Огромная людная Москва была полна весеннего солнца, звона колоколов и конок. Снежные сугробы с поразительной быстротой успели превратиться в весёлые журчащие ручейки. Прозрачная вода, прежде чем скрыться в черноте решётчатых сливов, старательно омывала булыжники мостовых. Коляски и телеги уже вторую неделю сменили полозья на колёса.

Глядя на толпы нарядных пешеходов, заполнявших улицы, трудно было представить, что уже восемь месяцев где-то изрыгают пламя пушки. Мужья и сыновья, покинув под бабьи вопли отчий кров, навсегда ложились в землю. Под беснующиеся крики патриотизма, любви к фатерланду, или отечеству, шла человеческая бойня, мировая война.

* * *

Соколов, понятно, не стал отсиживаться в тылу. Поцеловав жену Марию и двухмесячного крепыша-сына Ивана, который радостно и беззубо улыбался отцу, гений сыска отправился на передовую. Воевал в Восточной Пруссии. Был командиром охотничьей команды, то есть разведчиков. Любил ходить за «языком» в одиночку. И с пустыми руками никогда не возвращался.

Однажды граф взял в плен германского пехотного генерала и двух его адъютантов. По этому случаю и для поднятия героического духа была выпущена листовка, в которой восхвалялся сей гераклов подвиг. С восторгом писали об этом и газеты.

Гений сыска был представлен к ордену св. Георгия 4-й степени.

Но награду получить не успел.

Однажды, незадолго до провала русских войск под Августовом, поход графа в тыл закончился печально. Враги обнаружили разведчика. И решили взять его живьём. Гений сыска бился отчаянно. Когда в револьвере кончились патроны, а нож был выбит из руки, Соколов продолжал крушить врагов кулаками — уложил с десяток человек. Результат: три сквозных пулевых ранения, резаная рана плеча — след вражеского штыка.

Графа Соколова, полуживого от потери крови, замкнули в подвале кирхи. Было ясно: пленный не только бежать — жить вряд ли сможет. Однако немцы, уважая порядок, приставили стражника.

Среди ночи вдруг оживший Соколов не только высадил дубовую дверь, но ещё пленил своего сторожа и заставил тащить себя в расположение наших частей.

Легендарный генерал Самсонов подписал ещё одно ходатайство — о награждении графа Аполлинария Соколова Георгиевским оружием — шашкой.

Соколов для излечения был эвакуирован в тыл.

Это случилось в начале января 1915 года, в канун несчастного наступления в Восточной Пруссии. Хотя Соколов быстро окреп, но медицинская комиссия вынесла решительный вердикт: «Отправить в действующую армию по состоянию здоровья не представляется возможным».

Приглашение в «Яръ»

Теперь, сидя в своей просторной квартире, выходившей окнами на великолепной архитектуры Красные ворота, герой войны и гений сыска допивал чай и просматривал военные сводки в утренних газетах.

Солнце золотым снопом било в широкие окна. Графиня Мари приспустила тяжёлые шёлковые шторы. Потом поцеловала мужа в макушку и озабоченно произнесла:

— Пора кормить Ванюшку! — и отправилась в детскую, где тихо посапывал их крошечный сын.

Двери кабинета были распахнуты на обе створки. Грудастая Лушка, вооружившись перьевым опахалом на длинной палке, смахивала с массивных золотых рам несуществующую пыль. Рамы заключали картины Кипренского, Левитана, Перова, Клевера, Виноградова и вошедшего в большую моду Василия Поленова.

Зазвонил телефон.

Лушка сняла трубку, деловито полюбопытствовала:

— Але, кого вам прикажете? Как? Сей миг доложу! — Заторопилась в столовую. Она с удивлением произнесла: — Простонародный мужик какой-то. Дескать, скажи барину, что спрашивает Стенька Разин.

Соколов на краткое мгновение задумался, но тут же усмехнулся. Отложив газету, проследовал в кабинет, бодро произнёс:

— Ну, Стенька Разин, а я думал, что тебе давно голову отрубили!

В трубке он услыхал знакомый глуховатый голос:

— Типун тебе на язык, граф! Голова моя на месте, да кругом идёт. Узнал меня? Это я, Григорий Распутин. Не забыл, как с тобой шампанское пили у меня на Гороховой?

Соколов улыбнулся:

— С закуской тогда было скудно.

— Ты ещё немцем прикинулся, назвался Штакельбергом. А я как увидал, что ты под шампанское хрумкаешь солёные огурцы, вмиг тебя раскусил. Так только природный русский могёт, а немец бы конфеткой зажевал. — Вдруг с обидой произнёс: — Я тебе любимую женщину отдал — познакомил с Верой Аркадьевной. А мне горько, потому как в тебя влюбилась и меня сразу забыла.

— Для женщины прошлого нет! — философски заметил Соколов.

(Читатели «Железной хватки» помнят, что Вера Аркадьевна — супруга важного чиновника германского министерства иностранных дел. Она пылала страстью к Соколову и снабжала его секретными документами. Когда женщина любит, она и жизни своей не пожалеет, не то, что секретную информацию из сейфа постылого мужа.)

Распутин напористо продолжал:

— За моё доброе дело обещай подмогу…

Соколов удивился. Все свои делишки Распутин решал с помощью Императрицы. Та ни в чём отказывать ему не умела.

— Что стряслось, Гриша?

— По телефону объяснять несподручно. Ты, граф, приезжай нынче ужинать в «Яръ». Погуляем, и там я тебе всё в подробностях опишу. Только обязательно, слышишь.

— Постараюсь.

Распутин настойчиво повторил:

— Не подведи, милый человек, потому как дело самое сурьёзное. Горе такое, что хожу сам не свой.

— Хорошо, к полночи буду! — заверил Соколов, повесил трубку и крутанул ручку, дав отбой.

Бюст Пушкина

«Яръ», среди прочих московских ресторанов, выделялся не только шумными купеческими загулами, но и богатой историей. Название его шло от первого владельца, француза по фамилии Яр. Он открыл ресторан на Кузнецком мосту ещё в 1826 году.

Чем-то приглянулась москвичам французская задумка. Гулянки здесь такие начались, что пыль столбом завертелась. И всё на виду полиции и горожан — срам, да и только. Зато полицейские стручки не уставали протоколы корябать и деньги штрафные огребать.

Француз, ободрённый успешным ходом дел, для наиболее размашистых натур устроил в ближнем пригороде филиал «Яра» — в Петровском парке. А вскоре и вовсе тут обосновался: место для гульбы глухое, лесистое, от строгих глаз подальше.

Украшением «Яра» стал цыганский хор, а руководил им знаменитый Илья Осипович Соколов. Все поколения содержателей «Яра» любили показывать пушкинский кабинет с бюстом. Они живописали: Александр Сергеевич-де любил сюда заглянуть, хор послушать да с цыганками ночь прокутить. Так это или нет, неизвестно. Но стихи пушкинские остались:

И с телятиной холодной Трюфли «Яра» вспоминать…

Достоверно известно об анекдотическом происшествии, случившемся в 1843 году со знаменитым Ференцем Листом.

В Москве у него была гастроль. По приезде в белокаменную для начала заглянул маэстро в «Яръ» и… обо всём на свете забыл, заслушался — цыганское пение заворожило.

Давно известно, что под цыганскую песню и пьётся, и закусывается с особым аппетитом.

Ну и опоздал на свой же концерт.

* * *

В 1911 году «Яръ» был перестроен. Теперь тут возник настоящий дворец с громадными окнами, балконами, с изумительной красоты расписанным потолком, с летним садом, гротами, фонтанами, каскадами вод и с искусственной горой. Замечательно тут гулялось, душевно выпивалось!

Просторный зал «Яра» и его многочисленные интимные кабинеты заполнялись после театрального разъезда — около полуночи.

Богатые кутилы швыряли цыганкам ассигнации, с душевным восторгом били хрусталь и по счетам оставляли громадные капиталы.

Оборотистый ресторатор Судаков жаловался на скудность прибытков, но почему-то его банковские счета баснословно увеличивались.

И для прилипал газетчиков это было весьма хлебное место. Слава Господу, безобразия здесь случались ежедневно.

Гулёны, чтобы не попасть в скандальную хронику, выкладывали щелкопёрам не одну сотню рублей. Другие, у которых труба пониже, а дым пожиже, напротив — отстёгивали червонцы того ради, чтобы их имя промелькнуло на газетной полосе. Слава, как свеча мотыльков, тянет неудержимо…

Вот в это замечательное место и стремился ночной порой наш славный гений сыска Соколов.

Когда Соколов появился в зале, тот был забит до предела. Среди сытых лиц в штатском то тут, то там выделялись невесть откуда припёршиеся в Москву восточные типы. Немало людей было в военной форме. У молоденького поручика с новеньким Георгием была забинтована голова.

На сцене неистовствовали сисястые цыганки. Всё шумело, двигалось, хрусталь звенел, стучали серебряные приборы, ловко скользили с подносами лакеи, которых теперь было положено называть официантами.

Гуляющие дружно повернули головы в сторону знаменитого графа. Как всегда в таких случаях по залу пронеслось:

— Соколов, сам Соколов! Гений сыска пожаловал…

Сыщика сопровождал метрдотель. Звали его Фока Спиридонович. Он угодливо семенил впереди, покачивая раскормленным брюхом:

— Сюда, прошу! Григорий Ефимович сидят за столиком вон под той пальмой…

— А почему не в кабинете?

— В кабинете их девицы дожидаются. А сам Григорий Ефимович приехали, увидали писателя Горького и вместе остались. Теперь, извольте видеть, старец развлекается…

И впрямь возле столика, на который указал метрдотель, по непонятной причине сбились посетители «Яра». Неслись дикий хохот и крики:

— Вот так! Поглубже ему, поглубже!..

Соколов поднял бровь:

— Что за веселье?

Фока Спиридонович выпятил нижнюю губу:

— Не извольте обращать внимания! Григорий Ефимович, как им положено, выпили и уже в кураже. Сначала публику веселили: привязали на верёвочку копчёного угря-с и — хи-хи! — в аквариум его опускали, а после того на чужие столы клали. А ещё по всей зале, как животное, по полу возили-с. Обычное явление! Публика ненужное любопытство проявляет, толпится. Нынче ресторану опять-с без протокола не обойтись.

Толпа вновь зашлась гомерическим хохотом, кто-то озорно свистнул.

Соколов раздвинул любопытных.

В середине стола в дорогом костюме «от Жака» сидел с прямой спиной Горький. Он саркастически смотрел на Распутина и важно мусолил длинными сильными пальцами папиросу.

Рядом с Горьким расположился полноватый господин лет сорока пяти, в золотом пенсне и в сильно лоснящемся от давнего употребления фраке — писатель Стёпа Петров, известный читающей публике как Скиталец, якобы большой друг Алексея Максимовича. На коленях Скиталец держал гусли звончатые, струны которых с самым раздумчивым видом пощипывал.

По правую руку от интендантского полковника, закинув ногу за ногу, откинулась на резную спинку кресла молодая, полная жгучей красоты брюнетка. Она курила папиросу и с презрительной улыбкой взирала на разыгрывавшийся спектакль.

Соколов подумал: «Прав Иван Бунин: блондинки красивее брюнеток, но брюнетки возбуждают сильнее».

Душою захватывающего дух зрелища был Распутин. Высоченного роста, облачённый в расшитую шёлковую рубаху розового цвета, в мягких козловых сапогах, он, похохатывая, возился с интендантским полковником.

— Вот тут водяной гадюке самое место! — Распутин старательно пытался засунуть полковнику за пазуху форменного мундира жирного угря, приговаривая: — Будешь у меня знать, будешь знать!

Полковник, коренастый, с большой розовой плешью, истерично хохотал, извивался всем телом, отмахивался и вообще стремление старца пытался свести к шутке:

— Григорий Ефимович, а угорь не кусается? Ну, будет, право…

— А зачем припёрся без спроса?

Брюнетка низким голосом, какой всегда бывает у давно курящих женщин, стала увещевать:

— Святой отец, прошу вас, оставьте Отто Ивановича… Поиграли, и хватит! Публика собралась, стыдно…

Невысокого роста вертлявый человечек с подбритыми в ниточку усиками, чем-то неуловимо похожий на какую-то букашку, угодливо хихикая, норовил за руки удержать полковника. Соколов узнал в человечке московского корреспондента «Петроградских новостей» Николая Соедова, мелкого шулера и страстного почитателя Распутина. Тут же суетился Судаков — содержатель «Яра». Он увещевал любопытных:

— Уважаемые, к вам этот разговор никакого отношения не имеет. Пройдите к своим столикам!

Брюнетка заговорила просящим тоном:

— Григорий Ефимович, давайте всей компанией в кабинете уединимся!

Не выпуская из рук угря и полковника, Распутин малость перевёл дыхание:

— У меня такое расположение духа — гулять на людях желаю!

Вдруг, грозно стуча о пол тростью, сильно припадая на ногу, к столу приблизился поручик с забинтованной головой. Он замахнулся тростью на Распутина и заорал на весь зал:

— Прекр-ратите, гнусный интриган! Вы прячетесь в тылу, но обязаны уважать мундир. Россия стонет от ваших выходок, вы её погубитель…

Распутин зло дёрнул головой, угря вместе с верёвочкой швырнул на пол. Он выпрямился во весь рост, глаза его потемнели, лицо вмиг заострилось, стало хищным. Он пошёл на поручика, зашипел:

— Тебе, дураку, кажись, все мозги из башки высадили? Убью!

Ещё мгновение, и завязалась бы драка. Но в этот момент двое в штатском выскочили из соседнего столика, схватили под руки поручика и ловко потащили куда-то из зала.

Публика с любопытством наблюдала за происходящим.

Тёплая встреча

Соколов уцепился громадной ручищей за плечо Распутина, строго произнёс:

— Григорий, а ты скандалист!

Распутин дёрнул головой и вдруг расплылся в широкой улыбке, показав крепкие лошадиные зубы.

— Здравствуй, граф! — Медленно потянул край скатерти, отчего полетела на пол тарелка с салатом оливье, вытер о её угол руки и полез обниматься. — А у меня, граф, нынче такое расположение, что хочу с горя назюзюкаться. Вдруг осекся, обведя тёмным ненавидящим взглядом любопытных: — Кыш, пиявки! Пошли отседова в своё место.

Отдохнуть не дают. Лезут, лезут…

Горький поднялся с кресла, обеими ладонями потряс руку Соколова, проокал:

— Очень рад, Аполлинарий Николаевич! Давно не виделись. Последний раз, помнится, в тринадцатом году в петербургской «Вене» гуляли. Право, словно сто лет прошло, души наши исковеркались, постарели, — вздохнул, назидательно произнёс: — Тогда всё спорили, спорили… о чём? Оказалось, так, не о чём, о пустяках и ерунде, которые тогда казались очень важными. Так и жизнь наша на поверку выходит: то, из-за чего убиваемся ныне, завтра яйца выеденного стоить не будет. Вот как, господа! Об этом всегда надо помнить.

Соколов радушно улыбнулся:

— А спорили потому, что русский человек, когда водку пьёт, обязательно должен спорить — неважно о чём, иначе какой резон пить? Если же звания простого, так подраться не грех, озорства и удали ради.

— Или угря соседу за пазуху засунуть! — усмехнулась брюнетка.

Все улыбнулись.

Горький вздохнул:

— Эх, Россия, страна неуклюжая! Чего только мы не выделываем, как не выкобениваемся, и все только из скуки.

Епитимья

Распутин потянул за рукав Соколова.

— Ты, граф, знаком? — кивнул на полковника, поправлявшего мундир. — Это Отто Иванович Дитрих. Читал газеты? Свидания с Императрицей только что удостоился. И всё это я предоставил, всё моим усердием.

Дитрих, раскрасневшийся от борьбы, вытирал салфеткой китель. Он поднялся с кресла и вежливо поклонился.

Распутин, не обращая внимания на публику, громко говорил:

— Ты думаешь, чего хочет Дитрих?

— Откуда мне знать? — равнодушно сказал Соколов.

— Он хитрый, руки желает погреть — добивается поставок в армию нижнего белья. И бо-ольшого количества! Вот подослал ко мне свою жену Зинаиду, — кивнул на брюнетку.

Соедов, до этого момента хранивший молчание, угодливо усмехнулся:

— Видать, известны ваши пристрастия, Григорий Ефимович!

— Что ж, Зина — дама красивая, мне понравилась. Теперь за миг свидания терплю страдания. Я уже совсем собрался телеграмму министру Сухомлинову отбить. Меня Владимир Александрович слухает, чего ни попрошу, обязательно выполняет. А коли не министр, сам Папа сделает, только сказать надо, — погрозил брюнетке пальцем. — Но теперь помогать Дитриху не стану.

— Что так? — удивился Соколов.

— Я её одну позвал, а она что учудила? Со своим мужиком припёрлась, с Дитрихом.

Горький, с трудом сдержав смех, самым серьёзным тоном спросил:

— А с кем же даме приходить, как не с мужем?

Распутин оторопело взглянул на Горького, покачал головой:

— Да зачем мне её мужик? Я ведь не Феликс Юсупов. Я к мужикам интереса не имею. Вот за это я ему угря… — Обратился к Зинаиде: — Хороша! Где ж твоя совесть? Просить меня о деле приехала, а сама… Срам, да и только! Ох, как нынче народ обнахалился, ни стыда, ни совести! Тьфу! Теперь я ничего для тебя не сделаю, хоть ты ноги мне целуй.

Зинаида от досады покраснела, стала старательно тушить папиросу. С возмущением произнесла:

— Я вообще не понимаю нынешнего распутства! Поглядишь на некоторых дам — задирают юбку перед каждым встречным. Стыд! Семейный альков — это святыня. — Строго посмотрела на Распутина: — Неужели вам, святому старцу, наша грешная плоть нужна?

Распутин нашёлся моментально:

— А это я на себя такую епитимью наложил! Один власяницей плоть укрощает, другой веригами пудовыми бренчит, а я бесовской сковородкой — женской прелестью, желания разжигающие, — не брезгую, себя удручаю, терплю.

Горький расхохотался:

— Ох, «терпеливый»! Дьявола в ад загоняет, ха-ха!

Брюнетка ядовито усмехнулась:

— Хотя святой отец «Декамерона» в руки не брал.

Распутин укоризненно покачал головой.

— Слава Богу, не на тебе, Зинаида, свет клином сошёлся, не у тебя одной женские соблазны есть. У меня своих барынек хватает, которые балуют меня и ни в чём не отказывают. А только твой Дитрих теперь подрядов не получит. Вот ему! — Он показал фигу.

Дитрих покраснел от досады и утупил взор в блюдо с устрицами.

Застолье

Распутин повернулся к Соколову:

— Чего не пьёшь?

— Тебя заслушался.

— Сейчас, как в мирное время, опять только о тебе, граф, разговоров. Герой! Что для разгону — шампанского? Или сразу водочку под селёдочку? Эй, Судаков, потрафи!

Сам героический граф Соколов тебе, дураку, честь сделал — пожаловал. Граф, пей да людей бей!

Ресторатор Судаков с привычной ласковостью улыбнулся.

— Гулять вам, господа, да не устать! — Кивнул лакеям. — Ну, орлы, одна нога тут, другая на кухне! — Это была ресторанная присказка. — Вам, Аполлинарий Николаевич, на второе горячее, как всегда, фаршированную икрой и крабами паровую стерлядку? А на горячую закуску желаете розовый лосось в раковине? Можно и крабы запечённые. А ещё рекомендую-с крокеты из домашней птицы с мадерой под белым соусом…

Соколов махнул рукой.

— Неси, неси! — Перевёл вопросительный взгляд на Распутина: — Ты, Гриша, для какой нужды меня позвал?

— Ох, граф, дело такое обидное, что и не знаю, как высказать. Одно слово: гром-то не из тучи гремит!

Лакеи поставили холодную закуску: ведёрко чёрной икры — зёрнышко к зёрнышку, янтарную малосольную лосось, крепкие шляпки солёных белых грибов, свежую редиску в сметане, неженские крошечные огурчики.

— Судаков, я предпочитаю мадерой восхищаться. Прикажи, чтобы наилучшую предоставили, — Распутин строго погрозил пальцем.

Ресторатор угодливо ощерился, скороговоркой забормотал:

— Это, святой отец, нам известно доподлинно! Вот отличная, виноградников Царской Дачи. А из этой бутылочки замшелой нашему Алексею Максимовичу французское «Марго» 1858 года урожая-с.

Ресторатор умолчал, что эта замшелость стоила дороже тройки крестьянских лошадей.

Горький пригубил, прикрыл веки, сладострастно почмокал губами:

— Восторг души! Аполлинарий Николаевич, почему вы красное вино не пьёте? Вот «Марго» — изумительно густое, душистое, букет божественный!

— Мне не по средствам! — отшутился сыщик.

Заметим, что знаменитый пролетарский писатель употреблял исключительно красные французские вина и только хороших урожаев.

Горький вдруг поднялся во весь долгий рост, задумчиво почесал утиный нос в веснушках, широкими ноздрями втянул воздух и, покашливая, заокал.

Война это испытание тяжёлое, она собирает богатый урожай на своих кровавых полях. Бездарные правители погнали русских людей в огненное пекло, откуда многим возврата нет. И тем более я рад снова сидеть за одним столом с доблестным защитником Отечества графом Соколовым. Позвольте, Аполлинарий Николаевич, забыть былые споры и выпить за ваши ратные подвиги.

Соколов решительно возразил:

Да простит меня Алексей Максимович, давайте выпьем за великого и бесстрашного русского воина, за нашу грядущую победу!

Горький отчаянно замахал рукой:

Когда безнадёжно заболел какой член, этот член безо всякой жалости ампутируют. Вы уверены, что лучшее для России — победа и укрепление гнилого самодержавия? Я думаю, спасительное поражение. Нет, не стоит лечить отживший самодержавный строй, Горький решительно взмахнул рукой, стукнул ребром ладони по столу, так что бокалы подпрыгнули. — Отсечь его к чёртовой матери, и делу конец. Долой сытое мещанское благополучие! Огнём и мечом выжечь его…

Распутин укоризненно покачал головой:

— Война и революция — дела самые богопротивные! Надо страсти укрощать, а не разжигать злобу промеж народами или сословиями.

Скиталец поднял бокал, нетрезвым голосом протянул.

— Чушь! А где, святой отец, позвольте узнать, ваш, ик, ну этот… патриотизм? Мы, истинно русские люди, бьёмся, жизней не жалея, ик, за, так сказать, за матушку-свободу и прогрессивные перемены! Алексей Максимович, за тебя, благодетель ты наш! — Он хотел обнять Горького, но, увидав каменное выражение лица, не решился. Опрокинул в горло водку, упал в кресло. Затем щипнул струны гуслей и неёстественно высоким фальцетом затянул на весь зал, благо у цыган наступил перерыв:

Солнце всходит и восходит, А в тюрьме моей темно…

Это была песенка из пьесы «На дне», и в присутствии автора исполнять её считалось обязательным.

Подозрительное исчезновение

Распутин всем туловищем повернулся к Соколову. Дыхнув в ухо, спросил пониженным голосом:

— Граф, ты знаешь Эмилию Гершау?

Соколов спросил:

— Жену полковника, который служит в управлении московского генерал-губернатора?

Он вспомнил, что его давняя подружка Вера Аркадьевна фон Лауниц, супруга крупного германского чиновника, при последней встрече в минувшем феврале, осведомила, что этот самый полковник Генрих Гершау якобы служит германской разведке. Соколов рапортом известил об этом начальника московской охранки Мартынова. Далее он этой историей не интересовался.

И вот теперь Распутин, попивая мадеру, задушевным голосом рассказывал:

— Да, эта самая Эмилия Гершау — урождённая москвичка, из богатого рода купцов Востроглазовых.

Соколов согласно кивнул:

— Да, встречал на приёмах, красивая женщина.

— Эмилия не женщина — розан цветущий! Такая аппетиктная, что слов нет. Пришла ко мне, слёзно просит: «Помогите, святой отец, мужа моего в Генеральный штаб перевести! Уж очень хочет мой Генрих карьер сделать, одолел меня просьбами: дескать, поклонись Григорию Ефимовичу! Ни в чём вам ради мужа не откажу». — Распутин завёл глазищи. — Как представлю её достоинства, так вот здесь, — ткнул себя пальцем в живот, — мурашки бегают. Пошёл я куда надо, везде отказ: «Хоть Генрих и не немец, а прибалтиец и на хорошем счету, да общественное мнение накалено против господ с иностранными фамилиями». Ну, кому — мнение, а мне — тьфу! Из кожи вылез, на той неделе у Сухомлинова перевод подписал. Нёсся в Москву, всё во мне огнём пылало — о свидании с Эмилией мечтал. Ох! — глубоко вздохнул, надолго замолчат.

Соколов с интересом подбодрил:

— И что дальше?

Распутин развёл руками, опрокинул со стола рюмку, вздохнул:

— А дальше — конфуз и сплошное недоразумение! Думаю: прибежит теперь ко мне красавица в «Метрополь», обрадую и такой карамболь закручу с ей — внизу люстры посыплются! Телефонирую. К аппарату Генрих подошёл. Объявляю: «Ну, полковник! Много сил и денег ты мне стоил, но перевел-таки тебя в генштаб». Отвечает: «По гроб жизни обязан! Куда прибыть за приказом?» — «Лично ты мне без интереса. Прикажи, полковник, чтобы Эмилия гнала в «Метрополь». Я там в «люксе» остановился. И побыстрее!» Засопел, засопел Генрих: «Эмилия какой день носу не кажет». «Как так?» — «Да убегла из дома. Поди, с кем роман закрутила!» Кумекаю: супруги своего добились и теперь хитрят, вокруг пальца меня обводят. А то ишь: «Убегла!» Ору в трубку: «Зачем врёшь, Генрих? Бога побойся! Накажет за враньё!» А он в ответ слезу в голосе пущает: «Клянусь, Григорий Ефимович, всеми святыми, нет её!» Ну, думаю, кажись, и вправду сбегла. Баба — она вообще дура, навроде воробья. А уж коли влюбится — так последнее разумение теряет.

Соколов полюбопытствовал:

— И что дальше?

Распутин продолжал:

— Интересуюсь: «Почему полиция плохо ищет?» — «Я не заявлял пока. К Маршалку в сыск не еду, потому как стыдно. Дело деликатное, сраму не оберёшься! Подожду малость. Коварная изменщица! За что такой позор? Эмилия растоптала мою честь. Руки на себя наложу! Или, хуже того, отправлюсь на передовую, сложу за царя и Отечество буйную головушку!» Я, понимаешь, расстроился. Чего ради, думаю, унижался, просил за Генриха? Чтоб он лопнул! А Генрих уже сам себя утешает: «Авось набегается, набегается и вернётся домой! Прощу её, так и быть».

— Стало быть, сильно переживает?

Распутин пожевал бороду, задумчиво протянул:

— Вроде бы и тоскует, а печали настоящей нет… Говорит много. И потом: коли жена исчезла, как же столько дней в полицию не заявлять? А то ишь — совестно, дескать, ему!

— Да, подозрительно! — согласился сыщик.

Печаль сердечная

Распутин взволнованно продолжал:

— В том-то и вся штука! А мысль занозой сидит: дело-то я сделал, а Эмилия благодарить, как уговаривались, не желает?

— И что ты придумал?

— А что, ежели дождаться, когда уйдёт Генрих на службу да и зайти в дом? Только боюсь, служанка на порог не пустит. Скажет: «Господ нету!» — и дверь перед носом захлопнет. А если ты, граф, спросишь, может, тебя и впустит? Ты лицо государственное. Расспроси служанку, она тебе всё выложит, а? Может, Бог даст, самою Эмилию увидишь, посрами её, дескать, обманывать большой грех.

Соколов съел редиску, отправил в рот ложку икры, подумал и решительно произнёс:

— Так не делается! Служанка ничего не скажет. На твоём месте я устроил бы за домом слежку, вот всё сразу и прояснится.

Распутин обрадовался:

— Славно! Последить — всё равно что в душу заглянуть: всё тайное наружу выпрет. Кому из топтунов деньги дать?

— Тем, которые приставлены к тебе, Григорий Ефимович.

— Не, это моя охрана! Видал, как они под микитки поручика подхватили?

— За двести рублей филёры неделю будут пасти дом твоей возлюбленной — круглые сутки. И потребуй с них ежедневные рапортички — отчёт наблюдений.

— Так и сделаю, хоть терпежа во мне нынче нет! Сегодня же ночью позвоню градоначальнику Адрианову, прикажу, пусть насчёт филёров распорядится. Эх, жизнь моя горькая, любовь безответная… — Распутин тяжело опустил голову на руки, по его щекам потекли крупные слёзы. — Нет, граф, ты печаль мою ощущать не можешь! Оченно на сердце тяжко…

Молчаливое согласие

В этот момент раздались весёлые крики. Из дальних дверей хороводом по залу двигались цыгане.

Старший с гитарой, Николай, изображая необыкновенную радость, словно выиграл сто тысяч по военному пятипроцентному займу, низко поклонился Соколову, затем обнялся с Распутиным. Распутин стал с молодыми цыганками целоваться в губы, после чего каждой засунул в лиф ассигнацию.

Цыгане весело грянули:

Как цветок душистый Аромат разносит, Так бокал налитый Тост заздравный просит. Выпьем мы за Гришу, Гришу дорогого. И пока не выпьем, Не нальём другого.

И вдруг Распутин выскочил из-за стола, с диким восторгом вскрикнул:

— Ах, люлю-люлю малина!

И он пошёл вприсядку, с небывалой страстью выделывая затейливые коленца, выбрасывая ноги, ритмично хлопая ладонями по голенищам.

Зинаида, желая угодить Распутину, присоединилась к пляске.

Горький, Скиталец и другие встали в круг, хлопая в ладоши.

Соколов подумал: «До чего же переменчив русский характер!»

* * *

Наплясавшись, вновь уселись за стол. Выпили, закусили анчоусами с горячей картошкой. Распутин обнял Зинаиду.

— Какая ловкая до пляски — страсть!

— Да и вы, Григорий Ефимович, — огонь! — И вдруг, словно сомневаясь в своей правоте, слабым голосом произнесла: — И всё же, святой отец, блуд небось дело греховное, а?

Распутин проглотил устрицу, поднял глаза к роскоши расписанному потолку и, словно священник на проповеди, назидательно произнёс:

— Единым раскаянием человечество и спасается! Хочешь, душу свою сберечь, надо согрешить, дабы явить пред лик Господень своё покаяние. Не велика мудрость, но необходимо выразумение ея, понимание в полноте всей, — перешёл на обыденный тон. — Так что, Зинуля не сомневайся, не отвращай своего лица от чувств моих. Тогда получишь вот это, — он полез в глубокий брючный карман и выудил оттуда смятые бумаги.

Зинаида застенчиво опустила пушистые ресницы, согласно кивнула головой. Она протянула за бумагами руку, но Распутин рассмеялся.

— Не спеши к капусте, пока не подпустят! — И он, хитро улыбнувшись, спрятал бумаги. — Что, мадерца вкусна? Ты, граф, не пьёшь? Так будь здоров! — Распутин махом опрокинул вино в широкую красную пасть. — Пойдём, граф, в кабинет. Там барыньки нас ждут…

Соколов усмехнулся:

— Нет! Твои бабёшки на меня скуку нагоняют.

— Напрасно так говоришь! — Кивнул в сторону Горького: — Сейчас Максимыч тебя в революционеры обратит, — и громко рассмеялся. Обхватив одной ручищей Зинаиду, другой широко размахивая, Распутин отправился в кабинет. Со всех сторон неслись приветствия:

— Здравствуйте, святой отец! Наше вам почтение…

Распутин не отвечал. Он что-то говорил в ухо Зинаиды.

За ними было заторопились Соедов и Отто Дитрих.

Распутин топнул ногой:

— Пошли вон! Ишь, прыткие…

Горький задумчиво покачал головой:

— Только в России всякое ничтожество может менять премьер-министров! — Повторил: — Какая нелепая страна.

Скиталец, изрядно захмелевший, щипнул струны гуслей:

Ни кола ни двора, Зипун — весь пожиток.

Горький, прикрыв веки, неожиданно громко вскрикнул:

Эх, живи, не тужи, Умрёшь — не в убыток!

Веселье продолжалось, но без Соколова. Гений сыска отбыл домой.

Уже на другой день ранним утром филёры прибыли на точку. Недалеко от слияния Яузы с Москвой-рекой стояла Мазуринская богадельня. Здесь нашли приют сто женщин — из купеческих домов или московских старинных мещан.

С дозволения смотрителей богадельни супругов Добромысловых филёры втайне от насельников забрались на чердак. Они притащили с собой плетёную корзину с бутылками пива «Калинкин», бутерброды с колбасой и полевой бинокль.

Бревенчатый дом за сплошным забором, расположенный напротив, был как на ладони. Началось наружное наблюдение.

дом № 19 по Садовой-Спасской * * *

Как раз в это время в доме № 19 по Садовой-Спасской на лифте поднялся на шестой этаж фельдъегерь. Соколов принимал душ. Мари постучала в дверь, приоткрыла её:

— Аполлинарий Николаевич, простите! Вам срочный пакет от Государя.

Соколов сломал сургучную печать. На плотной слоновой бумаге синими чернилами твёрдым разгонистым почерком было начертано:

«Совершенно конфиденциально

Аполлинарий Николаевич, крайне необходимо встретиться дело серьёзное, не терпящее промедления. Буду признателен, если сегодня же выедете в Петроград. На вокзале Вас встретят.

Николай».

* * *

Вечером того же дня Соколов входил в жарко протопленный, пропахший кожей диванов, ароматом дорогих духов и сигар вагон первого класса.

Тут же раздался третий звонок. За окном, всё убыстряясь, в бешеной пляске неслись назад огненные искры паровозной трубы. Угрюмо темнел ультрамариновый небосвод.

С неотвратимостью рока приближалось самое невероятное приключение знаменитого графа.

Царский порученец

Богатырский сон Соколова на сей раз тревожила мысль: «Зачем, по какому случаю я понадобился Государю?»

Поезд прибыл в Петроград в девять утра. После весенней Москвы, полной света и солнечного тепла, город на Неве показался Крайним Севером. В окна вагона беспрестанно ударяли капли дождя, свинцовое небо тяжело цеплялось за крыши домов.

Весь багаж Соколова составлял единственный английский баул из свиной кожи. Граф отказался от услуг носильщика, легко спрыгнул на потемневшую от бесконечных дождей платформу. Тут уже стояли встречающие: дамы в шляпках с вуалью и в ватерпруфах, пожилой полковник, тяжело опиравшийся на трость, важные и не очень важные господа в макинтошах и шляпах, лакеи с зонтиками, дежурные жандармы.

Намётанный взгляд сразу же выхватил из этой разноликой массы молодого красивого человека в шинели офицера-пехотинца и высоких сапогах. Человек встретился глазами с Соколовым, приветливо, как старому знакомому, улыбнулся и резко двинулся навстречу, с необычной ловкостью проходя сквозь толпу.

— Здравия желаю, Аполлинарий Николаевич, — весело проговорил человек по-французски. — Я — поручик собственного Его Императорского Величества полка Кулюкин. Позвольте ваш баул. Машина ждет…

На привокзальной площади сияло чёрным лаком авто. Городовой отгонял любопытных:

— Что буркалы выперли? Проходите…

Поручик открыл дверцу, пропустил на заднее сиденье Соколова, сам сел за руль, повернул голову:

— Господин полковник, Государь примет вас ровно в шесть часов пополудни. Авто в вашем распоряжении. Куда прикажете ехать?

Соколов на мгновение задумался: «Может, Джунковский знает причину моего вызова в Петроград? Загляну к нему, а потом навещу отца — времени свободного достаточно!» Приказал:

— В министерство внутренних дел, на Фонтанку, шестнадцать.

Авто рвануло с места, клаксоном разгоняя зазевавшихся пешеходов. На Невском проспекте, развив шальную скорость, по встречной полосе обогнали трамвай, набитый людьми. На повороте резко затормозили, едва не врезавшись в санитарную фуру.

Вскоре остановились у столь знакомого трехэтажного дома с балконами и лепниной.

— Баул прикажете наверх поднять? — Поручик вопросительно смотрел на Соколова.

Тот кивнул головой:

— Сделайте, поручик, одолжение.

Соколов обратился к незнакомому дежурному офицеру, сидевшему внизу за небольшим столиком:

— Владимир Фёдорович на месте?

— Так точно, — вытянулся в струнку офицер. — Товарищ министра генерал Джунковский у себя в кабинете. Как прикажете доложить?

«Ратные подвиги»

Встреча старых друзей была радостной. Они обнялись, троекратно расцеловались. Джунковский пророкотал:

— Почти год не виделись. Зато повсюду только и слышно: героический граф, наш неустрашимый силач! Ты ещё не завтракал? Прекрасно! По старой памяти поедем к твоему однофамильцу — Ванюшке Соколову. Поговорим всласть! — Нажал кнопку звонка. На пороге замер дежурный офицер. — Протелефонируйте содержателю ресторана «Вена».

— Что приказать?

— Пусть трепещет и готовит стол — мы с Аполлинарием Николаевичем едем.

— Есть! — щёлкнул каблуками дежурный и поспешил в точности исполнить приказ.

Джунковский надел шинель, потом подошёл к рабочему столу и взял с собой кожаную папку с бумагами. Соколов удивился: «Для чего папка в ресторане?»

* * *

Спустя несколько минут друзья входили в знаменитый ресторан «Вена», что расположился на углу улицы Гоголя и Гороховой. По вечерам здесь было шумно, весело, пьяно. В «Вене» собиралась богема — знаменитые артисты, писатели, художники.

Швейцар в ливрее с галунами и лопатой-бородой, стряхнул с шинелей влагу, счастливо растянул брыластую пасть:

— Счастливы в натуральном виде лицезреть-с.

В утренний час в залах было малолюдно и особенно уютно.

Двое лакеев под бдительным оком самого содержателя «Вены» Ивана Соколова суетились возле почётных гостей.

Содержатель цыкнул на лакея.

— Куда, дурья башка, с правой руки блюдо заносишь? — Виновато взглянул на гостей: — Простите, ваши превосходительства, за моё произношение… Набрал новеньких, нарочно наутро ставлю — потише у нас в это время, пусть осваивают.

Соколов спросил:

— А прежних на фронт забрали?

— Дело бедовое, семнадцати человек-с мобилизовали! Новеньким науку нынче вдалбливаю: «Это профессором любой может стать — только грамоту знать, а официанту следует иметь голову с мозгами и выучку!» А эти, — сделал пренебрежительный жест в сторону лакеев, — понятия не освоят, что на второе нагретую тарелку надо в салфете подать-с. Опять же твержу: «При вас всегда спички наизготове быть обязаны!» Вчера, к примеру, обедал художник Мясоедов. Достал он портсигар, в папиросу подул, требует: «Че-ек, дай огня!» А мой оболтус — тырь-пырь, а в кармане спичек — пшик. Ну, побежал в буфет, а господин Мясоедов уже сердится, ругаться изволит. Потрафить надо! Учу своих: «Коли гостю угодишь, то и приятность себе при прощании получишь!»

Сей страстный монолог перебил Соколов:

— Чем кормить будешь?

— У нас как в мирное время, ассортимент полный-с!

— Что-нибудь лёгкое… — произнёс Джунковский.

— Уже, извольте видеть, распорядился — только самое необходимое. Эй, Порфирий, сюда, промеж приборов, ставь икру зернистую с горячими расстегаями. Лососина малосольная — к бутылкам её приблизь. А вот, настоятельно рекомендую-с, нежный балык с лимоном. В серебряном блюде рыбное ассорти — «Ратные подвиги графа Соколова». Пользуются повышенным спросом, особенно у дамского пола.

Джунковский лукаво взглянул на Соколова, улыбнулся:

— Вот это настоящая слава!

Содержатель закончил:

— Что касательно остального, то уже готовим крабы-кокот, бульон-борщок, суп-крем из цветной капусты, форель в шампанском, филе фазана с вареньем…

Соколов махнул рукой:

— Иван Григорьевич, много не надо…

Содержатель торопливо закончил:

— Пломбир, фрукты, миндаль, чай с эклерами… Десерт — он еде полезное для желудка завершение-с.

Задушевная беседа

Джунковский поднял бокал:

— За славную победу русского оружия — за взятие древнего Перемышля!

С аппетитом выпили, закусили. Соколов не спешил задать главный вопрос. Он намазал чёрной икрой тёплый калач, задумчиво сказал:

— Писаки с восторгом восхваляют войну. И ещё призывают: «Жизни не жалеть!» Я на деле хлебнул этой военной романтики и своими глазами увидал: нет, война не так красива, как её малюют на лубках! Это тяжёлый, грязный и очень опасный труд. Особенно опасный, когда среди верховных командиров сидят или дураки, или предатели, для которых жизни людей — пустой звук. Причём даже теория такая возникла: командующий тем лучше, чем меньше он думает о людях, а видит в них лишь отвлеченную «живую силу».

Джунковский согласно кивнул.

Соколов горячо продолжал:

— Ставку возглавляет великий князь Николай Николаевич. Многие офицеры сомневаются в его стратегическом гении.

Джунковский с печалью заметил:

— Армия ещё в декабре — январе могла наголову разбить Австро-Венгрию, полностью вывести её из войны. И что Николай Николаевич не доводит дела до логического конца. Он идёт на поводу у союзников, которые потерпели катастрофу во Фландрии и взывали о помощи. И принимает пагубное решение о наступлении вглубь Германии…

— Конечно, натиск русского оружия спас Францию. Но за чей счёт? В чужой земле остались лежать тысячи русских людей, — сказал Соколов.

Джунковский вполголоса заметил:

— И все эти жертвы ради обещания союзников передать России Дарданеллы, которые ещё надо отвоевать у Германии.

— А что касается всех этих борзописцев, так я в обязательном порядке отправлял бы их на передовую. Пусть хоть месяц посидят в промозглых окопах, поголодают, женское тело будут видеть лишь во сне, со штыком наперевес сходят в атаку, когда пули свистят у виска и друзья-однополчане трупами валятся на грязную землю и когда сам в любой момент можешь проститься с жизнью, — вот тогда, господа, наливайте чернила и со знанием дела калякайте о «святом долге».

Дворцовые новости

Джунковский вдруг внимательно посмотрел на гостя:

— Ведь ты по делу к нам пожаловал?

Соколов с деланным равнодушием произнёс:

— Мне надлежит встретиться с Государём.

Джунковский оживился:

— Вот как? Крайне любопытно…

— По каким делам — сам не знаю. Надеялся, Владимир Фёдорович, что ты удовлетворишь моё любопытство.

Джунковский развёл руками:

— И я не ведаю! Кстати, сегодня Государь с Императрицей присутствуют на крестинах дочери Юсуповых — Ирины, в их домашней часовне. Затем собираются навестить раненых в госпитале, который размещён в парадных залах Зимнего дворца.

— Какое благородство! Госпиталь носит имя наследника цесаревича Алексея.

— Царская семья очень много работает в пользу пострадавших. Императрица Александра Фёдоровна вместе с великой княгиней Татьяной устроили кружечный сбор — для оказания помощи пострадавшим от войны.

Соколов кивнул:

— Да, газеты писали, что Их Величества сразу же сделали щедрый вклад — четыреста двадцать пять тысяч рублей.

Джунковский с воодушевлением произнёс:

— Скажу больше, ибо на моих глазах это происходит: Императрица и великие княжны себя не жалеют, с утра до вечера ухаживают за ранеными. Императрица, как рядовая санитарка, служит во время операций, подаёт инструментарий, уносит ампутированные руки и ноги. Не гнушается ни видом крови, ни гангренным запахом.

— В благодарность аристократы фыркают: «Этот чёрный труд — не царское дело, у нас санитаров хватает!» Зато «прогрессивные» деятели нагло заявляют: «Все это ради дешёвой популярности!»

Джунковский произнёс вполголоса:

— А сейчас слух пополз, обвиняют Государя в желании заключить сепаратный договор с Германией. Эти сплетни дойдут до союзников, вызовут самую вредную для России реакцию. Клевещут на Государя!

— Стало быть, сплетни на руку нашим врагам. Более того, подрывают боевой дух армии.

Секретный рапорт

Лакей внес жульены и долил в бокалы лёгкое крымское вино.

Джунковский рассмеялся:

— Извини, французским «Марго» 1858 года угощать не могу. В отличие от революционного Горького, мой бюджет такого не предусматривает.

Соколов был крайне удивлён, хотя на его вечно спокойном лице не дрогнул ни один мускул. Лишь поднял бровь:

— Как, ты уже знаешь о загуле в «Яре»?

— Служба обязывает. Сейчас время военное, шпионов — пруд пруди. И вокруг разговорчивого Распутина немало подозрительных типов крутится. Так что мы за ним глядим в оба. А что вытворяет Максим Горький? Он в открытую проповедует наше поражение в войне, и многие интеллигенты прислушиваются к его голосу.

— Да, ибо чувствует свою безнаказанность. Меня российская интеллигенция вообще поражает. Если во всем мире прилагают усилия для того, чтобы народы были обеспечены и сыты, то наша литература и господа революционеры с презрением говорят о «мещанской сытости». Словно с ума посходили.

— А что же им по сердцу?

— Наверное, «пролетарский голод».

Джунковский усмехнулся:

— Но получают громадные гонорары, разъезжают по курортам, живут в роскоши, содержат любовниц, как тот же Горький. Что в головах у этих господ? Понять невозможно. И вечное, постоянное нытьё, недовольство всем на свете — сплошные ипохондрики.

— Да, жизнь надо любить, радоваться каждому её проявлению! — воскликнул Соколов. Вдруг сощурил хитрый глаз: — Владимир Фёдорович, а что у тебя в папке?

Джунковский улыбнулся:

— Тут и впрямь кое-что любопытное. — Открыл папку. — Например, вот это, послушай.

«Рапорт

пристава 2-го участка Сущёвской части,

подполковника Семёнова градоначальнику Москвы,

их превосходительству Адрианову.

В ночь с 26 на 27 марта сего 1915 года в ресторан «Яръ» приехал Распутин в компании с литератором Соедовым и тремя молодыми девицами. В ресторане девицы были сразу же отправлены в угловой кабинет, а сам Распутин подсел к столику известного писателя Максима Горького. Тут его уже поджидал интендантский полковник Отто Дитрих с супругой Зинаидой, а вскоре к ним присоединился бывший сыщик граф Аполлинарий Соколов. Привязав верёвкой угря, Распутин возил его по залу, опускал в фонтан…»

Соколов расхохотался:

— Я всё это видел, Владимир Фёдорович. Очень рад, что наши секретные службы работают усердно. Тогда, быть может, скажешь: куда исчезла Эмилия Гершау?

— Сам хотел бы знать! Случай вовсе не смешной. Ведь Гершау допущен к секретным документам. Хорошо, если даму увлёк горячий любовник. А коли это шпион, работающий под ухажёра, а на самом деле выведывающий военные тайны?

— Давно известно: влюблённые дамы — лучшие информаторы, — согласился Соколов.

— К сожалению, наши полковники бывают весьма откровенны со своими жёнами, болтают им много лишнего.

Позы святого старца

Соколов повернул голову к лакею, стоявшему у стены в ожидающей позе:

— Пойди, братец, погуляй!

Джунковский продолжал:

— Тебе, Аполлинарий Николаевич, я благодарен. Ты установил слежку за домом Гершау…

— Ну, — отмахнулся Соколов, — это заботами Распутина.

— Тем лучше! Людей нынче мало, денег в казне, как всегда, не хватает. Пусть этот павиан ради своих страстей малость потратится. — Оглянулся, негромко добавил. Государь сознаёт вред от Распутина, желает избавиться от него. Не случайно Государь несколько раз высылал его из столицы, запрещал въезд в Ливадию.

— Но проходит недолгое время, как эти благие настроения улетучиваются, причиной тому — Императрица, — сказал Соколов.

Джунковский поднял палец:

— Вот-вот, в этом всё дело. Александра Фёдоровна чистейший человек. Поэтому легко впала в заблуждение. Она уверена в благочестии Распутина. Ведь он в её присутствии ловко прикидывается святым.

Соколов поинтересовался:

— Государыню не убедили даже порнографические фото?

— А, эти сделанные скрытно? Целая дюжина — мы их приобщили к делу Распутина.

— Эти фото, по моим сведениям, появились на свет усердием Феликса Юсупова. Он всё устроил… Наш герой на этих фотографиях предстал в совершенно непотребном виде.

Джунковский вздохнул:

— Сейчас, граф, ты удивишься! Когда Императрица увидала фотографии, она рассердилась, вызвала меня и приказала: «Отыскать и наказать того негодяя, который выдаёт себя за старца и позирует в непристойном виде! Эти фото — фальшивки!»

Но главное — другое. Мне Государыня с громадной убеждённостью несколько раз говорила: «Молитвы Григория Ефимовича спасают и хранят наследника!» Она верит в чудодейственную силу Распутина, а на его похождения закрывает глаза. Государыня — мать, этим многое объясняется.

— Неужели это правда относительно их… амурных отношений? — полюбопытствовал Соколов.

— Это ложь, распространяемая великосветскими сплетниками, шпионами и революционерами. Но что касается поисков пропавшей Эмилии, Распутин действует на пользу дела. Пусть ищет. И ты ему помогай, Аполлинарий Николаевич! Уверен, скоро нам дашь ответ: с кем нынче красавица делит альков? Задержи и допроси её построже.

Соколов улыбнулся:

— Как в разбойничьем приказе — с висением на дыбе и выкручиванием суставов, с поглаживанием горящим веником промежного места? Тогда возьмёт на себя все преступления со дня сотворения мира.

Уловка Императрицы

Друзья отдыхали душой и телом. Кухня в «Вене» была прекрасной, лакеи услужливы, тем для разговоров — множество.

Джунковский произнёс:

— Руководитель отряда филёров — твой давний знакомец Гусаков. Ему дано указание: ежедневно оповещать тебя, сдавать рапортички наблюдений. И дружно работай с начальником московской охранки Мартыновым.

— О, это истинное наказание! — Соколов состроил гримасу.

— Забудь былые распри. Мне тоже не нравится этот выскочка, но служба — превыше всего. Кстати, я подготовил приказ о твоём зачислении в Московское охранное отделение. Ну, друг любезный, давай выпьем за твои успехи на новом поприще. — Вдруг рассмеялся: — Ведь это я дал указание медицинской комиссии: «Полковнику Соколову запретить возвращение на фронт!»

Соколов удивлённо вытаращился на приятеля:

— Во-от как?

— Ты со своей неумеренной удалью на фронте голову вряд ли сносишь.

— Это неизвестно! Смелого пуля боится…

— А бережёного Бог бережёт. Сейчас в тылу обстановка не менее горячая, чем на передовой. Ты вот недоумеваешь: зачем, мол, тебя Государь вызвал? Уверен, не для того, чтобы чаем напоить. Стало быть, нужен ты тут, в тылу. И на меня не дуйся.

Вдруг появился поручик-шофёр, встретивший Соколова. Он поклонился Джунковскому, а гению сыска протянул конверт:

— Пакет от Императрицы, только что доставил нарочный!

Соколов вынул лист бумаги. На немецком языке было написано: «Милый Аполлинарий Николаевич, я своё авто отправила по делам Красного Креста. Если Вас не затруднит, заезжайте за мной в пять часов в Зимний дворец, я буду в госпитале. Мы вместе отправимся в Царское Село. Александра Фёдоровна».

Джунковский вопросительно смотрел на приятеля. Соколов лишь произнёс:

— Ещё одна загадка! Ясно: у Императрицы есть ко мне конфиденциальный разговор. Вот она и придумала историю с Красным Крестом…

Джунковскому всё это было и крайне любопытно, и несколько обидно. Он думал: «Почему важные дела по моему департаменту совершаются за моей спиной?» Но товарищ министра скрыл своё неудовольствие. Он предложил:

— Давай, Аполлинарий Николаевич, выпьем за нашу скорейшую победу!

Бокалы, дружно сдвинутые, отчего-то издали стонущий звук.

Соколов из ближайшей аптеки позвонил в «Метрополь» Распутину:

— Я сейчас приеду. За тобой наблюдают, так что выйди тайком по чёрной лестнице, жди под аркой в проезде Третьяковых.

Минут через десять Соколов подкатил к месту встречи. Распутин появился шумный, размахивающий руками, одетый в немыслимого покроя пальто. Облапил Соколова:

— Молодец, граф, не обманул, приехал!

— Долг платежом красен! Едем к Гершау. Его Эмилия, кажется, и впрямь скрывается от тебя в собственном доме.

Распутин расплылся в улыбке.

— А я что говорил? Меня не обманешь! Ну, бесстыдница! Ну я её сегодня раскатаю… — Мечтательно потёр ладони.

Распутин плюхнулся на кожаное сиденье, пнул сапогом извозчика: — Гони к Котельнической набережной, к Мазуринской богадельне. — И Соколову: — Коли найдём коварную, угощаю тебя в «Яре» с выносом в гробу живой русалки, с поливанием её персей шампанским и осыпанием кредитками. Слово сдержу, чтоб мне сдохнуть!

* * *

Извозчик поехал вверх на Лубянскую гору, оттуда мимо водопоя, свернул вправо к Солянке. Недалеко от слияния Яузы с Москвой-рекой Распутин показал на роскошный дворец с порталом, храмовым куполом с золотым крестом, высокими прямоугольными окнами и за высокой изящной оградой:

— Эй, кобылий распорядитель, видишь Мазуринскую богадельню? Встань на противной стороне! Вот тут…

Метрах в пятидесяти, за сплошным дощатым забором виднелась оцинкованная крыша. Распутин заговорщицким тоном произнёс:

— Ну, пойдём, что ли, помолясь? А ты, погоняла, жди нас.

— Сколько времени ждать?

— Сколько нужно — пока не придём! На, держи задаток — целковик…

Распутин широким шагом направился было к воротам. Соколов окликнул его:

— Куда тебя несёт, Гриша? Через парадный вход нас не ждут, оркестр не играет, даже дворника в новом переднике не выставили. Больше того: на калитке тяжёлый замок висит. Впрочем, у меня с собой есть уистити…

— Что это?

— Отмычка, которая замки открывает. Ей пользуются воры, а иногда и сыщики. Иди, Гриша, сюда, к берегу реки. Вот кусты боярышника. Так, доску откидываем, пролезай, святой отец. Ну брюхо ты себе откормил! Ходишь, что купчиха на сносях. Давай нажму, вот, пролез! И я за тобой…

Чердачная тайна

Они оказались в пустынном, заброшенном саду. Кругом царили одиночество и могильная тишина. Пустая конюшня, старая почерневшая баня близ берега, закрытый на замок колодец, амбар — всё обветшало, стало серым, заросло бурьяном, было предано разрушению и тлену.

И лишь большой жилой дом весело смотрел чистыми стёклами, гравиевая дорожка была ухожена, крепкие ворота задвинуты массивным брусом.

Распутин первым добежал до дверей. Крикнул:

— Тут никого нет, замок висячий!

Соколов цыкнул:

— Чего орёшь, блаженный? Заглянем в дом, коли пришли.

Сыщик подёргал замок и петли. Вытащил уистити — что-то вроде трёхлопастной вилки, минуту-другую покрутил — замок был у сыщика в руке.

Они вошли в дом. Тишину нарушало лишь громкое тиканье больших напольных часов, стоявших в гостиной, да сладко мурлыкал жирный кот.

Распутин огляделся:

— Дух жилой, вон посудины винные стоят, а вот и полбутылки кагора… Самый раз, дай-кось освежусь!

— Я тебе освежусь! Поставь на место. Последний раз говорю: не шуми! А то опущу в погреб до пришествия хозяина…

В просторной гостиной всё было тщательно прибрано. Персидский шёлковый ковёр, устилавший пол, тщательно вычищен. В шкафу горкой сияла посуда.

Соколов удивился:

— Гершау какой аккуратный! Не всякие женские руки сумеют такой блеск навести, а к нему служанки убираться сколько дней не ходят!

В кресле-качалке был брошен плед. На пледе лежал в красном переплёте увесистый том. Соколов взял его в руки. Это были роскошно изданные Маврикием Вольфом детские рассказы Чарской.

Сыщик вновь удивился:

— Полковник читает Чарскую? Невероятно! Это ведь для детей и барышень. С кем время проводит наш несчастный полковник, с кем утешается?

Соколов распахнул громадный платяной шкаф. Он был полон женских нарядов.

— Похоже, что Эмилия не бежала… — задумчиво сказал сыщик.

— Почему так думаешь? — удивился Распутин.

— Да потому, что женщина никогда такие роскошные одежды не бросит, с собой возьмёт. Надо тщательно дом осмотреть.

— Подымимся на чердак, может, там спряталась?

— На чердак обязательно полюбуемся. — Под Соколовым прогнулись деревянные ступени. — Только для какой надобности на чердачной двери замок висит, а? Очень удивительно! Так делает хозяин, когда не желает, чтобы домашние туда лазили. Стало быть, что-то скрывает от постороннего взгляда.

Распутин вошёл в азарт:

— Граф, да оторви ты замок!

— Зачем чужое имущество портить? Мы его нежно уистити. Вот, милости прошу, Григорий Ефимович проходи.

* * *

На чердаке царил идеальный порядок, всё с немецкой аккуратностью прибрано. В высокое застеклённое окно широкой струёй лился солнечный свет.

Сыщик внимательно огляделся.

Вдоль крыши стояли старинные сундуки. Соколов стал открывать крышки. Сундуки были набиты старинными французскими книгами в роскошных кожаных переплётах, семейными бумагами, пересыпанной порошком от моли одеждой ушедших эпох — фраками, бальными платьями, роскошными женскими шляпами, шёлковыми с рюшками чепцами и прочим, что десятилетиями оседало в каждой приличной семье.

Намётанный взгляд сыщика остановился на странном предмете, чучеле какой-то большой птицы, стоявшей на небольшом шкафу, набитом русскими журналами времён Тургенева и молодого Толстого. Соколов подошёл поближе пригляделся и широко улыбнулся:

— Прекрасная птичка — королевский гриф. Поистине великолепное оперение. Взгляни, Гриша, передняя часть спины и крылья красновато-белые, а хвост — погребально-чёрный. Водится в девственных лесах Южной Америки. Питается падалью. Но зачем этот экземпляр залетел на шкаф? И почему чучело любят брать в руки?

Распутин удивился:

— Почему, граф, ты так думаешь — берут в руки?

— На шкафу пыль лежит пластом, а возле птицы отчётливо видны следы пальцев — чучело часто снимают.

— Зачем?

— Это мы сей миг узнаем!

Соколов осторожно поставил птицу на сундук возле окна. Сказал:

— Недавно расследовалось дело о похищении казначеем Московского воспитательного дома Мельницким трехсот тысяч рублей. Начальник сыска Кошко перерыл весь дом казначея — ни-че-го! Встретил Кошко меня, говорит: «Знаю, что казначей — вор, но не могу деньги найти!» — «Сделай повторный обыск!» — «Какой смысл?» — «Прямой! Я с тобой пойду».

Распутин глядел в рот Соколова:

— И что?

— Кошко с радостью согласился. Пришли, хозяин спокойный, как вековой дуб в тихую погоду. Полицейские всё переворачивают верх дном, понятые скучают. Ничегошеньки! А я гляжу — чучело белой цапли в детской комнате стоит. Взял в руки — тяжёлое. Кинул взгляд на хозяина — он побледнел, кадык у него по шее носится, как хорёк в птичнике. Распорол я шов на брюхе цапли — там деньги кипой, золотые монеты. Вот так-то, святой старец Григорий!

Распутин от удивления разинул розовую пасть:

— Надо же, прохвост лукавый этот казначей! Думаешь, граф, Генрих в этой птице капитал спрятал?

— Сейчас узнаем!

* * *

Соколов внимательно оглядел чучело грифа.

Распутин переживал:

— Деньги, поди, прячет, обалдуй африканский!

Соколов нащупал на брюхе грифа что-то твёрдое, похожее на небольшую пуговицу. С усилием нажал. Тут же раздался негромкий металлический звук, щёлкнула какая-то тайная пружинка, отвалилась металлическая дверца, сверху заделанная перьями. Сыщик запустил внутрь руку.

Распутин вытаращил глаза.

Соколов вытащил бумаги. Разглядел, произнёс:

— Шифры. Очень интересно! Так, а что тут?..

— Бинокль, всего-то…

Соколов разглядывал предмет, и впрямь внешне совершенно схожий с полевым биноклем марки «Цейс». Сыщик улыбнулся:

— Это штука хитрая! Это фотографический аппарат.

— Никак, портреты снимать можно? — удивился Распутин.

Соколов невозмутимо ответил:

— И очень хорошие. Не хуже, чем, к примеру, сделал с тебя Феликс Юсупов, когда ты с девицами развлекался. Ещё можно фотографировать оборонительные укрепления, военную технику, самолёты — всё, что надо разведке.

Распутин покачал головой:

Неужто Гершау шпион? А я ему протеже оказывал. Сколько же нынче их развелось, лазутчиков — страсть как много!

Теперь, Гриша, тебя расстреляют вместе с Генрихом. О, тут, кстати, и порошок для симпатических чернил и куча негативов. Интересная находка! Придётся задать хозяину несколько неприятных вопросов… Сегодня я сделаю своему заклятому другу Мартынову настоящий праздник. Большую птицу мы поймали, Гриша.

Распутин взмолился:

Сдался тебе этот Мартынов! Он тебя, граф, не любит. Давай вначале найдём мою Эмилию! Душа горит, жажду её, ненаглядную…

Приятный сюрприз

Они спустились вниз, заглянули на кухню, в кладовку. Очередь дошла до спальни. Соколов удивился:

— Во всём доме строгий порядок, а тут…

Распутин всплеснул руками:

— Граф, гляди, на стуле — халат, постель не прибрана.

— И подушек для одного полковника многовато — четыре штуки. А это что? Тёмный длинный волос. Тэк-с! — Сыщик положил ладонь под подушку, рассмеялся: — Ба, да тут ещё тепло от недавно нежившейся персоны. Думаю — женского рода.

Распутин приятно заволновался, выкрикнул:

— Ты где, коварная Эмилия? Вылезай, всё равно сейчас найду. — Заглянул под кровать, радостно закричал: — Тут дамские ночные туфли!

Соколов подошёл к окну. Шпингалеты были подняты, а рамы лишь прикрыты. Сыщик растворил окно, выглянул наружу. И тут же весело сказал:

— Твоя возлюбленная не выдержала радости свидания и выпрыгнула в окно. Гляди, вот свежие следы пяток. Босой бежала. Услыхала наши голоса и прямо из постели…

Распутин потянул за рукав Соколова:

— Что, в окно сиганула? Пошли скорей в сад, найдём Эмилию.

Они двинулись по влажной чёрной земле. Под ногами шуршала прошлогодняя листва, хрустели неубранные ветки.

* * *

Через минуту их ждал замечательный сюрприз. Едва они миновали баню, как были поражены удивительным зрелищем: за бревенчатой стеной пряталась… голая женщина. Она стыдливо прикрывала груди, тщетно пытаясь скрыться от посторонних глаз.

Распутин вытаращился на женщину, огласил округу воплем:

— Нечаянная радость! Сама Зинуля Дитрих в облике Венеры!

Соколов галантно заметил:

— Мадам, земля ещё сырая. Не простудите ноги, прошу вас.

Распутин заливался смехом:

— Раньше — о-хо-хо! — в парках статуи располагали, а теперь заместо их голые бабы во всей красоте натуры! Э-хе-хе! А ты, Зинка, хорошенькая, в кабинете «Яра» не разглядел тебя толком. Ну, пойдём в избу, я тебя, сердечную, погрею. А куда спряталась Эмилька?

Зинаида, храня молчание и гордо вздёрнув подбородок, не разбирая дороги, узкими ступнями зачавкала по жирной земле — направилась к дому.

Рядом, с вожделением разглядывая её прелести, шагал замечательный женолюб Григорий Ефимович. Он радостно улыбался предстоящему развлечению.

Последние утехи

Взгляд Соколова упал на сруб колодца. Он подумал: «Любопытно, почему полковник Гершау перестал брать тут воду, да ещё старательно крышку замкнул на ключ?»

Обхватив ручищей амбарный замок, Соколов без особых усилий выдрал его вместе с петлями. Откинул крышку — и в нос ударило чем-то гнусным, разлагающимся.

Преодолевая отвращение, наклонился, внимательно вглядываясь в сумрачную глубину.

Косой солнечный луч, отраженный от стенки сруба, открыл страшную картину. На поверхности воды, раскинув руки, плавало спиной вверх человеческое тело. Длинные волосы, неестественно аккуратно, веером расходились от головы.

Соколов произнёс:

— Увы, в тайне сохранить наш визит не получится! Надо вызывать полицию.

* * *

Вскоре прибыли полицейские, фотограф фон Менгден и судебный эксперт маститый Павловский, за коренастую фигуру прозванный Комодом.

У ворот уже галдела толпа любопытных. Соколов поставил городового, приказал:

— Никого не впускать!

Толпа все более напирала. Городовой, получивший на Пасху за выслугу прибавку жалованья, сознавал себя величиной серьёзной. Он строго говорил:

— Осади назад! Не наваливайте, архаровцы, не театр тут. Куда, спрашиваю, прёшь? А то, любезный, сей миг скручу тебе лопатки назад и в часть этапом отправлю…

Вызванный по телефону Мартынов где-то задерживался.

Двери дома не открывались. Там, видимо, Распутин весьма нескучно проводил время с Зинаидой.

Соколов с тревогой подумал: «Приедет Мартынов и, ссылаясь на букву закона, отпустит на все четыре стороны Зинаиду. Пока начальник охранки не припёрся, приму свои меры: отправлю её в тюрьму, а вечером сам допрошу».

Соколов подёргал дверь — закрыта изнутри, постучал — услыхал недовольный голос Распутина:

— Чего тебе?

— Открывай, Григорий! Мне Зинаида нужна.

Дверь тут же распахнулась, на пороге стоял широко улыбающийся, весь встрепанный Распутин. На его крупном, сильно заросшем волосом теле было натянуто лишь исподнее. Он хохотнул:

— Хо, граф, тебя тоже приспичило? Заходи, лишним не будешь…

— Где Зинаида?

— А где ей быть? В спаленке, тебя, друга сердечного дожидается. Баба не лужа, всем хватит напиться.

Соколов вошёл в спальню. Зинаида, слыхавшая разговоры мужчин, лежала раздетой поверх шёлкового одеяла. Увидав красавца графа, перевернулась на спину, завела руки вверх и сладко потянулась. Промурлыкала:

— Где ж ты ходишь, мой граф желанный? Я тебя совсем заждалась, Аполлоша…

Соколов сказал:

— Мадам, срочно одевайтесь.

— И не подумаю! — Она перекатилась на живот.

Соколов вплотную подошёл к прелестнице, больно хлопнул ладонью по розовой ягодице, заорал:

— Одевайся! Толпа штурмует ворота. Жаждут тебя, как германскую шпионку, порвать — в клочки!

Зинаида резво вскочила, стала метаться по спальне:

— Где панталоны? Где мой лиф? Ах, тут, под кроватью! Граф, не бросайте меня, умоляю. Мы вместе уедем, правда?

Григорий отправился к буфету, отыскал бутылку моэта. Отбил сургуч, с шумом вылетела пробка. Старец пил шампанское прямо из горлышка, и капельки струились по его нерасчёсаной, с лёгкой серебристой сединой бороде.

Зинаида с непостижимой скоростью успела не только одеться, но и накрасить глаза и губы и теперь вопросительно смотрела на Соколова.

Тот подозвал полицейского, приказал:

— Отправьте Зинаиду Дитрих в военную тюрьму! Ей там самое лучшее место.

Зинаида крикнула:

— Обманщик! Вам, граф, ещё придётся отвечать! Самоуправство!

На Зинаиду даже не стали надевать наручники. На глазах обомлевшей толпы её вывели за ворота и посадили в пролётку.

Распутин вышел во двор, подмигнул арестантке:

— Не грусти, Зинуля, ещё свидимся!

Коляска покатила в Лефортово. Задержанную сопровождал лишь ражий полицейский.

Распутин недовольным тоном пробурчал:

— Граф, почто самоуправничаешь? Её муж заждался, сколько дён не видал…

— Вот я и отправляю Зинаиду в тюрьму, чтобы муж не убил её от ревности! Может и тебя прихлопнуть, коварного соблазнителя.

Распутин был погружен в глубокую печаль.

Сыщик вернулся к колодцу.

Тем временем полицейские начали обсуждать:

— Каким образом изымать из колодца мёртвое тело?

Околоточный надзиратель, крепкий в плечах сорокалетний мужчина, снял форменную шапку из чёрной мерлушки, низко склонился в колодец, задумчиво загудел:

— Убийство, поди? Может, взять пожарный багор, подцепить за одежду и выволочить?..

Эксперт Павловский решительно заявил:

— Категорически протестую — багор нанесёт телу повреждения! Не собаку — человека достаем.

— Не, багром не вытащить, труп разбухший, тяжёлый, одежда будет сползать! — согласились бывалые полицейские. — Сподручней всего — верёвку привязать. Для этого лезть внутрь колодца следует. Только вода холодная, можно сказать, ледяная. Сам окочуришься — в момент. И запах тяжёлый, в ноздре аж свербит.

Соколов сказал:

— И все же придётся спускаться в колодец. Охотник найдётся?

Полицейские, задумчиво потупив взоры в землю, молчали.

Околоточный надзиратель произнёс:

— Господин полковник, вы прикажите кому из нас, тогда хочешь не хочешь, лезть придётся. А самостоятельно желающих не найдётся.

Соколов махнул рукой.

— Чего с вами говорить, коли вы такие робкие — холодной водички испугались! Я и сам спущусь, дело куражное. — Повернулся к Распутину: — Григорий Ефимович, ты в доме Гершау уже освоился? Принеси свежую простыню. Приготовили веревку? Дай сюда, сделаю петлю. Отлично!

Соколов снял пальто и шляпу, передал их околоточному. Оставшись в костюме, сделал несколько согревающих движений и лишь затем разделся до исподнего. На груди виднелись следы боевых ранений, а плечо было украшено толстым красным рубцом — след германского штыка.

Полицейские с восторгом глядели на знаменитого сыщика, игравшего горою мышц. Соколов перекинул ноги в колодец и, опираясь на вбитые в стены скобы, начал спускаться вниз. Головы присутствующих, как по команде, отразились на свинцовой поверхности воды. Все с напряжённым вниманием следили за гением сыска. Вниз порой срывались щепки, и тогда на поверхности разбегались круги.

Соколов достиг воды. Мёртвое тело словно ожило, заколебалось. Сыщик, отстранив труп, осторожно встал на дно. Вода дошла почти до подбородка. Соколов крикнул, и гулкий звук пошел наверх:

— Брр! Не шибко тут жарко. Швыряй конец!

Сверху сбросили толстую веревку с затянутой петлей.

Соколов поймал петлю, продел в нее ноги утопленницы. Крикнул, и гулкий звук полетел к небу:

— Тяни! — и сам стал помогать, приподнимая из воды тело.

Разбухшее тело медленно поползло пятками вверх. Изо рта и с одежды вниз полились тонкие струйки воды.

Полицейские перекинули конец веревки через колодезный ворот и без сложностей выволокли мёртвую из колодца.

Наружный осмотр

Когда Соколов, изрядно замёрзший, выбрался наружу, Распутин протянул ему широкую простыню. Сыщик с профессиональным любопытством взглянул на тело.

Женщина была одета в домашнее шёлковое платье, на шее висел золотой кулон. Шёлковые чулки на коленях были разорваны. Утопленница бессмысленно уставилась мутными полуоткрытыми глазами в голубую прозрачность неба.

Фон Менгден устанавливал фотографическую аппаратуру.

Распутин с болезненным вниманием вглядывался в черты покойной. Он вдруг смертельно побледнел и с ужасом прохрипел:

— Ай, ведь это Эмилия!.. — и коснеющей рукой стал мелко креститься.

