Годы Второй мировой войны были временем не только трагедий целых народов и героизма тех, кто сражался против фашизма, но и гнусного предательства. На огромных пространствах от Ла-Манша до Кавказа предателей оказалось немало.
Десятилетиями Европа избегала неприятного разговора об украинских надзирателях, латышских полицейских, польских крестьянах, французских мэрах и норвежских министрах — а ведь все они приняли участие в нацистских преступлениях. Без них немцы не справились бы, не убили бы столько людей. СС, полиции, вермахту не хватало живой силы, чтобы контролировать все оккупированные территории.
В этой книге Леонид Млечин рассказывает о том, что двигало людьми, которые, предав родину и свой народ, служили фашистам и потому сами стали преступниками.
1.0 - создание
В истории есть страницы, вспоминать которые не хочется. У каждого народа остались неприятные воспоминания, трагедии, которые мы очень плохо знаем, потому что, по существу, не хотим знать. Что за радость смотреть в безжалостное историческое зеркало? Уж больно неприглядная там видится картина. Иногда невыносимая!
Годы Второй мировой войны были временем не только рвущих сердце трагедий целых народов и поразительного героизма тех, кто сражался против фашизма, но и гнусного предательства. Предателей оказалось немало — на огромных пространствах от Ла-Манша до Кавказа. Они нашлись на территории и Советского Союза, и наших европейских соседей — близких и дальних. Повсюду, куда немецкие войска приходили и устанавливали оккупационную администрацию, на Украине или в Прибалтике, во Франции или в Голландии, они обнаруживали надежных помощников и прислужников.
Местные жители, рьяно, с откровенным энтузиазмом, с очевидным удовольствием, хотя и не бескорыстно, стремясь отличиться или нажиться за счет своих жертв, помогали немцам управлять захваченными территориями (то есть своей родиной, попавшей в беду!), эксплуатировать, угнетать и уничтожать сограждан, соседей, собственный народ. Обслуживали, охраняли и спасали оккупантов от настоящих патриотов — партизан и участников антифашистского Сопротивления.
Сразу после войны немецких прислужников и прихвостней искали, судили и наказывали. Однако же нашли и посадили на скамью подсудимых далеко не всех. Но не по причине милосердия и не потому, что не смогли найти… Не так-то приятно сознавать, что соседи и сослуживцы, знакомые и близкие помогали врагу и их оказалось так много. Поэтому предпочитали забыть. Перевернуть эту страницу истории. Делать вид, будто нечего и не было.
Но непреодоленное прошлое, загнанное в глубины сознания, похороненное на дальних полках архивов, вновь и вновь дает о себе знать. Вопрос-то не только и не столько исторический, сколько вполне актуальный. Предательство существовало всегда. Готовые перейти на сторону врага и нанести удар в спину никуда не исчезли.
Еще сложнее обстоит дело с предательством в широком смысле этого слова. Французы, которые после военного поражения летом 1940 года помогали немецким нацистам, служили существовавшему тогда правительству в Виши. Так же как и хорваты или словаки — в своих странах, образованных в те годы волей Гитлера. Формально они не предатели, они же состояли на службе собственных государств. Это не печально известные нам полицаи, не рядовые охранники концлагерей, не какое-нибудь отребье. А политики и чиновники, общественные деятели и священнослужители, иногда весьма заметные в своих странах, сделавшие немалую карьеру. Но после Второй мировой возмущенные сограждане все равно назвали их предателями и судили!
Потому что те, кто так или иначе помогал нацистам, в реальности соучаствовали в преступлениях Третьего рейха. И потому предали интересы собственных народов. Изменили родине и те, кто напрямую не прислуживал немцам, но действовал в их интересах. О таких исторических фигурах тоже пойдет речь в этой книге. Каждый, кто, видя несправедливость, издевательства, мучения, которым подвергали невинных людей, ничего не сделал, чтобы их спасти, — отмечен каиновой печатью и виновен. Так поставил вопрос XX век.
В годы Второй мировой предательство обрело такие масштабы, что впору ужаснуться! Но все-таки главное — разобраться и понять: что рождает предателей?
Однако можно ли заранее предвидеть, что тот или иной человек готов перебежать на сторону противника? Скажем, военные психологи и контрразведчики многих стран десятилетиями ищут ответ на болезненный вопрос: как распознать предателя? Как заранее установить, кто способен изменить родине, предать товарищей, повернуть оружие против своих и служить врагу? Аналитические подразделения специальных служб составили на эту тему целые монбланы исследований, разработали ведомственные рекомендации и методики. Но с точки зрения психиатрии верность представляет собой нечто неуловимое. Пока что ни один научный труд не позволил установить характерные черты потенциального предателя.
Дело не только в личных качествах тех, кто перешел на другую сторону. Но и в их взглядах, представлениях о жизни и мироустройстве.
Адольф Гитлер не остался в одиночестве, поскольку предложил универсальных врагов. А чем еще был национальный социализм, как не коллекцией различных представлений о врагах? Упоение ненавистью — яд, который Гитлер подмешивал к политической и духовной пище целых народов. И потому нашел себе бездну единомышленников и добровольных помощников. В том числе среди тех, кого он назначил в жертвы…
Я хорошо знал покойного генерал-майора Эдуарда Болеславовича Нордмана, который всю жизнь прослужил в ведомстве госбезопасности. Он руководил управлением КГБ в Ставрополе, когда хозяином края был растущий партийный работник Михаил Сергеевич Горбачев. Потом возглавил Комитет госбезопасности Узбекистана, но рассорился с единоличным властителем республики Шарафом Рашидовым.
Родившийся в Белоруссии генерал Нордман был симпатичен мне тем, что в июне сорок первого, не колеблясь ни минуты, девятнадцатилетним юношей ушел в лес партизанить. Он рассказывал:
— Поздно вечером 22 июня работники райвоенкомата привезли винтовки, патроны, гранаты. Я получил винтовку образца 1896 года, девяносто патронов, гранату. А 28 июня мы уже приняли бой с немцами. Наш партизанский отряд был первым на территории Белоруссии.
Нордман сражался против оккупантов до возвращения Красной армии.
Я спрашивал его, как долго он был готов воевать в партизанском отряде.
— Пока не убьют, — ответил он.
Когда Белоруссию называют партизанской республикой, я всегда вспоминаю генерала Нордмана. Конечно же он постоянно возвращался к тем годам. И вот что его мучило:
— Сразу после прихода гитлеровцев появились полицаи, предатели и пособники оккупантов. У меня просто не укладывалось в голове, как это могло произойти. Перед войной так уверенно говорили о непоколебимом морально-политическом единстве нашего народа — и вдруг такое. Откуда же взялись предатели?..
В Федеративной Республике Германии посадили на скамью подсудимых бывшего охранника концлагеря Собибор Ивана Демьянюка. Процесс был уникальным. В центре внимания оказался непривычный преступник — не немец-нацист, а иностранец, который преданно служил немцам. Иван Демьянюк — бывший наш соотечественник, советский человек, боец Красной армии.
И сразу возникли два вопроса: настал момент, когда немцы захотели разделить ответственность за преступления Третьего рейха со всей Европой? Или же мы не желаем сознавать, что Гитлеру служили не только немцы? И советские люди тоже участвовали в нацистских преступлениях…
Десятилетиями Европа избегала этого неприятного разговора об украинских надзирателях, латышских полицейских, венгерских железнодорожниках, польских крестьянах, французских мэрах, норвежских министрах, румынских солдатах. А ведь все они добровольно помогали оккупантам. По подсчетам историков, больше двухсот тысяч не немцев участвовали в массовых убийствах, и делали они это не менее хладнокровно, чем соотечественники Гитлера.
Французы и итальянцы с некоторым опозданием приступили к изучению роли своих сограждан в преступлениях нацизма. Сейчас эти изыскания ведутся в Румынии, Венгрии и Польше. На Украине и в Литве об этом и слышать не хотят.
Страны, оккупированные Гитлером, считают себя только жертвами немцев. Это, конечно, справедливо, учитывая их огромные потери в годы войны. Но как быть с тем, что немалое число людей в этих странах по собственной воле стали соучастниками и пособниками нацистских злодеяний? Без них немцы бы не справились. Не убили бы столько людей. Немцам — СС, полиции, вермахту, чиновникам оккупационной администрации — элементарно недоставало живой силы, чтобы контролировать все оккупированные территории.
Предатели конечно же составляли меньшинство. Но немцам их хватило.
На огромных пространствах, захваченных Третьим рейхом — от французской Бретани до советского Кавказа, — повсюду нацисты полагались на местное население. И везде находились предатели и пособники. Соседи выдавали антифашистов, подпольщиков, евреев, участников Сопротивления, передавали их немцам, охраняли арестованных, участвовали в казнях, рыли могилы расстрелянным и вообще исполняли всю грязную работу.
Если бы не эти многочисленные помощники нацистов, сотни тысяч, а может, и миллионы людей остались бы живы. На одного немца из оккупационной администрации приходился десяток местных помощников. Только лишь в концентрационном лагере Собибор, где служил Иван Демьянюк, которого немцы позднее посадили на скамью подсудимых, небольшому числу эсэсовцев помогали сто двадцать украинских надзирателей.
Американский историк Дэниэл Гоулдхэйген написал ставшую бестселлером книгу о том, что во времена Третьего рейха немцы охотно участвовали в преступлениях нацистского режима. Не оттого, что им трудно жилось, не оттого, что страна чувствовала себя невыносимо униженно после поражения в Первой мировой, и не в силу особого психологического устройства, а просто потому, что они ненавидели «чужих» и не желали видеть их рядом с собой. Адольф Гитлер, придя к власти, дал им возможность избавиться от евреев, цыган и прочих «чужих», и немцы охотно взялись за это дело, потому и уничтожали миллионы невинных людей, безоружных и беззащитных, женщин и детей — систематически и без сожаления.
По существу, американский историк назвал немцев «нацией убийц». И немцы не нашли в себе силы возражать.
Вопрос о предателях и пособниках, точнее, о масштабах пособничества не так прост. Не было ли уничтожение миллионов людей на оккупированных немцами территориях низшей точкой морального падения не одной только Германии, но и Европы в целом?
Вот что важно прояснить сразу. Сама постановка вопроса — не оправдывает ли она немцев: мол, мы не хуже Европы, все запачкались?..
Нет, хуже. И намного! Третий рейх был преступным государством, немцы творили невероятные преступления. Другие, о ком пойдет речь в этой книге, всего лишь им помогали. Но и это не должно быть забыто.
Концлагерь Собибор начал действовать в середине мая 1942 года. Собибор — это место, где погибли сто семьдесят тысяч евреев. Из них тридцать четыре тысячи депортировали из Голландии. Некоторые эшелоны уничтожались сразу. Как правило, когда голландских евреев доставляли в лагерь, кто-то из эсэсовцев произносил речь перед новоприбывшими. Извинялся за неудобства путешествия и объяснял, что по гигиеническим соображениям новеньким прежде всего предстоит принять душ, потом им найдут работу.
Собибор превратили в фабрику уничтожения, которая никогда не останавливалась. Причем здесь не было обычной для концлагерей селекции — на нужных и ненужных. Всех, кого сюда отправляли, были обречены. Иногда от доставки очередной партии узников до их убийства проходило всего несколько часов.
Узники раздевались, их вещи, чтобы ничего не пропадало, забирала интендантская служба СС. Женщин-узниц — стригли. Волосы отсылались на фабрику рядом с Нюрнбергом, где изготавливали войлок. Он шел на зимнюю форму для солдат вермахта и на мягкую обувь для моряков-подводников — на лодке нельзя шуметь. Спрос на волосы в Третьем рейхе был большой.
От Собибора ничего не осталось. Немецкие власти в бешенстве закрыли концлагерь после восстания осенью сорок третьего, когда узники убили двенадцать эсэсовцев из охраны. Империя СС хотела забыть о своем позоре: измученные, голодающие, безоружные узники одолели своих тюремщиков.
После войны лагеря уничтожения превращали в страшные музеи преступлений Третьего рейха. А вот с Собибором поляки не знали, как поступить. Потому что здесь узников убивали выходцы с Украины. Об этом нельзя было говорить, ведь Украина входила в состав братского Советского Союза.
Немногие выжившие узники рассказывали, что украинцев из батальона охраны боялись больше, чем немцев. В лагере служило всего тридцать эсэсовцев, да и то половина всегда отсутствовала — отпуск или болезнь. На этой фабрике смерти заправляли украинцы. Немцы действовали по инструкции, украинцы работали с энтузиазмом. Не немцы, а украинские надзиратели расстреливали пытавшихся бежать. Они убивали слабых и старых узников, едва их доставляли в лагерь. Они же гнали штыками голых людей в газовые камеры. Если кто-то не хотел идти, избивали.
— Я никогда не забуду, как они кричали по-русски «Иди сюда!», — вспоминали немногие выжившие узники.
Когда узников выводили рубить лес, скучавшие надзиратели заставляли их петь. Они желали слышать песни на русском. Голландские евреи русских песен не знали — откуда им? И не могли развлечь надзирателей; тогда заключенных так мучили, что они не выдерживали и ночью вешались в бараках.
Украинцев набирали в надзиратели, потому что немцев не хватало. На большом совещании в концлагере Аушвиц (Освенцим) коменданты лагерей, радевшие за дело, поставили вопрос о необходимости увеличить штаты. Глава этой империи рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер оборвал этот разговор.
— Вы и представить себе не можете, — мрачно ответил он, — с каким человеческим материалом вам скоро придется иметь дело. Мне нужны все полноценные люди для отправки на фронт. Так что не может быть и речи об увеличении числа охранников. Побольше собак — и используйте технический персонал.
14 октября 1943 года в Собиборе вспыхнуло восстание. Его организовали евреи-военнопленные, бывшие солдаты Красной армии. На подготовку восстания им понадобилось две недели. Оружия у них не было. Ставку сделали на жадность охранников и надзирателей. Задача состояла в том, чтобы уничтожить их поодиночке. План сработал.
Эсэсовцу по имени Йозеф Вольф узники сказали, что среди вещей новоприбывших обнаружили отличное кожаное пальто, которое явно ему подойдет. Он побежал смотреть обновку, и его прикончили. Восставшие убили дюжину немцев и еще больше украинцев-охранников. В колючей проволоке проделали дыру. Но часовой на вышке увидел, что узники бегут, и начал стрелять. Тогда все бросились карабкаться по проволоке. Ограждение рухнуло.
Первые, кто вырвался из Собибора, подрывались на минах — лагерь окружили минным полем. Но триста человек все-таки убежали. Из них только полсотни дожили до конца войны. Бежавшим некуда было деться. Негде было спрятаться. Польские крестьяне выдавали беглецов немцам, а то и сами их убивали.
Ивану Демьянюку повезло. Когда в Собиборе вспыхнуло восстание и узники убивали его недавних сослуживцев, он находился в немецком учебно-тренировочном лагере Травники. Проходил переподготовку и повышал надзирательскую квалификацию. Потом получил новое назначение — в сравнительно небольшой концлагерь Флос-сенбюрг, рядом со старой границей Баварии и Богемии. Заключенные Флоссенбюрга работали на каменоломне и на заводе известного авиаконструктора Вилли Мессершмитта — делали закрылки для самого удачного немецкого истребителя «Мессершмитт-109». Самых квалифицированных узников определили в институт, в котором разрабатывались системы наведения для ракеты Фау-1. Флоссенбюрг не был лагерем уничтожения, сюда сажали особых заключенных — бывшего канцлера Австрии Курта фон Шушнига с женой и маленькой дочкой, принца Альбрехта Баварского с семьей, но и здесь умертвили тридцать тысяч заключенных.
После окончания войны Иван Демьянюк оказался в лагере для перемещенных лиц — то есть тех советских военнопленных, а также вывезенных на работу в Германию, кто по самым разным причинам не хотел возвращаться на родину.
Когда-то мой коллега по «Известиям» Эдвин Поляновский описал историю героя войны — командира батальона Владимира Сапрыкина, учителя математики по профессии, награжденного орденами Красной Звезды и Александра Невского. В декабре 1943 года его батальон был окружен немецкими танками. Сапрыкин вызвал огонь на себя. Последние слова по радиосвязи:
— Прощайте, товарищи, умираю за Родину!
3 июня 1944 года ему посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. К тридцатилетию Победы поставили на родине памятную доску. А через два года последовал указ: отменить награждение «в связи с ошибочным представлением». Оказывается, тяжело раненный комбат попал в плен. Выжил. После войны решил не возвращаться на родину, зная, как Сталин относится к пленным, — не хотел вновь попасть в лагерь, на сей раз советский. Бывший комбат уехал в Канаду, поселился в Торонто.
Узнав об отмене указа, он написал советскому послу в Канаде Александру Николаевичу Яковлеву. Посол, сам фронтовик и инвалид войны, обратился к министру обороны маршалу Дмитрию Федоровичу Устинову. Тот высокомерно ответил:
— У нас в плену героев нет.
Но нашлись люди, думающие иначе. Сапрыкин немцам не служил — он не предатель, не пособник, ничем себя не опорочил. Восстановлением справедливости занялся полковник госбезопасности Петр Михайлович Дунаев. Его вызывал к себе первый заместитель председателя КГБ генерал армии Георгий Карпович Цинев, доверенное лицо Брежнева, вопрошал:
— Это почему же вы карателя защищаете?
Руководство Министерства обороны сменилось. Обратились к новому министру — маршалу Дмитрию Тимофеевичу Язову. Тот отказал. Прошло некоторое время — еще одно обращение к Язову в поисках справедливости.
Маршал подписал ответ:
«Учитывая то, что Сапрыкин В.А. к настоящему времени умер, Министерство обороны СССР считает, что рассматривать вопрос о восстановлении его в звании Героя нецелесообразно».
Сначала, писал Поляновский, отобрали у героя войны Золотую Звезду, потому что он оказался жив. А теперь не возвращают, потому что он умер. Причем Сапрыкин тогда еще был жив! И все-таки в декабре 1991 года отменили Указ Президиума Верховного Совета СССР от 25 августа 1977 года «Об отмене Указа Президиума Верховного Совета СССР от 3 июня 1944 года в части присвоения капитану Сапрыкину В.А. звания Героя Советского Союза». Владимир Сапрыкин полгода не дожил до указа…
Так что в лагерях для перемещенных лиц собрались разные люди. Нацистских военных преступников искали и наказывали, но такими мелкими сошками, как Иван Демьянюк, не интересовались. Здесь он встретил будущую жену. Из лагеря его вскоре выпустили. Он работал на американскую армию. В 1952 году вместе с женой и дочкой получил право эмигрировать в Соединенные Штаты. Службу в концлагере он, разумеется, скрыл. Поселился в Кливленде, трудился на одном из автомобильных заводов Форда. Сменил имя Иван на Джон, родил еще двоих детей и как благонамеренный гражданин получил американский паспорт.
Только в семидесятые годы в Соединенных Штатах стали выяснять: как же получилось, что в условиях холодной войны в стране нашли убежище нацистские преступники, избежав справедливого наказания?
В 1979 году в аппарате министерства юстиции образовали отдел специальных расследований, который занялся выявлением нацистских преступников, переселившихся в Соединенные Штаты. По американским законам нельзя судить человека за преступления, совершенные до прибытия в страну. Можно только лишить его гражданства или вида на жительство и выслать в ту страну, которая пожелает его судить. Больше ста человек лишили американского гражданства за то, что они скрыли свое нацистское прошлое.
В 1987 году Ивана Демьянюка судили в Израиле. Но произошла ошибка. Бывшие узники концлагерей, уже очень пожилые люди, приняли его за другого негодяя. За такого же убийцу из концлагеря Треблинка по имени Иван Марченко.
В свое время Демьянюк, обращаясь с просьбой об американской визе, указал, что девичья фамилия его матери — Марченко. Но во время процесса из Советского Союза прислали документы, из которых следовало, что Марченко и Демьянюк — разные люди. В 1993 году Верховный суд Израиля его освободил. Адвокату, который его защищал, плеснули в лицо серной кислотой — за то, что он так умело помог надзирателю нацистского концлагеря избежать наказания.
Соединенным Штатам пришлось в 1998 году вернуть Демьянюку гражданство. Но потерпевшие поражение следователи из министерства юстиции не смирились. Искали другую возможность посадить на скамью подсудимых человека, в чьем преступном прошлом они не сомневались. И в 1999 году им удалось вновь лишить его паспорта. Демьянюк проиграл все суды, в которых пытался оспорить решение о его депортации из США.
Польша и Украина отказались заниматься его делом. Немецкая юстиция в 2009 году сочла своим долгом добиться правосудия. И сразу начались разговоры: зачем судить древнего старика? Дайте ему умереть…
Вот мы и утыкаемся в вопрос, который и задавать-то не хочется. Почему? Почему наш соотечественник Демьянюк и многие другие служили немцам?
Одни, попав в плен, просто хотели выжить и не видели иного пути. Но другие-то пошли помогать нацистам по собственной воле! Кем они были? Садистами? Преступников по натуре, от рождения, по призванию не так уж много. А остальные? В их грехопадении виноваты трагические обстоятельства, война? Так ли это?
Служившие немцам охотились на тех, с кем только что вместе воевали, на попавших в плен красноармейцев, которые пытались избежать плена и добраться до своих.
Передавали немцам — на мучения и смерть — соседей и односельчан, помогавших партизанам и подпольщикам.
«Самым опасным нашим врагом и вообще советских патриотов за весь период оккупации являлись полиция, руководимая немцами, и ее помощники среди населения, — сообщали партизаны. — Если бы не эти сволочи, борьба с немецкими захватчиками была бы в несколько раз легче…»
В сорок первом году немецкие войска еще не успевали вступить в прибалтийские города, а местные жители уже убивали коммунистов и устраивали еврейские погромы. Все затхлое, тупое и мерзкое словно ждало прихода вермахта. В Прибалтике и на Украине, писал немецкий писатель-антифашист Рольф Хоххут, евреи чувствовали себя как в пустыне: им негде было спрятаться. Соседи оказались страшнее немцев.
27 июня 1941 года полковник вермахта проезжал по литовскому городу Каунасу, уже оставленному Красной армией. Он увидел огромную толпу. Люди хлопали и восторженно кричали «браво». Матери поднимали детей повыше, чтобы они все видели. Немецкий полковник подошел поближе. Даже он был поражен и подробно описал, что именно увидел тогда в Каунасе:
«На асфальте стоял молодой светловолосый парень лет двадцати пяти. Он отдыхал, опираясь на деревянную дубину. У его ног на асфальте лежали полтора или два десятка мертвых или умирающих людей. По земле сочилась кровь. Рядом — под охраной — стояли будущие жертвы. Одного за другим этих людей убивали дубиной, и каждый удар толпа встречала радостными возгласами. Когда расправа закончилась, главный убийца сменил дубину на аккордеон. Толпа затянула литовский национальный гимн».
В независимой Литве сделали все, чтобы скрыть участие литовцев в уничтожении евреев в годы войны. А ведь здесь с 1941 по 1944 год уничтожили двести двадцать тысяч евреев — девяносто четыре процента всего еврейского населения республики. Литовские полицейские не только исполняли указания немцев, но и по собственной инициативе выискивали евреев и коммунистов.
В сорока с лишним городах и деревнях Литвы устроили еврейские погромы еще до прихода немцев. Практически все убийства происходили не в концлагерях, а на глазах у соседей. Литовцы издевались над евреями-соседями, мучили их, грабили, выгоняли из домов, а потом убивали. Тех, кого не уничтожили сразу, согнали в гетто и уничтожили организованно. И повсюду обнаружилось невероятное количество литовцев-добровольцев! Во многих городках они сами все сделали. Немцы присутствовали только в роли фотографирующих.
Обращает на себя внимание невероятная жестокость добровольцев. Они начинали с изнасилования евреек, причем охотились на девочек тринадцати-четырнадцати лет, с унижений и издевательств над раввинами. Детей убивали, разбивая им голову о камень или о дерево. Или сбрасывали живыми в массовые могилы и закапывали.
— Маленькие не стоят пули, — объясняли литовцы.
И вот что важно. Литовцы считали убийство евреев исполнением патриотического долга. Очевидцы вспоминали, какие празднества устраивались по случаю уничтожения евреев, какие счастливые лица были у убийц.
В еврейских погромах участвовали все слои населения Литвы, хотя после войны — и особенно в эпоху независимости — постарались представить все это делом рук «хулиганов». Но убивали не только маргиналы, но и священники, врачи, учителя, интеллигенция… Иногда священнослужители возглавляли погромы в своих приходах. Прежде историки недооценивали соучастие столь значительного числа людей в убийствах. И их особую жестокость.
15 августа 1941 года штандартенфюрер СС Карл Ягер, руководитель СД и полиции безопасности в Каунасе, доложил своему начальству об успешно проведенной акции — в самом городе убили сто сорок три еврейских ребенка, еще пятьсот девяносто девять отвезли в лес и расстреляли.
Отметил: «Для этой работы мы использовали восемьдесят литовцев. Шестьдесят — в роли водителей и охранников, еще двадцать вместе с моими людьми расстреливали».
Карл Ягер был старым членом партии. В СС вступил еще до прихода нацистов к власти. С 1935 года служил в концлагерях. Война дала ему возможность развернуться. «Еврейский вопрос здесь почти решен, — удовлетворенно докладывал Ягер 1 декабря 1941 года в Берлин. — Практически евреев в Литве не осталось».
После войны, в 1947 году, немногие уцелевшие литовские евреи собрались в Мюнхене и составили документ, который назвали так: «О вине значительной части литовского населения в убийстве евреев».
Как бы СС и немецкая полиция определили, кто еврей в многонациональных странах Восточной Европы, если бы им не помогало местное население? Нацистские специалисты по расовым вопросам не знали надежного способа определить, кто еврей. Антропологическое исследование немецких школьников показало, что немалый процент детей-евреев — блондины с голубыми глазами.
В самой Германии в документах отсутствовала привычная нам по советскому времени графа «национальность». Нацисты изучали записи в церковных книгах, ориентируясь на религиозную принадлежность. Рождение, вступление в брак и смерть подданных Германской империи регистрировались в бюро записи актов гражданского состояния, и всякий раз отмечалась религиозная принадлежность.
А на оккупированных территориях евреев выдавали соседи — за вознаграждение, которое платили немцы, или просто ради удовольствия.
Наибольший — относительно численности населения — процент добровольных помощников нацистов был в Латвии, считают историки. Датчане, напротив, занимают первое место от конца. Когда в 1943 году нацисты готовились провести депортацию еврейского населения, датчане сочли своим долгом помочь соседям.
Вывозом евреев из Дании руководил обергруппен-фюрер СС Вернер Бест. Однако он потерпел неудачу, потому что датчане не захотели ему помогать.
Датские полицейские отказались охотиться на евреев, датские власти заявили, что будут противиться любым проявлениям антисемитизма. Более того, датчане организовали успешную операцию по спасению евреев и вывезли их всех в нейтральную Швецию. Датчане сделали это после того, как о готовящейся депортации евреев власти в Копенгагене предупредил видный участник антифашистского Сопротивления внучатый племянник знаменитого фельдмаршала Хельмут Джеймс фон Мольтке. Как специалист по международному праву он работал в военной разведке. После неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года Мольтке казнили вместе с другими офицерами, выступившими против фюрера.
Вот почему выжили девяносто восемь процентов датских евреев. А вот в Голландии спасся только один из десяти.
Здесь служащие местных органов самоуправления немало постарались, создавая для немцев полный перечень голландских евреев. В стране существовала организация, которая по поручению немцев охотилась за евреями и заодно описывала их имущество. Это было чисто коммерческое предприятие на крови. За каждого еврея платили семь с половиной гульденов — это примерно сорок евро на нынешние деньги.
Главой организации был автомеханик с хорошими связями в криминальной среде. Он создал широкую сеть информаторов, которые сообщали ему, где прячутся евреи.
Сто тысяч голландских евреев погибли в концлагерях — значительно больше, чем французских или бельгийских. Но в отличие от французских коллаборационистов голландских сурово наказали после войны. Шестнадцать тысяч предателей и пособников посадили на скамью подсудимых. Большинству вынесли обвинительные приговоры.
В Бельгии погибло больше двадцати девяти тысяч евреев. В основном их передавали немцам за наличные. Доносители-коммерсанты процветали во Франции. И местные власти помогали находить и депортировать евреев. После войны утверждалось, что весь французский народ героически участвовал в Сопротивлении. А ведь из Франции с помощью местной полиции и чиновников вывезли семьдесят шесть тысяч евреев, только три процента из них выжили.
Считается, что европейские правительства не смели противоречить Гитлеру, опасаясь его гнева, и вынуждены были передавать своих евреев эсэсовцам во имя спасения всей страны. Это неправда. Германские власти очень зависели от готовности местной власти им помогать.
В Болгарии приняли закон о защите нации (антисемитский), в 1942 году образовали комиссариат по еврейским вопросам, при котором состоял немецкий представитель-Теодор Даннекер из Главного управления имперской безопасности. Но православная церковь выступила против депортации. Болгария передала немцам только евреев с так называемых новых территорий — из Эгейской Фракии, Вардарской Македонии и Пироты, которые присоединила во время войны. Гитлер окончательно не решил, оставлять ли эти территории Болгарии, поэтому в Софии спешили выказать благонадежность. Что касается евреев — подданных болгарской короны, то их высылали из городов в провинцию, отправляли в трудовые лагеря. Но все-таки не отдали на уничтожение.
А вот словаки и хорваты, которым Гитлер подарил по собственному государству, охотнее других помогали нацистам. Хорватские усташи создали собственные лагеря, в которых убивали евреев — расстреливали, морили голодом, топили, убивали ножами или молотками. В Европе многие местные политики быстро осознали, насколько важно для Гитлера участие в уничтожении евреев, и желали получить от немцев хорошую цену за свое рвение в этом массовом преступлении.
Еще один миф — патологический садизм соучастников массового убийства. В реальности никакой патологии не требовалось. Скажем, пятьдесят литовцев служили под началом оберштурмбаннфюрера СС Иоахима Хаманна. Несколько раз в неделю они объезжали окрестные села в поисках евреев, которых убивали на месте. Им требовалось всего несколько стопок водки, чтобы прийти в боевое настроение. Никто из них не имел криминального прошлого. Они считались вполне нормальными людьми. Вечером они возвращались в Каунас и отмечали успешный день в унтер-офицерской столовой.
Сразу после войны убийцы вернулись к прежней жизни, как будто ничего и не произошло. Иван Демьянюк тоже стал законопослушным гражданином. В Кливленде, штат Огайо, где он жил и трудился на автомобильном заводе, его считали хорошим работником и приятным соседом.
Не существует некоего особого типа убийцы, который можно было бы легко выявить. Этот неприятный вывод уже сделан историками. Среди убийц были протестанты и католики, горячие балканцы и флегматичные прибалты, ультраправые фанатики и бесчувственные чиновники, прекрасно образованные интеллектуалы и грубые мясники. Среди последних — Виктор Арайс из Латвии, который командовал отрядом убийц. Или румын Генерару, начальник гетто в Бершадах на Украине, который привязал одну из своих жертв к мотоциклу и катался до тех пор, пока тот не скончался в невероятных мучениях.
Все это выглядит как помрачение ума, как безумие, охватившее целые общества. На самом деле это не было безумием. У всех народов есть светлые и мрачные периоды в жизни. Если люди верят, что они действуют в высших интересах, если они исполняют приказ, если «так надо», они легко отбрасывают все моральные соображения и готовы совершать преступления неслыханной жестокости.
Месть — это тоже объяснение. Погромы в Прибалтике и на Западной Украине в сорок первом были местью за действия советского НКВД, потому что считалось, что евреи — самые верные слуги Советского Союза. Когда немцы наступали, партийные руководители и чекисты эвакуировались, а местные евреи остались. На них и выместили зло.
Это происходило повсюду, говорилось в партизанском донесении:
«Фашистская агитация делала упор на то, что в СССР нет почти ни одной семьи, в которой бы кто-либо из родных не был осужден или не преследовался бы органами НКВД. Это оказалось одним из самых выигрышных козырей в руках фашистов, так как почти все население соглашалось с этим. Ввиду этого в нашей агитации приходилось не защищать НКВД, а выпячивать репрессии, проводимые немцами, их зверства.
Следующим вопросом, оказавшимся очень трудным, был крестьянский вопрос, вопрос колхозного строительства. После прихода немцев основная масса крестьян говорила, что ей колхозы надоели — плохой организованностью, плохим руководством, которое очень часто бывало бестолковым, занималось пьянками и разбазаривало колхозное имущество, своевольничало. Выступать в защиту колхозного строя было нецелесообразно».
План уничтожения евреев не был разработан заранее во всех деталях. Он писался на ходу. Это была импровизация. Когда летом сорок первого в руках немцев оказались миллионы евреев, местные гауляйтеры, исполняя волю фюрера, выступили инициаторами полного очищения вверенных им территорий от евреев. И тут обрели целую армию добровольных помощников.
Но служили немцам, воевали на стороне нацистской Германии не только потому, что успели возненавидеть НКВД и советскую власть. Не только. И это важно учесть. Те, кто служил немцам, как правило, ощущали духовное и идеологическое родство с германскими нацистами, их объединяла общность целей и идеалов. Приличные люди немцам не служили. Нигде! Ни в одной стране! Как бы тяжело им ни приходилось в военные годы, во время разгрома и оккупации, когда всех охватывало отчаяние и казалось, что нормальная жизнь уже не вернется.
Гитлер оседлал убеждения немалой части европейцев. Многие в те годы считали, что надо избавиться от навязанной Западом демократии, либерализма и власти плутократов (сейчас бы сказали олигархов). Они отвергали капитализм и парламентскую демократию, они желали идти своим, особым путем.
Националистические идеи в Восточной Европе были сильнее, чем обычно считалось. Многие мечтали о чисто национальных государствах — без «чужих», без этнических меньшинств. Румынский диктатор Йон Антонеску и его генералы исключительно по собственной воле убили минимум двести тысяч евреев. Причем евреи были лишь одной из групп, от которых хотели избавиться. Румыны ликвидировали и цыган, и украинцев. Хорваты убивали не только евреев, но и с еще большим удовольствием соседей-сербов. Поляки и литовцы ожесточенно уничтожали друг друга.
В Восточной Европе существовала давняя традиция превращать евреев в козлов отпущения за все неурядицы жизни. В Венгрии в конце тридцатых евреев выгоняли с государственной службы. Румыния охотно переняла немецкие расистские законы. В Польше евреев не принимали во многие университеты. В Польше треть населения составляли национальные меньшинства. При маршале Юзефе Пилсудском не было открытого антисемитизма.
А вот после его смерти в 1935 году начались погромы. Министр образования распорядился, чтобы на лекциях студенты-евреи сидели отдельно. При нацистах поляки с удовольствием избавлялись от «чужаков».
На оккупированных территориях идеологические пособники немцев обвиняли евреев в том, что они — паразиты: все в стране захватили и все должности заняли. В школах заставляли детей изучать печально знаменитую фальшивку «Протоколы сионских мудрецов». В лагерях для военнопленных читались антисемитские лекции.
Национализм и антисемитизм — лишь одно из объяснений, почему многие люди помогали оккупантам уничтожать евреев. Есть и другие. Во время войны немцы не голодали — за счет ограбления оккупированных территорий. Но в Восточной Европе жили скудно. Как заметил один историк, «для немцев триста евреев были расовыми врагами, для литовцев триста евреев — это триста пар обуви». Соседи занимали квартиры депортированных и растаскивали их имущество. Иначе говоря, возник весомый стимул избавиться от соседей. Либеральные воззрения, сострадание, сочувствие, человечность — эти слова звучали как ругательство.
Правительство Венгрии объявило, что деньги и имущество отправленных в концлагеря евреев использует для повышения пенсий. И венгерских евреев стали отправлять в нацистские лагеря уничтожения. Венгерские фашисты действовали эффективнее, чем гестапо: всего за пять месяцев отправили в нацистские лагеря шестьсот тысяч евреев. Семьдесят тысяч венгерских евреев загнали в гетто в Пеште, на берегу Дуная. Хладнокровно наблюдали за тем, как они умирали от голода и холода.
Принято считать, что жители оккупированных территорий помогали немцам вынужденно, спасая собственную жизнь. Действительно, отказ выполнять приказы оккупантов был смертельно опасен. Но в полицию насильно не загоняли. Преступления совершали без принуждения…
Профессор Принстонского университета историк Ян Томаш Гросс написал книгу «Соседи», в которой описал, как в сорок первом году поляки убили в польской деревне Едвабне, где не было никаких немцев, тысячу шестьсот евреев. Соседи (а вовсе не немцы-оккупанты!) согнали евреев в сарай и подожгли.
Профессор Гросс продолжил свои исследования и выпустил еще одну книгу — «Страх. Антисемитизм в Польше после Освенцима». Он установил, что уже после освобождения страны от немцев озлобленные толпы продолжали убивать евреев. По собственной инициативе поляки уничтожили две тысячи человек — евреев, вернувшихся из фашистских концлагерей.
Иван Демьянюк, которого немцы решили судить, родился 3 апреля 1920 года в Винницкой области, образование-четыре класса. Служил в Красной армии. В 1942-м попал в плен в Крыму. Оккупационная администрация искала и находила помощников среди военнопленных, в первую очередь среди украинцев. К украинцам относились лучше, чем к русским; их отпускали домой, их вербовали на службу. Украинцы считались естественными союзниками в войне с Москвой.
Из «Отчета о работе тайной полевой полиции в тыловой зоне группы армий «Юг» от 25 апреля 1942 года»:
«Большими успехами в борьбе с партизанами и парашютистами-десантниками мы в значительной степени обязаны добровольному и эффективному сотрудничеству украинского населения и украинских вспомогательных подразделений. Так как наши части расквартированы в немногих и отдаленных друг от друга гарнизонах, украинская вспомогательная полиция по собственной инициативе взяла на себя задачу преследования и уничтожения партизан. Участие в охранных мероприятиях и карательных операциях отмечалось и тогда, когда за это не выдавалось вознаграждение деньгами или продуктами».
У пленных выбор был не широк: или идти к немцам на службу, или умирать с голода. Но служить можно было по-разному: в основном становились ездовыми, механиками. А вот охранниками в концлагерь шли добровольно — только те, кто этого хотел.
Добровольцы подписывали документ, что не состояли в коммунистической партии и в их жилах не течет еврейская кровь. После чего отправлялись в учебный центр Травники в польском Люблине, где на территории бывшей сахарной фабрики осваивали новую профессию. Учебный курс, занимавший несколько недель, прошли пять тысяч добровольцев — в основном украинцы, прибалты и фольксдойче, то есть этнические немцы, желавшие служить исторической родине. Для проведения практических занятий учеников отправляли в соседнее местечко. Они вытаскивали местных евреев из домов, отводили в ближайший лес и там приканчивали. Это была проверка на профпригодность.
Первоначально их использовали только для охраны военнопленных и узников лагерей. Потом отправили очищать еврейские гетто во Львове и в Люблине. Они проявили себя неустанными тружениками на ниве уничтожения людей. И наконец, они начали служить в концлагерях. Немцы не могли нарадоваться на своих украинских помощников, которые работали как часы.
В концлагерях служили с удовольствием, это было значительно безопаснее, чем воевать с партизанами. Здесь хорошо кормили, не жалели спиртного. Охранники и надзиратели разбирали вещи, которые снимали с узников, отправляемых в газовые камеры. Если находили что-то ценное, забирали.
Тем не менее историки установили: треть прошедших обучение в Травниках — когда поняли, что им предстоит делать, — не захотели убивать. Сбежали. Нескольких человек немцы казнили за отказ исполнять приказы. Почему же остальные остались? Почему не сбежал Иван Демьянкж, который предпочел служить в Собиборе?
Объяснений может быть множество. Наслаждались абсолютной властью над заключенными. Надеялись нажиться. Охранники концлагерей продавали крестьянам вещи, которые принадлежали убитым узникам. Расплачивались ими с проститутками в окрестных селах… А может быть, ими руководил другой мотив: свойственная многим людям привычка подчиняться силе, въевшаяся в кровь готовность исполнять приказы?
Историки установили, что в холокосте участвовали примерно двести тысяч немцев и австрийцев. Немецкие следователи завели дела на сто шесть тысяч, но только шесть с половиной тысяч были признаны виновными и осуждены. Неважный результат. Это означает, что многие преступники легко ушли от наказания.
Пользуясь послевоенной неразберихой в Европе, многие нацисты укрылись в Латинской Америке или на Ближнем Востоке, где можно было легко затеряться. А уж их пособникам скрыться было еще проще.
В результате военные преступники, находившие убежище по всему миру, избежали наказания. Некоторые из них зажились, им перевалило за девяносто. До них добрались слишком поздно. Заключение врачей: они не могут предстать перед судом по состоянию здоровья. Наслаждаться жизнью в семейном кругу могут, а отвечать за свои деяния — нет.
Главный противник следователей — время. Не осталось в живых свидетелей, которые могут дать показания. Не сохранились необходимые документы. Так стоит ли охотиться на стариков? Но разве эти люди заслужили спокойную старость в обществе внуков?
Немецкие власти приложили немалые усилия, чтобы суд над Демьянюком состоялся.
— Мы в долгу перед жертвами холокоста, — заявил министр иностранных дел ФРГ.
В Мюнхене Ивана Демьянюка поместили в тюрьму Штадельхайм, в просторную камеру площадью двадцать четыре квадратных метра. Он обвинялся в соучастии в убийстве двадцати девяти тысяч евреев в Собиборе. Это не означало, что он своими руками загубил двадцать девять тысяч человек. Но он помогал их уничтожить.
На процессе Иван Демьянюк все обвинения отрицал. Доказывал, что никогда не был ни в Собиборе, ни во Флоссен-бюрге. Свидетели не могли узнать в девяностолетием человеке молодого надзирателя. Доказательства существовали только на бумаге. Игнат Данильченко дважды — в 1949 и 1979 годах — твердо опознал в Демьянюке охранника, который каждодневно отправлял узников-евреев в газовую камеру. Но ко времени мюнхенского процесса свидетель уже ушел в мир иной.
Немногие выжившие узники не испытывали желания отомстить. Они жаждали лишь справедливости и правды. Суд над Иваном Демьянюком носил символический характер. Рядовой убийца из концлагеря — не из числа главных преступников Второй мировой. Многие, кто был рядом с ним, кто отдавал ему приказы, даже не привлекались к суду и умерли в своей постели. Но если кто-то избежал наказания, это не означает, что все преступники подлежат помилованию.
Однако же Иван Демьянюк вовсе не был жалкой пешкой. Он играл на главной сцене — собственноручно отправлял невинных на тот свет. Этот судебный процесс помог понять страшный внутренний мир предателей, добровольных помощников и пособников Адольфа Гитлера, которых оказалось так немало.
Адольф Гитлер сделал политическую карьеру, утверждая, что мир делится на расы, полноценные и неполноценные.
Худшая из них — семитская. Лучшая — арийская, нордическая, германская. Это высокие, сильные белокурые люди с голубыми глазами, уроженцы Северной Европы. Лишь они творцы. Они от природы наделены гениальными способностями. Они создали шедевры мирового искусства и литературы.
Но и среди арийцев есть своя градация. Только немцы — лучшие из лучших — способны и вправе управлять миром. Он почувствовал, что немцы, которые со стороны кажутся стопроцентными материалистами, в реальности невероятно падки на лесть. Вот почему им понравился Гитлер. Фюрер преподнес им роскошный подарок — широким жестом даровал всем немцам духовное и культурное превосходство над остальным миром.
И что особенно приятно — это превосходство ничем не надо было доказывать или подтверждать! Они наделены им по праву рождения.
Расовая теория помогла нацистам взять власть. Гитлер аккумулировал и изложил в доступной форме идеи, которые греют душу множеству людей: уверенность в том, что они от природы лучше других. Не оттого, что они совершили нечто выдающееся или наделены невероятными талантами. В их жилах течет особая кровь.
Мир невероятно упростился. Кровь определяет жизнь человека, провозгласил Гитлер. Расовой судьбой одним предопределено управлять миром, другим — исчезнуть с лица земли. Нация должна осознать свою особость, которую ни с чем нельзя спутать и которой нельзя изменить. Нация — единый организм, рожденный не поддающимися рациональному познанию корнями и особой почвой. В нацистской Германии эта метафизическая субстанция именовалась народным духом.
Эти идеи Гитлер не сам придумал, а позаимствовал.
До окончания Первой мировой Адольф Гитлер не подозревал о расовой теории. Он был скорее примитивным социалистом, разглагольствовал о судьбе пролетариата и вполне мог присоединиться к левым и даже к крайне левым. О том, что все в мире есть борьба рас, он узнал в начале двадцатых годов, обосновавшись в Баварии. В том числе и в городе Байройте — знаменитом благодаря тому, что здесь обосновался композитор Рихард Вагнер.
Музыкальный фестиваль в Байройте существует больше ста лет. Он пережил две мировые войны, Третий рейх и полный разгром Германии. История этого фестиваля — своеобразное зеркало внезапных взлетов Германии и ее страшных падений. Здесь не звучали политические речи. Но и до прихода Гитлера к власти, и особенно в нацистские времена Вагнеровский фестиваль воспринимался как символ борьбы за утверждение немецкого расового превосходства. Гитлер опирался на этот духовный центр, когда объяснял стране и миру, что политика Германии основана на принципах крови и расы.
Это было время, когда политическая антропология поделила человечество на полноценные и неполноценные расы. Сторонники этого течения пришли к выводу, что судьба человека полностью определяется его биологией. Опирались они на идеи всем известного Чарлза Дарвина. Его теория естественного отбора произвела огромное впечатление на биологов XX века.
Если во всей природе выживает сильнейший, тот, кто лучше других приспособился к условиям жизни, то отчего же человечество нарушает этот железный закон? Почему общество так заботится о слабых, больных и заведомо непригодных к жизни, вместо того чтобы способствовать улучшению человеческого рода?
Занимавшиеся наследственностью ученые утверждали, что умственно и нравственно неполноценные, размножаясь, заглушают здоровых. Преступный мир по большей части формируется из слабоумных, поэтому общество должно быть заинтересовано в сооружении плотины против наследственного слабоумия.
Правом иметь потомство, утверждали некоторые биологи, должны наделяться только абсолютно здоровые люди, тогда от поколения к поколению человечество будет становиться все прекраснее. Они с раздражением говорили: сколько вокруг инвалидов, людей, страдающих наследственными заболеваниями, с очевидными психическими отклонениями, они и потомство дадут такое же! А через несколько поколений уже все общество будет состоять из больных и неполноценных людей!
Утверждения, не имевшие под собой никакой научной основы, производили впечатление на публику.
Главным пропагандистом этих идей был кузен Дарвина, британский антрополог Фрэнсис Гальтон. Его точка зрения — человечество нужно выращивать, отбраковывая негодный генетический материал и распространяя полноценный генофонд. Эти идеи легли в основу евгеники, науки о наследственном здоровье человека и путях его улучшения.
Евгеника стала популярной в Англии после Англо-бурской войны начала XX века. Великая империя не могла одержать победу над южноафриканскими бурами. Военную слабость Англии приписали упадку британской расы. И в целях улучшения британской расы стали избавляться от дурного человеческого материала. Детей-сирот из Англии отправляли в Австралию, считавшуюся страной каторжников.
Во время Второй мировой войны премьер-министр Уинстон Черчилль отправил австралийские войска в окруженный японцами и обреченный Сингапур, чтобы они сменили там британские части, которые он хотел спасти. В своем кругу Черчилль говорил, что австралийцев можно принести в жертву, потому что у них плохая кровь.
Программы улучшения человеческой породы казались настолько многообещающими, что получили распространение в разных странах.
Первый институт расовой биологии появился в Швеции в 1922 году. Главная идея — лишить неполноценных людей возможности иметь детей. Шведы приняли закон о стерилизации умственно отсталых и психически больных людей. Разрешалось стерилизовать и тех, кто ведет антисоциальный образ жизни. Один из документов тех лет гласил, что «показанием к стерилизации являются цыганские черты и склонность к бродяжничеству». Политики считали, что такая программа выгодна еще и с финансовой точки зрения. Зачем плодить детей, которых придется кормить из государственного бюджета?
Уничтожение расово неполноценных людей воспринималось как необходимая хирургическая операция, что-то вроде удаления воспаленного аппендикса. Нечто подобное происходило и в других Скандинавских странах — Дании и Норвегии. В Швейцарии, Бельгии, Австрии, Японии, Соединенных Штатах стерилизовали умственно отсталых женщин и неполноценных детей.
Но во всех этих странах программы стерилизации носили сугубо ограниченный характер и постепенно сошли на нет. Настоящие поклонники этой идеи нашлись только в Германии. Заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс объявил, что национальный социализм — это «не что иное, как прикладная биология». Идеолог национальных социалистов Альфред Розенберг охотно подхватил теоретические разработки ученых и возвестил об «очистительной биологической мировой революции».
Гитлер писал: «Бедным и слабым нет места. Повелевает сильнейший. Лишь рожденный слабым воспринимает это как жестокость. В борьбе за хлеб насущный слабые и больные, нерешительные остаются побежденными. Борьба за самку оставляет право на размножение за самыми здоровыми. Кто не обладает физическим и духовным здоровьем и достоинством, тот не смеет увековечивать свой недуг в плоти своего ребенка».
Так была проведена черта, отделившая «людей, представляющих ценность для нации», от «людей, не представляющих ценности». Конечной станцией в этом путешествии стали Освенцим и другие концлагеря.
Когда в сентябре 1923 года Гитлер приехал в Байройт, он хотел познакомиться с зятем Вагнера, англичанином Хьюстоном Стюартом Чемберленом.
Главный труд Чемберлена «Основания XIX столетия» рассказывает о том, что мир делится на расы, полноценные и неполноценные. Худшая из них — семитская. Лучшая — арийская, нордическая, германская… История — это борьба рас. Судьба человека полностью определяется биологией. Восхищенный германским духом, Чемберлен утверждал, что только немцы — лучшие из лучших — способны управлять миром.
Юный Чемберлен рано остался без матери. Слабый физически, страдал в школе от старших ребят. Пытался заняться бизнесом — и все потерял. Разочарованный Чемберлен возненавидел все английское. Своих соотечественников-англичан считал арийцами, но безнадежно испорченными коммерцией. Презрительно отзывался о торгашеском духе Англии и высоко ценил культурные достижения Германии.
Идеи эти широко распространялись. Немцы поверили в свое духовное превосходство над «культурой лавочников» в Англии и Америке, презирали их за бездуховность. В реальности Германия серьезно отставала от Англии и Америки в индустриализации, развитии общества, качестве жизни, но это ошибочно воспринималось как свидетельство серьезных культурных различий.
Еще до Гитлера страстным поклонником книги Чемберлена оказался германский кайзер Вильгельм II. Он пригласил к себе автора: «Бог послал немецкому народу вашу книгу и вас лично мне». Кайзер вспоминал, как ему не хватало образования для руководства страной: «И тут появились вы и привнесли порядок в хаос, свет в темноту. Вы объяснили то, что было непонятно. Показали пути, которыми следует идти ради спасения Германии и человечества». В августе 1916 года Чемберлен получил германское подданство.
Вильгельм II воспринимал мир как сцену, на которой он призван играть главную роль в любимом одеянии — военном мундире. Канцлер Отто фон Бисмарк крайне нелюбезно именовал молодого кайзера воздушным шариком, который нужно держать на веревочке, а не то его унесет неизвестно куда. Но кайзер сместил «железного» канцлера. И не осталось никого, кто бы его удерживал.
Вильгельм втравил Германию в мировую войну. Она завершилась поражением страны и крахом монархии. Лучшее, что может случиться с Англией, торжествующе говорил в четырнадцатом году Чемберлен, — она будет побеждена Германией. Когда все произошло наоборот и в восемнадцатом Германия капитулировала, ему казалось, что мир рухнул.
После первой встречи с фюрером Чемберлен брезгливо заметил:
— Какой-то он неопрятный. С таким не хотелось бы отправиться в путешествие вокруг света на двухколесном велосипеде.
Но в 1923 году среди немецких политиков других единомышленников у Чемберлена не осталось. Он послал Гитлеру письмо: «Моя вера в германство никогда меня не покидала. Но мои надежды, должен сознаться, упали до самой низкой отметки. Одним своим появлением вы изменили состояние моей души». Гитлер был счастлив…
Когда сам Чемберлен впервые приехал в Байройт, вдова композитора Рихарда Вагнера как раз подыскивала подходящих женихов для дочерей. Но англичанином заинтересовалась сама. Однако же ее брак с Чемберленом исключался. Не потому, что она была старше на восемнадцать лет. Ее бы это не остановило. Но она должна была оставаться вдовой Вагнера. Если бы вновь вышла замуж, лишилась бы мистической причастности к наследству великого композитора. Так что Чемберлен женился на дочери композитора Еве, переселился в дом тестя и получил германское подданство. Похоже, он удовлетворился дочкой только потому, что не мог заполучить ее мать.
Германские националисты недолюбливали вдову Вагнера за то, что в ее жилах не текла немецкая кровь — ее мать была француженкой, а отец венгром. И всю свою жизнь Козима Вагнер доказывала, что в ней больше германского духа, чем в большинстве немцев. За всем дурным в жизни она видела еврейские лица и еврейские происки. Ее дело продолжила невестка — жена старшего сына композитора Зигфрида Вагнера.
Мать прочила ему в жены американскую танцовщицу Айседору Дункан. Но та предпочла русского поэта Сергея Есенина. А Зигфрид Вагнер, которому недоставало как отцовского гения, так и его беспощадного эгоизма, в сорок шесть лет женился на восемнадцатилетней англичанке-сироте, больше походившей на мальчика.
Винифред Уильямс, как и Хьюстон Чемберлен, была лишена радостей детства и страдала от одиночества. Ощущала себя отверженной и никому не нужной. Ее приемный отец был националистом и поклонником Вагнера. Он повез свою воспитанницу в Байройт и познакомил с единственным сыном композитора.
Вот любопытное обстоятельство! Самые оголтелые националисты в семействе композитора Вагнера — это его жена венгерско-французского происхождения, зять — англичанин и невестка — англичанка. У всех троих были трудные детство и юность. Эти одинокие души нашли пристанище в доме Вагнера. Они не были рождены немцами, но стали ярыми немецкими националистами. Хотели, чтобы окружающие забыли, что они — чужаки?..
Винифред Вагнер заявила, что всецело поддерживает Гитлера, когда он нравился еще очень немногим. Ее муж не желал видеть Гитлера ни на фестивале, ни дома. Не хотел, чтобы жена принимала участие в официальных мероприятиях нацистской партии. Жена была его много моложе. И Зигфрид Вагнер был уверен, что ему подчинится. Но ошибся. Вагнеры не предполагали, что у сиротки окажутся такие острые зубки. Винифред прошла такую школу жизни, какая им и не снилась. Чем дальше, тем больше прибирала все к рукам, пока не стала хозяйкой фестиваля.
Да и Адольф Гитлер был весьма беззастенчивым господином из малосимпатичной категории людей: ты их в дверь, они в окно…
Гитлер приезжал к ней обыкновенно поздно вечером. Все, что мог предпринять ее муж Зигфрид, — это лично не участвовать во встречах с фюрером. Похоже, они с женой договорились: у него своя жизнь, музыкальная и интимная, у нее своя.
Министр военной промышленности Третьего рейха Альберт Шпеер полагал, что Гитлер оттого так часто ездил в Байройт, что у него был роман с невесткой композитора Винифред Вагнер. Какова была природа взаимоотношений между хозяйкой Вагнеровского фестиваля и фюрером, сейчас установить не представляется возможным. Была ли это полноценная любовная связь? Винифред клялась, что никогда не спала с ним. Пожалуй, не лгала.
Отношения с женщинами у Гитлера, как правило, завершались на пороге спальни. К тому же она была очень крупной и высокой женщиной, Гитлер был ниже ее ростом. Фюрер не знал, что делать с такими уверенными в себе дамами, терялся.
Зигфрид Вагнер в 1930 году скончался. И сразу пошли разговоры о том, что его вдова выходит замуж за Гитлера. Когда фюрер прислал ей цветы, местные газеты решили, что это помолвка. На самом деле цветы были преподнесены по случаю конфирмации детей. Отсутствие брачных уз не мешало этим двоим поддерживать очень близкие отношения. Она не упускала случая выразить фюреру свое восхищение, а он решил все материальные проблемы Вагнеровского фестиваля.
Выдающийся немецкий писатель Томас Манн писал после войны: «В Вагнере много Гитлера». Но можно ли считать Рихарда Вагнера идеологическим предтечей фюрера?
Принято считать, что при Гитлере оперы Вагнера стали популярнее и исполнялись чаще, чем прежде. В реальности в Третьем рейхе больше ставили Верди и Россини. Постановки итальянцев были дешевле, что в военные годы имело значение. И как ни странно, оперы Вагнера не так уж устраивали нацистов. Ведь это настоящее искусство, оно шире идеологических догм. Кое-что в его операх казалось нацистам просто-таки непозволительным и не соответствующим духу государственной пропаганды.
Сам Гитлер предпочитал не оперу, а оперетту. Больше всего — «Веселую вдову» Франца Легара и «Летучую мышь» Иоганна Штрауса. Партийные идеологи не знали, как реагировать на увлечения фюрера. Легар родился в Венгрии, его жена была еврейкой, он бежал от нацистов в Лондон. Со Штраусом было еще сложнее. Нацисты выяснили, что в его жилах течет еврейская кровь. Геббельс распорядился спрятать эти документы.
Сам Рихард Вагнер был весьма сложной фигурой с противоречивыми взглядами. В сороковые годы XIX века увлекся идеями анархистов. Участвовал в немецкой революции вместе со знаменитым Михаилом Бакуниным. Был выдан ордер на его арест, но Вагнер бежал. Вагнер искал заработка в разных странах, жил в Кенигсберге и Риге, иногда голодал. А жаждал комфорта и денег. Осознал, что лучше быть реакционером, а не революционером.
Он всю жизнь искал успокоения в женских объятиях. Женщины щедро давали ему деньги. Дарили, а не ссужали. В отличие от мужчин-кредиторов понимали, что Вагнер не из тех, кто возвращает долги. Его материальное положение улучшилось, когда баварский король Людвиг II в мае 1864 года пригласил его в Мюнхен.
Король разорил казну, тратя деньги на пышные представления его опер. Короля только изумлял антисемитизм Вагнера. В единой Германии канцлер Отто фон Бисмарк дал равные права всем. Евреи тоже могли жить и умирать на общих основаниях. В Первую мировую сто тысяч евреев надели серый мундир немецкого рейха и отправились на фронт. Треть из них получила награды, две тысячи стали офицерами. На фронте, защищая кайзеровскую Германию, погибли двенадцать тысяч солдат-евреев. Больше, чем погибло евреев во всех войнах, которые в XX веке вел Израиль.
Но на протяжении столетий евреям запрещалось владеть землей, поэтому среди них не было крестьян. Они не могли стать ремесленниками, потому что их не принимали в гильдии. Дозволялось только торговать. И они стали очень заметны, когда развитие экономики выдвинуло на передний план торгово-финансовый сектор. Преуспевшие евреи людям завистливым казались олицетворением жестокого мира, где деньги правят бал. И не имело значения, что евреи тоже служили в армии и приумножали богатство страны. Они все равно оставались чужаками.
Впрочем, труды Вагнера дают достаточное количество цитат и для тех, кто желает доказать, что он был злобным антисемитом, и для тех, кто утверждает обратное. Он не подписал письмо с требованием ограничить евреям въезд в страну. Объяснил: «Я не имею ничего общего с нынешним «антисемитским» движением».
Зато вдова композитора и его невестка превратили Байройт в крепость на холме, в штаб борьбы против деградации человечества. Знамя этой борьбы — германский дух, оружие — музыка Вагнера.
Поскольку Гитлер постоянно ездил на фестиваль, то его примеру следовали все крупные чиновники Третьего рейха. Поездка в Байройт свидетельствовала о положении в нацистской номенклатуре.
Главный финансист Третьего рейха Яльмар Шахт спросил своего заместителя:
— Любите музыку?
— Да, конечно, — ответил тот.
Шахт саркастически улыбнулся:
— Я не так музыкален, но я бываю в Байройте.
Однажды Гитлер с удивлением обнаружил, что слишком мало партийных секретарей присутствует на концертах. И он велел обшарить все бордели и пивные в поисках своих кадров. На следующий день партийные секретари послушно сидели в зале. Дремали или аплодировали невпопад.
Адольф Гитлер не упускал случая побывать на Вагнеровском фестивале. 21 июля 1940 года он в очередной раз отправился в Байройт. Перед отъездом приказал командующему сухопутными войсками вермахта генералу Вальтеру фон Браухичу разработать план военной кампании против Советского Союза.
— Там была просто сказочная жизнь, — вспоминал фюрер в сорок втором году в своей ставке «Волчье логово» в Восточной Пруссии. — Я уже давно там не был, что само по себе достойно сожаления. Фрау Вагнер очень печалится по этому поводу. Она мне двенадцать раз писала и двадцать пять раз звонила по телефону. Фрау Вагнер — и в этом ее великая сила — связала Байройте национальным социализмом…
После крушения рейха Винифред Вагнер ни в чем не раскаялась. Она приглашала в Байройт в гости вдов крупных деятелей нацистского режима, казненных по приговору Нюренбергского трибунала. Любопытно, что эти дамы в разговорах не называли Адольфа Гитлера по имени, а благоговейно именовали его НБА — наш благословенный Адольф. Только правнук композитора Готфрид Вагнер восстал против семейных традиций. Он потребовал, чтобы семья отказалась от своей любви к Адольфу Гитлеру и покаялась. В его изображении семья композитора выглядит как «страшная эгоистичная гидра». По его словам, в этой семье мужчины женственны, женщины мужеподобны, отцы кастрируют своих детей, а матери соблазняют их своей любовью.
Фюрер ценил композитора не только за музыкальные творения, но и за откровенный антисемитизм. Гитлер брал в библиотеке труды Рихарда Вагнера. Но практически на него не ссылался. Увидел, что с Вагнером все не так просто. Композитор пришел к выводу, что с переходом евреев в христианство все проблемы решатся.
Гитлера это не устраивало. В нацистской Германии религиозные убеждения не имели значения. Министр внутренних дел Вильгельм Фрик инструктировал подчиненных:
— При определении, кто ариец, а кто нет, решающую роль играет не религия, а происхождение, кровь, раса.
Расовой судьбой одним предопределено управлять миром, другим — исчезнуть с лица земли, провозгласил Гитлер. Все, в ком течет чуждая кровь, даже младенцы, должны быть уничтожены, чтобы освободить жизненное пространство для носителей арийской крови. За это взялся рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.
Идеалом был высокий, стройный человек с длинным черепом и узкой головой, светлыми волосами и голубыми глазами. Генрих Гиммлер мало соответствовал собственному идеалу. Особенно ему не нравилось его лицо — широкое и круглое. Он выбривал голову с боков, чтобы череп казался более узким.
Модельный дом Хуго Босса, не такой известный, как сейчас, снабдил СС униформой черного цвета с серебряными нашивками. На фуражках появилось изображение черепа, что означало «верность до смерти». Высокие сапоги, кожаная портупея, белые перчатки — все это придавало эсэсовцам значимость. Под знамена Гиммлера с удовольствием становились молодые люди, которым он давал то положение в обществе, на которое они по уровню интеллекта и образования никак не могли рассчитывать.
— Никогда не забывайте, — внушал рейхсфюрер СС своим подручным, — что вы принадлежите к рыцарскому ордену, который никто не вправе покинуть. В этот орден вступают, подчиняясь голосу крови. Ему служат телом и душой до конца своих земных дней.
Гиммлер отрицал теорию эволюции применительно к нордической расе. Считал, что арийцы спустились на землю с небес. Рейхсфюрер СС подружился с японским военным атташе, а затем и послом в Берлине Хироси Осимой, который рассказывал, что японцы тоже исходят из божественного происхождения императора и высшей знати.
Гиммлер верил, что в жилах древних германцев бежал волшебный эликсир — чистая арийская кровь. Эта кровь, еще не замутненная смешением рас, наделила древних германцев не только мощным интеллектом, но и магической силой, поэтому никто не мог с ними совладать.
— Одно должно быть нам ясно, — повторял в своем кругу рейхсфюрер СС. — С той же убежденностью, с которой я верю в Бога, я верю, что наша кровь, нордическая кровь, — лучшая в мире. Достаточно оглянуться назад, на нашу историю, достаточно посмотреть на день сегодняшний. И так будет в будущем. Пройдут тысячелетия, и нордическая кровь всегда будет лучшей. Поэтому мы выше всех остальных народов…
Гиммлер подсчитал, что германская кровь течет в жилах примерно девяноста миллионов человек. Все они должны быть найдены и возвращены в рейх. И повсюду, куда приходил вермахт, фольксдойче — этнические немцы, даже если они давно оторвались от Германии и не говорили по-немецки, получали от оккупационной власти привилегии.
Никогда еще национализм не был таким сильным и никогда еще не пользовался столь широкой, страстной и сознательной поддержкой как народных масс, так и интеллигенции. Идеологические утопии превратились в практическую политику.
Крайний национализм позволял без зазрения совести убивать людей, которых сочтут ненужными или недостойными жизни. Вот почему в Третьем рейхе твердили о расовой неполноценности славян, русских именовали грязными монголоидными ублюдками. Солдат вермахта призывали смотреть на русских просто как на вредных микробов, подлежащих уничтожению.
Но этими идеями были захвачены не только немцы.
Гитлер оседлал убеждения немалой части европейцев и выпустил на свободу страшных монстров не только в самой Германии, но и в странах — союзницах Третьего рейха, и вообще повсюду, куда он мог дотянуться, — даже на оккупированных вермахтом территориях.
Расовая иерархия льстила тем, кто немецкой милостью оказывался хотя бы ступенькой выше остальных. Хорватам понравилось, что на этой лестнице они расположились над сербами и босняками. Украинцам было приятно сознавать, что им досталось место повыше поляков, полякам — что они как минимум выше евреев. И это сознание дарованного от рождения превосходства над другими грело сердце тех, кто готов был помогать Гитлеру.
Когда в Германии посадили на скамью подсудимых бывшего охранника лагеря смерти Собибор Ивана Демьянюка, семьдесят семь депутатов Львовского областного совета обратились к тогдашнему президенту Украины Виктору Андреевичу Ющенко с просьбой принять участие в судьбе соотечественника. Львовские депутаты попросили президента страны «защитить от политических преследований невинного украинца». Депутаты сочли дело Ивана Демьянюка «международным заговором с целью дискредитации украинцев и Украины в глазах мировой общественности».
В мае 2011 года суд в Мюнхене признал Демьянюка виновным в убийстве множества узников концлагеря Собибор. Выходит, украинские депутаты вступились за предателя, за пособника нацистов, за соучастника мерзких преступлений Третьего рейха?
Все это вышло за рамки истории охранника нацистского концлагеря. На Западной Украине сотрудничество с нацистской Германией вовсе не считалось преступлением и грехом. В годы Второй мировой войны украинские националисты видели в Германии союзника в борьбе за создание самостоятельного государства, а в России — врага.
Служба безопасности Украины рассекретила огромный массив документов советской госбезопасности. Это позволяет вернуться к истории Организации украинских националистов[1] и Украинской повстанческой армии[1]. Кем же на самом деле были украинские националисты: немецкими агентами или борцами за независимость своей родины? Почему глава Организации украинских националистов Степан Бандера и командующий Украинской повстанческой армией Роман Шухевич для немалого числа украинцев остаются героями и борцами за интересы народа?
Покидая свой пост, 23 января 2010 года на торжественном собрании по случаю Дня соборности Украины в Киеве президент Виктор Ющенко заявил о посмертной реабилитации руководителя Организации украинских националистов Степана Бандеры. Подчеркнул значение подписанного им акта:
— Этого ждали миллионы украинцев. И много лет.
Ющенко присвоил Бандере высокое звание Героя Украины «за отстаивание национальной идеи и борьбу за независимое украинское государство» и наградил его орденом Державы, который вручил внуку Степана Андреевича — он работает журналистом на Украине, но имеет канадское гражданство.
Президент своим указом постановил, что участниками борьбы за независимость признаются «члены формирований Украинской Центральной рады, Украинской народной республики, Западно-Украинской народной республики, Украинского государства (Гетманата), Украинской военной организации, Организации народной обороны «Карпатская Сечь», Организации украинских националистов, Украинской повстанческой армии, Украинского главного освободительного совета…».
Степан Бандера родился 1 января 1909 года в селе Старый Угрынов (ныне это Ивано-Франковская область). Мать — Мирослава Владимировна умерла совсем молодой от рака, сразу после рождения восьмого ребенка. Но и девочка, названная в честь матери Мирославой, не выжила. У овдовевшего отца осталось на руках семеро детей. Четверо сыновей: Степан, Александр, Василь, Богдан. И три дочери: Марта-Мария, Владимира и Оксана.
Сам Андрей Михайлович Бандера был грекокатолическим священником и убежденным националистом. После гимназии учился на богословском факультете Львовского университета.
До Первой мировой войны Галиция тяготилась ролью заброшенной австрийской провинции. Здесь украинская национальная идея обрела воинственные, агрессивные черты. Объяснение, возможно, следует искать в психологии исполненных предрассудками галицийских крестьян, которые во всем видели происки внешних врагов. Да и принадлежность к собственной — униатской, то есть грекокатолической, церкви делала обитателей Галиции обособленной общностью.
После Первой мировой украинские земли захватили поляки. Это породило отчаяние и озлобление среди западных украинцев. Они отчаянно сопротивлялись полонизации. В ту пору национально мыслящие украинцы считали своими врагами прежде всего поляков. Именно в Польше между двумя великими войнами расцвел воинственный украинский национализм. Андрея Михайловича Бандеру, несмотря на то что он священник, польские власти арестовали «за антипольскую агитацию»…
Степан Бандера поступил на агрономический факультет Львовского политехнического института. Но бросил учебу, потому что вовлекся в борьбу за независимое государство. В 1928 году вступил в Украинскую военную организацию полковника Евгена Коновальца, а на следующий год присоединился к Организации украинских националистов и быстро оказался на первых ролях. Его избрали членом краевой экзекутивы (руководства) ОУН, он возглавил отдел пропаганды.
— Организация украинских националистов, — убежденно говорил Бандера, — это освободительная политическая организация, которая своими целями, идеями и практической деятельностью разительно отличается от всех других партий. ОУН сражается во имя всего украинского народа, а не какой-то его части.
Когда 10 апреля 1931 года умер избитый польскими полицейскими студент Львовского университета Степан Охримович, Бандера превратил его похороны в демонстрацию против польской власти над украинским народом. Эта демонстрация сделала молодого Бандеру популярным среди украинского населения.
Оуновцам нужны были деньги. По примеру российских большевиков создали «летучую бригаду» для проведения экспроприаций. Двоих боевиков, Дмитро Данилишина и Василя Биласа, которые стреляли в полицейских, поймали. Суд над ними Степан Бандера тоже использовал в пропагандистских целях. Он стал кумиром западноукраинской молодежи. Ради него шли на смерть.
В 1932 году двадцатитрехлетнего Бандеру избрали заместителем председателя Организации украинских националистов — это было признание его заслуг. Особенно соратники оценили убийство ненавистного им начальника «украинского отдела» львовской полиции, которого застрелили ранним утром прямо на улице.
Степана Бандеру с юности отличали упорство, воля, целеустремленность. Низенький и щуплый, он старательно занимался спортом. Отказался от табака и алкоголя. Играл на пианино, гитаре, мандолине, бандуре. Легко сходился с людьми и подчинял их своему влиянию.
Летом 1934 года Степан Бандера подготовил в Варшаве самый громкий теракт предвоенного времени — против министра внутренних дел Польши генерала Бронислава Перацкого. Это был ответ на «злодеяния против украинского народа»: министр принимал жесткие меры против украинских националистов. Решение убить министра приняли на тайном совещании в Берлине, в котором участвовали основные вожди ОУН от Коновальца до Бандеры.
Совершить теракт изъявили желание трое добровольцев-оуновцев. Бандера выбрал работавшего в цинкографии Грица Мацейко, псевдоним Гонта.
15 июня 1934 года министр Перацкий приехал в клуб. Вылез из машины и пошел к входу. Грицу Мацейко снарядили с собой бомбу и пистолет. Бомба — самодельная, изготовленная в краковской химической лаборатории ОУН, — не сработала. Тогда боевик вытащил пистолет, подбежал к министру и несколько раз выстрелил в Перацкого. Все это произошло на глазах дворника, открывавшего министру дверь.
— Министра Перацкого застрелили! — закричал он и бросился за убийцей вдогонку.
Гриц Мацейко, фантастически хладнокровный человек, как ни в чем не бывало шел по улице, посвистывая.
— Это он! — крикнул дворник.
И только тогда Мацейко побежал. Его пытался задержать охранник, дежуривший у здания японского консульства. Мацейко выстрелил в него, и тот испуганно отскочил. За убийцей бросился полицейский — Мацейко его ранил и сумел убежать. Восхищенные соратники вывезли его за границу, и он обосновался в Аргентине.
Польская полиция устроила массовую облаву на боевиков ОУН. Арестовали и Бандеру, который снабдил убийцу оружием. На скамью подсудимых посадили двенадцать человек, причастных к теракту. На суде Бандера держался очень стойко и завоевал славу человека, преданного украинскому национальному движению. Он отказался говорить по-польски. Демонстративно отвечал только на украинском языке, пока судья не приказал вывести его из зала.
13 января 1936 года Бандеру приговорили к смертной казни, казнь заменили пожизненным заключением. Он сидел в трех разных тюрьмах. Трижды объявлял голодовку — одну держал девять дней, другую тринадцать, третью — шестнадцать дней.
Пока Степан Бандера сидел в тюрьме, советские чекисты позаботились о его карьере. Нарком внутренних дел генеральный комиссар госбезопасности Николай Иванович Ежов распорядился уничтожить признанного главу украинских националистов полковника Евгена Коновальца, который при правительстве Симона Петлюры командовал сечевыми стрельцами. 23 мая 1938 года начинавший свою карьеру в советской внешней разведке будущий генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов в самом центре Роттердама преподнес Коновальцу коробку конфет.
Судоплатов, родившийся в Мелитополе, рано остался без родителей. Совсем юным его на Украине взяли в органы госбезопасности, потом перевели в Москву, в отдел кадров ОГПУ. В 1932 году он приступил к службе в иностранном отделе. Полковник Коновалец обожал шоколадные конфеты. Коробку московские чекисты начинили взрывчаткой…
Смерть Коновал ьца открыла дорогу Бандере, который оказался куда более опасным врагом советской власти. Правда, пока он сидел в польской тюрьме, 14 октября 1938 года главой Организации украинских националистов стал бывший полковник Андрей Атанасович Мельник, который обосновался в Италии под крылышком у Бенито Муссолини.
Мельник, инженер по образованию, в Гражданскую войну стал начальником штаба сечевых стрельцов. Вместе с Коновальцем участвовал в терактах Украинской военной организации, за что поляки упрятали его за решетку на четыре года.
