березовый лист. Задумчивый, опять словно сам по себе.

– Надо же! – долетело со стороны.

Возле столика остановилась девушка. Из тех, кто сразу обращает на себя внимание. Потому что красивая или, скорее, яркая. Темные волосы и глаза темные, длинные, с поволокой.

– О, Яна, – откликнулся Егор.

А девушка посмотрела сверху вниз сначала на него, потом на Олесю. Задержала на ней любопытный, оценивающий взгляд, а потом перевела на Егора:

– Как интересно. Расскажешь, что происходит?

Он кивнул с невозмутимым видом:

– Леха жив-здоров, в депрессию не впал. Правда, с чувствами пока завязал. Только дружба и взаимовыручка.

Яна, не спрашивая разрешения, устроилась на свободном стуле. Добавила к двум стаканам с кофе еще один, свой.

– Да я не про него.

И опять посмотрела на Олесю. И Егор посмотрел.

– А! Это Олеся.

– И…

В ответ на ее прозрачный намек Егор только пожал плечами:

– Вообще-то это Леха ее пригласил. В кино. А я особо и не собирался. Но он не смог, а у меня все равно свободное время было.

– Серьезно? – Яна отпила кофе, легонько взмахнула стаканом. – И это чисто случайно получилось?

– Ну да. Какие-то сомнения?

– Еще какие.

Странный такой разговор, чем-то похожий на айсберг. За красноречивыми интонациями, за минимальным набором произнесенных вслух фраз прячется еще множество непроизнесенных. Может, додуманных, может, звучавших уже когда-то, скрытых под непрозрачной водой. Но эти двое их все равно видят, а Олеся – нет. И потому немного не по себе, неуютно.

Егор снисходительно хмыкнул.

– Думаешь, мы специально не стали его ждать, смылись? А Леха теперь стоит одиноко на остановке и все еще надеется, что мы просто задержались и сейчас обязательно придем. – Он тоже подхватил свой стакан, но просто держал перед собой. – Да у них там какое-то важное семейное мероприятие с выездом за город. То ли юбилей у прабабушки, то ли ежегодный слет родственников. А он, как всегда, забыл.

– И позвонить Олесе не мог, что не придет? – спросила Яна с притворным пониманием.

Но Егор невозмутимо подтвердил:

– Не мог. У него ее номера нет.

– Нет? – озадаченно переспросила Яна. – Сейчас будет. Скажешь свой номер телефона? – обратилась она к Олесе. – Ладно? А то мальчики бестолковые, сразу не догадались спросить. И пришлось бедному Егорке друга подменять. Не хотелось, наверное, но ведь – дружба и взаимовыручка.

Егор пил кофе и смотрел в зал, словно разговор его не касался, и Олеся не торопилась доставать мобильник. Наизусть она свой номер не помнила, редко приходилось называть, специально вбила его в память телефона. И Яна вроде бы шутила, точнее, подкалывала Егора. Значит, не обязательно ее просьбу выполнять.

– Ну Олесь! Ну скажи, пожалуйста.

Все-таки Яна не отступилась, еще и смотрела просительно. И Олесе пришлось доставать мобильник, копаться в контактах. Просто и неоригинально: собственный номер в списке самый последний, под буквой «Я».

Егор тоже уже держал в руках телефон, и Яна тщательно следила, как он набирает называемые Олесей цифры, и приговаривала:

– Пиши-пиши. Потом Томилину эсэмэсочкой скинешь. Ведь скинешь?

На экране горел значок пропущенного вызова. Наверняка мама. Олеся же обещала скоро вернуться. Хотя времени не так уж и много прошло, но по родительским понятиям точно перевалило за «скоро». А тут еще она не ответила – не услышала, потому что звук был отключен, и мама непременно сейчас опять перезвонит.

– Мне домой пора.

– Так быстро? – Это не Егор спросил, Яна.

А он отставил стакан, поднялся и произнес в который уже раз:

– Идем.

Мама сразу спросила, где я была столько времени. А я ответила, что встретила на улице одноклассниц и погуляла с ними немного. Это, конечно, вранье, но…

Она бы не стала сердиться и ругаться. Я соврала не поэтому. Она бы стала выспрашивать. Подробно. Кто такой Егор? Хорошо ли я его знаю? Куда мы ходили? Что делали? А я не хотела о нем говорить. Не хотела, и все. Тем более с мамой. Тем более про крышу.

Высоты я не боюсь. Запросто могу смотреть вниз с моста, например, или с балкона. Мы живем на втором этаже – несерьезно, а вот мамина подруга тетя Таня – на седьмом. И это даже выше, чем было на крыше. Но по-другому, совсем по-другому.

На балконе тесно и как-то слишком просто, только и чувствуется большое расстояние до земли. На крыше не так. Там места много, и кажется, что не стоишь на чем-то, а вырос-вырос-вырос, дотянулся почти до неба.

Оно действительно ближе. Если еще поднять руку, встать на цыпочки, изо всех сил устремиться вверх, тогда, возможно, и правда дотронешься. Хотя бы кончиком пальца. Я бы попробовала. Если бы была одна.

Небо, наверное, прохладное и гладкое, как стекло. Или, наоборот, мягкое, но все равно гладкое, словно шелк. Промнется чуть-чуть от касания. А облака пухлые и пышные. Если отщипнуть кусочек, он непременно растает на пальцах сахарной ватой. Только без неприятного липкого следа.

Иногда мне хочется, чтобы одно облако опустилось вниз. Прямо к моим ногам. Я бы забралась на него, а оно бы опять поднялось. Высоко-высоко! Туда, где кругом лишь синее и белое и земли почти не видно. Зато есть твердая уверенность, что она существует, не так уж и далеко, и на нее в любой момент можно вернуться.

Я бы, наверное, вот что сделала. Встала бы на середину облака, раскинула руки в стороны и упала. Назад. И валялась бы, наполовину утонув в облачной пене. И орала бы стихи. Неважно какие. Да хоть про мишку косолапого, который идет по лесу и собирает шишки. Или что первое в голову придет. Лишь бы хоть немного складно и с ритмом:

Интересно, а так можно говорить: «крылами»? А даже если нельзя, наплевать. Никто же не услышит.

Или нет. Я бы прыгала. Как на батуте – облако же обязательно должно пружинить. И прыгала бы, и прыгала. И все равно бы орала стихи. Во все горло. Чтобы слова улетали еще выше, в космос, и там их услышали бы какие-нибудь инопланетяне и долго думали бы, что это значит.

Глупо, да?

А он зачем-то полез на парапет, Егор.

Тоже глупо. А еще страшно. И сердце бьется как-то не так, и внутри горячая пустота, дрожащая, словно марево в жаркий день. От нее и дышать трудно. Вдыхаешь, а не выдохнуть. Не хочешь думать, а все равно думаешь: упадет-упадет-упадет! И дальше тоже легко представляется, как будет.

Не хочу вспоминать. Но вспоминается. Тоже против воли. И мысли, и ощущения, и силуэт на фоне неба.

Дурак.

Не понимаю. Зачем все это было? Вообще ничего не понимаю. Поступки, слова. Будто я тоже инопланетянка.

А Яна разговаривала с ним так, словно пыталась уличить, словно пыталась заставить его все-таки сказать правду. Как будто он обманывал – ее, меня, себя.

Леха, едва заметил Олесю, сразу к ней подвалил с покаянным видом:

– Лесь, извини. Ну, что я вчера не смог. Совсем из головы вылетело, что мы уехать собирались. А родители, они же такие. Семейные традиции для них святое, не свернешь.

Егор стоял чуть в отдалении и смотрел совсем в другую сторону.

– Ты ведь не расстроилась, правда? – продолжал Леха. – Гор тебя не обижал?

– Нет. – Олеся отрицательно замотала головой.

– Ну, я исправлюсь. Вот в следующий раз… честное слово. В кино. Как обещал.

Сейчас должно получиться возразить ему, как Олеся и хотела с самого начала. Не надо следующего раза. Ни кино, ни обещаний.

– Не…

И опять перебили. Но теперь – Лара.

– Леша, привет! – воскликнула нарочито громко и заставила Олесю умолкнуть.

Даже не столько словами, сколько пронзительным, тяжелым взглядом. Обращалась к Томилину, а смотрела на Олесю. Еще и замерла на месте на несколько мгновений, прежде чем двинуться дальше по коридору.

– А, привет! – бросил Леха ответное, торопливое, равнодушное, как бы между делом, и опять развернулся к Олесе.

Но тут рядом возник Егор, хлопнул друга по плечу, кивнул головой в сторону распахнувшейся двери кабинета:

– Пошли. – И добавил уже на ходу: – Ты бы все-таки поговорил с Ларой. Объяснил, что ей ничего не светит.

– Да ну, – поморщился Леха. – С ней связываться… Лучше подожду, когда ей самой надоест. Особо же не напрягает.

– Это тебя не напрягает, – бросил Егор. – Но ты и о других подумай. – И прибавил шаг.

Томилин запоздало рванул следом:

– Гор, ты это про что сейчас? Ну скажи! Я не понял.

А Олеся так и осталась с набором непроизнесенных слов.

Она и раньше чаще молчала, и это ее не тяготило. Потому что не хотелось говорить и не требовалось: никто не обращался, не ждал ответа. От ее слов ничего не зависело. Наверное, поэтому Олеся и не успевала их произносить даже теперь, когда это стало необходимо.

Фразы, которые обязательно надо было сказать, но которые так и остались невысказанными, накапливались и накапливались, связывались в непрерывную нить, опутывали все сильнее, сковывали, мешали.

После уроков Олеся отправилась в школьную библиотеку. В учебнике по алгебре не хватало нескольких страниц, как раз тех, по которым сейчас занимались. Библиотекарь выслушала ее, сочувственно качнула головой.

– Я, конечно, посмотрю, но не уверена, что еще остались.

Прошла между стеллажами и будто пропала, исчезла в одной из книг. Олеся стояла, ждала, от нечего делать глазела по сторонам.

В библиотеке было хорошо: безлюдно и тихо. А в коридоре – толчея и гомон. Такой огромный контраст. Здесь был словно совершенно другой мир, уютный и неторопливый, со своим пространством и временем. И тоже хотелось попробовать вот так же пройти между стеллажами. Вдруг попадешь еще куда-то, в неведомую историю, и в ней непременно найдется что-то особенное.

– Вот! – Олеся не заметила, как библиотекарша вернулась, положила на стойку потрепанную книжку. – Откопала в списанных. Выглядит жутковато, но нужные страницы есть. Можешь даже не возвращать. Все равно пойдет в макулатуру. А вообще пошарь в интернете. Наверное, там можно учебник скачать. Ну, или почитать.

– Так удобней. – Олеся подхватила книгу, засунула в сумку. – Спасибо!

Вышла из библиотеки, направилась к лестнице.

– Соколов! – донеслось из-за угла, и почти сразу оттуда вывернула женщина, скорее всего учительница, тащившая за руку мальчишку.

Совсем маленького, класса, наверное, из первого. Он тянул назад, крутил рукой, стараясь вывернуться. Растерянный и испуганный.

Олеся замерла.

У женщины лицо было сосредоточенное, губы сжаты. Она старалась не обращать внимание на болтающуюся позади помеху, упрямо волокла туда, куда хотелось ей.

Еще бы! Мальчишка против нее – никто. Хоть вырывайся, хоть ори – слушать не будет. И он это понимал, молчал, и только в глазах его плескалось отчаяние.

– Не надо! – крикнула Олеся и сама поняла, что слишком тихо.

Не крик вовсе – слова, которые прозвучали не намного громче, чем обычно. Но их услышали. Учительница остановилась, строго глянула на Олесю, поинтересовалась:

– Что не надо?

Только не промолчать бы в очередной раз, не накопить еще больше непроизнесенных слов, которые и так уже давят тяжким грузом.

– Тащить его не надо.

– Да я бы с радостью. Очень мне нужно это представление. – В голосе учительницы не было ни возмущения, ни сердитого недовольства, только совсем немного усталого раздражения, а еще – просьба о поддержке. – Но что делать? Ладонь ободрал, а рука грязнущая. В любом случае надо обработать, чтобы никакая инфекция не попала.

Услышав про «обработать» и «инфекцию», мальчишка опять дернулся и заголосил:

– Не хочу зеленкой! От нее еще больнее!

Учительница вздохнула, словно произнесла: «Ну вот. Только послушайте его».

– Соколов, да что ж ты как маленький? Там на площадке Тамара Павловна с двумя группами осталась, а я тут с тобой воюю. Давно бы уж до медкабинета дошли. Никто не собирается тебя зеленкой мазать.

– Ага, – насупился Соколов, – всегда так говорят. А потом все равно намажут. Сейчас-то почти и не больно, а будет только хуже.

– Не будет. Пойдем уж скорей.

Шагнула, потянула мальчишку за собой, но он опять уперся, расставил ноги, не желая двинуться с места.

– Соколов!

– А давайте я его отведу.

Учительница с недоверием посмотрела на Олесю, но потом, видимо, решила: а почему бы не попробовать?

– Пойдешь с девочкой? – спросила у мальчишки.

Тот тоже посмотрел на Олесю, оценивающе так. Кто знает, что он там подумал, однако согласно кивнул, а потом добавил:

– Если только зеленкой мазать не будут.

– Не будут, – пообещала Олеся. – Просто руки помоешь. В медкабинете мыло специальное – бактерицидное.

Учительница отпустила маленькую ладонь.

– Приведешь его потом, – сказала Олесе. – Мы за школой, возле стадиона, на площадке. – А потом обратилась к мальчишке, пригрозила шутливо: – Смотри у меня, Соколов.

Развернулась, зашагала торопливо, опять исчезла за углом. Мальчишка проводил ее взглядом, а потом вопросительно уставился на Олесю. Выражение лица подозрительное.

Мысль обожгла внезапно: а вдруг он сейчас удерет? Потому и согласился, чтобы избавиться от учительницы. Ну что ему девчонка-старшеклассница? Не догонит, не поймает.

Может, ухватить его, пока не сорвался с места? А потом – тоже тащить? Не спрашивая, не считаясь с ним.

– Идем? – Олеся осторожно протянула руку. Соколов кивнул, охотно взялся за ее ладонь, но не удержался и опять уточнил:

– А зеленкой точно мазать не будут?

– Не будут. Ею сейчас никто и не пользуется, – убежденно заявила Олеся. – Помоешь, и медсестра пластырем заклеит. С пластырем классно. Я тоже всегда им заклеиваю, если обрежусь или поцарапаюсь.

– Ага. Мне мама тоже клеит, – поддакнул мальчишка. – У нас такой прикольный, с динозаврами.

Домой Олеся добралась намного позже, чем обычно. Пообедала, села за уроки. А вот мама явилась, наоборот, раньше. Заглянула в комнату, поинтересовалась:

– Ты поела?

– Да.

– Чем занимаешься?

– Домашку делаю.

Мама удовлетворенно кивнула головой, ушла, и почти сразу затрезвонил мобильник. Олеся изумилась. Кроме родителей, звонить вроде бы некому. Но мама рядом. Если только случайно ткнула не в ту строчку? А номер незнакомый. Зато голос она сразу узнала. Или, скорее, слова, захлестнувшие неудержимым потоком. Не прервешь, не остановишь.

– Лесь, привет! Я же обещал исправиться. Вот. Исправляюсь. Так что выходи. Ты ведь дома? А я уже почти пришел.

Она ведь смогла сегодня в школе возразить учительнице, произнести «не надо». А сейчас похожий случай, и звучит не намного сложнее: «Нет. Я никуда не пойду».

Хватит копить непроизнесенное. Хватит послушно следовать за кем-то вопреки своим желаниям. Хватит молчать.

– Леша.

– Ага. – Томилин решил, что Олеся спрашивает, он ли это. Торопливо подтвердил, чтобы скорее говорить дальше: – Или давай я за тобой зайду. Ты ведь на втором этаже живешь?

– Нет! – вырвалось без труда, само.

– А на каком тогда? – Он опять все понял по-своему. – Ты вроде говорила, что на втором.

– На втором. Только не надо заходить. Я сама выйду.

– Да ладно. Мне не трудно.

– Не надо! Подожди. На… – Олеся судорожно вспоминала, что же там есть поблизости, невидимое из окон их квартиры, – …детской площадке.

– Хорошо. Как скажешь. В общем, я уже почти там. Жду.

Ждет. Олеся произнесла и «нет», и «не надо», но все зря. А сердце бешено колотилось, будто она не разговаривала только что, а испуганно металась, стараясь скрыться от чего-то ужасного. Да так и есть.

Если бы Леха зашел… Если бы мама открыла дверь, увидела его и спросила, зачем он здесь… А он бы честно выложил и про сегодня, и про вчера. Тогда бы мама сразу поняла, что Олеся соврала ей, что гуляла она вовсе не с одноклассницами. А с кем? Где?

Мама же уверена, что дочь ей никогда не врет. Да она и не врала. Раньше. Недоговаривала иногда, умалчивала, чтобы избежать лишних вопросов, лишнего беспокойства. А если теперь мама будет думать, что Олеся постоянно от нее что-то скрывает, и выспрашивать, чем она занималась поминутно в течение дня? Где? Когда? С кем?

Она может позвонить классной и выпытать у нее, кто такие Леха и Егор. И…

Еще мама может подумать, будто Олеся встречается то с одним, то с другим. Тогда уже ничего не объяснишь. Что Олеся ни с кем. Мама не услышит, ужаснется, расстроится. И…

Он же ждет! Томилин ждет. И если Олеся слишком задержится, все-таки припрется к ней сам. Запросто.

Олеся переоделась и, опережая непременные мамины вопросы, сама крикнула в кухню:

– Я погуляю немножко. Устала от уроков.

Опять соврала. Ну и ладно. Так меньше проблем.

Леха действительно торчал на детской площадке, сидел на качелях, но, как увидел Олесю, сразу поднялся навстречу, улыбнулся радостно.

Ну почему у него такая улыбка? От которой сразу перестаешь обращать внимание на его надоедливую приставучесть – она больше не кажется утомительной, и уже как дурочка радуешься вместе с ним. Чему? Самому простому. Тому, что тебя кто-то дожидается на улице и встречает улыбкой, что для тебя всегда найдется тысяча легко произносимых слов.

– Ну что? В кино? Как собирались.

– Нет, – решительно выдохнула Олеся. – Я на минутку вышла.

– Почему на минутку? – озадачился Леха. Улыбка погасла, и от этого стало немного неуютно.

– Уроки надо делать, – назвала Олеся первую пришедшую в голову причину.

– Уроки? – переспросил Томилин. – Да ладно тебе. Нашла тоже, на что время тратить. Кино намного интересней.

