Он был добровольцем в рядах франкистов. Он был французским офицером и диверсантом абвера.
Но всё это в прошлом. Попав в Советский Союз, потомок белых эмигрантов Никита Мещеряков развернул своё оружие против немцев и уже не сходит с выбранного пути. Три года его партизанский отряд наносит удары по тылам врага: «лесные призраки» громят тюрьму и аэродром, пускают под откос воинские эшелоны, жгут полицейские участки. В боях с партизанами гибнут элитные бойцы ягдкоманд, каратели СС и предатели-полицаи.
Но как сложится судьба Мещерякова в 1944-ом, когда советские войска освободят Белоруссию, и Никитой заинтересуется контрразведка «СМЕРШ»?
V 1.0 by prussol
…– Ещё раз повторяю свой вопрос: откуда вы, ваше настоящее имя, в каком звании вы служили в подразделении специального назначения «Бранденбург-800»?
В блиндаже душно, несмотря на быстро наступающую осень и первые заморозки. Спёртый воздух обильно пропитан тяжёлым, разъедающим лёгкие запахом махры. С непривычки кружится голова; раздражая царапины, по щеке вниз сбегают горячие капельки пота.
Офицер «СМЕРШа» в капитанском звании (в погонах!), невысокий крепкий мужчина с бледным лицом и холодным взглядом голубых глаз, неотрывно смотрит на меня, ожидая ответа. Впрочем, он не торопит.
А мне просто лень. Попытка связаться с поляками из Армии Крайовой провалилась благодаря именно этому капитану Расколоть мою «легенду» опытному контрразведчику не составит никакого труда, что он мне только что и продемонстрировал. Конечно, удивила скорость идентификации. Ну да ладно. Страха нет, надежды тоже. Потому барахтаться я буду так, чисто машинально.
– Никита Александрович Мещеряков, 1918 года рождения, сержант госбезопасности, прикомандирован 20 июня 1941 г. к штабу Западного военного округа. Как такового назначения я получить не успел, узнать сослуживцев тоже. Войну встретил под Брестом, находился на месте разрыва телефонной линии.
Отступал в составе воинских подразделений 42-й стрелковой дивизии, был ранен. Спасли меня местные жители. Поправившись, приступил к созданию партизанского отряда.
– Складно получается. Прикомандирован перед самой войной, сослуживцев узнать не успел… Это, конечно, может объяснить, почему я вас не знал, ведь я до войны также служил в Западном военном округе. Точнее, не также, а просто служил. В отличие от вас, немецкого диверсанта.
– Ну что за глупость вы несёте? Ну какой немецкий диверсант?!
– Элитный! Элитный немецкий диверсант из элитного подразделения абвера. И подготовка у вас отличная, и уровень владения языком… Хотя последнее может объясняться просто: вы носитель языка, наверняка из белой эмиграции.
Лёгкая усмешка тронула мои губы. А капитан-то наверняка не уверен в том, что говорит. Может, снайперски угадал? А почему бы и нет? «Бранденбуржцы» в принципе могут быть просто наиболее узнаваемы. Тогда, конечно, стоит поломать комедию. Если только некоторая наигранность контрразведчика получилась сама собой, а не является частью тонкой психологической игры.
– Товарищ капитан, вы меня извините за прямоту, но что за чушь? Какой я к хренам «бранденбуржец»?!
Я три года по местным лесам партизанил, сколько раз под пулями ходил! Или вы сейчас будете утверждать, что мой партизанский отряд также является «элитным» подразделением абвера?
– Были и такие мысли. Но эта версия уже отработана. Самый настоящий партизанский отряд, доблестно сражавшийся с фашистами. И журнал учёта ведения боевых действий вы предусмотрительно вели…
– Тогда как может немецкий диверсант, элитный (!), создать такой отряд и три года драться с фашистами?! С горсткой людей отбивать у эсэсовцев заложников?!
На сырой земле без ватника лежать уже холодно. Сентябрь – не май, аномальная летняя жара сменилась осенними холодами. Пока, правда, только ночными.
Над головой зашелестела листва, потревоженная лёгким порывом ветра. Плавно покружившись в воздухе, на чуть примятую траву опустился абсолютно жёлтый листок берёзки. Целую секунду я оторопело смотрю на него, в душе любуясь совершенной красотой природы и поражаясь величию творения Создателя. Целую секунду.
Лирику созерцания и лёгкую тоску, навеянную красотой увядающей природы, спугнул звук приближающихся моторов. Едут.
В последний раз пошевелившись, ещё глубже зарываюсь в опавшую листву, старательно сваленную в канаве у дороги. МП-38 пришлось подоткнуть под грудь, хотя это очень неудобно; правая рука легко сжимает гладкую деревянную ручку «колотушки», а в левой крепко стиснут асбестовый шарик. Дёрнуть за него, отсчитать от семи до одного и бросить связку гранат под колёса бронеавтомобиля – вот моя первая задача в предстоящем бою.
Самая опасная. Но и исполнить её никто, кроме меня, не сможет. И что самое интересное, я совершенно не боюсь. Страх и волнение перед боем куда-то уходят, точнее, переносятся на момент планирования операции. Вот тогда действительно страшно. Хотя, опять-таки, больше боюсь за людей и за успех дела, а не за собственную жизнь.
Впрочем, на этот раз страх заглушило бешенство. Холодная ярость, изжигающая изнутри, – плохой помощник при планировании засады, но какое на хрен планирование, если эти твари расстреливают заложников за каждый наш удар?