Избрание Мельника главой ОУН утвердил второй великий сбор (съезд) 27 августа 1939 года в Риме. Это больше всего разозлило Бандеру. Мельника он ненавидел. Против Мельника и его «стариков» взбунтовалось молодежное крыло ОУН. Нетерпеливые и радикально настроенные — в основном сельская молодежь, студенчество — упрекали немолодого Мельника в робости и недостатке решимости. Те, кто с риском для жизни действовал в подполье, не пожелали подчиняться эмигрантам, укрывшимся в Европе. Они искали волевого и отчаянного человека и увидели вождя в Бандере.
Судьбу Степана Андреевича решил Адольф Гитлер, напав на Польшу 1 сентября 1939 года. Уничтожив польское государство, немцы выпустили осужденных украинских националистов на свободу. В январе 1940 года Степан Бандера поехал к Андрею Мельнику в Рим. Уговаривал обновить руководство ОУН, ввести более стойких и надежных людей и выгнать всех, кого подозревал в работе на польскую полицию. Не уговорил.
Тогда Бандера сам решил стать наследником Евгена Коновальца.
Вернувшись из Рима, Степан Андреевич 10 февраля 1940 года собрал членов ОУН в оккупированном немцами Кракове. Пришли человек сорок. Рассказал о неудачных переговорах с Мельником, предложил взять дело освобождения Украины в свои руки и получил полную поддержку. 12 февраля молодые активисты, среди которых тон задавали боевики, только что освобожденные из польских тюрем, создали свой Революционный провод (руководство) и объявили вождем Бандеру.
В марте 1941 года его сторонники созвали в Кракове новый второй великий сбор ОУН. Делегаты поддержали линию Бандеры на создание независимой Украины путем вооруженной борьбы. Исключили из организации захватившего власть «вопреки уставу» Андрея Мельника.
Считалось, что полковник Коновалец говорил одному из руководителей ОУН Емельяну Сеник-Грибовскому: после моей смерти организацию должен возглавить Мельник. Но выяснилось, что Сеник придумал мнимое «завещание Коновальца». Бандера считал себя наследником Коновальца и главой украинского национального движения. Тех, кто хранил верность Мельнику, воспринимал как врагов. Сеника-Грибовского в сорок первом убьет один из бандеровцев…
Ненависть украинцев к полякам была настолько сильной, что вступление Красной армии на территорию Западной Украины осенью тридцать девятого года прошло спокойно. Красноармейцев встречали цветами как освободителей от польского гнета. Поначалу социальная политика советской власти даже нравилась. Но как только началась ускоренная советизация, настроения изменились.
Крестьян оттолкнула насильственная коллективизация, репрессии, массовые высылки мнимых «кулаков».
Из родных мест органы НКВД изгнали почти миллион человек. Советская политика стремительно превращала западных украинцев во врагов Москвы.
Известный кинорежиссер и драматург Александр Петрович Довженко в июле сорокового года поехал на Буковину, куда только что вступили советские войска. Делился впечатлениями:
— Народу там, в Буковине, жилось значительно лучше, чем у нас. Когда у нас едешь поездом, то нигде не встретишь радостных лиц, нарядного убранства. Всюду убогость, бедность, придавленность. А там все красочно, весело, приятно.
Он с горечью говорил:
— Вообще наши ведут себя плохо: на Западной Украине нас встречали в прошлом году изумительно, а теперь мы довели до того, что там ширится повстанческое движение. Теперь то же самое повторяют и в Буковине. Хватают без разбору людей правых и виноватых. Мы туда несем нашу грубость, неделикатность, некультурность. Они удивленно видят, как при нас все разрушается, как все жадно расхватывают вещи.
Когда Западную Украину присоединяли, там находился переводчик наркома иностранных дел Молотова Валентин Михайлович Бережков:
«Офицеры и работники различных советских ведомств, нахлынувшие в освобожденные районы, скупали все, что в Москве являлось дефицитом. Мелкие лавочки и кустари разорились. Цены на все, включая и продовольствие, подскочили до небес, а заработная плата у местного населения оставалась прежней. Все это, естественно, вызвало протесты. Начались аресты, жестокие расправы с участниками демонстраций, депортации. Органы госбезопасности занимали в освобожденных районах помещения бывшей жандармерии, что многим украинцам и белорусам, ненавидевшим секретную службу панской Польши, представлялось особенно зловещим».
Именно тогда Организация украинских националистов стала восприниматься как единственный защитник украинского народа.
Разгром и оккупацию Польши осенью тридцать девятого украинские националисты восприняли как праздник: исторический враг повержен и унижен!
На оккупированной территории оуновцы оказались в привилегированном положении. Учитывая ненависть украинских националистов к полякам, евреям и русским, немцы формировали из них подразделения вспомогательной полиции. Нацистская Германия не случайно проявила интерес к украинцам. В Берлине исходили из того, что они понадобятся в будущей войне с Советским Союзом.
В первых числах апреля 1941 года в Кракове состоялся съезд ОУН. Он проводился подпольно. Участвовали шестьдесят пять делегатов, которые считали первоочередной задачей освобождение украинского народа, порабощенного Москвой: «Украина накануне вооруженного восстания. Еще миг — и миллионы людей Украины возьмут оружие, чтобы уничтожить врага и создать свое государство».
Главой ОУН избрали Бандеру, первым заместителем-Ярослава Стецько, еще одним заместителем — Николая Лебедя.
Руководство ОУН искало контактов с командованием вермахта. Бандерой заинтересовались немецкие военные разведчики. Бандеровцы обещали передать семьсот боевиков под немецкое командование для проведения разведывательно-диверсионной работы на советской территории.
Из западных украинцев сформировали батальон «Нахтигаль» (командир — сотник Роман Шухевич), из восточных — «Роланд» (командир — майор Евген Побигущий). «Нахтигаль» вступит во Львов, когда город оставят красноармейцы. «Роланд» в середине июня сорок первого перебросили в Румынию, ему предстояло действовать в составе 11-й немецкой армии. Задача — охрана тыла и коммуникаций частей вермахта, обеспечение поставок продовольствия, охрана военнопленных.
Абвер видел в украинских националистах подсобную силу в будущей войне против Советского Союза. Они готовы были воспользоваться услугами Бандеры в борьбе против поляков и русских. А Бандера наивно решил, что немцы дадут украинцам то, в чем им отказывали поляки и русские: независимое государство. Гитлер уничтожит Сталина, и Украина достанется украинцам.
Красная армия, отступая под напором частей вермахта, покинула Львов в ночь на 30 июня 1941 года. Пока не была создана оккупационная администрация, город примерно на сутки оказался во власти вооруженных формирований украинских националистов — и загодя созданных немецкой военной разведкой, как батальон «Нахтигаль», и наскоро сколоченной из горожан добровольческой полиции.
30 июня в четыре тридцать утра в город вошли передовые подразделения немецкой 1-й горнострелковой дивизии, а с ними украинский батальон с немецким названием «Нахтигаль» («Соловей»), Прибыла и передовая группа Организации украинских националистов из двадцати человек во главе с соратником и заместителем Бандеры Ярославом Семеновичем Стецько, молодым человеком в очках, старавшимся выглядеть старше своих лет.
Степан Бандера решил, что настал самый благоприятный момент для осуществления вековых чаяний украинского народа. Со свойственными ему авантюризмом и дерзостью поручил Стецько провозгласить на освобожденной от большевиков территории независимость Украины.
У собора Святого Юра украинцев, одетых в военную форму, приветствовал митрополит Андрей Шептицкий, митрополит Галицкий, архиепископ Львовский, блюститель Киевской митрополии и епископ Каменец-Подольский. Собор Святого Юра — главная святыня униатов.
Бойцы батальона «Нахтигаль» распространились по всему городу, занимая важнейшие объекты. В городе начался один из самых страшных и омерзительных погромов. Первыми стали убивать евреев, затем взялись за поляков.
Поклонники Бандеры уверяют, что это был всего лишь ответ на преступления большевиков: на Западной Украине было расстреляно больше пятидесяти тысяч человек, депортировали больше миллиона. Но разве убийство ни в чем не повинных людей — это «ответ на преступления НКВД»? Руководители украинских националистов просто воспользовались возможностью сделать то, что им давно хотелось сделать, — избавиться от «чужаков».
Командир батальона полка «Бранденбург» составил донесение:
«30 июня и 1 июля в отношении евреев имели место крупные акции насилия, которые приняли характер наихудшего погрома. Жестоким и отвратительным поведением в отношении беззащитных людей полицейские силы подстрекают население».
В журнале боевых действий немецкой 1-й горнострелковой дивизии записано:
«Можно было слышать выстрелы из тюрьмы ГПУ, где евреев заставили хоронить украинцев (несколько тысяч), убитых в последние недели. По настоянию украинского населения во Львове 1 июля дошло до настоящего погрома против евреев и русских».
Перед уходом Красной армии чекисты расстреливали тех, кого не хотели оставлять в живых. Старательные исполнители докладывали начальнику УНКВД Львовской области:
«Приступили к исполнению приговоров в отношении особо опасных преступников, подлежащих расстрелу… Расстреляно 1808 человек… Освобождено из тюрем: 414 человек… В тюрьме № 1 имеется еще 350 з/к, которые по заключению прокуратуры освобождению не подлежат, а подлежат оставлению в тюрьмах».
Когда в город вошли украинские формирования, то открыли тюрьмы — на улицах Замарстиновской, Лонского, Казимировской (Бригидка). Ворота Бригидки взорвали, чтобы войти внутрь.
В тюрьме на улице Лонского обнаружили трупы расстрелянных. Среди них был труп Юрия Шухевича. Его брат Роман Шухевич был одним из командиров батальона «Нахтигаль». Стали осматривать другие тюрьмы — и везде обнаружили трупы расстрелянных. Тела нашлись в подвалах и во внутренних дворах — небрежно закопанные. Созывали горожан в тюрьмы-говорили: «Ищите родных».
Расстрельные команды, сотрудники ведомства госбезопасности и партийные чиновники вовремя эвакуировались. Коллективную ответственность за расстрелы возложили на не имевших к ним никакого отношения львовских евреев.
Поразительно, с какой скоростью, буквально в считаные часы, подручные Степана Бандеры все это организовали! Нашлось множество желающих вступить в украинскую полицию, которую формировали бандеровцы. Эти люди с оружием в руках по всему городу охотились на евреев.
«Схваченных евреев распределяли по трем тюрьмам, — вспоминал очевидец этих страшных событий. — Одним приказывали выкапывать трупы, других заводили во внутренний двор тюрьмы и сразу расстреливали. Но и те «счастливчики», которых оставляли работать, не вернулись домой».
На глазах улюлюкающей толпы украинские полицейские избивали и убивали евреев.
«Нечеловеческие крики, — вспоминала одна из немногих выживших, — разбитые головы, обезображенные тела и лица избитых, залитые кровью, смешанной с грязью, возбуждали кровожадные инстинкты черни, которая выла от наслаждения. Женщин и стариков, которые почти без дыхания лежали на земле, тыкали палками, волочили по земле».
В первые дни после ухода Красной армии во Львове убили около четырех тысяч евреев. Свидетели рассказывали: «Жертвы несли лопаты и должны были сами копать себе могилу, в которую они падали после расстрела».
Имперский министр народного образования и пропаганды доктор Йозеф Геббельс командировал во Львов юристов, немецких и иностранных журналистов, а также кинооператоров, чтобы они запечатлели «зверства большевиков» (см.
Хозяином Львова при поддержке добровольческого батальона «Нахтигаль» на один день оказался заместитель Бандеры по Организации украинских националистов Ярослав Стецько. Он мечтал очистить Украину от инородцев.
«Москва и еврейство — главные враги Украины, — писал Стецько в своей «Автобиографии». — Поэтому стою на позиции уничтожения евреев и целесообразности перенесения на Украину немецких методов уничтожения евреев, исключая их ассимиляцию».
В тот день во Львове у Ярослава Стецько появилась возможность реализовать свои взгляды. Он докладывал Бандере: «Создаем полицию, которая поможет евреев устранить и защитить население».
После первого дня погромов, в ночь на 1 июля, руководитель местной Организации украинских националистов Иван Степанович Климов, псевдоним Легенда, распорядился расклеить по всему городу обращение: «Народ! Знай! Москва, Польша, венгры, евреи — это твои враги. Уничтожай их! Знай! Твое руководство — это ОУН. Твой вождь — Степан Бандера».
Уничтожение евреев и поляков во Львове было не стихийной, а хорошо организованной и продуманной акцией. Трупы, найденные в городских тюрьмах, пригодились как повод для давно задуманного погрома. Крайний национализм, или, точнее, расизм, был принципом бандеровской организации. Оуновский лозунг гласил: «Да здравствует независимая Украина без евреев, поляков и немцев. Поляки за Сан, немцы в Берлин, евреи на крюк!»
Впоследствии сторонники и поклонники Степана Бэндеры потратили много сил, доказывая, что Организация украинских националистов не имела отношения к уничтожению еврейского населения. Но небольшая немецкая оккупационная администрация не справилась бы с уничтожением такого количества людей без деятельной помощи местного населения, украинской полиции и украинских националистов.
Утром 2 июля во дворец митрополита пришел Львовский раввин доктор Левин. Просил Шептицкого воздействовать на украинцев — участников погромов. Шептицкий предложил ему остаться во дворце, но Левин не захотел спасаться в одиночку. Он ушел и был схвачен украинскими полицейскими. Этот эпизод воспроизведен в снятой на Украине художественной ленте «Владыка Андрей». Затем в фильме следует трогательная сцена — униатские монахини спасают еврейских детей. Но все это чистая фантазия. Чего не было — того не было…
Андрей Шептицкий обещал направить пасторское послание, призвать паству не участвовать в грабежах и убийствах. Он не выполнил своего обещания. Выступил против убийства евреев только в ноябре сорок второго, когда спасать было уже некого.
30 июня 1941 года в восемь часов вечера во Львове, в здании, которое с середины XIX века принадлежало обществу «Просвита» («Просвещение»), бандеровская организация устроила собрание представителей западноукраинских земель, на котором провозгласили воссоздание независимого государства.
Сохранился отчет о собрании, которое «прошло в обстановке небывалого воодушевления»:
«Собрание открыл речью заместитель Проводника (руководителя. —
Затем отец д-р Гриньох — долголетний душепастырь украинского студенчества, полевой священник Украинского Национального Легиона Степана Бандеры, выступил в сером военном мундире и передал привет от коменданта легиона — сотника Романа Шухевича и всех украинских воинов, которые присягнули отдать Украине свою кровь и жизнь.
С пламенной речью выступил делегат Краевого Провода Организации Украинских Националистов, который особо подчеркнул жертвенную борьбу целой великой подпольной армии ОУН, приносящей бесконечные жертвы и продолжающей бороться, а где уже ситуация позволяет, — становящейся непосредственно во главе государственного строительства.
Потом был зачитан первый декрет Проводника ОУН Степана Бандеры о созыве Краевого Правления западных областей Украины во главе с председателем Ярославом Стецько, к моменту создания центральных властей в Киеве.
Вслед за тем к собранию от имени митрополита Андрея Шептицкого обратился отец митрат Слипый, который заявил, что митрополит приветствует всем сердцем и всей душой этот великий исторический почин возрождения Украинской государственности и призывает всех верующих и весь народ немедленно начать трудиться во имя этого великого дела.
Все речи сопровождались бурными овациями и проявлениями высокого энтузиазма.
Собрание направило выражение чувств всей украинской общественности — приветствие Проводнику ОУН Степану Бандере.
Привет Творцу и Вождю Великой Германии — Адольфу Гитлеру!
Привет славной непобедимой германской армии!
Привет митрополиту Андрею!
Привет всем борцам за свободу Украины!
Делегат Проводника ОУН и участники собрания особо приветствовали очень горячо и душевно присутствовавших на собрании высших офицеров немецкой армии.
Представитель германской армии профессор Кох также приветствовал присутствующих и призвал их к самому тесному сотрудничеству с немецкой армией под руководством великого вождя немецкого народа Адольфа Гитлера.
Собрание закончилось пением национального гимна».
«Когда бандеровцы провозгласили Западную Украину свободной, — рассказывал впоследствии один из немецких военных разведчиков, — от абвера присутствовали подполковник Эрнст цу Эйкерн, ведавший работой с украинцами, и его сотрудник доктор Кох, уроженец Галиции, прекрасно владевший украинским языком. Под конец собрания доктор Кох произнес по-украински речь. Капитан профессор Кох уроженец Станислава, изучал теологию, преподавал в Венском университете. Он знал страну, говорил по-польски, по-украински…
Все это произошло без ведома генерал-губернаторства. По распоряжению генерал-губернаторства на подполковника Эрнеста цу Эйкерна и профессора Коха была подана жалоба в главное командование вермахта».
Прямо с балкона здания «Просвиты» участники собрания обратились к горожанам, оказавшимся на площади. Сообщили, что отныне краем будет управлять правительство под руководством Ярослава Стецько:
— Волею украинского народа Организация украинских националистов под руководством Степана Бандеры провозглашает создание Украинского государства, за которое положили головы целые поколения наилучших сынов Украины. ОУН, которая под руководством ее творца и вождя Евгена Коновальца за последние десятилетия кровавого московско-большевистского угнетения вела упорную борьбу за свободу, призывает весь украинский народ не слагать оружие до тех пор, пока на всех украинских землях не будет создана суверенная власть. Суверенная украинская власть обеспечит украинскому народу порядок, всестороннее развитие его сил и удовлетворение всех его потребностей.
Из «Просвиты» люди Бандеры отправились на Львовское радио, предусмотрительно захваченное местными боевиками Ивана Климова. Передали в эфир сообщение о восстановлении украинской государственности. Правительство Ярослава Стецько обратилось с письменными нотами ко всем государствам, которые поддерживали дипломатические отношения с нацистской Германией.
«Как глава украинского правительства, — самоуверенно писал Стецько, — считаю, что восстановление украинского государства соответствует стремлению Великой Германии создать Европу на новых основах. Я стою на точке зрения тесной совместной работы и спаянного союза с Великим Германским Государством, что осуществит наше освобождение из рабства».
Заместителями Стецько стали Марьян Иванович Панчишин (известный во Львове врач, он получил и портфель министра здравоохранения) и Лев Михайлович Ребет. Министром государственной безопасности утвердили Николая Лебедя. Иван Климов получил пост министра политической координации. Министром обороны назначили генерала Всеволода Петрива, а его заместителями стали Роман Иосифович Шухевич и Александр (Олекса) Иванович Гасин, успевший послужить в польской армии.
По всему городу бандеровцы призывали львовян:
— Все на фронт! Гоните коммунистическую сволочь с нашей земли! Война всем, кто закрепостил Украину! Слава героям, которые сражаются за свободу! Слава Организации украинских националистов и ее вождю Степану Бандере! Слава свободной суверенной соборной Украине!
На следующий день, 1 июля, растроганный митрополит Шептицкий благословил создание украинской соборной самостоятельной державы и признал правительство Западной Украины во главе с Ярославом Стецько:
«По воле всемогущего и всемилостивого Бога, в Троице единого, началась новая эпоха в жизни государственной, соборной самостоятельной Украины. Народные собрания, которые состоялись вчерашнего дня, утвердили и провозгласили это историческое событие.
Поведомляя тебя, украинский народ, о таком выслушивании наших молитв, призываю тебя к проявлению благодарности для Всевышнего, верности для Его церкви и послушания для власти. Потребуется еще много жертв на начатое дело во имя Божие, но с Божьей благодатью будет доведено до успешного конца.
Украинский народ должен в этот исторический момент показать, что он имеет в себе достаточно авторитета, солидарности и жизненной силы, чтобы заслужить такое положение среди народов Европы, в котором мог бы развить все, Богом данные, силы. Покорностью, солидарностью, честным исполнением обязанностей докажите, что вы дозрели до государственной жизни.
Победоносную немецкую армию приветствуем как освободительницу от врага. Установленной власти воздаем надлежащее послушание. Признаем Главою Краевого Правления Западных областей Украины пана Ярослава Стецько.
От правительства, вызванного им к жизни, ожидаем мудрого, справедливого руководства и распоряжений, которые исходили бы из нужд и блага всех граждан, проживающих в нашем крае, невзирая на их вероисповедание, национальность и занимаемое общественное положение. Пусть Бог благословит все твои труды, народ украинский, и пусть даст всем нашим руководителям святую мудрость с неба».
Внимательно наблюдавшие за ситуацией на Западной Украине чекисты отмечали:
«Рядовые священники и монахи в контакте с участниками легализовавшейся ОУН активно занялись проведением митингов и собраний, на которых провозглашалась «Самостоятельная Украина» и избирались городские, районные и сельские административные органы власти».
7 июля 1941 года Ярослав Стецько, ощущая себя главой правительства, обратился в германское министерство иностранных дел с заявлением:
«Провозглашено восстановление украинского государства и возрождено украинское правительство во Львове. Этот акт был обнародован посредством Львовского радио. Все украинское население восприняло этот акт с воодушевлением и немедленно приступило к организации собственной государственной жизни, к восстановлению дисциплины и порядка, к устранению всех пережитков московской оккупационной власти.
Как глава украинского правительства, защищающий интересы украинского государства, и как заместитель вождя Организации украинских националистов, борющейся в течение всего времени за образование украинского государства, рассматриваю этот факт, с украинской точки зрения, как единственно правильное и выгодное для интересов Великой Германии дело.
Эта точка зрения дает возможность прийти к согласию с немецкими органами власти, так как связь между восстановлением украинского государства и стремлением Великой Германии создать Европу на новых основах не только не встречает возражений, но, наоборот, по моим глубочайшим убеждениям, встречает полное согласие.
Далее я разъясняю как заместитель вождя ОУН — Степана Бандеры и как глава украинского правительства, что утверждаю точку зрения тесной совместной работы и спаянного союза с Великим Германским Государством, что осуществит наше освобождение из рабства. Я не могу в этот решающий исторический для моего народа поворотный пункт действовать иначе, как в полной гармонии с моим национальным долгом, и не могу отказаться от начатой деятельности.
С другой стороны — я не хочу ни омрачать необходимые украинскому народу дружеские связи, ни ослаблять помощь Великой Германии в борьбе против Москвы, и предлагаю поэтому с высказанным уважением свои услуги».
Это один из самых запутанных эпизодов новейшей украинской истории.
Получилось так, что одни и те же люди руководили наведением порядка во Львове, что вылилось в погромы и массовое уничтожение евреев и поляков, и они же провозгласили воссоздание независимого государства. В этом вся сложность тех драматических и кровавых событий. Одно помнить не хотят, а другое вспоминают охотно и с гордостью.
Люди, которых на Западной Украине называют борцами за национальную независимость, запятнали себя кровью невинных людей. Поэтому пролито море чернил, чтобы, во-первых, снять с оуновцев ответственность за массовые убийства, и, во-вторых, оправдать их резкой реакцией немцев на торжественное собрание в доме «Просвиты»: «Как можно называть нас пособниками Гитлера, если Степана Бандеру посадили в концлагерь?»
Так что же произошло?
Степан Андреевич ошибся относительно немецких намерений.
Адольф Гитлер был взбешен самовольством неизвестных ему доселе украинских националистов, Бандеры и его людей. Создание независимой Украины не входило в его планы. На этих плодородных землях он предполагал разместить немецких колонистов. Фюрер не нуждался в «украинских союзниках»! Как позже не желал иметь дело с пленным генералом Андреем Андреевичем Власовым и его российскими соратниками, наперебой предлагавшими Гитлеру свои услуги.
Бандеровцы рассчитывали на свое государство под германским протекторатом. Немцы же просто расчленили Украину. 1 августа 1941 года Галиция (Львовская, Станиславская и Тернопольская области) была включена на правах округа (дистрикта) в состав генерал-губернаторства, созданного на обломках Польши.
Галицийский дистрикт — так стала называться эта территория. Львов переименовали в Лемберг. Закарпатскую Украину передали Венгрии. Румынии досталась Буковина и территория между Днестром и Южным Бугом (в том числе Одесса).
Даже издававшаяся с разрешения оккупационных властей газета «Украшський вюник» 31 августа 1941 года рискнула протестовать:
«Возможно ли, чтобы украинские земли за Днестром, политые казацкой кровью, были переданы под румынское управление?»
Крым и Южную Украину рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер намеревался превратить в колонию под названием Готтенгау, земля готов. Гиммлер прикинул, что ему понадобится двадцать лет на полную германизацию. Носители нордической крови получат право остаться в Готтенгау. Славяне подлежат уничтожению или депортации.
Иначе говоря, украинские националисты, которые сотрудничали с немцами, на практике помогали нацистам расчленять и грабить Украину. А недозволенная оккупационными властями самодеятельность сурово каралась.
3 июля в Кракове раздраженные чиновники генерал-губернаторства вызвали для отчета Степана Бандеру и руководителей Украинского национального комитета. Потребовали объяснений:
— И мы, и Берлин хотим выяснить, что же произошло во Львове.
Обратились к Бандере:
— Вы знали заранее, что вас назовут главой украинского государства, как это сделали ваши люди, выступая по радио?
— Мы вступили в бой во имя независимой и свободной Украины, — высокопарно ответил немцам Бандера. — Я приказал моим людям сражаться вместе с немецкими войсками и на занятых вермахтом территориях создавать местную администрацию.
— Выходит, — уточнили немцы, — ваши люди провозгласили вас главой Западной Украины по вашему указанию?
— Да, — самоуверенно продолжал Бандера, — я отдал такой приказ как глава Организации украинских националистов, как вождь украинского народа. ОУН имеет право восстановить порядок на Украине.
Немецкие чиновники объяснили Бэндере:
— Такое право принадлежит вермахту и фюреру, который завоевал эти территории. Он и только он решает, какой там будет порядок.
5 июля Бандера был арестован.
Тем не менее различные украинские организации продолжали служить немцам. Жаловались им, что бандеровцы убивают конкурентов — людей полковника Андрея Мельника, который своеволия себе не позволял и выполнял указания оккупационных властей.
30 августа в Житомире убили двух членов провода (руководства) ОУН Мельника — Емельяна Сеник-Грибовского (участника убийства польского министра внутренних дел) и Николая Сциборского, одного из главных идеологов украинского национализма. Считалось, что это сделал бандеровец Козий.
Немецкие власти не желали терпеть беспорядок на оккупированных территориях. 13 сентября начальник Главного управления имперской безопасности обергруппен-фюрер СС Рейнхард Гейдрих распорядился:
«Члены группы Бандеры с некоторого времени развернули особую активность с целью добиться самостоятельного украинского государства. Они призывали жителей Галиции и украинское население в военной зоне не только не выполнять немецкие распоряжения, но и устранять своих политических противников.
Уже убито свыше десяти членов руководимой Андреем Мельником организации украинских националистов. Можно предположить, что члены группы Бандеры во имя своих политических целей станут совершать и другие террористические акты.
Предлагаю:
а) арестовать всех играющих какую-либо роль в движении Бандеры руководителей по подозрению в соучастии в убийстве представителей движения Мельника.
Провести аресты одновременно в понедельник 15 сентября 1941 года.
б) закрыть бюро и конторы движения Бандеры и среди прочих бюро Украинской службы по вопросам прессы в Берлине на Мекленбургишештрассе, 78, а также Украинское бюро в Вене на Ландштрассе-Гауптштрассе. Провести тщательный обыск в бюро и квартирах руководителей движения Бандеры».
В директиве полиции и эсэсовской службы безопасности (СД) за № 12/41 от 25 ноября 1941 года говорилось: «Всех активистов бандеровского движения немедленно арестовать и после тщательного допроса без шума ликвидировать как грабителей».
Полтора десятка активистов немцы сразу расстреляли. Почти все люди Бандеры оказались за решеткой — в том числе Ярослав Стецько и его соратники по «правительству» Роман Ильницкий, Лев Ребет, Владимир Стахив, Дмитрий Яцив. Определили их в концлагерь Заксенхаузен, но держали в приличных условиях. Тем, кого отправили в Освенцим (Аушвиц), повезло меньше. Одних убили немецкие надзиратели, других — заключенные-поляки, ненавидевшие украинских националистов.
Главная львовская тюрьма чуть не каждый год меняла хозяев и узников. Сначала хозяевами были поляки. Осенью 1939 года здесь устроили тюрьму № 1 областного управления НКВД. Пришли немцы и тоже стали использовать это здание по назначению. Сюда посадили вышедших из повиновения членов ОУН, которых сочли опасными. Здесь закончил свои дни Иван Климов, руководитель львовских националистов, тот самый, который в ночь на 1 июля восторженно приказал уничтожать москалей, евреев, поляков и венгров.
Но немцы не отказались от услуг сторонников Бандеры. Расстрелы и аресты не разорвали их тесные отношения. Украинские националисты продолжали служить в оккупационной администрации, в полиции, во вспомогательных частях вермахта. Работали бургомистрами, старостами и охранниками в лагерях. Вступали в добровольческие формирования войск СС. Уничтожали партизан и участвовали в карательных акциях.
Без украинских помощников немцы просто бы не справились.
Немцы управляли огромными оккупированными территориями, располагая малочисленным административным персоналом — людей катастрофически не хватало. И уж совсем мало нашлось владеющих украинским языком. Конечно, привлекали местных немцев — фольксдойче. Но все равно оккупационным чиновникам приходилось полагаться на коллаборационистов. Немцы многое передоверяли местным жителям, строго проверяя, не нарушены ли их директивы.
Сотрудничавшие с оккупантами украинцы руководили промышленными предприятиями, занимались торговлей. Немцам пришлось разрешить культурные общества, открыть театры, школы и некоторые другие учебные заведения. Выходили шестьдесят газет на украинском языке. Единственное, что запрещалось людям Бандеры и Мельника, — это говорить о создании самостоятельного украинского государства.
К украинцам-военнопленным германское командование относилось благожелательно. С июля сорок первого украинцев, попавших в плен, немцы отпускали домой. Местные жители выдавали себя за украинцев, видя, что тем оказывают предпочтение. После серии проведенных подпольщиками взрывов в Киеве немцы приказали украинской полиции брать в заложники именно русских. Русское население были напугано откровенной ненавистью к ним со стороны оуновцев. Но в привилегированном положении находились немногие. Простых украинцев отправляли в Германию работать на военных заводах — в тяжелых условиях, часто под бомбежками авиации союзников.
Степан Бандера и ОУН рассорились с немцами не по собственному желанию. Сажали бандеровцев не потому, что они были антифашистами и возмутились нацистскими преступлениями, а потому что проявили своеволие, не согласованное с оккупационными властями.
Многие украинские националисты этого не понимали. Обращались за помощью в Берлин и возмущались: ну почему немцы отталкивают протянутую руку? Не желают видеть в них надежных союзников?
Украинские националисты заключили союз с преступниками. Отчего же они решили, что с ними нацисты станут вести себя по-джентльменски? Министр по делам восточных оккупированных территорий и главный партийный идеолог Альфред Розенберг наставлял своих подручных:
— Хорошее обращение славянин воспринимает как слабость.
Украину оккупировали и грабили немецкие войска. Но вожди Организации украинских националистов все равно считали главным врагом Москву.
О Бандере вспомнил Альфред Розенберг. Отступая под ударами Красной армии, немцы уже потеряли Украину, но жаждали сотрудничества с украинскими националистами с одной целью — задержать наступление советских войск. Розенберг был сторонником широкого привлечения и прибалтийских, и украинских националистов на сторону Германии.
В сентябре 1944 года руководителя Организации украинских националистов Бандеру выпустили, чтобы он занялся диверсионной работой против Красной армии. Отпустили и его соратников. Кому нужен полководец без армии… Братья Бандеры погибли в Аушвице. Характерно, что Степан Андреевич претензий немцам за смерть братьев не предъявлял и, когда немцы предложили возобновить сотрудничество, не отказался.
В рейх уехало полтора миллиона украинцев. Но руководителям украинских организаций, которые сотрудничали с немцами, важен был статус союзников Германии. Для этого нужно было вместе воевать против общего врага.
«Его Превосходительству Фюреру и Рейхсканцлеру Великой Германской империи Адольфу Гитлеру в Берлине Ваше Превосходительство.
Руководящие круги украинского народа понимали, что столкновение между национал-социалистической Германией и большевистской Москвой неизбежно и что лишь Германское Государство под вашим руководством, ваше превосходительство, будет в состоянии нанести большевизму смертельный удар.
Разгром России должен был дать возможность Украине включиться в политическую систему Европы. Под влиянием своих ведущих кругов украинские массы необыкновенно благосклонно отнеслись к Германии, и поэтому украинцы с подъемом приветствовали немецкие вооруженные силы, помогали немецким воинам везде, где только могли.
Украинцы из Красной Армии в массовом порядке переходили на сторону немцев, так как они верили, что здесь находятся украинские военные части, и надеялись, что их не лишат возможности принимать активное участие в борьбе за освобождение своей родины и за восстановление украинского государства.
И разочарование этих пленных было велико, когда их надежды не оправдались…
Отстранение украинцев от участия в вооруженной борьбе против их вечного врага, плечом к плечу с немецкими и их союзными войсками, лишило антибольшевистский лагерь серьезного морального политического фактора, который, безусловно, не только облегчил бы победительницам-армиям укрепить их положение на этих землях…
Присоединение западной украинской земли Галиции к генеральному Губернаторству и передача Одессы вместе с областью под управление Румынии, лишение украинского народа малейших надежд на то, что эти земли позже будут воссоединены с материком, все это вызвало угнетающее впечатление. Обстоятельства, при которых это произошло, и режим, введенный на этих украинских землях, свидетельствует о том, что речь идет о присоединении Галиции к Польше, а Одессы — к Румынии. Подобная развязка свела величественные намерения новоупорядочения Европы на нет.
Руководящие украинские круги сразу же после взятия столицы Украины немецкими войсками приняли соответствующие меры для восстановления сотрудничества на этой территории с немецкими войсками. Они создали Украинскую национальную Раду в Киеве и сделали все возможное, чтобы договориться с немецким управлением. Таким путем они стремились мобилизовать все творческие силы на восстановление общественно-хозяйственной жизни на Украине. Однако немецкая власть прекратила деятельность Украинской народной Рады в Киеве.
На коренных украинских землях опять украинцы лишены различных возможностей культурно-национального развития, причем создаются препятствия в издании патриотической прессы, запрещены традиционные культурно-просветительные и народно-воспитательные общества, закрываются школы, оттягивается разрешение на восстановление деятельности научных учреждений, а профессорские кадры — мозг нации — лишены возможности научной деятельности и даже средств для жизни.
Украинский народ будет сопротивляться разложенческим влияниям Москвы и готов нести даже большие тяжести, когда будет уверен, что его право на жизнь будет признано и принято с уважением. Что будет признано национальное развитие со свойственными ему культурнохозяйственными и политическими формами.
К сожалению, современная действительность не дает украинцам этой уверенности, потому-то в народных массах, в руководящих кругах Украины господствует большое беспокойство и тревога за будущее нации.
Если в прошлом послеверсальская Европа сделала непростительную ошибку, когда помогла врагам Украины — Польше и России и помешала украинскому народу выполнить историческую задачу, то тем необходимее во время создания новой Европы, которая под вашим, ваше превосходительство, руководством, после разгрома Польши проводит гигантскую борьбу на территории Украины, признать за Украиной право на самостоятельное существование.
Мы заверяем вас, ваше превосходительство, что руководящие круги на Украине стремятся к самому тесному сотрудничеству с Германией, чтобы соединенными силами немецкого и украинского народов завершить борьбу против общего врага и установить новый порядок на Украине и по всей Восточной Европе.
Граф Андрей Шептицкий, Митрополит, Председатель Украинского Национального Совета во Львове Андрей Ливицкий, заместитель Симона Петлюры, Главного Атамана УНР, Варшава Профессор Величковский В.С., Председатель Украинского Национального Совета в Киеве Генерал Омельянович-Павленко, Председатель Генерального Совета Украинских Ветеранских Кругов, Командарм УНР, Прага Полковник Андрей Мельник, Вождь украинских националистов, Берлин.
14 января 1942 года».
В конце концов украинским националистам позволили сформировать собственную дивизию. В отчаянной военной ситуации немцы хватались за соломинку.
Галицией руководил бригаденфюрер СС Отто Вехтер, сын генерала австро-венгерской армии и участник убийства нацистами канцлера Австрии Энгельберта Дольфуса в 1934 году. Вехтер покровительствовал националистам, открыл школы с преподаванием на украинском языке и активно вербовал украинцев в батальоны вспомогательной полиции.
Отто Вехтеру хотелось отличиться и отправить побольше украинцев умирать за Германию. Он попросился на доклад к Генриху Гиммлеру и уговорил его создать галицийскую дивизию. Но тот наотрез отказался называть солдат дивизии украинцами, велел именовать их галичанами.
Вехтер объяснял рейхсфюреру СС, что Галиция — административно-географическое понятие, а не национальное. Галицийцы — это и поляки, и украинцы. Однако у Гиммлера были свои соображения. Он распорядился:
— При наборе в галицийскую дивизию не говорить ни об украинской дивизии, ни об украинской нации.
Начальник Главного управления полиции общественной безопасности обергруппенфюрер СС Курт Далюге объяснил задачу своему помощнику обергруппенфюреру СС Отто Винкельману: создадим дивизию войск СС из галичан грекокатоликов для отправки на фронт, а из украинцев грекоправославных сформируем полицейские полки. Командный состав — немецкий. Курт Далюге уточнил:
— Не допускать участия в этом украинской интеллигенции, в том числе группы Степана Бандеры.
28 апреля 1943 года на улице Чернецкого во Львове бригаденфюрер СС Отто Вехтер многозначительно объяснил, какое доверие оказывается украинцам: они получают право сражаться и за свою родину, и за безопасность Европы.
— Сегодня для украинцев Галиции исторический день, — высокопарно произнес Владимир Кубийович, председатель Украинского центрального комитета, который немцы перевели из Кракова во Львов. — С оружием в руках они могут сражаться с большевизмом.
Украинский центральный комитет обслуживал интересы оккупационной администрации.
— Немцы завоевали для себя Украину и строят колонию, но мы от этого имеем преимущества, — говорил Кубийович соратникам и единомышленникам. — Немцы изгнали большевиков — самую большую опасность в вопросе воспитания национального духа украинского народа. Большевизм уничтожил национальную жизнь и национальную культуру. Немцы разрешили нам воспитывать свой народ. Немцы уничтожили евреев. В результате украинцы получили возможность занять видные посты в учреждениях и предприятиях, заниматься ремеслом и торговлей, что создало предпосылки для подготовки кадров, необходимых для будущего украинского государства.
О создании добровольческой дивизии войск СС «Галичина» Владимир Кубийович официально объявил 4 мая 1943 года:
— Большевизм несет смерть украинскому народу, так что его спасение только в семье европейских народов, а поэтому нужно брать оружие в руки и защищаться от нашествия большевиков.
18 июля 1943 года на площади перед львовским оперным театром устроили парад в честь дивизии «Галичина». Построили трибуну, украшенную свастикой, и с нее выступали немецкие и украинские чиновники, в том числе губернатор Отто Вехтер:
— Галицийско-украинская молодежь! Ты обрела право участвовать в борьбе со своим смертельным врагом, большевиком, бороться за веру и родину, за справедливый новый порядок в Европе.
В соборе Святого Юра провели богослужение. Проповедь прочитал главный полевой духовник дивизии Василь Лаба:
— Вы, дорогие братья вояки, старшины, подстаршины и новобранцы, простились со своими матерями и женами, теми украинскими спартанками, которые сжимают боль в груди, отправляя вас на тяжелую кровавую дорогу. Идите, говорили они вам, туда вас зовет народный долг. А теперь они пришли за вторым материнским благословением — за благословением родной церкви, ибо идете в поход не только за отечество, но и за веру Христову, за Христову моральность, за свободу совести, за культуру человечества. Идите бороться против орды, которая надвигается дорогами татарвы на наши земли. Будем молиться, чтобы вы имели военные удачи, чтобы покровительствовала вам Пречистая Мать. Будем просить Всевышнего, чтобы за вами шли другие, чтобы ваши ряды множились. Помните, что ваших дел будут ждать, и на вас будут смотреть могилы, рассыпанные по всей Украине, что их рыцарский дух будет требовать от вас обеспечить их спокойный отдых, что на вас будет смотреть многомиллионный украинский народ. Не забывайте, что на вас будут смотреть иностранцы, а именно славные воины немецкой армии. Вашим долгом является высоко поднять имя украинского воина. Оставайтесь под покровительством Всевышнего и Пречистой Матери, которая пули возвращает, головы спасает, и завоевывайте славу для себя, для семьи и для нашего отечества, для нашего народа — дорогую волю и лучшую долю…
На одном из совещаний Лаба рассказал, что митрополит следит за формированием дивизии, что он получает от бойцов письма:
— Таких энтузиастов я еще не видел!
Желающих вступить в дивизию оказалось предостаточно. В вербовочных комиссиях под руководством местного немецкого чиновника заседали сотрудник вспомогательной полиции, священник, учитель и представитель войскового управления.
Состояние здоровья определяли на глаз. Не принимали тех, кто сидел в тюрьме больше пяти лет. Из восьмидесяти тысяч желающих отобрали — по возрасту и здоровью — пятьдесят две тысячи. Потом половину отсеяли — в основном из-за низкого роста. Доброволец войск СС не мог быть ниже 165 сантиметров. В конце концов рейхсфюрер СС Гиммлер согласился принимать низеньких рекрутов и примирился с дурным качеством «расового материала». В результате приняли двадцать пять тысяч молодых украинцев.
В СС не призывали. Это была добровольная служба. Иначе говоря, в войска СС по собственной воле пожелали вступить восемьдесят тысяч украинцев. Важно подчеркнуть — по собственной воле! Вступали в дивизию СС потому, что ощущали духовное и идеологическое родство с германскими нацистами, общность целей и идеалов.
Призывая молодежь в «Галичину», немцы вовсе не говорили, что им предстоит сражаться за Украину и украинский народ. Напротив, объясняли: украинцы должны внести свой вклад в общую борьбу против большевиков и за новую Европу:
— Сейчас вопрос стоит так: жизнь или смерть. Или Европа сохранится, или Европа исчезнет с лица земли. Немецкий народ приносит огромные жертвы ради спасения Европы и христианства. Линия фронта приближается к нам. Выбирайте: или за Сталина, или за Гитлера — третьего не дано.
Митрополит Андрей Шептицкий благословил создание дивизии «Галичина».
В эсэсовских дивизиях это было запрещено, только украинской разрешили иметь собственных духовников-двенадцать униатских священников. Главным полевым духовником дивизии был назначен доктор теологии Василь (Василий Михайлович) Лаба. Высокого роста профессор духовной академии во Львове, автор многих книг, Лаба когда-то служил в Украинской Галицкой армии. Ему присвоили звание майора.
Говорят, что в дивизию СС шли с дальним прицелом: получить от немцев оружие, а потом против них же его и повернуть. Дескать, дивизия тайно замышлялась как прообраз национальной украинской армии. Некоторые бойцы «Галичины» говорили: аббревиатура СС расшифровывается как сечевые стрельцы! Иначе говоря, считали себя людьми, пытавшимися создать независимую Украину.
Рассуждения в лучшем случае наивные. Если бы Гитлер — в том числе с помощью украинских националистов — победил, Украина бы исчезла с политической карты мира… Но украинские националисты связали свою судьбу с Адольфом Гитлером и продолжали идти вместе с ним.
За службу в «Галичине» вознаграждали материально. Семьям солдат по карточкам полагалось: девять килограммов хлеба взрослому на месяц и половина этого — ребенку, а также триста граммов сахара, сто двадцать пять граммов кофе, полкило мармелада, до четырехсот граммов мяса и сто килограммов картофеля на год. Самим солдатам собирали в городах и селах подарки: сахар, печенье, масло, табак, зубной порошок, нитки.
На одном из совещаний представители дивизии жаловались:
— Обещали бойцам полтора килограмма хлеба в день, а дают всего полкило.
Только в июле 1944 года «Галичину» развернули в районе городка Броды на шоссе, ведущем из Ровно во Львов. Приказ — прикрыть столицу Галиции от наступавшей Красной армии. Три недели шли бои, после чего от дивизии почти ничего не осталось. Остатки дивизии — примерно три тысячи бойцов — с трудом вырвались из котла.
Выжившие разбежалась, часть ушла в отряды Украинской повстанческой армии. Остальных вернули на полигон Нойгаммер. Попытались сформировать дивизию заново. Ее перебросили в Словакию, где летом 1944 года с помощью советских и британских парашютистов вспыхнуло антифашистское восстание. Украинские эсэсовцы помогали немецким войскам.
В последние недели существования Третьего рейха нацисты были готовы на все — в том числе соглашались и на независимую Украину, тем более что ее судьба уже нисколько не зависела от терпящей военное поражение Германии.
12 марта 1945 года немцы позволили в Веймаре образовать Украинский национальный комитет. В переговорах о будущем Украины участвовали президент Украинской народной республики в изгнании Андрей Николаевич Ливицкий (старый друг Петлюры), гетман Павел Скоропадский, Степан Бандера и Андрей Мельник. 17 марта в Веймаре появилось обращение от имени Украинского национального комитета.
Председателем комитета по предложению Ливицкого назначили Павло Феофановича Шандрука, офицера с богатой биографией. В Первую мировую он командовал батальоном в царской армии, дослужился до штабс-капитана. В армии Украинской народной республики — бригадой, получил погоны генерал-хорунжего. В Польше окончил Академию Генерального штаба, в звании полковника воевал против вермахта в сентябре 1939 года.
В имперском министерстве по делам восточных оккупированных территорий именно генералу Шандруку вручили документ, зафиксировавший официальное признание Германией Украинского национального комитета. Его подписал министр Альфред Розенберг.
Комитет назначил Шандрука главнокомандующим украинской армией, образовал Генеральный штаб и Высший военный совет. После сражения под Бродами дивизия «Галичина» стала называться не галицийской, а украинской. Генерал Шандрук получил право именовать ее 1-й украинской дивизией Украинской освободительной армии («Укражске вызвольне вжско»), хотя в немецких документах она значилась иначе: 14-я добровольческая гренадерская дивизия войск СС (1 — я украинская дивизия).
17 апреля 1945 года генерал Шандрук принял присягу у нового состава дивизии. Когда изменили название, то поменяли и текст присяги. Теперь клялись воевать «за освобождение моего украинского народа, моей украинской родины». Появились желто-синие кокарды и трезубцы. Украинские эсэсовцы именовали себя сечевыми стрельцами и говорили, что сражаются за свою независимость.
Генерал Шандрук приступил к формированию еще одной дивизии. Комдивом утвердили полковника (позже генерал-хорунжего) Петро Гавриловича Дяченко. В состав дивизии вошла бригада Тараса Дмитриевича Бульбы-Боровца.
В последние дни рейха немецкий губернатор Галиции Отто Вехтер с сожалением сказал Владимиру Кубийовичу:
— Какую неразумную политику мы вели. Чем я могу вам помочь?
— Можно говорить с вами откровенно? — уточнил Кубийович.
Получив согласие, изложил свою просьбу:
— Помогите сделать так, чтобы наша дивизия не попала в руки большевиков. Ей надо разрешить оставить линию фронта и капитулировать перед западными державами.
Вехтер обещал сделать все, что в его силах. Но через несколько дней рейх прекратил свое существование. Дивизия — десять тысяч человек — бросила фронт и сдалась англичанам. Бригаденфюрер СС Фрайтаг покончил с собой. Отто Вехтер бежал в Италию, скрывался в монастыре в Риме. Заболел туберкулезом и умер в 1949 году.
Позволю себе небольшое отступление. В октябре 1993 года, когда я работал в газете «Известия», к нам в редакцию на Пушкинской площади заглянул Вячеслав Максимович Чорновил, в советское время видный диссидент, затем создатель Народного Руха Украины, депутат парламента.
Руководители газеты собрались в большом кабинете главного редактора, чтобы послушать знаменитого киевского гостя. Моих коллег интересовала текущая политика Киева, меня — история. Я спрашивал Вячеслава Максимовича, как он относится к сотрудничеству украинских националистов с немцами в годы войны.
Чорновил убежденно говорил:
— Вот полицаи в Восточной Украине были предателями. Они — преступники. А ОУН и УПА боролись с немцами. Они с Гитлером не сотрудничали. Это было национально-освободительное движение. УПА и ОУН не участвовали и в этнических чистках евреев и поляков. Конечно, случались накладки, было и сведение счетов, но УПА и ОУН руководствовались благими намерениями. Они совершили тактическую ошибку: сделали ставку на то, что возьмут оружие у немцев, а потом его против немцев и повернут…
Вячеслав Чорновил вызывал симпатию. Но согласиться с ним было невозможно.
Отряды Украинской повстанческой армии, действовавшие в советском тылу, отвлекали немалые силы Красной армии от войны с вермахтом. Тем самым бандеровцы затягивали Вторую мировую войну, давая возможность немцам держать Восточный фронт. Гибли бойцы Красной армии. И пока вермахт держал фронт, внутри Третьего рейха продолжалось уничтожение невинных людей. Вот в чем, в частности, вина бандеровцев.
Другое дело, что когда стало ясно — Германия терпит поражение, внутри западноукраинского националистического движения произошла смена ориентиров. Решили искать помощи у Англии и Америки, поэтому отказались от преследования инородцев, заявили о равноправии всех народов. Понимали: антисемитские призывы исключают контакты с Западом. Специальные усилия были предприняты для того, чтобы доказать: евреев убивали исключительно немцы.
Украинские националисты под руководством Бандеры вели кровавую борьбу против наступающей Красной армии и советской власти. Отряды УПА численностью от трехсот до пятисот человек нападали на военный транспорт, пытались отбить колонны молодежи, мобилизованной в Красную армию и отправленной на призывные пункты, обстреливали военнослужащих. Минировали железнодорожное полотно, и поезда терпели крушение. Разбирали сотни метров железнодорожного пути, подпиливали рамы мостов. Профессионалы отмечали, что повстанцы оуновцы организованно и продуманно ведут пулеметный, винтовочный и минометный огонь, умело организуют оборону, отрывают окопы и ходы сообщения в полный профиль…
29 февраля 1944 года на Волыни отряд УПА обстрелял колонну автомашин, в одной из которых находился командующий 1-м Украинским фронтом молодой генерал армии Николай Федорович Ватутин. Он был смертельно ранен и 15 апреля скончался в киевском военном госпитале.
Оуновцы убивали всех, кто представлял советскую власть или сотрудничал с ней: директоров машинно-тракторных станций, районных чиновников, которые занимались хлебопоставками, сельский актив. Поляков уничтожали целыми селами, дома их сжигали, имущество забирали.
Люди Степана Бандеры уничтожали не только чекистов, милиционеров, вообще советский актив. Стреляли в учителей, руководителей клубов и врачей, считая их агентами Москвы. Жестоко обращались с односельчанами, сотрудничавшими с советской властью. Не жалели даже детей.
Бандеровцы демонстрировали фанатизм и безжалостность, запугивая всех, кто был не с ними. И не так просто сказать, кто на Западной Украине помогал Украинской повстанческой армии сознательно, кто делал это по-соседски, а кто из страха. Откажешь в еде, не пустишь переночевать — убьют боевики из службы безопасности ОУН.
В структурах, подчиненных Бандере и Шухевичу, выделилась хорошо организованная служба безопасности — наводившая страх «безпека». Эсбистами были те, кто еще до войны прошел через немецкую спецшколу в Закопане. Это были бесконечно жестокие боевики, уничтожавшие всех, кого подозревали в сотрудничестве с «москалями». Убивали без всякой жалости, часто с особым садизмом — могли бы застрелить, а вместо этого душили. Пытали тех, от кого хотели получить важную информацию.
Борьба с УПА продолжалась несколько лет. Чекисты действовали очень жестоко, высылали с Украины всех, кого могли заподозрить в сотрудничестве с бандеровцами. И за несколько лет движение украинских националистов было фактически подавлено. Повстанцы теряли поддержку местного населения. Помогать им стало страшно. Крестьяне боялись пускать боевиков в свои дома, кормить, снабжать информацией. Активистам ОУН и бойцам УПА стало очевидно, что сопротивление бесполезно. Но одни боялись наказания, другие просто привыкли к власти, которую дает оружие, не хотели возвращаться к нормальной жизни.
Сам Бандера, выйдя из немецкой тюрьмы, на Украину уже не вернулся. Он был слишком осторожен и не намеревался рисковать собственной жизнью. Повстанческим движением он предпочитал руководить издалека. Предоставлял возможность другим умирать за его лозунги. Он требовал продолжать подпольную войну, хотя от Украинской повстанческой армии мало что осталось. Но пока его бойцы продолжали умирать, Бандера ощущал себя вождем национального движения.
Вступая в ОУН, молодежь давала клятву:
«Клянусь Украине, что я преданно и честно выполню все обязательства, которые возложит на меня Организация украинских националистов под командованием Степана Бандеры. Я буду всеми своими силами, ценой своей жизни бороться за независимую украинскую державу. Слава Украине, слава героям!»
15 октября 1959 года Бандеру убил в Мюнхене агент госбезопасности Богдан Николаевич Сташинский.
Последние годы Степана Бандеру и его соратников многие рисуют борцами против тоталитарных режимов — за свободу и независимость украинского народа. Но непредвзятый исторический анализ показывает, что они сознательно шли на сотрудничество с Третьим рейхом. Они видели, как ведут себя немцы на оккупированных территориях, но это их нисколько не смущало. Они действовали такими же преступными методами и придерживались той же расовой идеологии.
Они приветствовали военные победы вермахта и уничтожение немцами мирного населения. Служили в оккупационной администрации и тем самым помогали Гитлеру исполнить программу уничтожения Украины, порабощения и уничтожения украинского, как и других славянских народов. Бандеровцы предали свой народ.
Если Бандера и некоторые его соратники вышли у немцев из доверия и оказались в концлагере, а кого-то из них расстреляли, то не потому, что они были противниками нацистской теории и практики, а потому что им предназначалась роль подручных, а они претендовали на большее. Ежели связался с преступниками, не удивляйся, что сам стал их жертвой.
Казнь через повешение особенно жестока, мучительна и позорна — тем более для офицера. В нашей стране приговоренных к смерти расстреливали. Только во время войны вешали фашистских палачей и предателей. Повесили и двух генералов, которым ныне предлагают поставить памятник.
Один депутат Государственной думы внес законопроект о сооружении памятника казачьему генералу Петру Николаевичу Краснову. А устроить мемориал генералу Андрею Андреевичу Власову как герою борьбы за демократическую Россию считает необходимым уважаемый ученый и политик Гавриил Харитонович Попов, автор полемической книги «Вызываю дух генерала Власова».
Есть исторический спор, который не только не кончается, но и разгорается с новой силой. Это спор вокруг таких фигур, как генерал Власов и казачий атаман Краснов. Во время Второй мировой войны они перешли на сторону немцев. И есть люди, которые сейчас — больше чем прежде — уверены: они поступили правильно, потому что это был единственный способ бороться за освобождение России от советской системы, от коммунизма, от сталинщины.
Генерала Власова превозносят весьма уважаемые люди. А что касается атамана Краснова, то, когда я был в столице донских казаков, в Новочеркасске, услышал восхищенные речи об атамане. Может быть, для этого есть основания, а мы просто во власти стереотипов?
Архиерейский синод Русской зарубежной церкви призвал всех считать генерала Андрея Андреевича Власова не предателем, а патриотом. Синод откликнулся на книгу клирика Санкт-Петербургской епархии Русской православной церкви протоиерея Георгия Митрофанова под названием «Трагедия России. «Запретные» темы истории XX века».
Клирик Митрофанов предложил реабилитировать: главнокомандующего входившей в состав вермахта Русской освободительной армией генерала Андрея Власова, начальника главного управления казачьих войск при нацистском министерстве по делам восточных оккупированных территорий атамана Петра Краснова и командующего резервом казачьих войск при штабе СС генерала Андрея Шкуро.
Всех троих после войны судили в Москве и приговорили к смертной казни.
Синод Русской зарубежной церкви отправил Митрофанову письмо с благодарностью:
«Имя православного христианина Андрея Власова вызывает ненависть при неведении исторической реальности в силу тоталитарно-богоборческой пропаганды… Генерал Власов был и остается своего рода символом сопротивления безбожному большевизму во имя возрождения России… И на вопрос: «Были ли генерал Власов и его сподвижники предателями России?» — мы отвечаем — нет, нимало. Все, что было ими предпринято, делалось именно для Отечества, в надежде на то, что поражение большевизма приведет к воссозданию мощной России».
Заявление синода не должно удивлять тех, кто знает историю. Во время Великой Отечественной войны митрополит Анастасий, тогдашний председатель Архиерейского синода Русской православной церкви за рубежом, направил приветственный адрес Адольфу Гитлеру, чьи солдаты уже топтали русскую землю. Митрополит Анастасий называл Гитлера «Богом посланным… будущим спасителем от большевизма, за которого молится вся Россия…».
«Моления о Вас, — обещал фюреру Анастасий, — будут возноситься во всех православных церквах. Ибо не один только германский народ поминает Вас горячей любовью и преданностью перед Престолом Всевышнего: лучшие люди всех народов, желающие мира и справедливости, видят в Вас вождя в мировой борьбе за мир и правду».
Кажется непостижимым, что столько наших соотечественников в силу разных причин оказались на стороне Гитлера. Одни носили нацистскую форму и стреляли в русских же людей, другие служили в оккупационной администрации. И что же, сегодня они больше не предатели и пособники нацистов, а герои, сражавшиеся за свободную Россию?
Торжественную встречу немецких войск радостно снимали немецкие кинодокументалисты. Как правило, кадры постановочные. Но страха перед немцами поначалу у многих не было. Люди старшего поколения помнили, что в Первую мировую кайзеровская армия тоже заняла немалую территорию, но вела себя корректно. И были те, кто искренне приветствовал немцев. Были люди, ненавидевшие советскую систему, они рассчитывали, что их неприятности закончились, были обиженные советской властью, и они надеялись сделать карьеру, наверстать упущенное, а заодно и сквитаться с обидчиками. Так что желающие связать свою жизнь с оккупационной властью нашлись.
На той части советской земли, которая была оккупирована немцами, до войны жило около сорока процентов населения нашей страны. Сколько из них так или иначе связали себя с оккупационным режимом? Не знаю точных цифр. Жизнь на оккупированной территории была запретной темой в советские времена, поэтому она мало изучена. Но на всей территории существовала назначенная немцами местная администрация и вспомогательная полиция, которые служили оккупантам. А в составе вермахта действовали вспомогательные части — в основном из бывших военнопленных.
В плен попали миллионы советских солдат. Из них абсолютное большинство — в первые месяцы войны, летом и осенью сорок первого. Не все попавшие в окружение бойцы и командиры пытались прорваться к своим. Те, чьи родные места были уже оккупированы немцами, думали, что Красная армия разгромлена и война закончилась. Они пробирались к своим семьям, в родные места. Мобилизованные из республик Прибалтики, западных областей Украины и Белоруссии, недавно присоединенной части Молдавии не очень хотели служить в Красной армии и защищать советскую власть.
В конце июля сорок первого начальник политуправления Западного фронта дивизионный комиссар Дмитрий Александрович Лестев доложил:
«Среди красноармейцев — уроженцев западных областей Украины и Белоруссии — с первых дней боев вскрыты довольно распространенные пораженческие и антисоветские настроения… Все эти факты требуют, чтобы по отношению к этой неблагонадежной прослойке красноармейцев принимались организационные меры заранее, не выводя таких красноармейцев на фронт. Правильным решением будет: отправка их на службу в глубокий тыл, а по отношению к наиболее активной антисоветской части — решительные репрессивные меры».
То же самое в сентябре докладывали командующий 30-й армией генерал-майор Василий Афанасьевич Хоменко и член Военного совета бригадный комиссар Николай Васильевич Абрамов:
«Военный Совет армии, анализируя факты позорных для армии явлений — сдачи наших красноармейцев в плен к немцам, установил, что значительная часть сдавшихся в плен принадлежит к красноармейцам по национальности белорусам, семьи которых находятся в оккупированных немцами областях. Имеют место факты переходов к немцам из этой категории красноармейцев не только отдельных лиц, но за последнее время есть случаи, когда этот переход совершали организованно целые группы…»
В те же дни первый секретарь ЦК Белоруссии, член Военного совета Брянского фронта Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко писал Сталину о ситуации с пополнением, идущим на фронт:
«При первой бомбежке эшелоны разбегаются, многие потом не собираются и оседают в лесах, все леса прифронтовых областей полны такими беглецами. Многие, сбывая оружие, уходят домой… В Орловском округе из ста десяти тысяч человек призвано сорок пять тысяч, остальных не могут собрать…»
Официальные данные таковы: в Великую Отечественную органы госбезопасности задержали один миллион четыреста восемьдесят семь тысяч дезертиров. Иначе говоря, почти полтора миллиона человек бежали, чтобы не служить в Красной армии. Это потом, когда увидели, что творят немцы, уперлись и стали сражаться по-настоящему.
Попавших в немецкий плен красноармейцев ждала страшная судьба: они умирали от голода, ран и эпидемий. Немецкое командование относилось к пленным бесчеловечно. Данные о численности красноармейцев, расстрелянных в немецком плену или погибших от голода и эпидемий, сильно расходятся. В немецких работах приводится цифра два с половиной миллиона человек.
Советское правительство имело возможность немного облегчить участь пленных — с помощью Международного комитета Красного Креста. Эта общественная организация была создана в 1863 году в Женеве. Ее задача — защищать военных и гражданских лиц, ставших жертвами военного конфликта, помогать раненым, военнопленным, политическим заключенным и жителям оккупированных территорий.
Делегаты Международного комитета — единственные люди, которым позволено проникать за колючую проволоку, пересекать линию фронта и посещать оккупированные территории. Репутация комитета такова, что с ним сотрудничают практически все правительства. Даже Гитлер вынужден был считаться с Женевой.
23 июня 1941 года, на следующий день после нападения Германии на Советский Союз, глава Международного комитета Красного Креста Макс Хубер предложил Москве и Берлину свои посреднические услуги, для начала — помочь обменяться списками военнопленных.
27 июня нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов подписал ответную телеграмму:
«Советское правительство готово принять предложение Международного комитета Красного Креста относительно представления сведений о военнопленных, если такие же сведения будут представляться воюющими с советским государством странами».
Международный комитет рекомендовал Советскому Союзу ратифицировать Женевскую конвенцию 1929 года о защите военнопленных: это позволит воспользоваться услугами Красного Креста. Его представители смогут посещать в Германии лагеря советских военнопленных и требовать улучшения их положения. Разумеется, инспекции подвергнутся и советские лагеря для немецких военнопленных.
9 августа немцы разрешили представителям Красного Креста посетить один из лагерей для советских военнопленных. Но продолжения не последовало, потому что советское правительство отказалось пускать сотрудников Международного Красного Креста в свои лагеря.
6 сентября советский посол в Турции Сергей Александрович Виноградов, через которого шли переговоры, отправил в Москву недоуменную записку. Он не понимал, почему в Женеву не пересылают списки немецких военнопленных.
«Немцы уже дали первый список наших красноармейцев, захваченных ими в плен, — напоминал посол. — Дальнейшие списки будут даны лишь после того, как Красный Крест получит такие же данные от нас».
Первый список на двести девяносто семь пленных был получен в Москве. Но отправлять в Женеву список немецких пленных не захотели.
Международный Красный Крест предложил за счет Советского Союза закупить продовольствие и одежду для советских пленных и обещал проследить, чтобы посылки попали по назначению. Германия не возражала. В Москве интереса к этой идее не проявили. Когда в лагерях началась эпидемия сыпного тифа, представители Красного Креста вновь обратились в советское посольство в Турции. Предложили отправить военнопленным медикаменты, если Москва возместит расходы. Ответа не последовало.
В ноябре и декабре сорок первого Международный Красный Крест переправил в Москву фамилии нескольких тысяч красноармейцев, попавших в румынский плен. Свои списки передали итальянцы. Финны тоже были готовы обменяться списками. Но все требовали взаимности.
Москва не отвечала. Надо понимать, что судьба попавших в плен бойцов и командиров Красной армии Сталина уже не интересовала — что от них толку, воевать они не могут. Давать какие-то сведения о числе немецких пленных он категорически не хотел. И уж вовсе Сталин не представлял себе, как в лагерях НКВД появятся швейцарские медики и начнут задавать вопросы.
Редкое исключение было сделано для взятого в плен в Сталинграде командующего 6-й немецкой армией генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса.
С санкции комиссара госбезопасности 3-го ранга Амаяка Захаровича Кобулова, заместителя начальника управления по делам военнопленных и интернированных НКВД, на запрос Красного Креста 20 февраля 1943 года был дан телеграфный ответ: «Паулюс жив, здоров, чувствует себя прекрасно. Почтовый адрес лагеря — Союз Советских Социалистических Республик, лагерь военнопленных № 27».
Адольф Гитлер избегал встреч с родственниками, чтобы его не донимали просьбами и жалобами. Привечал только родную сестру Паулу, сводную сестру Ангелу и ее детей — Лео Раубаля и Гели Раубаль. Причем с племянницей Гели у него был настоящий роман, в результате которого она покончила с собой… Племянник фюрера, лейтенант Лео Раубаль, служил в вермахте и под Сталинградом попал в плен.
Принято считать, что Гитлер хотел выручить из плена Паулюса и был готов обменять его на сына Сталина — старшего лейтенанта Якова Джугашвили, который находился в немецком плену с июля 1941 года. Но советский вождь, переступив через отцовские чувства, ему отказал.
На самом деле фюрер Паулюса возненавидел. Капитуляция командующего 6-й армией привела Гитлера в бешенство:
— Какую легкую жизнь он себе устроил! Настоящий мужчина обязан застрелиться подобно тому, как раньше полководцы бросались на меч, если видели, что дело проиграно. Он мог войти в вечность, в бессмертие нации, а предпочел отправиться в Москву… Паулюс в ближайшее время выступит по русскому радио — вот увидите. Запрут в подвал с крысами, и тут же заговорит.
Обменяться Гитлер предложил родственниками: лейтенанта Раубаля на лейтенанта Джугашвили. Так что приписываемая Сталину фраза «я простого солдата на маршала не меняю» — миф.
Отказ Москвы от сотрудничества с Международным Красным Крестом был только на руку нацистам. Командование вермахта подготовило списки полумиллиона советских пленных, которые готово было передать швейцарцам. Когда выяснилось, что Советский Союз не намерен отвечать взаимностью, Гитлер распорядился прекратить составление списков и запретил пускать представителей Красного Креста в лагеря, где содержались красноармейцы. Фюрер знал, сколько советских пленных каждый день умирало в немецких лагерях, и не хотел, чтобы это стало достоянием гласности.
А швейцарцы многих бы спасли. Выполняя просьбы других воюющих государств, они следили за распределением посылок с продовольствием и лекарствами в лагерях военнопленных. Британские пленные получали в месяц три посылки — как минимум от голода и истощения они не умирали. Кроме того, появление представителей Красного Креста в лагерях заставляло надзирателей сдерживаться.
Никто не находился в таком бедственном положении, как советские пленные. В этой ситуации между жизнью и смертью пленные часто соглашались перейти на сторону врага, лишь бы спастись. Согласие служить оккупационным властям давало шанс выжить.
Трудно обвинять в чем-либо военнопленных, которые, умирая от голода в немецких лагерях, выбирали жизнь и говорили немецким вербовщикам «да». Уже в 1941 году несколько сот тысяч русских людей служили вермахту.
Они именовались «хи-ви» — это сокращение от Hilfswillige (добровольные помощники). Носили немецкую форму без знаков различия. Использовались в роли шоферов, ездовых и механиков. Примерно десять процентов численности немецкой пехотной дивизии составлял русский подсобный персонал.
По разным причинам люди оказались в плену. Как правило, по вине плохо воевавших командиров… И вели себя по-разному. Кто ничем себя не опорочил и не запятнал, ничего кроме сочувствия не вызывает. Другое дело те, кто перешел на сторону врага, взял оружие и сражался на стороне немцев против своих же боевых товарищей, против своего народа и своей страны. Вот из них оккупационные власти формировали охранные части, полицейские батальоны. Они помогали вермахту и полиции безопасности.
В 1942 году в вермахте создали штаб восточных добровольческих войск, занимавшийся формированием и пополнением частей, набранных в основном из военнопленных. К середине 1943 года, утверждают немецкие историки, в вермахте насчитывалось девяносто русских батальонов, сто сорок боевых единиц, равных по численности полку, и множество мелких подразделений. Они использовались для охраны тыла действующих частей вермахта. На борьбу с партизанами немцы бросили украинские батальоны, казачьи части и полицейские карательные отряды. Все свои…
Немцы делили советских пленных на несколько категорий. В привилегированное положение попадали представители среднеазиатских народов, жители Кавказа и казаки, которых сразу предполагалось привлечь на свою сторону. Когда русские пленные просто умирали от голода, казаков принимали в ряды вермахта как «полноправных солдат», и для них устанавливались немецкие нормы питания.
Оккупационная администрация рассматривала казаков как антирусскую, антимосковскую силу; их брали не только в армейские части, но и в добровольческие войска СС. В октябре сорок первого — с разрешения Генштаба сухопутных войск немецкой армии — для борьбы с советскими партизанами начали формировать первые казачьи сотни из военнопленных и местного населения.
Казачьи формирования приносили присягу:
— Клянусь всемогущим Богом, перед Святым Евангелием в том, что буду верно служить вождю новой Европы и германского народа Адольфу Гитлеру и буду бороться с большевизмом, не щадя своей жизни, до последней капли крови…
Услуги казаков нацистской Германии предложил бывший донской атаман Петр Николаевич Краснов, который еще после революции хотел отделить Дон от России и заключил тогда союз с кайзером Вильгельмом II.
В мае 1918 года кайзеровская армия вошла в Таганрог и Ростов-на-Дону. 3 мая в Новочеркасске собрался «Круг спасения Дона», в котором участвовали казаки восставших против советской власти станиц. Они провозгласили создание Всевеликого войска Донского, войсковым атаманом избрали генерал-лейтенанта Петра Краснова.
Краснов пытался отделить Дон от России. Говорил: «Дон должен стать самостоятельным государством». Он советовал казакам «не вмешиваться в дела русского государства и предоставить ему самому устроить свой образ правления, как ему будет угодно, а самим зажить вольной жизнью. Казаки должны отстаивать свои казачьи права от русских… Пусть свободно и вольно живут на Дону гостями, но хозяева только мы, только мы одни — казаки! Руки прочь от нашего казачьего дела. Дон для донцов…»
Краснов ориентировался на немцев, что казалось немыслимым русским офицерам. После стольких лет мировой войны для них Германия оставалась врагом. А Краснов написал кайзеру Вильгельму письмо с просьбой поддержать идею создания Донской и Кавказской федерации, в которую хотел включить Царицын и Воронеж.
Генерал писал, что «тесный договор сулит взаимные выгоды, и дружба, спаянная кровью, пролитой на общих полях сражений воинственными народами германцев и казаков, станет могучей силой для борьбы со всеми нашими врагами».
Германия признала Донскую республику. Краснов получал от немцев боеприпасы из русских же военных складов на Украине, захваченных германской армией, а в обмен снабжал оккупационные войска хлебом, шерстью и мясом.
Когда немецкие войска ушли, Краснов попросил генерала Антона Ивановича Деникина о помощи и признал его главнокомандующим Вооруженными силами Юга России. Но большинство русских офицеров по-прежнему считали Германию своим врагом, поэтому среди белых Краснову места не нашлось. Бывший атаман Краснов уехал в Германию, где двадцать лет спустя предложил свои услуги Адольфу Гитлеру.
Краснов был просто счастлив, когда нацистская Германия напала на Советский Союз.
23 июня 1941 года, на второй день войны, он писал атаману Общеказачьего объединения в Германской империи генерал-лейтенанту Евгению Ивановичу Балабину: «Итак, совершилось. Начинается новая эра жизни России… Быть может, мы накануне вековой дружбы двух великих народов».
Генерал Краснов мечтал о создании на русской территории — с помощью немцев — самостоятельной Казакии. Требовал от казаков помогать вермахту:
«Выйдут оставшиеся в живых казаки с хоругвями и крестами навстречу германским войскам — будут и казаки в Новой России. Не выйдут, будут кончать самоубийством, как Смоленск, Ленинград и другие города советские…»
«В Новой Европе, — мечтал атаман Краснов, — Европе национал-социалистической, казаки займут почетное место, как наиболее культурная и способная часть народа Русского».
Казаки-эмигранты отправляли германскому правительству приветственные телеграммы, клялись в «верности и преданности» и предоставляли себя в распоряжение фюрера для совместной борьбы против Советского Союза.
28 июня атаман войска Донского в эмиграции Михаил Граббе подписал приказ:
«Вождь Великогерманского Рейха Адольф Гитлер объявил войну Союзу Советских Социалистических Республик. От Ледовитого океана до Черного моря грозною стеною надвинулась и перешла красные границы мощная германская армия, поражая полки Коминтерна. Великая началась борьба. Донское казачество! Эта борьба — наша борьба».
Идеологи казаков рассчитывали на создание независимого казачьего государства, в которое собирались включить Северный Кавказ и немалую часть Украины. Сторонники казачьей самостоятельности говорили, что главный враг — не только коммунисты, но и вообще весь русский народ.
29 июня 1941 года в Берлине прошло собрание представителей казачества, которые приняли решение присоединиться к германской армии в борьбе за освобождение «Казачьей Родины». 9 августа они собрались в оккупированной немцами Праге в зале, украшенном портретами Гитлера:
— Мы, казаки, не можем и не должны связывать свое будущее с русским прошлым! Мы, казаки, приветствуем каждую бомбу и каждую гранату, которые летят на головы московских тиранов! Слава богу, Москва горит! Хайль Гитлер! Слава казачеству!
Поскольку союзнические отношения со славянами с точки зрения нацистской идеологии были невозможны, в Берлине придумали теорию, будто казаки — потомки восточных готов и сохранили «кровные связи со своей германской прародиной». Казаки получали германские удостоверения личности.
Согласившись служить немецким оккупантам, русские эмигранты оказались соучастниками военных преступлений гитлеровского режима против русского народа. Оккупационный режим нуждался в подручных для грязной работы. Объявили набор во вспомогательную полицию. Атаман Краснов пояснил, чем предстоит заниматься:
«Борьба с бандитами и партизанами, скрывающимися в лесах, производство расправ с лицами, стрелявшими по немцам из-за угла… Содержание платят очень хорошее».
Уже в октябре 1941 года для борьбы с партизанами начали формировать первые казачьи сотни. Весной 1943 года в Берлине вышел первый номер журнала «На казачьем посту», со страниц которого Петр Краснов обратился к казакам:
«Идите в германские войска, идите с ними и помните, что в Новой Европе Адольфа Гитлера будет место только тем, кто в грозный и решительный час последней битвы нелицемерно был с ним и германским народом».
При имперском министерстве по делам оккупированных восточных территорий 31 марта 1944 года появилось Главное управление казачьих войск. Во главе управления поставили атамана Петра Краснова. Начальником штаба сделали его племянника полковника Семена Николаевича Краснова.
В сентябре 1944 года, когда нацисты ставили под ружье всех, кого удавалось мобилизовать, при штабе СС создали Резерв казачьих войск, который возглавил генерал-лейтенант Андрей Григорьевич Шкуро. В Гражданскую войну в войсках Деникина он командовал 3-м Кубанским конным корпусом. В 1920 году новый командующий белой армией барон Врангель выставил Шкуро из армии за грабежи.