– Я не хочу в кино.

– Раз не хочешь, то и не надо. – Леха легко уступил, но окончательно не сдался. – Давай тогда погуляем. Должен же я свое обещание выполнить. Я так не могу, когда собирался и не сделал. Короче, пойдем. По ходу разберемся. Можно и недолго, если тебя так уроки заботят.

Проще согласиться, чем убедить его в чем-то. И наверное, не случится ничего особенного, если они просто пройдутся по улице. А минут через двадцать Олеся скажет, что ей точно уже пора, что дело не только в уроках, ее еще дома родители ждут. Она же заявила им, что быстро вернется. И что пошла погулять. Получается, сказала почти правду.

Они неторопливо брели по бульвару, и Леха беспрерывно болтал. Сначала Олеся вникала, а потом просто слушала голос. Такой живой, легко меняющийся в зависимости от интонации, наполненный эмоциями. Он гармонично и ненавязчиво накладывался на окружающий пейзаж: подкрашенное лиловым и оранжевым закатное небо, отраженный окнами блеск последних солнечных лучей, сыплющееся под ноги золото осенней листвы.

– Стой! – неожиданно воскликнул Леха.

Слово по громкости и экспрессии настолько выбилось из ровного течения его болтовни, что Олеся его сразу выделила и мгновенно уловила смысл. Застыла на месте, сбитая с толку.

– Подождешь минутку? – поинтересовался Томилин, просительно заглядывая в глаза. – Я очень-очень быстро.

– Ладно, – согласилась Олеся.

Он осторожно ухватил ее за плечи, развернул лицом к дороге:

– Вот так. Не оборачивайся. Хорошо?

И Олеся повторила еще раз:

– Ладно.

Но Леха, кажется, уже смылся.

Вот чего он еще придумал? Не получалось представить, совсем. Абсолютно никаких предположений. Только где-то в самой глубине сознания возникло что-то напряженно-тревожное – мысли о глупом розыгрыше, – и неприятно зацарапало в груди.

Но ведь Томилин, наоборот, всегда за нее заступался. Почему Олеся подумала о плохом? Наверное, потому, что не слишком любила сюрпризы. Чаще всего они оказывались неприятными или не оправдывали ожиданий, даже приносили лишние проблемы. Разочаровывали.

– Лесь! – прозвучало за спиной. – Теперь можешь оборачиваться.

Олеся на мгновение зажмурилась, вздохнула украдкой, только тогда развернулась.

Леха опять улыбался, даже не столько ртом, сколько глазами, лучившимися простодушной радостью, и протягивал Олесе цветок. Не банальную розу, а хризантему. Белую, с закрученными лепестками, похожую на шар. А еще на самого Томилина с его густой, светлой, чуть кучерявой шевелюрой.

– Лесь, это тебе.

От хризантемы шел аромат морозной свежести, еловой хвои и новогоднего праздника. Олеся осторожно погладила нежные лепестки. Она уже с минуту стояла под дверью собственной квартиры. Решала, как пронести цветок, не сообщая точно, где взяла. А ведь мама непременно поинтересуется.

Сказать, что сама купила – уж очень понравился? Или что встретила соседку, вернувшуюся с дачи с большой охапкой собственноручно выращенных хризантем, вот она и отдала одну? Или спрятать под куртку и быстро прошмыгнуть в комнату, чтобы совсем избежать расспросов?

Олеся вошла в прихожую, прислушалась. В квартире раздавались голоса: один – точно мамин, другой вроде бы ее подруги – тети Тани. Обычно посиделки происходили на кухне. Дверь в нее была прикрыта, и прихожая почти не просматривалась – можно проходить спокойно.

– Я вернулась, – крикнула Олеся.

– Хорошо, – раздалось в ответ приглушенно.

Очутившись в своей комнате, Олеся спрятала хризантему за занавеской на подоконнике, а затем направилась в гостиную за вазой. Там в шкафу стояла подходящая: высокая, тонкая, как раз для одного цветка. Воду набрала в ванной, а когда выходила из нее, снова услышала долетевшие с кухни слова. И затормозила, словно на предупреждающий сигнал светофора, на звук собственного имени.

– А я думала, Олеська у тебя так целыми днями дома и сидит безвылазно, – озадаченно проговорила тетя Таня.

– Ну, не безвылазно, – возразила мама. – Но даже не знаешь, как сейчас лучше. Может, чтоб и совсем не выходила.

– Скажешь тоже! – Тетя Таня наверняка махнула рукой. – Сколько ей? Шестнадцать?

– Шестнадцать через месяц будет, – сообщила мама, но как-то без особой радости. – Пятнадцать еще пока.

– Так самое время в компании гулять.

– Ага. Видела я эти компании. – В мамином голосе звучало все больше возмущения и осуждения. – Сидят, курят, тискаются. Общаются исключительно матом. Девицы во взрослых да опытных играют, а у мальчиков одна забота – к ним под юбку залезть.

– Ну не все же такие, – возразила тетя Таня. – Наверняка твоя Олеська с подобными связываться не стала бы.

– Она бы, может, и не стала. А от таких ребят всего ожидать можно. Увидят – тихая, робкая, беззащитная, наивная – и потянут за собой. А она ведь не возразит, пойдет. Что пять лет, что пятнадцать – почти не изменилась. – Мама вздохнула так громко, что даже здесь, возле ванной, было прекрасно слышно. – Да я все тот случай забыть никак не могу.

– Что еще за случай? – с интересом воскликнула тетя Таня.

Олеся насторожилась. Даже праведные мысли о том, что непорядочно тайком подслушивать, окончательно исчезли. Ее же обсуждали.

– Да вот… Олеся тогда еще в садик ходила, – приступила к рассказу мама. – Пошли мы с ней в кино. Скорее всего, на мультик какой-то. Я за попкорном стояла, а она возле афиш вертелась. Рассчиталась с продавцом, оборачиваюсь, а ее нигде нет. Представь?

Наверное, тетя Таня очень хорошо представила. Охнула, торопливо пробормотала что-то неразборчивое.

– Ну вот. И у меня аж сердце остановилось, – продолжила мама. – Тут как раз рядом двери в зал были открыты. Думаю, может, она не утерпела, зашла. Кинулась, а в зале тоже пусто, только уборщица подметает. Я – на выход. Пробежала по всему кинотеатру – Олеськи нет нигде. Куда еще броситься, не представляю. И что делать теперь? К охране обратиться? Ноги подкашиваются, дышать не могу, а все равно бегу дальше.

Олеся прекрасно знала, как легко и сильно пугалась мама, когда дело касалось дочери. В любых других случаях она действовала решительно и уверенно, даже ругалась запросто с кем угодно, а из-за Олеси мгновенно начинала нервничать и метаться и думала почему-то сразу о самом-самом плохом.

– Хорошо, паренек на контроле подсказал, что мимо него недавно целая группа детишек проходила. Я – скорей из кинотеатра. Слава богу, они далеко уйти не успели. И правда, вижу – дети, лет по пять-семь. И с ними дама какая-то крикливая. Мою Олесю за руку держит. Я к ней. Спрашиваю: «Зачем вы моего ребенка увели?» Она тоже перепугалась. «Я, – говорит, – случайно. У дочки день рождения, повела ее с подружками на мультики. Сеанс закончился, мы вышли. А тут, видно, ваша девочка попалась. Я решила, она тоже с нами. Велела ей: „Не отставай! Пойдем!“, она и пошла».

Мама говорила быстро, почти без пауз, слово за словом, только интонации немного меняла, но все они были чересчур встревоженными и возбужденными.

– Я к Олеське: «Почему же ты тете не сказала, что не с ней?» А она молчит, глаза огромные, испуганные. Сразу понятно: от страха совсем не соображает. Да я и сама, еще немного, и точно бы свихнулась. А тут еще сразу отпустило, в голове туман, ноги – ватные, не держат. Хорошо, рядом стулья стояли. Села. А Олеська как окаменела – не двигается и молчит. Я уж переживала, что она вообще больше никогда не заговорит.

– Господи, – сочувственно протянула тетя Таня.

– Ну вот. Вроде давно было, а даже снится иногда. Будто Олеська опять маленькая и потерялась. Кто-то позвал ее, а она и пошла. Так что пусть уж лучше дома сидит. Спокойнее. И мне, и ей.

Тетя Таня начала говорить про психолога, что подобное игнорировать нельзя, про травму на всю жизнь, но дальше Олеся слушать не стала. Прижала вазу к груди, потому что та все норовила выскользнуть из подрагивающих пальцев, и направилась в свою комнату. Вода, налитая до краев, выплескивалась и сразу впитывалась в свитер. Но это казалось такой незначительной мелочью по сравнению с услышанным.

Олеся села на кровать, вазу поставила на пол. То, о чем сейчас мама рассказала. Значит, это действительно произошло. И теперь понятно, откуда взялись жутковатые, повторяющиеся время от времени сны и обрывки частенько всплывающих в памяти образов. Сознание постаралось избавиться от неприятных воспоминаний, но не получилось.

Возможно, их и нельзя назвать кошмарами, но только с сегодняшней позиции. Потому что Олеся повзрослела, и поумнела, и… Да неважно.

Для нее тогдашней то, что произошло, было действительно очень-очень страшным. И незнакомая громкоголосая тетка, которая сердито покрикивала: «Девочки! Не разбегаемся! Я не могу вас по всему кинотеатру собирать!», а потом накинулась на Олесю: «А ты чего застряла? Ну-ка, ну-ка, не отставай! Идем, идем все вместе!», поймала за ладонь, стиснула крепко-крепко и поволокла за собой. И мысль, что вот сейчас ее уведут неизвестно куда и она больше никогда не вернется домой, не увидит маму и папу.

Словно в страшную сказку попала, не придуманную, настоящую. И не захлопнешь книжку, не зажмуришь глаза, чтобы избавиться от происходящего. Не выйдет. Чужая рука держит, не отпускает. И все внутри застыло, сжалось. И голос пропал, и слова все забылись. Даже заплакать не получается, потому что слезы тоже застыли, стали твердыми и колючими.

А когда мама появилась, Олеся даже не поверила сразу, что плохое закончилось, что спасена. Все еще боялась: вдруг тетка ее не отдаст. Вон она какая громкая и сильная. А маме тоже страшно, у нее лицо было белое и чужое. И она тоже почему-то кричала. На Олесю. Даже когда тетка ушла. Трясла за плечи и без конца просила: «Не молчи! Ну скажи хоть что-нибудь! Олеська, слышишь? Скажи мне хоть что-нибудь!»

Воспоминание – как морская волна, но не мелкая и ласковая, что дружески толкает в бок, а большая, сердитая. Налетела, захлестнула с головой, сбила с ног, поволокла на глубину, прямо по острым камням, устилающим дно. А ты захлебнулся, молотишь руками и ногами, рвешься на поверхность, но безрезультатно. И людей поблизости нет, никто не поможет. Как хочешь спасайся сам.

Олеся подскочила с кровати, едва не сбив ногой вазу, ринулась к окну, нырнула за штору, подхватила хризантему, уткнулась лицом в ее взлохмаченную густую шевелюру, вдохнула морозный лесной аромат. Лепестки защекотали нос, будто решили развеселить подобным образом.

Родители тоже так иногда поступали, особенно когда Олеся была помладше. Если она дулась и не разговаривала с ними, подходили и щекотали бока. Она не выдерживала, прыскала смехом, губы сами по себе растягивались в улыбку. Вот и сейчас: сморщила нос, улыбнулась прямо в цветок – и легче стало, спокойней. И вообще.

Она словно в маленьком, уютном домике здесь, за занавеской. И пускай домик эфемерный и хрупкий: за спиной – легкая ткань, впереди – прозрачное стекло, все равно он укрывает от напастей реального мира. И цветок – нежный, вроде бы бесконечно слабый и бесполезный – можно сломать без труда, оборвать лепестки. Но ведь это не так. Он важный и значимый, трогательный и по-своему сильный. Его сила заключена в красоте, в аромате, в самой неожиданности подарка.

Надо скорее поставить его в воду, листочки стали уже мягкими и вялыми.

Олеся выбралась из своего «воздушного замка», подняла с пола вазу и опять нырнула за занавеску.

Пусть хризантема стоит на подоконнике. Поближе к свету, подальше от любопытных взглядов.

Когда парни после уроков спустились в гардероб, там стояла Лара. Она усиленно делала вид, что собирается, но на самом деле подкарауливала Леху, хотела пойти из школы вместе с ним. Тут уже и поводов никаких не надо, раз живут в одном доме. Просто им по пути. Не отвертишься.

– Я звонить не буду, – на прощание сообщил другу Егор. – Сам разбирайся.

Лара пропустила его слова мимо ушей, да и Леха не стал ни возмущаться, ни обижаться, ни уговаривать. Самоуверенно задрал подбородок, демонстрируя пренебрежение, сумку Ларину подхватил. Она вообще-то не просила, но, заметив, довольно просияла. Они Егора и дожидаться не стали, вдвоем вышли из школы.

Лара подозрительно помалкивала, ну и Томилин с ней за компанию. Думал, так и пройдет все спокойно, дотопают до пункта назначения и благополучно расстанутся: ему – в один подъезд, Ларе – в другой. Но она заговорила вдруг перед самым домом, и совершенно не в тему.

– Леш, ты вечером занят?

– А что?

Сначала разузнать надо, что к чему, прежде чем сразу опрометчиво признаваться: «не занят». Не для всего Леха в этой жизни свободен.

– Может, сходим куда-нибудь? Или погуляем. Ты как?

Ну вот. А ведь так спокойно было, необременительно. Лара дальше намеков и красноречивых взглядов обычно не заходила, а их ведь можно не замечать. Леха – человек простодушный, в особой прозорливости его никто не заподозрит. Очень удобно прикрываться тем, что до него плохо доходит. Но тут – прямым текстом, даже идиоту понятно.

– Слушай, Лар…

Кажется, она уже по этим словам догадалась, что Томилин дальше скажет. Лицо изменилось. Не объяснишь, как именно, никакого особого выражения на нем не возникло. Скорее наоборот, оно застыло, закаменело, стало словно маска. Но глаза все еще смотрели с надеждой.

Оно, конечно, приятно, что на тебя каждая вторая с восторженной щенячьей преданностью пялится, но со временем начинает утомлять. Скучно становится, неинтересно, когда так легко достается. Ценность теряет. Но с Ларой все-таки у них особые отношения.

Леха запустил пятерню в волосы на затылке, взлохматил их. Типа сделал непрямой массаж мозга, чтобы тот быстрее подобрал подходящие фразы.

– Мы же с тобой сколько времени уже знакомы, почти с рождения. Все ж и так нормально. Может, пусть и останется? Только друзья, а?

– Только друзья? – Лара переспросила, словно опасалась, что ослышалась, и сначала в ее голосе звучали растерянность и удивление, но потом они сменились негодованием: – Леш, ты серьезно? А тогда, по-твоему, что было? Летом.

– Ну всего же один раз. Ты же сама позвала, настаивала. А я… Ну, в общем, хреново мне тогда было, вот и решил хоть как-то развеяться.

У Лары глаза округлились. Наверное, ей опять захотелось переспросить. И про «настаивала», и про «хреново», и про «хоть как-то». Но вырвалось другое:

– А целоваться ты полез, тоже чтоб развеяться?

– Так вроде не я же полез.

– Ну ты и сволочь, Леша! – Лара хотела произнести эти слова твердо и холодно, но голос дрогнул и даже сорвался на истеричную нотку, наполнился едва сдерживаемыми слезами. – Какая же ты сволочь!

Она вырвала сумку из Лехиной руки, резко развернулась и бросилась к своему подъезду.

– Лара! – вырвалось само собой, неосознанно. И напрасно.

Что он мог ей сказать? Ничего, помимо того, что уже сказал. Все ведь правда.

Ну, случилось как-то, погуляли разок. Да, похоже было на свидание, и вовсе не дружеское. Но инициативу проявила сама Лара, упрямо уговаривала, а Лехе в тот момент было абсолютно фиолетово, что делать, когда и с кем.

«Гулять? Хорошо, гулять. Куда пойдем? Куда хочешь». Он и не слушал почти, что там, не затыкаясь, бормотала девушка. В ушах звучало другое, прокручивалось поставленной на автоматический повтор записью.

Это оказалось слишком неожиданным – словно кирпичом по голове. Ведь они с Яной не ругались, не ссорились, вообще ничего особенного не произошло. Встретились как договаривались, как всегда встречались, а она вдруг сказала:

– Леш, ну, ты, конечно, красивый. С тобой не стыдно на людях показаться. Но и… все.

Он запомнил дословно и, наверное, никогда не забудет. Что особенно обидно: эта дурацкая многозначительная пауза перед «все», нарочитая простодушная прямота и снисходительно-сочувственное выражение на Янином лице.

– Хочешь сказать, что я для тебя слишком тупой?

Яна отвела взгляд, вздохнула разочарованно:

– Что хотела, уже сказала. Желаешь додумывать – флаг в руки и вперед. Только без меня.

Без нее так без нее. Зато с Ларой. Она первая тогда прижалась, обняла, потянулась к губам. Не отбиваться же, когда действительно без разницы – с кем.

Кучу причин можно назвать, почему еще. Вплоть до глупого, мстительного злорадства: «Думаешь, Яночка, страдать буду? А ни фига! Мне и без тебя хорошо. Вот».

А на следующий день после того идиотского свидания Леха поступил совсем уж по-детсадовски: рано утром отключил мобильник, чтобы избежать Лариных звонков с напоминаниями о вчерашнем и с планами на будущее. А они непременно последовали бы.

Словно далекое глупое детство вернулось. Когда им было лет по пять и Лара рассказывала всем, что Леха ее жених. А взрослые умильно лыбились в ответ и поддакивали.

Сосновская что, до сих пор на этом повернута? Слишком серьезно восприняла шутки родителей: «Вот и хорошо! Наконец-то породнимся семьями».

Наверное, Лара даже прибегала, не дозвонившись, но тут Леху спас своевременный отъезд в Карелию на пару недель. Родители традиционно планировали эту поездку на отпуск, который в этом году выпал на конец августа.

Поначалу Леха усиленно отпинывался. Что он, маленький, в деревню к бабушке? А потом решил, что лучше и не придумаешь: умотать подальше от всего того, что навалилось в последнее время. Проблемы оставить в городе, а самому – на волю, в другое измерение, в другую жизнь.

Там очень даже неплохо. Неделю, две, пока не надоест эта размеренная деревенская идиллия и информационная пустота. Лес, баня, озеро с рыбой. Еще и Егор согласился поехать. Тоже сбежал от выносивших мозг обстоятельств – неожиданно активизировавшихся с родственными притязаниями мамочки и папочки.

