Настоящая работа призвана хотя бы в малой степени удовлетворить интерес читателя к истории крестоносного движения и познакомить его с малоизученной в отечественной историографии эпохой поздних крестовых походов, которая приходится на конец XIII–XVI вв. Работа представляет собой как научное исследование эпохи крестовых походов и роли в ней королей Кипра, так и содержит учебный материал, необходимый прежде всего для студентов. Работа состоит из введения, в котором дана общая характеристика эпохи крестовых походов, и очерка, посвященного истории королевской династии Лузиньянов на Кипре от Ги де Лузиньяна — основателя королевства, до ее последнего представителя Жака II, вскоре после смерти которого последовала аннексия острова Венецией,

Особенно подробно мы остановились на личностях двух наиболее выдающихся королей — Гуго IV и Пьера I Лузиньянов, — сыгравших (каждый по-своему), наиболее заметную роль в истории крестоносного движения позднего Средневековья. Для того чтобы почувствовать дух эпохи поздних крестовых походов, ощутить отношение современников к деяниям кипрских королей-крестоносцев, мы обратились к сочинению самого известного кипрского хрониста Леонтия Махеры «Повести о сладкой земле Кипр». Это один из самых интересных источников по истории средневекового Кипра. Через призму видения и ощущений Леонтия Махеры зримо раскрываются и личности кипрских правителей, и события, связанные с их деятельностью. Крестоносная активность кипрских королей приходится на XIII–XIV вв. В связи с этим мы сочли необходимым поместить в приложении полный перевод как первой, так и второй книг источника.

Полного перевода «Повести», написанной на кипрском диалекте среднегреческого языка, на русский язык не существует. В учебном пособии «Крестоносцы позднего средневековья: король Кипра Пьер I Лузиньян», изданного нами в 1998 г., был представлен перевод второй книги хроники, посвященной царствованию этого монарха. Настоящая работа прямо продолжает предыдущую, благодаря переводу первой книги хроники. Вместе с тем, не только продолжает: переработана, значительно расширена и дополнена вводная часть. Как и прежде, работа предназначена для проведения семинарских занятий и подготовки лекционных курсов по истории средних веков. Однако при использовании представляемой работы возможности освещения и анализа событий крестоносного движения и истории государств крестоносцев, существовавших на Востоке, существенно увеличиваются. Материал хроники Леонтия Махеры может быть использован студентами для написания докладов и курсовых работ по истории одного из самых крупных и сильных государств крестоносцев, созданных на Востоке — королевства Кипр. В этой связи работа может служить учебным пособием.

Слова самой искренней благодарности я выражаю своим коллегам и организациям за всестороннюю поддержку и помощь в работе над этой книгой: академику РАН С. П. Карпову (Москва, МГУ им. М. В. Ломоносова), доктору исторических наук А. Л. Пономареву (Москва, МГУ им. Ломоносова), проф. П. Шрайнеру (ун-т Кельн-Мюнхен), проф. К. Зоде (ун-т Кельн), а также фондам Александра фон Гумбольдта (ФРГ) и Клауса фон Котце (ФРГ).

Крестовые походы — интереснейшая тема в истории средневековой Европы, которая, словно магнит, вот уже много столетий притягивает к себе и манит историков и писателей, поэтов и бесчисленных читателей. Как и прежде, у современных медиевистов, пожалуй, нет более благодатной почвы и более благоприятного периода, чем эпоха крестоносцев, для изучения взаимодействия трех цивилизаций: византийской, ближневосточной и европейской. Если присмотреться к явлению внимательно и не сужать его до истории отдельных, ограниченных во времени военных экспедиций, мы увидим длительный процесс освоения европейцами земель Леванта и Романии и создания там особой латино-левантийской культуры. Будет нетрудно заметить и то, что крестовые походы дали мощный импульс развитию европейской торговли, производства, привнесли новые элементы в быт, новые сюжеты в художественную литературу и поэзию, оказали серьезное влияние на менталитет европейцев в целом. Европейские купцы стали привозить на Запад до сей поры неведомые или почти неведомые вещи, продукты, сырье для развивающейся европейской промышленности. Европейская знать быстро почувствовала вкус к восточной роскоши, чем также стимулировала деловую активность европейского купечества на Востоке. Пилигримы и купцы возвращались назад, обогащенные новыми познаниями, с новыми жизненными горизонтами, с новыми идеями, с желанием изменить и обновить условия жизни у себя на родине.

Современники не называли крестоносцев крестоносцами, а их экспедиции крестовыми походами. Для средневекового человека это были пилигримажи (паломничества), их участники являлись паломниками, а встречающееся в документах XV в. слово «cruciferus» — «крестоносец» было лишь описанием облика рыцаря из религиозных орденов. Привычное нам название с привычным наполнением — «крестовые походы» — появилось лишь в XVII в. Первым, кто ввел его в научный оборот, был Луи Мембур, придворный историк Людовика XIV. В 1676 г. он опубликовал труд, озаглавленный «История крестовых походов»[1].

С тех пор название укоренилось и стало общепринятым не только в историографии.

В научной литературе можно встретить определение крестовых походов как военно-колонизационного движения западноевропейского рыцарства на Восток, проходившего под знаменем «религиозных войн» ради освобождения христианских святынь из-под власти мусульман[2], как «крупной миграции» западноевропейского населения на Восток», как «паломничества с оружием в руках»[3], как захватнических войн на Востоке западноевропейского рыцарства[4]. Целые направления историографии делают акцент на «захватническом характере» этого военного движения, которое невозможно прямо назвать борьбой христианства и ислама, поскольку крестоносцы, подняв крест против мусульман, напали заодно и на православных греков и прочих восточных христиан, которым идеалы «священной войны» были чужды[5]. Наконец, крестовые походы узко и прямолинейно определяют как «попытку всего христианского мира снова вернуть... отнятые исламом христианские области, а также распространить господство креста... далее прежних границ»[6] и как войны, направленной на приобретение и сохранение власти христиан над Гробом Господнем[7] и т.п. Любое из этих определений нельзя назвать полным или охватывающим все стороны столь противоречивого и столь длительного периода, каким была эпоха крестовых походов. Вряд ли вообще можно дать четкое, раз и навсегда установленное, окончательное определение. Все из перечисленного можно признать верным, характеризующим одну из особенностей крестоносного движения в тот или иной период многовековой эпохи. Можно лишь добавить, что с середины XX в. историков стало посещать «чувство вины» европейцев за деяния крестоносцев на Востоке. Отсюда появились оценки крестовых походов как «трагического и разрушительного эпизода в истории Европы», раздвинувшего, тем не менее, границы мира европейцев от Атлантики до Монголии и способствовавшего рождению новой Европы[8]. Не менее уничижительно Жак ле Гофф оценивает крестовые походы как бесполезное, крайне затратное и бессмысленное мероприятие, которое ничего не принесло Европе, «кроме абрикоса»[9]. Для нас же эпоха крестовых походов — это прежде всего первая крупная миграция европейского населения за пределы Европы, направленная на создание новых поселений, колоний, государств в отдаленных частях света, которая значительно раздвинула границы европейского мира и сознания. Эпоха крестовых походов это не только (и не столько!) история военных экспедиций западноевропейского рыцарства на Восток. Прежде всего это — история государств крестоносцев, появившихся на Востоке в результате этих самых экспедиций. Эта эпоха дала первоначальный и мощнейший импульс не только развитию средиземноморской коммерции (а в конце концов, и межконтинентальной), но и развитию европейской промышленности и банковского дела. Латиняне Сирии и их подданные нуждались в оружии, лошадях, даже в дешевых, в сравнении с восточными, тканях — и европейская текстильная промышленность пошла в гору. Пилигримам и купцам нужны были хорошие корабли, что подстегнуло развитие кораблестроения в Европе. Наконец, и негоцианты и государи Латинского Востока никак не могли обойтись без кредитов и займов. Это, со своей стороны, стимулировало развитие техники финансовых операций и банковского дела[10].

Итак, история крестоносного движения охватывает длительную и сложную эпоху, начавшуюся в конце XI в. и продолжавшуюся вплоть до конца XV-середины XVI в. Правильнее называть ее не историей крестовых походов, а историей европейского крестоносного движения. Такое определение обязывает объяснять куда более глубинные процессы, связанные с длительной жизнеспособностью и жизнестойкостью созданных европейцами государств под небом Востока, а также с изменениями, происходившими в самой Европе.

Крестоносная идея является одной из составляющих средневековой идеологии и культуры Западной Европы, равно как и крестоносное движение является частью европейской цивилизации. И вряд ли можно однозначно оценить результаты столь сложного, многогранного и длительного явления как крестоносное движение, так или иначе коснувшегося всех слоев населения и всех сторон жизни европейского общества.

Классической эпохой крестовых походов традиционно считался период с 1096 по 1270 г. (Первый—Восьмой крестовые походы)[11]. Указанная нумерация, восходящая еще к трудам Мембура и Гиббона и принятая в историографии XIX – начала XX вв» давно и порядком устарела. Во-первых, она ориентирована лишь на крупные экспедиции, в которых участвовали фактически все страны Европы. Однако между крупными экспедициями было множество мелких, так называемых «арьергардных» походов, которые являются частью того же самого движения. А как быть с теми экспедициями, которые в XII–XIII вв. предпринимали отдельные европейские правители: Генрих Саксонский в 1197 г., венгерский король Андраш II в 1216 г., Тебальд Новарский в 1239 г., Ричард Корнуоллский в 1241 г. и т.п. ? Тем более, никак не вписываются в стандартную схему восточных «религиозных войн» войны, проходившие под эгидой и во имя церкви в самой Европе[12].

Если все же давать нумерацию крестовым походам, то согласно современной европейской историографии, существует пять общеевропейских экспедиций. Случившийся в 1228–1229 гг. поход германского императора Фридриха II видится сейчас заключительной частью Пятого крестового похода, который соответственно в целом датируется 1217—1229 гг. Две экспедиции Людовика IX Святого более принято называть Первым (1248–1264) и Вторым (1269–1270) крестовыми походами французского короля. Ограничить эпоху крестовых походов хронологическими рамками 1096–1270 гг., взяв за предел походы Людовика, — значит принципиально ограничить и сузить наши знания, да и понимание исторических реалий и тех процессов, которые были инициированы крестовыми походами и развивались на Леванте в течение куда более длительного времени. Многие современные исследователи предпочитают обходиться без нумерации экспедиций вовсе и идентифицировать их по дате проведения.

Действительным водоразделом в истории классического и позднего крестоносного движения был не 1270 г., а 1291 г., когда латиняне потеряли Акру — последний опорный пункт на территории Латинского Иерусалимского королевства. Именно на этом закончилась история латинской «оккупации» Святой Земли и история латинских государств на Востоке, созданных вождями Первого крестового похода (1096–1099). С падением Акры завершился «традиционный», «классический» период крестоносного движения и начался новый — период поздних крестовых походов, вернее, позднего крестоносного движения.

Два вопроса, которые встают перед исследователем крестоносного движения, — это «когда» и «куда»? Когда начинается эпоха, как долго она длится, куда и против кого направлено оружие крестоносцев? В современной историографии существует тоже два направления, два взгляда на эпоху крестовых походов: традиционное и плюралистическое, которые отвечают на них по разному. Традиционалисты, последователи историков XIX – начала XX в., рассматривают крестоносное движение именно как крестовые походы на Восток, ибо, по их мнению, святая война имела конкретную цель в конкретном географическом регионе, т.е. в Святой Земле[13]. Большинство исследователей в настоящее время разделяют плюралистическую точку зрения и включают в понятие «крестовые походы» все войны средневековья и раннего Нового времени, проходившие с благословения папы во имя христианской веры и католической церкви: это и Реконкиста на Пиренеях, и походы европейцев в Северную Африку XIII–XVI вв» и продвижение немецких рыцарей в Прибалтику, и борьба с еретиками и «врагами» папы в самой Европе. Плюралистический подход, как мы видим, завязан на изучение крестоносного движения в целом, а не походов крестоносцев, согласно списку.

Что касается нижнего хронологического предела, то иногда и он оспаривается в историографии. Уже средневековые хронисты — по сути, первые историографы крестоносного движения — искали корни крестоносного духа в глубине веков. Еще архиепископ Гильом Тирский включил историю Персидских войн Византии в свое сочинение и назвал византийского императора Ираклия (610–641) первым крестоносцем. В византийской историографии идея «священной войны» с неверными, врагами Христа, особенно отчетливо прозвучала в конце X в. в сочинении Льва Диакона. Исключительно пламенную речь он вложил в уста византийского стратига Никифора Фоки[14], возвратившего в 961 г. Византии о. Крит. «Я думаю, — говорил Никифор, обращаясь к своему войску, — что никто из вас не забудет жестокости и зверства потомков рабыни, агарян, которым этот остров (Крит — С. Б.) достался благодаря злостному попущению судьбы, не забудет и то, как они нападали и уводили в рабство людей и как гибельно отразилось это на ромеях... Воля Властителя направила сюда нас, чтобы мы всемерно воздали за причиненные нам страдания»[15]. Цистерцианский монах Альберик, который воспроизводит хронику умершего в 1203 г. Гвидо де Базокииса (Guido de Bazochiis), назвал Первый крестовый поход не первым, а вторым, потому что первый совершил сам Карл Великий. Тогда же родилась легенда, гласящая, что накануне 1096 г. Карл Великий воскрес, чтобы лично вести христиан на борьбу с неверными[16].

Подобного рода высказывания средневековых авторов, средневековые героико-эпические произведения о борьбе европейцев с арабами на Пиренеях иногда вызывают у современных исследователей желание включить экспедиции крестоносцев на Восток в общий ряд войн христиан с мусульманами и рассматривать историю крестовых походов как одну из попыток решить неразрешимый вопрос — вопрос о религиозных границах Европы и Азии. Отсюда возникает желание обрести корни «крестовых походов» в истории войн Византии с персами и арабами, в истории войн Карла Мартелла и Карла Великого с испанскими Омейядами, и даже жажда разыскать корни крестовых походов в борьбе эллинов с персами на поле у Марафона и в проливе у Саламина. История крестовых походов, таким образом, становилась лишь главой в цепи бесконечной борьбы между Европой и Востоком. Причины и действующие лица менялись, но драматический спектакль продолжался, приобретая все новые и новые формы[17]. Данная концепция, как представляется, страдает большой натянутостью и является скорее красивым эффектом в исследовании, нежели действительным исследованием корней и причин крестоносного движения в Европе. Возможно ли уводить корни крестовых походов XI–XIII вв. столь далеко вглубь веков? Или же «священные войны» франков или византийцев против арабов есть ни что иное, как историческая реальность и необходимость защищаться от грозного внешнего врага на своей территории? Нельзя не признать, что бесконечно долгая угроза народам Европы, исходившая от мусульман, уже долго формировала определенное, причем негативное отношение к последним, которое в полной мере проявилось и вырвалось наружу в эпоху крестовых походов. И морально, и ментально западноевропейцы в конце XI в. были подготовлены к «священной войне» с неверными. Тем не менее, мы склонны начинать эпоху крестовых походов все же Клермонским Собором (1095) и Первым крестовым походом 1096–1099 г., как это давно принято в историографии, без столь витиеватой и развернутой предыстории данной эпохи. Ведь только тогда не только чувства, но и слово стали делом.

Что касается верхней хронологической границы изучаемой эпохи — 1270 г., которая называется в российской историографии, то, как мы уже отметили выше, она неправомерна. Достаточно вспомнить, что некоторые из государств крестоносцев просуществовали до конца XV и даже середины XVI вв.; столь же долго жила и идея крестовых походов. Другое дело, что центр крестоносных владений сместился к концу XIII в. из районов Сирии и Палестины (там после Первого крестового похода появились королевство Иерусалимское, княжество Антиохийское и графства Эдессы и Триполи) несколько на Запад. В первую очередь это были острова Кипр, Родос, Крит, Хиос, Лесбос, а также Пелопоннес. Совокупность государств и опорных пунктов крестоносцев, а также владений Генуи и Венеции, появившихся на византийских землях Балкан, Пелопоннеса и Эгеиды в эпоху крестовых походов, принято называть Латинской Романией. Само название указывает на исконную принадлежность занятых европейцами территорий Византийской империи: ведь «Романия», хоть и похожа на западноевропейский топоним, является лишь производным от имени, которым в действительности называлась Византия — «Ромейская империя». Константинополь, казалось бы, должен был означать северную границу Романии и являться входом в новую географическую зону. Тем не менее, в источниках те области Причерноморья, которые находились под властью или в сфере влияния латинян, также весьма часто ассоциируются с Романией (прежде всего это Северное Причерноморье и Тана — венецианская фактория в устье Дона). Иногда Романия делится на Верхнюю и Нижнюю. Верхняя Романия — это Фракия, Македония, Болгария, Черноморский бассейн, а Нижняя — Пелопоннес, Негропонт (Эвбея), Хиос, Родос, Крит, другие острова Эгеиды[18]. Сложно определить восточную границу Латинской Романии. Естественно, государства крестоносцев, возникшие на Востоке в результате Первого крестового похода, никогда не ассоциировались с Романией.

Не совсем ясно, можно ли считать частью Романии королевство Кипр, появившееся на карте после Третьего крестового похода в 1192 г. С одной стороны, до этого времени Кипр также являлся византийской территорией, с другой — в XIII–XIV вв. он не имел постоянных экономических связей с уже названными областями Романии. Кипр продолжал относиться к кругу византийской цивилизации, сохраняя греческие традиции, язык, православную веру. Так же как и другие византийские земли, остров в эпоху крестовых походов попал в сферу влияния латинян и римско-католической церкви. Необходимость противостоять общему для всех христиан врагу — мамлюкам, а позднее туркам, заставляла кипрских королей искать постоянного союза с государствами Западной Европы и Византией. Как мне представляется, именно через Кипр проходила граница, отделявшая христианскую Романию от Ближнего Востока. В политическом, конфессиональном и культурном отношениях Кипр находился в системе Латинской Романии, в экономическом — был ближе к Малой Азии и Ближнему Востоку. Он входил в другой экономический регион, образуя вместе с двумя другими крупнейшими коммерческими центрами Востока своеобразный торговый треугольник: Фамагуста — Александрия — Дамаск[19].

На землях, воспринимаемых современниками как Латинская Рома-ния, находились Латинская империя со столицей в Константинополе (1204–1261), Фессалоникийское королевство (1204–1224), княжество Морея (Ахейское княжество — 1205–1432), Афинская сеньория (1205–1456, с 1260 г. Афинское герцогство), государство Ордена госпитальеров на Родосе (1306–1522)[20], королевство Кипр (1192–1489). Кроме того, весьма впечатляют владения Венецианской и Генуэзской республик, разбросанные по всей Латинской Романии. Некоторые из них республикам удалось сохранить за собой до середины XVI и даже середины XVII вв.: Венеции — Крит (1206–1669), ряд крепостей на Пелопоннесе, Модой и Корон (1207–1500), Навплион (1389–1540), Монемвасию (1464–1540); Генуе — Хиос (1346–1566)[21] Как видим, заканчивать эпоху крестовых походов 1270 г. было бы преждевременно. Западноевропейские рыцари оставили на Востоке богатое политическое наследство в виде весьма специфичных государств. Именно оно представляет для нас наибольший интерес. Именно период существования и развития этих государств и составляет ту эпоху, которую мы называем эпохой крестоносцев, эпоху, которая начинается в конце XI в. и продолжается, по крайней мере, до конца XV в.

Описывая начало крестоносной эпохи и причины появления в истории Европы такого феномена, как крестовые походы, мы можем сколько угодно их перечислять и аргументировать, но все равно они останутся, пожалуй, самой большой загадкой истории самого крестоносного движения. Крестовые походы были подготовлены всем ходом развития Европы XI в. Изменения, которые происходили в экономике, которые затрагивали социальные и международные отношения, историю церкви, менталитет и психологию людей того времени, дали хороший стимул для начала широкомасштабного и общеевропейского военно-колонизационного движения, для массовой и продолжительной миграции западноевропейского населения на Восток. Среди основных причин крестовых походов можно отметить и социально-экономические, и политические, и религиозные, и психологические. Дж. Франс подчеркивает в своих работах, что идеологические или политические мотивы крестовых походов вторичны, ибо их успех определялся на полях сражений. В связи с этим он предлагает изучать прежде всего природу войны и военный опыт крестоносцев[22]. Несомненно, он прав, если смотреть на крестовые походы как на череду военных экспедиций: тогда бессмысленно спорить о первоочередных, о самых важных или, наоборот, о второстепенных причинах. Их все уравняет и объединит поле брани, в какой бы последовательности причины не перечислять. В то же время главный вопрос, который требует объяснения — почему именно на конец XI в. пришелся пик эмоционального всплеска за всю историю крестоносного движения — окажется за рамками, оставаясь нерешенным в силу своей многогранности и сложности. В какой-то мере мы попытаемся осветить его в работе.

I. Психологическую почву для широкой экспансии европейцев на Восток подготовили паломничества, прежде всего в Иерусалим. В XI в. они становятся особенно интенсивными. Среди пилигримов встречаются представители самых разных социальных слоев: рыцари, горожане, крестьяне, клирики. Не следует забывать, что знать: герцоги, маркизы, графы, — следовали в Палестину в сопровождении большой свиты. Многие пилигримы, как и впоследствии крестоносцы, нашивали на свою одежду крест. К середине XI в. число пилигримов стало столь значительным, что их начали называть «войском Господним» (militia Dei, militia Christi) несмотря на то, что они еще не взяли в руки оружие и не стали крестоносцами в привычном нам смысле. Последние же продолжали называть себя пилигримами, а свои экспедиции пилигримажами, видимо, не усматривая принципиальной разницы между собой и своими невооруженными предшественниками. Мирные паломники, возвращаясь в Европу, рассказывали и о богатствах Земли Обетованной, и о благоговейном счастье, которое они там испытали, и о злоключениях, несчастьях и страданиях, которые они претерпели из-за мусульман. Их рассказы, переполненные эмоциями и преувеличенные к тому же молвой, исторгали искренние слезы у верующих, вызывали у слушателей желание отомстить за поруганные христианские святыни. Однако одних рассказов, пусть даже самых красочных и эмоциональных, было недостаточно, чтобы в одночасье пришла в движение вся Европа, или чтобы каждый ее житель, будь то мужчина, женщина, старик или ребенок, богатый или бедный не мог удержать в себе невероятное желание любой ценой отправиться на освобождение Гроба Господня. Недостаточно было и напоминаний исторической памяти о борьбе европейцев с неверными в прошлые века. Необходим был какой-то мощнейший психологический импульс, способный задеть за живое каждого верующего. И такой импульс родился в папской курии.

II. Крестовые походы назывались «Священными войнами,» а значит, велись они в интересах Святой церкви. Римско-католическая церковь была не только инициатором и организатором крестовых походов на протяжении всей изучаемой нами эпохи, но видела в них свои цели и всегда предусматривала далеко идущие планы. С течением времени планы и задачи менялись, но всегда Апостольский престол продолжал оставаться вдохновителем, финансистом, регулярно арбитром в спорах между крестоносцами, и нередко — непосредственным участником военных экспедиций, Как викарий Христа, папа всегда был ответственным перед Богом за свои призывы и проповедь крестового похода, за деяния, свершенные крестоносцами.

В конце XI в. папство показало верующему путь к «великой цели» — путь к достижению «Божьего мира» (эта идея вошла в официальную доктрину крестовых походов), путь к личному спасению (что может быть важнее для верующего в его земной жизни?). Заодно оно нашло в крестовых походах достойное приложение страстной воинственности феодального общества, ибо внутри самой Европы от опустошительных войн рыцарей, от посягательства светских властей на имущество церкви страдала, естественно, и сама церковь. Крестовые походы — неординарное и — в сложившихся к концу XI в. условиях — мудрое решение. Папство «примирило» христианские идеи добра и милосердия с необходимостью войны. Направляя пыл военного сословия против иноверцев, оно, тем самым, не только выводит рыцарство за пределы Европы, но его руками пытается решить ряд собственных задач, изначально поставленных перед крестовыми походами, а именно: расширить власть Римской курии на Востоке, попытаться установить супрематию Рима над Константинополем, а главное, поднять собственный авторитет на Западе. Причины для подобных мечтаний были. Папство всерьез намеревалось использовать внутри- и внешнеполитические проблемы Византии и обратить себе на пользу призывы последней о помощи в борьбе с турками-сельджуками. Надо однако заметить, что в Византии никто серьезно не мог и подумать, что епископ Рима может получить какую-нибудь власть над Восточной церковью с ее древними, давно устоявшимися традициями и почитаемым патриархом.

Апостольский престол, занятый почти всю вторую половину XI в. борьбой с германским императором, получил с началом крестовых походов прекрасную возможность оттянуть силы (в том числе и немецкого рыцарства) на Восток и, тем самым, несколько ослабить позиции своего соперника в споре за инвеституру. Однако, не стоит преувеличивать реальность подобной проницательности последнего акта. Урбан II апеллировал прежде всего к французскому, а не к немецкому рыцарству. Поэтому вряд ли папа осознанно ставил перед собой задачу вывести из Европы немецких рыцарей и тем самым ослабить позиции германского императора. Но то, что за счет крестовых походов папство могло решить многие проблемы политического характера, несомненно. Не случайно впервые идея организации крестового похода на Восток приходит не Урбану II, а папе Григорию VII, когда отношения между Римом и германским императором обостряются до предела. Григорий VII, благодаря своим легатам, был прекрасно осведомлен о делах в Константинополе и Малой Азии. В его честолюбивые планы входило подчинение византийской церкви своей власти. Папу также вдохновляло продвижение христиан в Испании, поэтому Священная война, которая успешно велась на Пиренеях, с его точки зрения, должна была быть продолжена в Малой Азии. Он собирался отправить в Византию на помощь христианам армию европейских рыцарей. Эта армия должна была находиться под командованием церкви, ибо проблемы, которые она должна была решить, касались церкви. В связи с этим Григорий VII собирался даже лично руководить названным войском. В мечтах его войска выгнали бы безбожников из Малой Азии, а затем он бы держал Совет в Константинополе, где бы христиане Востока выразили бы ему свою покорность и признание верховной власти Рима[23]. Однако не следует преувеличивать «прозорливость» и политический гений папства. Планам Григория VII не суждено было осуществиться. Во-первых, сама идея еще только начинает вырисовываться: этот великий папа не смог сформулировать идею, способную задеть за живое большую часть населения Европы. Сам Григорий VII призывал верующих выступить против неверных не во имя Бога, а во имя церкви и называл потенциальных крестоносцев не воинами Господа (milites dei), как это будет впоследствии, а воинами ев. Петра (milites Sancti Petri, militia Sancti Petri). T. e. не от самого Бога, а всего лишь от Апостольского престола ставил Григорий VII в зависимость войско крестоносцев. Таким образом, деяния крестоносцев оказывались более земными, чем божественными, и призывы папы не нашли того отклика в сердцах европейцев, на который он рассчитывал. Кроме того, если говорить о «земных», насущных европейских делах, то и они удерживали многих в Европе. Часть рыцарства была занята в Реконкисте на Пиренеях, надеясь и исполнить свой долг христианина и получить заодно там свою добычу. Норманны, союзники Григория VII, во главе с Робертом Гвискаром устремились в Италию и в 1071 г., захватили последнее владение Византии на юге Апеннин — г. Бари, а в 1061–1072 гг. утвердились и на Сицилии. В 1081 г. с благословения того же Григория VII они приступают к завоеваниям уже на территории Византии — на Балканах. Можно сказать, что и для норманнов призыв принять участие в крестовом походе на Восток прозвучал несколько преждевременно: рыцари Гвискара также еще были заняты своими делами в Европе. Крайне сложные отношения Григория VII и императора Священной Римской империи Генриха IV, в свою очередь, не давали возможности папе заниматься организацией крупной экспедиции за пределы Европы. Европейские дела для всех потенциальных участников похода пока еще были ближе и понятнее, и его время еще не могло настать.

Слава зачинателя крестоносного движения в Европе досталась не умному и деятельному Григорию VII, а в общем, совершенно обыкновенному человеку, на первый взгляд ничем не выдающемуся папе Урбану II. Однако одной риторики, исходившей из папской курии во все времена, было все-таки недостаточно. Надо отдать должное Урбану II и его окружению: они блестяще провели «пропагандистскую кампанию» похода.

Конечно же, идея организации крестового похода на Восток пришла Урбану II отнюдь не во время его поездки по Северной Италии и Южной Франции после Пьячентского собора 1094 г., когда на папу, якобы, подействовали обращения византийских послов, обрисовавших картину лишений восточных христиан, попавших под власть мусульман. Для организации крестового похода был мастерски сделан пропагандистский шаг поистине вселенского масштаба. Сам вояж папы по Европе был частью плана пропаганды похода. Урбан II предпринял длительное по тем временам путешествие от Рима до Клермона. Событие, знаменательное само по себе, не могли проигнорировать ни клирики, ни миряне, прибывавшие ради такого случая к папскому поезду не только из близлежащих областей, но и из отдаленных районов Европы. Разумеется, при Урбане находился весь епископат и аббаты крупных монастырей, а каждое слово папы, каждый его призыв моментально отзывались в толпе и эхом разносились по всем уголкам Европы. Однако самое важное известие папа берег для выступления в Клермоне. О предстоящем особенном выступлении, скорее всего, население Европы было заранее оповещено. Интрига сохранялась до последнего, и все ждали ее развязки в Клермоне. Урбан II двигался медленно, словно кружил по Франции и давал, таким образом, возможность собраться в Клермоне наибольшему числу верующих. В итоге, в Клермон пришло столько людей, что, как пишет Роберт Монах, ни одно здание не могло вместить всех желающих, и Урбан II держал речь на широкой площади города[24]. Наверное, не столь уж важно, что именно говорил папа, хотя, надо признать, речь его была построена по всем правилам риторического искусства. Главное, у собравшихся возникло ощущение, что устами папы с ними говорит сам Господь. Вскоре люди уже не стояли перед понтификом. Они распростерлись на земле, рыдали, били себя в грудь и молили об отпущении грехов и благословении[25]. Папе удалось виртуозно сманипулировать сознанием толпы. Степень экзальтации усиливалась с каждой минутой, и вот уже вся толпа в неистовом порыве кричала только одну фразу: «Так хочет Бог! (Deus vult!)». Урбан II сделал заключительный аккорд и психологически искусно закрепил результат всеобщего воодушевления. Он поднял глаза к небу, возблагодарил Бога и сказал, что слова, произнесенные толпой в едином порыве, не иначе как слова, произнесенные их устами самим Богом. Именно он внушил им эти слова, иначе невозможно объяснить, что такое множество людей в один миг произносят они и те же слова[26]. Нельзя не согласиться с упомянутым хронистом Робертом Монахом, который очень метко назвал речь папы «искусной» (изысканной)[27]. После такого выступления никого не приходилось убеждать в необходимости выступить на Восток. Каждый, лично присутствовавший в Клермоне, или просто услышавший призыв Урбана II от приходского священника, был готов стать крестоносцем. Гвиберт Ножанский говорит, что каждый отправлялся к родственнику, знакомому, соседу, чтобы сообщить о великом начинании апостольского престола[28]. Естественно, новость в одночасье облетела всю Европу.

С точки зрения военной науки, Урбан II не смог организовать экспедицию и сам, как и многие его современники, скорее был движим эмоциональным порывом и страстью, чем трезвым расчетом. Вряд ли потоки слез, проливаемые папой на Клермонском соборе 27 ноября 1095 г. во время произнесения им речи о спасении христианских святынь на Востоке и страданиях собратьев, были лишь простой игрой и обязательным элементом, всегда сопровождавшим подобного рода мероприятия. Пожалуй, и Урбану II нельзя отказать в искренности, во всяком случае, в этот момент. Его речь скорее была эмоциональна, нежели представляла собой какой-то план предстоящей экспедиции. Плана вообще не существовало. Каждый мог двигаться на Восток, примкнув к тому или иному отряду, или собрав свой отряд. Любое войско крестоносцев никогда не представляло собой единого целого. Хронисты постоянно говорят об отсутствии единого руководства у крестоносцев и отмечают, что единственным их предводителем был Господь. Тем не менее, именно во время понтификата Урбана II накал страстей достиг своей кульминации, и убеждать людей в необходимости крестового похода фактически не приходилось. Общество было к нему психологически готово, желание выступить на Восток витало в воздухе. Имел место своего рода массовый общественный психоз, распространявшийся со скоростью эпидемии. Современная психология ставит следующий диагноз европейскому обществу конца XI в.: имел место «эндемический когнитивный диссонанс» между религиозными идеалами и чудовищным насилием Средневековья. Крестовые походы оказались способом снятия этого напряжения в обществе, и призыв Урбана II способствовал примирению стремления к спасению, естественного для любого верующего, с необходимостью борьбы за достижение цели[29]. Действительно, только психологическим осознанием обществом важности войны против неверных можно объяснить то, что толпы людей двинулись по дорогам Европы освобождать Гроб Господний, оставив свои дома, семьи (или взяв их с собой), распродав за бесценок имущество. Энтузиазм, сквозь призму веков кажущийся странным, был настолько велик, что остался в памяти последующих поколений. Гвиберт Ножа нс кий не может удержаться от того, чтобы не нарисовать яркими красками этот массовый порыв: «Ни один духовник не имел надобности говорить в церквях, чтобы воодушевить народ к походу, ибо каждый давал обет отправиться в путь дома или на улице и ободрял других своими речами и примером. Все выражали один и тот же жар; и люди, лишенные всяких средств, по-видимому, находили их также легко, как и те, которые, продав свое огромное имущество и долгим временем накопленные богатства, запасались большими средствами... Недостаток хлеба превратился в изобилие; и каждый, заботясь всеми средствами собрать более или менее денег, продавал все, что имел, не по его стоимости, а за то, что давали, лишь бы не оставаться последним в предпринятом пути Божьем»[30].

С течением времени подход папства к крестовым походам менялся. Пожалуй никогда более над Римской курией не довлели эмоции; ее поведение, особенно в период поздних крестовых походов (конец XIII–XVI вв.), отличалось трезвостью и расчетливостью. В позднюю эпоху организация крестовых походов более связывается с защитой латинских земель на Востоке, защитой торговых путей и восточных рынков, от которых непосредственную прибыль получало не только купечество, но и папская курия, инвестировавшая огромные деньги в левантийскую торговлю, но предпочитавшая вести дела через купцов из крупных средиземноморских морских республик (особенно через южнофранцузское и итальянское купечество). Крестоносцы и в эпоху поздних крестовых походов так или иначе были связаны с папством, которое зачастую назначало или, во всяком случае, утверждало предводителя похода, собирало деньги для предстоящей экспедиции, отпускало грехи и наставляло на путь «Священной войны», режиссировало другие канонически и юридически необходимые действия, чтобы сделать войну крестовым походом. Финансовые и административные успехи, престиж и лидерство папства в Европе были тесно связаны со «Священной войной», поэтому оно всячески поддерживало дух, идею крестоносного движения в Европе как таковые. Однако на практике, как и большинство светских правителей Западной Европы в XIV–XV вв., папство было больше озабочено решением собственных внутриевропейских проблем, нежели организацией реальных крупных экспедиций на Восток. Тем не менее, крестовые походы на несколько веков стали основой внешней политики Апостольского престола.

III. Социально-экономические причины были в крестоносном движении всегда второстепенны и скорее сопутствовали ему, чем наоборот. Желание завоевать новые земли, пополнить казну, обогатиться за счет грабежа завоеванных народов — естественная цель любой войны в эпоху средневековья. Для этого не обязательно было отправляться в столь далекие дорогостоящие экспедиции без гарантий возврата вложений в них, каковыми были крестовые походы. Проблемы нехватки земель или продовольствия всегда вполне решались и за счет соседей. Ради столь приземленных целей никогда не поднималась вся Европа. Подобные задачи, что неудивительно, не могли затронуть чувства всего европейского населения.

Главными не были ни земельный голод (особенно на севере Франции) ни утвердившийся здесь принцип майората, согласно которому недвижимость могла наследоваться только старшими сыновьями, которые, как долго считалось в историографии, заставляли младших самих искать пути удовлетворения их потребностей в землях. Завоевания, действительно, давали прекрасный шанс решить эту проблему; возможность же объединить христианский долг с приобретением земли на Юге в благоприятных климатических условиях была особенно привлекательна. Однако, современные исследования показывают, что в то далекое путешествие отправлялись прежде всего старшие члены семей. Младшие, к их великому огорчению, оставались «на хозяйстве», ибо честь прославить семью выпадала сначала старшим.

Не способствовали спокойной жизни в Европе в конце XI в. проблемы, доставляемые природой. Накануне Первого крестового похода по странам прокатились голод и болезни, связанные с так называемыми «семью тощими годами». Невысокий уровень агрикультуры, с одной стороны, и увеличение численности населения — с другой, не давали возможности справиться с трудностями, поставили на грань обнищания не только простой народ, но, по словам хронистов, даже феодалов[31]. Голод — далеко не последняя причина, которая побуждает человека бросить свой дом, тронуться с места (ибо многим нечего было терять) и искать возможность выжить в других землях. Наверное, не случайно Первый крестовый поход был и самым массовым и самым стихийным. Никогда более не приходила в движение вся Европа, никогда более крестоносная идея не занимала настолько умы простого народа. На фоне бедствий, голода, болезней и несчастий, когда, казалось, все проблемы слились воедино, особое впечатление должны были произвести рассказы паломников о Земле Обетованной, о ее богатствах и изобилии. Волей-неволей европейцы обращали все больше свои взоры на Восток в надежде на выживание. Человек, лишенный всякой гарантии не только для своего имущества, но и для собственной жизни, лихорадочно искал новые пути решения проблем и новые выходы из кризиса. Однако голодом и разорением можно объяснять массовость лишь Первого крестового похода, но не последующих: ведь вне зависимости от голода крестовые походы продолжались на протяжении нескольких веков.

IV. Наконец, далеко не последнюю роль в проведении крестовых походов, а в психологическом отношении, пожалуй, первостепенную, сыграло истинное религиозное рвение, религиозная экзальтация воина-крестоносца, его искренняя вера в то, что он ведет Священную войну за освобождение Гроба Господня, и через свои деяния, свои помыслы очищается и спасает свою душу. Крестовые походы дали тот новый ориентир в жизни, который был столь необходим — возможность достижения «Божьего мира», и новую цель в жизни — освобождение Гроба Господня. Появилась и новая сила — армия крестоносцев, «войско Господне». Святой Крест стал оружием, приносящим победу.

Итак, политика папства, красочные рассказы паломников о Святой Земле, социально-экономические проблемы разжигали огонь истинного религиозного чувства, которое было присуще средневековому человеку в принципе. Совокупность и сложное переплетение различных факторов бытия феодальной Европы XI в., различных проблем, религиозных верований, настроений и мировоззрений получили в области идеологии религиозную форму «Священной войны», а в области политики — форму крестового похода. Экспедиции крестоносцев, по сути своей не являвшиеся чем-то новым, если рассматривать их только как завоевательные войны, стали новым типом войны в истории Средневековья. Это не была обязательная феодальная служба. Это была «добровольная» война, т.е. это был исключительно добровольный акт покаяния и самопожертвования во имя Господа; каждый заключал договор с самим Христом («negotium Christi») и зависел исключительно от него. Крестовые походы оказались снадобьем, нарушившим размеренное течение жизни тогдашней Европы, деянием, открывшим новый период в истории и культуре средневековой Европы.

Выше мы коснулись причин возникновения крестоносного движения в Западной Европе. А что же Византия? На первый взгляд кажется странным, что христианская страна не только не приняла крест, но и с большим опасением и даже враждебностью отнеслась к крестоносцам, хотя, безусловно, иногда она пыталась использовать крестоносное войско в своих политических интересах. В чем же дело, в отличиях дипломатической линии Византии, в страхе, что крестоносцы — эта рыцарская вольница — окажутся на ее территории, или же имели место причины религиозного и идеологического характера, не позволявшие византийцам принять крест? Дело в том, что борьба с неверными была постоянной, насущной проблемой для Византии. В силу своего географического положения империя вот уже несколько столетий воевала с мусульманами: персами, арабами, турками-сельджуками. Вряд ли Византию можно было зажечь кличем «На Восток!» Для византийца Восток — это не далекая и неведомая благодатная земля. Это его собственная земля, хорошо ему знакомая и воспринимаемая как своя, родная, но лишь временно утраченная.

Кроме того, по-другому устроенное государство, поземельные отношения, несхожие с западными, заставляли сыновей земельных магнатов стремиться не на войну, не на завоевание новых земель, а в столицу, чтобы занять выгодное место при дворе, ибо только там можно было сделать государственную карьеру и разбогатеть. Таким образом, смысл жизни византийцу виделся иным, чем западноевропейскому рыцарю. Другая, чисто практическая, банальная проблема: Византия к началу Первого крестового похода просто не имела ни материальных, ни физических сил, чтобы присоединиться в конце XI в. к крестоносцам. Однако император Византии Алексей I Комнин усмотрел для себя возможность использовать западноевропейских рыцарей, коль скоро они появились на его территории, и их руками возвратить себе утраченные земли в Малой Азии.

Что касается страха Константинополя перед рыцарской вольницей, то эта причина тоже существовала. В начале правления Алексея I Комнина (1081–1118) из византийской столицы действительно прозвучал призыв к Западу о помощи против турок-сельджуков. Но Алексею I удалось справиться с трудностями, и к началу Первого крестового похода огромное войско помощников из европейских рыцарей на византийской земле было уже не нужно. Для жителей византийской столицы эти грубые люди, расположившиеся лагерем под стенами Великого города, были крайне неприятны. Всегда существовало также и предубеждение западноевропейцев против Византии. Требование Алексея I к рыцарям принести ему присягу верности и более чем холодный прием, оказанный крестоносцам в Константинополе, еще более усилили эти чувства и вселили дискомфорт в души тех, кто, по их собственному убеждению, пришел «спасать» восточных христиан. Итак, начало эпохи крестовых походов не служило добрым предзнаменованием хороших отношений между Византией и Западом.

Есть еще одна, может быть самая важная причина, удалившая Византию от крестоносцев. Эта причина — религиозного характера. В Византии была отличная от западноевропейской концепция (не социальная, а именно религиозная), определявшая отношение к воителю как таковому. Эта концепция базировалась на учении Василия Великого. Воин в силу своей профессии не может не убить. Он обязан повиноваться приказу, и убийцей он не считается. Но воин, даже если он ведет борьбу с неверными, не получает ореол святости. Смерть в бою не рассматривалась как мученичество. Борьба против неверных была жизненно необходима, но не более того. Профессия воина не была окружена такой романтикой и уважением, как на Западе. Василий Великий призывал бывших воинов к трехгодичному отшельничеству и покаянию. Византийский священник вообще не мог взять в руки оружие и стать воином. Поэтому образование духовно-рыцарских орденов, подобных западноевропейским, было в Византии абсолютно невозможно.

Западноевропейская идеология крестовых походов базировалась скорее на учении св. Августина, который вполне допускал, что война может вестись по изволению Бога. Для крестоносца «Священная война», которая проводилась в интересах церкви, давала «средства к спасению», а потому она была позволительной, законной и даже желательной[32]. Что же касается Византии, то невозможно не согласиться с утверждением М. Балара, что «религиозный идеал крестовых походов был совершенно непонятен на греческом Востоке, который игнорировал идею священной войны... Взятие Константинополя латинянами в 1204 г. стало результатом этого взаимного непонимания». Именно Византия, а не исламский мир, в конце концов, оказалась жертвой крестоносцев[33].

Завоевание крестоносцами Константинополя в 1204 г. оказалось поворотным событием для всего последующего крестоносного движения. В сознании европейцев произошел глубокий перелом. Подсознательное ощущение вины за невыполненный долг, за обет, данный Богу, порождает лихорадочный поиск объяснений и оправданий содеянного. С особой силой в крестоносной литературе зазвучал «троянский миф» о коварных и жестоких греках, принесших так много зла и страданий предкам европейцев троянцам[34] и победивших их не в открытым бою, а с помощью предательства и обмана. Взятие и разорение Константинополя, таким образом, является воздаянием грекам за их грехи, измену, коварство, высокомерие и т.п. «Троя принадлежала нашим предкам, — передает слова одного из крестоносцев Робер де Клари, — а те из них, кто уцелел, они (Эней — С. Б.) пришли оттуда и поселились в той стране, откуда пришли мы; и так как Троя принадлежала нашим предкам, то мы поэтому и прибыли сюда (в Константинополь — С. Б.), чтобы завоевать землю»[35]. Подобную же позицию высказывает Гюнтер Пэрисский: завоевание Константинополя — естественный реванш за несправедливость греков по отношению к троянцам[36]. Обвинение византийцев в схизме становится прекрасным дополнительным аргументом для доказательства правомерности захвата Константинополя крестоносцами. Эпистолярный натиск апологетов не канул в Лету, и в XIV–XV вв. большинство латинских авторов, писавших о крестовых походах, считали, что обращение в католицизм схизматиков-греков было едва ли не более важным делом крестоносцев, чем борьба с неверными[37]. Таким образом, после завоевания крестоносцами Константинополя в 1204 г. в идеологию крестоносного движения вносятся концептуальные «поправки». Апостольский престол, а за ним и все будущие участники крестовых походов раздвигают границы для ведения «Священной войны». Отныне врагами веры мыслятся далеко не только неверные мусульмане, захватившие Гроб Господень, но и любой, кого объявят врагом католической церкви: схизматики-греки, еретики внутри Европы, язычники в Прибалтике, мусульмане на Пиренеях или в Северной Африке. Если «плюралистическое» видение задач крестоносного движения существует, то свое начало оно берет именно в 1204 г.

В XIII–XV вв. крестоносцы, поселившиеся на Востоке, родившиеся здесь и обретшие здесь для себя вторую родину, стали более прагматично относиться к идеям крестовых походов. Никто уже не ставил перед собой великих задач завоевания земель и образования новых государств. Период XIV–XV вв. принято называть эпохой «поздних крестовых походов» (как указано, термин «поздние крестовые походы» или «крестовые походы в позднее Средневековье» вводится в научный оборот еще в конце XIX в. и полностью принят и обоснован в современной историографии[38]). Поворотным моментом в истории крестоносного движения стало завоевание мамлюками в 1291 г. Акры, последнего владения латинян в Сирии. Падение континентального оплота заставляет латинян Ближнего Востока ретироваться западнее, прежде всего на Кипр, и как бы отделить себя от мамлюков морем, на котором они еще чувствовали свое превосходство и которое обеспечивало им относительную безопасность. Падение Акры отнюдь не означает окончания крестоносного движения и угасания крестоносной идеи в Западной Европе. Напротив, рубеж XIII–XIV вв. — период очередного переосмысления задач и выработки методов, которыми воспользуются в будущем для достижения целей поздних крестовых походов.