Атаман Краснов до последнего верил в гений фюрера. 20 июля 1944 года, после неудачного покушения на Гитлера, Краснов отправил ему телеграмму:
«Казачьи войска, перешедшие на сторону Германии, с глубоким негодованием и возмущением узнали о гнусном и подлом покушении на Вашу жизнь. В чудесном спасении Вашем они видят великую милость всемогущего Бога к Германии и казакам, Вам присягнувшим, и залог полной победы Вашей над злобным, жестоким и не стесняющимся в средствах борьбы врагом. Живите многие годы, наш Вождь Адольф Гитлер».
Когда Третий рейх рушился, служившие Гитлеру казачьи части отступили на территорию Австрии. Здесь они сдались англичанам.
11 февраля 1945 года в Ялте президент Соединенных Штатов Франклин Делано Рузвельт и премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль подписали соглашение о выдаче Москве всех попавших в англо-американскую зону советских граждан, особенно взятых в плен в немецкой военной форме.
Генерала Краснова весной 1945 года британские власти выдали советской армии в австрийском городе Лиенце. Англичанам это ныне ставят в вину: зачем они передали Сталину русских эмигрантов, которые не были гражданами Советского Союза?
В сорок пятом союзники решали судьбу людей не по паспорту, а по форме. Надел нацистскую военную форму — преступник. В сорок пятом американцы и англичане не собирались помогать тем, кто сражался под гитлеровскими знаменами.
Почти два года шло следствие. Дело Краснова и других казачьих генералов рассматривала Военная коллегия Верховного суда 15–16 января 1947 года в закрытом заседании без прокурора и адвоката. Всех приговорили к смертной казни. 17 января центральные газеты сообщили о приведении приговора в исполнение.
И через много лет после казни казачьего атамана пришлось вновь вспомнить о Краснове. Его фамилия вновь замелькала на первых полосах газет — причем речь шла о событиях в далекой от нас Чили. В мае 2004 года в Сантьяго был вынесен приговор по делу об убийстве журналистки Дианы Аарон, которая в пиночетовские времена писала статьи о происходящем в Чили. В ноябре 1974 года ее арестовали, и она исчезла. Потом стало известно, что ее отправили в лагерь, где она была убита сотрудниками тайной полиции. Спустя тридцать лет правосудие восторжествовало. Нашли того, кто организовал похищение и убийство журналистки. Это был начальник одного из управлений тайной полиции бригадный генерал Мигель Краснофф. Его приговорили к десяти годам заключения. Настоящее имя убийцы — Михаил Семенович Краснов, он внучатый племянник повешенного в Москве в 1947 году генерала Петра Николаевича Краснова…
Андрея Андреевича Власова повесили годом раньше Краснова.
Когда нацистский режим рухнул, Власов пытался уйти к американцам. 12 мая 1945 года советские офицеры перехватили генерала и доставили в Москву. 15 мая бывшего генерала привели к начальнику управления военной контрразведки Смерш генерал-полковнику Виктору Семеновичу Абакумову. Он распорядился держать Власова в одиночке и предоставить ему дополнительное питание.
Возможно, первоначально готовили открытый процесс и хотели, чтобы генерал хорошо выглядел.
Но через год, 23 июля 1946 года, политбюро приняло решение:
«Дело власовцев заслушать в закрытом судебном заседании под председательством генерал-полковника юстиции Ульриха, без участия сторон (прокурора и адвоката).
Всех обвиняемых в соответствии с пунктом 1-м Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и их пособников» осудить к смертной казни через повешение и приговор привести в исполнение в условиях тюрьмы.
Ход судебного разбирательства в печати не освещать».
В Кремле испугались открытого процесса, говорят некоторые историки, боялись, что Власов скажет всю правду. Наивное предположение. Предвоенные московские процессы потрясли мир тем, что подсудимые старательно оговаривали себя и даже не пытались защититься или оправдаться. Техника проведения таких процессов была отработана на Лубянке. Дело в том, что Сталин утратил интерес к таким представлениям.
Суд над Власовым и его подельниками продолжался два дня. В ночь на 1 августа подсудимым был объявлен заранее вынесенный приговор: лишить воинских званий, подвергнуть смертной казни через повешение, конфисковать лично им принадлежащее имущество. В ту же ночь их повесили.
Сталинское правосудие было совершенно беззаконным. Приговор генералу был вынесен еще до суда на заседании политбюро. Да и вообще, раз он был сознательным врагом сталинского режима, как же не считать его жертвой политических репрессий? Но была ли позорная казнь на виселице расправой, сталинской местью или все-таки справедливым наказанием предателей?
Переход командующего 2-й ударной армией генерал-лейтенанта Власова на сторону немцев летом сорок второго года кажется настолько удивительным, что многие историки уверены — это был осознанный выбор, сделанный задолго до того, как генерал оказался в руках немцев. Только раньше историки осуждали Власова за это, подозревали, что он был завербован немецкой разведкой, а теперь считают, что он всегда осуждал преступления советской системы и только ждал удобного повода выступить в защиту русского народа.
Мне кажется, что судьба генерала Власова решилась в деревне Туховежи, где он оказался после гибели 2-й ударной армии. Он еще оставался командующим армией, хотя его армия перестала существовать. Рассчитывал, что его найдут свои и спасут.
Если бы он хотел перейти на сторону немцев — по той или иной причине — как немецкий шпион или как непримиримый враг социалистической системы, он мог сделать это сразу, а не скитаться три недели по болотам. Да он еще летом сорок первого вполне мог остаться у немцев!
Военной карьерой Власов был обязан маршалу Семену Константиновичу Тимошенко, которого 7 мая 1940 года Сталин сделал наркомом обороны.
Назначение многих удивило: Тимошенко — строевой командир, поклонник кавалерии, в прошлом отчаянный рубака, — не сознавал, что начавшаяся мировая война демонстрирует революционные перемены в военном деле.
Полтора месяца Тимошенко ездил по округам и занимался разбором учений. Внушал, что важнее всего — подготовка отдельных подразделений. С 25 по 27 сентября 1940 года нарком наблюдал за учениями в 99-й дивизии, которая дислоцировалась северо-восточнее Перемышля. Дивизией командовал Андрей Андреевич Власов. Учения проходили с боевой стрельбой, пехота уверенно шла вслед за огневым валом.
Дивизия Власова произвела на Тимошенко самое благоприятное впечатление. 27 сентября нарком удовлетворенно говорил:
— Я убеждаюсь, что люди уже не на словах, а по-настоящему на деле поняли, как нужно выполнять мой приказ. То, что было объявлено в печати, вами своевременно воспринято и показано на практической работе, которую мы наблюдали в течение этих последних трех дней.
В тот же день появился приказ наркома: «За успехи в боевой подготовке и образцовые действия на смотровом тактическом учении награждаю 99-ю стрелковую дивизию Переходящим Красным знаменем Красной армии».
Перед красноармейцами и младшими командирами 99-й дивизии, выступал и командующий войсками Киевского особого военного округа генерал армии Георгий Константинович Жуков. Он постоянно подчеркивал заслуги нового наркома обороны:
— Проведенное учение отличается тем, что каждому из вас приходилось всем своим существом чувствовать полную реальность современного боя, всю сложность и трудность его проведения. Вам также показано всесокрушающее могущество нашей Красной армии, ее сила в наступательном бою и особая сопротивляемость в оборонительном бою. В чем секрет ваших успехов?.. Успех в том, что вы быстрее других перестроили занятия так, как этому учит народный комиссар, энергично ликвидировали недостатки и много потрудились над тем, чтобы не на словах, а на деле, со всей большевистской настойчивостью полностью выполнить указания наркома.
Об отличившемся комдиве Власове писала главная военная газета — «Красная звезда»:
«За двадцать один год службы в Красной армии он приобрел ценнейшее для военачальника качество — понимание людей, которых он призван воспитывать, учить, готовить к бою. «Я люблю службу», — часто говорит генерал. И он умеет раскрывать и поощрять в людях рвение к службе. Он ищет в человеке и развивает в нем военные способности, закаляя их в постоянных упражнениях, испытаниях полевой жизни. Человек бывалый, неприхотливый, приученный к суровой боевой жизни, которая и является для него родной стихией, он всей душой приветствовал новое направление в боевой подготовке войск. Военный профессионал, он давно убедился на практике в могучей силе требовательности. Генерал вывел дивизию в болота и леса под открытое небо. Учил для боя, для войны».
26 ноября 1940 года командующий округом Жуков и член Военного совета корпусной комиссар Николай Николаевич Вашугин поставили свои подписи под весьма лестной характеристикой Власова:
«Предан партии Ленина — Сталина и социалистической Родине.
Прекрасно всесторонне развит, военное дело любит, много работает над собой, изучает и хорошо знает военную историю, хороший руководитель и методист, обладает высокой оперативно-тактической подготовкой. В генерале Власове удачно сочетается высокая теоретическая подготовка с практическим опытом. Высокая требовательность к себе и подчиненным — с постоянной заботой о подчиненных. Он энергичен, смел в решениях, инициативен. Физически здоров и к походной жизни вполне годен.
В военное время вполне может быть использован в должности командира корпуса».
Рекомендация Жукова исполнилась еще до начала Великой Отечественной. Генерал-майор Андрей Андреевич Власов, один из самых заметных в Красной армии командиров, обласканный начальством и награжденный орденом Ленина, получил под командование 4-й механизированный корпус.
В первые месяцы войны он приобрел славу хорошего генерала, умеющего и строить оборону, и наносить удары по противнику. Его уверенные действия были очень заметны, потому что в штабе Юго-Западного фронта, образованного на базе Киевского округа, болезненно воспринимали сообщения о поражениях. 30 июня, после доклада об очередной неудаче, корпусной комиссар Николай Вашугин, высоко оценивший генерала Власова, побледнел, ушел в свой кабинет и застрелился. Вашугин оказался впечатлительным и легкоранимым человеком.
В середине июля 4-й корпус отвели к Киеву. На Никиту Сергеевича Хрущева, который был членом Военного совета Юго-Западного фронта, генерал Власов произвел впечатление своим спокойствием, бесстрашием и знанием обстановки.
— Когда немцы подошли к Киеву, — рассказывал Хрущев, — и у нас буквально нечем было заткнуть дыру, мы назначили Власова командующим 37-й армией, и нужно сказать, что войска под его командованием дрались прекрасно.
В служебной характеристике генерала Хрущев мог прочитать одни комплименты:
«В 1928–1929 гг. окончил тактическо-стрелковые курсы усовершенствования комсостава РККА («Выстрел») в гор. Москве. В 1934–1935 гг. окончил 1-й курс Военно-вечерней академии РККА на ленинградском отделении.
Награжден медалью «XX лет РККА» и различными именными подарками. В старой царской и белой армиях не служил. В плену и на территории, занятой белыми, не находился. В ВКП(б) вступил в 1930 году. Неоднократно избирался членом партийного бюро. В общественной работе всегда принимал активное участие. Был избран членом военного трибунала, членом президиума районных организаций Осоавиахима и др.
Партийных взысканий не имел. В других партиях и оппозициях никогда не состоял и никакого участия не принимал. Никаких колебаний не имел. Всегда стоял твердо на генеральной линии партии и за нее всегда боролся».
В наскоро сформированную 8 августа 37-ю армию включили части Киевского укрепрайона, потом переподчинили Власову две стрелковые дивизии и две воздушно-десантные бригады. Армия упорно обороняла Киев, но Юго-Западный фронт был разгромлен. Разрешение отвести войска Сталин дал слишком поздно, и огромная группировка, которая при более профессиональном и умелом командовании могла бы сражаться и дальше, по существу погибла. Сотни тысяч красноармейцев попали в плен.
Когда 37-я армия получила приказ оставить Киев, саперы Власова взорвали мосты через Днепр, что так волновало Ставку. Но командарм выбрал неправильный маршрут отступления, части армии были рассечены и окружены.
Начальник Генштаба маршал Борис Михайлович Шапошников бодро советовал: «Больше решительности и спокойствия — и успех за вами. Не давайте сжимать кольцо вокруг вас. На пунктах прорыва массируйте артиллерию. Доносите чаще о вашем нахождении».
Но эти советы ничего не стоили. Вырваться удалось немногим. В двадцатых числах сентября штаб 37-й армии попал в окружение. Машины вывели из строя, пошли пешком. Потом решили, что безопаснее пробиваться поодиночке, и бросили своего командира. Через несколько дней с Власовым остались всего двое — старший политрук Евгений Свердличенко и военврач штабного медпункта Агнесса Павловна Подмазенко.
В 1926 году молодой командир Красной армии Власов женился на односельчанке Анне Михайловне Ворониной.
Перед войной у него был серьезный роман в Ленинграде, родился ребенок. Жена Власова об этом знала, но брак сохранился. С началом войны она уехала в Горьковскую область, к родителям.
Власов обратил внимание на молодую женщину-врача, присланную в его армию после окончания военного факультета 1-го Харьковского медицинского института. Генерал скрыл от Агнессы Подмазенко, что женат. В штабе армии Агнессе выдавали документы и справки как жене командарма. И сама она считала себя женой генерала, указывала его фамилию в анкетах и заявлениях, что впоследствии ее и погубило. Когда Власов перешел на сторону немцев, его жену приговорили к восьми годам лагерей, любовницу — к пяти годам.
Власову и Агнессе невероятно везло, они шли через деревни, ночевали, если их пускали в дом, и ни разу не напоролись на немецкие войска. Власов расстался с оружием и документами, но оставил удостоверение и партийный билет. В двадцатых числах октября они встретились с партизанами, они и объяснили, что Курск рядом, но следует поторопиться, потому что части Красной армии вот-вот оставят город. На их счастье, сплошной линии фронта еще не было, и 1 ноября 1941 года они наконец добрались до своих.
Сталин доверил вышедшему из окружения Власову 20-ю армию, которая входила в состав Западного фронта и обороняла столицу. Андрей Андреевич поведал любовнице о посещении Кремля (цитирую Власова с сохранением грамматики и орфографии оригинала):
«Меня вызывал к себе самый большой и главный хозяин. Представь себе он беседовал со мной целых полтора часа. Сама представляеш какое мне выпало счастье. Ты не повериш такой большой человек и интересуется нашими маленькими семейными делами. Спросил меня: где моя жена и вообще о здоровьи. Это только может сделать ОН, который ведет нас всех от победы к победе. С ним мы разоб'ем фашистскую гадину».
В декабре сорок первого 20-я армия участвовала в контрударе, отбросившем немцев от Москвы. Войска Власова наступали из района Красной Поляны и, преодолевая упорное сопротивление противника, выбили немцев из Солнечногорска и Волоколамска. Власов получил второй орден Красного Знамени, 24 января 1942 года был произведен в генерал-лейтенанты. Это был пик его военной карьеры.
В характеристике, составленной управлением кадров ЦК 24 февраля, говорилось:
«По работе в должности командира полка с 1937 г. по 1938 г. и по работе в должности командира стрелковой дивизии с 1939 г. по 1941 г. т. Власов аттестуется всесторонне развитым, хорошо подготовленным в оперативнотактическом отношении командиром».
За оборону Москвы Сталин приказал отметить четырех генералов: их портреты напечатали все газеты. Это командующий фронтом Жуков и командующие армиями — Леонид Александрович Говоров, Константин Константинович Рокоссовский и Андрей Андреевич Власов. Первые трое стали маршалами. Четвертый тоже стал бы маршалом, если бы не попал в плен.
8 марта 1942 года вождь назначил Власова заместителем командующего войсками Волховского фронта. Андрей Андреевич писал своей любовнице:
«Прежде всего разреши сообщить тебе, что я получил новое назначение. Меня назначили заместителем старшего надо мной хозяина, но только не моего, а намного севернее… Дорогой и милый Алик! Ты все-же не повериш какое большое у меня счастье. Меня еще раз принимал самый большой человек в мире. Беседа велась в присутствии его ближайших учеников. Поверь, что большой человек хвалил меня при всех. И теперь я не знаю как только можно оправдать то доверие, которое мне оказывает ОН…»
Волховский фронт образовали в декабре 1941 года с задачей сорвать наступление немцев на Ленинград, а затем совместно с Ленинградским фронтом освободить город от блокады. Командовал фронтом генерал армии Кирилл Афанасьевич Мерецков. Перед войной он был начальником Генштаба. На третий день войны, 24 июня 1941 года, его арестовали по стандартному тогда обвинению в участии в военном заговоре. Его сильно били. Но ему повезло: ситуация на фронте была настолько тяжелая, что Сталин передумал и вернул Кирилла Афанасьевича из тюрьмы прямо на фронт.
Спешно сформированные войска Волховского фронта были плохо обучены, не имели необходимого вооружения, танков, авиации, средств связи. Ставка (то есть Сталин) считала, что в лесах и болотах тяжелая техника не нужна. Войска бросили в наступление раньше, чем они были готовы. Побывавший за решеткой Мерецков, которого чекисты избивали и унижали, не нашел в себе силы возражать.
Наступление началось 7 января 1942 года и сразу же захлебнулось. 25 января армия все же прорвала немецкий фронт в районе деревни Мясной Бор и за пять дней рванула вперед на сорок километров. Ставка требовала взять город Любань и соединиться с 54-й армией Ленинградского фронта. Это означало бы прорыв блокады Ленинграда.
Но сил 2-й армии было недостаточно для нового удара. Она практически целиком втянулась в прорыв и, измотанная, остановилась. Ее конфигурация была крайне неудачной: коммуникации растянулись, а горловина прорыва была очень узкой. Сразу возникли трудности со снабжением. Морозы той зимой были небывало сильные, температура падала до сорока градусов. Бойцы замерзали.
Стало ясно, что немцы попытаются фланговыми ударами рассечь этот узкий коридор, тогда армия окажется в окружении.
Не обращая внимания на эту опасность, Ставка требовала от командующего 2-й ударной армией наступать. Выполнить приказ он не смог. Командующего сменили. И вот тогда армию принял Власов. Отрезанная от источников снабжения, обессилевшая армия уже и обороняться не могла. Самое страшное началось весной, когда растаял снег.
«Траншеи заливало водой, — вспоминали ветераны, — кругом плавали трупы. Бойцы и командиры голодали, не было ни соли, ни хлеба. Отмечались случаи людоедства. Не осталось ни хлорки для обеззараживания воды, ни медикаментов».
8 июня командующего фронтом генерала Мерецкова срочно вызвали в Москву. В полевой форме, в грязных сапогах он попал прямо на заседание политбюро.
— Мы допустили большую ошибку, — признался Сталин. — Немцам удалось перерезать коммуникации армии и окружить ее. Мы поручаем вам вместе с товарищем Василевским выехать туда и во что бы то ни стало вызволить 2-ю ударную армию.
Но это было не под силу даже такому сильному военачальнику, как начальник Генерального штаба Александр Михайлович Василевский. 21 июня 1942 года все же удалось пробить узкий коридор, через него хлынули окруженцы. Но немцы вновь его перерезали.
23 июня Власов предпринял последнюю попытку вырваться с боями. Бросив в бой всех, включая охрану штаба, командарм сам возглавил атаку. Но немецкая артиллерия разметала бойцов 2-й ударной, уничтожила армейский узел связи. Управление остатками войск было потеряно. По плану штаб армии должен был выходить последним, поэтому Власов и не успел вырваться.
В общей сложности за все время операции там погибло сто пятьдесят тысяч человек — это население большого города. Всю вину за гибель армии возложили на генерала Власова. Но его прислали командовать уже фактически окруженными войсками, и он сражался до последнего. Кто виноват в гибели 2-й ударной армии? Командование фронта, руководство Генерального штаба и сам Сталин, который, пока еще можно было, не разрешал армии отойти и обрек ее на уничтожение.
Андрей Андреевич Власов уже во второй раз попал в окружение. Потом писали, что он и не старался выйти к своим. Но все было иначе.
Почти три недели, с 24 июня по 12 июля, пытаясь выбраться из немецкого котла, генерал Власов бродил по болотам. Командующий армией — фигура. Наверное, надеялся, что его выручат, пришлют за ним самолет или что натолкнется на партизанский отряд.
Член политбюро и хозяин Ленинграда Андрей Александрович Жданов приказал найти и спасти командарма.
Сохранился черновик написанной Ждановым телеграммы:
«Первое. По поручению Ставки Верховного Главнокомандования немедля ответьте, видели ли вы Власова.
Второе. Передаю приказ СВГ: «СВГ приказала доставить Власова, Афанасьева, Виноградова самолетом, который будет подан по вашему требованию на подобранную вами площадку. Жду немедленного ответа. Жданов».
И еще одна телеграмма:
«По поручению СВГ установите и немедленно ответьте, что вам известно о Власове, жив ли он и видели ли вы его, и какие меры вы приняли к его розыску. Жду немедленного ответа. Жданов».
В сентябре 1941 года Власов уже попадал в такое же отчаянное положение, но вырвался… На сей раз ему не повезло. От штабной группы осталось всего четверо — Власов, его водитель, один солдат и шеф-повар столовой Военного совета 2-й ударной армии Мария Игнатьевна Воронова. В какой-то момент и они разделились, держаться вместе было опаснее. Власов отдал своему водителю генеральскую шинель и снял знаки различия.
11 июля 1942 года Власов и Воронова пытались укрыться в деревне Туховежи. Староста обещал помочь, но запер их в сарае без окон и сообщил немцам, что поймал партизан. На следующий день приехали немцы из разведотдела 39-го корпуса.
Я думаю, что вот в тот день, когда Власова взяли немцы, он отрезал от себя прошлое. Он знал, как Сталин относится к тем, кто попал в плен, и понял, что в Красной армии его карьера в любом случае закончилась.
Власова отправили в лагерь военнопленных в Виннице, где собрали старших офицеров Красной армии. В лагере содержалось около ста офицеров, генералам полагалась отдельная комната. К генералам лагерная администрация относилась с некоторым пиететом, но все равно это была скудная жизнь с неопределенной перспективой. Скорее всего, первоначальным импульсом к сотрудничеству с немцами было для Власова желание остаться в живых.
Надо иметь в виду и другое. У окруженца, пусть он даже генерал, возникает ощущение катастрофы, полного поражения. Власов попал в плен летом сорок второго, когда немцы наступали. В лагере, который постоянно пополнялся все новыми пленными, разгром Красной армии, должно быть, представлялся неминуемым. Возникало ощущение, что германская военная машина побеждает.
Наверное, Власов решил, что Красной армии конец, и предпочел начать новую жизнь, а не сидеть за колючей проволокой в лагере для старших офицеров и генералов.
Совершенно очевиден и другой мотив. Власов был крайне честолюбив. И он решил попытать счастья на политическом поприще.
Генерал армии Герой Советского Союза Александр Васильевич Горбатов вспоминал:
— Андрея я знал еще до войны. Мы с ним ровесники. От природы, несомненно, одаренный, он быстро рос по службе. Показалось мало, потянуло, как сейчас выражаются, во власть. Дальнейший ход событий показал, что он замахивался не только на командующего так называемой «русской освободительной армией», но и не прочь был заменить Сталина на его троне.
Через коменданта лагеря Власов предложил немецкому командованию использовать антисоветские настроения военнопленных и населения на оккупированных территориях и создать русскую армию, которая воевала бы вместе с вермахтом.
По подсчетам историков, в немецкий плен попали восемьдесят генералов и комбригов. Бежали из плена пятеро. Погибли у немцев двадцать три. Присоединились к немцам двенадцать. Генерал-лейтенанта Власова германское командование посчитало более солидной фигурой, чем все остальные русские, предложившие немцам свои услуги.
Власовым заинтересовался отдел пропаганды Генштаба сухопутных войск, от его имени готовили листовки, которые сбрасывали над расположением Красной армии.
Недоучившийся семинарист неплохо выступал, умело находил общий язык с солдатами, но писал с невероятными грамматическими ошибками, о чем свидетельствуют его письма. Кстати говоря, по лексике, по мыслям крайне примитивные.
Все документы, листовки, обращения, манифесты, обнародованные немцами от его имени, писались другими людьми. Так что исследователи совершают ошибку, сочтя искренним его обличительный пафос. Не было у него ни своей политической программы, ни даже набора идей. Все, что звучало в его речах относительно преступлений советской системы, было придумано не им. Это не он переживал за судьбу русского или украинского крестьянина. Все это и до Власова, с лета сорок первого, широко использовалось в немецкой пропаганде на русском языке, адресованной бойцам Красной армии и населению оккупированных территорий.
8 августа 1942 года Власова допросил бывший советник немецкого посольства в Москве Густав Хильгер, считавшийся в немецком дипломатическом корпусе лучшим знатоком России. Сын московского фабриканта, он прекрасно говорил по-русски.
Со слов Власова Густав Хильгер записал в отчете:
«Для Власова и для большинства других военнопленных советских офицеров победа Германии означает предпосылку их дальнейшего существования, поскольку от советского правительства они могут ожидать только смерти. Поэтому они ничего так сильно не желают, как свержения Советского правительства и победы германского оружия…»
Хильгер откровенно объяснил Власову, что «возрождение русской государственности противоречило бы германским интересам». Генерал, и это о многом говорит, согласился, что Германии не обязательно сохранять самостоятельное русское государство. Возможны различные решения — «например, доминион, протекторат или подзащитное государство с временной или постоянной немецкой военной оккупацией». Иначе говоря, Власову прямым текстом объяснили, что Российского государства больше не будет, что русская земля будет оккупирована. Тем не менее он согласился помогать немцам.
Готовность Власова и других служить Германии нанесла ущерб репутации российского офицерства. 6 октября 1943 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, назначенный еще и министром внутренних дел, выступал перед партийным активом страны в Познани:
— Я гарантирую вам — почти из каждого русского генерала мы сможем сделать Власова! Это будет стоить неслыханно дешево. А этот русский, которого мы взяли в плен, нам вообще ничего не стоит. На третий день мы сказали этому генералу примерно следующее: то, что назад вам пути нет, вам, верно, ясно. Но вы — человек значительный, и мы гарантируем вам, что, когда война закончится, вы получите пенсию генерал-лейтенанта, а на ближайшее время — вот вам шнапс, сигареты и бабы. Вот как дешево можно купить такого генерала! Очень дешево…
Выдать свои дивизии или план наступления Власов не мог. Его войска были окружены и уничтожены. Но отношение немцев к своим русским подручным характерно.
Те, кто в годы Второй мировой войны сотрудничал с Гитлером, утверждают, что главным злом для России были советские коммунисты и ради их сокрушения можно было пойти на временный союз с Гитлером. У них есть свои аргументы: в ГУЛАГе томилось больше людей, чем в фашистских лагерях. Сталин довел страну до нищеты…
Ненависть к Сталину, желание свергнуть большевистский режим в России понятны. Но почему в компании с нацистской Германией? Можно ли было во имя борьбы со Сталиным пойти вместе с Гитлером? Ради свержения коммунизма служить немецкому национальному социализму, служить оккупантам? Можно ли ради освобождения родины войти в союз даже с дьяволом? И закрыть глаза на все преступления гитлеровского режима в России?
В пражском (сорок четвертого года) манифесте Комитета освобождения народов России, созданного генералом Андреем Власовым, записали: «Помощь Германии является единственной реальной возможностью организовать вооруженную борьбу против сталинской клики».
Союз с немцами, утверждают поклонники генерала Власова, был вынужденным. Только с помощью Германии можно было свергнуть Сталина и избавить Россию от большевиков… Такое объяснение годится для тех, кто не понимал, что Россия как государство, по немецким планам, должна была исчезнуть с политической карты мира, а русские превращены в дешевую рабочую силу для немецких колонистов.
20 апреля 1941 года, в свой день рождения, Гитлер утвердил выходца из Прибалтики и главного идеолога нацистской партии Альфреда Розенберга уполномоченным по урегулированию вопросов восточноевропейского пространства. Через два месяца после назначения и за два дня до начала войны, 20 июня, Розенберг объяснил своим подчиненным политические цели Германии в войне с Советским Союзом:
— Сохранение единой и неделимой России исключено. Замена Сталина новым царем или выдвижение на этой территории какого-либо другого национального вождя только мобилизовало бы русских против нас. Надо выкроить из огромной территории Советского Союза отдельные государственные образования и настроить их против Москвы, обезопасив тем самым Германскую империю от угрозы с востока…
Альфред Розенберг еще мог как-то смириться с определенными национальными чувствами украинцев, прибалтов, некоторых других этнических групп, но только не русских. Под властью рейха самостоятельной России быть не могло.
С первых шагов в политике фюрер откровенно говорил о намерении уничтожить большевистскую Россию как источник мирового зла.
«О Советской России, — вспоминал министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, — фюрер всегда говорил с острейшей враждебностью. При таком внутреннем возбуждении глаза его темнели, лицо становилось жестким и неумолимым. Гитлер был преисполнен фанатической решимости ликвидировать коммунизм».
Гитлер утверждал, что он затеял войну против России во имя уничтожения мирового коммунизма. Но в реальности ему было все равно, кто управлял Россией. Россия была соперником Германии на Европейском континенте. Она подлежала уничтожению, а славянские земли — колонизации.
Гитлер с пренебрежением замечал, что русский народ, по-видимому, уже на семьдесят-восемьдесят процентов состоит из монголов. Поэтому предстоит уничтожить «биологическую субстанцию восточных народов», чтобы воспользоваться их жизненным пространством. Этот огромный пирог, говорил Гитлер, нужно умело разрезать.
Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в январе 1941 года, еще до начала войны, приказал своим подчиненным готовиться к массовому уничтожению русского населения. Массовая гибель советских военнопленных была частью общего плана «биологического ослабления русского народа».
Министр по делам оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг предполагал изгнать из европейской части России примерно тридцать миллионов русских. Если выселение из какого-то города затянется, посоветовал ему Гитлер, «сбросьте парочку бомб на город — и вопрос решен». Оставшиеся славяне будут рабами. Образование им не понадобится. Восточные земли заселят немецкие колонисты.
После войны уцелевшие власовцы пролили море чернил, сокрушаясь по поводу «политической близорукости» Гитлера и его окружения: немцы упустили шанс победить Сталина; они могли это сделать, если бы создали на своей стороне мощную русскую армию, если бы обращались с русскими как с равными и обещали русским независимое государство. Да если бы Гитлер мог обращаться с русским как с равными, он вообще бы не начал войну! Русские были для него низшей расой, которую надо было подчинить себе. Славяне не могли быть союзниками немцев, а только их рабами.
Бывшие власовцы после войны утверждали, что союз с Гитлером был уловкой. Главное было с его помощью уничтожить советский режим, а потом избавились бы и от немцев. Иначе говоря, сначала с Гитлером против Сталина, а затем с народом — против Гитлера… Звучит это довольно наивно. Если бы Гитлеру удалось сокрушить советскую армию, то какая же сила смогла бы с ним совладать?
Нацисты были не только антикоммунистами, но и русофобами. Насчет России у нацистов были совершенно ясные планы, которые не предусматривали никакой иной роли для русских националистов. Немцы принимали русских на службу в оккупационную администрацию, потому что не могли обойтись собственными силами, но не хотели, чтобы сохранялось русское государство.
Гитлер повторял вновь и вновь:
— Я не желаю иметь с русскими ничего общего… Мы заинтересованы в том, чтобы эти русские не слишком сильно размножались; ведь мы намерены добиться того, чтобы в один прекрасный день все эти считавшиеся ранее русскими земли были бы полностью заселены немцами.
Свои планы Гитлер никогда не скрывал. Он говорил об этом открыто и потому раздражался, когда слышал, что какие-то русские националисты претендуют на союз с ним. Он не нуждался в таких союзниках! Вот почему Гитлер не мог понять генерала Власова и других русских, которые желали ему служить и лезли с предложением своих услуг. Фюрер не верил, что русские, зная о планах нацистов в отношении России, могут искренне служить нацистской Германии. Он считал их слабоумными.
Вот еще один интересный вопрос: отчего немалое число русских эмигрантов, причем называвших себя националистами, оказались в годы Второй мировой войны на стороне Гитлера? В отличие от советских пленных перед эмигрантами не стоял этот жестокий выбор: смерть в лагере или служба рейху. Эмигранты, раскиданные по всей Европе, могли продолжать прежнюю жизнь, отказавшись служить и Гитлеру, и Сталину. Тем не менее многие молодые люди летом сорок первого двинулись в Россию в обозе вермахта.
Эмигранты устремились в Россию вслед за наступающими немецкими войсками не для того, чтобы «быть вместе с народом», а для того чтобы не дать другой силе заполнить вакуум власти, взять эту власть самим. Это одна причина. Была и другая.
Хорошо исследовано увлечение европейской молодежи в предвоенные годы марксизмом. Гораздо меньше известно о том, что в те же годы другая часть молодежи в неменьшей степени увлекалась и национальным социализмом. Слово «фашизм» для многих ушей звучало тогда сладкой музыкой.
Фашизм казался мощным средством восстановления чувства национальной гордости и успешного решения многих проблем европейских государств двадцатых годов. В фашизме нравилась ненависть к либеральной демократии и капитализму, нравилась идея авторитарного правления с помощью одной правящей партии…
В эмигрантской газете «За Родину» в большой статье «Фашизм и освобождение России» говорилось: «Слово «фашизм» пользуется у нас большой популярностью. Хотя фашизм в своей социальной и политической сущности еще не определился, но только определяется, многие возлагают на него надежды в деле спасения России. Сила идей несомненна. Они часто являются первопричиной действий. И многим фашистские идеи кажутся именно теми идеями, которым суждено уничтожить коммунизм».
Последний российский посол в США Борис Александрович Бахметьев писал послу во Франции Василию Алексеевичу Маклакову:
«Многие из наших соотечественников склонны рассматривать фашизм как новое Евангелие политического устроения, пришедшее на смену развалившейся и подгнившей демократической доктрине».
Приход Гитлера к власти породил большие ожидания у некоторых русских эмигрантов. Особенно среди бывших военных, которые говорили: вот человек, который нам поможет. Когда немецкие войска в сороковом году вошли в Париж, писатель Дмитрий Сергеевич Мережковский, выступая по радио, восторженно назвал Адольфа Гитлера «новой Жанной д’Арк».
Один из вождей эмиграции писал перед войной:
«Пока эмиграция продолжает застарелый спор — монархия или республика, жизнь и современность выдвинули новую форму политического бытия — диктатуру. К ней одинаково пришли и монархическая Италия и республиканская Германия. Для нас диктатура — не уклончивый ответ боящихся сделать решительный шаг. Диктатура для нас — сильная власть, единственный путь установить твердый порядок».
Твердый порядок, новый порядок… У многих эмигрантов мировоззренческих, идеологических противоречий с немецкими офицерами не было. Напротив, их объединяло некое душевное сродство, и это облегчило союз с Гитлером.
Пакт Сталина с Гитлером в 1939 году возмутил эту часть эмиграции. В редакционной статье газета «За Россию» писала: «Мы приветствовали образование социал-реформаторского лагеря в мире — фашизма. Но он скомпрометировал себя союзом с марксизмом, обнаружив при этом свою идейную незрелость».
22 июня 1941 года Гитлер преодолел свою незрелость, и поклонники фашизма поехали в Россию с командировочными удостоверениями оккупационной администрации. Кто-то из них, вероятно, искренне надеялся, что, разгромив Красную армию, немцы начнут искать национальные русские силы, способные переустроить Россию.
Но надежды не оправдались. Оккупационный режим нуждался только в подручных — кто знал немецкий, занимали места переводчиков. Другим доставались места во вспомогательной полиции. Разные люди оказались и в оккупационной администрации, и в рядах Русской освободительной армии генерала Власова. Кто-то, вероятно, верил, что трудится на благо России. Почему же им не приходило в голову, что тот, кто добровольно заключает союз с преступником, принимает его правила игры, действует с ним заодно, сам становится преступником? Говорят, что цель оправдывает средства. Оправдывает ли?
Власову, наверное, удалось облегчить участь миллионов полуголодных пленных и «восточных рабочих», которых привезли в Германию. «Смертность в лагерях резко понизилась, и начиная с 1943 года попавшие в плен имели шансы остаться в живых», — пишет один из соратников генерала. Но какой ценой? В обмен Власов согласился воевать против собственного народа.
Возможно, генерал Власов и в самом деле считал себя спасителем России, но он принимал идеологию и практику нацистского государства. Ему не претил фашизм, преступления нацистов. Он не возражал против массовых расстрелов, против ограбления России, против всего, что творилось на оккупированных территориях. Он разделял некоторые идеи национального социализма.
Вот что говорилось в смоленском обращении Русского комитета (декабрь 1942 года), подписанном Власовым и генерал-майором Василием Федоровичем Малышкиным (бывший начальник штаба попавшей в окружение 19-й армии):
«Германия ведет войну не против русского народа и его родины, а лишь против большевизма. Германия не посягает на жизненное пространство русского народа и его национально-политическую свободу. Национал-социалистическая Германия Адольфа Гитлера ставит своей задачей организацию Новой Европы без большевиков и капиталистов, в которой каждому народу будет обеспечено почетное место».
Когда оба генерала писали это, они уже прекрасно знали, как ведут себя немцы на оккупированных территориях.
Те же мотивы звучат в «Открытом письме генерал-лейтенанта Власова «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом», которое вермахт разбрасывал в виде листовок над расположением частей Красной армии:
«В борьбе за наше будущее я открыто и честно становлюсь на путь союза с Германией. Этот союз одинаково выгоден для обоих великих народов, приведет нас к победе над темными силами большевизма, избавит нас от кабалы англо-американского капитала».
Кто согласился служить немецким оккупантам — вне зависимости от мотивов, тот стал соучастником военных преступлений гитлеровского режима против русского народа. И это понимал бывший главнокомандующий белой армией генерал Антон Иванович Деникин, который жизнь посвятил борьбе против советской власти. Он считал союз с нацистской Германией немыслимым.
В декабре 1938 года Антон Иванович Деникин выступил во Франции с докладом:
— Мне хотелось бы сказать тем, которые в добросовестном заблуждении собираются в поход вместе с Гитлером. При этом для оправдания своей противонацио-нальной работы чаще всего выдвигается объяснение: это только для раскачки, а потом можно будет повернуть штыки… Простите меня, но это уже слишком наивно. Не повернете вы ваших штыков, ибо, использовав вас в качестве агитаторов, переводчиков, тюремщиков, быть может, даже в качестве боевой силы, — этот партнер в свое время обезвредит вас, обезоружит, если не сгноит в концентрационных лагерях. И прольете вы не «чекистскую», а просто русскую кровь — напрасно, не для освобождения России, а для вящего ее закабаления…
С удивительной точностью генерал Деникин предвидел, к чему приведет русских людей сотрудничество с Гитлером. Сам Антон Иванович наотрез отказался иметь дело с немцами, оккупировавшими Францию. Немцы, понимая его политический авторитет среди эмиграции, рассчитывали использовать генерала. Предложили Деникину перебраться в Германию, обещали ему приличные условия.
Он ответил «нет», хотя семья Деникиных жила очень скудно, а лет ему было много и заработать с каждым годом становилось все труднее. Презрительное отношение Деникина к советской власти никогда не менялось. Но во Второй мировой он был на стороне России и гордился тем, как русский солдат дрался с немцем.
Некоторые историки утверждают, что позиция вермахта в отношении будущего России отличалась отточки зрения партии и СС, что генералу Власову и его людям покровительствовали такие уважаемые фигуры, как полковник вермахта граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, который 20 июля 1944 года пытался убить Гитлера.
Соседство этих имен придает Власову некую респектабельность. Оба офицера восстали против тиранов. Но есть разница. Полковник Штауффенберг не служил другому тирану, не воевал против собственного народа. Он хотел избавить немцев от фюрера, видя, что он ведет Германию к катастрофе. И был готов пожертвовать своей жизнью. Если бы генерал Власов, так же как Штауффенберг, считал Сталина опасным для России, мог бы прийти в Кремль с оружием и застрелить тирана. Сталин дважды принимал Власова, оба раза генерал вышел из Кремля, гордый доверием вождя.
Есть разница между советскими генералами, которые согласились служить Гитлеру, и немцами, которые восстали против Гитлера. Антифашисты выступили против нацистского режима, потому что освобождение от фюрера было спасением Германии и немецкого народа.
Гитлер вел войну не против большевизма ради освобождения России. Победа вермахта над Красной армией вовсе не означала бы возрождения России. Совсем наоборот! Гитлер хотел: во-первых, разгромить Советский Союз как опасного геополитического соперника и убрать Россию с политической карты мира. Во-вторых, согнать русских с плодородных земель, которые вместе с нефтяными месторождениями и залежами полезных ископаемых предполагал включить в состав рейха. В-третьих, обречь русских и другие народы Советского Союза на прозябание, чтобы они никогда не представляли опасности для Германии.
Поэтому генерал Власов, генерал Краснов, их окружение, все, кто присоединился к вермахту, кто по собственной воле так или иначе служил немецким оккупационным властям, фактически сражались не против сталинского режима, не против советской власти, а против собственного народа и Российского государства. И понимали это.
Можно ли всерьез принимать красивые слова о борьбе Власова или Краснова против Сталина, большевизма, ГУЛАГа? Разве Гитлер пришел в Россию, чтобы установить демократию, вернуть советскому народу права человека, обеспечить процветание нашей страны? Это была не идеологическая война, не битва большевизма с нацизмом. В той войне народы нашей страны защищали свою землю, свои дома и свои семьи от немцев, которые пришли их уничтожить. И в этой войне генерал Власов и атаман Краснов стали врагами собственного народа.
Конечно, победа Красной армии впоследствии привела к тому, что еще больше укрепился сталинский деспотизм, распространившийся и на страны Восточной Европы. Но гитлеровская оккупация, гитлеровский режим не были альтернативой сталинизму. Ни для Советского Союза, ни для Европы…
Вот почему миллионы людей в Европе были в свое время благодарны Советскому Союзу, который отвлек на себя основные силы немецкой армии. Своей свободой европейцы в значительной степени обязаны советским людям, которые погибли в войне. Что происходило в Восточной Европе после войны — это совсем другая история.
Генерал Власов, атаман Краснов, все, кто сражался на стороне Гитлера, кто добровольно присоединился к вермахту, кто по собственной воле служил немецким оккупационным властям, были предателями и врагами российской государственности. И это был сознательный выбор: они отвергали демократию и либерализм и вполне принимали немецкий национал-социализм. Они хотели быть русскими национал-социалистами, да на их беду Гитлер не пожелал держать их в своем обозе.
Не жестокий и равнодушный мир оставил им столь скромный выбор, как они потом пытались объяснить свое добровольное сотрудничество с преступным фашистским режимом, а они сами: они исключили для себя любой иной путь, кроме присоединения к Гитлеру. Этот опыт поучителен и сегодня, когда немалая часть политического спектра России с плохо объяснимой ненавистью вновь отвергает демократию и либерализм.
Конечно, что такое сталинский суд, мы понимаем. Но в данном случае это не основание для того, чтобы говорить об отмене приговора Власову и Краснову. Любой другой суд тогда приговорил бы предателей к смертной казни. Как был приговорен к казни французский маршал Анри Филипп Петен — за сотрудничество с немцами, хотя он немецкой формы не носил и Гитлеру в верности не клялся.
Там, где погибла 2-я ударная армия, стоит памятник солдатам и офицерам, отдавшим жизнь в бою. Они защищали свою землю, свои дома, свои семьи, свою родину. Вот они заслужили памятник. Но не генерал Власов. И не атаман Краснов.
Иногда исторические споры вырываются из научных аудиторий и запыленных архивов. Они продолжаются на улицах и площадях — уже без участия ученых мужей, толстенных фолиантов и найденных документов. Памятники и мемориалы превращаются в поле боя. Противостояние становится зримым, как это происходит в столице Латвии сначала 16 марта, а потом 9 мая… И так каждый год. И ты понимаешь: прошлое не умирает.
На десятый день войны, 1 июля сорок первого года, столицу Латвии заняли передовые части вермахта. Советское начальство покинуло Ригу еще 27 июня.
«В рижских церквях служили благодарственные молебны, — пишут латвийские историки. — Нигде, нигде в Европе немецкие войска не встречали с таким энтузиазмом! Разве только в двух других государствах Балтии. После всего пережитого за год советской оккупации и массовых депортаций немцев приветствовали как освободителей…»
«1 июля в десять часов, — описывала атмосферу в Риге шведская газета Stockholms Tidningen, — зазвонили колокола всех городских церквей, люди вышли на улицы. Повсюду развевались красно-бело-красные флаги. Прошло совсем немного времени, а по улицам уже шагали только что созданные вооруженные отряды самообороны под национальным флагом. Бурным ликованием были встречены внезапно появившиеся латышские полицейские в своей прежней форме».
«Несколько человек смеются, обнимаются, — записал тогда в дневнике известный рижский скульптор Эльмар Ривош, переживший оккупацию. — На одном из домов вывешивают красно-бело-красный флаг. Перед флагом взлетают шапки, раздается «Да здравствует!». Проходит отряд солдат — немецких. В петлицах у них цветы, им кричат «ура!». Латыши поставили на немцев… Жизнь-качели. Год тому назад другие кричали «ура!», а сегодняшние счастливцы в душе носили смерть. В этот день наоборот…»
Латвия раскололась. И ведь сколько лет прошло после войны, а линия раскола сохраняется. И портит жизнь уже поколениям, родившимся после Второй мировой. Не настало ли время подвести черту, досконально во всем разобраться, чтобы расстаться наконец с этим трагическим прошлым?
1 июля сорок первого в Ригу вместе с армейскими частями прибыл начальник айнзацгруппы «А» бригаденфюрер СС Вальтер Шталеккер. Айнзацгруппы, специальные подразделения войск СС, по мере продвижения вермахта по советской земле должны были уничтожать представителей советской власти, комиссаров и еврейское население. Бригаденфюрер Шталеккер, старый член партии, уже наводил нацистский порядок в оккупированной Чехии и Норвегии.
С убийств и началась немецкая власть в Латвии. С поразительной быстротой по всей республике формировались латышские полицейские части. В них вступали бывшие полицейские, военные, студенты и члены военизированной организации айзсаргов. От желающих помочь немцам отбоя не было…
Руководство полиции безопасности разместилось на улице Реймерса. Все делалось по указанию немцев-говорят в сегодняшней Латвии. Но с какой скоростью появилось такое неимоверное количество полицейских! И они знали, что идут в полицию не для защиты граждан, не для охраны общественного порядка. По всей стране они принимали участие в охоте на коммунистов и в еврейских погромах.
Сформировали семьсот комендатур самоохраны. По приказу бригаденфюрера СС Вальтера Шталеккера отряды самообороны преобразовали в латышскую вспомогательную полицию. Всего набралось сорок два латышских и семь так называемых латгальских (в них служили и русские из Латгалии) полицейских батальона. Общая численность — около пятнадцати тысяч человек. Только добровольцы.
События в латвийской столице повторяли то, что несколькими днями ранее происходило во Львове. 4 июля Ригу потрясла весть о том, что в центральной тюрьме найдены тела расстрелянных чекистами узников, вспоминали очевидцы, и многие рижане ринулись туда — искать своих близких.
26 июня, накануне ухода из Риги, руководство Наркомата госбезопасности Латвии приказало без суда расстрелять тех, кого не хотели оставлять в живых. Так чекисты поступали и в других городах, если не успевали эвакуировать арестованных.
Немцы выложили трупы на земле, фотографировали их и показывали латышам как зримое свидетельство советского террора.
«Стратегия германской пропаганды, — отмечает историк Каспаре Зеллис, — была проста: ошибки политиков Латвийской Республики привели государство к советской оккупации, главными носителями которой были евреи. От этих ужасов латышей спасла немецкая армия, под ее защитой латышский народ, выполняя возложенные на него обязанности, войдет в Новую Европу».
Убийства невинных людей назвали местью за действия советского НКВД, доказывая, что евреи — самые верные слуги Советского Союза. Беспощадные предвоенные репрессии нацисты и их прислужники приписали «чекистам-евреям», обвинив их в уничтожении латышей…
В реальности евреи не играли сколько-нибудь заметной роли ни в госбезопасности, ни вообще в партийно-государственном аппарате. Независимо от заслуг и организаторских способностей евреи не могли стать первыми лицами в республике — эти места резервировались для латышей, в крайнем случае для русских. В руководстве Компартии Латвии не было ни одного еврея.
Не так давно латышские историки все скрупулезно подсчитали. В бюро ЦК Компартии Латвии не было ни одного еврея. Из 35 членов ЦК один еврей — главный редактор газеты «Пролетарская правда» Гирш Рапопорт и один кандидат в члены ЦК — второй секретарь Даугавпилсского горкома Файвиш Фридман. В аппарате ЦК из 112 человек: 60 латышей, 41 русский, 5 евреев, 4 белоруса, 2 украинца.
Только один еврей перед самой войной вошел в правительство — нарком госбезопасности Семен Шустин.
И сейчас при упоминании этой фамилии у кого-то вспыхивают глаза: капитан госбезопасности Шустин и стал причиной антисемитизма! Но считать еврея-наркома оправданием погромов и уничтожения всего еврейского населения страны могут только люди, разделяющие нацистскую идеологию. Он руководил арестами и депортациями не в силу своего этнического происхождения, а выполняя приказы Москвы.
Семен Шустин родился в Тверской губернии, работал на заводе, учился в Промышленной академии. Был мобилизован в НКВД в 1939 году. В июне 1940 года его прислали в Ригу заместителем наркома внутренних дел. Наркомом был Альфонс Новике, коммунист-подпольщик (в 1934-м при Улманисе его отправили на каторжные работы). Весной 1941 года единый наркомат разделили на два. Решением Сталина Шустин получил повышение и возглавил новый Наркомат государственной безопасности, Новике остался в НКВД.
Генерал-майор Альфонс Новике прожил долго. В самостоятельной Латвии в декабре 1995 года был приговорен к пожизненному заключению — за депортации и за издевательство над арестованными. Ему было далеко за восемьдесят, он плохо слышал и попросил судью прочитать приговор еще раз. Он обжаловал приговор, утверждая, что лишь выполнял законы того времени. Через год умер в рижской тюрьме.
В сорок первом партийные руководители и чекисты эвакуировались, а местные евреи остались. На них и выместили зло. 4 июля латышские полицейские из команды Виктора Арайса сожгли находившуюся на улице Гоголя большую хоральную синагогу. Сюда согнали около трехсот человек, они сгорели живьем.
«Немцы латышам бросили кость — евреев, — вспоминал Эльмар Ривош. — Латыши (большинство) зубами в эту кость вцепились. Пир горой. Латыши-добровольцы с повязками национальных цветов на рукаве — по нескольку человек, иногда в сопровождении немца, — начали обходить дома. Дворники должны указывать квартиры евреев. Приходили, обыскивали, били, забирали ценные вещи…»
«Ленточные», «повязочники» — это латышская вспомогательная полиция, одетая в обычную одежду или в форму бывшей латвийской армии и айзсаргов с красно-бело-красными нарукавными повязками (цвета латвийского флага). 8 июля немцы приказали сменить цвет повязок на зеленые. В тот же день начальник латышских сил самоохраны полковник Александр Пленснерс призвал латышских солдат, айзсаргов и полицейских укреплять порядок в сотрудничестве с немецкими властями и военными.
«Пожаловаться на рвение латышских патриотов немцы не могут, — записывал в дневнике скульптор Эльмар Ривош, — недаром родственный по крови и расе народ… Все евреи взяты на учет. Ни один ни спрячется. И население сознательное, дружное. Немецкая рука, дисциплина, культура двадцатого века!»
В ноябре в Ригу прибыл новый начальник полиции безопасности и СС обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн. Он вступил в СС еще до прихода нацистов к власти. В Риге — при деятельном участии латышских добровольцев — Еккельн приступил к полному уничтожению евреев.
В Латвии считают, что их земля — арена столкновения геополитических амбиций Германии и России. Отсюда незавидная дилемма: «или с немцами против русских, или с русскими против немцев». Они ведут отсчет своей драмы с августа 1939 года, с пакта Молотова и Риббентропа.
Гитлер отправил своего министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа в Москву, в частности, с таким предложением. Финляндия и Эстония становятся советской зоной влияния, Литва отходит к Германии. Латвию они делят по Даугаве.
Сталин не согласился. Вся Латвия и значительная часть Литвы должны войти в советскую зону влияния. Он пояснил, что Балтийский флот нуждается в незамерзающих портах Либава (Лиепая) и Виндава (Вентспилс).
Риббентроп попросил сделать перерыв, чтобы он мог связаться с Берлином. Он уехал в немецкое посольство, откуда отправил срочную шифротелеграмму. Ответ последовал незамедлительно. Гитлер пошел навстречу Сталину, согласился с тем, что ему больше нужны незамерзающие порты.
30 октября 1939 года делегацию Латвии пригласили в Москву. На старости лет Молотов не без удовольствия вспоминал:
— Министр иностранных дел Латвии к нам приехал, я ему сказал: обратно вы уж не вернетесь, пока не подпишете присоединение к нам.
В реальности 2 октября Молотов сказал в Кремле латвийскому министру иностранных дел Вильхельмсу (Вильгельму) Мунтерсу следующее:
— Нам нужны базы у незамерзающего моря. Еще Петр Великий заботился о выходе к морю. В настоящее время мы не имеем выхода. В таком положении больше оставаться нельзя. Поэтому мы хотим гарантировать себе использование портов, путей к этим портам и их защиту.
Сталин добавил:
— Я вам скажу прямо: раздел сфер влияния состоялся. Если не мы, то немцы могут вас оккупировать.
5 октября 1939 года договор о взаимопомощи сроком на десять лет был подписан. Договорились, что на территории Латвии разместятся двадцать пять тысяч советских солдат.
Резидента внешней разведки в Риге Ивана Андреевича Чичаева вызвали в Москву. Берия привез его в Кремль на встречу с членами политбюро, которые интересовались ситуацией в Латвии. На прощание Молотов заметил:
— Ждите скоро в гости.
Летом 1940 года разговор с латвийскими политиками был уже другой.
Требуя слишком многого, вредишь собственным интересам. Советскому Союзу в сороковом было достаточно иметь военные базы на территории Прибалтики. А Сталин захотел все-таки присоединить Литву, Латвию и Эстонию. Последствия вот уже многие годы расхлебывают поколения, родившиеся уже после его смерти.
16 июня 1940 года днем Молотов передал латвийскому послу Фрицису Коциньшу требования Москвы: правительство республики уходит в отставку, формируется новое, и в страну входят дополнительные советские войска. Молотов объяснил: если требования не будут приняты, Москва примет соответствующие меры.
Посол просил разрешения вылететь в Ригу. Молотов сказал, что ответ должен быть дан в тот же день — не позднее одиннадцати вечера. В четыре часа пополудни посол связался с Ригой, зачитал текст ультиматума министру иностранных дел Вильхельмсу Мунтерсу.
В Риге президент Карлис Улманис провел совещание с военными. Единое мнение: военное противостояние с Красной армией невозможно. В семь вечера Улманис собрал ключевых министров. Согласились принять ультиматум.
Посол передал Молотову ответ:
«Правительство Латвии, не признавая обоснованными мотивы, побудившие правительство Советского Союза выдвинуть перед правительством Латвии ультимативные требования, декларирует, что всегда добросовестно выполняло и в дальнейшем будет выполнять договор о взаимопомощи. Правительство Латвии готово обеспечить свободный доступ вооруженным силам Советского Союза…»
Ранним утром части Красной армии пересекли границу Латвии.
Военный летчик Жанис Томсоне вспоминал:
«Сидя пристегнутым в своем истребителе и ожидая сигнала к началу боя, я пережил ощущение, которое не могу ни описать, ни пересказать — его можно только пережить самому… Как удар плети, прозвучало сообщение противовоздушной обороны: «Русские самолеты над Даугавпилсом!» Все взгляды обратились к капитану. Он расхаживал вокруг радиостанции, ожидая приказа. Но молчала радиостанция, молчал и капитан».
«В понедельник, 17 июня, — вспоминала Сандра Кал-ниете, которая со временем станет министром иностранных дел Латвии, — люди проснулись и собрались на работу, но, выйдя на улицу, обнаружили, что над Ригой кружат советские бомбардировщики; через несколько часов в центр города вошли танки».
Один из латвийских офицеров рассказывал:
«Хотя советские войска шли без столкновений, много танков стояли сломанными по обочинам или посреди дороги, а экипажи трудились над их починкой. Все солдаты были плохо одетыми, запыленными и выглядели усталыми».
Днем советские войска заняли привокзальную площадь. Собрались люди. Кто-то вручал цветы советским танкистам, а кто-то стал нападать на полицию. В полицейских бросали булыжниками. Антиправительственные выступления оказались неприятным сюрпризом для власти.
Советские дипломаты инструктировали рижское радио: о Красной армии можно передавать только информацию, поступавшую из посольства. Посоветовали транслировать побольше музыки.
«Часов в двенадцать с улицы Кришьяна Барона подъехал танк, — вспоминал радиожурналист Константин Карулис. — Мгновение он маневрировал, гусеницы скользили по гладкому асфальту, оставляя на нем глубокие борозды. Танк развернулся, и мы увидели, как медленно поднимается ствол орудия, нацеливаясь прямо на наше окно…»
Поздно вечером по радио выступил президент Улманис. Он закончил свое выступление словами:
— Я остаюсь на своем месте, вы оставайтесь на своих.
После выступления он вышел к журналистам. Один из них спросил:
— Господин президент, не нужно ли было все же воевать?
Улманис склонился к нему:
— Вы так думаете? И многие так думают?
— Да!
— И что бы это дало? — бессильно отмахнулся президент страны.
Всех интересовало: как будет реагировать Берлин? Лето сорокового года — время наивысшего успеха нацистской Германии. Гитлер захватил пол-Европы. Главный соперник на континенте, Франция, капитулировала. Англичане засели на своем острове и ждали вторжения. Но летом сорокового Гитлер еще соблюдал пакт со Сталиным.
Статс-секретарь министерства иностранных дел Германии Эрнст фон Вайцзеккер 17 июля 1940 года информировал все немецкие дипломатические миссии:
«Усиление русских войск в Литве, Латвии и Эстонии, реорганизация правительств, производимая советским правительством, касаются только России и Прибалтийских государств. Ввиду наших неизменно дружеских отношений с Советским Союзом у нас нет никаких причин для волнения…»
17 июня 1940 года Красная армия заняла всю Латвию. В тот же день нарком обороны маршал Семен Константинович Тимошенко представил Сталину докладную записку со своими предложениями:
«Решительно приступить к советизации занятых республик. Возможно скорее решить вопрос с «правительством» занятых республик. На территории занятых республик образовать Прибалтийский военный округ со штабом в Риге…»
18 июня утром на Даугаве напротив Рижского замка встал на якорь советский военный корабль «Минск», его орудия смотрели на окна президентской резиденции.
В тот же день в Ригу прибыл недавний прокурор СССР, а ныне первый заместитель наркома иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский в роли «особоуполномоченного Советского правительства для проведения в жизнь латвийско-советского договора о взаимопомощи». Он провел в республике больше месяца. Пока все не устроил.
20 июня под руководством Вышинского сформировали правительство. На роль главы кабинета подобрали профессора-микробиолога Аугуста Кирхенштейнса. Он и не подозревал, что бежавший в Советскую Россию его брат Рудольф, военный разведчик, кавалер ордена Красного Знамени, уже расстрелян НКВД. Профессор Кирхенштейнс был помешан на витаминах и собирался построить в Риге фабрику по их производству.
Две сотни сотрудников политической полиции были готовы служить новой власти. Ее начальник Янис Фридрихсонс доложил новому министру внутренних дел Вилису Лацису: «При вступлении войск Советской России в Латвию встречающие приветствовали их с восторгом». Фридрихсонса это не спасло. 21 июня его арестовали. Начальником политической полиции стал Викентий Латковский, считается, что он работал с советской разведкой с 1920 года. 19 июля по его приказу начались аресты бежавших из России после Гражданской войны «белых русских».
20 июня президент Карлис Улманис подписал поправку в закон: пост президента занимает глава правительства. 21 июня без пятнадцати одиннадцать утра Улманис открыл заседание нового правительства:
— Поскольку 16 июня кабинет министров в полном составе подал в отставку, я пригласил на должность министра-президента профессора доктора Кирхенштейнса. Получив согласие министра-президента и членов кабинета, объявляю правительство созданным.
Аугуст Кирхенштейнс попрощался с Улманисом:
— Мы благодарим вас за вашу работу. Мы знаем, как вы заботитесь о благосостоянии, образовании и здоровье народа. В этот сложный момент вы содействовали хорошим отношениям с соседями, особенно с большим соседом — Советским Союзом. Мы обещаем работать на благо Латвии, продолжать, пусть и другими методами, ту работу, которую вы, господин президент, начали!
Министерство иностранных дел Латвии запросило у посольств Литвы, Германии и Швейцарии визы для Улманиса. Он намеревался уехать в Швейцарию. Но не успел.
«Просто поражает — насколько мало в те июньские дни было известно обществу, — вспоминала Сандра Калниете. — Жизнь как будто шла своим чередом. Работали магазины, фабрики, кинотеатры. На Лиго, в Янову ночь по всей Латвии горели костры. Давались концерты, молодежь спешила на танцы… По воскресеньям духовые оркестры Красной армии оглашали дюны и открытые эстрады бодрыми советскими маршами. Их взвинченный, инфантильный энтузиазм никак не совпадал с латышским менталитетом, восприятием мира, скорее лирическим, чем пафосным».
После прихода немцев латыши жаловались, как их раздражала радость части евреев по случаю прихода Красной армии. Но, как замечают историки, «многие латыши и сами хотели угодить советской власти; местные жители, даже там, где евреев не было вовсе, участвовали в мероприятиях, организованных советской властью, и нередко весьма активно». По всей Латвии устраивали митинги и «славили вождя Советского Союза Сталина и Красную армию». С приходом немцев латыши постарались об этом забыть. Они уже служили новой власти, а в поклонении Москве обвинили евреев.
Приходу советских войск радовались не только коммунисты. «Весной 1940 года экономическое положение в Латвии серьезно ухудшилось, — пишут специалисты, — это были трудности, вызванные главным образом мировой войной. В городах росла безработица… С приходом советских войск рабочие связывали большие надежды».
Многие латыши полагали, что Латвия станет военным союзником Москвы, но останется независимой. Верили, что Красная армия спасает Латвию от Гитлера.
«Второй фактор, — отмечают ученые, — неприязнь к авторитарному режиму Улманиса и надежда, что произойдет демократизация Латвии, которую обещали представители Москвы и Компартия Латвии. Сегодня, зная, что все обещания были наглой ложью, кажется немыслимым, что им кто-то мог поверить в июне-июле 1940 года. Однако действительно поверили».
Один из рижских журналистов позвонил новому премьеру Аугусту Кирхенштейнсу:
— Грозит ли Латвии присоединение к Советскому Союзу?
— Глупости вы говорите! — ответил глава правительства. — Вышинский сказал, что Латвия останется независимым государством и Красная армия не станет вмешиваться в наши дела. Наша задача — восстановить в стране демократический строй!
21 июня 1940 года кабинет министров Латвии принял закон об амнистии. Около часа дня по распоряжению министра внутренних дел, известного писателя Вилиса Лациса, из центральной тюрьмы на улице Маза Матиса, дом 3, выпустили две с половиной сотни политзаключенных. И они пешком направились к советскому посольству. Газета компартии «Циня» вышла с шапкой: «Только благодаря Красной армии и особенно т. Сталину мы сбросили свое рабское ярмо!» Кто мог тогда подумать, что всего через несколько месяцев центральная тюрьма вновь заполнится совершенно невинными людьми…
В своем кабинете застрелился командир пограничной бригады генерал Людвиг Болштейнс. Оставил предсмертное ПИСЬМО:
«Я боролся за независимость Латвии и принимал участие в ее создании. Я не хочу участвовать в уничтожении независимости Латвии».
Никто не последовал его примеру…
Это принципиальный вопрос. Небольшая Латвия не имела сил для военного сопротивления. Но не было и морального! Страна не просто подчинилась новой власти, но и приняла ее. Латышские историки говорят об оккупации. В таком случае все латыши, все население Латвии оказались коллаборационистами…
Не знаю, уместно ли говорить о национальном менталитете, это нечто неопределенное. Скорее о традициях, сформированных национальной историей. Вот пример. Сразу же после Октябрьской революции полки латышских стрелков решительно встали на сторону советской власти. Что, все они были большевиками?! Или же действовал принцип — занимать сторону сильного? Мне кажется, одни и те же люди в сороковом году встречали Красную армию, а в сорок первом — немецкую. Это дело принципа: всегда быть на стороне сильного, приспосабливаться к хозяину.
И обитатели Латвии — не единственные, кто в годы испытаний придерживался такого принципа. Позволю себе рассказать один анекдот: после войны партизаны из разных стран собрались и вспоминают боевые подвиги. Поляк увлеченно рассказывает чеху, как они с товарищами пустили под откос эшелон с немецкой боевой техникой. Чех слушает восторженно:
— Что ты говоришь! А у нас во время войны все это было строжайше запрещено.
4 июля 1940 года кабинет министров Латвии принял решение о проведении выборов в сейм, назначив их на 14 и 15 июля. На избирательную кампанию отвели всего десять дней. Невероятно спешили! При этом правительство объяснило: после шести лет беззакония и репрессий мы вернули народу Латвии свободу и право самому определять свою судьбу.
Руководство коммунистов заявило:
«Коммунистическая партия Латвии не выступает с лозунгом присоединения к Советскому Союзу. Это лозунг наших врагов, проникших в наши ряды».
Секретарь ЦК компартии Жанис Спуре старался успокоить крестьян:
— Никто не думает об устройстве колхозов. Колхозы нам не подходят.
На митинге в Риге Андрей Вышинский говорил:
— Есть люди, которые думают, что выборы в сейм якобы означают конец национальной свободы Латвии, государственной независимости. Это провокационная болтовня!
На улице Валдемара с балкона здания МИД Латвии на демонстрантов смотрели министры нового правительства. Очевидец вспоминал, что Вышинскому хотелось знать, что выкрикивают демонстранты. Латышского он не знал и спросил у стоявшего рядом секретаря ЦК Компартии Латвии:
— Что они, сволочи, орут?
Микрофон был включен, и реплику Вышинского услышали стоявшие на улице.
Жители Латвии впервые столкнулись с выборами по-советски. Голосовать можно было только за Блок трудового народа, составленный в основном коммунистами. 6 июля появилась декларация Блока трудового народа — «За мир, за хлеб, за свободу народа».
Вполне лояльные Москве политики образовали было еще и Демократический блок, но его запретили.
Офицер-моряк вспоминал: «Что делать? Возле урны стояли два советских офицера с пистолетами на боку. Если вообще не проголосовать, они увидят. Ситуация небезопасная — я взял бюллетень и пошел к урне».
Вовсе не ходить на выборы? В паспорте ставился штамп об участии в выборах. Его отсутствие могло оказаться опасным. Одна из газет так и написала: кто не пойдет на выборы — тот враг народа. Но можно было проголосовать «против». Практически никто этим не воспользовался. В некоторых районах «за» проголосовало почти сто процентов избирателей. Что это такое? Все та же привычка подчиняться сильнейшему?
20 июля в Рижском замке устроили прием. Приехали Вышинский со своей свитой, генералы Красной армии.
«Когда головы новой элиты были уже значительно подогреты водкой, — вспоминал секретарь Кирхенштейнса, — со своего места поднялся секретарь Компартии Латвии Жанис Спуре. Он залез на стол и парадным шагом, опрокидывая ногами бутылки и круша посуду, двинулся на другой конец стола. Ботинки Спуре остановились возле бледного лица профессора Аугуста Кирхенштейнса. Все замолчали. Тогда Спуре выкрикнул:
— Вы должны видеть, кто секретарь ЦК!
Вышколенная прислуга унесла разбитую посуду, и пир с музыкой продолжился».
Через неделю после голосования, 21 июля, в Национальном театре на улице Валдемара собрались новоизбранные депутаты народного сейма Латвии. Секретарь ЦК компартии Жанис Спуре объявил с трибуны:
— Выражая власть всего трудового народа Латвии, сейм с этого момента провозглашает установление советской власти на всей территории Латвии. Латвия провозглашается Латвийской Советской Социалистической Республикой.
В день, когда открылось заседание сейма, в Рижский замок, резиденцию президента Латвийской Республики, прибыл советский посол. Он сообщил Карлису Улманису, что через три часа ему придется покинуть территорию Латвии. Улманиса вывезли в Советский Союз и там уже арестовали.
На съезде компартии в декабре 1940 года говорили, что «Улманис и его клика плутократов решили предоставить территорию Латвии английским империалистам и империалистам других стран как плацдарм для борьбы с Советским Союзом». Во время войны состав преступления изменили: обвинили Улманиса в сотрудничестве с Германией.
Министр иностранных дел Вильхельмс Мунтерс был арестован еще 16 июля 1940 года. Чекисты приехали к нему на дачу и дали час на сборы. Его выслали в Воронеж.
Без дебатов новый сейм проголосовал за присоединение к Советскому Союзу. Многие в Латвии поразились. Во время предвыборной кампании кандидаты в сейм не говорили о таких планах. Следовательно, у них не было мандата избирателей. По конституции такие вопросы должны были решаться только путем всенародного голосования.
Карлис Улманис был авторитарным правителем, сосредоточил в руках всю власть в республике и, прямо скажем, не пользовался широкой популярностью в демократических кругах. Но то, что произошло после установления советской власти, многих заставило вспоминать его ностальгически. Дурное забылось, и он стал восприниматься чуть ли не как образцовый правитель.
Бывшего президента Латвии отправили в Орджоникидзе, затем в Ворошиловск и, наконец, перевели в Красноводскую тюрьму в Туркмении. Карлис Улманис умер при невыясненных обстоятельствах 20 сентября 1942 года. Репрессировали и его родственников.
В советские годы внучатый племянник бывшего президента Гунтис Улманис (его дедушка Янис был старшим братом Карлиса) обратился в республиканский комитет госбезопасности:
— Почему с меня не сводят глаз и чинят мне всяческие препятствия, ограничивая мою профессиональную деятельность? Если причиной этому родство с Карлисом Улманисом, то я его не выбирал.
Руководитель комитета ответил:
— У комитета нет к вам никаких претензий. Во многих случаях непосредственные начальники, будучи не в состоянии решить вопрос, намекают на некие возражения и интересы комитета госбезопасности. А мы не вмешиваемся в кадровые вопросы.
Гунтис Улманис задал вопрос, который мучил его всю жизнь: что стало с его отцом?
И получил ответ: Эдуард Улманис умер в 1942 году — в возрасте всего тридцати лет — в Вятлаге, неподалеку от Кирова. В том же году и тоже от истощения скончался в лагере и его дед Янис Улманис.
Прощаясь, чекист ободряюще сказал:
— У вас нет причин для беспокойства, товарищ Улманис. Вы смело можете работать на любых должностях.
И пошутил:
— Ну, президентом Латвии вы все же никогда не станете.
Он ошибся. Когда Латвия стала независимой, Гунтис Улманис был избран президентом страны. Возможно, потому, что многие помнили его знаменитого родственника.
30 июля 1940 года в Москву проводили делегацию, которая 5 августа попросила сессию Верховного Совета СССР принять Латвию в единую семью народов. Просьбу удовлетворили. Руководители Латвии отправили письмо Сталину:
«Дорогой Иосиф Виссарионович!
С истинным восторгом по случаю приема Советской Латвии в великую семью Советских Социалистических Республик шлем Вам, нашему вождю и учителю, дорогой товарищ Сталин, самый искренний и сердечный привет и выражаем глубочайшую благодарность за предоставленную нам возможность строить под Вашим руководством социализм на нашей земле».
Жизнь в республике менялась стремительно.
Еще 22 июля народный сейм национализировал землю, затем — банки, промышленные и транспортные предприятия. 28 октября национализировали и дома. В феврале сорок первого национализировали мелкие предприятия. Сразу всего стало не хватать. При покупке шерстяных, кожаных и хлопковых изделий делали пометку в паспорте. Тем, кто имел две пары годной для носки обуви и два костюма, новых не продавали. Покупатель обязан был написать свидетельство о наличии у него таких товаров. За обман — штраф или тюремное заключение до года.
Приезжавшие из Советского Союза меняли рубли на латы по выгодному курсу и скупали все то, чего дома давно уже не было. К тому же и цены были ниже. Но они быстро росли. Появились очереди, торговля под прилавком и спецснабжение высоких чиновников. 25 марта 1941 года лат изъяли из оборота, заменили рублем. Заодно конфисковали средства на счетах в банке, оставили вклады, не превышавшие тысячи рублей. 15 мая ввели рационирование продуктов: масла, колбасы и мяса — чего раньше в Латвии не было.
В республику прибыли оперативные группы НКВД. Чекисты не знали ни условий Латвии, ни латышского языка. Им охотно помогали сотрудники распущенной политической полиции. Передали чекистам все документы и огромную картотеку. В подвале так называемого «углового дома», где разместилось ведомство госбезопасности, устроили внутреннюю тюрьму для собственных нужд. Чистки, которые на территории Советского Союза шли два десятилетия, здесь собирались провести в сжатые сроки.
Из республики высылали не только бывших полицейских и чиновников, но и представителей интеллигенции, ничем себя не запятнавших. Отправляли в отдаленные районы Советского Союза. В тяжкие военные годы выжили немногие.
Последняя предвоенная депортация произошла 14 июня 1941 года — за неделю до нападения нацистской Германии.
Нарком госбезопасности Всеволод Николаевич Меркулов сообщил в ЦК:
«Подведены окончательные итоги операции по аресту и выселению антисоветского, уголовного и социально опасного элемента. По Латвии арестовано 5625 человек, выселено 9546 человек, всего репрессирован 15 171 человек».
Для республики с небольшим населением огромная цифра! Среди них — сто детей до одного года и три тысячи детей и подростков в возрасте до шестнадцати лет. 5263 человека отправили в лагеря, 10 161 человека — в ссылку.
Депортированных в июне сорок первого увозили со станции Шкиротава под Ригой. Вагоны простояли три дня — 14,15 и 16 июня. Из вагонов не выпускали, а в летнюю жару было очень тяжело, жажда мучила, воды не давали. Эта депортация осталась в памяти латышского народа незаживающей раной.
«Депортации проводились в извращенной идеологической атмосфере, — вспоминали очевидцы, — когда несчастные люди вывозились на восток, в Ригу прибыл ансамбль песни и пляски Наркомата внутренних дел СССР, чтобы дать концерт в Театре оперы и балета… Концерт начался с «Песни чекиста»…»
Латвийскую армию переименовали в народную. Затем преобразовали в 24-й территориальный стрелковый корпус. 14 июня 1941 года в Литенском лагере арестовали четыреста латышских офицеров. Большей частью они были уничтожены. Часть офицеров отправили в Москву будто бы на курсы и там арестовали.
«Террор в таких масштабах Латвия за всю свою историю не переживала, — пишут современные историки в Риге, — население пребывало в шоке и в ужасе, которые усиливались распространившимися с невероятной быстротой слухами о надвигающейся второй волне депортации. Действительно, готовилась вторая волна, и она коснулась бы крестьянства («кулаков»), что должно было подготовить почву для массовой коллективизации».
«В историю и сознание латышского народа, — считают в республике, — период с 17 июня сорокового по 1 июля сорок первого вошел как «Страшный год». Он породил такую ненависть и такой страх, что изменилось складывавшееся веками представление о том, что главный враг латышей — немцы, теперь их место заняли коммунисты, Россия. Вот почему захватившую Латвию немецкую армию встречали как освободительницу от коммунистической тирании».