Так развеялся, что из головы абсолютно вылетел тот дурацкий вечерок с Ларой. Встретив девушку в школе, Леха даже удивился ее непривычно милой улыбке и взгляду, а потом вспомнил, почему она на него с нежностью пялится, и аж мысленно выругался с досады. Дальше при общении с Ларой Леха вел себя так, словно его поразила выборочная амнезия. А девушка не заходила дальше намеков – до этого момента. А Леха так надеялся, что до нее до самой допрет.

Не вышло. Пришлось объяснять. С нарочито простодушной прямотой. Насчет сочувственного выражения на лице – не уверен. Себя со стороны не видно.

* * *

Егор нагнал Олесю в воротах:

– Домой?

– Ага, – кивнула она.

– Мне сегодня в ту же сторону, – сообщил он и зашагал рядом.

Один, без Томилина. Тот ушел раньше, вместе с Ларой, а весь учебный день улыбался Олесе – больше глазами, – напоминая о вчерашнем, и не болтал как обычно. Словно нарочно создавал ощущение общего секрета, прочно связавшего их. Точнее, усиливал. Потому что случившееся действительно оставалось секретом для большинства: для одноклассников, для Олесиных родителей, для Лары. И для Егора, наверное, тоже.

Через дворы вышли к дороге, двинулись по тротуару мимо плотного ряда припаркованных вдоль него автомобилей. Только добрались до пустующего места, чтобы перейти на другую сторону улицы, как подкатила еще одна машина, тормознула, загораживая путь.

Воронов резко прибавил шагу, а у машины распахнулась дверца, с места водителя торопливо выскочил мужчина, еще даже не успев до конца распрямиться, окликнул:

– Егор! – Видя, что тот не реагирует, повторил громче, почти крикнул: – Егор! Постой!

Воронов все-таки остановился, нехотя повернулся:

– Чего тебе?

И Олеся растерянно остановилась вслед за ним, не понимая, как будет правильнее: уйти или подождать? Наверное, подождать. Потому что сразу было ясно, что для Егора это не очень приятная встреча. А мужчина так и остался стоять возле приоткрытой дверцы, осуждающе поинтересовался:

– В конце-то концов, не надоело еще представления устраивать?

– Кто бы говорил, – хмыкнул Воронов.

Мужчина сдвинул брови, произнес устало, с упреком:

– Егор, ну что за детский сад? Может, все-таки поговорим по-нормальному? – Хлопнул ладонью по автомобильной крыше: – Садись.

Воронов отрицательно мотнул головой:

– Ты разве не видишь? Я не один, с девушкой. По-твоему, я должен ее тут бросить? – Опять мотнул головой. – Я так не делаю. – И сразу подошел к Олесе, ухватил ее за руку, потянул за собой: – Идем.

К краю тротуара, через дорогу.

– Егор!

Окрик не догнал, улетел в пространство. Олеся оглянулась и увидела, как мужчина досадливо поморщился, уселся в машину. Дверца хлопнула, а они метнулись в узкий проход между домами, оказались в очередном дворе. Только здесь Егор остановился и отпустил ее ладонь.

– Кто это был? – спросила Олеся.

Он ответил холодно и чуть презрительно:

– Неважно. Не бери в голову.

Отвернулся в сторону и замолчал, а Олеся больше не решалась спрашивать. Подождала немного, но ничего не изменилось: все те же неподвижность и молчание.

Она обычно тоже молчала, даже когда хотелось что-то рассказать. Почему? Наверное, боялась, что не поймут или поймут не так, исказят, превратят в нелепость, вместо сочувствия посмеются. Надежней хранить в себе, хотя иногда это очень тяжело.

– Я пойду, – произнесла Олеся, повернулась.

– Подожди! – Егор нагнал ее через пару шагов, опять ухватил за руку. – Не уходи. – Притянул к себе, прямо как было, спиной, обнял за плечи, уткнулся в макушку и в нее же сказал: – Побудь со мной немного, ладно?

Олеся чувствовала, как шевелятся его губы, и руки его чувствовала даже через одежду – крепкое кольцо вокруг собственных плеч. А больше, наверное, ничего. И ответить не могла на это его «ладно?» – ни возразить, ни согласиться, пусть даже кивком. Нет, кивком тем более.

Когда другой человек находился слишком близко, это тяготило, а уж прикосновения всегда вызывали желание отстраниться. Олеся понять не могла, почему всем так нравится обниматься при встрече или в качестве поддержки. Она даже родительских объятий избегала, ведь не маленькая уже. А сейчас…

Не объяснить толком. Но почему-то совсем не хотелось отстраняться и шевелиться не хотелось, чтобы не потерять, не изменить неожиданные ощущения. Ей было…

Пожалуй, тепло. А еще устойчиво или надежно. А может, уверенно. И в то же время трепетно, словно цветку в руке. Чуть сильнее сжал пальцы – и тонкий стебелек переломится. Но ты ведь не будешь сжимать, чтоб не сделать больно. И отстраняться не будешь, наверное, по той же причине. Пока не устанешь так стоять. Но кажется, что никогда не устанешь и что вообще время остановилось и все вокруг застыло.

Только Воронов вдруг шевельнулся. Наклонился к Олесиному уху, шепнул:

– Скажи: «Егор, я люблю тебя».

Мурашки. То ли от того, что дыхание защекотало ухо, то ли от слов. Пробежали по спине и по рукам, забрались внутрь. Олеся не представляла, что внутри тоже бывают мурашки. На сердце, в горле, на языке.

Мир ожил, и время сдвинулось. И невозможным стало дальше так стоять и молчать.

– Я не могу.

– Почему?

Егор спросил точно так же, как тогда на крыше, будто действительно не понимал. А ведь все предельно ясно. Нельзя рисковать бессмысленно. Нельзя легко бросать значимые фразы. И требовать их нельзя.

– Это неправда.

– Ну и что? – Он убрал руки, отстранился. – Я и не прошу ничего. Всего лишь сказать. Так трудно?

– Егор… – Олеся осеклась.

Ведь можно было подумать, будто она на самом деле собиралась произнести дальше: «Я люблю тебя». А ведь не собиралась. Совершенно. Она хотела объяснить, что существуют слова, которые никогда не надо произносить просто так. Но Егор не стал ждать и слушать. Опять беспечным взмахом руки отбросил в прошлое все, что сейчас произошло. Даже не в память – мимо, в ящик с пометкой «Неважное. Не бери в голову».

– Да ладно. Пока.

Яна наткнулась на них случайно. Шла, глазела по сторонам, потом повернула голову и увидела прямо по курсу – Томилин и Воронов. Сначала она даже подумала, не сменить ли резко направление, пока не заметили. Никто ведь не возьмется утверждать, что это самая желанная встреча для всех троих. А потом подумала: «И что теперь? Так и бегать малодушно?»

Ведь совсем недавно сама подвалила к Егору и разговаривала с ним. И нормально же, хотя к нему подойти посложнее, чем к Томилину. Но решимости добавило то, что Воронов был не один, с девушкой.

С забавной такой. Очень миленькой, но с особенным характером – это без труда определялось даже с дальнего расстояния и подслеповатым взглядом (а Яна на зрение не жаловалась). Тихая, стеснительная, слова из нее лишнего не вытянешь. Серые глаза на половину лица, а в них – настороженность, временами граничащая с паникой. Никак с Вороновым не вяжется.

Точнее, не вязалось, пока не разговорились, пока Яна не узнала, каким образом они оказались вместе: Егорка и эта странная девочка.

С Лехой было проще. Всегда проще. Яна даже особой вины перед ним не чувствовала. Помогало четкое осознание того, что девиц вокруг Томилина вьется немерено и он легко подберет ей замену, а значит, особо не испереживается. Так что нечего сбегать, зато есть смысл подойти. С невозмутимым видом.

Егор отреагировал спокойно, а Леха заметно напрягся, но на «привет» ответил.

– Что-то вы мне слишком часто попадаться стали, – пожаловалась Яна.

– Мы не нарочно. – Воронов изобразил раскаяние, и она тоже придала лицу выражение простодушия.

– А где же ваша питомица? Или вы вдвоем ее не выгуливаете, только по очереди? А потом выспрашиваете, с кем ей было лучше?

В ответ – две невинные мордашки. У одного легко получилось, второй даже спросил:

– Ты вообще о чем?

– О ком, – поправила Яна. – О той самой. Как ее, Олеся? В кино приглашает один, в кафе водит другой. Не жалко наивную дурочку? Она ведь наверняка ваши игры за чистую монету принимает.

– А кто сказал, что мы играем? – поинтересовался Егор.

Кто сказал? Театральные гримасы – уровень актерского мастерства аж зашкаливает. Нарочитые интонации. Патетические фразы типа:

– Мы честны и искренни как никогда.

– Вот именно, что никогда.

– Да ладно тебе, – вмешался Леха. – Ну невозможно же смотреть было. Всегда одна. Подойти боится, говорить боится, глядит только в пол. Над ней прикалываются – молчит. А раз молчит, будут дальше прикалываться. И больше.

Наверное, он еще кучу оправданий и объяснений выложил бы, но Яна не стала дослушивать, перебила:

– Ну и вы, конечно, пожалели. Типа подобрали бедного бездомного котеночка. А теперь решаете, кому он достанется. По сути, и тому и другому без надобности, но ведь дело принципа. Знаю я вашу благотворительность.

Яна не собиралась на них наезжать, но получилось. Видимо, рановато им еще общаться, не выходит по-нормальному. Внешне все спокойно и гладко, вплоть до обязательных приветливых улыбок на лице, а по сути – каждый колючки выставил, демонстрирует на всякий случай, что не беззащитен, запросто не сожрешь. А причиной – взаимные обиды, непрощенные, и добавить новые уже не страшно.

Воронов насмешливо скривился:

– Какая же ты, Яна, проницательная. Тебе надо на психолога учиться. Или можно даже не учиться. Ты и так всех насквозь видишь.

– Может, и не всех. Но уж вас-то двоих разглядеть нетрудно.

Сейчас ведь точно разругаются.

Яна видела в глазах у Егора красноречивое: «Знаю я, отчего ты ко мне цепляешься». Правда или только показалось? Может, действительно сама выдумала. Потому что… ну, потому что.

Существовали причины для подобных мыслей, еще какие. И опять: правда или только показалось, что Леха мрачновато глянул на друга, не одобряя наезд на свою бывшую девушку? Тоже пожалел, как бедную одинокую одноклассницу?

Он же лапочка, котик. Не крутизной показушной берет, не игрой в плохиша поддельного, а обаянием. Милыми глазками, улыбкой до ушей, нежным мурлыканьем. Смотришь, слушаешь – и таешь, таешь, таешь. Пока не превратишься в лужицу под ногами.

Все-таки развернуться надо было и идти в другую сторону. Или нет. Не в другую сторону. Именно сюда, к ним. Преодолеть, избавиться от зависимости, полностью перевести в разряд воспоминаний. Ну было и было, всякое случается. Главное, не застрять, не остаться на месте. Только вперед, сбросив с плеч груз прошлого.

– Пока, мальчики! – И тоже улыбочка, обязательная, милая и беспечная.

И полетела Яна дальше по своим делам легкой, беззаботной бабочкой. И – надо же! – через какое-то время встретила еще и ту самую – Олесю.

Случайное совпадение? Яна в них не верила. Олеся шла по улице. Спина прямая, локти плотно прижаты к бокам, руками не размахивает совершенно, словно боится случайно задеть не только прохожих, но даже воздух. И вообще впечатление, будто девушку окружает прозрачная сфера, отделяющая ее от остального мира. Защитная. Приблизишься и ощутишь ее, и, может, даже нащупаешь. Но Яна не стала проверять, искать невидимое. Нагнала незаметно, подошла сзади вплотную, ухватила ладонями за плечи, еще и выкрикнула негромко, но резко:

– Оу!

Вот это реакция!

Олеся не вздрогнула – подпрыгнула. Наверное, высоко бы получилось, если бы Яна не держала ее за плечи. А развернулась почти мгновенно. Глаза настолько огромные, что таких просто не бывает. У самой Яны дух захватило.

– Извини-извини-извини! – скороговоркой забормотала она. – Я не думала, что ты так испугаешься. Я не хотела. Олесь, ну извини, правда!

– Я не обижаюсь, – произнесла Олеся. – Просто не ожидала.

– Ну да, – согласилась Яна. – Я на то и рассчитывала. Но не представляла, что до такой степени, – сказала и сразу подумала, что хватит уже об одном и том же, сменила тему: – А ты куда идешь?

– Домой.

– А я в книжный. За тетрадью. Пошли со мной? Одной скучно.

Яне и самой не до конца было понятно, на фига она подвалила к этой почти незнакомой девушке. Ладно, перед парнями крутость свою и независимость демонстрировала. А тут? Еще и в магазин ее потащила – а та согласилась, – заставила выбирать тетрадку, рассматривать разные обложки и донимала вопросами.

– А тебе какая больше нравится? Вот эта или вот эта?

Олесе не приглянулись ни котики, ни орнаменты в пастельных тонах, ни закатные пейзажи. Ткнула в самую простую, без рисунка, голубенькую. Цвета ясных томилинских глаз.

Про глаза Яна сама додумала, хотя и посматривала на Олесю с особым пристрастием, словно желала отыскать на ее лице подтверждение своим мыслям. Не всерьез, конечно. И купила эту самую тетрадь – голубенькую. А выйдя из магазина, озадачилась. Не хотелось вот так сразу расставаться со странной девушкой. Почему-то.

Ну ладно. Зачем с собой-то лукавить? Яна понимала почему. Потому что они связаны. Потому что теперь у них есть кое-что общее. Потому что дело в тех самых парнях, чтоб их. Потому что…

Рядом с книжным, в цокольном этаже соседнего здания – маленький магазинчик с выпечкой. Вывеска: «Кофе с собой». Можно не заходить внутрь, а купить в окошке, выходящем на улицу.

– Хочу кофе, – заявила Яна, вопросительно посмотрела на Олесю. – А ты будешь?

Та отрицательно мотнула головой.

– Ну нет! – заявила Яна. – Я одна не буду. Давай тогда возьму тебе горячий шоколад. Там тоже есть. И не говори, что не хочешь, все равно не поверю. Разве существуют люди, которые не любят шоколад?

И, не дожидаясь ответа, устремилась к окошку, потребовала у продавца:

– Один американо и один шоколад.

Конечно, не совсем честно пользоваться чужой нерешительностью и робостью. Но ведь все пользуются. Вообще все.

Возражать трудно, особенно когда тебе не предлагают ничего плохого, особенно когда вроде бы проявляют заботу. И особенно когда ты больше всего любишь молчать. А остальные не хотят дожидаться, пока ты что-нибудь произнесешь.

Не успел сказать «нет» – значит, автоматически согласился. Только ведь это не всегда правда. Даже так: редко когда правда. Но и ты не объясняй потом свое согласие тем, что не успел сказать «нет». Соберись с силами и успей.

– Вот, держи! – Яна протянула Олесе стакан. – Давай теперь куда-нибудь сядем.

Столики кафе с улицы уже убрали, а пить на ходу – лишиться части удовольствия. Поэтому Яна свернула в конце квартала. Там между домами виднелась детская площадка с песочницей, горкой, качелями и с парой лавочек. Но Яна направилась не к лавочкам, а к яркой красно-желтой карусели, устроилась на одном из сидений, вытянула ноги.

Олеся немного постояла рядом, но все-таки тоже забралась на карусель. Та ожила, проехала полкруга. Яна улыбнулась.

– Давно я на таких не каталась. А раньше очень нравилось. А тебе?

Можно было предположить, что она исключительно про карусель спрашивает. Но не только про нее. Просто, начав с далекого и никак тебя не задевающего, легче перескочить на важное. Ведь разбежался уже, так почему бы не прыгнуть? И Яна прыгнула, опять не дождавшись Олесиного ответа. Да разве дело в карусели?

– Тебе кто больше нравится? Леша или Егорка?

Олеся не смутилась, как ожидалось, не запаниковала. Честно подумала несколько мгновений.

– Не знаю.

Скорее всего, правда не знала.

– Ну вот и дальше не увлекайся. Лучше не выбирай. Ничего хорошего в том, чтобы между ними оказаться. Им-то что? Все равно останутся друзьями. Выяснят в очередной раз, кто круче, и сразу интерес потеряют.

Яна отхлебнула кофе, чтобы легче получилось сглотнуть образовавшийся в горле комок. Она ведь тоже не совсем без комплексов.

– Ты не думай, что я специально наговариваю. Я знаю. С Лешей же встречалась. Не очень долго, но все-таки. Но с первым я с Егоркой познакомилась. И с ним хотела… встречаться. Но предложил Леша, а я согласилась. Дура потому что.

Она старательно делала вид, что эта откровенность ничего ей не стоит, что она чуть ли не каждый день поверяет свою историю кому попало. Усмехалась, размахивала руками, корчила нелепые гримаски. И снова отхлебывала кофе, потому что комок в горле никак не хотел исчезать.

– Думала, вызову ревность. И еще думала – если буду держаться поблизости, получится все изменить. А ни фига не получилось. Ни с одним, ни с другим. С Лешей рассталась, хотя вроде все хорошо было. Но не то. Не знаю… Я так думала. Наверное, не всегда надо много думать.

Олеся слушала молча. Не поддакивала, не восклицала, не округляла пораженно глаза. Смотрела на крышку стакана, который сжимала в ладонях. Даже ко рту его ни разу не поднесла, словно он и нужен был только для того, чтобы руки греть. Она никак не выражала эмоций. И хорошо. Потому что Яне хватало и собственных, с ними бы справиться. Не получалось запить их кофе. И слова уже давно сами вырывались, капельками крови из расцарапанной старой ранки. Вроде и больно, а не остановиться.

– А потом опять как дура. Когда Егорка спросил, что у нас случилось, я и ляпнула честно, что все из-за него, что мне вовсе не Леша был нужен. А он… – Яна сделала большой глоток, взмахнула стаканом, улыбнулась. – Он сказал, что за Томилиным объедки не подбирает.

Вот тут Олеся не промолчала, удивленно моргнула:

– Так и сказал?

– Ну, – Яна пожала плечами, – слова, наверное, были другие. А смысл такой.

Лучше слегка утрировать, зато прочувствуешь сильнее, быстрее поймешь. А когда отпустит, еще и почти счастливой себя ощутишь, от того что отделалась только легкой контузией. Вот и сейчас: пока еще тревожно и нервно из-за своей чрезмерной откровенности, но уже гораздо легче, не так давит внутри.