Наступление мамлюков в 1260–1280-е гг. на владения крестоносцев в Сирии и особенно захват ими Акры в 1291 г. спровоцировали на Западе сильнейший всплеск эмоций и пропаганду организации новых крестовых походов против неверных. В многочисленных трактатах и памфлетах, буквально наводнивших Европу на рубеже XIII–XIV вв., предлагаются планы новых военных экспедиций на Восток: Таддеус Неаполитанский, свидетель осады Акры в 1291 г., призывает всех королей и принцев Западной Европы забыть о всяких распрях и собирать силы под руководством церкви ради спасения Святой Земли, которую он называет «нашим наследием». Францисканец Фиденцио Падуанский, канцлер папы Николая IV (1288–1292) и своеобразный эксперт по восточным делам при папской курии, призывает нанести по мамлюкам удар с моря. При дворе Филиппа IV Красивого многие авторы отстаивают право французской короны на руководящую роль в предстоящих крестовых походах на Восток. Особенно выделяются среди них юристы Пьер Дюбуа и Гильом де Ногаре, которые мечтают об объединении военных орденов под эгидой французского короля и об использовании их материальных ресурсов в крестовом походе. Экспедиция должна быть направлена не только против мусульман, но и против схизматиков-греков. После отвоевания Святой Земли следовало бы образовать новую восточную империю, которая объединила бы также земли султана Египта и Византии, и передать ее под власть Филиппа (V), сына Филиппа IV Красивого. Заодно они усматривают в крестовом походе оправдание действиям короля, взимавшего налоги с клира. Многие реалистично настроенные авторы, предлагающие планы крестовых походов, подчеркивают необходимость вовлечения в них итальянских морских республик (прежде всего Венеции и Генуи), от которых зависит финансирование экспедиции, транспортировка войска и обеспечение его продовольствием. Так, в 1292 г. Рамон Луллий ратует за участие итальянских республик в крестовом походе, который, однако, возглавить должны короли Франции, Кипра и Арагона. Однако основные надежды в победе христиан над врагами веры Рамон Луллий, уроженец Каталонии, поэт, философ, автор многочисленных политических трактатов, прекрасный знаток арабской литературы и языка, возлагал на миссионерскую деятельность католической церкви в мусульманских странах, на обращение магометан силой проповеди, а не оружия. План венецианца Марино Санудо Торселло, с которым он между 1309 и 1323 гг. неоднократно обращался и к папе, и к родной республике, и к Филиппу IV, (в короле Франции он видел естественного предводителя крестоносцев), также направлен на то, чтобы сокрушить могущество мамлюков. Но наряду с формированием сильной армии, прежде всего флота, и военными действиями, Санудо предлагает целый ряд экономических мер, необходимых для того, чтобы подорвать силы государства мамлюков и нанести ему ощутимый экономический урон. Он хочет развернуть направление торговых путей в Индию в обход мамлюкских территорий — через Киликийскую Армению и Центральную Азию; предлагает разводить шелковичных червей на территории Западной Европы, выращивать сахарной тростник и другие сельскохозяйственные культуры, закупавшиеся европейцами на рынках мамлюков; и наоборот, запретить вывоз из Европы на Восток «стратегических товаров» — строевого леса, металлов, зерна[39]. В конце XIV в. подробный план крупного паневропейского крестового похода представляет Филипп де Мезьер, подданный короля Франции, канцлер Кипра при Пьере I Лузиньяне и канцлер Франции при Карле V, неисправимый мечтатель, до конца своих дней (до 1405 г.) пытавшийся организовать военный орден — «Орден Страстей Господних». Филипп де Мезьер называет остров Афродиты «бастионом христианства на Востоке», сохранившимся на «обломках отчаянного благочестия». Делом первостепенной важности для всех правителей Западной Европы он считает защиту и помощь Кипру против турок и сарацин, и далее освобождение христианских святынь в Земле Обетованной. Войско крестоносцев, по его мнению, должно было пойти тремя путями: Венгрия, германский император, Тевтонский Орден должны направить войско через литовские земли в Константинополь и подавить могущество турок. Филипп неверно полагал, что Константинополь и Трапезунд, как Болгария и Сербия уже захвачены турками. На Юге короли Арагона, Португалии, Испании и Наварры должны завоевать Гранаду, а затем переправиться в Марокко и Тунис. Наконец, англичане, французы, народы Северной Европы, итальянцы должны плыть к Египту и Сирии, с одной стороны, и к Киликийской Армении — с другой. Все европейские правители должны были снарядить большое количество кораблей для войны, подобной той, какую вел его кумир, славный король Кипра Пьер I Лузиньян «во времена старого пилигрима»[40]. В начале XV в. о крестовом походе под эгидой крупных торговых республик мечтает критский купец Эмануэль Пилоти[41].

Не осталась в стороне и папская курия от всеобщего желания выступить против мамлюков и отомстить им за унижение, пережитое латинянами в Акре. Инициативу организации нового всеевропейского крестового похода берет на себя папа Николай IV. Начинается активная пропаганда, сбор средств, консолидация сил будущей экспедиции. Для большей слаженности действий крестоносцев и создания единого командования папа, как и теоретики при дворе Филиппа IV, предполагал объединить два главных крестоносных Ордена — тамплиеров и госпитальеров, но под эгидой не французского короля, а римской курии. Николай IV возлагает большие надежды на Карла II Анжуйского, короля Неаполитанского королевства и своего вассала, проча его в руководители предстоящего «passagium generale». Карл II, унаследовавший от своего отца Карла I Анжуйского претензии на иерусалимскую корону, сам был, несомненно, заинтересован в организации новой крупной экспедиции крестоносцев на Восток. В обстановке всеобщего возмущения завоеваниями мамлюков и подъема энтузиазма, намереваясь организовать крестовый поход против них, папство издает строжайшие запреты на всякую торговлю с мамлюками. Однако вскоре под давлением средиземноморского купечества, жизненные интересы которого остались в портах, подконтрольных мамлюкам, папство было вынуждено смягчить свою позицию и ввести запрет на вывоз из Европы уже названных нами «стратегических товаров»[42].

К концу XIII в. всем в Европе уже было очевидно, что в Азии поднялась новая грозная, не совсем понятная на Западе и традиционно враждебная мамлюкам сила — монголы. Папство пытается сделать империю Ильханов союзником в своей восточной политике и использовать ее против мамлюков Египта. При этом на Западе наивно полагали, что монголы, захватив Иерусалим, сами отдадут его в руки латинян. Однако в апреле 1292 г. Николай IV умер, и все его усилия по организации нового похода на Восток пропали. Христиане Запада так и не смогли договориться между собой. Такое впечатление, что каждый король, каждый правитель, каждый Орден претендовал на собственную великую роль в истории крестоносного движения. Крестоносцы Запада, как и их предшественники в конце XI–XII вв., так и не узнали, что такое единое командование и слаженность военных действий. Западные правители, как и прежде, оставались исключительно разобщены. Каждый действовал, как считал нужным, ибо единственным предводителем крестоносцев, а тем более коронованных крестоносцев, мог был только Господь. В конце XIII в., когда ситуация требовала принятия незамедлительных и скоординированных мер, организованность и дисциплинированность европейских крестоносцев мало отличались от той, которая была у их предшественников. Это была главная причина, по которой крестовый поход конца XIII в. так и не состоялся.

Итак, после падения Акры в 1291 г. латиняне Запада еще мечтали о возвращении Святой Земли собственными силами, они еще строили планы и писали на эту тему трактаты. Однако реальная крестоносная активность была невелика. Западноевропейские короли и принцы с армией, флотом, деньгами не спешили на Восток. Диспуты о необходимости начать широкое, от Киликии до Египта, наступление европейских рыцарей на мамлюков можно скорее назвать академическими.

Однако, оправившись от шока мамлюкских завоеваний, папство все же станет, как и прежде, реальным организатором небольших экспедиций, целью которых будет, прежде всего, защита христианских владений на Востоке. Особенно ярко эта роль папства проявилась при создании в 1334 г. военного союза средиземноморских государств против турецкой экспансии на Леванте, получившего в 1348 г. название «Священная лига». Она воплотила то, о чем упомянуто выше: в XIV в. папство по-новому формулирует задачи поздних крестовых походов. Не завоевание новых территорий, не отвоевание христианских святынь у неверных, а защита того, что было приобретено первыми крестоносцами и того, что осталось у латинян на Востоке. Для оказания поддержки латинским государям Востока папство на протяжении XIV–XV вв. не раз и не без успеха будет взывать о помощи ко всему христианскому миру. Апостольский престол не оставил и миссионерскую деятельность в греко-православных землях, хотя проводилась она уже не так активно, как прежде.

В XIV–XV вв. всплески эмоций на Западе были редки и кратковременны; энтузиазм, способный повести на Восток ради освобождения Гроба Господнего в целом заметно убавился. Планы отвоевания Иерусалима, освобождения Святой Земли если и возникали, то были скорее пропагандистскими лозунгами, мало связанными с реальными целями реальных экспедиций. В самой Европе активно развивались и крепли города, повысился жизненный уровень; у простого человека больше не было необходимости покидать свои дома, земли, семьи, чтобы искать лучшей доли, пустившись в почти безнадежные приключения. Ушли в прошлое причины, которые изначально стимулировали латинскую агрессию и развитие крестоносной идеи. Кроме того, укореняется привычка совершать паломничества не только в Святую Землю, но и в Рим, Сантьяго, Кентербери. Тем не менее, как и прежде, в Западной Европе существовало сословие — рыцарство — которое продолжало составлять костяк экспедиций на Восток, которое хранило дух крестоносцев и их идеалы. Идея «Священной войны» была не только близка, она прочно укоренилась в сознании рыцарства; «Священная война» стала частью рыцарского идеала и проверкой рыцарской доблести, она была чем-то большим, чем просто благочестивой мечтой. Каждая знатная фамилия Европы почитала за честь иметь в своем роду прославленных крестоносцев, и память о предках-крестоносцах бережно хранили семейные предания.

Поздние крестовые походы были более локальными, более узконаправленными и более прагматичными, нежели походы 1096–1270 гг. Это уже не были экспедиции всего христианского мира в Святую Землю. Короли и принцы по-прежнему время от времени приводили на Восток небольшие военные отряды, способные оказать лишь незначительную единовременную помощь местным латинским правителям и Византии в защите их государств. Папство тщетно призывало королей Англии и Франции закончить Столетнюю войну и объединить силы для крестового похода на Восток. В то же время, с точки зрения военного искусства, небольшие отряды крестоносцев позднего Средневековья представляли собой значительно более организованное и дисциплинированное воинство по сравнению с разрозненными группами крестоносцев ХII-ХIII вв. Они были действительными профессионалами, и их небольшие экспедиции уже невозможно трактовать как военно-колонизационное движение.

Миграция, и весьма заметная, западноевропейцев на Восток не прекратилась, но это была миграция неидеологизированная — прежде всего торгово-ремесленного населения в государства крестоносцев, в торговые фактории европейцев в Латинской Романии. Рыцарский «франкский» элемент в государствах крестоносцев XIV–XV вв. постепенно вытеснялся купеческим итальянским. Желание же итальянского купечества получать прибыль на рынках Востока оказалось куда основательнее и важнее, чем борьба с неверными. Крупнейшие участники торговли Средиземноморья, республики и королевства, сотрудничали с крестоносцами только в том случае, если планы крестоносцев совпадали с их экономическими интересами. Чаще же всего они оказывали противодействие проведению крупных экспедиций. Критский купец Эмануэль Пилоти в начале XV в. подчеркивал, что меркантильно настроенный городской патрициат доминировал в Средиземноморье над рыцарством. Он признавал, что блокада мамлюкских земель, а вместе с ними важнейших, жизненно необходимых итальянскому купечеству восточных рынков была невозможна. Однако, как настоящий мечтатель-крестоносец позднего Средневековья, он не может удержаться от того, чтобы не представить свой план крестового похода. С его точки зрения, возможно решение конфликта между крестоносцами и торговыми республиками, движимыми прежде всего коммерческими целями, только в том случае, если латиняне воспылают горячим желанием выиграть крестовый поход, смогут использовать свое превосходство на море, и если сильные торговые государства смогут установить свой контроль над Святыми местами, но прежде всего над Египтом и его богатствами[43].

Итак, в XIV–XV вв. интересы и идеология западных рыцарей-крестоносцев приходят в противоречие с интересами крупных торговых держав. Левантийские латиняне также весьма неохотно выступали против своих мусульманских соседей, если речь шла лишь об идеологических соображениях. Они были более склонны к тому, чтобы мешать проведению крестовых походов, либо использовать их для решения своих собственных экономических и политических проблем. Крестоносцы Запада никогда не могли полностью полагаться на левантийцев (именно так называли латинян, проживавших на Востоке, в Западной Европе в позднее Средневековье) в своих предприятиях. Основная же задача, которая стояла перед латинскими правителями на Востоке в период поздних крестовых походов — сохранение и оборона территории собственного государства и решение текущих государственных задач, прежде всего — защита собственных экономических интересов, завязанных на регион, как то: охрана торговых путей, ведущих к основным рынкам Востока, непрерывное функционирование самого рынка, получение гарантий безопасности собственных граждан и льготных условий торговли от местных правителей, будь то латиняне или мусульмане.

Существование латинских государств и территорий в непосредственной близости от мусульманского мира, постоянная вражда с ним и необходимость защищаться от него не давали угаснуть крестоносному духу. Его хранили кипрские Лузиньяны, защищавшие от турецких и мамлюкских вторжений сам Кипр, рыцари-госпитальеры, базировавшиеся на Родосе, венецианцы, озабоченные сохранением Крита и своих баз на Пелопоннесе, генуэзцы, оберегавшие Хиос. Не раз в XIV в. именно местные правители поднимали знамя Христа и бросали клич к крестовому походу по всей Европе. Традиция крестовых походов в Восточном Средиземноморье сохранялась вплоть до конца существования государств, основанных крестоносцами, т.е. до конца XV вв. — начала XVI в. Но, как не раз уже сказано, поздние крестовые походы были исключительно защитной реакцией как Запада, так и государств крестоносцев на турецкую экспансию, на угрозу египетских вторжений в христианские владения, на периодические ограничения Египтом привилегий, свободы торговли и передвижения в регионе. Самый яркий тому пример дает история королевства Кипр в период правления французской династии Лузиньянов (1192–1489).

Остров Кипр был завоеван в 1191 г. английским королем Ричардом I Львиное Сердце во время Третьего крестового похода и оставался под властью западноевропейских правителей до турецкого завоевания в 1571 г. Последним византийским правителем острова был деспот Исаак Комнин, провозгласивший независимость от императора Константинополя незадолго до появления на Кипре крестоносцев. С 1192 по 1489 г. на острове существовало королевство, которым правила французская династия Лузиньянов.

В эпоху крестовых походов Кипр благодаря своему географическому положению, а равно и политике кипрских королей стал своеобразным форпостом крестоносцев на Леванте. Именно на Кипре открывались ворота в Святую Землю, именно через Кипр проходил своеобразный коридор к Иерусалиму для пилигримов и «пилигримов», которых мы называем крестоносцами. Остров был общепризнанным местом сбора крестоносцев, подходящим как для перегруппировки войск, оснащения армии, так и для того, чтобы держать последние советы перед предстоящей кампанией. Именно через Кипр проходил путь в Святую Землю германских императоров Генриха VI в 1195 г. и Фридриха II Г ore шита уф сна во время его кампании в 1228–1229 гг. В 1248 г. На острове стояла армия французского короля Людовика IX, а в 1271 г. — английского короля Эдуарда I. На острове находили убежище многие христиане, изгнанные из своих домов на азиатском побережье, или византийцы, бежавшие из Константинополя по политическим причинам, особенно после падения империи в 1453 г. Для купцов, стремившихся к рынкам Востока, Кипр был естественным местом транзитной стоянки, и сам по себе являлся крупным торговым центром региона. Кипрские короли и бароны, как и их предшественники в Латино-Иерусалимском королевстве, предпочитали жить в мире со своими мусульманскими соседями. На этой почве зачастую рождалось непонимание и возникало несогласие с ними латинян, прибывавших с Запада. В поведении последних обычно присутствовала нетерпимость и агрессивность. Их невежество, набожная страстность и незнание Востока порой приводили к конфликтам и несчастьям как для местных христиан, так и для крестоносного движения в целом. Несмотря на расхождения, Кипр принимал самое активное участие в военных операциях против мусульман, когда этого требовала политическая ситуация. Лузиньяны даже в силу географического положения своего королевства должны были нести крест без передышки. Они делали это без особого энтузиазма, зато вдумчиво и расчетливо, дабы не навредить собственному государству.

Весьма сложно написать какой-то обобщающий семейный портрет Лузиньянов — королей и крестоносцев. — ибо на протяжении трехсотлетней истории династии мы встретим разных, противоречивых, непохожих друг на друга людей. В то же время можно проследить и общие для них черты и в манере поведения, и во внешности, и в служении своему королевству, и даже в болезнях, которыми они страдали.

Семейство Лузиньянов, обосновавшееся на Кипре, было довольно многочисленным. Происходило оно из графства Пуату на западе Франции. Собственно Лузиньян — это небольшая крепость, расположенная в 30 километрах от Пуатье и известная, по крайней мере, с IX в. Труднее всего найти корни рода Лузиньянов. Как это часто бывает, его происхождение овеяно многими легендами, которые бережно хранились и передавались в семье из поколения в поколение. Один из представителей кипрского королевского дома Лузиньянов, преподаватель теологии у братьев доминиканцев, викарий латинского епископа Лимассола, который жил в XVI в. в Париже в так называемом изгнании, стал писателем и историком своего рода, а также острова Кипр. Этьен де Лузиньян рассказывал о происхождении своего рода следующее: «Их род (Лузиньянов — С. Б.) спускается к древним графам Пуату времен короля Карла Лысого... т.е. эта линия насчитывает многих королей, принцев, графов, баронов, сеньоров... Первым был Турсин, от которого берет начало эта генеалогия, которая опускается до королей готов, а он (Турсин — С. Б.) происходил из королей бургундов. Николай Бертран, историограф Тулузы, говорил, что Турсин состоял в родстве с Карлом Лысым и был сыном одной из его сестер. Турсин был сеньором Тулузы, Бордо, Нарбонна и Прованса и стал при Карле Лысом пэром Франции. Затем его владения, неизвестно по каким причинам, были отняты, и его графство было передано сеньору из рода королей бургундов. Звали последнего Гильом. Сын Турсина Изор после смерти Гильома был восстановлен в графстве своего отца и стал третьим графом Тулузы. Он имел двух сыновей Бертрана и Жирара... Жирар, от которого берет начало род Лузиньянов, был женат на дочери Пипина, короля Аквитании, брата короля Карла Лысого, короля Франции и императора, который сделал его графом Пуату»[44]. Такова версия происхождения рода Лузиньянов, их связи с графами Пуату, и даже с родом Каролингов, одного из представителей этой семьи. Как видим, даже Лузиньяны XVI в. не слишком ясно представляли себе происхождение собственной фамилии. Явно прослеживается лишь их сильное (и замечу, стандартное) желание подчеркнуть знатность своего рода, обосновать его королевское происхождение и, таким образом, закономерность и законность восшествия на престол Иерусалима и Кипра выходцев из «столь славного рода».

В действительности все обстояло несколько иначе. Без сомнения, род Лузиньянов имел богатые крестоносные традиции. Во второй половине XI в. представители рода принимали участие в Реконкисте на Пиренеях, а затем влились в ряды первых крестоносцев, отправившихся на Восток[45]. Первые Лузиньяны появились на Востоке во время Первого крестового похода (1096–1099). Одним из приближенных Балдуина I, короля Иерусалима, был Гуго VI, граф де Лузиньян (1101–1102 гг.). Его сын Гуго VII Лузиньян сопровождал в Святую Землю короля Людовика VII во время Второго крестового похода (1147–1148). Прозванный «Брюнетом» Гуго VIII, сын Гуго VII, прибыл на Восток в 1163 г. и погиб в плену в 1164 г.[46] Внук Гуго Брюнета, граф де ла Марш Гуго X Лузиньян, погиб в битве при Дамьетте в 1219 г.[47] Его сын Гуго XI был женат на вдове английского короля Иоанна Безземельного Изабелле Ангулемской; принеся оммаж и признав себя вассалом французского короля только в 1242 г.[48], он принял крест и участвовал в Первом крестовом походе Людовика Святого в 1248–1254 гг.[49] Утверждение В. Рюд де Колленберга, ссылающегося на Жана де Жуанвиля, что он сопровождал короля в Тунис в 1269–1272 гг.[50], не находит подтверждения в указанном источнике. Тем более, что сам Жуанвиль не участвовал во Втором крестовом походе короля и отказался о нем писать что-либо. В «английском»[51] отряде Людовика IX находились также Ги и Жоффруа де Лузиньяны — представители западной ветви рода[52]. Итак, до середины XII в. мы можем говорить лишь о периодических вояжах Лузиньянов на Восток. Никто из первых Лузиняьнов-крестоносцев не оставался на Востоке навсегда и не пускал здесь корни, поскольку, как говорилось выше, в начале крестоносного движения именно старшие представители рода отправлялись в Святую Землю.

Родоначальником новой восточной ветви этого рода стал второй сын Гуго VIII Амори (Эмери), который прибыл в Палестину около 1170 г. и вскоре занял место камергера, а затем и коннетабля Иерусалимского королевства. Вероятно, не последнюю роль в политической карьере Амори сыграл его брак с представительницей одного из знатнейших родов Иерусалимского королевства Эшив Ибелин. К старшему брату присоединились младшие — Ги и Жоффруа. Все трое были активнейшими участниками событий Третьего крестового похода (1189–1192), инициированного потерей Иерусалима в 1187 г. (Жоффруа прибыл на Восток последним на помощь Ги и Амори, узнав об их пленении Саладином в битве при Хаттине[53]). Ги де Лузиньяну суждено было стать и королем Иерусалима, и основателем Кипрского государства, и основателем нового королевского дома. Именно с этого момента история рода Лузиньянов на Востоке становится предметом нашего специального рассмотрения.

Ги де Лузиньян не мог похвастаться особой знатностью своих предков и не мог претендовать на трон; лишь удачей и благосклонностью к нему фортуны можно объяснить то, что он получил иерусалимскую корону и приобрел Кипр. Его выбрала в мужья старшая дочь короля Иерусалима Амори I Сибилла, вдова Гильома Монферратского. Ее сын и наследник трона, будущий король Балдуин V, был племянником короля Иерусалима Балдуина IV. Вынужденная снова выйти замуж, чтобы обеспечить права на престол своему сыну, Сибилла выбрала себе в мужья не одного из знатнейших баронов королевства, а бедного, но храброго, ловкого и вдобавок, неотразимо красивого Ги де Лузиньяна. В 1180 г. Ги женился на Сибилле и ему было пожаловано графство Яффы и Аскалона. В это же время, страдая от неизлечимой проказы, король Иерусалима Балдуин IV после долгих уговоров своей матери, сестры Сибиллы и патриарха Иерусалима Ираклия согласился передать трон Ги де Лузиньяну в качестве регента. Последний получил почти полный контроль над всеми государственными делами и территорией королевства, за исключением самого города Иерусалима, приносившего около 10 тыс. золотых безантов годового дохода, который король оставил за собой. Балдуин IV, — пишет Гильом Тирский, — «оставил себе королевский титул и единственный город Иерусалим. Он передал Ги де Лузиньяну свободное и полное управление всеми другими частями королевства и приказал всем своим верным слугам и всем князьям признать себя его вассалами и обязаться ему клятвой. Это и было немедленно исполнено»[54]. В марте 1183 г. Балдуин IV, незадолго до смерти, провозгласил своим наследником племянника, шестилетнего Балдуина V. Однако всего через три года, в 1186 г. Балдуин V умирает. С его смертью мужская линия иерусалимских королей из Арден-Анжуйской династии прекратилась. Из наследников короля Амори I остались только две дочери: старшая Сибилла и младшая Изабелла. Бароны признали королем мужа Сибиллы Ги де Лузиньяна. которому по закону перешел трон и иерусалимская корона. Далее события развивались стремительно и драматично. В 1187 г. последовало завоевание Иерусалима Саладином, пленение мамлюками самого короля Ги де Лузиньяна, освобождение его из плена, длительная борьба с новым претендентом на иерусалимский престол Конрадом Монферратским, осада Акры войсками крестоносцев, во время которой в 1190 г. умерла королева Сибилла. В водовороте этих событий корона перешла к Конраду Монферратскому, ставшему мужем младшей дочери короля Амори I Изабеллы. Сам же Ги де Лузиньян после смерти жены оставил осажденную Акру и удалился на Кипр в поисках нового королевства, продолжая при том считать себя королем Иерусалима.

Многие хронисты, да и многие современные историки, склонны обвинять во всех несчастьях Иерусалимского королевства именно Ги де Лузиньяна, называя его хвастливым, неудачливым и бесхарактерным[55]. Гильом Тирский упрекает его в том, что он взял на себя слишком много и не соразмерил своих сил с тяжестью бремени. Он видит в Ги всего лишь ловкого интригана, якобы обещавшего баронам уступить несколько городов за то, чтобы они подали за него голоса и возвели на иерусалимский трон. Он, по мнению хрониста, был лишен мужества, мудрости и утомлял весь мир своею крайнею дерзостью и самодовольством. Это стало понятно и королю Балдуину IV, который, сначала наделив его полномочиями, вскоре лишил его власти[56]. По словам всех хронистов, это был человек простоватый, неискусный и лишенный всякого опыта. Если бы не его красота и изящные манеры, он никогда не стал бы королем; и это, по видимости, соответствует действительности. Столь негативное отношение к нему повлекла горечь утраты святого Иерусалима в 1187 г. В проигранной битве при Хаттине и в потере Иерусалима единодушно, но не совсем справедливо, обвиняли именно Ги де Лузиньяна. Сложный клубок интриг и противоречий, существовавший между патриархом Иерусалимском, Великими магистрами орденов тамплиеров и госпитальеров, графом Триполи и другими баронами королевства, сделал невозможным единое командование и воспрепятствовал слаженности действий армии крестоносцев против дисциплинированной армии Саладина[57]. Несомненно, Ги не был выдающимся политиком и полководцем. Но нельзя отказать ему в инициативности, храбрости и даже благородстве. Он был взят в плен Саладином и им же освобожден в конце лета 1188 г. Обретя свободу, Ги пытается собрать новую армию и начинает бороться за восстановление королевства еще до прибытия на Восток участников Третьего крестового похода (1189–1192), провозглашенного в Европе. По прибытии крестоносцев из Европы Ги присоединился к войску английского короля Ричарда Львиное Сердце, который станет его сеньором, и участвовал в осаде и отвоевании Акры (13 июля 1191 г.), а также других территорий, захваченных Саладином. Однако ему не удалось сохранить корону Иерусалима, да она и не могла у него остаться после смерти жены Сибиллы и двух дочерей, рожденных от этого брака, — законных представителей Арден-Анжуйской династии. Ги был последним латинским королем, коронованным в Иерусалиме. Но он получил корону как консорт, и без согласования с женой не имел права подписывать ни один документ. После ее смерти положение Ги де Лузиньяна как короля оказалось весьма шатким. Корона была перехвачена Конрадом Монферратским, женившимся на младшей сестре Сибиллы Изабелле, к которой перешли династические права на корону после смерти дочерей Ги и Сибиллы[58]. Ги де Лузиньян был вынужден ретироваться на Кипр, где ему было суждено стать основателем нового королевства и родоначальником новой королевской династии. Свой же титул графа Яффы он передал младшему брату Жоффруа, который в свою очередь в 1193 г., когда решил вернуться во Францию, уступил его старшему брату Амори[59].

Ги де Лузиньян купил остров у братьев-тамплиеров, которые незадолго до того получили его от Ричарда Львиное Сердце, а потом запросили с Ги весьма значительную сумму — 100 тыс. золотых безантов (почти полтонны золота в монете). Таких денег у Ги не было, и он решил обратиться за помощью к западноевропейским государствам. Самую заметную военную и финансовую помощь ему оказали генуэзцы. Эта поддержка позволила ему укрепиться на острове, привлечь к себе сторонников и подавить сопротивление местного населения. Генуэзцы, в силу этого также заложили основы для процветания собственной торговли на Кипре и надолго оттеснили на второй план всех своих конкурентов, прежде всего венецианцев. Задумавшись об устройстве новообретенных земель, Ги де Лузиньян одновременно направляет посольства во Францию, Англию, Каталонию с приглашением европейским рыцарям поддержать начинание, за что, как сказано в кипрской хронике Леонтия Махеры, он гарантировал вновь прибывшим «серебро, золото, наследство им и их сыновьям». Тогда же Ги де Лузиньян признает себя вассалом французского короля Филиппа II Августа (1165–1223)[60], вероятно, также в обмен на военную или финансовую помощь. Привилегии получили, естественно, и сторонники Ги, прибывшие с ним на остров из Палестины[61], Еще одним, пожалуй, самым мудрым шагом Ги оказались переговоры с Египтом, в результате которых ему удалось отвести угрозу нападения на остров со стороны самого грозного мусульманского соседа. Однако, став в 1192 г. реальным правителем Кипра, земли, которой приросла его иерусалимская корона, он не мыслил Кипр как отдельное королевство и до конца дней своих продолжал считать себя королем Иерусалимским. Несмотря на это, и справедливо, почти все средневековые авторы смело называют его первым королем Кипрского государства. В августе 1194 г. Ги де Лузиньян умер и был похоронен братьями-тамплиерами в Никосии.

После смерти Ги де Лузиньяна Кипр унаследовал его старший брат Амори[62], сначала как сеньор Кипра. Он же стал первым из Лузиньянов, кто в действительности был венчан короной Кипра в январе 1197 г. Это стало возможным, поскольку перед этим, в 1196 г., в обмен на титул короля Кипра он признал себя вассалом германского императора Генриха VI[63]. В планы Генриха VI входило включение всего Латинского Востока в состав Священной Римской империи германской нации. Вассальная зависимость кипро-иерусалимского короля могла бы стать значительным политическим успехом императора в реализации задуманного. Тем не менее, этого не случилось. Вассалитет оставался совершенной формальностью вплоть до освобождения от него Кипра папой после смерти Фридриха II Гогенштауфена. Лузиньяны же, благодаря шагу Амори, навсегда обрели кипрскую, а затем и иерусалимскую короны. Оставшись в 1196 г. после смерти первой жены Эшив Ибелин уже венценосным вдовцом, в 1198 г. Амори женится во второй раз на младшей дочери короля Иерусалима Амори I Изабелле Иерусалимской, трехкратной вдове Онфруа Торонского, Конрада Монферратского и Генриха Шампанского, и, соединяя претензии брата-консорта с кровью Арден-Анжуйской династии, становится королем Иерусалима Амори II[64]. Средневековые авторы высоко оценивают личные качества Амори как монарха и подчеркивают, что он был первым из Лузиньянов, кто стал монархом двух королевств. Кипрского и Иерусалимского, которыми он управлял с большим искусством и совершенством до самой смерти. Следует отметить, что оба королевства никогда не объединялись в одно (вся придворная иерархия эпохи Лузиньянов оставалась дуалистической), и Амори являлся королем для каждого из них по отдельности. Обладание Амори двумя коронами позволило впоследствии его потомкам — кипрским королям — претендовать на титул королей Иерусалима.

На время правления этого ловкого, хитрого и опытнейшего политика пришелся Четвертый крестовый поход (1202–1204). Положение латинян на Востоке при этом было весьма нестабильным. Сам Амори планировал новую экспедицию против султана Египта, поэтому он с нетерпением ждал помощи с Запада и надеялся вернуть себе утерянные земли в Палестине[65]. Казалось бы, у короля Кипра и Иерусалима не было права игнорировать новый крестовый поход европейцев. И тем не менее, это случилось: он отказался принимать участие в Четвертом крестовом походе, поняв, что латиняне Константинополя бесполезны для крестоносцев Сирии и Кипра, ибо завоевание Константинополя означало окончание крестового похода. Более того, образование Латинской империи и других крестоносных государств на территории Византии оказалось губительным для Востока. Латинский Константинополь разделил силы крестоносцев, поглощал материальные и людские ресурсы, ранее предназначавшиеся только для защиты Святой Земли. На Кипр подались беженцы из Константинополя, с Балкан и Пелопоннеса. Единовременный приток большого числа мигрантов создавал серьезную нагрузку для социальных отношений и экономики только что созданного маленького государства. В обратном направлении — из Святой Земли в Константинополь — начался, по словам Эрнуля, «великий исход». Около сотни рыцарей (среди которых Гуго и Рауль де Сент-Омер Тивериадские, Тьери де Термонд), многие туркополы, сержанты, а также горожане и даже клирики покинули латинский Восток. Это означало ослабление военной мощи латинян Востока[66]. Однако королю Амори все же удалось частично вернуть утраченные земли, но не благодаря помощи с Запада, а потому что у султана Египта сдали нервы. Аль-Адиль, не дожидаясь подхода к Амори подкрепления из Европы, решил с ним «договориться» и в знак примирения в сентябре 1204 г. вернул ему Яффу, Рамлу и Лидду.

В начале XIII в. Лузиньяны чуть было не потеряли свой киипрский трон, который вполне мог оказаться в руках рода Ибелинов. Последние в этот период играли куда более важную и заметную роль в политических делах на Востоке, чем Лузиньяны. В 1205 г. Амори Лузиньяну наследовал его сын от первого брака с Эшив Ибелин Гуго I (1205–1218). В 1217 г. начался Пятый крестовый поход (1217–1229), в котором Кипр должен был принять участие. Остров не стал местом сбора крестоносцев, как это изначально планировалась. Правда, в октябре 1217 г. Гуго I присоединился к австрийским и венгерским крестоносцам в районе Акры и совершил вместе с ними ряд рейдов против мусульман[67]. Однако вскоре, 10 января 1218 г., Гуго I неожиданно умирает в Тортозе[68], не успев поучаствовать в завоевании крестоносцами Дамьетты и не увидев результатов Пятого крестового похода Ранее, в 1208 г. он женился на своей сводной сестре Алисе Иерусалимской-Шампанской, дочери Изабеллы Иерусалимской-Анжуйской и Генриха Шампанского. Родившийся от этого брака сын Генрих наследовал в 1218 г. кипрский трон.

Именно во время правления Генриха I (1218–1253) разворачиваются все события Пятого крестового похода, включая экспедицию на Восток германского императора Фридриха II Гогенштауфена (1228–1229). Ему же довелось быть свидетелем и начала Первого крестового похода Людовика IX Святого (1248–1254). Генрих I вступил на престол, будучи еще младенцем, и поэтому не мог принять участие в военных акциях крестоносцев немедленно. Регентшей при нем стала его мать Алиса, которая передала реальную власть в руки своих близких родственников Филиппа и Жана Ибелинов. Они берут на себя управление всеми кипрскими делами в первой трети XIII в. Именно Жан Ибелин возглавил борьбу иерусалимских баронов с германским императором Фридрихом II Гогенштауфеном, и Кипр был втянут в эту войну на стороне Ибелинов. Именно Жан Ибелин одержал блестящую победу над сторонниками Фридриха[69] в июле 1232 г. в битве при Агирде на севере Кипра. Жана Ибелина в этой войне поддержала Генуя, за что получила крупные торговые привилегии и на Кипре и в его собственных владениях в Бейруте[70]. В источниках Жан Ибелин называется не только сеньором Бейрута и Кесарии, коим он действительно являлся, но даже королем. Нетрудно понять, сколько сил нужно было приложить Генриху I, чтобы стать королем наделе. Он был венчан кипрской короной в 1225 г. по достижении совершеннолетия. В 1232 г. он начинает постепенно самоутверждаться на кипрском троне. Но лишь после смерти матери в 1247 г. Генрих смог реализовать свои амбиции, провозгласив себя «Господином Иерусалима» («Dominus Hierosolymitanus»), однако, заметим, — не королем. Последний титул он передаст своему сыну и наследнику Гуго II. Между тем, Лузиньянам не удалось удержать иерусалимскую корону, которая оказалась в руках все того же Фридриха II Гогенштауфена. В 1226 г. тот женился на дочери и наследнице иерусалимского короля Жана де Бриенна Изабелле де Бриенн и получил, таким образом, от нее корону. В 1210 г. Жан де Бриенн, в свою очередь, получил корону от жены Марии-Иоланты Монферратской, наследовавшей иерусалимский престол после смерти Амори II как старшая дочь королевы Изабеллы. Таким образом, с 1206 г. иерусалимский трон не принадлежал Лузиньянам, а в 1226–1268 г. находился в руках Гогенштауфенов. Последние никогда не жили на Востоке и практически не занимались его проблемами. Лишь Фридрих II ненадолго появится здесь во время своего крестового похода 1229 г. и, как мы видели, будет встречен не как подобает королю. Тем не менее, ни римский папа, ни иерусалимские бароны не ставили вопрос о лишении Гогенштауфенов права на иерусалимский трон пока их династия в 1268 г. со смертью Конрада III (Конрадина) не пресеклась. Реально же Иерусалимским королевством управляли Лузиньяны с Кипра, ставшие «наместниками заморских королей»[71], а еще точнее бальи, выполнявшие от их имени роль регентов.

В 1248 г. у Генриха I появилась возможность стать не просто королем, но королем-крестоносцем. На Кипр прибыл Людовик IX Святой, а вместе с ним брат короля Роберт I д’Артуа и герцог Карл Анжуйский. Также на остров прибыл из Морей ее князь Жоффруа Виллардуэн со своими вассалами, к которому еще в Монемвасии присоединился со своим войском герцог Бургундский. Все они были радушно приняты на Кипре. Генрих I проявлял живой интерес к предстоящей экспедиции, и кипрское рыцарство под командованием своего короля было готово принять участие в войне против Египта. Непонятно, по каким причинам Ле Гофф называет этого короля «чудаковатым»[72]: возможно, и в данном случае проявляется свойственное автору крайне негативное в целом отношение к крестоносному движению, как к бесполезному, бессмысленному и даже нелепому явлению в европейской истории. Вопреки Ле Гоффу, поведение кипрского короля во время пребывания на Кипре французских рыцарей трудно охарактеризовать как «чудачество». Незадолго до появления на острове Людовика IX кипрский монарх отправил посольство к монголам с целью заключения союза против Египта. Ответ хана Батыя был разочаровывающим, но стратегия короля была абсолютно верна. Это косвенно подтвердила и дипломатическая линия самого Людовика IX. Едва прибыв на Кипр, он также начал переговоры с монголами. В декабре 1248 г. в Кирении высадились послы от Великого хана. Они были приняты в столице Кипрского королевства, где вручили французскому королю письмо своего владыки с обещанием помощи в отвоевании Святой Земли у египтян. В ответ французский король отправил своих послов к татарскому хану для проведения дальнейших переговоров и заключения прочного военного альянса. Послы вернулись назад только через два года[73], и планы о заключении союза так и остались лишь планами. Личные качества Генриха I Лузиньяна, был он «чудаковатым» или не был, никак не могли повлиять на провальный результат крестового похода. Не вина кипрского монарха, что на крестоносцев во время их пребывания на острове обрушилась страшная эпидемия, унесшая жизни многих воинов. Ее последствия оказались многолетними. Гибель войска Людовика IX Святого от эпидемии на Кипре настолько сильно отпечаталась в памяти потомков, что сделала практически невозможной дальнейшее использование острова европейскими крестоносцами как базы. Как ни убеждал Генрих II Лузиньян Европу после потери Акры в 1291 г., что Кипр станет прекрасным плацдармом для наступления против Египта[74], доводы «против» Рамона Луллия, теоретика крестового похода при французском дворе, или венецианца Марино Санудо Торселло окажутся сильнее. Память о жутком море в войске Людовика IX Святого через десятилетия заставляла хронистов и поборников крестовых походов вновь и вновь предостерегать современников от поездок на остров. С этой поры Кипр станет лишь местом кратковременных стоянок кораблей, заходивших в порты королевства по необходимости, главным образом, для пополнения запасов продовольствия. Например, именно для этого сделал остановку на острове принц Эдуард Английский (будущий король Эдуард I) в 1271 г. на пути в Акру.

Трижды женатый Генрих I умер в возрасте 37 лет, оставив от третьего брака с Плезанс Антиохийской единственного наследника, вступившего на престол Кипра под именем Гуго II Лузиньяна (1253–1267). Годовалый младенец, родившийся в 1252 г., стал наследником кипрского трона и унаследовал титул «Dominus Hierosolymitanus». Регентшей при нем сначала была его мать, а после ее смерти в 1261 г. — Гуго Антиохийский, сын Изабеллы, младшей сестры Генриха I Лузиньяна. Гуго II сочетался браком в 1265 г. с очередной Изабеллой, очередной представительницей рода Ибеллин из Бейрута. Но уже через два года, в 1267 г. в возрасте 15 лет он умер, не оставив после себя наследников. С его смертью, через 75 лет после появления Ги де Лузиньяна на Кипре на Востоке пресеклась прямая ветвь «старых Лузиньянов», напрямую связанных с графством Пуату. Кипрский трон в 1267 г. наследовал его двоюродный брат и бывший регент Гуго Антиохийский.

Итак, род Лузиньянов на Востоке делится на две крупные ветви: «старые Лузиньяны», прямо связанные с западной линией (1192–1267), и «новые Лузиньяны», — образовавшие Пуату-Антиохийскую ветвь, которая позднее распалась в свою очередь на три:

1) королевский дом Кипра 1267–1489 (закончилась в 1530 г.);

2) армянская ветвь Лузиньянов, королей Киликийской Армении 1310–1421;

3) нелегитимные ветви 1400–1660.

Гуго Антиохийскому, являвшемуся, как сказано, регентом Кипра с 1261 г., не составило труда добиться признания себя Высшим Советом баронов сувереном Кипра, и в возрасте 25 лет он стал пятым кипрским монархом Гуго III (1267–1284). С момента вступления на кипрский престол он отказывается от своих родительских титулов, западного — «де Пуату» и левантийского — «Антиохийский», и называет себя просто Лузиньяном по девичьей фамилии своей матери. Следует заметить, что права Гуго Антиохийского на кипрский престол безуспешно оспаривал другой его двоюродный брат Гуго де Бриенн, сын Марии Лузиньян, средней сестры короля Генриха I, которая была замужем за Готье де Бриенном. Гуго де Бриенн, хотя и был младше Гуго Антиохийского, по правилам западноевропейского майората имел больше прав на престол, нежели его кузен. Но в 1267 г. именно Гуго Антиохийский был венчан в соборе св. Софии в Никосии короной Кипра. Он же становится первым после Амори Лузиньяна обладателем корон и Иерусалима и Кипра. В сентябре 1268 г. (по другой версии в 1269 г.) после смерти Конради-на, последнего императора и иерусалимского короля из династии Гогенштауфенов, Гуго был коронован в Тире иерусалимской короной и стал называться «Rex Cypri et Hierosolymitani».

Правление Гуго III прошло не без успехов. Он пытался укрепить королевскую власть и распространить ее на всю территорию Иерусалимского государства. Но стать подлинным монархом континентального королевства Гуго III не удалось. Было две основных причины, помешавших ему:

1) начавшееся завоевание Сирии мамлюками, пришедшими к власти в Египте 1250 г.;

2) разгоревшаяся в Европе борьба с ним за иерусалимский трон.

После взятия Триполи, мощнейшей крепости госпитальеров Крак де Шевалье, устоявшей в свое время даже под натиском Саладина, крепости Монфор — главного владения Тевтонского ордена на Востоке, крепости тамплиеров Кастель Бланк могущественный султан Бейбарс двинулся к Акре. Иерусалимское королевство сократилось в своих размерах настолько, что арабские авторы стали иронично называть Гуго «королем Акры». Одновременно, в 1271 г., пытаясь отвлечь силы Гуго III от сирийских дел, султан отправил экспедицию к Кипру. Но этот единственный рейд к острову стал для султана катастрофой. Большая часть мусульманских кораблей была разбита около Лимассола. К счастью, в этот же момент на Восток прибыла английская экспедиция, и совместными усилиями принца Эдуарда, Гуго III Лузиньяна, а также при посредничестве Карла I Анжуйского тогда Акру удалось отстоять. В 1272 г. султан пошел с иерусалимским королем на перемирие, и Акра осталась в руках христиан вплоть до 1291 г.[75] Мусульманская угроза Кипру была отведена в те же годы и в силу тех же обстоятельств.

Между тем, положение Гуго III как короля Иерусалимского королевства оставалось шатким. За реальное обладание иерусалимской короной ему предстояла длительная борьба с королем Сицилии и Неаполя Карлом I Анжуйским, братом французского короля Людовика IX Святого. Сначала право Гуго III на иерусалимский трон оспаривала его кузина Мария Антиохийская. Неизвестно, пыталась ли она отстоять претензии на корону в Высшем Совете иерусалимских баронов, но определенно известно, что она требовала проведения коронации от патриарха Иерусалимского. Потерпев неудачу, Мария уехала на Запад и обратилась за помощью непосредственно к папе римскому. Разбирательство дела в папской курии между ней и Гуго III заняло не один год (1272–1277). Гуго был вынужден отвечать на ее претензии, отправлять своих доверенных лиц в Рим и защищать свое право на престол[76]. Независимо от того, насколько обоснованы были претензии Марии, для нее проблема была в том, что ей было за сорок, и она была не замужем. А согласно иерусалимским «Ассизам», знатная женщина, не достигшая шестидесяти лет, должна была найти мужа, чтобы обеспечить военную службу за свой лен[77] Формально Мария могла еще выйти замуж и передать права и престол своему потенциальному супругу, на которого автоматически были бы возложены обязанности защищать Святую Землю. Однако претендента на ее руку найти не удалось. Сама же она ничего не могла сделать для защиты латинских владений на Востоке. В конечном итоге было найдено «соломоново» решение: в 1277 г. Мария продала свои права на трон Карлу I Анжуйскому. Эта сделка принесла ей стабильный и гарантированный ежегодный доход, Карлу Анжуйскому — права на корону и возможность реализовать амбициозные планы по включению Латинского королевства в свои владения, а папе Григорию X — роль защитника Святой Земли и возможность проводить политику апостольского престола на Востоке. Мнение, что договор между Карлом Анжуйским и Марией Антиохийской был заключен без участия Григория X и был выгоден прежде всего Карлу I[78], не выдерживает критики. Нельзя не согласиться с утверждением, что сам Карл всегда живо интересовался делами на Востоке. Но тем более, нельзя не согластиться, что дестабилизация ситуации на Востоке была не в интересах римской курии. Именно поэтому, как представляется, соглашение было заключено при непосредственном участии, а возможно, и по инициативе папы Григория X. Причину следует искать в том, что Карл I Анжуйский виделся Григорию X более подходящим кандидатом на роль защитника Святой Земли, нежели Гуго III Лузиньян. На могущественного графа Прованса, короля Сицилии и знаменитого крестоносца апостольский престол возлагал особые надежды. Таким образом, в 1277 г. в Иерусалимском королевстве не без участия Ватикана родилось двоевластие.

Карл I Анжуйский появился и стал известен на Востоке задолго до 1277 г.; он, и на самом деле, сделал многое для защиты латинских сирийско-палестинских владений. Карл участвовал в крестовом походе Людовика IX святого в Тунис в 1270 г. После подчинения Сицилии (1266), Южной Италии и Морейского княжества он мечтал и об отвоевании Константинополя у Палеологов, и о включении в свои владения Иерусалимского королевства, подобно тому, как это было у Гогенштауфенов. С покупкой иерусалимской короны последнее ему формально полностью удалось. Карл смог установить хорошие отношения с султаном Египта — могучим и грозным Бейбарсом — и на многие годы отвести тем самым угрозу от Акры. Ему удалось перетянуть на свою сторону часть иерусалимской знати, заручиться поддержкой Ордена тамплиеров и, в конце концов, поставить в Акре своего байло и разместить французский гарнизон, который оплачивался из казны французского короля. В 1276 г. Гуго III Лузиньян был вынужден оставить Акру, фактически признав свое бессилие перед царившей там анархией, и удалиться в Тир. К этому привела стойкая оппозиция части иерусалимских баронов, поддержавших и поддерживаемых амбициозным анжуйцем, бесконечные усобицы между ними, между итальянскими торговыми коммунами и противостояние тамплиеров и госпитальеров. Сеньором же Тира был всегда остававшийся преданным Гуго его зять Жан де Монфор. Последние обстоятельства, видимо, объясняют причину выбора именно Тира, а не Акры, местом коронации Гуго III иерусалимской короной: ведь, казалось бы, было бы логичнее проводить церемонию именно в Акре, как в столице Второго Латино-Иерусалимского королевства. После смерти Гуго III в 1284 г. коронация очередных Лузиньянов в Акре, оккупированной вездесущим анжуйцем, тем более была невозможной.