Реальность сложнее. Точнее было бы сказать, что в первые дни войны люди замерли, выжидая, чья возьмет.
«Население еще точно не знает, за кого быть, — записывал в дневнике скульптор Эльмар Ривош. — Нужно поставить на правильную лошадь. Из трусости перед возможными победителями хотят быть храбрецами с побежденными, но пока еще не знают, кто кем будет. Знакомые латыши только загадочно улыбаются…»
Когда в последних числах июня советские чиновники бежали из Риги, число сторонников советской власти в городе резко поуменьшилось.
При немцах ожило все, что еще недавно вынуждено было таиться. Расцвели и те, кто даже при авторитарном правлении президента Карлиса Улманиса был не в чести. Скажем, фашистская антисемитская организация «Перконкруст» («Громовой крест»), В 1934 году Улманис ее запретил, считая, что ей не место в нормальном государстве. А с приходом немецких войск перконкрустовцы ожили, почувствовали себя на коне и включились в общее дело.
Из почти ста тысяч латвийских евреев в сорок первом успели уйти не более пятой части. Многие не решились оставить престарелых родителей. К тому же не имели представления о реальной картине боевых действий, были уверены, что Красная армия остановит врага. Люди постарше помнили Первую мировую, когда немцы тоже заняли Ригу, и не могли себе представить, что на сей раз германская армия представляет собой банду преступников.
Холокост был организован Гитлером и Гиммлером. Но немцы не успели бы убить такое количество людей без помощи местных жителей. Почему в Латвии с таким удовольствием исполняли немецкий приказ очистить территорию от евреев? Что заставляло людей участвовать в убийствах?
В первую очередь национализм и антисемитизм… Мучили беззащитных людей те, кто получал от этого удовольствие и материальную выгоду… Хотели угодить новой власти, доказать свою нужность и полезность… И просто дали волю ненависти и страстному желанию отомстить…
Конечно, желающих служить Гитлеру и носить немецкую военную форму было предостаточно на всей оккупированной территории. Однако же в России и Белоруссии в целом вели себя иначе, чем на Западной Украине или в Прибалтике. Спасали невинных людей от гибели и сопротивлялись насилию. А в Латвии население не только не помогало партизанам, но немедленно докладывало обо всех чужаках немцам. Хозяин есть хозяин, бунтовать не положено.
Первый раз я приехал в Ригу еще школьником вместе с отцом. В столовой дома отдыха сидели рядом с одним немолодым человеком, он рассказывал:
— Я коренной рижанин, в сорок первом ушел на фронт, а когда вернулся, узнал самое страшное — всю мою семью уничтожили. Соседка радостно говорит: как хорошо, что вы вернулись! А я-то точно знал — это она и выдала мою семью немцам.
Многие латыши воевали на стороне нацистской Германии не только потому, что успели возненавидеть НКВД и Красную армию после присоединения трех республик к Советскому Союзу. Они ощутили родство с германскими нацистами.
«Одно только то, что все наши реки текут на Запад и Северо-Запад, — доказывал профессор Арвед Швабе, — и то, что, следуя этим течениям, наши предки многие столетия назад пришли на нынешнюю Родину с Востока и Юго-Востока, доказывает, что нашей единственно правильной ориентацией может быть только Германия».
Латышская вспомогательная полиция не только преданно исполняла указания немцев, но и проявляла инициативу — выискивали повсюду евреев и коммунистов. Либо сами убивали, либо передавали немцам. Расстрелы евреев местной полицией начались в Бикерниекском лесу, рядом с Ригой. Латышские добровольцы получали за это выпивку и сало. Здесь же убивали советских военнопленных.
На территории Латвии всех евреев загнали в гетто. Охрану несли латыши. В рижском гетто распоряжался бывший лейтенант латвийской армии Альберт Данцкоп.
«Такие глаза встречаются редко, — вспоминал Эльмар Ривош. — Видел их только у латышей и эстонцев. Я бы назвал их вообще не человеческими глазами, а просто органом зрения. Глаза — как светлое прозрачное стекло, как мертвый красивый камень. В них нет ни злобы, ни скуки, нет ни любви, ни ненависти, они видят, но ничего не выражают. Искать жалости, пощады в этих глазах так же безнадежно, как заставить их засмеяться».
«При выходе на работу и по возвращении в воротах, — вспоминал узник гетто, — поджидают латышские «патриоты» и немилосердно бьют. Бьют, как кому нравится, — кулаком, палкой, ногами. Бьют вслепую, не разбирая, кого и как, просто так, чтобы отвести душу».
10 ноября 1941 года обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн, назначенный в Ригу, получил личное указание Гиммлера: уничтожить всех евреев на подведомственной ему территории. Но хозяином здесь был имперский комиссариат восточных земель, рейхскомиссариат Остланд. Имперским комиссаром был Генрих Лозе. Это он управлял оккупированными Белоруссией, Литвой, Латвией и Эстонией.
Германия — бюрократическое государство. Рейхскомиссар Лозе Генриху Гиммлеру не подчинялся. У него были свои задачи и свое начальство — министерство по делам восточных оккупированных территорий. Понимая это, Гиммлер велел Еккельну:
— Передайте Генриху Лозе, что это мой приказ, потому что такова воля фюрера.
Обергруппенфюрер СС Еккельн передал указание Гиммлера Генриху Лозе.
Лозе все равно запросил свое министерство: действительно ли всех евреев следует уничтожить, не принимая во внимание экономические соображения? Министром был Альфред Розенберг, кстати говоря, немец из Прибалтики. Ответ из Берлина гласил: когда речь идет о евреях, экономические соображения не имеют значения.
30 ноября, в воскресенье, Фридрих Еккельн приступил к уничтожению собранных в Риге евреев. В его распоряжении были айнзацкоманда и латышские добровольческие формирования. Уничтожали людей в Румбульском лесу, где в песчаной почве военнопленные отрыли рвы для тридцати тысяч тел.
Обреченных людей гнали сюда из Риги несколько часов. Заставляли раздеться (чтобы не попортить вещи, которые раздадут полицейским) и ложиться в ров, их убивали лежачими. Следующую партию заставляли лечь на еще неостывшие трупы, и их тоже расстреливали — практически в упор. Это придумал Еккельн, дабы сделать процесс казни максимально эффективным. Потом, когда после войны его будут судить в Риге, обергруппенфюрер СС Еккельн расскажет, что автоматы перегревались… Они расстреляли в один день четырнадцать тысяч человек.
Рядом — железнодорожная станция Шкиротава. Прямо накануне акции пришел эшелон с немецкими евреями, ветеранами Первой мировой войны. Еккельн не знал, как с ними поступить. Запросил Берлин. Ответа не было. И Еккельн, чтобы эта тысяча человек не отвлекала его при проведении столь важной акции, отправил их в Румбульский лес и расстрелял. Потом из Берлина пришел ответ, что этого делать не следовало. Но наказывать обергруппенфюрера СС не стали.
Тех, кто не мог идти, расстреляли прямо в гетто.
«Я видел улицы после отступления армии, с разбитыми телегами и оружием, с трупами лошадей и людей, с всевозможным военным хламом, — вспоминал очевидец, — но то были следы боя, а тут — следы бойни. Улица, залитая кровью, белый снег, ставший за одну ночь серым с красными узорами. Помятые колясочки, детские саночки, сумочки, перчатки, калоши, бутылочка с соской, детский ботик. Трупы — все старики и женщины. Они еще теплые, мягкие, лица залиты кровью, глаза открыты…»
В декабре сорок первого обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн по телефону рапортовал Генриху Гиммлеру, что задача выполнена: рижское гетто ликвидировано. Уничтожили семьдесят тысяч латвийских евреев. Еккельн был награжден Рыцарским крестом. После войны его судили в Риге и повесили…
А пока на территории Латвии стояли немецкие войска, сюда на уничтожение свозили евреев из Германии и других европейских стран — чтобы профессионалы не простаивали. Превратили эту территорию в постоянно действующую фабрику уничтожения.
Акции уничтожения нацисты проводили далеко не везде. Массовые расстрелы в самой Германии или, скажем, в оккупированной Франции не проводили. Заживо на публике людей не сжигали. Делали это только там, где точно знали, что местное население возражать не станет.
Заодно уничтожили половину цыганского населения республики и две с лишним тысячи душевнобольных. Первыми жертвами стали пациенты даугавпилсской городской психиатрической больницы.
Губили людей не только в Риге и под Ригой. В октябре сорок первого в Саласпилсе приступили к строительству концлагеря. В документах он именовался так: полицейская тюрьма и воспитательно-трудовой лагерь. Пятнадцать бараков по сто — сто пятьдесят узников. Очень много было детей. Охрану несла латышская полиция под командованием лейтенанта Конрада Калейса. А рядом соорудили большой лагерь для советских военнопленных. Там вообще никто не выживал. В конце июля 1944 года доставили двести искалеченных красноармейцев, через несколько дней их расстреляли.
Латышские полицейские батальоны охотились на партизан в Белоруссии и на Западной Украине, участвовали в операциях «Болотная лихорадка» и «Волшебство зимы». 22-й и 272-й охранные батальоны летом сорок второго отправили в Варшаву охранять еврейское гетто. Латышские полицейские конвоировали составы с узниками, отправляемые в концлагерь Треблинка.
Командовал латышской полицией безопасности полковник Волдемар Вейс. Он похоронен в Риге на Братском кладбище. Но братства не получилось. Одни могилы вытесняли другие, словно мертвецы продолжали свою войну. Или, точнее, живые сражаются за своих мертвецов.
Кладбище предназначалось для жертв Первой мировой войны и борьбы за независимость. После Второй мировой хоронили солдат Советской армии. Теперь здесь почитают других героев. На этом государственном кладбище покоится, возможно, главный палач оккупированной Латвии — бывший начальник полиции Волдемар Вейс.
На могилах указаны армейские звания похороненных: генерал, полковник, майор. Но это маленькая хитрость. Служившие в войсках СС и в полиции безопасности латыши не имели армейских званий, только эсэсовские. Каждый год 25 марта, в день памяти жертв коммунистического режима, здесь устраивается пышная церемония, и руководители Латвии возлагают цветы к могилам настоящих преступников.
16 марта считается неофициальным днем памяти Латышского добровольческого легиона войск СС. 16 марта 1944 года латышские добровольцы из войсковых формирований СС впервые участвовали в боевых действиях против Красной армии. И каждый год в этот день в Риге проходит марш легионеров — ветеранов Латышского добровольческого легиона войск СС. И город захлестывают эмоции!
29 октября 1998 года парламент Латвии принял декларацию о легионерах. Ее подписал тогдашний председатель сейма Альфреде Чепанис:
«Некоторые граждане Латвии изъявили желание присоединиться к Латвийскому легиону, но это произошло из-за геноцида, устроенного Советским Союзом в Латвии. Цель мобилизованных и вступивших в легион добровольно состояла в том, чтобы защитить Латвию от возвращения сталинского режима. Они никогда не участвовали в гитлеровских репрессивных акциях против мирного населения».
В 2001 году по предложению президента Вайры Вике-Фрейберги этот день вычеркнули из списка государственных праздников. Организация «Даугавские ястребы» каждый год подает заявку на проведение шествия. Городская дума Риги запрещает шествие. Суд разрешает. В Ригу стягивают полицию, кажется, со всей республики.
Улица разделена. Одни негодуют:
— Очень грустно, что в нашем независимом государстве живет столько внутренних врагов и мы без особых мер безопасности даже не можем положить цветы к памятнику! Латыши в своей стране не имеют права чествовать своих погибших солдат…
Другие кричат им:
— Фашисты! Убийцы!
«Латышские солдаты сражались на фронте, — такова точка зрения официальных историков. — Легион был создан примерно через год после последнего большого убийства евреев в Латвии. Если в конце войны в легион и попали лица из структур, подчиненных службе безопасности СС, которые совершили военные преступления, то это не делает весь легион преступным».
— Да, людям приходилось принимать тяжелое решение, — говорит Эфраим Зурофф, руководитель иерусалимского бюро Центра Симона Визенталя. — Но если вы поддержали режим, который убил десятки миллионов людей, то не думайте, что вы — герои. Молодые люди, которые идут под флагами современной, демократической Латвии, чтобы выразить почтение этим людям, создают ощущение, что в Латвии поддерживают людей, которые воевали за нацистскую Германию.
В центре Риги, у памятника Свободе, в тот мартовский день я услышал, кажется, всю палитру мнений. Собрались дети тех, кто воевал в Красной армии. Дети тех, кто воевал в Латышском легионе. И дети тех, кто не хотел никому служить. И все они просят об одном: расскажите правду!
Но что есть правда для этих людей, если они придерживаются противоположных точек зрения. Где же та правда, в которую поверят все?
У латышей есть пословица: «Одно полено не горит». Имеется в виду, что в конфликте нужно винить не одну сторону, а обе, у обеих своя правда. Но когда речь идет о трагических событиях Второй мировой, могут ли обе стороны быть правы?
После обретения независимости в Латвии амнистировали всех осужденных советской властью, в том числе и участвовавших в уничтожении евреев. Им даже выдали пособие — как невинно пострадавшим. Когда раздались голоса протеста, латышские интеллектуалы возмутились:
— Как эти люди смеют нас в чем-то обвинять? Мы — жертвы, а не они!..
Историк Маргер Вестерман, изучающий историю уничтожения евреев в Латвии, в мае 1994 года прочитал лекцию в республиканской Академии наук о том, как латышская вспомогательная полиция занималась уничтожением евреев. Когда он закончил выступление, в зале стояла тишина. Позже его выступление назвали «позорящим честь Латвии». Родители, братья и сестры Вестермана погибли в рижском гетто.
Сразу же после прихода германских войск, в самом начале июля сорок первого, образовался Центр латышских организаций. Бывшие латвийские политики, бывшие военные просили у немцев мандат на управление Латвией.
В центр вошли бывший министр финансов Латвийской республики Альфред Валдманис, бывший министр путей сообщения Бернхард Эйнсбергс, полковник Эрнест Крейш-манис. Вернулись бежавшие в Германию и связанные с абвером подполковник латвийской армии Виктор Деглавс и полковник Александр Пленснерс. Центр с разрешения оккупационной администрации издавал газету «Тевия» («Отчизна»), особенно рьяно проповедовавшую антисемитизм.
3 июля руководители центра во главе с Бернхардом Эйнсбергсом пришла к бригаденфюреру СС Вальтеру Шталеккеру с просьбой восстановить латышское государство. Ответ был негативный: приходите после войны.
11 июля в здании на улице Вальню, 2, собрались представители различных латышских организаций. В немецких архивах сохранился секретный отчет. Производит впечатление состав участников собрания: не только откровенные фашисты и националисты, но и священнослужители, артисты, ученые из Латвийского университета. Все как один клялись в верности Адольфу Гитлеру.
Собравшиеся с поразительной откровенностью определили основные принципы государственного строительства. Внешняя политика — нерушимая дружба с Великой Германией. Внутренняя политика — создание авторитарного режима, идеология которого совпадает с идеологией Новой Европы, то есть оккупированной немцами части континента. Национальная политика — «освобождение» Латвии от евреев, а в принципе также от русских и поляков.
Из Берлина еще не пришел приказ об окончательном решении еврейского вопроса, еще даже не создано гетто, а латышские патриоты уже обязуются избавиться от инородцев! И под таким документом поставил свою подпись глава протестантской церкви Латвии! Стоит ли удивляться, что эти бумаги скрывали от общества столько десятилетий.
Заодно решили направить Гитлеру благодарственную телеграмму:
«11 июля 1941 года впервые собравшиеся в освобожденной Латвии представители всех слоев народа и сословий выражают благодарность всего латышского народа славному германскому вермахту и каждому немцу, который участвовал в освобождении Латвии, но особенно — великому и увенчанному славой передовому борцу германского народа и всех других арийских народов — Адольфу Гитлеру.
Мы передаем на рассмотрение Адольфа Гитлера просьбу всего латышского народа участвовать в освободительной борьбе Европы. Наш народ полон решимости принять участие в построении новой Европы и с полным доверием ожидает вашего решения».
Сформировали делегацию, которая должна была отправиться в Берлин, чтобы напрямую изложить свои идеи немецким властям. Но делегацию в Берлин не пустили. Немцам была нужна земля Латвии, а не Латвийское государство.
Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер как уполномоченный партии по укреплению германской народности отвечал за колонизацию захваченных земель. Латвия должна была войти в одну из трех колоний ордена СС на Востоке. Если бы нацистская Германия одержала победу, латышей переместили бы в Россию, а на их земле обосновались бы немцы.
Верноподданнические письма отправляли в Берлин и украинские националисты. Но они все же оказались посмелее — летом сорок первого объявили во Львове о создании украинского государства и сформировали свое правительство, за что были немцами наказаны. В Риге на такое не осмелились.
Немецкий комендант Риги предупредил:
«Отдельные лица самовольно занимают различные должности, самовольно восстанавливают центральные учреждения, существовавшие до большевиков. Подобные действия недопустимы и наказуемы».
Немцы разрешили латышам лишь местное самоуправление. Латышские чиновники были на подхвате у немецких, занимались чисто хозяйственными делами, следили за поставками продовольствия и товаров для нужд рейха. За несанкционированную самодеятельность наказывали. Вот почему в концлагерь Флоссенбюрг угодил вождь «Перконкруста» Густав Целминьш.
Что же заставляло видных политиков, ученых, священнослужителей поддерживать Гитлера? Петь ему дифирамбы, восхищаться его успехами, всячески помогать? Первого июля сорок первого года они связали себя с нацистской Германией. Логика этого сотрудничества неумолимо втянула их в преступную орбиту Третьего рейха.
Но вот что важно: идет война, и видно, что Германия ее не выиграет. А они продолжают доказывать свою преданность Гитлеру!
Более того, возникает новая идея: сформируем Латышский легион, в него вступят сто тысяч латышей, они будут сражаться против Красной армии вместе с вермахтом, а взамен немцы создают хотя бы формально независимое Латвийское государство.
Руководитель полиции и СС в Остланде обергруппенфюрер СС Еккельн доложил в Берлин: «Национально настроенные латыши большевизм по-прежнему считают своим главным врагом и всеми средствами готовы с ним бороться».
Начальник Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер (он сменил убитого Гейдриха) отправил записку Генриху Гиммлеру: «Отказ предоставить Латвии автономию произвел здесь удручающее впечатление».
Гитлер обсуждал латышский вопрос в феврале 1943 года. Присутствовали — Генрих Гиммлер, руководитель партийной канцелярии Мартин Борман, министр по делам оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг и его представитель в Риге Генрих Лозе. Собственное государство Гитлер латышам не дал, а идею Латышского легиона в составе войск СС принял. После поражения под Сталинградом он нуждался уже во всех, кто мог служить под его знаменами.
10 февраля 1943 года Гитлер подписал приказ:
«Приказываю сформировать Латышский добровольческий легион СС. Численность и вид формирований зависит от имеющегося в наличии количества латышских солдат».
Латышский легион начался с полицейских батальонов. В легион включили и 3-й батальон, которым командовал один из самых отвратительных преступников Виктор Арайс. Осенью сорок первого в подчинении Арайса находилось триста человек, в сорок третьем — вчетверо больше. После уничтожения евреев его использовали против партизан — в Минской области и в Ленинградской.
Немцы особо отличали Виктора Арайса. Он учился в школе СД, получил звание штурмбаннфюрера СС. Его команда уничтожила двадцать шесть тысяч человек.
К профессиональным убийцам присоединились и другие. Кто добровольно, кто по мобилизации. Почему в полицию шли добровольно, а в легион понадобилась мобилизация? Одно дело — убивать безоружных стариков, детей и женщин, другое — сражаться против вооруженных партизан или, того хуже, угодить на Восточный фронт и иметь дело с Красной армией.
Легион состоял из двух дивизий — в общей сложности это пятьдесят две тысячи штыков. 15-я гренадерская (восемнадцать тысяч человек) воевала на Восточном фронте против Красной армии. Несла большие потери, закончила бои в Восточной Пруссии, остатки сдались союзникам. 19-я гренадерская (двенадцать тысяч человек) была создана на базе 2-й латышской добровольческой бригады СС. Ее последний командир — бригаденфюрер СС Бруно Штреккенбах, бывший начальник полиции безопасности и СД.
В конце войны 15-ю дивизию перебросили в Померанию, а 19-я осталась в Курземе и попала в Курляндский котел, где советские войска окружили большую немецкую группировку. В котле многие погибли. А теперь в местечке Лестене латышским легионерам устроили мемориальное кладбище. Памятников латышским легионерам в республике не один, не два, а много.
Несмотря на устоявшиеся представления, вооруженные формирования СС не были лучшими в германской армии. Дивизии Гиммлера несли большие потери, чем вермахт. Рейхсфюрер СС жаловался, что армейские генералы бросают их на самые опасные участки фронта. Гиммлер объяснял, как нужно воспитывать молодых эсэсовцев:
— Рассказывать о том, как отдельный человек ведет себя в борьбе за свой народ. Боец бросается на советский танк Т-34, держа в руках магнитную мину, а мина не желает прилипать к броне, и он нажимает на взрыватель и взрывает себя вместе с вражеским танком! Надо, чтобы боец заучил все это наизусть и чтобы это стало его молитвой в тот час, когда ему предстоит решить, оставаться на боевом посту или трусливо бежать…
В СС брали людей с начальным образованием. Иные критерии имели значение: расовая чистота, физические данные и преданность нацистским идеям. В армию шли горожане, в СС вступали сельские жители. Иностранцам было обещано после войны гражданство рейха. Ради этого и служили.
Угодившим в Курляндский котел латышским легионерам втолковывали: «Вы сражаетесь за восстановление независимой Латвии. Вы сражаетесь за свободу родины латышей, которая после победы немцев станет самостоятельным государством».
Все это был обман. Латышские легионеры, как и все остальные, кто пожелал надеть форму СС, понадобились для того, чтобы отсрочить поражение нацистской Германии. В последние месяцы существования Третьего рейха нацисты были готовы обещать все что угодно, лишь бы отсрочить свою гибель. 20 февраля 1945 года в Потсдаме немцы разрешили созвать Латвийский национальный совет. Избрали Латвийский национальный комитет.
В марте 1945 года комитет, председателем которого стал генерал Рудольф Бангерскис, добрался до Лиепаи. Бангерскис, бывший офицер царской армии, в двадцатые годы был министром обороны Латвии, от немцев принял назначение генерал-инспектором Латышского легиона войск СС. 4 мая полковник Роберт Осис созвал в Лиепае первое заседание Временного латвийского правительства. Осис служил заместителем начальника вспомогательной полиции.
Временное правительство собралось в Кулдиге утром 8 мая. Заседание оказалось последним. Сопротивление немецких войск было сломлено. Они сдались, и вместе с ними попали в плен остатки Латышского легиона.
«Новая русская оккупация, — уверяет служивший в Латышском легионе СС Висвалдис Лацис, — стала неотвратимой и обещала принести еще большее зло, чем равнодушие немцев к их национальной идее, поэтому эти дивизии СС сделали выбор — сражаться до конца».
Точнее сказать, им некуда было деваться. В сорок пятом году рассчитывать на прощение люди в форме СС, особенно те, кто еще и служил в полиции, не могли. Они защищали не Латвию, не свою землю и не свои семьи, а Гитлера и Третий рейх. После разгрома вермахта бывшие легионеры, айзсарги, полицейские рассыпались по лесам, скрываясь от Красной армии. В Вентспилском уезде существовала группа «Молчащий лес», в Злеках — группа «Черный Петерис»…
Пора подводить итоги.
Включение Латвии перед войной в состав Советского Союза и сталинские репрессии стали трагедией для многих латышей, и это невозможно отрицать. Но можно ли говорить, что союз с Гитлером был необходим для сохранения независимости Латвии? Тот, кто воевал на стороне нацистской Германии, оказался соучастником нацистских преступлений. Язык не поворачивается назвать людей, носивших эсэсовскую форму, борцами за независимость Латвии.
Я сошлюсь на слова немецкого писателя, лауреата Нобелевской премии, бывшего солдата вермахта Генриха Бёлля. В «Письме своим сыновьям» он писал:
«Вы всегда сможете различить немцев по тому, как они называют 8 мая: днем поражения или днем освобождения. Мы ждали наших «врагов» как освободителей».
Президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга с обидой сказала в 2005 году:
«Конечно, мы не изменим сознание тех пожилых россиян, которые 9 мая будут класть воблу на газету, пить водку и распевать частушки, а также вспоминать, как они геройски завоевали Балтию».
Люди, которые в Риге и других городах отмечают 9 Мая, празднуют не завоевание Балтии. А победу над страшным врагом. С 22 июня сорок первого по 8 мая сорок пятого Красная армия была на стороне добра, а все, кто сражался против Красной армии, — хотели они того или нет — служили силам абсолютного зла.
Чудом переживший немецкую оккупацию скульптор Эльмар Ривош вспоминал:
«Под вечер началась артиллерийская дуэль. Над нами со свистом проносились снаряды. Со стороны Задвинья, на восток, били немцы. Другие, более многочисленные снаряды неслись с востока на запад — это русская артиллерия. Вскоре через наши головы, в сторону Задвинья, с невероятным грохотом помчались огненные ленты. Это были знаменитые «катюши»…
Утром я увидел красноармейцев. Шел я, как пьяный, и, видно, принимали меня тоже за пьяного. На улице Свободы я увидел странной формы автомобильчик «виллис» и в нем сидящих военных. Я подошел к ним, желая очень многое сказать, но не был в силах выдавить из себя хоть слово, обхватил, видимо, шофера за голову и поцеловал…»
Но родители будущего президента Вайры Вике-Фрейберги были тогда на другой стороне. Осенью сорок четвертого они бежали из Латвии вместе с отступавшими немецкими войсками. 163 тысячи латышей ушли тогда на Запад вместе с вермахтом. Небо над Латвией оставалось расколотым. И это десятилетиями определяло взаимоотношения людей в Латвии.
Сама Вайра Вике-Фрейберга резко отзывается об умонастроениях на родине:
«Разочарование, злость и безнадежность — те слова, что выражают настроение латышей… Обид было так много и они наносились латышскому народу столь долго, что роль жертвы стала как бы лейтмотивом всей нашей жизни, мы вжились в нее. Когда что-то не ладилось, всегда можно было обвинить других… Но как народ мы не можем продолжать вечно жаловаться и сетовать на то, как жестока была наша судьба, как несправедлив мир по отношению к нам и как сильно мы страдаем…»
Национальные комплексы и исторические обиды гнетут решительно всех на этой территории. Прошлое слишком неприглядно и трагично. Много жертв, много преступников. Героев меньше. И это не те, ради кого устраивают шествия под охраной полиции…
Изменить прошлое невозможно! Его нужно признать таким, каким оно было. Осознать. И извлечь из него уроки.
Люди с оружием в руках врывались в дома и силой вытаскивали женщин, вели их на городскую площадь и стригли наголо. Женщин держали за руки, чтобы не сопротивлялись; призванный исполнить свой патриотический долг парикмахер орудовал ножницами или машинкой для стрижки. Наказание и унижение были тем сильнее, что совершались публично, на глазах у родственников, соседей и знакомых. Собравшиеся смеялись и аплодировали. После этого опозоренных женщин водили по улицам — всем напоказ. Иногда с женщин срывали одежду. Мальчишки улюлюкали.
С 1943 по 1946 год больше двадцати тысяч женщин во Франции были обвинены в сотрудничестве с оккупантами и наголо острижены. Таково было наказание за то, что они помогали врагу, выказывали симпатии нацистской Германии или просто спали с немцами, что называлось «горизонтальным коллаборационизмом».
Публичное наказание женщин давало возможность каждому французу почувствовать, что оккупация закончилась, что он наконец-то свободен! Это было самым зримым избавлением от позорного прошлого, которое хотелось поскорее забыть.
Иногда, впрочем, в этой церемонии не было никакой политики. Женщин стригли наголо и в городках, где в годы войны не размещались немецкие гарнизоны, не было ни коллаборационистов, ни участников Сопротивления. Хозяева городка возвращали себе власть над женщинами, или, как говорят феминистки, удовлетворяли свой мужской шовинизм.
Известны случаи, когда наголо стригли и мужчин — за мародерство и доносительство. Но вот что интересно — никого из французов не остригли за интимные отношения с немкой. Мужчинам сходило с рук то, что не прощалось женщинам. Мужчины имели право на сексуальную свободу, женщины — нет. Мужскими похождениями восхищались. А женские приключения — это уже состав преступления.
В сороковом году Франция потерпела оглушительное поражение в войне с Германией и капитулировала. Французские войска были разгромлены наголову, они даже не сумели оказать серьезного сопротивления.
Маршал Петен подписал с Гитлером перемирие. В Первую мировую войну он командовал французской армией. Тогда победа над Германией сделала его национальным героем. Французы надеялись, что теперь его авторитет спасет страну от унижения и маршал сумеет как-то договориться с Гитлером.
Немецкие войска оккупировали северную часть страны, три пятых французской территории. Они заняли Париж, поэтому новое правительство переехало в курортный городок Виши, расположенный на территории, свободной от немецких войск. До 22 июня 1941 года здесь находился и советский посол, до 7 декабря — американский.
Почему Гитлер сразу не оккупировал всю страну? Французское правительство могло эвакуироваться в колонии, в Северную Африку, и продолжить войну, опираясь на все еще мощный военный флот. Этого немцы хотели избежать.
Во Франции немцев называли по-разному: пруссаками, тевтонами, во время Первой мировой — бошами, во время Второй — колорадскими жуками, наверное, из-за цвета формы вермахта. Но при всей нелюбви к немцам многие французы охотно пошли к ним на службу. Во взаимоотношениях с Германией Франция предстала в роли женщины, то есть, по представлениям того времени, подчиненного партнера. Это было очень зримо: оккупированную Францию наводнили немецкие мужчины в форме, солдаты вермахта, в то время как два миллиона французских мужчин отсутствовали в стране — попали в плен или были отправлены на работу в Германию.
В основе коллаборационизма лежали в основном деньги. Немецкая марка — при завышенном обменном курсе — сделала солдат и офицеров вермахта очень богатыми. Особенно в момент всеобщего дефицита, когда кусок ветчины, брикет угля для отопления дома, пачка сигарет или пара чулок стали самой ходовой валютой. Расслоение среди французов было очень заметным. Одни бедствовали и с трудом выживали. Другие жили припеваючи, и их ненавидели.
Там, где стояли немецкие гарнизоны, француженок нанимали поварихами, официантками, уборщицами. Женщины находили работу в местной администрации, в сфере обслуживания. Прачки, посудомойки, машинистки и стенографистки, переводчицы, секретари в первую очередь оказались на службе у немцев.
Соседи бдительно наблюдали друг за другом. Парикмахерш, официанток, продавщиц обвиняли в том, что они слишком услужливы с клиентами-немцами. Шум, музыка, смех во время оккупации почти всегда воспринимались как предательство. Один француз возмущенно рассказывал о своей соседке: немцы обливали ее голую шампанским, а потом, смеясь, слизывали капельки вина с ее тела. Пожалуй, эта порнографическая картинка относилась ко всей стране, которая отдалась врагу. Как выразился один писатель, «мы принадлежим к тем французам, которые спали с Германией, и воспоминания об этом акте приятны».
Считалось, что немецкие солдаты сознательно стремились переспать с максимальным числом француженок потому, что такова была политика оккупационных властей. В реальности командование вермахта, напротив, было обеспокоено распространением венерических заболеваний и пыталось ограничить интимную жизнь солдат проститутками, работавшими под контролем.
Только в районе Парижа немецких солдат обслуживал тридцать один публичный дом. Еще пять тысяч проституток трудились на постоянной основе, но индивидуально. И примерно сто тысяч француженок время от времени торговали своим телом. После освобождения Франции в разных городах с проститутками обошлись по-разному. Одних простили — они же просто зарабатывали на жизнь, других обвинили в сотрудничестве с врагом. Даже во время оккупации они обязаны были проявить патриотизм и обслуживать только соотечественников…
Французские рабочие, вывезенные в Германию, в свою очередь, заводили романы с немками. Им тоже угрожала опасность. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер не хотел, чтобы разбавлялась драгоценная арийская кровь. Известны случаи, когда немок стригли наголо и вешали им на грудь табличку: «Я оскорбила честь немецкой женщины». Начальник Главного управления имперской безопасности обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих 8 января 1940 года приказал казнить военнопленных и иностранных рабочих, вступающих в интимные отношения с немками. Но эта мера приводилась в исполнение только в отношении русских, поляков и сербов. Бельгийцев, англичан и французов миловали.
Если француженка спала с немцем, то после освобождения это однозначно трактовалось как предательство.
Сами по себе интимные отношения не означали предательства и не таили никакой опасности для Франции и французов. Но была принята такая точка зрения: каждая женщина, которая легла с немцем, предала родину в душе. «Горизонтальный коллаборационизм» был самым невыносимым признаком поражения и оккупации. Это была метафора полного подчинения Франции, которая легла под Германию в прямом и в переносном смысле.
Гитлер не соблазнился сотрудничеством с Виши и вообще демонстрировал французам свое пренебрежение.
— Французы, — говорил Гитлер в узком кругу, — представляются мелкими обывателями, которые однажды в силу множества случайностей обрели некое подобие величия. И пусть никто не осуждает меня за то, что по отношению к Франции я придерживаюсь следующей точки зрения: что теперь мое, то мое! Я не отдам то, что взял по праву сильнейшего.
На ужине у фюрера рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер доказывал, что наилучший способ окончательно решить французскую проблему — это выявить среди населения Франции всех лиц германской крови, забрать у них детей и поместить их в немецкие интернаты, где их заставят забыть о том, что волею случая они считались французами, и внушат, что в них течет арийская кровь и они принадлежат к великому германскому народу.
Гитлер сказал по этому поводу, что все попытки онемечивания его не особенно вдохновляют, если только они не подкреплены мировоззренчески…
Эльзас и Лотарингия, где было смешанное население, сразу подверглись тотальной германизации. Примерно пятая часть населения была просто выселена — это французы, говорившие только на родном языке. В некоторых районах не осталось ни одного местного жителя. Улицы переименовали на немецкий манер. Носить береты — чисто французский обычай — запретили. В 1942 году всем жителям предоставили немецкое гражданство, чтобы мужчин можно было призывать в вермахт.
На плодородных землях от Бургундии до Средиземного моря Генрих Гиммлер предполагал разместить государство СС. Разумеется, в этом государстве не оставалось места французам. Гитлеру идея нравилась.
— Мы не должны забывать, — говорил фюрер в имперской канцелярии, — что с древним Бургундским королевством связана целая эпоха германской истории и что это исконно немецкая земля, которую французы отняли у нас в период нашего бессилия.
После того как 11 ноября 1942 года английские войска вместе с некоторыми французскими частями начали боевые действия против вермахта в Северной Африке, немецкая армия заняла всю Францию. Оккупация севера страны после поражения в войне воспринималась как неизбежность, а вот когда немцы через два с лишним года заняли прежде не оккупированную часть страны, французы восприняли это очень болезненно. Часть территории отхватила соседняя Италия. Бенито Муссолини вслед за Германией тоже объявил войну Франции и получил свою долю.
Военная экономика рейха процветала за счет рабского труда миллионов узников концлагерей и насильственно доставленной с оккупированных территорий рабочей силы. Генеральный уполномоченный Третьего рейха по трудовым резервам обергруппенфюрер СС Фриц Заукель, которому в 1942 году понадобились триста пятьдесят тысяч рабочих, подписал соглашение с французским правительством. 4 сентября в Виши учредили обязательную трудовую повинность. Все французы призывного возраста должны были отправиться на работу в Германию.
Но ехать в рейх молодые французы не желали. Те, кто сумел ускользнуть от немцев и от собственной милиции, уходили из дома, прятались в лесу. Так, собственно, и зародилось движение Сопротивления. Большинство просто отсиживались в лесу, пока не пришли союзники. Смелые духом объединялись в боевые отряды и налаживали сотрудничество с англичанами. Британское управление специальных операций делало все, чтобы превратить разрозненные группы французских маки в настоящих партизан. Английские самолеты сбрасывали им оружие и взрывчатку.
Самые серьезные теракты против немцев проводили группы, подготовленные англичанами и сброшенные с парашютом над оккупированной Францией. Среди отправленных на помощь французам были тридцать девять женщин. Из них пятнадцать попали в руки немцев. Выжили только три. Против партизан действовали немецкие эсэсовские части и сами французы, преданно служившие оккупационному режиму. Они успешно внедряли осведомителей в партизанские отряды.
Для подпольщиков, для тех, кто скрывался от отправки в Германию на работу, кто слушал лондонское радио или был известен антифашистскими взглядами, коллаборационисты представляли реальную опасность. Французы доносили на французов и тем самым помогали оккупационным войскам. Наказывая коллаборационистов, уничтожая самых опасных из них, партизаны пытались обезопасить себя.
В черном списке Сопротивления значились проститутки, которые обслуживали немецких солдат, женщины, которые встречались с немцами, и те, кто откровенно симпатизировал Германии. Подпольная пресса призывала французских матерей:
«Оберегайте своих сыновей от гестаповских шлюх. Немало отличных парней были отправлены на работу в Германию и расстреляны из-за женщин, которые служат гестапо. Объясните сыновьям, что таким женщинам никогда нельзя называть свое подлинное имя. Надо сделать вид, будто принимаешь их игру, заманить их в ловушку и примерно наказать — постричь наголо. Не забывайте фотографировать гестаповских шлюх. После освобождения мы их всех найдем».
Впервые женщины были острижены участниками Сопротивления в июне 1943 года. Об этом сообщила подпольная печать. Это было не только наказание, но и предупреждение остальным женщинам: иметь дело с немцами опасно, за коллаборационизм придется заплатить слезами — если не кровью. Остригли женщину, которая как-то раз пила кофе с немецкими солдатами, это тоже сочли свидетельством сотрудничества с врагом.
«Француженки, которые отдаются немцам, будут пострижены нагло, — предупреждали листовки, распространявшиеся Сопротивлением. — Мы напишем вам на спине: «Продалась немцам». Мы должны провести вакцинацию — выработать иммунитет от дьявольского искушения коллаборационизмом, от вируса пятой колонны. Когда юные француженки продают свое тело гестаповцам или милиционерам, они предают кровь и душу своих французских соотечественников. Будущие жены и матери, они обязаны сохранять свою чистоту во имя любви к родине».
Освобождение страны началось 6 июня 1944 года, когда американские и британские войска высадились в Нормандии. Боевые действия на территории Франции продолжались несколько месяцев. Немецкие войска в Париже капитулировали 25 августа 1944 года.
В тот день, когда союзные войска вошли в Париж, французы ничего не хотели слышать о предательстве и сотрудничестве с немцами! Французы были совершенно несчастны из-за того, что проиграли войну, да еще сотрудничали с оккупантами. Они жаждали утешения. И генерал Шарль де Голль пришел к ним на помощь. Он создал миф, будто французский народ как целое участвовал в Сопротивлении.
— Париж освобожден французскими руками, — торжественно говорил Шарль де Голль. — С помощью всей Франции, настоящей Франции, вечной Франции.
Шарль де Голль лгал во спасение, считая, что сплочение нации важнее исторической правды. По случаю освобождения был устроен грандиозный праздник. Маршал Петен запрещал танцы. Французы четыре года не танцевали. А де Голль разрешил. Присоединение к странам-победительницам позволило французам вернуть уверенность в себе, восстановить самоуважение. Это было сладостное избавление от унижения и позора, возвращение к новой и чистой жизни.
Французам нужно было решительно и зримо порвать с прошлым. Им хотелось выразить свои чувства каким-то необычным путем. Когда люди видели остриженных наголо женщин, они убеждались в том, что правосудие восторжествовало. Для многих это было не только местью и восстановлением справедливости, но и очищением всего общества.
Два закона, принятые Консультативной ассамблеей 24 августа и 26 сентября 1944 года, устанавливали ответственность тех, кто «оказывал помощь Германии и ее союзникам, угрожал национальному единству, правам и равенству всех французских граждан». Создали специальные суды, которые рассматривали дела обвиняемых в коллаборационизме.
Иногда происходил самосуд — служивших в вишистской милиции и осведомителей гестапо вытаскивали из тюремных камер и казнили прилюдно. Кто-то использовал благоприятный момент для сведения давних счетов. Но добраться до уже арестованного агента гестапо было невозможно — он сидел за решеткой. Срывали гнев на женщинах, которых обвиняли в том, что они немецкие шлюхи, стригли им головы и водили по улицам.
Британские и американские солдаты были удивлены и возмущены тем, что делали с женщинами, считали это садизмом и говорили толпе:
— Отпустите их, ради бога! Вы сами все коллаборационисты.
Они не понимали сложный клубок чувств и переживаний только что освободившихся от оккупации французов. Для местной власти стрижка женщин была доказательством того, что они уже приступили к зачистке своей территории от врагов народа. Толпа неистовствовала: никакой жалости к тем, кто отдал свое тело и душу бошам! Но больше восьми суток заключения женщинам, обвиненным в интимных отношениях с врагом, суды не давали. Да еще обязывали в течение полугода дважды в неделю посещать венеролога — вместе с зарегистрированными проститутками.
Несколько лет прогерманские власти именовали партизан «бандитами» и «террористами». Теперь подпольщики и те, кто преспокойно жил под немцами, встретились лицом к лицу. Можно представить себе, что партизаны думали о тех, кто к ним так и не присоединился, пока здесь были немцы, а теперь гордо заявлял о своем участии в Сопротивлении.
Чистка стала тем общим делом, которое объединяло всех. Стриженная наголо женщина становилась символом освобождения и окончания оккупации. Публичная расправа над врагом поднимала партизан в глазах толпы, создавала им героический ореол. Но и объединяла всех — и тех, кто сражался с врагом, и тех, кто наблюдал за происходящим со стороны. Бывшие служащие вишистской милиции, исполнявшие задания гестапо, теперь примазывались к партизанам. Участие в наказании женщин казалось самым очевидным способом проявить свою лояльность новой власти. Это был самый простой и безопасный способ вписаться в круг победителей — наказать невооруженных и беззащитных женщин.
Настоящие партизаны меньше всего были готовы винить женщин:
— Женщина подарила несколько часов счастья немецкому солдату. Нам неприятно, что это была наша соотечественница. Но в общем-то это никак не отразилось на ходе войны. Так что происходит? Получается, что остричь легкомысленную женщину наголо и выставить ее на поругание — значит зачислить себя в число бойцов Сопротивления. Люди делают это, уверенные, что тем самым демонстрируют свою смелость и мужество. А толпа с удовольствием наблюдает за увлекательным зрелищем.
Но после освобождения выяснилось, что некоторые француженки использовали гестапо и полевую жандармерию для решения личных проблем. С помощью немцев они избавлялись от мужей-алкоголиков, которые их избивали, от надоевших мужей, мешавших их счастью с другим мужчиной. Донести на мужа, что он прячет оружие, слушает лондонское радио, отказывается ехать на работу в Германию, — это был самый легкий путь освободиться от опостылевшего супруга. Если ревнивый муж заставал жену с любовником, то ей проще всего было сообщить в гестапо, что законный супруг принадлежит к группе подпольщиков.
Теперь с женщинами-изменницами можно было сквитаться.
Известны случаи группового изнасилования. Иногда это делали отступавшие немецкие солдаты. Обычно женщин считают своей добычей солдаты победившей армии. Но немцы бежали, не в силах остановить союзников, и это была месть за свое бессилие… Несколько раз в изнасиловании уличали солдат союзников. Известными становились случаи, когда насильниками оказывались солдаты с темным цветом кожи. О таких историях много говорили. Но в условиях военного времени не удавалось выяснить, были это американцы или солдаты французских колониальных войск. Чаще всего насиловали женщин люди в масках. Они говорили, что таким образом наказывают «немецких шлюх».
В реальности французы мстили своим женщинам за то, что они выбрали других партнеров, что они предпочли чужих мужчин, что они сочли врагов более сексуально привлекательными… Это щекотливая материя. Изнасилования совершались обыкновенно соседями и знакомыми.
Вторая волна чистки поднялась после того, как появились фотографии и документальные кадры, снятые в концлагерях, и люди ужаснулись практике нацистского государства. Тем временем на родину вернулись все — и те, кого нацисты держали за решеткой, и те, кто добровольно работал на Германию. Родные были рады их возвращению, но другие видели в них предателей, служивших ненавистному врагу.
Гнев и ненависть прорывались уже на вокзале, когда люди прибывали из Германии. Встречающие отделяли вчерашних узников от добровольцев.
— После обеда пришел поезд из Гренобля, — вспоминала одна женщина. — На вокзале собралась толпа. Я увидела, что приехала женщина, которая добровольно уехала с немцами. А мой муж умер в лагере для военнопленных. Я не смогла сдержаться и ударила ее. Я была не одна, кто хотел выразить свое презрение немецкой подстилке.
Немцы, отступая, прихватили с собой симпатизировавшую им часть населения — от десяти до пятнадцати тысяч французов, а с ними их жен и детей. После разгрома нацистов все они вернулись. В них бросали камни, их избивали, женщин стригли наголо. Примерно сорок тысяч француженок работали в Германии. В отличие от мужчин они не могли ссылаться на то, что их насильно мобилизовали. Они-то точно поехали добровольно; их стригли наголо и обмазывали дегтем.
В некоторых случаях француженкам удавалось оправдаться, представив справку о девственности. Это свидетельствовало о том, что они никак не могли иметь интимные отношения с врагом. В сомнительных случаях подозреваемых отправляли к гинекологу на обследование. Невинность считалась доказательством невиновности. А вот наличие венерического заболевания считалось доказательством «горизонтального коллаборационизма».
Парики подскочили в цене. Парики, шляпы, шарфы, тюрбаны помогали скрыть позор. Но не избавиться от перенесенного унижения. Некоторые женщины не вынесли позора и покончили с собой. Другие угодили в больницу с серьезным нервным расстройством. Все зависело от характера и психики. Находились и такие, кто сохранял полнейшее хладнокровие и подавал жалобы, доказывая, что их обвиняли напрасно.
Наступавшие немецкие войска взяли в 1940 году в плен миллион шестьсот тысяч французских солдат. У половины были жены, у каждого четвертого остались дома дети. Большая часть военнопленных провела в плену всю войну и вернулась домой только в апреле сорок пятого. Здесь их ждало новое разочарование. Трудно, а иногда и невозможно было наладить супружескую жизнь. Каждый десятый практически сразу развелся. Почти всегда причина была одна — супружеская измена. Устав от одиночества, жены изменяли мужьям. Скрыть это оказывалось невозможным. Соседи не упускали случая открыть глаза вернувшемуся домой мужу.
Пока мужья находились на фронте, а потом и в плену, женщины должны были заботиться о детях и о доме и хранить верность своим мужчинам. С одной стороны, когда женщины сами зарабатывали и кормили детей, к ним относились с уважением. С другой — став самостоятельными, они нарушили патриархальные традиции более чем консервативного общества; их самостоятельность вовсе не нравилась мужчинам. На них смотрели с опаской: они позволяют себе немыслимые вещи, в том числе сами выбирают партнеров! Считали морально нестойкими, а то и сексуально развращенными женщинами, которых нетрудно соблазнить, потому что они никому из мужчин не отказывают.
Мужчины понимали, что поражение в войне и оккупация были результатом их неспособности исполнить свой долг, защитить страну и спасти женщин от вторжения врага. Освобождение стало возможностью восстановить свою мужественность. Это было возвращением традиционной мужской роли воина. Французы хотели сквитаться с нацизмом за все, что с ними делали в эти годы. Личная вендетта и желание справедливости, стремление покарать врагов страны и разделаться с кем-то, кого ненавидишь, перемешались. Ненависть, которая копилась с момента капитуляции, выплеснулась на женщин.
Французы упрекали своих жен, сестер, дочерей в том, что они позволяли себе развлекаться с немцами, пока их мужчин держали в лагерях для пленных или в трудовых лагерях. Остриженная наголо голова была зримым доказательством вины женщин перед французскими мужчинами. Как изображение лилии, которой в прежние времена клеймили плечи проституток.
Но остановить процесс эмансипации женщин было уже невозможно. В апреле 1944 года Консультативная ассамблея Франции, еще заседавшая в колониальном Алжире, даровала французским женщинам право голосовать. Весной 1945 года женщины впервые участвовали в выборах местных органов власти. Все это происходило в то время, когда француженок стригли наголо по всей стране.
Первый послевоенный министр юстиции доложил Консультативной ассамблее, что суды приговорили три тысячи девятьсот двадцать коллаборационистов к смерти, полторы тысячи — к каторжным работам, восемь с половиной тысяч — к тюремному заключению. Но генерал Шарль де Голль первым решил, что незачем ворошить прошлое и делить страну на предателей и героев. Единство нации значительно важнее. Суды над коллаборационистами завершили работу в июле 1949 года. Больше тысячи осужденных президент де Голль помиловал. Но и для остальных тюремное заключение оказалось недолгим. В 1953 году объявили амнистию. По закону бывшим коллаборационистам нельзя даже напоминать об их службе оккупантам. Чем дальше уходит Вторая мировая, тем более героическим представляется французам их военное прошлое.
Никто не хотел, чтобы бывший гауптштурмфюрер СС Клаус Барби предстал перед судом. Ни Федеративная Республика Германия, где просто не знали, что с ним делать, ни Соединенные Штаты, которым пришлось признать, что американские спецслужбы после войны брали на работу бывших гестаповцев, зная их прошлое, ни тем более Франция, где вовсе не хотели вспоминать позорные годы немецкой оккупации.
Только через полвека после окончания войны, в Париже, в начале 1999 года, когда главой правительства был Лионель Жоспен, предали гласности материалы, которые показали, насколько широко гестапо проникло во все слои общества.
Немцы пользовались услугами множества коллаборационистов. Это были люди самого разного положения и достатка — продавцы, парикмахеры, актеры, мясники, летчики, аристократы, консьержки. Тысячи французов работали на гестапо и абвер за деньги. Логика была простая: почему бы не получить что-то от немцев? Все равно никто об этом не узнает. Узнали…
Зачем же устраивать публичный процесс над бывшим сотрудником гестапо и позволить ему рассказать, как комфортно эсэсовцам работалось в оккупированной Франции?
Клаус Барби родился в Бад-Годесберге в католической семье. Родители хотели, чтобы он изучал теологию. Но отец умер. Барби бросил учебу и в сентябре 1935 года вступил в СС, еще через два года — в партию. Он служил в эсэсовской службе безопасности, СД, которой руководил Рейнхард Гейдрих. Это была политическая полиция, занимавшаяся поиском и уничтожением врагов рейха. В 1940 году Барби присвоили звание оберштурмфюрера и отправили в оккупированную Гаагу, в сорок первом перевели в Амстердам. В ноябре сорок второго Барби утвердили начальником горотдела гестапо в оккупированном Лионе.
В Лионе гестаповцы разместились в гостинице. В одном из номеров ванну заполняли холодной водой. Задержанного раздевали, силой погружали голову под воду и держали, пока человек не терял сознание. Выжившие узники потом рассказывали, что самым страшным была обыденность этих пыток. Рядом веселились гестаповцы, кто-то жевал бутерброд, кто-то звонил жене. Клаус Барби сам избивал арестованных и заслужил прозвище «лионский мясник». Несколько человек он застрелил.
Задача Барби состояла в том, чтобы подавить подпольные структуры Сопротивления. Жестокость Барби принесла ему успех. Летом сорок третьего участникам Сопротивления пришлось перебазироваться из Лиона в Париж. Как ни странно, там они чувствовали себя в большей безопасности, чем в городе, где хозяйничал Барби.
Тем не менее после войны именно во Франции меньше всего хотели, чтобы его посадили на скамью подсудимых. Если бы процедура экстрадиции затянулась еще на несколько лет, он бы преспокойно умер в своей постели — далеко от родины, но в окружении семьи, которая вовсе не считала его преступником.
История Клауса Барби похожа на матрешку — один секрет таит в себе другой.
Когда летом сорокового французы потерпели позорное поражение, то просто не могли понять, почему они проиграли войну — и так стремительно! Кляли свое государство…
«Германия придет в ужас от своего завоевания, от той пустоты, которая откроется перед ее глазами, — записал в дневнике ультраправый французский писатель Пьер Дриё ла Рошель. — Она раздавила то, что уже было пылью. Внезапное и основательное поражение, крайняя степень упадка. Германия находится под страшной угрозой со стороны Франции, подобно тому как грозит солдату встреча с проституткой, больной сифилисом».
«Предвоенная Франция — страна, находившаяся в состоянии упадка, — вторил ему левый философ Раймон Арон. — Мне казалось, что она погружается в небытие. По сути дела, Франции уже не существовало. Она жила только ненавистью одних французов к другим».
Виши — это совсем другая Франция, не та, которую мы видим в фильмах, посвященных мужественным героям Сопротивления.
«Виши — очень бедный и очень грустный город, — писал Пьер Дриё ла Рошель. — Это старая Франция правых сил, полностью изношенная, братия средних буржуа, генералов, затянутых в кожу, клерикалов без церкви».
Главой потерпевшей поражение Франции стал престарелый маршал Анри Филипп Петен. Национальное собрание предоставило ему все полномочия. В Виши сложился культ личности маршала. Все префекты, то есть руководители местной власти, дали клятву верности Петену. Он наслаждался ролью вождя нации.
Французская кинохроника тех лет мало чем отличается оттого, что показывали в Берлине или Москве. Операторы снимают те же кадры, и звучит такой же бодрый дикторский текст: спаситель народа посещает селян, благословляет женщин, встречается с детьми. Французы счастливы и восторженно приветствуют маршала. Дети в галстуках, похожих на пионерские, отдыхают, а отдохнув, рисуют. Устраивается выставка детских рисунков, посвященных маршалу Петену.
Когда маршал приехал в Марсель, одна из местных газет поместила репортаж под заголовком: «Со всей широтой своей души Марсель отдается маршалу Петену, символизирующему обновление Франции».
Да и вообще, судя по кинохронике, разгромленная и оккупированная страна процветает. Люди вдохновенно трудятся под веселую песню. И видно, как над вишистской Францией занимается заря новой жизни.
— Национальная революция, провозглашенная маршалом Петеном, — говорил министр по делам молодежи, — нуждается в энтузиазме и чистоте молодежи! Сегодня наши дети создают новую цивилизацию.
Маршал Петен 11 октября 1940 года обратился к французам по радио, призвав их к сотрудничеству с Германией. Маршал поехал на поклон к Гитлеру. Фюрер не считал Петена серьезным партнером — маршал слишком стар. Но маршал делал все, что требовал от него фюрер. По его приказу правительство всячески помогало германской военной машине, отправляло в Третий рейх стратегически важное сырье и посылало молодых французов работать на немецких заводах.
Победа над Францией оказалась для Гитлера весьма выгодной. Германия ограбила Францию, с сорокового по сорок четвертый выкачала из нее имущества почти на восемь миллиардов рейхсмарок. Вермахт получил триста с лишним тысяч французских винтовок, пять тысяч артиллерийских орудий, четыре миллиона снарядов, две с лишним тысячи танков. К марту сорок четвертого почти половина артиллерийского парка вермахта была иностранного производства, в основном французского.
Немцы захватили запасы полезных ископаемых, необходимых для военного производства, прикарманили французские валютные резервы. Французские фирмы поставляли товары Германии, а расплачивались за них местные банки. Потом они выставляли счет Рейхсбанку. Но Берлин не платил по счетам. Это было чистой воды ограблением.
За всю войну Германия получила две с половиной тысячи самолетов из Франции и около тысячи из Голландии. Но производительность труда во Франции была очень низкой, на авиационных заводах — вчетверо ниже, чем в Германии. Поэтому важнее была не сама французская промышленность, а рабочие, которых отправляли в Германию.
Германия удерживала два миллиона французских военнопленных. Постепенно их заменяли французами, которые добровольно отправлялись в Германию исполнять трудовую повинность. Правительство Петена выменивало пленных на французских же рабочих в пропорции один к трем.
— Послушайте человека, который любит вас как отец, — обращался к согражданам маршал Петен. — Мне нужно доверие ваших сердец и ваших умов, чтобы вместе победить. Сообща мы всё преодолеем.
Католическая церковь поддержала маршала. Кардинал Жерлье радостно восклицал:
— Работа, семья, отечество — эти три девиза Виши являются и нашими девизами. Маршал Петен — это Франция, Франция — это Петен!
Представилась возможность вернуться в старую добрую Францию, такую, какой она была до отделения церкви от государства, до изгнания церкви из школы и общественной жизни. Католический поэт Поль Клодель удовлетворенно писал в те дни: «Франция освобождена от ига антикатолической партии — профессоров, адвокатов, евреев и масонов».
Епископ Гренобля произнес проповедь, в которой заклеймил «франкмасонов и другую враждебную силу, не менее вредоносную, — евреев».
Французские националисты так охотно служили немцам.
Единство взглядов вело за собой единство действий. Двадцать тысяч французов вступили добровольцами в дивизию СС «Шарлемань», некоторые из них за свои подвиги на Восточном фронте удостоились Железного креста. В Виши сформировали «Легион французских волонтеров против большевизма», который отправился в Советский Союз воевать вместе с вермахтом против Красной армии.
Легион возглавил полковник Роже Лабонн, о котором писатель-националист Пьер Дриё ла Рошель записал в дневнике: «Полковник малообразован и страдает манией величия». Командир добровольческого легиона с немецким крестом на кителе позировал перед кинокамерами:
— На нас серые мундиры, но мы не немцы! Наши дети сражаются за наши, французские, идеалы. Добровольческий легион — это прообраз нашей будущей армии.
В нашем легионе молодые французы сражаются против большевизма.
Немцы всячески пропагандировали помощь французов вермахту. В кинохронике показывали, как Гитлер вручает орден французскому летчику, который сбил сотый британский самолет. Окружение маршала Петена призывало сограждан внести свой вклад в борьбу против англосаксонской агрессии и варварского большевизма.
— Тот, кто приник ухом к микрофонам и слушает лондонское радио, говорит нам: мы не патриоты, потому что мы вместе с Германией и потому что мы признали поражение в войне, — ораторствовал главный пропагандист правительства в Виши. — Но мы реалисты. Мы хотим восстановить Францию. Французскими методами и с французскими лидерами. А вы поете с чужого голоса. Это вы — не патриоты!
Германия не спешила подписывать мирный договор, поэтому французам пришлось оплачивать все расходы оккупационной администрации. Они платили за содержание немецких гарнизонов на своей территории, за строительство военных аэродромов и баз подводных лодок, которые действовали в Атлантике. Французы платили примерно двадцать миллионов рейхсмарок в день — на эту сумму содержались не только оккупационные войска, но и карательные органы — гестапо и полиция безопасности.
Иначе говоря, гауптштурмфюрер СС Клаус Барби ловил и уничтожал руководителей Сопротивления за французские же деньги.
Сотрудники государственной тайной полиции ходили в штатском. Вместо удостоверения предъявляли жетон, на одной стороне которого красовался орел, сжимавший в когтях свастику, на другой — личный номер. В лионском горотделе гестапо служили двадцать пять офицеров. Сила гестапо заключалась не в количестве штатных оперативников и следователей, а в обилии добровольных доносчиков — людей, умеющих вынюхивать и подслушивать, охотно следивших за своими соседями.
Все любители слухов, сплетен, все, кто ненавидел соседей или завидовал им, а также скучающие, но активные пенсионеры, женщины, озабоченные чужим процветанием, нашли свое место в этой армии осведомителей и регулярно докладывали сотруднику гестапо все, что им становилось известно.
Это занятие соответствовало умонастроениям доносчиков, они получали удовольствие, избавляясь от неприятных им людей. Абсолютное большинство делало это, не получая денег, просто из ненависти к соседям или коллегам, из желания сделать им гадость. Деньги платили в особых случаях. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер следил за тем, чтобы в подведомственных учреждениях не было перерасхода средств.
Первыми борьбу с оккупантами начали иностранные рабочие — в основном поляки, а также отчаявшиеся немецкие эмигранты, испанцы, бежавшие от Франко, и бывшие бойцы интернациональных бригад. 21 августа 1941 года в Париже прямо на станции метро был застрелен первый немецкий офицер. Это было началом вооруженной борьбы.
Против партизан действовали гестапо и французская полиция, служившая оккупационному режиму. Они успешно внедряли осведомителей в партизанские отряды. Облавы приобрели массовый характер. В марте 1943 года было арестовано в одну ночь восемьдесят партизан — это был тяжелый удар.
Клаус Барби обнаружил, что растет не только количество подпольщиков, но и число желающих быть доносчиком. У Барби было два десятка осведомителей внутри Сопротивления. Он арестовал в июне 1943 года несколько руководителей подполья, прежде всего Жана Мулена, которого называли правой рукой Шарля де Голля. Мулен сумел объединить разрозненные отряды Сопротивления и приехал в Лион, чтобы встретиться с товарищами по совместной борьбе. Но попал в руки Клауса Барби.
В лионском гестапо Жана Мулена избивали каждый день, раскаленные иголки загоняли ему под ногти. Когда в результате пыток он впал в кому, его искалеченное тело в назидание показывали другим арестованным. Клаус Барби в награду получил Железный крест.
В 1964 году президент Шарль де Голль устроил торжественное перезахоронение останков Жана Мулена в Пантеоне, превращенном в национальный мавзолей. Прочувственные слова о герое произнес министр культуры известный писатель Андре Мальро…
А тогда в борьбе с участниками Сопротивления администрация маршала Петена была на стороне гестапо. В Виши клеймили тех, кто не хотел сотрудничать с немцами.
— Многие смотрят назад, — гневно говорил Петен, — вспоминают легкую жизнь при старом режиме. Это — политики, которые лишились своих привилегий. Это крупные буржуа, которые лишились своих денег. Они тянут нас назад.
Для борьбы с движением Сопротивления в Виши создали милицию. Полувоенные отряды в черном обмундировании охотились за теми, кто не смирился с оккупацией.
Из-за поражения нацистской Германии гауптштурмфюрер Клаус Барби лишился работы. А должен был лишиться свободы. И возможно, жизни — в первый послевоенный год приговоры нацистским преступникам выносились суровые.
Но Барби был признан ценным специалистом. Он сохранил жизнь. Остался на свободе и нашел работу. Его, как и многих бывших нацистов, спасла холодная война.
Противостояние с Советским Союзом привело к тому, что спецслужбы союзников перестали карать нацистов и заинтересовались германской компартией, коммунистическим подпольем и советской агентурой. Англичане искали в западной части Германии следы подпольной военной организации компартии.
Командующий американскими войсками в оккупированной Германии генерал Люциус Клей докладывал в 1948 году в Вашингтон, что коммунисты проникли даже в его штаб и необходимы серьезные усилия для борьбы с ними. А кто же лучше бывших сотрудников гестапо знает, как выявлять коммунистическое подполье?
Первой завербовать Клауса Барби решила британская разведка. Но англичанам он не доверял, боялся, что англичане в конце концов его посадят, и предпочел работать на американцев, считая их более щедрыми. Его завербовала американская военная контрразведка в Мюнхене. Контрразведчики исходили из того, что коммунисты опаснее нацистов, а бывшие нацисты — лучшие специалисты по коммунистам.
Клаус Барби легко раздобыл для новых хозяев документы германской компартии, действовавшей на юге страны, и его официально оформили «осведомителем». В личном деле пометили: «Полезнее держать его в роли осведомителя, чем сажать в тюрьму».
Американская и британская контрразведки были уверены, что бывшие гестаповцы помогут им проникнуть в тайны советской разведки. Британцам первым попали в руки материалы о «Красной капелле».
«Красная капелла» — общее название нескольких подпольных групп советской военной разведки, которые успешно работали в нацистской Германии. Самые известные из тех, кто снабжал Москву ценнейшей информацией, — это служивший в имперском министерстве авиации обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, дальний родственник почитаемого в вермахте гроссадмирала Альфреда фон Тирпица, и работавший в министерстве экономики Арвид Харнак, отпрыск не менее знаменитого семейства.
Руководили этими группами профессиональные разведчики Леопольд Треппер и Анатолий Гуревич, которые приступили к работе в Западной Европе еще до начала войны.
Вся разведывательная сеть на территории Германии была в сорок втором году ликвидирована, но на англичан масштаб и эффективность действий советской военной разведки произвели сильнейшее впечатление. Англичане такими успехами похвастаться не могли. Гестаповцы, собравшие много информации о советской военной разведке, представляли особый интерес для спецслужб союзников.
В следственной группе гестапо работал советник юстиции Хорст Копков. Он сам проводил аресты, в том числе задержал Шульце-Бойзена. Арестованных пытали, чтобы выбить из них имена других разведчиков. К концу октября сорок второго гестапо арестовало сто девятнадцать человек. Герман Геринг создал премиальный фонд в сто тысяч рейхсмарок, из которого отмечал тех, кто работал по «делу «Красной капеллы». Денежную награду получили шестьдесят семь гестаповцев, Хорсту Копкову досталась самая большая сумма — тридцать тысяч марок. Союзники задержали его еще в мае сорок пятого и теперь жадно расспрашивали о советских разведчиках.
Четыре года, с сорок пятого по сорок девятый, британская контрразведка МИ-5 изучала все, что относилось к «Красной капелле». Англичан интересовал один вопрос: удалось немцам полностью уничтожить советскую разведывательную сеть в Западной Европе? Или же уцелевшие советские агенты продолжают свою работу — теперь уже против Англии и Соединенных Штатов?
Американская контрразведка узнала о «Красной капелле» позже англичан и спешила наверстать упущенное.
Американцы зафиксировали слова немецкого драматурга-антифашиста Гюнтера Вайзенборна, который предложил всем выжившим подпольщикам встретиться. Насторожились. Следили за коммунисткой Гретой Кукхоф. Ее мужа Адама Кукхофа, известного драматурга, который тоже был в подполье, нацисты казнили.
Когда она в телефонном разговоре сказала, что поддерживает отношения с выжившими участниками «Красной капеллы», американская контрразведка отправила к ней своего осведомителя, чтобы выведать у нее имена других советских агентов.
Осведомитель доложил начальству:
«Можно предположить, что Грета Кукхоф знает о нынешней деятельности «Красной капеллы» в Берлине, в американской зоне оккупации и в Западной Европе».
В середине 1947 года американская контрразведка начала полномасштабное расследование, исходя из того, что выжившие участники «Красной капеллы» продолжают работать на советскую разведку, а выследить их смогут бывшие офицеры гестапо.
Уловив интерес американцев, бывшие гестаповцы утверждали, что «Красная капелла» не была уничтожена, а продолжает активно действовать. Нелепость состояла в том, что после войны советская госбезопасность арестовала уцелевших руководителей «Красной капеллы» — то есть тех военных разведчиков, которые вернулись на родину. Наркомат госбезопасности завершил то, что начало гестапо. Знаменитые Шандор Радо, Леопольд Треппер, Анатолий Гуревич отправились в места не столь отдаленные. И руководить разведывательной работой против недавних союзников никак не могли.
Американцам такое и в голову не могло прийти. Желание понять, каким образом советской разведке удалось достичь такого фантастического успеха, определяло действия западных спецслужб. Хуже всего то, что они нанимали бывших гестаповцев, тем самым спасая их от заслуженного наказания.
В 1991 году бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс подтвердил, что центральный аппарат не запрещал резидентурам вербовать бывших членов СС, хотя Нюрнбергский трибунал признал СС преступной организацией. Американцев интересовала информация о ситуации в восточном блоке, и на нацистское прошлое агента закрывали глаза. Но, как показывают рассекреченные документы, ЦРУ получило от бывших нацистов очень мало — они были плохими профессионалами, зато спаслись от наказания.
Клаус Барби помогал американской военной контрразведке формировать агентурную сеть, которая следила за французской разведкой и за положением дел во французской оккупационной зоне. Американцы очень заинтересовались работой Клауса Барби в оккупированной Франции: опасались, что французские коммунисты глубоко проникли в государственный аппарат и спецслужбы.
Американцы знали, что Барби служил в СС, что Париж требует выдачи нацистского военного преступника. Но поскольку чаще всего писали о нем французские коммунистические газеты, то это считалось пропагандой.
Французы жаловались на то, что американская контрразведка не передала им нацистского палача Клауса Барби, а использовала его для борьбы с коммунистами в Баварии. Но и у самих французов рыльце в пушку.
14 марта 1946 года британский лорд Маунтбеттен, верховный командующий союзными войсками в Восточной Азии, прибыл в Сайгон. Индокитай еще находился под французским управлением. Был выстроен почетный караул из солдат Иностранного легиона, который почти полностью состоял из бывших немцев-эсэсовцев. Когда это выяснилось и помощники лорда Маунтбеттена заявили протест, французы обиженно ответили, что это «их лучшие легионеры».
Клаус Барби работал на американскую контрразведку, жил на конспиративной квартире. Его прятали не только от французов, но и от управления американского верховного комиссара в Германии. Американские дипломаты считали необходимым передать его французам. Но контрразведка не хотела выдавать Барби французам еще и потому, что он слишком много знал об американцах. Его судьбой заинтересовались в высших сферах. Государственный секретарь Дин Ачесон предупреждал в июне 1950 года, что «отношения с французами больше пострадают от нашего отказа его выдать, чем в результате того, что мы его выдадим».
В конце 1950 года от Клауса Барби все-таки решили избавиться. В соответствии с законом о национальной безопасности 1947 года директор ЦРУ получил право предоставлять убежище в Соединенных Штатах ста иностранцам, если они представляют ценность с точки зрения национальных интересов. На эту квоту гауптштурмфюрер СС Барби не мог рассчитывать. Бывших нацистов принимали в Латинской Америке или арабских странах. Клаус Барби предпочел Латинскую Америку, где многие государства традиционно дружили с Германией, не видели ничего дурного в фашизме и охотно приютили после войны бежавших из Европы нацистов.
В Соединенных Штатах к латиноамериканским диктаторам относились снисходительно. Когда жена президента Франклина Рузвельта Элеонора путешествовала по Центральной Америке, убили национального героя Никарагуа генерала Аугусто Сандино и его брата Сократа. За убийством стоял генерал Сомоса. Убийцы разгуливали по Манагуа, хвастаясь своими подвигами и трофеями — золотыми зубами Аугусто Сандино и прядью волос Сократа Сандино.
Элеонора Рузвельт рассказал мужу, что происходит в Никарагуа. Но Рузвельт поддерживал генерала Сомосу и произнес тогда одну из самых сомнительных своих фраз:
— Он сукин сын, но это наш сукин сын.
Новыми документами Клауса Барби снабдили американцы, а новую фамилию он выбрал себе сам — Альтман. Бывших нацистов переправлял в Латинскую Америку хорватский священник Крунослав Драганович.
В Хорватии, союзнице Третьего рейха, он носил форму подполковника усташей и был заместителем руководителя Бюро колонизации; оно ведало распределением собственности, которую отобрали у изгнанных или убитых сербов. Как священник окормлял набожных охранников концлагеря Ясеновац. Военная контрразведка США заплатила Драгановичу, чтобы он помог спастись нацистскому преступнику Клаусу Барби.
В 1951 году Клаус Барби добрался до Боливии, где традиционно симпатизировали нацистам, там была большая немецкая колония. А в 1964 году в Боливии произошел военный переворот. Новое правительство видело главного врага в коммунистах. В Боливии возникло национальносоциалистическое движение — под лозунгом «Победа или смерть». Барби без работы не остался, он то помогал организовывать концлагерь, то консультировал секретную полицию. В 1980 году власть в стране взяли «кокаиновые бароны», и опять понадобился Барби. «Почетный подполковник Клаус Альтман» служил советником министра внутренних дел, который лично занимался поставками наркотиков.
Так что бывшему гауптштурмфюреру СС бояться было нечего. Клаус Барби существовал вполне благополучно, пока до него не добрались Серж и Беата Кларсфельд.
Одна немецкая писательница сказала, что только дважды за те годы, которые она прожила вне Германии, ей пожимали руку, узнав, что она немка. После того, как канцлер ФРГ Вилли Брандт стал на колени в Варшаве перед памятником жертвам уничтоженного гетто. И когда студентка Беата Кларсфельд на съезде Христианско-демократической партии Германии в 1968 году дала пощечину другому канцлеру ФРГ — Курту Георгу Кизингеру за его нацистское прошлое. Оба поступка, продиктованные движением души, помогли изменить представление о немцах как тупых и жестоких варварах.
Беата Кларсфельд — жена известного парижского адвоката Сержа Кларсфельда. Они познакомились в 1960 году, когда Беата приехала во Францию. Отец Сержа, как и многие французские евреи, в годы войны был отправлен в немецкий лагерь и там погиб. Отец Беаты служил в вермахте. Беата принадлежит к поколению немцев, которые решили, что они обязаны искупить грехи отцов.
Она примерная домохозяйка, у них с Сержем двое детей, которые часто оставались одни, потому что их родители почти в одиночку искали нацистских преступников.
Кларсфельдов называют «охотниками за нацистами», но Беате эти слова не нравятся:
— Гестаповца Курта Лишку мы нашли по телефонному справочнику города Кёльна. Большинство преступников живет рядом с нами.
Кларсфельды, чтобы привлечь внимание к позорным случаям безнаказанности нацистов, в 1973 году попытались похитить Курта Лишку. Западногерманская прокуратура немедленно выдала ордер на арест Беаты. Она и не подумала бежать во Францию, а позволила себя арестовать, чтобы предъявить все документы по делу Лишки. Через несколько недель западногерманские власти были вынуждены ее освободить, а бывшего гестаповца Лишку отправить в тюрьму.
Почему немка Беата Кларсфельд избрала делом своей жизни разоблачение ненаказанных нацистских преступников?
Беата показала портрет своей свекрови:
— Ее мужа убили в Освенциме, а те люди, которые отправляли в лагеря французских евреев, безнаказанно живут среди нас. Это оскорбление жертв и их детей.
Последователей у Кларсфельдов оказалось немного.
— К сожалению, мне не удалось обзавестись соратниками, — говорила Беата. — Поколению молодежной революции 1968 года поиск документов показался слишком тяжелым и скучным занятием. Проводить демонстрации протеста против американского империализма или выражать солидарность с палестинцами проще, чем объясняться с собственными отцами. Легче было презирать отцов, чем требовать от них отчета и покаяния.
Кларсфельды не нравились ни одному правительству. В советском лагере их не любили за то, что они выступали против антисемитизма в социалистических государствах. В третьем мире их ненавидели за то, что они находили бывших эсэсовцев на службе арабским и латиноамериканским лидерам.
В нескольких странах Беату арестовывали, например, в Сирии, где она требовала от правительства Хафеза Асада выдать укрывшихся в стране нацистских преступников, но никому не удалось ее запугать.
— Я боюсь только одного — не достичь поставленной цели. У меня есть только детские, обычные страхи. Я скорее побоюсь зайти в темную кладовую, чем быть захваченной сирийской армией.
В июне 1971 года мюнхенская прокуратура, занимавшаяся делом Клауса Барби, решила прекратить его поиски, поскольку установить его местопребывание невозможно. И тогда Кларсфельды сами стали искать бывшего начальника лионского гестапо. И нашли.