Надоело в себе держать, давно уже хотелось выложить кому-нибудь честно всю правду. А кому? Одноклассницам? Чтобы потом ловить насмешливые взгляды и слушать шепот за спиной? Обязательно кто-нибудь проболтается, пусть даже не нарочно. Или поделится с надежной подругой, а она – с другой надежной подругой и далее.

Или маме? Но она же мама. Все увидит по-своему, а выводы сделает – хоть стой, хоть падай. Вот и получалось, что некому. Пока не появилась Олеся со всей этой своей молчаливой странностью, со своим миром, закрытым для остальных. Она точно никому не проболтается.

Вот Яна и вцепилась в нее, потащила за собой. Потому что изначально, еще не осознав этого до конца, почувствовала, что Олеся ей очень-очень нужна. Чтобы своим поделиться и собственным примером ее предостеречь.

– Ты с Егоркой поосторожней. Иногда очень трудно определить, искренний он или играет. И чудить он любит. Леша проще. А если тоже поболтать захочешь или мало ли чего – звони. Или лучше я тебе буду звонить. Потому что ты ведь не станешь, да? Ведь не станешь?

– Стану, – решительно возразила Олеся.

И Яна улыбнулась.

Ну как же легко ее подловить! С ней вообще легко. Как бы странно ты себя ни повела, какую бы глупость ни сделала, для Олеси – все в порядке вещей. Ни ржать, ни осуждать не будет, не оспаривает чужое право на заскоки. Поэтому с ней и не требуется из себя никого строить. Можно быть такой, какая есть или какой хочешь быть. Даже если хочешь быть дурочкой ненормальной – пожалуйста. Иногда ведь позволяется. Чуть-чуть.

Яна какое-то время наблюдала за шагавшей рядом Олесей, потом не выдержала:

– Как ты так ходишь, не шевеля руками? Я тоже сильно не размахиваю, но все-таки. С ума сойти. Неудобно же. Ты специально тренировалась?

Олеся смутилась, даже ладони приподняла, посмотрела на них, словно пыталась выяснить, почему они ведут себя не как у всех.

– Не знаю. Мне кажется, я всегда так.

– Не, я так не могу. – Яна прошла несколько метров, плотно прижав запястья к бедрам. – Это же только и думаешь, как рукой не пошевелить. И со стороны странно смотрится. Вот дай руку. – Она обхватила протянутую Олесей ладонь. – Пойдем. – И стала в такт шагам раскачивать руками. – А второй сама попробуй.

Олеся попробовала, и получилось, что руки действовали совершенно синхронно: вначале обе вперед, потом так же обе назад. Яна остановилась и засмеялась:

– Ну ты даешь!

Изобразила деревянные движения Буратино, но тут же спохватилась. Не хотелось передразнивать Олесю, обидеть ее смехом. Но она не обиделась, тоже улыбнулась.

– А можно еще подскакивать, – понесло Яну. – Умеешь подскакивать? Ну давай! Давай! Леська, ну давай! Ну!

Они шли по улице вприпрыжку, словно восторженные малолетки, на глазах у прохожих, сжимая ладони друг друга. И у Олеси уже не получалось держать руки неподвижно, и размахивали они сами, не деревянно-синхронно, а беспечно, вразнобой.

Уроки закончились, а Егор все торчал в кабинете математики. Светлана Сергеевна попросила зайти, а сама почти сразу сбежала – вызвали к директору. И нет бы отложить разговор на другой раз, так она велела подождать и без нее никуда не уходить, потому что иначе кабинет останется открытым и… Что там дальше, Егор слушать не стал.

Согласился, как примерный идиот, и вот уже минут десять бесцельно сидел на ближайшей к учительскому столу парте, неудобно развернувшись, тупо пялился в окно. Наблюдал, как трепещут пожелтевшие листочки на березе. Очень интересно.

Умная мысль достать мобильник явилась с большим опозданием, но воплотить ее в жизнь Егор не успел, потому что в дверном проеме неожиданно обрисовалась Лара, обвела взглядом класс.

– Неужели опять Леху ищешь?

– Вот еще! – возмущенно фыркнула девушка, выдав себя с головой. Можно смело приравнивать к откровенному «да». Тем более она не убежала сразу, а, наоборот, вошла в кабинет, приблизилась, презрительно кривя губы: – А он уже наболтал?

И можно не задавать классический вопрос психотерапевта: «Хочешь об этом поговорить?» Без того ясно – очень даже хочет.

– Да ладно страдать, – сочувственно произнес Егор. – Дался тебе Томилин. Успокойся уже. Или давай я тебя успокою.

Ухватил девушку за локоть, подтянул поближе к себе, обнял за талию. Лара особо и не сопротивлялась, только чуть откинулась назад. Однако обвила руками шею, запустила пальцы в волосы, поинтересовалась, иронично сощурившись:

– А ты, Воронов, заботливый такой?

– Ну а что?

– Ничего.

Лара глубоко вдохнула, словно нырять приготовилась. И зачем вообще было бессмысленные слова произносить?

Егор сжал ее крепче, надавил на спину. Она опять не стала сопротивляться, охотно подставила губы. Сама целовала с жадным отчаянием. Хотя думала в этот момент наверняка о другом. Или представляла, или мстила. И Егор понимал, но все равно крышу снесло основательно, и руки не всегда удавалось контролировать. И не сразу вспомнилось, где находятся.

А ведь находятся в школе, в кабинете математики, и Светлана может вернуться с минуты на минуту. Сильного скандала она, конечно, не устроит, но выскажет.

Но появилась не Светлана. Возможно, и не появилась, а уже некоторое время стояла на пороге. Ошарашенная. Просто взгляд у Егора не сразу прояснился. А вот когда прояснился, получилось, что они пялятся прямо друг на друга. Глаза в глаза.

Надо же, совпало.

Даже Лара почувствовала, что он смотрит в сторону, обернулась резко. Только уже никого не застала. В дверном проеме – пусто.

– Там кто-то был? – поинтересовалась встревоженно.

– Ага, – беззаботно откликнулся Егор.

– Кто?

– Олеся.

– Это которая перед вами сидит?

– Она.

Лара опять откинулась назад, недовольно поджала губы.

– Боишься, Лехе расскажет? – усмехнулся Егор. – Не дергайся, не расскажет.

– Я и не дергаюсь! – возмутилась Лара. – И почему она должна Лехе рассказать? Она – Лехе?

Егор не ответил, лень было объяснять. И зачем? Заняться, что ли, больше нечем? Но Лара раздраженно оттолкнула его ладонь.

– Воронов, не наглей. Руки-то особо не распускай.

Да он и не собирался, убрал, уперся ими в край стола. И как раз Светлана объявилась, еще на ходу сообщила:

– Ладно, Егор, отправляйся домой. Я только на минутку забежала, тебя отпустить. – Обратила внимание на Лару. – Сосновская, а ты что здесь делаешь?

Егор ухватил сумку, поспешно смылся, пока Лара придумывала оправдания, а возле гардероба – здрасте! опять! – нос к носу столкнулся с Олесей. Она смутилась, отвела взгляд. Как будто это он ее застал за поцелуями, а не она его. Но и Егор вообще-то…

Мобильник запел, на экране высветилось имя: Паша. И никаких «приветов», сразу по делу:

– Слушай, мне тут фото для рекламного буклета заказали. Нужна модель. Школьница. Такая девочка-девочка. Но не фифа, не секси, а нормальная. У тебя ведь наверняка есть на примете.

Ну да, целая школа.

– Возраста какого? – Егор с телефоном возле уха замер в дверном проеме. Может, даже специально.

Олеся сунулась было к выходу и тоже замерла. Было бы с кем, Егор бы поспорил, что она ни за что не скажет: «Пропусти!» – и уж тем более не отодвинет его в сторону. Станет ждать, пока он сам догадается отойти с дороги. А он слишком занят разговором, ничего вокруг не замечает и вообще недогадливый.

– Старшеклассница, – пояснил Паша, – лет четырнадцати – семнадцати. Но чтоб на свой возраст выглядела. Мне раннеспелые на фиг не нужны.

Егор сомневался не больше минуты.

– А если мы прямо сейчас подойдем?

Из телефона долетело растерянное:

– Э-э-э… Ты что, уже нашел?

– Ага. Я же в школе еще, – доложил Егор.

– Ну давайте тогда, подходите, – согласился Паша. – Жду.

Убрав телефон, Воронов посмотрел на Олесю:

– Ты сейчас занята?

– Нет, – пробормотала та, переступив с ноги на ногу.

– Тогда идем, – распорядился Егор, наконец-то освободив дверной проем.

– Куда? – Олеся только что вышла из гардероба и опять остановилась.

– Не бойся. Не на крышу. Просто поможешь.

– В чем?

– В одном деле. – Тут, конечно, должен был последовать вопрос: «В каком?», но Егор не стал его дожидаться. – Ну, идем. Очень нужно. Здесь недалеко. Несколько остановок на автобусе.

Паша, увидев Олесю, поначалу опешил:

– Это она?

– Она, – невозмутимо подтвердил Егор.

– А что? – Фотограф задумчиво приподнял одну бровь, прищурился, наклонил голову сначала к одному плечу, потом к другому, бесцеремонно рассматривая девушку. – А может быть. Под требования подходит. И очень даже миленькая. А глазки какие! – Потом оглянулся, прислушиваясь к голосам в соседнем помещении. – Только сейчас не получится. Народ набежал. Придете завтра с утра? Сразу и на улице можно будет поснимать. В рабочее время там почти никого нет.

– Придем. – Егор утвердительно кивнул. – Не вопрос.

Но когда вышли из студии, Олеся напомнила:

– А школа?

– А что с ней без нас случится? – удивился Воронов и сам же ответил: – Ничего. – И опять поинтересовался: – Ты что, ни разу не прогуливала?

– Ни разу, – призналась Олеся.

Честно говоря, Егор и сам не был злостным прогульщиком. Обычно, чтобы загнуть уроки, пользовался хотя бы намеком на уважительную причину. Но сейчас уверенно заявил:

– Не волнуйся. Это совсем не страшно. – И дальше с видом знатока принялся объяснять: – Короче, завтра собираешься как обычно. Типа ты в школу. Но когда выходишь из дома, сворачиваешь в сторону остановки. Я тебя буду там ждать. Понятно?

Большая комната была поделена на две контрастные половины: белую и черную. На высоких, тонких ножках экзотическими цаплями стояли лампы. Разные. Самые обычные, напоминавшие настольную или прожектор, и похожие на четырехгранные зонтики: у одних все четыре стороны одинаковые, у других – две узкие, две широкие. Олеся прошла мимо них, чувствуя себя Алисой в Зазеркалье.

Зеркало тоже было. Только в другой комнате. Олеся сидела перед ним, пока худенькая разговорчивая девушка делала ей макияж и прическу, следуя наставлениям фотографа Паши:

– Надя, не увлекайся! Все должно быть натурально и естественно. Чтобы почти незаметно. Мне примерная школьница нужна, а не звезда глянцевых журналов.

Девушка снисходительно фыркнула и тихонько прошептала:

– А то я не знаю, что мне делать. Начальничек, блин.

– А шмотки ты притащила, которые я просил? – не унимался фотограф.

– Иди свою аппаратуру настраивай, – грозно глянула на него Надя. – Нечего подсматривать, как девушки красоту наводят.

Она демонстративно повернулась к Паше спиной, занялась своими коробочками, кисточками, щеточками. И все время болтала без умолку.

– Какое у тебя лицо хорошее. Чистое. Не в смысле – без прыщей, а вообще. И глазки какие! Красотка.

А Олеся смотрела в зеркало и думала: ну какая из нее красотка? Какая еще звезда глянцевых журналов? Даже если очень-очень постараться, не получится. Она обычная, как миллионы других, и отражение – тому подтверждение. Оно тоже смотрит недоуменно и растерянно.

Наверное, в какой-то момент они поменялись местами и Олеся оказалась по ту сторону зеркала. Потому что чем дальше, тем все более странным становилось происходящее. Непривычным, несообразным, но не скажешь, что совсем уж некомфортным.

Словно захватывающая игра. Сначала осторожничаешь, боишься ошибиться, вникаешь в правила, ожидаешь слов одобрения, а потом втянешься, увлечешься и уже не думаешь, что делать и как, само получается. И посторонние становятся своими, их присутствие перестает смущать. Это даже хорошо, что они рядом, не забывают лишний раз сказать, что все в порядке, что, даже если ошибся, не страшно. На то она и игра, чуди в свое удовольствие.

Щеки пылали изнутри и уши.

От сияющих одноглазых взглядов ламп. Даже когда Паша одну из них направил в потолок, все равно представлялось, что она посматривает искоса раскаленным добела зрачком.

От частых переодеваний. Сначала Олеся фотографировалась в собственной форме, потом в одежде, принесенной Надей.

От бесконечных перемещений.

– Подвинься влево. Буквально сантиметров на десять. Подбородок приподними. Не настолько же. Голову поверни. Не туда. Наоборот. Сумку закинь на плечо. А теперь сделай шаг вперед. Еще. Нет! Сначала вернись, где была. А теперь шаг.

Паша тоже метался по студии. Снимал стоя, присев на колено, даже лежа и забравшись на табуреточку. Менял освещение сам или заставлял Егора. Тот послушно выполнял распоряжения или сидел в стороне, прямо на полу, по-турецки сложив ноги. Пиджак давно снял, закатал рукава рубашки.

Белое полотно, черная стена. И правда будто перескакиваешь с клетки на клетку на шахматной доске.

– Олесь, улыбнись! Слишком широко не надо. Чуть-чуть. И глазами.

Не получилось. Непонятно почему. Олеся старательно растянула губы, и у Паши брови озадаченно выгнулись. Тогда она и поняла, что не получилось, и больше даже не пыталась.

– Ну Олесь, ну ты чего? Я же знаю, что ты умеешь! Видел! – воодушевляюще восклицал Паша, но Олеся словно окаменела.

Не улыбалось, никак. Словно жар внезапно сменился холодом и она заледенела. Движения стали угловатыми, деревянными, несуразными.

– Олесь, – протянул Паша жалобно, – ну что вдруг? Все ж отлично. Как надо. У тебя прям талант. Просто улыбнись. – И, не зная, что еще предпринять, обратился за помощью: – Егор, ну как сделать, чтобы она улыбнулась?

Егор, сидевший на полу, хмыкнул.

– Откуда я знаю? Пощекотать.

– А сработает? – Фотограф задумчиво глянул на Олесю, словно действительно прикидывал вариант.

Она замотала головой:

– Не надо!

Попыталась еще раз – опять растянула губы, но даже сама поняла, что вышло ужасно. Не улыбка, а кривой оскал. И Паша отчаянно простонал:

– Его-ор!

Тот решительно поднялся, направился к Олесе. Она надеялась до последнего, что он не всерьез, стояла – не убегать же, – а когда подошел совсем близко, все-таки не выдержала, попятилась. Но Воронов поймал ее за локоть, потянул к себе. Олеся вскинула на него глаза:

– Ну нет! Егор!

Он нахмурился строго:

– Тогда улыбайся.

– Я не могу.

– Тогда ничего не поделаешь.

Слова сопровождались частыми щелчками фотоаппарата. Паша не ждал, не останавливался, снимал. Зачем? Да еще при этом загадочно ухмылялся.

Олеся попятилась, дернула локтем, желая освободить его от пальцев Егора. Он отпустил, но другой рукой успел ухватить за бок, сжал. И правда стало щекотно. Олеся хихикнула, не сдержавшись.

– То, что надо! – радостно заорал Паша. – Олесь, зафиксируй. И встань нормально. Егор, а ты брысь из кадра. Там за перегородкой парта стоит. Тащи сюда. И стул.

И опять съемка, только уже сидя – за столом, на столе. Хорошо хоть, не под столом. И нескончаемые распоряжения:

– Локти поставь на парту. Подопри руками подбородок. Не сильно. Ну что ты его сплющила? Теперь смотри не на меня, в сторону, как будто в окно. На Егора. Лучше смотри на Егора. А ты встань, чтобы она глаза не опускала.

Олеся послушно смотрела на темную челку, падающую на лоб, или на воротник рубашки. Автоматически отметила, что верхние пуговицы расстегнуты, и опять смутилась.

– Ухо волосами прикрой. – Паша чего только не произнес, но именно эта фраза показалась самой странной. И ее продолжение тоже: – Почему оно у тебя такое красное?

Олеся скорее поправила волосы, сказала, оправдываясь:

– Это от света. У меня всегда так.

– Ясно, – откликнулся фотограф. Камера щелкнула еще несколько раз. – Ладно, заканчиваем. Немного передохнем, а потом пойдем на улицу. В парк хотя бы. Сейчас народу мало и освещение – то, что надо. – Стянул с шеи ремешок, покрутил головой и крикнул громко, рассчитывая, что будет услышан даже в самом дальнем помещении: – Надь, сделай кофе!

– Чай, – донеслось из глубины студии твердое, не принимающее возражений.

– Да хоть что, – легко согласился Паша, направляясь к арке, ведущей в другую комнату. – Лишь бы горло промочить.

Парк сверкал огнем и золотом осени, даже сочная зелень стриженой травы почти целиком исчезла под плотным ковром опавшей листвы.

Егор тащил Олесину школьную сумку. Когда уходила, родители еще были дома, и пришлось забрать ее с собой. А сам Воронов явился налегке, хотя и в форменном костюме. Сумел удрать с пустыми руками, не вызвав подозрений.

Народу и правда никого. Паша приглядел подходящий уголок парка.

– Без куртки не замерзнешь?

Олеся отрицательно мотнула головой. После студии, после яркого света ламп и свежезаваренного чая она до сих пор не остыла. Застегнула молнию просто по привычке, а иначе бы так и шла нараспашку. Лицо по-прежнему пылало, и ладони были горячими. Горяченными. Если взять в руки сосульку, она бы наверняка растаяла в один момент.

Куртку тоже сгрузили на Егора. Он сделал недовольное лицо, но не возразил.

И опять камера щелкала, фиксируя мимолетные мгновения, запоминая Олесю такой, какой она уже никогда больше не будет. Можно бесконечно повторять одно и то же движение, и все равно каждый раз оно будет другим и каждый новый миг будет другим. Только на фотографии он застынет, окажется неизменным. Олеся, идущая по дорожке, стоящая возле старой ивы, прислонившаяся к ее толстому стволу в крупных складках коры. Олеся с кленовым букетом, радостно подпрыгивающая, резко оглянувшаяся на неожиданный оклик, так что волосы взметнулись.

– А теперь посмотри на небо! – скомандовал Паша.