Маститый доктор Григорий Павловский, едва взглянув на то, что ещё недавно блистало молодостью и красотой, а теперь разбухло безобразным уродством, уверенно заявил, адресуясь лишь к Соколову:

— Судя по наружным признакам, смерть наступила дней семь-восемь назад. Глядите на кожу ладонных поверхностей, — он поднял руку погибшей, — типичная «кисть прачки». Что ж, сделаем наружный осмотр тела. — К фотографу: — Вадим Евстафьевич, не возражаете?

Барон фон Менгден, элегантно стройный и дистрофично сухощавый, в неизменном галифе, согласно кивнул головой:

— У меня всё в порядке!

Павловский приказал полицейским:

— Разденьте покойную.

Был составлен протокол наружного осмотра тела, фотограф сделал снимки.

Павловский сказал полицейским:

— Отправляйте труп в морг. — И к Соколову, которого полюбил ещё по совместной службе в полиции: — Догадываюсь, что работа нужна срочная?

Соколов утвердительно качнул головой.

— Сегодня будем работать всю ночь, сделаем вскрытие и микроскопическое исследование — всё, как положено. Позволите раскланяться?

Соколов восхищался добросовестностью этого талантливого человека.

На Котельнической набережной остановили какого-то приезжего крестьянина, погрузили труп, накрыли простыней и отправили в полицейский морг — на Скобелевскую площадь, к Лукичу. Это был знаменитый смотритель морга, за деньги нетрезвой публике показывавший знаменитых покойников в чём мать родила.

Распутин подошёл к Соколову, обнял его, сквозь слёзы проговорил:

— Я ведь сегодня в «Яре» хотел отметить прощание с Москвой, а теперь осталось — выпить за упокой. Слёзно умоляю, прошу: приходи! Хочешь на колени брякнусь, тут, прилюдно?

— Гриша, желаю тебе приятного отдохновения!

— Ох, горе своё раскатаю, небо задрожит!

Извозчик подал коляску. В неё погрузились Павловский, Распутин, потрясенный увиденным, и барон фон Менгден, который ужасно торопился домой, — сегодня у его супруги Изольды Иннокентьевны был день рождения. И по этому поводу были приглашены гости и струнный оркестр.

Соколов отыскал в доме Гершау портфель и сложил то, что недавно покоилось в чучеле гордой птицы.

Неприязнь

Едва на ломовой телеге увезли в морг труп, как, фырча фиолетовым вонючим газом, к воротам подлетел автомобиль. Из него, путаясь в длинной фризовой шинели, вылез начальник охранки Мартынов. Его сопровождал неизвестный Соколову молоденький поручик — то ли эксперт, то ли почётный конвой.

Начальник охранки, задумчиво разглядывая голубо небо, выслушал сообщение Соколова. Пробормотал:

— Любопытно-с, очень любопытно-с! Однако, граф, вопрос к вам. Почему своей властью вы отправили Зинаиду Дитрих в тюрьму? Разве в такой срочности была необходимость?

Соколов подумал: «Начальство не обманешь — не проживёшь!» Вслух сказал:

— Толпа жаждала её крови, еле отбил.

— Хм! — недоверчиво хмыкнул Мартынов. — А где изъятое у Гершау?

Соколов протянул портфель.

Мартынов осмотрел шпионские принадлежности, почесал кончик носа, подкрутил ус и решительно произнёс:

— Надо пригласить полковника Гершау и побеседовать с ним. Сегодня же!

Соколов удивился:

— В каком смысле — пригласить и побеседовать? Может, в ресторан его сводить?

— А что вы предлагаете?

— Срочно арестовать Генриха Гершау, отвезти в Лефортовскую тюрьму и начать допросы.

Мартынов прозрачными глазами строго воззрился на Соколова:

— Арестовать? На каком основании?

— Разве мало для «основания» спрятанного в тайнике портфеля со шпионскими принадлежностями?

Мартынов, согласно привычке, назидательно поднял палец вверх и тоном гимназического наставника произнёс:

— Вы, Аполлинарий Николаевич, можете доказать, что портфель принадлежит Гершау? Нет, не можете. Мы ещё и отпечатки пальцев не снимали. Вы, простите, человек эмоциональный. А в нашей службе должны главенствовать безусловные доказательства вины подозреваемого и закон Российской империи. Так-с!

Соколов саркастически улыбнулся:

— Конечно, Гершау — агнец безгрешный. А Эмилия перепутала колодец с Лазурным морем в Южной Франции и по своей охоте прыгнула в него. Так, что ли?

— Я допускаю различные версии, в том числе и эту, — хладнокровно отвечал Мартынов.

— Но тогда почему Гершау закрыл колодец на ключ?

— Увидал труп, испугался объяснений с полицией. Его ведь перевели в министерство. Опасался, что пойдёт следствие, затянется этот самый перевод. Дело, граф, обычное.

Соколов иронично покачал головой:

— Очень «обычное»! Будто ежедневно в Москве находят мужья в колодцах своих жён, объявленных в розыск, и со страху замыкают их покрепче… — Подумал: «Ведь неглупый человек, но не хочет понять очевидного. Канцелярская служба отрывает чиновников от реальной жизни». Миролюбиво добавил: — Но ведь это не просто труп, это — погибшая супруга. Зачем же тогда Гершау надоедал полиции с требованием разыскать Эмилию? Цель очевидна: отвести от себя подозрения.

Мартынов раздражённо махнул рукой:

— Хватит спорить! Вы, граф, подталкиваете меня на нарушение закона. Принять решение — легко, исправлять ошибку — трудно. Где здесь ближайший телефон?

— В аптеке Фельдмана. Это справа, на углу, против трактира «Золотой шатёр».

— Пр-рекрасно! — Мартынов повернулся к поручику, молодому человеку с золотым моноклем в глазу и постоянно находившемуся рядом, словно охранявшего патрона от возможного нападения Соколова. — Поручик Козляев, позвоните в канцелярию генерал-губернатора Адрианова и попросите полковника Гершау прибыть ко мне в охранку, — достал карманные часы, — тэк-с, в четыре часа сорок пять минут, — и добавил: — Если, конечно, не будет возражать сам генерал-губернатор. У них служба заканчивается в шесть.

— Есть! — щёлкнул каблуками Козляев и, придерживая левой рукой шашку и отчаянно размахивая правой, устремился выполнять приказ.

Минут десять спустя поручик Козляев вернулся тем же стремительным шагом, переходящим в бег, и, приложив руку к козырьку фуражки, задыхающимся голосом рапортовал:

— Господин подполковник, я сообщил полковнику Гершау, что мы обнаружили труп его супруги, а так же довёл до сведения ваш приказ. Гершау ответил: «Польщён вниманием начальника охранки! Передайте Мартынову мой сердечный привет».

Мартынов благодарственно кивнул головой, задумчиво поковырял лакированным носком сапога чёрную землю и сказал, обращаясь к Соколову:

— Тем временем я побеседую с Зинаидой Дитрих. После этого, я уверен, многое прояснится.

Соколов резанул Мартынова взглядом, насмешливо сказал:

— Не знаю, Александр Павлович, как законы, но здравый смысл ты откровенно попираешь. Я могу быть свободен?

— Вполне, граф, вполне! Сегодня вы заслужили отдых. Завтра с утра жду на службе.

Ранним утром Соколов быстрым шагом устремился на службу. Он любил быструю ходьбу, она доставляла гению сыску истинное наслаждение.

По пути Соколов заглянул по соседству — в Большой Гнездниковский, 5. Здесь, в помещении сыска, на первом этаже размещались эксперты.

Григорий Павловский, с воспалёнными глазами, едва державшийся на ногах от усталости, сообщил:

Ночью в морге сделали вскрытие трупа Эмилии. Мои лаборанты сейчас заканчивают писать акт экспертизы.

Соколов обнял приятеля:

— Молодец, Григорий Михайлович! Это по-нашему — работать с отличным прилежанием. Тем, кто нынче в окопах куда трудней…

Пиво для барона

Выйдя из кабинета Павловского, сыщик едва не опрокинул с ног долговязого барона фон Менгдена. Тот после вчерашней вечеринки прибыл на службу лишь час назад.

Вид у него тоже не был особенно свежим, но совершенно по иной причине, нежели у Павловского. Сейчас, накинув плащ, он решил заглянуть в ближайший трактир, дабы там немного освежиться.

* * *

Самое время сказать несколько слов об этом человеке. Древняя фамилия Менгденов происходила из Вестфалии. Иоанн-Остгоф фон Менгден в середине XV века был гермейстером Ливонского ордена. В 1723 году император Карл VI за военные отличия и неустрашимость в битвах возвел Менгденов в баронское отличие.

Предки фон Менгдена попали в Россию во время войны царя Алексея Михайловича со шведами. Согласно Российской родословной книге 1856 года, бароны Менгдены имели поместья в Тульской и Ярославской губерниях.

Наш фотограф владел домом № 11 по Тихвинскому переулку, а ещё очень гордился своим благородным происхождением. Гордится предками, разумеется, справедливо. Но ещё лучше делами своими увеличивать славу рода. Впрочем, наш барон все-таки был порядочным человеком.

* * *

— Результаты экспертизы, конечно, готовы? — насмешливо спросил Соколов.

Барон фон Менгден независимо вздёрнул подбородок и по-французски, барственно-аристократическим голосом негромко произнёс. — Что значит — готовы? По ночам службу справляют лишь городовые да извозчики.

У Соколова брови поползли вверх:

— Вот как?

Фон Менгден холодно посмотрел на сыщика сквозь стёклышко монокля.

— Я, сударь, к слову сказать, не вам подчиняюсь. Мой начальник — подполковник Мартынов. Как только проведём экспертизу, результаты тут же ему сообщим. Туда же можете и вы обращаться.

— Ах, какие мы гордые и независимые! — Соколов вдруг ухватил фон Менгдена за грудки, оторвал от пола, слегка — чтобы не вышибить дух — хлопнул его спиной и затылком о стену. У фотографа вырвался стон. Не опуская барона на пол и сверля стальным взором, гений сыска сквозь зубы выдавил — по-русски:

— Если, многоуважаемый фотограф, я не получу через два часа результатов дактилоскопии и отпечатки с негативов, которые лежат в портфеле Гершау, а также химический анализ порошка, то я тебе, Вадим Евстафьевич, для начала набью сиятельную физиономию, а затем отправлю на передовую. Служить будешь по специальности — производить фотосъемку вражеских позиций с аэроплана. Или с воздушного шара. Что тебе больше по вкусу?

Фон Менгден поболтал ногами и просипел:

— Не знаю…

Соколов деловито продолжал:

— Занятие очень увлекательное. Речки, лесочки, брустверы, пушечки — как на ладони. И все — на свежем воздухе. Не служба — рай! Правда, германцы наловчились и последнее время регулярно сбивают авиаторов. Ты меня понял?

Фон Менгден ляскнул зубами, пробормотал:

— Будет исполнено!

Он знал, что гений сыска не шутит.

Соколов опустил барона на ноги и добавил несколько добродушней:

— А за пивом можешь сторожа послать! После вчерашнего загула от тебя разит, как от обитателя Хитровки.

Помешательство

Потрясающие новости Соколов узнал, явившись в охранку.

Мартынов, словно галка, глядя куда-то вбок, ожесточенно постучал указательным пальцем по полированной крышке стола, и нервно произнёс:

— Исчез ещё один человек, на этот раз — Генрих Гершау.

Соколов насмешливо произнёс:

— Вот как?

— Вчера, после телефонного звонка Козляева в канцелярию генерал-губернатора, Гершау сказал губернатору Адрианову, что едет в охранку. Секретарь видел, как Гершау забрал секретные документы из своего сейфа, положил в портфель и вышел на Тверской бульвар. И никто больше его не видел!

Соколов деланно-равнодушным тоном произнёс:

— Этого надо было ожидать!

Мартынов, раздражаясь, резко бросил:

— Задним умом мы все крепки! Но я разослал приказ по всем вокзалам и выездам из города. «Гершау задержать!»

— Сведений о задержании, естественно, не поступало?

— Пока нет! Сейчас проверяем лиц, с которыми он был знаком, по адресам.

— Александр Павлович, очень хочется знать о твоей прогулке в Лефортовскую тюрьму. Как наша подопечная и, на твой взгляд, безвинно пострадавшая Зинаида?

Мартынов откашлялся, выпил водицы из сифона, сделал страдальческую гримасу:

— Эта Зинаида — дочь дьявола! Даже фантазии покойного Жюля Верна не хватило бы, чтобы догадаться о фортеле этой дамы.

Соколов удивлённо поднял бровь:

— Вот как? И какой трюк выкинула красавица?

— Вчера я негодовал на вас, граф, ибо полагал задержание Зинаиды незаконным. Признаюсь, ехал с целью извиниться и освободить её. Даже думал на автомобиле отвезти домой.

Соколов с любопытством уставился на Мартынова:

— Чувствую, что-то помешало твоему, Александр Павлович, человеколюбивому порыву?

Мартынов, вспомнив приключение в Лефортовской тюрьме, глубоко вздохнул:

— Я, начальник охранки, не стал приглашать Зинаиду в камеру следователя, а нашёл возможным подняться на второй этаж. Вхожу в камеру номер девяносто два со всей галантностью — даже деликатно постучал в металлическую дверь, хотя это делать не принято. Признаюсь, загодя приготовил извинительную речь.

Соколов в предвкушении забавной сцены широко улыбнулся:

— А цветочки не забыл прихватить?

— Мартынов отмахнулся:

— Ах, граф, мне не до шуток! Вошёл я в камеру, но эта фурия даже не дала мне рта разинуть. Зинаида вдруг соскочила с металлической койки, присела на корточки и, словно собака, начала прыгать и лаять на меня. Даже хотела укусить за ногу. Дальше — больше: задрала подол, а там нет исподнего. И вдруг сладким голосом говорит: «Ну, иди сюда, мой Александр Македонский, я твоя возлюбленная Клеопатра».

Соколов расхохотался:

— Ты, Александр Македонский, использовал своё служебное положение?

Мартынов не замечая шуток, продолжал:

— А дальше — больше: Зинаида легла на кровать и стала делать непристойные движения. Я развернулся и ушёл. Боюсь, что последние события подействовали на её психику самым угнетающим образом, психика не выдержала. Теперь придётся провести медицинское обследование, а это длительная затяжка времени. — Прошёлся по кабинету, строго посмотрел на собеседника и вдруг перешёл на официальный тон: — Я решил, граф, вы кашу заварили, вы её и расхлебывайте. Оформите наряд, договоритесь с профессором Сербским.

— Замечательный доктор! Как и положено учёному с мировым именем, он весьма любит обстоятельность. Увы, этот мудрый дятел совершенно оторван от реальной жизни. Попомни моё слово: Сербский ради своих научных наблюдений и мне назло, будет наблюдать арестантку в клинике не меньше двух-трех месяцев. А тебе, Александр Павлович, все это время придётся держать возле неё стражу. Но главное, мы не будем иметь права допрашивать кандидатку в умалишённые.

— Это ужасно, но выхода нет! Попросите Сербского, пусть проведет исследование хотя бы недели за две, за три.

Граф, вы знаете, как отыскать доктора? Александра Петровича можно найти в психиатрической клинике университета. Впрочем, лучше позвоните вечером ему домой, запишите, номер телефона — 506-77, он живёт в Большом Афанасьевском, дом номер три.

Соколов записывать телефон Сербского не стал. Он заложил руки за спину и прошёлся по кабинету. Остановился напротив Мартынова:

— Александр Павлович, совершенно ясно, что шпионка намеренно затягивает следствие. Она понимает: война не будет длиться вечно. А после заключения мира, последует или амнистия, или шпионское преступление потеряет свою актуальность, и Зинаиде удастся выйти сухой из воды.

* * *

Соколов подошёл к окну, любуясь весенней Москвой.

На Тверском бульваре няни гуляли с малышами, по мостовой летели коляски с седоками, дворник старательно подметал тротуар, инвалид в военной шинели опирался на костыли, статуей возвышался на углу городовой, толпы праздничного и весёлого народа спешили по своим делам. И над всем этим торжественно и умиротворяюще плыли волшебно-тягучие звуки с колокольни Страстного монастыря.

Соколов подумал: «Эх, зайти бы теперь к Елисееву, купить хорошего вина и фруктов да в любезной сердцу компании посидеть час-другой!..» Вслух произнёс:

— Разумеется, я это дело доведу до конца, особенно если ты, Александр Павлович, не станешь мне мешать. Пока, уверен, обойдемся без услуг Сербского. — Хитро прищурил глаз. — Я тебя убедил, что Зинаида знает за собой преступную вину?

Мартынов удивился:

— Из чего, граф, вы это вывели?

— Из её поведения. Неужели, Александр Павлович, ты и впрямь веришь в её скоропостижное помешательство.

Начальник охранки сделал неопределённые телодвижения:

— Ну, её надо обследовать… Почему все-таки вы уверены в её вине?

— Все просто: зачем безвинному человеку симулировать помешательство? А что она симулирует, я не сомневаюсь.

Мартынов постучал указательным пальцем по крышке стола:

— Всё может быть, всё. К ней есть любопытные вопросы. Первое: почему она сбежала от мужа? Второе: что ей известно об убийстве Эмилии?

Соколов вставил:

— Кстати, Эмилия была её подругой. Именно покойная познакомила Зинаиду со своим мужем.

Мартынов вновь побарабанил пальцами по крышке стола.

Соколов подумал: «Точь-в-точь как Ульянов-Ленин. Тот тоже любит долбить пальцами — признак неврастении». Вслух сказал:

— Почему всё ещё не сделали обыск в её доме? И почему-то муж Зинаиды — Отто Дитрих все ещё не допрошен, а? Что молчишь?

Мартынов отвел взгляд, вздохнул, поправил пробор на голове, опять вздохнул и, наконец, промямлил:

— Отто Дитрих — человек со связями и в Москве, и в Петрограде. Да-с! А об амурных отношениях его дражайшей Зинаиды с влиятельным Распутиным вы знаете лучше меня. Прежде надо иметь на руках доказательства её вины, а уж потом… Тем более что Отто Иванович после бегства от него Зинаиды занедужил, не выходит из дому, у него сильнейшая мигрень. Мне всё это сообщил тамошний дворник Свистунов. Нам надо быть деликатными. Неровен час — нажалуется на меня…

Слушая эту тираду, Соколов всё более наливался гневом. Он громыхнул кулачищем по столу:

— Сейчас идёт война, а ты тут дипломатию разводишь. Если начальник охранки начнёт расшаркиваться перед начальством, расшаркиваться перед влиятельными особами, тогда надо закрывать твою лавочку, а тебя, Александр Павлович, отправлять на передовую. Надо сегодня же произвести обыск и выемку у полковника Дитриха. Если обыск ничего не даст, я сам перед ним извинюсь. Но прежде крепко допрошу его блудливую Зинаиду. Она дурит тебя, притворяется. Ты понял?

Мартынов ляскнул зубами:

— Так точно, понял! — Но через мгновенье добавил — Но у Зинаиды и впрямь помутнение разума. Не может так человек притворяться…

Пределы человеколюбия

Соколов вышел в приёмную, приказал дежурному:

— Крепкий чай и эклеры! — Вернулся в кабинет, стал объяснять Мартынову:

— Ведь на днях Зинаида весело гуляла в «Яре», лихо отплясывала с Распутиным, здраво рассуждала. Но едва её арестовали, как у неё, по выражению Фрейда, крыша поехала. Не верю я её сумасшествию! Так что обойдемся без ученого мужа, к Сербскому пока не пойдём…

Мартынов хмыкнул:

— Знаю, у вас отношения с ним не сложились! Виновата история Александра Блаженко, убийцы авиатора Чеховского. Я помню, что Сербский признал его больным, неподсудным, а накануне отправки арестанта в клинику его нашли под нарами с вытаращенными глазами и вывалившимся языком — задушенным. Вся Москва говорила, что это вы, Аполлинарий Николаевич, устроили.

Соколов горько усмехнулся:

— Жаль, что ты не видел, как вся Москва приветствовала смерть этого кровавого выродка. Печалился лишь Сербский, поскольку лишился интересного материала для исследований. Я твержу: если психически здоровый преступник может раскаяться, исправиться, то больной — никогда. Больной маньяк обречён творить злодеяния. Он выйдет из лечебницы таким же кровожадным, как до «лечения», и вновь начнёт, воровать, резать и насиловать. Кроме того, наплодит детей с самыми страшными задатками. Нельзя засорять землю людскими отбросами. Человек должен быть сильным, здоровым во всех отношениях, волевым. Если страсти руководят человеком, то он уже не может считаться полноценным. Гуманизм не вечно отступающий горизонт, он должен иметь свои границы.

Мартынов оторопело слушал. В присутствии этого гиганта атлета начальник охранки сам себе начинал казаться какой-то мелкой букашкой. Он спросил:

— А что делать с психически больными?

— Если они тихие, не представляют угрозу окружающим, оставлять на свободе, но стерилизовать.

— А убийц?

— Таких, ради любви к человечеству, надо безболезненно усыплять. И уж никак не выпускать на свободу через два-три года после серии кровавых преступлений. Тот, кто это делает, — сам преступник. Но я отвлекся. Что касается Зинаиды Дитрих, я побеседую с ней. Можешь быть уверен: она расколется до того самого места, которое ты у неё с вожделением рассматривал. В любом случае приготовься обыскать её дом. И обшарь каждый аршин в доме Гершау.

— Обыск у Гершау начнем сегодня в полдень…

— Прекрасно! После допроса я тебе протелефонирую из военной тюрьмы, прихвачу с собой Зинаиду, и мы встретимся у неё в доме во 2-м Коптельском переулке, это рядом с Грохольским. И ты убедишься, что мы разорили шпионское гнездо. Но допрошу её после того, как барон принесёт работу своих экспертов.

Мартынов вздохнул:

— Это будет ещё не скоро!

— Держу пари, что барон всё притащит сейчас.

Мартынов протянул руку:

— Это невозможно! Оплачиваю ужин в трактире Егорова, если результаты будут сегодня до шести вечера.

— Согласен! — Соколов подошёл к телефонному аппарату. Покрутил ручку вызова, снял трубку, произнёс: — Барышня, дай мне номер десять! — После паузы: — Дежурный? Беги на первый этаж в лабораторию, скажи барону Менгдену, что я у подполковника Мартынова, жду его ещё ровно тридцать минут. Опоздает, пусть получает вещевое и продовольственное довольствие отправляющегося в действующую армию. Так и передай! Понял? Пошёл! Повесил трубку, покрутил ручку — дал отбой. И широко улыбнулся.

Мартынов расхохотался:

— Наконец-то легенда сыска проиграет пари! Фон Менгден обещал весь материал доставить самое раннее завтра к двум часам пополудни. Раньше эксперты никак не управятся. — Он оглянулся на большие напольные часы, подмигнул Соколову: — Время пошло!

* * *

Через минут двадцать в кабинет Мартынова влетел барон. Обычно щеголеватый, на этот раз он тяжело дышал, был взлохмачен, галстук сбился набок. Грохнул портфелем о стол, отрывисто проговорил, с трудом переводя дыхание:

— Аполлинарий Николаевич, славный! Вы делали верное предположение: материалы, которые мне передали — всё это шпионские штучки. Даже не верится. Ох, воды дайте, сердце стучит… — Выпил, продолжил: — Порошок — это коларгол, который германцы считают своей секретной новинкой — для тайнописи.

Соколов улыбнулся:

— Скажи, барон, кто первым обнаружил коларгол и использовал в оперативных целях?

Фотограф помотал головой:

— Все помнят — это вы, Аполлинарий Николаевич, разведали его рецепт.

— И что дальше, барон?

— На негативах, как выяснилось, секретные сведения о поставках в армию фуража, продовольствия, мобилизационные планы, стенограммы секретных заседаний генерал-губернатора. Отпечатки пальцев принадлежат Генриху Гершау, а так же Зинаиде и Отто Дитрихам…

Соколов пожал руку фон Менгдену.

— Барон, благодарю за службу. — Сделал ироническую мину. — Простите, пока, к сожалению, не могу удовлетворить ваше желание драться с ненавистным врагом на передовой — вы нужны в тылу. Аревуар!

Фон Менгден счастливо улыбнулся:

— Рад служить Отечеству!

Мартынов вытаращился на барона:

— Вы рвётесь на фронт? Первый раз слышу…

За барона ответил Соколов:

— Спит и видит себя верхом на боевом скакуне, шашкой разящим супостатов!

Фон Менгден поспешил развернуться и на сей раз строевым шагом покинул кабинет.

Соколов выразительно посмотрел на Мартынова:

— Что скажешь в своё оправдание? Ведь я тебе положил на стол информацию о предполагаемой шпионской деятельности Гершау ещё месяца полтора назад. Ты меры принял?

Мартынов повздыхал, повздыхал, и ответил:

— Я переслал вашу информацию по месту службы полковника — градоначальнику Адрианову…

Соколов укоризненно покачал головой:

— Спихнул с рук, и на душе легче стало?

Мартынов извиняющимся тоном проговорил:

— Да ведь казалось невероятным: всем известный человек — и шпион. Что ж, примем самые срочные меры, положение исправим. Удивительно, невообразимо!

Соколов напомнил:

— Ужин у Егорова за твой счёт, дорогой начальник.

Мартынов вздохнул:

— Что ж, я долги всегда плачу. Готов ехать с вами к Егорову в любое время. Но знаю, что вы, граф, сегодня соответствовать не можете…

Соколов с любопытством уставился на начальника охранки:

— То есть?

Мартынов хитро подмигнул:

— Я ведь знаю, куда вы нынче собрались: в «Яръ», где имеет быть прощальная гастроль Распутина.

Соколов решил блефовать:

— Распутин очень просил, да вряд ли пойду.

— Что так?

— Скучно наблюдать его чудачества.

— Вам, граф, виднее. Тем более что Распутин сегодня особенно будет усердствовать, фортель какой-нибудь выкинет.

— По какой причине?

— Причина серьёзная: в «Яре», по всей вероятности, должен быть сын нашего будущего главнокомандующего — Юсупов-младший.

— Вот как?

— Разведка донесла!

Соколов одобрил:

— Молодец, Александр Павлович, оперативной информацией владеешь!

Мартынов самодовольно произнёс:

— Служба у нас такая — знать, кто чем дышит. Юсупова впору в наше ведомство зачислять, такую прыть проявляет.

— То есть?

— Феликс выяснил, что святой отец ныне зачастил в «Яръ». Так он не поленился, завёл в «Яре» осведомителей, хорошие деньги выкладывает. — Почесал задумчиво за ухом, вопросительно взглянул на Соколова. — Скажу больше: последнее время, как мне известно из верных источников, Феликс начал вдруг проявлять к Григорию Ефимовичу повышенный интерес.

Соколов громко расхохотался:

— Ну?!

Мартынов замахал руками:

— Нет, нет! Вы, граф, поняли меня неверно. Это не очередное любовное увлечение Юсупова. Причина в чём-то другом.

— В чём?

— Это предстоит выяснить.

— Любопытное рандеву! — Соколов задумался, потом решительно проговорил: — Ты, Александр Павлович, меня уговорил. Пожалуй, я загляну в «Яръ». Сейчас у Судакова хороших омаров подают.

Мартынов погрозил пальцем:

— Ну глядите, без эксцессов…

— Ты прямо как строгий папаша, наставляющий сына-балбеса! С таким рвением ищи германских шпионов. — Взглянул на часы. — А где наш возлюбленный медик?

Следы злодейских рук

В этот момент дверь приоткрылась, в щель просунул голову дежурный офицер:

— Александр Павлович, медицинский эксперт Павловский просит принять его.

— Лёгок на помине, пусть войдёт!

Павловский медвежьей косолапящей походкой ввалился в кабинет.

Впрочем, у этой странной походки была история. Проштудировав философские труды Льва Толстого, Павловский, как и многие интеллигенты той поры, проникся христианским мировоззрением. Для начала, по примеру классика, пешком отправился в Ясную Поляну. И тут Толстого превзошёл, ибо добрался до Ясной за пять дней, а не за шесть, как великий старец. Удостоился радости не только лицезреть Толстого, но и был осчастливлен беседой с ним и даже приглашен к трапезному столу.

Обратно Павловский поехал по антихристову изобретению — по «железке».

Из Ясной Поляны увозил не только брошюры «Посредника» и наставления в христианской жизни, но и незабываемое впечатление от великого старца.

С той поры Павловский не пил вина, не осуждал ближних, не ссорился, не стяжал, не пил водку, не ел убоину — мясо, и даже не выражался, что в полицейской службе равноценно подвигу на боевом посту. И ещё он перенял у Толстого косолапящую манеру ходить.

* * *

Соколов и Мартынов с любопытством уставились на медика.

Павловский молча кивнул и, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло. Затем, под ожидающими взглядами, храня важность профессора, представшего перед оторопелыми студентами-первокурсниками, медленно поставил на полированный стол свой холстинный баул (кожаным он не мог пользоваться по этическим соображениям), порылся в его содержимом, вытащил листы бумаги. Тщательно протёр громадным фуляром[1] очки на металлической круглой оправе, водрузил их на большой крепкий нос. После этого Павловский откинулся на спинку кресла и торжественно, словно Талмуд, стал читать акт судебно-медицинской экспертизы.

Из этого акта выходило, что Эмилия попала в колодец живой, поскольку в лёгких обнаружили воду. На теле имеются множественные ушибы и ссадины, преимущественно на голове и предплечьях. Хорошо выражены ссадины в области колен и бёдер. От удара головой о сруб, возможно, случились сотрясение мозга и потеря сознания. Вероятно, в этом бессознательном состоянии и произошла механическая асфиксия — утопление. Труп хорошо сохранился в холодной воде.

Дойдя до раздела «Внутреннее вскрытие», эксперт повысил голос, показывая, что сейчас последует нечто особенно любопытное:

— «При внутреннем исследовании в мягких тканях шеи наблюдаются обширные кровоизлияния. Также обнаружен перелом подъязычной кости. Можно предположить, что органы шеи подвергали сдавливанию руками. Об этом говорят специфические признаки: множественные слабо выраженные повреждения в виде полулунных и продольных ссадин в передней части шеи, произошедшие от ногтевых фалангов, а также кровоподтёки на коже переднебоковых поверхностей шеи. Смерть наступила не от удушения, а от утопления. На передней части бёдер и коленях ясно выраженные повреждения верхних слоев кожи и кровоподтёки. Судя по мацерации кожи, труп находился в воде семь — девять дней».

Павловский закончил чтение. Мартынов поднялся из-за стола, с чувством пожал медику руку:

— Григорий Михайлович, спасибо за быструю и хорошую работу!

Соколов сказал:

— Уверен, что Эмилия спасалась от преследователя, убегала, а тот набросился на неё сзади. Для начала он придушил свою жертву, а затем, ещё живую, сбросили в колодец. И почти наверняка это проделка её муженька.

Мартынов удивился:

— Почему вы решили, что убийца набросился на Эмилию сзади?

— По расположению повреждений. Если душат сзади, то полулунные ссадины располагаются в передней части шеи.

— Это верно! Но вы, Аполлинарий Николаевич, ещё утверждаете, что жертва убегала?

— Конечно! Убийца, догоняя жертву, набросился на неё со спины. Эмилия, под тяжестью тела нападавшего, с разбегу рухнула на землю и так сильно ободрала переднюю часть бёдер и колени, что даже довольно продолжительное нахождение в воде не уничтожило следов повреждения верхних слоев кожи. Кстати, вы, коллеги, обратили внимание на чулки? Они разодраны именно на коленях.

Мартынов хлопнул в ладоши:

— Прекрасно, граф! Ваша логика вызывает восхищение.

Мартынов стал что-то писать на листе бумаги, поставил красивую подпись и протянул Соколову:

— Вот, Аполлинарий Николаевич, вам разрешение на допрос Зинаиды в Лефортовской тюрьме. У меня просьба: хорошенько «поводите» Зинаиду. Вы умеете это делать. Ещё свежо воспоминание о деле скрипача-виртуоза Казарина, которого только вы сумели разговорить. Удачи вам! — Пожал гению сыска руку.

Когда Соколов был уже в дверях, Мартынов, вечный скептик, добавил:

— Но я все ещё сомневаюсь в том, что убийца — Гершау. Ему нет никакого резона убивать молодую, полную красоты жену. Мы беседовали с людьми, которые знали эту семью, и все в один голос говорят — это была самая дружная на свете пара. В этом убийстве нет здравого смысла…

Соколов придерживался правил: войдя на светский бал, сразу же танцевать. И второе: всякий разговор заканчивать самому. На этот раз он уже с порога бросил реплику:

— Александр Павлович, ты видел много преступлений, в которых был здравый смысл? А почему в этом убийстве он должен присутствовать? И потом, нам ведь не все обстоятельства известны. Будь здоров, начальник!

Соколов остановил лёгкую коляску, запряженную парой, сказал:

— Гони в Лефортово, к военной тюрьме!

Военная тюрьма в старинном Лефортово была построена в 1880 году по самому передовому американскому и западноевропейскому образцу. Была она К-образной формы, обнесена по всему периметру четырёхметровой крепостной стеной. И отличалась тюрьма удобствами, невиданными в других московских «мёртвых домах» — Центральной пересыльной (Бутырской), губернской (в Малых Каменщиках), исправительной (Матросская улица) и женской (Новинский переулок, 16).

Потолки высоченные, отопление уже в начале XX века стало паровым. Если встать в камере на стол, то и нынче с сердечной тоской лишённого свободы можно обозревать лефортовские окрестности: надзиратели сквозь пальцы смотрели на это безобидное нарушение режима.

В Лефортовском узилище в каждой камере был водопровод с умывальником, а ещё клозет со сливным бочком.

Роскошь!

Здесь отбывали наказание сто — сто тридцать нижних чинов, хотя камер — двести пятьдесят. Если учесть, что обычно сидели по двое, большинство из камер всегда пустовали.

Пройдут годы, и об этом учреждении с ужасом, вполголоса будут говорить москвичи. Эта тюрьма в 1936 году войдёт в ведомство НКВД. Тысячи людей, чаще всего безвинных, в годы большевистского лихолетья будут томиться в его крепостных стенах.

…А пока что через Покровку и Старую Басманную на обычном городском лихаче граф Соколов катил на окраину Москвы.

* * *

Соколова встретил корпусной дежурный по фамилии Бурмистров. Это был крупный мужик лет сорока из орловских крестьян, очень добродушный и весёлый. За ним установилась кличка Бурмила.

— Сей миг доставлю из девяносто второй. — Негромко засмеялся: — Чудит она, раздевается догола и по камере бегает. Уж и замечания ей говорили, внимания не обращает. Не в карцер же сажать?

— Тебе что? Пусть себе бегает.

— Да пол каменный, холодный, — вздохнул сердобольный корпусной. — Не приведи Господи, простудится.

Когда Бурмила, громыхая сапогами по металлическому, словно подвешенному полу коридора, ввёл для допроса Зинаиду Дитрих, она кокетливо улыбнулась, искоса взглянула на сыщика и томно произнесла:

— Граф, как я счастлива видеть вас!

Соколов со спокойной доброжелательностью отвечал:

— А я — нет. Предпочёл бы встречаться в «Яре» или в директорской ложе Большого театра. Было бы приятно увидать вас, сияющую красотой, в Дворянском собрании, где с радостью танцевал бы с вами.

За сутки ареста Зинаида успела вся сникнуть, глаза женщины были переполнены тоской.

Соколов с печалью смотрел на несчастную женщину:

— Знаете, какое меня охватывает чувство, когда я прихожу в тюрьму?

Зинаида вопросительно взглянула на сыщика.

Соколов продолжал:

— Меня поражает та тоска, безысходная скука, которые словно разлиты в воздухе. Кто-то очень точно сказал: тюрьма — это кладбище живых. Уже через несколько месяцев заключения все арестанты делаются похожи один на другого. Походка у всех тяжёлая, движения вялые, цвет лица болезненно-серый, взор тусклый, мысль вялая. — Сыщик сочувственно посмотрел на собеседницу. — Особенно тяжело переносит заключение женщина, привыкшая к хорошей жизни, к изящному обществу. Все нервы натягиваются до крайнего предела. Даже на психике это отражается…

Зинаида, встрепенувшись при последних словах, прислонила палец к губам, едва слышно издала звук «шш…». Подавшись вперёд, таинственно прошептала:

— Граф, я вынуждена открыться: я жду от вас ребёнка.

И любовь моя к вам всё растёт. Прошу, нет, требую: разделите со мной брачное ложе. Незамедлительно!

И Зинаида стала раздеваться, быстро и ловко расстегивая застёжки и пуговицы, швыряя одежды на пол.

Соколов со спокойным любопытством наблюдал за ней. Зинаида предстала во всей своей блистательной красоте — плотное розоватое тело, крепкие груди с налитыми сосцами, развитые бёдра и стройные ноги.

Она легла на диван в самой непристойной позе, поманила:

— Ну, иди скорей, только дверь закрой на ключик!

— Божественная, ласкать ваши перси и лядвии[2]  — мечта королей. Но не будем забывать, что сейчас мы не в опочивальне. К моему отчаянию, любовные игры придётся отложить на срок, который зависит только от вас.

Зинаида резво села на диване:

— Хочу к себе домой — вместе с вами…

Соколов невозмутимо продолжат.

— Зинаида Васильевна, испытывая душевное к вам расположение, должен вам конфиденциально кое-что сообщить. Многомесячное тюремное сидение отражается на психике. Положим, что болезнь скоропостижно поразила вас. Судя по всему, это паранойя эротика. Говоря по-русски — любовное сумасшествие. В вашем случае налицо все признаки этой болезни, кроме единственного, который обязательно присутствует у всех поражённых этой самой паранойей.

Зинаида поднялась с дивана, вся подалась вперёд. Тема разговора явно её заинтересовала.

Соколов продолжал:

— Я сейчас назову этот признак, и вы сами убедитесь, что болезнь симулировали неумело, без знания дела. Хотя мне глядеть на вас — сплошное удовольствие, можете сидеть раздетой, хотя это несколько сбивает с мыслей.

Зинаида подалась вперёд, проговорила:

— Что дальше?

— По исследованиям знаменитого судебного психопатолога доктора фон Крафт-Эбинга, профессора Венского университета, при любовном психическом расстройстве, в силу того, что непременно бывает поражена вегетативная нервная система, у больного дрожат кончики пальцев. — Соколов сочинял вдохновенно. — Этот признак — обязательный. А у вас, сударыня, этого главенствующего признака нет. Так что вы — симулянтка!

Зинаида фыркнула, покрутила головой и с иронией произнесла:

— Что, вас сюда пригнали на помощь этому несчастному Мартынову? Я с ним не пожелала разговаривать, не хочу и вас видеть. Всё! — Через мгновение: — Дайте папиросу!

Соколов, хотя сам никогда не курил, приносил на допрос для заключенных самые изысканные папиросы. Он протянул запечатанную пачку «Северной Пальмиры»:

— Всё ваше!

Зинаида немного подумала, кивнула:

— Спасибо, не откажусь.

Она протянула руку. Соколов увидал, что на сей раз кончики её пальцев отчаянно дрожат. Сыщик улыбнулся и спокойно, словно вёл беседу в светском салоне, доверительным тоном произнёс:

— Сейчас идёт война. Вы подозреваетесь в шпионаже. Нам известно, что вы снабжали германского шпиона Гершау секретными документами. Кстати, на многих из них имеются отпечатки пальцев — ваших и вашего мужа. Что ожидает вас впереди? Понятно, это — расстрел. Вы слышали, что психические больные не подлежат наказанию, а направляются в лечебницу. Конечно, больничная койка и хорошее питание из дома или соседнего ресторана несколько приятней кусочка свинца в голову или каторжной тачки. И вы решили: «Изображу-ка я сумасшедшую!» Но вы пустились на эту авантюру исключительно по незнанию дела. Вы согласны со мной?

Зинаида смешалась, не зная, что ответить. Она решила промолчать. Лишь руки отчаянно тряслись — теперь, кажется, уже от натурального волнения, да так, что пепел от папиросы летел во все стороны.

Соколов благожелательным тоном продолжал:

— Как утверждают врачи-психиатры, притворщик похож на актёра. Но актёр получает роль готовой, а притворщик обязан совместить в своём лице драматурга, актёра, импровизатора. К тому же он не знает предмета, на тему которого импровизирует. И если актёр для отдыха уходит за кулисы, то симулянт ни на минуту не сходит со сцены, за ним наблюдают непрерывно. Актёр валится от усталости уже через два-три часа игры. Так что должен испытывать симулянт, обрекший себя на продолжительное, многомесячное исполнение роли безумного? Учтите, что ваши зрители не профаны, а специалисты, которые будут зорко следить за каждым вашим шагом. Мне продолжать?

Зинаида притушила окурок. Она молчала, понуро опустив голову. Затем, недолго поколебавшись, быстро оделась и вновь опустилась на стул перед небольшим столиком, стоявшим в углу, — место для арестантов во время допросов. Нетерпеливо сказала:

— Слушаю вас!

Соколов, не меняя сочувственного тона, перешёл к завершению своей лекции:

— Самое тяжёлое для притворщика — незнание признаков заболевания, его прямых и косвенных признаков. Симулянт впадает в театральность, все штучки, которые он выкидывает, — смешны и надуманны. Притворщик — это профан, который способен создать лишь карикатуры истинной картины болезни. Что вы и делаете, Зинаида Васильевна. Я сказал вам о дрожании пальцев, но это мой крючок, на который вы клюнули. Так что не будем тянуть время и примемся за дело. Вы мне — чистую, без утайки правду, а я сделаю всё возможное, чтобы облегчить вашу участь. Мне очень хотелось бы знать, по какой причине вы оставили мужа и бежали к Гершау? Отвечайте смело, это не преступление, за это никто вас судить не будет. Зинаида молчала.

Соколов продолжал:

— Вам невыгодно молчать. Мы обнаружили в тайнике Гершау копии документов, которые хранились у вашего мужа. На них, повторяю, отпечатки ваших пальцев. Каким образом документы из сейфа мужа попали к Генриху Гершау?

Зинаида хлюпнула носом и не вымолвила ни слова.

— Будем считать, что ваш муж сам продался враждебной Германии. Сегодня же придётся арестовать и его.

Зинаида вдруг расплакалась.

— Ничего не знаю, ни в чём я не виновата… — Эта красивая, полная аристократического лоска женщина стала похожа на провинившуюся гимназистку-первоклассницу.

Соколов знал: на женщину самые веские доказательства её вины не производят никакого впечатления. Если женщина не желает признаваться, то она будет лгать, изворачиваться и продолжать лить слёзы.

Сыщик взял сифон, подставил под шипящую струю стакан и передал воду Зинаиде. Та жадно, захлёбываясь, осушила стакан.

Соколов протянул Зинаиде руку, подвел к кожаному дивану, сел рядом.

— Зинаида Васильевна, мне до слёз жалко вас. Вы — молодая красавица, из честной семьи. Всегда вызывали восхищение окружающих своей внешностью и умом. Когда мы вместе ужинали в «Яре», все мужчины глядели на вас с восторгом и вожделением. Спрашиваю: за что, за какие или чьи интересы это божественное создание должно теперь погибнуть?

Зинаида словно замкнула уста на замок, тупо уставившись в пол.

Соколов решил облегчить признание арестантки. Он сказал:

— Бумаги, которые мы обнаружили в доме Гершау, не представляют ни малейшего государственного интереса. Этот грех вам простить легко. Но сердце обливается кровью, когда подумаю о том, что вы стали соучастницей страшного преступления — убийства Эмилии.

Зинаида вскочила с дивана, яростно замолотила кулаками по воздуху:

— Чушь, неправда!

Соколов начал новый словесный манёвр, после которого матёрый преступник уронил бы слезу раскаяния. Он вздохнул, перекрестился:

— Фу! Гора с плеч спала. Слава Богу, тогда вам нечего бояться. За бумаги, которые содержали давно опубликованные газетами сведения о мобилизации, о поставках армии фуража, вещевого и продовольственного довольствия, вас судить не будут. Более того, вы даже оказали России услугу: вы подсунули врагу дезинформацию, сбили его с толку. Будь моя власть, я наградил бы вас Георгием. — Улыбнулся. — Красиво звучит: «Кавалерственная дама Зинаида Дитрих!» Я с самого начала верил в вас. Такая горячая патриотка не может быть шпионкой и врагом. Так? — Провёл ладонью по её спине.

Зинаида прижала ладони к лицу, затрясла судорожно плечами, зарыдала, приговаривая:

— Что я наделала, что я наделала!..

Фавн и пастушка

Соколов облегчённо вздохнул. После слов «Что я наделала!» девять преступниц из десяти начинают давать признания.

Что этот случай несчастный, выяснилось после того, как Зинаида кончила плакать, выкурила очередную папиросу, откинулась на спинку дивана и стала молча рассматривать сыщика.

Тот деликатно спросил:

— Сударыня, вы приняли правильное решение — принести чистосердечное признание, дабы очистить свою совесть перед Отчизной. Можете сейчас всё рассказать мне.

Или, если желаете, собственноручно напишите на бумаге. — И сыщик положил перед арестанткой стопку писчих листов, протянул перо. — Гершау обманул вас, коварно увлек в шпионские сети. Где он может скрываться? Ведь мы всё равно его поймаем, но ваша помощь вам зачтется.

Зинаида подумала, подумала, взяла лист и начала скрипеть пером.

Соколов подошёл к решётчатому окну, предвкушая победу. Он был мастером допросов. И даже самые закоренелые преступники после великолепно проведенных графом допросов давали признательные показания.

Минут через пять за его спиной раздался голос Зинаиды:

— Аполлинарий Николаевич, я кончила!

Соколов заметил, что на лице арестантки проскользнула ехидная улыбка. Он взял бумагу. На ней был изображен Фавн со всей своей могучей атрибутикой. Он ласкал распростертую на лужку пастушку. Рисунок был выполнен верной, твёрдой рукой.

— Хороша картинка, надо в Третьяковскую галерею передать!

Зинаида с нескрываемой гордостью сказала:

— Я была любимой ученицей Фёдора Ивановича Рерберга, ездила к нему в училище на Мясницкой.

Соколов одобрил:

— Талант несомненный! Вам следует продолжить учебу, а не сидеть в тюрьме. Теперь, сударыня, пишите показания — чистосердечные. И я нынче же выпущу вас из тюрьмы, отвезу домой.

Сыщик рассуждал: «Выпустить эту даму необходимо для пользы дела. С неё возьмем подписку о невыезде, а за домом установим тщательную слежку. Гершау или кто другой из шпионской братии обязательно припрутся к ней».

Зинаида опять надолго задумалась, покусывая кончик ручки. Сложив сочные губы бантиком, капризным тоном ответила:

— Писать что-то нынче не хочется. А хочется рисовать. Давайте, Аполлинарий Николаевич, изображу вас в моём будуаре. Во всех салонах говорят о ваших… о вашей исключительной мощи. Я создам полотно: «Граф Соколов и шпионка Дитрих предаются утехам любви». Замечательная картина!

Соколов понял: допрос зашёл в тупик.

Зинаида устало потянулась:

— Я больше не буду раздеваться. Вы меня убедили — игра не стоит свеч.

Соколов возразил:

— Я обещал отвести вас домой, обещание сейчас сдержу. После обыска вас вновь привезут в тюрьму, коли вы упорствуете в своём преступлении.

Зинаида на мгновение задумалась. Вдруг кротко улыбнулась:

— Это очень хорошо — домой, хотя бы на час… Я так скучаю о своём родном уголке. — Помолчала, её большие красивые глаза вновь набухли слезами. — Мне всё давно надоело. Я красива, но всю жизнь эта красота мне приносила только несчастья. Все гнались за моей внешней оболочкой, а моя душа никого не интересовала. Я всем чужда. Пусть скорей конец! Не всё ли равно — умереть или жить? Мгновение — и всё кончено. Финита ля комедия! Отправляйте меня в камеру. Но знайте, мой бедный муж ни в чём не виноват.

* * *

Соколов отправил Зинаиду с надзирателем вниз, к вахте, на выход. Сам протелефонировал Мартынову:

— Выезжаю на обыск, да и тебя буду рад видеть…

— Не задержусь! Как Зинаида?

— Крепка, как гранит. Но я излечил её от любовного помешательства. Дурочку строить из себя не будет.

— Это замечательно! Стало быть, отправлять к психиатрам нет нужды.

Соколов полюбопытствовал:

— Гершау не задержали?

— Увы! Как в воду канул. В наш невод попалась всякая шушера: три дезертира, несколько бродяг, взломщик сейфов, находившийся в розыске, и прочее. Прослежка Отто Дитриха ничего не даёт — он пока лежит пластом. У него сильная мигрень и сердечные перебои. Выезжаю, встречаемся у Бормотова.

В то памятное апрельское утро известный своей солидностью торговец фруктами купец и домовладелец Максим Михайлович Бормотов проснулся, как всегда, затемно. Отчего-то на сердце была беспричинная тревога. Купец долго, сосредоточенно молился на старинные старообрядческие образа, но на душе легче не стало.

Бормотов без молока — пост! — съел гречневую кашу, мочёное яблоко, под изюм выпил два больших гранёных стакана крепкого чая. Поцеловав супругу Евдокию Ивановну и осенив себя крестным знамением, вышел в родной 2-й Коптельский переулок.

Конюх Борис наводил последний лоск на двух сытых караковых лошадок — большой щёткой чесал густые гривы.

Дворник Матвей, старик с громадной седой бородой, в накрахмаленном переднике и бляхой посредине, подметал булыжную мостовую.

Увидав хозяина, дворник и конюх сдёрнули с головы холщовые картузы, низко поклонились:

— Наше вам почтение, Максим Михайлович!

Бормотов молча кивнул, полез в карман, достал семик — две копейки, протянул дворнику. Борис поспешил помочь хозяину забраться в мягко осевшую на рессорах коляску.

Бормотов оглянулся на собственность — дом под № 5 выглядел основательным, прочным: на высоком кирпичном фундаменте, с подвалом для кухни и прислуги, с просторным первым этажом — для себя, со вторым — для квартирантов. Второй этаж снимал интендантский полковник Дитрих, казавшийся до поры до времени порядочным, благонадёжным человеком. Но, видать, народ верно речёт: «В тихом омуте черти водятся».

Совсем недавно исчезла супруга Дитриха — Зинаида, и по этому поводу судила-рядила вся улица, но никто ничего положительно сказать не мог. Впрочем, промелькнул неясный слух, что Зинаида оказалась не то бомбисткой, не то отравительницей колодцев.

Из-за забора, злобно скаля пасть, бешеным лаем заливалась громадная чёрная овчарка учителя черчения второй мужской гимназии Букина. Овчарку почему-то звали Вильгельмом.

С овчаркой у Бормотова отношения не сложились. Года за два до наших событий, ещё в мирное время, Вильгельм сорвался с цепи, пролез в щель под забором и задрал купеческого пёсика Гаврюшу, любимца супруги Евдокии Ивановны. Сам Бормотов ринулся на защиту своей живности, но злобная овчарка укусила и его в руку.

Гаврюшу отнесли в дальний угол обширного сада и похоронили в ящике из-под марокканских ананасов, а учитель Букин даже не извинился.

Бормотов с той поры крепко невзлюбил овчарку, ещё больше, чем самого германского императора Вильгельма II Гогенцоллерна, что, впрочем, по человечеству вполне понятно.

Теперь он плюнул в сторону овчарки:

— Чтоб ты сдох, Вильгельм ненавистный!

Не знал купец, как близко исполнение его желания. Но пока что он приказал:

— Гони в Лаврушинский!

Лошади дёрнули и понеслись.

В Лаврушенском, 9 у Бормотова была лавка с обширной торговлей мёдом, яблоками, арбузами, апельсинами, виноградом, дынями, грушами и прочим.

Сердце не обмануло. Беда уже подступила вплотную.

Прерванный сон

Съев обед, который приносил лакей из соседнего трактира «Палас», Бормотов громко зевнул, перекрестил рот и наставительно обратился к приказчику — зелёному юноше в клетчатом пиджаке и прыщах на лице:

— Мой дед Фрол Сидорович, Царствие ему Небесное, говорил: «Сон до обеда золотой, а после обеда — серебряный». До обеда хлопоты спать не дают, а теперь сам Бог велел предаться. Ты, Никита, человек ещё незрелый, навсегда запомни: меня после обеда можно будить только в одном случае. — Пытливо взглянул на слушавшего в оба уха приказчика. — Ну-ка, ответь, в каком случае?

Приказчик бодро отвечал:

— Если городовой или околодырь явятся!

Бормотов укоризненно покачал головой.

— Ну и дурак ты, Никита! — Хотел отвесить приказчику науки ради «леща», но не стал — руку поднять лень было. — Ты должен меня разбудить, если, не приведи Господи, — осенил себя двуперстием, — коли пожар запылает. А так — ни-ни!

— Слушаюсь, Максим Михалыч!

— А знаешь, Никита, почему про царя Димитрия в старину догадались, что он ложный?

— Не могу знать, Максим Михалыч! Скажите, Христа ради…

— А ложный царь Димитрий не ходил в баню и не спал после обеда. Тут все и поняли — не русский он, а немец. Ну, голову и отсекли. А на трон посадили природного русского. Так-то, мил человек!

— Какой вы умный, Максим Михалыч!

Бормотов степенно молвил:

— С моё поживи, и ты поумнеешь! Ну, заговорился с тобой. Торгуй лучше — лишнего не клади, за недовес не попадайся — пригвожду!

Ещё раз зевнул и, верный замечательной привычке, уединился в задней комнатке — поспать часок-другой. Вкусно пахло корицей, мандаринами и мускусом…

Едва прилег на мягкую, тщательно взбитую перину, как очи тут же смежились. Пришёл лёгкий, облегчающий все человеческие страдания сон.

Сладкий сон был нарушен: в дверь раздался тревожный стук. Купец услыхал взволнованный голос приказчика:

— Максим Михалыч, а Максим Михалыч, прибыл пристав, вас требует видеть.

Купец быстро облачился и вышел в кладовую. Тут, подтянутый, стройный, стоял молоденький офицер. Он приложил руку к лакированному козырьку:

— Поручик охранного отделения Козляев. Попрошу незамедлительно следовать за мной.

Бормотов так и обмер. Торговал он честно, своего не упускал, но и чужого не брал. И вот на тебе: охранное отделение! Спаси, Господи, и помилуй! В пояснице страшно заныло — ни выпрямиться, ни вздохнуть.

— Куда следовать? — вмиг осипшим голосом спросил купец.

Любимец Мартынова, поручик Козляев, мог бы успокоить почтенного купца, объяснить, что в его доме хотя и будет сейчас произведен обыск, но к нему, Бормотову, это прямого отношения не имеет. Искать главным образом будут у жильца со второго этажа Отто Дитриха.

Но Козляев от природы был вредным. Он ничего не сказал купцу, лишь сквозь стиснутые зубы злобно прошипел:

— Узнаете, когда приедете! — и уставился свинцовым взглядом. — Вину за собой ведаете? Лучше сейчас доложите.

Купец побледнел ещё больше:

— Господи, грехи, оно, конечно, имеем, потому как люди пока живые. Но чтоб чего против закона — ни сном ни духом…

Коляска понеслась через всю Москву, во 2-й Коптельский.

Народная молва

Соколов, едва свернул с Грохольского переулка, увидал у дома купца Бормотова оживление. Возле массивных, почерневших от непогод и времени резных дубовых ворот, которые, кажется, помнили времена Елизаветы Петровны, стояли лакированное авто Мартынова и две казённые коляски.

Тут же прохаживался городовой, осаждавший толпу любопытных:

— Куда прёте? Извольте поддать назад!

Неслись возбуждённые голоса:

— Что это народ собрамши?

— Разно толдычат: кто говорит — бомбу ищут, другие брешут — за печатание фальшивой монеты Бормотова арестовывать прибыли.

— Эх, грехи наши тяжкие!

— То-то Бормотов лощёный ходил да на двойке караковых по ресторанам разгул себе давал. А у него в доме гнездо выявили…

— Это вы напраслину порете! Такой был человек задушевный, всегда милостыню подавал. И что же теперь с ним будет?

— Известно чего: выбреют лоб, в кандалы и этапом в Сибирь.

— Чего не знаешь, того не мели: этапом давно не гоняют. Теперь со всем удобным канфортом на поезде доставляют и арестантов по квитанции, как багаж, сдают. Называется — цывылизация-с!

— Послушаю вас и сразу вижу: до чего теперь народ глупый пошёл. Разве человек может багажом быть? Он хоть и арестант, хоть и в кандалах, да теперь полголовы не бреют и в удобных местах расселяют на полной свободе, чтобы сам себе учился честное пропитание добывать. И кто хорошо старается, тех прежде намеченного срока домой отпускают. Так-то! А ты — багаж!

— Это точно — человек нынче сырой пошёл. Сторона наша дикая, непробудная!

Увлечения

Соколов поднялся на второй этаж по крутой, скрипевшей под его могучим телом деревянной лестнице. Квартира Дитриха не была обширной, обычное жилье буржуа средней руки — прихожая, гостиная, кабинет, столовая, спальня, кухня, кладовая.

Зинаида вела себя спокойно. При виде мужа, лежавшего в спальне с пиявками на затылке, улыбнулась, чмокнула его в лоб:

— Отто Иванович, как ваше здоровье?

Полковник Дитрих ничего не ответил. Он с ненавистью резанул взглядом супругу-беглянку. Сомкнув уста, полковник уставился в потолок.

Сидевший рядом на стуле врач, сухой, пожилой старичок с козлиной бородкой, строго произнёс:

— Пожалуйста, не беспокойте пациента!

Но пациента все же побеспокоили: подняли с кровати, которую тщательно обыскали, но ничего не нашли.

Мартынов вежливо сказал:

— Простите, господин Дитрих, это было необходимо.

Начальник охранки, не снимая плаща, прохаживался по помещению, похлопывая по ладони перчатками и наблюдая за обыском.

* * *

Обыск шёл третий час. Искали предметы, которые могли обличить Зинаиду, а возможно, и её сообщников.

Сотрудников охранки было восемь человек (не считая Соколова и Мартынова, которые лишь наблюдали за обыском). В помощь взяли и знаменитого филёра Гусакова.

Обыск проводили тщательно: осматривали пол, паркет, плинтусы, подоконники, стены, потолок.

В сейфе, стоявшем в углу кабинета, служебных документов не было. Там сыщики обнаружили всего лишь немного денег — около двухсот рублей.

С мягких кресел, козетки и диванов осторожно сняли нижнюю обшивку, искали в пружинах и волосяной набивке.

Не поленились сдвинуть мебель. Столы и шкафы перевернули основанием наверх — не устроены ли в днищах потайные места? Исследовали даже ножки мебели и столешницы. Не обошли вниманием комод со спальными принадлежностями, киот с иконами, скрипку и её футляр — сам Дитрих был изрядным музыкантом.

Больше всего доставила хлопот библиотека. Каждую книгу — а их было несколько сотен — встряхивали, заглядывали на просвет в корешок.

Все было тщетно.

* * *

Зинаида под присмотром Гусакова сама приготовила себе кофе. Теперь, сидя за журнальным столиком, она в непринужденной позе потягивала душистый напиток, читала газету и курила папиросы.

Соколов всё время незаметно за ней наблюдал. Но Зинаида казалась совершенно равнодушной, не проявляла ни малейшего беспокойства.

Филёр Гусаков открыл потайные ящички в секретере — там лежали несколько золотых монет и десятка три редких почтовых марок.

Зинаида отложила кофе и резко заявила:

— Осторожней, любезный! К маркам нельзя прикасаться пальцами — только пинцетом, да и то умеючи.

Гусаков вопросительно посмотрел на Соколова. Тот, заядлый коллекционер, знал толк в филателистических редкостях. Но он знал и другое: почтовые марки, приклеенные на конверты, порой служили шпионам для передачи информации.

Гусаков из нижнего ящика вынул альбом, протянул Соколову:

— Тут тоже марки!

Сыщик ахнул. В альбоме хранилось всего с полсотни марок. Но каких! Это была самая первая в мире марка — «чёрный пенни» с профилем королевы Виктории. Марка вышла весной 1840 года в Лондоне — заветная мечта коллекционеров. Тут же лежали полными наборами первые марки Российской империи с декабря 1857 года по июнь 1875 года.

Соколов обратился к Зинаиде:

— Это ваша коллекция?

— Да, моя.

— Поздравляю, вы — обладательница потрясающих редкостей.

— А вы, граф, разбираетесь в марках?

— Не так хорошо, как в русских редких книгах, — эти я знаю все. Но и тут помню: тему «чёрного пенни» подсказал художник Чивертон, а все российские марки за первых лет тридцать создал Кеплер.

— Какой вы эрудит! — Зинаида с особой теплотой глядела на сыщика. Общие увлечения рождают взаимную симпатию. — А я с детских лет собирала почтовые знаки. Но лишь недавно твёрдо усвоила: пусть марок будет совсем немного, лишь бы они были редкостью.

— Согласен с вами! Но следует помнить: то, что нынче самое обыденное, завтра делается очень редким.

Между коллекционерами завязался небольшой профессиональный разговор, который был интересен только им двоим.

Тайник

Прошло ещё полчаса. Ничего любопытного не попадалось. Зинаида спокойно читала светскую хронику.

Тем временем Гусаков подошёл к роялю, оглядел его, простучал ножки, поставил крышку рояля на подпорку.

Соколов заметил, как Зинаида вдруг перестала читать, напряжённо следила поверх газеты за Гусаковым.

Тот заглянул внутрь, тренькнул по струнам и опять опустил массивную крышку.

Зинаида неслышно вздохнула, вновь утупилась в газету.

Соколов понял: настал решительный миг. Он громко произнёс:

— Зинаида Васильевна, мы нарочно не разоблачаем вашу преступную деятельность — даём шанс, ждём чистосердечного признания.

Зинаида движением головы отбросила назад волосы и с утомлённым вздохом произнесла:

— Полно шутить, граф! Преступница не я, а те, кто измывается над безвинной жертвой, врывается в частный дом, переворачивает всё с ног на голову, томит женщину в «мёртвом доме». Вы хоть сутки сидели в тюрьме? Те, кто бросает свои жертвы в каменные мешки, знают ли о нравственной и физической тяжести, об убивающей жизнь скуке и порочном безделье? Пусто, монотонно. Точно тебя опустили живьём в могилу. Я бы каждого, кто наделён властью сажать в тюрьму, принудительно помещала его туда хотя бы на неделю-другую. Тогда бы меньше было умников, которые с неразумным негодованием восклицают: «Он получил всего год тюрьмы!» Год тюрьмы — это год беспрерывных, мучительных страданий.

Соколов согласно мотнул головой:

— Я с вами согласен, Зинаида Васильевна, тюрьма — это страшное изобретение человечества. Но скажите, что делать с преступниками? Вот вы молчите. Я отдаю должное вашей стойкости, но пришла пора признать своё поражение. Последний раз спрашиваю: вы готовы повиниться?

Зинаида с раздражением воскликнула:

— Я устала слушать ваши проповеди! У вас нет доказательств моих преступлений, и вы, негодуя и кляня, будете вынуждены меня отпустить.

Соколов металлическим голосом произнёс:

— Увы, сударыня, вы нас недооценили! — Повернулся к Гусакову: — Николай Иванович, открой рояльную крышку и достань оттуда вещественные доказательства шпионской деятельности этой дамы.

Гусаков, человек умный и бывалый, всё верно смекнул, а потому отвечал:

— Сами приказывали, Аполлинарий Николаевич, не изымать! Я и не тронул…

Зинаида явственно побледнела, сухо сглотнула.

Гусаков вновь поднял крышку и стал многозначительно глядеть в музыкальное чрево.

Зинаида надрывно крикнула:

— Проклятие! Меня предали! — Отбросила газету, вскочила со стула. — Ваша взяла!

Соколов спросил:

— Теперь расскажете о своей деятельности?

— Обязательно! — Повернулась к писарю, заполнявшему протокол обыска. — Вы готовы писать? Тогда царапайте: «Весь мир состоит из негодяев, среди которых жизнь порядочного человека — бесконечные страдания!»

Мартынов, услыхав крики Зинаиды, поспешил в гостиную из соседней комнаты — столовой. Он одобрительно закивал головой:

— Это правильно, это выгодно вам — чистосердечное признание! Рассказывайте всё по порядку, и мы поможем вам, повлияем на суд, чтобы к вам отнеслись с сочувствием — не расстреляли.

Зинаида расхохоталась.

— Ха-ха, «поможем»! На каторгу пошлёте? Я вернусь на свободу жалкой, презираемой всем светом старухой… Плевала я на такую жалость! Нет, уж лучше расстреляйте — сразу избавлюсь от мук и позора, — и, прижав ладони к лицу, зашлась в истеричных рыданиях.

Вещественные доказательства

Гусаков выразительно посмотрел на Соколова и сделал руками жест, который обозначал: «Я в рояле ничего найти не могу!»

Соколов подошёл к роялю, заглянул в его внутренности. Он увидал деревянную деку в чугунной раме, окрашенной золотом. В этой раме, видимо для лучшего звучания, справа были оставлены три отверстия. Сыщик подумал: «В рояль что-то спрятано — это очевидно! Поставлю себя на место Зинаиды: куда эта слабая телом дама могла спрятать это нечто? В ножку — вряд ли. Рояль ей не поднять, не перевернуть. Значит, она избрала доступный её силам вариант. А что в этих отверстиях?»

Соколов пошарил в большем из них. Рука уткнулась во что-то мягкое. Сыщик вытянул оттуда лоскут чёрного бархата — маскировку. Следующим движением вынул миниатюрный фотоаппарат. Улыбнулся, приказал писарю: — Калякай: марка «Иохим», для тайной съёмки репродукций…

Барон фон Менгден блеснул профессиональной эрудицией:

— Это типа клапкамер! Подходит для плёнок формата четыре с половиной сантиметра на шесть. Репродукции делает великолепно. Теперь, впрочем, подобные камеры изготовляют и под пластинки.

Соколов продолжал исследовать акустические отверстия:

— А вот и катушки плёнок — три штуки.

Зинаида сидела, закрыв глаза. Газета валялась рядом на полу. Чашка с недопитым кофе от нервного движения руки опрокинулась, струйка стекала на юбку несчастной женщины.

Мартынов счастливо улыбнулся.

— Осторожней, сохраните «пальчики»! — Повернулся к Зинаиде: — Вот и конец комедии. Жаль, что не хотели принести чистосердечные признания. Теперь вам ничто и никто не поможет. Понятые, вы всё видели? Так что на суде подтвердите.

Понятые — бывшие филёры, по выслуге лет и возрасту ушедшие на пенсию, но регулярно выполнявшие за небольшую плату обязанности понятых, — согласно закивали головами:

— Подтвердим непременно!

Белый осадок

Зинаида вдруг тяжело, прерывисто задышала. Она запрокинула голову и приложила к левой груди ладонь. Слабым голосом обратилась к Соколову:

— Мне плохо, Аполлинарий Николаевич. Скажите доктору, чтобы оказал помощь… Ой, нестерпимо сжимает сердце, задыхаюсь…

Соколов сказал врачу, в столовой дававшему Дитриху из серебряной ложки какую-то тёмную, пахучую микстуру:

— Окажите, сударь, необходимую помощь Зинаиде Васильевне!

Врач безропотно поднялся со стула и на коротких ногах засеменил в гостиную.

Зинаида сидела в глубоком кресле, запрокинув голову и прикрыв веки.

Врач взял её руку, пощупал пульс, загадочно почмокал губами, покачал головой и ничего не сказал.

Зинаида коснеющими устами негромко выдавила:

— Эммануил Семёнович, у меня плохое сердце. Ой, как ножом… Скорее, там, в спальне… в аптечном шкафчике пузырёк уреабромина. Налейте столовую ложку… Ах, умираю!

Соколов молча наблюдал за этой предсмертной сценой. Он заглянул в лицо Зинаиды и увидал, что щёки и лоб побледнели, губы судорожно сокращались.

Врач вопросительно взглянул на гения сыска:

— Позволите подать больной лекарство?

— Разумеется, нам Зинаида Васильевна нужна живой.

Доктор заспешил в спальню.

Соколов, подгоняемый нехорошими предчувствиями, проследовал за ним.

* * *

Так случилось, что в спальне вовсю шёл обыск. Уже успели распороть по швам два громадных матраса. Теперь внимательно осматривали палисандровое трюмо, снимали с него зеркало, вынимали ящики.

Тут же находились Мартынов и понятой Бормотов. Последний искренне негодовал:

— Народ совершенно испакостился, извертелся, уж и не знаешь, кому нынче верить. Так меня Отто Иванович просили, так просили: «Сдай, Максим, второй этаж! Жилец, дескать, я спокойный, с положением. И жена карандболей не выкидывает, гости только по воскресеньям случаются, и то — без танцев. Маргафон с пластинками послухают, вина выпьют и мирно, без напрасного шума и драки разойдутся. Будешь нами весьма довольный и счастливый». Кому верить, ваше сиятельство, как не военному полковнику? Я поддался, потому как им очень сад мой нравился, чай любили Отто Иванович под липой из самовара с мёдом до седьмого пота испить. А что вышло, как меня осрамили — сами видите. Только одно в уме содержу — скорей развязаться с постояльцами.

Мартынов молча слушал эти излияния.

Когда вошли врач и Соколов. Мартынов вопросительно посмотрел на них. Эммануил Семёнович, подёргав себя за козлиную бородку, откашлялся и сказал:

— Сердечное лекарство требуется подать Зинаиде Васильевне. У неё сильнейший приступ. Треволнения и прочее…

Бормотов вдруг показал фигу и крикнул:

— Вот ей, а не лекарство. Не надо по чужим мужикам бегать, а то меня на весь околоток осрамила. Учитель черчения Второй гимназии Букин прохода не даёт, мой дом «притоном» обзывает. Сам он — чирей назревший…

Мартынов строго прервал:

— Понятой, замолчите, пока штрафу вас не подвергли. — К доктору: — Какое лекарство просит пациентка?

Эммануил Семёнович полез в аптечный шкафчик, протянул Мартынову пузырёк с красивой цветной этикеткой:

— Это уреабромин.

— Какое у него действие? — допрашивал Мартынов.

— Это новейший препарат Феррейна — соединение кальция и мочевины с кальцием, — важно произнёс врач. — Показан, в частности, при пониженной деятельности сердца и при всех спазмофильных состояниях. Употребляется растворённым в воде или алкоголе. Производит успокаивающее действие, отлично регулирует сердечную деятельность. Знаменитые современные фармакологи Шрайбер и Хоппе рекомендуют две-три столовые ложки в сутки.

Мартынов пребывал в задумчивости. Он разглядывал на свет содержимое пузырька. Обратился к Соколову:

— Тут на дне какой-то белый осадок. Весьма подозрительный. Думаю, давать неизвестное лекарство крайне опасно. — Ехидно улыбнулся. — Помнится, у вас, Аполлинарий Николаевич, в Саратове опасный террорист под видом лекарства принял яд и тут же протянул ноги.

— Должен огорчить вас. Александр Павлович: не у меня, а у местного полицмейстера.

Мартынов решительно взмахнул рукой.

— Это значения, граф, не имеет! Решено: лекарства не давать. — Поскрёб лоб, приказал: — От греха подальше его надо вылить в ватерклозет. — Протянул пузырёк Соколову: — Попрошу вас, коллега, проделайте эту нехитрую операцию.

Соколов принял пузырёк, насмешливо проговорил:

— Слушаюсь, ваше благородие!

Мартынов смерил взглядом Бормотова, распорядился:

— Покажите полковнику ватерклозет!

Бормотов поднялся с пуфика, облегчённо вздохнул: ему надоело сидеть в понятых. Он спросил Мартынова:

— Ваше сиятельство, позвольте пойти хоть чаю выпить?

— Позволяю, позволяю! — Про себя подумал: «Хоть отдохну от твоей сорочьей болтовни!»

— Громадное вам спасибо, ваше сиятельство!