Борьба Гуго III за власть на континенте в реальности была обречена на поражение. Кипрские бароны, принявшие еще в 1273 г. закон о невозможности несения службы за пределами королевства долее четырех месяцев[79], не раз, и в самый неподходящий момент, бросали своего короля во время военных действий в Сирии. Позиции же Карла Анжуйского год от года, напротив, только укреплялись, особенно после избрания в 1273 г. Великим магистром тамплиеров представителя французской королевской фамилии Гильома де Бежо. Гуго оставалось только отступать. Тамплиеры тем временем не постеснялись распространить слух, что Гуго III Лузиньян бежал из Акры из-за страха перед Карлом Анжуйским. Они даже обвинили кипрского монарха в предательстве и попытке призвать на помощь султана Египта, чтобы вернуть себе Акру[80], В саму же Акру в 1277 г. новый «второй» король Иерусалимского королевства Карл Анжуйский отправил своим бальи Рожера де Сан Северино[81]. Собственной персоной Карл на этот раз на Востоке не появился, и сирийские владения латинян снова оказались под властью заморского монарха, по счастью, «второго» не только по дате коронации.

Король Гуго III был женат тоже на Изабелле Ибелин, на сей раз — дочери коннетабля Кипра Гуго Ибелина. От этого брака родилось 11 детей. Изабелла пережила своего супруга на 40 лет и сыграла едва ли не решающую роль в войне за кипрский трон между своими сыновьями, Генрихом II и Амори. Она всегда находилась подле своего сына Генриха и помогала ему в управлении государством. Но сначала Гуго III, как и положено, наследовал его старший сын Жан I (1284–1285), который, как и его отец, был коронован двумя коронами: Иерусалима и Кипра. Однако он умер через год после восшествия на трон, не успев практически ничего сделать в качестве монарха. Второй сын Гуго III Боэмунд умер раньше старшего брата, в 1281 г. Реальным преемником Гуго III стал его третий сын Генрих. Именно при Гуго III и Генрихе II (1285–1324) Лузиньяны вновь и накрепко объединили две короны — Иерусалима и Кипра. Все их потомки будут всячески отстаивать свое право их носить. Даже с этой точки зрения правление Гуго III в истории королевской династии Лузиньянов следует считать переломным.

С принятием кипрскими королями титула королей Иерусалима и по мере завоевания мамлюками земель крестоносцев в Сирии и Палестине во второй половине XIII в. существовавшие в Иерусалимском королевстве должности и титулы стали постепенно перемещаться на Кипр. Однако до падения в 1291 г. Акры — последнего города, которым владели христиане в Сирии, коронация иерусалимской короной проходила именно в Тире. Там же кипрские монархи жаловали своим приближенным должности и титулы Иерусалимского королевства. Должности и титулы Кипрского королевства жаловались в Никосии, обычно также во время церемонии коронации. После завоевания мамлюками Акры венчание кипрских королей иерусалимской короной стало проводиться в Фамагусте в соборе св. Николая. С 1291 г. Фамагуста, до сей поры являвшаяся простым епископством, стала своеобразным воплощением «святого города Иерусалима», его преемницей и символом. Фамагуста как бы становится столицей Иерусалимского королевства. Именно здесь, начиная с Гуго IV (1324–1359) кипрские короли венчались иерусалимской короной (Генрих II получил корону Иерусалима в 1286 г. еще в Тире), здесь при коронации соблюдался и сохранялся церемониал Иерусалимского королевства, который отличался от церемониала, принятого в Никосии при возложении кипрской короны. Поскольку город был уподоблен Иерусалиму, в 1295 г. папа Бонифаций VIII решил объединить епископию Антерадена (Тортозы), наиболее географически близкую к Фамагусте область в Сирии, с епископией Фамагусты. Подобно тому как на острове сохранялись светские должности и титулы Иерусалимского королевства, в 1295 г. на Кипре с этой поры существует «епископ Фамагусты и Антерадена». В рамках епископии Фамагусты с этого времени действовали также капитул, каноники, казначей церкви Антерадена. В Тревизо (близ Венеции) церкви Антерадена были выделены и специальные земли, дававшие ей постоянный доход[82]. Меры, направленные на придание Фамагусте особого статуса, как городу Иерусалимского королевства, несомненно, повышали престиж государства Лузиньянов и являлись обоснованием их права именоваться королями не только Кипра, но и Иерусалима. Особая роль в превращении Фамагусты в «город Иерусалимского королевства», в город мечты, в город-символ принадлежит Генриху II Лузиньяну.

Правление Генриха II Лузиньяна самое долгое за всю историю королевства Лузиньянов. Оно продолжалось 39 лет. На долю Генриха II выпала невыполнимая задача — защита последних владений христиан в Святой Земле. Оборона Акры была, несомненно, основным событием его правления, и утрата города в 1291 г. стала несчастьем для всего крестоносного движения, а для Кипра в первую очередь. Изгнание крестоносцев из Сирии и Палестины в корне изменило политическую ситуацию на Леванте в целом и не замедлило сказаться на острове. Королевство осталось единственным оплотом христианства на Востоке. Потеря Сирии и Палестины сильно осложнила политическую, экономическую и демографическую ситуацию на острове по ряду причин. Во-первых, на остров из утраченных латинянами земель хлынул поток беженцев, которых надо было срочно как-то размещать. Во-вторых, из Сирии на Кипр сместились торговые центры; необходимо было обустроить порты и создать максимально благоприятные условия для ведения торговли на острове. Генрих II очень быстро сориентировался и понял, что свою энергию он должен направить прежде всего на развитие международной торговли, ибо Кипр теперь мог поглотить значительную часть восточной торговли Генуи и Венеции. В-третьих, европейские государства, потерявшие позиции на материке, спешно пытались обустроиться на Кипре, требуя от короля поддержки и торговых привилегий. Четвертой причиной были сложные отношения с военно-рыцарскими орденами тамплиеров и госпитальеров, а также с сирийскими баронами, прибывшими на остров в общем потоке беженцев и требовавшими от Генриха, как от короля Иерусалима, компенсации утраченного и исполнения своих обязанностей сюзерена. Следует, впрочем, отметить, что наиболее дальновидные из них начали готовить для себя почву на Кипре задолго до падения Акры и к этому моменту уже имели на острове фьефы и пристанище. В том хаосе, в который оказалось ввергнуто Кипрское государство на рубеже XIII–XIV вв., королю требовалось сохранять бдительность перед лицом вполне возможного и ожидаемого на Кипре мамлюкского вторжения. Ему нужна была твердая воля и хладнокровие, дабы решить проблему с беженцами и с неизбежной в этой ситуации преступностью; как сюзерен он был обязан компенсировать потери сирийских баронов, военно-рыцарских орденов и латинского клира, прибывшего на остров вместе с латинским патриархом Иерусалима; следовало удовлетворить претензии торговых республик (прежде всего Венеции и Генуи), соблюдая при всем при том интересы собственного государства. Несмотря на тяжелейший недуг (Генрих страдал эпилепсией), несмотря на предательство со стороны своего младшего брата Амори и своего родственника Балиана Ибелина, принца Галилейского, которые на несколько лет сместили его с трона (1306–1310), Генрих всегда оставался деятельным и сильным по характеру человеком и, самое главное, верным себе политиком. Обвинения в его адрес великого итальянского поэта Данте Алигьери[83], а также некоторых современных исследователей, называющих этого короля больным, слабым, безвольным, безразличным к опасности со стороны сарацин и генуэзцев, полным трагизма несчастным человеком[84], кажутся необоснованными. Современные историки в данном случае идут за кипрской хронистикой, в которой образ Генриха действительно нарисован в трагических красках. Только краски эти одного тона: кипрские хронисты изображают его глубоко страдающим из-за предательства брата Амори. При этом симпатии всех хронистов остаются на стороне законного монарха — благородного и мужественного, не смирившегося со своей участью изгнанника. Именно ему глубоко сочувствуют кипрские авторы. Более того, Леонтий Махера даже пытается доказать, что тяжелые недуги и болезни — не помеха для мудрого государя. Хронист передает слова, якобы самого Генриха II, сказанные им о Балдуине IV Иерусалимском, страдавшим, как известно, проказой: «Бог, пославший ему болезнь, может послать ему также и выздоровление»[85]. Деяния Генриха II, с точки зрения кипрских хронистов, оказываются самым ярким доказательством правильности данного суждения. Можно, конечно, настаивать, что год от года его здоровье все более ухудшалось, и управление постепенно переходило в руки его матери, дяди — сенешаля Филиппа Ибелина и жены Констанции Арагонской-Сицилийской, дочери короля Сицилии Фридриха II и Элеоноры Анжу-Неаполитанской. Однако именно Генрих II справился с невероятными трудностями на рубеже XIII–XIV в., именно он заложил основы для экономического процветания Кипрского государства. Выработанные как раз в его правление принципы внешней политики были восприняты и претворялись в жизнь его прославленными преемниками Гуго IV и Пьером I Лузиньянами.

Итак, возросшая численность населения в городах Кипра, особенно в Фамагусте, концентрация в них иностранного купечества вызвали необходимость создания системы экономических и политических мер по государственному регулированию торговли. Первоначальной задачей Генриха II было установление административного и финансового контроля за деятельностью иностранных предпринимателей на острове. Торговля была призвана пополнять королевскую казну путем налогообложения и откупов, предоставления монополий, продажи домениальной сельскохозяйственной продукции. Создается четкая система налогообложения кипрской торговли. Наиболее крупные и сильные в финансовом и военном отношении государства Средиземноморья получили от короля полные или частичные налоговые льготы на въезд и выезд (ввоз и вывоз), на передвижение по королевству. Однако при купле-продаже каждый товар облагался налогом (в среднем 10%), каждый товар прежде, чем поступить на рынок, подлежал взвешиванию и оценке, за что взималась отдельная плата. Армия королевских чиновников — сборщиков налогов, судей, рыночных приставов — строго следила за соблюдением всех налоговых правил, занималась регистрацией товаров, проверяла количество проданного, разбирала конфликты между сторонами на рынках. Таким образом, была создана своеобразная налоговая инспекция.

Генрих II не имел ни сил, ни средств, ни времени для строительства специальных зданий и обустройства факторий других государств в городах королевства. Он решил проблему очень просто, отдав все права на сооружение жилых и административных построек, постоялых дворов, церквей, бань, хлебопекарен, словом: всего необходимого для нормальной жизни общины, — представителям заинтересованных в Кипре западноевропейских государств, прежде всего Генуи и Венеции. Однако Генрих II не повторил ошибки иерусалимских королей и не позволил иностранцам создавать собственные кварталы внутри кипрских городов: все нации проживали в них, соседствуя и вперемешку. В то же время не все беженцы оказались под крылом богатых торговых республик. Положение многих бежавших из Сирии было достойно сочувствия, и многие были доведены до крайней нищеты, о чем пишут современники событий[86]. Немало иерусалимских рыцарей переживало трудные времена.

Кипрский король принимал их в свою армию, выделял средства и делал все, что было в его силах, чтобы облегчить их участь. В 1296 г. Генрих II издал свой знаменитый ордонанс об ограничении роста цен на хлеб и об их государственном контроле[87]. На свои средства король строил приюты для обездоленных и лишенных крова. В одном из писем папа Бонифаций VIII благодарит кипрского короля за постройку и передачу в дар церкви приюта для бедных и неимущих[88]. Реализуя свои замыслы, король начал обширные строительные работы в порту Фамагусты, которые позволили превратить город в крупнейший международный торговый центр Одновременно началось строительство собора с в. Николая в Фамагусте, ставшего не только самым большим, но и самым величественным готическим сооружением не только на Кипре, но и во всей Латинской Романии[89]. При Генрихе II начинается также сооружение крепостных стен столицы королевства Никосии[90]. Столица, как и прибрежные города острова, должна была быть готова к отражению возможной атаки восточных соседей.

Из сказанного до сих пор может создаться впечатление, что после падения Акры в 1291 г. Кипр стал служить скорее коммерческим целям западноевропейского купечества, чем быть базой для осуществления крестовых походов[91], что кипрские короли практически забыли об идеях крестоносцев. Естественно, это не совсем верно. Невозможно отрицать рост экономического значения Кипра для европейского купечества после падения Латино-Иерусалимского королевства, но нельзя не заметить, насколько активными были кипрские монархи конца XIII — первой половины XIV в. в организации крестовых походов против неверных. Лузиньяны и кипрские бароны всегда чувствовали свою ответственность за то, что происходит в Святой Земле и не отделяли свое королевство от Иерусалимского. Разница, и существенная, по сравнению с XIII в. была лишь в том, что Генрих II, Гуго IV и особенно Пьер I Лузиньяны чаще всего были инициаторами и организаторами новых локальных крестоносных экспедиций, а не просто примыкали к войскам европейских лидеров, как это случалось с их предшественниками. На протяжении всего правления Генриха II не покидала надежда вернуть Иерусалим. Как и многие его современники на Западе, он строил планы и призывал папу к организации новой экспедиции. Генрих сам предпринял ряд мер для воплощения в жизнь своих идей. Показательным в данной ситуации является то, что Лузиньяны всегда искали союзников против султана Египта, не обращая внимания на вероисповедание этих самых союзников. Главная цель — победа над врагом при соблюдении интересов своего королевства. Именно поэтому ничто не помешало королю дважды отправлять посольства к монгольскому ильхану Газану Махмуду с просьбой о помощи против Египта[92]. Переговоры не увенчались успехом, и союз не состоялся, но главным образом из-за разногласий среди самих христиан. Сам хан в 1299 г. вторгся в Сирию и своими силами разбил египтян под Газой. Газан Махмуд отправил посла к кипрскому монарху с предложением присоединиться к нему. Однако короля не поддержали тамплиеры и госпитальеры, и предложение монголов осталось без ответа. После взятия Дамаска хан вернулся назад в Персию. В 1300 г. монголы вновь вторглись в Сирию. На сей раз христиане оказались более подготовленными и отправили войско под командованием брата короля Амори Лузиньяна в район Тортозы. Но к несчастью, больного ильхана заменял его эмир, и слаженных действий христиан и монголов снова не получилось[93]. Таким образом, использовать монголов как основную ударную силу против Египта не удалось. Но победы Газана Махмуда, несомненно, очень вдохновляли Генриха II. Его противники мамлюки понесли серьезные военные потери. В надежде ослабить врага экономически Генрих строго следил за соблюдением европейскими купцами торгового эмбарго против Египта, наложенного папой Николаем IV на стратегические товары в 1289 г. сразу после падения Триполи, а после падения Акры ужесточенного им же до полного запрета торговли с неверными, запрета, неоднократно повторявшегося впоследствии преемниками этого понтифика[94].

Естественно, планы привлечения сил крестоносцев с Запада также существовали. Сразу же после падения Акры папа Николай IV был всерьез обеспокоен возможностью вторжения мамлюков и на Кипр. Незадолго до смерти в апреле 1292 г. он успел сформировать флот, состоявший из двадцати галер, который под командованием генуэзца Мануэле Дзаккариа был направлен на Восток. На Кипре к нему присоединились пятнадцать галер, снаряженных кипрским монархом. Христиане даже совершили дерзкий рейд против Александрии, который, тем не менее, не имел серьезных последствий для Египта. Несмотря на то, что в этот момент султан аль-Ашраф Халил был убит его же приближенными, христианам не удалось воспользоваться ситуацией и добиться какого-либо успеха[95]. После смерти папы Николая IV его инициативы организации крестового похода были заброшены, а последовавшая затем в 1293 г. война между Венецией и Генуей значительно ослабила позиции христиан, оставшихся фактически без флота. Между тем, ситуация требовала незамедлительных действий и большей слаженности и организованности среди христиан. К 1294 г., несколько оправившись от ударов, Ордена тамплиеров и госпитальеров начинают сами снаряжать корабли для отражения натиска мамлюков. Однако очевидно, что их силы не могли сравниться с возможностями крупных итальянских морских республик. Тем не менее, Кипр ждал помощи с Запада и не мог остаться без нее. Хотя в данном случае нельзя не согласиться с мнением П. Эдбери, что помощь французской короны могла быть небезопасна для Кипрского королевства, ибо в случае успеха крестового похода, естественным предводителем которого виделся французский король, в Святой Земле неминуемо установилось бы анжуйское или французское правление[96]. Не столь давно папа освободил кипрского монарха от, пусть и формальной, вассальной зависимости от германского императора, и было бы совсем обидно теперь оказаться под властью французской короны. Самостоятельная роль кипрскому монарху в замыслах французского похода не отводилась, как того хотелось бы Генриху II Лузиньяну.

Генрих II умер бездетным, и кипрский трон перешел к одному из его племянников — Гуго, сыну Гиде Лузиньяна и Эшив Ибелин, вступившему на престол в апреле 1324 г. под именем Гуго IV (1324–1359). В мае того же года в Фамагусте он возложил на свою голову корону Иерусалима. Точная дата рождения Гуго IV неизвестна; он родился между 1293 и 1296 гг., ему было около четырех-пяти лет, когда умер его отец, и около 18 лет, когда в 1312 г. умерла его мать. Гуго воспитывался при дворе, и еще до вступления на престол активно участвовал в делах королевства при своем дяде Генрихе II. В 1318 г. ему была пожалована должность коннетабля Кипра, которую некогда занимал его отец.

Прежде чем продолжить рассказ о Лузиньянах — королях и крестоносцах, необходимо остановиться на личности А мор и Лузиньяна, который никогда не был королем Иерусалима и Кипра, который в источниках называется только регентом и за которым в историографии утвердилась дурная слава узурпатора. Тем не менее, именно от него берет начало еще одна, армянская ветвь Лузиньянов. Амори был четвертым сыном короля Гуго III; он являлся байло Иерусалима и сеньором Тира, и в 1291 г. стал коннетаблем Иерусалимского королевства. После потери латинянами сирийских земель и падения Акры он вместе с другими беженцами ретировался на Кипр и здесь возглавил партию кипрской знати, недовольной политикой Генриха II. Эта партия была поддержана тамплиерами, Генуей и Арменией. В 1306 г. недовольным удалось сместить с трона законного монарха и провозгласить Амори ректором и правителем Кипра («rector et gubernator Cypri»). Генриха II, в свою очередь, поддерживали госпитальеры, Венеция, другая часть кипрского нобилитета и высший клир королевства. До того как Тир и Акра были потеряны европейцами Амори собирался жениться на Эшив Ибелин-Бейрутской. Посте утраты земель в Сирии Эшив (в будущем мать Гуго IV) перестала представлять интерес для амбициозного Амори и он «уступает» ее своему младшему брату Ги. Сам же он выбирает более выгодную партию с дочерью короля Киликийской Армении Левона II Изабеллой. Этот брак состоялся в 1292 или 1293 г., и от него родились шестеро детей. Однако в 1310 г. Амори был убит одним из своих пажей, Симоном де Монтолифом, а Генрих II восстановлен на кипрском престоле. Дети Амори из-за мятежа своего отца потеряли всякие права на трон в Кипрском королевстве и вместе со своей матерью отбыли в Армению, где и положили начало новой, армянской ветви Лузиньянов.

Король Кипра Гуго IV Лузиньян был, наверное, одним из самых выдающихся представителей своего рода и весьма незаурядной личностью среди современников. Он был блестящим дипломатом, стратегом, при котором Кипрское государство засияло яркой звездой на международной политической арене. Он был мудрым политиком, при котором государственная казна наполнилась и экономика королевства достигла расцвета, которого история правления Лузиньянов на острове больше не знала. Гуго был, судя по всему, прекрасно образованным человеком разносторонних знаний и интересов, нечуждым новых для его времени гуманистических идей; при его дворе прекрасно чувствовали себя как латинские, так и греческие поэты и философы. Политик, которому хватало терпения и выдержки не любоваться самим собой и своими собственными достижениями, заставил современников восхищаться его королевством и искать личного знакомства с ним самим.

Поскольку многие проблемы, связанные с международной торговлей на Кипре, были урегулированы еще его предшественником Генрихом II (что обеспечило процветание государства), Гуго IV мог позволить себе стать своеобразным «просвещенным» кипрским монархом и окружить себя интеллектуалами, независимо от того, были ли они византийцами, греками-киприотами или европейцами. Его неподдельный интерес к вопросам культуры был известен далеко за пределами Кипрского королевства. Великий итальянский гуманист Джованни Боккаччо (1313–1375) в одном из любопытнейших писем к Гуго IV Лузиньяну представляет дело так, что именно по инициативе кипрского монарха он приступил к написанию своего знаменитого философского труда «Генеалогии языческих богов» и что сама идея создания этого сочинения принадлежит именно Гуго IV. «...Я был избран, — говорит Боккаччо, — твоим величеством автором для этой работы, словно являюсь самым опытным и самым образованным в этих [вопросах] человеком»[97]. Свое произведение Боккаччо фактически посвящает кипрскому королю. Венецианское издание «Генеалогии языческих богов» 1472 г. начинается словами: «Genealogiae deorum gentiliorum ad Ugonem inclytum Hierusalem et Cypri regem». Боккаччо во введении к трактату подтверждает, что лично никогда не встречался с кипрским монархом Последний отправил к нему рыцаря Донино ди Парма с просьбой написать генеалогию языческих богов и героев. Несмотря на то, что сам Боккаччо считал Петрарку, Варлаама Калабрийского или Паоло ди Перуджа более компетентными в данном вопросе, он отозвался на просьбу короля и принялся за дело[98], результатом которого стало бессмертное произведение великого мастера. В заключении Боккаччо снова говорит о посланниках Гуго IV, среди которых, помимо Донино ди Парма, он называет некоего друга и соотечественника короля Бек и но Беллинтионо (Bechinus Bellintionus), прибывшего к поэту в Равенну с Кипра, и Паоло Геометра (Paulus Geometra), «влюбленного» в Гуго. Боккаччо также подтверждает, что все они подгоняли его с работой, которая, тем не менее, растянулась на несколько лет. В то же время итальянский гуманист был явно озабочен тем, чтобы никто не подумал, будто он пишет названный трактат исключительно по приказу или же по заказу кипрского короля. Поэтому он просит кипрского монарха при необходимости защитить его от возможных нападок[99]. В последнее время исследователи также указывают, что посредством рефлексий Кипра, имеющихся в «Декамероне»[100], Боккаччо оказывает поддержку Гуго IV и восхваляет его предшественника Генриха II[101].

Не меньше Боккаччо восхищается Гуго IV византийский автор Никифор Григора, посвятивший ему свой энкомий. Конечно, энкомий — это совершенно особый литературный жанр, и относиться к нему следует с большой осторожностью. Однако не менее лестно византийский интеллектуал отзывается о Кипре и в своей «Ромейской истории»[102]. Обращает на себя внимание также тот факт, что Григора воспевает не только богатства Кипра, его благосостояние, справедливость, законность и добропорядочность государства, источником которых был король Гуго IV. Он постоянно говорит о красоте, которая всегда окружает короля, о его доброжелательности к иностранцам, обредшим на острове и пристанище и покой, избегнув страданий и плена в других землях и государствах. Григора замечает: «... земля Кипра и приветлива, и светла и приносит радость не только телу, но и душам». Рассказывая о «страдальцах», радушно принятых кипрским королем, Григора явно намекает на византийцев-антипаламитов, действительно нашедших приют при дворе Гуго IV. Еще Григора подчеркивает: «Ты (Гуго IV — С. Б.) поразил своими благостными речами всех; ты легко и давно ведешь и привлекаешь к себе тех, кто разумен и мудр, кто всегда слышит от прибывающих и рассказывающих об этом и многом другом; особенно же говорят, что от самого вида твоего и от милости очей приходит тотчас то, что очаровывает души слушателей — некая несказанная радость. И мы видим, что это происходит от солнечных лучей небесного светила»[103]. Сам Григора, впрочем, также, как и Боккаччо, никогда не бывал на Кипре. И тот и другой принадлежат к тому разряду иностранцев, которые много слышали о кипрском монархе от других и восхищались им, не будучи лично с ним знакомы. Но Боккаччо состоял в постоянной переписке с Гуго IV, о чем есть свидетельства в уже упомянутом нами письме; Григора же имел друзей, настроенных антипаламитски и нашедших убежище при кипрском дворе. О гостеприимстве, оказанном его друзьям на Кипре, византиец вспоминает с особой теплотой и благодарностью[104]. Одним из них был грек-киприот Георгий Лапиф, автор философских трактатов и моралистических поэм, создатель антиисихастского кружка на Кипре, в который вошли многие византийские ученые и интеллектуалы. Лапиф, как известно, был хорошо знаком с Гуго IV, состоял в постоянной переписке с Никифором Григоров, Григорием Акиндином и с византийской принцессой Ириной-Евлогией Хумненой Палеологиной, За разъяснениями по философским вопросам к нему обращался Варлаам Калабрийский[105].

Для византийского интеллектуала особенно важно было то, что кипрский король был открыт для постижения мудрости других народов и одним из первых понял необходимость разносторонних знаний для правителя. Григора намекает, что при дворе Гуго IV находились арабские ученые из Египта, которые пользовались покровительством кипрского монарха[106]. И именно Гуго IV, по сведениям того же автора, принадлежат слова, которые говорят сами за себя: «Правители становится мудрыми в обществе мудрых»[107].

К сожалению, имен людей, вошедших в кружок Георгия Лапифа, мы фактически не знаем. Разве что, можно вспомнить об упоминании Никифором Григорой в его «Истории» имени его ученика Григория Агафангела, пребывавшего на Кипре в течение трех лет, встречавшегося с Лапифом и его единомышленниками и хорошо представлявшего светскую культурную жизнь при дворе Гуго IV. Агафангел являлся, по видимости, одним из основных информаторов Гриторы о происходящем на Кипре. Какова была интерпретация этой информации, мы уже знаем. Среди беженцев-антипаламитов находился также митрополит Сидонский Кирилл, прибывший на остров в 1355 г.[108] По словам Никофора Григоры, и сам руководитель антиисихастского кружка Георгий Лапиф, и его друзья были не только хорошо известны кипрскому монарху, но и находились непосредственно рядом с ним. Гуго очень уважал и ценил Лапифа, часто приглашал его к себе и получал истинное наслаждение, наблюдая, как тот ведет дискуссии и обезоруживает своих оппонентов неопровержимыми аргументами. Григора также утверждает, что кипрский монарх наслаждался образованностью и речью Лапифа и хотел набраться от него и латинской, и греческой премудрости, ибо тот являлся носителем обеих и «многоопытен в мудрости и языке обеих наций»[109]. Сам король, по сведениям византийского автора, также обладал серьезными познаниями в латинской философии и всегда держал при себе латинских мудрецов[110].

Косвенным доказательством тому является присутствие при дворе теологов Парижского университета, ставших затем иерархами латинской церкви на Востоке: Элиаса де Набино, архиепископа Никосии, и иерусалимских патриархов Раймонда Беквини и Петра Палодского[111]. Особым расположением монарха пользовался также папский нунций кармелит Петр Томас, которого он ценил прежде всего как теолога: «Даже если бы Вы не были папским нунцием и епископом, — передает слова Гуго IV, обращенные к Петру Томасу, Филипп де Мезьер, — тем не менее, за то, что Вы — магистр теологии, и за Ваши доблестные дела мы хотели бы почитать Вас»[112].

Гуго IV можно назвать и королем-строителем. Он не жалел средств (благо они у него были) на строительство храмов и монастырей. При нем было завершено сооружение собора св. Николая в Фамагусте, построено аббатство Белапаис, один из лучших образцов готической архитектуры на латинском Востоке, возведена капелла в доминиканском монастыре в Никосии[113], в котором Гуго и завещал себя похоронить. Воля короля после его смерти была исполнена.

Следует ожидать, что сам король принимал участие в интеллектуальных дискуссиях и нередко поражал своих слушателей своими идеями и способностью красиво их излагать. Иначе нельзя объяснить восхищение византийских авторов красотой его речи. Ведь для Никифора Григоры виртуозное владение языком было едва ли не самым важным показателем интеллекта и элитарной образованности собеседника. Хорошо известно его высокомерно-пренебрежительное отношение ко всем этим землекопам, горшечникам и рыбакам «с их бессловесной жизнью»[114]. На риторику как на одну из самых важных областей знания, которой правитель должен владеть на уровне искусства, указывал также Георгий Лапиф[115]. В конце XIV в., много лет спустя после смерти Гуго, как о блестящем ораторе о нем вспоминал французский автор, любивший Кипр как свою родину, Филипп де Мезьер. Он писал: «Когда Гуго произносил речь во время богослужения, если бы он услышал хотя бы одно слово в королевской капелле от своих рыцарей или кого-либо другого, он бы громко стукнул перед капеллой во время речи, и снова воцарилась бы полная тишина. Что за чудо!» — восклицает автор и продолжает далее восхищаться добродетелями короля[116]. Таким образом видно, что двор Гуго IV Лузиньяна становится одним из культурных центров Леванта, центром притяжения интеллектуальной элиты как из Западной Европы, так и Византии и арабского Востока, местом, где нашли благодатную почву раннегуманистические идеи XIV в.[117]

К сожалению, сами кипрские хронисты оставили нам очень немного сведений о времени его правления. Леонтий Махера больше рассказывает о чудесах, стихийных бедствиях или нашествии саранчи, нежели о деяниях короля. Вся же последующая хронистика полностью основана на сочинении Махеры и зависима от него, соответственно, мало чего добавляет к чудесам, знамениям и злоключениям этого времени. Европейские и византийские источники (как нарративные, так и документальные) проливают значительно больший свет на личность и деяния этого короля,чем кипрские.

Две истории, рассказанные Леонтием Махерой, (о которых мы расскажем чуть ниже), долгое время заставляли исследователей видеть в Гуго IV жестокого тирана, некоего pater familias, не допускавшего ни малейшей свободы для собственных сыновей. Традиция представлять Гуго IV, вдобавок, слабым политиком и деспотом, почти фанатиком, полным религиозных предубеждений, была заложена английским историком Дж. Хиллом в середине XX в.[118] Средневековые авторы, действительно, подчеркивают набожность и благочестие короля. Филипп де Мезьер в одном из своих сочинений замечает, что Гуго был «самым католическим королем из всех королей в христианской мире (Catholicus inter omnes reges Christianorum)»[119]. Паломник Джакомо де Верона, посетивший Кипр в 1335 г., называет Гуго IV «добродетельным, милосердным и благочестивым»[120]. Подобные оценки в устах средневековых авторов являются высшей похвалой для короля крестоносного государства, ибо ставят его в один ряд с идеальным крестоносцем, основателем Иерусалимского королевства Готфридом Бульонским. Именно указанными качествами в первую очередь наделяли хронисты эпохи крестовых походов Готфрида, ставшего образцом для всех крестоносцев. На закате эпохи Гуго IV становится вторым Готфридом, носителем и продолжателем крестоносной традиции на Востоке.

Итак, Леонтий Махера начинает рассказ об этом короле с кровавого и жестокого события: «В июле 1327 (1325) г. король Гуго приказал повесить сто человек»[121]. По представлениям Махеры, все эти люди были пиратами и заслуживали смерти за свои злодеяния, и при такой интерпретации король выступает как защитник и поборник соблюдения закона. В это можно было бы легко поверить, потому что в водах Кипра действительно всегда было много пиратов, способных нанести серьезный урон международной торговле и, следовательно, кипрской экономике, если принять датировку события по венецианской рукописи — 1357 г. Однако судя по тому, что оксфордская и равеннская рукописи указывают на 1325 г., т.е. время непосредственно после коронации, вероятнее предположить, что Гуго IV расправился либо с еще оставшимися врагами своего предшественника Генриха II, которые, вряд ли, оказали поддержку и ему самому, либо с «новой» оппозицией его собственной власти. Подобную датировку и предположение подтверждают Ф. Бустрон и Ф. Амади, рассказывающие, что в самом начале правления Гуго IV в Кормакитии собралась группа рыцарей, недовольных его восшествием на престол и являвшихся прежде врагами его предшественника Генриха II. Гуго тогда поставил вопрос в Высшем Совете королевства об осуждении этих рыцарей как изменников и о лишении их фьефов, но, правда, не жизни[122]. Возможно, именно с ликвидацией заговора рыцарей Кормакитии и связаны те казни, которые Махера представляет борьбой короля с пиратами, и их объяснением будет его самоутверждение как короля, безжалостного к своим врагам. Показательный характер казни становится знаком для непокорных и предупреждением, гласящим, что Гуго не допустит узурпации власти кем бы то ни было, как это произошло при Генрихе II. Кроме того, хронист отмечает важную деталь: казни проходили во всех крупных городах Кипра. Кажется не слишком логичным, чтобы королевские власти сначала выловили сотню пиратов, а потом распределили их по разным городам, чтобы казнить. А вот проведение арестов неугодных королю по всей стране и их устранение на месте представляется весьма правдоподобным. Да и вряд ли Гуго начинает свое правление с очистки акватории Кипра от пиратов: дело это, несомненно, важное, но не первостепенное. Пиратов, как мы уже сказали, всегда хватало в водах Кипра и периодически Лузиньяны направляли против них корабли, обеспечивая безопасность торговых путей. Столь широкомасштабный «отлов» пиратов, о котором рассказал Махера, означал бы, в действительности, настоящую войну против них, и, несомненно, нашел бы отражение в разных источниках. Тем не менее, этого не случилось. Цифры, которые приводит Махера, также кажутся значительным преувеличением. Ведь когда он конкретизирует, сколько «пиратов» было казнено в разных городах, оказывается, что их число сильно не дотягивает до сотни[123].

Особую известность в историографии приобрела другая история, рассказанная Махерой, о том, как двое его сыновей — Пьер (будущий король Кипра) и Жан — без позволения отца бежали с острова, чтобы, всего лишь, как говорит хронист, «посмотреть мир и попробовать жизни на чужбине, которая очень сладка для каждого, кто ее еще не отведал, и горька для того, кто ее уже видел»[124], Гуго IV приказал найти беглецов, вернуть их на Кипр и сурово наказать их и их пособников. Пьер и Жан были заключены в тюрьму в Кирении, пособники казнены[125].

Авторитет Дж. Хилла, вероятно, довлел над последующими поколениями историков Кипра настолько, что до конца столетия никто не опровергал его весьма односторонний взгляд на личность Гуго IV Лу-зиньяна. Точка зрения английского ученого была полностью принята в историографии[126], и лишь в 1991 г. Питер Эдбери отверг построения Дж. Хилла[127]. Роль настоящего адвоката короля взял на себя кипрский историк К. Шейбел, который настаивает на необходимости реабилитации Гуго IV и называет этого короля «Гуго Справедливый». Даже в суровом обращении короля с сыновьями автор видит проявление справедливости и непредвзятости[128]. К. Шейбел, несомненно, прав в том, что Гуго IV всегда находился в тени славы своего легендарного сына Пьера I Лузиньяна, и это не позволяло историкам увидеть в нем личность не менее яркую. М. Кампаньоло называет «меркантильным», но мудрым правление Гуго IV, при котором Кипр достиг экономических высот, главным образом, благодаря мирному сосуществованию с Египтом и другими соседними странами[129]. Со своей стороны, мы также неоднократно подчеркивали в своих предшествующих работах необыкновенный талант Гуго IV Лузиньяна как политика и правителя[130]. Итак, и состояние источников, и мнение, укоренившееся в историографии о Гуго IV как о слабом короле, и колорит эпохи Пьера I Лузиньяна препятствовали не одному поколению историков оценить отца-короля по заслугам.

Гуго IV правил 35 лет и был дважды женат — в первый раз на Марии Ибелин, дочери графа Яффы и Аскалона Ги и Марии Ибелин, (1307/1310–1316), во второй — на другой представительнице рода Ибелинов, Алисе, дочери Ги и Изабеллы Ибелин (1318–1359). От первого брака с яффской ветвью Ибелинов, на котором настоял Генрих II, Гуго IV имел единственного сына Ги, который, согласно кипрским законам, являлся наследником своего отца; от второго брака родилось восемь детей, двое из которых Пьер и Жак впоследствии станут кипрскими монархами. Время правления Гуго IV — самый мирный период и пора максимального процветания королевства за всю его трехсотлетнюю историю. Первое и второе, однако, не означают, что Гуго IV забыл об основном предназначении своего королевства: быть форпостом крестоносцев на Востоке. Он, как и его предшественники, с честью нес знамя крестоносца, но делал это как мудрый политик, для которого важнее всего соблюсти интересы собственного государства.

В конце 20-х – начале 30-х годов XIV в. становится очевидным, что на Востоке есть более опасный враг, нежели схизматики-греки или арабы Египта. В 1329 г. византийскому императору еще удалось отвоевать Хиос у Бенедетто Дзаккариа[131], а в 1330 г. папа еще пишет о том, что и Родосу угрожают греки[132]. Однако защита латинских владений от турок становится более важным делом, чем борьба со схизмой или возвращение Иерусалима и Константинополя. Наибольшая военная опасность исходила уже от турецких правителей Анатолии. Из-за нее еще в 1327 г. венецианцы пытались вовлечь в антитурецкую коалицию Византию и госпитальеров[133]. В 1329 г. Умар Айдин отвоевал крепость Смирну у Марино Дзаккариа[134], Участились рейды и нападения анатолийских турок на Родос, Крит, Хиос, Кипр, Пелопоннес, не говоря уже о малых островах Эгеиды, не раз переживавших их опустошительные набеги. В 1340-е годы вся Романия страдала от нападений турок. Иоанн Кантакузин пишет, что к 1341 г. почти все население Эгейских островов было захвачено турками. Турки опустошали Фракию, Македонию, Элладу (т.е. континентальную Грецию) и Пелопоннес[135]. Согласно Никифору Григоре, христиане особенно страдали от набегов эмира Лидии и Иконии, который со своим флотом терроризировал Негропонт, Крит, Родос, Пелопоннес, доставалось и Фессалоникам, и даже Константинополю[136]. Турецкие рейды происходили невзирая на многочисленные «мирные» соглашения и договоры о торговом сотрудничестве, заключенные и заключавшиеся ими с латинскими правителями[137]. «Восточный вопрос» постепенно все больше становился именно «турецким вопросом». Первоначально латинянам Востока противостояли прежде всего эмираты Ментеше и Айдин, а в середине XIV в. к ним присоединились еще и османы. В 1354 г. последние захватили стратегически важный пункт в Дарданеллах — Галлиполи, в 1369 г. — уже Адрианополь и его округу, а к началу XV в. османский султан Баязид I (1357–1403) контролировал значительную часть Балкан[138]. Турецкие источники XIV в. полны сообщений о священной войне против христиан Эгейских островов и греческих континентальных территорий. Турки, несомненно, смотрели на латинян и византийцев как на врагов и как на неверных; византийцы и латиняне платили им взаимностью. Знаменитый арабский путешественник и купец Ибн Баттута рассказывает, что, странствуя по Анатолии (1325–1354), он встретил большое количество легистов, «святых людей», священнослужителей и светских правителей, которые проповедовали джихад — священную войну против неверных христиан. Об одном из них, эмире Айдина Умаре, он впоследствии писал следующее: «набожный принц...который постоянно был занят джихадом — священной войной», который постоянно нападал и грабил христиан, захватывал добычу и пленников, и который умер «мученической смертью» во время атаки латинян на Смирну в 1348 г.[139]

Таким образом, активность крестоносцев XIV в. фокусируется уже не в Святой Земле и на Леванте, а все более смещается на Эгеиду. Не мамлюки Египта и Сирии, а турки Малой Азии отныне представляют основную военную угрозу. Соответственно, с появлением нового типа мусульманской опасности, возникает и новый тип реакции: морские союзы европейских государств, созданные специально для борьбы с нею.

Реальной силой для действенного сопротивления туркам обладали два латинских государя Востока — король Кипра и Великий магистр Ордена госпитальеров Родоса. Но и они постоянно нуждались в помощи и поддержке западноевропейских государств и римского папы. В одиночку противостоять туркам было не под силу ни одному европейскому государству. Даже Венеция в 1337 г. согласилась платить дань эмиру Ментеше после ряда его атак на Модой, Корон и венецианские острова Архипелага. Примеру Венеции последовали вскоре жители Мелета и Брусе и. генуэзцы и византийцы[140]. Никколо Санудо, сеньор Наксоса, заключил соглашения с турками Ментеше и Айдина еще раньше, в марте 1332 г., и начал платить им дань[141]. В 1333 г. данником эмиров становится Негропонт[142]. Итак, из всего вышесказанного следует, что турецкий вопрос к 1330-м годам обретает международное звучание и становится одним из самых актуальных в международных отношениях в Средиземноморье. Для Кипра усиление турок, помимо всего прочего, грозило свести на нет его роль как связующего звена между европейским купечеством и мамлюками, а значит, сократить и прибыль, получаемую в рамках международной торговли.

После долгих переговоров, споров, обид и взаимных обвинений в предательстве лига, наконец, была учреждена папой Иоанном XXII в 1334 г. Ее постоянными участниками стали Римский папа, Венеция, Родос и Кипр[143]. В то же время латинские правители Востока, понимавшие, насколько хрупок мир в регионе и насколько он необходим для нормального существования их государств, были всегда более осмотрительны с началом военных предприятий против соседей-мусульман, чем их западноевропейские коллеги. Без острой необходимости защиты собственной территории, торговых путей или рынков своего государства крестовые походы против мусульман ими не инициировались. Гуго IV, наверное, одним из первых принял подобную линию поведения, вступая в ту или иную военную кампанию против мусульман. Великий магистр Ордена иоаннитов также демонстрировал осторожность и сдержанность в отношениях с мусульманами.

Великий магистр госпитальеров (в 1330-е годы им был Элион де Вильнев) занимал в вопросе создания лиги против турок двойственную позицию. С одной стороны, он никогда не отказывался от участия в коалиции. Основная функция Ордена состояла в защите интересов и территорий латинян на Востоке от посягательств неверных. Эту функцию братия всегда строго выполняла, хотя, замечает А. Лэттрелл, как правило, без особого энтузиазма, но профессионально и компетентно[144]. С другой стороны, Великий магистр никогда не являлся активным инициатором создания лиги, не форсировал событий, постоянно заставляя сомневаться Венецию и папу в своем участии. Его политика в этом вопросе казалась последним несколько непредсказуемой и недосказанной, В связи с этим решения венецианского Сената полны сомнений на его счет. На Родос постоянно отправляются послы, в задачу которых входит не только обсуждение организационных проблем, но и уговоры принять участие в лиге, а затем и уяснение главного: останется ли Великий магистр в лиге или нет[145]. Реально это означало: продолжит ли лига существовать или она будет распущена.

Не менее осторожную и выжидательную позицию, чем госпитальеры, в отношении создаваемой антитурецкой лиги занимал король Кипра Гуго IV. Экономика королевства во время его правления функционировала как никогда четко и слаженно[146]. Сосредоточив в своих руках немалые финансовые ресурсы, Гуго действовал на политической арене как политически независимый государь. Он мог себе позволить (со всеми вытекающими из этого материальными затратами и обязательствами перед союзниками) роль равноправного участника международных военных союзов. Однако он не мог позволить себе рисковать хотя бы относительным миром с мусульманами, который всегда был весьма хрупким на Востоке. Поэтому в «турецком вопросе» он действовал предельно сдержанно и осмотрительно. Не позволяя никому усомниться в своей готовности присоединиться к лиге, король, как и Великий магистр Родоса, старался не форсировать событий, анализировать ситуацию и разрешил союзникам потратить некоторое время на уговоры присоединиться к коалиции[147]. Его политика в отношении турок нашла отражение в четырех основных документах, касающихся деятельности коалиции христианских правителей против турок — «Святой Лиги», в которых ярко проявилось значение Кипра в международных делах как сильного Средиземноморского государства:

1) договор от 8 марта 1334 г., заключенный в Авиньоне между Римским папой, Венецией, королем Франции, королем Кипра и Великим магистром Родоса, о союзе и совместных действиях против турок[148];

2) договор от 8 августа 1343 г., согласно которому союз между папой Климентом VI, Великим магистром Родоса, королем Кипра и Венецией против турок был поддержан Генуей, Пизой, Каталонией и императором Византии[149];

3) мирный договор между турецкой стороной и военным блоком Кипра, Венеции и Родоса от 18 августа 1348 г.[150];

4) договор от 11 августа 1350 г., также заключенный в Авиньоне, между Папской курией, Великим магистром Родоса, Венецией и королем Кипра о совместных действиях против турок[151].

Новые соглашения между этими же державами от 1353, 1356 и 1357 гг. представляют собой ратификацию и возобновление союза 1350 г.[152] В договоре 1348 г. Кипр назван среди наиболее крупных морских сил в Восточном Средиземноморье наряду с Венецией и Родосом: «Item, promittimus et juramus quod quelibet generatio Sancte Unionis, videlicet Cipriana, Venetorum et Hospitalis...»[153]. Пожалуй, такое признание было для Кипрского королевства самым главным дипломатическим результатом его участия в военном блоке против турок.

Договор 1334 г. является первым официальным документом о заключении военного союза латинян против турок. В нем предусмотрены чисто практические меры по отражению их натиска. В 1334 г. папа, призывая всех христиан принять участие в крестовом походе, говорит о необходимости снаряжения 40 галер: 10 от Венеции, 10 от госпитальеров, 6 от короля Кипра, 6 от императора Константинополя и 8 от Римской курии[154]. Византия на сей раз, несмотря на все уговоры и активную дипломатию Венеции, участия в «Лиге» не приняла, возможно, потому что в 1333 – начале 1334 г. госпитальеры вместе с другими латинянами атаковали византийский остров Лесбос[155]. Поэтому объединенное войско получилось несколько меньше предполагавшегося изначально; оно состояло из 30 галер, 32 миссерий (mysserii — лодки) и 800 рыцарей, из которых Кипр предоставил 6 галер, 4 миссерии и 100 конных рыцарей. Важно подчеркнуть, что во вводных параграфах договора не упоминается о присутствии при подписании документа представителя короля Кипра. Участие Кипра выражается в его военных обязательствах. Объединенный флот должен был собраться на Негропонте в мае текущего года. Однако реальные военные действия против эмиров Пергама, Айдина и Ментеше начались только в сентябре 1334 г. Несмотря на ряд значительных побед над турками на море, союзу, который планировал организацию крупномасштабного нового крестового похода, не суждено было состояться из-за смерти его вдохновителя папы Иоанна XXII (4 декабря 1334 г.). Но победы латинян на некоторое время остановили турецкую экспансию в Эгеиде и установили относительное спокойствие в регионе, что позволило европейскому купечеству, имевшему коммерческие интересы в турецких землях, быстро возобновить торговые связи с турками. Уже в декабре 1334 г. венецианцы как ни в чем ни бывало торговали в Ментеше[156].

Формально союз не был распущен. Вскоре Гуго IV берет инициативу в свои руки, самостоятельно выступает против турок, пытается возбудить интерес нового папы Бенедикта XII к своим действиям ради реанимации союза. В 1336 г. он отправил 12 галер против турок, в 1337 г. — 21 галеру. Были ли эти корабли направлены против турок Эгеиды или против Карамана из источников неясно. Однако в 1341 г. немецкий паломник Лудольф фон Зухен (фон Зюдгейм), посетивший Кипр, пишет, что все прибрежные города Малой Азии, а именно, Алайя, Атталия, Анамур, платят дань Гуго IV[157]. Отсюда видно, что экспедиции Гуго IV были направлены против анатолийских турок и что киприотам удалось одержать ряд морских побед ними. Вероятно, именно эти успехи стали основным аргументом в пользу возобновления союза в 1343 г.