Олеся запрокинула голову, и тут, словно только того и поджидал, ветер пробежался по вершинам деревьев, срывая листья, и они закружились золотой вьюгой, посыпались на девушку, украдкой касаясь ее волос, плеч, рук.

– А-а-а! – восторженно выдохнул Паша, нажимая на кнопку спуска.

Один листочек спланировал прямо в ладони, и Олеся поймала его. Березовый – маленький, насыщенно-желтый, пергаментный, с аккуратно вырезанными зубчатыми краями.

В этом моменте было что-то особенное. Эффектный заключительный аккорд, после которого хочется тишины, чтобы услышать, как отголоски музыки, проникшей внутрь тебя, соединились с чувствами и мыслями. Паша выпустил аппарат из рук, тот качнулся на ремешке и замер, словно уставший человек, расслабленно откинувшийся на спинку кресла, прикрывший глаза. Точнее, один большой внимательный глаз, столько времени без устали подмигивавший Олесе.

– Ладно, ребят, заканчиваем. – Паша глянул на часы. – И так переработали, у меня уже молодожены скоро. – Повернулся к Егору. – Я вначале сам отсмотрю, потом тебе звякну. И мне кажется, все получилось. Если заказчик не одобрит, сильно обижусь. Но думаю, одобрит. Олесь, ты – супер. В общем, я пойду, а вы – как хотите. Можете еще погулять. – Он улыбнулся. – Пока.

Погулять? Ну да, наверное. Чтобы прийти в себя, перевести дух, может, даже закрыть глаза, а открыв, снова оказаться в привычном мире. Ведь то, что происходило последние три часа, – совсем другая реальность, Зазеркалье. Олеся раньше и представить не могла, что способна позировать перед камерой, почти не смущаясь. Нет, это точно не она. Антипод. Но стоит ли опять меняться местами?

Она опустилась на ближайшую скамейку, уперлась ладонями в сиденье.

Закрывать глаза или не закрывать? Возвращаться или нет? Остаться? Мир вокруг не так уж отличается от обычного. То есть совершенно не отличается. Те же деревья, та же трава, дорожки, небо в ажурной пелене облаков. И Егор тот же, как всегда. Он не стал садиться, зашел сзади, накинул Олесе на плечи куртку, облокотился на спинку скамейки:

– Ну и как тебе?

Олеся задумалась на мгновение и призналась честно:

– Как во сне.

– Во сне? – переспросил Егор, насмешливо улыбнулся уголком рта, а потом…

Протянул руку, отодвинул волосы, стремительно наклонился и прикоснулся к Олесиной шее. Не рукой. Сильно сдавил губами кожу, так что в какой-то момент стало даже больно, и вдох получился судорожным и слышным. Олеся отпрянула, хотела оттолкнуть Егора, но он и сам уже отодвинулся, выпрямился, засунул руки в карманы, глянул невозмутимо:

– Проснулась?

Она смогла только посмотреть, и, наверное, в ее глазах отразилась сразу тысяча самых разных чувств. А слов не нашлось, сказать не получилось. Но неужели Егор и так не понял бы, что Олеся хотела не ответить, а тоже спросить?

Может, и понял. Скорее всего. Но нарочно не обратил внимания на вопросы в ее взгляде. Задал свой, беззаботно-невинный:

– Домой-то идем?

Они встретились перед уроками на школьном крыльце, Олеся и Лара. Оказались перед ним одновременно и вместе поднимались по ступенькам. Они и раньше не обменивались «приветами», и сегодня Лара, не здороваясь, спросила:

– Тебя ведь тоже вчера в школе не было?

– Не было, – подтвердила Олеся.

Наверное, Лара ждала, что она сама назовет причину, но Олеся не собиралась делиться, и пришлось опять спросить:

– Почему?

– Ну-у… – Все равно она не скажет правду. Не потому, что стесняется, а потому, что всем не обязательно знать. – В больницу ходила.

– Понятно. – Лара усмехнулась, посмотрела пронзительно.

И дальше они шли вместе до гардероба и там уже наткнулись на Егора.

– Привет, – бросил он бесстрастно, сразу отвернулся, не выказав абсолютно никакого интереса.

Олеся расстегнула куртку, смотала с шеи шарф и поймала еще один Ларин взгляд, на этот раз въедливо-озадаченный.

– Это у тебя что?

– Где?

– На шее. – Лара произнесла эти слова медленно и четко, поморщилась брезгливо.

– На шее?

С какой стороны, Олеся определила не только по направлению взгляда. Ладонь поднялась неосознанно, накрыла то самое место, к которому вчера прикасались чужие губы, и сразу скользнула вниз, словно испугалась, что выдала тайну неосторожным движением.

– Ага, именно там, – презрительно подтвердила Лара. – Засос? Да?

– Чего, серьезно? – Егор моментально оказался рядом. – Я тоже хочу посмотреть. – Он протянул руку, отодвинул Олесины волосы, уставился с удивлением и любопытством, как будто действительно ничего не знал, уточнил у Лары: – Думаешь?

Но та его не слышала.

– Это теперь в больницах в обязательные процедуры входит? – поинтересовалась она зло и холодно, глядя Олесе в лицо.

Но тут опять вмешался Егор:

– Это ты о чем сейчас? Какие больницы?

Лара опять не удостоила его вниманием, не стала отвечать, даже не посмотрела в его сторону, выдохнула сердито, стиснула зубы, так что стало хорошо заметно, как напряглись мышцы на лице. Потом резко развернулась, зашагала к лестнице.

А Олеся почти не слышала разговора, не вникала в происходящее, потому что пальцы Егора, отодвинув волосы, не отстранились, легли на шею, обжигали касанием. Но он сам будто не замечал этого, проводил Лару взглядом, недоуменно пожал плечами и только тогда убрал руку. А потом произнес с невозмутимым видом:

– Долго тут стоять собираешься? Сейчас звонок будет.

И не стал дожидаться, ушел. А звонок прозвенел не совсем уж «сейчас», Олеся успела переодеться, дойти до нужного кабинета, даже усесться на место. А еще успела услышать разговор за спиной.

– Никто вчера не спрашивал, почему меня нет? – поинтересовался Леха у друга, но тот ответил вопросом на вопрос:

– А тебя разве не было?

– Ты и не заметил? – усмехнулся Томилин.

– Я тоже вчера не приходил, – признался Егор.

– И почему?

Короткая пауза заставила Олесю напрячься, взволновала ожиданием: «Скажет?»

– Паше помогал.

– А-а! – с пониманием протянул Леха. – А меня родители дома оставили. Они шкаф купили, сами ушли на работу, а я, как идиот, сидел. Сначала ждал, когда привезут, потом – пока соберут. Хотя я не против лишний раз школу загнуть. Тем более если родители сами разрешают.

Тут Олеся почувствовала легкий тычок в руку, и следом раздалось, обращенное уже к ней:

– Лесь! Никто вчера про меня не спрашивал?

Вот тогда и прозвенел звонок, заполнил все уголки школы громкой электронной трелью. Вовремя. И не пришлось отвечать, потому что в кабинет сразу вошла Светлана Сергеевна, сообщила с порога:

– Сегодня начнем с самостоятельной.

А после уроков опять объявилась Лара. Она поджидала Олесю в одном из небольших дворов, посреди которого торчал кирпичный прямоугольник трансформаторной будки. На серых металлических дверях сияли предупреждающие ярко-желтые треугольники с черными росчерками молний.

– Иди сюда! – проговорила Лара. – Дело есть.

Неужели опять собирается выспрашивать? Только Олеся все равно не будет ей ничего рассказывать. Пусть думает что хочет.

– Я не могу, – мотнула головой. – Тороплюсь.

– Куда же это? – прищурилась Лара. – Или, точнее, к кому? – И еще мгновение назад изогнутые в ухмылке губы выпрямились в прямую жесткую черту, и взгляд резанул холодом. – Иди сюда, я сказала! – выкрикнула Лара, но подскочила сама, схватила за ворот куртки, дернула к себе, с тропинки на узкую полоску асфальта, окружавшую будку, а потом толкнула в грудь изо всех сил.

Олеся впечаталась спиной в кирпичную стену. И затылком. В глазах на мгновение потемнело, и пальцы ослабли, выпустили ручку сумки. Та плюхнулась под ноги, и Лара отшвырнула ее пинком, опять вцепилась в Олесину куртку, только теперь двумя руками, прорычала в лицо:

– Ты же клялась, что у тебя с Томилиным ничего нет. Ты же мне обещала. Это так, да? Ничего нет?

Она опять сцапала ворот, рванула за него, словно пыталась отодрать его, добраться до шеи и, как в доказательство, ткнуть в оставшийся след. А вместе с курткой прихватила волосы. Тонкие иголки боли впились в Олесину голову, ворот вдавился в шею сзади. Ладони скользили по кирпичной кладке, чтобы хоть как-то удержаться и не завалиться на бок.

Это был даже не страх. Беспомощность. Мысли растерянно метались, и тело не слушалось. Как тогда, в детстве. Когда мама трясла ее и испуганно кричала: «Не молчи! Ну скажи хоть что-нибудь!» Но то была мама, а сейчас ведь совсем не обязательно терпеть. А что делать?

Олесе не приходилось драться, и давать сдачи не приходилось. Она никогда в жизни не оказывалась в подобных ситуациях, не знала, как поступить. Пыталась хоть что-то произнести, но Лара не желала слушать.

Не желала, ничуть. Лара хотела совсем другого: выплеснуть свое отчаяние, обрушить на кого-нибудь постороннего. Чтобы не только ей было нестерпимо больно.

– А ведь такую недотрогу из себя корчила! Размякла, да? Повелась. Специально в школу не пошли? Пока никого дома нет…

– Ты что делаешь? – прозвучало чуть в стороне, достаточно громкое и твердое, чтобы прорваться сквозь яростные вопли.

Лара повернула голову, проорала:

– Не лезь, Воронов!

Но Егор, наоборот, приблизился:

– Чего ты к ней прицепилась?

Голос был спокоен, но по-особому. За ровностью скрывалось умело сдерживаемое напряжение. Это сразу чувствовалось, но Лара только повторила:

– Воронов, не лезь! Не твое дело!

– А вот мое.

Последний шаг – и Егор оказался рядом с ней, ухватил за запястье, сдавил, оторвал от Олеси. Но другой рукой Лара по-прежнему сжимала ворот куртки и отпускать не собиралась, лишь сильнее стискивала пальцы.

– Отцепись! – велел Егор.

– Еще чего? – фыркнула Лара.

– Лучше отцепись, – повторил он.

Лара в ответ посмотрела с презрением и вызовом:

– А то что?

Егор не стал объяснять на словах, вывернул ей руку, резко завел за спину. Лара ойкнула и наконец разжала пальцы.

– Совсем идиот? – Она поначалу растерялась, и в голосе прозвучало не столько возмущение, сколько удивление. – Сам отцепись.

Но Егор не отпустил.

– Хватит уже виноватых на стороне искать, – проговорил жестко. – Иди с Томилиным разбирайся.

Лару задели его слова, она с шумом втянула воздух и выдохнула тоже с шумом. Ее удивление исчезло, уступив место обиде и злости.

– А чего вдруг… – Наверное, она хотела спросить, почему Воронов за Олесю заступается, но остановилась на середине фразы, сама догадалась: – Так это ты? Ты ей? А она такая добрая девушка, никому не отказывает? Сразу и с одним и с другим.

– Заткнись! – Егор сильнее вывернул ей руку.

Лара вскрикнула, дернулась и завопила:

– Отпусти, придурок! Больно же. Сломаешь.

– И что? – равнодушно поинтересовался Егор, но опять равнодушие оказалось только внешним, желваки ходили на скулах. – Может, я и хочу сломать? Чтобы ты больше не распускала.

Лара опять дернулась, лягнула, рассчитывая попасть в вороновское колено, но промахнулась и опять выкрикнула зло:

– Да отпусти ты!

Егор разжал пальцы:

– Катись. И только сунься еще.

Лара отскочила в сторону, демонстративно потерла руку и что-то зашептала себе под нос. Ее глаза горели ненавистью и презрением.

– А если никак не дойдет, – продолжил Егор безжалостно, – обратись к Лехе. Он тебя еще раз пошлет. Убедительней.

– Урод! – выкрикнула Лара и бросилась прочь.

Олеся по-прежнему прижималась спиной к стене и не верила в происходящее. Что и Лара, и Егор – те самые, кого она знала раньше. Или, скорее, не знала, совсем не знала. То были игры, маски? А настоящее открылось сейчас? Вылезло наружу, когда невозможно стало его удержать?

Егор шагнул к ней, а она только сильнее вжалась в стену. Неосознанно. Потому что внезапно представила, как он схватил Лару, как держал ее, заломив руку, и какое у него при этом было лицо. Чужое, незнакомое, напряженное, почти до неузнаваемости измененное злостью. Даже глаза потемнели, стали черными, мрачными и холодными.

Он заметил ее движение, произнося обеспокоенное: «Как ты?» – и мгновенно переменился. Сначала на лице отразились недоумение, неверие и «ты» повторилось вопросом, только уже другим:

– Ты… Ты что? Ты думаешь, я на самом деле сломал бы ей руку? – Егор приблизился вплотную, посмотрел в глаза. Олеся съежилась под его взглядом. – И ударить бы смог? И тебя тоже могу ударить? – Каждый новый вопрос звучал все громче и громче, бил по ушам. – Ты за кого меня принимаешь?

Он ухватил Олесю за плечи, придавил к стене. Неровности кирпичной кладки ощущались даже через одежду. Олеся не пыталась вырываться и оправдываться не пыталась. Потому что действительно так и думала. Не хотела, а думала. Она же видела. И чувствовала сейчас, с какой силой впиваются его пальцы в ее плечи. И ей больно. Ей тоже больно. И она зажмурилась, отвернулась, но спрятаться не получилось, крик стеганул по лицу:

– Открой глаза! Слышишь? Открой глаза! Посмотри на меня!

Словно взрыв оглушил, выбил из реальности. Присесть бы, сжаться, заткнуть уши.

Стена дрогнула от сильного отчаянного пинка, металлические двери отозвались гулом, и сразу плечи перестали чувствовать хватку чужих пальцев, но боль осталась, пульсировала, затихая.

И шаги по асфальту, тоже затихая, – все дальше, пока не растворились в обычных звуках улицы.

Представила себя на маяке. Потому что Яна сегодня сказала:

– Ты только не обижайся, но у меня порой такое чувство, что ты до недавнего времени жила далеко-далеко от людей. Где-нибудь в сторожке посреди леса. Знаешь, как у Куприна? Читала? У тебя и имя такое же. Олеся. Или на маяке на неприступной скале. Торчала там наверху и никогда не спускалась.

А что? Я бы правда пожила. И в сторожке посреди леса, и на маяке. На нем даже особенно.

Он высокий и действительно стоит на вершине скалы. К нему надо подниматься по узкой извилистой тропинке, и это довольно утомительно и трудно. Поэтому и желающих почти нет.

А внизу – море. Оно всегда разное: то небесно-голубое, то изумрудное, то металлически-серое, то чернильно-фиолетовое. И пена белыми кружевами. А на закате и на восходе – оранжевое или сиреневое. Или малиновое. А ночью иногда светится. И это очень красиво. Можно смотреть и смотреть часами, не замечая, как летит время.

И ведет оно себя всегда по-разному. Бьется волной о камни – то сердито, с размаху, плюясь пеной и норовя обрушить берег. То ласково, будто лижет. Совсем как собака.

Я бы обязательно завела собак. Двух. Или даже трех. Огромных, мохнатых. И крылатых.

Им бы, наверное, трудно было взбираться наверх, до площадки с прожектором по крутой длинной лестнице. А мне бы хотелось, чтобы, когда стоишь на площадке, опираешься о перила, свистнуть, и они бы прилетели, хлопая крыльями. А потом сидели бы рядом, высунув языки, и вместе со мной смотрели бы вдаль. На небо, на море, на горизонт. Теплые, мягкие, добрые, верные.

Я так ясно все представила, что даже забыла, где нахожусь, и, наверное, вид у меня был очень задумчивый. Или слишком мечтательный. И глупый. Потому что Яна засмеялась:

– Ну, все! Чувствую, ты уже снова не здесь. На маяке, да?

Ее смех совсем не обидный, и подколки не обидные. Наоборот, хочется рассмеяться вместе с ней, когда она, сложив ладони, изображает, как кричит в рупор: «О-ле-ся! Спус-кай-ся!»

– Лучше расскажи, как у тебя с мальчиками.

Никак. Ну, в смысле, обычно. Леша улыбается, помогает и достает разговорами. Зато больше не приглашает на свидания.

Нет, я не расстраиваюсь. Я правда не хочу с ним.

– А Егорка?

Он тоже как обычно. Проходит мимо, не замечает, не лезет с разговорами. Иногда скользнет взглядом. Случайно. Как по стене, по столу, по стулу, по доске.

Я не знаю. Ничего не знаю. Не хочу думать. Просто спросила у Яны, почему она его всегда уменьшительно называет. Та ответила:

– Чтобы больше не относиться серьезно.

А я опять спросила:

– Он тебе до сих пор нравится?

Яна руками замахала:

– Нет. Ты чего? Я даже сама удивилась. В какой-то момент как отрезало. Видимо, оно и к лучшему, что так хорошо ударило. Зато сразу все чувства отбило. – И засмеялась опять, а потом добавила: – Ну, еще, наверное, до сих пор смущаюсь, что правду ему сказала. Поэтому так легче называть: Егорка – словно он маленький. А я старше и умнее, и, значит, нечего и смущаться.

Я попробовала, а у меня даже про себя не получилось. Только «Егор». Почему?

Потому что отношусь серьезно? Нет. Не отношусь. Никак. Ну правда.

– А знаешь, – это Яна дальше сказала, – может, ему именно такая и нужна. Как ты. Которая на крутого парня не купится, а на грустного клоуна – запросто. Он, конечно, никому не рассказывает. Да и мне Леша по секрету сдал, так бы тоже не в курсе была. У него родители пару лет назад развелись. И не как нормальные люди, а с каким-то жутким скандалом, с дележом имущества. Они и Егорку через суд делили, с кем он жить останется. А он ни с кем не остался. Не маленький ведь уже был. Психанул, послал маму с папой и ушел жить к бабке. А чтобы от них и денежно не слишком зависеть, подрабатывает у знакомого в фотостудии. Помогает со съемками, но в основном снимки фотошопит – делает из уродов красавцев. Альбомчики оформляет, всякие там коллажи, рекламные баннеры для сайтов.