Кларсфельдам понадобилось больше десяти лет, чтобы посадить Барби в ту тюрьму, которую он когда-то использовал как пыточную камеру. Им пришлось самим искать доказательства вины Клауса Барби. Сама по себе служба в гестапо — недостаточное основание для приговора.
Много лет назад в Париже я пришел к Сержу и Беате, в их квартиру, забитую папками с документами, и услышал всю эту историю.
28 января 1972 года Беата Кларсфельд приехала в Боливию и стала доказывать, что Клаус Альтман на самом деле Клаус Барби. Она прилетела вместе с матерью человека, которого убил Барби. Власти попросили их немедленно покинуть страну.
Тогдашний президент Франции Жорж Помпиду обратился с личным письмом к президенту Боливии. Глава латиноамериканского государства ответил, что «судьба Альтмана будет решаться боливийским судом, а политическое давление неуместно».
Париж попросил Вашингтон найти доказательства того, что Альтман и есть Барби, и отправить эти документы в боливийский суд. Государственный департамент обратился к военным. Сотрудники министерства обороны Соединенных Штатов достали из архива документы и пришли к выводу, что их нельзя рассекречивать: «Есть основания полагать, что Барби получил новые документы от американской военной контрразведки. Соображения национальной безопасности заставляют сохранять в секрете имеющуюся у нас информацию».
И еще одиннадцать лет Барби оставался на свободе! Хотя даже заместитель министра юстиции Боливии признался в личном разговоре:
— Все знают, что Клаус Альтман и есть Клаус Барби.
И тогда у Кларсфельдов возникла мысль похитить Клауса Барби, вывезти из Боливии и передать правосудию. Помочь им взялся знаменитый в ту пору человек — известный деятель левого движения и идеолог партизанской войны Режи Дебре.
С ним я тоже встречался в Париже.
Не так-то просто попасть в Елисейский дворец — резиденцию президента Французской Республики, даже если тебя ждут и ты пришел к точно назначенному времени. Пришлось томиться на небольшом крылечке, в окружении полицейских, пока дежурные за запертой дверью выясняли то, что им положено знать. Потом мне выдали карточку «Посетитель Елисейского дворца» — взамен паспорта, который первым делом отобрали.
Охранник по внутреннему дворику провел к подъезду, на втором этаже передал — с рук на руки — местному дежурному. Тот проводил в приемную — небольшую комнату без окон, с деревянной вешалкой. Не успел скинуть плащ, секретарь распахнула дверь, и я, от волнения едва не растеряв все свое хозяйство — магнитофон, фотоаппарат, блокнот, ручки, — оказался лицом к лицу с человеком, чье имя, окруженное героическим ореолом, известно мне было еще с юности.
Вышколенные секретари закрыли двери. На меня, чуткого к слову, произвело впечатление изящное строение его фраз, остроумных и резких, но часто уклончивых, выдающих в нем опытного полемиста. А как красноречивы были его жесты! Их элегантность напоминала о том, что мой собеседник не только, что называется, из хорошей семьи, но и получил образование в одном из лучших учебных заведений Парижа.
В наглухо закупоренном кабинете с зашторенными окнами было жарко, но попыхивавший сигарой хозяин, надо полагать, чувствовал себя превосходно. От пронизывающего взгляда его голубых глаз временами становилось не по себе. Он, без сомнения, обладал умением разбираться в людях. Умением, приобретаемым в ситуациях драматических. Например, за решеткой, где хозяин кабинета, советник тогдашнего президента Франции, известный деятель левого движения, идеолог партизанской войны Режи Дебре провел три года.
Молодым человеком он выступал против попыток Франции силой оружия удержать колониальный режим в Алжире. В 1961 году Режи Дебре прилетел на Кубу и предложил революционному правительству Фиделя Кастро свои услуги в качестве учителя. Кубинцы радовались каждому человеку, который хотел им помогать. Острый ум и готовность служить революции привлекли к нему внимание Фиделя Кастро и Эрнесто Че Гевары.
В марте 1967 года Режи Дебре последовал за Че Геварой, который с небольшим отрядом отправился в Боливию поднимать там народ на восстание. Партизанил французский философ недолго. 20 апреля Дебре схватили боливийские солдаты, брошенные на поиски профессионального революционера. 7 октября 1967 года партизанский отряд Че Гевары был разгромлен боливийскими рейнджерами, которыми руководили агенты ЦРУ. Че Гевару убили, а труп выставили напоказ.
На суде Режи Дебре вел себя достойно. Приговор — тридцать лет тюрьмы — выслушал мужественно. Но ему повезло. Правящий режим в Боливии был свергнут. Новое правительство освободило его из застенков, а президент Чили социалист Сальвадор Альенде предоставил Дебре политическое убежище.
И вот тогда, в 1972 году, Кларсфельды и Режи Дебре решили похитить нацистского преступника Клауса Барби и доставить его в соседнюю Чили, где у власти было правительство Альенде. Рассчитывали на его поддержку.
Они зафрахтовали небольшой самолет. Но план не осуществился. В марте 1973 года Барби внезапно был арестован боливийскими властями — на время рассмотрения его дела в верховном суде. А когда через несколько месяцев, в октябре семьдесят третьего, его выпустили, было уже поздно: в результате военного переворота власть в Чили перешла к генералу Аугусто Пиночету.
Местонахождение Барби было известно французским властям с 1963 года, но пока делом не занялись Кларефельды, Париж ровным счетом ничего не сделал для того, чтобы привлечь к ответственности бывшего гестаповца. Во Франции не хотели устраивать процесс над Барби, который уничтожал участников французского Сопротивления и отправлял евреев в концлагеря.
Но в 1981 году президентом Франции был избран социалист Франсуа Миттеран. Одним из его советников стал Режи Дебре. Он занял кабинет в Елисейском дворце и убедил президента добиться выдачи Клауса Барби.
В Соединенных Штатах политику тоже теперь определяли другие люди. Президент Рональд Рейган приказал сделать все, чтобы Барби не ушел от ответа. Более того, распорядился рассказывать реальную историю взаимоотношений американской военной контрразведки с нацистским преступником Барби. Это было трудное решение. Пентагон возражал против раскрытия документов. А вот в ЦРУ согласились их рассекретить, потому что политическая разведка с Барби не сотрудничала.
Генеральный советник ЦРУ рекомендовал тогдашнему директору ЦРУ Уильяму Кейси:
«Мы должны признать, что такова была политика Соединенных Штатов — прагматичное использование бывших нацистов после Второй мировой войны, потому что мы перенастраивали наш инструментарий, чтобы противостоять новому противнику — Советскому Союзу».
В августе 1983 года в Вашингтоне выпустили доклад «Клаус Барби и правительство Соединенных Штатов», основанный на документах армейской контрразведки. Этот доклад был передан правительству Франции с официальными извинениями.
Тем не менее Кларсфельдам пришлось самим искать доказательства вины Клауса Барби. И они нашли свидетелей его преступлений, тех, кто был арестован лионским гестапо, кого там пытали. Они отыскали подписанные Барби документы. Например, такие:
«Сегодня на рассвете ликвидирован еврейский приют «Детская колония» в Изье. Всего был взят под стражу сорок один ребенок в возрасте от трех до тринадцати лет».
Приют устроили на заброшенной ферме в Изье. Разобравшись, кто там скрывается, сосед позвонил в гестапо. В апреле 1944 года гестаповцы приехали и забрали всех детей и пятерых взрослых, которые о них заботились. Все дети погибли — в основном в газовых камерах Аушвица (Освенцима).
Серж и Беата Кларсфельды сумели восстановить историю приюта и каждого ребенка, собрали их фотографии и письма родным. Так они создали памятник убитым детям и одновременно — обвинительное заключение по делу начальника лионского гестапо Клауса Барби. Из всех, кто был в Изье, выжила одна медсестра. Ее не оказалось на месте, когда гестаповцы, отправленные Клаусом Барби, ворвались в приют. Она будет свидетельствовать на процессе…
В Париже все послевоенные десятилетия утверждали, что не сохранилась картотека французских евреев, которую составили немцы и французские коллаборационисты в сороковом году. В нее были включены 149 734 человека. На основании этих списков проводилось «очищение» Франции от евреев.
Беата и Серж Кларсфельды нашли эту картотеку. Они составили поименный список всех убитых французских евреев. Они вернули горам трупов, сваленных в братскую могилу, утерянную идентичность. Ведь это были люди, у которых были родные, друзья. Мертвых нельзя оживить, но их можно достойно похоронить и помнить о них.
Перемены происходили и в Боливии. В новом правительстве заместителем министра внутренних дел стал Густаво Санчес Салазар, который когда-то обещал помочь Режи Дебре похитить Барби. Он добился решения лишить Барби боливийского гражданства и выслать его из страны.
4 февраля 1983 года он забрал Барби из тюрьмы и переправил во Французскую Гайану, где преступника ожидал присланный из Парижа реактивный самолет. 8 февраля бывшего начальника лионского гестапо доставили во Францию. В аэропорту собрались люди, которые, если бы не полиция, разорвали его своими руками. В Лионе его поместили в тюрьму, где когда-то томились узники гестапо.
В 1984 году Беата Кларсфельд была произведена в кавалеры Почетного легиона. Посол ФРГ в Париже не счел необходимым поздравить немку, удостоенную столь высокой награды.
Защищать Барби взялся известный адвокат Жак Вержес, человек, который любил эпатировать публику. Вержес родился в Таиланде, он сын французского колониального чиновника и вьетнамки. Следы восточного происхождения — в его черных волосах, оливковом цвете кожи, невозмутимости глаз за маленькими круглыми очками. В семнадцать лет он вступил в ряды бойцов Свободной Франции генерала де Голля, сражался с немецкими войсками в Северной Африке. После Второй мировой войны стал членом Коммунистической партии Франции, в 1957 году вышел из компартии.
Жак Вержес строил защиту на том, что многие французы совершали те же преступления в годы оккупации, но их не трогают.
Усилия адвоката не помогли его клиенту. Доказательства преступной деятельности начальника лионского гестапо были представлены суду. 4 июля 1987 года судьи признали его виновным в преступлениях против человечности и приговорили к пожизненному заключению. Вдруг Барби попросил слова.
— Я сражался с Сопротивлением, — сказал он по-французски, — но тогда была война. Война закончилась… Благодарю вас.
В одном смысле адвокат Жак Вержес был прав: рядом с Клаусом Барби должны были сидеть видные французы, которые помогали ему охотиться на бойцов Сопротивления. Но одно дело — посадить на скамью подсудимых немца, другое дело — своих, французов… Бывший начальник лионского гестапо умер в сентябре 1991 года в тюрьме.
Франсуа Миттерана, который много лет был президентом Франции, называли последователем Макиавелли, бесконечно циничным и изощренным политиком византийского типа. Но не эти ли качества позволили ему сделать блестящую карьеру и стать президентом страны?
Миттеран держался, как настоящий император, неприступный, высокомерный, не считающий нужным посвящать подданных в свои планы. Он умел внушать страх. Мужчины называли его «загадкой», «сфинксом». Женщины, которые чувствуют мужскую уязвимость и слабость лучше самого мужчины, говорили, что он был достаточно банальным человеком. Но ему многое приходилось скрывать.
Борьба за пост президента требует среди прочего железных нервов, предельного цинизма и кристального прошлого. Когда политик изъявляет желание стать президентом, журналисты начинают интересоваться его карьерой. Они углубляются в старые книги и газеты, архивные материалы и документы. И наивен тот политик, который думает, что за давностью лет можно будет что-то утаить. На отпущение старых грехов не может рассчитывать даже самый популярный, самый замечательный политик. Журналисты не перестанут копаться в его биографии и тогда, когда он уже станет президентом.
Начало скандальному разоблачению его прошлого положила публикация во французских газетах старой фотографии. На снимке молодой Франсуа Миттеран запечатлен рядом с маршалом Петеном. Выходит, будущий президент в годы Второй мировой войны, во время нацистской оккупации Франции сотрудничал с предателями, с коллаборационистами, союзниками Гитлера?
Неприятный сюрприз для многих французов! Ведь Миттеран считался участником Сопротивления, одним из тех героев, кто мужественно сражался за родину.
Но бывший начальник контрразведки Александр де Маранш мрачно заметил:
— Существуют архивы, из которых следует, что весьма видные деятели, которые утверждают, что были участниками Сопротивления и настоящими патриотами, на деле получали жалованье от немцев.
Один из его коллег из ведомства контрразведки полковник Поль Пайоле тут же заявил, что «Александр де Маранш солгал». По словам полковника, ему прекрасно известны все архивы, и он сам извлек из них всю возможную информацию в конце сороковых:
— На основании этих документов мы составили порядка четырех с половиной тысяч досье на коллаборационистов, и в результате четыреста предателей были казнены.
В истории каждого народа есть главы, которые ему хотелось бы забыть, стереть из памяти. В истории Франции — это капитуляция перед немцами летом 1940 года и оккупация. Это было время национального позора и сотрудничества с нацистами.
В сентябре 1939 года началась Вторая мировая война. После нападения вермахта на Польшу Франция, исполняя свой союзнический долг, объявила войну нацистской Германии. Молодого юриста Франсуа Миттерана мобилизовали и отправили на «линию Мажино» — это была система укреплений, названная в честь министра обороны. Но реальные военные действия так и не начались.
Левые получили большинство голосов в парламенте на выборах в июне 1936 года, и у власти в Париже находилось правительство Народного фронта, которым руководил Леон Блюм. Правые его ненавидели, потому что он был не только социалистом, но и евреем, презрительно говорили:
— Да лучше Гитлер, чем Блюм!
Франция хотела избежать войны. Французское правительство словно внушало Гитлеру: войну мы вам объявили в силу необходимости, но воевать не станем, если вы оставите нас в покое. Не хотели сражаться и многие французские солдаты. Танковые и моторизованные части вермахта обрушились на не готовые к сопротивлению французские войска.
Французская армия была разгромлена. В последние дни боев сержант Миттеран был ранен. Осколок снаряда попал ему в плечо. Его эвакуировали с поля боя. Санитарный транспорт обстреляли немецкие самолеты. Санитары скатились в канаву. Он лежал на повозке, глядя прямо в небо, откуда прямо на него пикировал самолет.
Франсуа Миттеран попал в плен. В сентябре 1940 года его вместе с другими военнопленными отправили в Германию. Миттеран провел у немцев полтора года. Крепкое здоровье и сильный характер помогали ему переносить тяготы плена. Он пытался бежать. Вместе с товарищем они пересекли заснеженный Тюрингский лес. На двенадцатый день их задержали, но им удалось убедить полицейского, что они рабочие из Италии. На двадцать второй день побега они подошли к швейцарской границе. Но тут его спутник, не столь выносливый, серьезно заболел. Миттеран попытался, не зная немецкого, купить шнапса, тут их схватили и вернули в лагерь.
Новая попытка — в декабре 1941 года — удалась. Нашлись люди, которые снабдили его фальшивыми документами. Он смог пересечь демаркационную линию и оказался в еще не оккупированной части Франции.
Франция была разгромлена. Людям надо было как-то жить. Казалось, что немцы выиграли войну и надо привыкать жить с ними.
— Я был продуктом своей среды, — отвечал Миттеран на обвинения в сотрудничестве с оккупантами, — то есть мелкой буржуазии, католической, а следовательно, правой и патриотической. Во время войны меня взяли в плен. Из плена я бежал в конце сорок первого. Пару месяцев держался в стороне. Затем включился в работу организации, которая помогала фронтовикам, находившимся в немецких лагерях. Тогда-то маршал Петен и принял нас. Вот тогда и была сделана эта фотография.
Франсуа Миттеран родился 26 октября 1916 года в провинции Бордо, в городке, где производили уксус. А рядом, всего в десяти километрах, находился город с куда более известным названием Коньяк. В родном городе Миттерана тоже жили неплохо, но отчаянно завидовали знаменитым и преуспевающим соседям.
Карьера Миттерана развивалась по знакомой траектории — амбициозный юноша из провинции отправляется покорять Париж. Шарль де Голль пренебрежительно называл его Растиньяком, сравнивая с честолюбивым персонажем Оноре де Бальзака.
В оккупированном Париже Миттерану делать было нечего. А он жаждал блестящей карьеры. Он мог или служить правительству в Виши, или присоединиться к Сопротивлению. Он выбрал правительство. И не так плохо прожил эти военные годы.
В марте сорок второго он писал другу из Виши:
«Я знаю только одно: я не хочу обыденности, я жажду максимально наполненной жизни. Я видел маршала Петена в театре. Я сидел перед его ложей и мог увидеть его вблизи. Он производит фантастическое впечатление, его лицо словно высечено из мрамора».
Хорошему настроению Миттерана не мешало то, что он служил государству, которое фактически заключило союз с Гитлером. 19 февраля 1942 года начался процесс по делу тех, кто должен был ответить за неподготовленность Франции к войне. Процесс был начат правительством Петена, но вызывал недовольство Гитлера и был прерван 4 апреля.
А через две недели, 18 апреля, появилось пронемецкое правительство Пьера Лаваля. В описании известной французской журналистки Женевьевы Табуи, это был «маленький, очень смуглый, почти восточного типа человек с косым взглядом бегающих глаз». Лаваль обещал согражданам, что новая «национальная Франция» займет в Европе достойное место рядом с нацистской Германией.
Писатель Пьер Дриё ла Рошель записал в дневнике:
«Отто Абетц, посол Германии, пригласил меня на завтрак, и я там устроил чудовищный скандал, упрекая Абетца за то, что он поддерживал Лаваля.
Я всегда относился враждебно к Лавалю. Я не считаю его французом; он — помесь, заделанный в стогу каким-нибудь цыганом овернской девке. Но даже если он француз, он вызывает у меня только отвращение: какая мерзостная карикатура! Ненавижу этого отступника социализма, разбогатевшего мошенника, этого пособника старого режима, этого поддельного Мазарини… Он все сделал, чтобы сохранить от старого режима все самое вялое, самое отжившее, самое затхлое».
Сестра Миттерана была замужем за крупным чиновником в Виши, и по протекции Франсуа приняли в «легион фронтовиков и добровольцев национальной революции». Эта полувоенная организация должна была сплотить французов вокруг маршала Петена.
Миттеран писал своей кузине, с которой у него был роман:
«Франции нужна сильная милиция, которая позволит нам спокойно дождаться окончания противоборства России и Германии без страха за наше будущее — кто бы ни победил, Германия или Россия. Если мы будем сильны, они позволят нам сохраниться. Пьер Лаваль действительно намерен вытащить нас из нашей плохой ситуации».
Германия удерживала два миллиона французских военнопленных. Постепенно их заменяли французами, которые добровольно отправлялись в Третий рейх исполнять трудовую повинность. Франсуа Миттеран получил работу в комиссариате помощи возвращающимся военнопленным.
Большинство чиновников в Виши были просто конформистами, которые охотно подчинялись любой власти. Но благодаря правительству Петена здесь господствовали мерзкие настроения — антикоммунизм, антисемитизм, ненависть к республике и атеистам, что трансформировалось в симпатии к фашизму. Французам никогда не хотелось этого признавать, но нацистов во Франции тоже было предостаточно.
Молодой писатель Жорж Сименон, которому еще предстояло прославиться своими детективами, работал тогда в газете города Льежа. Он опубликовал серию из восемнадцати статей под общим названием «Еврейская угроза», основанную на печально знаменитой фальшивке «Протоколы сионских мудрецов». После войны Сименон себе такого уже не позволял, но евреи-преступники или вызывающие неприязнь евреи неизменно возникали на страницах его романов о комиссаре Мегрэ…
Очень трудно отделить тех, кто исповедовал фашистские взгляды, от тех, кто только лишь прислуживал оккупационным властям. Все они ненавидели иностранцев и хотели, чтобы маршал Петен, воспользовавшись удобным случаем, избавил наконец страну от чужаков.
После Первой мировой войны в относительно благополучную Францию хлынуло огромное количество иммигрантов — в основном из Центральной и Восточной Европы. В 1930 году во Франции было три с половиной миллиона иностранных рабочих. В первые же месяцы после прихода нацистов к власти из Германии во Францию бежало двадцать шесть тысяч человек. Со времен Великой французской революции немцам было известно, что они могут найти убежище у соседей. Во Францию уезжали поколения немецких инакомыслящих — от автора «Коммунистического манифеста» Карла Маркса до поэта Генриха Гейне. Левые партии, церкви и благотворительные организации охотно помогали беженцам.
Накануне войны симпатии к беженцам и готовность помогать быстро испарились. Иностранцы, бежавшие от нацистов, были интернированы. 22 июня 1940 года Франция капитулировала. Подписывая унизительный мир, французы обязались «выдать германскому правительству всех немцев, чьи имена будут названы немецким правительством». Гестапо могло наконец сквитаться с теми, кто ускользнул из Германии.
Маршал Петен с готовностью выдавал всех, кого желали получить немцы. Лишь немногим удалось спастись, уйти в подполье, присоединиться к движению Сопротивления. Счастливчики получали американскую или мексиканскую въездную визу, добывали деньги на пароход и уезжали через Испанию и Португалию.
Отчаявшиеся спастись кончали жить самоубийством. Не желая попасть в руки гестапо, ушли из жизни известные немецкие писатели Вальтер Беньямин, Эрнст Вайс и другие. В конце августа 1940 года немецкая комиссия посетила в еще не оккупированной части Франции тридцать один лагерь, шестнадцать тюрем и десять больниц. У комиссии был список разыскиваемых гестапо.
Так гестапо сумело арестовать Теодора Вольфа, бывшего редактора либеральной газеты «Берлинер тагеблатт», бывшего министра Рудольфа Хильфердинга, бывшего председателя социал-демократической фракции в рейхстаге Рудольфа Брайтшайда.
Вслед за антифашистами настала очередь евреев, не только бежавших из Германии, но и граждан Франции. Правительство Петена и не пыталось их защитить. Анти-еврейские законы были приняты во Франции в октябре 1940 года, то есть еще до того, как этого потребовали немцы. Евреям запретили находиться на государственной службе. Маршал Петен, который лично правил текст закона, запретил евреям преподавать в школах и работать в суде. При правительстве был создан пост верховного комиссара по делам евреев. Им стал ненавидевший евреев до конца своей жизни Луи Даркье де Пеллапуа.
После войны он сбежал в Испанию. Приговоренный заочно к смерти, он благополучно жил в Мадриде. В 1978 году Луи де Пеллапуа дал большое интервью парижскому журналу «Экспресс».
— Нам необходимо было избавиться от евреев, — убеждал он журналистов, — от всех этих чуждых элементов, полукровок, космополитов, которые были причиной наших несчастий. Они хотели войны, и они втянули нас в войну.
Не ощущает ли он свою вину за то, что высланных из Франции евреев уничтожали?
— Евреев вовсе не уничтожали в газовых камерах, — утверждал бывший комиссар. — Евреи все это сами придумали. В концлагерях немцы-аккуратисты уничтожали вшей и меняли узникам одежду. Когда в сорок пятом американские евреи увидели эту одежду, они стали причитать: наших братьев убили!
Почему он так антисемитски настроен?
— Я происхожу из местечка возле Тулузы, где никогда не любили евреев. Это началось еще в Средние века.
В апреле 1942 года в Париж прилетел начальник Главного управления имперской безопасности Рейнхард Гейдрих — делиться опытом наведения порядка в оккупированной Чехии. Он привез с собой группенфюрера СС Карла Оберга, назначенного руководителем СС и полиции безопасности в Бельгии и Франции.
Гейдриху представили коллегу и единомышленника — префекта французской полиции Рене Буске. Группен-фюрер Оберг и Рене Буске договорились о совместных действиях. Буске лично руководил облавами на участников Сопротивления и на евреев, которых передавали немцам.
В мае сорок второго друзья семьи предложили устроить Франсуа Миттерана на высокую должность в перспективный комиссариат по еврейским делам. Он предпочел остаться в своем ведомстве. Это спасло его от невероятного позора после войны. В июле сорок второго парижская полиция без участия немцев, самостоятельно провела операцию «Весенний ветер»: согнала парижских евреев на велодром и отправила в Германию.
Группенфюрера СС Карла Оберга после войны судили и приговорили к смертной казни, правда, потом наказание смягчили. Бывший начальник полиции Рене Буске стал руководителем крупного банка, членом правлений различных фирм и председателем правления одной кинокомпании. Буске был давним сторонником Миттерана, помогал ему деньгами во время избирательных кампаний, финансировал его поездки.
Рене Буске долго не трогали. Не потому ли, что ему покровительствовал Миттеран?
Став президентом, Миттеран мешал правосудию заняться Буске. Министр юстиции Пьер Арпаланж, не согласившийся с президентом, потерял свой пост. Миттеран утверждал, что новые процессы над коллаборационистами могут помешать «национальному единству».
Только когда все газеты стали писать о том, что Буске виновен в смерти 194 детей, переданных нацистам, президент прекратил с ним встречаться. Почему не порвал с ним сразу? Он не бросал друзей, сторонников и поклонников. Ненавидел, когда его заставляли что-то делать, хотел всегда сохранять за собой свободу выбора. А может быть, рассчитывал на голоса тех, кто не видел в Виши ничего дурного.
Были французы, которые думали и поступали иначе.
Во время войны с Германией молодой полковник Шарль де Голль был командирован в Лондон для координации боевых действий с британской армией. 18 июня 1940 года он выступил по Би-би-си и заявил, что французы не должны признавать перемирие, заключенное правительством. Он призвал продолжить сопротивление немецким войскам. Его речь услышали всего несколько тысяч французов, понятия не имевших, кто такой Шарль де Голль.
Наниматься в пронемецкую полицию или присоединяться к антифашистскому Сопротивлению — это был вопрос личного выбора.
После того как Гитлер и Сталин договорились и поделили Польшу, французская компартия получила из Москвы указание не выступать против нацистов. Секретариат исполкома Коминтерна констатировал: «Англия и Франция стали агрессорами: они развязали войну против Германии и стараются расширить военный фронт с тем, чтобы превратить начатую ими войну в антисоветскую войну».
Даже когда Германия напала на Францию, компартия осталась пассивной. Коммунистам было велено сотрудничать с немецкими оккупационными властями. Когда немецкие войска входили в Париж, некоторые сотрудники советского полпредства приветственно махали им руками. Советские дипломаты сразу же вступили в дружественные отношения с немецким оккупационным командованием.
Французские коммунисты обратились к немцам с просьбой разрешить выпуск газеты «Юманите». Но от невероятного позора французских коммунистов спасли сами немцы, которые, войдя в Париж, отказались иметь с ними дело. Партийная линия изменилась только после нападения Германии на Советский Союз. Теперь уже из Москвы поступила команда всеми средствами бороться с оккупантами. Но в компартии совершенно не были к этому готовы.
Активными участниками Сопротивления, ведущими вооруженную борьбу с оккупантами, были иностранные рабочие.
Вольфу Вайсброту было семнадцать лет, когда летом 1942 года его родителей французские полицейские затолкали в грузовик. Вольф поздно возвращался домой, и это его спасло. Родителей отправили в концлагерь. Он остался один. Несколько недель он бродил по Парижу. Он ничего не боялся. В одиннадцать часов утра подошел к немецкому взводу, который горделиво маршировал по центру Парижа, и бросил самодельную бомбу под ноги солдатам. Шестнадцать немцев были убиты.
Роберт Вихитц, сын шахтера, перебравшегося во Францию из Польши, убивал коллаборационистов — французов, служивших немецким оккупационным войскам. Он ездил по Парижу на велосипеде, переодевшись почтальоном, чтобы не привлекать внимания. Когда его все-таки арестовали, следователи записали своего врага евреем. Роберт был поляком с примесью немецкой крови, но он не стал спорить с немцами.
Мориса Фингерцвайга в отряде Сопротивления называли Немым. Он мало говорил и двигался почти бесшумно. В июле 1943 года перед воротами Версаля он, проезжая на велосипеде мимо немецкого взвода, бросил в немцев бомбу. Когда бомба взорвалась, он соскочил с велосипеда, прислонил его к платану и перестрелял оставшихся в живых немцев, которые бесцельно палили во все стороны.
Челестино Альфонсо служил лейтенантом в республиканской армии в Испании. Его отличало фантастическое хладнокровие. В июле 1943 года он подошел к стоявшему на улице автобусу, в котором расположились немецкие военные моряки, открыл заднюю дверь, вошел в автобус и бросил гранату в проход между сиденьями. Затем выпрыгнул из автобуса и плотно закрыл за собой дверцу. Взрыв был такой силы, что разлетелись стекла в окнах расположенной неподалеку церкви.
Спартако Фонтанот родился в Италии под Триестом, где его отец в одиночку боролся с фашистами. Семье пришлось бежать из фашистской Италии во Францию. В июне 1943 года Спартако застрелил немецкого генерала Апта прямо перед немецкой штаб-квартирой. Спартако, держа пистолет обеими руками, подошел к генералу так близко, что кровь немца его обрызгала. Через два дня он бросил бомбу в парижский центр итальянских фашистов. Восемь поклонников Муссолини были убиты, двадцать семь ранены.
Его схватили. Перед смертью Спартако написал матери:
«Я вступил в ряды освободительной армии и умираю, когда победа уже рядом. Такова моя судьба. Меня расстреляют вместе с моими товарищами. Я надену папину рубашку, чтобы не мерзнуть».
Иностранных партизан разделили на четыре отряда по этническому признаку: венгры и румыны, польские евреи, итальянцы, испанцы и армяне. Командиры отрядов пытались установить строгую дисциплину. Партизанам запрещалось заниматься торговлей на черном рынке, брать на задание личные документы и носить оружие вне боевых операций. Им даже платили какие-то деньги. Но прокормить семью на них было невозможно, поэтому все жили с черного рынка и всегда ходили с оружием.
Против партизан действовали немецкие эсэсовские части и французские полицейские, преданно служившие оккупационному режиму. Они успешно внедряли осведомителей в партизанские отряды. В марте 1943 года за одну ночь были арестованы восемьдесят молодых бойцов Сопротивления. Охотников занять их место нашлось немного.
Летом 1943 года немцы схватили сто пятьдесят евреев — бойцов Сопротивления. Из оставшихся на воле сформировали две боевые группы. Одна отвечала за диверсии на транспорте — пускала под откос поезда. Вторая занималась нападениями на немцев и ликвидацией предателей. Командирами групп стали армянин Миссак Манусян и польский еврей Марсель Райман.
Райман не любил дисциплины и ничего не боялся. Во время облавы на евреев в июле сорок второго забрали его родителей. После этого, потеряв всякую осторожность, он бродил по Парижу с револьвером в кармане, выслеживая немцев. В одиночку он застрелил пять немецких офицеров.
Миссак Манусян родился в Турции в крестьянской семье и был младшим из четырех детей. Его отец погиб в стычке с турецкой армией. Его мать умерла от голода, когда ему было всего семь лет. Этот страшный день он запомнил навсегда. Выносят гроб с телом его матери. Женщины плачут у ее могилы. Вдруг что-то происходит. Пыль клубится столбом. Это прискакали турки. Они стреляют в толпу, окружают похоронную процессию, в руках у них ружья с примкнутыми штыками…
Курдская семья спасла сирот от турецкой резни. Они попали в Сирию, где их поместили в сиротский приют.
В 1925 году они с братом отправились к дальнему родственнику во Францию. В Париже Манусян вступил в коммунистическую партию. Партийная работа не мешала ему писать стихи… Представителю партийного руководства Манусян признался:
— Я вообще не способен стрелять в кого бы то ни было, даже в немца. Ставьте меня куда хотите, но убивать я не могу.
Партийный руководитель посмотрел на него снисходительно:
— Откуда ты знаешь, что не можешь убивать? Если бы ты только знал, как это просто.
Во время первой же боевой акции Манусян убил сразу нескольких немцев. Они были вдвоем с Райманом. У Раймана пистолет, у Манусяна граната. Манусян достал гранату, зубами вырвал предохранитель и швырнул гранату прямо в группу немецких солдат. Немецкий офицер увидел Манусяна и схватился за оружие, но выстрелить не успел. Через шесть секунд граната взорвалась. Несколько солдат рухнули на землю. Офицер, оглушенный, стоял на месте. Его застрелил Райман.
Они же убили Юлиуса Риттера, который отвечал за вывоз французов в Германию на принудительные работы. Попытались убить и коменданта большого Парижа генерала фон Шаумбурга — он подписывал приказы о расстреле бойцов Сопротивления и заложников. Райман бросил бомбу через полуоткрытое окно генеральского автомобиля прямо на колени водителю. Но Шаумбурга в машине не оказалось, вместо него погибли три человека, которым он в тот день одолжил машину.
С июня по октябрь 1943 года обе группы провели 170 боевых операций — в основном пускали под откос поезда с немецкими грузами и нападали на немецких солдат. Обозленные немцы вместе с французскими полицейскими искали бойцов Сопротивления по всему Парижу.
Однажды вечером Манусян встретился с партийным связным. Манусян говорил, что проводить операции становится все рискованнее. Партизаны-иностранцы ощущали себя в изоляции. Им никто не помогал. Не хватало взрывчатки, оружия давали мало, но и оно часто оказывалось неисправным. Они понимали, что немцы и полиция идут за ними по следу.
— Мы все засветились, — взволнованно говорил Манусян. — Вот-вот нас всех арестуют. Вам надо перевести нас в другое место.
Связной отрезал:
— Партия желает, чтобы вы все выполняли свой долг. Я тебя предупреждаю, что первый, кто посмеет покинуть Париж, получит по заслугам как дезертир.
Манусян мрачно сказал:
— Тебе, товарищ, нужны лишь наши трупы.
В октябре был арестован политкомиссар боевых отрядов Парижа. Он не выдержал пыток и заговорил на допросах. Назвал имена и явки. Гестапо организовало ему ложный побег, и он работал на немцев, выдавая бывших товарищей-коммунистов.
16 ноября Манусян был арестован. В камере после допросов Манусян пытался понять, почему провалилась его группа. Конечно, бойцы выбились из сил и стали неосторожными. Но только ли в этом дело? После войны стало известно последнее письмо, которое за несколько часов до казни он написал жене:
«Я прощаю всем, причинившим мне боль или хотевшим причинить мне боль, я прощаю тех, кто нас предал, чтобы спасти свою шкуру, и прощаю тех, кто нас продал».
«Тот, кто нас предал» — это, надо понимать, тот политкомиссар, который сотрудничал с гестапо. А кого он имел в виду, говоря о «тех, кто нас продал»? Эти слова — ключ к объяснению провала группы. Манусян имел в виду французских полицейских, которые за деньги помогали гестапо? Или же своих начальников в компартии, которые ничего не сделали для того, чтобы спасти бойцов-иностранцев от провала?
Активное участие Коммунистической партии Франции в движении Сопротивления должно было заставить страну забыть о позорном сотрудничестве коммунистов с нацистами в период между октябрем тридцать девятого и июнем сорок первого. Но компартии не хотелось признавать, что самыми активными бойцами Сопротивления оказались иностранцы — поляки, евреи, армяне, немцы. После войны партийные лидеры не вспоминали своих погибших товарищей с их труднопроизносимыми иностранными именами.
Весной 1943 года Франсуа Миттеран получил из рук маршала Петена высшую правительственную награду и носил ее с гордостью. Но уже летом стал тайно помогать Сопротивлению.
Настроения французов изменились после того, как 11 ноября 1942 года немецкие войска оккупировали и ту часть Франции, которой еще управлял Петен. В эту минуту развеялась надежда, что жить можно и при немцах, что Германия позволит французам сохранить свое государство. И многие французы так или иначе принялись помогать участникам Сопротивления. Но в основном не рискуя собственной жизнью. Что удивляться, если католик из провинции Миттеран оказался в Виши? Удивительно, что он порвал с Виши и присоединился к Сопротивлению!
Франсуа Миттеран примкнул к Сопротивлению. Но не к генералу Шарлю де Голлю. Существовал конфликт между Сопротивлением внутри страны и вовне. Внутреннее Сопротивление — это те, кто остался в оккупированной стране. Они скептически относились к тем, кто последовал за де Голлем и покинул Францию. Миттеран считал, что окружение генерала недооценивает внутреннее Сопротивление. С самого начала он оказался в оппозиции к де Голлю еще и потому, что сам лелеял честолюбивые замыслы.
Миттеран сложным путем добрался до Англии и провел несколько дней в Лондоне, где собрались многие приверженцы де Голля. Из военного аэропорта его везла женщина-таксист. Она рассказывала потом другим французам, которых много было в Англии, как Миттеран, слегка выпивший, вдруг потребовал, чтобы она остановила машину.
— Я думала, он станет приставать, — рассказывала впоследствии женщина-водитель, — это часто происходит с вашим братом. Но он вышел из машины, подошел ко мне и потребовал, чтобы я внимательно на него посмотрела. Сказал: «Запомните человека, который скоро придет к власти во Франции!»
Когда союзники освободили Францию, бойцы Сопротивления свели счеты с теми, кто служил оккупантам. В стране началась большая чистка. В 1946 году первый послевоенный министр юстиции доложил Консультативной ассамблее, что суды приговорили четыре тысячи коллаборационистов к смерти.
В Верховном суде слушалось дело бывшего президента страны Петена, который опозорил Францию, вступив в союз с нацистами.
«С моей точки зрения, — писал де Голль, — главная вина Петена и его правительства состояла в том, что они заключили с врагом от имени Франции перемирие. В 1940 году правительство должно было отправиться в Алжир. Сохранившие боеспособность флот, авиация, войска в Африке могли продолжать борьбу. А сотрудничество с захватчиками, борьба, которая велась против участников Сопротивления в непосредственном взаимодействии с немецкой полицией и немецкими войсками, передача в руки Гитлера французских политических заключенных, евреев, нашедших у нас убежище иностранцев, помощь военной машине врага — все это опозорило Францию».
Но после освобождения страны Шарль де Голль не хотел суда над маршалом, говорил своим помощникам:
— Я надеюсь, что какой-нибудь случай удержит вдали от французской земли этого старца, к которому, невзирая ни на что, немало французов все еще сохранили уважение или жалость.
В самом конце войны, 23 апреля 1945 года, немцы помогли Петену укрыться в нейтральной Швейцарии. Де Голль пригласил швейцарского посла и неофициально объяснил, что не будет спешить с требованием его выдать. Но престарелый маршал сам захотел вернуться на родину.
Филипп Петен молчал на процессе. Он был приговорен к смертной казни, но сами судьи высказались за то, чтобы казнь не состоялась. Основная масса французов не считала маршала предателем, каким он был для активных участников Сопротивления. Французы вообще ничего не хотели слышать о предательстве и сотрудничестве с немцами!
Недавний глава коллаборационистского правительства Пьер Лаваль пытался скрыться в соседней Испании, но хозяин страны генералиссимус Франко арестовал его и выслал из страны. Американцы передали Лаваля Франции. На суде Лаваль, защищаясь, утверждал, что выбирал из двух зол меньшее. Он принял яд, но его спасли, приговорили к смертной казни и казнили.
— Я участвовал в Сопротивлении, — гордо говорил Франсуа Миттеран, — одним из руководителей которого стал в двадцать пять лет. В своих мемуарах генерал де Голль называет меня среди тех, кто обеспечивал связь между Сопротивлением во Франции и его организацией в Англии. После освобождения, 19 августа 1944 года, по указанию де Голля я стал генеральным комиссаром по делам военнопленных.
В реальности генерал де Голль подозрительно относился к бывшим военнопленным, которых представлял Миттеран. Считал, что большинство сдалось в плен без сопротивления. Таких солдат он не уважал. Генерал и его окружение считали, что, если бы армия сражалась, не было бы такого позора.
Но настоящих героев в его распоряжении было немного.
Чем дальше уходила война, тем более героическим представлялось французам их военное прошлое. В 1953 году объявили амнистию, и по закону бывшим пособникам гестапо нельзя было даже напоминать об их службе гитлеровцам. Сменявшие друг друга президенты — Шарль де Голль, Жорж Помпиду, Валери Жискар д’Эстен — твердили, что незачем поминать прошлое и делить страну на предателей и героев.
В мае 1981 года только что избранный президентом Миттеран приехал в Пантеон, который находится на левом берегу Сены, возле Сорбонны. Здание начали строить при Людовике XV как церковь Святой Женевьевы, а закончили во времена Французской революции, когда здание превратили в национальный мавзолей. Миттеран возложил красную розу на могилу видного борца Сопротивления Жана Мулена, убитого нацистами. Потом он подошел еще к могиле знаменитого вождя социалистов Жана Жореса, убитого в 1914 году, но ему розы уже не досталось.
В Елисейском дворце Франсуа Миттеран часто говорил:
— Я не собираюсь приносить извинения от имени Франции. Я не считаю, что Франция должна за это отвечать.
Когда главой государства избрали Жака Ширака, он показал, что не разделяет взгляды своего предшественника.
В июле 1995 года Жак Ширак стал первым президентом Франции, который признал ответственность страны за депортацию десятков тысяч французских евреев.
После ухода Миттерана стали возможны и суды над военными преступниками.
Процесс по «делу бывшего начальника лионского гестапо Клауса Барби» сам по себе имел большое значение. Но он был немец, оккупант, и понятно, что Франция приветствовала суд над ним. Не всем понравилось, когда на скамью подсудимых стали сажать французов, добровольных помощников гестапо.
Сначала к пожизненному заключению был приговорен Поль Тувье.
Когда его посадили на скамью подсудимых, ему было под восемьдесят. У него диагностировали рак, никто не сомневался, что любой тюремный срок, если суд признает его виновным, станет для него пожизненным. Одни французы называли суд над стариком нелепым. Другие — событием для страны, которая пытается разобраться с самыми позорными страницами своего прошлого.
Коллаборационистов судили по обвинению в измене. Поль Тувье — первый француз, которого обвинили в преступлениях против человечности. Раньше за это судили только немцев — офицеров СС и сотрудников гестапо в оккупированной Франции. Последний, кто отправился за решетку по этому обвинению, — Клаус Барби, начальник гестапо в Лионе. Француз Поль Тувье был одним из его подручных.
Режим Виши создал милицию для борьбы с движением Сопротивления и для депортации французских евреев в нацистские лагеря уничтожения. Тувье, который до войны промышлял мелкой уголовщиной и зарабатывал на жизнь сутенерством, стал начальником разведывательного отдела милиции в Лионе и ревностно выполнял приказы гестапо.
В сентябре 1944 года Лион был освобожден от немцев. Тувье скрылся. В первый раз его заочно судили еще в 1947 году и приговорили к смертной казни. А он исчез на четверть века. Его укрывала, как выяснилось, католическая церковь, которая опекала коллаборационистов, сотрудничавших с нацистами.
Он несколько раз менял имя. Однажды даже изготовили документы, удостоверившие его смерть. В церковном подполье один католический священник обвенчал его с Моник Берте, которая не видела ничего дурного в прошлом своего жениха:
— Он такой же католик и француз, каким был мой отец.
С женой и детьми он долго прятался в монастыре Гранд-Шартрез, где изготавливают знаменитый ликер. Его снабжали деньгами и фальшивыми документами. Если возникала опасность, перевозили в другое место.
В 1967 году истек срок давности вынесенного ему смертного приговора. Кардинал Жан Вийо, а также один из ватиканских чинов обратились к президенту Франции Жоржу Помпиду с просьбой помиловать Поля Тувье.
Они знали, что Помпиду благожелательно отнесется к их просьбе. Президент запретил французскому телевидению показывать документальный фильм Марселя Офюльса «Горе и сострадание», безжалостно вскрывавший старые болячки, связанные с режимом Виши.
— Не пора ли опустить надо всем этим занавес, забыть времена, когда французы убивали друг друга? — вопрошал Помпиду.
Вместе с генералом де Голлем ушла и героика Сопротивления. В годы войны Помпиду не был ни коллаборационистом, ни участником Сопротивления. Поэтому после войны он легко запретил фильм о коллаборационистах и одного из них в 1971 году по просьбе католических иерархов помиловал.
Поль Тувье пожелал еще и вернуть себе конфискованное имущество. Выяснилось, что это была собственность отправленных в лагеря евреев. Он был не только предателем, но и вором. Бывшие участники Сопротивления и семьи жертв нацистов, возмущенные этим решением, сами занялись делом Тувье и нашли новые доказательства его вины. Решение президента Помпиду вызвало волну негодования.
Поль Тувье опять исчез…
Пока Серж и Беата вытаскивали из нор немцев, французам это в основном нравилось, но симпатии к Кларсфельдам поубавилось, когда супруги занялись разоблачением французских военных преступников.
— До настоящего времени мы занимались только немецкими нацистами, — говорил Серж, когда мы встретились с ним в Париже в 1987 году. — Мы считаем, что эта немецкая глава в основном закрыта. Теперь мы хотим добиться правосудия в отношении тех представителей французских властей, которые до сих пор не понесли никакого наказания.
Если можно судить немецких гестаповцев, продолжал Кларсфельд, то вполне естественно заставить и их французских сообщников ответить за свои действия.
В мае 1989 года Поля Тувье арестовали в католическом монастыре Сен-Жозеф.
Стала известной роль Тувье в убийстве 81-летнего профессора Сорбонны Виктора Баша и его жены. В начале века Баш, президент Французской лиги прав человека, сыграл важную роль в оправдании капитана Альфреда Дрейфуса, французского еврея, несправедливо обвиненного в шпионаже.
Профессора Баша сочли слишком старым, чтобы отправлять его в Аушвиц, поэтому французские милиционеры расстреляли старика на месте. Что двигало тогда Тувье и его подручными — ненависть к евреям или желание отомстить за проигрыш дела Дрейфуса?
— Я только исполнял свой долг, — вот и все, что ответил Тувье журналистам, которым удалось взять у него интервью еще до ареста.
На основании собранных доказательств удалось добиться возобновления «дела Тувье». Однако в 1992 году парижский суд отклонил все обвинения, выдвинутые против Тувье. Более того, суд счел необходимым дать положительную характеристику режиму Виши: правительство Петена вовсе не было подручным нацистской Германии, и Тувье не совершал преступлений против человечности, поскольку режим в Виши «не исповедовал последовательного антисемитизма и не проводил антисемитскую политику».
Тогдашний премьер-министр страны Пьер Береговуа сказал, что решение суда наносит ущерб Франции. Парламент прервал заседание, чтобы депутаты смогли участвовать в церемонии памяти жертв Поля Тувье.
Решение суда по делу о Тувье наводит на мысль о двойном стандарте: то, за что можно судить немца, не является преступлением для француза?
Историки оспорили оправдательный вердикт. Они представили тексты антисемитских законов, которые режим в Виши начал принимать еще в 1940 году — до того, как Германия потребовала от коллаборационистов заняться решением еврейского вопроса. Французские нацисты составили картотеку евреев и стали их методично отлавливать.
Верховный суд отменил решение парижского суда и направил «дело Поля Тувье» на новое рассмотрение, которое началось 17 марта 1994 года. На суде Тувье сидел в кабине с пуленепробиваемыми стеклами и консультировался со своим адвокатом с помощью переговорного устройства.
Он признал, что дал клятву сражаться против «еврейской проказы» за «чистоту французской расы».
— Но все это лишь слова, — убеждал судей подсудимый. — Я не видел в них ничего антисемитского. Я никогда не считал себя антисемитом, я был католиком.
Он уверял, что ничего не знал о преступлениях нацистов:
— Телевидения не было. Мы только немного слушали радио. Мы не подозревали ни о заложниках, ни о депортациях…
Тувье обвинялся в аресте пятидесяти семи беженцев из Испании, которые были уничтожены. И в убийстве семерых заложников-евреев. По его приказу их расстреляли на рассвете 29 июля 1944 года неподалеку от Лиона. Расстрел был ответом на покушение партизан на министра пропаганды в правительстве Виши. Семерых отобрали из числа заложников, охоту за которыми организовал сам Тувье. Людей хватали прямо на улицах или вытаскивали из дома, тащили на деревенское кладбище и ставили к стенке. Одного заложника Тувье отпустил, потому что тот не был евреем. Еще один избежал смерти, потому что его привезли через пятнадцать минут после того, как расстрельная команда отправилась отдыхать.
Следователи нашли свидетелей, которые утверждали, что после казни Тувье похвалялся сделанным. И по старой привычке обчистил магазин, принадлежавший одному из расстрелянных.
Поль Тувье не пытался отрицать, что принимал участие в расстреле. Но его адвокат утверждал, что Тувье малой кровью спас большую. Он расстрелял семерых, а немцы требовали поставить к стенке сто человек!
Юристы, представлявшие участников Сопротивления и жертв нацизма, повторяли, что не жаждут мести. Они хотели установления правды. До этого процесса французские суды отказывались рассматривать обвинения против высокопоставленных чиновников правительства в Виши, обвинявшихся в военных преступлениях.
Суд дал возможность еще раз задуматься над тем, что происходило во Франции во время этого мрачного периода поражений, национального позора и сотрудничества с оккупантами. Соединенными усилиями гестапо и французских коллаборационистов было уничтожено семьдесят пять тысяч французских евреев, из них одиннадцать тысяч детей. Почти все они были арестованы не немцами, а самими французами. Еще три тысячи евреев погибли от голода и болезней во французских лагерях.
Немцев за это судили, но не французов. Поля Тувье приговорили к пожизненному заключению. Он умер за решеткой в июле 1996 года. Опрос общественного мнения показал, что двое из троих опрошенных французов считают такие процессы полезными.
16 июля 1993 года во Франции впервые был отмечен день памяти жертв расистских и антисемитских репрессий. В этот день в 1942 году полиция Виши согнала на парижский велодром французских евреев, которых потом выдали немцам. Этот день стал памятным благодаря парижскому адвокату Сержу Кларсфельду и его жене Беате.
Вслед за Тувье настала очередь Мориса Папона, сделавшего после войны большую карьеру. Он стал префектом парижской полиции в 1958 году при де Голле, министром при Жискар д'Эстене. Он стал кавалером ордена Почетного легиона и креста «За боевые заслуги». Вращался в высшем обществе. Никто не хотел напоминать ему о неприятном прошлом. В годы Второй мировой он занимал высокий пост в администрации Петена и распорядился отправить в немецкие лагеря уничтожения более полутора тысяч человек.
Когда президентом Франции стал Жак Ширак, он распорядился открыть все архивы, чтобы была выяснена истинная степень вины Папона и других коллаборационистов. По закону секретные документы остаются закрытыми в архиве шестьдесят лет. Ширак приказал нарушить закон. Миттеран отказывался это сделать.
Суд над Морисом Папоном был долгим. На скамье подсудимых Папон говорил:
— Вы должны судить нацистскую Германию, а не Францию.
Он отождествлял себя с Францией. Своего рода комплекс величия. А судили-то уголовного преступника.
2 апреля 1998 года присяжные признали Папона виновным в депортации евреев — в преступлении против человечности. Приговорили к десяти годам тюремного заключения, но через три года освободили по состоянию здоровья. Тюремные врачи его недооценили. Морис Папон умер только в феврале 2007 года в возрасте девяноста шести лет, намного пережив покровительствовавшего ему Франсуа Миттерана.
30 сентября 1997 года епископы покаялись в неспособности французской католической церкви осудить преследования евреев в годы Второй мировой войны.
— Настало время церкви взять на себя ответственность за грехи ее сыновей, — сказал президент конференции епископов Луи-Мари Биль.
Епископы покаялись в том, что то негативное отношение к евреям, которое воспитывала церковь, удобрило почву, в которой легко проросли нацистские идеи. Епископ Оливье де Беранже произнес речь там, где располагался пересыльный лагерь для евреев, отправляемых в концлагеря. Он сказал, что французская церковь не выполнила свою миссию просветителя и потому несет ответственность за то, что не помогла, когда можно было помочь, и не протестовала, когда надо было протестовать:
— Этот провал французской церкви и ее ответственность за судьбу еврейского народа — часть нашей истории. Мы признаем этот грех. Мы просим прощения у Бога и просим евреев услышать эти слова покаяния.
Многое в большой политике объясняет личный интерес. Предательство в годы Второй мировой оказалось выгодным делом. Охотнее других помогали Гитлеру хорваты, которым фюрер подарил государство.
«На разных участках сербско-хорватской границы отмечаются серьезные столкновения, вызванные бессмысленным уничтожением сербского населения в Боснии».
Кажется, что это сообщение недавно поступило из бывшей Югославии. На самом деле это донесение, которое в 1942 году немецкая служба безопасности отправила шифровкой-молнией из Белграда в Берлин.
Независимая Хорватия стала союзницей нацистской Германии, но даже немецким фашистам претила необузданная жестокость хорватских националистов, расправлявшихся с сербами. Немцы-то предпочитали убивать строго по инструкции…
7 апреля 1941 года имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс записал в свой дневник пропагандистскую директиву: «Льстить хорватам, разжигать ненависть к сербам». Это был излишний труд — первое в истории самостоятельное хорватское государство, которое возникло благодаря Адольфу Гитлеру и Бенито Муссолини, само стремилось к этнической чистоте.
В 1918 году сербов и хорватов, к их общему недовольству, объединили в одно государство. Хорватское националистическое движение зародилось как ответ на претензии сербов на ведущую роль в королевстве сербов, хорватов и словенцев, которое объединило пятнадцать этнических групп и три конфессии (католиков, православных и мусульман).
Романтически настроенные — и пока немногочисленные — хорватские националисты мечтали о своем государстве как оплоте римского христианства против сербско-греческого православия и исламских «турок».
Столкновения сербов и хорватов на националистической почве вылились в политический террор. По всей стране проходили манифестации. Полиция применила силу, пролилась кровь. 19 июня 1928 года прямо в парламенте один сербский националист выхватил пистолет и стал стрелять в членов фракции Хорватской крестьянской партии. Глава партии Степан Радич был смертельно ранен.
Радич придерживался не самых радикальных взглядов. В 1924 году он побывал в Москве, где его партию приняли в состав Крестьянского интернационала. Советские руководители считали Радича и его партию борцами за национальное равноправие. Сербские политики считали контакты Радича с Москвой преступными.
Коминтерн назвал убийство «передовых вождей Хорватской крестьянской партии» попыткой «господствующей сербской буржуазии» подавить возмущение «угнетенных провинций против сербской гегемонии».
1 декабря 1928 года митинг в Загребе потребовал выхода Хорватии из единого государства. В стране возник политический кризис. Король Александр 6 января 1929 года отменил конституцию, распустил парламент и объявил об установлении диктатуры в надежде укрепить единое государство. 3 октября 1929 года король переименовал страну в Югославию и запретил все политические партии, основанные на этнических, религиозных и региональных принципах. Это усилило сепаратистские настроения в стране.
Лидером националистов, а потом и главой первой независимой Хорватии стал Анте Павелич. Он родился в 1889 году в семье железнодорожника в Герцеговине, закончил юридический факультет, вступил в Хорватскую партию права, которая выступала против единой Югославии. Павелич не был одаренным оратором или умелым демагогом. Тем не менее он был избран в загребский городской совет, а в 1927 году получил депутатский мандат и возможность высказывать свое мнение с трибуны скупщины в Белграде.
В январе 1929 года он основал Повстанческую хорватскую революционную организацию (Усташа хрватска революционарна организация). Усташи стали называть Павелича вождем — поглавником.
С 1931 года начался усташский террор. 9 октября 1934 года в Марселе убили югославского короля Александра вместе с министром иностранных дел Франции Жаном-Луи Барту. Усташ Влад Георгиев приехал во Францию с чешским паспортом и необходимыми визами, чтобы застрелить ненавидимого хорватскими националистами короля Александра. Король прибыл для важнейших переговоров с французским министром о широкой системе европейского сотрудничества.
Король Александр приплыл во Францию на крейсере «Дубровник». Министр Барту встречал его в порту. Не успел королевский автомобиль выехать с территории марсельского порта, как из толпы выскочил Влад Георгиев, вскочил на подножку машины и в упор застрелил короля и министра. Югославский король получил две пули в грудь и сразу скончался. Александру было всего сорок пять лет. Сербские короли умирали молодыми.
Луи Барту пуля попала в предплечье, он умер через несколько часов в больнице. Охранник саблей зарубил убийцу. Поймали и судили троих его подельников, все они оказались усташами.
В предвоенной Европе это был, наверное, самый громкий террористический акт, имевший большие политические последствия. Он еще больше усилил взаимную ненависть сербов и хорватов. Неспособность ужиться привела к югославской трагедии, где отношения выяснялись то с помощью террора, то путем настоящей войны.
В августе 1939 года хорваты получили достаточно широкую автономию. В составе государства создавалась отдельная область Хорватская бановина с собственным парламентом. Но это решение запоздало. Среди хорватских политиков возобладало стремление к полной самостоятельности.
Анте Павелич бежал из Югославии. Опеку над ним взял хозяин Италии Бенито Муссолини. Дуче рассчитывал присоединить соседнюю Хорватию к Италии. Министр иностранных дел Муссолини граф Галеаццо Чиано записывал в дневнике:
«Наши действия должны быть примерно следующими. Восстание в Хорватии, ввод наших войск в Загреб, прибытие туда Павелича, его просьба об итальянском вмешательстве, основание хорватского королевства, передача короны королю Италии».
Договорились, что хорватская корона будет предложена итальянскому королю Виктору-Эммануилу, а тот посадит на хорватский престол своего племянника герцога Аймона Сполетто. Однако Хорватия досталась не Муссолини, а Гитлеру.
В марте 1941 года нацистские дипломаты заставили правительство Югославии вступить в союз с Германией и Италией. Но через два дня, в ночь на 26 марта, югославские генералы, ориентировавшиеся на Англию, свергли правительство и возвели на престол юного короля Петра II. Взбешенный Гитлер отложил нападение на Советский Союз, чтобы наказать непокорную Югославию.
6 апреля сорок первого года немецкие войска обрушились на Югославию. Это произошло через несколько часов после подписания в Москве советско-югославского договора о дружбе. Праздничный банкет в Москве отменили, ограничились шампанским. Югославы хотели включить в договор пункт о военной взаимопомощи и просили оружия. Сталин отказал югославам. Когда Гитлер оккупировал и расчленил Югославию, Сталин не стал протестовать. Он не отозвал советского посла из Берлина, не сократил сотрудничество с нацистской Германией и не думал о том, чтобы отправить Красную армию на помощь братьям-сербам.
Некоторые балканские политики утверждали потом, что в сорок первом Югославия развалилась всего за семь дней, значительно быстрее, чем отчаянно защищавшаяся Польша, потому что никто не хотел защищать Югославию. Дескать, хорваты, словенцы, босняки и македонцы не считали страну своей, для них это было государство сербов.
Но это несправедливо. Слабая югославская армия в любом случае не могла противостоять вермахту, который в сорок первом году достиг пика своей мощи. Тем более что хорватские националисты не только не помогали защищать страну, а радовались наступлению немецких войск.
Югославы сопротивлялись одиннадцать дней, после чего страна была оккупирована и расчленена. Причем Югославию разграбили соседи.
Венгрия присоединила к себе Воеводину. Болгария прихватила Македонию и часть Южной Сербии. Словению поделили Италия и Германия. Италии досталась и большая часть Адриатического побережья Хорватии.
Хорватские националисты получили возможность создать собственное государство, к которому присоединили часть Боснии и Герцеговины. 10 апреля 1941 года в Загребе полковник Славко Кватерник провозгласил самостоятельную Хорватию:
— Божественное провидение и воля нашего великого союзника, а также многовековая борьба хорватского народа, готовность нашего вождя Анте Павелича идти на большие жертвы привели к тому, чтобы сегодня в канун воскресения Сына Божьего воскресло и наше независимое государство Хорватия.
15 апреля Павелич прибыл в Загреб с тремястами усташей в итальянском обмундировании и принял предложенные ему диктаторские полномочия.
В обмен на поддержку Павелич передал Италии Далмацию, район, где жили всего пять тысяч итальянцев — и двести восемьдесят тысяч хорватов и девяносто тысяч сербов. Националист, отказывающийся от родной земли? Этот шаг не понравился хорватам. Пилюлю подсластило то, что Павелича принял папа Пий XII в Ватикане. Набожные хорваты уверились, что занимаются богоугодным делом.
Формально Ватикан не признавал страны, возникшие в военное время, но в реальности отношения с Хорватией были установлены очень быстро. А когда в мае 1941 года Павелича принял папа римский, это было признанием де-факто.
Государственный секретарь Ватикана кардинал Тардини противился тому, чтобы Павелич получил благословение папы. Не был ли вождь усташей причастен к убийству короля Александра? Этот вопрос был задан Павеличу накануне его приезда в Рим.
Глава Хорватии ответил:
— Ваше преосвященство, совесть моя чиста и спокойна. Я в ответе за это преступление в той же степени, что и каждый хорват.
Католическому миру сильно не повезло, что 2 марта 1939 года на престол Святого Петра под именем Пия XII вступил кардинал Пачелли, бывший нунций в Германии и откровенный германофил. 29 июня 1941-го, через неделю после вторжения немецких войск в Советский Союз, папа Пий XII выступил по радио. Его речь была истолкована как очевидная поддержка нацистской Германии:
— Какой бы жестокой ни казалась рука небесного хирурга, когда она железом врезается в живую плоть, но руководит ею всегда любовь.
Первое в истории самостоятельное хорватское государство возникло благодаря Гитлеру. И это государство многое позаимствовало у нацистов. Прежде всего расовую политику. Из шести миллионов населения хорватов было лишь немногим более половины. Остальные — сербы и босняки. И хорваты сразу же взялись избавляться от инородцев. Хорватия — для хорватов. Остальным тут не место.
— Хорватское государство отвергает существовавшую доселе правовую точку зрения, будто все люди равны, — заявил министр юстиции Хорватии.
После провозглашения Хорватского государства приняли закон «О защите чести народа», в котором говорилось, что каждый, кто оскорбил честь хорвата, подлежит смертной казни. Запретили кириллицу — как принадлежность чуждой сербской культуры. Приняли закон о «защите арийской крови». И начали строительство трудовых и концентрационных лагерей для «нежелательных и опасных лиц».
Огнем и мечом искореняли другие религии. Фанатичные хорватские монахи устраивали массовые обряды насильственного крещения босняков-мусульман и обращения в католичество православных сербов. Разумеется, не все католические иерархи были готовы к оправданию жестокости и бесчеловечности хорватских властей.
18 марта 1942 года католический епископ Белграда Йозеф Уйчич пожаловался в Ватикан на принудительное обращение православных сербов в католичество: методы усташей никак нельзя назвать христианскими. Епископ не хотел, чтобы страдала репутация церкви.
Государственный секретарь Ватикана кардинал Тардини забеспокоился: «Эти добрые хорваты слишком выпячивают свои национальные и антисербские чувства». Хорватскому посланнику в Ватикане в осторожной форме пытались сделать внушение:
— Христос говорил: «Идите и учите все народы». Но он не говорил: «Идите и стреляйте в людей».
Посланник Павелича самодовольно ответил, что в Хорватии в католичество обращены уже триста пятьдесят тысяч православных.
Нунций возразил:
— Эти цифры неубедительны, поскольку для обращения требуется и искреннее желание самих обращенных, их вера.
Посланник отмахнулся:
— Ну, это еще придет…
Хорваты приравняли себя к арийцам, а цыган и сербов — к евреям. Евреи подлежали депортации в концлагеря. Белградский епископ Уйчич вновь обратился в Ватикан:
«Люди поверили, будто католическая церковь одобряет жестокое обращение с сербами. Поэтому было бы очень кстати, если бы Священный престол прислал в Загреб уважаемую личность, чтобы рекомендовать хорватскому правительству благоразумие, умеренность, справедливость и любовь к ближнему».
Папа прислушался к епископу. Но апостольским наблюдателем в Загреб приехал отец Джузеппе Памиро Марконе, аббат-бенедиктинец, человек не от мира сего, наивный и добродушный. Тучный аббат в одеждах своего ордена стал отныне украшать собой трибуну для почетных гостей, придавая респектабельность церемониям усташей.
Отец Марконе получил указание «доверительным образом и так, чтобы это нельзя было истолковать как официальный шаг», рекомендовать хорватским властям умеренность. Марконе также получил список арестованных евреев с просьбой «сделать тактичный запрос» относительно их судьбы. Через несколько месяцев аббат-бенедиктинец беззаботно ответил Ватикану: «Можно суверенностью предположить, что большая часть указанных в списке принимала участие в волнениях сербских четников и коммунистов».
Только через год, летом 1942 года, аббат Марконе начал понимать, что происходит в Хорватии.
«Начальник полиции Ойген Кватерник, — докладывал аббат в Ватикан, — сообщил мне: германское правительство распорядилось, чтобы все евреи в течение полугода были депортированы в лагеря, где, как сообщил мне Кватерник, за последнее время убиты два миллиона евреев. Кажется, подобная судьба ожидает и хорватских евреев. Я постоянно пытаюсь предпринять что-то для их спасения. Начальник полиции по моей просьбе насколько возможно оттягивает выполнение этого приказа. Он был бы рад, если бы Священный престол высказался бы за отмену этого приказа».
Но Ватикан предпочитал молчание.
Загребский католический архиепископ Алоизий Степинац придерживался другой точки зрения. Отвергал обвинения в жестокости: сербские четники не менее жестоки. Он вообще не видел ничего дурного в политике самостоятельной Хорватии. Напротив: «Нынешнее хорватское правительство строго запретило все порнографические издания, редактировавшиеся в основном евреями и сербами».
В 1940 году архиепископ Степинац писал папскому нунцию в Белграде, который жаловался на ярый национализм хорватских католических священников:
«Политическая сдержанность христиан при современном положении невозможна. Сербы заняты отдалением хорватов от Рима и проводят кампанию обращения католиков в православие. Жертвой этой кампании стали как минимум двести тысяч хорватов. Поэтому католическое духовенство не может оставаться нейтральным, не рискуя утратить доверие народа».
Алоизий Степинац перечислял, как много хорошего сделано при правительстве Павелича: втрое уменьшилось число абортов, которые «делали прежде всего еврейские и православные врачи»; запрещены порнография и сквернословие, закон Божий преподается даже военным, строятся духовные семинарии и храмы, повышена зарплата католическим священнослужителям…
— Надо исходить из того, — добавил архиепископ Степинац, — что сербы не прекратят ненавидеть католическую церковь, независимо от того, какую позицию по отношению к ним она занимает. Если реакция хорватов порой бывала жестокой, то мы сожалеем об этом. Но вне всякого сомнения, эта реакция была спровоцирована сербами, которые двадцать лет совместной жизни в Югославии нарушали все права хорватского народа.
Архиепископ Степинац выразил радость по поводу того, что «возникли прекрасные перспективы» для обращения в католичество «сербо-православных диссидентов». Тем не менее и он требовал от Анте Павелича «человеческого обращения с евреями, насколько это еще возможно в присутствии немцев», и заметил, что обращение в иную веру должно происходить «по внутреннему убеждению». Концлагерь Ясеновац в письмах к Павеличу архиепископ Степинац называл «позорным пятном» на репутации государства усташей, которое всеми силами пытался обелить перед внешним миром.
Гитлер дважды принимал Павелича — в июне 1941 года и в сентябре 1942-го. Объяснил поглавнику, что политика национальной нетерпимости должна продолжаться пятьдесят лет, чтобы Хорватия стала стабильной страной. Усташи обошлись без советов фюрера.
Усташи уничтожили от трехсот тридцати до трехсот девяноста тысяч сербов и тридцать две тысячи евреев. Истреблялись целые населенные пункты. Впрочем, некоторые современные историки считают, что число жертв усташского террора преувеличено.
«Не сотни тысяч, а только лишь тридцать — сорок тысяч сербов, евреев, цыган и хорватов было убито в концлагере Ясеновац», — с удовлетворением писал Франьо Туджман, который стал главой независимой Хорватии, возникшей уже в наше время на обломках социалистической Югославии.
30 мая 1943 года Степинаца приняли в Ватикане. Он сделал все, чтобы оправдать хорватские власти. Он объяснил папе римскому:
— Варварские действия во время национальной революции допускались безответственными индивидами без ведома властей.
В реальности это была государственная политика. Усташи истребляли целые населенные пункты. Причем они убивали с особой жестокостью, перерезали горло своим жертвам. Так и не удалось выяснить, сколько сербов погибло в хорватских лагерях. Историки называют цифру в сто двадцать тысяч человек. Впрочем, на Балканах и палачи, и жертвы склонны преувеличивать свои подвиги и страдания. Мрачная арифметика смерти становится здесь предметом национальной гордости.
Среди жертв хорватских усташей был и отец будущего сербского генерала Ратко Младича, который уже в наши дни, после распада Югославии, командовал армией боснийских сербов. Во время Второй мировой старший Младич партизанил. Он погиб в бою, когда его отряд атаковал родную деревню Анте Павелича. Поэтому для генерала Ратко Младича Хорватия всегда была врагом, и после распада единой Югославии он воевал с хорватами.
Жестокость усташей оставила кровавые следы. И память об этом вспыхнула с новой силой, когда распадалась единая Югославия. Многие сербские военные, которые сначала пытались силой удержать Хорватию, а затем Боснию, происходили из семей, которые пострадали от усташей. Во время Второй мировой войны в Югославии погиб миллион человек. Большинство было убито не немцами, а своими, соседями и согражданами.
В оккупированной Сербии назначенное немцами правительство возглавил бывший югославский генерал и бывший военный министр Милан Недич. Он был ярым националистом, проповедовал идею «Сербия для сербов» и тоже создал сеть концлагерей, где убивали коммунистов, евреев и цыган. В 1946 году Милан Недич был арестован. Не дожидаясь суда, он покончил с собой.
Против гитлеровцев сражались две силы. Четники, сторонники монархии, и партизаны Тито, коммунисты.
Четников (от слова «чета» — «отряд») возглавил полковник Генерального штаба югославской армии Драголюб (Дража) Михайлович. Перед войной он был военным атташе в Чехословакии и Болгарии. После оккупации Сербии стал создавать отряды Сопротивления. Правительство югославского короля Петра II, бежавшего в Англию, его поддерживало. Отряды Михайловича получили название «Королевская армия в отечестве». В январе 1942 года генерал Михайлович был назначен военным министром эмигрантского правительства. В рядах четников сражался Караджич-старший, отец Радована Караджича, который станет президентом непризнанной республики боснийских сербов.
Что касается Тито — его настоящее имя Иосип Броз, — он попал в русский плен еще во время Первой мировой войны и вернулся домой, в Хорватию, только в 1920 году убежденным коммунистом.
Четники Михайловича и партизаны Тито не только не сумели образовать единый фронт против общего противника, но, напротив, убивали друг друга. Иногда четники не трогали немцев, зато охотились за партизанами. В конце концов премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, приютивший югославское правительство в изгнании, отказался поддерживать четников и стал помогать Тито.
После войны Тито распорядился найти генерала Драголюба Михайловича. Два года тот скрывался, в 1946 году его поймали и казнили как предателя. Отец Караджича как четник угодил в тюрьму.
Хорватам помогали немцы. В марте сорок второго лейтенанта Курта Вальдхайма, будущего Генерального секретаря ООН, перевели в штаб 12-й немецкой армии. Она находилась на территории разорванной войной Югославии, где шла партизанская война.
Вальдхайм получил назначение в боевую группу в Западной Боснии. Там бойцы Иосипа Броз Тито наносили чувствительные удары по армии независимой Хорватии. Командование вермахта приняло решение помочь хорватским союзникам и очистить район от партизан. Бои продолжались несколько недель. Партизаны отчаянно сопротивлялись. Всех пойманных с оружием в руках было приказано расстрелять, а гражданское население, которое им помогало, направить в Германию на принудительные работы.
Курт Вальдхайм вместе с другими немецкими офицерами решал судьбу боснийцев: физически крепких отправляли на работу в рейх, слабых отдавали хорватской полиции на уничтожение. После боев Вальдхайма включили в список отличившихся офицеров. Анте Павелич наградил его серебряной медалью короля Звонимира с дубовыми листьями — «за мужество, проявленное в боях с мятежниками».
В последние месяцы войны Йозеф Геббельс записал в дневнике:
«7 марта 1945 года. В Хорватии, согласно представленному мне докладу, ужасная неразбериха. Террор усташей не поддается описанию. А Тито находится в положении третьего радующегося. Он действительно выглядит народным вождем высокого ранга. По сравнению с ним поглавник Павелич — поистине жалкая фигура: он держится только при помощи германской военной силы».
После разгрома Германии соратникам Анте Павелича пришлось ответить за все. В мае 1945 года сербские партизаны сквитались с усташами, которые сдались англичанам. 8 мая партизаны Иосипа Броз Тито заняли Загреб, и англичане передали им плененную хорватскую армию. Пленных хорватов гнали через Словению в Сербию. Им не давали ни воды, ни пищи. Тех, кто роптал, пристреливали.
По некоторым подсчетам, во время этого «марша смерти» погибло около ста тысяч хорватов. Как писал сербский писатель Добрица Чосич, ставший в начале девяностых президентом Югославии, «на резню и яд мы ответили резней и ядом». Это тоже никто не забыл. Что же удивляться, если распад Югославии в девяностые оказался таким кровавым.
Главу католической церкви в Хорватии Алоизия Степинаца югославский суд приговорил к пожизненному заключению. Прошли десятилетия, и осенью 1998 года папа римский Иоанн Павел II приехал в Хорватию, чтобы причислить Алоизия Степинаца к лику блаженных. Это первый шаг к тому, чтобы стать святым.
Конечно, у церкви, как у любого учреждения, есть своя номенклатура пастырей живых и мертвых. Живым за выслугу лет идет повышение, умершим — причисление к лику святых. Иоанн Павел II назвал Степинаца мучеником и борцом против несправедливости. Удивительно было услышать эти слова от Иоанна Павла II.
Под его давлением католическая церковь осудила свое поведение в нацистские времена. Церковь не помогала несчастным, когда можно было помочь, и не протестовала, когда надо было протестовать. Позиция Иоанна Павла II стала поворотным пунктом в истории католической церкви.
Так почему же покойный папа изменил своим принципам применительно к архиепископу Алоизию Степинацу? Это чисто ведомственный подход: знак симпатии Ватикана к католической Хорватии. Но такие знаки внимания со стороны Ватикана усиливали уверенность сербов в том, что против них ополчился весь католический мир.
Анте Павеличу удалось избежать наказания. После разгрома Германии Павелич сумел скрыться. Весной 1946 года Павелича доставили в Рим под видом католического священника дона Педро Гоннера. Его укрывали в резиденциях Ватикана. Его искали. Но ни англичане, ни американцы не хотели его арестовывать в Ватикане, понимая, что это станет ударом по Святому престолу.
Католическая церковь тайно вывозила бывших нацистов в Латинскую Америку. В 1948 году в рясе священника Павелич сел на итальянское торговое судно в Генуе и отправился в Аргентину. Павелич отрастил себе усы и бороду. В ноябре он прибыл в Буэнос-Айрес. Его приютил диктатор Хуан Доминго Перон, с которым Павелич познакомился в тридцатые годы в Риме.
Он вел себя очень активно — руководил не только своими бывшими министрами, тоже укрывшимися в Аргентине, но и тремя с половиной тысячами хорватов, которые эмигрировали в Германию и Италию. Они хранили верность поглавнику. Югославские власти требовали его выдачи. Аргентинскому министерству внутренних дел пришлось выдать ордер на его арест. Когда Перона свергли, Павелич перебрался в Испанию, к каудильо Франко. В 1959 году поглавник мирно скончался.