Инициативы Гуго IV имели широкий резонанс в Европе. Папа, как мог, старался приободрить кипрского монарха для продолжения его борьбы с турками и одновременно призывал западноевропейских правителей к созданию нового военного блока. За несколько лет до этого, в 1336 г., Бенедикт XII передает послам короля Гуго IV очень любезное письмо, в котором выражает свое удовлетворение его благоразумием, благородством и преданностью католической церкви и Апостольскому престолу[158]. В 1338 г. папа снова говорит об испытанном удовольствии от победы кипрского монарха: «Воистину, сын любезнейший, при чтении твоего письма одержанная тобой победа заслуженно доставила нам радость и веселье, а потери — скорбь. Эта славная победа над нечестивыми и имени христианскому противными турками, как и над неверностью тех поддельных христиан, которые хотя и объявляют себя таковыми, сами суть противники веры католической, и над теми турками, которые, судя по твоим письмам, против тебя и народа твоего правоверного восстают и наносят ему ущерб на море, была дарована тебе небом. Воистину, сын дражайший, пока ты унижаешь вышеупомянутых турок, которые порождены, чтобы содействовать смущению и истреблению крови Христовой, ты стоишь не только за одного себя, но и за того, кто ради искупления рода человеческого сам себя предал кресту, из чего тебе предпосылается такая надежда и предстает такое упование, что самому тебе, движимому чистыми помыслами, никоим образом сил недостаточно, но для укрепления и направления дела твоего Он тебе от своего всемогущества необходимую помощь уделит... чтобы против упомянутых неверных врагов и их приспешников, помощников и сообщников, если только таковые поддельные и враждебные христиане существуют, сильнее и крепче десница Господняя совершила бы должное через твою доблесть...»[159]

Выступить против турок короля заставила отнюдь не его личная жажда военных подвигов. Необходимость похода была продиктована сильнейшим давлением на Кипр со стороны турок. Кипрский монарх прекрасно осознает серьезность опасности как в политическом, так и финансовом отношении. Кипрское государство не располагало ни достаточными военными, ни материальными, ни людскими ресурсами для длительного сдерживания турецкой угрозы. Поэтому в письмах к папе Гуго IV не столько сообщает о своих победах, сколько предупреждает о грозящей опасности всему христианскому миру и объясняет необходимость создания коалиции для войны против турок, поскольку никто, как он справедливо полагал, не может сопротивляться им лишь своими силами. «Враги не мешкают, — пишет Гуго IV в ноябре 1341 г. — Они, используя свою превосходящую мощь, топчут христиан и опустошают христианские острова и места их. И до того довели, что нет никого, кто мог бы сопротивляться своими силами, если только не призвать для поддержки другое средство: божественную благодать, а также вспомоществование святой церкви и правоверных христиан. Лишь таким образом могут спастись местные жители, подавленные и приведенные в беспорядок столь ненавистной дерзостью вероломных турок. А поскольку еще и не такие беды предвидятся, то следует быстро и хорошо подготовиться, ведь потом будет слишком поздно для приготовления лекарства.... А так как в течение долгого времени мы предвидели будущий ход дел, то не медлили прилюдно издавать наши возгласы и стоны, дабы все, видя столь явную опасность для божественной веры, помогли бы, явившись дружно и в большом числе». Не преминув подчеркнуть свои собственные заслуги, Гуго все же надеется на помощь Запада. Киприоты же со своей стороны «...готовы ради почтения к Богу и святой матери-церкви, а также к нашей святой вере, соединившись с подмогой от других христиан,» спасти христианский мир и обуздать «наглость турок», защищая собственное государство[160]. В то же время Гуго IV направил посольство в Венецию, прося помощи против турок, но не получил от Республики ничего, кроме невразумительного и весьма туманного ответа. В начале 1342 г. Сенат решил помочь дуке Архипелага Джанули Санудо и дал лицензию на поставку оружия и материалов, необходимых для снаряжения флота, дабы защитить его владения от турок[161] (еще в 1341 г. предшественник Джанули, Никколо Санудо вместе с Бартоломео Гизи просили у Республики помощи для защиты Негропонта[162]).

Военные успехи и дипломатические инициативы Гуго IV возымели действие. Усилия Гуго IV были активно поддержаны новым папой Климентом VI (1342–1352), который проявлял большой интерес к делам на Востоке и, взойдя на престол, немедленно начал переговоры об организации крестового похода сначала с Венецией, а затем с Великим магистром Родоса и с самим королем Кипра. Он призвал присоединиться к крестоносцам и императора и народ Константинополя[163]. Не жалея красок, Климент VI пишет потенциальным участникам крестового похода, как страдают от турок правоверные христиане, как опустели и почти совсем уже обезлюдели христианские земли на Востоке из-за «поганых» (infideles pagani)[164]. В 1343 г. Климент VI издает буллу с приказом о скорейшем сборе десятины в Англии, Франции «и других странах мира», поскольку деньги срочно необходимы для организации экспедиции против турок. При содействии папы Климента VI родился новый военный блок, зримым результатом организации которого стал крестовый поход против Смирны и захват города 28 октября 1344 г.[165] В 1345 г. булла Климента VI о сборе средств для латинян Востока выпускается повторно. На сей раз деньги необходимы уже для защиты отвоеванных у турок территорий[166]. Одновременно папа призывает всех христиан присоединиться к крестовому походу и, как обычно в таких случаях, обещает его участникам отпущение грехов[167].

Активность «Святой лиги» после 1348 г. скорее можно назвать вялотекущей войной оборонительного характера. Сам же Кипр, отчасти собственными силами, а отчасти благодаря помощи других средиземноморских государств, решил главную задачу — отвел турецкую угрозу от своих берегов. Тотальное же наступление против турок, захват их земель в планы Гуго IV никогда не входили, как не планировались и затраты на их удержание. Как только угроза отдалялась от острова, в интересах короля было немедленно отступить. Кипрское королевство по-прежнему оставалось членом лиги, по-прежнему выполняло свои союзнические обязательства, но вклад каждой из сторон стал значительно меньше, чем в 1330-е годы. Так, по договору 1350 г. Кипр предоставлял всего 2 галеры, Родос и Венеция — по 3 галеры. И хотя в соглашении 1350 г. содержатся условия как оборонительного, так и наступательного характера («... для защиты христиан, территорий и владений, которые они удерживают за собой, а также для того, чтобы разбить турок и неверных, существующих в их землях»[168]), вряд ли кто-то с флотом, сократившимся, по крайней мере, в три раза, мог рассчитывать на проведение крупных военных операций. Да и об этом папе Клименту VI, а затем и его преемнику на Апостольском престоле Иннокентию VI приходилось постоянно напоминать членам «Лиги» и обращаться к ним с просьбой о незамедлительном снаряжении необходимых для защиты Смирны галер. Венеция, отягощенная враждой с Генуей и войной Проливов, постоянно вызывала беспокойство папы, опасавшегося, что она не сможет выполнить взятых на себя обязательств. В этой ситуации Климент VI возлагает особые надежды на Гуго IV и госпитальеров. В 1350 г. он пишет королю письмо с просьбой поскорее прислать галеры, необходимые для защиты Смирны: «Прекраснейшему во Христе сыну Гуго, светлейшему королю Кипра, приветствие наше. Любезнейший сын, знатный муж Андреа Дандоло, дож Венеции, написал в своих письмах, что у него нет трех галер, которые он должен снарядить, согласно имеющемуся договору, поскольку он опасается, что любезнейшие генуэзцы из-за войны между ним и генуэзцами, которая начата, нападут. Однако мы особенно настаиваем, чтобы дож в любом случае не откладывал со снаряжением галер, но все же в случае если, против нашей надежды, он не снарядит и не пришлет галеры, ты, сын любезнейший, а также любезнейшие магистр и братья госпитальеры из Ордена св. Иоанна Иерусалимского скорее пришлите свои галеры, которые вы снарядите для самого большого блага... Ведь верующие подвергаются многочисленным опасностям, и уже отчаялись и потеряли всякую надежду на помощь, в то время как враги веры набрались дерзости и уже по обыкновению там (на Востоке — С. Б.) опустошают огромные области. Поэтому мы с особой настойчивостью и любовью просим и умоляем твою светлость ради милосердия нашего Господа и пролитой драгоценнейшей крови его те галеры, которые ты должен снарядить, согласно условиям договора, как можно быстрее прислать... для защиты города Смирны»[169].

В борьбе с турками Гуго IV Лузиньян предстает перед нами как настоящий крестоносец, носитель уже многовековой крестоносной традиции, по-прежнему верующий в спасение души, в помощь Господа воинам Христовым и в разные чудеса, от него исходящие. Кажется, мистики во время его правления хватало. Не случайно Леонтий Махера большую часть своего повествования о правлении Гуго IV посвящает чуду ев. Креста, явившегося миру именно в это время[170]. Кипрский король и сам был готов рассказывать разные чудесные истории, приключившиеся с его воинами во время войны с турками. В одном из писем 1345 г., адресованного королеве Сицилии[171], Гуго IV рассказывает о чудесном явлении воинам Христовым некоего посланника, с помощью которого они одержали победу. Гуго пишет: «Вдруг появился всадник на белом коне с белым знаменем, на котором был красный крест, который, сияя чудесным красным светом, возвышался над всеми. Он был одет в верблюжью власяницу, у него было длинное и худое лицо с широкой бородой, и звучным голосом он взывал, говоря следующее: «О верные, не бойтесь! Ведь Господь показался в небесах и ведет нас к неотвратимой победе, поднимайтесь, и он даст силы. Смело идите в бой вместе со мной! Ведь те немногие из вас, которые будут убиты, обретут вечную жизнь. И с его помощью мы достигли успеха и сражались как никогда. Мы снова напали на турок и сражались всю ночь; и не было ночи, ибо солнечный луч светил нам всю ночь. Днем же те из турок, которые остались, ослабели у нас на глазах. И с Божьей помощью в этом бою мы одержали победу». И далее читаем: «Мы же лично тогда спросили, кто из вас так много сделал для нас, чтобы мы могли известить от вашего имени всех христиан. И он ответил — я тот, кто сказал «Вот агнец Божий, уносящий прегрешения мира». И произнося эти слова, он исчезает, источая приятнейший аромат, благодаря которому мы удивительным образом в течение ночи и дня восстановили силы, хотя и изнывали без пищи и питья. На следующий день мы действительно решили посчитать, сколько погибло христиан, и когда мы пришли на поле битвы, мы обнаружили около каждого длинную палку без листьев, а в изголовье белый цветок, соответственно обрезанный, и покрытый золотыми буквами «Я — Христианин». Тогда, собрав их тела от неверных, мы захотели почтить их перед святыми и услышали бесчисленное множество голосов с неба. Звучала чудеснейшая мелодия, так что каждому казалось, что жизнь вечна. И трижды они пропели до конца, повернувшись в сторону почитаемого великого отца моего»[172]. Справедливости ради надо отметить, что войско Гуго IV понесло большие потери. Он сильно преувеличивает цифры, чтобы особо подчеркнуть значимость своей победы. Со стороны турок, по его представлениям, на поле брани было 1 млн. 200 тыс. человек, в то время как со стороны христиан только 200 тыс. При этом христиане потеряли в бою 70 тыс. Все названные цифры нереальны, но потери в треть войска вполне можно принять. Даже после такой кровавой победы Гуго не замедлил сообщить о ней в самых пафосных выражениях западным правителям: «Король Кипра королеве Сицилии шлет привет. Возрадуйтесь и возблагодарите вместе с нами и со всеми верующими, принявшими крест для битвы с нечестивыми турками из благоговения к Иисусу Христу, который за нас пожелал быть распятым. Рыдайте и взывайте, дабы на небесах были услышаны ваши голоса. Воздадим же благодарности и хвалу Господу и преславной Деве Марии за ту безмерную милость, оказанную мне ныне, а именно 24 июня. Мы вместе с другими христианами, принявшими крест, двинувшись на эту битву с турками, собрались на равнине между горами и взгорьем, и у турок было 1200 тыс. воинов»[173].

Итак перед нами предстают два образа короля: доблестный благочестивый крестоносец, рыцарь — носитель крестоносной традиции средневековья, и изысканный интеллектуал, мудрец, искусный политик — новый человек, только формирующийся новый государь новой, зарождающейся гуманистической эпохи. Противоречат ли эти два образа друг другу? Могут ли сочетаться названные качества в одном человеке? В правителе, государственном деятеле конца XIV — особенно в XV в. все эти качества, несомненно, не только могут, но и должны соединяться. В европейском обществе в целом под влиянием гуманистов и распространением гуманистических идей все более ценится образованность, воспитанность, утонченность манер. Это является показателем благородства и социальной успешности. В то же время «рыцарственность» знатного человека, подразумевающую куртуазность и воинскую доблесть, никто не отменял. Для отпрыска знатной фамилии невозможно было сделать блестящую карьеру и завоевать всеобщее уважение в обществе, не став крестоносцем. Участие в крестовом походе становится почти обязательным этапом в достижении высот в политической карьере. Это прекрасно демонстрирует биография маршала Франции и губернатора Генуи конца XIV – начала XV в. Жана II Ле Менгра, прозванного Бусико[174]. К концу XIV в. в европейской культуре формируется образ нового рыцаря — благородного, щедрого, великодушного к друзьям и беспощадного к врагам, и одновременно — блестяще образованного, интересующегося науками, античной литературой и философией. Если даже эти знания и интересы были поверхностными, их нужно было продемонстрировать окружающим, чтобы завоевать их симпатии и авторитет. Средневековье уже не было таким, каким оно было в XI веке, и крестоносец «нового» средневековья был обязан стать другим. Это было ясно даже заурядным людям. Поэтому, следуя уже утвердившимся правилам, худородный Бусико достиг высших постов в государстве.

Монарху Кипра не требовалось доказывать свою знатность или делать карьеру. Однако Гуго IV Лузиньян, наверное, одним из первых понял силу, которую образование и наука придают королю и его власти, их вес в деле укрепления его авторитета внутри страны и на международной арене. Недаром историческая память долгое время хранила истории, акцентирующие масштаб личности Гуго IV, его авторитет в кипрском и европейском обществах. Этьен де Лузиньян пишет просто: Гуго IV «уважали все»[175].

Столь высоких оценок Гуго IV во многом удостоился благодаря своей осторожности и вдумчивости в политических делах, благодаря успехам в экономике, которых, несомненно, добивается при нем Кипр. Гуго IV не позволил втянуть свое королевство в опасные и разорительные предприятия, но сумел сохранить лицо государства как государства сильного и процветающего. В порыве восторга Григора даже восклицает, что сам Платон подражал бы ему и был бы доволен политической системой, утвержденной Гуго IV в Кипрском королевстве. «Я думаю, — пишет Гри-гора, — что если бы Платон был жив, он стал бы подражать тебе и полюбил бы именно такое твое государственное устройство больше, чем то, которое он сам прежде определил. И тот, кто постоянно отправлялся в плавание на Сицилию, лучше бы поплыл на Кипр ради тебя, твоего государственного устройства и законодательства»[176]. Большей похвалы от гуманиста удостоиться было невозможно. Собственно, про Гуго IV все сказали уже римляне; «Теmpora mutantur et nos mutamur in illis». Гуго IV Лузиньян стал латинским королем-крестоносцем нового типа, сочетающим в себе традиционную доблесть рыцаря и набожность крестоносца с мудростью, образованностью, талантом правителя нового времени. Утвержденный им на международной арене престиж Кипра, а также сохраненная и приумноженная государственная казна очень помогли в дальнейшем его сыну и преемнику Пьеру I Лузиньяну в проведении крестовых походов против Египта и турок, навсегда прославивших имя и этого короля.

Король Кипра Пьер I Лузиньян был одной из самых ярких и легендарных личностей эпохи поздних крестовых походов. При жизни отца Гуго IV Пьер имел титул графа Триполи (1347–1358). Тогда же он впервые появляется на политической арене. Миру предстал красивый и сильный человек: он был высокого роста, со светлыми волосами и голубыми глазами, человек необузданной энергии, склонный к авантюризму, путешествиям, воинским подвигам, увлекающийся, готовый объять необъятное, поставить под свои знамена европейское рыцарство и повести их в крестовый поход против неверных. С его именем связана блестящая победа латинян над мамлюками и завоевание Александрии в 1365 г. Его крестовые походы в Египет, рейды в Сирию и Малую Азию прославили этого кипрского короля. Он стал не просто королем, а легендарным кипрским героем. Ему посвящают свои поэмы трубадуры, им восхищаются итальянские гуманисты Петрарка и Сатютати, о нем с восторгом рассказывают хронисты, на него с надеждой смотрят мечтатели-идеалисты в Европе, строившие планы крупного крестового похода против неверных, несмотря на то, что времена экспедиций, подобных походам конца XI–XII вв., давно прошли. При Пьере I Лузиньяне Кипр превращается из маленького островного государства, расположенного на окраине христианского мира, в славное королевство, известное всей Европе. Его поход против мамлюкского Египта, захват и разрушение Александрии в октябре 1365 г. виделся современникам и последующим поколениям выдающимся событием европейской истории середины XIV в. Ведь христиане под его командованием нанесли мамлюкам самое сокрушительное, позорное поражение за всю историю их сосуществования на Востоке. Это была не просто победа маленького островного государства над грозным и сильным соседом. Это была победа всего христианского мира над неверными сарацинами. После этого события Пьера I представляли почти легендарным героем, одержимым идеей возвращения христианам Иерусалима и Святой Земли. Говорили и о том, что королевство Иерусалим является  его законным наследством, которое он желал возвратить себе. Несомненно, подобные восторги исходили от сподвижников и единомышленников Пьера I. Взятие Пьером Александрии вселило большие надежды в сердца крестоносцев-идеалистов, которые еще остались среди европейцев. Такими людьми были прежде всего фанатик-крестоносец Петр Томас из Ордена Кармелитов, латинский патриарх Константинополя и папский легат на Востоке, венчавший Пьера I короной Иерусалима в Фамагусте в 1360 г. и находившийся в войске короля в 1365 г.[177]; Филипп де Мезьер — апологет Пьера I, его канцлер Кипра, затем канцлер Франции при Карле V, для которого кипрский монарх был «самым победоносным королем (victoriosissimus rex)» и самым совершенным рыцарем его времени и лидером всего христианского мира[178]; и известнейший шампанский трубадур Гильом Машо, посвятивший поэму своему кумиру и считавший его подвиги равными подвигам Геракла и Александра Великого[179]. Вспоминают о подвигах кипрского монарха великие литераторы средневековья Джеффри Чосер в «Кентерберийских рассказах» и Франсуа Вийон в «Балладе о сеньорах минувших дней». Вийон, не называя имени, говорит о славном короле Кипра («Le Roi de Chypre de renom...»), под которым, вероятнее всего, подразумевается легендарный кипрский монарх Пьер I Лузиньян[180]. Чосер прямо говорит о кипрском монархе Пьере I, запомнившегося Европе, прежде всего, взятием Александрии. Однако от внимания английского поэта не ускользает тот факт, что король, одержавший великую победу над сарацинами, стал жертвой заговора своих же вассалов:

Молва о великой победе христиан над сарацинами облетела не только всю Западную Европу, но даже достигла далекой русской земли. О походе Пьера I на Александрию сообщают Троицкая и Никоновская летописи, правда под 1366 г. Летописцы отражают представления русских людей о силе кипрского войска и об огромных разрушениях, причиненных кипрским монархом Александрии и ее жителям. «В лето 6874 (1366). Бысть убо тогда въ та лъта Кипръ князь Андрей, нарицаемый Пигоръ, имъя силу многу кипрьскаго воиньства и плъни многихъ окрестъ себя сущихъ, также осилевъ наипаче и поиде ратью на Александрию Египетьскую, и изби и по-жже и плъни всъхъ тамо живущихъ Сарацынъ, Татаръ, Аравитъ и Армены, и Торки, и Фрязъ, и Дикаты, и Формасы, и Черкасы, и Бармены и Жиды»[182].

Но верил ли сам кипрский король в возможность завоевания и удержания Иерусалима? Ставил ли он вообще перед собой такую задачу? Можно ли считать Пьера I лишь мечтателем, «заблудившимся рыцарем из давно прошедшей эпохи,» похожего на несчастного героя какого-то средневекового рыцарского романа, каковым видит его М. Дабровска? Можно ли говорить о том, что Пьер I был последним европейским монархом, одержимым идеей «священной войны»[183]? Действительно ли кипрский монарх мечтал превратить Кипр в базу для отвоевания Святой Земли, и этот идеал жил на острове и после падения Акры в 1291 г.?[184] Или все же он был трезво мыслящим политиком, пытавшимся решить проблемы своего государства и действовавшим в интересах своего королевства? Для того, чтобы ответить на поставленные вопросы, нужно обратить внимание на внутриполитическую ситуацию на Кипре, на поездки Пьера в Европу и переговоры с западноевропейскими монархами об организации экспедиций на Восток, на характер его походов и на его отношения с султаном Египта.

Кипрское королевство в период правления Пьера I Лузиньяна стало не участником экспедиции крестоносцев против мамлюкского Египта, а ее организатором и проводником, причем весьма удачливым. Отец Пьера I Гуго IV Лузиньян (1324–1359) был, как мы уже видели, одним из наиболее активных участников военного блока против турок в 1330–1350-е годы. Однако Гуго IV не стал героем-крестоносцем, воспетым в поэмах и легендах. Эту роль было суждено сыграть его сыну Пьеру I. Он, на первый взгляд, по характеру и методам своей политики был прямой противоположностью своему отцу. Вспыльчивый и импульсивный он не дожидался какого-либо приглашения в европейские военные союзы, он сам делал все возможное для их организации и вовлечения в них европейских правителей. Его энергии хватало на все: и на военное руководство войском крестоносцев, и на длительные путешествия по странам Европы для организации крупной экспедиции на Восток, и для строительства и снаряжения собственно кипрского флота, и на праздники и развлечения, которых он тоже был далеко не чужд: «...по своей натуре, — говорит Махера, — он был лев: он был прекрасен телом, храбрым, умным и мудрым, к нему был милостив Бог, и он был необыкновенным»[185]. Он обладал, по всей видимости, незаурядным талантом убеждать окружающих в своей правоте. Ему действительно удалось зарядить энергией крестоносца многих из его современников. Однако за этим рвением крестоносца, как мы далее увидим, стояли чисто практические цели и необходимости его королевства.

Гильом Машо рассказывает о том, что еще до вступления на престол для борьбы с мусульманами он организовал свой рыцарский «Орден Меча»[186]. Если это действительно так, то подобный поступок будущего короля указывает не только на его склонность к военным подвигам, но и на понимание того, что для ведения успешной войны против мусульман он будет вынужден обращаться за помощью к западноевропейскому рыцарству[187]. Другие источники умалчивают об этом весьма любопытном и примечательном факте биографии Пьера I. Однако и Леонтий Махера, и Гильом Машо, и папские документы свидетельствуют, что еще в 1349 г. Пьер и его брат Жан, принц Антиохийский, невзирая на запрет отца, тайно покинули Кипр и отправились в Европу[188]. По словам Махеры, они отправились в Европу, чтобы «посмотреть мир». Но не тогда ли в голове будущего короля рождался план его военных экспедиций на Восток? Косвенным доказательством основания ордена, по мнению М. Кампаньоло, с которым трудно не согласиться, служит изображение короля на его монетах «гроссах» с мечом в руках. Действительно, став королем, Пьер I заменил скипетр, традиционный символ власти, на меч, который он держит в правой руке. Однако трактовка М. Кампаньоло «побега» как бунта против отца, как проявление нестабильности личности будущего короля, которая в конечном итоге «привела к совершению произвольных актов насилия и не позволила Пьеру I Лузиньяну стать поистине великим королем», представляется необоснованной гиперкритикой, а еще более попыткой во что бы то ни стало найти доказательства тому психиатрическому диагнозу, который автор вынесет в итоге своего исследования: «параноидальная мегаломания»[189]. Однако в той шалости юности, о которой повествует Махера, нет и намека на эмоциональную неустойчивость Пьера I. Для нее в данный период его жизни не было ни малейших причин. Клинический диагноз, может быть, и возможен, но только в конце жизни легендарного кипрского монарха, когда он, покинутый всеми, переживал глубокое разочарование. На его глазах рушились все дела его жизни, и он, понимая свое бессилие что-либо сделать, находился в состоянии глубокой депрессии, которая, как известно, также является серьезной психологической болезнью.

Политику Пьера I никак нельзя назвать осторожной, а иногда и тщательно продуманной. В нем всегда в первую очередь говорил не дипломат, а воин. Многие проблемы Кипра, в отличие от своего отца, он предпочитал решать быстро, а это было возможно только с помощью оружия. Гуго IV оставил своему сыну богатое наследство в виде полной государственной казны и хорошо отлаженного экономического механизма, дав тем самым ему возможность, как никому другому из Лузиньянов, осуществлять самостоятельные и достаточно крупные военные проекты. Однако Пьер I не мог не замечать, что с середины XIV в. в экономике Кипра появляются кризисные явления. Первым, кто обратил внимание на экономическую подоплеку крестоносной активности Пьера I Лузиньяна, был П. Эдбери[190].

В первую очередь кризисом для экономики Кипра грозило отклонение торговых путей в сторону Красного моря и Александрии, с одной стороны, и в сторону Тавриза и Южного Причерноморья — с другой. Из-за этого в 1350-е гг. Фамагуста постепенно теряла свое ведущее положение в качестве основного торгового центра Леванта. Подобное явление было губительно для кипрской экономики, поскольку государственная казна зависела в первую очередь от товарооборота кипрского рынка. В связи с этим кипрские монархи первой половины XIV в. Генрих II, Гуго IV и Пьер I удивительно единодушны в своих действиях: все они обнаруживают постоянное стремление удержать за Кипром, особенно за Фамагустой, позиции главного торгового центра Восточного Средиземноморья путем установления кипрского контроля за торговлей с мусульманами и защиты безопасности левантийских торговых путей. Папские запреты на торговлю с мамлюками, впервые вышедшие из Римской курии в 1291 г. и затем неоднократно повторявшиеся, давали кипрским королям формальное право претендовать на роль посредников в торговле европейцев с Востоком, поскольку именно на территории их королевства находился рынок, способный предложить те же товары, что и рынки мамлюков, и восточнее которого европейские купцы теоретически продвигаться не имели права. Лузиньяны первой половины XIV в. смогли извлечь максимальную выгоду из сложившейся ситуации и обратить утрату в конце XIII в. христианских земель в Сирии себе на пользу[191]. Но как раз ко времени вступления на престол Пьера I экономическая конъюнктура начала меняться не в пользу Кипра. Эта проблема стала для нового монарха одной из важнейших и должна была им как-то решаться. Он счел необходимым и самым правильным преодолеть ее силой оружия.

Однако все восторги и восхваления его отваги, все радужные мечты были уже после его славных побед. А сначала кипрскому королю нужно было не только отстоять право быть предводителем крестового похода, но и доказать свое право занимать сам кипрский престол. Провозглашение Пьера I королем Кипра вызвало недовольство на Западе, особенно короля Франции и римского папы. Его право на трон оспаривалось внуком короля Гуго IV Гуго де Лузиньяном, от чьего имени выступал король Франции Иоанн II. Не успел Пьер I получить корону Кипра и Иерусалима, как французский король, отстаивая интересы своего родственника принца Галилейского Гуго де Лузиньяна (оба были праправнуками Людовика IX и являлись троюродными братьями друг другу), обратился к папе с требованием разобраться в законности престолонаследия на Кипре[192]. Дело в том, что Пьер I являлся сыном Гуго IV от второго брака. Первым сыном Гуго был Ги, женатый на дочери герцога Людовика I Бурбона Марии. От последнего брака в 1343 г. родился Гуго, принц Галилеи. В том же 1343 г. Ги умер, освободив таким образом возможность престолонаследия своему сводному брату Пьеру I, потому что по «Ассизам Иерусалима и Кипра» престол передается от отца к сыну, если таковой имеется в живых, а не к внуку. Кроме того, как показывает практика, в государствах крестоносцев вообще, как правило, предпочтение отдавалось королю, жившему в данной среде, а не какому-то неведомому, возможно никогда не бывавшему на Востоке человеку из Европы. С этой точки зрения было совершенно логичным провозглашение Советом кипрских баронов королем Пьера I. В то же время существовал еще брачный договор о союзе Ги де Лузиньяна и Марии Бурбон, заключенный в 1328 г. между королем Франции и Людовиком I Бурбоном, с одной стороны, и королем Кипра Гуго IV Лузиньяном — с другой. В момент заключения брака Марии было 12, а Ги — 14 лет. Согласно договору, в случае смерти Ги де Лузиньяна родившийся от их брака сын должен наследовать кипрский трон. Мария в случае смерти мужа становилась свободной, могла покинуть Кипр и снова выйти замуж. Это действительно произошло. Она покинула Кипр и увезла с собой сына, несмотря на глухое недовольство и реальные протесты своего свекра, вероятно, не желавшего отпускать с острова возможного наследника престола. Создается впечатление, что только после неоднократных просьб к кипрскому королю папы Климента VI Мария получила возможность уехать с Кипра. Папа между тем обращался к королю Кипра лишь с просьбой разрешить его внуку посетить родину матери. При этом подчеркивалось, что именно Гуго, принц Галилеи, является наследником кипрского престола[193]. До воцарения Пьера I ни Мария, вышедшая в 1347 г. снова замуж за Роберта Тарентского и жившая главным образом в Неаполе, ни ее сын Гуго не бывали на Кипре[194]. Но о своем родстве с монархами Кипра и о праве на королевский престол они не забыли. Тем более, что в Западной Европе вряд ли кто-то мог усомниться в законности претензий принца Галилеи на кипрский трон. Именно поэтому воцарение Пьера I имело на Западе широкий резонанс, именно поэтому он не мог не отреагировать на притязания своего племянника и не попытаться уладить конфликт. Пьер был вынужден отправить к папе Иннокентию VI (1352–1362) представительное посольство с широкими полномочиями и богатыми дарами, призванное отстаивать его права на престол. Для исполнения деликатной миссии в 1360 г. были избраны Жан де Морфу и Томас де Монтолиф. Однако все их старания, разъяснения, ссылки на кипрские законы были тщетны. С точки зрения папы и французского короля брачный договор, заключенный в 1328 г., сводил на нет кипрские ассизы по вопросам престолонаследия. Наверное, не последнюю роль в улаживании конфликта сыграл личный контакт Жана де Морфу с принцем Галилеи Гуго. Жан де Морфу предложил Гуго руку своей дочери Марии и получил от последнего согласие. Тогда же Гуго согласился на предложенное ему киприотами ежегодное содержание в 50 тыс. белых безантов Кипра в обмен на отказ от кипрского престола. В 1363 г. Пьер I, будучи в Авиньоне, ратифицировал данный договор. Гуго, принц Галилеи, не только принес оммаж кипрскому монарху, но судя по всему стал его активным сторонником. Мы видим его рядом с королем во время похода на Александрию в 1365 г., в 1367 он рядом с Пьером в Атталии, а затем во Франции[195].

По вступлении на престол Пьер I продолжает политику своего отца в отношении турок. В начале 1360 г., едва вступив на престол, он взял под свое покровительство город-крепость Корхигос, расположенный на побережье Киликийской Армении, воспользовавшись призывом местного армянского населения о помощи и защите. (Город оставался под юрисдикцией Кипра до 1448 г.). В следующем 1361 г., заручившись поддержкой генуэзцев и госпитальеров, он направил свой флот против Атталии, расположенной на малоазийском побережье. Выгнав из города мусульманского правителя, кипрский король разместил в нем свой военный гарнизон. Все попытки турок отбить город, предпринимавшиеся в 1361, 1362, 1370 гг., были тщетны. Лишь в 1373 г. с началом кипро-генуэзской войны город был потерян киприотами. Но главная задача, которую ставил перед собой Пьер I, — ослабить экономическую и политическую мощь другого своего соседа мамлюкского Египта. С 1362 по 1365 г. Пьер I находился в Западной Европе. Он искал поддержки у папы и европейских правителей в организации крестового похода на Восток. Крестовый поход был объявлен в 1363 г. папой Урбаном V. Однако и папе и многим западноевропейцам предводителем похода сначала виделся не Пьер I Лузиньян, а король Франции Иоанн II. Заключенный в ходе Столетней войны мир с Англией в 1360 г. позволял многим надеяться на оживление крестоносного движения под руководством именно французского короля, которого, видимо, уже традиционно рассматривали лидером крестоносцев. Кроме того, возможно выступление в роли предводителя крестоносцев было выгодно и самой французской короне, которая могла бы значительно поднять свой авторитет, заметно пошатнувшийся из-за поражений в начале Столетней войны, и получить финансовую поддержку. Однако в 1364 г. Иоанн II умер, и Пьер I Лузиньян перехватил инициативу и роль лидера крестового похода. Скорее всего, для папства этот шаг кипрского монарха был довольно неожиданным. До 1364 г. в папских документах не содержится ни малейшего намека даже на то, что кипрский король присоединится к войску крестоносцев. Но два сохранившихся письма Пьреа I, адресованных первое — правительству Флоренции, второе — сенешалю Неаполитанского королевства и написанных незадолго до его отплытия с Кипра в октябре 1362 г., свидетельствуют о том, что предстоящая война стояла у него на первом плане[196]. Мнение же Леонтия Махеры, что Пьер I покинул Кипр по требованию папы явиться лично в Римскую курию, дабы доказать законность своего восшествия на кипрский престол в связи с претензиями его племянника принца Галилеи Гуго, о чем мы уже говорили, оказывается неверным. Кроме того, покинув остров, Пьер I отнюдь не спешит появиться перед папой. Его путь сначала лежит в Венецию, а затем в Милан и Геную. Везде, наверное не случайно, он ведет разговоры об опасностях со стороны турок и мамлюков, которые угрожают христианам на Востоке. Он формально подтверждает привилегии генуэзцев на Кипре, данные им еще Генрихом I Лузиньяном в 1232 г. Однако он гарантировал привилегии, которые, судя по всему, и не собирался выполнять, потому что уже в следующем году генуэзцы выдвинули целый список претензий и требований тех же самых привилегий, о чем подробно пишет и Мэхера[197]. Обещания привилегий на Кипре, несомненно, были нужны Пьеру I для достижения сиюминутных целей — формирования крестоносного войска и подготовки войны против мамлюков. В Авиньоне кипрский король появляется только 29 марта 1363 г. А двумя днями позже король Франции поднял крест и провозгласил крестовый поход. То же самое сделал и кипрский монарх. Начало похода было намечено на 1 мая 1365 г.[198]

Пьер I оставался при папском дворе до конца мая 1363 г., а затем отправился далее по Европе, призывая монархов и сеньоров поднять крест. Его путь лежал через Францию и владения Плантагенетов на Западе Франции в Англию, где он встречался с английским королем Эдуардом III, затем (уже после смерти Иоанна II в апреле 1364 г. и будучи вождем предстоящей экспедиции) он проехал через Германию, Богемию и Польшу, откуда снова вернулся в Венецию 11 ноября 1364 г. В июне следующего года кипрский монарх покинул Венецию и в августе был уже на Родосе, где встретился с кипрским войском, приведенным туда его братом принцем Антиохийским Жаном. Всего Пьер провел в Европе около двух с половиной лет.

Призывы кипрского короля выступить против неверных нашли отклик в сердцах многих европейцев, пожелавших присоединиться к войску кипрского короля. С идеологической точки зрения, самое главное, чего удалось добиться кипрскому монарху, это придать предстоящей экспедиции форму крестового похода. Гильом Машо не раз называет воинов Пьера I «воинами Христа», которые несли знамя Креста против неверных более грозное, чем любое другое, когда-либо существовавшее[199].

Но возникло две проблемы, которые чуть было не поставили предстоящую экспедицию под сомнение. Во-первых, восстание на Крите против венецианского правительства летом 1363 г., из-за которого Республика не могла предоставить крестоносцам ни флот, ни военную помощь, во-вторых, обострение отношений с генуэзцами на самом Кипре. Но в следующем, 1364 г., венецианское правительство сообщает, что готово отправить кипрскому королю свое войско, состоявшее из 1000 всадников и 2000 пехотинцев[200]. В 1364 г. в Фамагусте разгорелся скандал по поводу наказания двух генуэзских моряков, дезертировавших с кипрского корабля. Из-за них произошла отчаянная драка, поставившая Кипр и Геную на грань войны. Понятно, что в таких условиях было невозможно рассчитывать на помощь двух крупнейших морских республик, от которых, в конечном счете, зависел исход предстоящей экспедиции на Восток. Лишь в апреле 1365 г. кипрский король, движимый единственным желанием выступить против мамлюков, пошел на уступки генуэзцам и обещал удовлетворить все их требования, т.е. реально подтвердить привилегии 1232 г. Уже 23 июля 1365 г. папа Урбан V обращается к Генуе с предписанием снарядить для похода на Александрию 6 галер[201]. К этому времени и Венеция преодолела трудности на Крите, связанные с народным восстанием против ее господства.

9 октября 1365 г. флот Пьера I приблизился к стенам Александрии. Этот город был не только одним из крупнейших портов и рынков Средиземноморья, но и великолепной крепостью с двойным поясом стен и мощнейшими башнями. Александрия казалась совершенно неуязвимой и, тем не менее, уже 10 октября сдалась кипрскому монарху практически без боя. Было ли войско крестоносцев столь многочисленным, как говорят современники событий, сказать трудно. Леонтий Махера полагал, что с Кипра на Родос отплыли 108 кораблей, Филипп де Мезьер считал, что их было около сотни. Всего же, по данным Махеры, на Родосе под командованием кипрского короля собралось 165 кораблей. Амади говорит, что среди этих 165 кораблей галер было только 33. По сведениям Филиппа де Мезьера войско Пьера I состояло из 10 тыс. человек, из которых 1000 были знатного происхождения («nobiles armati»), и 1,4 тыс. лошадей[202]. Столь огромные цифры кажутся маловероятными, когда авторы хроник и документы называют конкретные цифры. Так оказывается, что Генуя посылает от 4 до б галер, Великий магистр Родоса снарядил 4 галеры и 100 рыцарей. Большая часть галер, видимо, были собственно кипрские. Сам Махера иногда говорит о 16 галерах, находившихся в распоряжении кипрского короля. Последняя цифра представляется более вероятной. Скорее всего боевых кораблей в распоряжении Пьера I было в действительности около 30. Таким образом, цифра Амади оказывается более реальной. Во всяком случае, патронами галер, отплывших с Кипра на Родос, Махера называет 30 человек, а также к ним прибавляется два отряда, выставленных архиепископом Никосии и епископом Лимассола, которые вполне могли располагаться на собственных кораблях. Кроме того, к ним прибавлялись транспортные корабли для перевозки лошадей, орудий и продовольствия и некоторое количество купеческих кораблей, примкнувших к крестоносцам. В любом случае остается впечатление, что флот и войско формировались прежде всего собственными силами киприотов, к которым присоединились некоторые западноевропейцы, большинство из которых находились на Кипре еще до начала организации похода: это маршал Шампани Луи де Рокфор, Иоанн Ласкарис Калофер, действовавший от имени папы как его легат, итальянцы Пьетро Малочелло и Пьетро Гримани, Франческо Спинола и Франческо Каттанео, находившиеся на службе и при дворе кипрского монарха. Остальные действующие лица, капитаны галер, принадлежат к кипрской знати. Фраза Леонтия Махеры: «Узнав о победе христиан Кипра, правители Запада преисполнились рвением, держали совет, дабы организовать экспедицию и идти на Кипр на помощь королю в Сирии» — при серьезном анализе оказывается сильным преувеличением. Желание короля Франции Карла V и герцога Савойского «помочь киприотам покончить с сарацинами» так и осталось простой декларацией, Кажется, что ни тот ни другой с самого начала не спешили к берегам Кипра. Еще до взятия Александрии 29 января 1364 г. венецианцы сообщали Пьеру I, что намерены переправить на Крит войско герцога Савойского, где он присоединится к венецианскому войску[203]. Однако герцог Савойский, столь громко выражавший желание принять участие в крестовом походе Пьера I, что об этом знала вся Европа, так и не появился на Кипре. В рассказе Махеры речь об отправке на Кипр «большого войска» короля Франции и отряда герцога Савойского заходит только после взятия Александрии. Более того, едва герцог Савойский, король Франции, да и другие европейские правители прослышали от венецианцев о возможном заключении мира между Кипром и Египтом, мгновенно «у них пропало желание идти на помощь королю Кипра», как ни взывал к папе Урбану V и французскому королю Карлу V папский легат Петер Томас немедленно собрать силы для продолжения начатого крестового похода, главную цель которого он видел в отвоевании Иерусалима[204]. Единственными постоянными союзниками короля Кипра, разделявшими его чаяния и стремления, были госпитальеры Родоса. Их мы видим рядом с Пьером и в Александрии, и в Сирии. Западноевропейское купечество, особенно венецианцы, генуэзцы и каталонцы, прежде, по крайней мере, не препятствовавшие проведению крестового похода, стали выражать почти паническую озабоченность и беспокойство из-за прерванных торговых связей с Египтом. Филипп де Мезьер называет их «лживыми и жадными купцами (falsi et avari mercatores)»[205]. Венецианцы по собственной инициативе отправляют посольство в Каир с целью уладить свои дела в землях султана. Они предлагают себя в качестве посредников в переговорах о заключении мира между Египтом и Кипром и даже выражают готовность возместить королю Кипра его затраты на войну. Столь велика оказывается заинтересованность Венеции в сирийско-египетских рынках. После того как дипломатические усилия Адриатической республики оказались тщетными, после отказа султана вести какие-либо переговоры с посредниками и его требования прямых переговоров с королем Кипра Венеции оставалось одно: обратиться к папе с настоятельной просьбой повлиять на Пьера I и остудить его пыл крестоносца. Ведь все видели и знали, что король готовит новую экспедицию в земли султана. Не отставали от венецианцев в своих просьбах к папе и генуэзцы. Кроме того, и кипрское купечество, особенно купечество Фамагусты, которое традиционно имело торговые интересы в Сирии, не выражало особой радости по поводу королевских побед. Однако со своими подданными королю, видимо, было не так сложно справиться. Всем киприотам был дан строгий королевский приказ вернуться из Сирии на Кипр. Следовательно, даже во время военных действий в Египте и сразу после взятия Александрии часть кипрского купечества продолжала находиться в Сирии и как ни в чем ни бывало вести торговлю на рынках мамлюков. Кроме купцов, в сирийско-палестинских землях традиционно находились христиане, как православные, так и католики, также предпочитавшие жить в мире с властями Египта, также пострадавшие из-за военных действий Пьера I и также выражавшими недовольство их продолжением. Так например, захват Александрии повлек за собой арест и гибель в тюрьме Дамаска 16 братьев францисканцев. Одновременно францисканцы выражают озабоченность по поводу своих владений в Святой Земле, а именно: монастыря на Горе Сион, монастыря св. Гроба в Иерусалиме, монастырей в Вифлееме и Бейруте. Лишь в 1369 г., уже после смерти Пьера I, ситуация стабилизируется, и францисканцы сообщают о покупке дома на Горе Сион за 1750 серебряных драхм[206].

Тем временем, после того как прошла эйфория от взятия Александрии, перед королем должны были встать многие вопросы. Что дальше? Сирийское побережье? Иерусалим? Крестовый поход ради освобождения Гроба Господнего? Следовательно, крупномасштабная война с мамлюками без всякой реальной помощи извне? Ведь король Кипра не мог не отдавать себе отчет, что его государство втягивается в войну с Египтом один на один.

Едва вернувшись из Александрии, Пьер I начинает готовиться к походу на Бейрут. С неутомимой энергией он принялся снаряжать флот для новой экспедиции. Только противодействие венецианцев, по мнению Махеры, заставило короля отложить поход. Тем временем, король решил развернуть свой флот против турок. Он якобы обратился к адмиралу своего флота со словами, в которых фактически выражено намерение уничтожить турок, причинив им колоссальный ущерб: «Давай, — говорит король, — причиним такой ущерб туркам, который только возможно причинить». И кипрские корабли совершили стремительный рейд вдоль турецкого побережья, разрушили гавань Алайи, но не смогли взять сам город, а затем вернулись в Фамагусту. По всей видимости, поход и не планировался как длительный. Махера подчеркивает, что киприоты «были ограничены во времени». В этом, с его точки зрения, кроется основная причина, не позволившая кипрскому королю завоевать город[207]. На самом же деле, как представляется, Пьеру I было необходимо обезопасить свое государство с Севера, дабы свободнее и увереннее чувствовать себя во время войны с Египтом. Кроме того, отклонение торговых путей в сторону малоазийских портов было также весьма некстати для Кипрского королевства. Но и во время рейда к малоазийским берегам кипрский монарх не оставлял намерения отправиться в Сирию. Приготовления к походу в Сирию не прекращались ни на день. 23 ноября 1366 г. Пьер I направил письмо дожу Венеции Марко Корнаро, в котором сожалел, что венецианцы стремятся сохранить хорошие отношения с султаном, осуждал установление мира с Египтом и напоминал, что торговля с мамлюками запрещена папой. Особенно подчеркивалось, что венецианцы пользуются на Кипре привилегиями и благосклонностью кипрского короля. Тем самым отмечалось, что их благоприятные условия пребывания в Фамагусте есть милость кипрского монарха. Кроме того, Пьер I выдает себя за защитника интересов всех христиан на Востоке. Он говорит: «... чтобы никто не потерпел ущерба в землях султана, мы вышли с оружием»[208].

Обращает на себя внимание тот факт, что вскоре после взятия Александрии Пьер I был готов подписать мир с Египтом. Он даже согласился пойти на некоторые уступки султану и освободить пленников, захваченных им в Александрии. Посредниками в переговорах между Кипром и Каиром выступали все те же венецианцы и каталонцы. Однако после освобождения пленников и отмены экспедиции западноевропейских рыцарей на Восток султан те только отказался заключить мир с королем Кипра, но даже пытался захватить в плен кипрского посла и галеру, доставившую в Александрию «египетских рабов». Не жалея красок, хронисты рисуют султана вероломным, коварным и жестоким. Однако не меньше, чем султана, в срыве договоренностей между Кипром и Египтом обвиняют венецианцев. Это они обманули короля, это они надсмеялись над ним, это они сорвали экспедицию западноевропейских рыцарей, «способную захватить много городов султана». Доверчивый же и благородный король с открытым сердцем и чистой душой выполнил все условия султана. Но как только король понял, что был жестоко обманут, он немедленно стал собирать флот для похода к берегам Сирии. Подготовка к экспедиции начинается в начале ноября 1366 г. с сообщения о нем на Родос и с просьбой о помощи. Госпитальеры безоговорочно поддержали короля и предоставили в его распоряжение 4 галеры и другие суда. Однако среди капитанов королевского флота появляются и венецианцы, и каталонцы, и папский легат. Хотя еще в октябре 1366 г. папа дал понять Пьеру, что тот больше не получит от него никакой помощи и что он должен положить конец войне с Египтом. Оказывается, что «недовольные» королевской политикой «миротворцы» все же были вынуждены присоединиться к киприотам, ибо это было необходимо им самим. Как ни старались венецианцы и каталонцы установить прямые контакты с султаном Египта и убедить последнего в своей непричастности к походам кипрского короля, им это не удалось. И тем и другим пришлось сделать еще одну попытку преодолеть кризис в торговле с мамлюками силой оружия. В начале января 1367 г. королевский флот вышел к берегам Сирии.

И в данном случае Махера называет колоссальные цифры (170 судов), говоря о флоте крестоносцев. И на этот раз приходится усомниться в сведениях, сообщаемых хронистом. Можно было бы считать, что данная экспедиция фактически не состоялась. Флот попал в сильный шторм, и большая часть кораблей, в том числе и королевская галера, вернулись на Кипр. До Триполи добрались только 15 галер под командованием гасконского рыцаря Флоримона де Леспарра, находившегося на службе у кипрского монарха. Сил 15 галер, а не 170 кораблей, оказалось вполне достаточно, чтобы взять Триполи и продержаться там около двух недель. Затем, не дождавшись подхода оставшейся части кипрского флота, Леспарр разграбил город и вернулся на Кипр. Как видим, сценарий экспедиции исключительно совпадает с прежними походами киприотов в берегам государства египетского султана. И во время этой экспедиции никто не ставил цели удержать завоеванный город и укрепиться в нем. Пьер I никак не переживает о несостоявшейся экспедиции. Судя по всему, цель экспедиции была достигнута: заставить султана продолжить переговоры, которые возобновляются сразу же по возвращении Леспарра. Итак, экспедиция состоялась и имела для короля положительный результат. Ни о каком «фиаско»[209] в данном случае говорить не приходится. Египетская дипломатия, видимо, активно интриговала против кипрского монарха. Взятие Александрии сблизило турок Малой Азии и мамлюков Султан пытается организовать лигу против христиан, особенно против Кипра и госпитальеров[210]. Не без участия египетской дипломатии были спровоцированы осада Корхигоса турками и, не исключено с ее же помощью, восстание против короля в Атталии. И то и другое событие имели целью отвлечь силы короля в Малую Азию. А тем временем переговоры затягивались египетской стороной. Безрезультатность переговоров стала главной причиной, заставившей киприотов в конце сентября 1367 г. вновь выступить против Египта. Их путь лежал к берегам Сирии и Киликийской Армении, также находившейся в руках мамлюков. Кипрское войско стремительно прошло от Триполи до Айяса, грабя и разрушая все на своем пути. 5 октября киприоты уже были в Фамагусте. И вновь начались переговоры о мире, оказавшиеся столь же безрезультатными, как и прежние. Мир с Египтом был подписан уже после смерти Пьера I Лузиньяна в 1370 г. Добился подписания мира скорее не сын и преемник Пьера I неповоротливый, безвольный и капризный Пьер II Лузиньян, а его брат Жан, являвшийся тогда регентом Кипрского королевства. Последний, верный методам политики своего венценосного брата, совершил стремительный рейд вдоль побережья Египта, Сирии и Киликии. Только после этого длительный и трудный раунд дипломатических переговоров, в которых, помимо Кипра, участвовали Родос, Генуя и Венеция, закончился подписанием мира.