Значит, прошлый раз это его отец был. На машине. Который просил с ним поговорить. Который – «Неважно. Не бери в голову». А я даже никогда не задумывалась, что мои родители могут развестись. Не представляю. Мне всегда казалось, что они изначально были вместе, чуть ли не с рождения. И по-другому просто невозможно.

Они, конечно, ссорятся и ругаются иногда. Но я же с ними тоже ссорюсь. Это вовсе не означает, что я сразу убегу из дому и перестану считать их родителями. Редкие ссоры – это нормально.

Нет. Не могу представить маму и папу не вместе. И не хочу такое представлять.

Воскресенье оказалось пасмурным, небо нависало грязной серой ватой. Мама велела навести порядок в комнате, и Олеся стояла у окна, сжимая в руках трубу пылесоса, и прикидывала: если поднять ее, навести на небо и засосать всю эту скучную серость, сколько ее уместится в контейнере аквафильтра?

А содержимое его, наверное, окажется примерно таким же, как и при обычной уборке: вода и мокрые комки пыли. Ну, еще случайно прихваченный кусок радуги.

Олеся уже собралась включить пылесос, когда затрезвонил мобильник. Опять незнакомый номер, и никаких предположений. И полное замешательство, когда из телефона прозвучало:

– Это Егор.

Долгие секунды растерянного молчания, прерванные вопросом:

– Ты слышишь?

– Слышу.

– Сможешь прийти через два часа? – Он назвал место, добавил: – Только обязательно приходи.

– Ладно. Приду.

– Я буду ждать.

Нет, он не ждал. Олеся решила, что, наверное, явилась слишком рано. Она же специально вышла с запасом. А вдруг не сразу отыскала бы нужное место. Но она заметила еще издалека, пока шагала вдоль тротуара, маленький скверик на углу квартала.

Несколько раскидистых старых лип, засыпанный гравием пятачок земли, две скамейки по краям, а посередине – большая клумба, засаженная низкими розовыми кустами. Те еще пестрели цветами, насыщенно-алыми, такими яркими, будто в каждом сияла лампочка.

На одной скамейке сидела молодая мамочка, катала перед собой коляску, другая была свободна, только несколько желтых листов липы устроились на сиденье. Но Олеся не стала составлять им компанию, остановилась с краешку, осмотрелась.

Люди шли по тротуарам с обеих сторон улиц, но все не те, и даже в дальней перспективе ничего знакомого. Дома поблескивали оконными стеклами, поглядывали украдкой, а листья тихонько шелестели, шептались, обсуждали: «Когда же он появится?» И время тоже шло. Наверное, назначенное уже наступило. Или нет еще? Почему-то точно узнавать не хотелось. И казалось: ну вот сейчас, всего через минуту, он обязательно придет.

Минута, минута, еще минута. Солнце выглянуло на миг – полюбопытствовать, что творится, и ветер затих, замер в ожидании.

Егор же сам позвонил, сам. Хотя обижался и демонстративно игнорировал. А сегодня вдруг взял и позвонил. И голос у него был… нет, не печальный, не несчастный, не встревоженный. Глухой какой-то, странный. Это от него рождалась тревога. И беспокойство.

А вдруг с ним что-то случилось? Потому и не идет. Еще тогда случилось, когда позвал, а теперь стало намного хуже.

Олеся достала из кармана телефон. На цифры, показывающие время, не обратила внимания, сразу отыскала последнее соединение, ткнула пальцем в номер, скорее приложила мобильник к уху.

Заунывная песня гудков тянулась в бесконечность, пока не оборвалась тонким писком. Телефон сам прервал вызов. Посчитал, что уже достаточно, что дожидаться дальше не имеет смысла.

Не отвечает. Почему Егор не отвечает? Не может? И что делать? Искать его? А где? Вернуться домой и там маяться от неизвестности? Нет уж. Лучше здесь. Стоять, ждать, верить, что все хорошо. Что он придет. Обязательно. Он обязательно придет.

Надо позвонить еще раз.

Капля воды упала на экран телефона. Дождь. Весь день собирался, а пошел именно сейчас. Но ничего, он мелкий и редкий.

Олеся спряталась под липу. Листьев на ней осталось не так уж и много, но зато ветви густо переплетены. Почти и не каплет. Нажала на значок соединения.

Опять гудки. Безнадежными вздохами.

Ну как же? Ну! Пусть он ответит. Пожалуйста!

И пусть все будет хорошо. Только пусть все обязательно будет хорошо.

А дождь стал сильнее. Уже не капает, а льет, часто и густо. И веток над головой словно не существует больше. Не спасают. Будто стоишь под открытым небом.

Но Олеся все равно не уйдет. Потому что уходить никак нельзя. Уйти – это значит поверить в худшее. А в него верить не надо. Не на-до. Тогда оно и не случится.

Егор сидел за столиком в кафе и смотрел сквозь оконное стекло. Специально выбрал место, чтобы хорошо было видно и скверик, и лавочки, и деревья, и стоящую с краю девушку. Она притащилась раньше времени. Хорошо, что он тоже появился заранее, успел.

Ей и в голову не пришло заглядывать в окна кафе, пялилась в перспективу улиц: то одной, то другой.

Полчаса прошло. Не всякий парень остался бы стоять дольше, а уж девушка и подавно. Надулась бы и ушла. Но то нормальная девушка. У этой – ни обиды, ни разочарования, ни возмущения, только прежнее ожидание на лице. На что и решилась, так всего лишь позвонить.

Мобильник в кармане нервно задергался и замычал, словно немой, пытающийся что-то объяснить, – звук-то отключен, – но Егор проигнорировал его стенания.

На стекле появился тонкий прозрачный штрих. «Кажется, дождь собирается».

Новый звонок, и опять он не ответил. Хотя на этот раз мычание телефона раздражало. А дождь становился все сильнее. По стеклу побежали маленькие ручейки, искажая изображение.

Ну сейчас-то она точно уйдет. Ну!

Ну вот чего она? Совсем чокнутая?

И хоть бы кто-то из прохожих удивился, обеспокоился, подошел: «Девочка, у тебя все дома? Сходила бы, проверила. Гораздо больше смысла, чем под ливнем торчать». Но никому дела нет, бегут мимо. А может, и не видят вовсе.

Ду-ра. Какая же она дура! Даже полный идиот уже догадался бы, что его тупо развели. А она до сих пор ждет.

И он ждет, словно приклеился к стулу, сидит и повторяет про себя: «Сейчас она уйдет. Вот сейчас она обязательно уйдет».

У нее куртка без капюшона, и капли дождя долбают по макушке. А волосы слиплись в сосульки, приклеились к щекам и лбу. Но это почему-то совсем не уродливо. И не смешно.

Вот ведь черт!

Егор выскочил на улицу, едва не налетев на кого-то, искавшего спасения от дождя. Даже капюшон не стал надевать. Наплевать. И словно назло, одна капля, какая-то нереально крупная (наверное, свисала с края крыши, набирала объем, специально поджидая, когда кто-нибудь пройдет), угодила прямиком за шиворот, побежала вниз по позвоночнику, гоня мурашки.

Олеся не смотрела в сторону кафе, не заметила, откуда он появился. Но в последний момент – Егору несколько шагов до нее осталось – повернулась, встретила взглядом. Глаза широко распахнулись. Неужели от радости?

– Интересно, а если бы я совсем не пришел, ты бы так и ждала?

Она сначала беззвучно шевельнула губами, а потом все-таки произнесла:

– Но ты же пришел.

Егор только хмыкнул. А что тут скажешь?

– Я звонила, но ты не отвечал, – доложила добросовестно. Голос какой-то странный. Будто Олеся только что от стоматолога и ей вкалывали заморозку. – Я подумала, а вдруг с тобой что-то случилось.

– Не случилось.

Она согласно кивнула:

– Тогда… я домой пойду.

Ага. Еще двадцать минут под дождем. Хотя для нее это уже не принципиально, давно сравнялась по влажности с окружающей средой. И по температуре. Капля висит на бледном кончике носа, даже ресницы мокрые. А губы синие. По-настоящему синие – почти насыщенный ультрамарин. Потому и голос странный. Действительно замороженный, но не уколом, погодой.

– Нет. Не домой. Ко мне. Я живу тут в двух шагах. Идем.

Олеся не шевельнулась. Кажется, даже наоборот – намертво вкопалась в место. Или правда примерзла. Хотела возразить, уже начала говорить что-то вроде:

– Но…

– Я сказал идем.

Аккуратно двумя пальцами ухватил ее за рукав, дернул за собой. Послушалась.

Бабушка обрисовалась в прихожей, стоило щелкнуть замку, и застыла в дверном проеме. Брови у нее медленно поползли на лоб, а когда достигли возможной наивысшей точки, мгновенно вернулись на место, и лицо приобрело невозмутимое выражение, в вопросе не прозвучало особого удивления:

– Вы что, купались?

– Так дождь же, – Егор махнул рукой в сторону входной двери, – на улице.

– И вы специально стояли под ним и мокли?

– Ну вроде того.

– А… – начала бабушка, но продолжать не стала, красноречиво смотрела на нежданную гостью.

– А, это? – Теперь Егор указал в ее сторону. – Это Олеся. Одноклассница. Ей до дома далеко. Ну-у, в общем… пусть у нас обсохнет.

– Ну да, конечно, – согласилась бабушка. Егор и не сомневался, что она адекватно среагирует. Бабушка подошла ближе: – Олесь, ты снимай курточку. Я ее рядом с батареей повешу. И чайник сейчас согрею. И полотенце принесу, вытрешься. И… ох! – Она всплеснула руками. – Да у тебя и свитер насквозь мокрый. И джинсики. – С упреком глянула на внука.

А он-то при чем? Он же никого насильно под дождем не держал. Могла уйти в любую секунду.

Бабушка задумалась, еще раз осмотрела гостью, потом опять повернулась к внуку, распорядилась:

– Принеси Олесе одежду.

Егор уставился озадаченно:

– Какую?

– Выбери что-нибудь свое.

Новое распоряжение смутило еще сильнее.

– Так, может, лучше твое. У меня же… мужское.

– А у меня на двадцать размеров больше! – воскликнула бабушка с такой интонацией, будто выиграла соревнование. – С тем же успехом Олесю можно в простынку заворачивать. – И, видя, что внук по-прежнему нерешительно топчется на месте, пояснила: – Принеси футболку какую-нибудь и штаны. Спортивные. Ну те, которые тебе уже коротки. Они как раз на завязках.

– Ага, – кивнул Егор, поморщился недовольно и поплелся в комнату.

А эта Олеся стояла, даже слова за все время не выдавила. Словно зверушка безгласная. И тряслась. От холода, само собой. Но слишком уж она напоминала соседскую чихуахуа, маленькую, тонконогую, на нормальную собаку совсем непохожую. Та тоже вечно дрожала и пялилась на мир огромными испуганными глазами.

– Вот. – Егорова бабушка протянула полотенце.

Она была крупной – выше среднего роста, полная – и производила впечатление строгой. Но в глазах пряталась добрая смешинка, и ее присутствие ничуть не смущало. Хотя, может быть, это происходило оттого, что ни эмоции, ни мысли у Олеси еще не разморозились. В настоящий момент она ощущала только бившую ее неудержимую дрожь, которая выталкивала изнутри холод, заново разгоняла застывшую кровь.

– Вытрешься, а я пока чай организую. Или, может, ты как следует пообедать хочешь?

– Нет. Спасибо. Я дома… – Олеся остановилась на середине фразы, потому что зубы, если их не сжимать, выбивали дробь, и кажется, это было хорошо слышно.

– Иди в ванную, – посоветовала бабушка. – Там и переоденешься. А свое оставь. Я потом развешу. – Развернулась к дверям, ведущим в комнату, крикнула: – Егор! Ты где застрял?

– Сейчас, – прилетело в ответ.

Сам Егор появился гораздо позже, сунул Олесе сложенные аккуратной стопочкой вещи. Она взяла, на него не глядя, направилась в ванную.

Футболка с длинными рукавами и спортивные брюки. Так странно было надевать эту одежду. Не потому, что она мальчишеская, не потому, что чужая. В том-то и дело, что не просто чужая. Конкретно чья-то. Его.

Рукава, конечно, оказались длинны. Но так даже лучше. Олеся спрятала в них ладони, которые до сих пор оставались ледяными, скрестила руки на груди, поежилась. Потом уткнулась носом в собственное запястье.

Пахло свежестью и ароматной отдушкой. Потому что футболка чистая, еще не ношенная после стирки. Брюки тем более не ношенные, раз они малы. Но Олесе чуть-чуть длинноваты. Хорошо, что на манжетах внизу, не свисают до пола.

Все равно странно, и хочется остаться в ванной. Маленькое закрытое пространство, вполне надежное убежище. Защитная присказка: «Чур, я – в домике!» Только здесь никак не отогреться окончательно. Футболка слишком тонкая, тут шуба не помешала бы. И напольная плитка холодит сквозь тоненькие носки. Они сухие – ботинки оказались надежными, единственные не промокли, – но совсем не греют. И наверное, снаружи начнут беспокоиться, если Олеся надолго засядет в ванной.

Она вышла, и опять сразу появилась бабушка. – Вот тебе носки еще и кофта. Надевай, не стесняйся. Не слишком стильно, зато тепло.

Носки шерстяные, толстенные, а кофта тоже толстая и очень большая, при желании можно обернуться два раза. А еще колючая. Олеся запахнула ее поплотнее, и та защекотала шею. Зато почти моментально стало надежно и тепло, словно нырнула в горячую воду.

– А теперь пошли на кухню и – чаю горячего. Снаружи утеплили, теперь надо изнутри. Чтоб не заболела, – пояснила бабушка.

На кухне уже сидел Егор, держал большую кружку. Отпил, посмотрел поверх нее на Олесю и усмехнулся.

Бабушка и ей налила чаю. Тоже в большую чашку, но все-таки поменьше, чем у Егора, и позитивно-забавную: белую в крупный ярко-оранжевый горох – такая неправильная божья коровка. Поставила на стол.

– Вот, пей, пока горячий. Я лимон положила. Может, меду еще?

– Нет, – отказалась Олеся. – Я не люблю… – запнулась на последнем слове и договорила совсем тихонько: – Мед.

– Тогда вон конфеты или печенье.

Егор, по-прежнему глядя поверх кружки, выбрал одну конфету из вазочки, протянул:

– Держи.

Но Олеся замотала головой:

– Нет. Я пока… нет.

Схватила чашку и тоже спряталась за ней, сделала вид, что пьет, но только прикоснулась губами к краешку. От чая шел пар, и было немного страшно обжечься.

– Ой, ладно, – бабушка придала лицу выражение крайней озабоченности, – пойду твою одежду развешу. Пусть сушится. – И удалилась из кухни.

А Олеся все-таки решилась – осторожно отхлебнула чай, покрепче сжав пальцами чашку. Горячо, но не слишком. В самый раз. И кислинка лимона не навязчивая, а очень приятная. Тоже в самый раз. Но садиться за стол Олеся не стала, так и стояла, только развернулась к окну.

Дождь шел до сих пор. Капли сбегали по стеклу, рисуя кривые линии, и знакомое зрелище успокаивало. Но все равно никак не удавалось забыть, где Олеся сейчас находится и что Егор тут, совсем рядом, и смотрит. На нее.

То есть уже совсем-совсем рядом. Он поднялся из-за стола, подошел, встал чуть сбоку и сзади, произнес:

– И все-таки интересно, долго бы ты там еще торчала?

– Не знаю, – выдохнула Олеся прямо в чай. По его поверхности пробежали маленькие волны. Или это оттого, что чашка дрогнула, когда Олеся стиснула ее еще сильнее?

– Почему? – спросил Егор.

– В смысле «почему»?

Почему она не знает? Или почему у нее руки дрожат? Или…

– Почему не ушла?

– Ты же просил прийти. Обязательно, – напомнила Олеся. – И сказал, что будешь ждать.

– А ждала ты. Глупо. – В голосе прозвучало осуждение, а может, даже презрение. Но тут же раздалось полным противоречием: – Отогрелась?

– Угу. Почти.

Олеся уже не дрожала. Даже разожгло немного. Щеки и подушечки пальцев горели жаром, так что казалось – если бы кто-то до них дотронулся, обязательно бы обжегся. Словно слишком горячим чаем. Только где-то глубоко внутри еще жила частичка холода, маленькая льдинка, пока не успевшая растаять. Но и она уже плавилась, растворялась в тепле. А Егор, наверное, чтобы скорее избавиться от этого «почти», обхватил Олесины плечи.

Как тогда, на улице, только одной рукой, и к волосам не прижимался. Но отстранился уже через несколько мгновений, воскликнул недовольно:

– Блин! До чего колючая. Как ты терпишь?

Это он про кофту. Про кофту.

– Ты тоже, – само вырвалось.

– Что «тоже»? – не понял Егор.

Но Олеся молчала. Это была всего лишь мысль, возникшая внезапно, неожиданное сравнение, случайно произнесенное вслух. Олеся не хотела ничего подобного говорить. Она тоже немного растаяла от теплой одежды, от чая. А Егор, не дождавшись ответа, требовательно повторил:

– Что я «тоже»?

– Колючий.

Егор по-прежнему стоял за спиной, и Олеся не видела, как он отнесся к ее сравнению: обиделся, рассердился или, может, удивился. Молчал. А у нее не хватало решимости узнать, оглянуться, посмотреть в лицо. Зато опять вырвались слова, которые, наверное, говорить не следовало:

– Ты из-за родителей такой, да?

– Еще чего? – хмыкнул Егор. – Я просто такой. И не рассчитывай, не изменюсь.

Она и не рассчитывала, совершенно ни на что не рассчитывала. И нужно было обязательно сменить тему разговора, чтобы тот перестал смущать.

– Ты с ними совсем не общаешься?

Егор не стал выпытывать, откуда Олеся обо всем знает, произнес невозмутимо:

– Почему? Ты же видела. Общаюсь.

В том-то и дело, что видела: «Егор, постой! – Чего тебе? – Ну что за детский сад?»

– Разве это общение?

Его эмоции можно было угадать только по интонации, лица Олеся по-прежнему не видела. Сейчас, скорее всего, он недовольно кривит губы.

– Я не канат, чтоб меня перетягивать. Пусть успокоятся сначала, – произнес Егор с легким раздражением, а потом интонация поменялась, даже сочувствие промелькнуло: – А ты почему вдруг заинтересовалась? Твои тоже разводятся?

– Нет! – воскликнула Олеся поспешно. – Мои – нет!

Егор шагнул к окну, посмотрел сквозь стекло: – Дождь закончился.

Зачем он об этом сказал? Намекнул, что Олесе пора уходить? Или просто так, чтобы сказать хоть что-то, лишь бы не про родителей. Тоже захотел сменить тему. Или все-таки намекнул?