И вместе с Соколовым купец Бормотов покинул спальню. У него созрел хитрый замысел.

Месть

Едва вышли в длинный и узкий коридор, Бормотов обратился к Соколову, которого по внешности и остальным признакам почитал главнейшим лицом:

— Ваше благородие, если вам пузырёк без надобности, отдайте его мне, а?

— Зачем он тебе, купец?

Бормотов малость поколебался, но потом признался:

— Я так полагаю, что у господина подполковника сомнения: не яд ли это? Хорошо, коли это яд. У меня живёт за забором злющее создание — пёс, и гнусное имя у него — Вильгельм. Меня укусил и собачку жены задрал. Она, то есть, супружница, аж плакала. Дозвольте я на этой псине действие проверю.

Соколов крепко задумался. Вдруг ему пришла остроумная мысль. Он спросил:

— Как ты хочешь собаке дать эту микстуру?

— Хлеб намочу и через забор перекину. Или то, что в осадке, в кусок мяса заверну…

— Ну, проверь и мне доложи, только без свидетелей. Время не теряй, жду тебя. И пузырёк не выбрасывай, принеси мне.

* * *

Не прошло и пяти минут, как взволнованный купец всунул голову в дверь гостиной и поманил пальцем Соколова.

Едва сыщик оказался за дверями, как Бормотов взволнованно проговорил:

— Собака сожрала мясо, тут же начала блевать и сдохла. Вильгельму собачья смерть! Только вы никому не говорите, пожалуйста, ваше превосходительство! А вот вам пустой флакон…

Соколов пожал руку купцу:

— Спасибо за службу! А мел у тебя, Максим Михайлович, есть?

— Так точно, гимназист приходящий с моим недорослем занимается — только деньги попусту большие выкидываю.

— Неси, бегом!

…Мел был мелко растолчён, в пузырёк налили водки, которую принёс купец, и Соколов отправился на крайне любопытную операцию, которая вскоре вошла в практические руководства к расследованию преступлений.

Предсмертные признания

Соколов вошёл с пузырьком в гостиную. Зинаида протянула руку:

— Дайте скорее, жажду успокоения…

Соколов протянул ей пузырёк, на дне которого осел белый порошок. Зинаида поставила на донце кофейную чашку и налила её с верхом, предварительно поболтав пузырёк.

Она дрожащей рукой поднесла чашку к губам и застыла, тяжело о чём-то размышляя. Соколов с интересом наблюдал за ней.

Наконец, Зинаида глубоко вздохнула, как перед прыжком в глубокую воду, перекрестилась и махом осушила чашку.

Она откинула голову на спинку кресла. По её щекам покатились слёзы. Зинаида взглянула на Соколова:

— Спасибо вам, Аполлинарий Николаевич! Вы избавили меня от страданий.

Соколов изобразил недоумение:

— Каким образом?

— Вы дали мне выпить яду. Мне осталось жить несколько минут.

— Что вы натворили?

— Да, прощайте все, я умираю. И я глубоко раскаиваюсь в своей минутной слабости… Ой! — Она схватилась за грудь. — Какая резь! Надо успеть сказать вам…

Соколов дал знать писарю:

— Царапай, не отставай! — И к несчастной: — Облегчите душу, Зинаида Васильевна! Кто вас подбил на предательство?

Зинаида тяжело дышала, щёки её все больше бледнели.

Прибежал Мартынов. Он увидал пустой флакон, не сдержался, страшными глазами посмотрел на Соколова:

— Что с арестанткой?

Соколов, самолично заливавший в пузырёк смирновскую водку и опускавший толченый мел, несколько усомнился: «Что ж такое? Может, на краях бутылки яд остался? Ведь и впрямь будто умирает!» Вслух произнёс:

— По ошибке вместо лекарства от сердца дама приняла яд. Умирает! Так что, Александр Павлович, попрощайтесь с этой замечательной женщиной, которая по воле злого рока уходит от нас во цвете лет.

— Я же сказал: вылить в унитаз! — затопал ногами Мартынов.

Соколов беспечно отвечал:

— Произошла ошибка, и вот, — показал на Зинаиду, — выпила яд и сейчас умрёт.

Мартынов по-французски крикнул:

— Граф, вы пойдёте под суд — военно-полевой. Это настоящее форменное пре-ступ-ление!

Соколов усмехнулся и ответил по-французски:

— Подполковник, с таким голосом только коров пасти — по всей округе будет слышно!

Мартынов разинул рот, чтобы начать истерику, как Зинаида, владевшая французским и слыхавшая диалог сыщиков, продолжая полулежать с закрытыми глазами в кресле, слабым голосом пролепетала:

— Граф, Аполлинарий Николаевич, я так благодарна вам! Дайте вашу руку.

Соколов протянул свою ручищу. Зинаида прижала её к своей щеке:

— В благодарность я всё вам расскажу, только пусть ваш начальник не орёт так — у меня в ушах заложило.

Мартынов раздражённо произнёс:

— Вы много на себя берёте, задержанная!

— Нет, — со слезами на глазах произнесла Зинаида. — Я уже не задержанная, я самая свободная, даже от самой жизни.

Соколов тяжёлым взглядом смерил Мартынова:

— Ну?!

Тот поднялся и быстро пошёл к дверям. Соколов едва сдержал смех: начальник охранки не ушёл, а встал за тяжёлой портьерой, из-под которой виднелись его сапоги.

* * *

Зинаида перевела дыхание, продолжила:

— Я к вам чувствую симпатию, Аполлинарий Николаевич. Дайте вашу руку и примите мою исповедь. Да, через две-три минуты меня не будет. Чувствую, как тошнота подкатывает к горлу, как отчаянно кружится голова. Знайте — меня сгубили легкомысленность и амурные страсти! С Генрихом Гершау я познакомилась ещё лет семь назад, когда совсем девочкой впервые пришла на рождественский бал в Дворянское собрание. Он ловко танцевал со мной, говорил приятные слова. Позже я его иногда встречала на разных балах, но дальше одного-двух танцев наши отношения не заходили. В тринадцатом году, вскоре после моей свадьбы с Отто Ивановичем, Генрих стал заезжать к нам домой. Чаще всего это было днём, когда муж находился на службе. Генрих привозил мне цветы и конфеты. Узнав, что я коллекционирую марки, несколько раз дарил редкости. — Закашлялась. — Ах, какая страшная сухость во рту…

Чёрная пенни

Соколов протянул стакан с водой. Зинаида жадно приложилась к стакану, утёрла платочком уста, замолкла.

Соколов спросил:

— Теперь, Зинаида Васильевна, для вас это значения не имеет, скажите, у вас были близкие отношения с Гершау?

— Да, мужчина цветами и подарками всегда покорит женское сердце — я исключением не была. Однажды — это случилось вскоре после нового, 1915 года — он спросил меня: «Вы, Зиночка, хотите иметь «чёрную пенни» и полный набор земских марок?» Я думала, что ослышалась. Воскликнула: «Кто не хочет иметь их? Но ведь это безумно дорого! У меня нет таких денег!» Но Генрих возразил: «Вам это не будет стоить ни копейки! Ваш муж, мне известно, берёт со службы домой бумаги, он работает с ними». — «Да, приносит что-то и корпит над ними по вечерам». — «Мне для одной коммерческой цели надо бы знать кое-что о поставках фуража в армию, хочу скупить овёс будущего урожая». — «Я спрошу мужа, думаю, он мне не откажет, ознакомит вас». — «О, нет, нет! Мы поставим Отто Ивановича в неудобное положение. Давайте сделаем, как в детской игре — скрытно». Ах, всё горит внутри!.. Дайте, господа, ещё попить воды…

* * *

Портьера вдруг раздвинулась, появился Мартынов. И он насмешливо произнёс:

— И вы, конечно, ради почтовых марок не устояли? Зинаида с удивлением взглянула на него:

— Ах, вы здесь? Тем хуже для вас. Я отвечу: вы — не коллекционер, вам не понять меня. А вот граф Соколов меня понимает. Ведь это такая страсть — сильней любовной…

Соколов сказал:

— Как жаль, что я прежде не знал о вашем увлечении марками. У меня есть редчайшая подборка марок, выпускавшаяся полицией. Это Московской и Петербургской полиции — разных номиналов и красок — и прочих. Я вам их подарил бы.

— Спасибо, это очень интересно, но, увы, поздно…

— И что было дальше?

— Вам это известно. Когда муж уходил на службу, ко мне по чёрной лестнице тайно поднимался Гершау. Я доставала ключ из ящика письменного стола, мы открывали сейф, и Гершау что-то фотографировал. Я не придавала этому большого внимания. Разве какие-то ничтожные бумажки, как мне казалось, могут сравниться с чёрной пенни? Но тут дворник Матвей насплетничал мужу, что ко мне зачастил посторонний мужчина. Мой Отто устроил сцену ревности и грозил отправить меня к своим родственникам в самарскую деревню.

Зинаида тяжело задышала, казалось, вот-вот отлетит её дух.

Соколов взял её руку: она была холодной, пульс учащённым. Участливо спросил:

— Может, вам кофе приготовить?

— Если успею — выпью!

Соколов сказал Гусакову:

— Коля, пройди на кухню, приготовь кофе для всех нас. — И к Зинаиде: — Это так любопытно и поучительно — сюжет для Артура Конан Дойла. Так что было дальше?

Зинаида глубоко вздохнула и слабым, едва слышным голосом продолжила:

— Гершау передал мне камеру, которую вы нашли, плёнки и научил обращаться — это несложно… Ах, как больно! Я всё делала, как просил Гершау… Он отдал мне «чёрную пенни» — бесценное сокровище, передал сорок земских марок, обещал остальные… Ик! Дайте мне спокойно умереть… Я всё сказала. Кажется, сердце останавливается.

Мартынов озабоченно произнёс:

— Где доктор? Срочно пригласить доктора!

Соколов философски заметил:

— Тому, кто искренне решил умереть, уже ничто не поможет. Не надо доктора! А вот и кофе. Попейте, Зинаида Васильевна, легче станет!

— Мне уже ничего не поможет! Яд сильнодействующий… Что я наделала!

Соколов женские излияния направил в нужное русло:

— И что произошло, как вы бежали от мужа?

— Однажды муж уехал утром на службу. Я влезла в сейф, стала переснимать какие-то бумажки. Вдруг неслышно вошёл муж — вернулся с дороги, он забыл дома что-то… Он меня — ой, резь! — ударил, обещал сдать в охранку самому Мартынову. Когда муж отправился на службу, я бежала к Гершау. Благо его жена уехала куда-то в Тулу к родственникам. Уехала на неделю, а вернулась через пять дней, без предупреждения, без телеграммы. Видимо, решила проверить верность мужа. А мужей проверять никогда не надо, кроме беды, ничего от этого не бывает. Она застала нас в постели. Эмилия громко скандалила, Генрих хотел её успокоить — ничего не выходило. Распалённая ревностью, Эмилия отвесила мужу пощёчину и крикнула: «Я доложу в охранку о твоей шпионской деятельности! Ты — гнусный предатель и подлец!» Эмилия, может, ничего и не доложила бы, но Генрих очень перепугался. Он бросился догонять Эмилию. Вернулся минут через пятнадцать, был очень бледен и испуган. Сказал, что покончил с Эмилией, — выхода, дескать, другого не было. Теперь я могла пожить у него, только нельзя было выходить на улицу и даже во двор. За день до моего ареста он пришёл весь не свой, сказал: «За моим домом следят! Я пропал». Генрих утром уехал, и я больше его не видела.

Соколов кивнул согласно головой:

— Это очень трогательно. Но куда он мог спрятаться?

— Я совсем не знаю круг общения Генриха… Да и не хочу, чтобы его схватили. Теперь я облегчила свою душу, всё высказала вам, Аполлинарий Николаевич. Будь я Клеопатрой, я провела бы ночь с вами, а потом мы ушли бы из жизни вместе — как трогательно!

Соколов улыбнулся:

— Нет, Зинаида Васильевна, давайте лучше жить — долго, с наслаждением, занимаясь любимым делом!

— Зачем смеяться над той, чьи минуты сочтены?..

Музыкальный момент

Все помолчали. Мартынов, словно на нём воду возили, тяжело сопел.

Писарь подал протокол допроса:

— Вот тут, мадам, пожалуйста, поставьте: «С моих слов записано верно». И подпись. Спасибо!

Небольшой румянец вернулся на щёчки Зинаиды. Она вновь глубоко вздохнула:

— Вот такая глупая история! И, скажу честно, я уже жалею, что отравилась… Война скоро кончится, может, меня и судить не успели бы.

Соколов поднял вопросительно бровь:

— Скоро? Почему вы так думаете?

— Гершау говорил, что немцы ищут с нами замирения. Он, дескать, осведомлён из самых надёжных источников.

Соколов улыбнулся:

— Я вас обрадую, Зинаида Васильевна: я пожалел вас и дал не яд, а водку, размешанную с мелом.

Зинаида вытаращила глаза:

— Вы, граф, шутите? Но я себя так скверно, предсмертно чувствовала!

— Это явление психологии, известное под термином «самовнушение». Если внушить субъекту, что утюг раскалён, и приложить к его телу, то на коже случится ожоговое пятно. Так-то!

Лицо Зинаиды расплылось счастьем.

— Значит, я буду жить! Невероятная радость! Я словно побывала на том свете, прочувствовала ужас смерти. Пусть в тюремной камере, пусть на Сахалине, но жить, жить… Я всё рассказала вам, сразу на душу пришло облегчение. Теперь я не боюсь никакого суда. — Она вскочила с кресла, потянулась к Соколову: — Позвольте, я скажу вам один женский секрет. Только обещайте никому не говорить?

— Обещаю!

Зинаида задышала в ухо:

— Я вас люблю! И в вашем присутствии не испугалась бы умереть. Такая наша женская природа: в присутствии любимого нам и смерть красна. А теперь я совершенно счастлива. Можно, я сыграю для вас, граф, на фортепьяно? И твёрдо знаю: придёт день, и мы сольёмся в объятиях, дорогой, любимый граф!..

Соколов столь же романтично отвечал:

— Любовь и музыка — одинаково божественного происхождения! На свете нет мужчины, который откажется от вашей любви.

Зинаида подошла к роялю, заиграла всё более входившего в моду Рахманинова.

Мартынов избегал смотреть в глаза гения сыска.

Под окнами послышался шум, какая-то словесная перепалка, перешедшая в откровенную ругань. Соколов выглянул в окно и при свете луны увидал лёгкую потасовку двух мужиков.

Через минуту явился несколько взъерошенный, с оторванным рукавом домовладелец Бормотов. Тяжело дыша, произнёс:

— Хулиган натуральный этот Букин, одно названье — учитель. Грозит: «За смерть собаки подам на тебя в суд. В Сибирь этапом пойдешь!» Это за паршивого пса? Каков, гусь лапчатый, прохвост нахальный?

Соколов успокоил:

— Иди сюда, я тебе документ напишу — ни один суд страшен не будет.

И, взяв лист бумаги, начертал: «Собака по кличке Вильгельм была ликвидирована по приказу охранного отделения ради блага Российской империи. Сыщик граф Ап. Соколов».

Бормотов бережно взял индульгенцию, два раза перечитал и счастливо проговорил:

— С такой бумагой я сам этого несчастного учителя хоть на Нерченские рудники отправлю! Чайку испить позволите? Благодарствую! Могу и вас всех угостить. Пирог свежий с визигой — пальчики оближешь! Пойду распоряжусь самовар поставить.

Большие напольные часы гулко пробили двенадцать ночи.

Секретное задание

Соколов повернулся к Мартынову:

— Чего Зинаиду в Лефортово держать? Она всё рассказала. Возьми подписку о невыезде, а за домом установим наблюдение.

— Вы, граф, понимаю, гулять с Григорием Ефимовичем собрались?

— Да, он хочет помянуть свою любовь — Эмилию. Но ты не юли, гляди мне в глаза и отвечай: ты отпустишь Зинаиду домой?

Мартынов вздохнул:

— Чего она вам сдалась? Пусть в камере сидит, книжки читает, во дворик на прогулку её водить будут. Я ведь уже обжигался с этими «подписками». Зинаида бабёшка прыткая. Я уверен, что она сбежит, если в камеру её не замкнуть.

Соколов насмешливо посмотрел на Мартынова:

— Я обещал Зинаиде, что она до суда будет освобождена из-под охраны, и я своего добьюсь. Хотя бы к самому Государю пришлось обращаться.

Мартынов оставался невозмутимым:

— Это ваше дело, граф! Будет предписание — пойдёт домой, а сейчас конвой доставит её в Лефортово. Ну да ладно о пустяках, дело вас спрашиваю: неужто станете с Распутиным в «Яре» гулять.

— А почему нет? Он хотя и сумасброд, и юридического факультета не кончал, но человек во многом необычный, симпатичный, крайне добрый. Попрошу его помочь освободить Зинаиду, он мне не откажет. Собственно, вся эта история началась благодаря Распутину. А тебе, Александр Павлович, что, завидно? Тогда поехали вместе.

Мартынов без тени юмора отвечал:

— Нет, кто-то должен пребывать на службе на благо Отечества. Возьмите мой мотор, Аполлинарий Николаевич, пусть шофёр отвезёт вас в «Яръ».

— Не откажусь!

Мартынов подошёл к дверям, крикнул:

— Конвой!

Тут же появился начальник конвоя, молоденький прапорщик:

— Что прикажете?

Мартынов громко сказал:

— Арестантку Зинаиду Дитрих доставите в Лефортовскую тюрьму!

Из соседней комнаты раздался плачущий крик Зинаиды:

— Обманщики! Обещали отпустить до суда!..

Соколов прошёл к Зинаиде. Она с ненавистью сквозь слёзы взглянула на сыщика:

— Не думала, что Соколов — такой же лгун, как и остальная полицейская свора!

Соколов негромко произнёс:

— Только одну ночь, сударыня, переночуйте в своей девяносто второй камере, а завтра… завтра утром пойдёте домой.

Зинаида перестыла рыдать, с надеждой взглянула в глаза Соколова:

— Правда, Аполлинарий Николаевич? И простите меня…

* * *

Соколов сел в начальническое авто и покатил в загородный «Яръ».

Гений сыска скрыл от начальника охранки, что на этот загул он ехал ради службы. Во время последнего пребывания в Петрограде Джунковский сказал: «Аполлинарий Николаевич, сейчас в Москве гостит Юсупов-младший. Живёт он у отца, который спит и видит стать главноначальствующим Москвы и главным начальником Московского военного округа. По моему мнению, Юсупов-старший — человек славный, добрый, но совершенно негодный для подобной службы. Если Адрианов слаб как градоначальник, то его следует заменить, а не создавать двоевластия. Надеюсь, Государь не подпишет это назначение.

Если, граф, тебе представится случай встретится с Феликсом-младшим, не избегай этого. Я получил некоторые сведения, что папаша ратует за погром иностранцев, проживающих в Москве. Ему кажется, что это самый верный путь добиться симпатии московской черни. Постарайся что-нибудь выяснить. И ещё — нечто подозрительное. Юсупов-младший последнее время пытается сблизиться с Распутиным. Это очень странно, ибо до последнего времени Юсупов-младший не скрывал своего отвращения к Григорию. Коли интересные сведения получишь — сообщи лично мне, минуя Мартынова».

Именно обещание Распутина, что будет Феликс Юсупов на гулянке в «Яре», заставило Соколова держать путь в этот ресторан.

* * *

Соколов вышел в тихий переулок, с непонятной самому печалью оглянулся на светившийся огнями дом торговца фруктами Бормотова.

Улицы были пустынны. В небе мелкими, но яркими изумрудинками холодно светились далёкие, страшные своей тайной миры. Да что нам их тайны, нам у себя их хватет.

Соколов сел сзади, на удобное кожаное, слегка промявшееся кресло. Шофёр зажег фары, вырвал жёлтым лучом булыжную мостовую, дал газа.

Сыщик перекрестился, облегчённо вздохнул:

— Слава тебе, Богородица, распутали сложное дело! Не оставляй, Царица Небесная, меня и впредь.

Пришёл час театральных разъездов. Улицы вновь оживились движением.

Возле «Яра» жизнь кипела вовсю. То и дело подлетали лихачи на рессорных, мягко покачивавшихся колясках. Со скрежетом тормозили автомобили. Два рослых бородатых швейцара то и дело сдёргивали со своих голов расшитые галуном фуражки, низко, словно артисты на сцене, кланялись:

— Милости просим в наше замечательное заведение!

Красиво одетые дамы, стройные важные господа исчезали за предупредительно раскрывавшимися тяжеленными дверями.

Соколов вошёл в громадный зал лёгким, словно летящим шагом. Голод он испытывал совершенно ужасный — с утра во рту маковой росинки не лежало.

Фока Спиридонович, метрдотель, с круглым выпирающим из-под фрака пузом, подкатил к почётному гостю, расшаркался:

— Счастливы видеть вас, ваше сиятельство, и потрафлять со всем своим усердием-с! И Фёдор Иванович, и Григорий Ефимович, и прочие благородия вас давно ожидают. Вон, вдали отсюда, к эстраде ближе. Позвольте Вас проводить, чтобы какая сволочь с подносом от усердия на Вас не налетела.

— Юсупов-сын тоже гуляет?

— Никак нет, они нынче не появлялись. Что особенного желаете кушать?

— Прикажи стерляжью уху сварить!

— На шампанском редерере[3]  не побрезгуете? Самолично бегу на кухню — одна нога здесь, другая уже там! Поварам прикажу и сам трижды подгоню. А вы, ваше сиятельство, Аполлинарий Николаевич, пока позвольте себе водочки выпить под закуски — холодные и горячие. А там ушица в самый аккурат и поспеет-с! — Ткнул пальцем в сторону лакеев, застывших вдоль стены: — А эти три номера нарочно дежурят для вашего стола.

* * *

Шаляпин облапил Соколова, ласково прогудел:

— Давно не встречались, Аполлинарий Николаевич! Только и слышно: «Невероятные подвиги гения сыска!»

— Это всё фантазии газетчиков. Готовы из простого сыщика сделать Геракла! А в жизни, как в любви — всё проще и жёстче.

— Не согласен с тобой, граф! Народу нужны герои — для доброго примера. Сейчас, поди, опять вернулся, граф, после раскрытия какой-нибудь ужасной истории?

— Да, Фёдор Иванович, но о службе во время отдыха говорить не люблю.

Распутин опрокинул в себя мадеру, встал из-за стола, потянул за рукав Шаляпина:

— Ну-кась, Федя, отойди! Жажду графа бесстрашного облобызать! — Большими, выразительными глазами посмотрел на Соколова. — Спасибо, что пришёл. — Вздохнул. — Горе, понимаешь, ужасное — погубили мою ненаглядную Эмилию. На святое существо руку подняли! — Погрозил в потолок пальцем: — Злосмрадные шакалы, лайно собачье, падёт гнев Господа на ваши головы!

Тут же суетился вечный прилипала Распутина Николай Соедов. Он подкрутил кончики крошечных усиков и протянул руку:

— Позвольте, неустрашимый вы наш герой, приветствовать вас путём рукопожатия! А мы вас заждались. Только и выпили по рюмке…

Тяжёлые предчувствия

Распутин продолжал:

— Ведь какие времена жуткие пришли — мученков невинных в колодцах топят! Слабоумием и жестокостью мир объят, дни последние наступают. — В недоумении развёл руками. — И кто убийца? Ейный муж, полковник! Нет, скоро вся земля перемешается с кровью. — Опустил голову, глубоко задумался. И вдруг на Распутина нахлынуло вдохновение, он воздел вверх руки, с искренней печалью воскликнул: — Вот ведь как — барынька эта была для меня вроде бы посторонней, а отошла от земли — так меня всего страх объял, ибо сознаю ту безотрадную пустоту, кою Эмилия по себе оставила. Воображения человеческого не хватает, дабы уразуметь истину: такая красота вожделенная вмиг, по воле злодея обратилась в прах. О-хо-хо! Точно реку: конец света близится… Эй, лакей! Что хайло раззявил, не смотришь за рюмками? Милые вы мои, давайте ещё по одной, по горькой — за светлую память невинно убиенной барыньки Эмилии Гершау!

Выпили. Шаляпин крякнул, закусил шляпкой белого гриба, вопросительно взглянул на Распутина:

— Стало быть, конец света? Нет, не верю! Убивали и во времена Клеопатры и цезарей, убивать будут и после нас. И всё же земля прекрасна, и она будет вечно дарить свои радости — любовь, вино, наслаждение природой и искусством.

Распутин взглянул на Шаляпина какими-то потемневшими, полными страдания глазами и медленно глуховатым голосом сказал:

— Меня давно замыслили жизни лишить… Запомните, братья во Христе, что скажу вам, что прежде говорил русскому Папе, что говорил русской Маме. Дни мои остались недолгие. — Помолчал, опустил на грудь голову, глаза по-особому заблестели. — Ведь убьют не за кошелёк разбойные грабители! Эти ещё могут ведать сострадание. А убьют злодеи, вознесённые к подножию трона, безжалостные, озверевшие, чтобы самим властвовать, чтобы стяжать сокровища неправедные. И содрогнется от ужаса русская земля, реки кровью наполнятся.

Распутин, возвышаясь над столом, тяжело дышал. Крупные слёзы катились по его вдруг озарившемуся каким-то вдохновением лицу. Прижал руки к сердцу:

— Когда звон колоколов возвестит о моей смерти, знайте: меня убили родственники царя. Те самые, что самого Папу замышляют с трона низвести, чтоб в нашем Отечестве безо всякого пути и порядка распоряжаться и грабить. И тогда царские дети не проживут и двух лет. Их убьют те, кто будет называть себя русским народом, но таковым не будет, а народ наш станут те убийцы люто ненавидеть, сеять повсюду смерть и Православную церковь унижать, поганить и с лица земли стирать.

Соколов внимательно слушал Распутина и не проронил ни слова.

Соедов поддакнул:

— Ты, святой отец, провидец, все века насквозь прозреваешь.

Распутин ласково взглянул на Соколова.

— Суд Господа справедлив, но долог, а ты, граф, силою Создателя, убийц Эмилии покараешь нынче же. За то тебе поклон низкий! — Распутин низко наклонился, а руки через стороны смешно задрал вверх. — Выпьем, друзья мои, за гения сыска, ибо не отвернулся от моей униженной просьбы, склонился на мольбы и разоблачил вражьи козни.

Гастрономические изыски

Дружно вытянули из рюмок и лафитников, по обстоятельствам — кто чего вкушал.

Распутин оглядел стол ищущим взглядом, вдруг его лицо перекосилось гневом. Он гаркнул:

— Эй, человек, где кислая капуста?

Подскочил Фока Спиридонович, изогнулся.

— Григорий Ефимович, мы не изволим это блюдо держать по причине его простонародности-с…

Распутин без замаха, коротким резким движением огрел метрдотеля кулаком в ухо, заорал:

— Ты, индюк архиерейский, знать обязан: я мадеру французскую завсегда капустой полирую. Чтоб была в секунд единый! Иначе — разорю!

На шум прибежал содержатель «Яра» Судаков, заюлил:

— Не волнуйтесь, Григорий Ефимович, через мгновение капустка будет на столе-с! Заправку какую изволите приказать-с? С майонезным провансалем-с или так, с подсолнечным маслицем?

— С оливковым! Бегом, ироды! — И к сотрапезникам: — Это вам, аристократам, подавай вустриц и камамбера. А я человек простой, сельский, жизнью не балованный. И нет для меня на свете закуски слаще, чем картошка с селёдкой да капуста квашеная.

…Один из лакеев побежал в соседний трактир и уже через минуту-другую вернулся, запыхавшийся, обратно. На кухне трактирную капусту из жестяной миски перекувыркнули в роскошную, толстого хрусталя, с серебряной отделкой, салатницу. Сверху украсили клюквой, мочёными мелкими яблочками, зеленью.

Лакей, сопровождаемый Судаковым и метрдотелем, с особым шиком держа поднос на пальцах поднятой руки торжественно проскользил через зал и водрузил капусту на стол Распутина.

Ресторатор Судаков, развратно согнувшись, сладко щебетал:

— Извольте, Григорий Ефимович, откушать нашего фирменного блюда — «Капуста «Восторг старца Григория Распутина-Новых». Так и в меню с нынешнего дня указано будет-с!

Распутин проворчал:

— Ну вот, а ещё артачились — простонародно, простонародно! — Повернулся к сотрапезникам: — Ну, господа хорошие, для того чтобы понимать всю глубину русской жизни, необходимо срочно выпить.

Шаляпин согласился:

— Это верно, нашу Расею на трезвую голову не всегда уразумеешь!

Соколов поднялся во весь богатырский рост, призвал:

— Давайте сдвинем бокалы, пусть Государь с Августейшей фамилией пребудут во всяком торжестве!

Осведомители

Распутин выпил фужер пятидесятирублёвой мадеры, раздвинул пальцем клюкву, поднял щепотью капусту и стал хрустко жевать.

— Эх, жизнь хороша!

Шаляпин поднёс к устам бокал шампанского, как вдруг его рука повисла в воздухе.

— Ба, никак, к нам топает сам Феликс Юсупов!

Действительно, по ковровой дорожке шёл очень стройный молодой человек, с продолговатым породистым лицом, тщательным пробором — волосок к волоску, и чувственным ртом. Человека, пожалуй, можно было бы назвать красивым, если б в нём было больше натуральности и меньше женственности. По иронии судьбы Юсупов был женат на одной из первых красавиц Петербурга — великой княгине Ирине Александровне, урождённой Романовой, племяннице Государя.

Возле Юсупова семенил ресторатор Судаков. Он неуместно громко спросил:

— Ваше сиятельство, так вы желаете в кумпанию Григория Ефимовича?

Соколов заметил, как Юсупов вскинул палец к губам, издал предупреждающий звук:

— Тсс!..

Судаков понизил голос, стал усиленно кивать головой:

— Так, пожалуйста, сюда, влево, под пальму. Видите, ваше сиятельство, они вместе с Шаляпиным и графом Соколовым сидят-с…

Юсупов несколько переменился в лице и даже замедлил шаг. Он никак не ожидал встретить Распутина в таком сообществе.

Эта якобы случайная встреча имела свою забавную историю.

* * *

Ресторатор Судаков был предупреждён Юсуповым: «Если снова придёт Распутин, сообщите мне!»

Ещё утром Соедов позвонил владельцу «Яра» и сказал:

— Алексей Акимович, извольте зарезервировать нам кабинет и столик угловой, под пальмами. Нынче со святым старцем навестим вас — ужинать!

— Рады будем вам угодить! — ласково отвечал Судаков.

Он тут же протелефонировал Юсупову:

— Барышня, дайте шестьсот шестой. — Через несколько секунд:

— Это вы, Феликс Феликсович? Известный вам фигурант обещал прибыть на ужин.

Дав отбой, тут же снова вызвал станцию:

— Барышня, дай мне одиннадцатый номер!

Это был телефон в охранку. Давнишний осведомитель Судаков сообщил Мартынову:

— Александр Павлович, нынче на ужин будет Распутин, а им почему-то интересуется Юсупов-младший. Этот, вероятно, тоже придёт, я ему сообщил.

— Благодарю за службу! — важно отвечал начальник охранки.

Заметим, что все, без исключения, рестораторы, извозчики, дворники, банщики, содержательницы публичных домов и притонов, многие проститутки и уголовники являлись агентами полиции и охранки. У каждого агента был свой личный интерес, почти всегда — корыстный.

Дав отбой, Мартынов крепко задумался: «На кой хрен этот Педро ищет встречу с Распутиным? Влюбился, что ль, и жаждет лишить невинности?» Этими забавными мыслями Мартынов сам себя развеселил, но своего недоумения не разрешил.

Если бы начальник охранки знал страшную правду и предотвратил последствия этой встречи, то, кто знает, сложная ткань, из которой соткана история, получила бы иную окраску?

Откровения Распутина

И вот к столику, где гуляла наша компания, неестественно вихляя задом, подошёл изящный Юсупов и произнёс высоким голосом:

— Очень, очень рад видеть вас, господа! А я сегодня в полном одиночестве, да-с… Я вам не помешаю? Позволите разделить компанию?

Распутин поднялся из-за стола, облапил Юсупова, рискуя поломать ему рёбра. Рванул к себе, красными губами поцеловал в рот. Держа за лацканы фрака, в упор пронзил тяжёлым взглядом:

— Гостю русский человек завсегда рад! Я тебя, Феля, люблю. А за что, спроси? Нет, Феля, ты нос не вздёргивай, попросту спроси: «Гриша, за что ты меня, подлеца, любишь?»

Юсупов сделал усилие, вырываясь из объятий. Он покорно произнёс:

— За что вы, Григорий Ефимович, меня любите?

— Ах ты, мой цукатный! Дай я тебя ещё раз обниму. Вот так-то, и устне поцелую. — Чмок! — Да ты мордой от меня не крути, вить не какой-нибудь заразный. Друг ты мой сахарный! А теперь я тебе честно отвечу: Феля, убей меня, а вот за что люблю тебя, подлеца, — не знаю! — Распутин хлопнул Юсупова по плечу. — По-моему, тебя любить не за что. Ты предан извратительному пороку и горд без меры. Так-то! Пословицу помнишь, Феля?

Юсупов закусил губу, с трудом сдержал себя:

— Какую. Григорий Ефимович?

— Любовь зла, полюбишь и козла. Вот я тебя и полюбил, хоть ты козёл натуральный, потому как козни мне строишь.

Юсупов покраснел от досады:

— Бог с вами, Григорий Ефимович! О каких кознях изволите речь держать?

— Я ведь всё знаю, что ты Папе и Маме в уши дуешь, против меня настропаляешь. А зря! Тебя, Феля, они всё равно не послухают, Ведь не жить им без меня, Меня не станет — и их быстро не станет.

— Это как так?

— А вот так, что Боженька меня к помазаннику в помощь прислал. Ты Боженьку учить хочешь? Ин грех-то большой, это ещё хуже, чем ребят в гузно[4]  блудить. А я с Папой и Мамой попросту. Станут кобениться — так я грохну кулаком по столу и — со двора. Скажу: «Устал от всех от вас, от придворных наветов и злобы завистливой. Уйду в Сибирь, а вы пропадайте пропадом. Мне это не долго, со мною повсюду Бог, меня Он любит, и потому мне хорошо. Но сыночек тогда ваш помрёт, и вам гореть за это вечно в геенне огненной». Вот какой у меня разговор! А они — за мной. Умолять станут: «Куда ж ты, Григорий Ефимович? Не ходи, останься. Пусть всё по-твоему будет, только нас не бросай».

Юсупов не нашёлся что ответить, лишь оторопело покачал головой.

Распутин продолжал:

— Я всё могу. Хошь, к примеру, тебя, Феля, назначу министром? Ты, милый, хоть и с кандибобером, но парень неглупый. Ну скажи, хошь?

Шаляпин расхохотался:

— Представляю вас, Феликс Феликсович, в этой уморительной роли — министра! Ха-ха!

Юсупов тоже улыбнулся:

— Вот все удивятся, когда прочтут в газетах о таком назначении!

Распутин обиделся:

— Что смеёшься? Думаешь, не смогу? Всё в моей власти. Могу разогнать Думу. Гнусные люди в ей сбились, корыстные, против Папы замышляют. И всё мне кости моют. Государь огорчается. Ин да ладно. Скоро всех их на войну ушлю. Они ведь громко кричат: «Война до победы!» Ну и пусть побеждают. Вшей в окопах покормят, будут знать, как языком трепать.

Юсупов иронично улыбнулся:

— Как же это возможно — Думу разогнать?

— Эх, милай, в наше время всё просто — фундамент плывёт, так крыша валится! Ведь все ко мне за чем-нибудь приходят. Ради дружбы только вот эти двое — Фёдор Иваныч да сам граф Соколов. А так все просят, как на паперти. Приходят и говорят: «Сделай мне то, устрой мне это».

— Ну и что же вы, Григорий Ефимович?

— Пошлю их к министру али другому кому да с собой записку дам. А то запущу прямёхонько в Царское Село. Так и ставлю по его достоинствам — каждого на своё место.

— И министры слушаются?

Распутин удивился.

— Ну, Феля, ты не такой умный, как показался. Скорее, глупый. Подумай, как же министрам меня не слухаться, когда я их же и поставил? Да я кулаком по столу грохну, так они в порты наложат. — Постучал пальцем по лбу оторопевшего Юсупова. — Только так с вами, аристократами, и надо. Вот, милый, когда будешь мне другом-товарищем, всё узнаешь. Гордецы вы, отседа и грехи ваши. Хочешь угодить Господу, смири гордыню и не замышляй тайного. Понял? — Исподлобья странно посмотрел на собеседника.

Спохватился: — А почему не выпиваем? Сам Господь даровал нам питие во укрепление души и тела! Вот я в ём сил и набираюсь.

Махом осушил бокал с мадерой и решительно обвел компанию шальным взглядом.

— А теперь при всей честной компании выражу: царица — настоящая Государыня. В ей и сила, и ум. И мне всё позволит, потому как я человек честный. Ну а Папа — это вить как дитё малое, неразумное. Разве ж это царь? Ему бы надеть халат в ёлочку, спуститься в сад, на скамеечке книжку французскую читать да цветочки нюхать, а не Россией править. Отечество наше любезное — это вам не какая-нибудь Англия — тут правителю ум и характер надобен. А Папе власть не по зубам. Вот и приходится ему подсоблять. Понял, Феля?

Распутин говорил не таясь, громко.

У Юсупова задрожали ноздри, он побледнел, нервно оглянулся: не слышат ли опасные речи за другими столами?

Соколов невозмутимо ел паровую осетрину, Шаляпин весело улыбался, Соедов, перебравший спиртного, похрапывал с лёгким просвистом. Его длинные волосы упали в соусницу.

Распутин уцепился за лацканы фрака Юсупова и, в упор буравя его светлыми зелёными глазами, продолжал:

— Это вам, сиятельным, хочется и власти, и денег. А мне, по простоте деревенской, ничего не надо. Лишь бы семья царская в покое жила. — Укоризненно глядел на Юсупова. — Ты, милый, как раз за эту приверженность и не любишь меня. Обаче зря! Пока Папа на троне, вы все во благе пребываете. Не шатайте трон, сердечные, очень прошу, вопию к вам — не шатайте! И против меня не замышляйте, не готовьте себе могилы преждевременные.

Соколов заметил: Юсупов заметно смутился, словно Распутин прочёл его тайные замыслы, пробормотал:

— Бог с вами, Григорий Ефимович! Никто и не замышляет…

— Коли не врёшь, так давай, вафельный ты мой, ещё раз поцалую! Пряник ты тульский, глазированный — уф, так и съел бы тебя, проходимца. Натура у тебя, братец, увёртливая, двуличная. Понимаю: тебе что-то от меня надо, коли припёрся?

Соколова поразила в Распутине какая-то удивительная доброта, которую он источал всей своей натурой. И собеседник чувствовал это расположение к себе, позволял старцу говорить порой весьма обидные для самолюбия слова.

Юсупов сладким голосом произнёс:

— Мне, Григорий Ефимович, ничего от вас не надо. Лишь бы вы благоденствовали…

Распутин, не спуская с Юсупова пристального взгляда, взял в горсть бороду и, осторожно покусывая её, задумчиво проговорил:

— Это, милый, ты всё, положим, врёшь. Ты, Феля, меня не любишь — глаза у тебя ледяные, как у змия подколодного.

Юсупов отвёл взор, повторил:

— Да правду говорю, ничего не просил и просить не буду.

Распутин выплюнул бороду, согласно мотнул головой.

— И то, ты ведь прямым ходом к Папе запушен… Чего я тебе? Ты сам себе туз козырной. Это правда, что Папа твоего родителя в Москву начальником поставить хочет? Зря это, он хоть и твой родитель, а очень бестолковый. — И вдруг, словно отбросив сомнения, взмахнул обеими руками, куражно вскрикнул: — Эх, катись грош ребром, покажися мне рублём! — Оглянулся. — Судаков, где ты? Беги сюда с номерными лакеями, угощай гостя дорогого, не купленного — дармового! Эй, халдеи, наливай полней, гуляй веселей! Пословицу, Феля, помнишь? «Живи не скупись, с друзьями веселись»!

Национальный вопрос

Пир шумел вовсю. Цыгане пели, за столами пили, а наша компания обсуждала последние новости с фронтов.

Распутин, как большой секрет, сообщил:

— А я ведь не случайно сам нынче пришёл и вас позвал. Говорят, какую-то девственницу необычной красоты цыгане в свет выводить будут. Мне Судаков шепнул, что будто она и не цыганка вовсе, а какой-то знатной фамилии незаконного рождения, к цыганам по несчастному случаю попавшая.

Соедов с трудом поднял от стола голову, мутным взглядом обвёл собутыльников:

— Обычай такой! Красавицу-девственницу выводят, а кто денег больше всех положит, тому в кабинет доставляют. Эй, че-ек, шампанского!

Юсупов презрительно скривил губы:

— Варварский обычай дикого народа — публичный торг! У англичан или французов такое невозможно…

Шаляпин улыбнулся:

— У них и денег таких нет!

Соколов добавил:

— И душевный размах — не наш!

Юсупов, хотя выпил всего три бокала моэта,[5] заметно захмелел. Всё более заплетающимся языком продолжал:

— В такой час… Когда на полях сражений гибнут лучшие сыны, тут продажных женщин выводят за деньги! Стыдно, господа, стыдно! А на фронтах… были победы, а теперь одно поражение за другим. И во всём виновата охранка. Да-с! — Строго взглянул на Соколова: — Скажите, граф, почему немецкая наглость не знает границ, а? И охранка её не пресекает, так сказать, в зародыше. — Замолчал, сжал кулаки, вдруг встрепенулся. — Однако бывают счастливые исключения. Мартынов сегодня празднует крупную победу.

Шаляпин с любопытством спросил:

— На каком фронте?

— На внутреннем! — Юсупов с важностью произнёс. — Вижу: тут все свои, могу вам сообщить нечто конфиденциальное, весьма секретное. — Подался вперёд на кресле, перешёл на громкий шёпот: — В Москве разгромили крупное шпионское гнездо. И кто всем заправлял? Вам, господа, никогда не догадаться. — Растянул рот в улыбке. — Это полковник Гершау. Как выяснилось, он немец. Вовлёк в делишки свою супругу-красавицу Эмилию, а потом она со страху бросилась в колодец и, так сказать, утонула. А связь шпионскую осуществлял другой немец — Отто Дитрих, и тоже со своей супругой-красавицей, вы все её знаете — Зинаидой. Вот так-то, господа! Немцы нас опутали сетями шпионажа, как виноградная лоза камень гробовой.

Соколов сокрушённо вздохнул:

— Надо же, только на Мартынове всё государство и держится.

Распутин прыснул смехом:

— Ну, братец, твои новости второй свежести!

Шаляпин недоверчиво взглянул на Юсупова, спросил:

— Неужто и впрямь шпионские сети?

— Самые настоящие! Я вас спрашиваю: вот, к примеру, в Москве все крупные предприятия принадлежат кому? Немцам! Немецкие фамилии носили и носят в армии и при дворе. В том же МВД на высших должностях годами пребывали барон Нолькен, граф Лидерс-Веймарн, лейб-хирург Рейн, гофмейстер Бельгард, директор канцелярии Кнолл, гофмейстер Гербель… ещё кто-то.

А фабрики? Скажем, у вас, в Москве, кто крупнейшие фабриканты? Циндель, Шрадер, Губнер и много прочих. А в Питере не меньше… Про несметное количество магазинов и лавок я не говорю — их сотни и сотни. Безобразие! Повсюду немцы, а истинно русским хода нет. — Повернулся к официанту; — Почему не исправляешь обязанности? Шампанского…

Все с любопытством наблюдали за Юсуповым. Тот поднялся, торжественно произнёс:

— Милостивые государи! Трудное время мы переживаем. Нашу страну окружают враги внешние, да и внутренние лазутчики не дремлют. В обществе раздор, борьба между прогрессивными и консервативными силами. Всё больше теряем мы свою самобытность, меняя сложившиеся традиции на западный манер.

И вот в это безвременье нашёлся достойный представитель русского народа, который перед царским престолом возвысил свой могучий голос в защиту интересов национальных. Пьём за истинно русского человека, воплотившего в себе всё лучшее, всё самое… э-э… трезвое, пьём за нашего замечательного Григория Ефимовича Распутина. Ура, господа! — Махом осушил бокал.

За соседними столиками внимательно слушали приветствие, тоже поддержали: и крикнули «ура», и выпили за старца. У всех он вызывал интерес, многие чувствовали к Распутину истинную симпатию.

Разговорившийся Юсупов горячо продолжил:

— Ведь вы, Григорий Ефимович, прежде всего дороги нам как русский. Вы, так сказать, наш бастион перед иностранным засильем. До чего докатились! В народе уже говорят, что царь-де взял на службу пленных немцев. Ну а этими настроениями поспешили агенты германские воспользоваться: повсюду сеют слухи, что сама Императрица и почти все великие княгини — немки…

Шаляпин рассмеялся:

— Феликс Феликсович, так вы об этом деле Государю доложили бы!

Юсупов выпил ещё бокал шампанского, приложил кончик салфетки к губам и согласно кивнул головой:

— Я доложил. А мне Государь в ответ: «Что я могу сделать? Все придворные немцы преданы мне, так меня любят! Правда, многие стары и выжили из ума».

Распутин сытно рыгнул, согласно мотнул головой:

— Правильно, Феля, говоришь — совсем глупые стали.

Юсупов продолжал:

— Государь рассказал, как недавно на одном из приёмов к нему с самым идиотским видом подошёл барон Фредерикс, хлопнул по плечу и спрашивает: «Ты, братец, что тут делаешь? Тоже зван к обеду?» Государь отвечает: «Да, Владимир Борисович, меня тоже позвали». А ведь рамо̀льный[6]  Фредерикс — министр двора.

За столом весело улыбнулись.

Юсупов, всё более распаляясь, уже почти кричал:

— В Питере один Гужо̀н[7] чего стоит!

Как это можно позволить ему занимать пост председателя Общества фабрикантов? А печатник Юргенсон в Москве? Что он там печатает, вы читали? Может, прокламации? В тюремную камеру, в кандалы — и Юргенсона, и Гужона, и всех иностранцев! А лавки и магазины их — разбить, разграбить! Всех в Сибирь, на каторгу!

Соколов, чуть усмехнувшись, произнёс:

— Ну а как же Высочайшее постановление, запрещающее выселять из столиц немцев, которым исполнилось сорок пять лет, а также их семейных?

Юсупов сделал строгое лицо:

— Забыть про все запрещающие постановления и стереть с российского лица всех иностранцев в двадцатом колене!

Соколов хитро прищурил глаз:

— Князь, скажи, не твой ли предок — Фридрих-Вильгельм IV Прусский, ненавистник России? А по материнской линии — татарский набежчик на Русь — Эдигей Мангит? Не он ли осадил Москву в 1405 году и самолично резал горло русским младенцам?

Юсупов, поражённый эрудицией гения сыска, уставился на сыщика красивыми бараньими глазами:

— Да, это мои предки. И что?

— А то, что кровь предков — моих! — вопиёт о мщении. Сейчас буду тебя резать! — Сделал свирепое лицо. — Где тут большой нож лежал?

Юсупов побледнел, а Шаляпин и Распутин зашлись от хохота.

— Зачем нож? Какой предок? — бормотал Юсупов.

Соколов рассмеялся:

— Так и Юлий Петрович Гужо̀н хоть корни имеет французские, но давно стал настоящим российским патриотом, трудом своим укрепляет империю. Это же можно сказать и про большинство фабрикантов с немецкими фамилиями. А то сразу: «Стереть с лица земли!» Брр, кровожадность какая!

Про себя Соколов решил: «Юсупов и его близкие жаждут убрать мощных конкурентов — немцев. Вот и разогревают общественное мнение, настропаляют чернь, готовят погромы».

Волшебные звуки

Часы показывали четыре часа, время близилось к утру — ресторанная жизнь набрала полный ход. Много было выпито, съедено, сказано возвышенных и льстивых слов.

Юсупов, поглаживая узкое лицо с высоким лбом и женственным пухлым ртом, обратился к Шаляпину:

— Фёдор Иванович, в газетах пишут о ваших новых ролях в кино. Где снимаетесь нынче?

— Снимаюсь в «Псковитянке», изображаю Иоанна Васильевича.

Цыгане веселились на сцене. Распутин послал лакея:

— Пусть старший цыган придёт!

К столу, легко ступая красными сафьяновыми сапожками, в атласной рубахе с пояском, подошёл улыбающийся Николай Кириченко — широкоплечий красавец с громадной, вздымавшейся копной шевелюрой и густой, курчавящейся бородой. Блеснул чёрными, полными озорного блеска глазами:

— Чего желаете, святой отец?

— Скажи-ка, впрямь сегодня будет представление юной девственницы?

— Так точно, Григорий Ефимович. Зовут девицу Маша Журавлёва, красоты необыкновенной.

— А то, что она натуральная блондинка, — тоже правда?

— Правда, Григорий Ефимович.

Распутин поднялся с кресла, решительно заявил:

— Пойдём, познакомишь меня с ней!

— Это невозможно, потому как доставят Машу только ближе к рассвету.

Распутин что-то сказал ему на ухо, сунул сторублевую бумажку. Николай поклонился.

— Слушаюсь, будет исполнено!

Распутин добавил:

— А за эту самую, как её, Глашу…

— Машу.

— Вот-вот, всё выполнишь — получишь капитал. Кириченко поклонился:

— Рад стараться для вас, Григорий Ефимович!

Распутин поманил пальцем ресторатора:

— Судаков, пошли кого потолковей в цветочный магазин.

— Слушаюсь! Отправлю к самому немцу Циммеру, его розы на всю старую столицу знаменитые, из собственных парников-с.

Распутин строго погрозил пальцем:

— Чтоб были со значением!

Судаков понимающе кивнул:

— «Любовную фантазию» желаете?

— Это как понимать следует?

— Самые свежайшие белые бутоны, в количестве — сколько руки удержат!

Распутин спросил:

— А как же с чёрной розой?

— Это непременно-с! Чёрная роза — в самой серёдке.

— Люблю сметливых! Ну, помогай Бог… — Потёр ладоши. — Ох, распирает меня нынче веселиться — удержу нет!

Порочащие связи

Когда цыгане спели «Мой костёр» (Мой костёр в тумане светит. Искры гаснут на лету…) и до седьмого пота отплясались, Кириченко вышел на край высокой эстрады, выжидающе замер. Зал понял — сейчас случится нечто важное. Все перестали стучать приборами, умолк гул голосов, сразу затихли.

Кириченко торжественно объявил:

— Нынче у нас будет представление девицы необычной красоты — для вас. Впервые на большой публике споёт песни цыганского репертуара, — сделал долгую паузу, а затем как выстрел из мортиры: — Маша Журавлёва.

Загремели аплодисменты, раздались нетрезвые голоса:

— Просим, просим!

Кириченко сделал знак руками:

— Послушайте дальше! Голос у Маши небесной чистоты и задушевности. А тот, кто всех перешибёт и не поскупится, для того на цыганском языке в отдельной обстановке Маша Журавлёва споёт «Солнышко». Но это ближе к утренней заре.

Зал взревел, раздался гром рукоплесканий:

— Давай сейчас! Желаем видеть Машу! Пусть покажется!..

Окончательно воскресший Соедов тоном знатока заметил:

— Это нарочно, чтоб гости не расходились, а счета свои увеличили.

Кириченко простёр вперёд руки. Задушевно-торжественно возгласил:

— Чавелы, это для вас, так сказать, анонс. Но есть событие гораздо более замечательное. — Вновь выдержал большую паузу. И снова зал замер. — Вы никогда не простили бы род цыганский, коли бы я не объявил: сегодня вместе с нами гуляет любимый Фёдор Иванович. А теперь все жаждем припасть к ногам величайшего из мировых певцов.

Кириченко соскочил с эстрады, подбежал к столу Шаляпина, припал на колено:

— Милый, красивый, дорогой! Спой, Бога ради, доставь усладу сердца несравнимую…

Шаляпин отмахнулся:

— Пусть ваша Маша поёт. Не хочу и не желаю!

Кириченко опустился и на другое колено:

— Ради героев войны, сидящих в этом зале, умоляем!

Зал, изрядно подгулявший, взревел, взорвался восторгом:

— Просим, просим! — Люди вскочили с мест, обернулись к певцу, хлопали в ладоши, счастливо улыбались. Теперь они до самой смерти будут рассказывать на каждом углу: «Гулял с Шаляпиным в «Яре», ах, Боже мой, как он пел в тот вечер…»

Соколов улыбнулся:

— Придётся петь, Фёдор Иванович!

Юсупов нежно проворковал:

— Не отказывайте, любимец публики! Народ ведь просит…

— Да, а то опять напишут в газетах, что я без денег и единой ноты не беру. Уж сколько раз в жадности обвиняли.

Шаляпин не спеша поднялся по ступенькам на эстраду, коротко поклонился влево и вправо. Многие поднялись со своих мест, вплотную сгрудились у сцены.

Оркестр сыграл вступление.

Шаляпин, словно раздумывая о чём-то сокровенном, легко, казалось, негромко взял первые ноты, волшебные звуки прокатились по залу:

Были двенадцать разбойников, Был атаман Кудеяр. Много разбойники пролили Крови честных христиан.

Шаляпин воздел руки, призвал слушателей:

— Припев — вместе, дружно!

И сначала робко, но со второй строфы — смелей и громче весь зал подтянул:

Господу Богу помолимся, Будем ему мы служить. Всё пропою, как мне сказывал, Старец святой Питирим!..

Песня заполнила всё пространство громадного, под высоченной крышей зала. Пели все — гости, цыгане, лакеи, но невероятной и явственной силой выделялся голос великого певца, не заглушаемый многоголосым хором.

Ресторанная жизнь, нежданным образом вдруг изменившая своё течение, вновь поплыла по своему разгульному руслу.

Печальный повод, который собрал за одним столом столь разных людей, как это часто бывает в российской жизни, отошёл на задний план, как бы сам собой забылся. Каждый говорил о своём, наболевшем.

Соедов, выпив ковш шипучего кваса, поведал о судебном процессе, который с ним затеяла некая генеральша по поводу «газетной клеветы о правах наследства». Распутин по просьбе Юсупова рассказал о покушении на него портнихи из Царицына Хеонии Кузьминичны Гусевой — двадцативосьмилетней уродливой бабёшки с гундосым голосом и опревшим носом.

— Вот сюда, — он показал рукой ниже пояса, — как всадит в меня нож. Боль ужасная, в глазах потемнело, я так и повалился снопом на землю. Крикнуть хочу — голос не идёт, сам как остолбенелый. Хиония, сифиличка подлая, причинное место поразить хотела, оскопить, а попала в мочевой пузырь. Уж сколько я мук принял, и сказать нет возможности! Слава Богу, поправился я, а нынче и последних болей не осталось.

Юсупов с притворным сочувствием вздохнул:

— Много ненавистников у вас, Григорий Ефимович! И в России, и за границей. Среди них есть люди весьма влиятельные и жестокие. Нельзя знать, что у них на уме. Может, вам и впрямь лучше в Сибирь на время уехать? Неровен час, враги вновь на вас недоброе замыслят.

Соколов подумал: «Юсупов для этого сюда пришёл, чтобы уговорить Распутина уехать в Сибирь? Здесь он всей знати как бельмо на глазу. Завидуют и ненавидят. Или ещё какая целя у Юсупова? Не понять».

Распутин отмахнулся:

— А кто будет в трудную минуту с Наследником? Не ты, Феля. От тебя прока мало, ты ещё сам не знаешь, что на свете самое главное.

— А что самое главное? — с ехидством спросил Юсупов.

— Главное — любовь к ближнему, желание служить ему. Бессмысленно, милый человек, любить себя. Чем меньше себя любишь, тем больше любят тебя другие.

— Ну, святой старец, у вас как раз врагов много! — азартно воскликнул Юсупов.

— Это знать ваша? Так, горстка малая. А ты прозревай в пространстве времени. Понял? Или объяснять надо. Кумекай, милый: жизнь не этим годом кончается. Новые времена настанут, новые люди на землю явятся. Вот и вспомнят дедушку Гришу, который и о них пёкся, и их любил. А ещё хотел, чтобы они в радости душевной жили, и внукам своим завещали. Я всех люблю.

Юсупов недоверчиво спросил:

— И врагов любите?

— Люблю? Пожалуй, не знаю! Только честно выражу, милый: я на врагов сердца не держу. Напротив, молюсь об их душевном и телесном здравии и всяческом благополучии. Давай, друг, лучше выпьем! И плохих советов мне впредь не давай, а то всерьёз обижусь.

— Нет, врагов всегда опасаться следует! — продолжал Юсупов. — Ведь умертвить, злодеи, могут.

На минуту-другую Распутин замолчал, сделался мрачным, о чём-то тяжело размышляя. Вдруг встряхнул копной волос, насильно улыбнулся.

— Нет, Господь не попустит! — Повернулся всем туловищем к Соколову: — А коли что, наш отчаянный граф придёт на помощь? Так, граф?

Соколов неопределённо сказал:

— Крепче Господней обороны нет!

— Это верно! — согласился Распутин. — Эх, хватит жуду на душу нагонять. Давай выпьем да развеселимся.

От вина, от загульной обстановки, от блудливых мыслей о Маше-блондинке по телу старца разлилось тепло, распирало веселье.

Любовная фантазия

Подошёл Судаков, изогнулся перед Распутиным:

— Букет от Циммера доставлен-с! Просыпаться, подлец, не хотел, магазин не отпирал. Пришлось стёкла в магазине бить — сразу выскочил, хе-хе, в одном исподнем.

Юсупов одобрил:

— Молодцы, так их, германцев, учить следует!

Судаков торопливо продолжил:

— Мы Циммеру стёкла оплатили, а то начал было кричать «караул» и обещал в участок заявить. Так что в счёт четыре с полтиной включим-с.

Юсупов строго произнёс:

— Участок?! Ни-ка-ких участков, пусть враги русской нации трепещут!

Судаков улыбнулся:

— Выяснилось, что он никакой не германец, а настоящий русский еврей! — И вновь повернулся к Распутину: — За букет, паразит, семьдесят три рубля вытянул.

— Покажь!

Судаков махнул рукой:

— Эй, номерной, тащи!

Подскочил лакей, руку на отлёте держит, разными сторонами букет показывает. Букет перевязан золотыми лентами и в бантах, сам громадный, а держать удобно. И амбре во все стороны распространяется — французским одеколоном, видать, для силы впечатления спрыснуты.

Распутин поглядел внимательно, втянул носом — доволен остался. Удовлетворённо выдохнул:

— За такие цветочки королева египетская полюбит! Судаков поспешил ввернуть:

— Григорий Ефимович, извольте созерцать — самой свежей изумительности! И чёрная роза-с — как приказывали. Очень красиво вышло! Так что впишем в счёт-с?

— Вписывай, лихоманки на тебя нет! И жди моей команды — передашь с комплиментами и от кого…

— Это вы, Григорий Ефимович, не сомневайтесь — всё по протоколу-с! — И побежал с букетом к сцене.

Юсупов усмехнулся:

— Говорят, эта самая Маша вовсе не цыганка. Будто её вывезли из какого-то борделя в Киеве.

Распутин махнул рукой:

— Врут, чтобы конкуренцию ослабить!

Соедов возразил:

— И мне кучер говорил, что девица бордельная! — он был предан Распутину, и ему было жаль кучу денег вышвыривать на какую-то шлюху. Тем более что деньги редко задерживались в руках старца. Он их тут же раздавал просителям, а сам порой ходил без рубля в кармане.

— Без сопливых разберусь! — прикрикнул на советчика Распутин.

Верёвочка моя

На ярко освещённую эстраду вновь вышел главный цыган — Николай Кириченко. Все головы — трезвые и не очень — повернулись к нему, жевать и разговаривать перестали. Все ждали представления девственницы Маши. Распутин подмигнул Шаляпину:

— Сегодня и я всем номер исполню!

Кириченко после необходимого предисловия выкрикнул:

— Несравненная Маша Журавлёва!

Из-за кулис, с ужимками и закатыванием глаз, показалась весьма смазливая и действительно юная девица. Однако физиономия её ясно носила отпечаток многих бурных приключений, а если чего мало было в ней, так это наивности и свежести. Бёдра девицы не по возрасту были хорошо развиты, как это бывает только у рожавших женщин, а объёмистые груди чудом держались в низком вырезе чёрного шёлкового платья, отделанного затейливыми кружевами. Голые пухлые руки девица кокетливо сложила возле сердца.

Распутин воспалённым от вожделения взором пожирал девицу.

— Ах, хороша, словно картина рисованная! — И вдруг, как с ним порой случалось, заговорил весьма поэтично: — Глазищи — что лазоревые озёра лесные и с поволокой печальной. Не девица, а тайна вожделенная! — Укоризненно посмотрел на Соедова: — А ты буровишь: «Из борделя»! Это не бордель, а красота настоящая, цыганская. Во всём мире слаще не найдётся. — Торопливо махнул рукой стоявшему возле стены метрдотелю: — Тащи цветы, скажи: «Григорий Ефимыч от своего размаха души подносит!» И во всеуслышание объяви: дескать, восхищён…

Лакей поспешил с подносом к эстраде.

Распутин повернулся к Юсупову:

— Ну, признайся, хороша?

Юсупов уморительно развёл руками:

— Хороша штучка!

Распутин продолжал восхищаться:

— Уж сколько красавиц я повидал — и певиц из театра, и цирковых наездниц, и простонародных, и самого изысканного высшего света. Даже немецких три экземпляра было — тощи они больно. А вот такую заманчивую вижу впервой.

Метрдотель потянулся к певице, так что фалды разъехались, и сказал в зал жирным голосом:

— От Григория Ефимовича-с, потому как произвели на него особое внимание и он с восхищением желает ближе познакомиться!

Девица приняла букет, прижала цветы к обширному бюсту и, загодя наученная старшим цыганом, отыскала взором столик Распутина. Она присела и послала воздушный поцелуй:

— Мерси!

Зал зашумел от восторга и зависти.

Распутин, вполне счастливый, самодовольно помахал рукой:

— Ради твоей красоты златые горы не пожалею.

Юсупов фыркнул носом, Соколов и Шаляпин улыбнулись, Соедов вытер платком порозовевшую лысину:

— С неземной страстью на вас, Григорий Ефимович, взирает!

Цыгане заиграли, Маша слабым голосочком, стараясь казаться игривой, завела:

Чернобровый парень летом На завалинке сидел. Вил верёвочку детина, Песню грустную он пел.

Слаженный хор мощно поддержал:

Вейся, вейся, не развейся, Верёвочка моя.

Распутин приказал лакею:

— Беги к старшему цыгану, пусть явится!

Торг

Кириченко, размахивая руками и задыхаясь от быстрой ходьбы, подкатил к столику:

— Чего изволите желать, Григорий Ефимович? Распутин, облизнув губы, горячо произнёс:

— Хочу с Машей поближе познакомиться.

— Сделать такое совсем просто…

— Познакомиться и повеселиться, — уточнил Распутин. — Я желаю с Машей устроить похороны русалки. — Подумал, решительно сказал: — Тебе, милый человек, триста рублей, нет, полтыщи заплачу. И девицу не обижу, потому как мне весьма показалась.

Кириченко стал изображать сомнение.

— Ох, дело это невероятное! Может, Григорий Ефимович, устроить аквариум в рояле? Зальем инструмент шампанским и живую рыбу выпустим. А пианиста посадим, так он на мокром инструменте «Амурские волны» сыграет. А? Чего лучше? Повеселимся от души…

Распутин заволновался:

— Не хочу аквариума! Хочу русалку во гробе…

Все было загодя решено: Маша с радостью согласилась исполнять роль умершей от любви русалки за пятьсот рублей и ещё, что в гроб накидают. Но тонкий знаток загульных сердец Кириченко старательно вёл свою партию:

— Григорий Ефимович, Маша ещё девушка не целованная, стыдливая. Ей совестно при всех неглижом в гробу находиться. Позвольте, святой отец, доставить вам радостное удовольствие — «Купание в шампанском»? Ванна у меня припрятана в посудомойке — для вас нарочно берегу. Зальём её французским редерером, первую цыганскую красавицу Свету Трещалину или, к примеру, Долорес Баткину лишим покровов. Можем их вместе в шампанское поместить, и пусть себе плескаются. Такое замечательное безобразие — первый сорт!

— Да не хочу этого! — застонал Распутин. Помолчал, почесал мясистый нос, решительно махнул рукой: — Ладно уж, ресторатора Судакова тоже озолочу.

Хотя главный цыган услыхал желанное, он ради форса ещё продолжал ломать комедию:

— Нет, похороны с Машей неверуятны.

— Отчего же так?

— Боюсь, девственница не согласится — срамно ей на большой публике без покровов. В ней застенчивость большая. Лучше бы тихо и мирно в отдельном кабинете… Тут, сударь, распоряжайтесь со всем размахом, никаких пределов не будет.

— В кабинете наглядности нет. Что за похороны тайком? Будем прощаться с Машей в зале — пусть все знают, каков Григорий Ефимович! А в кабинет это уж потом, для оживления покойницы и заключительного пассажа.

Ресторатор Судаков, внимательно наблюдавший за разворотом событий; поспешил вставить слово:

— Это оно конечно, да только полиция косо нынче на такое вольнодумство смотрит.

— С полицией договорюсь — не твоя, Судаков, забота. Тебе на новый фрак — где моя не пропадала — тысячу рублей жертвую. — Ткнул пальцем в грудь Кириченко: — Тебе за уговор и усердие, так и быть, семьсот целковых откажу.

Судаков удовлетворительно крякнул:

— Коли так, отдыхайте, Григорий Ефимович, себе в наслаждение-с! Для вас в нашем заведении никаких преград-с нету! Потому как вы человек заметный. — И отправился по своим делам.

Для радости всеобщей

Соколов и Шаляпин с трудом сдерживали смех, глядя на эту сцену. Юсупов, скривив чувственный рот, с холодным презрением уронил:

— И правильно, что гуляете, Григорий Ефимович! Деньги в гроб не положишь…

Распутин отозвался:

— А чего их, деньги-то, жалеть? Так, тлен…

Кириченко полюбопытствовал:

— А насчёт девицы как? Всё по уговоренному сделаете? Распутин хлопнул цыгана по плечу:

— Без сомнениев! Девицу закидаю купюрами так, что титек её видно не будет.

— Крупными?

Распутин даже обиделся:

— Что ж, медяки, что ли, сыпать станем? Чай, не на паперти. Мы себя уважаем. Меньше синеньких не будет, а то и красненькие тридцаточки вперемешку с сотенными катюшами полетят. Ничего не пожалею! Эх, цыган, нынче меня чёрт за ногу зацепил. Безобразия душа жаждет!

Кириченко сочувственно закивал:

— Хорошо, хорошо! Я распоряжусь, пусть лакеи гроб привезут. Только среди ночи не так-то просто, сразу не найдёшь.

— Спроси у Судакова, может, от прошлых разов остался?

Кириченко усмехнулся:

— Я ваши, Григорий Ефимович, намерения предвидел и про гроб у Судакова уже спрашивал. Он в подвал меня водил. Там после купца Бугрова, что из Нижнего, стоит, но для вашей солидности не подходит.

— Чего так, днище выломали?

— Днище на своём положенном месте, только гроб не совсем свежий.

— То есть?

— Весь запачканный. Когда гулял Бугров, так в русалку пирожными швыряли. Да и глазѐт[8] местами мыши погрызли.

— Ну да ладно, прикажи купить новый. И свечи, и траурные одежды, и цветы — всё по регламенту. — Полез в брючные карманы. — Вот, держи твои тысячу рублей — за усердие, а эта пачка на расходы.

— Траурную процессию прикажете заказывать?

— Обязательно! И чтоб плакальщицы непременно были.

— Тогда станем действовать через похоронное бюро Александрова — он отсюда ближе всего — у Тверской заставы, в доме нумер два, и ассортимент всегда обширный.

— Гроб-то бери самого ужасного колера… для пущего эффекту.

— Чёрный привезём! А что касательно плакальщиц, то у Александрова они восхитительные — голосистей и жалостливей во всём свете не сыскать. Как завоют, так жить противно делается, впору в петлю лезть. Только пока плакальщиц по домам объедут, пока чего — время требуется… Как бы публика не разъехалась…

— Радость, понимаешь, всеобщая нужна, да-с! А ты сделай объявление, тогда публика ждать захочет…

Кириченко побежал на эстраду, похлопал для привлечения внимания в ладоши, крикнул в зал:

— Нынче, ближе к утреннему времени, Григорий Ефимович устраивает необычное зрелище для всеобщего удовлетворения — русалкины похороны.

Зал с удовольствием воспринял новость. Раздались крики:

— Браво! Виват Распутину!

Григорий Ефимович всем приветственно помахал рукой.

* * *

Тем временем Кириченко удалился быстрым шагом за кулисы. Ему предстояло налаживать похороны и готовить Машу Журавлёву: тут выдержка большая требуется — живой во гроб возлечь, хотя за деньги чего не сделаешь!

Распутин взглянул на Соедова:

— Никола, скачи в гостиницу, у меня в нижнем ящике стола деньги лежат — пять толстых пачек. Вчера барыньки Гагарины пожертвования привезли. Вот и пойдут на пользу дела.

* * *

Колесо умопомрачительных развлечений весело закрутилось.

От «Яра» были посланы двое лакеев к Тверской заставе в «Павильон похоронных принадлежностей Алексея Давыдовича Александрова». Другая коляска помчалась к немцу Циммеру, который, как помнит читатель, оказался вовсе не немцем, за белыми гвоздиками и венками.

Машу уговаривать не пришлось. Она давно была в полной готовности и с радостью ждала прибыльного предприятия.

Слёзы Иоанна Васильевича

Где-то перед самым закрытием ресторана, около шести часов утра, всё было готово. Публика не расходилась и была весьма наэлектризована.

Распутин вместе с Судаковым суетился за кулисами этого замечательного зрелища.

Шаляпин стал прощаться с приятелями:

— Завтра, точнее — уже сегодня в полдень киносъёмки.

Соедов поддакнул:

— Да, газеты много пишут о ваших съёмках в «Псковитянке».

Соколов спросил:

— Сниматься интересно?

— Очень! Меня звал режиссер Дранков, но мой импресарио Резников создал собственное акционерное общество…

— И назвал его в честь учредителей «Шал-Рез»? — показал свою осведомлённость Соедов.

— Да, и пригласил фильму снимать Иванова-Гая, отчаянного балагура и лихого гармониста. Я играю Иоанна Васильевича. Снимаем эпизод, полный психологизма: грозный царь сидит у шатра и держит на ладони птенца. Зритель должен понимать: вот малая пташка может взмахнуть крылами и унестись в поднебесье, а царь навсегда, словно цепью, прикован к своему трону. Я сам так растрогался, что слёзы на глазах заблестели. А этот горе-режиссер выговаривает мне: «Фёдор Иванович, сцена эта должна длиться двадцать семь метров, а у вас вышло сорок семь — в кино это скучно». — Шаляпин сердито сверкнул глазами: — Каково? Шаляпин уже стал скучен!

— И что дальше, Федя? — спросил подошедший Распутин.

— Сорвал усы и бороду, швырнул всё это в лицо Гаю. Дурак, да и только!

Соколов вспомнил свою конногвардейскую молодость, спросил:

— Фёдор Иванович, я видел в синематографе любопытную картину: ты верхом скачешь, что тебе заправский казак! Где это ты научился?

Шаляпин рассмеялся:

— А я и не умею скакать верхом!

— А как же в картине? Сам видел — ты крупным планом и несёшься стрелой!

— Аполлинарий Николаевич, я ведь тебе говорю: не умею, но если понадобилось, то и скакал. — В голосе прозвучала гордость. — Я ведь актёр! Надо уметь себя убедить: «Можешь!» И войти в образ…

Соколов запомнил эту фразу. Придёт день, и он воспользуется прекрасным уроком певца.