Итак, все экспедиции Пьера I Лузиньяна: к берегам Малой Азии, в Александрию, первая и вторая экспедиции к берегам Сирии, — были очень кратковременными. Причем Махера, рассказывая о неудачном штурме киприотами цитадели Айяса, оправдывает отступление Пьера I, говоря что «лучше отступить, чем подвергнуть людей такой опасности; бесполезно прилагать столько усилий». Не правда ли, оправдание весьма схоже с тем, какое хронист придумал, повествуя об отступлении киприотов из Алайи[211]? Однако нежелание короля Кипра прилагать особые усилия для завоевания городов и крепостей мамлюков есть еще одно свидетельство тому, что присоединение завоеванных земель к своему королевству и размещение в завоеванных крепостях своих гарнизонов изначально не входило в его планы. Какую же цель преследовал кипрский монарх, что он надеялся получить от этих блиц-походов и зачем ему был нужен мир с Египтом? В хрониках мы не найдем ответов на эти вопросы. Вера некоторых современных историков в идеалистическое желание Пьера I отвоевать Святую Землю, о которых мы упоминали выше, приводит к неверному пониманию целей экспедиций кипрского короля. Все действия короля четко доказывают, что он никогда не ставил перед собой подобной цели и ни разу не послал свои войска хотя бы в направлении Иерусалима. Между тем, сохранились послания Пьера I к султану Египта 1368 г., которые дают весьма определенные ответы. Требования короля к султану Египта сводились к следующему:

1) обеспечить судебно-административный иммунитет для кипрских купцов в землях султана. А именно: король требовал, чтобы во всех портах, городах и деревнях, куда приходили кипрские купцы, находились королевские консулы, которые должны были ведать делами торговли, суда и управления кипрскими факториями в Египте. В случае если киприот совершит преступление против сарацина, он должен быть наказан по закону Кипра. Аналогично, если сарацин совершит преступление против киприота на Кипре, его должно судить по египетским законам. Если киприот был схвачен египетскими властями, его надлежало передать кипрскому консулу. Последний мог бы пользоваться карцерами султана и имел бы право освобождать подданных короля, арестованных египетскими властями. При консуле должны были бы находиться два кипрских чиновника bastonerii (судебные исполнители). В случае ссоры между киприотом и сарацином, и разбирательства дела в суде Кипра или Египта, должно было устанавливаться наблюдение с обеих сторон.

2) Снизить коммеркии. Король требовал понижения коммеркиев для кипрских купцов на 50%.; Однако здесь он был готов пойти на компромисс и был согласен на снижение коммеркиев на 1/3 или даже на 1/4. Кроме таможенных пошлин киприоты не должны бы платить никаких других налогов. Пьер I пытается оградить в сфере сбора налогов с иностранного купечества свое собственное государство от возможных обманов через подставных лиц и предлагает султану позаботиться о том же. Король предусматривает наказания для купцов, нарушивших кипрские законы о налогообложении. Он пишет султану о том, что «если сарацин придет на Кипр с товарами, спрячет или утаит их, или запишет под другим названием, согласно закону должен уплатить в качестве штрафа двойной коммеркий. Если же какой-либо киприот прибудет в земли султана и привезет с собой кипрские товары, которые принадлежат другому человеку, и запишет их на свое имя, а затем обнаружится обман, этот киприот должен заплатить в качестве штрафа коммеркий, согласно закону». Дело в том, что и кипрские и арабские купцы активно сотрудничали с западноевропейцами, особенно генуэзцами, венецианцами и каталонцами, которые пользовались торговыми привилегиями как на Кипре, так и в Египте. Во избежание нарушения закона об уплате таможенных пошлин киприотами и арабами, которые могут прикрыться именем западноевропейского купца, обладавшего правом беспошлинной торговли, Пьер I предусматривал следующее; «Если какой-либо сарацин или сарацины посылают товары с венецианцами, генуэзцами, каталонцами и другими, кто имеет франхизии на Кипре, а те... записывают эти товары на свое имя, и если будет обнаружен обман, то обманщик должен заплатить штраф, предусмотренный в торговле, и не больше». Если подобное совершит киприот в землях султана, он подвергается такому же наказанию.

3) Добиться свободы торговли и передвижения по территории государства султана. Король оговаривает право свободного передвижения и для кипрских купцов и для паломников. С целью поднять значимость кипрской торговли и увеличить доходы, поступавшие от нее в королевскую казну, Пьер I стремиться поставить под свой контроль египетских купцов, связанных с кипрскими рынками, требуя от них транспортировать товары на Кипр только на королевских судах. За фрахт королевских кораблей арабами предусматривалась такая же плата, как и для любого христианина.

4) Гарантировать безопасность кипрских купцов, их товаров и кораблей. Об этом должны были бы позаботиться власти Египта.

5) Получить помощь в случае кораблекрушения. Кипрское купечество, по замыслу Пьера I. должно было бы себя чувствовать стабильно и уверенно и на море и в землях султана: «В случае если киприоты потерпят кораблекрушение на море или на суше (т.е. вблизи побережья — С. Б.) во владениях султана, он должен разрешить пострадавшим киприотам обращаться с жалобами к местным властям». Последние были обязаны предоставить всю информацию об имуществе потерпевшего кораблекрушение, которое он мог бы получить обратно. Подобное обязательство принимает на себя и кипрская сторона по отношению к египетским купцам на острове.

6) Оказание помощи друг другу в случае нападения турок[212].

Как видим, Пьер I добивается для кипрского купечества тех же привилегий в землях султана, какими обладали некоторые западноевропейские государства (особенно Генуя, Венеция) и на самом Кипре, и в Египте. Его основной целью было, скорее, превратить киприотов в торговую нацию, подобную генуэзцам или венецианцам. Не добившись ожидаемого результата после похода на Александрию, Пьер I был вынужден совершить еще несколько рейдов к берегам владений султана. Король не мог не осознавать, что все его усилия могут оказаться тщетными, не получи он от Египта удовлетворения своих требований. Однако Каир медлил с подписанием мира, из-за чего действия короля становились все более резкими и нетерпеливыми.

Пьер I тщетно пытался заставить султана дать киприотам гарантии льготной торговли силой. Крестовые походы Пьера I, несомненно, больно ударили по мамлюкским портам, но их результаты были недолговечны, а египетская экономика способна была их пережить. А тем временем война требовала все новых и новых средств. Неизбежно она влекла за собой увеличение налогов, поскольку королевская казна стремительно пустела. Стали раздаваться недовольные войной и политикой короля голоса и на самом Кипре. В сложившихся условиях нужны были решительные и неординарные меры. И король делает несколько экстренных попыток преодолеть кризис.

1) Для сбора денег в казну по всему Кипру было объявлено о возможности освободиться от уплаты подушного налога при условии внесения единовременной суммы в казну за себя и свою семью[213] Махера обращается к этой теме дважды, и дважды его рассказ запутан и противоречив. Из его слов можно понять, что большинство населения королевства, как сельского, так и городского, платило подушный налог и из-за этого называлось перпериариями. Исключение, пожалуй, составляли только богатые сирийцы Фамагусты, пренебрежительно называвшие перпериариев серпами, несмотря на то, что среди последних было много состоятельных и уж, конечно, лично свободных горожан. Тем не менее, в сознании киприотов обязанность платить подушный налог действительно ассоциировалась с какой-то зависимостью. Именно поэтому Махера называет освобождение от налога выкупом свободы. По его словам, сумма «выкупа» сначала составляла 2000 белых безантов Кипра. Однако постепенно по непонятным причинам она сократилась до 200 б.б. за каждую семью. Последняя цифра представляется ошибочной. Тем не менее, уменьшение первоначально установленной суммы, наверное, действительно произошло. Страмбальди также называет сначала цифру в 2000, затем в 1700, а затем в 1000 б.б.[214] В словах хрониста можно усмотреть лишь намек на особую нужду короля, из-за которой эта сумма могла быть несколько уменьшена. При этом дважды Махера подчеркивает, что главная (однако сиюминутная) цель была достигнута: королю удалось собрать большую сумму денег, ибо желающих получить «свободу» оказалось более чем достаточно, и большая часть населения Кипра «таким образом освободилась».

2) Король санкционировал пиратские действия против египтян и грабежи своих подданных в землях мамлюков. «Личные инициативы» подобного рода весьма поощрялись. Желающим выступить в земли султана Египта с целью грабежа даже гарантировалась выдача оружия из арсенала Фамагусты[215]. Часть награбленного, несомненно, доставалась королю. Таким образом, официально приостановленные военные действия против Египта король решил продолжить руками частных лиц.

3) Послов султана неоднократно арестовывали на Кипре ради оказания давления на Каир. (Впрочем, к подобным мерам прибегала и вторая сторона).

4) Наконец, в конце 1367 – сентябре 1368 г. король предпринимает второе путешествие на Запад. Это была отчаянная попытка найти помощь в войне против Египта.

Маршрут короля был следующим: Родос, Неаполь, Рим, Милан, Флоренция, Венеция. Махера объясняет причину отъезда короля на Запад необходимостью явиться перед папой с оправданиями из-за какого-то спора, который возник между его приближенными Жаном Монстри, с одной стороны, и Рокфором и Леспарром — с другой. Король в этом споре поддержал Монстри. Ссора произошла летом 1367 г. во время их пребывания на Родосе. Из-за чего возникли разногласия, сказать трудно. Однако очевидно, что дело, названное Махерой спором, более походило на скандал, в результате которого Рокфор и Леспарр решили покинуть кипрского монарха. Более того, от Гильома Машо мы узнаем, что Флоримон де Леспарр и Пьер I Лузиньян договорились о поединке между ними, который должен был состояться при дворе французского короля. Понятно, что конфликт был столь серьезен, что потребовал личного вмешательства в него папы Урбана V, которому, впрочем, без труда удалось примирить конфликтующие стороны[216]. При этом реально король был больше обеспокоен тем, что интерес к его военным действиям на Востоке в Западной Европе уже прошел. Несмотря на все его усилия, несмотря на то, что везде ему был оказан весьма радушный прием, оживить крестоносный дух в сердцах европейцев Пьеру I не удалось. Более того, венецианцы и генуэзцы, едва узнав о появлении кипрского монарха в Европе, буквально бросились к папе, умоляя его положить конец войнам Пьера I против Египта.

Не получив реальной помощи западных государств, испытав в полной мере на себе давление папы, король был вынужден согласиться на возобновление переговоров с султаном Каира, закончившиеся очередной неудачей, Посредниками выступали все те же генуэзцы и венецианцы. Судя по всему, Пьер I совсем не надеялся на положительный результат переговоров. Он уже не считает нужным любезно обращаться к султану, соблюдая правила дипломатии, а позволяет себе писать тому письма в весьма непристойных выражениях. Не стесняясь, он обвиняет султана в лживости и неблагородстве, недостойных монарха. Он открыто говорит, что султан для христиан есть наказание Божье «за грехи» их. Но коль скоро это случилось, он обязан поступать так, как подобает поступать королям. Пьер I угрожает начать новую войну против Египта и выражает уверенность в победе. Хотя самому королю было уже очевидно, что подобные угрозы — всего лишь риторика. Итак, второй визит короля в Европу подходил к концу, и он возвращался на Кипр совершенно один.

Деятельность венецианцев и генуэзцев, направленная на прекращение войны с Египтом, отказ западноевропейских правителей в военной и финансовой помощи, опустевшая казна, безрезультатные переговоры с Каиром, превращавшие все прежние победы над мамлюками в безрезультатные и бесполезные, делали короля все более раздражительным, нервным и резким. Он не мог не почувствовать, что оказался в изоляции, один на один со своими проблемами и в королевстве и за его пределами. Его ярость, в которую он приходит все чаще и чаще по поводу или без всякого повода, теперь выливается не только на презренного египетского султана или главных, с его точки зрения, виновников его неудач венецианцев, но и на своих приближенных, кипрских аристократов и собственных слуг. Невозможно не заметить психологической неуравновешенности, психологического дискомфорта, которыми отличался Пьер I после его возвращения из Европы на Кипр в 1368 г. Король явно переживал период крушения надежд и находился в состоянии глубокой депрессии. Прежние союзники, которые еще вчера ликовали и были готовы встать под его знамена, сегодня самодовольно наблюдали, как он один пытается справиться с трудностями. Его войны не достигли желаемого результата. Но он не был побежден или разбит на поле боя. Его войны запутались в дипломатических сетях, и у него не хватило сил или решимости, подобно Александру Великому, разрубить эти сети.

История его трагичной любви к придворной даме Жанне Алеманской, вдове кипрского сеньора Жана де Монтолифа, обнажившая острейшие противоречия и разногласия между королем и королевой Элеонорой Арагонской, усугубила депрессивное душевное состояние короля. Суть этой истории в следующем: Жанна Алемаиская. возлюбленная Пьера I, ждала от него ребенка, о чем было известно королеве. Последняя решила воспользоваться отъездом короля с Кипра в Европу в 1367–1368 гг. и расправиться с его возлюбленной. Жанна была подвергнута многим мучениям и истязаниям, у нее отняли едва появившегося на свет младенца, судьба которого никому неизвестна, ее продержали целый год в подземелье крепости Кирении, а затем вынудили уйти в монастырь св. Клары, находившийся на севере острова. Пьер I узнал о произошедшем на Кипре из письма одного из своих приближенных Жана Висконти. После разыгравшейся трагедии, которая по времени совпала с неоправдавшимися надеждами на помощь с Запада, король преисполняется злостью, желанием мести, жестокостью, недоверием, подозрительностью, ненавистью и, возможно, чувством безысходности. Махера как может пытается оправдать славного короля, говоря о том, что он был обманут демоном прелюбодеяния, который покушается на весь мир. Однако главным виновником в этой истории Махера считает не Пьера I, а коварную королеву Элеонору Арагонскую, которую он называет безбожной и злой. Король же вел себя как достойный рыцарь, самоотверженно защищавший свою Даму сердца. Из Европы Пьер I написал королеве гневное письмо, полное угроз по возвращении расправиться с ней. Едва появившись на Кипре, король совершает своеобразный объезд всех кипрских монастырей, в числе которых был монастырь св. Клары. Он требует от своей несчастной возлюбленной покинуть стены монастыря, ибо она приняла постриг против своей воли. Однако получает в этом отказ. На этом история королевской любви как будто заканчивается. Но именно после нее начинается период исключительной нестабильности в Кипрском королевстве, когда самого короля не покидало предчувствие опасности и угрозы его собственной жизни.

Вряд ли можно считать историю любви Пьера I и Жанны Алеманской саму по себе сколько-нибудь серьезной причиной, столь резко изменившей отношение к королю его свиты, приведшей в конце концов к дворцовому заговору и гибели самого короля. Тем более все хронисты называют и другую возлюбленную Пьера I Эшив де Сканделион. Однако все кипрское общество было абсолютно равнодушно к этой любви. Да и вряд ли общество XIV в. могло быть так озадаченно историей любви короля, чтобы столь яростно выражать свое возмущение по этому поводу. Истории подобного рода были совершенно обыденным явлением в средневековом обществе. Сама королева Элеонора Арагонская была изобличена в неверности с графом Эдессы Жаном де Морфу. По словам Махеры, весь народ, даже уличные мальчишки, только об этом и говорили. Хотя Махера и считает, что было совершено нечто противозаконное, тем не менее, никто из «виновных» не понес за это никакого наказания. Можно, конечно, все объяснить также, как и Махера: королева Элеонора происходит из известного каталонского рода. Если бы киприоты причинили какой-нибудь вред королеве, если бы король оставил свою жену и отправил ее назад к отцу, что он якобы намеревался сделать, ее «безжалостные» родственники могли бы взяться за оружие и прийти на остров с возмездием. Тогда Кипру и киприотам грозила бы огромная опасность. Следовательно, королеву трогать нельзя. Но какая опасность исходила от графа Эдессы Жана де Морфу? Кто мог отомстить за него? Между тем граф Эдессы сохраняет все свои прежние позиции в обществе, и его поведение вообще не является предметом обсуждения.

Причины конфликта Пьера I и кипрского общества в другом. Затянувшаяся война Пьера I с Египтом начала раздражать не только западноевропейское купечество, но и кипрское общество, на которое легло основное бремя расходов. Не может также не бросится в глаза, что Пьера I зачастую окружают иностранцы, которым он больше доверяет и на которых прежде всего опирается во время своих крестовых походов. Кипрские аристократы, которые по праву и по закону являлись советниками короля, оказались несколько отодвинутыми на второй план. Во-первых, иностранцы заняли многие командные позиции в армии Пьера I[217]. Во-вторых, рыцарский орден, основанный Пьером I, был определенно замыслен для их привлечения к себе[218]. В-третьих, король щедро вознаграждает иностранцев за службу. Бремон де Ла Вульт, например, получает обширные поместья Полемидия и Агиос Регинос. Эти земли расположены в одном из самых плодородных районов Кипра — около Лимассола. Фьефы или ежегодные жалования получили в числе прочих византиец Иоанн Ласкарь Калофер, генуэзец Оттобуоно Каттанео, французские рыцари Жоффруа Лижье Люк и Флоримон Леспарр. Вряд ли кто-то из кипрских аристократов мог быть доволен утратой своих политических позиций. Душевное же состояние короля, взбешенного отказом в помощи Западной Европы и противодействиями своих собственных подданных, не позволяло преодолеть внутренний кризис. Он, сам того не желая, делал все для его углубления. Для сохранения видимости добрых отношений между ним и его советом Пьер I фактически принес в жертву Жана Висконти, обвиненного членами королевского совета во лжи и наговоре на королеву и погибшего в тюрьме Кирении[219]. Однако это был последний шаг короля на пути к компромиссу и выходу из дворцового кризиса. Чувство страха за свою жизнь приводит к тому, что Пьер I начинает подозревать всех окружающих его людей, даже братьев, которые прежде были его опорой и доверенными лицами. Он бесцеремонно и высокомерно обращается со своими вассалами, он незаконно заключает в тюрьму неугодивших ему людей, из чувства мести он настаивает на браке знатной дамы и простолюдина, что, согласно Ассизам Иерусалима и Кипра, было совершенно невозможно, он позволяет себе нарушить все нормы приличия и морали в отношении жен и дочерей своих вассалов, наконец, он строит новую тюрьму для заключения в нее своих врагов, в число которых попадают и его братья. Поведение короля не могло не вызвать неудовольствия и противодействия со стороны его бывших соратников. Постоянно Махера подчеркивает, что все рыцари ненавидели короля, равно как и он их. Чувства страха и безысходности, охватившие короля, не были просто навязчивой идеей и оказались вполне оправданными. Среди его вассалов начало распространяться и крепнуть мнение, что король нарушил клятву, которая связывала их с сюзереном. Король из сюзерена превращался в тирана. Следовательно, никто более из его вассалов не обязан служить ему и соблюдать свою клятву. А это значит, что для многих из них заговор и устранение Пьера I от трона отныне представляются единственной возможностью отстоять свои позиции и преодолеть кризис власти. В центре заговора встают братья Пьера I принц Антиохийский и коннетабль королевства Кипр Жан де Лузиньян и коннетабль королевства Иерусалим Жак де Лузиньян. Махера, как может, пытается оправдать братьев короля. По его словам, они поступили так против своей воли, убийство совершенно не входило в их планы, они лишь пытались облагоразумить короля, объяснить ему ситуацию, и их заставили выступить против него кипрские аристократы, недовольные политикой и поведением короля. Планы против Пьера I были реализованы. 17 января 1369 г. на рассвете завоеватель Александрии, прославленный король Кипра Пьер I Лузиньян был буквально растерзан в своей собственной спальне своими бывшими соратниками и приближенными. Со смертью Пьера I заканчивается блистательный век в истории Кипрского королевства и начинается новый период значительно более печальный и трудный, связанный с многими поражениями во внешней политике, финансовой зависимостью от других государств, утратой части территории собственного королевства. Заканчивается и эпоха кипрских королей-крестоносцев. Короли, опутанные долгами, не могли более восприниматься как союзники, способные противостоять мусульманам. Отныне борьба против турок в регионе будет вестись практически без участия Кипра.

У Пьера I было две жены. Первую из них Эшив де Монфор, дочь Рупена де Монфора и Марии Ибелин, выбрал для Пьера его отец Гуго IV. Первый брак приходится еще на время юности Пьера — 1342–1353. Пьер родился в 1328 г.; Эшив — в 1314. Она была старше Пьера на 14 лет. В связи с этим папа Бенедикт XII не признал этот брак. Однако Гуго IV продолжал настаивать на браке с богатейшей наследницей рода Монфор. После смерти папы Бенедикта XII его преемник папа Климент VI согласился признать этот союз. Наследников от этого брака не осталось. Второй брак был заключен в 1353 г. с представительницей знатного каталонского рода Элеонорой Арагонской-Рибаргоца. От этого брака было трое детей, первый из которых вступил на кипрский престол в 1369 г. под именем Пьера II. Семейную жизнь супругов вряд ли можно назвать счастливой, Она наполнена ссорами, непониманием, ревностью, расставаниями. Элеонору подозревали в заговоре против мужа, в убийстве брата короля принца Антиохийского Жана, в подстрекательстве генуэзцев к вторжению на Кипр. (Заметим, что в результате кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. королевство фактически потеряло свою независимость). В конце концов, после многочисленных интриг и долгой борьбы за кипрский престол Элеонора была вынуждена покинуть остров и вернуться в Арагон. Она пережила своего мужа Пьера I почти на 50 лет и умерла в Барселоне в 1417 г.

Пьеру I формально наследовал его единственный сын Пьер II. Однако в год убийства Пьера I его наследник едва достиг десятилетнего возраста. Следовательно, при нем был создан регентский совет, в который вошли его мать Элеонора Арагонская и дядя, принц Антиохийский Жан. В 14 лет в 1372 г. Пьер II был коронован в Никосии короной Кипра и через год в Фамагусте короной Иерусалима. Во время церемонии в Фамагусте произошла самая крупная ссора между генуэзцами и венецианцами. Король не только ничего не смог сделать, чтобы погасить конфликт, но и позволил втянуть в него свое королевство. Невероятно плохие отношения между регентами, которые продолжали действовать и после коронации Пьера II, также не способствовали достижению мира на острове. Конфликт, начавшийся как столкновение между двумя итальянскими республиками, вскоре вылился в кипро-генуэзскую войну без всякого участия в ней Венеции. Война 1373–1374 гг. велась на территории Кипра и стоила киприотам великих потерь: оккупации генуэзцами Фамагусты — главного кипрского порта, приносившего основные доходы в королевскую казну; огромной контрибуции, опутавшей Кипрское королевство долгами настолько, что оно уже никогда не сможет от них освободиться и будет попадать во все большую финансовую зависимость от других государств, прежде всего от Венеции и Генуи[220].

По личным качествам Пьер II был прямой противоположностью своему отцу. Неповоротливый, безвольный, капризный, слабый Пьер II, которого современники просто называли «Толстяком», вряд ли мог серьезно противостоять проблемам, выпавшим на его долю. Между тем, несмотря на личные недостатки, многие кипрские аристократы видели в Пьере завидного жениха для своих дочерей. Когда бы еще представилась возможность породниться с королевским домом, если не в годину политических неудач и потерь? Поэтому многие из них начинают активно интриговать. Несомненно, первенство на этом пути принадлежит амбициозному графу Эдессы Жану де Морфу. Мы уже упоминали его имя в связи с урегулированием конфликта о престолонаследии Пьера I, когда ему удалось выдать замуж за представителя рода Лузиньянов принца Галилеи Гуго свою старшую дочь Марию. Сам Жан являлся любовником королевы Элеоноры Арагонской. Эта история, как мы уже упоминали, в свое время вызвала большой скандал и пересуды на Кипре. С воцарением Пьера II в 1372 г. в голове Жана созревает план выдать замуж свою вторую дочь Маргариту за самого кипрского короля. Заметим, что род Жана де Морфу не был столь уж знатен. Поэтому брак с королем Кипра должен был стать великой партией для его семьи. Однако на этот раз мечта осталась всего лишь мечтой. Но позже в 1385 г. Маргарита вышла замуж за представителя королевского рода, сеньора Бейрута Жана Лузиньяна. Не отставал от графа Эдессы и туркопольер Кипра Жак де Норес, также стремившийся выдать за Пьера II одну из своих дочерей. При этом он обещал королю дать за ней большое наследство, столь нужное короне в условиях войны. Но Кипрское королевство было разорено войнами предыдущего короля и стояло на пороге еще более опасной войны с Генуей. Поэтому киприотам нужна была беспроигрышная партия. И они попытались найти союзников в Византии. Они начали переговоры с Константинополем о династическом браке между королем Пьером II Лузиньяном и византийской принцессой, единственной дочерью императора Иоанна V Палеолога Ириной, которая к тому же слыла красивейшей и высокообразованной женщиной того времени. Согласно кипрским источникам, посольство из Константинополя прибыло на остров вскоре после коронации. Послами были Георгий Бардалис и некий немецкий рыцарь[221]. Кипрские авторы, разумеется, представляют дело таким образом, что инициатива о заключении брака исходила из Константинополя. Кипрская же сторона затягивала с ответом из-за того, что король был чрезвычайно занят делами в Фамагусте. На самом же деле ситуация была не столь однозначна. Король действительно был обременен проблемами в Фамагусте. Но, думается, именно эти проблемы и стали реальной причиной того, что брак между кипрским королем и византийской принцессой не состоялся. Вероятно, после того как послы из Константинополя оценили сложившуюся на Кипре ситуацию и поняли, что в Фамагусте произошла не простая драка, а Кипр втягивается в серьезную войну с сильным врагом — Генуей, они предпочли покинуть остров и вернуться в Константинополь, не добившись результата. Реакция византийских послов вполне понятна. Однако объяснения Мэхеры, что киприоты беспокоились о безопасности и благе византийской принцессы, кажутся наивными. В конце концов, с целью противостоять генуэзцам Пьера II женили на Валентине Висконти, третьей дочери герцога Милана Барнабо Висконти. Договор о браке был заключен в 1376 г. Через два года после этого в 1378 г. свадьба состоялась. Кипрские источники говорят, что от этого союза детей не было. Через четыре года после свадьбы в возрасте 25 лет в 1383 г. Пьер II умер, не оставив наследников. Некоторые итальянские источники сообщают о родившейся от этого брака дочери, которая однако умерла еще в младенчестве. Имя этого возможного ребенка не называется.

После смерти Пьера II Валентина Висконти, добившаяся прежде изгнания с острова королевы-матери Элеоноры, пыталась сама утвердиться на кипрском престоле. Другой претенденткой на трон была сестра короля Пьера I Маргарита. Но на этот раз одержала победу прогенуэзская партия. Бароны Кипра под сильным давлением Генуи провозгласили королем брата Пьера I Лузиньяна Жака I. Предводители так называемой «национальной партии» Пьер и Гильом де Монтолифы были арестованы, а затем казнены Жаком I. Однако до его появления на Кипре в 1385 г. престол королевства в течение трех лет после смерти Пьера II оставался фактически вакантным.

Генуя посчитала воцарение Жака I очень выгодным для себя, поскольку новый король и его сын Янус находились у нее в заложниках. Дело в том, что после кипро-генуззской войны республика потребовала отправить в Геную группу знатных заложников во главе с дядей короля Жаком, коннетаблем Иерусалима, сенешалем и маршалом Кипра, до полного погашения Кипром ей долгов, оговоренных в мирном договоре. После провозглашения Жака I королем Лигурийская республика потребовала за него и его сына, родившегося в плену Генуе в 1374/1375 гг., огромный выкуп и выдвинула в качестве условия полностью передать под ее контроль Фамагусту. Киприоты были вынуждены принять требования республики. Однако следует заметить, что ни Жак I, ни тем более его сын и наследник кипрского престола Янус, остававшийся заложником Генуи до 1392 г., не стали послушными исполнителями воли генуэзцев, как ожидалось.

Жак I был хорош собой, являлся заядлым охотником, тонко чувствовал и разбирался в искусстве, но весьма скверно говорил по-французски. Пожалуй, впервые хронисты упоминают о плохом владении французским языком кем-то из Лузиньянов. Для XV в. это явление станет обычным. Его дети, по словам средневековых авторов, также обладали приятной внешностью, были милы и хорошо воспитаны. У Жака и его жены Элви де Брунсвик было 14 детей.

Жак I был венчан короной Кипра в мае 1385 г. в Никосии. Он стал первым из Лузиньянов, получившим корону Иерусалима не в Святой Земле, и не в Фамагусте, а в Никосии. Генуэзская Фамагуста перестала символизировать Святой Город и утратила свое былое значение и для киприотов, и для всего христианского мира. Жак I также стал первым из Лузиньянов Кипра, присоединившим к обычному титулу короля Иерусалима и Кипра еще и титул короля Армении. В 1375 г. последние земли Армении были завоеваны султаном Египта. Король Армении Левон V, внук узурпатора Амори Лузиньяна Кипрского попал в плен и провел в Каире несколько лет: 1375–1383 гг. После освобождения Левон проживал во Франции, получая пенсию как от короля Англии, так и короля Франции. Его требования к королю Кипра о возвращении ему фьефов на острове остались без ответа. После его смерти в Париже в 1393 г. корона Армении перешла к кипрской ветви Лузиньянов. Отныне их титул — «короли Иерусалима, Кипра и Армении», — выглядел особенно внушительно и амбициозно. На самом же деле, он мало что им давал. Святая Земля и Армения находились в руках мамлюков; лучшие области Кипрского королевства были отторгнуты Генуей; королевство все более и более попадало в долговую зависимость от других государств; все попытки преодолеть финансовый и политический кризис оставались тщетными.

Старший сын Жака I Янус родился в 1374/1375 г. в плену в Генуе, из-за чего и получил свое имя Янус, в честь мифологического основателя Генуи. Его крестным отцом был генуэзский аристократ Антонио де Гоарко, который впоследствии станет капитаном Фамагусты. Он оставался заложником в Генуе и после освобождения своего отца в 1385 г. Его опекуном в Генуе являлся представитель кипрской знати Жан Бабин. Находясь в Генуе, Янус получил прекрасное образование. Он возвратился на Кипр только в 1392 г. Тогда же он получил титул принца Антиохийского, который сохранялся за ним вплоть до восшествия на кипрский престол в 1398 г. В следующем 1399 г. он был коронован в Никосии сразу тремя коронами: Иерусалима, Кипра и Армении. Янус был красив, высокого роста, полный, имел светлые волосы и носил бороду. Он был дважды женат. Первый раз на представительнице рода Висконти, герцогов Милана, Элоизе. Об этом браке известно мало. Потомков от него нет. Во второй раз женой Януса в 1411 г. стала Шарлотта де Бурбон, крестница французского короля Карла VI и одна из самых красивых принцесс своего времени. У них было четверо детей. Кроме того, у Януса было трое незаконнорожденных детей.

Янус был, наверное, одним из самых несчастных монархов в том смысле, что ему дважды пришлось пережить горечь и унизительность плена; сначала в Генуе, а затем в Каире. Он же, наверное, был последним из Лузиньянов, кто, хотя бы косвенно, имел отношение к крестовому походу губернатора Генуи маршала Бусико, и последним, кто вел войну с Египтом.

Отношения Кипра с Египтом после 1370 г. в целом внешне казались достаточно мирными за исключением опустошительного набега на остров султана в 1426 г., когда был взят в плен король Янус, а затем отпущен на свободу за огромный выкуп. Все остальное время официально стороны находились в мире. И та и другая сторона старалась избегать прямых военных столкновений, однако существовала масса неофициальных возможностей изрядно побеспокоить противника. И султан Египта, и король Кипра вполне поощряли пиратские действия своих подданных против соседей. Всегда король Кипра внимательно наблюдал за ситуацией в Египте и политико-экономическими отношениями с Каиром европейских государств. От мира последних с мамлюкским султаном нередко зависел покой его собственного королевства. Не быть втянутым в прямой конфликт с Египтом на чьей бы то ни было стороне и сохранить видимость добрососедских и благожелательных отношений — было основной задачей политики кипрского монарха.

В 1402 гг. король Янус начинает осаду генуэзской Фамагусты. Губернатор Генуи маршал Бусико, узнав об этом, сначала посылает на защиту города флот, а затем в апреле 1403 г. и сам отправляется на Восток. В самой Генуе, видимо, определенная часть населения, заинтересованная в восточной торговле, с энтузиазмом приветствовала действия нового губернатора. В январе 1403 г. в Генуе на нужды экспедиции Бусико было собрано 32 тыс. флоринов. На эти деньги были снаряжены 9 галер, 7 нав, галеас и huissier. Вся сумма поступила от частных лиц, образовавших таким образом Новую Маону Кипра[222].

Маневры кипрского монарха около Фамагусты были прекрасным поводом выступить на Восток, чтобы, на самом деле, осуществить мечту маршала о крестовом походе против власти ислама. На Родосе Бусико заявляет не только о намерении защитить Фамагусту, но и идти в крестовый поход против неверных и атаковать Александрию[223]. Между тем, госпитальеры буквально накануне его визита, в апреле 1403 г., возобновили договор с султаном Египта от 1370 г. Великий магистр Филибер де Нелак просит маршала повременить с атакой Кипра и Александрии и весьма удачно подталкивает его к походу против турецкой Алании[224]. Эмануель Пилоти даже говорит, что госпитальеры готовы были заплатить маршалу весьма значительную сумму денег — 40000 дукатов, в случае взятия им турецкого города[225]. Трудно сказать получил ли маршал обещанный гонорар, но город однако им действительно был взят. Местный эмир просит его о мире и обещает оказывать ему и генуэзцам всяческую помощь против короля Кипра. Ярый крестоносец против неверных маршал Бусико не отказывается от потенциального содействия мусульманского эмира против мятежного короля[226].

Одновременно Бусико отправил к королю Кипра своего друга и поверенного в делах л’Эрми де ла Файе с намерением потребовать от кипрского монарха сдать ему Кирению, прежде чем маршал прибудет на остров с генуэзским флотом[227]. Король ответил отказом, что для маршала означало начало новой войны между Кипром и Генуей. Лишь благодаря посредничеству госпитальеров удалось избежать нового конфликта между Лузиньянами и Генуей. Великий магистр Филибер де Нелак обещает Бусико лично отправиться на Кипр, обсудить ситуацию с королем Янусом и уговорить его принять условия генуэзцев. Когда Бусико согласился, «Великий магистр немедленно поднялся на борт своей галеры, и то же самое сделал л’Эрми де ла Файе, у которого была собственная галера, и вместе с галерой из Митилен, которая должна была к ним присоединиться, они отплыли на остров Кипр»[228]. Сам Бусико прибыл на Кипр после экспедиции в Малую Азию, т.е. не ранее конца июня 1403 г. По сведениям хроники Махеры он сошел на берег в Кирении, где был радушно встречен людьми короля Кипра[229], О времени визита Бусико на остров кипрские хроники говорят очень неопределенно. Все они противоречат друг другу. В хронике Махеры явно неверно сказано, что визит Бусико на Кипр состоялся в 1401 г., что было невозможно, поскольку в 1401 г. маршал только становится губернатором Генуи и, как мы уже видели, его путь на остров Лузиньянов был значительно длиннее, чем казалось Махере. Флорио Бустрон считал, что маршал находился на Кипре уже в 1402 г., Амади справедливо называет 1403 г. Эта же дата известна из «Книги деяний» маршала. Однако все хронисты единодушно отмечают, что был заключен мир между Кипром и генуэзцами, потому что, — как сказано в хронике Махеры, — Бусико правил ими[230]. Мир между сторонами был достигнут 7 июля 1403 г. и подписан в королевском дворце в Никосии[231].

Биограф Бусико сообщает, что маршал попросил у Януса две галеры и людей для участия в его крестовом походе против сарацин, которые ему «с радостью» были предоставлены кипрским монархом[232]. Тем не менее, кипрская сторона, видимо, не слишком желала присоединяться к маршалу и не разделяла его планов воевать против Египта. Киприоты скорее были вынуждены дать Бусико корабли, чем сделали это из добрых побуждений. Во всяком случае, одна из королевских галер, едва выйдя в море, немедленно покинула Бусико, потому что, как сказано в «Книге деяний», экипаж корабля состоял просто-напросто из пиратов[233]. Кроме того, участие кипрских кораблей в крестовом походе странным образом осталось незамеченным всеми кипрскими хронистами, что также свидетельствует о незаинтересованности кипрской стороны в данной экспедиции.

Маршал планировал отправиться в Александрию по стопам славного крестоносца XIV в. Пьера I Лузиньяна, завоевавшего этот важнейший египетский порт почти сорок лет тому назад. Однако, когда этот поход (по разным причинам) не состоялся, он обратил свой взор на сирийское побережье, вдоль которого совершил стремительный и краткосрочный рейд[234]. После него он ретировался в Фамагусту, где продал на аукционе награбленное в Бейруте имущество венецианцев.

Великий Магистр госпитальеров сначала сопровождал Бусико в Сирию, но затем удивительным образом гораздо раньше маршала вернулся на Родос[235]. Участие киприотов в крестовом походе Бусико было также невозможно, во-первых, потому что кипрское купечество не меньше европейского было связано с сирийско-египетскими рынками, во-вторых, потому что мир с генуэзцами не мог быть прочным. Его вполне можно назвать навязанным маршалом королю. Ни о каком взаимодействии говорить не приходилось. Король не оставлял надежду вернуть Фамагусту, что автоматически влекло за собой сложные и враждебные отношения с Генуей. В 1408 г. кипрский монарх вновь начал военные действия в районе Фамагусты. В ответ генуэзцы пошли походом на Лимассол и причинили большой ущерб основному королевскому порту[236].

Кипрская сторона, как мы видели, явно не поддерживала Бусико против султана Египта, однако действия кипрских пиратов против мусульманских купцов, судя по источникам, в начале XV в. были явлением обычным. Кроме того, остров Лузиньянов, также как и Родос, в эти годы постоянно служил базой для каталонских пиратов, активно действовавших против мусульман. Впрочем, надо заметить, что от их активности страдали не только мусульманские, но и европейские корабли[237]. В 1424 г. правительство Генуи направляет письмо властям Фамагусты, Хиоса Перы и Каффы с приказом принять меры по защите генуэзских владений на Востоке от каталонцев, потому что стало известно, что король Арагона собирается направить на Восток целый флот, состоявший из 25 галер, который может причинить огромный ущерб генуэзцам в заморских землях[238]. Правительство Генуи приказывает капитану Фамагусты избегать любых провокаций против подданных султана, поскольку реально опасается ответных мер против граждан республики в Сирии и Египте[239].

В то время как европейские торговые государства стремятся уладить отношения с Египтом, кипрский король фактически провоцирует его на враждебные действия, предоставляя свои порты каталонским пиратам и поощряя захват мусульман в плен. Возможно даже, что в 1404 г. король Янус заключил с каталонцами некий союз, результатом деятельности которого стали пиратские рейды против Египта и захват многочисленных пленников[240]. Так продолжалось до тех пор, пока в 1414 г. султан Египта ал-Му-Айяд не предложил королю Кипра Янусу положить конец пиратству и противостоянию их государств друг другу[241]. Согласно арабским авторам, заключение договора с Египтом сопровождалось массовым освобождением мусульманских рабов на территории королевства.

Почти десятилетие стороны старались соблюдать с трудом достигнутое шаткое перемирие. Однако в 1425 г. новый султан Египта Барсбей (1421–1438) решил атаковать Кипр. Причины этого решения из кипрских хроник не совсем ясны. Сначала Махера все объясняет традиционной враждебностью Египта к Кипру и говорит, что постоянно мамлюки нападали на Кипр, грабили и убивали жителей, опустошали и жгли кипрскую землю[242]. Однако провокация, вероятно, исходила с кипрской стороны. Сначала в 1422 г. король Кипра захватил корабль, посланный Барсбеем с подарками турецкому султану Мураду II[243]. Затем в 1424 г. кипрские пираты фактически под командованием двух знатных киприотов: байло Лимассола Филиппа де Пиккиньи и коменданта крепости Алики Жана Газела, — направились к берегам Сирии и захватили пленников. Последним однако удалось бежать. Они добрались до Каира и рассказали султану о действиях кипрских пиратов. В ответ разгневанный султан обвинил короля в попустительстве пиратам и невыполнении условий мирного договора. Согласно Ибн Тагрибирды, летом 1424 г. султан в ответ на пиратские действия «франков» приказал арестовать всех европейских купцов в Сирии, Александрии и Дамьетте. Тогда же к берегам Кипра были отправлены несколько кораблей с целью возмездия пиратам. Арабские источники свидетельствуют, что в апреле 1425 г. киприоты вновь совершили пиратское нападение на сирийское побережье и прошли от Тира до Триполи[244]. В конце концов, в августе 1425 г. султан начал военные действия на юге Кипра между Ларнакой и Пафосом[245].

В арабских источниках сказано, что войска Барсбея сначала готовы были направиться к Фамагусте, но генуэзцы убедили султана в своей дружбе и даже подняли над своим городом флаг султана[246]. Там же говорится, что корабли султана вставали на якорь в генуэзской Фамагусте и в 1424 и в 1425 гг. Мамлюки, если верить Ибн Тагрибирды, всегда радушно принимались генуэзцами Фамагусты[247]. Махера пространно повествует, что войска султана «могли направиться к Фамагусте»[248]. Из кипрских хроник, тем не менее, очевидно, что в августе 1425 г. сарацины беспрепятственно прошли от Ларнаки до Лимассола, разграбили первый город и сожгли второй, а затем с большим количеством пленных и награбленным добром вернулись в Египет. Королевская армия практически не оказала врагам никакого сопротивления[249]. Многие киприоты были взяты в плен, которых потом несколько дней продавали на египетских рынках. Выручка от их продажи, если верить арабским авторам, составила 18 800 динаров[250].

Каир возлагал вину за начало войны на короля Януса, что отражено в кипрских источниках. Похоже, киприоты и сами это осознавали. После рассказа о первом рейде султана в кипрских хрониках помещается текст письма шейха Дамаска, в котором обстоятельно объясняется его вина и раздаются призывы отказаться от его дурных и злых дел в отношении мусульман. В противном же случае, говорится в письме, весь остров будет завоеван и разорен; и тогда пострадают многие христиане, ибо султан Египта всемогущ. Он имеет богатства и армию, намного превосходящие скромные возможности короля Кипра. Под его властью находятся богатые города. Если же король не верит, пусть возьмет Карту Мира — «Марра Mundi», — откроет ее и посмотрит на державу султана. Ради предотвращения дальнейшей вражды между двумя государствами шейх якобы отправляет с этим письмом на Кипр своего единственного сына[251]. На Кипре, однако, советы шейха восприняли как проявление слабости и страха султана Египта перед королем Кипра. Появилось даже вдохновение идти походом в земли султана, где без труда можно «захватить столько рабов, что ими будет заполнен весь остров[252].

Первая экспедиция султана Барсбея со всей очевидностью показала всю слабость Кипрского королевства, его неспособность самостоятельно противостоять внешнему нападению и вселила уверенность в успехе в случае будущих атак острова. Единственное, чего мог опасаться султан Египта — это помощи Кипрскому королевству со стороны европейских правителей. Но итальянским торговым республикам не было никакого резона помогать киприотам и тем самым, ставить по удар всю свою восточную коммерцию. Когда в 1425 г. король Янус обратился за помощью к Венеции против султана Египта, он получил жесткий отказ. Пять лет спустя он снова апеллировал к Венеции с этой просьбой, Реакция однако со стороны Адриатической республики была прежней[253].

Следующий рейд султана на остров состоялся в июле 1426 г. В его распоряжении было хорошо организованное и хорошо вооруженное войско, высадившееся на юге острова в районе Авдиму. Третьего июля король Янус покинул свою столицу и, обладая едва ли 1600 рыцарями и 4000 пехотинцев, отправился встретить врага[254]. Предложение султана о мире заносчиво было расценено королем и его советом как проявление слабости; послы султана были схвачены, подвергнуты пыткам и казнены[255]. Этот бессмысленный и необдуманный поступок приближенных короля осуждается и кипрскими хронистами. Махера говорит, что «злостное и вероломное отношение» неприменимо к послам[256]. Самоуверенность и дерзость киприотов дорого им стоила. А между тем, египетская армия, 3 июля захватив и разграбив Лимассол, начала наступление на Никосию. По свидетельству Ибн Тагрибирды, мусульмане шли не стройными рядами, а растянулись на большое расстояние, ибо из-за жары передвигался кто как мог. Никто не ожидал, что путь преградит королевское войско[257]. Однако это произошло. Пятого июля 1426 г. король занял позиции у Кирокитии, небольшой казалии, принадлежавшей госпитальерам, расположенной к западу от Ларнаки. Через два дня, 7 июля, состоялось сражение кипрского и египетского войска. Киприоты явно проигрывали египтянам не только численно, но и вооружением. Действия кипрского командования вряд ли можно назвать слаженными и согласованными. Моральный дух киприотов был подорван распространившейся новостью о взятии противником Лимассола. Вино в кипрской армии накануне сражения, судя по всему, текло рекой. И его даже не хватило. Король, — сказано в хронике Махеры, — был чрезвычайно зол на Подокатора, не поставившего армии достаточного количества вина. Сам король явно нервничал и чрезвычайно надеялся на помощь извне и ждал, что она подойдет с минуты на минуту. Он просил о ней госпитальеров, равно как и другие государства, которые в хрониках не уточняются[258].

После первой атаки противника киприоты несколько отступили, но все же еще продолжали сопротивление. Когда же они увидели, как на них надвигается новая волна врагов, они бросились бежать. Отчаянные попытки короля Януса и его брата принца Галилейского Генриха остановить беспорядочно бегущее войско закончились неудачей. В сражении погибло много киприотов, в числе которых был принц Галилеи Генрих и другие представители кипрской знати. Сам король был ранен и схвачен врагом[259].

Между тем, рассказ арабского хрониста Ибн Тагрибирды о том, что египтяне победили силами 70 человек, явно страдает натяжкой. Он же свидетельствует, что мусульманам пришлось ожесточенно сражаться. Если даже поверить ему, что кипрская армия первоначально вступила в бой с авангардом, элитной конницей султана, то вскоре к нему подтянулось остальное войско. Он сам далее рассказывает, что мусульмане, зайдя киприотам с тыла, многих уничтожили и взяли в плен, в том числе и кипрского короля[260].

Никосия была шокирована известием о поражении кипрской армии. Кардинал Гуго Лузиньян, архиепископ Никосии, братья и родственники короля, остававшиеся в столице, даже не пытались организовать оборону города. Получив печальную новость, они немедленно эвакуируют все ценности в Кирению, а затем и сами бегут из Никосии. Многие жители города пытались уберечь свои ценности в венецианской лоджии в Никосии, «поскольку сарацины находились в мире с венецианцами»[261].

11 июля 1426 г. египетская армия под командованием эмира Тагри-бирди аль-Махмуди беспрепятственно вступила в кипрскую столицу. Несмотря на то, что жителям города была обещана безопасность и было всем приказано заниматься своим делом, как прежде, многие горожане были убиты или захвачены в плен; сам город был сильно разграблен и разорен, великолепный королевский дворец разрушен и сожжен[262]. Через неделю после захвата Никосии с награбленным добром и огромным количеством пленных войско султана вернулось в Египет, не попытавшись продвинуться на север острова и завоевать крепость Кирении.