Ну почему у любого происшествия столько смыслов? И так трудно определить настоящий. Ошибиться гораздо проще.

Откуда-то издалека донеслись знакомые сигналы, постепенно становясь все громче. На кухне появилась бабушка с Олесиным мобильником в руке:

– Ответь.

Олеся мазнула пальцем по экрану, успела прочитать надпись: «Мама».

– Олисенок, – зазвучало в ухо, – ты уже дома?

– Нет еще. – Олеся ответила честно и сразу добавила: – Но уже иду.

– Мы тоже где-то через часик будем, – сообщила мама. – Не скучай. – И отключилась.

– Уходишь? – уточнил Егор, вроде бы безразлично.

И Олеся подтвердила:

– Да. Мне пора.

Только вот свитер и джинсы еще не просохли, и куртка не до конца, даже возле батареи.

– Может, все-таки еще у нас посидишь? – предложила бабушка. – Подождешь.

Но Олеся мотнула головой, возражая. Да и вряд ли вещи просохнут даже за ближайший час.

– Иди так, – предложил Егор, ухмыльнулся украдкой.

– А ты проводи, – тут же подхватила бабушка.

– Я? – Егор посмотрел с недоумением.

– Ну не я же! – воскликнула бабушка, распорядилась уверенно: – И дай Олесе свою жилетку. У куртки рукава длинны, а жилетка – нормально. А кофту лучше не снимать, чтоб теплее было.

– Ага! И можно сразу в цирк. Клоуном.

– Егор!

Упрек в бабушкином голосе никак не подействовал на внука. Да Олеся и не думала на него обижаться. Ее никогда особо не волновало, как она выглядит. Одежду обычно выбирала мама, в этом вопросе на нее можно было положиться. У мамы со вкусом все в порядке, а для Олеси главное, чтобы ей самой было удобно и комфортно.

Правда, сейчас не слишком комфортно. И наверняка не слишком красиво.

– Пойду твои вещи в пакет сложу, – объявила бабушка, скрылась в комнате, а Егор снял с вешалки жилетку:

– Надевай.

Потом они шли по улице, тоже совершенно мокрой после дождя, под небом, чуть насупленным, хмурящимся обрывками серых облаков.

Деревья, растревоженные порывами ветра, сыпали скопившимися на ветках и листьях каплями, и прохожие пока еще попадались редко.

Олеся спрятала подбородок в высоком воротнике, а Егор в очередной раз окинул ее критическим взглядом, произнес задумчиво:

– С девушкой-бомжом я еще не ходил.

Но Олеся опять не обиделась. Потому что слова прозвучали ну совсем не обидно. Как-то по-другому, сразу не определишь. Немного даже приятно. И весело.

Остановились возле подъезда. Олеся качнула пакетом со своей одеждой, зачем-то провела ладонью вдоль по жилетке, пообещала:

– Я верну вещи.

– Само собой, – откликнулся Егор. – Только в школу не приноси. Не хватало еще там с ними таскаться. Лучше домой. Жилетку, кофту и футболку верни, а штаны можешь себе оставить. На память. Они мне все равно коротки.

Штаны на память?

– Ну ладно. Я пошел. До завтра.

Да, завтра они обязательно увидятся в школе. Как обычно. И все-таки жутко странно и смешно – штаны на память.

Хорошо, что мама и папа уезжали в гости к кому-то из родственников, а Олеся вернулась домой раньше их и не пришлось объяснять, почему она в таком странном виде. Жилетку в прихожей Олеся снимать не стала, прошла в свою комнату прямо в ней.

Если оставить ее на вешалке, родители непременно спросят, что это и откуда. Причина первая. Но еще существовала и вторая. Может быть, главная. Не хотелось снимать.

Не надо выяснять почему. Просто не хотелось.

Олеся уселась на кровать, опять спрятала подбородок в воротник – с внутренней стороны он флисовый, мягкий и бархатистый, очень приятный на ощупь. И руки в карманы сунула. Так она и сидела, съежившись, не шевелясь, минут, наверное, пять.

Думала? Нет. Нисколечко. По крайней мере очень старалась – не думать, не анализировать, не предполагать. Бесконечно перебирала строчки недосочиненного стихотворения:

Они сами вертелись в голове, звучали на разные лады.

А последнее слово никак не выговаривалось. Ну никак.

Потом Олеся все-таки переоделась. Мокрые вещи развесила на батарее и на придвинутом к ней стуле, а другие, которые сняла с себя, засунула в пакет. И в шкаф. Брюки… Брюки тоже. Зачем ей они?

Но отнести решилась только через пару дней.

Долго настраивалась и представляла, как все случится. Вот она доберется до нужной квартиры, позвонит в дверь, а когда кто-нибудь откроет, отдаст пакет и сразу уйдет. Именно так: отдаст и сразу уйдет.

Егор в школе ни разу не напомнил про ее обещание, не поторопил. При встрече говорил «привет», сидел за спиной. Ничего особенного. Абсолютно ничего особенного. И в этом тоже: подняться по лестнице, позвонить, дождаться, когда кто-нибудь откроет дверь.

Открыл Егор. Олеся протянула пакет, начала говорить:

– Вот. Я принесла…

А он, вместо того чтобы забрать пакет, отступил назад:

– Проходи. Ну не стой ты. Проходи.

Олеся переступила порог, вошла в прихожую.

– Я вещи принесла.

– Ага, – кивнул Егор, захлопнул дверь. – Я и с первого раза понял. Поставь куда-нибудь.

Олеся пристроила пакет под вешалкой. Теперь можно было возвращаться домой. Как планировала. Почти. Она же не собиралась входить в квартиру, а вошла. Но между Олесей и дверью стоял Егор, смотрел с любопытством. И тихо было, совершенно тихо. Будто они одни.

– А бабушка твоя дома?

– Тебе она нужна?

– Нет. Не она.

– Я?

Ну зачем он подлавливает ее на словах? Не скрывалось в них никакого особого смысла. А нужен Олесе… нет, нужно. Ей нужно уходить. Вещи она вернула.

– Ты что, боишься? – усмехнулся Егор. – Неужели думаешь, что, раз никого нет, я на тебя наброшусь?

Не думала. Ни о чем подобном Олеся не думала.

– Я пойду.

– Да перестань. – Интонация больше не казалась колкой и снисходительной. – Ничего я с тобой не сделаю. Очень надо. Проходи лучше в комнату. Проходи! Посмотришь.

– На что?

– Увидишь. – Егор сам двинулся с места и Олесю прихватил по дороге, опять потянул за рукав: – Да идем же. Ну чего ты? Не трону я тебя, не бойся.

Комната была одна, но большая, разделенная на две части перегородкой из шкафов. И окон было два, в соседних стенах. Одно обычное, а второе – с балконной дверью.

– Садись на диван, – распорядился Егор, а сам исчез за шкафами, но быстро вернулся, неся в руках ноутбук. – Да садись ты. И может, снимешь все-таки куртку? У нас не холодно.

Он уселся на диван первым, на самую середину, устроил ноутбук на коленях. Олеся опустилась рядом, положила куртку на подлокотник. Егор придвинулся, не вплотную, чуть-чуть. Наверное, чтобы Олесе удобней было смотреть. Провел пальцем по сенсорной панели, двигая курсор, легонько ударил, разворачивая нужное окно.

Олеся увидела несколько папок. Последняя называлась очень странно: «Посмотри правде в глаза». И сразу захотелось узнать, почему так и что в ней. Но Егор открыл другую.

Фотографии. Те самые, с фотосессии в студии.

Егор немного повернул ноутбук, включил показ слайдов.

Снимки сменяли друг друга, одновременно похожие и разные. И Олеся на них была та самая и совсем другая, тоже одновременно.

Все-таки смотреть на себя со стороны – это что-то особенное. И предвзятого отношения больше. Других видишь постоянно, привык уже и легко позволяешь им быть разными, а от себя требуешь чуть ли не идеала. Чтобы всегда привлекательная, аккуратная и чтобы выражение на лице если не умное, то хотя бы не дурацкое. Но эти фотографии Олесе понравились.

Может, тоже неидеальные, при желании найдешь, к чему придраться. Только придираться не хотелось. А та, с осыпающимися листьями, вообще живая. И еще одна, на которой Олеся сидит за партой и смотрит в сторону. То есть не просто в сторону, а…

Олеся отвела взгляд от экрана:

– Почему они у тебя?

Егор посмотрел прямо и открыто, спросил тихонько:

– Неужели не понятно?

А дальше не торопился объяснять. Ждал, что Олеся сама догадается? Но у нее все мысли смешались, а предположения…

Предположения возникали настолько невероятные, что их озвучить казалось совершенно невозможным. Слова куда-то пропали. И Егор сам произнес:

– Когда тебя нет рядом, открываю и смотрю. У меня и в мобильнике одна на заставке.

И опять ничего сказать не получилось, только выдохнулось прежнее:

– Почему?

Егор медленно опустил глаза и… сдавленно хрюкнул, едва сдерживая рвущийся наружу смех.

– Да-а-а! – протянул, широко улыбаясь. – Ты всегда веришь всему, что тебе говорят? – Закрыл окно просмотра. – Паша, само собой, скинул, чтобы я обработал. А я тебе скину. Куда лучше? Во «ВКонтакт»?

Олесю сбила с толку внезапная перемена, даже осознать ее толком не смогла, выразить через чувства. Ничего еще пока не ощущала. Вот и прошептала растерянно и вроде даже виновато:

– У меня там странички нет.

Мама была против социальных сетей. Не интернета, а именно сетей. Как всегда, переживала, что Олеся случайно попадет под чужое влияние. Сколько уже писали о группах, подталкивающих подростков к самоубийствам. Да мало ли что еще.

– Ну или на «мыло». – Егор сам догадался, какой последует ответ, и не стал дожидаться, ввернул недоуменное: – Как ты вообще живешь? – А уже потом предложил: – Тогда на флешку. Компьютер-то у тебя дома есть? Представляешь, как флешкой пользоваться?

Олеся представляла. Только…

– Я пойду. – Она поднялась с дивана.

– Ты обиделась, что ли?

Олеся подхватила куртку и надела ее тут же, в комнате, направилась к выходу, но все равно пришлось выслушивать. Не затыкать же уши.

– Хочешь, чтобы я действительно на твои фотографии тайно любовался? Ну, я могу, если надо. Один час перед сном по пятницам. Достаточно? Могу и в телефон загрузить. На заставку твоего звонка. Тебя устроит?

Прихожая, дверь, и вдогонку:

– Лесь!

Не только ее имя, но и сам Егор.

Быстро открыть замок у Олеси не получилось, замешкалась перед дверью, а Воронов остановился позади, поинтересовался насмешливо:

– И что будешь делать?

Она дернула за какой-то рычажок, замок щелкнул. Олеся потянула на себя дверь, но пришлось сделать шаг назад, чтобы та открылась. Отступила и врезалась в Егора спиной, но тут же торопливо метнулась в сторону, просочилась в узкую щель.

– Лесь!

Восклицание слилось с хлопком двери и новым щелканьем замка.

Почудилось или действительно прозвучало? Да в общем-то уже без разницы. Пространство разделено. На две разные реальности, две параллельные реальности, которым не стоит больше пересекаться.

Многие в детстве, когда найдут на траве витую ракушку, положат ее на ладонь и напевают ласково: «Улитка-улитка, высуни рога!» Потому что очень интересно посмотреть, какая она особенная, ни на кого больше не похожая.

Обычно – чтобы посмотреть, но бывает и по-другому.

Наивная улитка поверит, выберется из надежного домика, а в нее сразу – тык острой соломинкой, желая проверить, действительно ли она настолько мягкая и беззащитная. И не понимают, не хотят понимать, как же от этого больно.

Десятый «А» дежурил. Уроки закончились, и большинство учеников уже разбрелись по домам, а «продленка» еще не вернулась с прогулки. Только десятиклассники бродили по школе, наводя порядок. Но не все – Леха с Егором торчали в классе.

Леха типа протирал доску, водил мокрой губкой по давно уже чистой поверхности, а Егор просто сидел. Спиной к двери, на первой парте ряда у стены, согнутыми в коленях ногами упираясь в другую первую парту, среднего ряда.

– Чего вы, опять рассобачились? – спросил Томилин, задумчиво наблюдая за движениями собственной руки.

– С кем? – уточнил Егор без всякого интереса.

Леха ухмыльнулся:

– И что, даже никаких предположений?

А ведь невооруженным взглядом видно: друг прекрасно понял, о ком речь. Но нет, уперто заявил:

– Никаких.

– С Лесей, – произнес Леха, по-прежнему не глядя на Егора.

Смотрел он исключительно на темно-зеленую поверхность доски, будто с ней и разговаривал. И без вариантов – она быстрей раскололась бы, а Воронов только хмыкнул.

– А почему я должен ссориться? С ней. Из-за тебя, что ли? Так как-то по фигу. Сдалась она мне.

Леха наконец-то бросил бесполезное занятие, опустил руку.

– То есть между вами ничего нет?

– А могло быть? – Егор скривил губы в усмешке. – Чтобы надо мной все смеялись? Она же стремная. И никакая. Рыба полудохлая. Что скажешь, то и делает. Что бы ни случилось, только глаза вылупит и молчит. Скучно.

Вот тогда Леха и посмотрел на друга:

– А ты в курсе, что она сейчас все слышала? Олеся появилась в дверях в тот момент, когда прозвучало ее имя. Словно специально подгадала. Увидела их и остановилась. И Леха нарочно не разворачивался раньше, следил за ней уголком глаза. Он не рассчитывал, что разговор вот так сложится.

– В курсе, – сообщил Егор. – В окне отражалась.

Теперь Леха развернулся к окну. Наверное, чтобы убедиться. Стекло действительно четко отражало и дверной проем, и даже открывающуюся за ним перспективу коридора. Но Олеси в ней уже не было. Убежала, все услышала и убежала. Об этом Воронов тоже прекрасно знал. И по-прежнему сидел ровно.

– А догнать ее не желаешь? – В Лехином голосе сами собой возникли осуждение и неприязнь. Не слишком сильные, но сдержать не удалось. А еще, пожалуй, снисходительная насмешка. – Заодно, может, чего новое увидишь. Наверняка сейчас-то она рыдает.

– Не. – Егор мотнул головой. – Не рыдает.

– Уверен?

– Уверен.

– А может, мне пойти глянуть? – предложил Леха, вопросительно приподняв бровь. – Вдруг все-таки рыдает. Интересно же. Заодно успокоить.

– Иди, – легко согласился Егор.

– И пойду.

– Так иди.

Леха вдавил губку в полку, так что доска дрогнула. И промолчал. Просто забрал сумку и пошел прочь из класса – совсем как друг просил. Ну а что? Если тому плевать и если он настаивает.

Бывают же такие люди. По глупости испортят что-то, потом мучаются, переживают. Но вместо того, чтобы исправить, пока еще не критично, разрушают до основания, до состояния, когда уже не подлежит восстановлению. Причем осознанно. Чтобы впредь не возникло причин для переживаний – ведь больше нечего будет терять.

Когда Яна позвонила и сообщила, что им надо встретиться, Томилин обалдел. Напрочь лишился дара речи. А иначе чем объяснить его долгое молчание? Настолько долгое, что ей пришлось спросить:

– Леша! Ты там не умер?

Томилин немного очухался, во всяком случае смог произнести:

– Нет! – Но потом добавил: – Еще.

– А планируешь, что ли?

Он опять ответил слишком коротко:

– Нет.

При его обычной болтливости это тоже выглядело крайне странно. И с чего Томилин так разволновался?

Вариантов напрашивалось два. Либо он тщательно подбирает слова, чтобы эффектно послать Яну подальше. Либо…

Да ладно! Второй из разряда невероятного. Не может Леха, признанный красавчик и сердцеед, до сих пор по ней сохнуть. Это просто самолюбие взыграло, льстиво напевающее: «Ты самая неотразимая. Ты лучше всех. Он до сих пор тебя любит. До сих пор по тебе страдает».

Да-да-да. Нашли дурочку. А Яна еще и заслушалась, совсем забыла, зачем звонит.

– И Егорку с собой прихвати.

Леха опять ответил не сразу. Несколько секунд молчал, а потом произнес:

– А его зачем?

И вроде бы в голосе прозвучали недовольство и разочарование. Или Яна опять придумывает, выдает желаемое за действительное?

– Надо, Леш, надо.

Она старалась говорить насмешливо и даже чуть холодно. Потому что реалистка, не идет на поводу у глупых фантазий. Больше не идет. Хватит уже обламываться.

– Ладно.

Опять – недовольство и разочарование. Кажется-мерещится. Но не стоит поддаваться заблуждению. Перед глазами – наглядный пример. Собственный. И чужой.

Одни беды от этих мальчиков. Именно от этих, конкретных, а не вообще от всех.

Ну хорошо, надо оставаться справедливой. Яна сама тоже виновата. Потому что честной следовало быть, в чувствах честной. Пусть и не перед всеми подряд, но перед теми людьми, которые для тебя по-настоящему значимы, – обязательно. А главное – перед собой.

И все-таки отчего Леха расстроился, когда Яна про Воронова вспомнила? Неужели и правда поначалу подумал, что она его на свидание приглашает? Обрадовался.

Да ну. Не может Яна ему до сих пор нравиться. Она и причину расставания специально назвала такую, чтобы Леха сильно обиделся и не искал потом поводов для встречи, не пытался выяснять отношения и мириться. Скорей бы утешился с какой-нибудь из своих преданных поклонниц. Ведь на него девушки гроздьями вешаются. Выбор огромный, хоть каждый день меняй.

Наверняка он вычеркнул Яну из своей памяти уже через неделю. Или даже раньше. Вот и нечего зря выдумывать, иллюзии радужные строить. Все не так. Потому Яна и позвонила, потому и договорилась о встрече.

И как только подошла к парням, сразу произнесла:

– Ну и что вы наделали? А? Вы вообще можете о ком-то еще думать, кроме себя?

Уставились они на нее оба, а ответить сумел только Воронов:

– Тебя укусили, что ли, пока до нас шла?

– Смешно! – воскликнула Яна и едва в ладоши не захлопала от «бурного восторга». – Молодец, Егорка. Веселись. Как обычно, да? Главное, вам развлечься. А что с другими будет – плевать!

– Да о чем ты? – опомнился Леха.

– О ком, – поправила Яна. Кажется, когда-то подобное уже было, слова звучали похожие. Повторяется. Ну и пусть. – Об Олесе. Помните еще такую? – Девушка переводила требовательный взгляд с одного на другого. – Почему вдруг она стала такая замороженная? Из дома не вылезает, даже по телефону нормально не разговаривает.