Шаляпин пожал руку Соколову, остальным поклонился.

— Ну, желаю вам приятно закончить ужин и воскресить русалку, — улыбнулся и заспешил прочь.

Вынос тела

И вот главный плакальщик — сухой, как щепка, пожилой мужик в чёрном фраке — дал знак цыганам:

— Музыку!

Цыгане, едва не умирая со смеху, завели нечто похоронное.

Входные двери распахнулись на обе створки.

Показалась погребальная процессия.

Распутин, обняв за плечи Юсупова, похохатывал ему в лицо:

— Глянь, бабы-плакальщицы цветы на ковёр бросают! Это, милый человек, всё по ритуалу. Смотри, смотри — крышку внесли, а вот и гроб пошёл.

Шестеро рослых траурных мужиков во фраках — один к одному, с белыми гвоздиками в петлицах — несли на плечах роскошный дубовый гроб. В гробу на пуховой перине лежала голая пышнотелая блондинка — якобы цыганка Маша Журавлёва. Она скрестила пухлые руки с короткими пальцами под грудями, каждая фунтов на пять. На рыхлом животе утопал пупок. Ногти на ногах были покрашены розовым. Волосы на лобке тщательно выбриты.

Особо эффектное действие произвели плакальщицы. Количеством полдюжины, они завывали противными голосами, от которых стыла кровь, испускали дикие, раздирающие душу крики, лили слёзы — каждая не меньше литра, и при этом ещё швыряли под ноги процессии цветы.

— Закатилось солнышко ясное, ночь кругом настала тёмная… Да на кого же ты, Маша, покинула нас, горемычных, горемычных-неприкаянных! Никто теперь не споёт нам твоих песен, никто улыбкой белозубой не порадует, детишек не нарожает…

Казалось, что плакальщицы тронулись умом и от горя совершенно собою не владеют.

Но едва они окончили номер, как совершенно спокойно, переговариваясь о чём-то житейском, отправились к фуршетному столику, где выпили водки под сёмгу.

* * *

Тем временем вынесли громадный венок. На чёрной муаровой ленте славянской вязью золотом было выведено: «Маше от Григория Ефимовича».

На сцене заиграли на скрипках, а цыганский хор затянул на своём языке что-то грустное.

Если до этого момента, глядя на нагую красавицу, у гуляющих было настроение игривое, то теперь, поддавшись похоронной обстановке, многие роняли слёзы.

Соколов за спиной услыхал всхлипывающие звуки. Он повернулся и увидал метрдотеля Фоку Спиридоновича. Тот горько, совершенно искренне рыдал, подрагивая жирным пузом, на котором не сходилась ливрея.

Соколов спросил:

— А ты, Фока, чего? Девицу жалко?

Сквозь слёзы Фока ответил:

— Девица — тьфу! Деньги жалко…

Оскорбление действием

Машу протащили через весь зал и поставили возле сцены на нарочно приготовленный стол.

Теперь представление дошло до высшей точки, началось прощание. Оно состояло из поливания и присыпания.

Соедов помахал цыганам кулаком:

— Чавелы, играйте «Со святыми упокой»! И погромче, деньги вам вперёд уплачены.

Цыгане заиграли и запели.

В длинную очередь по три-четыре человека подходили прощающиеся. Они принимали у лакеев откупоренные бутылки (которые Распутину были вписаны в счёт), поливали девицу шампанским и сверху бросали на тело ассигнации.

Возле гроба распоряжался Распутин. Он строго следил за порядком:

— Зачем, обалдуй, шампанское на лицо покойной льёшь? Коли на твою морду бутылку опорожнить, чай, захлебнёшься? А ты, плешивый, куда пальцем промеж ног норовишь? Уважение имей к девственнице. Придешь домой, к своей супружнице хоть головой заберись в курчавый мех. Эй, с погонами, лучше ассигнациями присыпь — вот так, это душеспасительней. Сотельную не пожалел? Хороший ты всё-таки человек, давай тебя поцелую! — Склонился к гробу, с театральной печалью простонал: — И как же я без тебя буду, Маруся? И на кого, сердечная, меня оставила? — Аккуратно салфеткой вытер девушке лицо, сменил тон на игривый: — А ты красивая! — И присосался к устам. — Ох, оживлю сегодня тебя, стены закачаются…

Теперь почти весь зал сгрудился возле гроба, всем было лестно поглядеть на такое зрелище и на самого Распутина.

Тот повернулся к Юсупову:

— Феля, милый человек, отчего же ты себе отказываешь, не прощаешься? Я вижу: весь горишь! Сам был молодым, страсти кипели, да и теперь ещё малость бурлят. Иди сюда, — потянул за руку упиравшегося Юсупова. Гаркнул на наседавших: — Куда, борода твоя лопатой, прёшься? Чуть покойную не перевернул. Ай-ай-ай, грех с вами, блудниками, право! В землю на сажень смотришь, а всё голую девицу за лядвии цепляешь. Стыд, да и только! Отступи, дай моему другу князю попрощаться. — Ладонью нажал на затылок Юсупова. — Ну, не задерживай, много вас тут желающих, целуй да в сторону. А что не кладёшь? Деньги жалко? Эх, бережливые вы, аристократы, только всё равно без портков ходите. Давай я за тебя положу.

Юсупов достал портмоне, выкатил оттуда рубль или два, бросил в гроб. Затем, не в силах скрыть отвращения, склонился над гробом, чмокнул воздух и хотел отойти. Однако это дезертирство заметил Распутин. Он дал Юсупову тычка под ребра и гневно прошипел:

— Ты что срамишься? Дожили — последнее «прости» сказать не умеем. И ещё скупердяйничаешь, денежку жалеешь? Сам ведь в гробу распростёртым и бездыханным лежать будешь. Только никто над тобой, паршивцем, не заплачет, слезу горькую не уронит. — Уцепился длинными сильными пальцами за шею Юсупова, строго приказал: — Феля, целуй ейные уста крепко! А я — гляди! — за тебя на пупок красненькую кладу. Так что гуляй на всю тридцатку, не отказывай себе!

Юсупов собрался с духом, склонился над гробом, но едва коснулся губ лежащей в гробу, как «покойная» выкинула что-то этакое, отчего Юсупов с визгом отскочил в сторону, фальцетом вскрикнул:

— Она… она безобразничает! — и стал отплевываться, платочком утирая розовый рот. «Покойница», не выдержав роли, задёргалась дебелым телом, затрясла могучими грудями кормившей женщины — с крупными сосцами, зашлась хохотом.

Сзади напирали и напирали, к гробу подходили новые любопытные: поливали, посыпали, норовили ущипнуть за нескромное место.

Веселье продолжалось. Распутин крикнул:

— Хватит! Повеселились, и будя… Подымай усопшую русалку наверх, в кабинет. Буду её оживлять. Эй, халдеи, тащи в ложу шампанское и смолку отбивай — помянем всем миром.

И первым легко побежал наверх.

Скоро Распутин появился в верхней ложе. Внизу, под ним, за столиками сидели гости, горячо обсуждая развлечение с русалкой. Распутин ухарски свистнул:

— Фьють! Эй, потоп вселенский начался, рты, православные, ширше разевайте, всем глотки залью! — И, размахивая влево и вправо бутылкой, Распутин начал орошать гостей шампанским.

Публика, спасаясь от пенящихся струй, соскакивала с мест, роняя кресла, разбегалась. Один стол даже перевернули. Дамы визжали, и все хохотали.

Было очень весело, особенно самому Григорию Ефимовичу, который реготал на весь зал.

Лакей его известил:

— Русалку занесли в кабинетец-с!

Распутин деловито потёр ладони:

— Пойду оживлять!

* * *

Юсупов, задержавшийся в проходе, в последний раз бросил на Распутина взгляд, полный презрения и ненависти. И это не укрылось от внимательного взгляда Соколова.

Юсупов сквозь зубы с ненавистью выдавил:

— Как эту мразь Государь терпит?

Соколов услыхал, многозначительно ответил:

— До поры до времени Государь многое терпит.

Юсупов заспешил к выходу. На улице его ожидал шофёр в роскошном авто — чудо техники за четыре тысячи рублей. Это был американский шестицилиндровый «студебекер» с электрическим стартёром.

Ровно во столько же обошёлся Распутину загул в «Яре», не считая очередного газетного скандала, полицейского протокола и гнева государева.

* * *

Соколов вспрыгнул на проезжавшую мимо пролётку:

— Гони на Тверской бульвар!

Весеннее солнце уже успело подняться на горизонте, осветило золото церковных маковок и разноцветные крыши. Дорога шла мимо прочных, построенных для удобной и счастливой жизни особнячков из красного обожжённого кирпича, крестьянских изб с дымами печных труб и мычащими коровами, мимо вековых сосен, закрывавших полнеба.

Приехав на службу, Соколов первым делом позвонил в Петроград Джунковскому, попросил:

— Владимир Фёдорович, сделай одолжение, прикажи Мартынову отпустить Зинаиду Дитрих по подписке о невыезде. Она дала ценные показания, да и я прилично напугал, она уже решила, что простилась с жизнью.

Джунковский пророкотал:

— Коли просишь, то прикажу. Позови к аппарату Мартынова.

* * *

Соколов лично отправился в Лефортовскую тюрьму, поднялся на второй этаж. На дверях камеры было написано: «92»

Зинаида вновь плакала — теперь слезами радости:

— Молю Бога, чтобы иметь случай отблагодарить вас, Аполлинарий Николаевич!

Соколов с добродушной улыбкой отвечал:

— Если сажать всех, кто закон нарушил, то и стеречь заключённых будет некому: в камерах окажутся все, включая тюремную стражу. А марки подарю вам, как обещал.

* * *

Отто Дитрих, после истории с его сейфом, откуда супруга Зинаида черпала секретные документы, тяжело заболел. В июне 1915 года его отвезли на Ваганьковское кладбище.

Зинаида, как и обещал ей Соколов, получила от сыщика подборку филателистических редкостей. Но сыщик сделал ей и более ценный подарок: через своего могущественного приятеля Джунковского замял её дело, уберег от суда.

В свой час Зинаида отблагодарит Соколова.

На другое утро, едва Соколов заглянул в кабинет начальника охранки, Мартынов резво выскочил из-за стола, затряс его руку.

— Получил из столицы телеграмму: министр приказывает откомандировать вас в распоряжение Центрального управления контрразведки. И приказал срочно, нынче же, отправиться в Петроград. — Внимательно посмотрел на гения сыска, с задней мыслью произнёс: — Зачем — не спрашиваю.

Соколов надежды не оправдал, не ответил, промолчал.

Начальник московской охранки продолжал:

— Сердце моё скорбит, так больно прощаться с вами.

Соколов усмехнулся:

— Судя по твоей плутовской физиономии, особого огорчения ты, Александр Павлович, не испытываешь! Какие утешительные новости по поводу полковника Гершау? Его отловили?

— Увы, увы!

— А ведь агентура предупреждала!

Мартынов поморщился:

— Да знаете ли вы, граф, что я подобные предупреждения получаю мешками! А теперь этот Гершау как сквозь землю провалился.

— Вряд ли под землю, землетрясений в Москве давно не наблюдается. Если не обнаружим Гершау, то это может больно ударить по твоей карьере, Александр Павлович.

Мартынов молчал, лишь снова выпустил тяжёлый вздох.

— Счастливо оставаться! — Соколов пожал руку этого недурного, но мало способного человека, явно забравшегося в чужое служебное кресло. В российской действительности такое, к сожалению, случается довольно часто.

Соколов сбежал вниз по лестнице, по-мальчишечьи перепрыгивая через ступеньки. Оказавшись за порогом, широко и счастливо улыбнулся: он любил опасные приключения.

Тайные помыслы

В Петрограде Соколов прямо с вокзала отправился к Джунковскому, доложил:

— Юсупов, явно под воздействием своего отца, откровенно призывает к погрому иностранцев, проживающих в Москве.

— Погром нельзя допустить. Бесчинства толпы пойдут лишь на пользу врагам — внешним и внутренним.

— Зато вызовут радость у черни!

— Ради этого погром и затевается. Юсупов-старший гонится за дешёвой популярностью…

— И сломает себе шею!

Джунковский очень недолюбливал этого выскочку. Он сказал:

— Ведь нет даже приказа о назначении Юсупова главнокомандующим Москвы, приказ лишь ожидается. Но этот деятель уже спешит наломать дров… А Государь благоволит ему. И вообще это неразумно — в Москве создавать двоевластие. Конечно, Адрианов как градоначальник слаб, но тогда надо заменить его, а не сажать над ним другого администратора.

Соколов согласился:

— Адрианов уже сейчас подавлен богатством и знатностью Юсупова. Он почти наверняка обратится в человека «что прикажете»!

Джунковский сердито сказал:

— Сегодня же позвоню в Москву Адрианову. Пусть усилит меры по охране видных иностранцев. — Черкнул что-то в памятной книге. Поднял глаза на Соколова: — И другое мне крайне любопытно: зачем Юсупов-младший ищет дружбу с Распутиным?

— Понять это невозможно! Юсупов с трудом пытается скрыть ненависть к Распутину, но всячески себя сдерживает, терпит выходки старца.

Джунковский задумчиво постучал карандашом по столу, с расстановкой повторил:

— Что этот хлыщ хочет от Гришки?

— Распутин, по сути дела, неглупый и добрый человек.

И он, разумеется, видит неприязнь Феликса, но именно в силу своей доброжелательности от себя не отталкивает.

— У меня этот Распутин вот где сидит, — Джунковский провел ребром ладони по горлу. — Устроил вынос в гробу голой девицы! Я получил целую гору сводок о его очередных безобразиях в «Яре», да и газеты вновь обрушились на царскую семью. Обычные клише: обвиняют Николая Александровича в попустительстве Распутину, а Государыню и вовсе в нечистоплотных отношениях с этим животным.

Соколов стал защищать Распутина:

— Но ведь это всё ложь!

— И я знаю, что ложь. Но пока Распутин крутится возле Государя, это будет бросать на монархию тень. Придётся ещё раз доложить Николаю Александровичу…

* * *

Пройдёт не так уж много времени, и Государь под давлением обстоятельств отречётся от престола. Тут же будет создана Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, которая начнёт унизительную процедуру — допрос «столпов самодержавия». (Среди сотрудников комиссии будет — увы! — поэт Александр Блок.)

Последний царский министр внутренних дел Александр Протопопов покажет этой ЧК, что очередной скандал Распутина «стал поводом для Джунковского».

Суконный язык протокола гласит, что «Джунковский, пользуясь правом непосредственных докладов по штабу и Высочайшим проездом Государя, воспользовавшись полученными из Москвы сведениями о недостойном в опьянении поведении Распутина в ресторане «Яръ», докладывал о том Государю в связи с общей характеристикой. Это, как мне говорил сам Распутин, вызвало сильный на него гнев Государя; но Распутин в своё оправдание говорил, что он, как и все люди, — грешник, а не святой. По словам Распутина, Государь после этого его долго не пускал к себе на глаза, и поэтому Распутин до конца своей жизни не мог слышать или спокойно говорить о генерале Джунковском».

Минет ещё несколько месяцев, и другая ЧК, большевистская, в январе 1918 года расстреляет 51-летнего Протопопова.

Любовь к путешествиям

Соколов готовился к нелегальному забросу во вражеский тыл — в Нижнюю Австрию.

Он тщательно изучил то, что позже профессионалы станут называть «легендой». Соколов представлялся обедневшим швейцарским бароном, немцем по национальности Э̀вертом фон Вестгофом, владельцем оптовой торговли винами в нейтральном Берне.

В курортное местечко Глогнитц, где проживала фрейлина-шпионка Васильчикова, он прибудет якобы по делам торговли. Цель операции — проникнуть к фрейлине и заставить её прекратить свою вредную деятельность, более не засылать в Россию компрометирующих предложений о сепаратном мире. Тем более что неведомыми путями союзники тут же, ещё до получения писем в Петрограде, узнают об их содержании.

Дело крайне осложнялось тем, что Государь запретил прибегать к ликвидации шпионки. (Государь был против, ибо с женщинами не воюет и уважает отца фрейлины, директора Эрмитажа!)

* * *

Соколов ещё раз был принят Государём. Встреча произошла в Александровском дворце Царского Села. Государь развернул на столе карту военных действий, объяснял:

— Я дал указание генштабу разработать ваш маршрут. Вы, граф, бывали в Нижней Австрии?

— Да, Ваше Величество, приходилось посещать Земмеринг — он в двух с половиной часах езды от Вены. И ещё проезжал те места, путешествуя из Вены в Венецию.

Государь несколько оживился.

— Очень хорошо! Стало быть, вы знаете небольшое курортное местечко Глогнитц, — Государь показал на карте. — Смотрите, Аполлинарий Николаевич, это рядом с Земмерингом. Прелестнейшее горное местечко, с очаровательными видами, с великолепной природой.

Соколов улыбнулся:

— Ваше Величество, я не очень уверен, что в нынешнем состоянии сумею по достоинству оценить прелести тамошнего ландшафта. Но главное другое: я, повторяю, готов выполнить, Государь, любой ваш приказ.

Государь медленно прошёлся вдоль длинного стола, напряжённо о чём-то размышляя. Затем поднял на Соколова небесно-голубые глаза.

— В нашем распоряжении два варианта. Вы встречаетесь с фрейлиной Васильчиковой, объясняете пагубность её якобы миротворческой миссии, которую она узурпировала. Объясните, что никогда, повторяю — ни-ког-да на сепаратный мир не пойду. Это бесчестно по отношению к союзникам. Так что добейтесь, чтобы Васильчикова писем сюда не писала. Но, Аполлинарий Николаевич, — Государь долго смотрел в глаза сыщика, — самый лучший вариант — заманить фрейлину в Россию. Можете от моего имени гарантировать ей полную безопасность. Но надо помнить — это женщина. Стало быть, успех этого дела во многом будет зависеть от вашего обаяния.

Соколов не сдержал улыбки, переспросил:

— Стало быть, Государь, вы приказываете эту фрейлину обаять и вытащить за собой в Россию?

Государь серьёзно отвечал:

— Это было бы очень хорошо. Только в таком деле я приказывать не могу. Но я, Аполлинарий Николаевич, очень этого желаю.

Соколов щёлкнул каблуками:

— Сделаю все от меня зависящее, Ваше Императорское Величество, дабы обаять и заманить!

И вдруг, огласив пространство счастливым криком: «Дядя Соколов приехал!» — в кабинет влетел наследник.

Соколов поднял его выше головы, враз потеплевшим голосом сказал:

— Пусть перед вами, Алексей Николаевич, откроются широкие просторы жизни!

Соколов очень любил этого прекрасного мальчугана.

…Беседа продолжалась ещё минут десять. Наконец, Государь пожал руку гению сыска, и тот на казённом авто отправился в Петроград, где его ждал люкс в «Астории».

Опасное задание

Соколов самым энергичным образом вживался в легенду.

Он полторы недели провёл в германской семье, которая прежде много лет жила в Берне. Гений сыска восстанавливал чистоту произношения, усваивал бытовую лексику, жаргонные обороты. Кроме того, штудировал конституцию Швейцарии, основы законодательства и даже особенности национальной кухни.

В конце концов, он мог рассказать, что Берн получил своё название от слова Bern — медведь, якобы убитого при основании города. И что этот славный город является административным центром Швейцарии и местонахождением Федерального совета, назвать наиболее видных представителей правительства, узнать их на фото.

Соколов часами мог живописать о географических прелестях якобы любимого Берна, о том, что тот лежит на извилистых холмах над быстрой ледяной рекой Аар, низвергающейся с ледниковых гор Бернского Оберлянда. И очень красивы мосты, переброшенные через Аар. Они соединяют старый город с новым. Но самый потрясающий мост — грандиозный Корнгаусбрюке, вытянувшийся на триста пятьдесят пять метров. Недалеко от другого моста, Нидеккбрюке, находится медвежатник, в котором, согласно древней традиции, всегда должны содержаться медведи.

Соколов готов был рассказать о гостиницах Берна: о фешенебельных «Бельвю» и «Швейцергоф», о второразрядных, но дешёвых «Беренгоф» и «Франс», о том, что любой извозчик везёт из конца в конец за восемьдесят сантимов, а если взять на час, то обойдется в два франка, и о многом другом.

Это была сумасшедшая работа, и Соколову порой казалось, что проще в одиночку сразиться с вражеской ротой, чем за столь короткий срок освоить столько премудростей.

Гений сыска получил необходимые инструкции, документы, швейцарские франки, германские марки и австровенгерские гульдены. Паспорт Соколову вручили промежуточный и «железный». Специалист сразу понял: сей документ был полностью, включая фото, настоящим и рассчитан лишь для заброса в самою Швейцарию.

В Берне Соколова ждал уже постоянный «полужелезный» паспорт — настоящий, но с заменённой фотографией, с необходимыми печатями и штампами. Здесь сыщик должен был запастись и всем остальным, что работало на его легенду.

* * *

Среди тех, кто готовил Соколова для заброса во вражеский лагерь, был и товарищ министра Джунковского. Этот старый, проверенный друг пригласил гения сыска к себе на службу, влез в громадный сейф, достал изящную, с богатой отделкой коробку. Протянул приятелю:

— Сей предмет мы конфисковали у банкира Шрёделя, оказавшегося шпионом. Возьми, это всегда пригодится. В случае провала можно использовать для подкупа. Или, к примеру, презентовать от имени Государя фрейлине Васильчиковой. Пусть тешит себя мыслью, что Николай Александрович хорошо к ней относится. Лишь бы вытянуть её в Россию.

Соколов открыл коробку — в глазах зарябило: многотысячное колье «от Карла Фаберже» составляли чудовищные бриллианты.

* * *

На другой день Соколов утренним поездом отбыл в старую столицу. Он попрощался с крошечным сыном и красавицей Мари.

Сыщик вышел из дому. Весенняя ночь чёрным бездонным шатром опрокинулась над землей. Было тихо, пустынно, одиноко.

Его путь лежал в Австрию.

Усердно роясь в архиве, я так и не обнаружил подробной росписи маршрута гения сыска во враждебную Австрию. Впрочем, достоверно известен последний отрезок этого маршрута. Так, в досье А. Н. Соколова, среди разного рода документов, отчётов и рапортов, приложен железнодорожный билет поезда Вена — Венеция. Он стоил 47 австрийских марок и прокомпостирован 17 апреля 1915 года.

Билет был оплачен до курортного городишка Глогнитц, что в тридцати пяти километрах от Земмеринга.

Так что в эту гористую страну, преодолев пятнадцать туннелей и шестнадцать виадуков, венский двенадцатичасовой поезд прибыл без десяти два пополудни.

Противно лязгнув буферами, поезд остановился. На перрон легко спрыгнул высоченный красавец с мужественным лицом. Казалось, это был герой, пришедший из легендарных времён Тангейзера[9]  и Вольфрама[10] .

Два носильщика несли за героем жёлтый кожаный чемодан и два тяжеленных, прочно сбитых деревянных ящика.

Прибывший имел выправку военного и остановился в единственной гостинице с гордым названием «Адлер».

Гость предъявил паспорт подданного Швейцарии. Портье, пожилой многолетний штатный сотрудник тайной полиции, боявшийся отставки по возрасту, служил ревностно.

Он со старческой скрупулёзностью изучил документ печати, сличил с подлинником фотографию.

Из паспорта явствовало, что гость — барон Э̀верт фон Вестгоф, что его постоянное место жительства — город Берн, королевства Швейцарии. Профессия — торговец винами.

Портье с дежурной улыбкой на тонких фиолетовых устах произнёс:

— Вот, господин фон Вестгоф, возьмите гостевую книгу. Сделайте одолжение, напишите ваше имя, звание и цель вашего визита…

Атлет густым голосом отвечал:

— Поиски оптовых покупателей виноградных вин — вот моя цель, — и размашистым почерком занёс это в изрядно потрёпанную книгу, в которой были ещё довоенные записи.

Бывалый портье сразу отметил: «Живёт в Берне, а произношение берлинское. Что так?» Вдруг вспомнил, оживился:

— У меня, господин фон Вестгоф, приятная новость. Сейчас у нас гостят ваши соотечественники, супруги Каппеле — Урс и Хильде. Они, едва появились, сразу спросили: «Среди постояльцев нет путешественников из Швейцарии?» Тогда я им ответил: «Нет!» Теперь скажу: «Да!»

Соколов изобразил такую мину, будто в Национальном банке выиграл по вкладу миллион франков. Воскликнул:

— Такая радость — встретить на чужбине земляков!

Портье заглянул в гостевую книгу, сказал:

— Они из Вевѐ.

Соколов с удовольствием произнёс:

— Прекрасный город! Он расположен в кантоне Во. Какое там живописное озеро Леман, его глубина…

Ах, не в этом дело! Где, где мои дорогие соотечественники? Сейчас же жажду видеть их, прижать к груди!

— В пятом номере, это на первом этаже. Ну-с, господин фон Вестгоф, а теперь поселим вас. Желаете занять люкс?

Гость вздохнул:

— Не те времена! Мне надо что-нибудь скромнее, пусть даже без ванной, но желательно с душем.

— Гостиница почти пуста, можно выбирать любой номер. Позвольте, фон Вестгоф, проводить вас в угловой на первом этаже. Вид там неважный — окно упирается в стену соседнего здания, но зато с душем.

— Большое спасибо, я не очень требователен! Позвольте презентовать вам бутылочку «Рейнской жемчужины». Это тонкое марочное вино, идеальное для десерта.

— Очень тронут, господин фон Вестгоф, не знаю, как благодарить вас! — Хлопнул себя по лысине. — Ах, вспомнил, на втором этаже освободился очень удобный и недорогой двухкомнатный номер с душем и балконом. Вид самый замечательный — на горную цепь! — Крикнул коридорному: — Эй, Альфред, отнеси поклажу в седьмой…

Соколов улыбнулся:

— Спасибо, а я загляну в пятый номер! Хочу обнять земляков…

* * *

Соколов устремился к горячо любимым швейцарцам. В полуоткрытую дверь через мгновение понеслись звуки, говорившие о радостной встречи:

— Вы, господа, из Вевѐ? Не может быть! Самый живописный город на всём свете! Какие виды открываются на Савойские Альпы и Дан-дю-Мидѝ!

Дан-дю-Мидѝ

Чистый воздух, хорошая вода, покой, тишина — идиллическое место для отдыха. Ах, мои милые, вы помните, как воспел Вевѐ Жан Жак Руссо̀ в «Новой Элоѝзе»? Кто такой Руссо̀?

Нет, это не итальянский тенор, а покойный французский писатель. А Шильо̀нский замок стоит?

Шильо̀нский замок.

Его воспел Байрон, а заодно и узника, который там когда-то сидел. А я по делам сюда приехал. Мы сегодня ужинаем вместе? Вы уезжаете? Сейчас? Ах, какая жалость… А то поговорили бы о литературе. Счастья вам, а я пойду устраиваться в номере.

* * *

Согласно инструкции, портье, тут же тыча перо в чернильницу, заполнил регистрационный и весьма секретный бланк, где приводил паспортные данные нового постояльца. В разделе «комментарии» портье старательно вывел: «Документы не вызывают подозрений, но впечатление субъект производит странное: он слишком породист и важен, чтобы лично заниматься распространением своего винного товара. Произношение берлинское, манеры властные, аристократические. Услыхав о соотечественниках, проживающих в гостинице, очень обрадовался, тут же встретился с ними, обменялся впечатлениями. Говорили про какого-то мёртвого француза (фамилию я не разобрал)».

Про бутылку вина портье не упомянул.

Запечатав донесение в конверт, он убрал его в сейф. Донесение следовало вручить начальнику местного отдела тайной полиции Александру Вейнгарту, который ежедневно посещал гостиницу.

Роковое совпадение

Только тот, кто нюхал порох закордонной работы, кто попадал агентом на чужую землю, знает, какое страшное напряжение давит ежесекундно. Причём операции, связанные с настоящим риском, далеко не всегда влекут наибольшую опасность, ибо можно заблаговременно определить действительную степень провала и принять необходимые меры предосторожности.

Главная трудность — не знаешь, откуда ждать неприятностей. Разведчика может сгубить не только собственный неверный шаг, но и несчастный случай.

Когда в Петрограде разрабатывали детали секретной миссии Соколова, то старались предугадать различные обстоятельства, с которыми он может столкнуться во время операции.

Но одно дело — ловить карманников на Сухарёвском рынке, другое — вступить в единоборство с контрразведкой могущественного и враждебного государства.

Сухарёвский рынок

Десятки коварных западней и неожиданностей поджидают разведчика на чужой земле, в чуждой обстановке, грозят смертельной опасностью.

Увы, невероятное совпадение, чреватое печальными последствиями, уже ждало гения сыска.

* * *

Мои читатели, возможно, помнят, что Соколов был в давних приятельских отношениях со знаменитым криминалистом из Дрездена Альбертом Вейнгартом. (1851–1914) — известный учёный-криминалист и практик, основоположник криминалистической тактики. Работал судебным следователем. Являлся членом судебной палаты в Дрездене, председателем земельного суда Баутцена, председателем земельного суда Дрездена. Осн. труды: «Уголовная тактика: руководство к расследованию преступлений» (1912).

В канун войны, в 1912 году в петербургском издательстве «Вестник полиции» по предложению Соколова был напечатан серьёзный труд Вейнгарта, не потерявший своего значения и десятилетия спустя, — «Уголовная тактика. Руководство к расследованию преступлений».

У Вейнгарта был брат — Александр, тоже криминалист, служивший в военной контрразведке. И так получилось, что служба Вейнгарта-младшего проходила как раз в захолустном Глогнитце. И это случайное совпадение, совпадение почти невероятное, волею судьбы могло стать роковым для Соколова.

Дело в том, что с началом военных действий Александр Вейнгарт был вызван генералом фон Лауницом, начальником отдела германского министерства внутренних дел. Александр мог получить назначение куда угодно — на фронт, на передовую, в один из сотен городов или селений. Но он его получил именно туда, где теперь находился интерес российского монарха и с недавних пор гения сыска Соколова.

Впрочем, здесь следует кое-что пояснить.

Оперативная необходимость

Генерал фон Лауниц был опытным дипломатом, специальностью которого была Россия. Он регулярно посещал эту страну, часто бывал в Петербурге. Тут он общался с банкирами прогерманской ориентации, снабжал их необходимыми инструкциями, собирал различные оперативные сведения, направлял деятельность германской агентуры.

В 1911 году случилось нечто такое, что могло поставить большой жирный крест на его карьере: фон Лауниц словно юноша влюбился в юную красавицу из России — Веру Аркадьевну, происходившую из совершенно неприличной семьи. Её отец был то ли полотёром, то ли горьким пьяницей. Вера, как и вся семья полотёра, жила в страшной бедности. Правда, каким-то образом ей удалось все же закончить все семь классов гимназии, а главное — пробиться в круг приятельниц Распутина.

Германский аристократ, казалось, потерял голову. Он обратился к своему начальству с просьбой: «Разрешить с этой дамой супружеский брак!»

Ответ был неожиданным и счастливым: сам министр на рапорте начертал: «Позволить!» Подразумевалось, что эта девица через своего приятеля — влиятельного Распутина сумеет оказывать разведке различные услуги.

И мудрый министр не ошибся…

* * *

Вере Аркадьевне не понравился Берлин. Она ворчала: — Господи, такой серости у нас и в Бердичеве не сыщешь! Придумали, генштаб в самом центре города поставили — тьфу, вояки хреновы! Хочу домой…

Влюблённый супруг вздыхал, но отпускал свою красавицу в Россию. Он размышлял: «Эти русские всегда скучают на чужбине. Если буду запрещать ездить в Россию, то может совсем сбежать от меня, а так — вернётся. Да и у меня всегда есть формальный повод — навестить Петербург, чтобы увидать жену, а заодно сделать свои дела!»

И германский разведчик назидательно говорил:

— Вера, ты можешь навестить свою старую родину, но помни: твой дом теперь тут, на Фридрихштрассе.

Фридрихштрассе

Ты здесь королева, всё к твои услугам — наш большой дом, слуги, лучшие магазины…

Вера Аркадьевна целовала мужа в большой розовый нос и говорила:

— Ты очень хороший, я тебя люблю!

И она почти всё время проводила в Петербурге. Удобно было даже то, что их дом располагался недалеко от вокзала, поезда с которого шли в Петербург без пересадки.

Генерал фон Лауниц именно через свою неукротимую супругу (которую он обожал и побаивался, особенно её изящной, но простонародно тяжёлой руки) вышел на могущественного связями Григория Распутина. Тот, в силу влюбчивого характера, втрескался по уши в юную красавицу. Она вовсю флиртовала со старцем и обратилась с просьбой: кое-кого пристроить на тёплые местечки. И Григорий Ефимович отказать не смог, просьбу выполнил.

Так две фигуры генерала фон Лауница заняли важные посты в военном министерстве.

Генерал был щедро награждён.

Вера Аркадьевна отличалась необузданным характером, бурным темпераментом, славянской размашистостью натуры и исключительной предприимчивостью. Именно эти качества бросили её сначала в объятия гения сыска графа Соколова, а потом сделали важной осведомительницей российской контрразведки. Ей было наплевать: Германия, Россия. То, что зовётся патриотизмом, Веру Аркадьевну не волновало. Но она страстно любила Соколова и лишь по этой причине верно служила России.

И даже когда германским службам становились известны случаи, мягко говоря, легкомысленного поведения супруги генерала фон Лауница, как, к примеру, её амурные похождения с российским сыщиком графом Соколовым, то эти контакты были названы санкционированными и всё это списывалось на «оперативную необходимость».

* * *

Сейф мужа Вера Аркадьевна открывала с такой же лёгкостью, как, скажем, свою шкатулку с драгоценностями. Содержание секретных документов перекочевывало в соответствующее ведомство на хладных брегах Невы.

И сам фон Лауниц в разговорах с супругой порой бывал очень откровенным. Так, однажды, лежа в её объятиях, он с весёлым смехом сказал:

— Моя крошка, ты помнишь на новогоднем бале в Петербурге, в Зимнем дворце рядом с тобой сидел лысый полковник, его зовут Генрих Гершау?

Вера Аркадьевна зевнула, сонно промурлыкала:

— Не, не помню! Ты меня нынче всю замучил. Давай спать…

Супруг не унимался:

— Да подожди, послушай! Этот Гершау у московского губернатора служит. Ну и у меня числится осведомителем уже лет пять.

Сон тут же отлетел от Веры Аркадьевны. Она ещё прежде из разговоров с мужем знала фамилию этого предателя и даже сообщила о нём Соколову. Теперь она стала внимательно слушать, не перебивая, как учил гений сыска.

Супруг продолжал:

— С ним случился настоящий анекдот, ха-ха! Он, как всегда, притащил домой секретные документы, стал для меня переснимать на фото, а тут супруга Эмилия его застукала. Он взял и утопил её в колодце, ха-ха! А в доме поселил жену Отто Дитриха, ты его отлично помнишь: он на бега ходил и все смеялись, что он всегда проигрывается. И Гершау едва не сцапала русская контрразведка. Еле убежал. Но теперь действует под фамилией Николаев, нелегально пересекает линию фронта, стал ловким связником с германскими агентами, таскает информацию. Правда, смешно?

Вера Аркадьевна не ответила, сделав вид, что спит. Она рассуждала: «Гершау-Николаев? Надо ещё раз сообщить об этом Соколову. Когда русские его заметут, мой Лауниц не должен подозревать меня», — и она засопела ещё громче.

Важное задание

Вернемся к Вейнгарту-младшему.

После встречи с генералом фон Лауницем Александр Вейнгарт получил назначение — он был заброшен в глухую австрийскую провинцию Глогнитц. Здесь царила ничем не нарушаемая тишина, здесь не стреляли из пушек и можно было за казённый счёт вести курортную жизнь — и это хорошо.

Но тут нельзя было сделать карьеру, ибо даже обыкновенные туристы с началом войны совершенно перевелись. Что касалось шпионов, то тут им и вовсе делать было нечего: вершины гор и лесные озёра — это вам не авиационные заводы Юнкерса с их замечательными секретами. И это было плохо, ибо Александр всегда мечтал о карьере.

Вейнгарт получил ответственное, хотя и нехитрое задание: под видом охраны вести гласное и непрерывное наблюдение за домом фрейлины российской царицы Марии Васильчиковой, урождённой графини Олсуфьевой. Ещё в 1906 году она приобрела в Глогнитце виллу Кляйн Вартенштейн. Начало войны застало фрейлину именно на этой роскошной вилле.

Мария Александровна Васильчикова (крайняя справа) на уроке рисования с Великой княгиней Елизаветой Федоровной, 1880-е гг.

В отличие от других российских подданных, которых или бросили в тюрьмы, или интернировали, Васильчикову не тронули. Она продолжала сохранять почти полную свободу: могла прогуливаться по окрестностям, разговаривать по телефону, переписываться, принимать гостей.

Но во время прогулок Васильчикову обязательно сопровождал, пусть и на почтительном расстоянии, кто-нибудь из охранников-филёров. Письма Васильчиковой вскрывались, фотографировались, и эти копии отправлялись в Берлин. Что касается гостей русской графини, то это были одни и те же лица весьма ограниченного круга, представлявшие знать Глогнитца: начальник местной полиции с супругой, семья почтмейстера, портниха, семья учителя гимназии, длинноволосый поэт из Земмеринга.

Эти гости были людьми известными вдоль и поперёк.

Иногда наезжали из Берлина или Вены (кто их разберёт!) важные, знавшие себе цену мужчины — как правило, по двое. Они были в строгих костюмах, в шляпах и с тросточками. Мужчины держались прямо, говорили на чистом немецком языке, совали в нос охраннику удостоверения австро-германской полиции и проводили у Васильчиковой несколько часов.

И если вдруг в это время забегала к фрейлине какая-нибудь жена почтмейстера, чтобы обсудить модель нового платья, или залетала другая птаха, они к хозяйке не допускались. Им объясняли:

— Графиня нездорова, никого не принимает!

* * *

По этим и некоторым другим признакам умный Вейнгарт догадывался, что русская фрейлина связана с австро-германскими секретными службами. И по этой причине старался обходиться с ней как можно вежливей и не докучать режимными строгостями.

Так шло до марта 1915 года.

И тут вдруг Вейнгарта вызвали в Берлин. Фон Лауниц, подтянутый, блестевший свежевыбритой лысиной, генеральскими погонами и моноклем в глазу, наставлял:

— Сейчас произошли некоторые события, в которые я не имею возможности и нужды вас посвящать, герр Вейнгарт. К русской фрейлине нынче могут испытать острый интерес спецслужбы враждебной России или её союзников. Вы, герр Вейнгарт, обязаны оградить фрейлину от всякого вредного воздействия. Вы должны усилить контроль.

Вейнгарт счёл необходимым спросить:

— Простите, господин генерал, как изменится режим госпожи Васильчиковой? Снова не выпускать её за территорию виллы, как это было с началом войны?

— Нет, пусть прогуливается, но под вашим гласным контролем. Объясните: «Мы — ваша охрана!» Как и прежде, фрейлине вовсе не возбраняется пользоваться телефоном, переписываться, принимать гостей, но лишь нам известных. И ещё она не должна самовольно покидать Глогнитц. Ни в коем не нарушайте экстерриториальность границ её виллы. Фрейлина очень болезненно относится к этому.

— В каких пределах я могу применить силу?

— В любых разумных, но повторяю, вы должны стараться действовать как можно вежливей. К русской фрейлине благоволят и фон Ягов, и сам Император Вильгельм.

(1863–1935) — немецкий государственный деятель и дипломат. Статс-секретарь министерства иностранных дел Германии Вильгельм II (1859–1941)

И запомните, мой милый, — генерал приблизил свою надушенную лысину к лицу Вейнгарта, взглянул на него холодными бесцветными глазами и тихо, но внушительно процедил сквозь зубы: — Если на госпожу Васильчикову будет совершено покушение или какой другой произойдёт эксцес, не рассчитывайте, что я отправлю вас на передовую. Вы просто лишитесь головы — без всякого следствия и суда. Вы меня поняли?

Александру не хотелось лишаться этого важного для жизни органа. Он бодро ответил, вытягиваясь в струнку: — Так точно, господин генерал!

Фон Лауниц вдруг сменил тон на дружеский, растянул рот в улыбке и даже протянул для пожатия холодную узкую кисть:

— Я усилю охрану, командирую вам шесть проверенных офицеров. Денежное довольствие с апреля увеличиваю в полтора раза. Успехов!

* * *

Вернувшись в Глогнитц, Александр Вейнгарт старался изо всех сил.

Возле ворот виллы он поставил полицейскую будку, в которой сменялись сотрудники секретной службы. Вейнгарт не только свыкся со своей службой, но стал в ней находить особую прелесть.

Он пристально наблюдал за каждым прибывавшим в эту курортную глухомань. А поскольку незнакомцев почти не бывало — война, не до прогулок по горам, — за проверку личности красавца атлета Вестгофа начальник местного отделения секретной службы уцепился с особым усердием. Лучшего повода для составления хоть какого-то рапорта в Берлин не придумать. Пусть там знают о ревности к службе Вейнгарта!

Тайный досмотр

Приняв душ, новый постоялец «Адлера», перепрыгивая через ступеньки, сбежал по лестнице вниз в ресторан. Здесь, почти в пустом зале, он под пристальными взглядами бездельничавшего лакея проглотил зелёный салат под майонезом, съел несколько маслин и шпротин с крошечным кусочком хлеба, дистрофичную телячью котлетку и выпил чашку бульона с гренками и куриным яйцом синеватого цвета.

Опытный глаз метрдотеля заметил: клиент явно остался голоден, но больше ничего заказывать не стал. Метрдотель одобрительно подумал: «Какой разумный человек — не тратит лишние деньги на еду и выпивку».

После обеда, не заходя в свой номер, барон фон Вестгоф отправился осматривать достопримечательности и живописные окрестности.

С достопримечательностями в Глогнитце было скудно — лишь действующий костёл да бесконечное число часовен с деревянными и гипсовыми скульптурами Святой Мадонны.

Гостю, видимо, весьма понравилась вилла Кляйн Вартенштайн. Он два раза прошёл мимо её высоченного каменного забора, из-за которого выглядывали верхушки пихты.

Возле закрытых ворот стояла будка стражника с небольшим застеклённым окошком и похожая на большой ящик. Тут же торчал и сам страж — крепкий мужик призывного возраста с длинными, переходящими в баки усами, одетый в полувоенную одежду, в прочных ботинках и гетрах. Он сосал сигарету, заправленную в мундштук, и с откровенным любопытством разглядывал высоченного атлета-красавца, для чего-то забрёдшего в эту первобытную дикость.

На этом осмотр достопримечательностей закончился. Зато сколько хватало зрения — до перламутрово-опалового горизонта, где клонилось к закату солнце и где находился земной рай — Венеция, виднелись горы, заросшие дубами, елью, пихтами, буками. Кое-где, переливаясь в розовом закате, серебряными струями падали водопады. Они разбивались белыми, клокочущими бурунами, но за дальностью расстояния их шум не доносился. На высочайших утёсах сказочно темнели древние замки — источённые временем и полуразрушенные былыми баталиями. Жалостно надрывалась в кустах какая-то птаха, но и она замолкла. Во всём этом горном царстве повисла небывалая тишина.

От этой волшебной красоты, созданной Богом, счастливо щемило в груди и веяло умиротворяющим покоем. Хотелось дышать полной грудью, наслаждаться этой патриархальной прелестью и не рисковать настоящей ценностью — жизнью.

Война, разразившаяся над миром, здесь казалась страшной и глупой выдумкой злых людей.

Но кому-кому, а новоиспечённому барону фон Вестгофу было известно, что нынче покой может только присниться.

Обыск

Пока любознательный торговец винами с восторгом взирал на окрестности, Вейнгарт с двумя помощниками провёл литерное мероприятие — негласный обыск.

Агенты тщательно осмотрели вещи: плащ, в котором обнаружили завалявшийся билет на бернский трамвай, адресованное в Берн на имя барона фон Вестгофа помятое письмо какой-то Моники из Стокгольма, в котором она клялась в вечной любви, сотни две швейцарских франков, немецкие марки, австро-венгерские гульдены и кроны.

С особым интересом агенты вскрыли деревянные ящики. В них агенты обнаружили бутылки с вином и соответствующие каталоги. И это бы не вызвало подозрений: торговцы даже в годы войны не забывают о своих прибылях. Если бы...

На столике в тонкой бронзовой рамке сентиментальный гость поставил фотографическую карточку, сделанную, судя по отпечатку на паспарту, в Берне в ателье Платтена, что на Мюнстер-Платформ. На фото Вестгоф и красавица блондинка сидели на диванчике, которые ставят в ателье, на фоне нарисованного пруда с лебедями. На обороте было написано: «Гляди на это фото и вспоминай оригинал. Люби меня, Курт, как я тебя! Вечно твоя, Моника. Берн, 1914 год».

Внимание Вейнгарта привлекла не эта женщина, а рослый красавец с правильными чертами лица, густыми усами и дерзким взглядом.

— Это и есть барон Вестгоф? — удивился Вейнгарт. — Где я видел этого господина? — Вейнгарт задумчиво почесал подборок. — Ведь определённо видел я этого красавчика, но где? В Берне я никогда не был. Очень любопытно!

Ещё и ещё вглядывался Вейнгарт в фото. Так и не вспомнив, вздохнул и дал команду:

— Уходим!

Наивно полагая, что не оставили следов своего посещения, агенты покинули номер.

В седьмом часу новый постоялец явился в ресторан и заказал себе чисто немецкий ужин: два яйца всмятку и стакан кефира с кусочком белого хлеба.

Старый метрдотель самолично обслужил гостя. И тут случилось нечто, навсегда оставшееся для метрдотеля неразрешимой загадкой.

Когда постоялец выскабливал ложечкой из нержавеющей стали второе яйцо, к его столику вдруг подошёл содержатель гостиницы господин Бирхоф. Он держал в руках замшелую бутылку вина зеленоватого цвета, завёрнутую в нижней части салфеткой. Он любезно улыбнулся и сказал:

— Господин фон Вестгоф, позвольте представиться — я владелец «Адлера» Курт Бирхоф. Вы посетитель особый, сотый в этом трудном, — глубоко вздохнул, — военном году. Позвольте угостить вас за счёт гостиницы прекрасным коллекционным вином «Айсвайн» урожая семьдесят первого года.

Гость поднял бровь, с интересом посмотрел на Бирхофа.

— Ваша щедрость поразительна! — В других условиях он не преминул бы сказать: «подозрительна». — Буду рад выпить вместе с вами.

Бирхоф самолично откупорил бутылку, разлил янтарную жидкость. Гость осторожно приблизил бокал к лицу, пообонял аромат и выпил.

Бирхоф с нескрываемым любопытством смотрел на гостя: что он скажет?

Вестгоф уверенно произнёс:

— Тот, кто продал вам, Курт, это вино как «Айсвайн», ввёл вас заблуждение…

— То есть?! — На плутовской физиономии Бирхофа было написано изумление.

— «Айсвайн» изготавливается из ягод переспелого винограда, специально замороженных.

— С какой целью?

— При заморозке отделяется вода, что придаёт особую сладость и крепость вину. Такое вино может храниться и сто, и двести лет. Оно густое, аромат его непередаваем.

— А что же в этой бутылке?

— Это марочное, неплохое вино типа «Кабинет», с низким содержанием алкоголя, без добавления сахара. «Кабинет» изготовляют из полностью поспевших ягод анонимных плантаций. Объяснять надо?

— Если не затруднит…

— Это когда владельцы мелких виноградников продают свой товар крупному производителю, а тот всё это смешивает в кучу. Срок хранения «Кабинета» не превышает пятнадцати лет. И простите, дорогой Курт, это вино ни по качеству, ни по цене не идёт ни в какое сравнение с «Айсвайном». Его одна бутылка ценится выше нескольких ящиков «Кабинета».

Бирхоф с нескрываемым восхищением пожал собеседнику руку.

— Вы настоящий знаток германских вин! Позвольте, барон, я вас угощу настоящим марочным «Ауслезе». — Кивнул метрдотелю, с интересом наблюдавшему эту сцену, и тот моментально исчез.

Гость рассмеялся:

— Вы, Курт, решили следовать завету великого Гёте? Тот прекрасно сказал:

Откупорили «Ауслезе», разлили, выпили два-три бокала.

Гость почмокал губами:

— Прекрасный напиток, благородный. Изготовляют из полностью созревшего винограда позднего сбора. При этом с лозы выбирают лишь уже забродившие ягоды. Такое вино может храниться полвека. Про̀зит! Сегодня я непременно угощу вас теми сортами, которыми сам торгую. Понравится — стану вашим постоянным поставщиком. По самым низким ценам… Ваше здоровье, Курт!

Выпили ещё по два бокала.

Захмелевший Бирхоф глядел на собеседника с любовью.

— И ваше здоровье, дорогой барон! Хотите анекдот, который я слыхал ещё от деда? Знаете, мой дорогой, почему называется «портвейн»? Потому что давят виноград, пока он не дойдет до портов. А если продолжать давить дольше, то получится херес. Ха-ха!

Сердечные излияния

В тот вечер было выпито много, рассказано немало анекдотов и историй. Зал совершенно опустел, метрдотель был отправлен домой.

Бирхоф, расслабленный выпивкой, задушевно произнёс:

— Вы, милый, понятия не имеете, почему я не иду домой?

— Почему? — Собеседник принял заинтересованный вид.

— Я ведь до сорока пяти лет оставался холостяком. Всё норовил капитал сколотить. Нельзя же, простите, с голым задом семью заводить — так только глупцы отъявленные поступают. И вот когда стал вполне обеспеченным, через свою венскую тетку познакомился с девятнадцатилетней фрейлейн, бедной сиротой. Блондинка, глаза голубые, обширный бюст и прочее — что ещё надо для счастливой жизни? Думал: «Бесприданница? Это даже хорошо. Будет своё место знать, благодарность помнить».

— Сыграли свадьбу?

— Самую пышную. Я накупил молодой супруге платьев, необходимые украшения. Да-с! — На глазу Бирхофа заблестела слеза. — И вскоре выяснилось, что у невесты-ангела дьявольский характер. Оказалась истинной мегерой: во всё вмешивается, командует, по любому поводу имеет своё мнение — всегда противоположное моему. Одним словом — деспот в юбке. К тому же никудышная хозяйка, неряха. Горничная не успевает за ней убирать. — Поднял бокал. — За… за… За то, чтобы обрести мне покой, и не только на том свете.

Выпили. Гость молчал. Бирхоф продолжил:

— И ещё пополз слух: загуляла-де моя супруга с необтёсанным приказчиком из галантерейной лавки. Поверьте, это полное ничтожество, но он её ровесник. А я кажусь супруге старым, непривлекательным. И развестись не могу: у нас двое мальчиков. Не оставлять же их без матери! — Горько вздохнул. — Не любит она меня.

Гость умиротворяюще произнёс:

— Тем хуже для неё. У женщин часто бывает дурной вкус.

— Но не вам, Э̀верт, жаловаться на этот вкус. Вы — красавец…

— У порога вашей гостиницы я видел собаку. Она скорее побежит за безродным, уличным кобелём, нежели пойдёт за мной. Каждый ищет себе подобного. Истина старая.

Этот пример, словно взятый из жизни, пришёлся по душе несчастному Бирхофу. В порыве чувств он выскочил из-за стола, обнял гостя:

— Как прекрасно сказано! Именно — за грязным, бездомным кобелём! Её приказчик и есть этот кобель…

Гость ободряюще улыбнулся:

— Верю, что всё наладится в вашей жизни, дорогой мой! Вы далеко не стары, уважаемы, весьма зажиточны, у вас приятная внешность, замечательный ум. Много женщин мечтают иметь такого солидного, обстоятельного мужа.

Бирхоф благодарно сказал:

— Спасибо за добрые слова, милый Э̀верт! Где тут найдёшь, в нашей глуши, невесту? Одни и те же постные физиономии, тьфу!

Соколов ловко подвел беседу к интересовавшему его вопросу.

— Можно, можно найти милую даму. Да вот, слыхал, у вас здесь каким-то случаем живёт русская принцесса. Так?

— Нет, это не принцесса. Это фрейлина русской царицы, графиня Мария Васильчикова. Ещё лет десять назад облюбовала у нас виллу. Очень богатая и… аппетитная. Но этот орешек не по моим зубам.

Гость воскликнул:

— Вы, дорогой Курт, любое женское сердце покорите. Пьём за ваш душевный покой и за блестящее будущее. Про̀зит!

— Спасибо, спасибо! Но вам, Э̀верт, это сделать гораздо проще.

— Увы, у меня есть невеста из Стокгольма, зовут Моника. Впрочем, невеста ещё не жена. Однако к этой фрейлине, говорят, нет хода никому.

— Это верно!

— Что так? Ревнивый муж?

— Мужа нет, Э̀верт, а только возле ворот постоянно стоят охранники и никого не пускают.

— А вы, Курт, перемахните через забор. Или найдите какую-нибудь лазейку.

— Ну, куда мне, и лазеек никаких нет, да и что скажу, когда увижу?

— Прихватите с собой пару бутылок хорошего вина, клянитесь, что поражены её внешностью, полной великолепной женской таинственности, поцелуйте сначала ручку, потом ножку — дело пойдёт.

Бирхоф замахал руками:

— Нет, это… стыдно, да и с какой стати я полезу графине ноги целовать? Она знатная, богатая, а я кто? Ноль!

И хозяин гостиницы вновь сделался печальным.

Деловые планы

Выпили ещё по бокалу, закусили сыром.

Гость мечтательно протянул:

— Э-эх, хотел бы я с такой барышней дружбу свести! Уж я такую охмурил бы обязательно. А потом бы сделал предложение. Сыграли бы свадьбу, тем временем окончилась бы война. Люди истосковались по хорошей жизни. Им выпить настоящего вина хочется, душу согреть, с друзьями и родственниками посидеть. А где можно купить хорошее вино? Только в роскошных, но всем доступным магазинах «Барон Э̀верт фон Вестгоф и Курт Бирхоф». Мы бы такие магазины во всех европейских столицах открыли, деньги так и потекли бы рекой. Вы, Курт, весьма бы делу способствовали: вы, мой друг, такой сведущий в делах, такой ухватистый!

Бирхоф согласно кивнул головой:

— Верно, верно… Мысли у вас, Э̀верт, просто замечательные. Но вам хорошо, вы холостой. А у меня промашка вышла. Жениться надо с умом, на богатой. Что толку от бедной сироты? Любовь — дело эфемерное, это как роса под лучами жаркого солнца — в любой миг испариться может. А капитал — это фундамент жизни!

Гость согласно кивал головой:

— Вы правы, дорогой Курт! Вот почему моя мечта — богатая невеста! А то теперь что у меня? Всего лишь винный погребок в Берне, и самому приходится с этими ящиками таскаться. И эта треклятая война нас с вами вдребезги разорила. Ну, ещё по бокалу…

Бирхоф с откровенным восхищением глядел на гостя:

— У вас есть настоящий размах, Э̀верт! Гляжу на вас и вспоминаю старинную пословицу: «Шайзе вирт гольд!»[11]

Вы очень мне нравитесь. Вы умеете слушать, умеете понимать душу ближнего. Мне в этом городишке и двумя словами перекинуться не с кем. Вы деловой человек, и вы сказали правильно — война меня разорила. Скажите, Э̀верт, где лежат мои доходы?

— В карманах путешественников.

— Верно! Но мои путешественники теперь или в окопах вшей кормят, или по своим щелям спасаются в тылу. В «Адлере» тридцать пять номеров, я должен содержать горничных, истопника, водопроводчика. А ресторан? Вы много видели сегодня посетителей? Нет, вы почти никого не видели. А повара и официантов содержи, провизию закупай. Да ещё деньги за аренду участка плати. Полный ужас! Какой дурак начал эту войну? Хорошо, что сейчас шесть унтер-офицеров поселились, охраняют русскую графиню. Второй месяц у меня живут. А то хоть плачь!

Соколов поднялся из-за стола:

— Сейчас я принесу две бутылочки…

«Солнечные часы»

Вскоре гений сыска вернулся. Он поставил на стойку бара тёмно-зелёную бутылку. Бирхоф выпучил глаза:

— «Солнечные часы» урожая 1879 года! Невероятно! В Вене за такое можно получить все триста гульденов. Но у нас только один стоящий покупатель — фрейлина Васильчикова. Но она, как все женщины, в коллекционных винах ничего не смыслит. Думаю, дорогой Э̀верт, вы с неё больше сотни не получите.

Соколов, выходя из шпионской роли, с надменностью русского барина важно бросил:

— Это вино мы пьём с вами, мой друг!

Бирхоф задохнулся от волнения:

— Ах, щедрость небывалая! Вот что значит кровь благородная. Господин барон, эту бутылку следует отворить осторожно. — Крикнул: — Эй, Фриц!

Прибежал бармен — мордатый, брыластый парень с жидким пушком под носом. Обернул бутылку белоснежной салфеткой и, не колыхнув, дабы не взболтать осадок, вытянул осторожно пробку, разлил по двум бокалам.

Бирхоф засунул нос в бокал, долго втягивал аромат, заводил глаза, сладостно улыбнулся:

— Барон, за вашу удачную коммерцию! — Почмокал губами: — Элитное и очень дорогое полусладкое вино. Спасибо богам, посылающим нам, смертным, подобное наслаждение! Выпьем и забудем все наши горести…

* * *

После того как выпили «Солнечные часы» и в придачу мозельского, Бирхоф стал считать собутыльника лучшим другом. Его потянуло в откровенность. Бирхоф оглянулся на дверь и таинственно, пониженным голосом — как любят говорить люди под хмельком — произнёс:

— Боже, сколько на свете наивных людей! Когда вы, милый Э̀верт, появились у нас, — наклонился ещё больше, задышал в ухо, — кое-кто не поверил, что вы — винный торговец. Нынче помешаны на шпионах. Ведь с этим дурацким, тьфу, фальсификатом, «Айсвайном», меня заставили к вам прийти.

— Не верю!

— Клянусь честью, именно так! Устроили для вас, так сказать, экзамен. Если бы усомнились, что вы знаток вин, то тут же арестовали, и, кто знает, — Бирхоф весело рассмеялся, — может, сразу — пиф-паф! — расстреляли бы. Война — человеческая жизнь дешевле стакана кислого тафельвайна[12] .

Гость состроил недоуменное лицо:

— Это кто ж такой недоверчивый?

— Прошу, об этом не спрашивайте! Это государственная тайна. Впрочем, вам, так сказать, по дружбе сообщу. У нас всеми шпионскими делами занимается Александр Вейнгарт. Вот его брат, который служит в Дрездене, говорят очень с большим весом, он тоже сыщик. Впрочем, это ерунда. Да-с, давайте потолкуем о другом. Анекдот про двух пьяниц знаете? Только сначала выпьем за дружбу. У вас, Э̀верт, замечательное мозельское. Заказываю десять ящиков ординарного и пять марочного!

Соколов вставил слово:

— Для вас, мой друг, специальная скидка!

— Большое спасибо! Ещё по бокалу — за нашу дружбу. — Выпили. — Стало быть, идут два пьяницы, шатаются… Сделают шаг вперёд и тут же два назад. Один говорит: «Курт, куда мы прёмся? Так нам никогда не дойти!» Курт отвечает: «Не знаю как ты, а я уже возле своего дома». Ха-ха-ха!

— Очень остроумно! — поддержал Соколов. — Отвечу и вам анекдотом. В деревне жил девяностолетний старик — жуткий пьяница и бабник.

На лице Бирхофа расплылась счастливая улыбка.

— В девяносто — бабник?

— Да, Курт, именно так. Окрестные жители завидуют такому счастью. Отправились к старику. Спрашивают: «Дед, как тебе удаётся сохранять в себе такие молодые привычки?» Тот отвечает: «Эх, сынки, секрет в том, что обязательно раз в месяц я причиняю своему организму жуткие испытания». Удивились соседи: «Какие испытания?» — «В тот день я не пью и с женщинами не ложусь. Страшные муки!»

Бирхоф хохотал до седьмого пота. Казалось, что он утомился и уже успокоился, но он повторял:

— «Жуткие испытания!..» — и вновь заливался неудержимым смехом.

Бирхоф выпил вина и глубоко задумался. Вдруг поднял повеселевший взор на гостя:

— Я всё соображаю: как вас познакомить с русской фрейлиной?

Соколов прищурил глаз, с опаской смотрел на собеседника:

— Надо ли? А если на меня прикажет кобелей спустить?

— Она собак не держит.

Бирхоф надолго задумался. Вдруг счастливо улыбнулся, вскрикнул:

— Придумал! У фрейлины служит моя племянница — милая девушка, из хорошей австрийской семьи, прежде жила в Вене. После начала войны перебралась ко мне — у нас, согласитесь, тут тихо. Я порой помогаю ей советами. Именно я в свой час надоумил её попросить работу у русской фрейлины. И та приняла её на службу — камерѝсткой[13] . Я утром отыщу Герду, познакомлю вас с ней. И вы под видом моего родственника попробуете пройти на виллу Кляйн Вартенштайн. А уж там всё от вас, Э̀верт, будет зависеть. Хорошая мысль?

Гость изобразил колебание:

— И не знаю, право, как тут быть! Мне, конечно, хотелось бы вино поставлять этой богатой даме.

Бирхоф от восторга хлопнул гостя по плечу:

— Вот-вот, и вино тоже! Не робейте, смелый ландскнѐхт пятерых робких стоит. Пьём за нашу дружбу… И хочу сделать вам, Э̀верт, подарок: вы платите за двухместный номер, а занимаете люкс. Всё равно уже второй год пустует. Умеете играть на пианино?

— Скорее да, чем нет.

— Пойдёмте, ваши вещи сейчас же перенесут, а вы мне сыграете «Фрейлейн Герду». Помните мотивчик: тра-ля-ля, ля-ля, ля-ля?.. У меня душа замирает, когда слышу эту превосходную песню.

К счастью, Соколов знал эту сентиментальную немецкую дребедень. Он сел за пианино и, малость перевирая слова, исполнил песенку про красавицу Герду, которая страстно любила парня, а того взяли на войну, где пуля пробила ему горячее сердце. С той поры льёт горькие слёзы безутешная красавица Герда. Она навсегда сохранит верность убитому другу, останется печальной и одинокой.

Слёзы откровенно лил чувствительный и сильно нетрезвый Бирхоф.

Очаровательная Герда

Соколов проснулся в люксе от стука в дверь. Он вскочил, на голое тело накинул халат и распахнул дверь.

В номер вошёл улыбающийся Бирхоф. Он за руку держал очаровательную голубоглазую девицу лет двадцати. Её необыкновенно густые светло-каштановые волосы волнами падали на плечи, большие серые глаза с острым любопытством и даже восторгом взирали на атлета-красавца.

Соколов подошёл почти вплотную, помог снять бархатное пальто. Он почувствовал лёгкий, дразнящий запах чисто вымытого девичьего тела.

Бирхоф весело рассмеялся:

— Играйте, Э̀верт, «Фрейлейн Герду», ибо я привел именно её.

— С удовольствием! Только позвольте мне одеться. — Обратился к Герде: — Вчера ваш дядюшка сказал мне о вас, но я решил, что увижу что-то провинциально-простенькое: пухлый ротик и пуговички-глазки. Но теперь с удовольствием отмечаю: ошибся! Передо мной настоящая королева красоты. Как писал великий Гёте: «И даже утро золотое соперничать не может с ней!»

Герда кокетливо улыбнулась:

— Полно, сударь, смеяться над несчастной девушкой! Среди этих диких гор и самой впору одичать. Здесь хорошо пожить путешественником неделю-другую, но прозябать годами… Брр! Какая уж тут «королева»! — Повернулась к Бирхофу: — Дядюшка, вы разбудили меня, я не успела позавтракать. Если вы не хотите, чтобы я умерла с голода, прикажите, пусть сюда еду принесут. — И снова к гостю: — Я очень люблю рябчиков, хорошо прожаренных в сметане, таких, знаете, розовых, с тонкой, подсоленной корочкой.

— И с хорошим вином?

— Конечно! Здесь люди живут среди виноградников, и вино, кажется, начинают пить одновременно с материнским молоком. — Весело рассмеялась, словно серебряный колокольчик зазвенел. — Господин фон Вестгоф, пока вы будете переодеваться, позвольте мне поиграть на рояле?

— Сделайте одолжение, только зовите, пожалуйста, меня просто Э̀верт! В вашем репертуаре, разумеется, Моцарт?

Герда сделала вид, что чуточку обиделась:

— Что ж тут смешного? Я обожаю пьесы великого Моцарта. Люблю оперы и симфонии Вѐбера. Высоко ценю Гу̀става Ма̀лера, жаль, что он столь рано умер.

(Гу̀став Ма̀лер 1860–1911 — знаменитый в своё время австрийский композитор, оперный и симфонический дирижёр).

Бирхоф воскликнул:

— А ведь господин Ма̀лер останавливался когда-то в моей гостинице, вот в этом люксе жил, свою музыку играл на этом рояле. Жаль знаменитого композитора…

— Зато он не дожил до этой ужасной войны! — вставила Герда.

Соколов согласился:

— Это великая удача — умереть вовремя…

Герда сморщила носик:

— Зачем мы говорим об ужасном?

— Вы не дали, фрейлейн, закончить мне мысль: это великая удача и радость вовремя умереть от любви к вам!

Герда, ласково глядя на атлета-красавца, рассмеялась:

— Но вам, Э̀верт, такой исход не грозит. Вы умрёте не от любви, а от ненависти к врагам. — Она села за рояль, шумно стукнула тяжёлой крышкой, вздохнула и заиграла вдруг что-то из Чайковского. Взглянула в лицо Соколова, повторила: — Погибните от ненависти к врагам. Это красиво — героическая смерть во имя фатерланда.

Соколов удивлённо поднял бровь:

— Вы замечательно играете!

— Я училась в Венской консерватории, и профессора говорили (произнесла басом): «У вас, Герда, редкие способности». Графиня Васильчикова ежедневно просит меня играть, она часами может слушать «Времена года» Чайковского.

Герда играла вдохновенно. Весь дом наполнился чистыми, поэтическими звуками.

Соколов отправился переодеваться, а Бирхоф понёсся в столовую — заказывать завтрак.

Нечаянная радость

Бирхоф, чувствуя себя лишним, заблаговременно удалился — после вчерашнего возлияния у него болела голова.

Они позавтракали в люксе вдвоем.

На минуту возникла неловкая пауза. Её разрешил Соколов. Он взял руку Герды, погладил её и, глядя в серые, полные ожидания любви глаза, произнёс:

— Как прекрасна наша жизнь нечаянными радостями! Я ехал сюда без всякого желания, тем более без надежды на такую встречу. И вдруг… Нет, это невероятно! Откуда в этой, пусть и прелестной, глухомани такая царственная красавица? Жест, походка, движение, язык — во всём чувствуется порода, аристократизм. Кто ваши родители?

Герда рассмеялась:

— Вы, Э̀верт, всё преувеличиваете. Моя мама пианистка, а отец — офицер кайзеровской армии, погиб ещё в первом году (1901) во время учений. Просто вы чуть-чуть влюбились в меня. Признайтесь, я сказала правду?

Соколов отрицательно помотал головой:

— Никак нет! Вы, Герда, ошибаетесь.

У Герды вытянулось лицо, а обольститель браво продолжал:

— Я влюбился не чуть-чуть, а по-настоящему. И ещё сделаю признание: все свои годы я жил предчувствием этой встречи.

Она снова заглянула ему в лицо, и её глаза светились любовным светом:

— А вот в это я верю! Ибо совершенно такое же ощущение и у меня: я всегда знала, что встречу вас. Это очень удивительно, но я много раз во сне видела ваше лицо, слышала ваш голос. — Вновь вздохнула. — И я готова умереть от горя, ибо знаю: мы очень скоро расстанемся — и навсегда. Я буду жить очень долго. И все годы стану тосковать, вспоминать ваши большие руки, сегодняшнюю встречу, мысленно слышать ваш голос с берлинским произношением. Такое произношение бывает у иностранцев, хорошо освоивших немецкий язык.

У Соколова не дрогнул ни один мускул.

Она поднялась, легко сказала:

— Я пошла в ванную комнату!

Соколов услышал шум льющейся воды. Он закрыл изнутри замок.

Она вошла улыбающаяся, с капельками воды на волосах, с янтарным цветом тела, с крепкими сосцами грудей и темнеющим лобком.

* * *

Вдруг Герда вскочила с постели:

— В двенадцать часов хозяйка пьёт утренний кофе, а я должна вслух читать ей свежие газеты.

Она стала торопливо застёгивать крючки.

— Ты не забудешь предупредить охрану, что я принесу хозяйке образцы вин?

— Я лучше попрошу хозяйку, чтобы она приказала пропустить вас, Э̀верт. Уверена, что уговорю её, она меня любит. Я ведь у неё не то камеристка, не то доверенная подруга. — Посмотрела в глаза Соколова. — А вы меня любите?

— Очень! — вполне искренне отвечал русский красавец.

Он всегда говорил, что уважающий себя мужчина должен уметь руководить своими чувствами. Сейчас он её любил страстно.

— Если это правда, очень прошу, не обольщайте мою хозяйку!

Соколов рассмеялся:

— Если она меня не обольстит! Прелестница, моё сердце сейчас принадлежит тебе.

— Тогда сегодня, после ужина, я приду к вам, Э̀верт!

— Очень буду ждать, любимая! Целый день не буду отрывать взгляда от часов. Приходи скорее, — и он поцеловал её в губы.

— Охраннику скажете, что графиня назначила вам аудиенцию на шесть часов.

— Так и скажу!

И вдруг гения сыска осенило. Он задержал руку Герды в своей:

— Ты, пожалуй, ничего обо мне хозяйке не рассказывай, а передай ей записку, которую сейчас напишу.

Гений сыска сел за стол, обмакнул в чернильницу перо и размашисто начертал по-французски:

«Ваша светлость, Мария Александровна!

Я прибыл к вам по поручению высокого лица, которому вы писали. По сей причине прошу аудиенции. Готов посетить вас нынче же в шесть часов пополудни.

Примите уверение в моём почтении, Ваш покорнейший слуга, торговец вином из Берна барон Э̀верт фон Вестгоф».

Записку он заклеил в конверт, протянул Герде, улыбнулся:

— Письмом просить встречу гораздо приличней! Только спрячь его подальше.

Она ушла лёгкой походкой, чуть покачивая бёдрами.

Соколов думал: «Как часто наша жизнь зависит от какого-нибудь пустяка! Стоит этой Герде передать письмо Вейнгарту, и моя голова скатится с плеч. Самое ненадёжное — кому-либо доверять свою жизнь. Я поступил рискованно. Но это лучший ход!»

Соколов подошёл к окну и следил за стройной фигурой Герды, пока девушка не скрылась из виду.

Ровно без пяти шесть агент российской разведки граф Соколов, держа в руке букет роскошных роз — лучшее, что можно было отыскать в Глогнитце, — стремительно ступал по неровностям каменистой дороги. Мимо тянулись бесконечные ограды, сложенные из громадных светлых валунов, поросшие мхом, травой и диким виноградом.

Сыщик свернул в узкий тупик, ведший к массивным воротам Кляйн Вартенштейна.

Возле ворот расхаживал громадный парень в болотной форме кайзеровского пехотинца-разведчика. На широком ремне висел длинный узкий нож и револьвер. Он с напряжённым вниманием уставился на приближавшегося Соколова.

Из будки показался ещё один стражник — крепкий парень в гетрах и с бульдожьим лицом, тот самый, которого Соколов видел здесь вчера.

На визитёре был надет опять вошедший в моду серый сюртук[14] с перламутровыми пуговицами, клетчатая поддёвка канареечного цвета и морковного оттенка галстук в белый горошек — шик провинциального щеголя.

По недоброжелательным выражениям лиц стражников и той диспозиции, которую они заняли возле дверцы, сделанной в воротах, Соколов понял: его пускать к фрейлине не хотят.

И как показали дальнейшие бурные события, эти опасения подтвердились.