Эмир Тагрибирди с триумфом возвращался в Каир. В процессии победителя ехал верхом на муле с непокрытой головой, босой, с обнаженной спиной несчастный пленник, король Янус Лузиньян, на глазах которого волокли по земле поверженное знамя его королевства[263]. После публичного унижения, о котором кипрские хроники умалчивают, за пленного монарха султан потребовал огромный выкуп — 200000 дукатов. Половина этой суммы должна была быть выплачена немедленно, до того как король будет освобожден. Оставшуюся часть долга предполагалось погасить в течение года. Кроме того, Кипр становился данником султана Египта и должен был выплачивать ему по 5000 дукатов ежегодно[264].

Даннические обязательства Януса впоследствии перешли не только к его преемникам, королям династии Лузиньянов, но и к венецианцам[265]. Кроме того, каждый новый король должен был получить одобрение султана на право носить корону Кипра.

Тем не менее, допустить признание королевством Лузиньянов прямого господства султана Египта было невозможно для всех европейских стран, даже для Генуи. Поэтому по всей Европе начинается сбор денег, чтобы выкупить бедного кипрского короля. В организации сбора средств огромную роль сыграл папа Мартин V, который сначала объявил о продаже индульгенций. Деньги от данного предприятия предназначались для короля Януса. Затем папа активно призывал к пожертвованиям на сеё благое дело частных лиц. Церквям Италии, Пьемонта, Савойи, Англии, Франции и Испании также было приказано внести свой вклад ради освобождения короля Януса[266]. Благодаря общим усилиям названная сумма была собрана, и король Кипра, находившийся в плену десять месяцев, получил свободу.

Так бесславно закончилось противостояние кипрской короны египетскому султану. Но в который раз в истории латинского королевства Запад вспомнил о его принадлежности к крестоносному миру, а папа выступил как сюзерен, коим он действительно являлся, обязанный в трудную минуту помочь своему вассалу.

После смерти Януса ему наследовал его первый сын Жан. Его матерью была Шарлотта де Бурбон. Он стал королем Кипра Жаном II (1432–1458) и был коронован в Никосии в 1433 г. Это был болезненный, изнеженный, слабый, тучный человек, в конце жизни страдавший слоновостью настолько, что ему трудно было передвигаться, и, как говорят, помутнением рассудка (vecordia)[267].

Тем не менее, в истории королевства после кипро-генуэзской войны его правление, наверное, было самым стабильным, спокойным и независимым от иностранных правителей, благодаря, главным образом, его советникам и приближенным. Жана II нельзя назвать выдающейся и сильной личностью. Он родился в 1418 г. Вступив на престол несовершеннолетним, он сначала находился под влиянием регента графа Триполи Пьера Лузиньяна. Весьма заметную роль в его жизни и жизни его королевства также сыграли его дядя кардинал Гуго и его тетка Агнесса. Затем он попадает под влияние своей второй жены Елены Палеолог.

Вообще, следует заметить, что Жану долго «не везло» в женами. Еще в начале 1430-х годов король Янус озаботился проблемой брака своего сына. На Запад было отправлено посольство во главе с Баденом де Норесом. Наиболее вероятной партией был брак с польской принцессой Ядвигой. Однако она умерла едва успели заключить договор о возможности такого союза. Далее речь шла о браке с одной из дочерей императора Константинополя. Брак не состоялся по той же причине — из-за смерти невесты. После этого обсуждались варианты брака с арагонской, савойской и одной из немецких принцесс. В конце концов, инициативу в свои руки взяли дядя Жана кардинал Гуго Лузиньян и его тетка Агнесса, состоявшая в родстве с савойским домом. В 1440 г. они женили племянника на Медее Монферратской-Палеолог, дочери Жан-Жака и Жанны Савойской. Однако через два месяца после свадьбы Медея умерла. Правда, Жан недолго был вдовцом. В 1442 г. он женился на другой представительнице рода Палеологов Елене, дочери деспота Морен Феодора Палеолога. От этого брака родились две дочери Шарлотта и Клеопа.

Если говорить об отношениях с Египтом, то они были достаточно спокойными, за исключением, пожалуй, начала 1440-х годов, когда обостряются отношения Египта и Родоса. В 1442 г. египтяне, следуя на Родос, изрядно потрепали и Кипр: и королевский и генуэзский. Об этом можно судить по большим потерям в живой силе и значительным разрушениям в городе, зафиксированным массарией Фамагусты 1443–1446 гг.[268] Война с турками, которая не утихала в регионе и к участию в которой без конца призывал Апостольский престол, велась без участия в ней Кипра. Однако после падения Константинополя в 1453 г. Кипр принял немало беженцев из Византии[269].

У Жана II был незаконнорожденный сын, называемый Апостолом и получивший это имя, поскольку занимал кафедру архиепископа Никосии. Также он известен как Жак Бастард. Его матерью была возлюбленная Жана II гречанка из Морен Мария Патрская. Их роман приходится на 1437–1438 гг. Жан заботился о Марии Патрской всю свою жизнь. А она в свою очередь старалась всячески поддерживать своего сына Жака Бастарда. Не удивительно, что ее отношения с королевой Еленой Палеолог были крайне напряженными. В 1476 г., когда фактическими правителями острова уже стали венецианцы, ее увезли в качестве заложницы в Падую, где она умерла в 1503 г. и там была похоронена. Итальянские авторы конца XV в. без всякого сомнения называют ее «королевой-матерью». Ее сын Жак Бастард доставил немало хлопот королевской семье. 1450-е годы — время постоянных ссор Жака Бастарда и правящей семьи Лузиньянов. Еще тогда, при жизни отца, он фактически дал понять, что он — сын короля — член королевской семьи, следовательно, он может претендовать на кипрский трон. Впервые в истории королевской династии Лузиньянов бастард открыто обнаружил столь высокие амбиции и вступил в борьбу за престол, права на который не имел. В 1452/1453г., когда Жаку было всего лишь 14 лет (по сведениям Ф. Бустрона — 15), венценосный отец передал ему «in commenda» архиепископию Никосии[270]. После Великой Схизмы королевская семья рассматривала архиепископию Никосии, равно как и епископию Пафоса и Лимассола, как часть королевского домена. Следовательно, доходы от них должны были поступать членам королевской семьи[271]. Таким образом, за Жаком Бастардом признавалось право считать себя таковым.

После смерти Жана II в 1458 г. на Кипре началась острейшая борьба за престол между его дочерью Шарлоттой, законной наследницей трона, и ее амбициозным сводным братом Жаком Бастардом. Их борьба разделила кипрское общество на два противоборствующих лагеря и означала начало гражданской войны в королевстве. На стороне Жака было большинство киприотов, Венеция и султан Египта. Шарлотту поддерживала прежде всего «савойская партия», Генуя и папа[272].

В 1459 г. Шарлотта вышла замуж за своего кузена Людовика Савойского, сына Людовика Савойского и Анны Лузиньян. Последняя была дочерью короля Кипра Януса, сестрой Жана II, и, соответственно, доводилась Шарлотте теткой. (Первый брак Шарлотты был недолгим. Осенью 1456 г. она вышла замуж за принца Коимбры Хуана Португальского, который менее чем через год умер). Людовик Савойский прибыл на Кипр и получил от своей жены корону Иерусалима, Кипра и Армении. Таким образом, королевская ветвь Лузиньянов с передачей короны савойской ветви должна была закончиться. Однако Жак Бастард готов был с этим поспорить. Завоевав доверие большинства кипрской знати, среди которой господствовали антизападные настроения и даже ксенофобия, и заручившись поддержкой Венеции, он смело ринулся в бой. Далеко не последнюю роль в разгоревшейся после смерти Жана II войне за престол сыграл султан Египта. Когда Шарлотта отправила послов к султану, дабы возвестить о ее восшествии на престол, выразить верноподданнические чувства и получить от него признание ее и ее мужа Людовика Савойского законными королями Кипра, а также заплатить ежегодную дань, Жак, находившийся тогда в Каире, перехватил у нее инициативу и добился пожалования королевства именно ему[273]. Жак не только увеличил размер ежегодной дани султану, о чем сообщает Ф. Бустрон, но и принес тому присягу верности, в которой выражает покорность и признает султана своим сеньором[274]. После этого в сентябре 1460 г. Жак в сопровождении мамлюков вступил на кипрскую землю как король[275]. Протесты папы Пия II и Великого магистра госпитальеров, не только открыто поддерживавших и признававших права на престол Шарлотты Лузиньян, но и видевших в успехе Жака II скорее победу ислама, чем его собственную, положительных результатов не имели[276]. Для Каира Жак был удобной фигурой. Его не признавали папа и Великий магистр Родоса. Следовательно, ему не приходилось рассчитывать на их помощь. А это означало, что Кипр был прочно привязан именно к Каиру[277]. Итак, борьба с Жаком Шарлотты и Людовика Савойского не увенчалась успехом, и в 1461 г. они покинули Кипр. Шарлотта, находясь на Западе, тщетно взывала о помощи к различным европейским правителям, в том числе и к Великому магистру Родоса. Ее призывы не были услышаны. Единственный ребенок Шарлотты и Людовика умер малолетним около 1464 г. Она сама, до конца дней своих называвшая себя королевой Кипра, умерла в Риме в 1487 г., где и была похоронена. С ее смертью закончилась легитимная линия Лузиньянов, правившая на Востоке почти три столетия.

Жак II был популярным королем Кипра. В 1464 г. ему удалось отвоевать у генуэзцев своеобразную кипрскую святыню — Фамагусту и снова объединить Кипр. С этого времени его можно назвать полновластным королем Кипра (1464–1472). Он был настоящей ренессансной универсальной личностью. В кипрских хрониках он предстает перед нами как бесстрашный воин, прекрасный организатор, верный друг и непримиримый к врагам, почти спаситель Кипра. Это обаятельный, способный, необыкновенно чувственный, благородный и великодушный король, нечуждый удовольствий и развлечений, нещепетильный в способах достижения целей. Нам известны, по крайней мере, имена двух знатных кипрских дам, являвшихся его возлюбленными: 1) представительница фамилии Флатри и 2) Эшив де Норес, жена или вдова Филиппа Лузиньяна. У Жака было четверо незаконнорожденных детей, которых он называет в своем завещании своими наследниками. После его смерти и передачи Кипра венецианцам его мать Мария Патрская увезла этих детей с собой в Европу и всегда заботилась о них.

Как король Жак и его приближенные должны были подумать о законном наследнике кипрского престола. В этой связи обсуждались разные варианты. Папа Пий II предлагал Жаку в жены свою племянницу; другой наиболее предпочтительной претенденткой была Зоя, дочь деспота Морей Фомы Палеолога, проживавшего постоянно в Риме. Однако венецианцы настояли на своей кандидатуре и предложили Жаку представительницу знатной венецианской фамилии Катерину Корнаро. В ней, как и в Жаке II, тоже была частица греческой крови, ибо ее бабушка по материнской линии происходила из трапезундских Комнинов и была замужем за сеньором Наксоса и Архипелага. Говорили, что Катерина даже знала греческий язык. На самом деле, это довольно важное обстоятельство для Лузиньянов XV в., которые предпочитали греческий язык французскому. Так, и королева Шарлотта, и Жак II имели матерей гречанок. Естественно, греческий язык был для них родным. Известно, что Шарлотта общалась по-французски через переводчика. В целом, западноевропейцы, побывавшие на острове в XV в., отмечали, что франки Кипра очень плохо владели языком своих предков — французским. В 1468 г. между кипрской и венецианской сторонами был заключен брачный договор, в котором оговаривалось, что Катерина наследует кипрскую корону в случае смерти своего мужа, если у них не будет детей. После длительных переговоров и приготовлений к свадьбе Катерина, наконец, прибыла на Кипр, и в декабре 1472 г. в Фамагусте состоялось ее венчание с Жаком II.

Через несколько месяцев в июле 1473 г. при загадочных обстоятельствах Жак II скоропостижно скончался. Через месяц после его смерти родился наследник кипрского трона король Жак III. Ему суждено было прожить всего лишь один год. Кипрские хроники полны намеков на то, что оба короля умерли насильственной смертью, т.е. были попросту отравлены. Обвиняли и подозревали в их смерти венецианцев. Тем не менее, никто не берется это утверждать. Флорио Бустрон, который служил в венецианской администрации на Кипре в начале XVI в. и был весьма благосклонно настроен по отношению к Венеции, не сомневается в том, что Жак II завещал трон своему еще не родившемуся наследнику и жене[278]. Поскольку его сын, король Жак III, умер через год после своего рождения, корона, с точки зрения Флорио Бустрона, по праву перешла к вдове Жака II Катерине Корнаро. Между тем, Георгий Бустронис, сторонник Жака II, его соратник и участник его борьбы за престол, передает полный текст завещания короля, заставляющий сильно усомниться в официальной редуцированной венецианской версии смены власти на Кипре. Сам Жак II всегда опасался жарких дружеских объятий Венеции и, кажется, принял все меры предосторожности, чтобы Кипр когда-либо перешел к Венеции. Об этом со всей очевидностью говорит завещание последнего кипрского короля. 27 мая 1473 г. король, почувствовав себя плохо, позвал к себе своего секретаря и попросил его записать свое завещание. Согласно последней воле короля, корона при любых обстоятельствах должна была оставаться в руках королевской фамилии Лузиньянов. «Если случиться так, что Бог пожелает взять меня, — говорит король, — моя жена, которая сейчас беременна, будет госпожой и королевой Кипра. Я делаю наследником своего ребенка и хочу, чтобы он получил королевство. А если он умрет, я хочу, чтобы королевство получил бастард Жени[279]. А если и он умрет, то Жан. Если не останется в живых никого из них, то пусть получит королевство моя незаконнорожденная дочь. А если и она умрет, то пусть получит наследство кто-то близкий из Лузиньянов»[280]. Такую же версию завещания Жака II представляет в начале XVII в. Георгий де Норес[281]. Однако ничто не помогло. Сначала кипрский престол наследовала вдова Жака II Катерина Корнаро, при которой истинными правителями были ее родственники: отец — Марко Корнаро и дядя — Андреа Корнаро. Чрезмерное возвышение рода Корнаро и практически самовластное управление им островом не входило в планы Республики св. Марка. Всесильные родственники королевы были убиты, а она сама в 1489 г. была вынуждена передать королевство Венеции и вернуться на родину. Кипр оказался под протекторатом Венеции, и над ним был поднят венецианский флаг, развивавшийся над островом до турецкого завоевания 1570 г.

Протекторат, тем не менее, не означал полного господства Венеции на острове. Республика не могла не считаться с мнением Египта, который был крайне недоволен отъездом королевы Катерины Корнаро с Кипра в 1489 г. без его согласия и на то изволения. Не меньший гнев султана вызвала смена символики королевства[282]. В связи с этим Венеция должна была отправить в Каир посольство, дабы успокоить султана, заверить его в своей лояльности и добиться от него признания перехода Кипра к венецианцам. Сначала к султану был отправлен Марко Малипьеро, который 20 апреля 1489 г. достиг Дамьетты, а пятью днями позже Каира. Малипьеро взял с собой богатые подарки: кипрские камелоты, шелковые ткани и 16 тысяч дукатов, которые являлись данью за два года. Причем Малипьеро формально считался послом Катерины Корнаро. Он должен был передать султану письма уже бывшей королевы Кипра, в которых она объясняла причину своего внезапного отъезда с острова. В его же обязанность входило уплатить султану дань за «пользование» Кипром за два прошедших года и главное умерить гнев восточного владыки, который был крайне недоволен отъездом «его рабы» без его на то изволения[283]. Но миссия Малипьеро провалилась. Султан просто отказался его принять[284]. Республика «не разобиделась» и не опустила руки. Она начала готовить новое посольство во главе с Пьетро Дьедо. Послы отправились из Венеции в сентябре 1489 г. Седьмого декабря того же года Дьедо уже находился в Каире и получил аудиенцию у султана Египта.

Пьетро Дьедо имел четкие инструкции и поручения от правительства Республики о проведении переговоров с египетским султаном. Главная задача посольства состояла в том, чтобы убедить египетского сюзерена Кипра в необходимости отъезда королевы с острова, который на деле являлся только благом для всех[285] и готовности Республики св. Марка принять на себя управление территорией, оставшейся без уполномоченного султаном главы. Посол был обязан всячески подчеркивать, что Венеция готова взять на себя управление островом ради общего же блага и что она будет исправно и вовремя платить дань, как прежде при Катерине Корнаро[286]. Также Республика обещает заплатить все просроченные ранее платежи на общую сумму в 16 тысяч дукатов[287]. Деньги предполагалось частично собрать с венецианских купцов в Александрии, Бейруте и Дамаске. В связи с тем, что деньги нужны были срочно, Пьетро Дьедо был вынужден вести активнейшую переписку с венецианскими консулами, находившимися в этих городах, а также правительством митрополии. В своих письмах и донесениях он очень торопил все стороны как можно скорее собрать нужную сумму, ибо в случае неуплаты долга решение проблемы Кипра могло быть поставлено под угрозу[288]. Между тем, послу предписывалось добиваться поставленной цели без устали вплоть до принятия нужного Республике решения[289]. Кипр виделся Венеции, несомненно, лакомым куском. Однако приобрести его нужно было так, чтобы не навредить торговым связям с Египтом, не прервать регулярную коммерцию венецианского купечества на рынках султана: в Бейруте, Александрии, Триполи, Алеппо, Дамаске. В связи с этим послу приказывалось действовать с особой осторожностью и особой ловкостью, чтобы не создать каких бы то ни было препятствий для пребывания венецианских купцов и кораблей в портах и землях султана. Этого, как сказано в инструкциях для посла, Республика хотела бы больше всего[290].

Дьедо одержал блестящую дипломатическую победу. Действуя с особой ловкостью и изворотливостью, он подготовил все условия для заключения договора с султаном о передаче Кипра под венецианский протекторат. Однако ему самому не суждено было поставить подпись под этим договором. В середине февраля 1490 г. он умер в Каире. Донесение о его смерти и приеме дел его секретарем Джованни Борги датировано 22 февраля 1490 г.[291] А 28 февраля 1490 г. в Каире между Египтом и Венецией было подписано соглашение, согласно которому Синьории была гарантирована инвеститура над Кипром. Султан передавал «королевство Кипр славной Синьории Венеции со всеми теми средствами, условиями и прерогативами (cum tutti quelli modi, condition et prerogative), которыми обладали прежние короли острова». Также он передавал Республике право наблюдать и управлять островом, деревнями, людьми и народом по собственному усмотрению (a suo beneplacito). Единственным условием остается уплата Республикой ежегодной дани в 8 тысяч дукатов и погашение прежних долгов в 16 тысяч дукатов[292]. С подписанием соглашения 28 февраля 1490 г. Кипр стал фактически безраздельным владением Венецианской республики. Цель была достигнута.

Не менее выгодным оказался договор и для султана Египта. Ему была гарантирована ежегодная дань в 8 тысяч дукатов, как это было при Лузиньянах. Венеция обязалась защищать Кипр от турок, а также оказывать помощь Каиру в случае турецких вторжений на территорию султана[293]. При этом восточный сюзерен не брал на себя ровно никаких обязательств по защите острова. У него не возникло необходимости содержать с этой целью на Кипре военный гарнизон, выстраивать отношения с местным населением, которое неизбежно было бы к нему враждебно настроено, инвестировать средства к кипрскую инфраструктуру, равно как и строить и содержать флот для защиты островной территории. Египет никогда не был морской державой, и на море мамлюки всегда чувствовали себя весьма неуверенно[294]. Возможность же возложить все эти обязанности на морскую Венецианскую республику была весьма привлекательной. Египет сделал из Кипра естественный донжон на пути движения турок к своим границам и решил защищать его руками венецианцев. В сложившейся ситуации передача Кипра под управление Венеции была мудрым решением Каира: сохранить status quo и найти нового управляющего территорией, формально остававшейся зависимой от Египта[295].

Таков был конец королевского дома Лузиньянов на Кипре и конец Кипрского королевства крестоносцев, остававшегося в течение нескольких столетий «бастионом отчаянного благочестия» на окраине латинского Востока. Так когда-то виделся Кипр Филиппу де Мезьеру. Но это не был конец рода Лузиньянов. Нелегитимные ветви будут известны в Западной Европе еще двести лет. Отдельные представители этой семьи встречаются и позже, в XIX и даже нынешнем вв. Но это уже другая история.

В 1676 г. в свет вышла первая часть названного труда. Последующие были опубликованы в 1682 г. Затем сочинение Мембура неоднократно переиздавалось. Maimbourg Louis. Histoire des croisades pour la delivrance de la Terre Sainte. Paris, 1676–1682. Pt. 1-4; Les histories du Sieur Maimbourg. Histoire des croisades pour la delivrance de la Terre Sainte. Paris, 1686. Pt. I—II.

История средних веков // Учебник под ред. С. П. Карпова. М: Изд-во МГУ, 1997. Т. I. С. 271.

Balard М. Les Croisades. Paris, Р. 9.

Заборов М. А. Крестоносцы на Востоке. С. 11; Заборов М. А. Крестовые походы // История средних веков. Учебник под ред. 3. В. Удальцовой, С. И. Карпова. М., 1990. T.I. С, 212.

Luttrell A. Hie Crusade in the Fourteenth Century 11 Europe in the Late Middle Ages / ed. T. Hale, R. Highfield, B. Smalley. London, 1965. P. 122–123.

Куглер Б. История крестовых походов. СПб, 1895. С. 27-28.

Mayer Н. Е. Geschichte der Kreuzztige. Stuttgart, Berlin, Koln, 2000.

Rimcimcm S. History of the Crusades. Cambridge, 1957. Vol. I—III. Особ: I. P. XI XIII: III. P. 469–180.

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992. С. 67.

Более подробно см: Balard М. Notes on the economic consequences of the Crusades I I The Experience of Crusading / ed. J. Philiips, P. Edbury. Cambridge Univ. Press, 2003. Vol. II P. 233-239.

1096–1099 — Первый крестовый поход в Святую Землю; 1147–1149 — Второй крестовый поход; 1189–1192 — Третий крестовый поход; 1202–1204 — Четвертый крестовый поход в Константинополь; 1217–1221 — Пятый крестовый поход; 1228–1229 — Шестой крестовый поход императора Фридриха II; 1248–1254 — Седьмой (Первый) крестовый поход Людовика IX Святого, короля Франция; 1269–1270 — Восьмой (Второй) крестовый поход Людовика IX Святого.

Позиция историков плюралистов см. ниже.

MayerН. Е. Op. cit. S. 30-31.

Никифор II Фока — византийский император (963-969).

Лев Диакон. История. / под ред. Г. Г. Литаврина. М., 1988. С. 11.

Васильев А. А. Карл Великий и Харун-ар-Рашид // Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1894–1927. М.: Ладомир, 1999. Репр.: ВВ, 1913, Т. XX, С. 113; Roricht Geschichte des ersten Kreuzztiges. Insbruck, 1901. S. 5.

Grousset R. Histoire des croisades et du Royaume de Jerusalem. Paris, 1934–1936. Runciman S. History of the Crusades. Vol. I. P. 10–11, 30-32; Куглер Б. История крестовых походов. С. 25-32.

Thiriet F. La Romanic Venitieime au Moyen Age. Paris, 1959. (2 ed.: Paris, 1975).

Bliznjuk S. V. Die Geographie der Handelsbeziehungen Zypems im XIII–XIV. Jhd. // Byzantiaka. 1992. T. 12. P. 229-245.

Дата завоевания Родоса госпитальерами спорна. Называется также 1309 и 1310 г.

О владениях Генуи и Венеции в Латинской Романии см: Культура Византии. Т. 3. С. 12–14.

France J. Victory in the East: a Military History of the First Crusade. Cambridge University Press, 1994.

Cowdrey Н. Е. J. Pope Gregory VII and the Bearing of Anns I I Montjoie. Studies in Crusade History in Honour of Hans Eberhard Mayer / ed. B. Z. KKedar, J. Riley-Smith, R. Hiestand. Variorum, 1997. P. 21-35.

Roberti Monachi Historia Hierosolymitana // RHCocc. T. III. Lib. I. Cap. I—III. P. 727-730.

Roberti Monachi Historia Hierosolymitana // RHCocc. T. III. Lib. I. Cap. III. P. 730

Ibidem. Р. 729.

Ibidem. Р. 729 — «papa Urbanus sermone urbano peroravit» («...папа Урбан в своей искуссной речи в заключении провозгласил...»)

Guibertis abbatis monasterii Sanctae Mariae Novigenti Historia qui dicitur Gesta Dei per Francos. Paris, 1850. Lib. П. Cap. VI.

Bliese R. Е. The Motives of the First Crusaders: A Social Psychological Analysis // Journal of Psychohistory. 17. 1990. P. 393-411. (особенно P. 400).

Guibertis abbatis monasterii Sanctae Mariae NovigentiHistoria... Lib. П. Cap. VI.

Гильом Тирский, Ордерик-Виталий, Гвиберт Ножанский: Guibertis abbatis monasterii Sanctae Mariae Novigenti Historia... Lib. II, 6; Guillaume de Tyr. Chronique / ed. R. B. S. Huygens // Corpus Christianorum. LXIII. Brepols, 1986. Vol. I. Lib. I, 8. R 119; (возможно использование старого издания Гильома Тирского: Guillaume de Туг. Historia rerum in partibus Transmarinis gestarum a tempore successorum Mahumeth ab anno Domini 1183 ad.annum 1277, edita a venerabili Tyrensi archiepiscopo // Recueil des Historiens des Croisades. Historiens Occidentaux. Paris, 1844–1895. T. П. Lib. I, 8);). СтасюлевичM. T. 3. C. 56,87, 98.

Об отношении св. Августина к войне подробно см: Riley-Sniith J. The Crusades, Christianity, and Islam. NY, 2008. P. 11–13.

BalardM. Les Croisades. P. 76.

В Европе верили, что история римлян начинается с того момента, когда на Аппенинах появляются троянцы, которых сюда привел Эней из захваченной греками Трои. Именно так объяснает начало Рима Тит Ливий (Тит Ливий. История Рима от основания города. Книга I. 1-3). Эта идея была воспринята многими авторами в средние века. Например, Гальфрид Монмутский начинает свою «Историю бриттов» с того же самого рассказа о прибытиии Энея в Италию и последующем расселении его потомков на прежде необитаемых Британских островах, откуда, таким образом, и произошли бритты (Гальфрид Монмутский. История Бриттов. Жизнь Мерлина. Москва: Наука, 1984. С. 6–18). «Троянский цикл» красной нитью проходит через всю литературу XII в.

Перевод М. Я. Заборова. — Робер де Клари. Завоевание Константинопрля / под ред. М. Я. Заборова. Москва: Наука, 1986. Гл. CVI. С. 75; ('lari Robert tie. La eonquet de Constantinople /publ. par Ph. Lauer. Paris, 1924. СVI (101); Bmticmu G. J. Le roman de Trois dans la Clironique de Robert de Clari I I Revue historique du sud-est europeen. Vt/1-3. 1929. P. 52-55.

Gunther of Pairis. Historia Constantinopolitana / ed. P. Orth. Hildesheim; Zurich, 1986.

Luttrell A. The Crusade in the Fourteenth Century. P. 125.

Jorga N. Philippe de Mezieres, 1327–1405. Paris, 1896 (London: VR. 1973); Ariva A. S. The Crusade in the Later Middle Ages. London, 1938; History of the Crusades /ed. K. Setton. Vol. I-V.

Стасюлевич М. Т. 3. С. 717-733;LulleR. Quomodo Terra Sancta recuperari potest: tractatus de modo convertendi infideles / ed. J. Rambaud-Buhot. Palma de Mallorca, 1954; Marino Samito Torsello. Liver Secretorum fidelium cnicis. Hannover, 1611; Balard M. Les Croisades. P. 57-58; Balard M. Chypre, les republique maritimes... P. 102; LuttrellA. The Crusade in the Fourteenth Century. R 127, 131–133; History of the Crusades. Vol. III. P. 5–10.

Mezieres Pit. Le sogne... Vol. I—II. О крестовых походах Пьера I Лузиньяна см. ниже.

PilotiE. Traite...

Близнюк С. В. Мир торговли и политики... С. 50-51.

Piloti Е. Traite...

Lusignan Е. Description, de toute Г isle de Chypre. Paris, 1580. P. 189–190. (Repr. / Ed. Hi. Papadopoullos. Nicosia, 2004).

Rilev-Smilh J. The Crusading Eleritage of Guy and Aimery of Lusignan // Cyprus and the Crusades / ed. N. Coureas, J. Riley-Smith. Nicosia, 1995. P. 31 —45.

Guillaume de Тук Chronique / ed. R. B. S. Eluygens // Corpus Christianorum. LXIII, Brepols, 1986. Vol. II. Liv. 19. ch. 8. P. 873-874.

Continuateur de Guillaume de Туг\ L'estoire de Eracles Empereur et la conqueste de la terre d'Outremer // Recuel des Historiens des Croisades. Historiens Occidentaux. Paris, 1869-1871. T. II. Liv. 32. ch. 10. P. 340; Rudt de Collenberg W. H. Les Lusignans de Chypre // Επιτερίς Κϋντρου Επιστημονικών Ερευνών. 10.1979-1980. Ρ. 90.

Жан де Жуанвиль. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика / Г. Ф. Цыбулько, Ю. П. Малинин, А. Ю. Карачинский. Санкт-Петербург, 2007. § 98–104. С. 30-32.

Жан де Жуанвиль. Ук. Соч. § 109. С. 33.

Rudtde Collenberg W Н. Les Lusignans de Chypre. P. 90.

Пуатье входил в домен Плантагенетов.

LloydS. English Society and the Crusades, 1216–1307. Oxford, 1988. P. 84.

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. СПб., 2000. С. 182, 186, 187.

Guillaume de Туг. Chronique. Vol. II. Liv. 22. От 26 (25). P. 1049.

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. С. 163.

Guillaume de Туг. Clironique. Vol. II. Lib. XXII, 29, 30, P. 1055–1059.

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. С. 163–172.

Jacoby D. Conrad, Marquis of Montferrat, and the Kingdom of Gerusalem (1187–1192) // Atti del Congresso Intemazionale «Dai Feudi Monferrini e dal Piemonte ai Nuovi Mondi Oltre gli Oceani» Alessandria, 1993. Vol. I P. 187-238....

Rudtde Collenberg W.H. Les Lirsignans de Chypre. P. 91, 94.

Rudt de Collenberg W. H. Les Lusignans de Chypre. P. 93.

Mac!mints L. Recital Concerning the Sweet Land of Cyprus Entitled Chronicle / Ed. R. M. Dawkins. Oxford 1932 Vol. L § 26.

Ги хотел передать корону другому брату Жоффруа. Однако жизнь и управление заморскими землями не входило в планы последнего. Он решил вернуться во Францию, о чем известил своих братьев. La continuation de Guillaume de Туг (1184–1197) / publ. Par M. R. Morgan. Paris, 1982. P. 173; Continuateur de Guifbume de Tyr. vfstoire de Eracles. T. II. P. 192,203,211.

La continuation de Guillaume de Туг (1184–1197) / publ. Par M. R. Morgan. P. 177–180.

La continuation de Guillaume de Tyr (1184–1197) / publ. Par M. R. Morgan. P. 199.

Chronique d’Emoul et de Bernard le Tresorier / publ. par L. Mas-Latrie. Paris, 1871. P. 354-359.

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство... С. 202.

Forev A. Cyprus as a Base for Crusading Expeditions from tire West // Cyprus and the Crusades / ed. J. Riley-Smith, N. Coureas. Nicosia, 1995. R 70; Ртиар Ж. Латино-Иерусалимское королевство... С. 209-210.

Les Gestes des Chiprois // Recuel des Historiens des Croisades. Documents armeniens. Paris, 1906. T. II. P. 98.

Сам император Фридрих II в это время уже находился в Европе, куда был вынужден спешно вернуться 1 мая 1229 г. из-за вспыхнувшего в Италии восстания гвельфов и нападения на его Сицилийское королевство Жана де Бриенна, управлявшего с 1212 по 1225 гг. Латино-Иерусалимским королевством и вынужденного отдать власть Фридриху II, а в 1228 г. ставшего императором Латинской империи в Константинополе.

Близнюк С. В. Мир торговли... С. 31-32.

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство... С. 345.

Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. М., 2001. С. 149.

Жан де Жуанвиль. Книга... С. 37-38, § 133, 134, 135.

Mas-LatrieL. Histoire... Т. II. Р. 122–124.

Edbmy Р. Kingdom of Cyprus. Р. 92-93; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 167.

Edbury P. Kingdom of Cyprus... P. 90-96; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 163–165, 172–173.

Livre de Jean d’lbelin. in: Livres des Assises de la Haute Cour / publ. A. Beugnot // Recueil des Historiens des Croisades. Lois I. Paris, 1841–1843. Ch. CCXXVII, CCXXVIII. Перевод названных глав на русский язык см: Стасюлевич М. История Средних веков... Т. 3.

Baldwin Pit. В. Charles of Anjou, Pape Gregory X and the Crown of Jerusalem // Journal of Mediterranean History. 38, issue 4. 2012. P. 424-442.

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевтсво. С. 376.

Les Gestes des Chyprois. R 783; L’estoire de Eracles empereur et la conqueste de la Terre d’Outremer // Recueil des Historiens des Croisades. Occ. Vol. II. P. 475.

Les Gestes des Chyprois. P. 779-783; L'estoire de Eracles... P. 461,474-478; Edbury P. Kingdom of Cyprus. P. 93-95; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 163–173.

Близнюк С. В. Неизвестный венецианский документ 1346 г. по истории кипро-венецианских отношений// Средние века. Т. 53. 1990. С. 191-203.

Данте после его общения с Карлом де Валуа не слишком хорошо относился к французам. Его знания о Кипре и его короле были получены из вторых рук и были явно предвзяты. Ему казалось, что кипрский король и его подданные погрязли в роскоши, страдают от обжорства, изнеженности и т.п. пороков более, чем кто-либо другой во всем христианском мире. А тем временем Никосия и Фамагуста буквально кричат и стенают из-за некоего лютого зверя: «Стон Никосии, Фамагусты крик, которых лютый зверь терзает яро, с другими неразлучный ни на миг» (Dante Alighieri. Paradiso. XIX. 146–148; об этом см. также: Hill. II. Р. 284).

A History of the Crusades / ed. К. Setton. Wisconsin, 1969–1985. Vol. III. P. 340-343; ///era. 1. L’image des Lusignans dans rhistoriographie chypriote: heros et anti- heros // Actes du Colloque «Les Lusignans et Г Outre Мег». Poitiers-Lusignan 20-24 Octobre 1993. Poitiers, 1994. P. 159.

Machairas L. Recital... § 50.

Les Gestes des Chyprois // Recuel des Historiens des Croisades. Documents armeniens. II. P. 818; Marino Sanudo Torsello. Liber Secretorum Fidelium Crucis. Hannover, 1611. P. 232; Hill G. History of Cyprus. II. P. 198.

Richard J. L’ordonance de december 1296 surleprixdupainaChypre//E7igir|png. KDvxpo ЦтоттщошкПу EpswDv. I (1967–1968) P. 45—51.

Bonifacius ЛП. Les Registres de Boniface VIII. Recueil des bulles de ce Papa / publ. par G. Digard, M. Faucon, A. Thomas, R. Fawtier. T. I. Paris 1907. No. 123. P. 48. (24. 06. 1295)

О Фамагусте и преобразованиях в городе на рубеже XIII–XIV вв. см: Близнюк С. В. Мир торговли... С. 72-77; Близнюк С. В. Городской пейзаж Фамагусты в XIII–XIV вв. // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Феномен средневекового урбанизма / под ред. А. А. Сванидзе. \1. 1999, Т. I. 363-368.

Оксфордская и равеннская рукописи добавляют, что «король Генрих начал строительство городских стен Никосии». (Machairas L. Recital... / ed. R. M. Dawkins. Vol. I. § 41; Λεοντίου Μαχαιρά. Χρονικό της Κύπρου. Παράλληλη διπλωατική έκδοση των χειρογράφων / Μ. Πιερής, Α. Νικολάου-ΚΠνναρη. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XLVIII. Nicosia, 2003. R 89). Далее Махера говорит, что стены были построены при Гуго IV. Однако в оксфордской рукописи сказано, что в столице «еще не были полностью построены стены». (Machairas L. Recital... § 76). Следовательно, строительство началось еще при Генрихе II.

History of tire Crusades / ed. К. Setton. Vol. II. P. 608; Kvrris C. History of Cyprus. Nicosia, 1985. P.226.

Richard J. L’etat de guerre avec l’Egypte et le royaiune de Chypre // Cyprus and the Crusades / ed. N. Coirreas, J. Rilay-Smith. Nicosia, 1995. P. 84-85.

Edury P. The Kingdom of Cyprus and the Crusades, 1191–1374. Cardiff, 1991. P. 104–105.

Nicolas IV Registres/Publ. par E. Langlois. Paris 1886–1905. Vol. I—II. No. 67846789; Близнюк С. В. Мир торговли... С. 50-51; Richard J. Leroyaume de Chypre et l'embargo sur le commerce avec l’Egypte (fin XIIIe—debut XIVe siecle // Compte rendus de l’Academie des Inscriptions. Paris 1984, 120–134.

Marino Sanudo Torsello. Liber Secretorum... P. 233; Les Gestes... 820-821; AmadiF. Chronique... P. 229-230; Irwin R. The Middle East in the Middle Ages: the Early Mamluk Sultanate. London; Sydney, 1986. P. 79-86; Edbmy P. The Kingdom of Cyprus. P. 102.

История крестовых походов / под ред. Дж. Райли-Смита. М., 1998. С. 336-337.

Boccaccio G. Le lettere edite et inedite / Tradotte e commentate con nuovi documenti di Francesco Corazzini. Firenze, 1877. P. 211,211-225.

Boccaccio G. Genealogie Johaimis Boccacii cum micantissimis arborum effigiacionibus cuisque gentiles dei progeniem... declarantibus. Paris, 1511. Proemium. f. VI r-v; lib. XV. Cap. VI, XIII; Boccaccio G. Della Genealogia degli Dei. Venezia, 1627. Proemio. fol. lr-2v; lib. XV. Cap. VI, XIII.

Boccaccio G. Genealogie Johaimis Boccacii... lib. XV. Cap. VI, XIII; f. CXXVIIr; f. CLXIIr; Boccaccio G. Della Genealogia degli Dei. Lib. XV. Cap. VI, XIII; Conclusione. f. 247r-v; Schabel Ch. Hugh the Just: the Further Reabilitation of King Hugh I VLusignan of Cyprus // Επετηρδα. К ντρο Επιστημονικ ν Ερευνϋ ν. XXX. 2004. Ρ. 129-130.

Boccaccio G. Decameron. I. 9; II. 4, 7; III. 7; V. 1.

Schabel Ch. Hugh the Just... 128–129; Peters E. Henry II of Cyprus, Rex inutilis: A Footnote to Decameron 1.9.// Speculum 72 (1997) P. 763-777; Puclmer W. The Crusader Kingdom of Cyprus — a Theatre Province of Medieval Europe? Athens, 2006. P. 66,no. 224; Deligiorgis S. Boccaccio and the Greek Romances// Comparative Literature. XIX/2. 1967. P. 97–113.

Nicephori Gregorae Byzantina istoria / ed. L. Schopen. Bonn, 1829–1830. Vol. III. P. 27-33.

Leone P. L’encomie di Niceforo Gregora per il re di Cipro (Ugo IV di Lusignano) //Byzantion. LI, No. 1. 1981. P. 224.

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. III. P. 27, 30.

О Георгии Лапифе см: Сметании Г. В. Правовые воззрения Георгия Лапифа // АДСВ (1992) 26. С. 164–169; Байер Х.-Ф. Участие Ирины Евлогии Хумнены в исихастском противоборстве XIV в. // АДСВ (2000) 31. С. 297-322; Костогрызова Л. Ю. Оценки паламитами и антипаламитами роли Ирины-Евлогии Хумнены в исихастском противоборстве XIV в. // АДСВ. 31. 2000. С. 290-296; Sinkewicz R. Е. The Solutions adressed to George Lapithes by Barlaam the Calabrian and their Philosophical Context //Medieval Studies. XLIII. 1981. P. 151-21 \\KyrrisC. History of Cyprus. Nicosia, 1985. P. 230; Cyprus: Society and Culture 1191–1374 / ed. Cli Schabel and A. Nicolaou-Koimari / Leiden; Boston, 2005. P. 272-275.

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. Vol. III. P. 23-27, 33.

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. III. P. 29.

Cyprus: Society and Culture... P. 233-234.

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. III. P. 29-30.

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. III. P. 29.

Schcibel Ch. Elias of Nabinaux, Archbishop of Nicosia, and the Intellectual History of Later Medieval Cyprus // Cahiers de l'Tnstitut du Moyen-Age grec et latin. 68. 1998. P. 35-52; Schabel Ch. Archbishop Elias and the Sinodicum Nicosiense // Aimuarium historiae conciliorum. 32/1.2000. P. 61-81.

Schabel Ch. Hugh the Just... P. 127; Boustron F. Chronique de Pile de Chypre / pub], par R. Mas-Latrie. Paris 1886. (Repr. Florio Bustron. Historia overo commentarii de Cipro. Nicosia, 1998). P. 253; Mezieres Ph. de. The Life of Saint Peter Thomae / ed. J. Street. Roma, 1954. P. 80.

Enlart C. Gothic Art and the Renaissance in Cyprus / transl. and ed. D. Hunt. London, 1987. P. 174-200.

Медведев И. П. Византийский гуманизм. СПб., 1997. С. 23.

Migne J.-P. PG. Paris, 1865. No. 149. Col. 1009.

Mezieres Ph. de. Le songe du vieil pelerin / publ. par. G. W. Coopland. Cambridge, 1969. Vol. II. P. 253.

См. также: Bliznvuk S. L'Die Fremden amHofe der Konige von Zypemim 14/15. Jhd. //Επετηρϋδα. Κϋντρο Επιστημο ΛΤκϋν Ερευνϋν. XXXI. 2005. P. 109-125.

Hill G. History of Cyprus. Cambridge, 1948. Vol. II. P. 300-306. Дж. Хилл, видимо, настолько не любил этого короля, что был весьма немногословен и посвятил его 35-летнему правлению лишь небольшую главу (Hill G. II. Р. 285-307).

Mezieres Ph. de. The Life of Saint Peter Thomas... P. 80.

Cobhcmi C. D. Excerpta Cypria. Material for a History of Cyprus. Cambridge, 1908. P. 16–17.

Machairas L. Recital Concerning the Sweet Land of Cyprus Entitled Chronicle / Ed. R. M. Dawkins. Oxford, 1932. Vol. I. § 64.

AmadiF. Chronique de Chypre / Publ par R. Mas-Latrie. Paris 1891. (Repr. Amadi F. Cronaca di Cipro / introduzione di. S. Beraud. Nicosia, 1999) P. 403; Bousttmi F. Chronique... P. 254.

Machairas L. Recital... § 64.

Machairas L. Recital... § 79.

Machairas L. Recital... § 79-85.

Maier К/ G. Cyprus from the Earliest Time to the Present Day. London, 1968.P. 92; Pistarino G. Le crone di Gerusalemme, di Cipro e d'Armenia ai Lusignano ed ai Savoia // Rivista di storia arte e archeologia per le province di Alessandria e Asti. CVII. 1998. P. 7.

Edhmv P. The Kingdom of Cyprus and the Crusades, 1191–1374. Cardiff, 1991. P. 146–147.

Schabel Ch. Hugh the Just... P. 123–152.

Campagnolo M. The Parallel Lives of Evagrios I of Salamis and Peter I de Lusignan // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 59.

Bliznyuk S. II prezzo delle guerre dei re di Cipro (XIV–XV secc.) II Sudost-Forschungen. 59/60. 2000/2001. S. 99–101, Bliznyuk S. V. Die Fremden am Hole der Konige von Zypem. P. 109–110; Близнюк С. В. Цена королевских войн на Кипре в XIV–XV вв. // Византийский временник. 59 (84). 2000. С. 86-87; Близнюк С. В. Кипр и турецкая угроза: новая философия крестоносного движения // Причерноморье в средние века. Под ред. С. П. Карпова. СПб., 2009. Выл. 7. С. 183–190; Близнюк С. В. Мир торговли и политики... С. 57-58.

Cantacuzeni Iohannis eximperatoris historiarum / ed. L. Schopeni. Bonn, 1828— 1832. Vol. I. P. 380-385. Zachariadou. Trade and Cmsede. Venetian Crete and the Emirates of Menteshe and Ayudin (1300–1415). Venezia, 1983. P. 17; Laiou A. E. Constantinople and the Lathis. The Foreign Policy of Andronicus II (1282–1328). Cambridge, 1972. P. 253-255; Pistarino G. Chio dei Genovesi // Studi medioevali. 1969. Vol. 10. P. 15–16; Balletto L., Pistarino G. Genova ed il suo sistema politico-militare nel l’Egeo (secoli XIV–XV) // Atti dell’ academia Ligure di Scienze e Lettere. 1996. Serie V. Vol. LIII. P. 466, 469; loannes XXII. Lettres secretes et curiales du Pape Jean XXII (1316–1334) relatives a la France / Publ. par Coulon-Clemencet A. Paris, 1961–1972. Fasc. 8. No. 4174, Fasc. 9. No. 4308M310.

loannes XXII. Lettres secretes et curiales du Pape Jean XXII (1316–1334)relatives a la France / Publ. par Coulon-Clemencet A. Paris, 1961–1972. Fasc. 8. No. 4174; Fasc. 9. No. 4308 4310.

Setton K. Papacy and Levant. Philadelphia, 1976. Vol. I. 180, No. 8.

Zachariadou E. Trade and Crusade. Venezia, 1983. P. 16; Lemerle P. L’emirat d’Ay din, Byzance et l’Occident. Recherches sur «La geste d’Umur Pacha». // BibliothequeByzantine. Etude 2. Paris, 1957. P. 40—41; 50-56.AhrweilerE.L'tostoir® e la geographie de la region de Smyme entre les deux occupations turques (1081–1317) particulierement auXHIe siecle //Travaux et M&noires. 1965. Vol. I. P. 10,41—42.

Cantacuzeni Iohannis eximperatoris historiarum libri. Vol. I. P. 537.

Nikifoms Gregoras. Byzantina Historia. Vol. II. P. 597. 

 Zachariadou E. Trade and Crusade. P. 7-21 LuttrellA. The Hospitallers of Rhodes confront the Turks: 1306-1421 // LuttrellA. The Hospitallers and their Mediterranean World. London, 1992. II. P. 89; Близнюк С. В. Мир торговли и политики. С. 68.

Zachariadou Е. Trade and Crusade. Р. 70; Zachariadou Е. The Conquiest of Adrianople by the Turks // Studi Veneziani. 1970. Vol. XII. P. 211, 216-217; Eadem. Prix et marches des cereales en Romanic (1343–1405) // Nuova Rivista Storica. 1977. Vol. 61. No. 304. P. 297; Nasturel P., Beldiceanou N. Les eglises byzantines et la situation cconomiquc de Drama, Serres et Ziclma aux XlVe et XVe siecles // Jarhbuch der Osterreinischen Byzantinistik. 1978. Bd. 27. P. 270; Beldiceanou-Steinher 1. La prise de Serres et le finnan de 1372 en faveur du monastere de Saint-Jean-Prodrome //ActaHistorica. 1965. Vol. IV. P. 15-24\ Pennas P. Th. axoplax Dv Seppnv. 1383— 1913. Athens, 1966. 2 ed. P. 49-59; Vacalopoulos A. E. The Flight of the Inhabitant of Greece to the Aegean Islands, Crete and Mane during the Turkish Invasions (XIV–XV) // Charanis Studies / ed. A. E. Laiou-Thomodakis. New Brunswich, 1980. P. 272-281; Luttmll A. Latin Responses to Ottoman Expansion before 1389 // The Ottoman Empire. Rethynmon: Crete University Press, 1993. P. 119–134; Haberstumpf W. La dissoluzione... P. 66-67; Bliznjuk S. Genovesia Costantinopolied Adrianopolialla meta del XV secolo in base a documenti del TArchivio di Stato di Genova // Byzantinische Zeitschrift. 1997. Bd. 90. Hft. 1. P. 13–14,Близнюк С. В. Кошелек и жизнь генуэзцев в Константинополе и Адрианополе в середине XV в. // Причерноморье в средние века. Подред. С. П. Карпова. Выл. 3. СПб., 1998. С. 127.