– Да она всегда такая была, – напомнил Егор с нарочитым безразличием.

– Не такая!

Воронов глазки темные закатил, поинтересовался снисходительно:

– А ты что, шефство над ней взяла? С чего бы? Как же он раздражал!

– С того бы! – Яна не утруждала себя подбором умных фраз. Сойдет. – Должен же кто-то защитить ее от вас, дураков. Она забавная такая. А вы… вы – уроды, для которых важнее в очередной раз выяснить, кто из вас круче.

Леха попробовал оправдаться, заявил:

– Да я вообще ни при чем. Давно уже не вмешиваюсь.

Егор глянул на него с недоверием:

– Разве ты не побежал ее утешать?

Он попытался произнести эти слова равнодушно, даже презрительно. Только все равно стало заметно, как напряглись желваки у него на скулах.

Леха хмыкнул:

– Очень мне надо. – И передразнил, повторив не так давно услышанное: – Она же рыба полудохлая. Ску-учно.

Яна сразу догадалась, что это не его собственные слова, что он Воронова копирует, и потребовала, желая внести еще большую ясность:

– А поподробней?

– Ну давай, рассказывай, прогибайся, – снова глянул на приятеля Егор. – Может, перепадет чего. В награду.

Отвернулся. Мог бы и уйти. Но не ушел. А Леха тоже мог бы – промолчать. Так бы и сделал, если бы Воронов не высказался уничижительно. Сам напросился.

Леха, конечно, особо не увлекся подробностями и театральными эффектами, обозначил в общих чертах содержание разговора и напоследок добавил:

– И он знал, что она все слышит.

– Понятно, – медленно проговорила Яна. – Похоже, кое-кто начал влюбляться. И жутко перепугался. Да? Ну еще бы! У нас же тяжелая детская травма. Мы же в чувства не верим. А я чуть не забыла.

Она понимала, что перегибает, что ее откровенность слишком жестока, но остановиться не получалось. Может, как раз потому, что все это действительно необходимо было произнести. Вытащить потаенное наружу, чтобы как следует разглядеть и осознать.

– Ведь у родителей тоже поначалу большая и светлая любовь была. Да? А чем закончилось? Ненавистью, судом. Никак не могли поделить машину, квартиру, сыночка.

– Заткнись! – Егор долго держался, старался сохранить на лице безразличное выражение, но все-таки не вытерпел. – На себя посмотри. Давно ли правильной стала?

В глазах – злость. А еще – обида. Сильная, слишком сильная. И Яна замерла, стиснула зубы, испугалась.

Сейчас ведь выложит, почему она Томилина бросила. Отплатит правдой за правду.

Но ведь это неравноценно. Она же Воронову на него самого глаза открыла. Даже не так – вслух высказала очевидное, то, что тот и сам давно знал, только принять не решался. А Леха, он же до сих пор в неведении, не понимает истинных причин расставания. А когда поймет…

Ну… Для него же это еще обидней будет. Гораздо обидней, чем даже намеки на непроходимую тупость. Но дело не только в нем. В Яне.

Жутко не хочется предстать перед Томилиным безответно влюбленной дурочкой, точно такой же, как те, что вьются вокруг него толпами. Пусть и в другого влюбленной, но все равно же. В чем разница-то?

Такая, как все: глупая, навязчивая, жалкая. Девушка из массовки. Ничуть не особенная.

Если Воронов хотя бы заикнется, Яна тогда… Она не успела придумать, что тогда сделает, потому что вмешался Леха:

– Гор, ты поосторожней со словами-то.

– А что? Боишься, Яночка расстроится? Она тебя отшила, но тебе все равно неймется. Готов ради нее на задних лапках скакать.

– Гор, я серьезно. Думай, прежде чем сказать.

– Да я-то всегда думаю. В отличие…

– Ну, от кого? От меня?

Дальше Яна и слушать не стала. Там уже смысла в словах – по минимуму. Главное – интонации, главное – взгляды. И нарастающее напряжение. И представить, что сейчас случится, абсолютно нетрудно.

Еще чуть-чуть. Последние пять секунд до взрыва.

Первым, как обычно, не выдержал Егор. Без особого замаха въехал Томилину в челюсть. Леха даже не удивился, будто на подобное и рассчитывал, просто выжидал, когда друг сорвется. Среагировал мгновенно, ответным. Яна не ахала, не вскрикивала и вмешаться не пыталась. Даже вздохнула с облегчением, когда поняла, что тайна останется тайной, и наблюдала с любопытством, как парни друг друга лупят. Только один раз болезненно поморщилась и ойкнула, когда у Егора из носа выкатилась темно-красная кровавая капля, растеклась по губам.

Очередной обмен ударами, и парней расшвыряло в разные стороны. Они стояли, нетвердо держась на ногах, переводя дыхание, сердито поглядывали друг на друга.

– Ну что, отвели душу, тетерева на току? – поинтересовалась Яна, и оба взгляда достались ей, тоже, надо сказать, не очень добрые. Но девушку они ни капли не смутили. – А вы, кстати, из-за кого дрались? Из-за меня или из-за Олеськи? Или каждый за свое? – Ответа она не дождалась, да и не надеялась. Качнула головой сочувственно, распорядилась: – Томилин, иди сюда.

Леха послушно приплелся, застыл перед Яной.

– Мой герой!

Она достала из сумки упаковку бумажных платков, ухватила Томилина за подбородок, осторожно промокнула текущую из его разбитой губы кровь.

Леха сносил терпеливо. Или нет. Скорее не сносил – тащился, млел от удовольствия, даже глаза прикрыл. Яна повернулась в сторону Воронова:

– А ты, Егорушка, сам виноват, что некому твои сопли подобрать.

– Да пошла ты, – огрызнулся Егор, но уже без злости, шмыгнул носом.

А все-таки не разболтал о признании. И не разболтает никогда.

– Платочек дать? – не унималась Яна.

– Отвали! – Егор напоказ вытер кровь рукавом, сунул руки в карманы, развернулся и потопал прочь.

Яна и Леха проводили его взглядами, а потом… потом посмотрели друг на друга.

– Знаю, – проговорил Томилин, и его голубые глаза блеснули незамутненной чистотой. – Может быть, я и тупой. Но зато красивый. А еще добрый. И надежный.

«И обаятельный», – мысленно добавила Яна и рассмеялась. Тоже мысленно. Как же он забыл про «обаятельный»? Или просто поскромничал?

– И знаю, что тебя бесит, когда кто-то умнее тебя. Ведь так?

– Так, – согласилась она.

– Вот видишь, – победно заключил Леха. – Значит, я для тебя самый подходящий вариант.

На этот раз Яна не торопилась сразу соглашаться, глубоко вздохнула, протянула задумчиво:

– Ну… посмотрим.

Леха довольно улыбнулся, его губы широко растянулись, но тут же дрогнули.

– Больно, – сообщил он жалобно, страдальчески изогнув брови.

И Яна опять протянула к нему руку с платком. Хотя, наверное, лучше бы без платка. А у Томилина отчетливо на лице было написано, что он вообще предпочел бы не руку.

Когда Егор вернулся, бабушка уже была дома. Вышла в прихожую, наверное, сообщить хотела что-то свое, ошеломить его прямо на пороге, но сама остолбенела:

– Что с тобой?!

– А что?

Бабушка дотронулась до его лица.

– Это у тебя кровь?

– Наверное.

Егор мельком глянул в зеркальную дверцу шкафа. Ну правильно. Не вытер, а только размазал. Бурая полоса тянулась от носа вдоль щеки.

– Подрался? – предположила бабушка спокойно. Не запричитала, не бросилась оказывать первую помощь и ругаться не стала. – Из-за Олеси, что ли?

– Ну почему из-за нее-то? – опять начал злиться Егор. – Далась она вам всем!

– Нам? – уточнила бабушка. Во взгляде – таинственная многозначительность, уголки губ ползут верх.

– Только вот не надо так улыбаться. С пониманием.

– Но…

Егор слушать не стал, рванул в ванную, хлопнул дверью, даже замком щелкнул нарочито громко. Крутанул кран, набрал в ладонь воды, плеснул в лицо. На засохшую кровь никак не подействовало, зато холодные струйки побежали по шее, забрались под ворот свитера. Егор сдернул с крючка полотенце, принялся сердито тереть щеку, глядя в глаза своему отражению в висящем над раковиной зеркале.

Не надо ему ничего объяснять, он и сам все знает. Давно уже знает. Потому и бесит. Особенно вот это – чужое, снисходительно-назидательное: «Даже нам, со стороны, прекрасно видно. Неужели ты сам до сих пор так и не увидел? Посмотри правде в глаза».

Ну смотрит. И что?

А бабушка никуда не ушла, так и дожидалась возле ванной, когда внук выйдет. Собиралась донимать наводящими вопросами и красноречивыми взглядами? Но она заговорила совсем о другом. Наверное, как раз о том, о чем хотела сообщить с самого начала.

– Отец приходил. Ждал тебя, не дождался.

– Что-то новенькое хотел сказать? Или все то же?

– Егорушка… – вкрадчиво начала бабушка.

Но внук перебил, поделился своей новостью, в комплект:

– Мама тоже звонила. Раз десять. Упрашивала к ней переехать. И папа?

Но бабушка упрямо повторила:

– Егорушка, послушай…

Нет, он опять не стал слушать:

– Бабуль, вот скажи. Ты-то как думаешь? Я им действительно нужен? Или это только для того, чтобы другому нос утереть? Кому достанусь, тот круче?

– Вот и поговори с ними. Не убегай. Разберись. Главное, определи, что тебе самому надо.

А что ему надо?

Да чтобы оставили в покое. Все. Вообще все. Шею неприятно защекотало холодом. Видимо, Егор не до конца вытерся в ванной. Еще одна капля, неподвижно застывшая до времени, только сейчас опомнилась, скатилась вниз. Опять под ворот. И сразу до мурашек.

Как тогда, в дождь.

Дождь еще ночью начался. С грозой. Хотя, может быть, осенью уже гроз не бывает, но я слышала, как гремел гром. Потому и проснулась.

Гром ни с чем не спутаешь. Он огромным тяжелым шаром катится по небу, прыгая по тучам как по кочкам, и постепенно исчезает вдали. А шум дождя – ровный, монотонный и шелестящий. Под него обычно хорошо спится. А тут я никак не могла заснуть.

Даже не лежалось. Наоборот, хотелось что-то делать. Куда-нибудь пойти, или побежать, или передвинуть мебель.

Вот да, ничего умнее я придумать не могу, кроме как передвинуть мебель. Посреди ночи. Соседи бы жутко обрадовались и, конечно, прибежали бы возмущаться. Но родители прибежали бы раньше. Интересно, что бы они сказали.

А мебель я все-таки передвинула. Стул. Поставила его к окну, чтобы забраться на подоконник. Он широкий, на нем удобно сидеть. И я сидела, согнув колени, прислонившись щекой к стеклу. И смотрела. На ночь.

На улице было пусто. Абсолютно пусто. Совсем-совсем никого. Даже ни одной машины за все время не проехало. И окна в домах все до единого были темными. Только фонари светили. Специально, чтобы дождь знал, куда идти. Я бы с ним тоже куда-нибудь пошла.

Куда-нибудь – нормальное направление. Оно зависит от очень многих причин. От настроения, устремлений толпы, от попадающихся на глаза мелких и больших деталей. Например, от едва заметной тропинки, которая ответвляется от основной дороги. Или от спешащей по своим делам собаки. Или увиденного в далекой перспективе незнакомого кусочка улицы.

Но выходить ночью из дома немного страшно. Я не решилась. Да и в пустоте улиц было что-то особенное. Как предчувствие чуда. Или, скорее, ожидание.

Ага, так и казалось, что сейчас обязательно что-то случится. Как в книжках. Тишина, покой, безлюдье, и вдруг…

Дождь стал тише, из ливня превратился в легкую морось, неподвижно висящую в воздухе. Из-за нее вокруг фонарей появились сияющие ореолы. Но ничего не случилось. Совсем ничего. Красиво мерцающая картинка. И все.

А в школу я не ходила. Сказала маме, что плохо себя чувствую. Она сразу заставила мерить температуру, но у меня даже тридцати шести не получилось. Тогда мама разрешила мне пересидеть дома до понедельника. Тем более была пятница, а субботу нам сделали неучебной. Я уже забыла почему.

Пойду в школу в понедельник. Правда пойду. А что такого?

Стекло под щекой сначала было очень холодным, а потом нагрелось и почти не чувствовалось. Зато я сама начала замерзать. Наверное, все мое тепло перешло в окно, а от него – в уличный воздух.

А вдруг вслед за теплом потянется душа? Тоже просочится наружу, растворится в водяной взвеси. Мое человеческое тело останется жить обычной жизнью, но я настоящая буду дождем. И никто-никто не догадается об этом. Но и не надо.

Пусть думают: вот она – Олеся Ерганова, торчит в одиночку за своей партой. Странная, пришибленная, скучная, никакая. А это не я. Это то самое «пустое место», тело без души, и ему плевать на чужие слова и мнения, оно все равно ничего не понимает. Ему ничего не нужно. Никто не нужен.

Вообще-то мне тоже никто не нужен. Мне хорошо одной. Действительно хорошо. И пусть будет как раньше. Как в прошлом году, и в позапрошлом.

Я одна. Все.

Мой идеальный мир – как раз тот, который я вижу за окном. Пусто, безлюдно, тихо. И дождь. Остальное – лишнее. Не надо.

Долго сидеть без движения рядом с окном слишком холодно. Я сильно замерзла. Слезла с подоконника, забралась в кровать, но не легла, а села. Завернулась в одеяло с головой, только лицо открытым осталось. И дрожала, пока не отогрелась.

Что потом – не помню. Наверное, все-таки легла и заснула. А может, сперва заснула и оттого упала.

Разбудила меня мама:

– Олисенок, ты почему до сих пор дрыхнешь? Уже почти двенадцать. Нормальные люди обедать собираются, а ты еще не завтракала.

А папа сказал:

– Да пусть отсыпается, раз лишний выходной выдался. Надо пользоваться возможностью.

Но мама уже придумала другую причину и разволновалась:

– Ты, Олеська, случайно, не заболела? Вчера же плохо себя чувствовала.

Сбегала за градусником и опять заставила меня температуру мерить. Но в этот раз она оказалась самой нормальной: тридцать шесть и шесть. А дождь так и не закончился, лил и лил. То затихал, то опять усиливался. Небо было неравномерно серым, как бумага для пастели, но почему-то никто не захотел нарисовать на ней солнце.

– Иди позавтракай, – велела мама.

Есть совсем не хотелось, но я встала, натянула шорты, пижамную футболку переодевать не стала, отправилась на кухню, налила воды в чашку. Я же дождь, мне ничего другого не нужно.

Папа стоял у окна и смотрел на улицу.

– Ну надо же, – сказал, – третий раз выглядываю, а он все торчит на одном месте. Льет, а он стоит, не уходит. Подрасти, что ли, пытается?

Я сначала не поняла, о чем папа говорит, тоже подошла к окну, тоже посмотрела.

Льет. Стоит. Не уходит. Он?

Нет, не буду выдумывать. Со спины все одинаково выглядят. Особенно когда в капюшоне.

Ну почему сердце так бешено бьется и не желает успокаиваться? А пальцы с трудом удерживают чашку. Просто же показалось. Глупые мысли. Очень-очень глупые. И еще тысяча раз «очень».

Он же сказал, что я стремная, что со мной стыдно. Тогда зачем ему здесь стоять? Да еще мокнуть. Бессмысленно.

Может, это вообще взрослый мужчина. Ведь не разберешь, не видя лица. Только по фигуре. А куртка… Да очень многие носят черные куртки.

Нет. Нет-нет-нет. Так не бывает.

А он повернулся. Тот, кто стоял на улице под дождем.

Неужели почувствовал, что я на него смотрю? Запрокинул голову, отчего капюшон съехал, и тоже посмотрел. На меня.

– Ты куда? – крикнул папа вдогонку.

– Я сейчас. Я сейчас вернусь, – пробормотала Олеся, сдернула с вешалки куртку. Под руку попалась мамина, но – неважно.

Открыла дверь, толкнула ее, выбежав из квартиры, но, наверное, слишком слабо. Дверь так и не захлопнулась.

Ну и ладно.

Олеся прыгала по ступенькам, и задники домашних шлепанцев звонко щелкали по пяткам. Олеся не боялась, что шлепки слетят, что она может споткнуться и упасть.

Не может.

Главное, пусть не окажется самообманом то, что она увидела из окна. Вот выскочит она из подъезда, а там… там пусто. Ни-ко-го. Как ночью.

Не будет такого.

Улица дохнула холодом и сыростью, словно ватой забила уши монотонным шелестом дождя. Олеся ничего этого не заметила, не ощутила, не услышала. Только увидела.

Егора. В нескольких метрах от подъезда.

Она не задумываясь выскочила бы под дождь, если бы он не произнес:

– Стой! Дальше не ходи!

Егор подошел сам, встал на крыльцо, под защиту крыши.

Он. Точно он. Так близко не ошибешься, а между ними всего шаг. Сейчас – всего шаг.

Куртка блестит от дождя, в волосах капли.

– Ты же весь мокрый!

– Я знаю. Ну и что? – Егор улыбнулся уголком рта, хмыкнул. – А ты в шортах. Сейчас опять замерзнешь. – Помолчал секунду. – Я бы тебя обнял, но… – Вынул из карманов руки, развел их в стороны, демонстрируя очевидное: как дождевые капли падают с рукавов. – Хотя…

Он ухватился за бегунок молнии, торопливо дернул его вниз, сбросил куртку прямо под ноги. Шагнул к Олесе и все-таки обнял. Прижал к себе, уткнулся носом в волосы и прошептал прямо в ухо:

– Я ждал. Так и знал, что ты выйдешь.

Я люблю дождь. И мне всегда кажется, что те отрывистые штрихи и кривые линии, которые он рисует на оконном стекле, это зашифрованное послание. Разгадаешь его – и все у тебя будет хорошо.

Еще я спросила у Егора, что в той папке со странным названием. Он объяснил.

Это Паша сложил отдельно снимки, тоже с фотосессии. Где мы вдвоем. Не позировали, а просто случайные моменты. И сам подписал, специально для Егора.

Когда смотрю на них, отчего-то волнуюсь. Они… они такие. Я, наверное, не смогу объяснить. И показать их никому не смогу. Потому что не хочу. Потому что они только для нас. Двоих.

А стих у меня все-таки получился и уже легко произносится целиком. Весь, до последнего слова.