Птичья фамилия

За те три минувших часа, что Соколов нескучно провёл с очаровательной Гердой, случилось много непредвиденного.

Началось с того, что Вейнгарт пришёл домой, разоблачился до исподнего и сел за стол. Он выпил рюмку шнапса и стал есть любимое великим германским народом блюдо — суп а̀йнтопф, приготовленный в горшке. Это что-то вроде щей, в которые сваливаются ветчина, свиные ножки, сардельки, куриные потроха и вообще всё мясное, что пригодно в пищу здоровому немцу, занимающему видное положение в обществе.

суп а̀йнтопф

Компанию составляла габаритная и неотразимая супруга Елизабет, брившая усы и говорившая таким басом, который вырывался из безразмерной груди и вылетал в растворенное окно. Этот замечательный бас дальним эхом разносился по живописным окрестностям, замирая на горизонте у водопадов.

Елизабет весьма уважалась семьями фельдшеров, полицейских, почтовых служащих, торговцев и прочей местной знатью, ибо преподавала их чадам английский, французский, русский, итальянский и, кажется, все остальные языки мира, хотя ни одним из них не владела. (Случай, впрочем, довольно частый и в нашей жизни. Я знаю одну замечательную даму, которая много лет обучает детей плаванию, хотя сама плавать не умеет и страшно боится воды.)

Елизабет отодвинула от себя пустую тарелку, сытно рыгнула, налила водки себе и мужу, причём себе насыпала соли, поперчила и махом опрокинула в горло. В сладостной истоме зажмурила глаза, облегчённо вздохнула. После сей процедуры закурила папиросу «Дрезден» и прогудела:

— Кстати, что-то твой старший братец Альберт давно не пишет из Дрездена. Его в армию не загребли?

Вейнгарт-младший вдруг округлил глаза.

— Альберт? — На какое-то время он замер, словно был поражён внезапным ударом. И вдруг резво вскочил со стула, схватился за голову, в страшном волнении забегал по столовой, с видом умалишённого повторяя: — Альберт, Альберт!

Елизабет с недоумением глядела на своего худосочного супруга. Она притушила дымящуюся папиросу, которая напомнила про Дрезден и стала поводом таких ужасных волнений, вытащила из горшка свиную копчёность, стала с яростью голодного волка грызть её крепкими лошадиными зубами. При этом она с молчаливым интересом следила за телодвижениями супруга.

Вейнгарт вдруг прекратил непроизводительную трату энергии, состроил таинственную мину и прошептал:

— Моя любовь, ты не поверишь, но я видел этого красавца на фото у Альберта в Дрездене. На стене висело. Мне Альберт много про него рассказывал. Это знаменитый русский сыщик по фамилии, ой, птичья такая фамилия. Вроде нашего Фальке…

— Ты не путаешь, мой игривый козлик?

— Мамочка, ты ведь знаешь, что-что, а зрительная память у меня феноменальная. Не память, а фотоателье.

— Насчёт «что-что» — это ты преувеличиваешь, а память у тебя неплохая.

Вейнгарт заботливо вскочил:

— Мамочка, позволь рюмочку заполнить? Вот так…

Елизабет с нежностью и пониманием глядела круглыми честными глазами на супруга. Будучи женщиной исключительного ума, она произнесла:

— Александр, дай-ка мне немецко-русский словарь. — Жирно поплевала на пальцы, долго листала страницы, ибо непрочно помнила алфавит, но справилась, нашла, прочитала: — По-русски «фальке» значит «сокол».

Вейнгарт бросился к супруге, облапил её и поцеловал её пухлый кулак величиной с добрый кочан капусты. Он воскликнул:

— Соколов! Без сомнения, я хорошо запомнил его лицо. Такого второго красавчика нет во всём мире. Стало быть, он шпион? А кем же ещё быть знаменитому сыщику? Но что он здесь делает? — вопросительно глядел на супругу.

Елизабет усмехнулась:

— Любой ребёнок скажет, что шпион прибыл убить фрейлину. Других мыслей тут и быть не может.

Вейнгарт вопросительно глядел на супругу:

— Я что должен делать?

Елизабет протянула через стол ручищу, погладила супруга по яйцевидному черепу и назидательно сказала:

— Ты должен, мой несчастный, делать карьеру. Как её сделал твой брательник Альберт.

Вейнгарт вскинулся:

— А что, я глупей что ль?

— Да, моя крошка, ты намного глупей, но чтобы делать карьеру, ум вовсе не нужен. Очень часто ум даже вредит. Ты должен этого русского шпиона поймать и сообщить рапортом в Берлин, минуя Вену. Иначе эти казнокрады все заслуги припишут себе.

— Да, да, я его поймаю! Вот куда его теперь замкну, — сделал понятный всем народам знак из скрещённых пальцев. — Этот шпион сядет за решётку. А я получу премию и орден! Как я счастлив, что его сюда занесло.

Елизабет привлекла к себе удачливого супруга, чмокнула его в розовый нос и издала нежный гудящий звук:

— Ты, Александр, хоть с виду прост, а ум у тебя все-таки есть…

— Мамочка, был бы дурак, не нашёл бы самую красивую жену, — гордо отвечал Вейнгарт.

Тревога

Набросив на плечи мундир, Вейнгарт побежал на соседнюю улицу — отстучать в Берлин секретную телеграмму. Он испрашивал у своего начальства в МВД приказа: куда и под каким конвоем доставить арестованного русского шпиона, проникшего в Глогнитц под чужой фамилией фон Вестгоф. В том, что арест состоится, Вейнгарт не сомневался.

Затем понёсся в гостиницу «Адлер», отыскал своих подчинённых — стражников, кисших от безделья и с утра в своём номере стаканами глушившими дешёвое местное вино.

Вейнгарт строго приказал:

— Никого из незнакомых лиц на виллу Кляйн Вартенштейн не впускать! Сегодня туда постарается пройти мужчина высокого роста, с усами, закрученными вверх, и дерзким взглядом голубых глаз. Назовётся торговцем вином фон Вестгофом. Приказываю: держать его на мушке, взять живым, надеть металлические наручники и доставить в полицию.

— А если чего?

— Разрешаю применение оружия, но это лишь в крайнем случае. С этой минуты усиливаем караул до трёх человек в смену. Справитесь?

— Ещё как! Любого спеленаем, — дружно отвечали малость захмелевшие стражники. — Словно новорождённого младенца.

— Не сомневаюсь! И чтоб тихо. Вопросы будут?

Вопросов не было. Все, включая Вейнгарта, выпили ещё по стакану.

— За удачу и будущие награды!

Бдительный Курт

Большой знаток вин и владелец «Адлера», Курт Бирхоф с утра поправлял здоровье. Лекарством служило пиво. В мозгах постепенно, словно рассвет в горах, наступала некоторая ясность.

Он ещё раз стал с удовольствием вспоминать вчерашний загул с Э̀вертом. Вдруг подумалось: «Где это видано, чтобы торговец вином откупоривал бутылку, стоящую целое небольшое состояние, да ещё угощал незнакомого человека? Ни немцы, ни швейцарцы, ни другие цивилизованные народы так не поступают. Подобной глупости можно ждать (как показывает богатый опыт содержателя гостиницы и ресторана) исключительно от русских».

Едва эта трезвая мысль залетела в похмельную голову Бирхофа, как все события, выстроились в понятную цепочку. Коли этот Вестгоф русский, то понятно, почему он добивается встречи со своей соотечественницей! Да, он прекрасно разбирается в винах, но многие русские аристократы знают их не хуже профессиональных виноделов.

И вдруг Курт вспомнил о несчастной Герде:

— Май готт, может, именно в это мгновение она гибнет в коварных шпионских сетях?

В Курте проснулась кровь мужественных предков-ландскнехтов. Он забежал на кухню, схватил топор для разделки туш и понёсся к люксу. С разбегу заботливый дядя прильнул ухом к дверям.

О ужас! Он действительно услыхал громкие стоны Герды, но почему-то совершенно отсутствовали призывы о помощи. Курт решительно долбанул топорищем в дверь, нервным срывающимся голосом крикнул:

— Откройте! А то хуже будет…

В ответ услыхал раздражённый голос Герды:

— Дядюшка, не лезьте, куда не звали! Мы… сами… Ой! Курт замер в задумчивой позе.

Затем, помахивая топором, Курт Бирхоф отправился восвояси.

И все-таки в это утро ещё одна умная мысль посетила его.

Он сел в конторке и написал на имя Александра Вейнгарта донесение, в котором сообщал о подозрительной щедрости постояльца по фамилии фон Вестгоф.

Донос с чувством выполненного гражданского долга отнёс в полицейский участок и вручил лично в руки Вейнгарту. Тот пожал руку содержателю «Адлера» и самодовольно крякнул:

— Кх, у меня муха не проползет, не то что русский шпион!

Операция «Будка»

Итак, гений сыска Соколов, всё более замедляя шаг, подходил к воротам виллы Кляйн Вартенштейн.

Фрейлина Васильчикова ещё днём — небывалое дело! — самолично спустилась к воротам и приказала страже пропустить к ней давнего знакомого из Берна барона Э̀верта фон Вестгофа.

Кроме просьбы Васильчиковой, стражники имели приказ своего начальника Вейнгарта. И этот приказ был совершенно противоположного характера:

— Вестгофа ни в коем случае не пропускать!

Соколов повелительно сказал:

— Графиня назначила мне аудиенцию.

Охранники мрачно взглянули на Соколова, пошли на загодя обдуманную хитрость:

— Оружие при вас есть?

Соколов вспомнил, что он всего лишь скромный виноторговец, и по этой причине очень вежливо произнёс:

— Господа, у меня нет оружия! Вот, глядите… — Он смиренно вывернул карманы.

Стражники продолжали гнуть свою хитрую линию:

— Встаньте лицом к воротам, подымите руки вверх! Мы все-таки должны обыскать вас.

Соколов начал закипать гневом:

— Я иностранный подданный и не позволю шарить по моим карманам!

Охранники наставили револьверы, окружили Соколова:

— Руки вверх! Сопротивление бесполезно, стреляем без предупреждения.

Соколов, среди прочих версий, держал в уме и такой поворот событий. Но заранее не придумал ничего удачного и решил действовать по обстоятельствам.

Теперь гений российского сыска лихорадочно соображал: «Надо во что бы то ни стало пройти к этой Васильчиковой, объяснить несуразность её поведения. Что будет со мной потом? Это вопрос второстепенный. Главное — выполнить приказ Государя».

Сыщик оглянулся: кругом не было ни души.

Гений сыска добродушно улыбнулся.

— Какая-то ошибка, господа стражники! — И он осторожно положил букет роз на землю, возле заветных ворот.

— Руки! — рявкнул стражник с бульдожьим лицом. Он, видимо, был старшим. Теперь он уткнул револьвер в грудь сыщика.

И это было тактической ошибкой. Соколов резким натренированным движением вывернул руку стражника и овладел оружием. Одновременно нанес обидчику сокрушительный удар ногой в промежность. Стражник испустил дикий стон и готов был рухнуть на каменистую землю, однако Соколов одной рукой за грудки удержал его. Обороняясь стражником, словно щитом, сыщик наставил револьвер на его товарищей:

— Бросай оружие на землю, быстро! А то пристрелю этого…

Стражники под дулом сразу же утратили весь боевой дух. Револьверы полетели на землю.

Соколов крикнул:

— В будку бегом марш!

Команда была безропотно выполнена. Соколов одной рукой подтащил полуживого стражника с бульдожьим лицом и втиснул его в небольшое оставшееся пространство:

— Потеснитесь, вояки! Примите своё добро. Ну! ещё малость, — Соколов нажал плечом, и будка чуть шелохнулась. Это навело сыщика на остроумную мысль, он даже улыбнулся. — Очень хорошо! Закройте изнутри задвижку — целее будете. Молодцы!

Соколов подошёл к будке с задней стороны. Перекрестился: «Царица Небесная, спаси, сохрани и помоги! Штурм унд дранг!» — и с короткого разбега бросился на будку, толкнул её плечом.

Будка покачнулась, опасно накренилась. Из неё раздались жуткие крики:

— Помогите!

Соколов нажал ещё, и будка, на мгновение задержавшись в шатком равновесии, тяжело грохнулась на каменистую почву. Раздался звон разбиваемого стекла, металлический скрежет, отчаянный вопль охранников — будка точно легла на дверь.

Содержимое будки оказалось запертым как в ловушке.

Победа была полной и безоговорочной. Из будки доносились жалобные стоны поверженных врагов.

Соколов толкнул дверцу в воротах. Она зашаталась, но не поддалась. Подумалось: «Закрыто на задвижку! Беда не велика».

Он разбежался и мощно приложился подошвой ботинка. Дверца малость подалась. После третьего удара русского атлета задвижка отлетела — не выдержали немецкие заклёпки.

Сыщик собрал с земли трофейное оружие, поднял букет цветов и шагнул внутрь.

Перед ним лежала тщательно ухоженная лужайка с красивыми цветниками. Вдоль неё стояли античные фигуры, изваянные из белого мрамора. Фонтан, старый грот, каскад воды — все это было великолепно.

Далее, в глубине небольшого парка, возвышался скромных размеров, но вполне роскошный по архитектуре и отделке дворец. В центре — величественная ротонда, выступающая широким полукругом ионических мраморных колонн. Над нею — широкий балкон и высокий треугольный фронтон с лепным венком посредине. Прелестную гармонию дополняли высокие итальянские окна и облицованный чёрным мрамором цоколь.

Удивила мѐртвенная безлюдность и потрясающая тишина.

Спокойным, полным достоинства шагом гений российского сыска направился к дворцу, называвшемуся виллой Кляйн Вартенштейн.

Он поднялся по широким, вымытым каменным ступеням. Привратника на месте не оказалось. Соколов сам открыл тяжеленную, с затейливой резьбой дубовую дверь, шагнул в обширный холл — швейцарскую. Поразил громадный, украшенный колоннами камин. По стенам на фоне голубых медальонов красовались белые мифологические фигуры. Под ноги, поверх мозаичного паркета, были брошены шёлковые персидские ковры. Горело яркое электрическое освещение, которое бывает в дни больших приёмов, и это никак не вязалось с удивительной, нежилой тишиной и абсолютной безлюдностью — волшебное мёртвое царство.

Пахло мускусом[15] , дорогими духами и чем-то неуловимо тонким, что всегда присутствует в чистых, богатых домах.

Счастливое свидание

Вдруг тишина была нарушена.

На лестнице раздался торопливый стук каблучков. Соколов поднял голову: по мрамору, застланному ковровой дорожкой, сбегала смеющаяся Герда. Она с разбегу прыгнула в объятия Соколова, губами прильнула к его устам, торопливо заговорила:

— Наконец-то, милый друг! Нынешний день тянется, как вечность, еле дождалась вечера. Хозяйка вас ждет. Я отдала письмо, она прямо-таки в лице переменилась. И тут началось нечто невообразимое, словно Император Вильгельм едет в гости. Такая паника началась — представить невозможно! Хозяйка вызвала парикмахера. Тот три часа колдовал. Прическу сделал, — покрутила рукой вокруг головы, — называется «Мария Антуанетта». Обновил маникюр и даже педикюр, словно собирается спать с вами. Служанок заставили мыть лестницы, вытряхивать ковры. Повар изысканный ужин готовит. — С любопытством заглянула Соколову в лицо. — В чём дело? Вы, Э̀верт, какой-то особый, знаменитый торговец вином? Никогда не могла думать, что можно так растормошить мою хозяйку.

— Милая фрейлейн, а где слуги? Даже привратник отсутствует!

— Хозяйка приказала всем уйти. Оставила лишь повара, двух лакеев и меня. — Встала на носки, страстно прильнула к его губам, жарко задышала, от волнения перешла на «ты»: — Я сегодня приду в «Адлер» к тебе, милый?

— Но не раньше, чем я освобожусь из этого дворца!

Герда подозрительно посмотрела на возлюбленного, погрозила пальчиком:

— Смотрите, Э̀верт, не изменяйте мне, я очень ревнивая. — Вздохнула. — Прошу вас, проходите! Хозяйка в малой гостиной, это на втором этаже.

Уроки мастерства

Соколов поднялся по лестнице, прошёл мимо кабинета с приёмной, миновал большой зал.

— Нам сюда, налево, — произнесла Герда и за руку потянула сыщика.

Теперь они оказались в гостиной с голубым овальным потолком, расписанным яркими цветами и причудливыми птицами. На стенах висели старинные, потемневшие картины, в одной из которых Соколов тотчас узнал Веласкеса.

Мебель была эпохи Екатерины Великой — причудливые изгибы дерева, рытый бархат, бронзовые украшения, золото.

Соколов с лёгкой тревогой размышлял: «Как Васильчикова поведёт себя, когда увидит не виноторговца, а меня? Не начнётся ли у неё истерика?»

С углового диванчика медленно поднялась дама в неброском тёмном платье, выгодно подчеркивавшем женские прелести, и украшенная бриллиантами. Легко ступая, она двинулась в сторону гостя.

Соколов отметил: «Васильчикову я не видел года два-три, она нисколько не сдала: всё так же хороша, но теперь глаза полны тревоги. Но сколько грации, как красиво движется. Вот что значит порода и воспитание». Протянул цветы.

Фрейлина, казалось, ожидала увидать именно Соколова. Она никоим образом не выказала удивления, белозубо улыбнулась, произнесла по-французски:

— Боже мой, такие розы растут лишь в Ницце! — Посмотрела на скромно стоявшую у дверей Герду, перешла на немецкий: — Милочка, скажите, чтобы накрывали в столовой ужин, и потом можете быть свободной! — И вновь повернула лицо к Соколову, подала руку для поцелуя.

Соколов ограничился пожатием руки, по-французски произнёс:

— Вы прекрасно выглядите, Мария Александровна! Уединение в тихом месте и впрямь хорошо, когда в мире бушуют смертельные опасности.

Фрейлина вздохнула:

— «Тихое место»! Как я жалею, что в шестом году соблазнилась прелестями здешней природы и купила этот домик.

— О чем жалеть? Уголок и впрямь райский.

— Был бы райским, если война не захлопнула меня в этой дыре, как птичку ловушка. У меня нет ни минуты покоя. Стражников у ворот видели? Говорят: «Это мы защищаем вас!» А на деле я пленница, лишённая всех прав. И хотя я пользуюсь как бы дипломатической неприкосновенностью, эта тюремная стража меня очень угнетает. Я люблю кататься верхом, так они и тут норовят меня преследовать — на велосипедах. И смех и грех! — Горько улыбнулась. — Спасает одно: в Берлине питают некоторые надежды относительно моей… — замялась, подыскивая слово. — В связи с моей полезной деятельностью на дело мира. Я хочу мира для России. И по этой причине создаю себе смертельную угрозу… — замолкла, не договорила.

— С чьей стороны угроза?

Фрейлина неопределённо отвечала:

— Мои враги могли бы составить дивизию, и они у меня есть во всех концах света.

Соколов внимательно посмотрел в глаза собеседницы:

— Мария Александровна, а если бы у вас была возможность, вы уехали бы в Россию?

Фрейлина несколько смутилась, выспренно воскликнула:

— Полагаю, что я делаю весьма доброе дело, пытаясь предотвратить тысячи жертв. Германский народ и правительство очень хорошо относятся к России, зато лютую ненависть питают к англичанам — этим лицемерам и предателям.

Соколов пристально посмотрел на собеседницу:

— В чём выражается это лицемерие и предательство?

Фрейлина многозначительно произнесла:

— Мы обладаем самыми свежими секретными сведениями о вероломстве союзников России. — Перекрестилась. — Слава Богу, моё послание всё-таки дошло до Государя…

— И вот ответ на него! — весело проговорил Соколов, показав на себя.

— Письмо говорящее…

Фрейлина слабо улыбнулась шутке.

Соколову очень тяжело было изображать из себя ухажёра.

Но он понимал, что дело требует влюбить в себя фрейлину.

Но как известно, только женщина может притворяться в постели, а мужчине это почти невозможно. Что касается сыщика, он видел перед собой не очаровательную женщину, а врага, из-за которого ему приходится рисковать жизнью.

Сыщик сотворил мысленную молитву: «Царица Небесная, помоги и всячески укрепи!..»

Засада

Вдруг двери резко распахнулись, появилась взволнованная, раскрасневшаяся от бега Герда. Фрейлина с неудовольствием произнесла:

— Почему врываетесь, будто с пожара?

Прерывисто дыша, Герда быстро произнесла:

— Простите, виновата! У ворот целый полк стражников — человек десять. — Посмотрела на Соколова: — Они устроили настоящую засаду. — Округлила глаза, сказала громким шёпотом: — Кажется, вас поджидают, господин фон Вестгоф.

— Почему, Герда, вы так думаете? — спросила фрейлина.

— Едва я вышла из ворот — там, кстати, дверца покорёжена, — стражники окружили меня, стали допрашивать: дескать, скоро виноторговец уйдёт от госпожи Васильчиковой? Они говорили, что вы, господин фон Вестгоф, покусились на жизни их товарищей, и они этого не спустят.

Соколов оставался невозмутимым. Он усмехнулся:

— И что вы ответили?

— Я вырвалась и убежала. Стражники пытались меня схватить, но я скрылась за воротами. Запор сломан, но я дверь приперла садовой лопатой. Впрочем, зайти на территорию стражники не рискнули.

Фрейлина задумалась, потом вздохнула:

— Оставайтесь ночевать, милочка, во дворце, располагайтесь ко сну в своей комнате.

Герда бросила на Соколова взгляд, полный страсти, сделала книксен и ушла, плотно затворив за собой двери. Фрейлина с укоризной посмотрела на Соколова:

— Что за «покушение», граф? И дверцу, понимаю, вы исковеркали? Что это означает?

Гений сыска невозмутимо отвечал:

— Означает, что эти варвары пытались не допустить меня до вас, божественная. А я получил приказ, — поднял указательный палец вверх, — от самого Государя: «Во что бы то ни стало встретиться с фрейлиной Васильчиковой». — Сделал ангельское лицо. — Да и просто соскучился о вас, хотелось душевно поговорить…

Фрейлина, ненавидевшая стражников, не выдержала серьёзной мины, улыбнулась и даже с благодарностью погладила руку атлету. Сказала:

— Эти стражники — народ жестокий и злопамятный. Не приведи Господи попасть в лапы этих головорезов. Вы что, может, кого убили?

— Если это и убийство, то вызванное оперативной обстановкой.

Порыв нежности

Фрейлина продолжила разговор, задала важный вопрос:

— А что второе письмо, от тридцатого марта? Получил ли его Государь?

Соколов сделал вид, что рассматривает на стене картину Эль Греко. Он ничего не знал об этом втором письме и лихорадочно размышлял, что ответить. Привычка говорить правду взяла своё. Он произнёс:

— Мне это пока неизвестно. Ваше сиятельство, вы отправили письмо по какому адресу?

— Что значит — по адресу? Вы, граф, говорите так, словно я наивно опустила секретнейшее послание в почтовый ящик. Мой связной намерен отыскать Государя в Царском Селе.

— И он сумел передать ваше послание только в том случае, если добрался до Царского не позже четвертого апреля.

Лицо фрейлины вытянулось:

— Почему?

— Именно в этот день Государь отбыл в Ставку. Впрочем, я не знаю возможностей вашего связного. У него есть доступ в Ставку верховного?

Фрейлина явно огорчилась. Помолчала, повздыхала и продолжила, словно не слыхала вопроса:

— Я сообщила очень важные секретные сведения, могущие иметь большое влияние для судьбы империи и даже всей Европы. Чем быстрее послание получит Ники, тем… — Она не договорила, надолго замолчала. Подняла на Соколова красивые бирюзовые глаза, приглушенным голосом произнесла: — Послание извещает Ники о предательстве, какое задумали его союзники, в первую голову англичане.

Соколов слушал фрейлину, но его терзала единственная мыль: «Как изобразить страсть, когда её нет?» И вдруг он вспомнил слова великого Шаляпина: «Надо убедить себя, войти в образ!» Сыщик с азартом подумал: «Представляю, что страстно одержим любовью к этой и впрямь очень соблазнительной женщине. Если раздеть её, то, уверен — подробности её тела такие… Ах! Как я жажду эту женщину!»

Он нежно взял руку фрейлины и медленно стал целовать пальцы — один за другим.

Фрейлина вздрогнула и блаженно замерла. Соколов прильнул губами к шее красавицы, потом к маленькому ушку, и вот — уста.

Фрейлина задохнулась в страстном поцелуе. Прошептала:

— Ах, что вы делаете? Ну, безумный, подождите, ну, мгновенье — умоляю… Сейчас слуги… позовут… на ужин.

Соколов, не выпуская из объятий фрейлину, произнёс:

— А потом обещаете?

Она чуть выдохнула:

— Конечно! Только сейчас отпустите…

Две нитки жемчуга

Фрейлина вся исходила любопытством, ей очень важно было знать: как Государь Николай Александрович отнесся к её письму? Это ясно понимал и Соколов. Если бы сепаратный мир был заключен, Васильчикова стала бы героиней народов. На неё посыпались бы милости и награды Германии, Австрии, России.

Однако фрейлина хорошо знала благородный и исключительно честный характер Государя, и по этой причине не так уж много было надежд на то, что он изменит союзническим обязательствам. В этом случае на родине она делалась врагом, изгоем, предательницей.

Вот почему фрейлина весьма обрадовалась прибытию Соколова, надеясь, что её мучительные сомнения разрешатся самым счастливым образом.

Умная фрейлина, не желая показывать свой жгучий личный интерес, пока не задавала вопрос напрямую: «Что решил Государь по поводу сепаратного мира с Германией?»

Соколов утаивал ответ по тактическим причинам. Ему было ясно, что Васильчикова будет огорошена неблагоприятным для неё ответом. По этой причине, пока фрейлина питала надежды, он хотел выведать как можно больше. Сыщик спросил:

— Но, скажите, Мария Александровна, надёжен ли ваш агент? — и повторил: — Есть ли у него доступ к Государю?

Фрейлина раскусила манёвр атлета-красавца, бросила короткий насмешливый взгляд и вновь уклончиво отвечала:

— Разве в нынешнее неверное время можно быть полностью в ком-либо уверенным? Мне приказали, — поправилась, — мне рекомендовали этого человека, вот я и сотрудничаю с ним.

— Я его знаю?

Фрейлина промолчала.

Соколов грустно покачал головой:

— Жаль, очень жаль, когда столь очаровательная женщина тебе не доверяет! Я чувствую себя оскорбленным…

Фрейлина рассмеялась, словно не нарочно коснулась его руки, с игривостью произнесла:

— Какие сильные выражения, граф! Это надо быть просто круглой дурочкой, чтобы доверять такому бравому мужчине.

— Да, следует стремительно падать в его объятия без всякого доверия! — подхватил Соколов. — А помните, Мария Александровна, как мы с вами вальсировали на новогоднем бале в Зимнем дворце?

А перед тем вы стояли на обедне в церкви Большого дворца — рядом с царицей, не на хорах, а внизу. Я не спускал с вас восхищённого взгляда. Вам был к лицу тёмно-васильковый цвет платья, а как выгодно оттенялась на нём нитка крупного жемчуга! Такую любит носить Великая княжна Татьяна.

Соколов пока не обмолвился ни одним словом, что привёз бриллиантовое колье якобы от Государя. Этот сильный козырь в делах с любой женщиной сыщик приберегал до поры до времени.

Васильчикова удивлённо покачала головой:

— Боже мой, Аполлинарий Николаевич, вы помните такие мелочи! Накануне две нитки изумительной величины жемчуга преподнёс сам Государь — Великой княжне Татьяне, а другую нитку мне. И я захотела доставить Ники удовольствие — нарочно надела платье из жакардовой ткани купавинской мануфактуры. Оно было ультрамаринового цвета, и жемчуг на этом фоне гляделся особенно выигрышно. И рядом со мной стояли очаровательные царственные дети — Ольга и Татьяна… — Задумалась, сморщила складку на чистом красивом лбу. — А где стоял наследник? Что-то не упомню…

— Цесаревича Алексея в церкви не было, у него, помнится, воспалился коленный сустав. Я в те дни был приглашен к наследнику, читал ему о приключениях Робинзона Крузо, рассказывал истории. Совсем малыш был, а как внимательно слушал — чудо!

— Умение слушать — признак отменного воспитания, — согласно кивнула головой Васильчикова.

В это время в двери громко стукнули три раза, и появился старый, хорошей выправки слуга. Он с поклоном произнёс:

— Простите, фрейлейн Мария, ужинать подано!

Васильчикова спохватилась:

— Боже мой, я совсем заговорилась! Мой долг накормить старинного друга. Милости прошу к столу, — и протянула руку, согнутую в локте.

Соколов, как во время великосветского ужина, повел фрейлину к столу.

Стол был сервирован серебряными приборами и севрским фарфором.(фарфоровая мануфактура близ Парижа)

Ностальгия

Фрейлина словно заглянула если не в желудок, то в изнывающую от голода душу русского богатыря.

Хозяйка всегда держала русскую кухню, а теперь и вовсе приказала оснастить стол как в родном Замоскворечье. Лакеи притащили холодные закуски: малосольную икру белужью, нежную сёмгу, с полдюжины различных салатов, зефир из дичи.

Гений сыска, к удовольствию хозяйки, был удивительно оживлён и весел. Он ел всё подряд, ни от чего не отказывался, острил, говорил забавные тосты.

Фрейлина сыпала вопросами, спрашивала про родственников и друзей. Соколов, сколько мог, подробно отвечал.

Фрейлина останавливала на Соколове любопытный взгляд:

— Как Аликс относится к войне? Как её здоровье? Кто из докторов нынче пользует её? Правда ли, что Аня Вырубова тяжело ранена во время крушения поезда? Неужели дремучий мужлан Распутин прибрал к рукам Императрицу? Кто крестил малютку Феликса Юсупова и Ирины?

(Феликс Юсупов с женой Ириной и дочерью)

И Соколов рассказывал, что Аликс, то есть Императрица, тяжело переживает кровавые события войны, по долгу доброго сердца с утра до вечера проводит время в госпитале. Пользует нынче Императрицу Владимир Николаевич Деревенко.

Аня Вырубова едва не погибла в железнодорожной катастрофе, случившейся между Петроградом и Царским Селом второго января. Ники — Государь Николай Александрович, присутствовал на тяжелейшей операции Вырубовой. Хвала Господу, хоть и калекой, но осталась жива и стала ещё более набожной.

(фрейлина Анна Вырубова после катастрофы)

Васильчикова продолжала любопытствовать:

— Верен ли упорный слух, что Ники сменит Великого князя Николая Николаевича на посту верховного главнокомандующего?

(Великий князь Николай Николаевич — Верховный главнокомандующий)

Соколов развёл руками.

— Всё может быть! — Нежно погладил бедро собеседницы. — Признаться, меня на всём белом свете волнует сейчас лишь один человек — это вы, бесценная!

Кутёж

Васильчикова движением руки остановила красавца:

— Ах, вы опять торопитесь! У нас, право, много времени. Кушайте, пожалуйста. Повар так старался. — Кокетливо произнесла: — Вы, граф, признайтесь, испугались, увидав меня постаревшей и подурневшей?

Соколов улыбнулся:

— Это женские хитрости! Вы хотите слышать комплименты? Мария Александровна, я говорю вам правду: в вашей внешности появилось что-то загадочное, печально-задумчивое, так притягивающее мужчин.

— К сожалению, тут притягивать некого: одни грубые мужланы, караулящие ворота.

— Уверяю вас, Мария Александровна, появись вы при дворе, все так и позеленели бы…

Почему?!

— От зависти. Вас все любят, часто вспоминают добрыми словами и входят в ваше трудное положение, почитая вас пленницей.

— Оно так и есть. Ах, простите моё любопытство, своими вопросами я отвлекаю вас, граф, не даю вам есть. Вот принесли и горячие закуски. Рекомендую форшмак из рябчика, хороши омары и лангусты… Я приказала приготовить нарочно для вас уху из стерлядей с расстегайчиками — это русские любят. А на холодную рыбу будет студень царский, а на горячее рыбное — стерлядь в шампанском.

Соколов искренне восхитился:

— У вас такие богатые припасы! И повар хороший.

Васильчикова на груди поправила колье и с гордостью сказала:

— Да, Пьер очень хороший повар.

— Пьер?

— Не удивляйтесь, он француз. Я писала в Берлин, что могу умереть тут с голода, потому что немцы — самые плохие кулинары на свете. Их еда — жирные колбаски и пиво — галлонами. И вот месяц назад прислали этого француза…

— Удивительно!

— Пленного француза. Помните в Париже знаменитый «Максим»?

— Это на Королевской улице? Как же, захаживал туда. В девятом году там хорошо гулял с поэтом Иваном Буниным. Устроили, как говорят французы, la Haute noce — кутёж высшего полета.

Васильчикова с торжеством сообщила:

— Этот Пьер был старшим поваром в «Максиме». И он хорошо знает русскую кухню. — Вздохнула. — Он мне очень благодарен, ибо понимает: лучше жить на тихом курорте, чем строить для немцев оборонительные сооружения.

Соколов с уморительной миной произнёс:

— Теперь буду ходить к вам на ужины по пятницам. Васильчикова шутке улыбнулась, кокетливо заметила:

— Ещё лучше — ежедневно! Тогда это место изгнания стало бы для меня райским уголком.

Обольщение

Соколов, по системе Шаляпина, всё больше входил в роль обольстителя. Он прильнул к руке фрейлины.

— Жить возле вас, слышать шорох ваших лёгких шагов, обонять чудный запах вашего тело — Боже, какие это были бы блаженные дни! Забыть про войну, про смуты в России, про дворцовые интриги — что сладостнее может быть! Давайте, божественная, выпьем на брудершафт…

Васильчикова потупила томный взгляд.

— Ах, преображенцы, вы такие стремительные! Пьём за счастье, которое дарит любовь… — Хмель, долгое одиночество и красивый мужчина всегда придают женщине любовной отваги.

— У вас такой красивый дом — настоящий дворец.

Васильчикова игриво рассмеялась:

— Какой же вы коварный искуситель, мой шаловливый граф. Вы думаете, я совсем дурочка и не догадалась, почему вы похвалили мой дом?

Соколов удивился:

— Почему?

— Да потому, что теперь вы скажете: «Любопытно, как устроена у вас спальня?»

Соколов едва не поперхнулся, но справился, с широкой улыбкой сказал:

— Именно это я и собирался спросить, несравненная Мария Александровна, ибо вы обладаете изысканным вкусом. — Очень хотелось есть, но теперь за столом оставаться было нельзя — это оскорбило бы торопливую красавицу. Соколов горячо продолжил: — Разумеется, я сгораю от любопытства: как выглядит ваш альков? Уверен, этот райский уголок оформлен удивительно изящно. — Подумал: «Самый короткий путь к секретам, которыми владеет женщина, лежит через кровать». Вслух произнёс: — И ещё: позвольте отнести вас в спальню на руках.

— А лакеи?

— Что — лакеи? Я отнесу вас без их помощи.

Она засмеялась тихим, русалочьим смехом:

— Но лакеи увидят…

— Пусть берут пример с хозяев и носят на руках своих возлюбленных. Где тут у нас спальня?

И могучий атлет, словно лёгкую пушинку, подхватил фрейлину на руки.

Сумасшедшая страсть

Психологи давно утверждают, что страстная любовь — один из видов помешательства. Именно ради этого ничем разумным не объяснимого чувства совершаются самые страшные преступления, как, впрочем, и самые героические подвиги.

Ещё среди ночи, воспламенённая ласками неукротимого атлета, фрейлина стала нежно целовать бескрайнюю грудь Соколова и воркующим голоском произнесла:

— Милый друг, у вас какие шрамы! Ведь вас могли убить!

— Война! — коротко отвечал Соколов.

Фрейлина положила руки за голову, сладко зажмурилась, нежно промурлыкала:

— Я не желаю с вами расставаться! Я не могу представить, как прежде жила без вас. Прикажу страже, чтобы они вас не выпускали из дворца до конца войны.

Соколов, упершись о локоть, глядел на фрейлину. И вдруг его словно обожгло: под левой подмышкой дамы он увидал знакомую татуировку — чёрную рогатую корову. Это был условный знак германских шпионов. В своё время подобный знак Соколов обнаружил в саратовском морге на теле погибшего германского шпиона по кличке Шахматист.

Соколова отвечал:

— Стражники в полном составе с нетерпением жаждут обратного — хотят моего появления.

— Но я вас не отдам! Вы, граф, мне так и не сказали: что всё-таки вы натворили?

— Я был вынужден нанести порчу казённому имуществу — полицейской будке и его содержимому, иначе меня не пропускали к вам.

— Ах, милый граф, вы и тут отличились, словно где-нибудь на Тверской-Ямской!

— Ради такой очаровательной женщины стреляются на дуэлях и совершают военные подвиги. Даже полк кайзеровских гренадеров не остановил бы меня, будьте уверены. Дела меня интересуют меньше всего, главное — это вы, божественная! А тут какие-то несчастные сторожа, которые держат ружье, как крестьяне лопату.

Фрейлина улыбнулась.

— Спасибо за добрые слова, я тут отвыкла от них! Кругом одно быдло. Впрочем, вам ничего страшного не грозит. Я утром дам телеграмму в Берлин, пусть прикажут вас не трогать… — Вдруг фрейлина поняла, что сказала лишнее, и простонародно прикрыла рот ладошкой. Стала выкручиваться: — Я скажу, что вы мой швейцарский родственник. Хотите?

— Нет, не хочу! Не хочу потому, что вам, сударыня, желаю добра и долгой жизни.

Фрейлина с мольбой протянула к Соколову руки:

— Прошу, не покидайте меня! Я испытываю к вам бешеную страсть. Я знаю, как бежать отсюда. До Италии — два шага. Оттуда переберёмся ещё дальше, скажем, в Южную Америку. Поселимся где-нибудь в Аргентине. Купим богатый дом. Будем любить друг друга. А зачем нужна вам эта страна рабов — Россия?

Соколов вздохнул:

— Увы, это моя родина, мой язык, мои Красные ворота, мои булыжные мостовые, могилы предков…

Тайник

Фрейлина надолго обиженно замолчала. Потом, повздыхав, перешла на просящий тон:

— Граф, не томите даму. Я давно жду, сгорая от любопытства: для чего Государь прислал вас ко мне? Ведь это очень опасно — пробраться в самый тыл враждующего государства. Тем более вам, которого, кажется, знает вся Европа. Неужели это всё сделано ради меня?

— Исключительно ради вас, Мария Александровна.

— Но отчего же вы о деле ещё не сказали ни слова?

— Сударыня, но и вы таитесь от меня, как от злейшего врага…

— Вы враг? Нет, я считаю вас самым дорогим человеком. Давайте я вас поцелую. Вот так! Я вас люблю. И сейчас вам это докажу. Хотите?

— Очень!

— Я могу прочитать вам черновик письма, которое отправила Государю через связника. Его содержание убедит вас в чистоте моих помыслов.

Фрейлина спрыгнула на пол, ступнями утопая в мягком ковре, подошла к небольшой картине, изображавшей разрушенный замок, нажала на золотой раме невидимую кнопку. Раздался еле уловимый ухом скрип, и на стене под картиной раскрылся тайник. Фрейлина засмеялась.

— Вот что такое электричество! Оно приводит в действие хитрый механизм… Видите, у меня от вас нет секретов. — Фрейлина не сказала, что у неё есть ещё два настоящих тайника, а этот служит лишь для подручных целей. Просунула руку в потайной ящик и вытащила несколько исписанных листков.

Соколов, набросив на себя халат, уселся в кресло.

Фрейлина, оставаясь обнажённой, села ему на колени и ласково заглянула в лицо:

— Мой милый граф, во втором письме я сообщила Ники, что меня вновь навестили австро-германские представители. И они опять твердили о желании Германии как можно скорей заключить с Россией мир — на самых выгодных для неё условиях. Но вот слушайте, главное, что заставило меня сообщиться с Государём, — она пошарила глазами по листам, стала читать на немецком языке: — «Из секретнейшего источника известно, что Англия намерена себе оставить Константинополь и создать на Дарданеллах новый Гибралтар и что теперь ведутся тайные переговоры Англии с Японией, чтобы отдать последней Маньчжурию».

Соколов удивлённо поднял бровь:

— Но Англия неоднократно заявляла, что Дарданеллы и проливы отойдут к России! Думаю, что у вас, Мария Александровна, всего лишь дезинформация.

— А я убеждена в обратном — это чистой воды правда. Дипломатия англичан только в том и заключается, чтобы бесконечно обманывать. Вспомните недавние события. Когда Россия активно наступала в Галиции, германцам пришлось срочно перебрасывать на русский фронт войска. Союзнички именно тогда приступили к дарданельской операции.

Соколов оставался невозмутимым.

— Я помню, что английский флот открыл бомбардировку Дарданелл девятнадцатого февраля. И это было стратегически разумно.

Фрейлина шумно выдохнула:

— Нет, граф, вас не переговоришь. Но ведь именно начало дарданельской операции вызвало переполох у руководителей России и самого Ники. — Хлопнула в ладошки. — Что делать, придётся убеждать вас фактами. Слово «убеждать» фрейлина произнесла тоном, подразумевавшим «пригвождать».

Секретные письма

Фрейлина соскользнула с колен, прошла, покачивая круглыми розовыми ягодицами, в соседнюю комнату, и через минуту вышла в расшитом золотом шёлковом халате. Теперь она опустилась в кресло напротив Соколова, словно давая понять: «Амурные отношения — это прекрасно! Но их не следует путать с деловыми!» Сухо сказала:

— Граф, ошибается тот, кто считает нас, добивающихся мира, профанами и любителями приключений. Как выражается химик Менделеев, у нас большой удельный вес, гораздо больший, чем думают в Петербурге. Мы многое знаем. Вот у меня в руках точная копия памятной записки, которую четвертого марта этого, 1915 года передал министр иностранных дел России Сазонов английскому и французскому послам. Вы осведомлены о ней?

Соколов молчал.

Фрейлина рассмеялась:

— Я, сидя в этой глуши, владею обстановкой гораздо лучше, чем вы, который вращается в высших петербургских кругах и встречается с Государём. Вот слушайте текст этого секретнейшего послания:

«Ход последних событий приводит Его Величество Императора Николая к мысли, что вопрос о Константинополе и проливах должен быть разрешён окончательно сообразно вековым стремлениям России. Всякое решение будет недостаточным и непрочным в случае, если город Константинополь, западный берег Босфора, Мраморного моря и Дарданелл, а также Южная Фракия до линии Энос-Мидия не будут впредь включены в состав Российской империи». — Подняла на Соколова взгляд. — Как, требования впечатляют?

Соколов подумал: «Хозяева Васильчиковой ожидали визитёра из России, нарочно снабдили её этой информацией, чтобы психологически подействовать на правительство России». Он пожал плечами:

— Вся Россия требует радикального решения этих вопросов — граница империи должна быть расширена. Так что, сударыня, ваш секрет ещё меньше, чем Глогнитц на карте мира.

Фрейлина обиженно надула пухлые губки, стала похожа на сытую, породистую кошку. Выпалила:

— Нет, великая Германия владеет многими важными тайнами своих врагов. Если желаете, доведу до вашего сведения содержание, к примеру, секретной беседы Государя с послом Франции в России Палеологом?

Фрейлина вновь открыла тайник, вынула ещё несколько бумажек. Азартно произнесла:

— Слушайте, граф, только ради вас, ради моей любви я открою вам секрет. Но обещайте: вы не станете отыскивать нашего агента?

Соколов улыбнулся:

— Вот этого обещать не могу! У меня как раз служба такая: выявлять шпионов и предателей. Но к вам, восхитительная, я отношусь со всей нежностью…

Фрейлина горячо продолжала:

— Тогда вот лишь небольшой фрагмент секретной беседы. Государь заявил:

«Я не признаю за собой права налагать на мой народ ужасные жертвы, приносимые ему войной, не давая ему в награду осуществления его вековой мечты… Поэтому моё решение принято. Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов».

Естественно, что такая постановка вопросов не по душе ни французам, ни англичанам. Они хотят загребать жар руками России. И в конце концов Россию вероломно обманут, как делали много раз прежде.

Соколов внешне оставался холодно-равнодушным. Но сам размышлял: «Где происходит утечка информации? В посольстве Франции? Или у нас в генштабе?» Небрежно бросил:

— Пока, Мария Александровна, вы мне не сообщили ничего нового.

— Дело не в «новостях», а в принципе — теперь вы убедились, что мы знаем много. И уж относительно коварных намерений Англии, признайтесь, для вас это известие оглушительно. Надеюсь, оно протрезвит Ники и он поймёт: только с Германией у России должен быть общий путь. И вот заключительный аккорд, его я приберегла для финала нашего разговора. Вам знакомы имена Берти и Делькассе?

— Разумеется! Лорд Берти — английский посол в Париже, Делькассе — французский министр иностранных дел.

— Вы английским языком владеете, граф?

— Не хуже, чем французским или немецким.

— Тогда прочтите вот это, — и фрейлина протянула фотокопию рукописного документа.

Соколов прочитал:

«Памятная записка. Сегодня утром Делькассе мне сказал, что Германия делает энергичные попытки оторвать Россию от её союзников, и он утверждает, что это ей удастся. Однако я замечаю некоторую нервность, которая усилится, если Россия будет недовольна позицией Франции и Англии по константинопольскому вопросу. 2 марта 1915 года. Лорд Берти».

Фрейлина внимательно следила за Соколовым.

Лицо гения сыска оставалось каменным, никакую игру чувств оно не выражало. Но внутренне Соколов ощутил тревогу. Он размышлял: «Германский шпионаж глубоко запустил свои щупальца в военные секреты союзников». Вслух произнёс:

— Что ж, Германия подтвердила старую истину: чем мудрее руководители государства, тем лучше работает их внешняя разведка. — С лёгкой усмешкой добавил: — Теперь я не удивлюсь, коли узнаю: вы, Мария Александровна, были загодя предупреждены о моём нелегальном прибытии в Глогнитц.

И тут произошло нечто невозможное. Он увидал, как фрейлина молча поднялась, вынула из ящика столика тяжеленную Библию в тройном золотом обрезе и вынула лежавший между страниц лист бумаги. Протянула Соколову:

— Прочтите, Аполлинарий Николаевич!

На бумаге красивым женским почерком по-русски было написано:

«В десятых числах апреля в Глогнитц под видом швейцарского виноторговца барона фон Вестгофа прибудет российский шпион Аполлинарий Соколов. Агентурная кличка — «Гений сыска». Я покажу графу эту запись, если он станет сомневаться в могуществе германской разведки. Мария».

По спине пробежали мурашки.

Фрейлина женским чутьём уловила настроение сыщика. Она вдруг сменила серьёзный тон на игривый, обвила руками его шею. Затем опустилась перед ним на колени, с нежной мольбой промолвила:

— Никуда теперь не отпущу вас! Милый, предадимся неге. В постели, граф, вы расскажете, с чем ко мне приехали? Ну а потом выпьем утренний чай.

Соколов вспомнил про засаду и усмехнулся: «Этим горе-воякам долго ждать меня придётся! А коли во дворец ворвутся, тогда покажу им, что значит русский бой удалый. Большего вытянуть из фрейлины я пока не смогу. Жаль, конечно, что мою красивую хозяйку придётся несколько огорчить. Такова воля Государя. Но для начала подслащу горькую пилюлю».

Он сказал:

— Ах, самая красивая из фрейлин! Вся эта германская осведомлённость — вчерашний снег. — Перешёл на значительный тон. — Мы с вами патриоты великой России, я сообщу вам по-настоящему важный секрет: Англия от имени всех союзников дала согласие России на уступку ей Константинополя. Документ подписан двенадцатого марта. Правда, это согласие обусловлено доведением Россией войны до победного конца.

Фрейлина хотя и занималась важным делом — снимала с гения сыска халат, но ни одного слова возлюбленного не упускала.

Соколов спохватился:

— О чём мы? Идите сюда, небесное создание! Любовь — только это настоящее дело. Остальное — гиль…

Она со сладостным стоном повалилась на ложе. Задохнулась в поцелуе.

Враг внутренний

В полицейском штабе Глогнитца тем временем началась паника.

Когда на дежурство к воротам виллы Кляйн Вартенштейн явилась новая тройка стражников, вид опрокинутой вместе с бетонным фундаментом и тремя товарищами монументальной будки их несколько удивил.

Из будки неслись жалобные стоны.

Несчастных, пострадавших на боевом посту, с большим трудом извлекли из этого склепа. На доблестных охранников без слёз смотреть нельзя было: лица и руки в ссадинах и синяках, изрезаны стёклами разбившегося окошка.

Стражник с бульдожьим лицом плохо соображал, но это не было большой бедой. Хороший мочевой пузырь гораздо важней самой умной головы. А этот бедный стражник после жуткого удара по нежному месту мочиться не мог. Несчастного пришлось срочно отправить с ближайшим поездом в Вену, где была больница соответствующего профиля.

Оставшиеся двое предстали перед рассвирепевшим Вейнгартом. Тот, узнав из доклада стражников о случившемся, топал ногами, обзывался, плевался, обещал отправить всех на фронт и вообще заметно нервничал.

Душевную неустроенность растравляло и отсутствие ответа из Берлина. Полицейский человек Вейнгарт привык подчиняться приказам, а самостоятельное мышление считал на службе изрядным недостатком и политическим вольнодумством.

Сейчас Вейнгарт грозно свёл на узком лице брови:

— И что теперь прикажете делать?

Виновные задумчиво пожимали плечами, почесывали раны, вздыхали и молчали: мол, ты командир, ты и думай.

Вейнгарт принял решение:

— Вы оба виноваты, поэтому вам достанется особо ответственная работа. Сейчас же, ночью, нарушите дипломатическую неприкосновенность территории фрейлины. Проникните во дворец, отыщите этого самого русского шпиона и доставите его сюда.

На лицах однажды уже оконфузившихся стражников энтузиазма заметно не было. Они наивно спросили:

— А если русский шпион не пойдёт добровольно?

Вейнгарт хмыкнул, задумчиво почесал кадык: такая мысль как-то не приходила ему в голову. Не меняя командного тона, сказал:

— Повторяю, доставите его живым. — Подумал, решительно взмахнул рукой: — Или мёртвым, это неважно, ибо это детали. Ферштейн? Штурмовать вражескую виллу будут ещё четверо, — он назвал пофамильно, — а вы пойдёте первыми. Действовать станем следующим образом. Поскольку этот шпион испугался, не рискнул покинуть территорию виллы, питая тщетную надежду на её дипломатический статус, то мы ему и покажем «неприкосновенность», повяжем на этой территории. Смекнули?

— Так точно, херр командир!

— Скажите-ка, чем сейчас он занимается, в половине пятого ночи?

Предположения были разные, в том числе и самые пикантные. Вейнгарт, командир, а стало быть, самый мудрый, подвел итоги стратегического совещания:

— Как пить дать в этот час русский шпион безмятежно дрыхнет. И это нам на руку, возьмем спящим. — Сам зевнул, ибо страшно хотелось спать. — Вопросы есть?

Кто-то из стражников робко спросил:

— Так точно, херр командир! Двери на вилле очень прочные, мы наделаем много шума, если станем штурмом их брать. Злодей проснётся и начнёт в нас стрелять.

Вейнгарт надолго задумался. Потом сказал:

— Проникнем на территорию Вартенштейна через окна спальни — с высокой приставной лестницы. Влезем один за другим, дружно навалимся и наденем наручники. Вопросы будут?

Кто-то отозвался:

— Вопросы будут. Второй этаж там очень высокий, лестницы такой нам не найти.

— Возьмем у пожарников две и свяжем! — моментально решил фортификационную задачу Вейнгарт.

— Но ведь на вилле небось несколько спален. В какой из них искать шпиона?

Вейнгарт насмешливо покачал головой:

— Эх, простота святая! Если такой мужик, как этот Соколов, остался на ночь, где его искать? Ну, смекай! Конечно, в спальне самой фрейлины. Ибо невероятно, чтобы фрейлина, дама одинокая и в сомом соку, положила этого гиганта отдельно от себя. Её спальня находится на втором этаже, слева от главного входа. Нижние дубовые двери прочны и наверняка плотно закрыты. Спит она, известное дело, с открытым окном. Так что помех никаких. Вам, боевые товарищи, для храбрости, перед штурмом за счёт казны по порции шнапса.

Стражники оживились:

— Чего откладывать? Мы готовы.

— Конечно, надо спешить, всю операцию следует провести до наступления дня. — Поднял вверх палец, могильным, отрешённым голосом, словно его приговорили к смертной казни через повешение, произнёс: — В атаку вас, доблестные друзья, поведу лично я! Буду находиться на самом опасном участке — в арьергарде. И не такие крепости покоряли.

Про себя подумал: «Пристрелю этого Соколова спящего, да и делу конец! А в Берлин сообщу, что выхода не было, пришлось ликвидировать: дескать, представлялась угроза жизни охраняемой фрейлины Васильчиковой». Сплюнул, в сердцах произнёс: — Что за нация эти русские! Нигде от них нет покоя — ни на фронте, ни в тылу. Отчаянные стражники дружно согласились:

— Так точно, нация весьма беспокойная!

Вейнгарт дал последнее напутствие:

— С фрейлины чтоб ни единый волос не упал, а с этим, орлом залетным, не церемониться! Кольты все взяли? Зарядить не забыли? Молодцы!

Ценная услуга

В мире царила глубокая ночь, когда фрейлина приподнялась на локтях, с небывалой нежностью взглянула на Соколова. В свете ночника сыщик увидал — большие глаза женщины полны слёз.

Фрейлина с необычной нежностью произнесла:

— Боже, какая волшебная встреча! Только теперь я узнала, что такое настоящая любовь. Для вас готова, граф, жизнь с радостью отдать, а чужие секреты для вас и вовсе не жаль! Имя нашего связника хотите знать?

— Любопытно, кто он?

— Бывший полковник управления московского генерал-губернатора Генрих Гершау. Недавно он бежал из Москвы. Теперь перебрался в Ревель, живёт по подложным документам на имя фельдшера Николаева. Насколько я поняла, он руководит там германской резидентурой. Второе письмо для Ники он доставлял из Кляйн Вартенштейна до Царского Села.

Соколов подумал, что ослышался. Однако его лицо не отразило никакого волнения, и он остался спокоен, как удав.

Руководители разведок знают: женщины самые ненадёжные шпионки. Вспыхнет любовь, и они потеряют голову, ради неё забудут обо всём на свете. Мария Васильчикова ещё раз подтвердила сию истину.

Фрейлина жалобным тоном произнесла:

— Не забудьте, граф, скажите Ники, что я вам оказала ценную услугу, сообщила об этом шпионе, Николаеве-Гершау.

Соколов ласковым движением привлёк фрейлину к себе:

— Разумеется, все Государю про вас доложу. — Спросил то, что давно тревожило: — Нынче много говорят о шпионстве Распутина, о том, что в пользу Германии действует он. Это так?

Фрейлина решительно сказала:

— Конечно, я многого не знаю, но уверена, что денег он от германского правительства не получает.

Соколов улыбнулся:

— А зачем они ему? У старца денег хватает.

Фрейлина продолжала:

— Но, сам того не желая, он вносит хаос в работу русского правительства. Эти постоянные замены министров и высших чиновников, которые совершаются по воле старца, роняют авторитет Ники в России.

— И облегчают борьбу Германии с нашим Отечеством?

— Разумеется! А это правда, что Распутин борется за смещение главнокомандующего — Великого князя Николая Николаевича?

Соколов сделал вид, что слышит об этом впервые:

— Сплетни вздымаются волной и, как правило, почти все оказываются ложными. Ведь Николай Николаевич пользуется в обществе большим авторитетом, порой даже незаслуженным. К тому же он не интригует против старца…

Фрейлина возразила:

— Дело в другом. Если Государь возьмёт на себя эту должность, то он почти всё время будет находиться в Ставке, а Распутину это отсутствие развяжет руки: Императрица будет совершенно плясать под его дудку.

Соколов промолчал.

Фрейлина поднялась на руках, легла сверху на Соколова, большими круглыми глазами вопросительно заглянула ему в лицо:

— Что просил передать мне Государь?

Горькое признание

Соколов давно готовился к этой неприятной минуте. Глубоко вздохнув, как можно задушевней проговорил:

— Красивейшая из фрейлин! Как бы я хотел сделать вас самой счастливой на свете, но, увы! Мои новости печального свойства. Начну с того, что Государь к вам лично, Мария Александровна, относится очень хорошо. Он просил сказать вам свой привет и то, что сильно о вас скучает. Но Государь крайне недоволен вашей миротворческой миссией. Он придерживается мнения, что заключение сепаратного мира при нынешнем всеобщем настроении общества «воевать до победы» вызовет немедленную революцию.

Фрейлина отрицательно помотала головой, горячо возразила:

— Разве сейчас есть в России силы, способные устроить революцию? Не «пролетарий» же, именем которого прикрываются всякие заговорщицкие партии?

— Нет, конечно! Так называемый «пролетарий» всегда был лишь ширмой в руках политиканствующих проходимцев. Государь и его окружение угрозу революции видят в лице самой общественности.

Фрейлина надула губки:

— А что это такое — общественность? Что это за самозваные типы?

— Их много. Скажем, Дума, всякого рода якобы патриотические союзы, кадеты, эсеры, припадочный Милюков, картавый Минор, мерзкий Родзянко и тому подобная шваль, которая смеет заявлять претензии от имени «общественности».

— А какое отношение имеют ко мне эти ничтожные личности?

— К вам, Мария Александровна, они действительно отношения не имеют, ибо вы живёте далеко от них, так сказать, во вражеском тылу. Но эти Родзянко и Миноры используют любой повод, чтобы ослабить позиции династии. Государь просил вас, если хотите — приказал вам, Мария Александровна: прекратите посылать в Россию послания с предложением мира. Эти письма компрометируют Государя. К тому же содержание вашего первого письма стало известно союзникам прежде, чем оно дошло до Государя. Подозреваю, что со вторым произошло то же самое. Весьма вероятно, что Гершау продаёт информацию врагам Германии — Англии и Франции.

Секрет счастья

Помолчали. В открытое окно доносился далёкий непрерывный шум падающей с отвесных скал воды. В саду жалобно вскрикнула какая-то ночная птица. Фрейлина, тихо содрогаясь, плакала. Сквозь слёзы проговорила:

— Почему я такая несчастная? Ни любви, ни родины, ни минуты покоя.

Соколову стало жалко эту красивую и действительно несчастную женщину. Он сказал:

— Человеку, который любит себя, который повернут только к своему внутреннему мирку, всегда гарантировано несчастное существование. Надо иметь цель жизни вне себя, направленную на благо других, — такая жизнь будет полна смысла и удовлетворения.

Фрейлина перестала плакать. Но, видимо ничего не поняв из того, что сказал Соколов, глубоко выдохнула, с обидой в голосе произнесла:

— Я, конечно, не вправе судить о реальной силе ваших господ-смутьянов. Однако, граф, признаюсь: не очень понятно, зачем Государь терпит оппозиционеров, лелеет их, пестует? На его месте я повесила бы десяток негодяев, а в приговоре написала: «За попытку свергнуть династию и общественный строй». После этого в России лет на двадцать установилась бы тишина и спокойствие.

— Как это сделал в своё время Николай Павлович? Он был мудрым и справедливым царём, за это «прогрессивные» деятели его поливают грязью.

— Я вообще заметила: чем лучше царь, тем больше лжи на него опрокидывают оппозиционеры.

Фрейлина лежала на спине, положив голову на согнутые руки. Соколов ещё раз восхитился красотой её обнаженного тела, погладил тёплой ладонью её крепкую, чуть раздвоившуюся грудь:

— Полностью разделяю ваши мысли!

Голос фрейлины звучал искренней убеждённостью:

— Правительство Германии пришло к заключению: даже не поражение в войне, а просто её продолжение — страшная опасность для династии. После первых успехов в Восточной Пруссии Россия стоит на пороге военного краха.

— Так думают германцы?

— Да, по имеющимся у них сведениям, сейчас у русских катастрофически не хватает тяжёлой артиллерии, снарядов. Транспорт и поставки передовым частям дезорганизованы. Наступление под Августовом закончилось полным поражением. Отступление русских превратилось в паническое бегство. Глубокий анализ положения утверждает: да, Россия на пороге падения династии и всеобщей смуты. Как Ники этого не видит? Он словно слепой, — и фрейлина прильнула к атлету-красавцу.

Женская доля

Соколов вновь стал гладить её чистую, тонкую кожу, и вдруг его словно озарило: да ведь эта женщина, много лет оторванная от России, его враг, говорит правду. Россия стоит на пороге страшной катастрофы. Милюковы, Черновы, Родзянко, Савинковы, Ульяновы-Ленины и прочие Апфельбаумы-Зиновьевы не в состоянии управлять великим государством. Но как предотвратить революционную заразу?

Ответа не было.

Фрейлина вдруг что-то вспомнила, посмотрела на Соколова странным, блестящим при свете свечей взглядом, медленно произнесла:

— И ещё сообщите Ники: австро-германские войска готовят мощный прорыв на юго-западном фронте. Это мне известно из самого достоверного источника. — Повторила: — Обязательно сообщите Государю! И не забудьте напомнить, что эти сведения, составляющие военную тайну, передала я… ради вас, милый атлет.

Соколов придал своему голосу оттенок нежности:

— Спасибо, радость моя! А ты не могла бы раздобыть, скажем, детальный план этого самого наступления?

Задавая этот вопрос, сыщик размышлял: «Коли ответит утвердительно и передаст такой план, то это наверняка окажется дезинформацией».

Но фрейлина отрицательно покачала головой.

— Увы, я не имею доступ к таким материалам. — Теперь глаза её смотрели на сыщика с нежной преданностью. Она повторила: — Посоветуйте Государю, пусть торопится заключать мир. А то поздно будет. — Глубоко вздохнула: — Ох, трудна женская доля, а любовное счастье кратко и уходит словно вода в решето…

Соколов подхватил:

— Это Толстой пишет в «Войне и мире»: счастье — как вода в бредне, тащишь — тяжело, вытащил — пусто.

— Сказано прекрасно, как и всё у Толстого. Будем дорожить мгновениями радости, их так мало в жизни. А у меня до нашей встречи и вовсе, кажется, не было, так, одна-две минуты. И всё! А теперь я вполне, вполне счастлива. Эх, если бы остановить мгновение, продлить его. Но нет… Милый, не будем попусту тратить время, ночь совсем короткая! Уж близко утро…

Она нажала выключатель, и ночная из тёмно-синего хрусталя лампа погасла.

Фрейлина несколько успокоилась, склонилась над графом, ещё раз его поцеловала в уста, нежно выдохнула:

— Пусть рушится весь мир, только давайте останемся вдвоем — навсегда!

Соколов отвечал:

— Вы замечательная женщина, лучше вас нет на всём свете. Но моё место в несчастной России. Приезжайте, возвращайтесь…

— Это невозможно, милый граф!

— Почему? — Соколов изобразил искреннее удивление.

— Меня расстреляют как шпионку.

— Чушь! К вам все относятся с уважением, как к героине…

— Но мне не нравится русский народ. Он нечистоплотен, лжив, ленив, раболепен. Он как та собака, которая лижет палку, которой её бьют.

Соколов покачал головой:

— А разве мы с вами, Мария Александровна, не часть того народа?

Фрейлина махнула рукой:

— Это всё слова! Вы видели, как работают крестьяне — австрийские или германские? Любо-дорого смотреть: весело, согласно. Зайдите в любой, даже бедный дом: чистота, прибрано, всё по полочкам лежит. Живут бережливо и трезво. Зато русский крестьянин только и мечтает, чтобы напиться, подраться, проломить голову — соседу или собственной жене. Нет, только не в Россию…

Соколов развёл руками, как бы говоря: «Дело вкуса!» Вслух произнёс:

— Но у русского народа есть немало достоинств. И главное — из его среды выходит много талантов, в самых разных областях.

Фрейлина махнула рукой.

— Что толку, если они почти все спиваются, пропадают! — Помолчала, с необычной нежностью погладила Соколову щёку, медленно произнесла: — Хотя, правду сказать, не знаю, как без вас останусь… Я ещё никогда ни в кого так не влюблялась. Таких мужчин больше нет на свете. Я за вами хоть на край света, хоть в пламя.

Соколов улыбнулся:

— Спасибо, верю вам! Но на край света не надо и тем более не надо в пламя!

Фрейлина обвила руками, словно змеями, Соколова, прошептала:

— Сегодня ты только мой… Могучий и нежный!

* * *

Час спустя Соколов сотворил мысленную молитву, перекрестился:

«Храни меня, Царица Небесная, на благо Государя и великой России!»

Совесть сыщика была чиста, поэтому на душе царил вечный пир.

Утомлённый множеством событий, Соколов через мгновение крепко уснул, словно провалился в громадный чёрный колодец. Его мозг не отягощался сновидениями.

Но на сей раз судьба долго почивать ему не дала.

Ответный удар

За окном уже начало сереть, когда необыкновенно чуткий слух Соколова поразили какие-то странные звуки.

Сон отлетел моментально. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, тихо дышала фрейлина. Вдруг под окном хрустнула галька, раздался чей-то приглушенный кашель, что-то стукнуло в стену.

Соколов вскочил с постели, подошёл к раскрытому окну. Он осторожно выглянул: снизу по узкой приставной лестнице в спальню взбирались двое — один за другим. Внизу дожидались своей очереди ещё человек пять.

Соколов встал за тяжёлую шёлковую портьеру, потёр кулачищи, с удовольствием подумал: «Ой, какая потеха сейчас будет! Только ради неё стоило тащиться в эту курортную глухомань…»

В проёме окна показалась усатая морда стражника. Стражник замер на мгновение, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. Затем он перелез через широкий подоконник внутрь. Сдерживая тяжёлое от волнения дыхание, стражник стоял рядом с Соколовым — только руку протяни.

И Соколов руку протянул. Он сграбастал стражника и, не дав ему даже вскрикнуть, хлопнул головой о чугунную батарею отопления, прикрепленную к стене. Батарея загудела, но выдержала, голова — нет. Лазутчик рухнул без чувств.

В это мгновение в оконном проёме показалась ещё одна голова. С её обладателем гений сыска поступил столь же решительно. И этого, надолго выведенного из строя, швырнул у стены. Стал ждать очередную жертву.

Скоро шесть тел распростёрлись возле ног русского богатыря.

Душа ликовала, хотелось в голос запеть русский гимн «Боже, царя храни…».

Но музыкальное настроение прервали. В этот момент на лестнице засопел ещё один — последний. Соколов решил несколько разнообразить это великолепное торжество справедливой силы. Он дождался появления фигуры в проеме окна и, подойдя вплотную к проёму, вежливо поздоровался:

— Гутен морген! Как вы, сударь, изволите поживать? На фоне всё более светлевшего весеннего неба сыщик разглядел главного своего врага: узкое лицо, тонкая ниточка усов под хрящевидным носом и тщательно набриолиненные жидкие волосы, расчесанные набок. Очередная жертва в руке нервно сжимала кольт.

Соколову не суждено было узнать, что этим красавцем был сам Александр Вейнгарт, родной брат его давнего приятеля, знаменитого криминалиста из Дрездена Альберта Вейнгарта. Причудливы твои изгибы, судьба!

Сударь, к которому на немецком языке обратился русский гений сыска, то ли был невежливым, то ли чего недопонял. Он ничего не отвечал, молча сопел и словно окаменел. Соколову надоело ждать, и он произнёс:

— Коли молчишь, так иди туда, откуда пришёл, — и сокрушил врага мощным ударом.

По всем законам бокса и механики агрессор должен был в нокаутированном состоянии рухнуть вниз, под окнами. Но воля лазутчика была, видать, железной: он до конца не выпустил из рук ни кольта, ни лестницы, мёртвой хваткой уцепившись за ступеньку.

Исключительно по этой причине лестница пришла в движение. Описав в воздухе дугу, хлопнулась вместе с Вейнгартом-младшим на рыхлые клумбы. Это спасло начальника гарнизона. Он стал единственным, кто сумел, хоть и в тяжёлом состоянии, самостоятельно покинуть поле боя. Вот это пример немецкой железной воли, куда уж нам!

Его путь лежал к нежной Елизавет. Она оказала первую помощь: вправила челюсть и налила пострадавшему герою шнапса.

— Спасибо, мамочка! — прошамкал пострадавший.

Кажется удивительным, но утомлённая любовью фрейлина проспала потрясающую баталию, хотя рассказывала о ней всю свою долгую жизнь — со слов самих жертв. Она пробудилась лишь от прикосновения руки Соколова. Гений сыска сказал:

— Мария Александровна, простите за беспокойство! У кого можно взять ключи от подвала?

Сонная фрейлина, не в силах открыть веки, промурлыкала:

— Был какой-то шум или это мне показалось?

— Где ключи от подвала? — громче повторил Соколов.

— Не знаю! На первом этаже, в угловой комнате у Герды… Но зачем они вам, любимый? Идите сюда, ну, скорее…

Соколов ничего не ответил. Он накинул халат, спустился по чёрной лестнице этажом ниже, отыскал комнату Герды. Соколов чуть стукнул в дверь и вошёл уверенный застать девушку спящей.

Увы, влюблённая Герда лежала, не раздеваясь, на постели и лила горькие слёзы, слёзы ревности.

Объяснение было бурным и недолгим. Уже через полчаса Соколов, поправляя халат, ещё раз поцеловал девушку и спросил:

— У тебя ключи от подвала?

— Где уголь лежит? — Герда резво вскочила на пол, влезла в ящик стола, протянула связку ключей:

— Вот этот!

— Открой, Герда, подвал! Я сейчас начну таскать туда врагов моей нации. А ты, милая крошка, минут через десять принесёшь в спальню Марии Александровны кофе.

Словно не слыша приказа, девушка упала перед сыщиком на колени, обняла его ноги, целуя их и плача, прижимаясь горячим мокрым лицом и обвивая длинными шелковистыми волосами:

— Не уходи, не бросай меня! Возьми меня с собой, я буду твоей рабой, я стану исполнять все твои прихоти…

Соколов легко поднял Герду, вновь почувствовал знакомые, несказанно сладкие губы и ясно ощутил возле себя биение страстного девичьего сердечка. Вот её-то он сейчас любил по-настоящему, без всяких актёрских систем.

Беглец

Сыщик поспешил наверх. Войдя в спальню, он с неудовольствием заметил, что поверженные враги начали расползаться по паркету, как черви из банки, приготовленной для рыбной ловли.

Дальнейшие решительные действия гения сыска можно оправдать лишь военными отношениями держав и злым умыслом, с которым к нему проникли лазутчики.

Деловито оглядевшись, на родном русском языке назидательно произнёс:

— Кто к нам, вашу мать, в окно придёт, тот из него и выйдет!

Он хватал врагов, подтаскивал к окну и безжалостно выкидывал их на улицу. Поверженные враги молча летели вниз, падали на рыхлую весеннюю землю.

Соколов не заставил себя ждать. По парадной лестнице он спустился вниз, в роскошный, тщательно разбитый парк.

Теперь сыщик сумел разглядеть парк во всей красе. Всё тут было выдержано в духе старинной русской усадьбы, только в меньших размерах. Несколько фонтанов, в дальнем углу небольшой водопад — естественный, цветники, живописные руины, беседка, заросшая хмелем и диким виноградом, античные статуи — словно в родное Архангельское попал.

Рванул прохладный ветер. Соколов поднял голову, посмотрел на потемневшее вдруг небо.

Слева горы заволокло густым туманом. Вершины прятались в свинцовых облаках. Вдруг резкая, изломанная молния со страшным пушечным звуком разорвала небосвод. На миг ослепило. И снова неистово громыхнуло над головой. Огненная спираль на краткий миг соединила небесную хлябь и твердь земную.

Вновь жутко громыхнуло, аж заложило уши.

Хлынул сплошной водяной поток, пузырясь в моментально собравшихся лужах, обрушился на прекрасную и грешную землю, на распростертые тела, словно страшные лохматые цветы усеявшие клумбы под окнами дворца.