Gibb Н. (transl.) The Travell of Ibn Battuta: AD 1325–1354. Cambridge, 19581962. Vol. II. 427-253. Ибн Баттута неверно полагал, что Умар погиб во время атаки латинян на Смирну, которая была взята ими в 1344 г. На самом деле, эмир Умар оказывал сопротивление завоевателям до конца своих дней и погиб в стычке с христианами под Смирной в 1348 г. (Luttrell А. Пте Hospitallers of Rhodes confront tire Turks: P. 80-81; The Cambridge History of Turkey / ed. by K. Fleet. Vol. I. Byzantium to Turkey, 1071–1453. Cambridge University Press, 2009. P. Ill; Coureas N. Cyprus and tire Maval Leagues... P. 112).

Об уплате дани туркам венецианцами подробно пишет Ибн Баттута. (Gibb Н. The Travels of Ibn Battuta. P. 442-446; Zachariadou E. Trade and Crusade. P. 101, 195,no. 2); договор об уплате дани эмиру Ментеше был повторен в 1375 г. (Ibid. Р. 219, No. 2; Haberstwnpf W. La dissoluzione... P. 67; Dunn R. E. Gli straordinari viaggi di Ibn Battuta. Le mille avventure del Marco Polo arabo. Milano, 1993. P. 180, 188, 191).

E. Захариаду в данном случае замечает, что текст соглашения не сохранился. О его заключении известно из постановлений венецианского Сената. {ThirietF. Regestes des deliberations du Senat de concemant la Romanie. Paris, 1958–1961. Vol. I. No. 11 (далее — Thiriet F. Reg. Senat.); CessiR.. Bnmetti M. Le deliberazioni del Consiglio dei Rogati (Senato. Serie Mixtorum.) Venezia, 1961. Vol. II. No. 56. P. 17; Zachariadou E. Trade and Crusade. P. 22, no. 79).

ZachariadouE. Trade and Crusade. P. 22.

Подробнее о создании Лиги см: Близнюк С. В. Кипр и турецкая угроза... С. 174-201.

Lnttrell A. The Hospitallers of Rhodes confront the Turks. P. 93.

Cessi R., Bnmetti M. Vol. II. No. 234. P. 233-234; No. 258. P. 241-244; No. 260. P. 245-246; No. 278. P. 252-254; No. 298. P. 259-260; ThirietF. Reg. Senat. I. No. 15,20,36.

Близнюк С. В. Мир торговли... С. 44-57.

Cessi R., Вrunetti M. II. No. 258. P. 241-244; No. 260. P. 245-246; No. 278. P. 252-254.

Mas-Latrie L. Commerce et expeditions militaires de la France et de Venise au moyen ages //Collection de documents inedits sur Fhistoire de France. Melanges historiques. III. Paris, 1880. P. 104–106; Diplomatarium Veneto-Levantinum, sive acta et diplomatares venetas graecas atque levantis illustra / publ. par G. M. Thomas, R. Predelli. Venetiis, 1880–1889. Vol. I-II. Vol. I. P. 244-247, doc. 126. (далее -DVL).

DVL. T. I. P. 265-266, Doc. 137; P. 266-273, Doc. 138–140.

I Libri Commemoriali della Repubblica di Venezia. Regesti / publ. R. Predelli. Venezia, 1876–1914. T. IV. P. 156; Mas-Latrie L. Commerce et expeditions... P. 112–120.

Mas-LatrieL. Histoire de l'ile de Chypre. Paris, 1861. T. II. P. 217-218.

Mas-Latrie L. Histoire... T. II. P. 217-218, 218-219, 221; I Libri Commemoriali. IV. P. 108; T. V. P. 105.

I Libri Commemoriali... Т. IV. Р. 156; Mas-Latrie L. Commerce et expeditions...P. 112–120. ZachariadouE. Trade and Crusade. P. 204-210; Coureas N. Cyprus and the Naval Leagues, 1333–1358// Cyprus and the Crusades/ ed. N. Coureas,.1. Riley-Smith. Nicosia, 1995. P. 112

DVL. I. P. 244-247, Doc. 126.

Luttrell A. The Hospitallers of Rhodes confront tire Turks. P. 89.

CessiR., BnmettiM. II. No. 697. P. 379; ZachariadouE. Trade and Crusade. P. 33; Luttrell A. Crete and Rhodes: 1340–1360 // Luttrell A. The Hospitallers in Cyprus, Rhodes, Greece and the West. London, VR, 1978. VI. P. 169–170.

Mas-LatrieL. Histoire. II. Р. 216; Edbury Р. Kingdom of Cyprus... P. 158; Schabel Ch. Hugh the Just... P. 131.

Benedictas XII. Lettres closes et patents interessant les pays autres que la France / publ. par J. M. Vidal // BEFAR. Ser. III. 1913. F. I. P. 178–179. No. 732.

Ibid. Fol. 2. Р. 486^187. No. 1673.

Fedalto G. La chiesa latina in Oriente. Verona, 1973–1978. Vol. III. No. 101.P. 51.

Thiriet К Reg. Senat. Vol. I. No. 135. R 48; I Libri Commemoriali. Vol. II. No. 563, P. 99;

I Libri Commemoriali della Repubblica di Venezia / ed. R. Predelli. Venezia, 18761914. Vol. II. P.99, No. 563.

Архив СПб ИИ РАН. 3. Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 8. (Авиньон. 12 ноября 1343 г.)

Архив СПб ИИ РАН. 3. Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 10.

DVL. I. No. 124; Nicephoros Gregoms. Byzantina Historia. Vol. II. P. 189; Cantacouzeni Ioannis historiarum libri. Vol. II. P. 4119—420; Georgii et Johannis Stellae Aimales Genuenses / ed. G. Petti Balbi. Bologna, 1975. P. 140; Jorga N. Philippe de Mezieres, 1327-1405, et la croisade an XlVe siecle. Paris, 1896. P. 39; Papadopoulos I. Η εξωτερική πολιτική του Όυγου τυο Δ // Kupriakai Spoudai. 1967. Ρ. 75-78; Hill G. History of Cyprus. Cambridge, 1948. Vol. II. P 299; Zachmiadou E. Trade and Crusade. P. 41-62.

Golubovich G. P. Bibliotheca bio-bibliografica della Terra Santa e de l'Oriente Francescano. Firenze, 1906–1927. Vol. II. P. 195. No. 100; P. 196. No. 182.

Golubovich G. P. Bibliotheca bio-bibliografica. Vol. II. P. 195. No. 66; Архив СПб ОИ РАН. 3. Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 10.

Mas-LatrieL. Histoire... II. Р. 217.

Clement VI. Lettres closes, patentee et curiales interessant les pays autres que la France / publ. par E. Deprez, G. Mollat // BEFAR. 1961. Ser. III. Vol. I. F. II. No. 2377. P. 332.

Machairas L. Recital... § 67-77.

В связи с тем, что письмо, к сожалению, не опубликовано и по сей день хранится в отделе рукописей Баварской государственной библиотеки, мы посчитали необходимым дать как можно более полные цитаты: BSB. Codex Latinus Monacensis 4149 F. 300 r-v.

BSB. Codex Latinus Monacensis 4149 F. 300 r-v.

BSB. Codex Latinus Monacensis 4149 F. 300 r.

Ruiz Domenec J. Е. Boucicaut, gubemator de Genova. Biografico de un caballero errante. Genova, 1989. (Civico Istituto Colombiano. Studi e Testi. Ser. storica / a cura di G. Pistarino; 12); Le livre des fais du bon messire Jehan le Maingre, dit Bouciquaut, mareschal de France et gouvemeur de Jennes / Publ. par D. Lalande. Paris, Geneve, 1985.

Estienne de Lnsignan. Description de toute l’isle de Chypre. Paris, 1580.

Leone Р. L’encomie di Niceforo Gregora... P. 223.

Св. Петр Томас - латинский патриарх Константинополя. В 1356–1358, 1359–1360 гг. был легатом папы Иннокентия VI (1352–1362), в 1364 г. папы Урбана V (1362–1370) на Востоке. Сменил в 1359 г. на этом посту папского легата венецианца Орсо Дельфигш. Известен как ярый сторонник крестовых походов против турок и мамлюков. Являлся одним из самых активных организаторов и участников военных экспедиций для защиты Смирны и военной помощи Пьеру I Лузиньяну. В 1359 г. получил самые широкие полномочия для ведения переговоров и заключения союзов со светскими и духовными лицами для обороны Смирны и организации других выступлений против Турции и Египта. Основная цель деятельности Петра Томаса — миссионерство и укрепление позиций латинской церкви на Леванте. В его юрисдикцию входили: архиепископства Кипра, Крита, Родоса, Смирны, Патр, Афин, Лепанто, Дураццо, латинская патриархия Константинополя. В 1359 г. прибыл в Константинополь и с небольшими силами разрушил турецкий форт Лампсак в Дарданелах. Его непримиримое отношение ко всем схизматикам уничтожило всякие возможности политического или церковного союза с византийцами. В 1360 г. появился на Кипре. Стремясь распространить католицизм на греческое население Кипра, спровоцировал конфликт, описанный Махерой, а также Гильомом Машо (Prise d'Alexaiidrie... Р. 281), Амади (Р. 409) и Ф. Бустроном (Р. 258). Апологетом Петра Томаса, его другом и биографом был Филипп де Мезьер (Philippe de Mezieres. The Life of st. Peter Thomas / ed..1. Smet. Rome, 1954; Setton K. The Papacy and the Levant. Vol. I. P. 229-238; Edbury P. The Kingdom of Cyprus and the Crusades. P. 148, 160–167; Lnttrell A. The Crusade in the Fourteenth Century. P. 151–152.) При взятии Александрит в 1365 г. его рвение крестоносца было столь велико, что Филипп де Мезьер был вынужден силой удерживать его, чтобы он не прыгнул в воду и единолично не бросился в атаку на город. На следующий день Петр Томас, как папский легат, стоял высоко на галере и, держа над собой крест, взывал к чувствам крестоносцам (Mezieres Ph. de. The Life... P. 131). Умер на Кипре в 1366 г. и был похоронен в Фамагусте.

Mezieres Ph. de. Le songe du vieil pelerin / publ. par. G. W. Coopland. Cambridge, 1969. Vol. I. P. 136,256,295-299; Mezieres Ph. de. The Life of Saint Peter Thomas. P. 133.

Machaat G. La prise d’Alexandrie en chronique du roi Piere I de Lusignan / Publ. par L. Mas-Latrie. Societe de l’Orient Latin. Geneve, 1877; Machaut G. The Capture of Alexandria / ed. J. Shirley, P. Edbury. Cardiff, 2001.

Villon F. Ballade des seigneurs de jadis. Ballade II. II. Перечисляя имена многих славных королей, принцев, герцогов и т. д. Вийон все же тяжело вздыхает, поскольку не находит среди них доблестного Карла Великого.

Джеффри Чосер. Кентерберийские рассказы. Рассказ монаха. Петро Кипрский; Chaucer G. The Canterbury Tales. Hie Monkes Tale. II. 3581-3588.

Никоновская летопись // ПСРЛ. T. IX. СПб., 1897. С. 7; Троицкая летопись / Приселков М. Д. М-Л., 1950. С. 382-383.

Dabrowslm М. Peter of Cyprus and Casimir the Great in Cracow // Byzantiaka. 1994. T. 14. P. 266-267.

Campagniolo M. The Parallel Lives of Evagrios I of Saiatms and Peter I de Lirsignan. P. 60-61.

Machairas L... § 249.

Machciut G. La prise d’Alexandrie... P. 11–16. (Machaut G. The Capture of Alexandria...)

Boulton D A. J. D. The Knights of the Crown: the Monarchical Orders of Knighthood in Later Medieval Europe, 1325–1520. Woodbridge, 1987. P. 241-248; EdburyP. The Kingdom of Cyprus and the Crusades. P. 147; Rudtde Collenberg. Les Lusignan... P. 126, 130.

Machairas L. Recital... § 79-85; Machaut G. La prise d’Alexandrie... P. 18; Clement VI. Lettres closes...les pays autres... No. 2278, 2494.

Campagnolo M. The Parallel Lives of Evagrios I of Salamis and Peter I de Lusignan. P. 57-59.

Edbury P. The Kingdom of Cyprus... P. 161–179.

Близнюк С. В. Мир торговли... Гл. I—II.

Machairas L. Recital... § 105–108.

Clement VI. Lettres closes, patentee et curiales... France. No. 825 (15 мая 1344 г.); No. 2455-2456, 2458 (1346 г.)

Troubat О. La France et la Royaume de Chypre au XIV ё siecle: Marie de Bourbon, imperatrice de Constantinople//Revue historique. 1987. T. 278. P. 3-21.

Amadi F. P. 415,418; Stranibaldi D. P. 68, 80, 85.

Mas-Latrie L. II. Р. 236-237\EdbvryP. The Kingdom of Cyprus... P. 164.

Mas-Latrie L. II. Р. 51-56 (1232 г.); Р. 248-249; 254-266; Liber Jnrium. IIР. 720724; Machaims L. Recital... § 154', Близнюк С. В. Мир торговли... С. 31-33,52.

Setton К. The Papacy and the Levant (1204–1571). Vol. I. P. 2244-245; Edbury P. Op. cit. P. 164.

Machaut G. Prise d’Alexandrie... II. 7175-7190, 8850-8863.

Thiriet К. Deliberations des Assamblees venitiens concemant la Romanic. Paris, 1958–1961. Vol. II. No. 736 (далее: Del. Ass.).

Urbcums V. Lettres communes / ed. M.-H. Laurent et al. // BEFAR. Vol. IV. 1978. P. 302. No. 14681.

Machairas L. Recital... § 162–167; Philippe deMezieres. Tlie Life of Saint Peter Thomas. P. 127. Amadi F. Chronique... P. 414.

Thiriet F. Del. Ass. Vol. I. No. 710; II. No. 736.

Machairas L. § 162–167,175; Amadi F. Chroaique... Р. 414; Philippe de Mezieres. The Life of Saint Peter Thomas. P. 135–140;

Philippe de Mezieres. The Life of Saint Peter Thomas. P. 141.

Golubovich G. Р. Biblioteca bio-bibliografica... Т. I. Р. 143.

Machairas L. Recital... § 180.

DVL. II. Р. 118–119. No. 72.

Edbury P. The Kingdom of Cyprus... P. 169.

Zachariadou E. Trade and Crusade... P. 69-70.

Machaircts L. Recital... § 212, 180.

DVL. II. Р. 132–143. No. 81-83.

Machairas L. Recital... § 157,215.

Strambaldi D. Chronique... Р. 414.

Machairas L. Recital... §213,219,220.

Machaut G. 7360-7923; Machairas L. Recital... § 206, 214.

Machairas L. Recital... § 167, 190, 200. Machaut G. Prise d’Alexandrie. 4550-4779.

Edbury P. The Kingdom of Cyprus... P. 176.

Machairas L. Recital... §255, 257-259.

Подробно о кипро-генуэзской войне 1372–1374 гг. и ее последствиях см: Близнюк С. В. От праздника к войне // ВВ. 68 (93). 2009. С. 91–107.

Machairas L. Recital... § 344; Amadi F. Op. cit. R 436; Bustron F. I. Op. cit. P. 291292; Dolger F. Regesten der Kaiserurkunden des Ostromischen Reiches. Mtinchen; Berlin, 1965, Bd. V. S. 61; Dolger F. Besprechungen auf dem Buch von Halecki O. Un empereur de Byzance a Rome // Byzantinische Zeitschrif. 1933. Bd. 33. S. 135.

Stella G., Stella J. Aimales Genuenses / a cura di G. Petti-Balbi // Rerum Italicamm scriptores. Bologna. 1975. Vol. XVII. Pt. 2. P. 263; Balard M. Genoese Naval Forces during the Fifteenth and Sixteenth Centimes //War at Sea in the Middle Ages and the Renaissance / ed. by X B. Hattendorf and W. Unger. Woodbridge, 2003. P. 140–141; Balard M. Les forces navales genoises en Mediterranee aux XVe et XVIe siecles // Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Age. Melanges en Thonneur de Philippe Contamine / publ. par J. Paviot et J. Verger. Paris, 2000. P. 65.

Le livre des fais du bon messire Jehan le Maingre, dit Bouciquaut, mareschal de France et gouverneur de Jennes / Publ. par D. Lalande. Paris, Geneve, 1985. Liv. II. Ch. XII–XIV. P. 209-221; Le livre des faits du bon messire Jean le Maingre, dit Boucicaut, marechal de France et gouverneur de Gennes. Publ. par J. F. Michaut, J. J. F. Poujoulat // Nouvelle collection des memoires relatifs a l'histoire de France. Paris, 1836. (Далее мы цитируем «Le livre des Fais...» только по изданю Д. Лаланда.)

По-арабски Алайя; по-итальянски Канделоро.

Piloti Е. Traite d’Emmanuel Piloti sur le passage en Terre Sainte (1420) / ed. P. H. Dopp. Paris, 1958. P. 193–194.

Le livre des fais... Liv. II. Ch. XV- XVII. P. 221-229; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 385-386.

Le livre des fais... Liv. II. Ch. XI. P. 208; Ch. XIV. 219-220; Piattoli R. La spedizione del Maresciallo Boucicout contro Cipro ed i suoi effetti dal carteggio di mercanti fiorentini // Giomale storico e litterario della Liguria. VI. 1929. P. 134.

Livre des fails... Ch. XIV. P. 218-221.

Mas-Latrie L. Histoire... Vol. II. P. 527; Machairas L. Recital... § 633,Amadi F. Chronique... P. 497; Boustron F.l. Chronique... P. 355.

Machairas L. § 633; AmadiF. Chronique... P. 497; BaustronF. Chronique... P. 355.

Le livre des faits... II. Ch. XIV. P. 220-221, 230-231; Mas-Latrie L. Histoire de Pile de Chypre. Vol. II. P. 466M71; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 454M55; AHistory of the Crusades / ed. K. Setton. Vol III. P. 370-371, 653; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 386.

Livre des faits... II. Ch. XVIII. P. 231-232; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 468; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 386-387.

Livre des Ms... II. Ch. XVIII. P. 231.

Livre des fais... II. Ch. XVIII. P. 232-233.

Livre des fais... II. Ch. XXIV. P. 253-255; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 388.

Machairas L. Recital... § 635; Amadi F. Chronique... R 497M08, Boustmn F. Chronique... P. 355-356.

Ashtor E. Levantine Trade... P. 286-288,294-295.

Bcmescu N. Le declin de Famagouste. Bucarest 1946. P. 55-56. Doc. V; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanic. Doc. 30.

Banescu N. Le declin de Famagouste. P. 58-59. Doc. VIII; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 60.

Coureas N. Christian and Muslim Captives on Lusignan Cyprus: Redemption or Retention? // La liberazione die «captivi» tra Cristianita e Islam / a cura di G. Cipollone. Vaticano, 2000. P 528.

Machairas L. Recital... § 646-647; A History of the Crusades. Vol. III. P 371-372.

Machairas L. Recital... § 645.

DawkinsR. М. Vol. II. R 215. § 651.

Ashtor E. Levant Trade... P. 294-295.

Machairas L. Recital... § 651-652, 662; Boustron FI. Chronique... P. 356-359; Annuli F. Chronique... P. 500.

A History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 372; ZiadaM.M., La Monte J. Bedr ed-Din al-‘Aini’s Account of the Conquest of Cyprus (1424–1426). N. Y., 1939–1944.

Holt R. M. The Age of the Crusades: the Near East from the Eleventh Century to 1517. London; NY, 1997. P. 184–185. К сожалению, нам неизвестен перевод Тагрибирды на какой-либо европейский язык и мы вынуждены пользоваться сведениями названного арабского автора в интерпретации П. М. Хольта из книги Ibn Taghnbirdi, al-Nujiun al-zahira ft multik Misr wa 'l-Qahira, XIV. Cairo, 1391/1972. P.292-295.

Machairas L. Recital... § 671.

Machairas L. Recital... § 652-660; Boustron F. l. Chronique... P. 357-359; Aniadi F. Chronique... P. 501-502.

Zaida M. M. La Monte (transl.) Bedred-Dinal-'Aini's... P. 241-264; History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 372.

Machairas L. Recital... § 664; Boustron FI. Chronique... P. 359-360; Amadi F. Chronique... P. 502-503.

Machairas L. Recital... § 666; Boustron FI. Chronique... P. 360-361; Amadi F. Chronique... P. 503-504.

Mas-Latrie L. Histoire... Vol. II. Р. 516.

Machairas L. Recital... § 672; Antadi F. Chronique... P. 504; Boustron F. Chronique... P. 361-362.

Machairas L. Recital... § 674,676; Boustron FI. Chronique... P. 362-363; Amadi F. Chronique,,. P. 505.

Machairas L. Recital... § 676.

Holt P.M. The Age of the Crusades... P. 185. b Machairas L. § 678.

Machairas L. Recital... § 672.

Machairas L. Recital... § 678-685; Amadi F. Chronique... R 504-508; Boustron F. Chronique... R 362-367.

«Войска султана высадились около Лимассола в начале июля 1426 г. 3 июля был взят и разграблен Лимассол. Далее «сухопутная армия двигалась в свободном порядке. Люди не были построены, а шли, словно путешественники. Некоторые были вооружены, но многие — безоружны из-за жары. Каждый шел сам, не ожидая другого. Они считали, что король Кипра будет ожидать их только около столицы. Эмиры, как обычно, задержались с командованием в арьергарде, а людей подталкивало к Никосии то, что там они смогут остановиться и дать отдых лошадям до подхода войск и эскадронов, готовых к бою. По пути их неожиданно встретил король Кипра со своими силами и войсками и другие франки, которые к нему присоединились. Мусульмане, перед которыми показался король Кипра, шли в авангарде лишь небольшим отрядом. Преимущественно это была элитная кавалерия мамлюкского султана. Когла они оказались друг перед другом, мусульмане не могли ждать тех, кто к ним присоединится, но они воспользовались возможностью посвятить себя мученичеству, говоря друг другу: «Это военный трофей (the spoilt of war)». Затем, с правдой в сердце, они пришпорили лошадей против врага и с криком «Аллах велик!» со всей мощью бросились на врага. Они ожесточенно сражались. Одни сражались впереди, другие прикрывали сзади — среди них их лидер, который стоял в тени деревьев... Несмотря на то, что их было немного, они твердо стояли пока Бог не дал победу исламу и покинул неверных, нанеся им поражение. // Правитель Кипра был взят в плен, несмотря на многочисленность своих последователей и огромные силы, в отличие от небольших сил мусульман. Было не более 70 человек в начале битвы. Когда же войска ислама подошли, огш шли после франков и предали их мечу, убивая и многих захватывая в плен. Оставшиеся франки бежали в столицу Кипра, в Никосию... Мамлюки султана и другие воины Священной войны, которые продолжили путь к Никосии, продолжали уничтожать и захватывать в плен, пока они не достигли города и не вошли в королевский дворец, который разграбили». (Ibn TaghribirdI, al-Nujiun al-zaharia fi muluk Misr wa'l-Qahira, XIV. Cairo, 1391/1972. P. 292-295. Пер.: Holt P. M. The Age of the Crusades. P. 185–186).

Machairas L. Recital... § 687, 689, 692; Amadi F. Chronique... P. 510-511; Boustron F. Chronique... P. 367.

Machairas L. Recital... § 693-695;Amadi F. Chronique... P. 512-513, Boustron F. Chronique... P. 368-369.

Mas-LatrieL. Histoire. Vol. II. P. 513-514; History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 374.

ASG. Manosctitti Membranacei. IX. Fol. 72v; Mas-Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 514, Amadi F. Chroniqie... P. 514, Boustron F. Chronique... P. 370.

Annali veneti dal anno 1457 al 1500 del senatore Domenico Malipiero // a cura di A. Sagredo. Firenze, 1843–1844. Vol. I—II // Archivio Storico Italiano. I Serie. Vol. VII. Pt. II. P. 595 (Repr. Bad Feilnbach: Schmidt Periodicals GMBh, 1989. Vol. I-II); Близнюк С. B. 1489 г. Чей Кипр: венецианский или египетский // Вестник МГУ. Серия Востоковедение. 2010. No. 3. С. 42-57.

Mas-Latrie L. Histoire... Vol. III. P. 518; Ziada M. M., La Monte. Bedr ed-Din al-‘Aini’s Account... P. 263, no. 56; History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 376; Setton K. The Papacy and the Levant. Vol. II. P. 45, no. 18.

Pius II. Commentarii rerum memorabilium, quae temporibus suis contigenmt. Roma, 1584; Lib. VII. (Francfurt a. M., 1614); Rudt de Collenberg W. H. Les Lusignan de Chypre. P. 175; Hill G. History of Cyprys. Vol. III. P. 543.

ASG. SG. Sala 34. 590/1276. Massaria Famaguste 1443; Близнюк С. В. Фамагуста начеку: военные ресурсы генуэзской колонии на Кипре. 1373–1464 гг. // ВВ. 69 (94). 2010. С. 58-75.

Близнюк С. В. Кипр и турецкая угроза: С. 194–195.

PiusII. Commentarii... Roma, 1584. Lib. VII. R 323 (Francfurti, 1614. Lib. VII. P. 323); Boustron F. Chronique... P. 373; Rudt de Collenberg W. H. Les Lusignan de Chypre. P. 200.

Ruili de Collenberg W. H. Les Lusignan de Cliypre. P 200.

Подробно о сложившейся на Кипре ситуации см: Близнюк С. В. 1489 г. Чей Кипр: венецианский или египетский. С. 42-57.

Boustron F. Chronique... Р. 390-393, Boustronios G. ХротакоуКгжроо//ed. К. Sathas // Bibliotheca Graeca Medi Aevi. Paris, 1873. T. П. P. 442^144 (особенно c. 444).

Подробно текст присяги см. в: Близнюк С. В. 1489: чей Кипр... С. 47, по. 20.

Boustron F. Chronique... Р. 393-395.

Boustron F. Chronique... Р. 394, 410—411,432.

Близнюк С. В. 1489 г.: чей Кипр... С. 42-57.

«Е per il suo testamento ha ordinato che lei fosse herede, signora e regina di Cipro, con il suo figliolo che da lei nascesse» («В своем завещании он (король — С. Б.) приказал, чтобы она (Катерина Корнаро — С. Б.) стала наследницей, госпожой и королевой Кипра, вместе с его сыном, которого она родит». (Boustmn F. Chronique... Р. 433).

У Жака II было два незаконнорожденных сына и две дочери, одна из которых, Карла, во время написания завещания была жива.

Boastronios G. Xpovi Kov Kwipou Р. 475—476.

«...il regno, per la medesima dispositione di Jacobo, si dovrebbe al pit’t prossimo della casa Lusignano». (Giorgio Denores. Discorso sopra l’isola di Cipro con le ragioni della vera successione in quell Regno / a cura di P. M. Kitromilides. Venezia, 2006. P. 70, 72).

Ambasciata straordinaria al sultano d’Egitto (1489–1490) / ed. F. Rossi. Venezia, 1988. Doc. 35. P. 109; Doc. 77. P. 154.

Ambasciata straordinaria... Doc. IX. P. 256-257.

Mas-LaUie L. Histoire... Vol. III. P. 442; Hill G., History of Cyprus. Vol. III. P. 821.

«... contento et ben universale de tutti li soi populi...» (Ambasciata straordinaria... Doc. XVI. P. 265).

Ambasciata straordinaria... Doc. XV. P. 262-263; XVI. P. 265; XVIII. P. 268.

Mas-LatrieL. Histoire... Vol. III. P.479; Ambasciata straordinaria... Doc. 139–140. P. 226-229.

Ambasciata straordinaria... Doc. 79, 87, 92, 99,102,116, 118,122,123, 139–140, doc, XXI, XXV, XXX.

«...nonresterete de oblignir l'intento et desyderio nostro» («не переставайте добиваться цели и желания нашего») (Ambasciata straordinaria... Doc. XVI. Р. 265; Doc. XV. Р. 262-263).

«1а qual cossa sopra tutte le alter nui desyderemo» (Ambasciata straordinaria... Doc. XV, P. 261-262; Doc. XVI. P. 265-266).

Mas-LatrieL. Histoire... Vol. III. P. 472.

Mas-Latrie L. Histoire... Vol. III. P. 478-481; Ambasciata straordinaria... Doc. 139–140. P. 226-229.

Ambasciata straordinaria... Doc. 77. P. 154.

Avalon D. The Mamluks and Naval Power: A Phase of the Struggle between Islam and Christian Europe // Medieval Ships and Warfare / ed. S. Rose. Ashgate, 2008. P. 223-234 (repr. from: Proceedings of the Israel Academy of Sciences and Humanities. 1965.1. P. 1–12); Edbury P. The Lusignan Kingdom of Cyprus and its Muslim Neighbours // Kyprus apo tin proistoria stous neoterous chronous. Nicosia, 1995. P. 240. Попытки современного исследователя В. Христидиса доказать обратное представляются предвзятыми и неубедительными. (Christides V. The Image of Cyprus in the Arabic Sources. Nicosia, 2006).

Бпизнюк С. В. 1489 г.: чей Кипр... 42-57.

«Τίμίоϛ Σταυρόϛ» — здесь и далее мы переводим как «Святой Крест», как принято в западноевропейской традиции. В православной русской традиции принято выражение «Честной Крест» (Воздвижение Честнаго и Животворящего Креста Господня).

Дословно Махера употребляет в отношении разбойников эпитеты: «хороший, добрый» и «хитрый, коварный». В русской традиции устоялись выражения «благоразумный разбойник» и «безумный разбойник», которые мы сочли возможным использовать в нашем переводе.

Махера ошибается. Священномученик Олимпий — один из 70 апостолов, сподвижник апостола Петра, пострадал в Риме при Нероне. Имя благоразумного разбойника в Евангелиях не называется и известно только из апокрифов, в которых звучит несколько по-разному. Наиболее употребимо имя Дисмас (Дизмас).

Махера не видит принципиальной разницы между двумя золотыми монетами: византийским перпером и венецианским дукатом, равно как и между номисмой и безантом, — с легкостью заменяя одно понятие другим. Для него, несомненно, были более понятны безант и дукат, как счетные еденицы, принятые в его время на Кипре.

Налог с жилища, с дыма.

Махера употребляет западноевропейское слово «dux», общепринятое в его время. На самом деле, имеется в виду византийский «деспот», управлявший Кипром как наместник императора.

Махера имеет в виду Исаака Комнина, объявившего о своей независимости от Константинополя в 1184 г. Упомянут также в § 20.

«что и сегодня действительно так». Текст в рукописях поврежден. Предложение явно не закончено, и мы передаем в данном случае скорее смысл, чем точный перевод. Дословно было бы: «которые, как и сегодня правда...».

Предложение не закончено. Текст рукописей поврежден.

Р. М. Доукинс восстанавливает данное предложение по хронике Д. Страмбальди. (Strambaldi D. Chronique de Chypre / Publ. par R. Mas-Latrie. Paris, 1893).

Махера имеет в виду восстание кипрского населения против тамплиеров 1091 г. Это становится очевидным из содержания следующего параграфа.

Махера имел слабое представление об Ордене тамплиеров и в данном случае передает лишь легенды об их богатствах, которые намного пережили сам Орден, и официальную версию запрета Ордена, о чем, как видно, хорошо помнили и в конце XIV в.

В данном случае Махера имеет в виду именно римского папу (πάπας). Слово легко перепутать с греческим παπάς, которое Махера также употребляет в данной главе, имея в виду простого священника.

В тексте «τΠ βιβλίον τΠς τάξις» — книга ордена, под которой Махера, несомненно, подразумевает статуты — основной закон Ордена.

Досл. — «καθαρούς» — чистых, незапятнанных.

Махера ошибается в дате начала Первого крестового похода. Имеется в виду, несомненно, 1096 г.

Балдуин I — граф Эдессы, король Иерусалима в 1110–1118 гг.

Балдуин II де Бурк — до 1118 г. — граф Эдессы, после смерти Балдуина I — король Иерусалимского королевства (1118–1131). Кузен короля Балдуина I. Умер в 1131 г.

Балдуин II не имел наследника мужского пола. Он выдал свою старшую дочь Мелисинду замуж за Фулька Анжуйского, который через свою жену стал иерусалимским королем (1131–1143).

Корона Иерусалимского королшевства от Фулька Анжуйского перешла к его несовершеннолетнему сыну Балдуину III (1143–1162). Регентом при нем стала его мать Мелисинда, которой удалось сосредоточить в своих руках всю полноту власти и удерживать ее вплоть до 1150 г., когда Балдуин III потребовал передачи власти ему и заставил его короновать. Его мать, однако, уступила ему север королевства с Тиром и Акрой, но оставила за собой Иерусалим и Наблус. Только после обяъвления войны матери ему удалось захватить столицу королевства. Тем не менее, Наблус он оставил за ней. Мелисинда умерла в 1161 г.

Амори (Амалрик) I — король Иерусалимского королевства в 1162–1174 гг.

Балдуин IV — король Иерусалимского королевства в 1174–1185 гг. Махера сильно ошибается с датой его смерти.

Гильом Монферратский, граф Яффы, — первый муж Сибиллы. Махера неверно называет его маркизом.

Балдуин V — сын Сибиллы от первого брака с Гильомом, сыном маркиза Монферратского, являлся королем Иерусалимского королевства с 1185 по 1186 г.

Брак Ги де Лузиньяна и Сибиллы состоялся в 1180 г. Королем-консортом Ги стал в 1186 г.

Король Англии Ричард Львиное Сердце и король Франции Филипп II Август.

Исаак Комнин провозгласил себя независимым от византийского императора правителем Кипра в 1184 г. Упомянут в § 9.

Махера ошибается. Ги де Лузиньян умер в 1194 г. Кроме того, Ги де Лузиньян до конца своих дней называл себя королем Иерусалима, но он никогда не был венчан короной Кипра. Первым королем Кипрского королевства стал его родной брат Амори, который получил также корону Иерусалима от своей жены Изабеллы, младшей дочери короля Амори I. Амори II, действительно, умер в 1205 г.

Ги де Лузиньян купил остров у братьев тамплиеров не без поддержки Ричарда Львиное Сердце уже после отвоевания Акры и смещения его с трона Иерусалимского королевства Конрадом Монферратским. См. подробно выше главу «От Ги де Лузиньяна — короля Иерусалима, до Генриха II — короля Кипра.»

Махера путает имена и называет Ги де Лузиньяна, основателя королевства, именем Гуго (ρΠ Οϋνγκε).

Поднятый вверх указательный палец — символ единого Бога.

Махере незнакомо слово фьеф. Дословно: «καβαλλάρους ψουμάτους» — рыцарей, кормящихся, обеспеченных хлебом.

Махера воспринимает Кипр как составную часть Иерусалимского королевства, корону которого носили Лузиньяны. См. подробнее выше: Глава «От Ги де Лузиньяна — короля Иерусалима, до Генриха II — короля Кипра».

Налогов.

«Ассизы Иерусалима и Кипра» — свод законов Латино-Иерусалимского королевства, который после основания королевства Кипр был полностью принят в государстве Лузиньянов. (Лучицкая С. II. Источниковедческие особенности «Иерусалимских ассиз» в медиевистике XIX–XX вв. // СВ. 1988. Т. 51. С, 153–166).

То же Махера говорит выше в § 27.

Древнее название: Тамассос ι lamassos. Tamasos). Впоследствии: Tamasia. У Махеры — Δαμασία.

Мнасон и Ираклид — святые, особенно почитаемые на Кипре. Мнасон — уроженец Кипра, сопровождал ап. Павла из Кесарии в Иерусалим, где разместил их в своем доме. Ираклид — уроженец Кипра, святценномученик, обращен в христианство ап. Павлом и св. Варнавой во время их пребывания на Кипре в 45 г. Рукоположен ап. Павлом епископом Тамасским.

Св. Лазарь — особенно почитаемый на Кипре святой. Прибыл на Кипр из Иерусалима и стал первым епископом Китиона.

Китион — место имеет множество названий: древняя Ларнака, Алики, Салины, Тузла. Кафедра греческого епископа всегда располагалась в названном месте и сохраняла древнее название «Китион».

Называя несколько имен, Махера, тем не менее, во всех случаях употребляет единственное число: «епископ». В данном случае мы сочли возможным исправить авторское единственное число на множественное, что представляется более логичным.

Св. Спиридон — уроженец Кипра (IV в.). Был епископом города Тримифунта (совр. деревня Тремефусья); находится в округе Ларнаки.

Махера употребляет именно это слова, подразумевая под «эллинами» язычников. После принятия христианства греки становятся для Махеры исключительно «ромеями».

Дословно: «копали землю и уходили туда» (ϋσγάψαν τΟν γΠν καΠ ϋμπϋκαν μϋσα).

Месария (Месаория) — долина к северу от Никосии. Расположена между Киренийским горным хребтом на севере и горами Троодос на юге. Киренийский хребет входит в горный массив Пентадактилос, протянувшийся вдоль северного побережья острова.

Пера расположена к юго-западу от Никосии около древней Тамасии (Тамасос).

Жан де Монфор — представитель знатной франкской семьи на Кипре, являлся маршалом Кипра и графом Эдессы. Умер в 1248 г., похоронен в Никосии.

Цистерцианское аббатство св. Марии Бельо, которое также называлось Нотр-Дам де Шамп и св. Иоанна де Монфора (Dawkins R. М. Vol. U. Р. 65).

Алайя или Алания — город на южном берегу Малой Азии. Франки называли этот город Канделоро.

Клавдия — деревня недалеко от Ларнаки.

Акротики — место, которое называет только Махера. Судя по его описаниям, это местность, располагавшаяся на полуострове Карпаси на северо-востоке острова. Во всяком случае, деревня св. Андроника Канакарийского действительно существовала на названном полуострове (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 65).

Св. Диомид жил в IV в. Был епископом Ледры (Никосии).

«φυσϋσεν» — от глагола «φυσΡ» (дуть, раздувать, навевать).

χλίοντα, Πγιος Λίονδις — находится на побережье между Пафосом и Куклией.

ϋγιοι Φανέντες.

В горах Троодос в долине Маратасса находится известнейший на Кипре православный монастырь Киккос (Кикко), в котором хранится чудотворная икона Божьей Матери.

Σιατίκαν — ишиас, ишиалгия — невралгия седалищного нерва.

Монастырь Трикуккии находится у северного подножья гор Троодос около Пендулы.

Т.е. императора Константинополя.

Монастырь Енклистра (Енгаистра) расположен в диоцезе Пафоса.

О церкви св. Креста шла речь в § 8.

Имеется в виду крест в Тогни, о котором Махера рассказывает в § § 67-75.

В оксфордской рукописи: «все они (церкви, в которых хранились названные кресты — С. Б.) были построены св. Еленой, и она воздвигла их и Животворящие кресты». В равенноской рукописи текст оксфордской фактически повторяется с единственным отличием: «и воздвигла Животворящий крест». Последнее употреблено в единственном числе (Р. 88)

Менико — небольшая деревня около Акаки в районе Морфу.

Так Махера называет Пьера I Лузиньяна (1359–1369).

В тексте не уточняется, о каком именно короле Гуго идет речь. Однако известно о чрезвычайном ущербе, нанесенном саранчой сельскому хозяйству острова во время правления Гуго IV Лузиньяна. Кроме того, под упомянутым в тексте патриархом Антиохийским Игнатием, вероятно, подразумевается патриарх Игнатий II, чье служение приходится на 1340-е годы и совпадает с временем правления короля по имени Гуго IV.

Гуго I Лузиньян (1205–1218). Дата смерти в 1219 г., приводимая Махерой, ошибочна.

Алиса Иерусалимская-Шампанская, дочь королевы Иерусалима Изабеллы и Генриха Шампанского. Являлась графиней Яффы в 1205–1209 г. Была замужем трижды. Первый раз вышла замуж в 1208 г. за короля Кипра Гуго I Лузиньяна и стала королевой Кипра. От брака родился наследник трона, будущий король Кипра Генрих I Лузиньян. В 1218 г. — регент Кипра при малолетнем сыне Генрихе. В 1225 г. вышла замуж во второй раз за Бозмунда V Антиохийского. Брак был расторгнут в 1227 г. В 1240/1241 г. был заключен ее третий брак с Раулем де Суассоном. В 1244 г. она являлась регентом Иерусалимского королевства (Rudt de Collenberg W. H. Bes Busignan de Chypre... P. 97).

Махера ошибается в датах. Он явно имеет в виду так называемые «Лангобардские войны», когда германский имератор Фридрих II Гогенштауфен предъявил претензии на Кипр и был разбит Ибелинами, состоявшими в родственных отношениях с Алисой Иерусалимской-Шампанской, в битве при Агриде (Агирде) в 1232 г. См. подробнее главу: «От Ги де Лузиньяна — короля Иерусалима, до Генриха II — короля Кипра».

Генрих I Лузиньян (1218–1253).

Генрих I Лузиньян был женат третьим браком на Плезанс Антиохийской, дочери Боэмунда V Антиохийского и Лучии дей Конти ди Сеньи. Брак был заключен в 1250 г.

Гуго II Лузиньян (1253–1267)

Гуго III Антиохийский-Лузиньян (1267–1284), сын Гуго Антиохийского и Изабеллы Лузиньян. Вступив на трон, взял фамилию матери.

На самом деле был коронован Жан I (1284–1285). Чуть ниже Махера правильно называет имя короля, наследовавшего трон после Гуго III. Скорее всего, в венецианской рукописи присутствует ошибка переписчика. В оксфордской и равеннской (Р. 89) рукописях вообще нет упоминания о недолгом правлении короля Жана I. Рассказчик сразу переходит к правлению Генриха II (1285–1324).

Генрихи Лузиньян (1285–1324).

О начале строительства стен Никосии сообщает оксфордская и равеннская (Р. 89) рукописи.

Западноевропейские термины, которые мы используем в переводе и которые соответсвуют историческим реалиям, незнакомы греческому автору: барон, вассал, держатель и т.п. Махера употребляет слова описательные, но более понятные для греко-византийского восприятия латинской иерархии: господа (αϋθέντες), имеющие продовольственную (ψουμάτοι, доел, хлеб — от греч. τό ψωμί) или денежную ренту (σορδάτοι — от лат. solidus).

Жак де Моле находился в Лимассоле, где была штаб-квартира тамплиеров на Кипре.

Дословно: «скандал».

Балиан Ибелин, коннетабль, был дядей Генриха II и братом его матери Изабеллы Ибелин (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 74).

Флорио Бустрон говорит, что этот Гуго Ибелин приходился дядей Балиану Ибелину, принцу Галилейскому (Boustron К. Chronique... Р. 138; Dawkins R. М. Vol. II. Р. 74).

Махера говорит о Балдуине IV, страдавшем лепрозом.

Дословно: «правителя» (κουβερνουρής).

Дословно «мастерами» (τος μαστόρους). В данном случае мы согласны с Р. М. Доукинсом, что в названном контексте речь идет о военных чинах, подчиненных капитану (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 76).

Здесь и в § 56 Махера ошибается. Речь идет о Великом магистре тамплиеров Жаке де Моле, которого он называет в § 47.

Махера в данном случае называет цифру, которая соответствует количеству греческих епископов на Кипре до 1220. Согласно договорам 1220 и 1222 гг., заключенных Римской курией с кипрской православной церковью, на Кипре была аннулирована должность греческого архиепископа, а количество греческих православных епископов уменьшено с четырнадцати до четырех, как у латинян. Латинских епископов было три: Пафоса, Лимассола и Фамагусты. Кафедру Никосии занимал латинский архиепископ. Резиденции православных епископов были выведены за пределы больших городов, в удаленные районы: Солеа, Карпаси, Арсиной и Лефкару. Административно они были подчинены иерархам латинской церкви: архиепископу Никосии и епископам Лимассола, Пафоса и Фамагусты.

Т.е. в Высшей палате, председателем которой, согласно «Ассизам», был король.

Дословно: «государства» (от лат. «status», τΠ στάον).

Гуго был сыном Ги де Лузиньяна, брата Генриха II. Ги был коннетаблем Кипра. Умер в 1302/1303 гг.

Маргарита Антиохийская — сестра короля Гуго III Лузиньяна по материнской линии и тетя Генриха II. Единственная дочь Изабеллы Лузиньян и Генриха Антиохийского. Была замужем за Жаном де Монфором, сеньором Тира и Торона (умер в 1283 г.). После потери латинянами Иерусалимского королевства в 1291 г. прибыла на Кипр и оставалась на острове до своей стерти. Умерла в 1308 г. и похоронена в Никосии (Rudt de Collenberg W. H. Les Lusignan... P. 106–107).

Филипп де Монфор был братом Жана де Монфора, мужа Маргариты Антиохийской.

Туркополы — легковооруженные всадники, набиравшиеся из местного населения. Как правило, туркополы были сирийцами по происхождению. По социальному положению были значительно ниже кипрской знати, но им, как и рыцарям, за службу предполагалась раздача фьефов. (Близнюк С. В. Мир торговли... С. 146).

Филипп д'Ибелин — брат матери Генриха II Изабеллы.

Р. М. Доукинс вслед за Л. де Мас-Латри указывает на ошибку Махеры и считает, что в данном случае должно быть имя Жана де Дампьера, кузена короля. Издатель и переводчик хроники исправляет имя в переводе (Dawkins R. М. Vol. I. Р. 57; Vol. II. Р 77). Мы сочли необходимым оставить в переводе имя, употребленное Махерой, без изменения.

Mancami (Strambaldi D. Clironique... P. 24); Malguamito Qimadi F. Chronique... P. 252; Boustron F. Clironique... P. 140).

Έγκάντικορ τε Πεσάν. Махера явно сильно искажает имя. Страмбальди называет в данном случае Encante de Cortespessa (Strambaldi D. Clrronique... P. 24).

Деревня в двух милях к югу от Никосии, в которой находился королевский замок.

Скорее всего речь идет о Хетуме II, который был сыном короля Армении Левона II. Сестра Генриха II и Амори Маргарита была замужем за Торосом Армянским, являвшимся королем Армении в 1293–1294 гг. Хетум был братом Тороса. Сестра Хетума II Изабелла была замужем за Амори Лузиньяном, узурпатором. Следовательно, Хетум доводился свояком Генригу II и Амори Кипрским. (Rudt de Collenberg W. H. Tes Tusignan... P. 116–117).

Вероятно, Махера, повторяя одну фразу дважды, хочет подчеркнуть, что Хетум, сеньор Корхигоса, посеял, с его точки зрения, раздор в королевской семье в Армении, а потом и на Кипре между Генрихом II и Амори.

Махера ошибается. У Амори Лузиньяна действительно была дочь по имени Мария, которая в 1315 г. вышла замуж за Хайме II, короля Арагонского. Женой Мануила Кантакузина, второго сына императора Византии Иоанна Кантакузина и деспота Морей, стала внучка Амори Лузиньяна Маргарита, являвшаяся дочерью Константина III Армянского и сестрой Левона VI Армянского (Rndtde Collenberg W. Н. Les Lusignan... P. 115; Dawkins R. M. Vol. II. P. 81).

Махера имеет в виду жену Генриха II Лузиньяна Констанцию Арагонскую и Сицилийскую, дочь Фридриха, короля Сицилии, и Элеоноры Анжу-Неаполитанской. Ее брак с Генрихом II состоялся в 1317 г. Их брак был бездетным. После смерти мужа она вернулась на Сицилию в 1326 г., а потом вышла замуж за Левона V, короля Армении.