К Адольфу Гитлеру в его любимое альпийское пристанище Бергхоф приехал вождь нацистской молодежи рейхсляйтер Бальдур фон Ширах. Во время обеда он увлеченно рассказывал об участии известного всему миру норвежского писателя Кнута Гамсуна в конгрессе журналистов в Вене. Умолял Гитлера принять писателя. О том же просил имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс. С неохотой Гитлер согласился, и Гамсун появился в Бергхофе.
Секретари фюрера находились в комнате, отделенной от большого зала лишь портьерой. Они услышали громкий спор. Затаив дыхание, подошли поближе. Гамсун был очень взволнован. Плача, просил отозвать из Норвегии главу немецкой оккупационной администрации имперского комиссара Йозефа Тербовена. Может, оттого, что Гамсун был тугоухим или Гитлер не терпел возражений, но все услышали, как Гитлер закричал:
— Успокойтесь, в этом вы ничего не понимаете!
Больше всех был огорчен Геббельс. Ему-то приятно было видеть Кнута Гамсуна в своем кабинете.
Только со стороны могло показаться, что высокопоставленный чиновник принимает посетителя. На самом деле это была встреча двух мастеров слова. Старший всемирно признан. Младший — своего рода литературный изгой, с презрением отвергнутый литературной критикой.
Правда, последние десять лет печаталось все, что выходило из-под его пера. Но червь сомнения отравлял счастье: не министерский ли его пост — причина внимания издателей всей страны? Он-то нисколько не сомневался в своих литературных дарованиях, но жаждал их подтверждения — и не от собственных столоначальников или им же возвеличенных соловьев партии. Он жаждал чистого признания со стороны равных ему по дарованию. И этот день настал.
В мае 1943 года лауреат Нобелевской премии по литературе норвежец Кнут Гамсун выразил восхищение литературным творчеством своего молодого собеседника — имперского министра Йозефа Геббельса. Восьмидесятичетырехлетний норвежец даже прослезился. Министр-писатель понял, что может верить в искренность патриарха мировой литературы.
Кнут Гамсун преподнес имперскому министру драгоценный подарок — нобелевскую медаль, присужденную ему в 1920 году за его романы «Виктория», «Пан», «Голод», «Соки земли». Литературная слава Гамсуна была огромной. На родине о нем говорили как о «Гомере наших дней». Максим Горький называл написанное им «священным писанием». Томас Манн говорил о свойственном ему сочетании «необыкновенной утонченности с эпической простотой».
Гамсун согласился приехать в Вену для участия в конгрессе нацистских журналистов. Геббельс понял, что тоже должен сделать что-то для собрата по перу. Высшая награда литературного мира уже была присуждена Гамсуну. Геббельс решил преподнести ему высшую награду политического мира — выхлопотать аудиенцию у фюрера.
Выступать на конгрессе в Вене престарелому писателю было тяжеловато. Его заранее написанную речь зачитали. Вот что лауреат Нобелевской премии считал нужным поведать журналистам из оккупированных или союзных нацистской Германии стран:
— Англия хотела войны, и Гитлер обнажил меч. Он, крестоносец и реформатор, желал создать новую эпоху и новую жизнь для всех стран, прочное международное единство на благо каждой страны. Вот чего он хотел. И труды его не пропали даром, народы и нации поддержали его, стали с ним плечом к плечу, народы и нации решили бороться вместе с ним и победить. Он держится, Адольф Гитлер, этот выдающийся человек, который потихоньку-полегоньку поставил весь мир на ребро и теперь переворачивает его на другой бок! Он справится! С ним рядом его великий итальянский соратник, с ним главные континентальные державы Европы. Сообща они справятся — и войне придет конец! Но я совершенно убежден: недостаточно победить большевиков и янки, необходимо одолеть Англию, иначе миру на земле не бывать. Англию на колени!..
В Вену за Гамсуном прислали четырехмоторный «фокке-вульф», обслуживавший фюрера. 26 июня 1943 года на аэродроме Гамсуна ожидал личный «мерседес» Гитлера. Писателя доставили в горную резиденцию фюрера на горе Оберзальцберг под Берхтесгаденом.
Фюрер был сама любезность. Подали чай, и Гитлер снисходительно сказал писателю:
— Я чувствую себя если не полностью, то очень сильно обязанным вам, потому что моя жизнь в известном смысле так похожа на вашу.
Кнут Гамсун, сын портного, ученик сапожника, голодный бродяга, уехавший на заработки в Америку и добившийся мировой славы, и в самом деле вызвал симпатию у склонного к сентиментальности диктатора, который часто вспоминал о своей неприкаянной юности.
Гитлер настроился на приятный лад. Ему хотелось отвлечься от войны, поговорить о литературе. Но беседа приняла неожиданный оборот. Кнут Гамсун начал жаловаться на руководителя немецкой оккупационной администрации в Норвегии имперского комиссара, обергруппенфюрера СА Йозефа Тербовена.
Тербовен вступил в партию в 1923 году и был известен безоговорочной преданностью фюреру. После захвата Норвегии вермахтом был отправлен туда наместником, ввел чрезвычайное положение и приказывал расстреливать за малейшую провинность. Даже военное командование не одобряло его методов.
Глухой и потому говоривший очень громко, Кнут Гамсун ВНОВЬ И ВНОВЬ повторял:
— Методы имперского комиссара не годятся для нас. Пруссачество для нас неприемлемо. И потом, эти казни — мы больше не хотим никаких казней!
В беседе участвовали статс-секретарь министерства народного образования и пропаганды обергруппенфюрер СС Отто Дитрих, а также переводчики — немец Эрнст Цюхнер и соотечественник писателя Эгиль Холмбуэ, начальник отдела в норвежском министерстве внутренних дел. Сначала переводил Цюхнер, но Гамсун настоял на том, чтобы его слова излагал фюреру норвежец, лучше понимавший классика.
Отто Дитрих после войны, отсидев пять лет, издал воспоминания «Двенадцать лет с Гитлером». Он писал, что ему никогда больше не приходилось видеть, чтобы кто-то отважился перебивать Гитлера, как это делал старый Гамсун. Переводчик Холмбуэ даже не решался переводить все, что произносил писатель.
К удивлению присутствующих, Гитлер не желал ссориться с лауреатом Нобелевской премии и поначалу отвечал достаточно спокойно:
— Вы должны понять жестокость Тербовена. Власть вынуждена силой прокладывать себе дорогу. Ей приходится мириться с тем, что она может и не вызывать симпатий.
Гитлер заговорил о схожей ситуации на Украине. Но Гамсуна далекая и неизвестная ему Украина не интересовала.
— Тербовен не хочет существования самостоятельной Норвегии, — продолжал писатель. — Он желает превратить нашу страну в протекторат… Будет ли он когда-нибудь заменен?
Отто Дитрих напишет потом, что он просто не верил своим ушам, когда Гитлер практически сдался и признал:
— Имперский комиссар — человек войны. Перед ним в Норвегии поставлены исключительно военно-политические задачи. Когда закончится война, вернется в Эссен, где он был гауляйтером.
У Гамсуна слезы текли по щекам.
— Мы не против оккупации, — повторял он, — но этот человек разрушит в Норвегии больше, чем вы сможете создать.
Переводчик даже не пытался воспроизвести эту фразу по-немецки. Он старался остановить Гамсуна:
— Не говорите больше об этом! Фюрер уже обещал заменить имперского комиссара.
Но остановить Гамсуна было невозможно. Гитлер же сослался на создание в 1942 году чисто норвежского правительства во главе с Видкуном Квислингом. Это ли не знак доброй воли со стороны Германии?
Но Гамсун только качал головой:
— Мы говорим как со стеной.
Переводчик не решился перевести эту фразу. Гитлер продолжал оправдывать свою политику на оккупированных территориях. Он даже немного обиделся:
— Немецкому народу приходится в этой войне нести самый тяжелый груз, а политические жертвы других европейских государств совершенно незначительны.
Гамсун предпринял последнюю попытку убедить фюрера:
— Мы верим в вас, но ваша воля искажается! Происходящее в Норвегии — это ошибка!
Последние слова писателя до Гитлера тоже не дошли, но в любом случае он решил, что с него достаточно. Фюрер встал, сожалеюще развел руками и со словами «Да, да, господа» вышел на террасу. Аудиенция была окончена. Когда плачущий Гамсун ушел, Гитлер дал волю своему гневу:
— Я не желаю больше видеть здесь таких людей!
Он запретил Геббельсу принимать Гамсуна, но других последствий внутри рейха неудачная беседа не имела. Провожать Гамсуна поехал шеф партийной канцелярии Мартин Борман. А в Осло в аэропорту Форнебу Гамсуна встречал имперский комиссар Тербовен. Его не успели посвятить в содержание беседы на горе Оберзальцберг, поэтому он счел служебным долгом проявить внимание к одному из своих подопечных, удостоившемуся внимания фюрера. Фотография как бы склонившегося в поклоне перед нацистским наместником Гамсуна обошла все газеты.
Никто в Норвегии не знал, о чем Гамсун говорил с Гитлером, и после этой встречи писатель стал самым йена-видимым в стране человеком — после Квислинга. Визит к Гитлеру некогда самого любимого и уважаемого писателя был истолкован как высшая степень предательства. В Норвегии одного за другим казнили участников Сопротивления, а Гамсун поехал на поклон к фашистскому преступнику номер один, который в 1940 году приказал оккупировать Норвегию!
Йозеф Тербовен 8 мая 1945 года покончил с собой.
После освобождения страны, 24 октября 1945 года, по приговору норвежского суда Видкуна Квислинга повесили. Само его имя стало нарицательным, символом коллаборационизма — сотрудничества с нацистами, предательства собственного народа.
В 1918 году Квислинг был норвежским военным атташе в Петрограде и одно время всерьез подумывал, не присоединиться ли к большевикам. Но потом он решил идти другим путем и создал праворадикальную партию Национальное объединение, ориентировавшуюся на Гитлера. После немецкой оккупации Норвегии Квислинг был назначен главой марионеточного правительства и жестоко расправлялся с норвежскими патриотами.
Кнута Гамсуна и его жену посадили под домашний арест. Марие как коллаборационистку отправили в тюрьму. Сажать на скамью подсудимых восьмидесятишестилетнего лауреата Нобелевской премии не хотели.
Власти откладывали и откладывали процесс, надеясь, что «природа вмешается в это дело». Гамсуна спровадили в психиатрическую больницу, где после четырехмесячного обследования диагностировали «стойкое ослабление умственных способностей». Это спасло писателя от суда. Но суда он как раз и не боялся. Он готов был ответить за свои симпатии и антипатии. Он не был ни трусом, ни приспособленцем. В декабре 1946 года его приговорили к штрафу в несколько сот тысяч крон. Так он должен был возместить ущерб, нанесенный стране его сочувствием нацистам.
Его последняя хвалебная статья об Адольфе Гитлере была опубликована 7 мая 1945 года — это был некролог фюреру.
«Мы, верные сторонники Гитлера, — писал Гамсун, — склоняем свои головы перед лицом его смерти».
Он, как нибелунг, остался верен себе, хранил верность своей слепой любви к немцам.
Почему Кнут Гамсун называл себя сторонником Гитлера?
В 1934 году, через год после прихода нацистов к власти в Германии, он поддержал их публично. Его жена Марие, которая была на двадцать два года моложе писателя, и сын Торе вступили в Национальное собрание — партию, которую возглавлял Квислинг. Другой сын писателя, Арилд, вступил в добровольческие формирования СС и сражался на Восточном фронте против Красной армии.
Когда в апреле 1940 года немецкий экспедиционный корпус вторгся в Норвегию, Гамсун увидел в этом шанс для его родины «занять подобающее ей место в великогерманском мировом сообществе, которое сейчас создается». И потребовал от своих соотечественников не сопротивляться немецким оккупантам.
Кнут Гамсун не был ни слепым фанатиком, ни сторонником тоталитарного государства, ни поклонником национально-социалистических идей. Упрямый, ироничный индивидуалист, что общего он имел с этими партийными чинушами, которые даже в туалет хотели бы водить народ строем?
Старый писатель увидел в национальных социалистах силу, противостоящую цивилизации, развитию техники и технологии, наступлению городов и рационализму капиталистического общества. Ненависть к асфальту, машинам, разрушению патриархального быта заставила Гамсуна, привязанного к земле, возненавидеть Америку и Англию, которые в его представлении олицетворяли городскую цивилизацию.
Его давняя любовь к старой Германии, мысль о единстве судеб северных народов умножились на уверенность в том, что только национальный социализм способен противостоять разрушению привычной жизни. Но Гамсун не опускался до антисемитизма.
Когда нацисты пришли к власти, Гамсуну было уже за семьдесят. Он жил уединенно в своей усадьбе. Возраст и глухота постепенно отдаляли его от окружающего мира…
С мая 1945 года Гамсун вел лирический дневник «На заросших тропинках».
Он так описал свой первый допрос:
«А как я отношусь к злодеяниям немцев в Норвегии, о которых теперь стало известно?
Поскольку начальник полиции запретил мне читать газеты, я ничего об этом не знаю.
Неужели я ничего не знал об убийствах, терроре, пытках?
Нет. До меня доходили смутные слухи перед моим арестом».
И это говорил Гамсун, который за два года до этого умолял Гитлера прекратить расстрелы в Норвегии и убрать имперского комиссара Тербовена!
Все-таки в сорок пятом Гамсуну было восемьдесят шесть лет. Дневниковая проза так же кристально чиста, как его ранние романы, принесшие ему Нобелевскую премию. Но чувствуется, что живой и понятной для него осталась только природа. Весь остальной мир, включая людей, он считал чужим и чуждым. Он перестал понимать мир, который полвека назад так легко и свободно поддавался его анализу.
Но, оставшись один на один с собой, он многое переосмыслил и осознал преступный характер нацистского режима. Его дневник тех лет опубликован, и каждый может прочитать его размышления на сей счет.
Последние годы стали для него тяжким испытанием. Он обиделся на жену и не хотел видеть ее четыре года, потому что она рассказывала психиатру о его ревности, упрямстве и вспыльчивости.
— Он испытывает чувство неполноценности, — говорила Марие Гамсун. — Он совершенно перестал владеть собой, теряет самоконтроль, бросается вещами. Он всегда был слишком привязан к своей матери и потому быстро разочаровывается в женах.
Но в 1950 году Кнут Гамсун внезапно захотел, чтобы жена вернулась. Без всякого вступления и объяснения однажды вечером он сказал невестке:
— Тебе надо бы позвать мать домой.
Ему было тогда девяносто лет. Марие застала мужа страдающим всеми старческими недугами, неспособным обходиться без посторонней помощи. Она писала подруге за несколько месяцев до его смерти:
«Это трагедия, что ему приходится испить всю чашу до дна! Он всегда ненавидел этот возраст и проявлял черствость к тем, кто позволил себе стать старым и беспомощным. Наверное, это Немезида, как говаривала одна женщина в тюрьме.
Его отталкивало все неэстетичное и некрасивое. Он не находил в старом лице ничего достойного, зато говорил, что каждое молодое лицо прекрасно. Не говоря уже о том, как его злили неаппетитные детали жизни слабоумных людей. И как раз это выпало на его долю!»
Как обманчива бывает святость, особенно когда легенду путают с историей! Именно так светлым образом бродит в национальном сознании словаков черный человек: Йозеф Тисо, католический священник и президент государства, который в 1947 году закончил свои дни на виселице. Как мученик или как преступник?
Легенду путают с историей, и ныне на пасторском доме в Бановце, где когда-то жил католический священник Йозеф Тисо, появилась мемориальная доска. То, что первый президент Словакии Тисо, сумевший создать независимое государство, был еще и католическим священником, в чьих-то глазах делает его почти святым.
История Словакии насчитывает одиннадцать веков. Но только в 1939 году епископ Тисо подарил своему народу — на целых шесть лет — национальное государство. Милостью Гитлера. И ценой жизни шестидесяти тысяч словацких евреев, которых убили еще до того, как этого потребовали немцы.
Гитлер никогда не считался с «попами». Тем удивительнее было то, что 13 марта 1939 года он принял в имперской канцелярии епископа из Пресбурга (Братислава). После получасовой беседы Тисо вышел из кабинета союзником Гитлера. Накануне беседы он очень волновался и, по свидетельству переводчика, проглотил полкило ветчины.
Фюрер желал, чтобы Чехословакия исчезла с политической карты мира. Вместо Чехии — имперский протекторат Богемия и Моравия. Гитлер объяснил, что «эти земли тысячелетие входили в жизненное пространство германского народа».
А как поступить со Словакией? Венгрия предъявила на нее свои права. В ноябре 1938 года по Венскому арбитражу Венгрии уже достались юг Словакии и Подкарпатская Русь, которую у нас в стране называют Закарпатской Украиной. Но Гитлер не собирался делать такой подарок Венгрии. Его бы устроило марионеточное государство под немецким контролем.
Гитлер разыграл свою партию как по нотам.
— Верно ли, что вы хотите присоединиться к Венгрии? — спросил Гитлер священника Тисо с деланой наивностью.
И это был удар для Тисо. После смерти священника Андрея Глинки в 1938 году Йозеф Тисо возглавил Словацкую народную партию, весьма радикально настроенную, со своими боевиками, которые именовались «глинковской гвардией». Главный лозунг его партии, сочетавшей католицизм с национализмом, гласил: «Прочь от Венгрии и прочь от Чехии!» Словацкая католическая церковь ненавидела Прагу за антиклерикальную политику в первые годы существования самостоятельной Чехословакии.
— Единая Чехо-Словакия спасла чехов от германизации, а нас от мадьяризации, — так выразился один современный словацкий политик. — Мы были как маленькие дети, которые живут в одной комнате. Но когда дети выросли, каждому была нужна своя комната. Лучше быть хорошими братьями в разных комнатах, чем плохими в одной.
До 1918 года Словакия была частью Венгрии. А Венгрия с 1526 года входила в империю Габсбургов. Административные и политические системы Австрии и Венгрии разнились. Австро-Венгрия именовалась двуединой монархией. Причем Венгрия была более отсталой частью империи. Так что жизнь словаков была хуже, чем жизнь чехов под властью австрийцев.
Словаки не получили своего государства после Первой мировой, как это удалось другим европейским народам.
— Кто такие словаки? — задавался вопросом британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, от которого тогда зависели судьбы народов. — Я не вижу, куда бы мы могли их поместить.
Адольф Гитлер сказал Йозефу Тисо, что «речь идет не о днях, а о часах», но тот даже не просил времени на размышления. Услышав предложение создать Словакию «под защитой германского рейха», он не колебался.
Тисо согласился подписать подготовленный немцами текст декларации, объявляющей независимость Словакии — «под защитой германского рейха». Через два дня Гитлер двинул вермахт на Прагу, чтобы принять «остатки Чехии» под имперский протекторат.
Словакия же 14 марта 1939 года с разрешения Гитлера была провозглашена независимым государством. Впрочем, независимость была формальной.
Компартия и социал-демократическая партия были распущены и запрещены. Остальные объединились в Словацкую народную партию. Немецкая партия — партия словацких немцев — вошла в состав правительства. Еще разрешили существовать партии словацких венгров, поскольку Венгрия была союзницей Третьего рейха.
Советский Союз признал марионеточную Словакию де-факто в сентябре 1939 года. Посланником в Москву прибыл Ф. Тисо, родственник президента, секретарь Словацкой народной партии. Полпредом в Братиславу 2 февраля 1940 года приехал молодой дипломат Георгий Максимович Пушкин, который со временем станет заместителем министра иностранных дел.
Хотя еще недавно коммунисты именовали это государство «клерикально-фашистским», в январе 1940 года в Словакию приехала делегация советских ученых. Повод — открытие университета в Братиславе. Возглавил делегацию председатель Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР Сергей Васильевич Кафтанов (он прославился борьбой с враждебными направлениями в науке, прежде всего с генетикой). Из известных людей в делегацию вошел профессор Московского института истории, философии и литературы Александр Михайлович Еголин. Он станет крупным партийным работником, но его карьеру погубит неумеренная страсть к молоденьким девицам и к добыванию денег с использованием служебного положения. Из Словакии советская научная делегация отправилась дальше — в нацистскую Германию.
Поначалу Йозефа Тисо, католического священнослужителя, ставшего главой государства, радушно встретили в Ватикане, ему присвоили титул камергера папы. Но вскоре его политика стала смущать даже папских посланцев.
Ватиканский дипломат Джузеппе Бурцио отправился в Пресбург в качестве поверенного в делах. Он был поражен увиденным и докладывал в Ватикан 5 сентября 1940 года:
«Добрый словацкий народ поражен ораторской акробатикой своего любимого президента доктора Тисо, который всеми средствами религиозного и светского красноречия доказывает необходимость строительства «народной Словакии» в одном ритме с германским национальным социализмом. Борьба против евреев стоит при этом на первом месте».
Уже 18 апреля 1939 года, всего через месяц после заключения «Договора о протекторате» с германским рейхом, Тисо по совету своего министра внутренних дел Шано Маха перенял немецкое законодательство, в том числе расовые законы. Хотя от него требовалось «тесное взаимопонимание» с Берлином только во внешней политике. По собственной инициативе словацкое правительство под руководством «главного эксперта по расовым вопросам» профессора Войцеха Туки выпустило «Кодекс законов о евреях», состоящий из двухсот семидесяти параграфов. Ватиканский посланник Бурцио, сравнив кодекс с немецким антисемитским законодательством, пришел к выводу, что в Братиславе некоторые параграфы сформулированы еще жестче.
У Йозефа Тисо нашлось немало поклонников и среди тех, кто не разделял его политические взгляды. Они были благодарны за появление пусть и не вполне самостоятельного, но все-таки словацкого государства. Националистические чувства были очень сильны.
До 22 июня 1941 года в Праге — в протекторате Богемия и Моравия — оставалось советское генконсульство. Оттуда в Москву переслали «Материалы о политической и экономической жизни Словакии». В том числе излагалось мнение человека, который со временем станет главой социалистической Чехословакии:
«Коммунист д-р Густав Гусак высказал пожелание, чтобы советское радио не говорило о Чехословакии. Английское и французское радио делают большую ошибку, все время выступая с терминами «Чехословакия», «чехословаки» и т. п. Ошибки эти понятны: словацкая эмиграция, выехавшая за границу в апреле и марте, не знает, что в этом отношении сильно изменилось настроение словаков. За последнее время словаки привыкли считать себя самостоятельным народом».
— Создание словацкого государства было наименьшим злом в тех условиях, — говорят ныне в Братиславе. — У тогдашних политиков не было иного выбора. Гитлер им сказал: или вы создадите самостоятельное государство, или я поделю эту территорию между Венгрией и Польшей, и не будет никакого словацкого народа. Кто бы мог сказать: не надо нам государства! Вопрос стоял так: быть нам или не быть. Мы были слишком малы, чтобы настаивать на своей воле.
В марте 2000 года парламент Словакии отказался принять резолюцию, осуждающую существование профашистского государства…
Но мы слишком забежали вперед.
7 сентября 1941 года президент Тисо выступал в Поважской Быстрице с проповедью по случаю освящения нового храма и приравнял германский национальный социализм к католическому социальному учению. Пораженный услышанным представитель Ватикана Джузеппе Бурцио обратился к нему с запросом. Но Тисо и не думал отказываться от своих слов, хотя его собственные сподвижники удивлялись, как «теолог может проповедовать такую ересь!».
Через месяц, 7 октября, словацкие епископы отправили Тисо меморандум, указав в нем, что кодекс, с точки зрения католического права, нарушает права и свободы человека:
«Как мы сможем и дальше учить, что все люди равны перед Богом? Как мы будем провозглашать положение о том, что нельзя делать людям то, что не хочешь, чтобы делали с тобой?»
Ватикан 12 ноября 1941 года отправил президенту Словакии ноту протеста: по поручению папы Пия XII было заявлено, что словацкие расовые законы «откровенно противоречат принципам католической церкви». Тисо вычеркнули из списка «папских прелатов». Но это его мало волновало.
Правительство Тисо присоединилось к пакту трех-Германии, Италии, Японии. 23 июня 1941 года Словакия объявила войну СССР. Тисо отправил Словацкий легион на Восточный фронт воевать против Советской России и ощущал себя участником крестового похода против «еврейского большевизма».
Парламент Словакии проголосовал за депортацию евреев в нацистские лагеря смерти. Причем страна взяла на себя обязательство оплачивать расходы Германии по отправке евреев в лагеря. Против проголосовал только Янош Эстерхази, единственный в этом парламенте венгр. Самое поразительное состоит в том, что после крушения нацистской Германии коммунистическая власть посадила Эстерхази в лагерь за то, что на сей раз он защищал венгерское меньшинство. Его приговорили к смертной казни, потом заменили ее пожизненным заключением. Он умер в тюрьме…
9 марта 1942 года Джузеппе Бурцио телеграфировал в Рим:
«Поступило сообщение о массовой депортации всех словацких евреев. Меня информировали, что этотужасный план — дело рук премьер-министра Туки и министра внутренних дел Маха. Они сделали это раньше, чем Германия этого потребовала!
Я был у премьер-министра, который позволил себе заявить (он, который так превозносит католицизм), что не видит в депортации ничего бесчеловечного и противоречащего христианству. Высылка восьмидесяти тысяч человек на территорию Польши в руки немцев означает для большинства из них верную гибель».
Две недели папа Пий XII колебался, не зная, как ему реагировать. Потом все же дал указание своему представителю в Пресбурге заявить протест президенту Тисо. 26 марта папский министр иностранных дел Тардини записал в дневнике:
«Не знаю, остановят ли наши шаги этого безумца! А безумцев двое — премьер-министр Тука, который действует, и Тисо — священник, который приказывает ему действовать».
Президенту Тисо, конечно, не понравилось, когда кардинал Мальоне приказал передать ему: «То, что происходит в Словакии, — это позор для католической страны». Но Тисо продолжал произносить проповеди. Объяснял, что руководствуется христианской любовью к ближнему при «избавлении от вечного еврейского врага», потому что просто обязан «устранить все, что способно причинить вред моему ближнему».
Большинство словацких епископов по существу поддержали своего президента:
«Трагедия евреев в том, что они не признали Спасителя. В конце концов, они играли важную роль в кровавых преследованиях христиан в России и Испании. И у нас тоже их влияние было вредным. Вот почему церковь не может возражать против того, чтобы государственная власть законным образом избавила страну от вредного влияния евреев. Но при решении этой сложной проблемы нельзя забывать о том, что евреи тоже люди…»
Только лишь епископ Гойдич из Восточной Словакии обратился к папскому представителю в Пресбурге. Он был возмущен. Словацкие фашисты из «глинковской гвардии», скопированной с итальянских чернорубашечников, издевались над евреями, которых вывозили на смерть, таким постыдным образом, что епископ Гойдич потребовал лишить Тисо, который за все это отвечает, сана священника.
Посланник Бурцио пытался остановить депортацию евреев. Свой разговор с премьер-министром Тукой он назвал «разговором с сумасшедшим». Тука клялся, что Словакия высылает евреев по собственной инициативе, немцы здесь ни при чем. Давление Ватикана возымело свое действие. Правительство Словакии приостановило депортацию хотя бы крещеных евреев, чтобы проверить подлинность свидетельств о крещении.
Немецким посланником в Братиславе был обергруппенфюрер СА Ханс Элард Людин. Офицер рейхсвера, он был изгнан из армии за попытку заговора в пользу нацистов. Придя к власти, Гитлер отблагодарил его депутатским мандатом и отправил на дипломатическую работу. Посланник Людин обратился в Берлин за помощью. Из Главного управления имперской безопасности прислали гауптштурмфюрера СС Алоиза Бруннера. Он отправил в лагеря уничтожения еще четырнадцать тысяч человек. Ханса Людина после войны судили в Чехословакии и повесили. Алоиз Бруннер скрылся на Ближнем Востоке, считается, что он нашел убежище в Сирии…
В мае 1944 года двое заключенных Аушвица совершили дерзкий побег из концлагеря и добрались до ватиканского представительства в Пресбурге. Посланник Бурцио поручил встретиться с ними прибывшему из Швейцарии монсеньору Мартилотти. Встреча прошла тайно в монастыре под Пресбургом. Подробный отчет об уничтожении высланных из Словакии евреев был отправлен в Ватикан. Но прибыл он туда только пять месяцев спустя, в ноябре 1944 года. Только ли потому, что к тому времени Рим уже был освобожден войсками союзников и курьерская почта из стран — союзниц Германии не работала?
Тисо отправлял словаков на работу в Германию, чтобы они помогали создавать оружие для вермахта.
Летом 1944 года в Словакии вспыхнуло восстание, поддержанное из Москвы и из Лондона. Для спасения режима Тисо в Словакию были введены немецкие войска. Охота за евреями приобрела особый размах, евреев вытаскивали даже из монастырей, где их пытались спасти некоторые священники. Посланник Бурцио в очередной раз обратился к президенту Тисо, умоляя его спасти хотя бы крещеных.
«Я не нашел у него никакого понимания, — сообщил Бурцио в Ватикан. — Ни единого слова сочувствия к жертвам преследований! Тисо видит в евреях корень зла и защищает политику немцев против евреев как следствие высшей необходимости».
Посланник назвал Йозефа Тисо и его правительство «раболепствующими палачами». Теперь, наконец, когда стало ясно, что нацистская Германия проиграла войну, папа Пий XII осознал, что больше не может молчать. Он написал своему посланнику в Словакии:
«Вам следует немедленно отправиться к президенту Тисо и напомнить ему именем первосвященника о нормах поведения, которые должны соответствовать сану и совести священника. Обратите его внимание на то, что несправедливость, которая творится его правительством, наносит ущерб престижу его родины и дискредитирует церковь и священнослужителей».
Президент Тисо взялся за перо, чтобы ответить папе римскому:
«Слухи о жестокостях — порождение вражеской пропаганды. Политические реформы в независимой Словакии происходили без кровопролития. Осуждаемые Вами акции против чехов и евреев правительство Словакии провело не из-за их национальности и происхождения, а исходя из необходимости защитить наш народ от врагов, которые ведут против нас многовековую подрывную деятельность…
Наша вера состоит в нашей благодарности к немцам, которые не только допускают и признают естественное право нашего народа на существование, независимость и национальную свободу, но и поддерживают нас в борьбе против чехов, врагов нашего народа. Но мы уверены, что эта мнимая «вина» в глазах католиков является высшим нашим достоинством.
Попытка наших врагов нанести урон церкви является чистым фарисейством. Святая мать-церковь подвигает священнослужителей на службу простым людям для того, чтобы они не становились добычей хищных волков.
Святой отец! Мы останемся верны нашей программе: «За Бога, за народ!»
Только через семь недель, 24 декабря 1944 года, это письмо легло на стол папе — в тот святой вечер, когда папа Пий XII по радио Ватикана зачитал свое рождественское послание католическому миру. Он говорил об «океане крови и слез», но не назвал поименно преступников, которые творили зло.
Папа не стал отвечать президенту Тисо. Отправил его письмо в архив без комментариев. Туда же вскоре отправится все «дело Тисо», в том числе обращение папского церемониймейстера Карло Респиги, который писал, что «мы тщетно ждем сильного слова Святого Отца в защиту человечности, и народы испытывают отвращение перед лицом молчания и бездействия Святого престола».
Йозеф Тисо в тот рождественский вечер еще раз восславил гитлеровскую Германию как «знаменосца прогрессивнейших социальных идей». В конце октября он принимал парад в Банска-Быстрице вместе с обергруппенфюрером СС Германом Хефле, которого в сентябре назначили руководителем СС и полиции в Словакии, поставив перед ним задачу подавить национальное восстание.
Тисо тогда отслужил благодарственную мессу, не подозревая, что это его последнее публичное выступление и что очень скоро их вместе с эсэсовцем Хефле повесят.
Когда в марте 1945 года советские войска вошли в Пресбург, который стал Братиславой, Тисо исчез. Он нашел убежище в Австрии. Даже самоубийство Адольфа Гитлера не заставило его одуматься. Он отправил поздравительную телеграмму «преемнику фюрера» гроссадмиралу Карлу Дёницу, уверив его в своей преданности. Но тут американские войска обнаружили его в баварском монастыре Альтеттинг. Американцы деликатно осведомились в Ватикане, чего желает Святой престол. Ватикан не стал мешать его выдаче чехословацкому правительству.
2 декабря 1946 года начался процесс по «делу Йозефа Тисо». Его приговорили к смертной казни и повесили 18 апреля 1947 года. Он не проявил ни раскаяния, ни волнения, когда в зале суда показывали документальные кадры, снятые в лагерях уничтожения. Адвокат настоятельно советовал ему выразить сожаление относительно жертв его политики. Тисо отказался. До последней минуты он ощущал себя словацким национальным героем.
Папа римский Пий XII не попросил президента Чехословакии Эдуарда Бенеша о помиловании Йозефа Тисо.
В феврале сорок первого генерал Эрвин Роммель, бывший командир батальона сопровождения фюрера, то есть близкий к Гитлеру человек, принял экспедиционный корпус, который должен был помочь итальянским войскам Муссолини завоевать Северную Африку. Бенито Муссолини надеялся справиться сам и присоединить Африку к своей империи, но потерпел поражение, столкнувшись с англичанами.
Эрвин Роммель был любимым героем пропагандистской машины Третьего рейха. Ни о ком не рассказывали так много, как о Роммеле. Он стал, пожалуй, самым популярным немецким военачальником, своего рода народным генералом. Его высоко ценил фюрер.
Немецкие танки успешно продвигались по африканской пустыне. Приказы из Берлина гнали его вперед. Командование вермахта требовало поддерживать высокий темп наступления. Он должен был прорваться через Египет и Палестину и добраться до Ирака. Гитлер отправил Роммеля на Ближний Восток, чтобы совместно с арабскими националистами сражаться против англичан, уничтожать палестинских евреев и захватить нефтеносные районы.
В 1927 году английская компания пробурила первую скважину на территории Ирака. Нефть ударила таким мощным фонтаном, что девять дней с ней не могли справиться. Геологическая разведка показала, что Ирак располагает колоссальными запасами нефти.
А вермахт отчаянно нуждался в топливе. Его не хватало даже для подготовки военных летчиков. Водителей в вермахте сажали за руль после того, как они проедут всего пятнадцать километров, то есть совсем неопытными. В результате грузовики выходили из строя и ломались. В ноябре сорок первого остановился завод компании «Опель», который выпускал автотранспорт для вермахта, потому что не было ни капли бензина и машины не могли выехать из сборочного цеха.
Союзники даже не предполагали, что Гитлер вступил в большую войну, имея так мало топлива, и вообще переоценивали военные возможности вермахта и немецкой экономики. Нефть была на Кавказе. Только захватив ресурсы Советского Союза, Германия могла продолжать войну за мировое господство. После неудачной попытки взять Москву Гитлер приказал повернуть танки на юг.
3 января 1942 года Гитлер сказал послу Японии:
— Цель состоит в том, чтобы возобновить наступление на Кавказ, как только позволят погодные условия. Это самое важное направление наступления: мы должны дойти до нефтяных промыслов там, а также в Иране и Ираке. Как только мы туда доберемся, мы надеемся, что сможем помочь началу освободительного движения в арабском мире.
Арабское освободительное движение Гитлера не интересовало. Ему нужны были нефтепромыслы в Ираке, где добыча нефти не представляла никакой сложности. Но арабы могли стать ценным союзником в завоевании нефтеносного Ближнего Востока.
Гитлер уверился, что арабский мир только и ждет подхода немецких танков. Его убеждал в этом великий муфтий Хадж Амин аль-Хусейни, высшее духовное лицо в Иерусалиме, где зародились три мировые религии, в том числе ислам.
В январе сорок первого великий муфтий писал фюреру:
«Я хочу уверить ваше превосходительство, что арабский народ испытывает к вам и храброму немецкому народу чувство дружбы, симпатии и восхищения».
В ноябре сорок первого великого муфтия доставили в Берлин. Через три недели муфтий получил аудиенцию у фюрера. Днем 28 ноября 1941 года Хадж Амин аль-Хусейни из своей роскошной квартиры на Клопштокштрассе был привезен на Вильгельмштрассе, где его ожидал Адольф Гитлер.
Встреча с фюрером была встречей с судьбой. Великий муфтий шел к этому всю жизнь. Он мечтал заключить союз между нацистской Германией и радикальными исламистами. Фюрер желал знать, какую поддержку получит Роммель, прорывавшийся к иракской нефти.
«Великий муфтий, — говорится в записи беседы, — начал с выражения благодарности фюреру за оказанную ему высокую честь. Он передал фюреру великогерманского рейха восхищение всего арабского мира, благодарность за симпатию к арабам и особенно к палестинцам. Арабские страны твердо уверены в победе Германии. Арабы всем сердцем готовы сотрудничать с Германией и участвовать в войне — не только путем саботажа и подготовки революций, но и путем создания арабского легиона».
— На мое обращение к арабским странам откликнется множество добровольцев, — обещал муфтий. — Арабский мир уверен в победе Германии не только потому, что рейх располагает большой армией, храбрыми солдатами и военными гениями, но и потому что Аллах не позволит победить неправому делу…
Хадж Амин вспоминал:
«Я попросил Гитлера помочь нам решить еврейскую проблему — во имя наших расовых устремлений и используя научные методы, изобретенные Германией для избавления от евреев. Я получил от фюрера ответ: «Евреи — ваши».
Адольф Гитлер обещал великому муфтию, что уничтожит евреев в Аравии. Но отказался пожать муфтию руку и не стал пить с ним кофе: фюрер был полон расистскими предрассудками.
Египетский король Фарук тоже отправил Гитлеру тайное послание. Король, который формально был союзником Англии, обещал поддержку Третьему рейху и выражал надежду на то, что немецкие войска очень быстро дойдут до Египта. Слова муфтия подтверждались. В Берлине гроссмуфтий воспринимался как лидер арабского мира.
Амин аль-Хусейни был выходцем из семейства, которое принадлежало к палестинской элите. В Оттоманской империи Хусейни служили членами парламента, губернаторами, мэрами и священнослужителями. Его дед Мустафа, его отец шейх Тахрал, его старший брат Камаль были муфтиями Иерусалима. Его двоюродный брат Муса Касим Паша аль-Хусейни стал мэром города.
Невозможно установить, когда именно родился Амин. Судя по всему, в 1895 году. В Иерусалиме он учился в турецкой школе, затем его перевели в религиозную школу в Каир. В 1913 году он недолго занимался в университете Аль-Азхар в Египте, но не окончил его, иначе его бы называли шейхом.
Во время Первой мировой Амин аль-Хусейни вступил в турецкую армию, которая воевала на стороне Германии против России и других стран Антанты. Турки потерпели поражение. В 1918 году офицер разгромленной армии вернулся в Иерусалим. Военная карьера не удалась. Он попробовал себя на другом попроще. Совершив паломничество (хадж) в Мекку, получил право на почетную приставку к имени — Хадж Амин.
Державы, победившие в Первой мировой, считали, что итогом войны должно стать предоставление независимости народам, томившимся под чужим игом. На обломках Оттоманской империи появились Ирак, Сирия, Ливан… 31 октября 1917 года на заседании британского кабинета министров обсуждалось будущее Палестины.
Правительство его величества постановило, что после войны Палестина станет британским протекторатом и еврейский народ получит там право начать новую историческую жизнь. Министру иностранных дел лорду Артуру Джеймсу Бальфуру поручили уведомить об этом решении британских сионистов, то есть тех, кто считал, что все евреи должны вернуться на историческую родину — в Палестину.
«Я очень рад уведомить Вас, — писал министр иностранных дел лорд Бальфур лорду Уолтеру Ротшильду, президенту Сионистской федерации Великобритании, — о полном одобрении правительством Его Величества целей еврейского сионистского движения, представленных на рассмотрение кабинета министров. Правительство Его Величества относится благосклонно к созданию в Палестине национального очага для еврейского народа и сделает все, от него зависящее, чтобы облегчить достижение этой цели».
Набожные британские политики считали несправедливым, что библейский народ лишен родины. Для премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа возвращение евреев в Палестину было исполнением воли Бога, поскольку он весьма почитал Библию. На встрече с британскими сионистами премьер, пошутив для начала, заговорил очень серьезно.
Для лорда Бальфура Библия была живой реальностью. Он был захвачен идеей возвращения евреев на историческую родину, говорил, что христианский мир в неоплатном долгу перед народом, изгнанным из Палестины.
Британские войска под командованием генерала сэра Эдмунда Алленби вошли в Иерусалим 11 декабря 1917 года, одолев турецкую армию. Для британских солдат это было равносильно возвращению христиан в Иерусалим.
Поначалу некоторые арабские представители вполне доброжелательно отнеслись к декларации Бальфура. Хранитель святых мест в Мекке и Медине, куда стекаются паломники со всего мусульманского мира, Хусейн ибн-Апи приветствовал возвращение в Палестину евреев — «древнейших сынов этой земли, чьи арабские братья обретут благодаря им как материальные, так и духовные блага».
Один из сыновей Хусейна — эмир Фейсал в мае восемнадцатого года встретился с главой Всемирной сионистской организации профессором Хаимом Вейцманом и сказал, что совершенно не возражает против планов сионистов: прежние столкновения между арабами и евреями были результатом турецких интриг. Разговаривали они дружески. Фейсал уверенно сказал, что трений между арабами и евреями в Палестине не будет.
3 января девятнадцатого года эмир Фейсал и Хаим Вейцман подписали соглашение, в котором Фейсал заявлял о своем согласии с декларацией лорда Бальфура. Он не возражал против того, что Палестина станет еврейской:
— Мы сердечно говорим евреям — «добро пожаловать домой».
Профессор Вейцман обещал помощь в развитии арабского государства, которым собирался управлять Фейсал. Конгресс арабских националистов в марте двадцатого года провозгласил его королем Сирии, в состав которой он надеялся включить и Палестину.
Но Англия и Франция поделили Ближний Восток по-своему. Лига Наций вручила мандат на управление Сирией и Ливаном Франции. Французы выставили Фейсала из Сирии, и он стал королем Ирака. Палестина же напрямую управлялась Англией.
Палестина мало напоминала цветущую землю, описанную в Библии. Это было пустынное и унылое место, бесконечно отставшее в своем развитии от Европы. Приезжавшим из Европы переселенцам доставались самые скудные земли, на которых ничего не росло. Они осушали болота и прокладывали дороги. Они гибли от малярии и голода, отчаявшись, уезжали, но самые упорные оставались. Работа была только крестьянская, но переселенцы радовались этому: они считали, что евреи должны вернуться к своему исконному делу — возделыванию земли.
Палестинские евреи стремительно меняли облик региона. Умеренные арабские политики были готовы сотрудничать с ними, видя, как преображается Палестина. Но не Хадж Амин аль-Хусейни, чьи взгляды сформировались под влиянием книги «Протоколы сионских мудрецов». Он считал палестинских евреев неверными, которые не заслуживают жизни. В 1920 году он произнес перед толпой в Иерусалиме антиеврейскую речь. Вдохновленные слушатели бросились претворять его слова в дела и убили нескольких евреев. Так начался террор, который продолжается в Палестине уже много десятилетий.
Сделав свое дело, Хадж Амин скрылся. Суд заочно приговорил его к десяти годам тюремного заключения. Но сидеть ему не пришлось. В Палестине была создана британская гражданская администрация, которую возглавил сэр Герберт Сэмюэл, депутат парламента и бывший министр внутренних дел. Он амнистировал всех арабов, осужденных британскими военными судами, в том числе Хадж Амина.
Когда умер его старший брат Камаль аль-Хусейни, Хадж Амин сам захотел стать великим муфтием Иерусалима. Кандидатур было несколько, избирали муфтия улемы (наиболее авторитетные священнослужители), в результате голосования Хадж Амин оказался четвертым. Но ему помог чиновник британской администрации Эрнест Ричмонд, с которым они дружили. Ричмонд не скрывал ни своего гомосексуализма, ни ненависти к евреям. Он уговорил британского верховного комиссара отдать титул великого муфтия Амину аль-Хусейни.
Хадж Амину было тридцать шесть лет. Он делал маникюр, стригся у лучших парикмахеров, питал пристрастие к дорогим ресторанам и модной мебели. У него было много врагов среди политических конкурентов, его несколько раз пытались убить. Он не выходил из дома без бронежилета и телохранителей. Он ощущал в себе призвание не богослова, но политика. Он председательствовал на первой Всеобщей исламской конференции в Иерусалиме, основал Палестинскую арабскую партию и Высший арабский комитет.
Британцы рассчитывали его назначением умиротворить радикально настроенных исламистов. Но, как всякая политика умиротворения, она потерпела провал. С его избранием политический исламизм в Палестине взял верх над более умеренными течениями. Хадж Амин превратил религию в инструмент борьбы с врагами.
Летом 1929 года в Иерусалиме начались столкновения между арабами и евреями — из-за права доступа к Стене Плача. Здесь когда-то стоял храм царя Соломона. Его разрушил вавилонский царь Навуходоносор II. Он уничтожил Иудейское царство и увел евреев в плен. Когда они вернулись из вавилонского плена, то восстановили храм. И он вновь был разрушенна сей раз римлянами… Эта стена — все, что осталось от второго храма.
На этом месте мусульмане воздвигли две мечети. И для арабов Стена Плача — часть комплекса мусульманских святынь, включающих мечети Омара и Аль-Акса. Верующим евреям разрешалось находиться лишь в коридоре шириной три с половиной метра. После попытки сделать более удобным подход к стене великий муфтий обвинил евреев в намерении осквернить святые места ислама. Нужен был повод для нападения на евреев.
17 августа 1929 года семнадцатилетний еврейский юноша случайно послал футбольный мяч в сад, принадлежавший арабам. Когда он отправился за мячом, его убили. Сотни радикалов во главе с аль-Хусейни ворвались в еврейский квартал Иерусалима. Они убили сто тридцать три еврея, несколько сотен ранили. Будущий президент Израиля Хаим Герцог навсегда запомнил, как погромщики напали на его восьмидесятилетнюю прабабушку, которую пырнули ножом.
Это был поворотный пункт. Политическая борьба против евреев соединилась с религиозным фанатизмом. Хадж Амин стал вождем радикального исламизма.
Палестинские евреи защищались, создавали отряды самообороны. В 1936 году между палестинскими арабами и палестинскими евреями разразилась настоящая война. Поезда и железнодорожные мосты взлетали в воздух. В том же году начались первые поставки оружия на Ближний Восток, подогревавшие войну. Оружие, боеприпасы, взрывчатку и деньги муфтию присылал Гитлер.
Великий муфтий установил контакты с нацистами еще в 1933 году — сразу после их прихода к власти в Германии. В конце марта 1933 года Хадж Амин обратился к германскому генеральному консулу в Иерусалиме доктору Генриху Вольфу и предложил помочь новому нацистскому правительству.
В тридцатые годы по всему Ближнему Востоку распространились симпатии к нацистам. Арабские политические партии копировали нацистскую партию. Лидер партии БААС в Сирии вспоминал:
— Мы были расистами, мы восхищались нацистами, читали их книги. Мы первыми задумались о переводе «Майн кампф»[2] на арабский язык. Все, кто жил тогда в Дамаске, помнят, что люди тяготели к нацистам, потому что они побеждали, а мы тянулись к победителям.
Арабские боевые отряды формировал единомышленник муфтия, еще один бывший офицер турецкой армии Фаузи аль-Каукчи.
«Каждый год перед Рождеством, — вспоминала секретарь фюрера Криста Шрёдер, — йеменский имам присылал Гитлеру в подарок несколько мешков кофе. Те, кого Гитлер вносил в особый список, получал от него килограмм-другой кофе, что в то время было бесценным подарком, поскольку кофе входил в число продуктов, которые продавались по карточкам».
Нацистская Германия воспринималась арабскими националистами как лучший союзник в борьбе против англичан и палестинских евреев. Тут была общность взглядов и общность целей.
20 января 1941 года великий муфтий писал Гитлеру:
«Я посылаю в Берлин моего личного секретаря, чтобы от имени крупнейшей и влиятельнейшей арабской организации и от моего имени он начал переговоры с германским правительством о налаживании искреннего сотрудничества во всех сферах. Я желаю вам, ваше превосходительство, долгой и счастливой жизни, блистательной победы, а великому немецкому народу и вашим союзникам — процветания».
8 апреля муфтию ответил статс-секретарь нацистского министерства иностранных дел барон Эрнст фон Вайцзеккер:
«Фюрер получил Ваше письмо. Он был тронут вашими дружескими пожеланиями от имени арабского национализма и от Вас лично. Он просит передать Вам его благодарность и пожелания успеха арабскому делу. Пожалуйста, сохраните это письмо в тайне. Не сомневаюсь, что Ваш личный секретарь вынес из поездки в Германию понимание, что наша победа гарантирована и поражение Англии неминуемо».
А в Палестине британские солдаты гибли, пытаясь навести порядок. Местные власти докладывали в Лондон: «Хадж Амин руководит операциями, и, пока ему будет позволено оставаться здесь, беспорядки в Палестине будут продолжаться».
После того как арабский террорист убил британского комиссара Галилеи Льюиса Эндрюса, Лондон принял жесткие меры. Чтобы совладать с бандами, сформированными на немецкие деньги, англичанам пришлось перебросить в Палестину армейские части и бронетехнику. Великий муфтий, переодевшись в женские одежды, бежал в Бейрут. Оттуда он перебрался в Ирак. Здесь он предпринял первую попытку прийти к власти.
В Ираке премьер-министра Нури Саид-пашу заставили уйти в отставку. С помощью денег, выделенных Гитлером, великий муфтий и генерал Рашид Али аль-Гайлани, вождь иракских националистов, совершили военный переворот в Ираке, где немцы давно обосновались.
Посол в Багдаде Фриц Гробба старался распространить идеи национал-социализма в стране. Посольство выпускало ежедневную газету «Аль-алим аль-араби», в которой печатался с продолжением немецкий перевод книги Гитлера «Майн кампф». Сотрудники посольства распространяли антисемитскую литературу и устраивали просмотры антисемитских фильмов. Организовали приезд в Багдад Бальдура фон Шираха для обмена опытом с арабской молодежной организацией фашистского типа «Аль-Футувва». На следующий год посол устроил поездку лидерам этой организации в Нюрнберг на партийный съезд.
9 мая 1941 года великий муфтий издал фетву, объявив восстание в Ираке началом джихада против англичан и евреев. Он рассчитывал получить помощь от немцев.
23 мая в Германии был создан штаб «Ф», его возглавил генерал авиации Гельмут Фельми. Задача — быть «центральным представительством по всем вопросам арабского мира, входящим в компетенцию вермахта». Генерал Фельми получил под командование спецбатальон в тропическом обмундировании и с иракскими знаками различия. Штаб должен был руководить борьбой против англичан в Ираке, Иране и Сирии, а также снабжать арабов оружием.
В Главном управлении имперской безопасности, которым руководил обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, образовали центр «Ближний Восток» — для проведения диверсий на британских нефтепромыслах с помощью арабских друзей. Инструкторы должны были снабдить их взрывчаткой, взрывателями и научить ими пользоваться, чтобы сами подрывники не гибли. В Багдад перебросили немецких военных летчиков, среди них сына недавнего министра рейхсвера генерала Вернера фон Бломберга — Акселя Бломберга, лейтенанта люфтваффе. Он погибнет в Багдаде.
Но Турция отказалась пропустить немецкое оружие через свою территорию, а Иран — поставлять авиационный керосин для немецких самолетов. И британские войска быстро подавили иракских друзей Гитлера. Но прежде чем англичане вступили в Багдад, великий муфтий устроил двухдневный погром: были убиты сто десять евреев. Он сбежал в Иран. Но, на его несчастье, советские и британские войска вошли в Иран. Хадж Амин укрылся в итальянском посольстве.
Британский премьер-министр Уинстон Черчилль приказал его схватить. Но великий муфтий бежал в Турцию, сбрил бороду и перекрасил волосы. 11 октября 1941 года, в дни тяжелейших боев под Москвой, самолет с великим муфтием приземлился в фашистской Италии. Его принял Бенито Муссолини и с почестями отправил дальше — в Берлин.
Берлин уже стал убежищем для немалого числа арабских политиков-радикалов. Через три недели муфтий получил аудиенцию у фюрера. 28 ноября 1941 года Хадж Амин аль-Хусейни был доставлен в имперскую канцелярию, где его ждал Адольф Гитлер. Для великого муфтия это была встреча с судьбой. Хадж Амин шел к ней всю жизнь. Он предложил заключить союз между нацистской Германией и радикальными исламистами, заявив:
— Арабы — естественные союзники Германии, потому что у нас общие враги — англичане, евреи и коммунисты.
Гитлер обещал муфтию серьезную материальную поддержку. Он сказал, что успешное наступление немецких войск на Ростов откроет вермахту дорогу на Ирак и Иран. Кавказ станет для вермахта воротами на Ближний Восток.
«Когда мы доберемся до Южного Кавказа, — обещал Гитлер, — наступит время освобождения арабов. Вы можете положиться на мое слово».
В «Майн кампф» фюрер с презрением писал о расовой неполноценности арабов, но для Хадж Амина он сделал исключение.
За обедом в ставке Гитлер заметил:
— Наш союзник на Ближнем Востоке — великий муфтий — показал себя очень хитрой лисой. С его светлыми волосами и голубыми глазами он, несмотря на узкое лицо, производит впечатление человека, среди предков которого был, наверное, даже не один ариец и который, возможно, ведет свое происхождение от знатного римского рода.
Все военные годы великий муфтий преданно служил Третьему рейху. По просьбе министра пропаганды Йозефа Геббельса ведал вещанием на Арабский Восток. Он призывал арабов на всем Ближнем Востоке способствовать наступлению нацистских войск: «Во имя ислама проводите диверсии на нефтепроводах, взрывайте мосты и дороги, убивайте британских солдат».
Летом 1942 года по просьбе великого муфтия из сотрудников Главного управления имперской безопасности и войск СС была сформирована айнзацгруппа СС «Египет», которая должна была заняться уничтожением палестинских евреев — как только войска генерала Роммеля, которого уже называли «лисом пустыни», разгромят англичан.
В январе 1942 года Гитлер наградил Эрвина Роммеля Рыцарским крестом с дубовыми листьями и мечами и произвел в генерал-полковники. 21 июня 1942 года Роммель взял город Тобрук. 22 июня Гитлер присвоил ему звание генерал-фельдмаршала. Приказал взять Каир и выйти к Суэцкому каналу. 30 июня Роммель достиг Эль-Аламейна, до Александрии ему оставалось всего шестьдесят километров. Видя поражение ненавистных англичан, египтяне не скрывали своего злорадства. Выходили на улицы и скандировали:
— Роммель, вперед!
Гитлером восхищалась немалая часть арабского мира. Некоторые газеты сравнивали его с пророком. Роммель был столь же популярен. «Хайль Роммель!» — это было модное приветствие среди арабских националистов. Они ждали, что Гитлер освободит их от британских и французских колонизаторов. После разгрома Франции летом 1940 года на улицах Дамаска кричали:
— Больше не будет ни месье, ни мистера! Аллах на небе, Гитлер на земле!
Поклонники нацистов не думали или не хотели думать, что предают свои народы. Британское или французское колониальное правление вовсе не было идеальным. Но под властью немецких оккупантов арабы были бы превращены в рабов.
Напрасно Эрвина Роммеля считают воином-джентльменом. Конечно, Роммель не был расистом-лунатиком, но его победы прокладывали путь машине уничтожения. В тылу африканского корпуса Роммеля было сформировано подразделение СС с задачей уничтожать евреев в регионе, им руководил оберштурмбаннфюрер СС Вальтер Рауфф, создатель мобильных душегубок.
Но в октябре 1942 года союзники остановили наступление немцев у египетского города Эль-Аламейн. «Лис пустыни» вывел войска в Тунис. Там эсэсовцы устроили сеть лагерей и за полгода немецкой оккупации убили две с половиной тысячи тунисских евреев. А группа Вальтера Рауффа тщательно забирала все имущество убитых.
Великому муфтию казалось, что вот-вот он вернется в Иерусалим полным хозяином Палестины. Но Роммеля остановили. А в ноябре англичане перешли в контрнаступление. Гитлер требовал от Роммеля стоять насмерть. Он потерял все свои танки и вынужден был отступить в Тунис. Гитлер приказал усилить Роммеля еще одной танковой армией, но он уже не мог противостоять союзникам. В марте 1943 года Эрвин Роммель улетел из Африки. Его отправили в санаторий лечиться.
Надежды великого муфтия увидеть, как немецкие танки входят в Иерусалим и давят евреев, рухнули. От отчаяния Хадж Амин просил немецких друзей бомбить Иерусалим и Тель-Авив, но немецкой авиации это было не под силу. В конце 1944 года он с помощью немцев отправил в Палестину пять диверсантов, которые должны были отравить водопровод в Тель-Авиве. Но неудачливых агентов поймала полиция.
Некоторое утешение он получил, побывав в немецких лагерях уничтожения. Поездку муфтию организовал оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман, который в четвертом управлении (гестапо) Главного управления имперской безопасности отвечал за «окончательное решение еврейского вопроса». Увидев в Аушвице, как методично убивают евреев, великий муфтий сказал, что Эйхман — «настоящее сокровище, спаситель арабского дела». Одного из своих племянников, тоже бежавшего в Берлин, муфтий предложил Адольфу Эйхману в помощники.
Несколько тысяч детей-евреев из Польши немцы предполагали выслать в Палестину. Великий муфтий направил рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру официальный протест: «Эти еврейские дети вырастут и станут подкреплением еврейскому элементу в Палестине». Гиммлер отменил приказ, детей отправили в лагеря уничтожения.
Муфтий писал болгарскому министру иностранных дел (Болгария была союзницей нацистской Германии):
«Было бы целесообразно отправить евреев из Вашей страны туда, где они будут находиться под строгим контролем, например в Польшу. Таким образом Вы сделаете доброе дело для арабского народа».
Четыре тысячи еврейских детей из Болгарии отправились в Аушвиц, который так понравился Хадж Амину.
Иерусалимский гость получал в Берлине семьдесят пять тысяч марок ежемесячно. Деньги частично шли на внедрение немецкой агентуры на Ближнем Востоке, но в основном были платой за сотрудничество великого муфтия с Третьим рейхом.
Бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг, начальник политической разведки нацистской Германии, вспоминал о встречах с муфтием с раздражением: «Он был мошенником, ему всегда надо было много денег. То, что он от нас получил, он вывез к себе. Я думаю, у него был прекрасный транзитный канал через Швейцарию. От меня он получил четверть центнера золота (из Имперского банка) и пятьдесят тысяч долларов».
В феврале 1943 года Гитлер санкционировал создание добровольческой горнострелковой дивизии войск СС «Ханджар» из мусульман Боснии и Герцеговины. В марте великого муфтия пригласил к себе рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Они понравились друг другу. В октябре муфтий поздравил рейхсфюрера с днем рождения, выразив надежду на то, что «в следующем году наше сотрудничество станет еще более тесным и достижение нашей общей цели приблизится».
«Совместная борьба против общего врага, — ответил Гиммлер муфтию, — создает прочную базу для тесных связей между национально-социалистической Великой Германией и свободолюбивыми мусульманами во всем мире».
Гиммлер попросил муфтия заняться мобилизацией боснийских мусульман. Хадж Амин привел в СС около сотни тысяч мусульман, которые сражались на стороне нацистской Германии. Гиммлер сказал министру пропаганды Геббельсу:
— Муллы обещают им рай, если они погибнут в бою. Очень практичная религия для солдат!
Умелый оратор, муфтий вдохновлял молодых босняков на священную борьбу с иноверцами — сербами и хорватами. В январе 1944 года Хадж Амин выступал перед личным составом дивизии «Ханджар»:
— Дивизия, в которой с помощью Великой Германии служат боснийские мусульмане, стала примером для мусульман во всем мире. Исламский мир и Великую Германию связывает общность целей. Враги рейха — это и наши враги.
Дивизия СС «Ханджар» занималась уничтожением югославских партизан и мирного населения. Она участвовала в кровопролитных боях против советской армии на территории Венгрии в районе озера Балатон. Великий муфтий вербовал в эсэсовцы и советских мусульман — бойцов Красной армии, выходцев с Кавказа и из Средней Азии, попавших в немецкий плен.
Вдвоем со своим старым единомышленником Фаузи аль-Каукчи, получившим в вермахте звание майора, они сформировали из пронацистски настроенных арабов несколько подразделений, которые были отправлены на Восточный фронт и брошены в бой против Красной армии. Арабов-нацистов изрядно потрепали, и германскому командованию пришлось вывести их из боя.
Великому муфтию самому хотелось командовать. 3 октября 1944 года он обратился к Гиммлеру: «Я предлагаю создать арабо-исламскую армию в Германии. В ее рядах будут сражаться арабы и исламские добровольцы, а также уже существующие исламские подразделения. Германское правительство должно взять на себя обучение и вооружение этой армии».
Но гитлеровцы уже терпели поражение. Рушились и надежды великого муфтия. Однако же он не погиб под обломками Третьего рейха, как многие его немецкие друзья. Умел вовремя исчезнуть. Хадж Амин покинул Берлин 8 мая сорок пятого. Улетел в Швейцарию. Но в Берне его не хотели видеть. Он перебрался во Францию, где провел год в парижском пригороде Рамбуйе.
В июле 1945 года новое югославское правительство маршала Иосипа Броз Тито внесло великого муфтия в список военных преступников, подлежащих суду. Он обвинялся в сотрудничестве с нацистами и соучастии в убийстве тысяч сербов и хорватов.
Египетское правительство и генеральный секретарь Арабской лиги попросили маршала Тито не требовать выдачи великого муфтия во имя добрых отношений с арабским миром. Вчерашний партизан Тито уже стал государственным деятелем, и внешнеполитические соображения были важнее наказания военных преступников. Тито прислушался к просьбе египтян. Югославский суд удовольствовался тем, что вынес великому муфтию заочный приговор.
И французское правительство, чтобы не ссориться с арабским миром, не беспокоило Хадж Амина. Только весной 1946 года его попросили покинуть страну. 28 мая 1946 года с сирийским дипломатическим паспортом, выписанным на чужое имя, он улетел в Каир, где его принял король Фарук.
Во время войны по просьбе великого муфтия нацисты обещали королю Фаруку предоставить убежище в Берлине, если англичане будут ему угрожать. Теперь египетский король оказал муфтию ответную услугу. Вернувшись в Каир, Хадж Амин посвятил все силы борьбе против обсуждавшегося в ООН раздела Палестины. Каждый, кто желал мира с евреями, становился личным врагом великого муфтия…
Хадж Амин сыграл ключевую роль в том, что в 1948 году не было реализовано решение ООН о создании в Палестине двух государств — еврейского и арабского.
Любые попытки сионистов найти умеренных арабских лидеров, с которыми можно договариваться об условиях сосуществования, заканчивались трагически. Тот, кто садился за стол переговоров с евреями, подписывал себе смертный приговор.
Фаузи Дервиш Хусейни, двоюродный брат великого муфтия и руководитель группы «Молодая Палестина», сказал, что готов заключить с евреями договор о создании единого государства, в котором оба народа получат равные права. Через две недели после того, как он поставил свою подпись, его убили. Борьба с сионизмом, то есть с возвращением евреев в Палестину, стала стержнем арабского национального движения.
Генеральная Ассамблея ООН проголосовала в сорок седьмом году за создание в Палестине двух новых государств — арабского и еврейского. Соседние арабские властители твердо решили, что еврейское государство не появится на карте Ближнего Востока. При этом они не собирались создавать государство палестинских арабов, судьба которых их совершенно не интересовала.
Когда закончился британский мандат на Палестину, палестинские евреи провозгласили создание своего государства. Палестинским арабам такой возможности не дали. Лига арабских стран сформировала Арабскую освободительную армию с задачей взять под контроль всю Палестину. Командующим армией был назначен все тот же Фаузи аль-Каукчи, который во время Второй мировой войны командовал арабскими частями в составе вермахта. После разгрома Германии он тоже избежал наказания и вернулся на Ближний Восток, чтобы заняться прежним делом — уничтожать евреев.
Муфтий и его соратники пытались завершить то, что не успел Гитлер.
Генеральный секретарь Арабской лиги Абд Рахман Хассан Аззам-паша обещал:
— Это будет война на уничтожение, это будет бойня. О ней будут вспоминать как о резне, которую устраивали монголы, как о Крестовых походах.
Представитель великого муфтия Ахмед Шукейри уточнил:
— Наша цель — уничтожение еврейского государства.
Арабские армии, ожидавшие легкой победы, наткнулись на ожесточенное сопротивление и вынуждены были отступить. Израиль отстоял свое право на существование. Территории, которые ООН выделила для создания государства палестинских арабов, заняли египетские и иорданские войска.
Хадж Амин увидел в этом шанс. В конце сентября 1948 года он объявил о формировании палестинского правительства и возглавил его. Но у короля Египта и короля Иордании были другие планы. Король Фарук пожелал сам управлять сектором Газа. А иорданский король Абдаллах присоединил Западный берег реки Иордан к своему королевству.
Хадж Амин был в бешенстве. Он называл себя главой правительства, но ничем и никем не управлял. Он перестал быть и великим муфтием. Хадж Амин возненавидел иорданского короля, который считал себя властелином всех палестинцев. Люди великого муфтия нашли фанатиков, согласившихся уничтожить «прислужника сионистов». Убийцей стал двадцатилетний Мустафа Шукри Ашу, бедный иерусалимский портной.
Иорданская полиция арестовала людей, толкнувших портного на преступление. На скамью подсудимых посадили восьмерых заговорщиков. Всех приговорили к смертной казни через повешение — среди них племянника великого муфтия Иерусалима Мусу аль-Хусейни, того самого, который сотрудничал со штурмбаннфюрером СС Адольфом Эйхманом. Муса после разгрома рейха вернулся из разрушенного Берлина с немецкой женой, открыл бюро путешествий, но на самом деле продолжал борьбу против евреев.
1 марта 1962 года в советское посольство в Ливане был передан адресованный министру иностранных дел СССР меморандум бывшего великого муфтия Амина аль-Хусейни:
«Израильская делегация намерена вести переговоры с ответственными представителями в Советском Союзе по вопросу об экспорте цитрусовых и их продаже на рынках СССР. Если это сообщение соответствует действительности и Советский Союз намерен купить цитрусовые у сионистов, то этот акт будет означать экономическую поддержку Израиля, что нанесет большой вред интересам палестинских арабов и их правам. Высший Арабский совет для Палестины просит Советский Союз отказаться от покупки палестинских цитрусовых и воспрепятствовать их ввозу в страну».
Хадж Амин аль-Хусейни хотел приехать в Советский Союз, но, поскольку египетские власти его не любили, в приглашении ему отказали. Иначе в Москве с почетом приняли бы нацистского военного преступника, ускользнувшего от правосудия.
В арабском мире к власти пришли другие люди. Хадж Амин новым лидерам не был нужен. Когда полковник Гамаль Абд аль-Насер взял власть в Египте, он закрыл представительство бывшего великого муфтия в Каире и позаботился о создании Организации освобождения Палестины. Оставшийся в одиночестве, злой на весь мир Хадж Амин заявил, что ООП не выражает интересов палестинского народа и вообще появилась на свет в результате еврейско-империалистического заговора.
Через несколько лет Хадж Амин изменил свою точку зрения. Не только потому, что ООП приняла Национальную хартию, требующую уничтожить Израиль. В феврале 1969 года новым председателем Организации освобождения Палестины стал еще один племянник великого муфтия — Абд аль-Рахман Абд аль-Рауф Арафат аль-Кудва аль-Хусейни. Он предпочитал называть себя короче — Ясир Арафат.
Бывший муфтий умер в семьдесят четвертом в Бейруте. Его хоронил племянник — Ясир Арафат, посвятивший всю свою жизнь созданию палестинского государства, которое, если бы не его дядя Хадж Амин, могло бы появиться на свет еще в 1948 году…
Самые продуманные и хорошо подготовленные акции спецслужб чаще всего заканчиваются провалом. И как правило, срываются из-за случайностей. Все предусмотреть немыслимо! Но обстоятельства успешной ликвидации в Праге обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, который руководил всей машиной уничтожения Третьего рейха, вошла в учебники.
Однако же удивительным образом знаменитая история обросла мифами и легендами. Многое, как ни странно, и по сей день остается неясным и непонятным. В последние годы возникли новые сомнения и подозрения.
Звучат и такие голоса: а стоило ли это делать? За смерть Гейдриха гитлеровцы жестоко отомстили: убили тысячи мирных граждан. Не велика ли цена?.. Но не в том ли и состоял замысел организаторов операции: спровоцировать нацистов на массовые убийства чехов и тем самым возбудить ненависть к ним местного населения?
27 мая сорок второго года в Праге смертельно ранили одного из самых опасных людей в нацистской Германии — исполняющего обязанности протектора Богемии и Моравии и одновременно начальника Главного управления имперской безопасности обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха. И по Берлину сразу поползли странные слухи. Люди, посвященные в тонкости взаимоотношений между вождями рейха, уверяли, что Гейдриха убрали свои. Как опасного соперника.
В тот майский день, когда в Гейдриха стреляли, он должен был лететь в Берлин, его вызывал Гитлер. Гейдрих рассчитывал на новое, более высокое назначение. Считал, что выполнил свое поручение. Подавил сопротивление и обеспечил подъем производства на чешских заводах, которые обслуживали вермахт. Рейнхарда Гейдриха многие высшие сановники рейха считали опасным соперником.
Гейдрих пытался расположить к себе руководителя партийной канцелярии и личного секретаря фюрера Мартина Бормана, но тот предусмотрительно не желал возвышения энергичного Гейдриха.
У Гейдриха испортились отношения с его непосредственным начальником — рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. Возможно, причиной была ревность рейхсфюрера к успехам подчиненного. Гиммлер недооценил амбиции своего заместителя. Гейдриху надоело заниматься грязной и невидной работой. Он рассчитывал стать министром внутренних дел Германии. А на этот пост претендовал сам Гиммлер.
Генрих Гиммлер часто и с удовольствием использовал слово «камрад», но товарищей и друзей у него не было. Если у него возникали подозрения в отношении даже очень хорошо знакомого ему человека, тот не мог рассчитывать на снисхождение. Ссориться с рейхсфюрером СС было смертельно опасно.
Для операции выбрали практически идеальное место — на пути из загородного дома Гейдриха в Пражский Град, где обосновался гитлеровский наместник. Соседние улицы носят ныне имена героев-парашютистов.
Хозяин оккупированной Чехии обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, он же начальник Главного имперского управления, очень заботился о своем здоровье, поэтому поселился не в Праге, а за городом в конфискованном поместье. Дышал свежим воздухом и поправлял здоровье, подорванное в неустанной борьбе с врагами рейха. Местных жителей выселили.
Жена Гейдриха Лина наслаждалась высоким положением своего мужа. Она затеяла перестройку в доме, ей соорудили новую ванную комнату, устроили плавательный бассейн. Рабочей силой снабжали эсэсовцы из ближайшего концлагеря.
На повороте машина Гейдриха должна была замедлить ход. Парашютисты приехали сюда на велосипедах и на них же собирались уехать — были уверены, что в суматохе сумеют исчезнуть. Один — с гранатой — встал на трамвайной остановке. У другого был автомат — под плащом. Автомат английского производства носили разобранным на части в портфеле. Сверху для маскировки клали траву. Многие чехи завели кроликов, чтобы как-то прокормиться, и повсюду собирали для них траву.
Теперь на этом месте в Праге установлен мемориал. Две фигуры — это парашютисты в британской военной форме. Третья символизирует тех чехов и словаков, которые им помогали. На бронзовой плите надпись:
«Здесь в пятницу 27 мая 1942 года в 10:35 героические чехословацкие парашютисты Ян Кубиш и Йозеф Габчик совершили один из самых важных поступков времен Второй мировой войны — убили имперского протектора Рейнхарда Гейдриха. Они не сумели бы исполнить эту миссию без помощи сотен чешских патриотов, которые заплатили за свою храбрость собственными жизнями».
Сначала все шло по плану.
Парашютистам помогал еще один офицер чехословацкой бригады Йозеф Вальчек. В 10 часов 32 минуты он увидел машину Гейдриха. У него было зеркальце, которым он должен был подать сигнал. И в этот самый момент появился трамвай и остановился в том самом месте, где должны были уничтожить Гейдриха.
Имперский протектор наслаждался властью над целой страной. Считал свою политику успешной. Докладывал в Берлин, что обеспечил подъем производства на чешских военных заводах, которые работали на вермахт. Он даже ездил в Париж — делился опытом с коллегами, которые управляли оккупированной Францией.
Рейнхард Гейдрих, один из главных палачей нацистского режима, жестокий и безжалостный убийца, даже не задумывался над тем, какие чувства он вызывает у жителей оккупированных территорий, ездил по городу в открытой машине.
Водитель Гейдриха, как и предполагалось, сбавляет скорость. Один из агентов — Йозеф Габчик — достает автомат, прицеливается, нажимает на спусковой крючок, а выстрела не следует. Автомат заклинило! Беспомощный парашютист смотрит на Гейдриха. Имперский протектор видит чеха с автоматом, который не стреляет…
Гейдриха подвела самонадеянность. Вместо того чтобы приказать водителю нажать на газ и исчезнуть с опасного перекрестка, он приказывает остановиться, встает во весь рост в открытой машине и лезет в кобуру за пистолетом.
Водитель имперского протектора шарфюрер СС Кляйн был таким же высокомерным эсэсовцем, как и хозяин, поэтому не спас ему жизнь. Ни Гейдрих, ни водитель не заметили второго агента. А тот выскакивает на дорогу и бросает гранату. Но от волнения рука дрогнула, граната взрывается рядом с автомобилем. Оба немца ранены, контужены, но живы. Гейдрих и водитель выскакивают из машины с оружием в руках.
Йозеф Габчик бросил бесполезный автомат, хотел сесть на велосипед, чтобы уехать. Но толпа помешала. Гейдрих пытался его преследовать, выстрелил в него, но долго не пробежал. Рухнул. Приказал водителю догнать Габчика.
Ян Кубиш с окровавленным лицом бросился бежать. Водитель прицелился в него, нажал на спусковой крючок, но и у немца пистолет заклинило! Кубиш сел на велосипед, выстрелил в чешского полицейского, пытавшегося его остановить, и исчез.
Габчик забежал в мясной магазин Франтишека Браунера, думая, что там есть черный выход, а его не оказалось. Хозяин же, наоборот, выскочил на улицу и показал подбежавшему немцу на дверь. Габчик не растерялся: двумя выстрелами ранил немца и выскочил на улицу. Тут, на его счастье, появился трамвай. Он вскочил на подножку и был таков.
Но вот вопрос: почему агенты-парашютисты охотились именно на Гейдриха?
Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих поступил на флот, но был изгнан судом чести за аморальный поступок. Его будущая жена Лина фон Остен, пламенная нацистка, уговаривала неудачливого офицера присоединиться к гитлеровской партии. Гейдриху нацисты не нравились. Но Лина настаивала: он все равно остался без работы.
Когда он вступил в партию, ему устроили встречу с Генрихом Гиммлером. 14 июня тридцать первого года Гейдрих приехал к Гиммлеру на его птицеферму под Мюнхеном. Так и встретились эти самые мрачные фигуры Третьего рейха. Гейдрих рассказал, что хотел бы служить в разведке. Рейхсфюрер СС дал гостю двадцать минут на то, чтобы тот нарисовал схему новой спецслужбы. Схема да и сам бывший флотский офицер понравились рейхсфюреру.