* * *

Перекрестившись, Соколов стал таскать тела к дверям подвала, где хранился каменный уголь для парового отопления. Без особых церемоний он сбрасывал врагов Отечества с короткой, крутой лестницы в чёрный мрак.

Сделав дело, он замкнул агрессоров на большой висячий замок.

С чувством честно выполненного долга наш герой отправился наверх, к фрейлине.

Близился трогательный миг прощания.

Арийский дух

Сыщик понимал, что беглец подымет тревогу. Действительно, все боевые силы Глогнитца и Земмеринга готовили операцию вызволения пленников и взятия опасного преступника — вражеского лазутчика Соколова. Полицейские, стражники, не участвовавшие в операции по захвату Соколова и потому оставшиеся живыми-здоровыми, доблестные инвалиды и ветераны, украшенные боевыми наградами минувших десятилетий, вели военный совет: как с наименьшими потерями штурмовать Кляйн Вартенштейн?

Споры были долгими. Наконец, веское слово сказал несколько очухавшийся, с перевязанной челюстью начальник тайной полиции — Вейнгарт. Он вник в суть стратегической задачи и приказал:

— Пока не пришёл ответ на телеграмму из Берлина, надо осадить Вартенштейн вокруг фасада. Так чтобы этот убийца не выскользнул через окно или чёрный ход.

План Елизабет был более решительным:

— Надо виллу взять штурмом — и никаких гвоздей! Я поведу вас в атаку!..

Но у храброго воинства после пережитого позора вдруг проснулось достоинство. Они категорически протестовали:

— Мы — арийцы, мы — высшая неустрашимая раса! Наши женщины — украшение семейных очагов, а в бой идут одни мужчины.

Вейнгарт помотал раненой головой.

— Враг сам выйдет наружу… — Честно говоря, Вейнгарт боялся потерь своей армии. Однако добавил: — Мы осадим виллу и предложим злодею сдаться. Дадим ему на раздумье час. Если он не подчинится, ну уж тогда, конечно, штурм и, — он сделал страшные глаза, — злодея ликвидируем.

Осада дворца

Соколов между тем время попусту не терял. Он ещё раз крепко обнял — по долгу службы — фрейлину Васильчикову, со всей возможной нежностью произнёс:

— Буду скучать, очень жду в Россию! Государь тоже, ваше сиятельство, скучает о вас…

Фрейлина опустила глаза:

— Я ведь не вольна собой распоряжаться… Вы видели, эти разбойники стали уже вламываться в мой дворец. Сегодня же буду телеграфировать в Берлин, пусть прекратят эти безобразия. Кстати, меня вызывает туда сам фон Ягов. Так не хочется ехать!

Соколов отвечал:

— Так и не езжайте, это будет лучше всего!

— Вам, граф, легко рассуждать! А я словно одинокий челн, болтающийся в бурном море: нет мне гавани… — Прижалась головой к груди Соколова, заплакала. — Как я не хочу с вами расставаться… Если вернусь в Россию, только ради любви к вам.

Соколов промолчал.

Тем временем, как часто бывает в горах, погода резко переменилась к лучшему. Дождь прекратился, рваные облака неслись с небывалой скоростью прочь. Вся природа после дождя обновилась. Враз заголосили тысячи птах.

Фрейлина отрешённым голосом произнесла:

— Я ведь не удивлюсь, коли меня в России расстреляют как шпионку.

— А вы больше не занимайтесь посредничеством — это, повторяю, приказ Государя, и моя просьба. В этом случае Государь не станет преследовать вас. Он никогда не нарушает своё слово.

Фрейлина вздохнула:

— Вы забываете, граф, что я всего лишь слабая женщина, игрушка в руках целого государства — Германии. Что, что я могу сделать? — И она вновь заплакала, прижимаясь к Соколову и дёргаясь всем телом.

Сыщик подумал: «Господи, какая несчастная судьба! И как хорошо, что Государь не позволил эту женщину ликвидировать, это выше человеческих сил». Он поцеловал её мокрые щёки и сделал рукой останавливающий жест:

— Меня провожать не надо!

Фрейлина прекратила плакать, молча глядела большими глазами на сыщика, медленно, растягивая слова трагическим голосом произнесла:

— Я знаю, что мне возвращаться смертельно опасно. Но я вернусь, если вы, граф, обещаете хотя бы одну ночь внимания…

Соколов твёрдо сказал:

— Мария Александровна, это я вам обещаю — слово русского офицера. Вы женщина замечательная.

* * *

Вдруг под раскрытыми окнами послышался какой-то шум, крики. Соколов выглянул в окно. Около подвала копошилось несколько стражников. Они ломали дверь, за которой издавали жалобные крики их товарищи. Затея удалась. Из подвала на свет божий вылезали несчастные жертвы необузданной силы русского богатыря.

Елизабет, у которой был самый зычный голос, завидев в окне Соколова, крикнула:

— Сопротивление бесполезно! Выходи, сдавайся на милость победителя. Жизнь гарантируем. Иначе берём Кляйн Вартенштейн штурмом. Нас сорок человек.

В этот момент над головой Соколова щёлкнула пуля, ударила в стену. Пошёл лёгкий розоватый дымок. Это стрелял Вейнгарт.

Фрейлина смертельно перепугалась. Она потянула Соколова за руку, умоляюще сказала:

— Граф, выйдете к этим людям, побеседуйте. Они совсем озверели. Ведь разграбят весь дворец.

Соколов засмеялся:

— Но с десяток человек я всё же уложу. У меня достаточно трофейного оружия.

Фрейлина вдруг опустилась на колени:

— Не надо! Сейчас Герда сделает вам белый флаг, вы сдайтесь, а я пошлю срочную телеграмму в Берлин. Вам сохранят жизнь. Умоляю!

В этот момент в спальню вбежала Герда. Глядя на Соколова, она испуганно сказала:

— Виллу окружили со всех сторон. Ужас!

Фрейлина дрожащим голосом крикнула:

— Дайте, дайте, Герда, белый флаг. К щётке прикрепите эту простыню…

За окном все громче неслись крики:

— Выходи! Долго ждать не будем.

Соколов, который успел одеться, рассовал по карманам револьверы, спокойно произнёс:

— Я выйду к этой грязной толпе.

Обрадованная фрейлина бросилась в объятия графа:

— Берегите себя, я так вас люблю!

Герда усмехнулась.

Потайной ход

Соколов вышел из спальни. Его догнала Герда. Потянула за руку:

— Скорее, я выведу вас подземным ходом, мой милый друг!

— А что, есть подземный ход? — удивился Соколов. — Почему же фрейлина мне ничего не сказала?

Герда на ходу обернулась:

— На то есть причины.

Они сбежали по лестнице в подвал, открыли массивную, словно на сейфе, металлическую дверь. Герда закрыла её, повернув массивный рычаг. Включили электрический свет.

Подвал оказался обширным, с высокими потолками. Вдоль стен стояла старая мебель, какой-то хлам, шкафы со старыми книгами. Не выпуская руку сыщика, Герда подбежала к дальней стене. Здесь стояло большое кресло, обитое кожей, порванное в нескольких местах. Попросила:

— Сдвиньте!

Соколов убрал кресло. Под ним ничего особенного не было заметно. Но едва Герда нажала на стене какую-то неприметную кнопку, фрагмент пола сдвинулся. Под ним виднелась ещё одна лесенка — узкая, металлическая, словно корабельный трап.

Беглецы спустились в узкий тоннель. Соколов едва помещался боком, а голову приходилось низко наклонять.

Здесь воздух был промозглым, сырым. Герда вновь нажала какую-то кнопку, люк наверху с лёгким скрипом вернулся на прежнее место. Девушка объяснила:

— Электричество! — Дала команду: — вперёд!

Они шли бесконечно долго. Под ногами журчала вода, ботинки быстро намокли. Соколов несколько раз с отвращением наступал на что-то мягкое и пищащее. Он понял: «Крысы! Какая Герда отважная!»

Наконец, всё ближе и ближе стал слышен шум падающей воды.

Герда весёлым, победительным голосом сказала:

— Сейчас будет в стене скрытая дверца, она закрывается на механический замок. Глядите, каков фокус? — Девушка в полной темноте нащупала только ей известную кнопку, нажала, и тут же послышался металлический звук. Вбок стала медленно уползать стальная дверца.

Девушка сказала:

— О подземном ходе знают только двое — фрейлина и я. Когда в начале войны хозяйке запретили выходить из виллы, она стала пользоваться этим ходом. Но здесь полно крыс. И чтобы было не так страшно, хозяйка была вынуждена меня посвятить в свой секрет. Мы гуляли в горах по пустынным окрестностям Глогнитца, и ни разу нас никто тут не встретил.

— Значит, при желании фрейлина может бежать отсюда?

— Конечно, но куда и зачем бежать? Она очень любит свой Кляйн Вартенштейн.

Дверца, наконец, полностью сдвинулась. Соколов увидал невероятную красоту — водопад изнутри! Потайной ход от всего внешнего мира был скрыт водой, падающей со скалы.

За водяным занавесом

Вода летела с отвесной стены, разбивалась о громадные валуны мириадами брызг. Весь внешний мир был скрыт этой пеленой, словно волшебным занавесом.

Герда потянула Соколова за руку, стала двигаться вбок, прижимаясь к уступу в скале. Каскад мелких брызг стремительно летел сверху; закружилась голова. Соколов прижался спиной к сырой скале.

Но они шагнули вперёд и тут же оказались в совершенно удивительном мире: скала тут уходила в глубь горы, образуя ровную каменистую площадку — словно сцена в театре. Под ногами лежала громадная, гладко отполированная временем плита. Она густо поросла мхом, за столетия сделалась удивительным ковром. От окружающего мира их отделяли бушующие, пенящиеся струи.

Герда обняла Соколова, ласково повалила на этот мягкий зелёный ковёр:

— Простимся, милый!

* * *

Час спустя Герда получила вполне королевский подарок.

Соколов достал из кармана плаща изящную деревянную коробочку, открыл её, и девушка ахнула:

— Бриллиантовое колье!

Камни сказочными лучами переливались в руках сыщика. Он повесил колье на грудь девушки:

— Носи на память обо мне! Господь выбрал тебя орудием моего спасения: хвала Господу, спасибо тебе, Герда.

Она благодарила возлюбленного долгим прощальным поцелуем. Молитвенно сложила руки:

— Возьмите меня с собой, Э̀верт!

Соколов погладил тёплой ладонью по её щеке:

— Увы, это невозможно!

Девушка нежно прижалась к плечу богатыря, тихо, срывающимся голосом произнесла:

— Как я признательна Матери Божьей за нашу встречу! Я всегда буду любить вас…

* * *

Двигаясь вдоль скалы, они поднялись вверх.

Из-за ближней горы выкатилось умытое дождём солнце, посылая золотистые снопы ослепительного света, весело блестевшего на мокрой траве и листьях. В низине ещё лежала эфирная дымка, которая с каждым мгновением истончалась и лёгким паром струилась вверх. Здесь же, наверху склона, каменистая тропинка была уже сухой.

— Какая удивительная красота! — с восторгом произнёс гений сыска. — И как ты, моя прелесть, гармонично сливаешься с этим чудным первозданным миром.

Девушка напутствовала:

— Идите вперёд по этой тропинке. Она вьется спиралью и совершенно пустынная. Легко доберётесь до Понтафеля — это граница Австрии: чудесные, зелёные местечки, горные рощицы, цветные поляны. Железнодорожное полотно будет под вами, Италия тоже рядом. Увидите небольшое селение — это слева, там пограничная застава, — обойдите его.

— А как же ты вернешься к фрейлине?

— Я не вернусь, я уеду в Вену. Фрейлина очень жёсткий человек, она не простит мне вас, вашу любовь. Ведь она не хотела раскрывать перед вами тайны подземного хода. Да, я видела её глаза: она любит не вас, а то наслаждение, какое получает от вас. Это всего лишь женское коварство… — Слёзы покатились по щекам Герды. — Увидимся ли, милый?

* * *

Когда доблестное воинство взяло без боя Кляйн Вартенштейн, Соколова они не обнаружили.

На Вейнгарта было жалко смотреть. Елизабет публично огрела супруга по уху, потом изрядно колотила его кулаками, норовя попасть под дых. При этом, ритмично, словно боксер в ближнем бою, нанося могучие удары, приговаривала:

— Будь умней! Будь умней. Свою награду из рук выпустил…

Впрочем, пришла ночь, и супруги помирились, ибо ничто так не сближает, как общее одеяло.

* * *

Вечером, уткнувшись в подушки, фрейлина и Герда горько плакали — настоящая любовь так редка̀, и упускать её бесконечно больно.

Утром 26 мая 1915 года из вестибюля Брест-Литовского вокзала в Москве вышел высоченный красавец с мужественным лицом. Он окинул орлиным взглядом шумную площадь, взгляд его потеплел, как это бывает при встрече с любимым городом после долгой разлуки, и направился к стоянке легковых извозчиков. Впрыгнул в первую попавшуюся коляску и коротко приказал:

— К Красным воротам, да погоняй живее!

Извозчик, молодой мужик в синем армяке, большеротый, остроносый, с плутовским лицом, не спешил трогать. Он прищурил глаз:

— До Красных ворот нынче меньше рубля не берут!

Прибывший кивнул:

— Согласен!

Как догадался читатель, это был собственной персоной граф Соколов, вернувшийся после многотрудной и рискованной командировки в недружественные страны.

* * *

Гений сыска великолепно справился с приказом Государя и теперь в самом бодром состоянии духа трясся на рессорах по булыжной мостовой. В Москве всё буйно цвело. На газонах, разбитых вдоль Тверской улицы, росли цветы вперемешку с уже высокой, не везде скошенной травой. Дворники в белых передниках и с бляхами на груди поливали тротуары, очищали от конских лепешек мостовые.

Как и в мирное время, народ спешил неведомо куда. То и дело мелькали стройные барышни, юноши в гимназических фуражках, торговцы-разносчики с лотками. Появилось с началом войны много инвалидов: безруких, с пустым рукавом, заправленным на пояс или ремень, безногих — на костылях и на тележках, толкавшихся деревянными чурбаками от земли. И как обратил внимание Соколов, количество увечных резко возросло — последние месяцы на фронтах шли тяжёлые бои. На улицах гораздо больше, чем всегда, было полицейских.

Извозчик с весёлой улыбкой повернул лисью физиономию, развязно проговорил:

— Позвольте, господин хороший, полюбопытствовать: из каких мест к нам в первопрестольную прибывши?

Соколов спокойно, как равному, отвечал:

— Из Германии!

Извозчик захихикал, раззявив красную щель рта:

— Гы-гы, правда, что ль? Нынче, слава Господу, германцам у нас укорот делают. Спасибочки новому главнокомандующему князю Юсупову, он распорядился: дескать, перевести всех германцев под корешок! А если, мол, найдёте добро какое, то берите и несите сколько кому влезет.

Соколов переспросил:

— Так и сказал: «берите и несите»?

— Натурально!

Соколов подумал: «Видимо, и впрямь за минувшие недели в Москве произошло много нового. Неужто погромы начались? Юсупов-старший — администратор беспомощный. Чтобы завоевать у черни популярность, он допустил немецкие погромы? Невероятно!»

Извозчик назидательно продолжал:

— Давно пора было! От жидов и германцев жизни совсем не стало, угнетают нас, православных. Это до чего дошло? Германцы на Прохоровской мануфактуре отравили воду. Русские люди той водицы испили и дух испустили. Потому как русские люди — доверчивые. Сегодня бить пойдём!

— Так Прохоровы — исконные русские!

— А я и говорю — доверчивые. Прохоровы доверились немцам, а те — отравили. Супружница приказала штуку сукна привезти, надо детям и себе польта справить. Чай, не деревня мы какая, могим в польтах прогуляться. Но это, сказывали, после обеда будет. А вот теперь, в народе говорят, на очереди Эйнем[16] , его пойдём громить. Вас доставлю и прямиком на Берсеньевскую набережную, к кондитерскому производству — своё не упустить бы.

Берсеньевская набережная

— И много таких, как ты? Ну, тех, что берут?

— Ежели не дурак, то обязательно любой возьмёт! Вчера брали Роберта Кенца на Мясницкой. Я ящик струментов взял, еле доволок. Вон стоит в ногах, брезент откинь — увидишь. — Спохватился: — Слышь, германец, а может, ты купишь? Недорого отдам, а? Хошь, покажу? — Натянул вожжи. — Стой, скотина, господину германцу дай удовольствие предоставить.

Извозчик спрыгнул на булыжную мостовую, откинул кусок старого брезента, и Соколов увидал крепко сколоченный ящик. Извозчик отхлопнул крышку. В ящике смазанные маслом блестели новые никелированные инструменты: плоскогубцы, кусачки, зуборезные фрезы, метчики, зеньковки, свёрла, кронциркули.

(Зенко́вка — многолезвийный режущий инструмент для обработки отверстий)

Извозчик восхищённо воскликнул:

— Видал, германец? Товар первый сорт. Сам бы пользовался, да деньги нужны. Забирай весь ящик, за «катюшу»[17] отдам . Цена без запроса!

Соколов холодно отвечал:

— Я ворованное не скупаю. Тем более что магазин Роберта Кенца давно перешёл к русскому человеку — Фёдорову.

Извозчик закрыл ящик, презрительно процедил сквозь зубы:

— Этого мы знать не мо̀гим, а вот коли начальство приказало германцев громить, стало быть, нельзя случай упускать. Чай, не пальцем деланные. Уже жалею, что тебя, господин германец, в коляску посадил. Думал, что ты себе выгоду захочешь. А ты какой-то неудельный. Сейчас на вокзал привёз господина в пенсне, так тот сказал, что возле кондитерского Эйнема на Берсеньевской православные уже с палками и мешками собрались… Ты как хочешь, мне туда надо.

Соколов удивился:

— С палками и мешками?

— Так точно, — весело подмигнул извозчик. — Палками будем немцев и витрины бить, а в мешки конфеты и чего ещё попадется погружать. — Улыбнулся крупными жёлтыми зубами. — Прибыток дому и усиление оборота жизни. Понял? Отставать нам нельзя. Добавь хоть ещё рублик, тогда отвезу. Мне и к Эйнему успеть, и к Прохоровым братьям не опоздать. Когда ещё такое счастье привалит, а?

Соколов почувствовал, как в нём закипает ненависть к этому наглому и жадному мужику, уверенному в своей безнаказанности. Он приказал:

— Хорошо, правь к Эйнему! Все ты врёшь, никого там не громят.

Извозчик весело подмигнул: мол, знаю вашего брата! Хлестанул беременную, с раздутыми боками кобылу, нахально заржал:

— Э, барин, самому на дармовщинку захотелось? И то, притащишь своей бабе конфет, так она тебя любить слаще будет. Гы-гы!

Несладкая жизнь Эйнема

В 1850 году в Москву за ловлей счастья на последние гроши приплёлся из Вюртемберга некий торговец Эйнем. На шумном перекрёстке Арбата, возле рынка, открыл крошечную лавчонку, в которой торговал немудрящими сладостями. Барыши были малые, да выждал Эйнем своего часа.

Началась Крымская кампания, и умудрился наш немец заключить контракты на поставку в армию сиропов и варенья. Тут и заработал немец свой рубль и свою копеечку. Загремел мошной, размахнулся на большое дело: открыл кондитерскую фабрику и магазины фирменные, украсил вывески своей фамилией.

Дело пошло-покатилось. Сам старик Эйнем скончался, но дело его развивалось. «Товарищество Эйнем» оптово и рознично снабжало сладким товаром почти всю Европу, всю Россию, Китай, Персию, Ближний Восток, — кондитеры богатели и прославляли Россию. В канун мировой войны только на фабрике, куда направлялся сейчас Соколов, работало более тысячи человек.

* * *

Едва скатились с моста на набережную, как стали попадаться людишки — бабы и мужики всех возрастов, дети, инвалиды, — тяжело тащившие мешки, коробки, хозяйственные сумки. Лица их были искажены азартом и жадностью. И чем подъезжали ближе к фабрике, тем больше попадалось таких типов с перекошенными лицами.

Извозчик беспрестанно хлестал несчастную кобылку, которая устало недробко стучала подкованными копытами по брусчатке, упираясь из последних сил и роняя хлопья белой пены.

— Эх, барин, зачем с тобой связался? Теперь поспею к шапочному разбору! Все, собаки, без меня растащат, — стонал извозчик. — Н-но, кляча проклятая, иди быстрее, кирпичом бы тебя по морде, знала бы!

Воровская тактика

Наконец, покатили вдоль металлической ограды, за которой виднелись корпуса Эйнема и четыре высоких дымящихся трубы. Лошадь шла все медленнее и медленней, потому что улицу запрудила толпа, двигавшаяся в двух направлениях — в ворота и обратно. Первые неслись стремительно, обгоняя друг друга. Из ворот возвращались немыслимо гружённые, отягощенные сверх меры.

Соколов видел, как из ворот с трудом протиснулась молодайка в белой, плотно обтягивавшей грудь кофте. Молодайка ухитрялась удерживать у груди спеленатого ребёнка и большую, видимо, очень тяжёлую коробку. Когда, казалось, она уже выбралась из самого опасного места — распахнутых ворот возле складов, как вдруг столкнулась с нёсшимся навстречу солдатом в грязной длиннополой шинели и забинтованной головой.

Даже в этом несмолкающем гаме многочисленных возбуждённых голосов сыщик услыхал её истошный крик. Молодайка полетела лицом вниз на брусчатку, придавливая своим телом младенца, а коробка раскрылась, поднялось белым облачком — это оказалась сахарная пудра.

Толпа не дала молодайке подняться. Люди с перекошенными потными лицами неслись своим путем, затаптывая насмерть и молодайку, и её младенца. Старуха, у которой не было сил пробиться внутрь двора, к складам, бросилась на раскрытую коробку, подхватила её и, оставляя на мостовой белый след от пудры, резво устремилась было к Краснохолмскому мосту.

Извозчик соскочил с облучка, уцепил старуху за платье:

— Ты куда, старая ведьма, казённое добро волочешь? А ну, пошли в полицию!

Старуха оробела, швырнула коробку и смешалась с толпой. Извозчик широко улыбнулся, поставил приобретение в ногах Соколова, царапнув лакированную кожу штиблета, и счастливым тоном произнёс:

— Для почина! Без ловкости тут не обойтись.

Извозчик потащил за узду лошадку, наезжая на обезумевших людей, и стал привязывать вожжи к ограде. Он посмотрел на Соколова:

— Слышь, погляди за лошадкой, а я сейчас раздобудусь, с тобой поделюсь.

Извозчик резво, воровским взглядом окинул суетящуюся толпу, наметил жертву: старика с деревянной ногой, который уже выбрался из ворот и теперь натужливо сопел, взвалив мешок на спину.

Извозчик резво подскочил, с разбега ногой ударил старика по деревяшке. Тот взмахнул руками и грохнулся навзничь. Извозчик подхватил его мешок, швырнул на телегу:

— Так-то, германец, учись красиво жить! Сиди охраняй, я мигом…

Соколов приказал:

— Стой тут! Не безобразничай, иначе тебе горько придётся.

Отрезвленный властным голосом, извозчик замер, недоуменно вглядываясь в седока.

Находчивость

Соколов ещё прежде заметил городового — молодого парня с белобрысым крестьянским лицом, который прижимался к ограде и равнодушно наблюдал за происходящим.

Сыщик, растолкав толпу, подскочил к городовому, грозно пошевелил усами:

— Ты что прохлаждаешься? Почему порядок, подлец, не наводишь?

Городовой не остался в долгу, схватился за шашку:

— Ты кто такой, что лаешься на власть?

Соколов хрястнул городового кулаком в скулу, отчего тот закачался, тяжело привалился спиной к ограде и осел на землю, вытянув ноги, о которые, матерясь и чертыхаясь, начали спотыкаться погромщики.

Соколов наклонился, вытянул из ножен городового «селёдку», как народ называл шашку. Затем он пробился поближе к воротам и заорал:

— Стоять! Зарублю!

Ближайшие людишки отпрянули в сторону, на мгновение гомон чуть стих. Соколов ещё более возвысил голос:

— Весь товар отравлен! Хотите жить, бросайте конфеты и печенье, они с ядом. — Шашкой ткнул в сторону расплющенной, плававшей в луже крови бабы: — Глядите, она пригубила, что с ней стало? Городового видите? И он сожрал ворованное — теперь он труп. Бросайте, не думайте! И расходитесь по домам.

В толпе произошла благостная перемена. Нехотя, медленно люди оставляли награбленное, кто-то ссыпал из коробки печенье в Москву-реку. Соколов готов был торжествовать, но…

Беда пришла с неожиданной стороны. Извозчик, который привез Соколова, вдруг вскочил на пролётку, заорал:

— Православные, не слухайте этого мужика, он германский шпиён! Я его знаю, я его от Брест-Литовского вокзала доставил!

Толпа колыхнулась, начала смещаться к Соколову. Донеслись крики:

— Германец? Шпион? Бей его! — И десятки рук, подобно жадным щупальцам, потянулись к сыщику, чтобы разорвать его, чтобы выместить свою злобную тоску за неудавшуюся жизнь. Мстили за то, что муж — пьяница, за то, что брата покалечило на войне, за то, что похмелиться не на что, и вообще потому, что каждый, даже самый слабый и трусливый человек в толпе чувствует себя отчаянным храбрецом и богатырём. Страшнее и сильней толпы нет ничего на свете, вот почему даже самые могущественные сатрапы заискивают перед толпой.

Спасаясь от неминуемой смерти, Соколов вспрыгнул на высокий и довольно широкий цоколь ограды. Вспомнив кавалерийское прошлое, он ловко отбивался шашкой, плашмя бил по рукам и плечам наседавших. Жертвы сыщика со страшными криками валились на мостовую, создавая искусственный бруствер, мешавший нападавшим.

Между тем извозчик, набрав полные лёгкие воздуха, вопил:

— Дружнее! Враз бросайтесь! За ноги дергай…

Но извозчик закончить не успел. Соколов, покинув свою позицию, подскочил к коляске. Он крикнул:

— Вот тебе, безмозглый головастик! — и вмиг перевернул коляску.

Извозчик, смешно взмахнув руками, грохнулся на мостовую, и коляска его подмяла. Крайне перепуганный, извозчик завопил:

— Убили, убили!

Толпа онемело наблюдала за происходящим.

Преступление и наказание

Соколов ухватил дико визжавшего извозчика за армяк, поднял на вытянутые руки и, подскочив к берегу, со всей силой швырнул свою жертву в реку. Тяжело всплеснулась вода, пошла кругами. Извозчик тут же показался на поверхности, отчаянно молотя руками по воде. Он истошно вопил:

— Караул, тону! Спасите!

Нетрезвый пятидесятилетний мужичок с бельмом на глазу и дворницкой бляхой на фартуке снял сапог, размотал портянку, опустил ногу в воду, пошевелил пальцами и разочарованно вздохнул:

— Холодная, — и начал заново обматывать ногу.

Толпа, оставив Соколова, сбилась к берегу, сочувствуя несчастному и подавая советы:

— Плыви, не робей! Сапоги скинь, а то вниз потянут!

Вдруг извозчик встал на ноги, и все увидали: вода едва доходит до пупка. Раздался дикий хохот.

Дворник помахал кулаком:

— Ну, ирод! Только пужает попусту…

В этот момент на набережной показался разъезд коннополицейской стражи.

Кто-то оглушительно свистнул, истошно заорал:

— Фараоны, атас!

Те, кто минутой назад помышляли о грабеже и насилии, улепётывали со всех ног, алчно прижимая к груди кульки и коробки.

Толпу словно ветром сдуло. Вмиг набережная опустела. Земля была завалена попорченными, смешанными с грязью конфетами, печеньем, шоколадом. И среди этой жуткой мешанины темнела грязным кровавым пятном задавленная баба и её несчастный младенец.

Городовой, пострадавший от кулака Соколова, собственными усилиями поднялся на ноги и, покачиваясь, вцепился в металлический прут ограды.

Соколов подошёл к нему, грозно нахмурил брови:

— Представься!

Городовой, с трудом шевеля челюстью, пробормотал:

— Пятницкой части, первого участка городовой второго разряда Маринин…

— Ты, сукин сын, почему не прекращал беспорядки?

— Так указаниев, ваше превосходительство, не было.

— Какие тебе нужны указания? Инструкцию городовым знаешь?

— Так точно, ваше превосходительство, постигал!

— Что сказано в параграфе сто тридцать восемь? Городовой сморщил лоб:

— Не могу помнить, ваше превосходительство!

— Заруби себе на носу:

«При наряде для соблюдения порядка городовые стараются предупреждать воровство и обман, прекращают ссоры, брань и драку, воспрещают непристойные шутки, задерживают пойманных на месте преступления воров, карманников и мошенников».

Здесь же настоящий разбой и убийства корыстных целей ради. Так что, срам российской полиции, ты проявил преступную бездеятельность!

Городовой, оглянувшись на конных стражников, приглушенно произнёс:

— Нам приказали: «Ни во что не мешайтесь, пусть простой народ потрясёт германцев». Вот я и не мешался.

Соколов помахал пальцем возле носа городового:

— У тебя, Маринин, есть голова?

— Так точно, имеется!

— Стало быть, ты обязан понимать, — Соколов произнёс с расстановкой, — преступные приказы исполнять нельзя. Гляди, бабу с младенцем раздавили, и эта кровь на твоей совести. Понял?

— Так точно, ваше превосходительство, виноват-с, исправлюсь!

Городовой рискнул отцепиться от ограды, вытянулся в струнку, ел глазами знаменитого сыщика и хрипло выдавил:

— Так точно, запомнил, ваше превосходительство! — Помялся, виновато произнёс: — Вы, ваше превосходительство, простите серость мою и что вам грубил. Виноват-с! Вгорячах не разглядел…

— Ну да ладно, я тебе зрение малость поправил. Служи честно! — милостиво сказал Соколов.

Городовой был уверен, что его вышибут со службы. Теперь с облегчением понял: пронесло! Он счастливо улыбнулся:

— Буду стараться, ваше превосходительство!

— Сейчас возьми этого лихача — номер одна тысяча сто пятнадцать — и доставь в ближайшую часть. Скажи: «Полковник Соколов приказал замкнуть в камеру и кормить только тем, что лежит в его коляске — сахарной пудрой и халвой. Воду пить давать по норме для предварительно заключенных — не более бутылки в день». — Посмотрел на извозчика, погрозил кулачищем: — Когда за чужой счёт хочешь сделать свою жизнь сладкой, она всегда выходит горькой. — Спохватился: — Маринин, для начала пусть этот обалдуй вернёт в магазин Роберта Кенца на Мясницкой ворованный ящик с инструментами да на коленях просит прощения у хозяина Фёдорова. На ко-ле-нях! Иначе — катор-рга!

— Так точно, ваше превосходительство! — бодро отвечал городовой Маринин. — Погрозил кулаком извозчику. — Ты, таракан запечный, у меня лбом пол прошибёшь!

И, придерживая ножны с возвращённой шашкой, забрался на коляску, уже поставленную на колёса. Тут же почувствовал себя в своей тарелке. Стукнул в ухо вороватого извозчика, гаркнул:

— Понял, змей гремучий? На коленях будешь ползать перед хозяином! Пош-шёл, идол проклятый…

Извозчик, мокрый, весь перемазанный тиной и грязью, обрадовался лёгкому наказанию, поклонился Соколову:

— Спасибочки за науку, ваше превосходительство, век Бога за вас молить буду!

Соколов покачал головой и теперь уже прямиком отправился домой.

Едва Соколов появился на пороге дома, как был исцелован супругой. Мари озабоченно сказала:

— Звонила Вера Аркадьевна фон Лауниц. Она вся в слезах, говорит, что погромщики пришли её убивать… Вот телефон оставила — 52–70.

Соколов прошёл в кабинет, покрутил ручку вызова, крикнул в микрофон:

— Барышня, быстро соедини! — Через мгновение услыхал отзыв и затем рыдающий женский голос. — Вера Аркадьевна, что у тебя?

Вера Аркадьевна, которая некогда спасла самого Соколова в Поронине, сквозь слёзы отвечала:

— Я заехала к Шредеру, это недалеко от Цветного бульвара. Он ведает кассой помощи для неимущих невест, пожертвовала тысячу рублей. Сама ведь когда-то в нищете жила, помню унижение… А тут толпа уже собиралась. Теперь в комнаты ломятся, да двери пока выдерживают. Они окна бьют, орут, что нас всех поубивают. Ой, булыжник опять швырнули, ещё одно окно разбили, чуть голову не проломили! По-мо-гите!..

Разговор прерывался, видать, линию повредили.

Соколов повернулся к супруге:

— Мари, отыщи в справочнике «Вся Москва» Шредера, что в Сретенской полицейской части. Какой у него адрес? — Крикнул в коридор: — Эй, Лушка!

В кабинет влетела Лушка:

— Ой, здрасьте, Аполлинарий Николаич! Чего прикажете?

— Неси мундир, портупею и шашку — нынче без неё делать нечего. А затем спустишься вниз: поймай извозчика, дай ему рубль, пусть дожидается! — В телефонную трубку: — Барышня, соедини меня с полицмейстером Севенардом. — После короткой паузы. — Александр Николаевич, это Аполлинарий Николаевич Соколов. Почему погромы по всей Москве, убивают и грабят беззащитных людей. Как ты допустил? Ах, ты не должен передо мной отчитываться? Слушай внимательно: срочно пришли наряд по адресу… — вопросительно взглянул на Мари.

Та протянула объёмистую «Всю Москву», показала пальцем на строку.

Соколов продолжил:

— Первый Знаменский, шестнадцать. Записал? Срочно, без промедления… Ты что, несчастный, говоришь? Полковники генералами не командуют? Ну я тебе, генерал хренов, лопухи оторву, не помилую… Нынче же навещу тебя, проведу душеспасительную беседу. И Государю доложу про твою бездеятельность.

Соколов дал отбой. Моментально — по старой армейской привычке — переоделся в мундир и гигантскими шагами — через пять ступенек, не дожидаясь лифта, ринулся по лестнице вниз.

Внизу стояла верная Лушка. Возле неё — лихач, сидевший в запряженной парой лёгкой коляске и скаливший Лушке зубы.

Соколов крикнул:

— Гони, не жалей лошадей!

Коляска понеслась с горы к Сретенке.

Булыжник — оружие рвани

Извозчик нёсся стремительно, как молния, упавшая из грозовой тучи.

Соколов несколько потерял своё обычное хладнокровие. Он утром уже успел убедиться в неудержимой и тупой силе толпы. И жизнь красавицы, важного российского агента, была для Соколова не менее дорога, чем собственная.

Коляска свернула со Сретенки в сторону Цветного бульвара, и вскоре вкатила в 1-й Знаменский. И уже через минуту Соколов увидал толпу, сбившуюся возле старинного двухэтажного кирпичного дома, стоявшего на спуске к Цветному бульвару.

* * *

Позже, на следствии, никто не мог вспомнить, почему пошли громить именно безобидного, пожилого Шредера, у которого, кроме фамилии, ничего немецкого не было.

Но установили, что ближе к полудню у дома этого самого Шредера собралась группа людей количеством человек двенадцать.

Толпа состояла преимущественно из молодых ребят рабочего вида, нескольких баб, какого-то босяка с благородным лицом, с посохом в руке и в шёлковом барском халате, изношенном донельзя. Кроме того, дом штурмовать и грабить пришли одноногий старик, долговязый парень с узким бледным лицом в форме студента политехника. Неподалёку, на противоположной стороне переулка, стояли любопытные, не мешавшиеся в происходящее.

Окна первого этажа были закрыты изнутри прочными металлическими ставнями с заклёпками. На запоре были и старинные дубовые ворота. Сохранялись две вывески. На одной, зеркальной, готическим шрифтом было написано: «Электрические принадлежности Шредера». Другая была небольшая, висела в простенке между окон: «Касса взаимопомощи неимущих невест».

Нападающие разбились на три группы. Два парня уголовного вида побежали в соседние дворы: раздобыться бревном.

Возле нападавших бегал пожилой городовой, он простуженно кричал:

— Прекратить! Чего творите, негодники? На каторгу захотели?

Молодой рабочий запустил в городового булыжник, угодивший ему в колено. Городовой с коротким криком «ай-ай, ногу сломали» опустился на мостовую. Кто-то выскочил из толпы любопытных, помог подняться и, поддерживая под руку, повёл куда-то прочь.

Босяк отрешённо прохаживался между домом и нападавшими, размахивал посохом и, ни к кому конкретно не обращаясь, взывал:

— Остановитесь, не беснуйтесь, не шалуйте! Бью челом вам невсклонно: не презирайте душу свою божественную. Паки, паки миром Господу помолимся, Господи помилуй! И миром отойдём от места сего соблазнительного…

Народ над босяком посмеивался:

— Труба иерихонская!

Студент и две толстые бабы поначалу пытались раскачать ворота, однако их усилия выглядели смешными: дубовые ворота были сделаны на века. К тому же изнутри их прихватили толстым брусом.

Студент, рисуясь своей смелостью, объяснил:

— Спрыгну во двор, открою ворота, а вы все влетайте и бейте немцев. Наши отцы и деды проливают кровь на фронте, а мы будем труса праздновать? Никогда! Мы тут битву устроим.

Молодайка в синем платочке одобрила:

— Складно, юноша, говоришь! Коли там касса, стало быть, капитал находится. Мы его расшерстим.

Рабочий в кожаной тужурке отозвался:

— Правильно, женщина, смекаешь!

Студент оправил гимнастёрку, обратился к бабе:

— Ну, вставай у ворот в позу, красавица!

Баба не поняла:

— Как?

Студент объяснил «как», и стоявшие поблизости зареготали, а баба отмахнулась.

— Нахал! — однако послушно наклонилась.

— Ну, ещё нагнись! Вот так, держись. — Студент осторожно забрался на её широкую спину, пружинисто подпрыгнул, ловко зацепился за верхний край ворот, подтянулся, забросил ногу и встал в упор.

Толпа восторженно следила за студентом:

— Гимнастика!

Студент заглянул во двор.

Одноногий старик восхищённо подкрутил рыжий ус:

— От шельмец, от ловкач, что тебе цирк!

Рабочий в тужурке крикнул:

— Ты, товарищ студент, главное, ворота нам открой.

Босяк осторожно коснулся студента посохом:

— Чадо, молю тя именем Господним, не облагай душу свою узами железными! Отыди прочь! Кайся, змей треглавый, кайся…

Молодой рабочий с фингалом под глазом с презрением сплюнул через зубы:

— Дурак, шёл бы отселя!

Студент обернулся, засмеялся:

— Из дома вышла молодайка. Вот её-то я наклоню. — Вдруг его весёлый тон переменился на тревожный. Он крикнул во двор: — Ты, дура, зачем ружьё вытащила? Не целься, говорю! А-а!..

Он сделал было движение, собираясь спрыгнуть с ворот на тротуар, но в этот момент со стороны двора грохнул ружейный выстрел. Студента словно толкнули, он отпрянул назад и как подстреленный воробей рухнул под ноги нападавших.

Толпа ахнула, отшатнулась, раздались голоса:

— Ох, негодяи германские! Убили студента…

Студент хоть и с трудом, с помощью женщины, но поднялся на ноги. Он приложил руку к плечу. Между пальцев сочилась кровь. Смертельная бледность залила лицо. Он оторопело произнёс:

— Барыня стреляет!

Инвалид неодобрительно покачал головой.

— Вот паскуда, её надо бы всем миром того, растянуть… — Он поднял булыжник, неловко — снизу вверх — размахнулся и запустил в зеркальную вывеску. Раздался звон, и кусок вывески полетел на тротуар, рассыпался осколками.

Молодой рабочий одобрил:

— Товарищи, с эксплуататорами только силой и надо! Добровольно, как учит Карла Маркс, власть пролетарию они не сдадут ни в жисть.

Баба, которая подсаживала студента, зло сказала:

— Убить эту бабу мало! — и деловито добавила: — За это вы, мужики, все её понасилуйте, а я её машинку «Зингер» себе заберу, мне детишек обшивать надо. А ты, студент, иди в аптеку на Сретенке, тебе корпию[18] наложат. — И вновь к товарищам по погрому деловитым тоном: — Главное — нападать дружнее, враз! Не робейте, мужики. Инвалид предложил:

— Притащить керосина, облить стены и запалить — милое дело. Пусть вместе с винтовкой жарится, германская лахудра!

Баба:

— Ишь, шустрый — запалить! Не для того мы сюда припёрлись, добром надо разжиться, а то совсем поизносилась. У этого самого Шредера баба есть, поди? Если есть, то и нарядов полные сундуки и комоды набиты. Не люди — буржуазия!

Босяк как заведённый прохаживался вдоль бревенчатой стены дома, широко размахивал посохом и, глядя в небо, взывал:

— Братие, не сотворите себе подобным пещь халдейскую! Гордым Господь противится, смиренным же даёт благодать. Разумейте, блядины дети, все жесток[19]а быша и во ад угодиша! Остепенитеся, истечите по домам своим. Зрю: взял вас живых диавол, сводит в преглубокий тартар и огню негасимому снедь устрояет.

Молодой рабочий сплюнул на землю:

— Как же я дураков не люблю! Иди отселя, темнота деревенская. — И к толпе. — Товарищи, надо дружней, организованней. Вот, к примеру, оружие пролетариата…

Людишки вновь стали выковыривать из мощёной мостовой булыжники и с озверелым видом швырять их в окна второго этажа. Раздался звон стекла.

Таран

В этот момент из ближайшего двора показались два крепких мужика. Они тащили на плечах длинное бревно. Передний, одетый в длиннополый пиджак, доходивший ему едва ли не до колен, и в клетчатой кепке, какие любили карманники Сухарёвского рынка, крикнул простуженным голосом:

— Ослепли, черти? Подсобите…

К ним тут же бросились молодой рабочий и рослый парень в лаптях. Они подставили плечи под бревно.

Мужик в кепке оставил своё место у бревна, подошёл к толпе, властно сказал:

— Ша! Булыжники пока не швырять. — Махнул рукой, приказал: — Штурмовать будем. Долби бревном двери.

Нападавшие с самым деловым видом, словно выполняли какую-то серьёзную работу, нацелились концом бревна на дверь и с криком «Пошлааа!..» с разбегу долбанули в двустворчатую дверь. Дубовые двери в затейливых резных украшениях застонали, затрещали, но не развалились.

Мужик в кепке крикнул:

— Ещё, ещё! Сейчас с петель сорвутся…

Одноногий старик, чувствуя, что дело пошло на лад и скоро начнётся делёж чужого имущества, начальнически покрикивал:

— Ты, тетка, чего рот раззявила? Отойди, а то ходу бревна мешаешь. — Замахнулся на босяка с посохом. — И ты, сопля юродивая, не окусывайся, ничего не получишь, топай отселе…

И вновь раздалось общее, дружное «Пошлааа!..». Бревно на этот раз легло хорошо, левая, узкая дверь слетела с верхних петель. Раздалось всеобщее «ура!».

Мужик поправил клетчатую кепку и приказал:

— Всем стоять! Дверь умной руки требует. Сейчас я сниму её, аккуратненько, как слезу архангела!

Он подошёл к дверям, глазом знатока оглядел замок, засунул руку в зазор и, осклабившись, открыл дверь изнутри, распахнул её.

Толпа дружно двинулась вперёд.

Жанна д’Арк с Цветного бульвара

Людям, составлявшим толпу, казалось, что пришёл вожделенный час, что сейчас они ворвутся в дом, будут безнаказанно убивать, насиловать, растаскивать и портить имущество, которое наживалось десятилетиями.

Мужик в кепке первым двинулся вперёд. Однако в этот момент в глубине подъезда показалась красавица с развевающимися белокурыми волосами. В руках у неё было ружьё. Она решительно шагнула вперёд и с необыкновенной ловкостью и какой-то свирепой силой стукнула мужика прикладом в лоб.

С проломленным черепом мужик вывалился на тротуар, под ним тут же стала набираться липкая лужица крови. Кепка слетела и покатилась вперёд.

Толпа ахнула, застыла как вкопанная.

Босяк, словно ничего не произошло, продолжал помахивать посохом и мерить шагами стену, приговаривая:

— Глупы гораздо! Восплачете кровавыми слезами, горько возрыдаете.

Блондинка направила ружье на толпу, начала умело ругаться:

— Ну, блядь трактирная, выродки, уёбки! Подходи, кому жить надоело. Змеи ядовитые, ползите сюда! Двоих уложу, крысы тюремные…

Толпа стала растекаться, расползаться вдоль дома — влево и вправо. Женщина, которая хлопотала о швейной машинке, крикнула:

— Мужики, чего боитесь! Мы её булыжниками закидаем, — и для почину швырнула увесистым камнем.

И уже через несколько секунд в дверной проем полетело несколько булыжников, вывернутых из мостовой. Блондинка едва успела увернуться, спрятаться в глубине дома.

В толпе пронеслось победное «Ур-ра!».

Босяк встал в проёме дверей, расставил в стороны руки, отчего его халат распахнулся, обнажив совершенно голую плоть, всю истощённую. Крикнул:

— Тьфу на вас, бесовское семя! Псы шелудивые, разбойники грешные! Остудите натуры алчные, обвенчавшиеся со диаволом! Горе вам, яко восплачете и возрыдаете, и погибель ваша близка… — Протянул руку, указуя на нёсшуюся со Сретенской горы коляску: — Как молния падает на землю, так возмездие идёт на ваши главы, псы алчные!

И словно во исполнение этих слов, к дому, разламывая надвое толпу, подкатила коляска. Ещё на ходу на землю спрыгнул громадного роста мужчина с шашкой и полковничьими погонами.

Полковник рванул из кобуры пистолет, грохнул выстрелом в небо — тррах! — громовым голосом гаркнул:

— Стоять! Суки, все арестованы…

Толпа, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, бросилась врассыпную. Ей навстречу с обеих сторон неспешно двигались полицейские. Знать, угрозы Соколова надрать уши полицмейстеру Севенарду не пропали даром: тот решил быть от греха подальше, выслать полицейских.

Судя по сводкам, в тот день было арестовано семь погромщиков. Остальным удалось скрыться.

Старое знакомство

На тротуаре остался мужик с пробитой головой да босяк широким крёстным знамением осенял Соколова:

— Благословен будь, меч карающий, посланный человецам во спасение…

Сыщик пригляделся к босяку и радостно воскликнул:

— Андрюшенька, никак, ты, сердечный!

— Аз, грешный! — Босяк перекрестил Соколова. — Молю о здравии твоём, граф, ежечасно…

— Твоими молитвами и спасаюсь, Андрюшенька, человек Божий! — Соколов обнял оборванца. — Помнишь, как в Саратове хоронили Аглаю, деву невинно убиенную?

Босяк улыбнулся:

— Всё, всё помню! И как с тобой в Галиции именем Христа побирались, когда спасался ты от врагов лютых. И нынче поспешили мы сюда не напрасно…

Вдруг из подъезда дома выскочила та самая блондинка, что мужественно держала осаду. Она с разбегу прыгнула Соколову на шею:

— Аполлинарий Николаевич, миленький! Как я тебя люблю, вся истосковалась.

Соколов тоже радовался, увидав целой и невредимой Веру Аркадьевну фон Лауниц.

— И я рад тебя видеть! Ты отважная, как Жанна д’Арк.

— Как ты вовремя успел, ведь эти звери нас всех переколошматили бы.

Соколов обнял подругу:

— Мы с тобой, Верочка, всегда вовремя приходим на помощь друг другу. О Поронине не забыла?

— Ха-ха! Влетела я в трактир, а там тебя какой-то козёл держит на прицеле. Что делать? Хватаю бутылку — хрясть его по голове! Он — с копыт! Говорят, по сей день, — она звонко, простонародно расхохоталась, — лежит в клинике для умом повреждённых![20]

Трудное детство Веры Аркадьевны по сей день проглядывало в её не всегда изысканной речи. И это жаль, ибо ей, жене высокопоставленного чиновника германского МИДа, порой приходилось вращаться в самом высшем обществе.

Она потянула за руку сыщика:

— Ну скорей пойдём в дом! Там несчастный старик Шредер трясётся в чулане. Небось полные порты наделал.

Соколов отвечал:

— Я тут не один. — Оглянулся. — А где мой друг Андрюшенька, юродивый, почитаемый во многих губерниях России?

Андрюшеньки след простыл.

Соколов перекрестился, задумчиво сказал:

— Велика сила провидения. Она именно в нужный час посылает нам нужных людей спасения нашего ради.

— Да-да, — Вера Аркадьевна отчаянно тянула Соколова в дом. — Ты послан мне судьбой. И я спешу тебя отблагодарить — я о тебе смертельно соскучилась.

Соколов согласно кивнул головой, но выразительно посмотрел на мужика, лежавшего на тротуаре. Чьи-то руки сверху положили его клетчатую кепку.

— Надо этого отправить в больницу.

Вера Аркадьевна презрительно фыркнула:

— А может, сразу в морг? Кому этот урод нужен?

Соколов подозвал стоявшего на прежнем месте извозчика, помог ему положить в коляску раненого, дал ещё рубль и приказал:

— Отправь его на Мясницкую, в пятнадцатую больницу к Евгению Владимировичу Австрейху, скажи, что от меня. Он замечательный человек, мой друг, примет ласково. Пусть лечит…

Вера Аркадьевна со смехом добавила:

— Только у меня рука такая, что после неё навсегда дураками остаются.

Соколов добавил:

— Впрочем, этот тип никогда умным и не был, иначе бы по чужим домам не лазил… Пошли к Шредеру. Успокоим старика.

* * *

Бедный Шредер сидел в задней комнате одетый в летнее чёрное пальто, рядом стояли два больших чемодана. Увидав Соколова, близоруко прищурился:

— Вы пришли за мной? Мне уже идти на вокзал?

— Какой вокзал? — удивился Соколов. Он решил, что старик от страха спятил.

Вера Аркадьевна погладила старика ладонью по спине:

— Иван Петрович, не бойтесь, это граф Соколов, который знаменитый сыщик. Он пришёл помочь вам.

Старик поднял мутные глаза на гостя:

— А вчера приходили от губернатора Юсупова, принесли бумагу, вот она. Мне предписано с сыном и женой в двадцать четыре часа покинуть пределы Москвы.

— Почему?

— Потому, что я германец. А я и не германец, только никто и слушать не хочет. Я русский, православный. Предок и впрямь был австрийцем, при Петре Великом в Россию прибыл. А теперь приказали перебраться — вот, смотрите, тут написано: «в Зауральскую часть Пермской губернии». Я бы уехал, да у меня казённые средства, да и целый склад электрического оборудования.

— А где супруга и сын?

— Жена Анна Макаровна умерла три года назад, а сын воюет, у Брусилова.

Соколов задумался, затем вынул вечное перо, написал что-то на краю «Московских новостей», протянул Шредеру:

— Если вновь придут обидчики, позвоните мне по телефону. Коли буду в Москве, приду на помощь. Это предписание можно взять?

— Берите, зачем оно мне?

— Не бойтесь, Иван Семёнович! Всё образуется.

…Оказавшись на улице, Соколов спросил спутницу:

— Вы, сударыня, меня куда-то приглашали?

Вера Аркадьевна рассмеялась, прижалась щекой к плечу сыщика:

— Давно бы так! Едем в гости ко мне, я остановилась в «Ливорно».

В «Ливорно»

Они вспрыгнули в первую попавшуюся коляску, понеслись по бульварам. На Страстной площади свернули влево, к Елисееву. Вера Аркадьевна ходила вдоль сиявших чистотой прилавков, между громадных хрустальных и китайских ваз и с удовольствием выбирала вина, фрукты, сыры, коробки с конфетами фабрики «Эйнем».

Приказчик, молодой услужливый парень с пробором посредине, сложил покупки в громадную плетённую из лозы корзину, которую, натужливо посапывая, оттащил в коляску.

Путники продолжили путь дальше, вниз по оживлённой Тверской.

В «Ливорно» было чинно, пустынно, респектабельно. Коридорный Архип, давнишний осведомитель сыскной полиции, молча поклонился гостям, ничем не показав своё знакомство с графом.

Номер у Веры Аркадьевны был небольшой, но уютный, с пуфиками, козетками[21], мягким широким диваном.

Пока Соколов в гостиной выкладывал на стол провизию, открывал бутылки и разливал вино, хозяйка успела принять душ. Она вернулась с мокрыми волосами на висках, завёрнутая в громадное махровое полотенце. Бросилась на шею Соколова, застонала:

— Ах, как я скучала без тебя…

Полотенце свалилось на пол, обнажив стройную фигуру с развитыми бёдрами, крепкими грудями, полную прелестной женской таинственности, которую хочется разгадывать и разгадывать.

— Давай скорей по бокалу вина и… — Она не договорила, подняла рубиновое вино, стукнула о лафитник Соколова, прошептала:

Лафитник

— За нашу любовь! Я ради тебя, граф, на всё готова. — Выпила и стала расстёгивать пуговицы на сюртуке Соколова. Вгляделась в лицо. — А ты изменился, Аполлинарий Николаевич. Ой, седые волосики на висках.

Соколов рассмеялся:

— Как говорит Иван Бунин, «седые бобры ценятся дороже».

— Много пришлось пережить?

Соколов отшутился:

— Для того и живем, чтобы переживать.

Вера Аркадьевна вздохнула:

— Эх, милый Аполлинарий Николаевич, после тебя все мужчины — дохлые таракашки… Ну, хватит разговоров, займемся делом. — И она увлекла графа на широченный диван.

Но тут влюблённую парочку ждал неприятный сюрприз.

Воздушный полет

Вдруг в дверь кто-то громко забарабанил.

— Чёрт вас подери! — крикнул Соколов. Накинув на чресла широкое полотенце, он распахнул двери: — Какого рожна надо?

В номер с самым независимым видом вошли трое юнцов лет двадцати. Они были в юнкерских шинелях и с револьверами в руках. Один из них, видимо командир, стараясь говорить внушительным голосом, баском произнёс:

— Военный патруль. Проверка документов. Предъявите!

Соколов обжег юнцов взглядом:

— Под дверями, что ли, слушали? Нашли время!

Вера Аркадьевна накрылась одеялом. Сказала:

— Аполлинарий Николаевич, пожалуйста, дайте мою сумочку!

Соколов протянул ей небольшой ридикюль. Вера Аркадьевна развязала кожаный шнурок, вынула паспортную книжку, кинула старшему.

Паспорт упал на ковёр, старший наклонился, поднял, вслух прочитал:

— Паспортная книжка выдана Каргопольской городской управой Семёновой Варваре Прохоровне, мещанке, 1888 года рождения, православной. По какому делу прибыли в Москву?

Вера Аркадьевна состроила дурашливую физиономию:

— Ишь какие мы любопытные! Может, тебе ещё хочется посмотреть, что у меня под одеялом?

Соколов протянул свой паспорт, раздражаясь, произнёс:

— Проверяйте и топайте отсюда!

Старший нарочито медленно раскрыл паспорт, начал читать:

— Милоградов Виктор Леонидович, так-так, тридцати восьми лет, уроженец Ростова-на-Дону, православный. Так, графа «Отношение к отбыванию воинской повинности» — запас первого разряда. — Критически посмотрел на Соколова, иронически улыбнулся: — Такой мужчина здоровый и в тылу отсиживается! Стыдно, господин хороший, очень некрасиво…

Юнец не успел окончить речь, как Соколов сграбастал его и с силой швырнул в прикрытую дверь. Бедняжка пролетел по воздуху полторы сажени, стукнулся головой о дверь, грохнулся на ковровую дорожку, постеленную в коридоре, и остался недвижимо лежать на полу. Остальные двое, побледнев от испуга, спешно ретировались.

Соколов закрыл на ключ дверь, вернулся к Вере Аркадьевне, расшаркался:

— Надеюсь, Варвара Прохоровна, нам больше мешать не будут?

— Очень верить хочется, Виктор Леонидович! — Широко улыбнулась, словно сообщала какую-то счастливую новость. Прильнула к уху Соколова, зашептала: — Теперь я двойной агент. Там я — Вера фон Лауниц, здесь — мещанка Семёнова. Германцы приказали мне завести друзей среди высокопоставленных чиновников МВД и генштаба, собирать сведения… с вами, господин полковник, позвольте девушке познакомиться поближе?

— Обязательно!

Вера Аркадьевна, проявляя женское любопытство, спросила:

— А ты? Почему сменил фамилию?

Соколов ушёл от ответа. Он улыбнулся:

— Ты ещё больше похорошела, мужчины, уверен, тебе прохода не дают. Иди скорее сюда, лягушечка…

Буйство любви продолжалось.

* * *

Простившись с Верой Аркадьевной, Соколов отправился домой через Мясницкую. После недолгих размышлений он решил послать телеграмму, минуя Мартынова.

Он сказал извозчику:

— У почты останови!

Вошёл в громадный зал, взял в окошечке бланк. С трудом разместив под низким круглым столом длинные ноги, написал: «Царское Село. Ваше Императорское Величество! Сегодня прибыл из Мелитополя. Жду указаний. Аполлинарий Соколов».

На другом бланке размашисто начертал: «Петроград, Фонтанка, 16, Джунковскому. Прибыл утром. Есть новости. В Москве погромы. Администрация бездействует».

Поставил помету: «Служебная, молния» и сдал телеграфистке:

— Передайте по прямым линиям!

Приглашение к погрому

Прежде чем Соколов добрался до дому — от Мясницкой площади до Красных ворот рукой подать, — Джунковский успел не только получить телеграмму Соколова, но уже читал её министру Маклакову.

Министр, умный, красивый человек лет сорока пяти, в недавнем прошлом черниговский губернатор, брат видного думца, задумчиво почесал бритую щёку.

— Так-с, стало быть, все-таки погромы? Но я ровно неделю назад, а именно двадцатого мая, направил Юсупову директивное письмо относительно иностранных подданных… — Министр порылся в папке, протянул несколько листов бумаги. — Вот копия. Читайте, третий абзац снизу.

Джунковский помнил содержание этого послания, написанного суконным канцелярским языком. Однако, желая сделать приятное министру, прочитал вслух:

— «По вопросу о высылке из Москвы подданных воюющих с нами держав преподаны руководящие указания в высочайше утвержденном третьего декабря минувшего года «Особом журнале» Совета министров… Как видно из означенного журнала, установление о высылке иностранцев предоставлено министру внутренних дел…»

Маклаков прервал чтение, горячо заговорил:

— И далее идёт, что в каждом случае высылки необходимо сноситься со мной! — Ткнул себя пальцем в грудь. — Со мной! Этот Юсупов — сущее бедствие. На запрос о погромах ответил: «В Москве всё спокойно, никаких погромов нет». А я все последние дни завален рапортами, жалобами, донесениями о погромах. Что этот деятель придумал? Всех иностранцев, имеющих российское гражданство и, разумеется, не подлежащих высылке, Юсупов решил собрать в одном районе — в Лефортове.

Джунковский засмеялся:

— Как при Иоанне Васильевиче!

— Вот-вот! Их, живших в России с незапамятных времён, по приказу Юсупова сгоняли с квартир и отвозили принудительно в это самое Лефортово. Так среди этих переселенцев оказалась некая восьмидесятипятилетняя Оттилия Стурцель, которую ребёнком знал поэт Пушкин. Так и оставили всех несчастных под открытым небом.

— Как говорит Горький, Россия — страна неуклюжая. Сейчас получил сведения: на фабрике француза Жиро̀ погромщики убили четырех русских женщин-работниц. Толпа ворвалась на фабрику Цинделя, бросили в реку управляющего, а когда он пытался выплыть, до смерти закидали его камнями.

— Очень неуклюжая страна! Ведь эти погромы — настоящее вредительство. Вам, Владимир Фёдорович, следует, на мой взгляд, посмотреть собственными глазами, что в Москве творится.

Джунковский поднялся с кресла, согласно проговорил:

— Хорошо, нынче же отправляюсь в Москву. Хотя подоплёка этих погромов мне понятна: Юсупов сразу убивает двух зайцев. С одной стороны, он подыгрывает тёмным чувствам толпы, которая в погромах находит выход отрицательной энергии. С другой стороны, по мысли Юсупова, народ должен проникнуться симпатией к своему главнокомандующему, поддерживать его. И он уши прожужжал Государю: «Москва кишит шпионами и предателями!»

Маклаков усмехнулся:

— А вот он, Юсупов, якобы ярый патриот, не жалея сил, борется с немецкой камарильей. Дешёвый трюк!

— И он готов истребить всех иностранцев в Москве, чтобы потом заключить с Германией сепаратный мир.

Маклаков вопросительно посмотрел на Джунковского:

— А мы с вами, Владимир Фёдорович, хотим такого мира?

Джунковский решительно отвечал:

— Мы хотим того, что желает Государь, ибо мы его слуги. Да и кто нынче может сказать, что лучше для России: отколоться от союзников и объединиться с Германией? Или продолжать воевать, хотя наше положение на фронтах всё хуже и хуже?

— В первые месяцы войны мы готовы были поставить Германию на колени, но стратегические просчёты свели успехи к нулю.

Джунковский осторожно возразил:

— Но и Германия воюет из последних сил. И потом: именно Германия через некоторые революционные партии, в первую очередь через большевиков, пытается разложить Россию изнутри. Так что нам ли заключать мир с заклятыми врагами?

Маклаков вздохнул:

— Вот мы и встали на государственную точку зрения — воевать и громить Германию. Тем более что таков приказ Императора. Помните, как говорил Наполеон? «Чем меньше солдат рассуждает, тем он лучше исполняет приказ командира!»

Джунковский улыбнулся:

— Я часто думаю: наша, Николай Алексеевич, служба напоминает тушение пожара в сумасшедшем доме. Мы тушим огонь, а те умалишённые, которые подожгли, норовят и нас столкнуть в пламя, и сами сгореть. Эх, бедная Россия! Что тут ещё будет?

Маклаков пожал руку тому, кого ещё прежде прочили в министры внутренних дел:

— Боюсь, что вы, Владимир Фёдорович, оказались правы относительно Юсупова-старшего. Бестолковый и вредный для дела чиновник. Буду докладывать об этом Государю. Желаю вам удачной поездки в белокаменную!

— Если сепаратный мир хорош для наших врагов, стало быть, он плох для нас — логика простая и ясная, как сегодняшний безоблачный день.

На следующее утро, когда гений сыска ещё вкушал сон, его разбудила горничная Лукерья. Она громко прошептала:

— Тилиграмму доставили, но не отдают, вас требуют!

Соколов вышел в прихожую, увидал крепкого рослого парня в штатской одежде, но военной выправки. Тот при виде знаменитого сыщика принял стойку «смирно», представился:

— Фельдъегерь правительственной связи Харченко, — и протянул пакет: — Ваше сиятельство, распишитесь в этой книге о получении.

Соколов прочитал на конверте гриф: «Собственная Его Императорского Величества канцелярия». Сломал сургуч гербовой печати, вскрыл конверт. На плотном желтоватом листе размашистым твёрдым почерком синими чернилами было написано:

«Петроград, 26 мая 1915 г. Мой дорогой Аполлинарий Николаевич, я очень рад Вашему возвращению. Предвижу своё восхищение, когда узнаю подробности Ваших новых подвигов. Приезжайте ко мне в пятницу, 29-го. Вышлю авто к утреннему поезду в Петрограде, Вас доставят в Царское Село. Вместе будем завтракать, тем более что славный повод: Татьяне исполняется 18 лет. С горячим приветом, Н.».

Соколов прошёл к супруге, кормившей ребёнка, поцеловал в щёку, весело сказал:

— Государь пригласил меня на завтрак по случаю восемнадцатилетия Татьяны. Думаю, для Государя это удобный повод увидаться и обсудить общие дела. Так что в четверг с вечерним поездом убуду в столицу.

Мари вздохнула:

— Сколько женщин завидует мне: мой супруг — самый красивый, самый смелый, его уважает Государь. Но если бы они знали: ведь я супруга почти не вижу. И когда этот образец мужества исчезает из дома, каждый раз сердце переполняется страшной тревогой за него…

Соколов обнял Мари:

— Евангелие говорит, что мужчина должен зарабатывать хлеб свой в поте лица своего…

— Не лукавьте, Аполлинарий Николаевич! Вы не хлеб зарабатываете, когда рискуете жизнью!

Соколов легко согласился:

— Конечно, я всего лишь выполняю свой долг — служу престолу и Отечеству. А разве у мужчины есть более важные цели в жизни?

Мари лукаво улыбнулась:

— Любить свою жёнушку!

— Так точно, всегда готов! — весело отвечал Соколов. — Кроме тех случаев, когда служба требует от меня другого. — Он поцеловал Мари в губы. — И не переживай, это вредно — ты мать кормящая.

* * *

Вечером того же дня Соколов отбыл в Петроград.

Печаль в глазах

Поезд Москва — Петроград нёсся в грохочущую и дымящую темноту, содрогаясь на частых стыках, с ненасытной яростью пожирая версту за верстой. Если прижаться лбом к толстому, тщательно промытому стеклу окна, видно чистую, полную луну и мелкие звёзды, усеявшие небосвод. И ставшую вдруг неведомой и таинственной землю, исчезающую за окном, с её спящими деревушками, слабо светящимися окошками полустанков и разъездов — бескрайнюю богатую и нищую Русь.

На какой-то версте жутко прогромыхал встречный поезд. Он промелькнул светящимися окнами и тут же сгинул в темноте, словно провалился в преисподнюю.

И не ведал Соколов, что возле одного из этих ярко освещённых окон находился его друг, удивительный русский человек Джунковский. Судьба одарила его добрым сердцем, обширным государственным мышлением, неудержимым стремлением творить России добро. И ещё: бывший генерал-губернатор Москвы, а теперь товарищ министра МВД был неукротимо смел и безукоризненно честен.

Не пройдёт и двух суток, как наш героический Соколов всё-таки встретится с Джунковским.

* * *

Соколов прибыл в военный Петроград ярким солнечным утром. На небе — от горизонта до горизонта — ни облачка. Такое на хладных финских берегах случается не часто.

Неведомым образом определив место нахождения графа, у вагона ждал порученец — старый знакомец, полковник лейб-гвардии саперного батальона Миклашевский. Это был рослый человек, широкоплечий, с тщательно подстриженными усами и выбритыми щеками.

Он взял под козырёк, Соколов обнял Миклашевского, дружески произнёс:

— Александр Михайлович, ты стал ещё здоровее прежнего и даже, кажется, подрос. — Рассмеялся. — Чуть-чуть, и меня достанешь.

— В вашем присутствии, Аполлинарий Николаевич, и тигр покажется слабым котёнком. — Раскрыл дверцу. — Прошу, садитесь!

Авто рвануло по Невскому, клаксоном разгоняя прохожих.

* * *

Миклашевский, миновав внешнюю охрану, подкатил к Александровскому дворцу. Едва Соколов спрыгнул на красное сукно, дорожкой расстеленное у главного входа, как дежурный рядовой торопливо раскрыл дверь. На пороге, затянутый в гимнастёрку, появился сам Государь. Он был в белом мундире, по-домашнему без лент и звёзд. Сопровождающих никого рядом не было. Сыщик догадался: «Верно, собрался на одинокую прогулку, а я помешал. Досадно, вот бы мне приехать минутой-другой позже!»

Увидав Соколова, Государь радостно улыбнулся и с чарующей простотой, свойственной лишь истинно великим людям, заспешил навстречу.

Сыщик выпрыгнул из авто, сделал несколько стремительных шагов вперёд, приложил руку к фуражке и отчеканил:

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество! Государь, словно желая сделать обстановку сердечной, протянул Соколову руку, ласково произнёс:

— Дня не проходило, чтобы я не думал о вас, Аполлинарий Николаевич!

Сыщик растроганно отвечал:

— Государь, моё сердце переполнено чувством благодарности. Я счастлив служить вам.

Государь взял под локоть Соколова, предложил:

— До завтрака осталось двадцать минут. Вы не устали от дороги?

— Поезд Москва — Петроград — самое лучшее место для отдыха.

— Да, я очень люблю такое путешествие: и думается, и спится хорошо! А вы, Аполлинарий Николаевич, и впрямь выглядите бодро. Не возражаете против прогулки в парке? Расскажите, граф, о вашей командировке. Трудно приходилось?

Соколов искренне отвечал:

— Собственно, особых трудностей не возникло. До Глогнитца добрался через Вену — без особых приключений. Выбирался оттуда через Италию — спокойно и с комфортом, почти как в мирное время.

Государь остановился, внимательно посмотрел в лицо сыщика. Глаза Государя были полны печали, глазные яблоки окрасили полопавшиеся сосудики, лицо заметно постарело. Он спросил:

— У вас не было ощущения, что немцы знают о вашем прибытии и нарочно не создают препятствий для нелегального визита?

— Фрейлина Васильчикова была загодя кем-то предупреждена о моём прибытии. Она ожидала не просто агента, но именно меня.

Государь задумчиво покачал головой:

— Это дурной знак! Стало быть, у полковника Батюшева в штабе контрразведки происходит утечка информации.

— Утечка информации, на мой взгляд, идёт из самых различных источников. Немцы знают о наших планах очень много, и в первую очередь это относится ко всему, что связано с союзниками. Я нарочно не писал отчёт о командировке, дабы не рисковать совершенно секретными сведениями. Но я готов, Ваше Императорское Величество, сделать это в любое время.

Государь отрицательно покачал головой:

— Нет, граф, не утруждайте себя! С меня хватит того, что вы сказали.

Ценные сведения

Соколов испытал облегчение. Он подумал: «Слава Богу, что теперь не надо корпеть над рапортом. Но главное: чем меньше лиц владеют информацией, тем больше шансов этой информации остаться неразглашенной». И он, опуская лишь незначительные детали, поведал историю своей командировки.

Услыхав про бой Соколова со стражниками, Государь восхищённо произнёс:

— Ах, какой вы молодец, Аполлинарий Николаевич! Я рад, что не ошибся в выборе, когда вас просил помочь мне в этом опасном деле. Но я должен вас разочаровать, граф. Фрейлина Васильчикова прислала мне второе письмо с германскими предложениями.

Соколов спокойно возразил:

— Насколько мне известно, Ваше Величество, это письмо датировано тридцатого марта?

Государь удивился:

— Вам, граф, известно о нём?

— Разумеется! Васильчикова дала мне читать копию. Но эта писулька была отправлена прежде, чем я прибыл к фрейлине.

Государь облегчённо вздохнул:

— Слава Богу, что так! Я просто не разобрался в хронологии и опасался, что ваш визит не увенчался успехом.

Соколов сказал:

— Гарантий в таком щекотливом деле быть не может. Я сделал всё возможное, дабы убедить фрейлину прекратить её позорную посредническую деятельность.

Государь осенил себя крестным знамением, вздохнул:

— Дай-то Бог! Вы, граф, меня несколько успокоили. От вас нет секрета, теперь с предложением о сепаратном мире обратились уже и австрийцы — независимо от Германии. Сейчас напор идёт со всех сторон. Многие требуют: «Надо выходить из этой ужасной войны!» Но они не указывают путей к этому выходу. Вот прислал мне послание мой старый друг, король Швеции Густав V. И он говорит: «Все мои мысли заняты изысканием средств, могущих положить быстрый конец этой бойне». Но и он не знает этих средств.

Соколов произнёс:

— Война — это такое болото, в которое легко ступить, но очень трудно выбраться.

— А тут ещё германский посланник в Стокгольме фон Люциус направил секретное письмо в берлинский МИД. В нём он утверждает, что «Англия и Франция заключили сепаратное соглашение о Константинополе, цель которого — помешать переходу Константинополя во владение России». Каково?

Соколов подумал: «Могу предположить, что текст этого письма сообщила в Петербург Вера Аркадьевна». Он спросил:

— Ваше Императорское Величество, можно верить официальным сводкам об успехах английского десанта у Дарданелл?