Монастырь св. Доминика являлся усыпальницей королей династии Лузиньянов. Находился в западной части Никосии, недалеко от ворот св. Доминика, которые теперь называются воротами Пафоса. Был разрушен венецианцами в 1567 г. для строительства новых фортификаций города (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 82-83).

Венецианская и Оксфордская рукописи указывают разные даты: 1357 и 1325 гг. Датировка Оксфордской рукописи представляется предпочтительнее. Сравнительно недавно найденная в Равенне новая рукопись Махеры также датирует это событие 1325 г. (Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου... / Μ. 1 Ιιε.ρής. Α. Νικολάου-Κ. Πνναρη. Nicosia, 2003).

Махера только начинает свой рассказ и явно связывает событие с первыми действиями Гуго как короля. Кроме того, из хроник Ф. Амади и Ф. Бустрона известно об обвинениях изменников Генриха II новым королем Гуго IV через год после его вступления на престол. Согласно Ф. Амади и Ф. Бустрону, по решению Гуго IV и его Совета все противники Генриха II, которые собрались в Кормакитии, были осуждены как «изменники и предатели веры», лишены феодов, имущества и права наследства. Однако о массовых казнях речь не идет. Ф. Амади называет точную дату состоявшегося суда: 3 июня 1325 г. (Amadi F. Chronique... Р. 403; Bustron F. Chronique... P. 254). P. M. Доукинс полагает, что казни были частью состоявшегося процесса. (Machairas Г.; Dawkins R. М. Vol. II. Р. 83).

В оксфордской рукописи даны несколько иные цифры. Однако, согласно им, также не набирается 100 человек: «... в столице — 18 человек, в Фамагусте — 8, в Кирении — 8, в Пафосе и Лимассоле — 7, в Карпаси — 20». Р. М. Доукинс в своем переводе прибавляет к ним еще 7 человек из Кормакитии (Machairas L. Recital... § 64. Р. 61)

Литания (лития) — litania, λιτανεία от др. греч. λιτή; (просьба, мольба, молитва) — молитва с многократно повторяющимися воззваниями верующих к Христу, Деве Марии, всем Святым и т. п., читаемая во время торжественных религиозных процессий или в храме в сочетании с мессой или другим богослужением. В православной церкви литания совершается в случае общественных бедствий, обычно вне храма, соединяясь с молебном и крестным ходом. (Полный православный богословский энциклопедический словарь. М., 1992. Т. II. С. 1527).

О чудесах св. Креста и Креста Благоразумного разбойника рассказывают практически все паломники XII–XVI вв., побывавшие на Кипре. Места нахождения реликвий: монастырь св. Креста в Ставровуни и церковь в Тогни (Тохни), — всегда являлись особыми местами поклонения. Считается, что церковь в Тогни была основана самой св. Еленой. См. также начало хроники, где Махера повествует о паломничесве св. Елены в Святую Землю (Machairas L. Recital... §§ 4-8).

«ζοίοποικσν ξύλον». У Махеры слово «το ξύλον» имеет широкое значение. Он употребляет его всегда, когда что-то сделано из дерева, Например, корабль, о котором речь идет чуть ниже, так же будет обозначаться названным словом.

Рожковое дерево — цератоний, семейство бобовых; плоды с большим содержанием сахара. Плоды рожкового дерева активно вывозились иностранными купцами с Кипра в Европу, являлись одним из основных экспортных товаров королевства Лузиньянов и были настоящей достопримечательностью острова, о которой повествуют многие средневековые путешественники. Относились к категории специй. (Близнюк С. В. Мир торговли... С. 103–109).

О разграблении сарацинами церкви св. Креста в Ставровуни после битвы при Кирокитии 1426 г. Махера снова рассказывает в § 695.

Махера употребляет термин «эллин» в противовес современному ему «ромей», но никогда не называет своих соотечественников греками, как это делали латинские авторы. т.е. Махера четко разделяет язычников древних греков и христиан ромеев, как это было принято в византийской историографии.

«τΠ κανούνιν» — венецианское «саппоне», досл. «пушка». На Кипре означало также: передвижная печь, обогреватель. — Γιαγκουλλής К. Г. Μικρός ερμηνευτικός και ετυμολογιός θησυρός της Κηριακής διαλέκτου: (απο το δέκατο τρίτο αιώνα μέχρι σήμερα). Λευκοσία, 1997.

Вероятно, имеются в виду серебряные накладки или оклад, которыми был украшен крест.

«μΠ τΠν ζαμμΠν» — Леонтий Махера употребляет это слово единственный раз. По смыслу его вполне можно перевести как «щипцы», как предлагает Р. М. Доукинс. Однако этимология этого слова неясна. Д. Страмбальди перевел это слово венецианским «тоссаог» (StrambaldiD. Clironique... Р. 30), что словарь Boerio толкует как: «пгосаог da naso», «moccichino» — носовой платок. В хронике Махеры названный перевод мало соответствует контексту. Однако в кипрском диалекте многие слова, начинающиеся с «ζ», имели в греческом языке «γ». В таком случае, указанное слово вполне могло произойти от «γάμπα» (нога). Т.е. Махера явно имеет в виду некое приспособление, похожее на ногу. В русском быту это скорее всего была бы кочерга.

Монастырь Махера находится в горах Троодос, приблизительно в 30 км юго-западнее Никосии. Какое отношение фамилия Махеры имеет к этому месту, неясно.

Дословно «заболел».

В венецианской рукописи текст менее четкий: «...жена короля Гуго, у которой отнялся язык после монастыря Махеры...»

С точки зрения Р. М. Доукинса, имеется в виду Мария Ибелин. Все последователи Махеры: Страмбальди, Амади, Бустрон, — называют приблизительно одно и то же имя: de Blis, de Blessa, de Blesia. Из текста Махеры очевидно, что названная им дама приходится тетей жене Гуго IV Лу зиньяна, который в указанный период был женат вторым браком на Алисе Ибелин, дочери Ги д’Ибелина. Последний, действительно, имел сестру Марию. Еще Л. Мас-Латри в комментариях к изданию хроники Страмбальди высказал предположение, что «de Blis» является искаженным написанием d'lbelin (Stmmbaldi D. Chronique... P. 31). С точкой зрения Л. Мас-Латри полностью согласен Р. М. Доукинс (Dawkins R.M.. Vol. II. Р. 86-87). Однако такой комментарий кажется более, чем странным. Во-первых, род Ибелинов — один из самых известных на Востоке. Все авторы, включая Махеру, хорошо знают эту фамилию и пишут ее всегда правильно. Во-вторых, на Кипре известна знатная франкская фамилия Плесси (Plessie). В хронике Махеры мы находим несколько ее представителей. Перепутать одну семью с другой и, тем более, исказить фамилию Ибелин до получения другой, существующей в том же королевстве, не представляется возможным.

Церковь св. Дометия находится в полутора километрах к западу от Никосии (Dawkins R. М. Vol. II. Р 87). Махера упоминает о кипрском архиепископе св. Дометни в § 30.

В тексте Махера употребляет французское слово «саvаlierе», чем подчеркивает ее знатное франкское происхождение.

«καβαλλαρϋα» — Под «знатной дамой» Махера явно имеет в виду жену Гуго IV, королеву Кипра Алису.

«Σταυρός Φανερτομένος» — досл. «Крест Возвещающий». В православной традиции слово обычно не переводится.

Патриарх Игнатий II занял Антиохийский патриарший престол в 1342 г. Умер на Кипре в 1353 г. (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 72).

У короля Гуго IV от первого брака с Марией Ибелин был единственный сын Ги, от второго брака с Алисой Ибелин — пять сыновей и три дочери: Пьер, Жан, Жак, Томас, Перро, Эшив, Маргарита, Изабелла.

Ферран, инфант Майорки, сын инфанта Феррана де Майорка и Изабеллы Ибелин. Брак с Эшив де Лузиньян (1325–1363) был заключен в 1339 г. Однако отношения Феррана с тестем не сложились. Гуго IV поддерживал доминиканцев, а его зять — францисканцев. В конце концов, Ферран с женой решили покинуть Кипр, но она была возвращена отцом и оставлена на острове. Умерла на Кипре во время чумы в 1363 г. Он возвратился в Европу и умер в Монпелье в 1345 или 1347 гг. (Rudt de Collenberg W. H. Ees Eusignan de Chypre. P. 136–137).

В тексте имя сильно искажено — «τε Ко ντζες».

Нам неизвестно это место. Р. М. Доукинс предполагает, что это место находилось недалеко от Фамагусты (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 87).

Дословно: «был в совете (сговоре) с моими сыновьями...»

Вероятно, Махера имеет в виду безанты, но на византийский манер называет денежную единицу номисмой.

Кардзия — медная монета. Один безант = 24 кардзии.

Элоиза де Брунсвик, на самом деде, являлась падчерицей Алисы Ибелин, жены Гуго IV. После смерти Гуго IV Алиса вышла замуж за Филиппа де Брунсвика. От первого брака у него была дочь Элоиза, о которой и упоминает Махера. т.е. хронист передает степень родства более позднего, не современного описываемым событиям, времени.

В данном случае Махера сильно забегает вперед. Гуго IV умер в 1359 г. через много лет после этого события.

Дословно «ожидал» (γδέχετον).

Πράχτορας — более правильный перевод «сборщик налогов». Таковые, естественно, были в Кипрском королевстве и играли важную роль в наполнении кипрской казны. Однако кажется странным, что Махера называет должность коллектора в ряду самых высоких должностей. Последний находился в прямом подчинении казначея королевства. Поэтому нам кажется логичным перевод «казначей». Как представляется, именно эту должность имеет в виду хронист.

Пьер I Лузиньян — сын Гуго IV и Алисы Ибелин, король Кипра в 1359–1369 гг. Согласно гл. 86, Пьер I был коронован в 1358 г., когда его отец был еще жив. Дата, указанная Махерой в гл. 90, является датой его вступления на престол.

Р. М. Доукинс, ссылаясь на Дю Канжа «Les families d'Outremer de Du Cange» (P. 334), считает, что в действительности это был Ги де Жиблет, хотя все три известные рукописи Махеры называют его Ги д'Ибелин (Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Παράλληλη διπλωατική έκδοση των χειρογράφων / Μ. Πιερής, Α. Νικολάου-ΚΠνναρη. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XPVIII. Nicosia, 2003. Ρ. 112). Путаница между фамилиями Жиблет и Ибелин, с точки зрения исследователя, типична, например, для Этьена де Лузиньяна (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 89). В связи с этим исследователь считает возможным исправить в переводе имя «Ибелин» на «Жиблет» (Dawkins R. М. Vol. I. Р. 81). Однако Махера говорит, что Ги был братом сеньора Арсуфа. Этим последним был представитель рода Ибелинов Филипп Ибелин. Из этого можно заключить, что Махера в данном случае не допускает ошибки, и мы сочли необходимым оставить в переводе вариант, данный автором хроники.

Кафедральный собор в Никосии, в котором проходило венчание Лузиньянов кипрской короной.

Фамагуста — город-порт на восточном побережье Кипра, имевший особый юридический статус. Короли Кипра претендовали на законное право носить корону Иерусалима. После потери латинянами Иерусалима в 1187 г. венчание иерусалимской короной проходило в Тире. После падения Акры в 1291 г. должности и титулы Иерусалимского королевства были перенесены на Кипр. Фамагуста, как наиболее близко расположенный к Сирии город, стала олицетворением Иерусалима, его приемницей и символом. Фамагуста теоретически стала столицей Иерусалимского королевства. Именно в Фамагусте в самом крупном и великолепном в Латинской Романии соборе св. Николая венчались иерусалимской короной все кипрские короли, начиная с Гуго IV. См. подробнее главу II пособия «От Ги де Лузиньяна — короля Иерусалима, до Генриха II — короля Иерусалима и Кипра», а также: Близнюк С. В. Неизвестный венецианский документ... С. 191–193; Она же. Мир торговли и политики... С. 74-76.

После падения Акры в 1291 г. папской курией были изданы строжайшие запреты на торговлю с мамлюками. Кипрское купечество сирийского, армянского, греческого происхождения данным запретам не подчинялось и имело возможность доставлять на остров товары с Востока. Кипрский порт Фамагуста становится одним из важнейших рынков в регионе. Поскольку попытки наложить эмбарго на торговлю с мамлюками оказались неэффективными, невыгодными гш для европейского купечества, ни для кипрской короны, ни для самой папской курии, уже в начале XIV в. вводится запрет на экспорт в Сирию и Египет только стратегически важных товаров, необходимых для оснащения армии: железа, оружия, лошадей, строевого леса, рабов, смолы, продовольствия. (Бпизнюк С. В. Мир торговли и политики... С. 50-51,72-77).

Конфликт между венецианцами и генуэзцами, произошедший во время коронации Пьера II в Фамагусте в 1372 г., стал началом кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., закончившейся для Кипра потерей Фамагусты, запретом для киприотов принимать иностранное купечество в других портах острова, чрезвычайными внешними долгами, парализованностью международной торговли на острове, следовательно, значительным сокращением доходов кипрской казны. Близнюк С. В. От праздника к войне // ВВ. 68 (93). 2009. С. 91–107).

Дословно: «сели вниз».

Эти камни производили на средневекового человека особенно сильное впечатление; их сияние казалось загадочным, почти мистическим. Еще Исидор Севильский высказывал мнение, что карбункулы — это камни, сияющие особым светом, «словно горящие угли». О том же неповторимом ярко красном ослепительном сиянии этих камней говорит Жак де Витри (Historia Hierosolomitana // Gesta Dei per Francos. Hannover, 1611. oil. 89; The Flistory of Jerusalem by Jacqires de Vitry / Transl. by A. Stewart. London, 1896. Ch. 89; Dawkins R. M Vol. П. P. 92).

Серафий или ксерафий — золотая монета. Имела хождение в Индии. На Кипр слово пришло через арабский язык и обозначало золотой динар. (Dawkins R. М. Vol. IIP. 93).

Греки называют эту церковь «Св. Георгия в изгнании». Об этой несториан-ской церкви см: Enlar С. L'art gothique... Р. 356.

Дословно «корсаром».

§ 97-99 в оксфордской и равеннской рукописях расположены в другой части сочинения Махеры, повествующей о времени правления Жака I Лузиньяна, что более логично и согласуется с содержанием хроники.

Король Кипра Жак I Лузиньян (1382–1398). После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., будучи коннетаблем Иерусалима, оказался заложником Генуи вместе с принцем Антиохийским и коннетаблем Кипра Жаном де Лузиньяном. После подписания договора между Кипром и Генуей от 19 февраля 1383 г. о его освобождении получил возможность вернуться на Кипр. В 1385 г. был венчан коронами Иерусалима и Кипра в соборе св. Софии в Никосии (Machairas L. Recital... § 613; Strambcddi D. Chronique... P. 256-257; Amadi F. Chronique... P. 492\Boustron F. Chronique... P. 351,LibriComm, Reg. III. P. 183. no. 244;HillG. History of Cyprus. Vol. II. P. 433—435). Его сын Янус вернулся на Кипр только в октябре 1392 г. после того, как киприоты заплатили огромный выкуп за его освобождение.

Жак, граф Триполи, сын принца Антиохийского Жана. Последний был братом королей Пьера I и Жака I Лузиньянов.

Литии — прямые вассалы короля, которому они приносили особый оммаж верности. Обладали крупными богатствами, публично-правовыми прерогативами, юридическими привилегиями. В феодальной иерархии Иерусалимского и Кипрского королевств следовали за баронами и крупными сеньорами. Входили в королевский совет и составляли элиту кипрской знати.

Имя чрезвычайно сильно искажено, что приводило к различным толкованиям и непониманию еще первыми переводчиками хроники. Страмбальди передает имя как Ugo Nimbe (StrambaldiD. Chronique... P. 39). Л. Мас-Латри впервые дает правильное имя «Ommebon de Mantua». P. M. Доу-кинс и H. Иорга предпочли итальянский вариант фамилии, что, на наш взгляд, оправдано (DawkinsR. М. Vol. II. Р. 94; Jorga N. Philippe de Mezieres, 1327–1405, et la croisade au XlVe siecle. Paris, 1896. Repr. London, 1973. P. 103. No. 4).

Пьетро Малочелло, гражданин Генуи, находился на Кипре по торговым делам. Вошел в доверие к королю Пьеру I и пользовался его благорасположением, особенно после 1363 г. Из генуэзских источников известно, что король даже устраивал в его честь пиршества. В источниках его называют «nobilis» и «miles» (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 94).

Элеонора Арагонская, дочь Педро Арагонского, четвертого сына Хайме II Арагонского, была второй женой Пьера I Лузиньяна. Его первый женой была Эшив де Монфор. Первый брак был бездетным. Элеонора умерла в 1417 г. в Барселоне через 37 лет после того, как вынуждена была покинуть остров Кипр, будучи причастной к убийству своего мужа Пьера I Лузиньяна в 1369 г.

Амади и Ф. Бустрон считали, что это был Жан де Сюр (Amadi К Chronique... 410; Boustron F. Chronique... P. 258).

Скорее всего легат продолжал находиться на острове, потому что в апреле следующего года он короновал Пьера I в Фамагусте (§ 104).

Помазание при конфирмации вытирали тонкой тканью из хлопка.

Гуго IV Лузиньян.

Махера называет этого человека генуэзцем. Между тем идентифицировать названную фамилию сложно. Автор также упоминает фамилию Кармес и Кармагин. По всей вероятности, это одно и то же лицо. Скорее всего этот человек был «белым генуэзцем», сирийцем по происхождению, (о «белых генуэзцах»: Machaims L. Recital... § 154, 375; Близнюк С. В. Мир торговли и политики... С. 147–150).В 1924 г. на Кипре в Каза Пифани была найдена надгробная плита, на которой упоминается имя Martin Carmoun (Kypriaka Chronika. III. R 118–125). Исследователи указывают на связь последнего с именами, упомянутыми Махерой, и отмечают сирийское происхождение имени. Что кажется очень правдоподобным. Однако в кипрской истории появляются представители известного генуэзского рода Carmadino в качестве свидетелей при заключении дипломатических договоров между Генуей и Кипром: 1329 и 1374 гг. (Mas-Latrie L. Histoire... II. Р. 158; Dawkins R. М. Vol. II. Р. 95).

Педро IV Арагонский (1336–1387). Кузен жены Пьера I Лузиньяна Элеоноры.

Гуго IV Лузиньяна.

Подобное соглашение действительно имело место и было подписано в 1328 г. при заключении брака между сыном Гуго IV Лузиньяна Ги и Марией, дочерью Людовика I Бурбона, названного Махерой Валуа. В 1343 г. от этого брака родился сын Гуго, который, согласно договору являлся наследником престола. В 1346 г., а не в 1343 как часто полагают, умер его отец Ги де Лу зиньян (Clement VI. Lettres patentee et curiales... No. 422-423). После многочисленных просьб со стороны папы, короля Франции и родственников Мария Бурбон получила возможность покинуть Кипр. В 1347 г. она вновь вышла замуж за Роберта Тарентского, титулованного императора Константинополя. В результате Мария стала принцессой Тарентской, Ахейской, деспотиссой Романии, императрицей Константинополя и графиней Кефалонии. Король Франции (Иоанн II, 1350–1364), названный Махерой кузеном принца Галилейского Гуго, на самом деле был его троюродным братом. Оба были праправнуками Людовика Святого (Tronbat О. Га France et le Royaume de Chypre... P. 3-21).

По другой версии «бароны и рыцари».

Махера на арабский манер называет Эдессу Рухой. Название «Руха» постоянно встречается в хронике Эдессы. Происходит от арабского Ar-Ruha. У Фульхерия Шартрского сказано следующее: «... город Эдесса, который является Ротазией... который греки, а также армяне называют Эдессой, а сирийцы, которые проживают в нем и в округе, Ротазией (Rothasia)». (Hist. Hierosol. I, ch. XIV, 5.) Титул «графов Рухи» имел род Гринье из Морфу (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 100). Далее везде в тексте мы будем заменять авторское «граф Рухас» на граф Эдессы.

Томас де Монтолиф был аудитором Кипра при Гуго IV, Пьере I и Пьере II.

Мария де Морфу, дочь Жана де Морфу, была помолвлена с принцем Галилеи Гуго де Лузиньяном в 1360 г.

Возможна также транскрипция «Frare». (Miller, Sathas. Р. 61). Trari — транскрипция Р. М. Доукинса (I. Р. 97).

Киприоты удерживали Корхигос, город-крепость на малоазиатском побережье, с 1361 по 1448 г.

Имеется в виду Киликийская Армения.

Сис — столица Киликийской (Малой) Армении.

Судя по всему Махера имеет в виду некое величественное сооружение, которое он называет «Пиллас».

Король Киликийской Армении, бежавший во Францию, — Левон VI. Взошел на трон в 1373 г. В 1393 г. умер в Париже. История, о которой рассказывает Махера, относится к правлению короля Левона V (1320–1342).

Подразумеваются родственные связи с домом Лузиньянов. Кузен Гуго IV Лу-зиньяна Ги стал королем Киликийской Армении в 1343 г., когда был убит его брат Жан, и правил до 1347 г. Оба Ги и Жан являлись внуками короля Кипра Гуго III Лузиньяна. Ги был сыном сеньора Тира Амори, а Гуго IV — сыном брата Амори, Ги, коннетабля Кипра.

В рукописи 1359 г. Но если начинать год с 1 января, то эта дата соответствует 1360 г. Оксфордская и равеннская рукописи, а также Д. Страмбальди называют 1361 г. Причем Страмбальди отмечает, что послов отправили женщины (ledomie) KopxHroca. (Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Р. 123 \ Strambaldi D. Chronique... Р. 43; Dawkins R. M. Vol. II. P. 98).

Смирна была отвоевана у турок-сельджуков силами «Священной Лиги» в 1344 г. и находилась в руках христиан до 1402 г., когда рыцари Родоса, оставшиеся к этому времени единственными защитниками города, были изгнаны из него Тимуром и татарами. В 1357 г. между участниками «Священной лиги» было заключено соглашение, по которому каждая из сторон должна была содержать в течение 5 лет по 2 галеры для защиты Смирны. Именно об этих галерах упоминает Леонтий Махера. См. подробно главу «Гуго IV Лузиньян...»

По поводу имени этого человека в источниках имеются значительные разночтения. Махера называет его Роберто де Луза; Ф. Бустрон Roberto Tolosan (Boustron F. Clironique... P. 259); Ф. Амади — Roberto Tulassan, но в примечании Мас-Латри указывает Лузиньян (Amadi К. Clironique... Р. 410); Страмбальди — Roberto de Lusugnan (Strambaldi D. Clironique... P. 44). P. M. Доукинс переводит его имя как Роберт де Лузиньян (Vol. I. Р. 101). Все тексты, кроме Оксфордской рукописи, называют его английским рыцарем. Трудно найти убедительные объяснения этого факта. Наиболее вероятной представляется версия, что он был рыцарем Ордена Госпитальеров Родоса и принадлежал к «английскому языку», поскольку происходил из Пуату — области, находившейся в руках Плантагенетов (Stubbs W. The Medieval Kingdom of Cyprus mid Armenia. Oxford, 1878. (Repr.: Stubbs W. Seventeen hectares on the Study of Medieval and Moden History. Oxford, 1887. P. 193; Jorga N. Philippe de Mezieres... P. 124;DawkinsR. M. Vol. II. P. 98-99).

В Венецианской рукописи «Кирении», что скорее всего является ошибочным прочтением аббревиатуры (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 99).

Моновгат — небольшая крепость (Мановгат Кале), расположенная на реке с тем же названием, которая впадает в залив Атталии (Adalia, Satalia), приблизительно между Атгалией и Алайей (Канделоро).

Амади называет здесь имя Великого магистра — Рожер де Пин (Rugier de Pin), и имя адмирала Родоса Жана Фортена (Amadi К Chronique... Р. 411). Ф. Бустрон называет последнего Жан Форбин (Boustron F. Chronique... Р. 259).

Простой подсчет показывает, что кораблей было 120, а не 119. В тексте рукописи содержится ошибка.

Сеньором Арсуфа был Филипп Ибелин.

Жак Ибелин — сын Балиана Ибелина, принца Галилеи, и Алисы, дочери короля Кипра Гуго III. Жак также имел титул принца Галилеи и сеньора Тивериады.

Адмиралом Кипра был не кто иной, как Жан де Сюр. Вероятно, Р. Мас-Латри справедливо в издании хроники Д. Страмбальди в данном случае добавляет к авторскому тексту (был): Жан де Сюр..., который был адмиралом... (Strambaldi D. Clironique... Р. 45; Dawkins R. М. Vol. II. Р. 100).

Жан де Лузиньян, принц Антиохии.

Филипп де Брунсвик был тестем короля Жака I Лузиньяна, женатого на его дочери Элоизе.

Далее Махера не всегда добавляет «на другую» галею, а просто перечисляет имена капитанов галей.

Возможна ошибка в имени «Висконти», т. к. тексты рукописей сильно повреждены. Доукинс восстанавливает фамилию Висконти скорее по хронике Д. Страмбальди: «Figliolo de ser Thomaso Visconte in altra» (Dawkins R. M. Vol. II. P. 100).

Кивидис — деревня на юге Кипра между Куклией и Акротири.

Милос — точное местоположение этого кипрского порта или бухтынеизвест-но. Возможно, находился на юго-западном побережье острова.

Киприоты называли Турцией всю Малую Азию.

Оксфордская и равеннская рукописи, а также Страмбальди говорят, что город был взят утром (τΠ πωρνό; la matina) (Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Ρ. 121; Dawkins R.Μ Vol. II. Ρ. 103).

Така, Теке — эмират, центром которого была Атталия, более известный киприотам как Таккас. Теке Бей сначала был местным правителем сельджукского султана; затем была провозглашена независимость. Теке Бей Махеры является четвертым эмиром (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 103).

Т.е. баронов, которых Махера называет на греческий манер «архонтами».

Дословно «знаки» (τΠ σημαδία).

Судя по всему, это место недалеко от Алайи.

Тафоресса (тафорея, тафора) — транспортный корабль, предназначенный для перевозки крупных и тяжелых грузов, в частности лошадей и артиллерии.

Сатия — легкий быстроходный весельный корабль по размеру меньший, чем галера. В XVI в. так назвался парусный трехмачтовый корабль.

Фарасс — от арабского «farash» — слуга в доме. Крестоносцы заимствовали слово непосредственно у сарацин. Махера называет этим словом постельничего короля.

Иннокентий VI (1352–1362). Пьер I прибыл в Авиньон не ранее конца марта 1363 г., когда папой был уже Урбан V, и покинул его в конце мая того же года. Здесь Махера допускает фактическую ошибку. Однако чуть ниже, в § 136, совершенно точно передает ход событий и говорит, что кипрский король прибыл в Авиньон уже при Урбане V. В Рим Пьер I впервые прибыл только в 1368 г. уже после завоевания Александрии.

Гриппария (гриппа) — небольшой одномачтовый, вытянутый в длину торговый корабль.

Должна была находиться на побережье Малой Азии. Р. М. Доукинс предполагает, что возможно это древний Коракесион, располагавшийся недалеко от Алайи (Dawkins R. M. Vol. II. Р. 106).

§ 134 и 135 — текст имеется только в оксфордской и равеннской рукописях. Р. М. Доукинс публикует текст по оксфордской рукописи (Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Ρ. 134-135; Machairas L. Ρ. 118; Dawkins R. Μ. Vol. II. Ρ. 107).

Арабское слово «reis» означает «капитан корабля» (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 107).

Турки высадились в заливе Морфу.

Место указано в равеннской рукописи и у Страмбальди (Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Ρ. 135; Strambcildi D. Chronique... Ρ. 53).

В § 135 Maxepa говорит, что после Жана Кармаина капитаном Атталии был назначен его сын Ральф. А в § 150 им стал Баден де Брие. В данном случае оказывается, что Ральф Кармаин стал преемником не своего отца, а Бадена де Брие.

Ральф или Рафаэль (Ραφέ).

Наблюдается явное несоответствие информации о смерти Франческо Спинола. Возможно, существовало две версии о его гибели, которые и излагает Махера. Однако в оксфордской и равеннской рукописях имени Спинола в данном случае не называется. Сказано только, что «капитан корабля утонул». Под последним, согласно контексту, логично понимать Генриха де ла Куронна. Тем более, что в следующей главе Махера сообщает, что погибли оба капитана.

Анемур — крепость между Алайей и Корхигосом, находилась в нескольких милях к востоку от мыса Анемур.

Сики — порт и крепость к востоку от Анемура; отдален приблизительно на 20 миль от Корхигоса.

В оксфордской и равеннской рукописях говорится о личной просьбе адмирала Кипра дать ему двух людей в качестве сопровождающих к султану Египта: «и он (адмирал) попросил Мелек Эмира прислать ему двух сарацинов, чтобы проводить его к султану» (Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Р. \ 38, DawIdns R. M. Vol. II. Р. 108).

В Венецианской рукописи большая лакуна. До начала гл. 150 текст приведен по Оксфордской рукописи.

В действительности туркопольером в это время был Жак де Норес, отец Жана. В тексте Махеры ошибка.

Доукинс предполагает, что это должна была быть галера Никола Лазэ, преследовавшая мятежника (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 109, по. 2).

Во всех трех рукописях у Махеры «сир Пьер де Монте» (Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Ρ. 141). Однако, согласно Ф. Бустрону (Boustron К. Chronique... Р. 262) и Ф. Амади (Amadi F. Chronique... Р. 413), имеется в виду Боэмунд де Лузиньян (Dawkins R. M. Vol. II. Р. 109, по. 4).

Ошибка: имеется в виду Жан Гонем, упомянутый чуть выше.

Полис (или Поли) — поселение и район в западной части о. Кипр. Южное побережье залива Хрисоху.

В тексте Махеры путаница. Под «двумя галерами» следует понимать галеры, снаряженные адмиралом, которые упоминаются в начале § 151. Три корабля действительно были турецкими, а три другие, подошедшие к месту событий, находились под командованием Рожера де Ла Колье. О них говорится в начале §152.

Симон Тенури — маршал Иерусалима при Пьере I Лузиньяне. Махера называет этого человека Тенорес, произнося его фамилию как де Норес. Эго неверно, ибо речь идет о двух разных фамилиях.

Это известный врач Гвидо де Баньолло из Реджо (Калабрия). Был личным врачом Пьера I Лузиньяна. Неоднократно являлся доверенным лицом короля. В 1360 г. получил права гражданина Венеции. Умер в Венеции и похоронен в церкви Фрари (Mas-Latrie L. Histoire... II. Р. 272; Jorga N. Philippe de Mezieres.. P. 144–145; Dawkins R. M. Vol. II. P. 110).

В тексте Махеры «Пьер де Кастрис», «Πιέρ τε Συνγκαστέρς» (т.е. de Castro). По тексту Махеры имя вряд ли можно идентифицировать, но по тексту договора, заключенного между Кипром и Генуей 18 апреля 1365 г. это был Пьетро де Негроно (MasLatrieL. Histoire... Vol. Π. P. 254-256).

Привилегии.

Среди генуэзцев существовала категория людей, которые находились под покровительством республики, пользовались привилегиями генуэзцев и брали на себя обязанности граждан республики. В кипро-генуэзских договорах специально подчеркивалось, что эта категория людей обладала такими же правами на территории королевства, как и граждане Генуи. Кипрские власти признавали генуэзцем (равно как и венецианцем) любого, кого признают таковым генуэзский подеста на Кипре и его Совет. Однако итальянские купцы негенуэзского происхождения часто выдавали себя за генуэзцев, что вызывало протест со стороны кипрского правительства и заставляло постоянно возвращаться к этому вопросу во время кипро-генуэзских переговоров. (Близнюк С. В. Мир торговли и политики... С. 133–134, 149–150).

Речь идет о «белых генуэзцах». Как правило, это киприоты сирийского происхождения, вступившие под патронат республики, хотя формально остававшиеся подданными короля. (Близнюк С. В. Мир торговли и политики... С. 148–150).

Махера ошибается. Договор был подписан 19 июня 1232 г. при короле Генрихе I. (Mas Lattie L. Histoire... Vol. П. P. 51-56).

Лоджия — административный центр коммуны или местной власти. Каждая крупная коммуна имела свою лоджию. Право ее устройства оговаривалось в дипломатическом договоре.

Согласно договору 1232 г., генуэзцам предоставляется право экстерриториальности, которая предполагала неподсудность генуэзцев королевскому суду, за исключением «дел крови,» т.е. убийства и насилия. Именно эти дела и имеет в виду Махера, говоря о королевском правосудии в отношении генуэзцев.

Французский язык при дворе Лузиньянов был более употребим и понятен, чем латынь.

Жан де Сюр и Жан де Суассон никогда не изгонялись с Кипра, как того требовали генуэзцы.

Король Пьер I в это время находился в Венеции. Генуэзцы обещают ему беспрепятственное возвращение на Восток.

Этого же человека Махера в § 215 называет Жаном де Кастиа. Кажется почти невероятным назначение на пост казначея королевства человека незнатного происхождения. Это очень высокий пост в табели о рангах Кипрского и Иерусалимского королевств, который традиционно занимали представители королевской семьи и высшей знати. Вероятно, Махера что-то путает, называя камергером лицо более низкое по чину.

Дословно: «нерегулярные (неупорядоченные) доходы (поступления)».

Королевский Секрет (или Приказ) ведал финансовыми делами королевства, регистрировал предписания короля, касающиеся финансов, был обязан вести учет всех налоговых поступлений, доходов и расходов казны.

Члены королевского финансового Приказа (Секрета).

Люди, платившие подушный налог.

Сервами.

Согласно решению Первого Вселенского собора 325 г., кипрская церковь вместе с Сирией, Киликией и Месопотамией входила в митрополию Антиохии. Однако это решение оспаривалось кипрской церковью, которая вела длительную борьбу за свою автономию от Антиохии. На Третьем Вселенском соборе в 431 г. была официально признана автономия кипрской церкви от Антиохии и создана митрополия. Преобразование на Четвертом Халкедонском Вселенском соборе (451 г.) Антиохийской митрополии в патриархию не повлияло на статус кипрской церкви (Kyrris С. History of Cyprus. Р. 160–167, Бпизнюк С. В. Кипрская православная церковь // Православная энциклопедия (в печати)).

Видимо, сильно измененное арабское имя Хаджи Али.

Махера называет его также «Эмир Мелек» (га. 144).

Великий магистр Ордена госпитальеров Рожер де Пин.

т.е. Эфесом и Милетом. Эфес часто назывался Св. Иоанном из-за особого почитания культа святого и принятия его имени. Милет также назывался «Палатия». Палатия — обычное средневековое название Милета.

Комендант крепости Никосии.

«Χεττϋ Κυπριώτης» — имя явно искажено. Скорее всего произведено от «Henriot» или «Henri».

Отождествляется с бретонским рыцарем Жаном де Рокфором.

Иоанн Ласкарис Калофер — византийский аристократ, бежавший из Константинополя из-за своего тайного брака с Марией Кантакузиной, племянницей императора Иоанна V, и нашедший пристанище у папы. См. о нем подробно: Jacobv D. Jean Lascaris Calopheros, Chypre et la Могёее // Revue des etudes byzantines. 1968. XXVI. P. 189-228.

В тексте Махеры и у Страмбальди «Рауза» (Ραοϋζε) (Machairas L. Р. 150; Strambaldi D. Chronique... Р. 67). Название «Крамбус» сохранилось у Гильома Машо (Machauf G. Prise d'Alexandria. Р. 64). Это небольшой остров в Малой Азии недалеко от мыса Келидония к востоку от Миры. Не следует путать с Крамбусом — небольшим укрепленным островом в районе Корхигоса. (Dawkins R. М Vol. II. Р. 115–116).

Агиа Нэпа — расположена юго-восточнее Фамагусты, на мысе Греко.

Король Франции Карл V (1364–1380).

«Dvotv μέγαν καβαλλάρην».

В действительности мир не был заключен вплоть до 1370 г. Венецианцы распространили эту ложную новость, чтобы предотвратить крестовый поход против Египта, преследуя свои цели: их жизненно важные торговые интересы находились именно в землях султана. Поэтому огш не раз предлагали посредничество королю Кипра в деле заключения мира с Египтом. (Подробно см. главу пособия «Пьер I Лузиньян», а также: Близнюк С. В. Мир торговли и политики... С. 59-62; Bliznyuk S. V. The Crusaders of the Later Middle Ages, The King of Cyprus Peter I Lusignan // The Crusades and tire Military Orders: Expanding the frontiers of medieval latin Christianity. Budapest 2001, 51—57.)

В тексте венецианской рукописи ошибка: «25 апреля 1365 г.» Оксфордская и равеннская рукописи дают правильную дату: «25 апреля 1366 г.» (Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Ρ. 156, 157).

Император Византии Иоанн V Палеолог (1341–1391) — кузен герцога Савойского Амедео VI.

Во время этого похода византийцам удалось вернуть Галлиполи.

Флоримонде Леспарр. См. Machaut G. Prise d‘Alexandrie... 4698–1710, 5362–5366, 5528–5533. См. также: Machairas § 206.

Бермон де Ла Вульт (Ла Вульт — место в Лангедоке). Играл важную роль в войнах Пьера I. О нем не раз упоминает Гильом Машо.

Король Англии Эдуард III (1327–1377) и король Франции Карл V (1364–1380). О службе Жана д'Ибелина королю Англии рассказывает только Махера.

Раймонд Беренже (1365–1373).

Дадас, который также называется Кити, — мыс на западном побережье залива Ларнаки.

Имеются в виду иностранные наемники в войске короля.

Пулланами называли детей, рожденных от смешанных браков: от франка-отца и матери сирийского происхождения. В Корхигосе, судя по всему, был квартал, называемый Пулланским. Отсюда и название башни. Дословно башня называется «Башня-курятник». Жак де Витри считает, что название «пулланы» происходит от латинского «pullani», но возможно, наивно полагает он, они называются так потому, что родом из Апулии (Hist. Hier. Ch. LXVII. P. 1086, ch. LXXII. P. 1088).

Бахариды являлись личной гвардией султана, и именно из них происходили мамлюкские султаны {Dawkins R. М. Vol. II. Р. 120).

Или Ялбуга ал-Кассаки. Был мажордомом при султане Аль-Малике аль-Нисире Хассане. Сыграл первостепенную роль в смещении последнего. В момент завоевания Александрии Пьером I Лузиньяном являлся регентом Египта при малолетнем Аль-Малике аль-Ашрафе Шабане, который являлся ставленником регента. В 1366 г. был убит. Место регента занял Асандимур аль-Назири, которого Махера называет Хассан Дамур {Dawkins R. М. Vol. II. Р. 121).

В рукописях имеются разночтения: Касси или Канель. Р. Доукинс полагает, что этот человек не мог быть Пьером де Касси, который являлся кипрским рыцарем. Прочтение, данное в переводе, является лишь предположением. В любом случае Пьер Канель, упомянутый Махерой в данном параграфе и в § 200, никак не может являться одним и тем же лицом (Dawkins R. Щ Vol. II. Р. 121).

Жан де Лузиньян, принц Антиохийский.

Принц Галилеи.

Последнее имя Доукинс читает как Жан де Лавьер. Однако признает и прочтение как Жан д'Оливье, упомянутое чуть выше.

Скорее всего, имя сильно искажено. Возможно прочтение Дель Орто.

Имеется в виду резиденция Ордена и Великого магистра город Родос.

Тяжелые транспортные корабли.

Рассказ Махеры запутан и не во всем соответствует действительности. Леон Антиом в это время находился на Кипре и не мог участвовать в конфликте, который на самом деле произошел между Рокфором и Монстри. Факты приводятся Ф. Бустроном (Boiistmn F. Chronique... Р. 265). Король принял сторону Монстри, а Леспарр сторону Рокфора. Последние оклеветали Монстри и заявили, что он, как и король, плохие христиане. Однако истинная причина скандала неизвестна. Гильом Манго также говорит, что он не знает, почему это произошло (Machant G. Pris d'Alexandrie... 7421-7423). Вполне возможно, что причиной всему был лишь внезапный приступ ярости короля. Тем не менее, король согласился с требованием провинившихся и прибыл в Рим. Рокфор при этом там не появился и был осужден. А Леспарр принес свои извинения и был прощен королем. Эго произошло в Святую неделю 1368 г. (Machairas L. Recital... § 214, 216). Машо рассказывает эту историю подробно, а также то, что Леспарр написал королю письма, в которых утверждал, что он является более знатным, чем сам Пьер, хотя тот и носит корону. Машо также приводит текст письма Леспарра, адресованного королю. Вероятно, претендуя на подлинность передачи текста письма, Машо помещает его в свою поэму, не облекая в поэтическую форму. (Machaut G. Pris d'Alexandrie... 7400-7491. Текст письма — Р. 228-230).

Турецкий эмир Атталии.

Принес оммаж.

Это о. Крамбусса. См. § 171.

Город и резиденция епископа. Находилась между Торгозой и Лаодикией.

Лаодикия, расположенная в маленьком заливе, была хорошо защищена со стороны моря линией укреплений с башней, а также естественными скалами. Имелся единственный узкий проход в гавань.

Небольшая крепость с гаванью располагалась чуть западнее Айяса.

Крестоносцы называли Сидон «Сайет».

Или Статиа. См. прим, к § 157.

Визит Пьера I в Рим приходится на март 1368 г. Джованна Неаполитанская также находилась в то время в Риме. Папа Урбан V прибыл в Рим в октябре 1367 г. и оставался в городе до 1370 г., когда он вернулся в Авиньон, где и умер через три месяца после возвращения.

«Ππίασεν τΠ κονφέττον» — сладости, десерт.

Герцог Милана Бернабо Висконти.

Махера передает французский вариант имен генуэзцев Пьетро и Джованни де Гриманте. Мы оставили их в авторской редакции.

«Цепная башня» в Фамагусте находилась в конце длинного мола, который тянулся от крепостной стены в море до места, закрывавшего проход к стенам города со стороны моря. Благодаря этому молу вход в порт был очень узким и составлял около 50 ярдов. На конце этого мола находилась названная башня. Во время войны вход в порт закрывался цепью, которая и дала название башни. Подобной цепью защищали вход в порт Кирении (Dawkins R. М. II. Р. 125–126; Близнюк С. В. Городской пейзаж Фамагусты в XIII–XIV вв. // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Феномен средневекового урбанизма / под ред. А. А. Сванидзе. Москва, 1999. Т. I. С. 363-368).

Для любого христианина было небезопасно находиться во владениях султана после вызывающего письма короля, изложенного в § 230.

Страмбальди говорит, что король направился в Италию (Strambcddi D. Chronique... Р. 92). Возможно, эта версия более правдоподобна, если считать, что Махера сообщает о последнем путешествии Пьера I на Запад, которое приходится на конец 1367-сентябрь 1368 г., во время которого король вообще не был во Франции. Его маршрут пролегал через Родос, Неаполь, Рим, Тоскану, Венецию. Затем он вернулся на Кипр (Hill G. History of Cyprus. II. Р. 241).

Корни рода Жанны Алеманской ведут в Прованс. История, которая произошла между ней и королевой Элеонорой Арагонской, послужила сюжетом для одной из самых известных кипрских баллад «Королева и Ародафнусса», в которой Жанна фигурирует под именем Ародафнуссы.

Казалия недалеко от Пафоса.

Т.е. в Италию. Махера повторяет свою ошибку, как в га. 231.

Кафисс — арабская мера веса, широко распространенная в королевствах крестоносцев. Соответствует 33 литрам.

Георгий Нузи Монах.

Королевский дворец в Никосии, по свидетельству современников, был одним из самых красивых в мире. Это дворец с парадными залами и балконами, большим клуатром, с превосходным источником питьевой воды, дворец, утопающий в роскоши ковров, мозаик, терм, садов. Был разрушен в 1576 г. во время турецкого завоевания Кипра.

Затвор, отшельничество.

Иоанна Повара.

Венецианским байло на Кипре в это время был Лодовико де Молино, сын Марка (Mas-Latrie L. Histoire... III. Р. 839).

Actes genois d’Armenie // Archives de l'Orient Latin. I. P. 434-534. В актах упомянуты несколько членов этой генуэзской фамилии.

Король Генрих II Лузиньян (1285–1324). Был смещен с трона в 1306–1310 гг. своим братом Амори. См. подробнее главу I.

Строение не сохранилось. Башня, построенная Пьером I, была разрушена венецианцами в 1567 г. во врет строительства новых укреплений в Никосии (Dawkins R. M. Vol II. Р. 131–132).

Портной скорее всего фамилия, потому что чуть ниже Махера называет этого же человека кузнецом.

Нотр Дам де Тортоза — монастырь в Никосии.

Согласно Ассизам Иерусалима и Кипра, представительница господствующего класса, державшая лен от короля, была обязана выйти замуж по его повелению. Король же был обязан представить ей на выбор трех баронов, которые «равнялись бы по знатности ее прежнему мужу». Отказаться она имела право только по достижении шестидесятилетнего возраста. См. также: Machairas L. Recital... § 277.

После смерти Пьера I была выбрана комиссия, состоявшая из 16 человек, для корректировки законов. Книга должна была находиться в ящике, опечатанном печатью четырех человек, в сокровищнице собора св. Софии в Никосии и ее могли брать для решения спорных вопросов (Bans et ordonances des rois de Chypre / publ. par Beugnot // Recueil des Historiens des Croisades. Lois. Paris, 1841–1843. Lois I. P.6).

Стал адмиралом после смерти Жана де Сюра.

Пулланская церковь св. Георгия в Никосии.

Модий — мера веса для сыпучих продуктов, особенно для зерна. В различных областях Средиземноморья вес модия сильно отличался. Мраморный сосуд, находившийся около церкви св. Георгия в Никосии, являлся эталоном модия Кипра, составлявшим около 30 кг (Близнюк С. В. Мир торговли и политики... С. 88, No. 150; С. 99).

В тексте «canoutin» — ханутия. Слово армянского происхождения.

В тексте «καβαλλάρια γυναϋκα» — т. е. женщина, на которую после смерти мужа возлагаются права и обязанности рыцаря-ленника. Согласно ассизам, женщина, имеющая лен, несет на себе личную службу. В связи с этим по закону она обязана снова выйти замуж, избрав мужа сама из людей ее ранга или согласившись с выбором короля (Assises..., Lois. Т. I. Philippe de Navarre, clr LXXXVI. P. 558; Jean d'lbelin. ch. CLXXVII. P. 279, ch. CCXXVII. P. 359, fill CCXXVIII. P.

Махера берет фразу из книги Жана Ибелина, в которой сказано, что представитель короля должен сказать ей следующее: «Госпожа, я предлагаю вам от имени такого-то сюзерена — и называет его — трех баронов, такого-то, такого-то и такого-то — и называет их — и повещаю, что вы должны в такой-то день — называет время — взять одного из трех мною названных в мужья» (Assises... Lois. I. Jean d'lbeliii. ch. CCXXVII; Стасюлевич M. История... T. 3. C. 759. l.i. CCXXVII).

Имя явно искажено. Страмбальди называет этого человека сир Рожер де Жули де Корналье. Однако еще Л. Мас-Латри указывал на неверную транскрипцию данного имени (Strambaldi D. Chronique... Р. 112; Mas Latrie L. Histoire... II. P. З Dawkins R. M. Vol. II. P. 136).

«σέντε» мы перевели как мезонин. Это комната, располагавшаяся между нижним и первым этажом дома. Обычно использовалась как кладовая или специальная спальня. В эту комнату поднимались или спускались через входы в виде люка по приставленным к ним лестницам. В данном случае это верхний вход, выходивший в лоджию (Dawlmtg R. М. Vol. II. Р. 136).

В тексте Махера ошибочно называет его Жаком (Dawkins R. М. Vol. II. Р. 138).

Горап — род сирийского происхождения, который занял свое место среди кипрской знати.

Подробное описание убийства Пьера I дает также Гильом Машо. (Machaut G. Prise d'Alexandrie... 8674-8769).