Гейдрих был принят в СС и переехал в Мюнхен. В августе 1931 года он приступил к исполнению своих служебных обязанностей здесь, в аппарате центрального комитета партии. Одновременно женился. Гиммлер не обошел его подарком: присвоил ему звание штурмбаннфюрера СС.
Рейхсфюрер СС давно мечтал завести собственную спецслужбу, чтобы не только выявлять врагов партии, но и присматривать за соратниками. Гейдрих создавал службу безопасности в квартире, которую он снимал на Тюркен-штрассе, 23. Четыре комнаты служили ему одновременно и жильем, и рабочими помещениями. Гиммлер передал ему материалы, копившиеся у него, на видных членов партии и руководителей штурмовых отрядов. Гейдрих внимательно их прочитал и стал составлять собственную картотеку подозрительных лиц.
Перед ним поставили задачу — вычищать из партии чуждые элементы и мешать проникновению в ряды нацистов скрытых врагов движения. Но его больше интересовала борьба за власть и секреты товарищей по партии.
После прихода нацистов к власти все окружение Гитлера вслед за ним переехало в Берлин. А Гиммлера и Гейдриха не взяли. Они не отчаивались. Оставшись в Мюнхене, методично брали под контроль всю немецкую полицию. И по собственной инициативе создавали первые концлагеря — для перевоспитания тех, кто еще не осознал подлинную роль партии в государстве.
— Мне известно, — многозначительно говорил Генрих Гиммлер, — что есть в Германии люди, которые буквально заболевают, когда видят черные мундиры. Мы понимаем, в чем дело. Мы не рассчитываем на то, что нас все будут любить.
27 сентября 1939 года Гиммлер объединил практически все спецслужбы Германии. С санкции партийного аппарата создал Главное управление имперской безопасности. Главк подчинил Гейдриху. В его руках оказалась мощная машина уничтожения, что очень усилило его позиции внутри нацистской верхушки. В какой-то степени его боялись даже больше, чем Гиммлера, который несколько отдалился от практических дел.
Рейхсфюрер СС объяснял своим подчиненным, что ореол непогрешимости распространяется только на фюрера. Все остальные вполне могут быть предметом интереса гестапо и СД. Надо только соблюдать осторожность.
Служба безопасности позволяла себе шпионить за Германом Герингом. Завербовали одного из его слуг, который рассказывал о том, чем наследник фюрера занимается у себя дома. Подчиненные докладывали Гейдриху и об амурных делах министра народного просвещения и пропаганды Йозефа Геббельса, который заставлял молоденьких актрис спать с ним, обещая дать роль в новом фильме. Несколько актрис отвергли его ухаживания и поплатились карьерой.
Мартин Борман, как выяснили сотрудники СД, тоже имел любовницу — причем с ведома жены. В молодости Борман был одним из владельцев вполне респектабельного публичного дома. Однажды дельце у него не выгорело, и его отправили в тюрьму. После этого Борман присоединился к нацистам. О своем прошлом он помалкивал, потому что Гитлер не хотел видеть рядом с собой откровенных уголовников.
Когда Гиммлер отсутствовал, сотруднику СД Герману Берендсу удалось заглянуть в его личные бумаги. Он обнаружил там донесения относительно наличия еврейской крови у Гейдриха. Видно было, что рейхсфюрер заинтересовался этими сообщениями. Берендс поделился своим открытием с Гейдрихом. Тот мрачно ответил, что удивился бы, если бы Гиммлер не собирал такие материалы.
Власть Гейдриха постепенно росла. Чисто полицейская работа его не интересовала. Полицейских в стране было предостаточно, чтобы контролировать все стороны жизни немцев. Гейдриха интересовали более крупные дела: шпионаж, контрразведка и наблюдение за правящей элитой.
Военную службу Гейдрих начинал на учебном крейсере «Берлин». Старший помощник капитана Вильгельм Канарис заразил молодого офицера романтикой разведки, о чем впоследствии сильно пожалеет. При Гитлере Канарис возглавил абвер — военную разведку и контрразведку. Теперь они с Гейдрихом были на равных. Адмирала Канариса считали хитрой лисой. Но при встрече со своим бывшим подчиненным он испытал страх, который его больше не покинет.
Пока Генрих Гиммлер размышлял об исторической миссии нордического человека, Гейдрих создавал базу собственной власти. Сидя в своем кабинете, Гейдрих собирал информацию о всех сколько-нибудь значимых людях Третьего рейха. Он даже крупных партийных чиновников заставил себя бояться. Военные разведчики боялись и ненавидели Гейдриха.
Не мог ли приложить руку к его уничтожению бывший начальник — руководитель абвера адмирал Вильгельм Канарис?
Гейдриха и Канариса считают заклятыми врагами. Но неверно было бы противопоставлять фанатичного эсэсовца Гейдриха профессиональному военному Канарису. Они оба преданно служили Гитлеру. Абвер не менее эсэсовских структур виновен в преступлениях нацистской Германии. Другое дело, что дальновидный адмирал Канарис раньше других понял, что дело проиграно и нужно бежать с корабля, который идет на дно.
Неудачи преследовали абвер. Неспособность предугадать операции союзников сильно повредила репутации военной разведки. В феврале сорок четвертого адмирал Канарис потерял свой пост. Абвер перестал существовать как самостоятельная организация. А летом адмирал был арестован гестапо.
Канариса отправили в концлагерь Флоссенбюрг, рядом со старой границей Баварии и Богемии. Деревянные бараки были рассчитаны всего на шестнадцать тысяч заключенных. А через них прошло сто тысяч, из них почти треть погибли.
Адмирала Канариса погубил звонок полковника Клауса фон Штауффенберга, пытавшегося убить Гитлера 20 июля 1944 года. Полковник надеялся привлечь адмирала к мятежу против Гитлера. Но Канарис был слишком осторожен и не верил в организационные таланты заговорщиков. Тем не менее после провала заговора адмирала арестовали.
Наиболее важных заключенных, в том числе адмирала Канариса, держали в бетонном блоке. В начале апреля бывшего начальника военной разведки вспомнили в Берлине. Его вновь стали допрашивать, избивали, сломали нос. Но это было не худшее, что его ждало. Гитлер не хотел оставлять в живых ни одного из тех, кого считал врагом.
Эсэсовцы воспользовались покушением на Гитлера, чтобы свести счеты с теми, кого раньше не могли тронуть. Прежде вермахт оберегал свои привилегии, и у гестапо были ограниченные возможности в смысле слежки за военными.
Расстрелы шли во всех концлагерях. А уж во Флоссен-бюрге держали людей, которых главари Третьего рейха накануне полного крушения никак не хотели оставлять в живых. Начальник гестапо Генрих Мюллер все организовал: в ночь на понедельник 9 апреля 1945 года в лагере устроили заседание специального суда СС. Приговор выносился только один: смертная казнь через повешение.
Военные разведчики считали сотрудников гестапо и СД бандитами, не понимающими, что такое шпионаж. Теперь эсэсовцы могли рассчитаться с ненавистным адмиралом.
В шесть утра приговоренных к смерти, в том числе адмирала Канариса, раздели, привели сюда, и одного за другим повесили. Казнь снимали кинооператоры. Эту пленку потом смотрел Гитлер. Приказ раздеть догола осужденных на смерть генералов исходил от самого фюрера. Зачем это ему понадобилось? Это, пожалуй, вопрос к психиатрам, которые занимаются сексуальными расстройствами.
В марте 1939 года Чехословакия была оккупирована и расчленена. Словакия превратилась в профашистское государство. Чехия вовсе исчезла с политической карты. Появился протекторат Богемия и Моравия. Формально им управляло чешское правительство, фактически всем руководили немцы. Гитлер, как и все диктаторы, зависел от мирового общественного мнения. Поэтому командировал в Прагу недавнего министра иностранных дел Германии Константина фон Нейрата.
Дипломат Нейрат старался понапрасну не злить чешских рабочих, которые исполняли немецкие заказы. Гитлер был доволен вкладом протектората в военное производство. Ни одного случая саботажа!
«Чехи, — записывал в дневнике имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс, — работают, к нашему полному удовлетворению, и делают максимум возможного под лозунгом «Все для нашего фюрера Адольфа Гитлера!»
Вступление в войну Советского Союза изменило настроение чехов. Они верили, что Красная армия разгромит немцев и появится надежда на восстановление Чехословакии. Желание работать поуменьшилось. Тихий саботаж на военных заводах привел к падению производства на треть. Немцы лишились оружия, которым можно было оснастить целую дивизию.
20 сентября 1941 года в Берлин с жалобой на своего начальника прилетел заместитель протектора бригаденфюрер СС Карл Герман Франк. Судетский немец, он вырос в Чехословакии, но ненавидел чешскую культуру и чехов. Франк привез с собой чемодан документов, доказывающих беспомощность Константина фон Нейрата.
Франк не сомневался, что Гитлер расстанется с Нейратом и назначит протектором его. Но к фюреру вызвали Гейдриха. Он представил Гитлеру информацию службы безопасности о тайных контактах марионеточного чешского правительства с Лондоном и Москвой. Это означало, что Карл Герман Франк проморгал врага у себя под носом. Возмущенный Гитлер тут же поручил самому Гейдриху немедленно отправиться в Прагу и уничтожить всех врагов рейха.
27 сентября 1941 года в Берлине сообщили, что Константин фон Нейрат в силу состояния здоровья попросил фюрера временно освободить его от занимаемой должности. До его полного выздоровления исполняющим обязанности протектора Богемии и Моравии назначается обергруппенфюрер СС Гейдрих.
Гейдрих понимал, что его дальнейшая карьера зависит от способности заставить чехов работать на рейх. Прилетев сюда, в Прагу, он заявил, что раздавит тех, кто окажет сопротивление, но вознаградит тех, кто готов быть полезным.
К смерти были приговорены примерно четыреста чехов — в основном бывшие офицеры, интеллигенция. Арестовали в десять раз больше, но, по мнению Гейдриха, следствие шло слишком медленно. Он распорядился отправить арестованных в концлагеря, чтобы там их просто убили при попытке к бегству.
— Мне нужно здесь спокойствие, — объяснил Гейдрих своим подручным, — чтобы чешский рабочий полностью включился в немецкие военные усилия, чтобы не снижались объемы поставок, чтобы здешняя индустрия вооружений развивалась. Само собой разумеется, что необходимо добавить чешским рабочим жратвы, чтобы они могли выполнять свою работу…
В декабре сорок первого Гейдрих доложил в Берлин (его сообщение перепечатали на спецмашинке с крупным шрифтом и показали фюреру), что он уничтожил основные группы Сопротивления, включая советских диверсантов, сброшенных с парашютами.
Чехов, нужных для военной промышленности, Гейдрих обхаживал. Создал для них профсоюз, увеличил нормы питания. Разрешил бесплатно раздать двести тысяч пар обуви. Объявил 1 мая праздником, приказал распространять среди рабочих билеты на футбол, в театры и кино. Нацистская пропаганда рисовала Гейдриха другом чешского народа.
В узком кругу Гейдрих объяснял, что чехи как славянский народ должны исчезнуть:
— Наш курс — сделать чешскую землю германской. Чехам здесь делать нечего. Чтобы знать, кого из местного населения можно онемечить, проведем перепись населения. Негодных с расовой точки зрения и плохо соображающих выдворим, на востоке много места. Хорошо соображающих, но плохих с расовой точки зрения направим на работу в рейх и постараемся, чтобы у них не было детей. А кто не послушается, того к стенке…
Гейдрих написал записку в Берлин о необходимости изучить расовый состав в протекторате. Он считал, что сохранить нужно только ту часть населения протектората, которая несет в себе немецкую кровь. Распорядился устроить расовую проверку чешских детей на базе школ, в которых они учатся.
Отто Хофман, начальник главного управления СС по вопросам расы и поселений, отправил в Прагу штурмбаннфюрера СС Эмина Кюнцеля. Он разработал план ликвидации тех чешских детей, которые по своим личностным качествам способны стать будущими вождями Чехии и потому представляют опасность для Германии.
Генрих Гиммлер давно задумал превратить территорию Чехии в государство СС. Он приказал Гейдриху провести германизацию чешского населения. Врачи изучали свидетельства о рождении чешских детей и отбирали тех, в ком были арийская кровь и нужные расовые характеристики. Они подлежали отправке в рейх, остальные — уничтожению. Чехи как народ должны были исчезнуть.
В этом интересы Гиммлера и Гейдриха совпадали. Но рейхсфюрер СС недооценивал амбиции своего заместителя.
Гейдрих не замыкался в рамках протектората. Обязанности начальника Главного управления имперской безопасности с него не снимали. Он оставался главным палачом Третьего рейха. В сентябре тридцать девятого Гейдрих провел совещание, на котором было решено депортировать всех цыган в концлагеря. В январе сорок первого приступил к чистке оккупированных польских территорий от поляков, с тем чтобы хорошие земли отдать этническим немцам.
Летом сорок первого Гитлер поручил ему разработать программу полного уничтожения европейских евреев. 20 января 1942 года на дачном объекте службы безопасности у берлинского озера Ванзее Гейдрих объяснил высшим чиновникам Третьего рейха: задача партии и государства — убить всех евреев…
Лина Гейдрих рассказывала, что ее муж работает по двадцать четыре часа в сутки. Она сильно заблуждалась. Или, точнее сказать, жена начальника Главного управления имперской безопасности пребывала в счастливом неведении. Только она одна думала, что Гейдрих занят исключительно работой. На самом деле его очень хорошо знали в злачных заведениях. Он охотно посещал дам легкого поведения — иногда один, иногда прихватывал с собой коллег, в том числе начальника гестапо Генриха Мюллера. Это, пожалуй, было единственное человеческое, что не было им чуждо.
Гейдрих любил развлекаться в компании своего подчиненного — Вальтера Шелленберга, начальника внешней разведки. Однажды Гейдрих, сославшись на совещание, попросил его составить компанию его жене, Лине Гейдрих. А потом в баре разыгралась знаменитая сцена, описанная в воспоминаниях Шелленберга. Гейдрих сказал, что Шелленберг умрет от уже полученного яда, если не скажет правду о его взаимоотношениях с Линой Гейдрих. Шелленберг поклялся, что с женой начальника у него исключительно интеллектуальные отношения…
Людей, которые ненавидели и боялись Гейдриха, набралось предостаточно. Но кто же приказал убить имперского протектора?
Президент Чехословакии в изгнании доктор Эдуард Бенеш попал в трудное положение из-за того, что его трудолюбивые и старательные соотечественники помогали нацистской Германии. Чехи не только смирились с немецкой оккупацией, но и производили оружие для вермахта.
Весной сорок второго года Гитлер пренебрежительно заметил:
— Чехи олицетворяют собой рабскую покорность. Чехов можно сделать фанатичными сторонниками рейха, если, учитывая, что они любители поесть, дать им двойной паек. Они сочтут своим моральным долгом вдвое больше трудиться на военных заводах.
Эта ситуация не устраивала ни чешское эмигрантское правительство, ни приютивших его англичан. На оккупированных территориях Европы действовало движение Сопротивления. Чехи по степени активности оказались на последнем месте. Президент Бенеш боялся, что после войны ему все это припомнят. Мнение чехов не захотят услышать, все решат без них, и Чехословакия не вернется на политическую карту мира. Бенешу нужно было показать, что его люди тоже сражаются против общего врага.
Сначала Бенеш предложил, чтобы британская авиация разбомбила чешские военные заводы. Но это оказалось практически невозможно — у англичан было слишком мало четырехмоторных бомбардировщиков дальнего радиуса действия.
Так возникла идея убить кого-то из руководителей протектората, чтобы показать: народ борется. Организовать операцию взялся также бежавший в Лондон начальник военной разведки Чехословакии генерал Франтишек Моравец. Но в чешском подполье не нашлось надежных кадров. Стали искать среди эмигрантов. В Англии находилась чешская бригада, три тысячи человек. Это те, кто покинул страну и добрался до Англии.
Выбрали двух добровольцев, имевших опыт прыжков с парашютом и хорошо владевших стрелковым оружием: Яна Кубиша и Йозефа Габчика. В два часа двадцать четыре минуты утра 29 декабря 1941 года их сбросили над территорией протектората.
Ошибка экипажа привела к тому, что агенты приземлились далеко от Праги. Один из них повредил ногу. Но парашютистам повезло. Они нашли врача, который согласился вылечить Габчику ногу. Местные жители их укрыли, хотя рисковали жизнью.
Немцы приняли дополнительные меры безопасности. Усилили охрану дома Гейдриха. Но он упрямо отказывался пересесть в бронированный автомобиль и ездить с машиной сопровождения. Он не верил, что чехи осмелятся его убить.
Меньше чем через полгода парашютисты добрались до Рейнхарда Гейдриха.
Из-за потери крови и шока он потерял сознание. Самый опасный человек в нацистском руководстве истекал кровью на земле на глазах толпы. Никто не пошевельнулся, чтобы ему помочь! Только чешский полицейский, который ехал на том самом трамвае, вылез на улицу. Он остановил грузовик, на котором Гейдриха доставили в больницу.
Полицейский, как положено, доложил в гестапо о покушении на неизвестного немецкого офицера. Но гестаповцы не спешили, это было не первое и не последнее покушение на немцев в Праге. Когда трое гестаповцев приехали в больницу, Гейдриха уже отправили в операционную. Только увидев имперского протектора на операционном столе, они поняли, что случилось.
Германское бюро информации сообщило:
«27 мая в Праге неизвестными лицами совершено покушение на обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха. Он ранен, но жизнь его вне опасности. За выдачу участников покушения устанавливается премия в размере десяти миллионов крон».
Президент Бенеш поздравил генерала Моравеца с успехом. 29 мая правительство Чехословакии в изгнании назвало операцию против Гейдриха актом справедливой мести со стороны народа.
Трое медиков пытались спасти Гейдриха — личные врачи фюрера Теодор Морелль и Карл Брандт и личный доктор Гиммлера Карл Гебхардт. Выяснилось, что раны опаснее, чем казались: пневмоторакс, перелом ребра, разрыв диафрагмы, осколок в селезенке. В рану попали фрагменты обшивки сиденья, конский волос, еще какая-то грязь.
В начале июня состояние Гейдриха ухудшилось: началось общее заражение крови. Спасти его мог пенициллин, но в Германии антибиотиков еще не было. 4 июня 1942 года он испустил дух в страшных мучениях.
Гитлер считал Гейдриха туповатым, но после его смерти назвал «незаменимым борцом» и повелел жестоко наказать чехов. В протекторате ввели чрезвычайное положение, Прагу прочесывали эсэсовцы и хватали всех, кто казался подозрительным. Самых опасных помещали в тюрьму Панкрац.
Напутствуя своих людей перед вылетом, начальник чехословацкой разведки генерал Франтишек Моравец говорил:
— Вы снабжены всем, чем мы в силах вас обеспечить. Насколько нам известна ситуация у нас в стране, вы можете рассчитывать на поддержку со стороны тех наших патриотов, к которым вы можете обратиться.
Генерал ошибся. Нашлось не так много людей, готовых рискнуть жизнью и помочь агентам-парашютистам. А вот немцы и пособники оккупантов искали тех, кто подстерег Гейдриха. Они окружали целые кварталы и методично осматривали один дом за другим. Воцарилась атмосфера страха. Один из последних остававшихся на свободе парашютистов радировал: «Деревня Лежаки, где находилась моя база, стерта с лица земли. Помогавшие нам люди арестованы».
Парашютисты нашли лишь убежище в главном православном храме Праги. Это кафедральный собор Святых Кирилла и Мефодия. Сюда перевели и других агентов-парашютистов, искавших спасения. Всего их было семеро.
В общей сложности немцы заплатили двадцать миллионов крон тем, кто помог найти убийц Гейдриха. Желающих получить награду набралось немало — шестьдесят с лишним человек. Больше всех — по пять миллионов крон — досталось двоим парашютистам, предавшим боевых товарищей.
Парашютист Вилиам Герик не нашел помощи ни на одной конспиративной квартире. Отчаялся. Пошел в гестапо. Рассказал все, что знал. Ошибка чехословацкой разведки состояла в том, что все сброшенные парашютисты знали о других группах…
Предателем оказался еще один чешский агент-парашютист по фамилии Карел Чурда. Он служил в чехословацкой армии, после оккупации бежал в Польшу, затем во Францию, оттуда был эвакуирован в Англию. Его сбросили с парашютом в марте сорок второго.
После покушения на Гейдриха он испугался, что немцы поймают его в ходе облавы и расстреляют вместе с семьей. Услышав, что немецкие власти гарантируют амнистию всем, кто назовет имена убийц имперского наместника, он приехал в здание пражского гестапо, назвал имена агентов-парашютистов, которые убили Гейдриха, и рассказал, что они прибыли из Англии.
Начальник пражского гестапо доложил своему начальству:
«16 июня в гестапо явился гражданин протектората Карел Чурда. Данное им описание парашютиста совпало с описанием некоего Йозефа Габчика. Чурда высказал предположение, что вторым преступником может быть лучший друг Габчика — Ян Кубиш…»
В два часа ночи семьсот немецких солдат окружили храм. Перестрелка продолжалась несколько часов. Но немцам не удавалось прорваться в подвал. Они пустили слезоточивый газ, залили подвал водой, но добраться до уничтоживших Гейдриха чехов не смогли. Немцы мечтали взять парашютистов живыми, чтобы иметь возможность их допросить и доказать, что они посланы англичанами. Но офицеры им такого удовольствия не доставили. Когда стало ясно, что уйти невозможно и спасения нет, застрелились.
Гестаповцы привели Карела Чурду, и предатель опознал трупы.
В отместку немцы казнили первого предстоятеля чехословацкой православной церкви. Это он укрыл в храме парашютистов. Другие побоялись дать им убежище, а он не испугался и за свою смелость заплатил жизнью.
Адольф Гитлер злобно предупредил министров марионеточного чешского правительства:
— Мы больше не потерпим каких-либо нарушений интересов рейха в протекторате. Если это произойдет, мы выселим всех чехов. Нам это не составит труда.
Фюрер довольно рассказывал потом, что от его слов у чешских министров буквально ноги подкосились.
3 июля 1942 года на знаменитой Вацлавской площади, где когда-то чехи праздновали создание собственного независимого государства, насмерть перепуганное марионеточное правительство устроило манифестацию, подобной которой пражане никогда не видели. Согнали двести тысяч человек, они должны были продемонстрировать лояльность к нацистской Германии. Приехали президент Эмиль Гаха, министры.
— Когда мы шли вместе с рейхом, мы были сильным и славным народом, — говорил один из министров. — Если мы восставали против рейха, то чешская земля приходила в упадок и опустошалась в войнах. Да здравствуют великолепные немецкие вооруженные силы! Да здравствует чешская будущность!
Толпа скандировала:
— Да здравствует Адольф Гитлер! Слава рейху!
Чехи тянули руки в нацистском приветствии. Где эта грань между слабостью человека, страхом перед властью, жестокой и безжалостной, и пособничеством оккупантам?..
Меньше чем через три года, 13 мая 1945 года, в освобожденной от немцев Праге был выдан ордер на арест Эмиля Гахи, недавнего президента страны. Он сошел с ума в камере. Через полтора месяца, 27 июня, умер, не дождавшись суда.
Немецкие оккупационные власти жестоко отомстили за казнь Гейдриха. Символом этой мести стала трагедия чешской деревни Лидице. Ее стерли с лица земли.
Еще в октябре сорок первого немцы схватили чешского парашютиста, у которого обнаружили адреса двух семей из Лидице. Вся деревня попала под подозрение. После покушения на Гейдриха гестаповцы решили, что теракт был организован жителями Лидице.
В семь утра расстрельная команда окружила деревню. Мужчин уничтожили на месте, женщин отправили в концлагерь Равенсбрюк. Не пожалели и деревенских ребятишек. Детей было больше сотни, после войны нашли следы только семнадцати. Все дома немцы снесли. Поэтому деревня Лидице просто исчезла с лица земли.
Заместитель имперского протектора бригаденфюрер СС Карл Герман Франк одобрительно сказал, что на этой земле, где нет больше ни людей, ни домов, будет прекрасно расти кукуруза. После смерти Гейдриха мечта Франка сбылась — он стал неограниченным хозяином Чехии. В мае сорок пятого его поймали и через год повесили.
15 июня 1942 года в Лондоне британское правительство обсуждало, чем ответить на злодеяния нацистов в Лидице. Премьер-министр Уинстон Черчилль предложил стереть с лица земли три немецкие деревни! Командующий военно-воздушными силами предупредил, что для этого потребуются сто бомбардировщиков. Некоторые министры сомневались: не ухудшит ли это положение чехов?
Трагедия деревни Лидице усилила ненависть к нацистам и укрепила американцев и англичан в решимости проводить массированные бомбардировки немецких городов. Сожженные Гамбург и Дрезден были ответом на преступления нацистов в оккупированной Европе.
А президент Эдуард Бенеш не мог понять, почему убийство Гейдриха и ответные репрессии нацистов не привели к подъему партизанского движения. В декабре сорок третьего его принимали в Москве. Нарком иностранных дел Молотов поинтересовался у президента: поляки взрывают мосты, поезда, а в чем проявляется сопротивление вашего народа немцам?
— У нас географические условия иные, — пустился в объяснения Бенеш. — У нас нельзя проводить ни партизанские акции, ни саботаж в крупных размерах. Открытое выступление означало бы лишь напрасную бойню.
Но в своем кругу президент Чехословакии не кривил душой.
— Почему они не сражаются? — вопрошал он своих сотрудников. — Посмотрите на поляков, на югославов, на французов. Они уходят в партизаны. Почему чехи не умирают, как солдаты, прихватив с собой как можно больше немцев?
Моравец с горечью говорил, что убийство Гейдриха подняло престиж чехов, но не послужило поводом для подъема Сопротивления.
Когда после войны начальник чехословацкой разведки генерал Франтишек Моравец вернулся домой, его встретили совсем не как героя, организовавшего убийство гитлеровского наместника. Напротив, его считали виновным в смерти тех, кого немцы уничтожили в ответ на казнь Рейнхарда Гейдриха. Родственники погибших требовали от генерала ответа, зачем он это сделал. Это были худшие годы в его жизни.
Франтишек Моравец приехал в тюрьму, чтобы своими глазами посмотреть на предателя, а тот глумливо сказал генералу:
— Из-за меня погибли два человека, из-за тебя пять тысяч, и кого же из нас должны расстрелять?
Карелу Чурде, который выдал агентов-парашютистов, немцы изготовили документы на другое имя. Но после войны предателя нашли и арестовали. Он нагло сказал на суде:
— А разве вы не сделали бы то же самое — за миллион?
Он был осужден за измену и повешен 29 апреля 1947 года в пражской тюрьме Панкрац.
Стоило ли уничтожать Рейнхарда Гейдриха?..
Начальник Главного управления имперской безопасности был олицетворением гитлеровской машины массовых репрессий, одним из тех, кто приказывал уничтожать невинных людей. Он давно уже заслужил смерть. Если бы его не остановили в сорок втором, он убил бы еще многих!
Казнь Гейдриха имела и символическое значение. Она придала смелости партизанам и участникам антифашистского Сопротивления по всей Европе. Напомнила главарям и чиновникам Третьего рейха, что им придется ответить за свои преступления.
Но в Праге начальник чехословацкой разведки генерал Франтишек Моравец до конца своих дней будет думать о том, что столь удачно проведенная им операция закончилась смертью пяти тысяч человек.
Это была самая громкая и успешная операция, проведенная советскими спецслужбами в годы войны. Это была показательная казнь. Главу оккупационной администрации уничтожили в тот момент, когда он ощущал себя в полной безопасности — в своем доме, в собственной спальне. Это было грозное предупреждение остальным нацистским чиновникам — вас ждет то же самое…
Целая библиотека посвящена деталям этой операции. Но почему же и по сей день ликвидация генерального комиссара Белоруссии гауляйтера Вильгельма Кубе окружена множеством слухов и мифов? Почему остались вопросы, на которые нет ответа? Участников боевой операции щедро наградили. Но они не только оспаривали чужие заслуги, но и крепко подозревали друг друга.
Издававшаяся на немецком языке газета Minsker Zeitung опубликовала некролог:
«В лице гауляйтера Вильгельма Кубе мы потеряли боевого друга и заботливого начальника. Мы, национал-социалисты, скорбим о верном последователе фюрера и честном, всегда готовом прийти на помощь боевом товарище. Мужество, преданность и верность солдатскому долгу составляли смысл его жизни».
«Сердце сжимает скорбь, — писала «Белорусская газета». — Его нет больше среди нас. Генеральный комиссар Вильгельм Кубе был одним из наилучших, наисердечнейших друзей… который думал и говорил так, как каждый белорусский националист…»
Труп генерального комиссара Кубе отправили в морг первой клинической больницы Минска, а 24 сентября выставили для прощания в бывшем окружном доме офицеров. Оттуда — на аэродром, самолетом в Берлин, и там ему устроили торжественные похороны.
А историков не покидают сомнения. Каким образом немцы так быстро выяснили, кто именно убил Вильгельма Кубе и кто помогал подпольщикам? Выходит, у немцев были осведомители? Так кто же они?..
За столько десятилетий можно было исчерпывающе ответить на любые вопросы. Снять сомнения и развеять подозрения. Но удивительным образом до сих пор наши исследователи не заглянули в немецкие документы того времени, хотя эти архивы доступны с сорок пятого года! Сколько лет потрачено на высокопарные труды о роли партии в партизанском движении, а необходимую работу так и не сделали!
Из всех немецких документов в обороте только заключение специальной комиссии, созданной оккупационной администрацией для расследования убийства генерального комиссара Белоруссии Вильгельма Кубе. Подлинность документа не установлена.
«В ночь на 22 сентября 1943 года в 0 часов 40 минут в спальне генерального комиссара и гауляйтера Вильгельма Кубе взорвалась мина, в результате чего у него разорвало левую сторону груди и оторвало левую руку. Ранения были смертельные. Его труп в полуобгоревшем состоянии был вынесен из охваченной пожаром спальни поднятой по тревоге дежурной командой.
Рядом с ним лежала жена Анита Кубе, она была на восьмом месяце беременности. Анита осталась невредимой — отделалась нервным шоком. Трое маленьких детей, которые находились в другой комнате, отделенной от спальни ванной, также не пострадали.
Так как дом гауляйтера день и ночь охранялся, под подозрением оказался только тесный круг обслуживающего персонала. Утром было установлено, что единственная живущая из-за недостатка места вне дома служанка Елена Мазаник отсутствует. Ее квартира по ул. Театральной, дом 48, кв. 10, была вскрыта. Оказалось, что квартира пуста.
Накануне, 21 сентября, Мазаник, как обычно, в семь часов утра пришла на работу в дом гауляйтера. Она пожаловалась на сильную зубную боль и в 10:30 оставила дом. По особому распоряжению гауляйтера она лечила зубы у немецкого врача, несмотря на то что она — белоруска. Однако в тот день она у врача не была».
Итак, уже утром немцы знали, кто заложил бомбу. Но вот вопрос, много лет волнующий историков: отчего раньше Елена Мазаник не вызвала у оккупационной администрации подозрения? Почему немцы, известные своей системой проверок, взяли ее в особняк генерального комиссара, хотя до войны она работала в ЦК Компартии Белоруссии, а ее муж — в Наркомате внутренних дел Белоруссии? Может быть, существовал заговор самих немцев против Вильгельма Кубе?
В Минске, как и в Праге после ликвидации Рейнхарда Гейдриха, пошли разговоры о том, что Вильгельма Кубе убили свои, немцы. Дескать, он проводил слишком мягкую политику в отношении белорусов и тем самым мешал эсэсовской службе безопасности, СД, и другим нацистским ведомствам, которые в годы войны располагались здесь, в доме правительства.
Вильгельму Кубе было пятьдесят три года, когда он приехал в Минск. Он учился в Берлинском университете.
В Первую мировую был призван в армию, но освобожден от военной службы из-за порока сердца. Рано присоединился к нацистам — в декабре 1927 года. Успешная карьера в партии рухнула, когда он обвинил председателя высшего партийного суда Вальтера Буха в том, что тот женился на еврейке. А Вальтер Бух был тестем Мартина Бормана, ближайшего помощника Гитлера!
В результате Вильгельм Кубе лишился всех должностей и пять лет сидел без работы. Баловался стихами, пробовал силы в драматургии. Написал историческую пьесу «Тотила». Когда ее поставили в одном из театров, главную роль сыграла молодая актриса Анита Линденколь, в которую он влюбился. Кубе развелся, хотя у него было двое сыновей, и в 1938 году женился на Аните, она была на двадцать четыре года его моложе.
20 апреля 1941 года Вильгельм Кубе осмелился напомнить о себе Адольфу Гитлеру, поздравив фюрера с днем рождения. Гитлер распорядился подобрать старому члену партии приличную работу. После нападения на Советский Союз возникли вакансии — в новом министерстве по делам оккупированных восточных территорий.
1 сентября генеральный комиссар Белоруссии Вильгельм Кубе прибыл в Минск. Он подписал воззвание:
«Белорусы! Первый раз в вашей истории победа Германии дает возможность обеспечить вашему народу свободное развитие и светлое будущее без российско-азиатского угнетения и чуждого национального господства… Если белорусы хотят плодотворного созидания, то такое может быть только под защитой немецкого меча».
Кубе высокопарно говорил о «нордической крови» белорусов и призывал их во всем помогать Германии. Проверкой на лояльность немцам стало участие в уничтожении евреев. Нашлись люди, которые охотно помогали айнзац-группам СС, — сбрасывали детей в ров, бросали туда гранаты, младенцам разбивали головы о камни. Но нацисты намеревались очистить оккупированную территорию не только от евреев, но и вообще от местного населения…
Профессор Конрад Майер из аппарата имперского комиссара по расселению немецкого народа представил первый вариант плана устройства оккупированных территорий рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру 15 июля 1941 года. Но работа над планом и согласование с различными ведомствами затянулись. Гиммлер утвердил его только в июле сорок второго. Из Белоруссии предлагалось «изъять» три четверти населения.
Эти планы держались втайне. Пока что Вильгельм Кубе поощрял белорусские националистические организации, считая их полезными для рейха. 22 октября 1941 года он объявил о создании «Белорусской народной самопомощи». Возглавил ее Иван Ермаченко, бывший полковник белой армии и видная фигура белорусской эмиграции. Он вернулся в Минск вместе с немцами. Рассказывают, что подпольщики подсыпали ему в кофе мышьяк, но его спасли врачи, которые обслуживали немцев.
Иван Ермаченко начал с распределения продуктов, помощи беженцам, благотворительности, культуры, просвещения. Но уже скоро Ермаченко и его соратники попросили оккупационные власти создать белорусское государство и армию: молодой нации нужно свое место в Европе. Обещали, что самостоятельная Белоруссия объявит войну России и станет верным союзником Германии. Но представителям СС не нужны были белорусы-союзники. Им нужна была только рабочая сила. И они были недовольны Кубе, который разрешил это вольнодумство.
У генерального комиссара оккупированной Белоруссии гауляйтера Вильгельма Кубе появились в Минске опасные враги — руководители эсэсовской службы безопасности. Они ненавидели Кубе и требовали его убрать.
Начальник полиции безопасности и СД в Минске оберштурмбаннфюрер СС Эдуард Штраух обиженно докладывал своему начальству, что Кубе не желает сотрудничать с СД, что он возмущен арестом евреев, которые ремонтировали его кабинет:
«Моих людей обвиняют в варварстве и садизме в то время, как я всего лишь исполняю свой долг. Даже тот факт, что врачи-специалисты удаляют у евреев согласно указанию золотые коронки и пломбы перед отправкой на экзекуцию, явился предметом разговора. Гауляйтер заявил, что такого рода действия недостойны немецкого народа и Германии».
Это был чисто ведомственный спор. СД и полиция безопасности получили указание Гиммлера карать и уничтожать местное население. Но по распределению обязанностей общее руководство оккупированными территориями осуществляли имперские комиссары. У них были свои задачи: выкачивать продовольствие, отправлять в Германию рабочую силу, обеспечивать всем необходимым части вермахта.
Вильгельм Кубе считал неправильными показательные карательные акции только по той причине, что они затрудняли работу его ведомства. Кубе был таким же нацистским преступником, но он руководил не айнзац-группой, а другим ведомством, которое в первую очередь отвечало за хозяйственные дела. И как хозяйственнику ему нужно было, чтобы евреи, полезные евреи, продолжали трудиться на важных для Германии производствах. А убить их можно и потом, после войны.
Эсэсовцы хотели не убить Кубе, а всего лишь сместить его с должности. Товарищи по партии знали, что генеральный комиссар Белоруссии — фанатичный нацист, как и другие руководители оккупационной администрации.
Немцы вешали людей рядом с драматическим театром — буквально в двух шагах от особняка Вильгельма Кубе. Так что из окон кабинета он мог почти постоянно наблюдать тела повешенных по его приказу и с его санкции.
Жалобы эсэсовцев на Вильгельма Кубе породили еще одну версию: советское командование распорядилось уничтожить именно его потому, что он проводил мягкую политику, поддерживал национальные устремления белорусов и завоевывал их сердца.
23 июня 1943 года Вильгельм Кубе подписал указ о создании Союза белорусской молодежи, чтобы способствовать «отрыву белорусской молодежи от Востока и приобщению к арийскому Западу».
Кубе внушал своим подчиненным:
— Представитель комиссии по использованию рабочей силы распорядился в случае отказа населения ехать в Германию — расстреливать. Но нам следует проводить разумную политику. Белорусы любят танцы, музыку. Мы должны предоставить им то, что они хотят, и таким образом организовать их. Когда же благодаря смягчению в политике белорус поверит в Германию, тогда мы сможем делать с этим народом что захотим.
На самом деле чекисты и подпольщики охотились на всех видных чиновников оккупационного режима. Добрались до Кубе.
Поражение всегда сирота, а у победы-то много отцов. Сразу же после ликвидации Кубе все ведомства, занимавшиеся подпольной работой в Минской области, наперебой сообщали в Москву, что это они организовали. Первыми о своем успехе рапортовали чекисты. Хотя они должны были знать, что бомбу, которой взорвали Кубе, Елена Мазаник получила от военной разведки.
1 октября 1943 года руководитель оперативной группы Наркомата государственной безопасности Белоруссии «Мстители» полковник Семен Васильевич Юрин отправил победную шифротелеграмму своему наркому Лаврентию Фомичу Цанаве:
«Кубе убит нашим агентом «Артур» — это Карл Вильденштейн, адъютант Кубе. Для этого он использовал горничную Кубе — жену шофера бывшего народного комиссара внутренних дел БССР. «Артур» сожительствовал с ней и по нашему заданию привлек ее. Уходя вместе с Кубе на службу, предложил ей заложить магнитную мину в кровать Кубе, что она и сделала 21 сентября».
Нарком Цанава с гордостью доложил своему начальству: это его люди убили Кубе, и предупредил, что смежники станут претендовать на лавры:
«Группа Главного разведывательного управления под руководством т. Федорова никакого прямого отношения к убийству Кубе не имеет…»
Майор Николай Петрович Федоров возглавил разведывательно-диверсионную группу разведывательного управления Генерального штаба всего за несколько дней до уничтожения Кубе. Командиром группы, которая больше известна как партизанский отряд Димы, был капитан Давид Ильич Кеймах. Но за несколько дней до ликвидации Кубе капитана Кеймаха срочно вызвали в Москву, здесь же, в лесу, нашли посадочную площадку. Но самолет, на котором он летел, до Москвы не добрался. Видимо, был сбит.
Заменивший Кеймаха майор Федоров получил телеграмму от своего начальства:
«Кто конкретно готовил операцию по уничтожению Кубе? Являются ли названные девушки-исполнители вашими агентами или они принадлежат другому хозяину? Если они наши, то где, когда и кто их завербовал? Как они попали к вам после операции? Кто снабдил их материалами для проведения этой операции? Под вашу личную ответственность всех исполнителей сохранить и оказывать им лучшее внимание и заботу».
Разведывательное управление Генштаба предупредило майора Федорова:
«Если к вам придут представители других органов — за этими девушками, молнируйте: кто пришел? Кем направлен? Обеспечьте надежную охрану девушек. Посылаю самолет специально за вашими людьми. Для посадки в самолет будет только двадцать минут».
Вмешался и начальник Центрального штаба партизанского движения и первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. Похоже, ему было неприятно, что его ведомство тут ни при чем. Он отправил шифровку секретарю подпольного Минского обкома Роману Наумовичу Мачульскому:
«Срочно отправьте в Москву Елену Мазаник. Представителей Разведуправления на площадку не допускать. Они способны только присваивать боевые дела партизан».
В Москве провели следствие. Пришли к выводу, что операцию организовали военные разведчики, а чекист Юрин присвоил себе чужие заслуги. Полковник был награжден многими орденами. Но это его не спасло. Его обвинили в обмане и 8 марта 1944 года дали десять лет.
А вопрос остался: кто же ликвидировал Кубе? И почему вообще возник этот странный спор между чекистами, партизанами и военными?
Все минские подпольщики получили указание убить имперского комиссара. «Государственной важности задача — уничтожить Кубе, — говорили чекисты. — Тот, кто это сделает, сможет покинуть город, по вашему желанию мы вывезем вас самолетом в Москву».
Чекисты с помощью агентуры и подпольщиков выяснили, на каких машинах ездит Кубе и как его охраняют. Искали возможности проникновения в здание комиссариата, установили расположение личного кабинета гауляйтера. Составили список тех, кто постоянно посещал Кубе, — в поисках вероятного исполнителя теракта.
Один подпольщик проник в здание, где работал Кубе, но вызвал подозрение у эсэсовцев и был схвачен. Другой добрался до кабинета имперского комиссара! Но бдительность охраны ему помешала: в перестрелке он был убит. Экономка заместителя Кубе, она же его любовница, обещала отравить гауляйтера, потом передумала и отказалась.
Когда несколько попыток казнить генерального комиссара не увенчались успехом, стали искать новые подходы.
План охоты на Кубе утвердил начальник Центрального штаба партизанского движения Пономаренко. Предлагали разные варианты: отравить, застрелить, подослать к нему боевика-смертника, который взорвет всех вместе с врагом. Одна из первых идей — подложить мину в ложу Кубе в Минском драматическом театре, теперь это Театр Янки Купалы. В зрительном зале Кубе занимал всегда одно и то же место в правительственной ложе.
Операцию готовила спецгруппа майора Степана Ивановича Казанцева. Но его опередили. 22 июня 1943 года, в годовщину нападения на СССР, театр взорвала другая группа.
Казанцев радировал в Белорусский штаб партизанского движения:
«В 18:30 в театре группой Кузьмича (Генштаб) произведен взрыв заряда замедленного действия — убито 20, много ранено. В связи с этим моя работа в театре приостановлена».
Разведуправление Генштаба Красной армии доложило:
«Взрыв немного опоздал. Кубе ушел. Взрывом убито 70 немцев и 110 ранено, преимущественно командный состав. Между бригадами, отрядами и группами идет спор за присвоение этого дела».
А в Белорусском штабе партизанского движения решили считать взрыв немецкой провокацией, так как немцев в театре не было, и получалось, подпольщики вместо того, чтобы убивать немцев, взрывают мирных граждан.
Начальник штаба Петр Захарович Калинин распорядился:
«Примите меры к разоблачению очередной провокации немцев. За двадцать минут до взрыва по особому сигналу присутствовавший там Кубе, офицеры и немецкие солдаты из театра ушли. Взрыв используют для усиления репрессий против гражданского населения».
В партизанском штабе ошибались. Вильгельм Кубе был в тот день в театре. Утром. Выступал, объявил о создании молодежной белорусской организации. А вечером показывали пьесу Франтишека Алехновича, создателя белорусского профессионального театра. Он семь лет отсидел на Соловках и советскую власть не любил. Но немцев на вечернем представлении не было. Немцы вместе с белорусами в театр не ходили.
Даже сегодня невозможно с уверенностью сказать, кто устроил взрыв. Считается, что это сделала группа партизанского отряда «За Советскую Белоруссию» бригады имени Фрунзе из Вилейской области. Сколько людей погибло при взрыве? В окружном комиссариате выставили десять гробов, покрытых бело-красно-белыми флагами. Погибли простые минчане. Но партизаны им не сочувствовали. Напротив, с удовольствием констатировали, что местное население напугано и больше не ходит ни в театр, ни в кино.
А охота на Кубе продолжалась.
Пытались заложить бомбу в его машину, и это брался делать человек, работавший в гараже генерального комиссариата. Но внезапно Кубе перестал ездить на работу, потому что генеральный комиссариат перебрался в достроенное немцами здание ЦК партии. А Кубе обосновался в особняке напротив и ходил на работу пешком. Понадобился человек, имевший доступ в его дом.
Особняк, в котором жил Кубе, был двухэтажный. На втором этаже находилась спальня, в которой он найдет свою смерть. Имперский комиссар велел надстроить третий этаж и там устроил себе кабинет.
Из окон его кабинета был виден Театр Янки Купалы и сквер возле театра, где в тот день встретились женщины, которые уничтожили гауляйтера Кубе, — Елена Мазаник и Мария Осипова. Было раннее утро, но мина уже лежала в его кровати.
21 сентября Мария Осипова в отряде капитана Кеймаха получила мину. Ей показали, как с ней обращаться, как устанавливать взрыватель. Все это она должна была объяснить Елене Мазаник, которая работала служанкой в доме гауляйтера Кубе.
«Мы на пробу даже подложили мину в мой матрас, — вспоминала Елена Мазаник, — и обе посидели на нем, проверяя, не выпирает ли она каким-нибудь из своих углов».
Как удалось Мазаник пронести мину в дом гауляйтера? Ответ простой: охрана не досматривала хорошо им известную служанку. Когда Кубе уехал в рейхскомиссариат, Мазаник выполнила задание.
«Имея при себе заряженную мину, — рассказывала Елена Мазаник, — я взяла в руки штанишки ребенка на тот случай, если кто-то войдет в комнату, — сделать вид, что разыскиваю нитки, чтобы заштопать штанишки. Я заскочила в спальню, заложила мину под пружины матраса, затем села на кровать, чтобы проверить, не вывалится ли мина».
В ее более поздних рассказах появится дежуривший на втором этаже офицер СД, от которого нужно было избавиться, чтобы добраться до спальни. Но, по правде сказать, и без всякого офицера СД это была смертельно опасная миссия.
Еще в сентябре 1942 года в Минск приехала жена Вильгельма Кубе с тремя детьми. Теперь Анита Кубе ждала четвертого. Через много лет она вспоминала: «Днем я присела на кровать моего мужа и шила пеленки, которые складывала в шкаф. Выходит, я долго сидела на этой мине…»
Договорились, что Елена Мазаник заложив мину, немедленно покинет особняк. В десять утра она подошла к драматическому театру, и здесь, в скверике, они наконец все встретились: Мария Осипова, Елена Мазаник и ее сестра Валентина Шуцкая, которая тоже сказалась больной и отпросилась со службы.
Елена Григорьевна Мазаник родилась в апреле 1914 года в деревне. Образование — четыре класса. С семнадцати лет работала официанткой в столовой Совнаркома Белоруссии, потом в совнаркомовском доме отдыха и перед войной — в столовой ЦК партии. И вышла замуж за Бронислава Тарлецкого, водителя наркома внутренних дел Белоруссии.
Почему она осталась в оккупированном городе? Уйти не успела. Большое начальство покинуло город в спешке, ее мужа-шофера нарком внутренних дел прихватил с собой. Остальных минчан даже не предупредили, что город будет сдан немцам.
Первоначально Елена Мазаник работала на благотворительной кухне, где кормили по талонам «Белорусской народной самопомощи». В феврале 1943 года устроилась по специальности — официанткой в столовую генерального комиссариата. Здесь ее, надо полагать, приметил Вильгельм Кубе, и в июне ее перевели в особняк имперского комиссара.
С этого момента на нее обратили внимание и те, кто охотился на Кубе. К Елене Мазаник отправили человека, который станет известен всему миру много позже, — агента Наркомата госбезопасности Николая Евгеньевича Хохлова.
Уже после войны, в 1954 году, его командируют в Западный Берлин — убить одного из руководителей эмигрантского Народно-трудового союза. Хохлов сдастся западноберлинской полиции, на суде расскажет о задании и получит политическое убежище…
Перед войной Хохлов окончил курсы при театральной студии. В армию его не призвали из-за плохого зрения, но взяли в НКВД. Он выучил немецкий в лагере для военнопленных в Красногорске. В августе сорок третьего его перебросили в Минск с документами на имя обер-лейтенанта из тайной полевой полиции.
Руководил группой сотрудник Наркомата госбезопасности Эммануил Соломонович Куцин. В двадцатые годы он служил во внешней разведке, работал в Иране, Китае, Турции. Потом его исключили из партии за участие в троцкистской оппозиции. Во время войны он понадобился. В августе сорок второго подполковника Эммануила Куцина отправили в Белоруссию в качестве командира оперативной группы «Юрий».
По его приказу Николай Хохлов пришел домой к Мазаник. Передал привет от мужа и стал уговаривать ее принять участие в убийстве Кубе. Но Мазаник была крайне осторожна. Она не поверила Хохлову. Решила, что он провокатор и работает на немцев.
— Хохлов очень крепко настаивал и даже угрожал смертью, — вспоминала она. — Но с ним я вообще разговаривать не стала.
Уговорить ее пыталась и Надежда Викторовна Троян — по заданию разведывательно-диверсионной группы Наркомата госбезопасности «Артур».
«Артур» — это псевдоним Ивана Федоровича Золотаря. Профессиональный чекист, он в 1938 году был приговорен к пяти годам за нарушения законности. В начале сорок второго его освободили по ходатайству чекистов из 4-го управления Наркомата госбезопасности, созданного «для специальной работы в тылу противника на временно оккупированной территории». В ночь на 23 апреля 1943 года группу майора Золотаря сбросили в районе озера Палик Борисовского района Минской области.
Надежда Троян и рассказала Золотарю, что знает Татьяну Никитичну Калиту, которая прежде работала гувернанткой в особняке Кубе. Майор ухватился за эту ниточку. Татьяна Калита познакомила Троян с Еленой Мазании.
— Со слов Калиты, — рассказывала Надежда Троян, — знаю, что Мазаник симпатизировал адъютант Кубе, который оказывал ей определенную материальную помощь. Он снабжал Мазаник водкой, которую она продавала или меняла на продукты.
В документах Наркомата госбезопасности значилось, что Мазаник — любовница адъютанта Кубе Вильденштейна. Потом, в Москве, Мазаник скажет, что адъютант Кубе ее соблазнял, но она не поддалась. Признание в сожительстве с немецким офицером было смертельно опасным… Правда, она обмолвилась, что предлагала Вильденштейну вместе уйти к партизанам. Подобная откровенность возможна только между очень близкими людьми.
— Восьмого августа, — рассказывала Троян, — мы вместе с Калитой подошли к особняку Кубе и вызвали на улицу Мазаник. Я обратилась к ней с вопросом, можно ли у нее достать водки, за которую могу уплатить деньгами или даже продуктами. Мазаник ответила, что в настоящее время водки не имеет, но обещала в ближайшее время достать. Предложила в следующий раз зайти к ней на квартиру.
Надежда Троян пришла к Мазаник домой с тортом. По удивительному совпадению появился и Николай Хохлов в немецкой форме. Мазаник показала на него и велела Троян уходить. Разговаривать с Николаем Хохловым она тоже не пожелала.
Позднее, уже в Москве, Елена Мазаник рассказывала, что к ней приходили разные люди, назывались подпольщиками, уговаривали принять участие в убийстве Кубе. Но когда она просила свести ее с командиром партизанского отряда, все отвечали: «Это слишком сложно». Она им не верила, подозревала, что это не настоящие партизаны, а провокаторы, которые работают на немцев. Поверила одной только Марии Осиповой.
Мария Борисовна Осипова после окончания Минского юридического института трудилась в аппарате Верховного суда республики. В годы оккупации она работала на партизанский отряд Димы — капитана Кеймаха.
До войны Давид Кеймах служил в Главном артиллерийском управлении Красной армии. После нападения Германии был отправлен в распоряжение военной разведки. Его не раз забрасывали в тыл врага. Кеймах говорил, что нужно искать надежного человека среди тех, кто рядом с Кубе. А многие возражали, говорили: нарвемся на провокатора. Кеймах настоял на своем и оказался прав. А Мария Осипова в отряде числилась резидентом «Черная», и задача ее состояла в том, чтобы собирать сведения о немцах в Минске.
Бдительные чекисты, кстати, подозревали, что Осипову завербовали немцы. Как же иначе ей бы удавалось уходить из города, добираться до партизанского отряда и возвращаться назад с листовками, медикаментами, ядами и даже миной? Другим и меньшее стоило жизни.
«Вскоре после прихода немцев в Минск, — утверждал нарком госбезопасности Белоруссии Цанава, — Осипова как руководящий работник юстиции и член партии была подвергнута аресту гестапо. Но через несколько часов была освобождена и свободно проживала в городе, пользуясь некоторым попечительством со стороны немецких властей, что дает основания подозревать в принадлежности ее к немецкой разведке».
Но оснований для подозрений нет: Осиповой невероятно везло. Главное — она была женщиной со стальными нервами. Это она привела к партизанам Николая Васильевича Похлебаева. Он служил директором кинотеатра «Ост-ланд» — для немцев.
Он рассказал Осиповой о своих близких отношениях с Валей Шуцкой, которая работала уборщицей в суде. Ее мужа Василия Михайловича немцы расстреляли за участие в организации побега военнопленных. Похлебаев привел Осипову на встречу с Валентиной Шуцкой. А та пришла с двоюродной сестрой — Еленой Мазаник.
По так называемой Потемкинской лестнице — это спуск от Дома офицеров к Свислочи — они прошли к детскому парку. Здесь разделились. Николай Похлебаев и Валентина Шуцкая ушли, а Мария Осипова завела с Леной Мазаник самый главный и очень опасный для них обеих разговор.
Мазаник сказала, что не может верить первой встречной. К ней и так ходит какая-то Надя (она имела в виду Надежду Троян) и уговаривает убить Кубе. Но Мазаник боялась провокаторов. От Марии Осиповой она тоже потребовала: организуй встречу с командиром отряда. И Мария согласилась!
Но сама Мазаник не могла отлучиться из города. Вместо нее к партизанам пошла Валентина Шуцкая. Ее привели в отряд капитана Кеймаха. Валентина убедилась в том, что это действительно советские военные.
Кубе собирались отравить. Подготовили ампулу с ядом. Но от этой идеи пришлось отказаться.
— В доме Кубе обедают в разное время, — объясняла Осипова. — Маленького ребенка обычно кормят раньше. Если отравить пищу, то к обеду Кубе может выявиться, что ребенок отравлен. Тогда дело будет провалено. Мы договорились, что я достану две мины, а Мазании подложит одну под матрац Кубе, а другую в кровать его жены.
Почему все-таки Елена Мазаник согласилась взорвать Кубе, пошла на такой риск? Ведь она в прямом смысле рисковала жизнью — собственной и жизнями родных.
— Мы ее заставили это сделать, — уверенно говорил Николай Хохлов.
Подпольщики грозили Елене Мазаник: придется отвечать за сотрудничество с оккупантами. В сорок третьем году, когда немецкие войска уже отступали и возвращение Красной армии становилось реальностью, предупреждение звучало грозно.
Но подпольщики ко многим обращались с просьбой помочь в уничтожении Кубе. И угрожали, и обещали что-то. И те соглашались поначалу, а потом отказывались. Им было страшно. Елена Григорьевна Мазаник нашла в себе силы преодолеть этот страх.
Она поставила одно условие — не только ее, но и родственников, сестру с детьми, вывезут с оккупированной территории, спасут от немцев, которые будут искать убийц Кубе.
Они пришли сюда, к Оперному театру, здесь их ожидала грузовая машина. Водитель вывез их из города. Мария Осипова привела женщин к месту, где их ждал партизан с лошадью и телегой, чтобы везти в отряд.
А родственники Валентины Шуцкой пожелали захватить свой скарб, сказали, что не уедут без коровы и свиней. Поэтому в это дело вовлекли разных людей, взявшихся им помочь. Это в конечном счете стоило им жизни. Немцы их нашли и казнили…
Место Вильгельма Кубе занял эсэсовец Курт фон Готтберг, вот он был настоящим палачом белорусского народа: устраивал карательные акции, пытался задушить партизанское движение. Готтберг за свои подвиги был произведен в обергруппенфюреры СС, получил Рыцарский крест, а в сорок пятом попал в плен и, не дожидаясь того, чтобы его повесили или расстреляли, покончил с собой.
Указом президиума Верховного Совета СССР от 29 октября 1943 года звание Героя Советского Союза присвоили Елене Мазаник, Марии Осиповой и Надежде Троян. Некоторые подпольщики и историки удивлялись: почему Золотую Звезду вручили Троян, хотя она непосредственно не участвовала в казни Вильгельма Кубе?
Столкнулись интересы госбезопасности и разведывательного управления Генштаба. Осипова работала на спецгруппу военной разведки, Троян — на спецгруппу госбезопасности. Похоже, в Кремле решили не обижать ни военных разведчиков, ни чекистов и приняли соломоново решение — наградить представителей обоих ведомств.
В Минске немцы упустили тех, кто непосредственно ликвидировал Кубе. Не нашлось предателей, которые бы сдали их оккупационным властям. Арестовали людей, не имевших никакого отношения к этой акции. В общей сложности уничтожили около двух тысяч человек.
И вот вопрос, который преследовал антифашистов и подпольщиков в разных странах Европы: стоило ли ликвидировать генерального комиссара Вильгельма Кубе (как и Гейдриха), если цена его казни — гибель такого количества невинных людей?
Массовое уничтожение мирного населения началось не после убийства Кубе, а с первого дня немецкой оккупации. Поэтому казнь Вильгельма Кубе была не только справедливой местью преступнику, но и предупреждением всем остальным нацистам.
Придет день, и, соорудив петлю из казенной простыни, дама с абажуром повесится в камере женской тюрьмы, где отбывала пожизненное заключение. В мире ее так и знали — «дама с абажуром», совершенно особенным абажуром, перевернувшим представления о добре и зле у целого поколения.
«Дама с абажуром», она же рыжая «ведьма Бухенвальда», вошла в историю как самое мерзкое существо в нацистской Германии. А на это «почетное» звание в ту кровавую эпоху претендовали многие.
Узники вспоминали, что Ильза Кох, жена коменданта концлагеря Бухенвальд, любила кататься верхом по лагерю и хлестала заключенных — кто ей попадался на пути. А еще рассказывали, что она коллекционировала книжные переплеты и перчатки — из кожи убитых узников Бухенвальда. Выжившие не могли забыть, как однажды морозным февральским днем их три часа держали на плацу раздетыми, пока Ильза Кох вместе с надзирателями выискивала заключенных с красивой и необычной татуировкой. Они были обречены: их убивали, а с трупов сдирали кожу…
Ильза Кох разгуливала с дамской сумочкой, сделанной из кожи убитых узников. А дома у нее была настольная лампа с большим абажуром, тоже изготовленным из человеческой кожи. Вот им она особенно восхищалась и с гордостью хорошей хозяйки радовала диковинкой гостей, завистливо разглядывавших роскошное убранство виллы коменданта лагеря.
Принято считать, что в концлагерь Бухенвальд ее прислали надзирательницей и заключенных она мучила по долгу службы. На самом деле она была всего лишь домашней хозяйкой, мужниной женой. Воспитывала детей, заботилась о муже и неустанно обустраивала семейное гнездышко.
За годы существования Бухенвальда, с тридцать седьмого по сорок пятый, через лагерь прошла четверть миллиона узников из полусотни стран. Пятьдесят шесть тысяч — каждый пятый — были убиты, умерли от голода и болезней или стали жертвами медицинских экспериментов. После разгрома нацистского режима среди прочих преступников на скамью подсудимых посадили Ильзу Кох, жену коменданта концлагеря Бухенвальд.
Абажур из кожи узников был самым зримым доказательством ее вины, о чем часто вспоминали на процессе. Но где этот абажур? Существовал ли он в реальности? И справедливо ли судить Ильзу Кох, если она была всего лишь женой своего мужа? Может быть, она была козлом отпущения, жертвой общественного мнения, жаждавшего наказать преступников?
Ильза Кёлер, будущая «ведьма Бухенвальда», родилась в Дрездене. Образования не получила. В пятнадцать лет нашла работу — секретаршей на табачной фабрике. В апреле 1932 года вступила в нацистскую партию.
В те годы на выборах нацисты получали больше женских голосов, чем мужских. Одни немки восхищались ораторским даром фюрера, другие верили обещаниям выбраться из экономического кризиса, третьи просто ненавидели демократию и демократов, от которых одни беды и несчастья.
Адольф Гитлер считал, что женщинам нет места в политической жизни. Они могли вступать в партию, но на первом же общем собрании в январе 1921 года Гитлер поставил условие: ни одна женщина никогда не войдет в состав руководящих органов. Среди членов партии в 1932 году женщины составляли всего пять процентов. Ильза Кёлер пожелала стать одной из них. И это определило ее судьбу.
Через несколько лет она встретила эсэсовца Карла Отто Коха. Он был на девять лет старше Ильзы. В Первую мировую его призвали в армию, но повоевать ему почти не пришлось. Попал в британский плен, что не научило его сочувствовать пленным. После войны он нашел место страхового агента, потом сидел без работы. В 1930 году вступил в партию, в тридцать первом — в СС. Его несколько раз арестовывали за кражи. Как знающего человека эсэсовское начальство определило его в тюремщики.
Одного из заключенных Карл Кох спросил:
— Знаешь, где ты?
— В тюрьме, — растерянно ответил тот.
— Нет, — объяснил Кох, — уже на кладбище.
Когда они с Ильзой встретились, Карл Кох служил первым комендантом концлагеря Заксенхаузен, который считался образцовым. Это означало, что ни один заключенный не смел ни на что пожаловаться. В мае 1937 года Карл Кох и Ильза Кёлер поженились.
Вступающие в брак были обязаны представить «Свидетельство о пригодности к вступлению в брак», подписанное врачом. Коху требовалось еще и одобрение начальства. 31 декабря 1931 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер подписал распоряжение о порядке вступления в брак членов СС. Желающий жениться обращался за разрешением к рейхсфюреру. Невесту негласно проверял расовый отдел. Она должна была представить свидетельства расовой чистоты на протяжении пяти поколений. Запрещался брак с женщиной, в жилах которой обнаруживалась примесь еврейской, славянской, монгольской, негритянской и цыганской крови. Ильза Кох проверку прошла.
В июле 1937 года Карл Кох получил указание построить и возглавить новый лагерь — Бухенвальд — на горе Эттерсберг. 19 июля сюда доставили две сотни заключенных, потом узники пошли потоком. Практически без инструментов они сами за полгода построили лагерь — пять каменных блоков, тридцать четыре деревянных, территория обтянута колючей проволокой, через которую пропущен электрический ток. В сентябре Коха поощрили, присвоив спецзвание — штандартенфюрер СС, приравненное к армейскому званию полковник.
JEDEM DAS SEINE — каждому свое. Эти слова стали символом концлагеря Бухенвальд, его построили в самом сердце Германии, рядом с Веймаром — культурной столицей страны, здесь когда-то творил молодой Гете.
Веймар-город не только Гёте, но и Шиллера, город поэзии и театра.
Здесь появилась Веймарская республика. После ноябрьской революции 1918 года, бегства кайзера и поражения в Первой мировой войне в здании веймарского театра учредительное собрание провозгласило Германию демократической республикой.
Культурная столица страны и колыбель демократии стала в тридцатые годы опорной базой нацистов. В 1933 году половина населения города проголосовала за Гитлера.
Веймар — это еще и земельная столица Тюрингии. Местным партийным руководителем был Фриц Заукель. Семья не смогла дать ему даже школьного образования. Он нашел себя в партийной работе — стал гауляйтером Тюрингии. Фриц Заукель захотел обзавестись собственным концлагерем, во-первых, из соображений престижа, а во-вторых, чтобы карать своих врагов.
Ильза Кох последовала за мужем к новому месту службы. В те времена женщина в обмен на замужество, что было необходимо для жизни в обществе, предлагала мужу верность и покорность. Жена воспринималась прежде всего как хозяйка, обеспечивающая жизнь мужчины, и как мать, способная рожать детей. После переезда в Бухенвальд Ильза рожала каждый год. Исполняла свой долг как преданный член партии.
К женщинам нацисты относились потребительски. Выражали недовольство: немки рожают меньше, чем нужно государству. Негодовали: упадок семьи — следствие пагубной политики демократов и либералов, а у соседних народов слишком высокая рождаемость. Призывали немок полностью посвятить себя рождению детей. Адольф Гитлер вдохновенно говорил о «покорной самоотверженности, с какой немецкая женщина исполняет миссию продления рода, возложенную на нее природой и провидением».
Пока Карл Кох служил в Бухенвальде, Ильза родила троих детей. Она была всего лишь домашней хозяйкой. Но заключенные боялись ее еще больше, чем ее мужа. А Карл Кох считался самым жестоким среди комендантов лагерей.
Активная по натуре Ильза Кох принимала живейшее участие в делах мужа. У нее были ключи от его кабинета, она просматривала все бумаги, которые он получал и отправлял. Карл Кох был польщен ее готовностью помочь ему сделать карьеру.
Хозяину Бухенвальда Карлу Коху покровительствовал инспектор концлагерей Теодор Айке — редкостный бандит даже среди нацистов.
За преступления против товарищей по партии Айке объявляли душевнобольным и исключали из СС. Но потом возвращали — Гиммлер дорожил патологическим садистом. Теодору Айке поручили застрелить начальника штаба штурмовых отрядов Эрнста Рёма, когда он стал мешать Гитлеру. Убийство Рёма сильно помогло Айке в карьере. Он получил высокое звание обергруппенфюрера СС и руководил всеми концлагерями. Ему же подчинялась дивизия СС «Мертвая голова», охранявшая лагеря.
В Бухенвальде под началом Карла Коха нес службу 3-й полк дивизии «Тюрингия». Для поступления на службу требовались: рост не меньше метра семидесяти двух сантиметров, молодость и физическое здоровье.
Только за две недели тридцать восемь узников были убиты охранниками — при мнимой попытке к бегству. Среди них был бывший министр юстиции Австрии Роберт Винтерштайн и депутат рейхстага от коммунистической партии Вернер Шолем. Четырем застрелившим их эсэсовцам было по шестнадцать лет, шестерым по семнадцать, остальным по восемнадцать и девятнадцать.
На самом деле бежать узникам было некуда. Немецкое население беглецам не помогало. Напротив, выдавало властям. Недостатка в предателях не ощущалось…
Но находились и те, кто не покорялся, кто и в лагере сохранял присутствие духа. Вот их и убивали. Этим занимались исключительно добровольцы, кому нравилось стрелять в беззащитных узников в упор.
Дети Кохов росли в лагере, среди эсэсовцев. В воскресенье вместе с ними гуляли в зоопарке, созданном для эсэсовской охраны. Профессиональные убийцы рассказывали о своих подвигах Ильзе Кох и ее детям. Называли себя политическими солдатами…
Когда в лагере убили одного из непокорных — пастора Пауля Шнайдера, не желавшего приветствовать нацистский флаг, Карл Кох скорбно сказал его родным:
— Он был моим любимым заключенным. Но сердце подвело…
Ильза Кох сожалела, когда молодежь из дивизии «Мертвая голова» понадобилась на фронте, вместо них прислали резервистов. Потом в лагерную охрану мобилизовали фольксдойче — этнических немцев из Румынии и Венгрии. Привлекли полицейских с оккупированных территорий, прежде всего украинцев и латышей. Они и делали всю работу. К ним Карл и Ильза Кох относились презрительно, но ценили за исполнительность и рвение на работе.
В отличие от других концлагерей в Бухенвальде крематорий поставили на самом видном месте. И когда из трубы шел дым, все понимали, что происходит. И каждый узник знал, что его здесь ждет.
Под властью Карла Коха находились согнанные в Бухенвальд бывшие депутаты рейхстага, немцы-коммунисты, сражавшиеся в Испании в интернациональных бригадах, а также евреи, цыгане, «свидетели Иеговы», которые по религиозным соображениям отказывались служить в вермахте, гомосексуалисты, католические и протестантские священники, не смирившиеся с преступлениями нацистского режима. Глядя на узников, которые еще недавно были такими видными фигурами в Германии, Карл и Ильза Кох проникались сознанием собственной значимости. Жизнь этих людей была в их руках.
В Бухенвальде держали знаменитого богослова и убежденного антифашиста Дитриха Бонхёффера. Пастор Бонхёффер назвал Гитлера «антихристом» и сформулировал нравственную основу немецкого Сопротивления: это тот случай, когда государственная измена является патриотизмом, а патриотизм — изменой. За месяц до разгрома Германии нацисты успели его повесить.
После начала войны в Бухенвальд повезли видных иностранных политиков, таких как бывший премьер-министр Франции Леон Блюм. Важными узниками ведало гестапо. Его подразделение в лагере именовалось политотделом, он подчинялся не коменданту, а непосредственно Главному управлению имперской безопасности. Гестаповцы завели сеть осведомителей, чтобы подавить любое сопротивление узников.
Самой сплоченной группой узников были немецкие коммунисты. Они пытались противостоять гестапо. Существовал даже подпольный «абвер-аппарат», вычислявший доносчиков и осведомителей. Коммунисты, сколько могли, защищали своих — ставили на должности, где не умирали с голоду, больным добывали лекарства. Жесткая дисциплина и взаимовыручка помогали выжить. К сожалению, в условиях лагеря одна группа могла спастись только за счет другой — и гибли не столь сплоченные…
В Бухенвальд сажали и солдат вермахта, обвиненных в дезертирстве, и участников неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. Пытавшегося убить фюрера полковника графа Клауса фон Штауффенберга расстреляли в тот же день. Но Гиммлер распорядился выкопать тела Штауффенберга и его соратников из могилы, в которой их наскоро похоронили, сжечь их и развеять прах.
А многочисленное семейство Штауффенбергов отправили в Бухенвальд. Только маленьких детей оторвали от родителей и отослали в партийные детские дома — под чужими именами. После войны их с трудом отыскали.
— И нечего говорить, будто мы поступаем, как большевики, — говорил Гиммлер партийным руководителям страны. — Тут нет ничего большевистского. Это древний обычай наших предков. Почитайте германские саги. Тогда говорили: «Если человек предатель — в нем дурная кровь, значит, во всей семье есть дурная кровь, ее надо искоренить». Семья графа Штауффенберга должна быть уничтожена полностью, до последнего человека.
17 августа 1944 года в Бухенвальд доставили пойманных на территории Франции тридцать семь разведчиков, которых союзники сбросили над оккупированными территориями. Тридцать четыре из них были повешены. Выжили только трое. В 1941-м сюда стали поступать советские военнопленные, на их долю приходились самые тяжелые работы, одни быстро погибали от истощения, другие от непосильного труда.
В соответствии с директивой Главного управления государственной безопасности выживших пленных расстреливали. Комендант Бухенвальда Карл Кох организовал этот процесс максимально эффективно. Пленным приказывали раздеться — будто для санитарной обработки. Эсэсовцы ходили в белых халатах, чтобы ни у кого и сомнений не закралось. Пленных по одному заводили в соседнюю комнату — вроде как измерить рост.
Убийца из эсэсовской группы стоял по другую сторону стены и стрелял в специально сделанную прорезь. Эта группа назывались «команда 99» — это номер телефонного коммутатора лагеря. Их вызывали, когда шла акция массового уничтожения. Красноармейца ставили будто бы измерить его рост — и стреляли ему в затылок. А потом тело вытаскивали и бросали в оцинкованный чан. За службу в «команде 99» выдавали дополнительно водку, двести граммов колбасы и масло.
Расстреливали, как правило, под музыку, чтобы заглушить звук выстрелов. За ночь убивали до четырехсот человек. После лета сорок второго поток советских пленных уменьшился… Сколько убили — установить невозможно. Карл Кох распорядился: списки поступивших не составлять, скольких прикончили — не записывать. По подсчетам, около восьми тысяч красноармейцев.
В Бухенвальде нацисты держали немалое число своих политических противников. Социал-демократов, коммунистов, священнослужителей. Одного за другим их убивали. Именно здесь был уничтожен недавний руководитель компартии Германии и депутат рейхстага Эрнст Тельман. 14 августа 1944 года Гитлер вызвал к себе в ставку «Волчье логово» рейхсфюрера СС Гиммлера. И распорядился организовать убийство бывшего лидера коммунистов.
Распоряжение исполнили мгновенно. Ночью Тельмана застрелили в Бухенвальде, а семье сообщили, будто он погиб при авианалете союзников. Через неделю, 24 августа, убили и бывшего главу фракции социал-демократов в рейхстаге Рудольфа Брайтшайда.
В январе 1933 года Рудольф Брайтшайд иронически зааплодировал, когда Гитлера назначили главой правительства. Он был уверен, что фюрер сразу провалится и навсегда покинет политическую сцену. «После Гитлера — мы!» — уверенно провозгласил он. Многие тогда вели себя наивно. Нацисты отправили его в Бухенвальд, откуда он уже не вышел.
Уплатив определенную сумму, родные убитого узника могли получить урну с прахом. Это же Германия. Правда, неизвестно с чьим, потому что эсэсовцы брали пепел из общей кучи.
Летом 1940 года делегации Международного комитета Красного Креста разрешили приехать в Германию. Нацисты хотели убедить эту влиятельную швейцарскую организацию, что слухи об уничтожении людей в концлагерях — ложь, западная пропаганда. 14 августа двое сотрудников Красного Креста получили возможность посетить группу голландцев, содержавшихся в Бухенвальде.
Посланцам Красного Креста бросилось в глаза, что любое приказание исполнялось заключенными с безропотностью роботов и затаенным ужасом в глазах. Это была школа Коха. Каждый, кто оказывался в его власти, понимал, сколь призрачны надежды на спасение. А ведь гостям из Швейцарии показали даже не концлагерь, а трудовой лагерь.
Эсэсовское начальство неплохо зарабатывало на узниках. Прежде чем умертвить, их заставляли работать.
Главному административно-хозяйственному управлению СС принадлежала компания под названием Германские военные заводы. Здесь находились цеха, которые работали на вермахт. Они были уничтожены во время авианалета союзников.
Разгромить Красную армию за несколько месяцев сорок первого вермахту не удалось. Провал блицкрига изменил подход к лагерям. Теперь они должны были вносить свой вклад в военную экономику, потому что Германии катастрофически не хватало рабочих рук. Гитлер и Гиммлер приняли решение использовать в военной промышленности и завезенных с оккупированных территорий рабочих, и заключенных концлагерей.
Уже в сорок втором было ясно, что Германия проиграла войну. В сорок третьем это стало очевидным. 18 августа генерал-полковник Ханс Ешонек, начальник штаба военно-воздушных сил, отвечавший за противовоздушную оборону страны, пустил себе пулю в лоб. Заместитель министра авиации генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх потерял над собой контроль и сказал на совещании с участием партийных секретарей и министров:
— Мы проиграли войну! Определенно проиграли!
Но гауляйтер Фриц Заукель, который свозил со всей Европы в рейх рабочую силу, так не считал. Как и министр вооружений Альберт Шпеер. Эти люди желали воевать до конца. Понимали: поражение Германии лишит их власти, а то и жизни.