Государь с лёгкой улыбкой посмотрел на спутника и сказал:

— Если послушать турок, то они якобы чуть не полностью уничтожили флот Англии. Но ближе к правде английские официальные сводки: потеряны четыре старых броненосца, но зато полностью разрушили бомбардировкой с союзнических кораблей батареи Седдул-Бара и Кум-Кале, высадили на побережье два корпуса пехоты, а это восемьдесят тысяч человек.

Соколов не без иронии отметил:

— Эти крепости были построены триста лет назад, они сами были готовы под напором ветра развалиться. Впрочем, наш пятитрубный крейсер «Аскольд» принимает участие в этой операции, и весьма успешно. Он потопил германского пирата — крейсер «Эмден».

Государю это напоминание было приятным. Потеплевшим голосом он сказал:

— Да, я наградил всех отличившихся из команды «Аскольда», — и добавил: — Больше всего меня радует, что наш народ понимает необходимость этой войны и стойко переносит лишения, с ней неизбежно связанные.

Соколов не забыл о просьбе фрейлины. Он сказал:

— Васильчикова просила сообщить вам, Ваше Величество, что, по имеющимся у неё сведениям, австро-германские войска готовят прорыв на юго-западном фронте.

— Она не блефует?

— Кажется, нет! Иначе оснастила бы меня разного рода фальшивыми документами и планами, сфабрикованными во вражеской контрразведке.

Монаршья воля

Появилась Императрица. Соколов учтиво поклонился ей.

Императрица произнесла:

— Пойдёмте к столу. Нашей Татьяне сегодня исполнилось уже восемнадцать лет! Кажется, только вчера она была грудной крошкой, а вот уже… Господи, как стремительно летит время.

Граф, я слыхала, ваша супруга родила мальчугана?

— Да, хороший мальчишка, весил при рождении поболее двенадцати фунтов.

Императрица ахнула:

— Бедная Мари! Какой крупный мальчик. — С шутливой укоризной: — Весь в вас, богатырь, а рожать каково?

— Слава Богу, все прошло отлично. Мари сама кормит грудью.

Государь сказал:

— Сегодня, Аполлинарий Николаевич, вы встретите своих знакомых…

Императрица засмеялась:

— Ники, не говори, пусть для графа это будет сюрпризом.

Они втроём направились к дворцу.

Императрица, обращаясь к Соколову, с печалью произнесла:

— В эти страшные дни я не стала устраивать бал. Но, граф, вы понимаете, что восемнадцать лет бывает лишь раз в жизни. И молодому сердцу чужд аскетизм. Вот мы и решили, что отметим рождение, но в самом узком кругу, почти в семейном.

Государь одобрительно кивнул головой и, словно оправдываясь, сказал:

— Это ведь даже не праздник, а всего лишь обычный завтрак. У нас в будние дни порой за столом больше народу бывает.

Императрица вновь обратилась к Соколову:

— Вы, Аполлинарий Николаевич, задержитесь в Петрограде? Восьмого числа здесь, в Царском Селе, перед Феодоровским собором, будет всенародное моление о победе над врагами. Будет очень торжественно. Придут крестные ходы из всех местных церквей, соберется все духовенство… Разумеется, будем мы с Государём и детьми.

Соколов поклонился:

— Благодарю, Ваше Императорское Величество, для меня это великая честь. Но я человек военный! Как распорядятся мои командиры, так и будет. А я их планов относительно своей персоны не ведаю.

Отозвался Государь, он с мягкой улыбкой покровительственно произнёс:

— Если вы, Аполлинарий Николаевич, признаёте меня командиром, то я приказываю, нет, приглашаю вас прибыть на молебен.

Соколов учтиво склонил голову.

Старые приятели

Едва вошли в трапезный зал, как Соколов понял, о каком сюрпризе говорила Императрица. К нему устремился Феликс Юсупов. Словно старинному приятелю он непринужденно сказал:

— Прекрасно, граф, что вы здесь, я безумно рад. Позвольте вас обнять! — Он прижался щекой к плечу сыщика, но очень осторожно, чтобы не попортить набриолиненный пробор, сквозь который виднелась тонкая розовая кожа, прикрывавшая череп.

Соколов ощутил запах дорогих дамских духов «Царица Роза» и каких-то притирок.

Юсупов отпустил Соколова, спросил:

— Вы знакомы с моей супругой Ириной?

Соколов поцеловал руку красавицы, вежливо сказал:

— Поздравляю вас с рождением дочери!

Юсупов торопливо добавил:

— Я назвал девочку в честь супруги — Ириной! Ребёнок удивительно красивый.

Ирина Юсупова сказала:

— Я немного знала Мари, когда она была ещё девочкой. Помню, мы сходились на новогодних утренниках в Благородном собрании в Москве. Какие мы были наивные, как мы радовались пустякам — кукольному представлению, детским танцам, конфетным подаркам. — Помолчала, вздохнула. — Куда всё ушло?

Соколов улыбнулся:

— Ирина Александровна, придёт день, когда вы с печалью произнесёте: Господи, как я была молода и хороша собой в июне пятнадцатого года!

Ирина согласно кивнула хорошенькой головкой:

— Вы правы, Аполлинарий Николаевич! Но для того чтобы тосковать о молодости, нужно долго-долго жить и сделаться старухой. — Понизила голос: — Можно нескромный вопрос: Мари сама кормит малыша грудью? Или кормилицу держите?

— Слава Богу, своего молока хватает, зачем нам кормилица? — Соколов отвечал столь громко, что все на него оглянулись.

Ирина извиняющимся тоном произнесла:

— К сожалению, мне надо возвращаться домой, в Петроград. Няньки у меня хорошие, а сердце все равно болит за малышку. Скажите мой поклон Мари.

Юсупов пошёл проводить супругу.

Стома̀ха ради

В гостиную вошёл Государь. Возле него, почтительно наклонив голову, семенил князь Щербатов. Государь что-то объяснял ему, и Щербатов не переставая утвердительно кивал:

— Так, так, Ваше Императорское Величество! Щербатов, которому исполнилось сорок семь лет, подслеповато взглянул на Соколова, явно не узнал его, но на всякий случай слегка кивнул, продолжая напряжённо слушать Государя и всем своим видом показывая: «Загодя со всем согласен и спорить никогда не намерен-с!»

Государь всем поклонился, отдельно улыбнулся Вырубовой.

Анна Вырубова сидела возле широкого окна в кресле-каталке круглолицая, с простым русским лицом. Эффектно гляделись высокие, взбитые валиком, тёмные волосы. После тяжёлого ранения она погрузнела ещё больше. Глаза её были полны ума и лукавства.

Для Вырубовой в торце общего стола накрыли небольшой столик, с которого ей было удобно закусывать. Вырубову возил рослый красавец в матросской форме, все время стоявший за спинкой коляски.

Вырубова близоруко щурилась, наблюдая за Соколовым. Он вежливо поклонился, Вырубова мотнула приветственно веером.

Вернулся Юсупов. Государь удостоил его рукопожатием. Вдруг откуда-то из анфилады комнат валкой походкой появился Распутин. Он широким крестом благословил Государя и Государыню.

К Распутину уже спешил Юсупов. Он ухватил старца за руку, энергично потряс:

— Здравствуйте, Григорий Ефимович! Как я рад видеть вас, соскучился, право.

Распутин чуть отстранил Юсупова, назидательно произнёс:

— Скучать, ваше сиятельство, потребно не о грешнике, погрязшем в грехах и мирских заботах, а думать ежесекундно о нашем Господе Боге.

В зале все смолкли, включая Императрицу, внимательно слушали старца. Распутин назидательно продолжил:

— Многие из нас тонут во грехах, а ко Спасителю не притекают и не глаголют: «Господи, спаси меня!» Возлюбите Господа всем вашим сердцем, и всем разумением, и всей душой, и жизнь ваша станет светлой и радостной.

Анна Вырубова отозвалась:

— Отец Григорий, научите нас, как следует любить Бога?

— Любит Бога тот, кто непрестанно помышляет о Нём, как о своём и всего мире Творце, Промыслителе, Спасителе, Судии. Тот, кто всем сердцем угождает Ему и всем сердцем молится Ему в доме или храме. — Строго погрозил пальцем Юсупову: — И во время молитвы не развлекается никакими житейскими заботами и греховными помышлениями. Братия и сестры, заботьтесь более всего о спасении души своей и ближних. Аминь!

Выслушав краткую проповедь, собравшиеся вновь зашевелились, продолжили беседовать. Юсупов не отходил от Распутина.

Старец поманил пальцем лакея с подносом. Снял бокал, протянул Юсупову, другой взял сам.

— Пей, Феля! Будешь пьян — не велик изъян.

Распутин выпил шампанское и вдруг удивлённо вытаращился на Юсупова:

— Слушай, Феля, а почему я тебя ни разу пьяным не видел, а? Всякий хороший человек должен хоть иногда напиваться. Потому как натура пьяного вся раскрывается. Чего трезвый не скажет, то пьяный развяжет. А ты, ваше сиятельство, человек таинственный, душу свою от людского взора прячешь… Как тебя Господь спасёт, если ты собою радуешься и душу на запоре держишь? Живи чисто, дурного не мысли и тогда обретёшь спасение.

Юсупов, виновато улыбаясь, промямлил:

— Нет, святой отец, у меня от вас секретов нет! Один вы такой, человек нелукавый. Вот вас и любят.

Распутин уже не слушал собеседника. Он почти минуту молчал, разглядывал гостей, словно оценивая. Вдруг увидал Соколова, бросился к нему, едва по пути не опрокинув коляску с Вырубовой. Громко крикнул:

— Здравствуй, граф! Несть радости большей, как зреть милого сердцу человеца.

Соколова всегда поражал язык Распутина. После крестьянского косноязычия он вдруг переходил на древний славянский и тут же мог начать говорить выспренно, а то и удивительно поэтично. Распутин продолжал:

— Хорошо мы с тобой Эмильку помянули в «Яре»? Земля гудела.

Вдруг с коляски насмешливо отозвалась Вырубова, а матрос тут же повёз коляску ближе к Распутину:

— Стыдно, старец, хвалиться своими грехами!

Распутин, весело блестя шальными глазами, выпалил:

— Так, матушка Анна, я каюсь. Каждое утро двести поклонов бросаю да потом сяду на гузно и час-другой плачу, слёзы лью над собой, негодным, преданному страстям блудным.

— Тьфу! — Вырубова укоризненно покачала головой. — Какие, старец, ты слова срамные произносишь, а Августейшие дети и дамы услыхать могут.

Юсупов, стоя рядом с Распутиным, тихонько засмеялся. Распутин низко поклонился, театрально заломил руки:

— Прости, матушка Анна Александровна, но обличать свои грехи и святые отцы завещали. А коли тебя обидел, так к стопам твоим днесь припадаю и, стеная, милости прошу.

Вырубова добродушно рассмеялась:

— Ну будет, Гриша, не клуси[22]!

Распутин схватил руку Вырубовой и поцеловал её, страстно проговорил:

— Не мои то грехи, а бесовское наущение! А я смиренен и богоугоден.

Вырубова сказала с шутливой укоризной:

— Уж в тебе, Григорий Ефимович, смирения не отыскать и на булавочную головку, — показала пальцами.

Распутин воздел руки к лепному потолку, как по писаному, вдохновенно закатывая глаза, заговорил:

— Без смирения, матушка, никак не возможно! Яко же рече диавол: поставлю-де мой престол на небеси и буду подобен Всевышнему. Тако и тебе глаголю: взметнутся блядины дети выше облак, сего ради отверже их Бог, сведет их в преглубокий тартар. Зачем же ты, Анна, прочишь мне юдоль печальную, слёзную, ась?

Юсупов одобрительно поддакнул:

— Правильно говорите, святой отец! Гордых в глубокий тартар, а вы — смирение воплощённое.

Вырубова с удивлением повернула голову к Юсупову:

— Надо же, защитник у старца появился!

Соколов недоуменно размышлял: «Что этому… надо от Распутина? Не могу понять!»

Провидец

Распутин и Вырубова, вопреки расхожему мнению, что при дворе дружбы не бывает, были друзьями настоящими. Урождённая Танеева, она в 1903 году стала фрейлиной Императрицы и её напѐрсницей. Четырьмя годами позже вышла замуж за морского офицера.

Говорили, что это был самый короткий брак старого Петербурга.

После пышного венчания в дворцовой церкви Царского Села, на которой Императрица была свидетельницей при брачной церемонии, прошло несколько дней. И тут Императрица представила Вырубовой высокого мужика с нечесаной бородой, с шальным взглядом весёлых глаз:

— Это сибирский старец Григорий Ефимович!

Распутин долго и молча глядел на Вырубову, потом перекрестил её и печально покачал головой:

— Твоему браку не быть счастливым, да и долгим он не будет!

Вырубова заплакала, Императрица расстроилась.

Сие пророчество мигом облетело весь светский Петербург.

Морской Вырубов зело разгневался, погрозил жене кулаком:

— Чтоб этого прохвоста сибирского в моём доме никогда не было!

Молодые поселились в Царском Селе близ Александровского дворца. Однажды новобрачный офицер вернулся домой, но двери изнутри были заперты. Слуга объяснил:

— Ваше сиятельство, там Григорий Ефимович, а ещё Императрица. Пускать никого не велено-с!

Оскорбленный непослушанием, моряк стал словно бешеным. Он бегал по парку, дожидаясь ухода гостей, а потом ворвался в дом, супругу оскорблял словами и действием.

Та выскочила из дома, побежала искать защиту у Императрицы, показывала синяки. Вскоре состоялся развод.

Так сбылось пророчество Распутина. Тут же припомнили и множество других случаев, когда сибирский старец в точности предсказывал грядущие события. Слава прорицателя сделалась громкой.

С той поры началась настоящая дружба старца и Вырубовой. Утверждали, в том числе и Юсупов-младший, что Вырубова от Императрицы узнавала многие государственные тайны и сообщала их Распутину.

Но не зря классик заметил, что языки страшнее пистолетов, а для нас этот интерес, пожалуй, уже археологический.

* * *

Вошёл величественный камердинер в шитом золотом кафтане, провозгласил:

— Кушать подано!

Императрица, как и положено хозяйке, поднялась с кресла первой, протянула руку Государю, и они неспешно двинулись в обеденный зал.

Распутин подхватился.

— И то, стома̀х[23] от голода к позвоночнику прилип! — и осенил себя крестным знамением. — Есть страсть как хочу, да и рюмку-другую перекувыркнуть — милое дело и отрада душевная. — Заметил проходившего Соколова, обратился к нему: — Так, геройский человек, граф ненаглядный?

Соколов блеснул памятью:

— Помнишь, Григорий Ефимович, как Тимофей поучает в первом послании?

Распутин с любопытством взглянул на сыщика:

— Ну-ну?

— «Мало вина приемли, стома̀ха ради твоего». Так что рюмку можно, а до «похорон русалки» не набираться, ни-ни!

Вырубова простонародно расхохоталась, добавила:

— А кто ж будет русалку изображать?

Распутин обнадёжил:

— Ты, Аннушка, ты, сердечная, больше некому! Вырубова повернулась к Соколову, с обидой произнесла:

— Граф, вы можете сказать мне правду?

— С радостью!

— Почему ваш Джунковский так ненавидит меня и Григория Ефимовича?

— Он мне ничего об этом не говорил.

— Не желает иметь с нами никаких дел, всячески преследует, откровенно презирает. — Понизила голос, кивнула головой в сторону приближавшейся Императрицы: — Столь холодное отношение огорчает Аликс. Право, нехорошо! Поговорите с ним, пусть он переменит своё дурное отношение на доброе. Ведь Григорий Ефимович, вопреки своим чудачествам, человек души редкостной.

Соколов не успел ответить. Проходившая мимо Александра Фёдоровна обратилась к Соколову:

— Граф, вас не затруднит проводить к столу Татьяну?

— С величайшей радостью, Ваше Величество.

Соколов извинился перед Вырубовой и подлетел к Татьяне, вежливо, но напористо произнёс, протягивая руку:

— Позвольте, Ваше Высочество?

Татьяна улыбнулась и пошла в паре со знаменитым сыщиком.

Все уже двигались в столовую.

Распутин сопровождал коляску Вырубовой, на ходу что-то оживленно ей рассказывая.

Под звуки Чайковского

Камердинер очень ловко и почти неприметным образом показывал, кому и куда следует садиться. Соколов за столом оказался между наследником Алексеем — справа и Татьяной — слева. Далее сидели Государь и Императрица.

Завтрак получился отменным.

Наследник без устали сыпал вопросами:

— Аполлинарий Николаевич, вот вы были на войне. Это очень страшно? А вы на аэроплане летали? Это правда, что вы кайзеровского генерала в плен взяли? А вы можете лошадь на плечи поднять?

Александра Фёдоровна сочла необходимым сделать сыну замечание:

— Алексей Николаевич, вы не даёте нашему гостю покоя!

Алексей обиженно замолчал.

Виновница торжества — Татьяна сияла той особой красотой и свежестью, какая бывает лишь в этом прелестном возрасте. На ней было белое платье с неглубоким вырезом, вышитое по воротнику и на груди, нитка крупного жемчуга падала на грудь.

За столом вкушали трапезу Августейшие дочери Ольга, Мария и Анастасия, Великие княгини Мария Николаевна, Анастасия Николаевна и Виктория Фёдоровна.

Говорили на самые разные темы, кроме войны (зачем омрачать праздник?).

За десертом шутили, спели песню «Радуйся, рождённая».

Затем прошли в большой зал. Татьяна села за рояль, заиграла польку.

Наследник весело крикнул:

— Взялись за руки, танцуем!

И все, включая Государя, Распутина, Щербатова, Юсупова, образовав круг, подпрыгивали, от души дурачились.

Потом за рояль села Великая княгиня Ксения, заиграла вальс Чайковского.

Соколов подошёл к Татьяне, уже опустившейся в кресло, учтиво и низко поклонился:

— Позвольте, Ваше Высочество, пригласить на тур вальса?

Лицо восемнадцатилетней девочки осветилось восторгом. Татьяна не могла скрыть волнения и смущения, которыми переполнило её это приглашение. Знаменитый покоритель женских сердец граф Соколов был окутан множеством самых невероятных легенд, и в глазах Великой княгини он был вполне сродни средневековому герою, про которых написано в старинных французских книгах.

Соколов танцевал превосходно, как превосходно он делал всё, за что брался. Он напрочь забыл, что держит за талию царскую дочь. Его пленило столь близкое присутствие совершенно очаровательного, юного существа, которое трепетало от смущения и радости, и этот трепет передавался графу, пьянил его, делал особенно ловким и сильным.

Ксения заиграла ещё бравурней, все присутствовавшие оставили разговоры и с удовольствием следили за танцующей парой.

Соколов сделал круг и, поцеловав руку Татьяны, подвел к её креслу. Государь и Императрица стояли рядом возле широкого подоконника и с наслаждением любовались дочерью.

Это был чудесный день, который Соколов помнил до своего последнего часа.

* * *

Около трёх часов пополудни Соколов надумал уезжать, стал прощаться. Тут же засуетился Распутин:

— Граф, миленький, возьми с собой! Засиделся я тут совсем… А моя дочка Дуняша что-то головой занедужила, жаловалась.

Авто полетело к столице, замелькал еловый лес, приятный освежающий ветер рванул в лицо.

Распутин сказал:

— Граф, какой же ты отчаянный!

— Это ты о чём, Гриша?

— Да к австриякам забрался. Я бы так не смог!

Соколов заиграл желваками, с ненавистью подумал:

«До чего же пошёл народ несуразный, государственные секреты разбалтывают». Вслух насмешливо произнёс:

— Тебя никто и не посылает!

Распутин продолжал:

— А чего ты влез в самое пекло? Верку фон Лауниц снарядили бы, она у них там, в неметчине, свой человек. Чего надо, всё отвезла бы. — Взмахнул руками. — Ай, чуть не запамятовал! Она ведь вчерась ко мне заходила, всё про тебя расспрашивала. Я ей сказал, что ты у отца ночуешь.

Соколов промолчал, но подумал: «Теперь мне хода в Глогнитц нету, так что, может статься, и Вера Аркадьевна сгодится».

Прошло совсем немного времени, и этот непрошеный совет старца весьма пришёлся кстати.

Соколов в июне 1915 года во время пребывания в Петербурге против своих правил остановился не в «Астории», а в отцовском доме на Садовой. И всё же побывать в «Астории» ему нежданным образом пришлось.

Гостиница Астория

На другой день после праздника в Царском Селе, в начале одиннадцатого утра раздался телефонный звонок. Соколов снял трубку. Он услыхал какое-то покашливание, потом хихиканье, и, наконец, женский голос простонародно произнёс:

— Это кто будучи? Слышь, позови графа Аполлинария Николаича!

Соколов развеселился:

— А папу римского тебе не надо?

Голос обрадовался:

— Так это ты, знаменитый красавчик? Жизни нет без тебя. Коли не полюбишь, утоплюсь в Неве. Примешь смертный грех на душу. Кто говорит? Да это я, каргопольская мещанка Варвара Прохоровна Семёнова. Помнишь, ты меня намедни от гибели неминучей спас. Я тебе желаю сделать благодарность, потому как вожделею.

Соколов узнал в шутнице Веру Аркадьевну, расхохотался:

— Для душевного разговора лучше красавицы мещанки не придумать!

— А коли вы, граф, соскучившись, скорее приезжайте в знакомый вам люкс в «Астории». Теперь я в нём расположившись во всём конфорте!

* * *

Соколов пробыл у Веры Аркадьевны не более двух часов. Сыщик торопился вернуться к обеду: отсутствие сына весьма огорчило бы старого графа.

Вера Аркадьевна заверила:

— Я пробуду в Петрограде ещё три дня, а затем — тю-тю! — через границу, в Берлин. Повезу дезу. Это так называют дезинформационные материалы. Ах, ты, граф, это, конечно, знаешь! Моя молодая прекрасная жизнь будет подвергаться опасностям — смертельным. Ты, герой моих грёз, будешь меня вспоминать?

— Ежедневно, с шести до семи пополудни! — отшутился сыщик.

Вера Аркадьевна значительно посмотрела на Соколова, протянула продолговатый плотный лист бумаги, согнутый пополам. Сказала:

— Держи, любимый, может, тебе для чего-то пригодится! Эту листовку громадным тиражом начинает печатать германский генштаб.

Соколов пробежал глазами текст, раздул ноздри:

— Ну и подлецы! На любую мерзость способны…

— Мой фон Лауниц сказал, что эта листовка для русских опасней всяких бомб. Она поможет разложить армию. В ближайшие недели германцы хотят с аэропланов засыпать этими листовками окопы русской армии.

Соколов повертел в руках германское психологическое оружие, усмехнулся:

— Видишь, на какой плотной бумаге этот литературный шедевр напечатан. Знаешь почему?

— Сама удивляюсь. Почему?

— Чтобы русские солдаты не раскурили листовку в «козьих ножках». И для туалетных нужд не годится — почти картон.

Этому продолговатому листочку плотной бумаги предстояло сыграть свою роль в российской истории.

Новость от Семёна

Сыщик, хорошо отобедав в родительском доме, прошёл с отцом в его кабинет.

Старый граф Николай Александрович, ещё помнивший Крымскую кампанию, сидел на фоне громадной карты военных действий, сосал патентованные лепёшки Вальда, которые якобы предохраняли от насморка и простуды, кутался в плед и обсуждал последние события на фронтах.

Старый граф как раз рассуждал о четвёртом наступлении германцев, а именно о попытке генерала Ма̀кензина продвинуться по Западной Галиции и занять реку Сан.

Антон Людвиг Фридрих А́вгуст фон Ма́кензен (1849 — 8 ноября 1945) — германский генерал-фельдмаршал, участник Первой мировой войны.

Они окружным путём вышли бы на правый, восточный берег Вислы, ибо три предыдущих попытки у них не увенчались успехом.

Николай Александрович, блистая поразительным знанием географии, почти не заглядывая в карту, тоном опытного стратега говорил:

— Двести тысяч немцев — ты, Аполлинарий, только представь такую армию! — занимают на правом берегу Сана площадку шириной вёрст двадцать. Это вот тут, между Ярославом и Синявой. Но что при этом получилось? — Старый граф с иронией глядел на сына, словно тот был виноват в том, что немец Ма̀кензен опростоволосился.

Аполлинарий Николаевич слушал отца исключительно из вежливости. Он покорно спросил:

— Что получилось, папа?

Старый граф азартно продолжал:

— Взгляни, Аполлинарий, на диспозицию. Смотри, вправо находится сильно укрепленный Перемышль — тут немцам не дадут пройти, а слева — гибельные болота, тянущиеся от Белгорая к устью Сана. — Счастливо улыбнулся. — И что получилось? А получилось…

Эти стратегические рассуждения были внезапно прерваны. В кабинет постучались, дверь открылась. На пороге стоял камердинер Семён, родившийся ещё во времена Гоголя и с упоением рассказывавший дворне о золотом времечке — крепостном праве. Дворня улыбалась, но слушала. У этого реликта сохранялись все зубы, здравый рассудок и отличная память.

Семён держал в руках большой серебряный поднос, на котором он ежедневно подавал старому графу газеты. Он шаркнул ногой влево-вправо — как ему казалось, особо галантным образом — и надтреснутым, но ещё сильным голосом доложил:

— Ваше сиятельство, граф Николай Александрович, прибыл посыльный на авто от Государя.

Старый граф удивлённо, как это делал его сын, поднял правую бровь:

— Что случилось?

— Просит, ваше сиятельство, передать Аполлинарию Николаевичу письмо от Государя нашего Николая Александровича. Позвольте выполнить?

Старый граф милостиво разрешил:

— Передай!

Ступая словно артист балета Императорских театров с носка, Семён приблизился к Аполлинарию Николаевичу, вновь сделал ножкой и с глубоким поклоном протянул поднос с конвертом. Из этой принужденной позы доложил:

— Посыльный в авто дожидается вас лично-с!

Сыщик кивнул.

— Иди, Семён, свободен! — Распечатал конверт, прочитал вслух: — «Аполлинарий Николаевич, сделайте одолжение, немедленно навестите меня в Царском Селе. Искренне Ваш, Николай».

Старый граф с уважением посмотрел на сына, не удержался, произнёс:

— Когда ты, Аполлинарий, в сыщики пошёл, я уже мысленно на тебе крест поставил. Решил, что никакого толка из тебя не выйдет. Теперь с радостью вижу: ошибался! Сам Государь в тебе нужду имеет.

Сыщик поцеловал отца в макушку и отправился переодеваться в парадный белый мундир. Не забыл он прихватить и германскую листовку.

Женское непостоянство Александровский дворец

Шофёр подвез Соколова к Александровскому дворцу, в котором жил Государь. Тут прибывшего встретил дежурный офицер. При виде этого человека Соколов не удержался от смеха:

— Штабс-капитан Кавтарадзе, сегодня вы меня в плен брать не станете?

Кавтарадзе не мог без стыда вспоминать историю двухлетней давности, когда по приказу бывшего министра МВД Макарова пытался арестовать Соколова, но тот поверг наземь шесть или семь человек, включая самого кавказца.

(Министр МВД Макаров)

Впрочем, об этом вы можете прочитать в книге «Железная хватка графа Соколова», а нам следует поспешить на второй этаж дворца — в кабинет Государя.

Государь сидел за рабочим столом, а по другую сторону в глубоком кресле расположилась Императрица.

Государь приподнялся, кивнул головой и, не протягивая руки, довольно сухо произнёс:

— Садитесь!

Повисла тишина.

Соколов недоуменно размышлял:

«Что произошло? Чем я прогневил царя?»

Императрица поглаживала свою кисть руки с узкими плоскими ногтями, слегка загнутыми книзу, и время от времени вздыхала.

Государь хмуро глядел перед собой.

В открытое окно доносился немолчный шум листвы и птичий гомон.

Императрица вздохнула ещё раз и выложила главную новость, которую нынче утром сообщила Государю:

— Из Глогнитца очередное послание, третье по счёту. Васильчиковой неймётся.

Государь не выдержал, воскликнул:

— Вы, граф, едва покинули Васильчикову, как она тут же нацарапала новую мерзость! — и укоризненно посмотрел на Соколова.

Соколов, откровенно говоря, тоже удивился столь стремительной перемене в настроении фрейлины, но ничем своих переживаний не выдал. Лишь с некоторым удивлением произнёс:

— Удивительное женское непостоянство!

Государь в сердцах произнёс:

— Я недоумеваю: почему, граф, не сумели на эту особу воздействовать?

Соколов хотел было напомнить, что с самого начала предлагал Государю решительной мерой навечно заставить замолчать фрейлину. Однако Соколов промолчал. Больше всего сыщика удивил сам Государь: таким взволнованным он его ещё никогда не видел.

Государь, чуть успокаиваясь, произнёс:

— Вот, граф, это письмо. Можете прочесть его.

Вражеские каверзы

Соколов взял в руки конверт, на котором не было ни адреса, ни имени адресата. На листе розового цвета, помеченного датами старого и европейского исчисления — 14/27 мая 1915 года, фрейлина писала на французском языке о том, что за последнее время в Германии и Австрии желание мира с Россией очень усилилось. Фон Ягов, севший в кресло германского министра иностранных дел, лично говорил ей об этом.

Императрица сказала:

— Граф, пожалуйста, читайте вслух!

Соколов ровным, чуть ироничным тоном читал:

— «Всё здесь держатся того мнения, что мир между Германией и Россией — вопрос жизни и смерти для обеих стран, которые связаны между собой столькими торговыми интересами и в действительности ни в чём не расходятся в своей внешней политике. Само собой понятно, что в этот мир должна быть включена и Австрия, ибо Германия не может и не хочет покинуть Австрию, которая, во всяком случае, выйдет из этой войны ослабленной.

Необходимо прекратить бойню именно теперь, когда, несмотря на большие потери и с той и с другой стороны, ни одна из воюющих стран не разбита. Россия выиграет гораздо больше, если она заключит выгодный мир с Германией, даже и в вопросе о Дарданеллах, который Германия рассматривает как вопрос, имеющий первостепенное значение для России».

Государь бросил реплику:

— Фон Ягов будто забывает, что англичане с союзниками, включая Россию, ведут победоносную войну в проливах, что дни германцев в Дарданеллах сочтены.

Императрица сказала Соколову:

— Пожалуйста, продолжайте!

— «Фон Ягов утверждает, что Англия стремится к преобладающему влиянию в Константинополе и, несмотря на все свои обещания, она никогда не позволит России захватить этот город или оставить его во власти России, если бы последней и удалось его занять.

По мнению фон Ягова, Германия нуждается в России сильной и монархической, и оба соседние царствующие дома должны поддерживать свои старые монархические и дружественные традиции. Продолжение войны считают здесь опасностью для династии. Здесь отлично понимают, что Россия не хочет покинуть Францию, но и в этом вопросе — вопросе чести для России — Германия понимает её положение и не будет ставить ни малейших препятствий к справедливому соглашению…»

Императрица внимательно слушала. Соколов поднял на неё глаза и разглядел в выражении её лица мучительные сомнения. Весь её облик как бы говорил: «Что делать? Продолжать войну нельзя, мир заключать тоже опасно. Как быть?»

Соколов сказал:

— Фрейлина Васильчикова постоянно оперирует именем фон Ягова и ссылается на его точку зрения, высказанную во время бесед с ней. Далее она пишет: «Вообще из всех этих разговоров ясно видно, что Англия — не истинный друг России и что в Германии никто не удивится, если через несколько лет она предложит Германии использовать её силы против России, — но Германия желает прочного мира с Россией». Далее фрейлина вновь просит вас, Ваше Величество, послать в нейтральное государство ваше доверенное лицо для переговоров.

Государь улыбнулся:

— Видимо, Васильчиковой понравилось встречаться с вами. Дочитайте, пожалуйста, письмо до конца. Я хочу, чтобы вы знали его содержание.

— С охотой прочту! Заключительный абзац: «Если бы Вы, Ваше Величество, пожелали, чтобы я лично Вам передала всё слышанное и всё, что видела здесь, в Германии, мне всячески облегчат путешествие в Царское Село, — но я должна всё же вернуться в Австрию до окончания войны».

— И что вы, Аполлинарий Николаевич, по этому поводу думаете?

Соколов решительно отвечал:

— То, что Германии приходится очень туго. Как и этой фрейлине.

Императрица заметила:

— Но она не боится появиться в Царском Селе?

Соколов возразил:

— А зачем бояться, если Государь пригласит? Это верная гарантия безопасности.

Государь согласно кивнул головой.

— Это, разумеется, так! В своём австрийском Глогнитце она находится в большей опасности. Здесь же фрейлину никто не посмеет тронуть. — Помолчал, добавил: — Хотя она заслужила самой суровой кары.

Императрица сказала:

— Пора, господа, пить чай!

Государь предложил:

— Пройдёмте на воздух, пусть подадут самовар в беседку.

Государь с Августейшей супругой в сопровождении гения сыска Соколова шли по присыпанной песком и мелким гравием дорожке, а над их головами смыкались буйно разросшиеся кроны деревьев, сквозь которые эмалево блестело голубое знойное небо, а вокруг оглушительно гомонили сотни птиц.

Государь был удивительно строен, он откровенно любовался тихим жарковатым деньком, глубоко вдыхая запах скошенной в парке травы.

Слуги в беседке уже непостижимым образом успели накрыть стол, пыхтел золочёный самовар. Выпили по крошечной рюмке шартрёза[24].

Очень хороши были тёплые калачи под чёрную икру.

Государь сказал:

— Нынче общество раскололось. Одни говорят: «Необходим срочный сепаратный мир, иначе развалится Россия». Другие надрываются: «Война до победного конца!» В связи с этим я хочу ознакомить вас с одним письмом. И вы со мной согласитесь: с Германией нельзя идти на замирение. Она слишком много зла принесла нашему терпеливому и героическому народу.

Государь достал из брючного кармана небольшой треугольник военного письма. Пояснил:

— Это письмо русского солдата, попавшего в плен к германцам. Его фамилия Иван Трохин. Это крестьянин деревушки под Белёвом, что в Тульской губернии. Он прислал письмо в деревню своей жене. Та, прочтя, пришла в такой ужас, что, зная грамоте, переслала его мне с припиской: «Государь, этим германцам нет пощады, народ проклинает их жестокость!» Вот, Аполлинарий Николаевич, прочтите, — и протянул изрядно затрепанный конверт-письмо.

Соколов, с трудом разбирая некоторые слова, всё же справился, сумел прочитать: «Милая супружница моя Ольга Григорьевна! Уж и не ведаю, дойдёт ли это письмо до вас. Третий месяц нахожусь в этом лагере, обращение с нами зверское. Толкают кто хочет и бьют без причины, некому жаловаться. У нас в деревне свиней кормят лучше, чем тут, у германцев. За малейший проступок ведут на лобное место, бьют воловьими жилами и резинами, а потом прикручивают верёвками к столбу и так оставляют на сколько дней захотят. И многие умирают, и живым завидно, потому что отмучились. А ещё заживо закопали в котлован 3600 человек. Морят голодом. Обращаются хуже, чем китайцы. Молюсь Богу и Царице Небесной, на них токмо уповаю. Всё беспокоюсь о вас. Жива ли крёстная, всё болела? Поклонись всем сродственникам и деревенским. Уж и не знаю, доведётся ли свидеться. Хорошо ли прошлым годом Пеструшка отелилась? Как дети? Твой муж Иван Трохин».

Соколов долго сидел молча. Потом произнёс:

— Государь, я полагаю, что это письмо надо скопировать и опубликовать…

— Прекрасная мысль! Я так и прикажу. Пусть все знают, что с такими зверями мира быть не может.

* * *

Самый популярный в России журнал «Нива» в июльском № 30 за 1915 год опубликовал, несколько отредактировав, письмо бывшего крестьянина, потом русского пехотинца, а теперь пленного Ивана Трохина.

Публикация словно послужила сигналом: теперь повсюду, в газетах и журналах, стали много печатать сообщений очевидцев вражеской жестокости.

Эта жестокость в российской общественности вызывала возмущение, немцев теперь иначе как «средневековыми варварами» не называли.

Горькая пилюля

Соколов приказал лакею:

— Для меня завари чай крепче! — и обратился к царю: — Ваше Императорское Величество, народ боготворит вас. И это пытаются использовать враги в своих гнусных целях.

Государь с удивлением уставился на сыщика:

— Каким образом?

— Ваше Императорское Величество, мой долг всегда говорить вам правду. Если придворные могут опасаться за свои насиженные места, то у меня положение, хвала Господу, независимое, а цель моего существования — служить своему Государю и Отечеству.

— Так говорите, граф! — Государь явно был заинтригован. — Что произошло?

— Вера фон Лауниц передала мне листовку на русском языке, которую австро-германские войска в ближайшее время начнут громадными тиражами распространять среди русских солдат.

— Но ведь листовки они и прежде печатали…

— Эта совершенно особого, циничного рода.

— Где листовка?

— Вот, Ваше Императорское Величество! — И гений сыска протянул розоватый лист бумаги.

Императрица, до этого молча пившая чай со сливками, с чисто женским любопытством сказала:

— Ники, прочти вслух, пожалуйста!

Тот покорно согласился.

— Как говорят наши союзники-англичане, лекарство куплено — его следует выпить.

И Государь с самым невозмутимым видом и ровным голосом начал читать:

— «Солдаты! В самых трудных минутах своей жизни обращается к вам, солдатам, ваш царь.

Возникла сия несчастная война против воли моей: она вызвана интригами Великого князя Николая Николаевича и его сторонников, желающего устранить меня, дабы ему самому занять престол. Ни под каким видом я не согласился бы на объявление сей войны, зная наперёд её печальный для матушки-России исход, но коварный мой родственник и вероломные генералы мешают мне в употреблении данной мне Богом власти, и, опасаясь за свою жизнь, я принуждён выполнять всё то, что они требуют от меня.

Солдаты! Отказывайтесь повиноваться вашим вероломным генералам, обращайте оружие на всех, кто угрожает жизни и свободе вашего царя, безопасности и прочности дорогой родины.

Несчастный ваш царь Николай».

Соколов пытливо смотрел на собеседников.

Государь выглядел обескураженным. Зато, к удивлению сыщика, Императрица не была раздосадована. Скорее, вид у неё был торжествующим. Она обратилась к Государю:

— Теперь ты, Ники, видишь: даже наши враги знают о честолюбивых происках Николая Николаевича. Его обожает чернь, как она обожает всяческое ничтожество, ей подобное. Наш Друг давно предупреждал…

Государь молчал.

Императрица жёстко произнесла:

— Верховного главнокомандующего следует менять — и незамедлительно.

Государь тяжело вздохнул, перевёл неуместный разговор на другую тему:

— Попробуйте, Аполлинарий Николаевич, печенье «Кинг», это фабрики Эйнема — прелесть!

Императрица в том же категоричном тоне продолжала:

— И необходимо самым срочным образом гнать министра МВД Маклакова! Ведь это он допустил погромы в Москве и Петрограде, решительно никаких мер не принял против толпы. Как и самого главнокомандующего белокаменной — Юсупова-старшего.

Государь остановил долгий взгляд на Соколове. Потом спросил:

— Что, граф, по вашему мнению, предпринять следует?

Соколов решительно отвечал:

— Первое — обернуть германскую пропаганду против них самих же. Второе — заставить всё-таки замолчать фрейлину Васильчикову.

Императрица, внимательно слушавшая сыщика, с любопытством спросила:

— Каким образом повернуть германскую пропаганду?

— Сделать в российской и союзнической прессе заявление: германцы-де пали так низко, что идут на любые бессовестные ухищрения, дабы отдалить свой неминуемый и позорный конец. Что стоит, к примеру, гнусная фальшивка, которую они напечатали от имени якобы российского Государя. А если листовки будут сброшены, то принять необходимые меры к тому, чтобы они не попадали в руки солдат.

Государь согласно кивнул головой:

— Пусть так! Но меня гораздо больше тревожит фрейлина Васильчикова. Что теперь после вашего бесполезного вояжа в Глогнитц следует предпринять?

Соколов смело возражал:

— Ну, положим, этот самый вояж не был напрасным. Я всё-таки привез сведения о готовящемся прорыве австро-германских войск. И завязал личные отношения с фрейлиной.

Императрица усмехнулась:

— Что, граф, вы подразумеваете под этим таинственным «личные отношения»?

Соколов невозмутимо отвечал:

— Я вступил с Васильчиковой в интимную связь.

Императрица вспыхнула:

— Джентльмен не должен выхваляться своими победами над женщинами.

Соколов жёстко возражал:

— Простите, Ваше Императорское Величество, но я выступаю сейчас не в роли джентльмена или паркетного шаркуна. Я солдат. Для меня фрейлина не женщина, она — мой враг, ибо она враг Отечества. Я получил приказ от своего Императора, и я этот приказ выполнял, рискуя жизнью.

Императрица фыркнула:

— Мне этого не понять! Не думаю, чтобы Ники приказывал вам, граф, соблазнять одинокую женщину ради политических целей. Это слишком жестоко!

Соколов вновь возразил:

— А разве менее жестоко лишить фрейлину жизни? А дело шло к этому.

Императрица, желая прекратить неприятную беседу, сказала:

— Пейте чай, а я пойду к гостям.

Соколов поднялся с кресла, галантно наклонил голову. Государь поцеловал супруге руку, предупредительно спросил:

— Тебя проводить, Аликс?

— Не беспокойся! — Императрица покинула беседку.

* * *

Соколов остался с Государем с глазу на глаз. Тот сказал:

— Женщины имеют своё, весьма романтическое представление о любви, о политике, об отношениях между людьми. Вы, Аполлинарий Николаевич, не должны обижаться на Аликс. Итак, ваши предложения относительно фрейлины?

— Коли вы, Ваше Императорское Величество, категорически воспретили её ликвидировать, то остается единственный путь: заманить сюда…

— Вы, граф, считаете, что ещё осталась надежда, что она захочет вернуться?

— Да, Государь! У меня есть план, но мне понадобится ваша помощь.

— Разумеется, всё, что в моих силах…

— Многого от вас, Государь, не потребуется. Для начала мне нужны перо, чернила, лист бумаги, желательно той, которой вы обычно пользуетесь сами. И ещё обещание.

Государь удивился:

— Какое такое обещание?

— Когда фрейлина вернётся в Россию, вы не будете преследовать эту заблудшую, но совершенно несчастную женщину. Да, она шпионка. Однако не будем строгими судьями, ибо мы не знаем, сколько ей пришлось пережить, каким запугиваниям она подвергалась со стороны германцев.

Государь задумался, негромко произнёс:

— За свою деятельность против России она получает от немцев деньги, и немалые. Мне об этом доподлинно известно. Но я всё же обещаю: никаким уголовным преследованиям я Марию Васильчикову не подвергну.

Государь взял со стола колокольчик, позвонил. Тут же появился слуга. Государь распорядился:

— Всё, что нужно для письма!

Уже через три минуты Соколов, удобно расположившись в беседке, сочинял письмо в Глогнитц.

Государь, дабы своим присутствием не отвлекать сочинителя, отправился гулять по аллеям.

Нежное признание

Прошло минут тридцать.

Государь вернулся в беседку. Соколов как раз в этот момент поставил свою подпись под любовным посланием. Сказал:

— Ваше Императорское Величество, это письмо не носит частного характера, окажите милость, прочтите.

Государь не успел ответить, как на аллее, скрытой густыми кустами черёмухи и орешника, послышалось шуршание платья, лёгкие шаги и нежный женский голос:

— Ау, Ники, ты где?

Государь поднялся со скамейки, окликнул:

— Аликс, душка! Мы здесь!

Императрица появилась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, с сияющим взором. Увидав на столе чернильный прибор, воскликнула:

— О, да вы тут канцелярию развели!

Соколов невозмутимо отвечал:

— Так точно, Ваше Императорское Величество. Я сочинил любовное послание фрейлине Васильчиковой. Цель эпистолы — заманить фрейлину в Россию, дабы пресечь враждебную нам деятельность.

Императрица с чисто женским любопытством произнесла:

— Читайте, граф! Это весьма любопытно — любовное послание стратегических целей ради.

Соколов удобно расположился в плетёном кресле.

— «Моя милая крошка! Моя утренняя чистая звезда на кровавом небосклоне нынешней военной жизни.

Пожалуй, ещё ни один подданный не испытывал чувства столь горячей признательности к своему монарху, какое испытываю я к Николаю Александровичу. Именно его благодетельная воля привела меня в Глогнитц, именно эта воля, которая уже стала божественным провидением, позволила припасть к твоим ногам, ощутить всю прелесть любовного восторга. Ты прелестна, ты воплощённый идеал женского очарования и красоты».

Соколов бросил быстрый взгляд на царственных особ.

Государь слушал с напряжённым вниманием, а Императрица от удовольствия даже прикрыла веки.

Соколов продолжил:

— «Моя нежная Мария! Прости за бесцеремонное обращение на «ты». Но именно так я в день по тысячу раз обращаюсь к тебе, посылаю поцелуи, молю: будь со мною рядом. После нашей разлуки не помню минуты, в которую с нежностью и восторгом не вспоминал бы тебя, обольстительная. Милая Мария, признаюсь: едва твой чарующий образ возникает в моей душе, как сердце невольно переполняется восторгом, поэзией. Ты — идеал изящного, идеал святого. Ты — это весь мир. На свете нет женщины более желанной. Только ты способна вызывать чувство сильное, озаряющее ярким светом и вызывающим счастливый восторг. И это чувство зовётся любовью.

Нас разделяют страшные военные обстоятельства, враждебные государства, препятствия личного, семейного толка.

Но как я искренне хочу, чтобы ты оказалась в России! Это будет лучше для всех. И этого хотят любящие тебя Императрица и наш Государь.

До скорой, надеюсь, встречи на родной земле. Человеку, который доставит тебе это письмо, доверяй полностью. Ни один волос не упадёт с твоей головы. С нетерпением ждущий радостной встречи, сгорающий от страсти нежной, твой Аполлинарий, Царское Село».

Императрица, казалось, онемела. Потом с жаром произнесла:

— Боже мой, какой поэтический восторг это письмо! Такое признание околдует любое сердце.

— Женское сердце! — с улыбкой поправил Государь. — Ибо только женское сердце романтично и доверчиво.

Императрицу волновали противоречивые чувства. Она произнесла:

— Как вы, мужчины, можете обманывать нас! А мы готовы верить всякому любовному слову.

Соколов отвечал:

— Но фрейлина действительно прелестна, и я хочу видеть её в России. Как, впрочем, и вы, Ваши Императорские Величества. Так что врать в письме мне не пришлось. Государь, пожалуйста, начертайте на этом послании несколько слов — обещайте безопасность…

Императрица подозрительно следила за мужем. Тот, вздохнув, обмакнул перо в чернила и внизу, под письмом Соколова, с явным неудовольствием написал: «Мария Александровна, обещаю, что никаким уголовным преследованиям Вы подвергаться в случае возвращения в Россию не будете. Николай».

Соколов облегчённо вздохнул, перекрестился и убрал письмо.

Гнев Императрицы

Слуга налил свежего чая.

Императрица заботливо произнесла:

— Аполлинарий Николаевич, рекомендую печенье «Венская смесь». Очень нежное… Как вы пьёте такой крепкий чай? Я после одной такой чашки не спала бы три ночи, право.

Государь сказал:

— Такого богатыря разве чаем проймёшь? Его и вражеский штык не брал. Как в песне народ поёт: «Смелого пуля боится, смелого штык не берёт!»

Императрица спросила:

— Аполлинарий Николаевич, каким путем вы хотите отправить в Австрию письмо?

Соколов набрал в лёгкие воздуху, подыскивая нужный ответ, но на помощь пришёл Государь:

— А вот это военная тайна графа Соколова! — Но тут же перешёл на серьёзный тон, объяснил Императрице: — Соколов ведь дружит с Джунковским, у них свои каналы заброски агентов. А своих агентов они даже мне не сообщают.

Императрица слегка поморщилась:

— Ах, этот Джунковский!.. Скажите, граф, почему он всё время интригует против Распутина?

Соколов, глядя прямо в глаза Императрицы, отвечал:

— Потому что для Джунковского честь династии и России не пустой звук.

— Значит, и вы хотите сказать: старец компрометирует династию?

Соколов отвечал:

— В Григории Ефимовиче много симпатичного, он, конечно, совершенно необычный человек…

Государь усмехнулся:

— Разве обычный человек выпьет в московском «Яре» три бутылки водки и не только останется живым, но ещё в пляс пойдёт!

Императрица строго посмотрела на Августейшего супруга, подбодрила Соколова:

— Продолжайте, граф!

— Старец бескорыстен. Насколько мне известно, он порой берёт деньги, которые ему жертвуют, но обычно их тут же раздаёт нуждающимся. Он умён и бывает прозорлив.

— Но почему общество так ненавидит старца?

— Ваши Императорские Величества, вы видели человека приближенного к трону, который не вызывал бы зависти и злобы? А в нашем случае эти дурные чувства усиливаются в десятки раз…

— Почему?

— Вы приблизили к себе человека простого, необразованного. Всяким сиятельствам оскорбительно сознавать, что мужик, которого они и в лакеи не взяли бы, вознесён выше их самих, родовитых и образованных. Такое не прощается! Отсюда грязные наветы, нашептывания, лютая злоба. Дошло до того, что усиленно распространяют слухи: Распутин — главарь шпионской шайки.

Государь заметил:

— Это, понятно, клевета. Но Григорий и сам далеко не безукоризнен.

Соколов твёрдо ответил:

— Да, Государь, его дебоши, скажем, в московском «Яре», где он заявлял громогласно, кому следует править империей, а кому нет, авторитет царской семьи не укрепляют. Или бурные застолья с песнями и плясками на Гороховой, куда идёт нескончаемый поток просителей? Страна расколота, многие жаждут революционных перемен. Оставлять старца в столице — опасность для него самого и для династии.

Императрица вспыхнула, резко ответила:

— К счастью, не все так думают! Скажем, князь Щербатов полагает Распутина истинным духовным сокровищем — без всяких изъянов, укрепляющим династию.

Соколов позволил себе усмешку:

— Простите, Государыня, в народе говорят: «Кому нравится поп, а кому попадья!» Просто мои вкусы расходятся со вкусами князя.

Императрица возмущённо раздула ноздри. Она резко поднялась с кресла, обратилась к мужу:

— Ники, ты идёшь к гостям?

Государь смиренно отвечал:

— Нет, Аликс. Я немного поброжу по парку.

Императрица небрежно кивнула Соколову и, цепляясь подолом пышного платья за торчавшие ветви кустов, направилась к Александровскому дворцу.

Откровенный разговор

Государь и Соколов покинули беседку, но отправились в сторону, противоположную дворцу. Государь вдруг остановился, помедлил и произнёс:

— Аполлинарий Николаевич, готов приказ об отставке Маклакова. Вы близки к Джунковскому, скажите, он согласится занять пост министра МВД?

Соколов, глядя прямо в лицо Государя, решительно отвечал:

— Этот вопрос следует задать самому Владимиру Фёдоровичу. И если позволите заметить, Государь, то я скажу с прямотой военного: чехарда министров, особенно важнейшего — внутренних дел, говорит о непорядках в государственном управлении. За последние пятнадцать лет на этом посту у нас побывали Сипягин, Плѐве, князь Святопо̀лк-Мѝрский, Булыгин, Дурново̀, Столыпин, Макаров, Маклаков и вот теперь князь Щербатов. Лишь Столыпин занимал кресло министра МВД шесть с половиной лет. Получается, что на всех остальных пришлось чуть больше года. Тут уж не до внутренних дел — содержание ящиков собственного стола изучить едва успеешь.

Соколов замолк. Он высказал то, о чём давно говорили повсюду — и в светских салонах, и в среде простых людей. Но откровенно сказать правду Государю никто не решался.

Государь досадливо покраснел, не находил, чем ответить. Он понимал умом справедливость упрёков, но слышать это из уст полковника ему было крайне неприятно.

Наконец, молвил:

— Спасибо за правду! Не зря говорят, что вы человек отваги великой.

Соколов заметил:

— Государь, тут храбрость не нужна. А сказал я это лишь потому, что люблю Россию и вас.

Государь пожал Соколову руку.

— Приезжайте, граф, на молебен восьмого июня, — и необыкновенно подавленный, словно отрешённый от всего мира, в печальном одиночестве побрёл в глубь парка.

Может, сердце предчувствовало печальное грядущее?

Одинокая прогулка

Зелёный шатёр деревьев смыкался над головой. Порой набегал сильный порыв ветра, и вся эта буйная растительность приходила в движение, начинала мягко мотаться вперёд-назад, показывая голубой экран неба с несущимися по нему белёсыми облачками.

Государь сошёл с тропинки и теперь двигался по плохо прибранному газону, наступая порой то на ветку, которая сухо хрустела под сапогом, то на еловую, очищенную белкой шишку.

Он знал, что по мягкости и доброте характера склонен уступать просьбам Аликс, Вырубовой и других близких людей. Но не по этой же причине произошли все нынешние непорядки! И не причиной тому Распутин, с которым государь в общей сложности и полчаса не говорил? А непорядки эти, как выяснилось, были самые ужасные. Фронт разваливался, на заводах начались забастовки, Дума откровенно бунтовала, призывала к неподчинению правительству и свержению династии. В магазинах появились очереди за продовольствием, хотя продовольствия в России хватает с избытком. Не случайно он, Николай, был единственным, кто в воюющем государстве не ввёл нормированное потребление. Что, что делать?!

Государь отлично понимал: смутьяны, как правило, люди порочные, лживые, алчные, подталкивают государство к крушению. Но как бороться с ними, когда общество пропитано идеями, так называемой демократии. Ещё десять лет назад он дал свободу слова (остальные свободы все уже были). И это вышло боком, ибо тут же, нарушая запрет, во всяких журнальчиках появились на него, Государя, на его семью и Григория самые злые, самые непристойные статейки и карикатуры.

Государь выбрал большой, потемневший от времени пень, вздохнул, опустился на него. Подумалось: «Вот было могучее дерево, может, ещё Петра и Екатерину видело, а пришёл день — и повалили его. Так и с династией? Триста лет Романовы самодержавно правили Россией, и вот — конец? Я тягощусь властью, но кто её нынче удержит? Никого не вижу достойного. Алексей ещё мал. Так что править буду я, но что делать? Господи, просвети меня, неразумного! Уйми непокорную толпу!»

По руке полз муравей. Он цепко держал большую травинку. Государь с любовью посмотрел на него, улыбнулся, сказал вслух:

— Вот и я, такой же крошечный, пытаюсь тащить громадное государство. Ты дотащишь, а я?

И снова мысли побежали роем: «Петр, которого почему-то прозвали Великим, с первобытной жестокостью перепорол бы «кошками» или шпицрутенами (то и другое именно он внедрил в российскую жизнь) миллионы своих рабов, устроил бы ещё с десяток стрелецких казней. И добился бы тишины в государстве, и его вновь бы славословили рабы всех сословий — от крепостных крестьян до сенаторов. Или мой прадед Николай Павлович? Тот повесил пять негодяев, и почти на три десятка лет на Руси воцарились покой и порядок. Теперь суды вешают больше, но сумасшедшие террористы, словно печные тараканы, ползут изо всех щелей. Народ перестал бояться власти — это очень опасный признак. Господи, ты видишь, у меня больше нет ни сил, ни воли, ни желания задавить крамолу».

Хотелось одного: спокойствия и для России, и для себя, уверенности за благополучное будущее наследника и дочерей.

Но спокойствия не было, был лишь страх. И ещё были советчики, бесконечные советчики — назойливые и скромные, глупые и умные, которые нагло пытались командовать им, Государём. И каждый из этих советчиков противоречил другому.

Ежечасно возрастали тревога в сердце и ненависть окружающих. Государь подумал: «Если бы я сейчас умер, как это было бы хорошо и для меня, и для всех. Представляю, сколько это доставило бы радости моим врагам. Но они в борьбе за власть перегрызли бы друг другу горло. Они не знают, что настоящая большая власть — это большие страдания. Господи, за что меня так не любят? Я ведь всегда стремился делать добро людям».

Ответа не было.

Соколов с дневным поездом из Царского Села отправился в Петроград.

Отец, стосковавшийся по обществу, по разговору с равными себе, едва завидя сына, сказал:

— Ты, Аполлинарий, слыхал новость: Великая княгиня Ксения на свои средства создала санитарный автомобильный отряд…

Этот диалог был прерван телефонным звонком.

Соколов поспешил в кабинет, снял трубку.

Он услыхал рокочущий голос дорогого сердцу человека — товарища министра МВД Джунковского:

— Не ждал, Аполлинарий Николаевич? Сидим у меня дома в приятной компании с известным тебе человеком. Аполлинарий Николаевич, сделай одолжение, навести нас! Есть наиважнейшее дело. А мы за твоё здоровье по лафитнику сотерна[25] поднимем.

— Так точно, ваше превосходительство! — весело отвечал Соколов. И с любопытством подумал: «Вот уж верно: на ловца и зверь бежит! Я как раз сам собирался просить о встрече».

У Джунковского Соколов застал бывшего начальника штаба Московского военного округа, породистого красавца Евгения Александровича Рауша фон Траубенберга. Когда-то Соколов был с Раушем в самых дружеских отношениях и очень рад был вновь его видеть.

Стол к приходу Соколова был уже накрыт.

Кухарка внесла испускавшую пар горячую картошку. Выпили водки под сельдь и белые грибы.

Соколов не спешил выкладывать свои новости.

Джунковский сказал:

— Я сегодня получил донесение от начальника охранного отделения Ташкента. Там обнаружили гигантское подземное хранилище…

— Набитое сокровищами?

— К сожалению, там не золото-бриллианты, а огромный архив революционных организаций Туркестана: взрывчатка, оружие, патроны, фальшивые паспорта. Агентура сообщает, что мусульмане Закаспийской области и пограничных с областью персидских провинций Астрабада и Хоросана в последнее время с особой неприязнью относятся к русским.

Соколов спросил:

— Только потому, что Россия сейчас ослаблена ведением войны?

Джунковский отвечал:

— Нет, не только! Враждебное отношение к империи искусственно возбуждают германские, австрийские, персидские и турецкие агенты. Народу внушается: Россия накануне поражения в войне с Германией и неминуемо случится революция, которая свергнет самодержавие. И ещё: дескать, в ближайшее время Афганистан пойдёт войной на Россию. Фанатичные персы призывают к джихаду — священной войне, когда каждый мусульманин обязан убить одного-двух неверных.

Соколов сказал:

— Про военные дела вспоминать аж страшно! Оставлены Перемышль, Ярослав, Самбор, сдали почти всю Галицию…

Рауш вздохнул:

— Вот-вот падет столица Галиции — Львов, совершенно обрусевший город, куда ещё ходят прямые поезда из Москвы и Петрограда. На фронте катастрофически не хватает снарядов.

Джунковский подвел итог печальной теме:

— Ясно одно: Россию ждут страшные потрясения. И очень жаль, что в Царском Селе этого не желают знать.

Друзья отужинали, обсудили последние военные новости. Соколов дождался, когда Рауш на мгновение отлучился, понизил голос:

— Мне надо срочно — задание Государя! — перебросить Веру фон Лауниц через границу. Когда можно обсудить это дело? У неё есть германский паспорт и влиятельный муж.

— Ей всё равно возвращаться в Берлин. Оттуда она может под видом отдыхающей поехать в Глогнитц…

— Это отпадает! Какой курорт, когда Австрия находится в состоянии войны? Верой распоряжается германская разведка, и очень сомнительно, что её руководству захочется потрафлять этой даме. Веру следует сейчас же, срочно перебросить через границу, но тщательно продумать дальнейшие действия.

— Но тогда тебе следует действовать через разведывательное управление…

— Я этого не хотел бы. Ты знаешь, что просачивается секретная информация, и мы с тобой не знаем, из какого звена идёт утечка.

Джунковский задумался и решительно произнёс:

— Будем действовать через Рауша! Сегодня же и обсудим.

В это время вернулся Рауш.

Российское чудо

Соколов бросил вопросительный взгляд на хозяина:

— Я понимаю, что от Евгения Александровича у нас секретов нет? Впрочем, то, что я сейчас сообщу, завтра будет знать вся Россия: снят Маклаков.

Джунковский ахнул:

— Не может быть! Он никаких поводов не давал…

Рауш усмехнулся:

— Вот это, может, и стало главной причиной отставки? Сколько у нас бездарей годами из рук вон плохо выполняют свои обязанности, и Государь с христианским смирением терпит их безделье. А тут и впрямь не было очевидных причин.

— Кроме одной, — вставил Джунковский. — Маклаков не плясал под чужую дудку. Разве это не смертный грех? Так что результат закономерный.

Соколов торжественным тоном произнёс:

— Но это ещё не все! Государь интересовался: захочет ли Владимир Фёдорович занять место Маклакова?

Джунковский решительно отвечал:

— Нет, идти на эту собачью должность мне совершенно не хочется. Тем более что хорошая служба Отечеству — самый короткий путь к позорной отставке. Легче и достойней в действующую армию. Но кто будет министром?

Рауш заметил:

— Проникнуть в мудрые замыслы наших властей труднее, чем библейскому верблюду пролезть в игольное ушко.

Соколов предположил:

— Государыня нынче ставила в пример князя Щербатова… И он был на приёме в Царском Селе. Случайное совпадение?

Джунковский засмеялся:

— Щербатов — министр МВД? Да нет, это слишком невероятно! Николай Борисович больше по гужевой части, он ведь сейчас как раз управляет государственным коннозаводством.

Рауш печально покачал головой:

— В России и не такие чудеса бывают!

* * *

Генерал Рауш фон Траубенберг оказался прав: очередное российское чудо произошло.

Девятого июня, в понедельник, в Петрограде случились два замечательных события. Утром на Неве с верфи Балтийского судостроительного завода под брызги шампанского и крики «ура!» торжественно спустили на воду броненосный крейсер «Измаил».

Другое событие — в тот же день после полудня князь Щербатов пустился в плавание по неизведанным водам министерства внутренних дел — он вступил в должность.

В здании по Большой Морской новый министр от кавалерии принимал представителей министерства, знакомился с делами.

Джунковский вспоминал: «Впечатление осталось у всех неопределённое; мне лично казалось, что он мало интересовался делами министерства внутренних дел и не старался даже особенно вникать в них. Происходило ли это вследствие того, что он продолжал оставаться и главноуправляющим коннозаводством в ожидании заместителя, или же просто дело было ему не по душе, но зачем тогда он согласился занять пост министра?»

Зачем бездари лезут в начальники? От безвыходности. Не начальниками работать они не умеют по причине полного отсутствия способностей.

Государь прибыл в Ставку 10 июня 1915 года. Его там уже дожидался Джунковский.

Но ещё прежде, минуя разведывательное управление, решили вопросы, связанные с нелегальным переходом границы Веры Аркадьевны в районе Львова. Рауш предложил остроумный план, который Джунковским и Соколовым был одобрен.

Благодаря этому плану переход линии фронта был совершен старым испытанным способом и вполне успешно. В своём месте мы об этом расскажем.

Вера Аркадьевна добиралась до линии фронта под именем каргопольской мещанки. Теперь, за линией фронта, вновь стала фон Лауниц. И уже по своему паспорту благополучно приехала на поезде в Глогнитц.

Нашу красавицу на вилле Кляйн Вартенштейн ожидал сюрприз. И нельзя утверждать, чтобы этот сюрприз был из приятных.

В гостиной, развалившись на мягком диване, не спеша потягивал из небольшой рюмки шоколадный ликер… Генрих Гершау.

Его, как лицо, доказавшее преданность Германии, деятели из военного министерства послали к фрейлине с важной миссией. Он привёз текст нового письма, составленного в Берлине, русскому царю. Фрейлина должна была его переписать своей рукой и передать Гершау. Тот в известном ему месте перешёл бы линию фронта и с паспортом на имя инженера Николаева добрался бы до Царского Села. Тут он положил бы письмо в почтовый ящик дворца.

За эту операцию фрейлине Васильчиковой было обещано пять тысяч марок, а Генриху Гершау — три с половиной тысяч. Деньги хорошие! (Один рубль стоил три марки двадцать шесть пфеннигов.)

И вот теперь произошла эта неприятная встреча. Гершау мучительно соображал: «Для чего эта хабалка сюда припёрлась? Чей она агент — германский или… русский?! Муж её, конечно, очень влиятелен. Придётся упомянуть её имя в отчёте о командировке».

* * *

Первой мыслью Веры Аркадьевны было: «Вляпалась! Теперь этот хлыщ донесёт, что я была у фрейлины. Фрейлину допросят, и она выложит, что я с миссией от Государя. Что делать? Не отдавать письмо? Нет, только не это. И тогда с какой стати я припёрлась с риском для жизни в эту глухомань? Сам Государь надеется на меня. И Соколов верит в меня. Но что я скажу контрразведчикам? Тут и мой фон Лауниц не выручит. Что делать, Господи, спаси и вразуми!»

Тем временем Гершау вскочил с дивана, расшаркался, поцеловал Вере Аркадьевне руку, выпалил дежурные слова:

— Ах, как цвет этого платья идёт вам! Как ваш супруг? Фон Лауниц — выдающийся дипломат, скажите ему мой привет. Впрочем, третьего дня мы виделись в Берлине, я навестил его в министерстве. Вы где остановились?

— Вещи отправила в «Адлер», а сама поспешила свидетельствовать почтение нашей фрейлине.

— Я тоже в «Адлере». Как приятно! Наверное, важные дела привели в Глогнитц?

— Мы с Машенькой давние друзья. Так вот ради дружбы я приехала к ней, без какой-либо другой нужды. И отдохнуть несколько дней на природе — милое дело. Вместе с Машенькой. Вон она какая, прямо розан цветущий! Машенька, позволь я тебя поцелую!

Фрейлину удивило такое бесцеремонное обращение и далёкий от изящества язык. Но она обиды не выказала, стерпела.

Вера Аркадьевна тайком подала знак фрейлине: мол, выпроводи этого мужика отсюда, дело есть к тебе.

Фрейлина эту команду игнорировала. Она никак не могла вспомнить, где эта Лауниц успела с ней, фрейлиной, подружиться, что столь развязно себя ведет.

Гершау, кажется, почувствовал неловкость своего положения. Письмо, которое составляли соответствующие службы в германском МИДе, он фрейлине уже передал. Так что теперь с лёгким сердцем раскланялся.

— Я буду у вас, Мария Александровна, завтра в одиннадцать утра! — И пузом вперёд выкатился из роскошной гостиной.

Не ведал шпион, что слово своё он сдержать не сумеет, и по причине весьма уважительной.

Приглашение на родину

Фрейлина величественно вскинула голову, высокомерно взглянула на эту смазливую, но дурно воспитанную девицу, приторным голосом произнесла:

— Чем, милочка, могу быть вам полезна?

Вера Аркадьевна в ответ нахально рассмеялась:

— Мне, любезная, вы совершенно без надобности! А вот я вам весьма нужна.

Фрейлина округлила глаза:

— То есть?

Гостья без долгого вступления запустила руку в вырез своего платья, пошарила между двух плотных полушарий и достала помятое письмо. Расправила на коленке, протянула его собеседнице. Очень строгим голосом, каким классные дамы сообщают родителям о провинностях их чад, произнесла:

— Граф Соколов просил передать: он сгорает от любви к вам, Мария Александровна!

Фрейлина вспыхнула, руки у неё от волнения задрожали. Она с торопливой лихорадочностью углубилась в текст. Глаза её заблестели. Будучи уверенной, что гостья письмо читала, произнесла:

— Какие возвышенные чувства! Все-таки есть ещё настоящие мужчины.

Вера Аркадьевна согласилась:

— Редко, но попадаются.

Фрейлина приятно удивилась:

— Тут и Ники сделал приписку!

Не оставляя прежний учительский тон, почему-то особенно заставлявший верить в истину сказанного, Вера Аркадьевна продолжала:

— Да, ваша светлость, все очень о вас скучают. От Соколова только и слышно: «Ах, эта божественная Мария! Как я томлюсь без неё». И что вы думаете? Даже похудел. Вода камень точит, а любовь — душу. В Царском Селе вас всем ставят как пример мужества, и Ники, и Аликс ждут не дождутся, когда вы вернётесь. — Едва для красочности не добавила, что те выходят на дорогу и неотрывно смотрят вдаль, не едет ли коляска с фрейлиной Васильчиковой.

С фрейлины, дважды перечитавшей письмо, слетела вся спесь. Она с надеждой и недоверием глядела на гостью.

— Это правда? Очень ждут?

Вера Аркадьевна поджала губы.

— Чтоб мне сдохнуть на этом месте! — Она таинственно понизила голос — Вы, Мария Александровна, знаете, кто мой муж?

— Конечно, это фон Лауниц! Очень влиятельный человек…

И дальше на гостью нашло вдохновение. Вера Аркадьевна стала врать ещё отчаяннее:

— Я давно вами восхищаюсь, вашей красотой и богатством. — Наклонилась вперёд, прошептала: — И потому по страшному секрету сообщу: германская тайная служба решила вас замочить… э-э… отделаться от вас.

Лицо фрейлины облилось смертельной бледностью. Она дрожащим голосом спросила:

— Но почему? За что?

Вера Аркадьевна начала загибать пальцы:

— Первая причина: от писем царю, которые посылаются вами, Германии пользы нет никакой. — Дунула на раскрытую ладошку. — Так, один пшик! Решили: ещё разок попробовать, не получится заключить мир с Ники, и — баста. И тогда — аллес вам, радость моя, капут! — Провела пальцем возле шеи фрейлины.

Ту откровенно передёрнуло.

— Вот как? — Глаза фрейлины наполнились слезами. — Стало быть, этот Гершау… хочет… последнюю попытку? Я всё, всё поняла.

— Вы, ваша светлость, слишком много знаете. А теперь, после того случая, и вовсе германцы считают: вам никак нельзя верить.

— Почему?

— В контрразведке не дураки сидят. Мне муж сказал: «Мы разоблачили Васильчикову. Она снюхалась с известным красавчиком графом Соколовым. Он русский сыщик и агент разведки». — Участливо погладила фрейлину по голове. — Эти старые козлы в погонах считают, что влюблённые женщины — агенты ненадёжные. Мой Лауниц так и сказал: «Женщина ради любви мать забудет родную, не только свои обязательства перед разведкой!» Каково?

Фрейлина несколько мгновений остолбенело смотрела на собеседницу. Потом горько, истерично разрыдалась. Её плечи судорожно подрагивали, батистовый платочек, которым фрейлина вытирала глаза, стал мокрым.

Когда фрейлина немного успокоилась, она сняла с руки золотой браслет с бриллиантами и изумрудами, протянула Вере Аркадьевне:

— Вот, возьмите, это моей прапрабабке подарил Петр Великий.

Вера Аркадьевна изумилась:

— За что такая щедрость?

— За то, что вы спасти меня хотите.

— Нет, нет! Я не возьму, не уговаривайте. Я не корысти ради, а только по причине человеколюбия… Потому как дороги вы мне!

Фрейлина в свою очередь тоже очень удивилась такому бескорыстию, внимательно посмотрела на собеседницу и снова надела на руку браслет. Если говорить честно, браслет отдать было не очень жалко, ибо это всего-навсего ловкая подделка под настоящий, который хранился в тайнике. И украшена подделка не камнями, а стекляшками. Фрейлина предложила:

— Оставайтесь ужинать! Я хочу с вами обсудить, что мне делать.

Вера Аркадьевна согласно мотнула головой:

— Покумекаем, да и страсть как я проголодалась!

* * *

Около полуночи Вера Аркадьевна сказала фрейлине:

— Дайте мне ножницы!

Она распорола подкладку своего ридикюля, вынула оттуда австрийский паспорт с фото и описанием примет Веры Аркадьевны, но с именем Мария Тирпиц.

Сказала:

— Можете выдавать себя за племянницу германского адмирала. Никто проверять не станет. Кстати, адмирал очень заинтересован сепаратным миром. Возьмите лист бумаги!

Фрейлина послушно исполнила приказание. Вера Аркадьевна спросила:

— Вы бывали во Львове?

— Нет.