Министр Шпеер, молодой человек с манерами крупного буржуа, считался «гениальным организатором». Он проявил себя властолюбивым чиновником, беспощадно отстранявшим конкурентов. Доказывал, что немецкий солдат способен на все, если только снабдить его необходимым оружием. Утверждал, что нехватка ресурсов не фатальна для Германии. Ее можно компенсировать волей и молодой энергией.
Фриц Заукель передавал Альберту Шпееру насильственно угнанных в Германию жителей оккупированных территорий. Но, несмотря на все усилия полиции и жандармерии, немецкие власти не успевали отправлять в рейх нужное военной промышленности количество рабочих рук. Нехватку компенсировали заключенными.
Двадцать концлагерей и полторы сотни трудовых лагерей подчинили главному административно-хозяйственному управлению СС. В ведении главка находились также строительство, хозяйственные предприятия, принадлежавшие империи Гиммлера, и материально-бытовое снабжение войск СС.
Новые задачи начальник главка обергруппенфюрер СС Освальд Поль, бывший военный казначей, объявил на совещании комендантов лагерей в апреле 1942 года. Отныне каждый из них головой отвечал еще и за экономическую эффективность своего хозяйства. Время от времени комендантов собирали для обмена опытом.
Первым на военную промышленность стал работать Аушвиц. Начальник главка Освальд Поль убедил руководство крупнейшего химического концерна «ИГ Фарбен», что использование заключенных, которым не придется платить, сделает производство прибыльным. Концерн обязался платить главному административно-хозяйственному управлению СС три марки в день за каждого взрослого заключенного и полторы марки за несовершеннолетнего.
Вскоре обергруппенфюрер Поль поднял ставки. Его главк получал по шесть марок в день за каждого узника, отправленного на работу в промышленность. Расходы на узника составляли 1 марку 39 пфеннигов. Это, конечно, только на бумаге, столько не тратили. Но в любом случае чистый доход СС составлял 4 марки 61 пфенниг с каждого заключенного в день. Миллион заключенных приносил империи СС четыре миллиона марок в день!
Стальной магнат Фридрих Кристиан Флик во времена Веймарской республики не жаловал Гитлера и его шумливых коричневорубашечников. После прихода нацистов к власти Флик сразу переориентировался и выделил партии двести сорок тысяч марок. Генрих Гиммлер сам приехал в его контору за деньгами.
Фридрих Флик пожертвовал партии больше семи с половиной миллионов марок. Это было хорошее вложение капитала. Гитлер с его программой перевооружения озолотил стального магната. В 1937 году Флик вступил в партию и удостоился почетного звания «фюрер военной промышленности».
Стальная империя Флика поставляла вермахту боевые самолеты, танки, снаряды и корпуса подводных лодок. Верховное командование 4 января 1944 года отправило письмо генеральному директору принадлежавшей ему компании «Саксонские литейные заводы»:
«Поздравляем Вас с первым миллионом — именно столько танковых снарядов калибра 75 миллиметров выпущено на Ваших заводах. Вы снабжаете вермахт снарядами, которые самым выдающимся образом показали себя в тяжелейших битвах на востоке, позволяя сдерживать напор азиатов».
Чем страшней становилась война, тем большими были доходы Флика. Его личное состояние выросло с двух до трех миллиардов марок. Он стал владельцем самой крупной промышленной империи и самым богатым немцем.
Фридриху Флику в годы войны нацисты поставляли заключенных десятками тысяч — прежде всего из Бухенвальда. Карл Кох отправлял всех, кого мог. На заводах Флика советские пленные работали по двенадцать часов в день, их дневной рацион составлял: двести пятьдесят граммов хлеба, пять граммов жира и пол-литра супа. Рабочим, не выполнявшим норму, грозили арест и смерть. Но работали узники недолго: умирали или заболевали. «Уничтожение трудом» — таков был функциональный принцип концлагерей.
Концерн Флика нацистские чиновники снабжали бесплатной и бесправной рабочей силой в первую очередь. А вот когда заводы Круппа попросили две тысячи заключенных, выяснилось, что все мужчины-узники были распределены. Комендант Бухенвальда мог предложить только женщин-узниц… Но и люди Флика жаловались хозяину на «непригодность присылаемого материала», когда им предлагали женщин, стариков и детей. В ведомстве труда советовали «приезжать утром пораньше, чтобы успеть отобрать наиболее пригодных».
Через месяц после разгрома Германии Фридриха Флика арестовали американцы. Два последующих года самый богатый немец занимался в тюрьме тем, что прилаживал подметки к башмакам, чистил картошку на кухне и готовился предстать перед Нюрнбергским военным трибуналом.
Американских следователей он уверял, что всегда презирал нацистский режим:
— Я протестую против того, что в моем лице промышленников Германии клеветнически называют эксплуататорами рабов и грабителями. Никто из тех, кто меня знает, не поверит, что мы совершали преступления против человечности.
Флик не убедил судей. Нюрнбергский трибунал подвел итог:
«Собранные доказательства не оставляют сомнений в том, что на горнодобывающих предприятиях концерна Флика военнопленные и направленные на принудительные работы подвергались эксплуатации и существовали в ужасающих условиях. Результатом этого были болезни и смерти. На предприятиях концерна Флика были особенно плохие условия. Жилье было непригодным, продолжительность рабочего дня — невероятно долгой. К этому надо добавить лишение свободы, физические страдания и болезни, издевательства, в том числе наказание плетьми».
Сколько людей умерло на заводах Фридриха Флика, установить не удалось. Мертвых не считали. Но речь идет о десятках тысяч военнопленных и тех, кого насильно угнали в Германию. 22 декабря 1947 года его приговорили к семи годам тюремного заключения. Он отсидел пять. Сумел восстановить свою империю и во второй раз стал самым богатым немцем своего времени. До самой смерти он отказывался выплатить тем, кого во время войны заставляли бесплатно работать на его заводах, хотя бы марку — в возмещение безжалостной эксплуатации и в качестве компенсации за перенесенные ими страдания…
Альберт Шпеер требовал все больше заключенных. Массовое использование военнопленных и заключенных концлагерей открывало для министра вооружений новые возможности. Производительность труда среди узников лагерей составляла лишь сорок процентов от общегерманского уровня. И все равно рабский труд был очень выгоден. Тем более что других рабочих все равно не было — немцев отправляли на фронт.
Число узников концлагерей, работавших на военных заводах, неуклонно росло. Начальник главка обергруппенфюрер СС Освальд Поль требовал максимальной экономической эффективности. Распорядился, чтобы узники трудились по одиннадцать часов в день. Кроме тех, кого на работу выводили за охраняемую территорию, — их нужно было вернуть в лагерь до наступления темноты, чтобы не разбежались. У Карла Коха в Бухенвальде появились новые подчиненные — в лагерной администрации образовали отдел труда, отвечавший за эксплуатацию заключенных.
Но смертность в концлагерях стала такой высокой, что административно-хозяйственное управление СС не могло обеспечить промышленность достаточным количеством рабочих рук. Пришлось направить в лагеря врачей, чтобы остановить эпидемии, и даже увеличить паек. Но рациона все равно не хватало для того, чтобы восстановить силы измученных лагерем советских пленных. Отсутствовали жиры и протеины, необходимые при тяжелом физическом труде. К тому же паек разворовывался.
Гиммлер требовал любыми усилиями увеличить производительность труда на военном производстве. Приказал начальнику главка обергруппенфюреру СС Освальду Полю ввести трехступенчатую систему поощрения. Первая ступень — сигареты и добавка к пайке за перевыполнение плана. Вторая — небольшие деньги за «особые трудовые успехи». И, наконец, ударникам труда разрешалось побывать в борделе. 23 марта 1943 года Гиммлер написал Освальду Полю, что хорошо работающим заключенным нужно дать женщину. Удивился, что в Бухенвальде нет публичного дома для заключенных. Для эсэсовцев есть, а для работающих на военном производстве нет.
Это миф, что нацисты боролись с проституцией. Напротив, партия и госбезопасность сами руководили публичными домами. Сеть борделей покрывала пол-Европы, оккупированной немцами. Отдельно для военных и для гражданских. Обслуживались они узницами концлагерей. Самых красивых — и еще здоровых — отправляли в публичные дома для эсэсовцев. Менее красивые обслуживали вермахт.
Генрих Гиммлер доказывал, что в интересах рейха обеспечить проститутками иностранных рабочих: «Если мы не организуем для иностранцев публичные дома, миллионы иностранных рабочих начнут приставать к немецким женщинам и девушкам».
Публичные дома в концлагерях — еще одна позорная и замалчиваемая глава истории Третьего рейха. В Бухенвальд доставили шестнадцать женщин — узниц лагеря Равенсбрюк. Здесь им объявили, что они будут работать в публичном доме. Обещали, что их будут кормить и с ними ничего не случится. Бордель в Бухенвальде открылся 11 июля 1943 года. Это был четвертый публичный дом из десяти, созданных в конце войны в концлагерях по личному указанию Гиммлера.
Эсэсовцы превратили в проституток примерно двести прилично выглядевших женщин в возрасте от семнадцати до тридцати пяти лет. Сначала их помещали в лагерные больницы и немного подкармливали. В основном это были немки или польки. Среди них попадались и бывшие проститутки, что гарантировало «профессиональный» подход.
Некоторые узницы пошли добровольно, потому что распространился слух, будто потом их отпустят. Гиммлера это изумило:
— Какие-то лунатики, отбиравшие в женских концлагерях проституток для лагерных борделей, сказали женщинам-заключенным, что тех, кто пойдет добровольно, через полгода освободят.
Для многих это действительно была единственная надежда выжить. Узницы вспоминали: «Только так можно было вырваться из таких концлагерей, как Берген-Бельзен и Равенсбрюк, где людей уничтожали. А главное состояло в том, чтобы выжить».
В соответствии с нацистской расовой иерархией право посетить публичный дом получали только заключенные немцы и австрийцы. Потом и некоторые категории иностранных узников. В основном — старшие по баракам, бригадиры и другие нужные начальству заключенные. Они должны были написать заявление в лагерную администрацию. Имена счастливчиков назывались на вечерней поверке.
Публичный дом действовал с семи до десяти вечера. Он закрывался во время авианалетов или когда выступал фюрер. Дежурный эсэсовец называл номер комнаты и имя. Заключенный бежал в комнату, потому что давали ровно пятнадцать минут.
Уединение в концлагере было невозможно, в том числе и в лагерном борделе. В двери — глазок. Эсэсовец, который прогуливался по коридору, периодически заглядывал в него. Лишние разговоры запрещались. Очень часто до интимных отношений как таковых дело и не доходило. Рационы питания были слишком низкими, чтобы узники могли отличиться на работе или в борделе… Им просто хотелось побыть рядом с женщиной, ощутить ее тепло. Понимали, что эта возможность, скорее всего, последняя в их жизни.
Беременности среди узниц были практически исключены, потому что большинство женщин были насильственно стерилизованы нацистскими врачами или настолько истощены, что утратили способность рожать.
К концу войны авиация союзников методичными бомбардировками свела на нет все успехи министра вооружений Альберта Шпеера. 23 февраля 1944 года Шпеер обратился за помощью к рейхсфюреру СС. Письмо начиналось словами: «Дорогой товарищ Гиммлер!» Министр просил прислать на заводы еще больше рабочих из числа узников концлагерей. К тому времени уже полмиллиона заключенных работало в военной промышленности. Из них сто сорок тысяч строили подземные заводы, недоступные для авиации противника. Узников Бухенвальда использовали для создания секретного оружия возмездия — ракет Фау-1 и Фау-2, которыми Гитлер надеялся одолеть своих противников.
После успешной бомбардировки авиацией союзников ракетных площадок в Пенемюнде 18 августа 1943 года Шпеер решил убрать производство ракет под землю. Министр договорился с Гиммлером, что эту задачу возьмет на себя административно-хозяйственное управление СС, располагавшее огромными трудовыми ресурсами — в концлагерях.
Выбрали Тюрингию — в глубине Германии. Здесь сосредоточили предприятия военного значения, потому что до этого района авиации союзников было трудновато долететь. В частности, в городе Йене находилось производство Карла Цейсса, важнейшего поставщика вермахта.
В Тюрингии и устроили подземное производство первых в мире ракетных истребителей и первых баллистических ракет. Руководство работами взял на себя начальник строительного отдела главного административно-хозяйственного управления СС группенфюрер Ханс Каммлер (специалист по оснащению концлагерей газовыми камерами и крематориями).
Группенфюрер СС Каммлер получил заключенных из Бухенвальда. Производственное задание — двенадцать тысяч ракет Фау-2. Примеру ракетчиков последовали авиастроители. Заместитель министра авиации Эрхард Мильх договорился с Хансом Каммлером о том, что в подземных тоннелях будут производить еще и ракетный истребитель «Мессершмитт-262».
Это была перспективная разработка. После войны немецкие конструкторы обвиняли Гитлера и Геринга в том, что они лишили страну чудо-оружия, которое спасло бы немцев от бомбежек. Это миф: министерство авиации предпринимало отчаянные усилия для запуска реактивного истребителя в серию. Но экономике Германии эта задача оказалась не под силу.
Эрхард Мильх, отвечавший за авиапроизводство, объяснил своим подчиненным:
— Делайте то, что вы должны делать, и убирайте всех, кто вам мешает. Не спрашивайте, разрешено это или не разрешено. Для нас ничто не существует, кроме поставленной перед нами задачи. В этом смысле мы фанатики. Господа, закон для нас не существует. Если пленный или заключенный отказывается работать, я прикажу его повесить — прямо на заводе. Это даст эффект.
Отделение Бухенвальда, созданное для производства Фау-2, — одно из самых страшных мест на земле. Жилье для рабочих не строили. Каждый четвертый был из Советского Союза. Они спали в тоннелях, на свет их выводили раз в неделю. Каждый день умирало человек сто. Из шестидесяти тысяч заключенных, которые работали под землей, треть погибли. Министра вооружений Шпеера эти цифры не интересовали. Он выразил «наивысшую признательность» группенфюреру СС Хансу Каммлеру…
Комендант Бухенвальда Карл Кох повторял:
— В моем лагере есть только здоровые и мертвые.
Лагерные врачи отвечали за здоровье служащих администрации и охраны. Они же должны были следить за соблюдением санитарных норм — чтобы не было эпидемий. Но лагерные условия были таковы, что в конце 1938 года в Бухенвальде вспыхнула эпидемия тифа. На следующий год началась эпидемия дизентерии.
Каждый четвертый в лагере у Коха страдал открытой формой туберкулеза. Заразившихся тифом и туберкулезом признавали бесполезными, актировали и уничтожали. Во-первых, считали это самым надежным методом борьбы с эпидемией. Во-вторых, избавляли себя от необходимости лечить больных. Им делали укол фенола прямо в сердце. Лагерные врачи работали, как на конвейере. Устраивали нечто вроде соревнования — кто сделает больше уколов. Ударники успевали убить троих в минуту.
Гитлер критиковал военную медицину за неспособность спасти раненых солдат вермахта и вернуть их в строй. Рейхсфюрер СС Гиммлер решил отличиться. Поручил подчиненным ему лагерным медикам найти пути восстановления боеспособности тех, кто получил ранение в бою. Подопытных кроликов, то есть заключенных, в распоряжении эсэсовских врачей в Бухенвальде было больше чем достаточно.
Медицинские эксперименты в лагере заинтересовали и фармацевтические компании. Прежде всего исследования, связанные с эпидемиями тифа, паратифа, холеры, дифтерии, желтой лихорадки. В Бухенвальде в блоке № 46 Институт гигиены войск СС проводил опыты с сыпным тифом. Заключенные, на которых ставились эксперименты, умирали. Если кто-то выживал, его убивали, чтобы сделать вскрытие и обогатить науку.
Эсэсовские патологоанатомы выламывали у трупов золотые зубы, если были. Экономический отдел лагерной администрации отвечал за сдачу золотых коронок и мостов, которые извлекались из трупов заключенных в соответствии с приказом Гиммлера от сентября 1940 года. Главное административно-хозяйственное управление информировало комендантов лагерей, что возвращение золотых коронок семьям умерших узников строжайше запрещено. Концлагеря сдавали золото дважды в год: 1 апреля и 1 октября. В апреле 1944 года Бухенвальд сдал 383 грамма золота.
Патологоанатомы отделяли головы, высушивали их и превращали в экспонаты. Что было особенностью Бухенвальда — срезали участки кожи с татуировкой. В лагере ходили слухи, что Ильза Кох ищет узников с красивой татуировкой. Потом муж включал их в список на уничтожение. А ее любовник — лагерный врач — в медпункте сначала умерщвлял узника, а потом срезал кусок кожи с понравившейся ей татуировкой.
Гауптштурмфюрер СС Вальдемар Ховен дольше всех проработал в медсанчасти Бухенвальда. Он родился во Фрайбурге, в шестнадцать лет уехал в Швецию, затем перебрался в Соединенные Штаты. Некоторое время работал в Голливуде. Но не в кино, а в местном санатории. В начале тридцатых жил в Париже, потом вернулся на родину. В 1933 году его приняли в СС. В тридцать пятом он поступил на медицинский факультет Фрайбургского университета. В октябре тридцать девятого сдал экзамены и был направлен в Бухенвальд.
Лагерный врач участвовал в медицинских экспериментах, убивал больных и ослабевших узников. Но делал это не по злобности характера, а исключительно по долгу службы. Вальдемар Ховен был не нацистом-фанатиком, а приспособленцем. Охотно брал взятки: если узнику было что ему предложить, не отказывал в помощи, давал лекарство.
Кожей с татуировкой интересовался другой лагерный врач — доктор Ханс Мюллер. А его коллега Эрих Вагнер вообще взялся исполнить партийное поручение: доказать уголовный характер и криминальное поведение заключенных концлагерей. Татуировки были доказательством их принадлежности к преступному миру, поэтому медики-эсэсовцы прочесывали лагерь в поисках заключенных с татуировками.
Сначала их фотографировали. Потом уничтожали. Проводили вскрытие и сдирали кожу. Наиболее интересные коллекции содранной с людей кожи пересылались в Берлин главному врачу концлагерей. «Излишки» содранной кожи использовалась для того, чтобы порадовать жену коменданта Ильзу Кох, которой очень нравились такие подарки. Для нее делали сумочки, книжные переплеты, портсигары…
Новыезадачитребовалиновыхлюдей. Карьера первого коменданта Бухенвальда штандартенфюрера СС Карла Коха пошла под откос, потому что в главном административно-хозяйственном управлении были недовольны низкими экономическими показателями лагеря. Для начала Карла Коха откомандировали в только что открывшийся Майданек (на территории Польши) — с поручением помочь в организации нового лагеря, где шло уничтожение советских военнопленных.
Ильза Кох осталась в Бухенвальде. Она делила дом коменданта с заместителем ее мужа Германом Флорштедтом и доктором Вальдемаром Ховеном. Считается, что Ильза, разлученная волей начальства с мужем, не сильно горевала, потому что соседи по дому, как могли, ее утешали.
Командировка Карла Коха в Майданек стала концом его карьеры, потому что инспектор концлагерей обер-группенфюрер СС Теодор Айке, который ему покровительствовал, уехал на фронт. А непосредственный начальник Карла Коха не любил коменданта Бухенвальда. Обергруппенфюрер СС Иосиас фон Вальдек-Пирмонт, выходец из родовитой семьи, вступил в партию в двадцать девятом году. Руководил личным штабом Гиммлера, стал депутатом рейхстага. Но блистательная карьера дала сбой. В тридцать седьмом году более успешные аппаратчики подвинули его с высокой должности и отправили в Тюрингию. Ему поручили руководить войсками и органами СС в округе «Фульда-Верра».
Округ включал в себя и концлагерь Бухенвальд, которым одно время фон Вальдек-Пирмонт управлял напрямую. Ему жаловались на низкие экономические показатели Карла Коха и на подозрительные махинации коменданта Бухенвальда с финансовой отчетностью. Он распорядился сместить Коха. Разумеется, он заручился согласием штаба рейхсфюрера СС.
Генрих Гиммлер усвоил от отца склонность все классифицировать — это станет манией в империи СС; даже узников в концлагерях помечали разного цвета нашивками. Одних уничтожали, другим давали некоторые послабления — пока они приносили пользу.
Неудачные попытки в молодые годы заработать не прошли для Гиммлера даром. Финансово-коммерческие интересы империи СС невероятно расширились. Административно-хозяйственный главк контролировал целые отрасли промышленности. Офицеры СС заседали в наблюдательных советах и правлениях всех фирм, созданных Гиммлером. Эсэсовцы пользовались своим положением, чтобы хорошо вложить и собственные деньги, нажитые путем коррупции.
Легенды о неподкупности сотрудников спецслужб далеки от истины. Офицеры СС и службы безопасности СД погрязли в коррупции. Они торговали рабочей силой — раздавали заключенных из концлагерей предпринимателям за деньги, которые клали в карман. Спекулировали дефицитными товарами — сигаретами и бензином. И даже продавали оружие. Многие проявляли энтузиазм и личную инициативу, щедро вознаграждаемую.
И на службе в концлагере можно было неплохо заработать. Но Генрих Гиммлер не любил, когда его подчиненные, используя современную лексику, крысятничали. Деньгами империи СС он желал распоряжаться самостоятельно. Вот почему погорели Карл Кох и его жена Ильза.
Карла и Ильзу Кох сближали не только членство в партии, но и тяга к красивой жизни. Ильза любила модно одеваться, что в военные годы требовало немалых средств. Они обзавелись неплохой виллой, потратили большие деньги, чтобы ее обставить. Карл и Ильза считали, что заслужили право непрерывно получать удовольствие. Рядом с фабрикой смерти они устроили себе красивую загородную жизнь. Завтраки на природе, обеды с гостями. Они не собирались делить с другими тяготы военного времени. В концлагере перед умелыми людьми открылись чудесные возможности для личного обогащения. А Карл Кох по натуре был уголовником. В Бухенвальде, где комендант был полным и единоличным хозяином, он развернулся. Они с женой присваивали казенные деньги из лагерного фонда. Но ассигнации быстро теряли свою ценность.
В первые недели Второй мировой войны ввели рационирование продовольствия и одежды. Сразу возник черный рынок, где без карточек можно было приобрести сахар, сигареты, кофе и даже иностранную валюту. После поражения под Сталинградом, когда деньги хлынули на черный рынок, финансовая система затрещала. Государство не получало назад выплаченные в качестве зарплаты деньги. Товаров становилось все меньше и меньше. Немцам ясно было, что их накопления сгорят в инфляции — если не военной, то послевоенной.
Зато подскочила ценность реальных товаров — продовольствия, сигарет, одежды, чем главк исправно снабжал подведомственные учреждения. В Бухенвальде всем этим реальным богатством Карл Кох распоряжался вместе с Ильзой.
В середине июня сорок первого в Бухенвальде удушили газом всех больных и инвалидов. Таков был специальный приказ Гиммлера. Вторую подобную акцию провели в ноябре. Третью — в марте сорок второго. Всякий раз в лагерь прибывала группа эсэсовских медиков для отбора заключенных. Они поражались, как хорошо живет лагерная администрация.
Доктор Фридрих Меннеке писал жене:
«Мы оформляем медицинские карты на подлежащих специальному обращению. Работаем до пяти вечера. Я оформил сто пять дел. В пять часов ужин. И какой! Отличная салями (режут толстыми ломтями!), масло, хлеб, кофе. Берут с нас всего по 80 пфеннигов и купон на мясо от продовольственных карточек не отрезают».
Эсэсовцы из лагерной расстрельной команды — за трудную службу — вознаграждались дополнительными продовольственными пайками, витаминами и промтоварными карточками. Новички поражались невиданному в военное время изобилию: на столе сардины, ветчина, водка и ром. Охранники очень много пили, спиртным их не обделяли.
Карл и Ильза Кох еще и элементарно грабили заключенных. Это был второй источник их обогащения. По инструкции у привезенных в лагерь узников отбирали деньги и все сколько-нибудь ценное имущество. Полагалось все тщательно пересчитывать, составлять опись, прятать в сейф и сдавать в центральный аппарат главка.
Но Кох не желал делиться с государством. Сдавал минимум, все ценное оставлял. Он не слишком доверял своим подчиненным и боялся, что кто-то попытается прикарманить отобранное, поэтому пересчитывал все сам — вместе с женой, разумеется. Отобранные у узников вещи и драгоценности они продавали на черном рынке.
Процветание супругов бросалось в глаза. Рождало зависть у сослуживцев. И желание занять столь хлебное место — к тому же подальше от фронта. В доносчиках недостатка не было. В августе сорок третьего Карла Коха арестовало гестапо. Вслед за ним посадили и его жену. Сор из избы не выносили. Дело бывшего коменданта Бухенвальда разбиралось в ведомственном суде. Расследование вел эсэсовский судья штурмбаннфюрер Конрад Морген, которому поручили вскрыть злоупотребления в лагере.
Судья предъявил Карлу Коху еще и обвинение в несанкционированных начальством пытках заключенных и в убийстве двоих узников, занятых в лагерной администрации. Причина не в том, что Берлин проявил невиданный гуманизм. Эсэсовское начальство заподозрило, что самочинные пытки и убийства имели практический смысл: Карл Кох избавлялся от нежелательных свидетелей или соучастников его финансовых махинаций.
Адъютант Коха — оберштурмфюрер Герман Хакман — тоже отличился и по части жестокости, и по части «расхищения собственности рейха», что не прощалось. Хакмана тоже арестовали. В сорок четвертом году эсэсовский суд приговорил бывшего адъютанта Коха к смерти.
Ильзу Кох обвинили в хищении большой суммы казенных средств. Она ведь во всем помогала мужу… Ильзу держали в тюрьме в Веймаре. Но в конечном счете отпустили — в последние месяцы Третьего рейха эсэсовскому начальству было не до нее. А ее мужа Берлин не простил. Провели расследование и признали виновным. Судья, который вел его дело, пришел к выводу, что Карл Кох украл из казны СС миллионы… Первого коменданта Бухенвальда расстреляли в начале апреля сорок пятого года.
А вечером 11 апреля 1945 года первые два американских танка подошли к Бухенвальду. Через час появилась уже дюжина. Началась перестрелка с лагерной охраной. В половине третьего ночи сопротивление эсэсовцев было подавлено. Восставшие узники разоружили охранников и открыли ворота лагеря.
В лагерь вошли передовые части 3-й американской армии. 11 апреля отмечается как международный день освобождения узников нацистских концлагерей. Американцы освободили 21 тысячу заключенных, среди них было 900 детей и подростков. Узникам стали оказывать первую помощь. Американцы развернули полевой госпиталь, переселили больных в эсэсовские бараки. Но несколько сот человек все равно умерли в эти первые дни — для них помощь пришла слишком поздно.
Бухенвальд был первым концлагерем, где немцы не успели уничтожить следы своих преступлений. Поэтому он стал зримым свидетельством нацистских преступлений. 16 апреля американские власти заставили жителей соседнего Веймара побывать в лагере и посмотреть, что там творилось. По всему миру распространились фотографии узников, горы трупов, содранной с людей кожи, отрезанные и мумифицированные головы узников… Война еще не закончилась, а 24 апреля 1945 года американские разведчики составили первый доклад о том, что они увидели в лагере.
21 мая британский патруль задержал пытавшегося сбежать Генриха Гиммлера. Офицер разведки, который его допрашивал, показал бывшему рейхсфюреру СС фотографии, сделанные союзниками в Бухенвальде, где на земле валялись горы трупов. Гиммлер бросил взгляд на снимки и недовольно пробормотал:
— Я что, должен отвечать за перегибы моих подчиненных?
Американцы по горячим следам приступили к расследованию совершенных в лагере преступлений. За полтора года они допросили почти шесть тысяч подозреваемых в соучастии и собрали сотни свидетельств бывших заключенных. 11 апреля 1947 года начался бухенвальдский процесс. Американский военный трибунал заседал в Дахау, первом нацистском концлагере под Мюнхеном.
Судили три десятка эсэсовцев, бывших хозяев Бухенвальда. Среди них была только одна женщина — Ильза Кох. Использование нацистами содранной с человека кожи, история о том, как любовник Ильзы Кох доктор Вальдемар Ховен убивал людей, чтобы порадовать ее красивой и оригинальной татуировкой, — все это произвело дикое впечатление на американских судей.
Они не могли поверить, что такое возможно. Но один из свидетелей — доктор Курт Зитте (его посадили в Бухенвальд в сентябре 1939 года) — подтвердил: узников с татуировкой отправляли в лагерный медпункт, где их умертвляли, а потом с трупов срезали кожу. На процессе в Дахау были представлены и вещественные доказательства — выделанная эсэсовскими медиками человеческая кожа.
Процесс продолжался почти полтора года. 14 августа сорок восьмого года огласили приговор. Двадцать два подсудимых были приговорены к смертной казни. Пятеро получили пожизненный срок. Остальные — тюремное заключение на срок от четырех до десяти лет. Ильзу Кох признали виновной в соучастии в преступлениях, которые совершались в концлагере. Приговор — пожизненное заключение.
Сотни людей собрались в зале суда, чтобы выслушать приговор. Среди них были американские священники, которые ради этого пересекли океан и добрались до Дахау.
Все приговоры подлежали утверждению генералом Люциусом Клеем, главой американской военной администрации в Германии. 8 июня 1948 года генерал подписал пятнадцать смертных приговоров. Семь — заменил пожизненным заключением. Остальные приговоры смягчил. И бывшие чиновники лагерной администрации вышли на свободу. За них просило множество людей. Немцы просто не верили, что их соседи и знакомые были преступниками. Считали, что жестокие приговоры — месть победителей.
Ильза Кох отсидела два года, поскольку генерал Клей сократил срок ее заключения до четырех лет. Но о «даме с абажуром» уже знали во всем мире, и мир возмутился. В сорок девятом году боевая подруга коменданта Бухенвальда вновь предстала перед судом — на сей раз западногерманским — за соучастие в 135 убийствах.
Карл Кох был невероятно жадный. А Ильза Кох патологически жестока. Никто в лагере не сомневался, что у нее дома действительно хранятся абажуры, сделанные из человеческой кожи.
Отчего же она приказывала охранникам бить и мучить заключенных?
Во-первых, Ильза Кох считала, что это на пользу делу — как еще обращаться с врагами государства! Во-вторых, в условиях полной безнаказанности в бывшей секретарше прорезалось стремление властвовать над окружающими.
Преступников по натуре, от рождения, по призванию не так уж много. В грехопадении остальных виноваты обстоятельства? Почему вообще люди при определенных обстоятельствах ведут себя преступно? Если люди верят, что они действуют в интересах государства, если они исполняют приказ, высшую волю, если «так надо», они легко отбрасывают все моральные соображения и превращаются в монстров, готовых совершать преступления неслыханной жестокости.
Генеральный прокурор земли Гессен социал-демократ и антифашист Бауэр добился, чтобы Верховный суд ФРГ принял решение о расследовании преступлений палачей из концлагерей. Бауэр говорил:
— Убийцы среди нас, и их число значительно больше, чем представляют себе добропорядочные граждане… В Германии жили не только нацист Гитлер и нацист Гиммлер. Были сотни тысяч, миллионы людей, которые совершали преступные деяния не только потому, что им приказали, но и потому, что это уже стало их собственным мировоззрением.
Чудесный городок Веймар — всего в нескольких километрах от Бухенвальда. Но люди здесь ничего не знали или не хотели ничего знать. Массовое уничтожение людей стало возможно не только потому, что были такие садисты, как Ильза Кох, но и потому, что многие другие люди оставались совершенно равнодушными. Они предали собственный народ и пошли служить преступникам.
Немцы действительно склонны к подчинению. Но тут проблема не генетическая, а историческая. У немцев было меньше времени, чем у американцев или голландцев, понять, что такое свободный гражданин в свободной стране.
«Готовность быть заодно с властью и подчиняться тому, кто сильнее, и создала мучителей, — писал немецкий философ Теодор Адорно. — Единственной силой против концлагерей могла бы быть внутренняя автономность, сила, необходимая для неучастия… Необходимо противостоять господству любого коллектива… Люди, которые слепо встраиваются в коллектив, уничтожают в себе способность к самоопределению».
Единственный метод самообороны против пагубной привычки подчиняться — воспитание внутренней самостоятельности. Привычка маршировать строем подрывает независимость личности. Человек существует не для того, чтобы им управляли… Не быть управляемым, не позволять манипулировать собой, сохранить пространство внутренней свободы — вот один из уроков, извлеченных из страшного опыта XX столетия.
Ильза Кох сама выбрала свою судьбу. Она вышла замуж за преступника — начальника гестаповской тюрьмы, зная, чем он занимается. Несколько лет подряд муж, комендант концлагеря, каждый день подробно обсуждал с ней, как ему лучше и эффективнее уничтожать (и заодно грабить!) людей. И она во всем ему помогала и соучаствовала.
Она, как и другие немецкие женщины, присоединившиеся к нацистской партии, желала выйти из привычной роли — послушная жена, заботливая мать, умелая домохозяйка без собственных профессиональных и политических амбиций… Психологи полагают, что в сознании женщины должен произойти какой-то радикальный сдвиг, прежде чем она перейдет к насилию. Зато если этот внутренний переворот произошел, женщины становятся хладнокровными и безжалостными преступниками.
Злобная натура Ильзы Кох проявилась в избыточной жестокости, с которой она — не по должности, а по велению сердца — издевалась над попадавшими ей под руку узниками. А что касается абажура, то в обвинительном заключении он не фигурировал. И без этого доказательств ее преступной деятельности было предостаточно.
15 января 1951 года Ильзу Кох повторно приговорили к пожизненному заключению. Накануне у нее случился истерический припадок. Тюремный врач сказал, что она не в состоянии присутствовать при оглашении приговора. 1 сентября 1967 года «ведьма Бухенвальда» покончила с собой — повесилась, соорудив петлю из простыни, — в баварской женской тюрьме Айбах.
Будущий директор Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Аллен Даллес появился на свет с физическим недостатком, которого когда-то страшно боялись. Косолапость считалась печатью дьявола. В те годы это означало, что человек всю жизнь будет прихрамывать. Но родители Даллеса нашли ортопеда, который успешно лечил мальчика, и впоследствии партнеры по теннису и предположить не могли, что такой умелый игрок страдал косолапостью.
С детства будущий глава американской разведки старался всем нравиться. Усвоил простую истину: если это удается, люди охотно помогают. Аллен Даллес нравился даже тем, кто с ним не был согласен. В 1942 году он получил назначение резидентом в Берн, Швейцарию. Даллес работал под прикрытием должности специального помощника американского посланника Леланда Хариссона.
Ему открыли кредитную линию в миллион долларов. Он снял особняк на Херренгассе, дом 23. Нарушая все традиции разведывательных служб, не скрывал свой адрес. Напротив, хотел, чтобы все узнали: он здесь, и он хорошо платит за ценную информацию. Немецкие спецслужбы не приняли Даллеса всерьез. Решили: настоящий разведчик так себя не ведет.
Швейцария стала для Даллеса окном в нацистскую Германию. Американская политическая разведка, Управление стратегических служб, забросила на территорию Третьего рейха двадцать одну разведгруппу. На связь вышла одна.
Реальным источником информации были чиновники Третьего рейха, которые приезжали в Швейцарию по служебным делам и в силу разных причин были готовы разговаривать с американским разведчиком. Он научился получать полезные сведения от иностранных дипломатов, работавших в Германии. Американская разведка перехватывала и читала их переписку.
Дипломаты, служившие в нацистской Германии, часто сообщали своему начальству информацию, не имевшую отношения к реальному положению дел. Но попадались очень точные письма. Например, мексиканский посланник в Португалии в августе сорок первого сообщил о массовых расстрелах евреев на советских территориях. Чилийский консул в Праге симпатизировал нацистам, и они относились к нему благосклонно, так что он знал многое о том, что творилось на оккупированных территориях: о варшавском гетто, о расстрелах в протекторате. Он писал в Сантьяго, что нацисты намерены уничтожить всех евреев.
Аллен Даллес в июне сорок второго получил от своего источника информацию о холокосте: «Германия уже не преследует евреев. Она их систематически уничтожает».
Но в Вашингтоне скептически относились к телеграммам Даллеса. В Государственном департаменте с подозрением воспринимали его шифровки и списывали их в архив, никого с этой информацией не знакомя. Американцы были заняты войной как таковой, преступная политика Гитлера на оккупированных территориях интересовала их меньше. Начальник разведки полковник Уильям Донован предупредил своего резидента в Берне, что военное министерство считает всю его информацию ловко подсунутой ему немецкой «дезой».
Аллена Даллеса всегда недооценивали. Добытая им информация была точной. Да только никто не хотел в нее верить…
Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в принципе избегал публичных выступлений. Но на сей раз были приняты особые меры предосторожности, чтобы никто посторонний не услышал его слова. Гиммлер информировал партийных секретарей о радостном для него событии:
— Вы можете счастливо убедиться в том, что на вашей территории евреев больше нет. Короткую фразу «Евреи должны быть уничтожены» легко произнести. Но перед теми, кто реализует это, стоит тяжелейшая задача. Возникал вопрос: «А как быть с женщинами и детьми?» И гетто в Варшаве производило одежду. Нам мешали покончить с ним: стойте, это продукция военного значения!.. Я скажу вам то, что вы должны услышать, но не имеете права произносить вслух. Решение принято — ради того, чтобы все евреи исчезли с лица земли. Мой долг сказать это вам, элите партии. Теперь вы все знаете. Держите это знание при себе. Позднее мы решим, надо ли рассказать об этом немецкому народу. Я думаю, разумнее, чтобы мы вместе исполнили свой долг и унесли эту тайну с собой в могилу…
На самом деле уничтожение евреев как народа вовсе не было тайной. Слишком много людей занималось этим увлекательным делом, слишком много было свидетелей… И все, кто мог, наживались на убийствах. После уничтожения варшавского гетто собрали вещи убитых. Часы и бритвы использовали в качестве подарков военным.
Генерал-губернатор оккупированных польских областей Ханс Франк предложил передать по пятьсот часов каждой дивизии войск СС. А еще три тысячи вручить немецким подводникам. Гиммлер согласился — он хотел сделать приятное главкому флота гроссадмиралу Карлу Дёницу.
Один из немецких подводников рассказывал после войны, как их лодка вернулась из похода. На берегу моряков ждала большая коробка с наручными часами. Каждый мог выбрать пару по вкусу. Подводники увидели, что часы ношеные, но это не смутило — решили, что это подарки фронту, собранные добровольцами в Германии. Но тут они заметили, что некоторые часы были предназначены для слепых, и все поняли.
— Это было страшно. Нам стало ясно, чьи это часы. И с той минуты уже никто из нас не мог сказать, что мы ничего не знали.
Через год после уничтожения варшавского гетто, 20 июля 1944 года, группа немецких офицеров предприняла попытку убить Адольфа Гитлера, чтобы предотвратить поражение в войне и остановить преступления, совершаемые в Третьем рейхе.
Участник Сопротивления капитан барон Аксель фон дем Буше говорил потом, что, если бы он и его товарищи не увидели, как нацисты убивают мирных граждан, не было бы и заговора против Гитлера. Капитан Буше был трижды ранен и много раз награжден, командование вермахта считало его героем. 5 октября 1942 года на его глазах расстреляли большую группу украинских евреев.
И он сказал:
— Я готов убить Гитлера — даже ценой собственной жизни.
Его спросили:
— А сможешь? Ведь ты дал присягу фюреру.
Капитан Буше ответил:
— Присяга основана на взаимной верности. Адольф Гитлер первым ее нарушил, он — преступник.
Ему вторил потомок древнего рода граф Петер Йорк фон Вартенбург. Он писал родным, что вступил в антигитлеровский заговор «из чувства вины, которая лежит на всех нас». До капитана Буше гестапо не добралось, а графа приговорили к смерти и казнили.
В 1939 году на территории Германии оставалось около двухсот тысяч евреев, в основном стариков. После захвата Польши в руки немцев попали еще два миллиона евреев. С каждым новым территориальным приобретением под властью нацистов оказывалось все больше евреев, усиливая расовый фанатизм вождей рейха.
Часть Польши, включенная в состав Германии, стала называться Вартеландом. Гауляйтером назначили группен-фюрера СС Артура Грейзера, которого в 1947 году повесят в Польше. Он объяснил подчиненным, что ждет поляков, евреев и цыган:
— Выселение. Эксплуатация. Уничтожение.
Нацисты планомерно зачищали переполненные гетто, отправляя его обитателей в лагеря уничтожения. Депортировали двести воспитанников детского дома во главе с их учителем Янушем Корчаком. Выдающийся педагог мог остаться, но не захотел бросить своих воспитанников.
Два года эсэсовец Оскар Грёнинг служил в Аушвице. Только через много лет он согласился рассказать о том, чем занимался:
— Прибыл новый эшелон. Я дежурил. Евреев увели. Вдруг я услышал детский крик. Среди вещей обнаружился ребенок. Мать оставила его, зная, что женщин с грудными детьми сразу отправляют в газовую камеру. Один из охранников схватил ребенка за ногу и бил головой о кабину грузовика, пока тот не затих.
Прибывшие в лагерь узники обязаны были сдать все личные вещи и деньги — если они еще оставались. Обязанность Оскара Грёнинга состояла в том, чтобы рассортировать монеты и купюры разных стран, пересчитать и сдать в центральный аппарат главка в Берлине. Руководство лагеря не доверяло своим подчиненным, опасалось, что в этой суете кто-то попытается прикарманить отобранные у евреев вещи.
За годы войны в Аушвиц отправили больше миллиона евреев. Девятьсот тысяч убили сразу. Двести тысяч оставили для работы. Оскар Грёнинг видел, как голых людей загоняли в камеру и как пускали газ. Он слышал, как кричали умирающие, видел, как потом мертвые тела тащили в крематорий. Он был любопытен, пошел смотреть, как горят люди.
Его спрашивали:
— Вы привыкли к Аушвицу?
— Там был очень хороший магазин, где можно было без карточек купить кости для супа.
Почему евреи не сопротивлялись, почему позволили себя убивать? Вот упрек, который выжившим узникам гетто и концлагерей предъявят после войны.
Евреи не имели тогда ни государства, ни армии, чтобы защищаться. В Польше мужчины призывного возраста в 1939 году были мобилизованы. После разгрома польской армии они старались оказаться в районах, занятых не вермахтом, а красноармейцами. Польские евреи вступали потом в польские части, формировавшиеся на советской территории, и сражались с немцами.
В руках нацистов остались в основном старики, женщины, дети. И юноши, взрослевшие в годы оккупации. Все были ослаблены голодом и болезнями. Вместе с евреями погибали и советские военнопленные. И мало кто находил в себе силы сопротивляться.
После войны на территории Аушвица нашли страшные записки польского еврея Лейба Лангфуса о том, что происходило в лагере:
«В бараки сгоняли русских военнопленных, которые получали в качестве еды только одну картофелину и немного супа, без хлеба, и целые дни тяжело трудились под надзором эсэсовцев. Тех, кто терял силы, — сбрасывали в большую отхожую яму, прикрытую сверху досками с многочисленными дырами для справления нужды всего лагеря, — подводили туда и бросали внутрь отхожей ямы.
Каждую ночь эсэсовцы входили в тот или иной блок и совершенно иссохших, изможденных русских пленников забивали палками до смерти. Все были настолько ослаблены, что не оказывали никакого сопротивления. Утром мертвых утаскивали. Как только блок становился пустым, доставляли свежих пленных».
До войны в Варшаве жило полмиллиона евреев. Еще двести тысяч добавилось после начала войны — это были беженцы. В октябре 1940 года всех еще живых нацисты согнали в гетто — огромный квартал, огороженный высокой кирпичной стеной. Все должны были работать, оккупационный режим неплохо наживался на бесплатной рабочей силе. От голода в год умирало примерно семьдесят тысяч человек.
Люди в варшавском гетто были обречены. Но не опускали руки. Создавали подпольные боевые организации. Но где взять оружие? Искали помощи у польского Сопротивления. Генерал Стефан Ровецкий из подпольной Армии Крайовой приказал поделиться оружием с евреями. Приказ не был исполнен. Самого Ровецкого предатель сдал гестапо. Польского генерала отправили в концлагерь Заксенхаузен. В сорок четвертом казнили.
Партизаны из Армии Крайовой двойственно относились к еврейским подпольным организациям. С одной стороны, союзники в борьбе против немецких оккупантов. С другой стороны, традиционный антисемитизм в войну стал еще сильнее. Практически все лагеря уничтожения были устроены на территории Польши. Не потому ли, что немцы знали, что поляки в массе своей возражать не станут?
Сотни тысяч людей жили рядом с лагерями смерти. Они шли пешком на работу, вдыхая запах горящего человеческого мяса. Когда они смотрели в ту сторону, то видели нескончаемые клубы дыма, поднимавшиеся в небеса. Дома их соседей опустели — исчезли люди, которые жили рядом с ними. Они стояли и смотрели, как избивали евреев, как их штыками загоняли в вагоны, везли за сотни километров без воды и пищи. Видели, как их заставляли — полумертвых — бежать в газовые камеры.
Что чувствовали эти свидетели террора? За малым исключением они оставались равнодушны к происходившему. Или даже были благодарны эсэсовцам:
— Евреи сами во всем виноваты. Разве они не были богатыми? Разве они не контролировали весь капитал? Разве они не эксплуатировали нас?
Даже верующие, набожные люди увидели в нацистах инструмент, избавивший мир от «народа, распявшего Христа». Вполголоса говорили друг другу:
— После войны поставим памятник Адольфу за то, что он нас избавил от этих.
Принято считать, что жители оккупированных территорий помогали немцам вынужденно, спасая собственную жизнь. Нет, это делалось без принуждения, по доброй воле.
Но как вообще стала возможной такая бойня? На глазах у всего мира! Способен ли был кто-то спасти узников варшавского гетто и вообще европейских евреев? Или мир ни о чем не подозревал?
Планомерное уничтожение евреев происходило на всей оккупированной территории Европы, и информация по разным каналам поступала и в Соединенные Штаты, и Великобританию, но этим сообщениям не особенно верили.
Рассказы о концлагерях воспринимались как большое преувеличение: такого просто не может быть! В сорок третьем году беженец из Германии попал к члену Верховного суда Соединенных Штатов Феликсу Франкфуртеру. Он поведал видному юристу об уничтожении евреев. Выслушав его, Франкфуртер, сам еврей, скептически покачал головой:
— Я вижу, что вы считаете все это правдой. Но я просто не могу в это поверить.
В Лондоне 14 декабря 1942 года на заседании правительства министр иностранных дел Энтони Иден сообщил, что из других оккупированных стран евреев свозят в Польшу, но нет точных сведений относительно того, что там с ними делают.
Премьер-министр Уинстон Черчилль спросил:
— Есть ли какие-то подтверждения массового уничтожения? Как это происходит?
— Прямых свидетельств нет, — ответил Иден. — Но есть косвенные. Похоже, это правда. Но не могу сказать точно относительно методов. Знаю, что евреев отовсюду везут в Польшу, значит, у них есть какая-то цель.
В марте 1943 года, за месяц до восстания в варшавском гетто, британский министр иностранных дел прибыл в Соединенные Штаты. Обсуждался и вопрос о судьбе беженцев. Представители еврейских организаций умоляли Идена от имени союзников обратиться к Гитлеру с предложением позволить евреям, раз он их так не любит, покинуть оккупированную немцами Европу.
Энтони Иден отверг идею как «фантастическую». Союзникам не хотелось обращаться к Гитлеру с таким предложением. Ну как он согласится, и союзникам придется взять на себя заботу о нескольких миллионах человек?
Министр отверг и предложение снабжать продовольствием умирающих от голода евреев. Объяснил американским дипломатам: а что если Гитлер поймает союзников на слове? Где взять столько судов, чтобы вывозить евреев или доставлять им продовольствие…
После прихода Адольфа Гитлера к власти в 1933 году евреям нужно было бежать из Германии, а бежать было некуда. И по сей день ходят разговоры о том, что сионисты тайно договорились с нацистами: разжигайте антисемитизм, нам это только на руку — все евреи побегут в Палестину.
«Заявления о сотрудничестве сионистов с нацистами — это абсолютная чепуха, — пишет известный британский историк Уолтер Лакёр. — Ни один еврейский Молотов ни разу не сидел с нацистами за одним столом».
Реальность состояла в том, что евреев никуда не пускали. Конечно же они могли бы найти спасение в Палестине, которой управляла Англия. Но в Лондоне делали ставку на арабов и противились переселению евреев в Палестину!
В 1939 году британское правительство приняло роковое решение: в течение ближайших пяти лет не больше семидесяти пяти тысяч евреев получат право приехать на историческую родину. Это был смертный приговор европейскому еврейству, оставленному на растерзание нацистам.
25 марта 1938 года, вскоре после присоединения Австрии к рейху, президент США Франклин Делано Рузвельт предложил образовать международный комитет для устройства судьбы беженцев из Германии и Австрии. 6 июля делегаты из тридцати двух стран встретились в отеле «Рояль» французского курортного городка Эвиан.
Ни одно государство не согласилось принять евреев, которых нацисты выпускали нищими, отобрав у них все имущество и все накопления. Если бы правительство Германии хотело просто избавиться от своего еврейского населения, оно бы не ввело высокий налог на эмигрантов. Но в Берлине не хотели упустить возможности их ограбить. Люди не могли заплатить и оставались на свою погибель…
Могли сам президент Рузвельт спасти больше евреев? В 1938 году он изменил закон об эмиграции, сняв ограничительные квоты. 27 370 беженцев из Германии, большей частью евреи, нашли убежище в Соединенных Штатах. Но республиканское большинство в конгрессе не позволило ввезти в страну еще двадцать тысяч детей-евреев. Американцы не хотели втягиваться в новую европейскую войну! Считали, что их это не касается. В тридцатые годы конгресс трижды принимал законы, которые должны были держать Соединенные Штаты подальше от войны в Европе.
В 1938 году народные избранники в Вашингтоне пытались принять закон, который бы требовал провести общенародный референдум, если бы правительство пожелало объявить кому-то войну. Белому дому с трудом удалось его провалить.
Франклин Рузвельт твердо пообещал согражданам:
— Я уже это говорил, но скажу еще раз: ваши дети не отправятся на чужую войну.
Своим советникам он сказал:
— Когда на нас нападут, это уже будет не чужая война.
Рузвельт понимал, что невозможно сохранять нейтралитет, когда мир захватывают фашисты. Весной 1939 года он распорядился патрулировать Атлантику и перехватывать немецкие и итальянские подводные лодки:
— Если мы потопим их, скажем, как это делают японцы: «Ах, извините. Больше это не повторится». И на следующий день потопим еще парочку.
Президент Рузвельт обратился к американцам с посланием, в котором говорил об опасности, исходящей от стран, «где не существует ни демократии, ни религии».
А нацистам формирование антигитлеровской коалиции казалось явным доказательством существования всемирного еврейства, которое управляет западными державами. Гитлер не мог понять, что объединяет эти страны. Видел только одно объяснение: евреи сплачивают всех врагов Германии, значит, всех евреев нужно уничтожить.
Евреи пытались бежать в соседние страны. Франция (пока не была оккупирована в сороковом году) их принимала, Швейцария закрыла границу. Das Boot ist voll — лодка переполнена. Так говорили швейцарцы, заворачивая людей на границе и обрекая их на верную смерть. Швейцария отказала во въезде примерно тридцати тысячам беженцев.
Кантон Тургау стоит на швейцарской стороне Боденского озера, которое отделяет страну от Германии. Озеро широкое, но зимой беженцы пытались перебраться в Швейцарию по льду. Полиция возвращала их назад, и люди попадали в руки гестапо.
Гитлер опасался реакции Запада. Но ничего не происходило. Мир молчал. И фюрер убедился в том, что никто не помешает ему просто уничтожить всех евреев.
«Первого выстрела», принятого в один день решения не было. Это был процесс, в ходе которого высшее руководство рейха поддерживало и развивало инициативу подчиненных. Гитлер старательно избегал письменных приказов. Но его доверенные лица, прежде всего Генрих Гиммлер, тонко улавливали пожелания фюрера и немедленно их исполняли.
После пробного уничтожения газом советских военнопленных — в конце октября сорок первого в концлагере Заксенхаузен — заказали тридцать грузовиков, переоборудованных в «душегубки». Акции начались в Хелмно. Через десять минут все, кого загнали в газовую камеру на колесах — от пятидесяти до семидесяти человек, были мертвы. Но автомобилей и бензина не хватало вермахту. Да и сама акция длилась долго, а эсэсовцы жаловались на головную боль после экзекуций. Тогда появилась идея устроить стационарные газовые камеры в концлагерях.
Заместитель коменданта Освенцима гауптштурмфюрер СС Карл Фрич применил для уничтожения заключенных «Циклон Б». Препарат хранился на складе в кристаллах, его использовали для санобработки. «Циклон Б» — это торговая марка цианисто-водородистой кислоты, при комнатной температуре она кипит и превращается в газ. Вдыхание вызывает смерть в течение пяти — десяти минут.
Шестьсот советских военнопленных и двести пятьдесят пациентов лагерного санитарного блока загнали в подвал. Один из эсэсовцев надел противогаз, разбросал по полу смоченные водой кристаллы «Циклона Б» и ушел, заперев за собой двери. Умерли не все, ему пришлось бросить за дверь еще порцию кристаллов. Эксперимент сочли успешным. В газовые камеры людей загоняли прямо из эшелонов, а трупы сжигали здесь же, в лагерном крематории.
«Комендант Освенцима оберштурмбаннфюрер СС Рудольф Хёсс вызвал машину с открытым верхом, — вспоминал гость из Берлина. — Мы поехали куда-то, и я увидел из машины большое здание крематория. Как фабрика, с трубой. Хёсс подвез меня к большому рву — сто пятьдесят или сто восемьдесят метров в длину. Решетка, огромные железные колосники. И на них горели трупы».
Рудольф Хёсс гордо сказал:
— Вот это производительность!
После войны комендант Освенцима скрывался в деревне. Его нашли и передали Польше, где Рудольфа Хёсса судили и повесили…
Когда заработали газовые камеры, нацисты почувствовали себя счастливыми. Они поняли, что смогут выполнить порученное им дело. Доктор Курт Герштайн пытался сообщить союзникам о происходящем в концлагерях. Герштайну поручили поставку «Циклона Б» в концлагеря. Перед ним поставили и задачу наладить дезинфекцию вещей, собранных после уничтожения евреев, чтобы их можно было вновь использовать.
На варшавском вокзале доктор Герштайн сел в ночной поезд, который шел в Берлин, и оказался в одном купе с секретарем шведской миссии. Герштайн рассказал ему о том, как евреев убивают в газовых камерах, и со слезами на глазах умолял донести эту информацию до союзников. Написав отчет о том, что происходило в лагерях уничтожения, Курт Герштайн покончил с собой.
Некоторые немецкие протестанты почитают его как мученика. Греческий режиссер Константин Коста-Гаврас положил драматическую историю Курта Герштайна в основу своего фильма «Аминь».
Он был далеко не единственным, кто сообщал союзникам о массовых убийствах.
Немецкий промышленник Эдуард Шульте, имевший завод рядом с Освенцимом, летом сорок второго передал в Женеву принятый руководством рейха план полного уничтожения еврейского народа. Вся эта информация стекалась к вице-президенту Международного комитета Красного Креста Карлу Якобу Буркхардту. О ситуации в Германии он знал лучше других. Но считал, что любой протест взбесит нацистов. Комитет не решился использовать свой моральный авторитет, чтобы повлиять на Берлин.
В 1944 году делегаты МККК были допущены в концлагерь Терезиенштадт, куда отправили евреев — ветеранов Первой мировой. Посланцев Красного Креста допустили в лагерь после того, как комендант Антон Бургер построил потемкинский фасад. Делегаты комитета составили благоприятный для нацистов отчет:
— Мы должны отметить наше чрезвычайное удивление тем, что мы обнаружили в гетто город, ведущий почти нормальную жизнь.
Отчет восхитил нацистскую пропаганду, которая постоянно его цитировала. А историки так и не смогли понять, каким образом представители швейцарского комитета, столь опытные люди, позволили обмануть себя. Или же швейцарцы все еще боялись Германии и трусливо считали ее великой державой, каковой в сорок четвертом году она уже точно не являлась? Именно в тот год Международному комитету Красного Креста была присуждена вторая Нобелевская премия.
Американскую разведку не интересовали материалы о положении в нацистских концлагерях. А британская и американская пресса почти не сообщала о массовых преступлениях, совершаемых немцами на оккупированных территориях. Высокопоставленные западные политики, которые что-то знали, молчали.
Равнодушие было осознанным. Гитлеровская пропаганда твердила: Германия ведет войну против евреев. Поэтому среди союзников существовала своего рода договоренность — помалкивать относительно судьбы евреев на оккупированных территориях, чтобы ни у кого не возникло ощущение, будто Объединенные Нации сражаются исключительно ради их спасения. Возникла некая форма интеллектуального или эмоционального безразличия.
Говорили, что обращение по поводу евреев только обозлит нацистов и они с усиленной энергией станут их уничтожать. В реальности Гитлер болезненно реагировал на сообщения иностранной прессы. Вполне вероятно, фюрер не решился бы умертвить шесть миллионов человек, если бы Черчилль и Рузвельт его прямо предупредили: «Вы жестоко поплатитесь за истребление евреев».
Публичное обращение союзников как минимум произвело бы впечатление на страны — союзницы Германии. Они уже сомневались в победе Гитлера и не стали бы выдавать своих евреев немцам. А нейтральные государства согласились бы принять больше беженцев.
16 февраля 1943 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер подписал секретный приказ: по соображениям безопасности уничтожить варшавское гетто. К тому времени в живых оставались четыреста тысяч евреев.
Герман Геринг, отвечавший за экономику, в своем кругу говорил:
— Нам значительно важнее выиграть войну, чем проводить расовую политику.
Но рейхсфюрер СС взял верх над прагматиками, заинтересованными в эксплуатации еврейского труда: ведь работники-евреи ничего не стоили, им не надо было платить.
17 апреля в Варшаву прибыл начальник службы безопасности и полиции группенфюрер СС Юрген Штроп.
«Постоянно готов действовать, находчив по форме и существу, способен занять любую должность», — записали в его характеристику после окончания курсов в концлагере Дахау. Штроп руководил службой безопасности в оккупированных советских городах — Львове, Кировограде, Херсоне, очищал их от славянских и еврейских «недочеловеков».
19 апреля он приступил к исполнению приказа Гиммлера. Два батальона войск СС ворвались в гетто, они должны были отправить евреев в концлагерь. На проведение операции отводилось три дня.
Сопротивления эсэсовцы, разумеется, не ожидали. Уверенные в своей безнаказанности нацисты с предвоенных лет распевали песню:
Но в гетто эсэсовцев ожидал неприятный сюрприз. Вспыхнуло восстание, его узники сражались отчаянно. В немцев полетели бутылки с зажигательной смесью, и эсэсовцы отступили, а потом вернулись, поддержанные артиллерией и минометами, и здесь люди горели заживо.
«На наши силы, — жаловался в Берлин растерявшийся Юрген Штроп, — обрушился точный и хорошо согласованный огневой удар. Сейчас же стали поступать рапорты о потерях. Бомбы и бутылки с зажигательной смесью останавливали любое продвижение. Пока мы прочесывали один блок, они укреплялись в соседнем. В некоторых местах мы вынуждены были применять зенитные орудия. Подземные позиции давали повстанцам возможность быть невидимыми и позволяли им постоянно менять свое местонахождение».
У страха глаза велики! О каком «огневом ударе» можно было говорить, когда речь шла о плохо вооруженных людях… Они подняли восстание, понимая, что нет ни единого шанса выжить! Но сражались за каждый дом, за каждый метр улицы. Гетто защищалось почти месяц. Противостояло эсэсовским частям, которые использовали бронетехнику и артиллерию, вызвали себе на помощь украинских и литовских националистов… Все они чувствовали себя уверенно, убивая безоружных женщин и детей. Столкнувшись с вооруженным сопротивлением, сплоховали. И придумывали объяснения.
В Турцию приехал участник антигитлеровского Сопротивления граф Хельмут Джеймс фон Мольтке, потомок знаменитого фельдмаршала. Он поведал агентам американской разведки, с которыми тайно встречался, о восстании в варшавском гетто. Мольтке пересказал услышанное от эсэсовцев: на подавление восстания ушло так много времени, потому что на сторону евреев перешли сотни немцев…
28 апреля 1943 года один из участников сопротивления написал в своем завещании: «Еврейское гетто умирает в бою, в пламени, под звуки выстрелов, но без воплей — евреи не кричат от ужаса».
Толпы поляков собирались поглазеть, как идет ликвидация гетто. С интересом наблюдали за тем, как с крыш подожженных эсэсовцами домов падают горящие люди. Если кому-то удавалось вырваться из гетто, варшавяне загоняли евреев назад.
«Акция, — докладывал Юрген Штроп в Берлин, — была закончена лишь 16 мая сорок третьего года в 20:15 взрывом варшавской синагоги». В боях погибли в семь тысяч защитников гетто и еще шесть тысяч сгорели заживо, когда эсэсовцы поджигали дома. Последние участники сопротивления до начала июня скрывались в развалинах.
После войны Юргена Штропа арестовали американцы и в сорок седьмом приговорили к смертной казни. Но приговор не был приведен в исполнение — польские власти потребовали его выдачи. На новом суде в Варшаве он твердил: я выполнял приказ законных властей Германии, а то, что было правильным, не может стать неправильным…
В пятьдесят первом польский суд тоже приговорил бывшего группенфюрера Штропа к смертной казни. И его повесили.
Сокамерник потом рассказал, что он спросил бывшего эсэсовца:
— А вам не кажется, что восставшие в гетто с честью защищали свое человеческое достоинство и честь своего народа?
— Еврей, — убежденно ответил Штроп, — не человек. У него кровь другая.
Конечно, политика уничтожения целого народа нуждалась в пропагандистском обеспечении — и евреев изображали существами, в которых нет ничего человеческого. После войны пособники нацистов, оправдываясь, станут повторять, что Гитлер совершенно задурил им голову, а они, такие доверчивые, ему поверили…
В реальности нацистская пропаганда всего лишь высвободила тщательно скрываемые инстинкты, позволила делать, что им хотелось: убивать и грабить. Обычно общество не позволяет уничтожать детей, а тут выяснилось, что это не просто позволено, а даже необходимо! Дело государственной важности!
Оставшихся в живых обитателей гетто отправили в Аушвиц и другие лагеря.
«Была зима, конец сорок третьего года, — записал Лейб Лангфус. — Доставили транспорт одних только детей. Начальник послал своих людей в раздевалку — забрать одежду маленьких детей перед газацией. Девочка примерно восьми лет стоит и раздевает годовалого братика. Подходит один из посланных начальником. Девочка произносит: «Не смей прикасаться своей рукой, измаранной в крови, к моему братику! Он умрет на моих руках и вместе со мной».
Но были немцы, которые, подчиняясь совести и своим моральным и религиозным принципам, считали режим преступным. Внутри армии созрел заговор против Гитлера. Среди офицеров, решивших избавить родину от фюрера, были представители самых родовитых семейств Германии. В центре заговора оказался генерал-майор Хеннинг фон Тресков, начальник штаба группы армий «Центр».
— Я не понимаю, как люди могут считаться христианами, если они не враги режима, — сказал он жене. — Христианин может быть только против нацизма.
«Однажды ко мне пришел капитан Беттерман, мы вместе сражались во Франции, — вспоминал адъютант командующего группой армий «Центр» майор Филипп фон Бёзелагер. — Он ехал с двумя типами из СД. У них купе было забито алкоголем. Они напились и стали рассказывать, что айнзацгруппы убили двести пятьдесят тысяч евреев. Беттерману стало плохо, и он явился ко мне, чтобы на меня все это вывалить».
А генерал Тресков показал майору донесения, из которых следовало: это происходит повсюду, на всех оккупированных территориях. И он задал майору вопрос:
— Поможешь все это остановить?
«Я не считал себя каким-то особенно смелым и решительным, — говорил потом майор фон Бёзелагер. — Но если ты настоящий офицер, уклониться немыслимо. Про меня и моего брата было известно, что мы ходим в атаку в фуражках, а не в касках. Когда тебя спрашивают: «Ты остановишь преступление?» — не остается ничего иного, как ответить: «Да».
О массовых убийствах евреев полковник граф Клаус фон Штауффенберг, высоко ценимый в армии молодой офицер, узнал от приятеля из министерства иностранных дел. Штауффенберг ответил просто: надо убить Гитлера.
Полковник искал единомышленников и с раздражением говорил о сослуживцах с их манией повиновения приказу: доверяй фюреру, получай жалованье, неси службу и радуйся предстоящему отпуску: «Люди, у которых легко гнется позвоночник, не смогут стоять прямо». На кого же надеяться отечеству? Лишившийся после тяжелого ранения одного глаза и правой руки, Штауффенберг решил, что он сам избавит страну от диктатора.
«Человек, сам не переживший в Германии годы террора, не в состоянии представить себе, что это значило, — вспоминала графиня Марион Дёнхоф, состоявшая в родстве с императорским семейством Германии. — Доносы, концлагеря, смертные приговоры определяли атмосферу, в которой эти обреченные на гибель люди делали свое дело».
Участников Сопротивления было немного. Они рискнули своими жизнями, но попытка убить Гитлера 20 июля 1944 года не удалась. Почти всех заговорщиков расстреляли.
Но этот день оказался самым светлым в мрачной новейшей истории Германии. Каким бы малым ни казался политический результат покушения, совершенного полковником Штауффенбергом, попытка избавить страну от Гитлера и прекратить убийства — единственное, что можно было записать в актив, когда открылись масштабы соучастия немцев в варварских преступлениях режима.
«Последнее, что нам осталось, — это брать пример с тех, кто отдал жизнь не за сытный обед с мясом, как призывал Гитлер, а за честь и достоинство своего народа. В истории решающую роль играет не столько успех, сколько дух, из которого рождается действие».
Так писала графиня Марион Дёнхоф. Среди уничтоженных нацистами участников заговора 20 июля был и ее жених. Она осталась верна ему, и ни один другой мужчина не нашел места в ее сердце. Многие годы она редактировала еженедельник «Цайт» и определила принципы, которыми и по сей день руководствуются журналисты этой газеты. Никаких разговоров о том, что «и при нацизме было много хорошего», что «нельзя огульно охаивать прошлое страны», что антисемиты и националисты тоже в чем-то правы… Моральные устои таких людей, как она, спасли репутацию немецкого народа.
Когда канцлер ФРГ Вилли Брандт опустился на колени перед памятником жертвам варшавского гетто, этого никто не ожидал. Но это событие приобрело мировое значение. В Варшаве есть памятная доска, посвященная этому историческому эпизоду.
Это не был запланированный жест умелого политика. Это было движение души.
— Перед пропастью немецкой истории, — сказал тогда Вилли Брандт, — и под тяжестью памяти о миллионах убитых я сделал то, что делают люди, когда им не хватает слов.
В отличие от своих предшественников на посту канцлера он был антифашистом. Покинул нацистскую Германию и провел войну в эмиграции, в Норвегии. У Вилли Брандта была чудесная улыбка. Говорят, что лицо — зеркало души. Это в полной мере относилось к нему. Всю жизнь провел в политике и тем не менее оставался порядочным и открытым человеком, которому чужд цинизм.
Социал-демократ и противник нацистов, он не имел никакого отношения к преступлениям Третьего рейха, но считал своим долгом принести извинения за свое государство и за свой народ.
Немцам так долго внушали: вы — лучшие, что они в это поверили. Ощутив свое превосходство и исключительность, превратили идеологические утопии в практическую политику. Ради расширения жизненного пространства устроили мировую войну. Во имя торжества расовой идеологии приступили к уничтожению других народов.
Решающую роль в политике Германии играли не военно-экономические расчеты, а привитое немцам националистическое, расистское мировоззрение. Когда немцы сражались за фюрера и Третий рейх, ими руководил не только голос желудка. Они были глубоко отравлены нацистской идеологией.
Нацисты уверяли, что враги по своему развитию намного ниже немцев. Гитлер пренебрежительно заметил, что русский народ, по-видимому, уже на семьдесят — восемьдесят процентов состоит из монголов. Обещал:
— Я растопчу это восточноазиатское отродье.
Начиная с польской кампании 1939 года, немецкое командование приписывало свои успехи «революционной динамике Третьего рейха и партийному руководству». Кинематографисты показывали войну машин, в которой Германия неизменно берет верх.
Главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич хвастливо заявлял: лучшие в мире солдаты сражаются лучшим в мире оружием, изготовленным лучшими в мире рабочими. Имперский министр народного образования и пропаганды Йозеф Геббельс упростил формулу:
— Лучшему солдату — лучшее оружие.
Акцент делался на превосходстве немецкого солдата. Для Гитлера победы вермахта были подтверждением его личного гения и очевидного величия германской расы. И вдруг Красная армия, которую он считал раздавленной, победоносно наступает.
На рассвете 31 января 1943 года советские солдаты стояли у входа в сталинградский Центральный универмаг. Верхние этажи были разрушены, дом выгорел, но в просторном подвале, где до войны устроили склад, скрывались немецкие генералы во главе с командующим 6-й полевой армией Фридрихом Паулюсом.
За день до этого фюрер и канцлер германского рейха Адольф Гитлер присвоил ему высшее воинское звание генерал-фельдмаршала. Адъютант командующего сделал запись в военном билете. Но положенный ему жезл и новенькие погоны сдавшийся в плен Паулюс получить не успел.
Красноармейцам бросились в глаза чисто нацистские объявления — «Не для русских!». Последнее убежище генерал-фельдмаршала больше походило на отхожее место, чем на штаб командующего армией. В подвале были два туалета. Повсюду грязь, гадость, нечистоты, человеческие экскременты и еще бог знает что… Немцы боялись выходить на улицу и справляли нужду прямо в подвале.
Спальню Паулюса от помещения штаба отгородили ширмой. Но и сюда проникали смрад и зловоние.
— Паулюс лежал на кровати, когда я вошел, — рассказывал один из советских офицеров. — Он был в шинели и в фуражке. На щеках двухнедельная щетина. Похоже, он начисто утратил мужество.
У схоронившихся в подвале офицеров вермахта еще оставалось личное оружие. Могли застрелиться. Но предпочли этого не делать. Взявшие их в плен советские офицеры презрительно говорили, что генерал-фельдмаршал Паулюс и его офицеры явно не хотели отдавать свою жизнь за Германию.
А выпущенные из подвала немецкие генералы с изумлением разглядывали взявших их в плен советских солдат.
«Немцы, — вспоминал один из помощников Паулюса, — ободранные, в тонких шинелях поверх обветшалой форменной одежды, с запавшими, небритыми лицами. Солдаты Красной армии — полные сил, в прекрасном зимнем обмундировании. Это был облик победителей. Я был поражен и другим. Наших солдат не били и не расстреливали. Советские солдаты — среди развалин разрушенного немцами города — вытаскивали из карманов и предлагали немецким солдатам свой кусок хлеба, папиросы и махорку».
Сталинградские немцы не походили на победоносных солдат вермахта, покоривших пол-Европы, каких показывала немецкая кинохроника. Брезгливость и ненависть вызывали не только окруженные на Волге, а они все! Немцы убивали мирных жителей, беззастенчиво их грабили, тащили все, что попадало под руку.
И советские солдаты тоже ничем не напоминали жалкие фигуры красноармейцев, которые мелькали в пропагандистских фильмах Йозефа Геббельса. Уверенные в себе, они не собирались мстить побежденным.
Последние битвы Второй мировой стали для немцев самыми кровавыми. Поражения 1944 года обошлись Германии почти в два миллиона человек убитыми. За первые пять месяцев сорок пятого погибли еще почти полтора миллиона немцев. Это не считая жертв среди мирного населения.
Разгром Третьего рейха был крахом идеологии, основанной на расовой теории. Вместе с убежденными нацистами в пламени войны горели и те, кто сам не участвовал в преступлениях режима, однако же позволил ему существовать.
Германия не просто проиграла войну, а потерпела страшную катастрофу. В майские дни 1945 года Германия представляла собой груду развалин. Казалось, что это государство прекратило свое существование. И, как крысы, заползали в щели пособники нацистов — предатели собственного народа.
Долгое пребывание в зале суда не располагает к оптимизму. Даже в роли зрителя. Даже при условии, что совершается правосудие и каждому воздается по делам его. Даже если всем вокруг кажется, что к прошлому возврата нет.
На всех процессах над пособниками нацистов обвиняемые не признавали себя виновными. Они говорили о подчинении приказу. В этом был вызов всем, кто брался их судить: а вы сами, оказавшись в той же безвыходной ситуации, разве повели бы себя иначе?
Подростки обычно жалеют, что, родившись слишком поздно, опоздали, лишились возможности участвовать в чем-то героическом и прекрасном. Бывший канцлер ФРГ Гельмут Коль ввел в оборот формулу обратного свойства: «Милость позднего рождения».
Он выступал в Иерусалиме, и его слушатели прекрасно поняли, что хотел сказать этот высоченный немец: если бы наше поколение родилось так же рано, как те, кто начал Вторую мировую войну и построил Освенцим и Бухенвальд, кто знает, может быть, и мы стали бы преступниками.
Сомнительное признание: не совершил преступления только потому, что не представилось подходящего случая? Но у бывшего канцлера на руках весомые доказательства его правоты. Сотни тысяч были вполне добропорядочными гражданами, но в эпоху Третьего рейха они оказались соучастниками величайших в истории злодеяний.
Преступников по натуре, от рождения, по призванию не так уж много. В грехопадении остальных виноваты обстоятельства?
Послевоенная литература пытается понять, почему добропорядочные люди при определенных обстоятельствах ведут себя столь подло. Большинство соучастников на поверку оказалось крайними детерминистами: в широком диапазоне ответов — от «я не делал ничего преступного» до «я вынужден был выполнять приказ» — скрывалось твердое убеждение в том, что во всем виновато само время, когда нельзя было повести себя иначе.
Но ведь не все же поддались обстоятельствам! Другие не позволили превратить себя в палачей и садистов!
Ведь были люди, которые сопротивлялись влиянию обстоятельств и сохранили свою честь. Участники Сопротивления. Сейчас они — герои, борцы с абсолютным злом, фашизмом. Но в оккупированной нацистами Европе они считались предателями, которые вместе с врагами сражались против собственной родины.
Опасности подстерегали со всех сторон. Участников Сопротивления ловила тайная полиция, их предавали осведомители и слабодушные единомышленники, они не могли раскрыться даже перед самыми близкими людьми, боясь обвинений в измене родине.
В подлые времена человеку бывает трудно и страшно принять решение. Гнуться или сопротивляться? Нравственный императив Сопротивления — борьба с любой диктатурой, любым преступным режимом. Можно ли укрыться от этой схватки? Не сотрудничать с режимом, но и не бороться против него? Бежать. Спрятаться в глухой деревушке или в башне из слоновой кости?
Увы, преступная реальность догоняет беглеца. Конечный пункт бегства — все та же развилка. И все тот же выбор. Покоряться или сопротивляться. Рано или поздно за неверный выбор приходится расплачиваться.
Организации, запрещенные в Российской Федерации.
Книги, занесенные в Федеральный список экстремистских материалов.