— Пишите: Львов, на трамвае подняться на холм. Конечная остановка — Высокий замок. Пройдёте немного вперёд, справа — улица Проезжая. На углу — лабаз «Колониальные товары». Записали? В лабазе спросите Ниссона Фрумкина. Скажете: «Это правда, что вы продаёте свою лавку?» Он ответит: «И сколько много вы дадите?» Вы ответите: «Не миллион же!» И Фрумкин вас спрячет у себя и проведёт через границу. Ему за вас уже заплачено, так что денег не давайте, даже если будет просить. Всё записали? Повторите!

Фрейлина повторила.

Вера Аркадьевна одобрила.

— Молодец! Теперь дайте эту бумажку, — и швырнула её в горевший камин.

У неё было прекрасное настроение: насмерть запуганная фрейлина приняла твёрдое решение — бежать в Россию.

* * *

Когда Вера Аркадьевна подходила к гостинице «Адлер», ей показалось, что кто-то её выслеживает, забравшись в густые кусты возле входа. Она взяла у портье ключи и поднялась в номер.

И тут начались, кажется, самые жуткие приключения в её жизни.

Бронзовый подсвечник

Едва Вера Аркадьевна зажгла в номере свет, как в дверь постучали. Она не успела ответить, как дверь раскрылась. В номер вошёл Генрих Гершау. Сладким голосом он запел:

— Я вам, сударыня, не помешал? Простите за позднее вторжение. Так приятно встретить на чужбине соотечественницу.

Его тон и выражение лица насторожили Веру Аркадьевну. Она сказала:

— Я тоже ужасно рада видеть вас, Генрих. К сожалению, уже поздно, я устала и хочу спать.

Но Гершау не собирался уходить. Он уселся в кресло и тоном въедливого следователя произнёс:

— Крайне любопытно знать, зачем вы приехали к Васильчиковой?

Вера Аркадьевна усмехнулась:

— Решила показать последний журнал берлинских мод. Нельзя, что ль?

— Меня в разведке уверили, что сейчас я единственный, кто общается с фрейлиной. И вдруг вижу тут вас. — Сделал рот куриной гузкой, прищурился. — Вы чьё задание выполняете?

Вера Аркадьевна невозмутимо отвечала:

— Вы в своём уме, Генрих? Мы с фрейлиной давние подруги…

— Сомнительно! Вы, сударыня, в высшем свете впервые стали появляться года за три до начала войны, после того как охмурили фон Лауница. До этого вы её знать не могли в силу своего плебейского происхождения. Но последние восемь лет фрейлина почти не бывала в России — так, редкими наездами. После начала войны на родине она и вовсе не была.

— И что вы хотите сказать?

Гершау, растягивая в ядовитой улыбке губы, с расстановкой произнёс:

— А то, что вы, сударыня, российская шпионка. И ваш высокопоставленный муж прикрывает преступную деятельность. Стало быть, и он замешан в вашей шпионской истории.

Вера Аркадьевна мучительно пыталась найти верный тон, чтобы свести на шутку этот тяжёлый разговор. Но ни одна толковая мысль в голову не приходила. И вдруг её осенило. Она весело и довольно естественно рассмеялась:

— Какой вы, Генрих, недоверчивый! И это правильно. На вашей службе следует всегда бдеть. И подозревать всех, даже родную маму. У вас, дорогой Генрих, есть мама?

Гершау процедил сквозь зубы:

— Вас, любезная, это не касается!

Вера Аркадьевна доброжелательным тоном продолжала:

— Я вас хочу успокоить: я получила задание в военной разведке посетить фрейлину Васильчикову. Об этом знает сам фон Ягов.

Гершау, который уже внутренне ликовал, — шутка ли, разоблачил шпионку, жену самого Лауница! — на мгновение опешил от внезапного поворота дела. Ядовитая улыбка сползла с лица, он растеряно спросил:

— Какая цель посещения?

— А вот это военная тайна, — лукаво рассмеялась красавица. Игриво произнесла: — Выпьем за нашу встречу! Токайское любите?

Гершау, как человек, возросший на российской почве, выпивку никогда не считал помехой, согласился:

— Охотно!

Про себя решил: «Нетрезвая она обязательно проболтается, если работает на вражескую разведку!» Ему очень хотелось отличиться по службе.

Вера Аркадьевна поставила на стол початую коробку конфет, вазу с фруктами, а Гершау открыл бутылку токайского.

Выпили несколько бокалов, приятно захмелели. Вера Аркадьевна откровенно кокетничала, а расслабленный Гершау признался:

— Хоть вы, Верочка, оч-чень хороши собой, но, простите, в отчёте доложу о нашей встрече.

— А как иначе? Начальству врать — себя марать.

Большие напольные часы гулко в ночной тишине пробили двенадцать. Вера Аркадьевна сняла с комода тяжёлый подсвечник, подошла сзади к Гершау и, взмахнув обеими руками, с размаху стукнула его по голове.

Шпион даже не вскрикнул. Он враз обмяк, но со стула не свалился. В его лысине зияла чёрная рана. Кровь пульсирующей струей побежала по щеке.

* * *

Вера Аркадьевна спустилась на первый этаж, улыбаясь, сказала портье:

— Завтра горничная пусть меня не будит. Хочу, знаете, отоспаться с дороги. Вот вам деньги — на три дня вперёд.

Она поднялась к себе. Гершау сидел с полураскрытыми глазами, уперев бессмысленный взор в тарелку. Под ним темнела лужа крови. Вера Аркадьевна поднесла к его рту зеркальце — оно осталось незамутненным.

— Мёртвый! — с ужасом произнесла женщина. Она сдёрнула с кровати покрывало, набросила его на сидящий труп. В лужу крови, чтобы она не просочилась на первый этаж, положила большое вафельное полотенце. После этого раскрыла железнодорожное расписание: ближайший поезд на Вену отправлялся только в шесть двадцать утра.

Вера Аркадьевна плотно закрыла дверь в гостиную. Она всю ночь дрожала от страха, сидя на краю широкой кровати: спать она не могла.

Без нескольких минут шесть она открыла окно, вышвырнула саквояж с вещами, а потом спрыгнула и сама. Ноги глубоко ушли в рыхлую землю, возделанные под цветочную клумбу.

…Уже скоро Вера Аркадьевна лежала на диванчике полупустого поезда и размышляла о своей жизни, полной неожиданных приключений.

Допрос

Труп предателя и шпиона Генриха Гершау обнаружили только через два дня.

Вейнгарт тут же доложил венскому начальству о происшествии.

Пытались отыскать в Глогнитце Веру фон Лауниц, но она уже сидела на жёстком стуле в отделе разведки военного министерства, что на Ляйпцигерштрассе, напротив огромного универсального магазина Вертгейма. Человек в штатской форме, старый, опытный генерал-контрразведчик, почти не спавший двое суток, немигающими, как у рыбы, глазами уставился в разведчицу:

— Что вы делали в Глогнитце?

Вера Аркадьевна с потрясающим самообладанием сказала:

— Я посетила свою старую подругу — фрейлину Васильчикову.

— Зачем?

— Я очень о ней соскучилась, она такая милашка, и ей очень плохо одной. А что, разве нельзя?

— Но кто разрешил вашу поездку?

— Какое разрешение, когда я соскучилась о приятельнице?

— Но как вам, госпожа фон Лауниц, удалось пересечь линию фронта?

Вера Аркадьевна и тут нашлась:

— Граница сама меня пересекла. Я по железной дороге по русскому паспорту под именем каргопольской мещанки Семёновой приехала во Львов, когда он был в руках русских. Прошло несколько дней, русские драпали, как зайцы, наши доблестные войска вступили на его улицы. Весь народ ликовал, приветствовал германское оружие, и я вместе со всеми. Так я оказалась за линией фронта. Жила я в гостинице «Бельвю». (Была устроена проверка. Она подтвердила: за пять дней до взятия Львова в «Бельвю» сделала запись в гостевую книгу каргопольская мещанка Варвара Семёнова, которой и была Вера Аркадьевна фон Лауниц.)

Допрос продолжался:

— Но ведь вы стали любовницей русского полковника разведки Соколова?

Вера Аркадьевна фыркнула, надула губки:

— Чего вы ко мне привязались? «Любовник, любовник…» Даже мой дорогой Лауниц меня не упрекает. Ведь коли я и жертвовала собой, то исключительно ради оперативных целей. И потом, вы что, со свечкой стояли, когда Соколов меня?.. Так что, херр генерал, не суйте свой большой нос куда не следует.

— Но ведь пока вы катались в Глогнитц, устаревали очень важные сведения, которые вы добыли у Соколова?

— Тремя днями раньше, тремя днями позже — победа всё равно будет за нами! Германия превыше всего! Мне пора, меня ждет мой фон Лауниц.

— Не спешите, фрейлейн! В тюрьму Шпандау принимают круглые сутки. Ведь главный вопрос я приберёг на десерт. — Генерал вперился глазами в Веру Аркадьевну. — Отвечайте, что вам известно о смерти Генриха Гершау?

Вера Аркадьевна давно ждала этого вопроса. Она со спокойной весёлостью, будто речь шла очень забавном отвечала:

— Это я шандарахнула наглеца подсвечником!

Генерал от такой наглой откровенности даже опешил:

— Вот как? Но как вы смели убить Генриха Гершау, большого друга и патриота Германии?

Она вздёрнула носик:

— А вы знаете, что этот «патриот» предложил мне работать на русскую разведку?

Генерал рассмеялся:

— И вы, конечно, вместо того чтобы согласиться, а потом донести нам о его намерениях, отправили несчастного к праотцам?

— Нет, я отправила его после того, как он напился и сказал: «Раздевайся!» Я ему ответила: «Не дождёшься, козел!» Он мне: «Да я тебя застрелю!» — и грязно обозвал. Моё женское достоинство было задето, ну и того, долбанула малость по лысине. А что, скажите, делать с этим презренным изменником? — Укоризненно погрозила пальцем. — Ошибаетесь, херр генерал, этот тип никогда не был патриотом великого фатерланда. Патриотка — это я…

Генерал ощерил жёлтые крупные зубы:

— Вы — патриотка?

— Господин генерал, если бы я не была патриоткой Германии, разве я вернулась бы в Берлин? Тут мой дом, тут мой муж, тут моя новая великая отчизна. Мы победим, и я буду до последнего вздоха бороться за величие могущественной Германии!

Генерал подумал: «Сколько в этих русских нахальства!» Он тяжело вздохнул и подписал пропуск на выход из министерства.

* * *

Конечно, Вера Аркадьевна держалась на допросе молодцом, но спасло её от крупных неприятностей только одно обстоятельство — высокопоставленный муж. И всё же милая россиянка осталась в сильном подозрении и за линию фронта её больше не посылали.

Она жила в ненавистном её сердцу Берлине: ходила в зоопарк, посещала за двадцать пять пфеннигов мавзолей в Шарлотенбургском парке, Национальную галерею недалеко от набережной Шпрее. И ежедневно смертельно тосковала о своей единственной большой любви — о графе Соколове.

Разве её можно упрекнуть за это? Женщина и появляется на этой прекрасной и грешной земле едва ли не с единственной целью — любить. И это у женщин получается лучше всего.

Изнывала от любовной страсти к атлету-красавцу Соколову не только Вера фон Лауниц. Не меньшие муки любви и ревности терзали и другую прелестницу — заточённую на роскошной вилле Кляйн Вартенштейн фрейлину Марию Васильчикову. Она уже готова была бежать в Россию, но…

Нежданный приезд Веры фон Лауниц, странное убийство в гостинице «Адлер» германского шпиона, а перед этим избиение стражи, учинённое русским богатырём — всё тем же Аполлинарием Соколовым, и его таинственное, нераскрытое исчезновение из Глогнитца навлекли на фрейлину начальнический гнев.

Фрейлина уже собралась бежать в Россию, как нагрянули с обыском по приказу самого фон Ягова. Обнаружили два паспорта — германский и русский. Германский паспорт, как выражаются специалисты, был «полужелезным» — на имя какой-то Эльзы Мозель из Гамбурга, убитой при неизвестных обстоятельствах в декабре 1914 года. На паспорте была наклеена фотография фрейлины. Зато русский паспорт был «железным» — настоящим, но на имя Ольги Петровны Степановой, московской дворянки.

В немецкий паспорт был вложен план переднего края германских войск на положение середины июня 1915 года. Стрелка указывала на пригород Варшавы, вероятно, на место, где следовало переходить к русским. И тут же написано имя русского генерала — начальника штаба Евгения Александровича Рауша фон Траубенберга.

Было ясно: при задержании русскими фрейлина должна была сослаться на генерала, который принимал участие в её судьбе.

Вейнгарт торжествующе потрясал вещественными доказательствами, на его устах играла сатанинская улыбка.

— Думали провести меня? Не вышло! Много крови у меня выпили вы, фрейлина, со своим громилой. Но теперь пришёл мой черёд радоваться. Я устрою праздник, когда о вашем расстреле напишут газеты.

Этим радужным надеждам сбыться было не суждено. Фрейлину не поставили к стенке, но…

Охрана виллы была усилена ещё больше. Каждое утро она должна была — о срам! — отмечаться у самого Вейнгарта. Фрейлина стала настоящей арестанткой. Она ещё некоторое время собиралась бежать тайным ходом, который скрывал водопад, но время ушло, линия фронта изменилась. Фрейлина понимала, что, попадись немцам, они могли бы её расстрелять, а уж в тюрьму посадили бы непременно.

Гнев Государя

Тем временем в России совершались важные перемены.

Двадцать четвертого июля русские оставили Варшаву.

Четырьмя днями раньше, двадцатого июля, в Москве была упразднена должность главноначальствующего. Юсупов-старший испытал смертельную обиду, считая себя отменным администратором. Но это упразднение было наказанием за погромы, которые прошли в Москве.

Пятнадцатого августа, в годовщину начала войны, Джунковскому позвонил по телефону новый министр внутренних дел князь Щербатов:

— Владимир Фёдорович, вас не затруднит приехать ко мне домой на Аптекарский остров?

Джунковсий был немало удивлён таким приглашением. Министр встретил его на крыльце своей дачи. Он был крайне смущён. Пригласил в кабинет, молча протянул лист бумаги. Размашистой рукой Государя было написано:

«Настаиваю на немедленном отчислении Джунковского от должности с оставлением в свите. Николай».

Джунковский сказал:

— У меня ощущение, что сочинял записку не Государь, это не его стиль…

Министр согласился:

— Да, эти несколько слов явно написаны под диктовку.

— Но дело это не меняет. Россия, кажется, редкое государство, где нельзя служить честно, — это вызывает недоброжелательство окружающих и гнев начальствующих. Когда шатаются империи, их правители склонны к хаотичным, необъяснимым поступкам. И тем самым ускоряют свою агонию. Скажите, Николай Борисович, Государю, что я прошу зачисления в действующую армию. Я могу быть свободен?

Джунковский не назвал имени, но было ясно — диктовать Государю свою волю мог только один человек — его супруга.

* * *

В тот же день Джунковский отправил Государю письмо: «Ваше Императорское Величество… Тяжёл, конечно, сам факт отчисления без прошения… Но ещё тяжелее полная неизвестность своей вины, невозможность ничего сказать в своё оправдание, невозможность узнать, какой проступок с моей стороны нарушил внезапно то доверие, которым я всю свою долголетнюю службу пользовался со стороны Вашего Величества, которым я так гордился, которое так облегчало тяжёлые минуты, которые мне приходилось переживать по роду своей службы.

…Разрешите мне вернуться на службу, но уже в действующую армию, на передовую линию — сделайте мне эту великую милость.

Мне очень тяжело писать, простите, если пишу нескладно. Я ухожу и передаю обе свои должности с полным сознанием исполненного долга, моя совесть чиста, так как я смело могу сказать, что никогда не преследовал личных целей, а всегда старался делать всё для блага Вашего Величества и нашей великой родины. Вот почему особенно тяжела неизвестность своей вины…»

Джунковский был назначен командиром 15-й Сибирской стрелковой дивизии и прославился многими подвигами и исключительной смелостью.

Накануне отправки в дивизию Джунковский и Соколов сидели вдвоём в «Вене», пили водку. Соколов сказал:

— Противно служить, когда кругом царствует глупость. Веришь, я с любовью вспоминаю времена, когда был сыщиком. Шпионы и революционеры — это такое дерьмо, по сравнению с которым московские жулики мне кажутся английскими джентльменами. Я утром подал рапорт об отставке…

* * *

В последующие дни были отставлены многие крупные государственные деятели. Государство напоминало смертельно больного, когда пичкуют всеми, без разбора лекарствами, надеясь на чудесное выздоровление.

Двадцать третьего августа Государь со свойственной ему спокойной решимостью подписал приказ по армии и флоту: «Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий…»

Итак, Великий князь Николай Николаевич был смещён. Решение Государя ни один министр не одобрил, за исключением престарелого Горемыкина, который, кажется, уже не понимал, о чём идёт речь.

Николаю Александровичу оставалось править полтора года. Большую часть этого времени он проведёт в Ставке в Могилеве. Дела на фронте шли всё хуже. Выздоровления не последовало.

Дорога к дому

Поздней осенью 1915 года у фрейлины Васильчиковой в России скончалась матушка. Фрейлина поняла: это шанс вырваться на время в Россию, увидать атлета-красавца Соколова. Помять о нём горячо волновала женское сердце, застила все остальные события, включая военные.

Она написала слёзное письмо герцогу Гессенскому, брату русской Императрицы Александры Фёдоровны: «Пустите в Россию. Поклонюсь могилке и быстро вернусь обратно!»

Герцог показал послание Вильгельму. Император махнул рукой:

— Пусть едет!

— Да её русские не отпустят…

— Вот и хорошо! Вы станете скучать об этой несчастной даме?

— Нет, конечно.

— Следует с неё взять подписку: едет на три недели, а если не вернётся в срок, то её роскошная вилла конфискуется со всем имуществом. — Рассмеялся, добавил: — Русские расстреляют Васильчикову как шпионку. И будут правы.

Герцог откликнулся:

— Что ж, богатая вилла лучше бесполезной фрейлины.

* * *

Четыре агента сопровождали русскую фрейлину до линии фронта. Последнюю версту она прошла в одиночестве по пустынной заснеженной дороге.

Было раннее и очень морозное утро. Трещали деревья, и с мягким стуком с ветвей порой падала снежная шапка. Где-то за спиной расчищалось западное небо, а впереди, за деревьями, оно было грязно-серым, нагонявшим тоску. Стояла удивительная тишина, и не верилось, что в любой момент воздух может содрогнуться от орудийной пальбы и снег оросится человеческой кровью.

Только тут и была фрейлина свободной — эту одинокую версту. Нет ничего страшнее, как попасть в страшные тиски государственной машины — сломает человека с той же лёгкостью, с какой белка, сидевшая на высокой ели, шелушила шишку.

Охранительный дозор был весьма удивлён, когда увидал в зоне боевых действий великосветскую красавицу в собольей шубе и простых крестьянских валенках. Дама высокомерно заявила:

— О моём прибытии знают генералы Джунковский, Рауш фон Траубенберг, полковник Аполлинарий Соколов, а также сам Государь Николай Александрович.

Михаил Бонч-Бруевич

Поскольку в наличии таковых не оказалось, начальник северного фронта генерал Михаил Бонч-Бруевич телеграфировал своему непосредственному командиру, начальнику штаба Алексееву:

«2 декабря в штаб VI армии явилась для допроса прибывшая из Австро-Венгрии фрейлина Государынь Императриц Мария Александровна Васильчикова. По её словам, она имеет около Вены, у станции Кляйн Вартенштейн, имение Глогнитц, где и была задержана с начала войны. Получивши из России известие о смерти матери, Васильчикова добилась при содействии вел. герцога Гессенского и за его поручительством разрешения выехать в Россию сроком на 3 недели с тем, что в случае, если она не вернётся, то её имение будет конфисковано; предполагается обратно выехать через 15–20 дней. Прошу указаний, надлежит ли допустить Васильчиковой выехать за границу и в утвердительном случае можно ли её подвергнуть при выезде самому тщательному опросу и досмотру».

Главком Николай II и начальник штаба генерал Алексеев

В приятном волнении будущий красный командир и брат сподвижника Ленина перепутал названия — частной собственности с железнодорожным.

Ответ пришёл незамедлительно и не менее изысканный: «Пропустить можно. Опрос учинить можно, а досмотр только при сомнениях. Нет надобности наносить лишнее унижение, если в этом не будет надобности».

Гордость России, бравший многие вражеские укрепления, Михаил Васильевич Алексеев на сей раз не одолел литературный стиль.

* * *

Фрейлина была посажена на санитарный поезд, забитый ранеными. Придали сопровождающего. На вопросы фрейлины: «Где Соколов?» — сопровождающий односложно отвечал: «Всё узнаете в Петрограде».

Купе ей выделили отдельное. Сложно пахло хлоркой, эфиром, кровью, испражнениями.

Поезд покатил в Петроград, который все по старой памяти называли Петербургом. Фрейлина безотрывно глядела в окно. На одном полустанке ей показалось, что в группе военных стоит рослый человек в полковничьей папахе — граф Соколов. Она до боли закусила кулачок, в волнении вскочила на ноги, лбом крепко стукнувшись в оконное стекло, но поезд уже тронулся, полустанок поплыл назад.

Соколов не мог быть на том захолустном полустанке…

Слёзы фрейлины

На вокзале фрейлину встретил поручик контрразведки Кулюкин. Она во все стороны крутила головой, недоумённо спрашивала:

— А где граф Соколов?

Кулюкин с таким выражением на мясистой физиономии, словно продаёт мать-родину, таинственно отвечал:

— Полковник Соколов на боевом посту.

Авто подкатило к «Астории». За этой фешенебельной недавно построенной гостиницей шла слава шпионского гнезда, где контрразведчики перемешались с их клиентами. Многие номера прослушивались.

Поселили фрейлину под фамилией московской потомственной дворянки Грачевой.

Уже через два часа по прибытии Кулюкин зашёл в номер к фрейлине:

— Госпожа Грачева, авто подано!

Фрейлина пролепетала:

— Я не заказывала…

Кулюкин насмешливо-дерзко произнёс:

— О вас уже побеспокоились! Одевайтесь и проходите.

Кулюкин сам сел за руль и, пугая лошадей и прохожих гудками, погнал в Царское Село. Фрейлина жадно смотрела по сторонам: её любимый город почти не переменился. Единственная невиданная новость — длинные очереди в продуктовые магазины. Очереди тут же прозвали «хвостами».

* * *

Сначала австро-германскую гостью принимала Императрица. Фрейлина передала ей письма брата — герцога Гессенского и других родственников. Императрица говорила с фрейлиной ласково, в отличие от своего царственного супруга.

Государь, словно забыв о своей обычной сдержанности, довольно громко кричал на фрейлину, а та — видели это даже слуги — горько плакала.

Государь в заключение этой душевной беседы посоветовал:

— Мария Александровна, сделайте одолжение, ни с кем связей не возобновляйте. В ваших интересах, чтобы никто не знал о вашем пребывании в столице. От этого во многом будет зависеть ваша дальнейшая судьба.

Фрейлина в отчаянии заломила руки.

— А где граф Соколов? Я ради него вернулась в Россию! — Истерично выкрикнула: — Он меня страстно любит, а я… я жить без него не буду. Я устала. — Внимательно-трагичным взглядом посмотрела в лицо царя, заплакала. — Меня заманили обманом! Пусть так. Но знайте, Ваше Императорское Величество: если ко мне не пустят Соколова, я наложу на себя руки.

Государь повернулся спиной:

— До свидания!

Сепаратный мир был окончательно отклонен.

* * *

Кулюкин, снова захлопнув за фрейлиной дверцу авто, помахал пальцем перед носом фрейлины и выразился доходчивей, по-армейски:

— Сиди в «Астории» тихо и не высовывай оттуда носа! Ясно? Двое вооруженных филёров будут тебя охранять неотлучно. Завтраки, обеды, ужины — по карте из ресторана за казённый счёт.

Фрейлина голосом Катерины из последнего акта пьесы Островского, перед тем как та бросилась в речку, воскликнула:

— Последний раз говорю: пусть ко мне придёт полковник Соколов! Или невинная кровь будет на ваших руках, разлучники!

Кулюкин ответил кратко:

— Доложу!

Кому он доложил — неизвестно, но вечером, около двенадцати ночи, в люксе появился гений сыска.

Фрейлина бросилась ему на шею, закричала:

— Уйди! О, как я тебя ненавижу! Ты заманил меня сюда, обманул, негодный! Я ради тебя пересекла линию фронта, а тебя, жестокий, нет как нет. — И с женской непоследовательностью добавила: — Где ты ходишь целый день? Дай я тебя поцелую, разбойник мой любимый…

Соколов высказал скромное пожелание:

— Чтобы счастье было полным, хорошо было бы поужинать. Я не ел с самого утра…

— Это особенно приятно, ибо ресторан оплатит контрразведка.

Соколов нажал кнопку электрического звонка. Когда явился лакей из ресторана, Соколов провёл пальцем по меню:

— Тащи, любезный, еду! Да живо, я голодный, а потому нетерпеливый.

Лакей вопросительно взглянул на клиента:

— Простите, ваше благородие, вы не сказали ни слова о заказе. Что изволите кушать?

Соколов начал свирепеть:

— Негодный, почему ты невнимателен? Я повторяю: тащи еду — всё, что есть в этой паршивой карте — от начала до конца.

Сделал Соколов это не с целью нанести урон казённым финансам, а потому что очень хотел есть.

* * *

Служители сдвинули все столы, какие были в люксе. Шестеро лакеев без устали подносили холодную закуску — сёмгу малосольную, осетрину горячего копчения, икру чёрную и красную, крабы в собственном соку, множество салатов, угри копчёные, грибы разные, сельдь залом с картофелем…

Соколов выпил две-три рюмки «Сухарничка», фрейлина сделала несколько глотков рислинга.

Потом были горячие закуски и второе горячее — в невообразимом количестве, суп черепаховый.

Наконец, на трёх подносах внесли десерт. Соколов предупредительно сказал:

— Мой друг, перед любовью не следует много есть!

— Лишь свежую черешню! Ах, какая сладкая клубника! Скушай, моё сокровище, ягодку… Ам!

Вместо запланированного часа атлет-красавец провёл у фрейлины всю ночь.

* * *

Утром, пошатываясь от любовной усталости, фрейлина проводила Соколова до дверей, пробормотала:

— Нет, ты вовсе не человек! Ты — настоящий левиафан! Чудовище… любимое. Я не сержусь на тебя. Как я хотела бы иметь от тебя ребёнка, мальчика. Какая волшебная ночь! Только ради неё стоило родиться, — и добавила: — Позволь я тебя поцелую. Прощай навсегда!

Они и впрямь больше никогда не увиделись.

Фрейлина, заточённая в гостинице «Астория», Государя не послушалась и не сидела тихо.

Как все русские, надолго оторванные от родного порога, она перестала чётко ориентироваться в мире российского бытия. Только этим помутнением разума и можно объяснить то, что фрейлина начала рассылать письма министрам. Обширное послание отправила председателю Госдумы Родзянко. Содержание писем было своевременно заготовлено германской разведкой, и суть их сводилась к одному: «Россия, пока не поздно, заключай сепаратный мир с Германией и Австрией!»

Письма эти она отправляла с горничной, которая приходила убирать люкс.

Когда охрана поняла свою промашку и схватила с поличным горничную, весь Петроград уже знал сенсационную новость: «Васильчикова в Петрограде!»

Государь очень гневался. И хотя Императрица плакала, умоляла, заклинала горячо любимого супруга, на сей раз он вдруг проявил железную волю:

— Вон фрейлину из столицы! В ссылку!

За несчастную пытался заступиться Соколов. Но Джунковский, который прежде мог оказаться полезным как шеф жандармов, от столицы был уже далеко. Не ведая страха, он на передовой водил за собой кавалерию, нещадно бил врага.

Соколов, полагая, что имеет некоторое право на внимание, без приглашения прибыл в Царское Село. Однако Государь принять его не пожелал. Так что, вопреки пословице, и за царём служба порой пропадает.

И поехала Васильчикова в страшную глухомань — в Черниговскую губернию, в имение своей сестры.

Но это было ещё не все. Вдруг Государь вспомнил:

— А почему эта шпионка по сей день имеет шифр фрейлины?

Мысль эта осенила Государя в канун новогоднего праздника. Так что уже 1 января 1916 года Государь преподнёс Васильчиковой ещё один сюрприз: лишил её фрейлинского звания. Чувство милосердия, столь присущее монарху, на сей раз ему изменило.

Ненужные репрессии весьма огорчили Императрицу, которая снова возмущалась, гневалась и плакала. Увы, не помогло!

И эта женщина, которую судьба вознесла выше остальных смертных и которой впереди уготовила самые жуткие испытания, на сей раз была права: лежачих на Руси даже в пьяных драках не били.

* * *

Мария Васильчикова не могла успокоиться и в ссылке. Она продолжала засыпать письмами, но теперь графа Соколова. Да, есть такая болезнь, которой страдают многие, — жажда писания. Соколов вежливо ответил, но только на первое послание, в котором фрейлина клялась в вечной любви. В остальных разговор шёл на эту же амурную тему, но этих посланий граф или не получал, или считал, что операция «Фрейлина-шпионка» закончилась и нет нужды к ней возвращаться.

Государь сдержал своё слово: в уголовном порядке фрейлину не преследовал.

Сиятельный убийца

Многие мерзости на свете творятся якобы ради благих целей. Только вся беда в том, что каждый ищет благо для себя, часто забывая евангельскую истину: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

Феликсу Юсупову, этому богатому и знатному бездельнику, однажды влетела в голову недобрая мысль облагодетельствовать Россию. Как известно, никто не принёс людям горя больше, чем те, кто хотел их осчастливить.

Преступник всегда найдёт доводы оправдать своё злодейство. Так и Юсупов, уже в старчестве написавший многословные мемуары, продолжал занудно твердить о Распутине: «Щадить его — не щадить России. Найдётся ли хоть один русский, в душе не желающий ему смерти?»

И с чисто дамской непоследовательностью двумя (!) строками ниже он сам себе противоречил: «Открытое убийство Распутина может быть истолковано как выступление против императорской фамилии. Убрать его следует так, чтобы ни фамилии, ни обстоятельства дела не вышли наружу».

Русских, не желавших убийства Распутина и вообще не желавших никаких убийств, были миллионы. А уж о горячей привязанности к старцу Императрицы и наследника Алексея говорить нет нужды — факт общеизвестный.

Как хитрый хищник осторожно подбирается к своей жертве, так Юсупов загодя начал готовиться к преступлению. Ясного плана не было. Для начала, ещё весной 1915 года, он решил сойтись поближе с Григорием Ефимовичем, создать видимость дружбы, дабы впоследствии отвести от себя подозрения.

Распутин от природы был человеком общительным и доброжелательным. Он охотно поддерживал хорошие отношения со многими людьми разных званий, в том числе сдружился и со своим будущим убийцей. Юсупов всячески подольщался к старцу. Порою они вместе проводили время, Распутин принимал Юсупова у себя.

Обличительные речи

Девятнадцатого ноября (по старому стилю) 1916 года Юсупов навестил Государственную думу. На трибуне был Пуришкевич, бывший чиновник при министре МВД Плеве. Автор бездарных стихов, которые он печатал за собственный счёт, прокурорскими интонациями кричал в зал:

— Долой закулисные силы, позорящие Россию! Встаньте, господа министры! Поезжайте в Ставку, бросьтесь к ногам Государя. Скажите: народный гнев растёт, тёмный мужик Распутин не должен править Россией!

Пуришкевич

Юсупов был взволнован: услышанная речь приятно волновала его грудь, как волнует мысль о первом блудном грехе.

Ровно в девять утра 21 ноября (а не 20-го, как ошибочно пишет Юсупов в воспоминаниях) он приехал в гости к страстному оратору — в санитарный вагон на путях Финляндского вокзала, обнял его:

— Ваша речь, Владимир Митрофанович, прекрасна! Какой-то мужлан с грязью под ногтями, с варварскими манерами определяет государственную политику. Возмутительно! Но уверяю вас, речь не принесёт тех результатов, которых вы ждете. Государь не любит, когда давят на его волю.

Гостеприимный Пуришкевич приказал санитарам, которые сейчас исполняли обязанности слуг, накрыть стол. Выпив по бокалу ароматного «Шато лафита», продолжили разговор.

Что прикажете делать, Феликс Феликсович? — спросил Пуришкевич. — Терпеть?

Юсупов уставился немигающим взглядом на собеседника, сквозь зубы злобно процедил:

— Убить гадину! Давно замыслил я это дельце. Нарочно с Распутиным знакомство веду, льстивые слова говорю, жажду проникнуть в интриги его.

Пуришкевич с сомнением покачал головой:

— Легко сказать! Впрочем, можете на меня рассчитывать! Для меня превыше всего интересы, так сказать, Отчизны.

Обсуждая кровавые замыслы, проговорили более двух часов. Пуришкевич предложил:

— Следует привлечь надёжных и уважаемых людей. Я, к примеру, предлагаю взять в дело доктора Лазаверта, с которым вместе служу. Благороднейший человек!

— Прекрасно! — Юсупов протянул длинную узкую ладонь. — А я приглашу своего юного друга Великого князя Дмитрия Павловича.

Великий князь Дмитрий Павлович

Он, конечно, не герой, довольно легкомыслен, но он мой близкий друг и слово чести держит. — Подумал, добавил: — Да, конечно, для придания солидности предприятию необходимо привлечь думца Василия Маклакова, брата бывшего министра МВД. — Спохватился: — Хотя я сейчас вспомнил, вы его недолюбливаете?

— Да, он масон! Я в Думе жёстко выступал против некоторых его предложений. Но сейчас это не имеет большого значения. Наши силы следует консолидировать. Чем больше участников, тем меньше ответственности.

Заговорщики весьма боялись последствий своего злодеяния.

* * *

На другой день Пуришкевич сделал ответный визит — на Мойку, 94, к Юсупову.

Юсуповский дворец

Пуришкевич, как человек бывалый, на семнадцать лет старше подельщика — Юсупова, деловито осмотрел подвал, комнаты наверху. Вышел в обширный двор. Важно сказал:

— Всё дело необходимо провернуть тихо. Поймают — нам всем крышка, каторги не избежать. Исчез человек — и крышка! А у вас тут место, конечно, для серьёзного замысла рискованное — в двух шагах полицейский участок. Даже в подвале стрелять нельзя.

Юсупов аж расстроился:

— А как же быть?

— Всё просто: отравить, как собаку! — Поморщился. — Противно, конечно, да во имя любви к родине чего не сделаешь? Следует назначить день уби… операции.

Ночной визит

В ночь на 15 декабря, когда Соколов в отцовском доме мирно вкушал сладкий сон, старый слуга Семён на цыпочках вошёл к нему в спальню, зашептал на ухо:

— Аполлинарий Николаевич, к вам дама пришла!

Соколов, верный себе просыпаться мгновенно, с удивлением переспросил:

— Дама? Какая такая «дама» среди ночи? — Взглянул на большие напольные часы. — Четвёртый час, а ты меня будишь. Что стряслось?

Реликт времён крепостных и Крымской кампании произнёс:

— Звонила, звонила в дверь, я открыл ей. Лицо под вуалью. На вид приличная. Говорит: «Очень нужно видеть Аполлинария Николаевича, дело государственной надобности». Вот, карточку визитную дала…

Соколов протянул руку:

— Давай сюда!

Реликт изумился:

— Батюшка, разве я себе такое невежество допущу — прямо из рук?! — В свете узкого луча, падавшего в дверную щель, он поискал взглядом по столу, увидал поднос, на котором стоял сифон. Сифон был снят, а на поднос возложена визитная карточка и с необходимой церемонией — с расшаркиванием и поклоном — протянута Соколову.

Сыщик рассмеялся, но карточку принял. С удивлением прочитал:

— «Зинаида Васильевна Дитрих». — Приказал: — Проводи в гостиную, предложи вина или самовар. И потом подай мне одеться.

…Через несколько минут Соколов свежий, подтянутый, улыбающийся вошёл в гостиную. В кресле сидела Зинаида, как всегда полная женственного очарования. После приветствий и двух рюмок токайского Зинаида произнесла:

— Я молила Бога, чтобы Он послал мне случай отблагодарить вас, Аполлинарий Николаевич! Из сплетен и газет я знаю: вы продолжаете приятельствовать с Распутиным. Так вот, в самое ближайшее время на него будет совершено покушение.

Соколов не удивился. Он спросил:

— Кто и где будет покушаться на старца?

— Я подробностей не знаю… Я всё расскажу, но с чего начать?

Соколов рассмеялся:

— С начала!

— Некоторое время назад я познакомилась с Владимиром Митрофановичем Пуришкевичем, членом Думы, монархистом, поэтом и… ловким ухажёром. Нынче он пригласил меня в ресторан «Золотой якорь», что на Фонтанке. Сидели мы в кабинете. Володя прежде спиртное в рот не брал. Но сегодня он был какой-то взвинченный, рассеянный, одним словом — сам не свой. Он много пил. Когда изрядно захмелел, вдруг говорит: «Зинуля, если бы ты знала, что днями случится! Ты очень бы удивилась. Все газеты, весь мир ахнет… И причиной того стану я, твой друг». «Скажи, Володечка!» — стала я просить. «Нет ни малейшей возможности!» Я надула губы: «Тогда и не надо было говорить! Если не скажешь, то я встану, уйду и мириться с тобой не буду!» И я сделала вид, что ухожу. Он бросился целовать мне колени, руки и шёпотом на ухо сказал: «Я убью Распутина!» Я вскрикнула: «Не может быть! Это всё враньё!» — «Вовсе не враньё! Сама увидишь. Меня за это, может, приговорят к расстрелу, а ты меня обижаешь. Останься, очень прошу!» — И Зинаида закончила: — Он больше ничего не говорил, а я не расспрашивала.

Соколов слушал с большим интересом, не перебивал. Спросил:

— Сообщников не называл?

— Нет.

— А где, каким образом совершит покушение — тоже не сказал?

— Да нет, не сказал. Да и потом, может, всё врет? Мужики, когда с дамой сидят, только тем и занимаются, что сочиняют с три короба. Думают, что мы глупышки, а мы всегда враньё это видим, да только молчим. Пусть себе тешатся, коли хочется.

— А почему ты сразу не пошла к Распутину, а пошла ко мне?

— Потому что не Распутина, а вас хочу. Где тут ванна и спальня?

Чиновничье равнодушие

Утром Соколов направился на Фонтанку. Он помнил, что нынешний министр МВД Протопо̀пов сидит в своём кресле лишь благодаря поддержке Распутина.

Протопопов в центре

Приёмная была набита просителями.

Дежурному офицеру Соколов сказал:

— Скажи, что у меня срочнейшее дело! Касается Распутина.

Дежурный скрылся за дверями кабинета, но тут же вышел. У него был сконфуженный вид:

— Александр Дмитриевич просил вас подождать…

Соколов, то нервно расхаживая, то развалившись в кресле и нетерпеливо подрыгивая ногой, просидел среди посетителей и просителей около трёх часов.

Наконец, дежурный сделал знак:

— Проходите!

Протопопов выразительно посмотрел на каминные малахитовые часы, отрывисто произнёс:

— Граф, в вашем распоряжении три минуты! Докладывайте… — и углубился в чтение бумаг, горой лежавших на столе.

Едва Соколов открыл рот, зазвонил телефон, и минут десять Протопопов что-то обсуждал с невидимым собеседником. Едва повесил трубку, тут же вошёл чиновник и положил на стол бумаги:

— Срочно, на подпись!

Потом в кабинет заглянул какой-то пехотный генерал, с порога перекинулся с министром несколькими словами и, пообещав зайти позже, закрыл дверь. Потом ещё два раза звонил телефон. Соколов стоически переносил эти издевательства, выжидая момента, когда можно будет объяснить дело.

Протопопов нетерпеливо повторил:

— Говорите, говорите, я слушаю!

Соколов понял: толку от разговора не будет. Но для очистки совести произнёс:

— Александр Дмитриевич, сегодня ночью я получил агентурно-оперативную информацию: депутат Госдумы Пуришкевич готовит покушение на Распутина.

Протопопов, всё время не отрывавшийся от просмотра бумаг, которыми был завален стол, поднял, наконец, на Соколова глаза и холодно-важно произнёс:

— Это что означает: «агентурно-оперативная»? И почему именно ночью? У вас что, служебного времени днём не хватает?

Соколов знал, что Протопо̀пов — промышленник и талантливый пианист, ученик знаменитого Жоржа Масснѐ. На полицейскую службу попал, как в России случается, по случаю. Терпеливо повторил:

— Я получил эту информацию от надёжного источника. Назвать его не имею права. Что касается службы, так я в отставке.

Министр вспылил:

— Если вы, сударь, не служите, так что лезете не в свои дела? Изложите вашу просьбу на бумаге и передайте в канцелярию. Всё, ваше время вышло!

Соколов поднялся, подошёл вплотную к министру, уперся в него своим знаменитым парализующим взглядом. Министр побледнел, невольно привстал с кресла.

— Если покушение произойдёт, то знайте: я подам на вас рапорт Императрице. И вообще, сударь, вы сидите не в своём кресле. — Гений сыска хлопнул дверью.

Слёзы Распутина

Соколов из министерства направился на Гороховую, 64.

Чтобы не попасться на глаза филёрам, которые вели наблюдение за посетителями Распутина, прошёл проходным двором и поднялся по чёрному ходу. Распутин, увидав нежданного гостя, обрадовался:

— Здравствуй, милый! Как хорошо сделал, что зашёл. Сейчас вместе с тобой обедать будем. Щи с кислой капусткой любишь? И селёдочка залом найдётся, и грибки солёные. Ну, снимай шинель. Как же я тебя люблю, граф!

В это время из дверей гостиной выскочила красавица Дуняшка — дочь Распутина. Она охнула:

— Ой, сам граф знаменитый пожаловал! — и побежала распорядиться на кухню.

Обед был простым и вкусным. Соколов не спешил сообщать дурную новость. Он знал: Пуришкевич — человек серьёзный, он люто ненавидит старца и на преступление пойти может. После обеда вдвоём удалились в знакомую комнатушку Распутина. Тут сыщик когда-то познакомился с Верой фон Лауниц. Подумал: «Минуло меньше трёх лет, а событий столько — на десятилетие хватит!»

Соколов сказал:

— Григорий Ефимович, ты в каких отношениях с Пуришкевичем?

— Это который в Думе про меня мерзости вякает? Да его в глаза ни разу не видел.

— И хорошо, постарайся и впредь с ним не встречаться. Он задумал на тебя дурное…

— Убить, что ль?

— С него и это станется. Так что остерегайся. А мой совет тебе: покинь Петроград на время, спокойней так будет.

Распутин с тоской взглянул на сыщика:

— Граф, милый ты человек! Мне и Государь то же советует. Всё тут опостылело. Сплю и вижу родное село Покровское, свой двухэтажный домик с деревянными колоннами и резными наличниками, речку…

Дом Распутина, село Покровское

Ничего тут, в столице, хорошего нет. Зависть да злоба. Даже удивляюсь: живут в столицах люди безбедно, всячески себя ублажают, голодными отродясь не были. А вот душою очерствели, в свирепости душевной пребывают, а милости, мира, кротости и терпения у них и не проси! Бог любит смиренных и кротких. Да как же таким злыдням праздник на сердце иметь? Сие толь же невозможно, как средь ночи солнцу засиять. Ты, граф, думаешь, что я не понимаю Юсупова? Насквозь его притворство вижу. Слова говорит сладкие, а смотрит на меня яко змей ядовитый. А я завет Христа помню, и люблю его, и жалею, и от себя не отталкиваю, потому как льнёт Юсупов ко мне. Проникнет моя любовь в душу его, и злоба на доброту переменится. Так-то! Приезжал Феля, в дом к себе зовёт. Ну и поеду, чего прятаться? Они ведь что мыслят: вся беда, дескать, в Гришке! Ан нет, милые, вся беда в вас самих, в том, что о себе много мыслите, а других потому ненавидите.

Распутин надолго замолк, поник головой. Старец глубоко вздохнул, продолжил:

— Рад бы бежать отселя, да давно не о себе пещусь. Сам знаешь, уходил к себе в Покровское, да тут такое без меня начиналось… — махнул рукой. — И царскую семью бросил бы, чай, не дети малые, сами должны на ногах крепенько стоять. Царевича Алексеюшку лишь до слёз жалко: такой он мальчик разумный, ласковый и душевный — ровно ангел. Я ведь ему нужен. Пропадёт он без меня. Ради него муки любые приять готов. Только ясно вижу его крестный путь… — Перекрестился. — Да на всё воля Божья!

И Соколов увидал: старец плачет. У сыщика у самого едва не навернулись слёзы. Он обнял Распутина, перекрестился на образ и сбежал по лестнице чёрного хода — как пришёл. Подумал: «Такой влиятельный человек, к миллионам прикосновенный, а живёт чуть не в трущобе. И денег спроси, больше трешника в доме не найти. Истинно святой! Когда я с Гришей приятельство завёл, совсем другого мнения о нём был, гораздо хуже думал. Да, необычайной, прекрасной он души человек».

Соколов вышел на Невский, решил: «Встречусь-ка я с Пуришкевичем! Скажу, что знаю о его замыслах. И пообещаю: если с головы Распутина хоть волосок падёт, то я ему, Пуришкевичу, голову оторву!»

Соколов отправился прямиком в Думу. Там швейцар сообщил:

— А Владимир Митрофанович секунд назад ушедши, прямо перед вами в коляску сели и покатили… Где живёт он в Петрограде? Откеля мне знать? Где-то, говорят, на путях, в вагоне.

— Хорошо, заеду завтра! — сказал сыщик.

…Этому намерению сбыться было не дано.

Роковой срок подошёл — вечер шестнадцатого декабря.

Юсупов ещё загодя сделал в подвале ремонт, устроил тут столовую, повесил картины, в ниши поставил китайские вазы, на пол бросил ковры, возле стола — шкуру белого медведя.

Откровения убийцы

Когда читаешь мемуары Юсупова, то делается ясно: они написаны лишь для того, чтобы хоть как-то смыть с себя клеймо убийцы, благородством помыслов объяснить злодейство. Да и писал он их глубоким стариком, многое забывшим.

Иное дело — дневник Пуришкевича. Уже через несколько часов после убийства, находясь в пути к фронту, он так писал о подготовке к преступлению: «Юсупов передал доктору Лазаверту несколько камешков с цианистым калием, и последний, надев раздобытые Юсуповым перчатки, стал строгать яд на тарелку, после чего, выбрав все пирожные с розовым и шоколадным кремом и отделив их верхнюю половину, густо насыпал в каждое яду…

Мы поднялись в гостиную. Юсупов вынул из письменного стола и передал Дмитрию Павловичу и мне по склянке с цианистым калием в растворённом виде, каковым мы должны были наполнить до половины две из четырех рюмок, стоявших внизу в столовой…»

Лазаверт стянул перчатки, бросил их в горящий камин.

— Чтобы вещественных доказательств не было!

Тут же из камина потянул отвратительный запах. Лазаверт спросил:

— Феликс Феликсович, не пора ли вам к старцу ехать?

— Распутин сказал, что его охрана разъезжается ровно в двенадцать, так что самый раз, с Богом. Я сегодня и в церковь сходил, свечи поставил за благополучный исход нашего дела. Откройте окно, дымно тут…

Дорога на эшафот

Юсупов отправился домой к Распутину, на Гороховую, 64. Чтобы ни с кем не столкнуться, поднялся по чёрной лестнице — для прислуги, кучеров, истопников. Постучал, двери открыл сам Распутин. Якобы в порыве сердечности Юсупов звонко поцеловал старца в уста.

Распутин подозрительно взглянул на гостя:

— Ну и целуешь ты меня, милый! Не иудино ли сие лобзание, а?

Юсупов смутился, но пробормотал:

— Как можно, святой отец!

Распутин вздохнул:

— Эх, в нынешние времена всё можно. То, что прежде было бесстыдным, нынче стало делом обычным и почтенным. Извратился народ. Знать, времена последние наступают. А у меня последние дни на сердце словно кошки скребут, так муторно. Кроме Ирины, точно у тебя никого нет?

— Как можно!

— Не лежит, Феля, у меня душа к этой поездке. И сон был плохой, и верный человек предупредил, что меня убить хотят.

— Как можно! Вас, Григорий Ефимович, все любят! И вы обещали Ирину навестить. Сами приказали нынче за вами заехать.

— Да, говорил…

Юсупов просящим тоном продолжал фальцетить:

— Ирина только что вернулась из Крыма. Как вам сообщал, у неё есть важное дело, вот она хотела бы видеть вас совершенно интимно, чтоб спокойно обсудить свои заботы.

Старец подозрительно посмотрел на Юсупова:

— Точно ли говоришь — Ирина просит?

— Разве я смею вас обманывать? Мы с вами давно близкие друзья. Я вас, святой старец, люблю.

— Ты, Феля, люби таких же бесстыдников, как сам — не от мира сего, но коли Ирина зовёт, как отказать? — Заглянул в увёртливые глаза Юсупова — Феля, ведь в своём доме гостю ты пакость сделать не можешь?

— Ну что ж, мне икону, что ли, целовать? — Юсупов просяще смотрел на старца.

* * *

Распутин надел шёлковую рубаху, расшитую васильками. Завязал малиновый поясок. Натянул новые бархатные шаровары и мягкие сапоги.

Юсупов тараторил:

— Нам пора, Григорий Ефимович! Ирина заждалась.

Что-то внушало старцу тревогу. Он пристально посмотрел в глаза Юсупова, переспросил:

— У тебя точно никого нынче нет?

— Нет, нет! — блудливо потупил взор Юсупов. — Так, близкие люди… Шубку извольте надеть, а то нынче морозно. Позёмка метёт… Как бы не надуло.

Распутин перекрестился:

— Да будет, Господи, воля Твоя!

* * *

Спустя десятилетия Юсупов писал: «Невыразимая жалость к этому человеку вдруг охватила меня. Цель не оправдывает средства столь низменные. Я почувствовал презрение к самому себе… С ужасом посмотрел я на жертву. Старец был доверчив и спокоен». Крокодиловы слёзы!

Средневековые страсти

Услыхав звуки подъехавшего авто с Распутиным, заговорщики начали без конца заводить на граммофоне весёлый и громко записанный американский марш «Янки дудл».

Под эту музыку Юсупов сначала уговорил старца съесть два отравленных эклера, но тот, силой Божьей, не только оставался жив, но даже не проявлял никаких признаков беспокойства. Лишь с недоумением спрашивал:

— А где Ирина?

— Ребёнка кормит, сейчас придёт. Вот, Григорий Ефимович, откушайте из этого бокала марсалы[26] — лучше не бывает!

— Как ты меня нынче заботливо обхаживаешь! Что ж, сделаю тебе радость, выпью.

На граммофоне заговорщики вновь громко заводили американские пластинки, чтобы заглушить предсмертные крики старца. Но криков не было — яд на Распутина не действовал.

В расстроенных чувствах Юсупов прибежал наверх, спрашивал заговорщиков:

— Что делать? Яд его не берёт! И требует, чтобы Ирина пришла.

Великий князь Дмитрий вздохнул:

— Давайте отпустим старца… Видно, его смерть не угодна Богу.

— Ни за что! — Юсупов положил в карман браунинг. Повернулся к Лазаверту, от ужаса то и дело терявшему сознание: — Вот, доктор, вам каучуковая гиря — подарок от Маклакова-думского. Сам он испугался на дело идти, но гирю командировал. Хи-хи! Бейте по голове, да покрепче!

Пуришкевич показал массивный кастет:

— Я сам размозжу ему голову — вдребезги!.. Мозги вышибу.

Юсупов решительно, на правах хозяина, сказал:

— Нет, господа, честь рассчитаться со злодеем предоставьте мне — пулю ему!

* * *

Пуришкевич вспоминал: «Не прошло и пяти минут с момента ухода Юсупова, как раздался глухой звук выстрела, вслед за тем мы услышали продолжительное: «А-а-а!» — и звук грузно падающего на пол тела.

Не медля ни одной секунды, все мы, стоявшие наверху, не сошли, а буквально кубарем слетели по перилам лестницы вниз…»

Распутин лежал на шкуре белого медведя. При свете свечей Юсупов с чувством ужаса перед сделанным вглядывался в лицо старца. Однако, рисуясь перед товарищами по преступлению, презрительно произнёс:

— И этот простой мужик правил государством! Нас Государь не желал слушать, а внимал речам простолюдина, необтесанного мужлана.

Аристократы не могли простить Распутину именно того, что был он мужиком. При этом забывали, что тот хоть и мужик, да вовсе не простой.

Чудесное воскрешение Место, где убивали Распутина. Реконструкция

Доктор Лазаверт деловито осмотрел жертву, пощупал руку у запястья, уверенно, со знанием дела сказал:

— Пуля пробила сердце, наружу не вышла. Внутреннее кровоизлияние. Пульса нет. Он мёртв! — И доктора стошнило на ковёр.

Как и водится у уголовников, подельщики побежали наверх — отмечать выпивкой злодеяние и заметать следы. Дальше слово главному убийце, Юсупову:

«За разговором появилось вдруг во мне смутное беспокойство. Неодолимая сила повела меня в подвал к мертвецу.

Распутин лежал там же, где мы положили его. Я пощупал пульс. Нет, ничего. Мёртв, мертвей некуда.

Не знаю, с чего вдруг я схватил труп за руки и рванул на себя. Он завалился на бок и снова рухнул.

Я постоял ещё несколько мгновений и только собрался уйти, как заметил, что левое веко его чуть-чуть подрагивает. Я наклонился и всмотрелся. По мёртвому лицу проходили слабые судороги.

Вдруг левый глаз его открылся… Миг — и задрожало, потом приподнялось правое веко. И вот оба распутинских зелёных гадючьих глаза уставились на меня с невыразимой ненавистью. Кровь застыла у меня в жилах. Мышцы мои окаменели… Так и застыл я в столбняке на гранитном полу».

А дальше… Дальше, по признанию Юсупова, случилось нечто невероятное. Мёртвый Распутин вскочил на ноги. Выглядел он жутко. Рот его был в пене. Со страшным криком он бросился на своего убийцу, пытаясь дотянуться до горла и задушить его. Изо рта потекла кровь.

Началась борьба. Убийца с громадным трудом вырвался из железных объятий Григория Ефимовича, оставив у того в руке свой оторванный погон. Юсупов бросился за подмогой к друзьям-приятелям.

Когда убийцы прибежали на место преступления, то не поверили глазам: необъяснимым образом Распутин поднялся по винтовой лестнице. Теперь он стоял у потайных дверей, ведших во двор. Юсупов чувствовал: разум вот-вот оставит его. Но не одумался, не раскаялся. Он нервно крикнул:

— Дверь на крепком запоре, сам замок снаружи вешал. Не уйдёшь…

И вдруг преступники остолбенели: едва Распутин коснулся дверцы, как та, словно по волшебству, сама раскрылась. Распутин бросился в ночную темноту. Он бежал по рыхлому снегу вдоль ограды.

Убийцы бросились за ним.

Распутин, обернувшись, сильным голосом крикнул:

— Феликс, Феликс, всё скажу царице!

Пуришкевич бежал с револьвером в руке. Два раза он стрелял — и оба раза мимо. Распутин уже почти выскочил на набережную, где убийцы стрелять поостереглись бы — рядом полицейские. Но пуля Пуришкевича в последнее мгновение достала старца. Один из самых загадочных и удивительных русских людей упал возле открытых ворот.

За Пуришкевичем несся Юсупов, держа в руках гирю от Маклакова.

Сиятельный убийца вспоминал об этом так: «К мертвецу меня тянуло, точно магнитом. В голове всё спуталось. Я вдруг точно помешался. Подбежал и стал неистово бить его гирею. В тот миг не помнил я ни Божьего закона, ни человеческого. Пуришкевич впоследствии говорил, что в жизни не видел он сцены ужаснее».

Тело убитого бросили на пол авто, а на труп приказали сесть солдату: «Для маскировки!» Подходящую прорубь облюбовали ещё днём.

Авто рвануло по набережной. Юсупов громко стонал:

— Какой ужас, какая жалость!

Решительный Пуришкевич обнял его за плечи:

— Не стоит тужить о Распутине!

Юсупов с досадой возразил:

— Да я не об этом гаде, а о своей собаке! Я вынужден был пристрелить её и положить на том месте во дворе, у ворот, где снег окрасил кровью старец, мать его! Сделал я это на тот случай, если наши Шерлоки Холмсы всякие, вроде Соколова, попав на верный путь расследования, ну… чтобы сбило их.

В этот момент автомобиль подпрыгнул на дороге. Лежавший в ногах труп Распутина вместе с солдатиком подпрыгнул вверх.

Юсупов с ужасом выругался:

— Фу, этот чёрт напугал меня! И после смерти не успокаивается.

Даже Пуришкевич признался: «Я чувствовал, как по мне пробегала нервная дрожь всякий раз, когда на ухабе моего колена касался мягкий и ещё не успевший, несмотря на мороз, окончательно застыть отвратительный для меня труп».

Знали бы злодеи, что это не был «труп», — Распутин был ещё живой!

Фото реальное

Великий князь Дмитрий, сидевший за рулем, въехал на мост. Затормозил возле перил с левой стороны. Внизу, в глубокой темноте, чернела полынья. Торопливо вытащили Распутина, постоянно трясясь от страха быть схваченными, раскачали старца и с силой швырнули в полынью.

— Ах, что мы натворили! — заскрипел зубами Пуришкевич. — Мы забыли цепями привязать к трупу гири. Ладно, швыряй их в воду. А это что? Бот Распутина, с ноги соскочил! Туда же и его…

Юсупов плачущим голосом умолял:

— Скорее, скорее! Что вы, господа, копошитесь? Сейчас нас схватят…

Авто рвануло, подпрыгивая на ухабах неровной дороги. Когда проезжали мимо Петропавловской крепости, авто заглохло. Лазаверт открыл капот, стал прочищать свечи.

Юсупов весь трясся от страха:

— Боюсь, всем нам сидеть в этой тюрьме! Ведь это предзнаменование, что тут сломались… Это всё он, старец! Долго нам с того света вредить будет.

* * *

Пуришкевич и Лазаверт, заметая следы, уже на другой день в санитарном поезде отправились на фронт. Хотели бежать из столицы и другие злодеи. Юсупов и Дмитрий уже примчались на вокзал, чтобы ехать в Крым. Но на поезд они не были допущены военным патрулем. То был приказ Императрицы.

Вся знать и многие из интеллигенции ликовали: высокопоставленный мужик убит! Будучи живым, он постоянно раздражал их болезненное самолюбие.

В столичных салонах Юсупов на несколько дней стал кумиром.

Зато тысячи православных людей, искренне любивших замечательного старца, были потрясены его смертью.

Тяжёлым ударом эта смерть стала и для Императрицы. Она разумно говорила мужу, спешно вернувшемуся из Ставки в Царское Село:

— Ники, пойми, нельзя это преступление оставлять без возмездия! Члены императорской фамилии — и Феликс, и Дмитрий — уподобляются сахалинским каторжникам…

Государь вздыхал, целовал в щёку супругу и раздумчиво говорил:

— Аликс, мы оказались в сложном положении! Да, убийцы виновны. Но высшее общество горячо приветствует смерть несчастного Григория. Мы вынуждены считаться с общественным мнением. Но я убийц всё же проучу…

Последнее «прости»

Тем временем труп Распутина чудесным образом всплыл в ледяной проруби Малой Невки под Петровским мостом. Случилось это двадцатого декабря. На лбу зияло пулевое ранение.

Тело Распутина перевезли в Чесменскую богадельню, что в пяти верстах от Петрограда по Царскосельскому тракту.

Чесменская богадельня

Вскрытие, проведённое полицейским доктором профессором Косоротовым, дало нечто потрясающее: в лёгких старца была… вода. Стало быть, сиятельные убийцы сбросили его в реку живым, дышавшим.

Монашки обмыли и обрядили Распутина, приготовили к погребению по православному обряду. Дочери старца приехали для прощания. Ночью епископ Исидор, приятель Распутина, совершил заупокойное богослужение. Приходили проститься многие высокопоставленные дамы.

Епископ Исидор

Когда Соколов узнал некоторые подробности убийства Распутина, его словно озарило, он подумал: «Вот теперь наконец стало ясно, почему Юсупов столь старательно крутился возле старца!»

В ночь на двадцать первое декабря Аполлинарий Соколов прибыл с запиской от министра МВД Протопопова: «К телу допустить!» Министр дрожал за свою судьбу, но напрасно: гений сыска на этот раз был великодушен, он не донёс на высокопоставленного разгильдяя.

Соколов сопровождал стройную, с величественной осанкой даму. Лицо её было прикрыто густой вуалью.

Дама положила в гроб, поверх рук убиенного, иконку. Среди конвоя пронесся шёпот: «Императрица Александра Фёдоровна!»

Рядом с таинственной дамой держалась заплаканная Анна Александровна Вырубова — фрейлина с 1904 года. Она привезла чистое бельё для покойного.

Той же ночью в большой тайне Распутин был положен в дубовый гроб, который поместили в другой — свинцовый.

Двадцать первого декабря святого старца тайно похоронили в парке близ Александровского дворца.

Александровский дворец

Вырубова выбрала место под престолом будущей церкви. Александра Фёдоровна выбор одобрила. На погребении присутствовала вся царская семья, включая Николая Александровича.

* * *

После свершения убийства простой народ собирался толпами. Мнение было общим: «Убийцам нет пощады!»

Злодеи дрожали от страха. Юсупов и Великий князь Дмитрий спрятались во дворце Великого князя Александра Михайловича. Но газетчики быстро пронюхали адрес их нового жилища. Теперь от народного гнева убийц спасали вооруженные жандармы и полицейские.

Но каким-то образом во дворец удалось пробраться невысокому, средних лет человеку. Охрана его схватила только возле гостиной, где за роялем музицировал Юсупов. У покусителя отобрали заряженный револьвер.

Юсупов вышел полюбопытствовать:

— Что тут за шум?

Человека с вывернутыми за спину руками уже волокли к выходу, чтобы отправить в участок. Тот вдруг вырвался, подскочил к Юсупову, плюнул ему в лицо, крикнул:

— Будь проклят, пидор гнойный, убийца кровавый…

Это был друг убитого — журналист Соедов.

На Соедова снова навалилась охрана. Безжалостно лупцуя, его выволокли из дома.

Юсупов отправился в ванную комнату — умыть оскорблённую физиономию.

На четвертый день ареста Дмитрий был принудительно отправлен на турецкий фронт, а менее воинственный Юсупов, пришивший оторванный Распутиным погон вольноопределяющегося, тайком, под покровом ночи, был доставлен на вокзал. Тут его посадили под охраной в купе, отправили в дальнее имение Ракитное, что в Курской губернии — кататься на санях, вкушать дорогие вина и по вечерам читать французские книжки.

Остальные участники убийства — Пуришкевич, Маклаков, Лазаверт — вообще к ответственности не привлекались. Власть Государя настолько ослабла, что он уже не в силах был применить карающий меч правосудия.

Импотентное Временное правительство сменили решительные самозванцы — большевики. Они провозгласили: «Землю — крестьянам, фабрики — рабочим, воду — матросам!»

Революцию ждали в облике прелестной девы, а явилась она костлявой старухой с косой в руках.

Революция пришла с убийствами, грабежами, нетоплеными квартирами, голодом, вечным страхом, полным бесправием.

По всей стране пахло порохом. Шёл отстрел офицеров, городовых, полицейских, духовенства, бывших членов Госдумы, сановников, министров, интеллигенции, гимназистов и вообще всех, кто подвернётся под руку.

Расстреляли бывших министров МВД: Николая Маклакова, Макарова, Булыгина, пианиста, ученика великого Жоржа Масснѐ Протопопова, Алексея Хвостова, растерзали 79-летнего Горемыкина, умертвили в камере Шлиссельбургской крепости Штюрмера…

Штю́рмер (15 [27] июля 1848 — 20 августа [2 сентября] 1917, Петроград) — государственный деятель Российской империи, с 20 января по 10 ноября 1916 года был председателем Совета министров, одновременно, до 7 июля того же года, был министром внутренних дел, а затем министром иностранных дел.

К стенке поставили и Белецкого — начальника департамента полиции.

(С сентября 1915 года по февраль 1916 года был товарищем (заместителем) министра внутренних дел.

В 1917 году в ходе Февральской революции был арестован. С 3 марта по 25 ноября содержался в тюрьме Трубецкого бастиона и давал показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства.

В 1918 году был арестован ВЧК как заложник, перевезён в Москву и, в самом начале Красного террора, 5 сентября 1918 года после покушения на Ленина, публично, в Петровском парке, расстрелян вместе с другими государственными деятелями Российской империи. Вместе с ним в этой партии заключенных (всего до 80-ти человек) были расстреляны бывшие министры внутренних дел Н. А. Маклаков и А. Н. Хвостов, бывший министр юстиции И. Г. Щегловитов)

За несколько минут до расстрела Белецкий бросился бежать, но приклады китайцев вогнали его в смертный круг. После расстрела все казнённые были ограблены…

Уголовники, дорвавшиеся до власти, реками крови тешили свои чёрные души.

* * *

Что стало с нашими знакомыми?

Девятого февраля 1920 года из Одесского порта отошёл в бурное Чёрное море небольшой французский пароходик «Спарта». Одессу в те дни победно штурмовал богатырь разбойник Гриша Котовский. Среди спасавшихся на «Спарте» многочисленных пассажиров была и Зинаида Дитрих. Кстати, на этой же «Спарте», которая чудом не утонула и не взорвалась на минах, плыл до Стамбула Иван Бунин. С турецких берегов на брега Сены, в Париж, и Бунин, и Зинаида перебрались каждый своим путём.

Умерла Зинаида Дитрих 31 июля 1965 года и похоронена под Парижем.

Пуришкевич погиб от тифа в 1920 году.

Василий Маклаков, в отличие от несчастного брата, тихо окончил свои дни в 1957 году в благополучном Париже.

Василий Маклаков

Вырубова дожила до восьмидесяти лет, оставила воспоминания и скончалась в 1964-м.

Вырубова

Юсупов спасался от революционных перемен в Крыму. Позже обосновался в Париже. Он умер в 1967 году, на полвека пережив свою жертву, как, впрочем, и остальных участников преступления.

Юсупов

И все эти долгие годы на Юсупова показывали с ужасом и любопытством: «Вот убийца Распутина!» С этим позорным клеймом он и вошёл в историю.

* * *

Владимир Джунковский и Аполлинарий Соколов, презрев опасности, после большевистского переворота Россию не покинули. Соколову при любопытных обстоятельствах ещё пришлось встретиться и с Верой фон Лауниц, и с очаровательной Гердой из австрийского Глогнитца.

Что вышло из этого? Об этом мы, возможно, ещё расскажем.

13 ноября 1999 года, у Красных ворот в Москве

«КАТАСТРОФА»

Потрясающий исторический роман. Несколько месяцев возглавлял всевозможные рейтинги бестселлеров. В чём причина успеха?

Книга повествует о бурных и трагических событиях XX века: большевистском перевороте, кровавом терроре, укреплении диктаторских режимов в Европе, несчастной жизни россиян на чужбине. Его персонажи — от Николая II и эсера Савинкова до Троцкого, Ленина, Гитлера и Сталина. В центре этих событий — великий Иван Бунин. Сенсационные новости о тайной жизни Бунина: его переписка с Кремлём, донесения на Лубянку дипломатов и осведомителей, негласное получение женой писателя денег из Москвы.

Любой эпизод «Катастрофы» выдерживает пробу на полную историческую достоверность и документальную подтверждённость.

«КРОВАВАЯ ПЛАХА»

Новое, дополненное и богато иллюстрированное подарочное издание.

Первая книга в жанре русского исторического детектива — рассказы о знаменитых преступниках и преступлениях ушедших веков. Впервые была напечатана в популярной газете «Московский комсомолец». Читательский успех был бурным. Первые издания книг выходили массовыми тиражами и ураганом сметались с прилавков. Начните читать, и вы убедитесь, что успех этот не случаен — это шедевр детективного жанра.

«БЛУД НА КРОВИ»

Вторая книга, написанная в жанре русского исторического детектива (первая — «Кровавая плаха»). Первоначально была полностью опубликована в газете «Московский комсомолец». Успех был исключительным. Все первые тиражи — по сто и более тысяч — сметались с прилавков. В книгу вошли рассказы о знаменитых преступлениях со времён Петра Великого до первых лет советской власти. С восторгом встречена литературной критикой.

Откройте книгу на любой странице, и она не отпустит вас, будет держать в напряжении до последней точки.

«ГРАФ СОКОЛОВ — ГЕНИЙ СЫСКА»

1 книга про графа.

Пожалуй, ни одна книга не пользовалась таким бешеным успехом.

В ресторанных меню появились позиции: «Любимое блюдо графа Соколова». На одном из московских аукционов за фантастические деньги — 12 миллионов! — была продана вёрстка книги с авторской правкой. Этот бестселлер месяцами возглавлял — и поныне возглавляет! — самые престижные рейтинги.

Сочный, образный язык, яркие персонажи, достоверность мельчайших бытовых деталей делают книгу неповторимой.

Граф Соколов стал воистину народным любимцем.

«ЖЕЛЕЗНАЯ ХВАТКА ГРАФА СОКОЛОВА»

2 книга про графа

Буря читательских восторгов подвигла автора к созданию новой книги о гении сыска. Теперь граф Соколов борется с политическими преступниками.

Погони за террористами и смутьянами, которые готовили на Руси великие потрясения, приводят гения сыска в большевистское гнездо — к самому В. Ленину. Встреча эта потрясает воображение. О ней нельзя рассказывать — о ней надо читать.

Многие смертельные опасности, трупы врагов и друзей, взрывы, покушения — обо всём этом написано ярким великолепным языком. Да так, что полностью вас захватит!

Впервые в мировой литературе В. И. Ленин стал персонажем детектива.

Книга пользуется совершенно невероятным успехом у читателей.

«ТРИУМФ ГРАФА СОКОЛОВА»

3 книга про графа.

Опасные террористы, входящие в боевую группу большевиков и направляемые В. И. Лениным, в канун мировой войны задумывают серию страшных преступлений. Одной из жертв должен стать гений сыска граф Аполлинарий Соколов. Граф бесстрашно принимает этот вызов. События приобретают удивительный поворот. Неотразимость графа помогает ему завоевывать женские сердца.

В основе книге — подлинные исторические события.

Среди персонажей — Николай II, Ульянов-Ленин, Инесса Арманд, Крупская, Вера фон Лауниц, начальник корпуса жандармов В. Джунковский и другие. Великолепен и сочен язык. Привлекает точность в описании бытовых деталей эпохи. Читается на едином дыхании.

«РУССКАЯ СИЛА ГРАФА СОКОЛОВА»

4 книга про графа

Гений сыска граф Соколов стал воистину национальным героем, образцом для подражания. В первой части книги — «Русская сила графа Соколова» — он попадает в совершенно невероятные ситуации. Но благодаря хладнокровию и исключительной физической силе, с честью выходит из самых трудных положений.

Вторая часть книги — «Русская сила». Автор, сам в прошлом известный боксёр, рассказывает о потрясающих судьбах знаменитых россиян.

Книга читается на одном дыхании. Её эффект фантастичен: вспыхивает неукротимое желание повторить подвиги героев книги, стать таким же сильным.

«Страсти роковые»

5 книга про графа

6 книга.

7 последняя книга про графа Соколова.

«НА ДЫБЕ»

Первое издание.

«ТАЙНЫ ДВОРА ГОСУДАРЕВА»

Такое название получило второе издание этой книги.

Трудно найти более увлекательную книгу, чем «Тайны двора Государева». Написанная на основе архивных и старинных печатных материалов, богато иллюстрированная книга захватит вас дворцовыми тайнами, любовными интригами, беспричинной жестокостью правителей, смертельными схватками возле трона, секретами украденных сокровищ.