…Когда первые шесть вагонов с боеприпасами на моих глазах полетели под откос вместе с зенитной платформой, я ликовал. Получилось! Не жалко было даже поездную бригаду – такая, ребята, у вас судьба. Вы не виноваты, что Красную Армию за неделю прогнали до Минска, и вы оказались под немцами. И то, что вы на совесть служили оккупантам, боясь за свои жизни и жизни ближних, я тоже не ставлю вам в вину. Так что и вы простите, что сегодня именно вам выпала столь тяжкая доля. Судьба.
Мы не стали обстреливать высыпавших из вагонов солдат железнодорожной охраны, сопровождавших груз. На их удачу, счетверённую флак-систему на второй платформе развернули именно в нашу сторону, а потому я не решился открыть огонь: зенитка выкосила бы нас в несколько очередей.
Как оказалось, я поступил правильно.
Ликование от первой удачной атаки по железнодорожным артериям ещё не отпустило, когда я на следующий день подходил к домику Виктора. Через него я рассчитывал узнать подробности. Ведь взрыва-то не было, груз наверняка остался цел, так что особенный интерес вызывали потери живой силы врага.
И даже когда я увидел скорбное, мертвенно-бледное лицо друга, моё сердце ещё отбивало весёлую чечётку.
– Они их расстреляли. 19 человек. Расстреляли, а тела вмуровали в земляное полотно, где сошли вагоны.
– ЧТО?!
Ледяная волна ужаса захлестнула меня. Ноги как-то внезапно стали ватными и отказались держать тело; пришлось сесть.
– Немцы хватают заложников из местных и повсеместно объявляют, что только один раз «наказали» за гибель своих солдат так легко. Отныне за каждого погибшего они расстреляют по три заложника…Ты готов платить такую цену?
На несколько мгновений я оцепенел. Одна из мыслей, посетивших мою голову в тот момент, действительно была за прекращение всякой борьбы – такими темпами нас просто выдадут местные жители.
Но она была только одна «из».
– Нет, я не готов платить такую цену. А ты, Виктор, готов отказаться от борьбы с нечистью, что позволяет себе хватать и расстреливать невинных людей без всякого суда?
– Нет.
– Тогда мне нужна твоя помощь.
…Всё было просто. Раз немцы чувствуют себя настолько уверенно, что расстреливают заложников на месте нападения, то оставалось грамотно выбрать это самое место и тщательно подготовиться.
Немцы – ребята грамотные и рукастые. За пару месяцев оккупации они уже сумели отмобилизовать трудовые ресурсы и вырубить лес рядом с железнодорожным полотном по 200 м в каждую сторону. Причём срубленные деревья остались лежать на земле, затрудняя подходы к полотну. Так что близко и незаметно к железке не подберёшься, факт.
Перед проходом двух-трёх грузовых поездов обязательно проследует бронелетучка или дрезина с солдатами. Обычно их немного, где-то с отделение при одном, максимум двух пулемётах, расчёты которых открывают огонь на каждое подозрительное шевеление. Никак теперь нельзя шевелиться.
…Подробности нападения на дрезину встают перед глазами так чётко и ярко, будто оно происходят сейчас…
Мы, как и в прошлый раз, успели вытащить костыли и чуть сместить рельс с внешней стороны колеи. Шанс на то, что дрезина сойдёт, был ничтожно мал, но он был (пускай так себя и не оправдал). Главную цель мы достигли: дрезина остановилась.
Секунду спустя слитно ударил жиденький залп из двух выстрелов. Первыми, согласно плану, открыли огонь лучшие стрелки: Виктор (бывший снайпер) и Алексей (бывший егерь). Я отчётливо услышал металлический звон удара пули о каску; запрокинув голову, завалился первый номер расчёта. Унтер-офицер с простреленным плечом скрылся за броневым листом.
Следующее мгновение решало всё: или немцы дадут задний ход дрезине и выйдут из-под огня, или, уверенные в своём превосходстве, попробуют взять одиноких стрелков. Я, безусловно, выбрал бы первый вариант: даже два метких противника представляют отделению значительную угрозу.
Но уверовавшие в свою непобедимость после летних боёв, Гансы повелись на мою уловку. Возможно, сыграло то, что бойцы железнодорожной охраны также мечтали о боевых наградах, которые тяжело заработать на рутинной и относительно безопасной службе.
Так или иначе, но в руках второго номера ожил «машингевер», установленный на станке с оптическим прицелом, а солдаты стали покидать дрезину с обратной от ударивших выстрелов стороны. С моей стороны.
«Дягтерёв танковый», снятый в своё время Лёхой-егерем с подбитой бэтэхи, аж рванул в руках от отдачи. Но за моей спиной четыре года владения пулемётом, так что короткие очереди уверенно уткнулись в тела фрицев, пронзая свинцом хрупкую человеческую плоть. Три Ганса свалились в междупутье прежде, чем оставшиеся солдаты спрятались в колее.
В ответ довольно точно ударил МГ, практически мгновенно «нащупав» меня по пульсирующим вспышкам очередей. Но привычка готовить хоть маленький окопчик спасла нас со вторым номером: мы успели залечь прежде, чем веер свинца перепахал бруствер сверху. Опыт, приобретённый в Испании, успешно работает и здесь.
…А земля-то была стылой уже тогда, окопчик на секунду показался могилой…
Снова два чётких сухих выстрела родных «мосинок», и рёв «машингевера» оборвался на полуслове. Мгновенно взвалив пулемёт на бруствер, первой же очередью я свалил попытавшегося забраться в дрезину немца. Остальные снова залегли в колее, посчитав её надёжным укрытием. А зря. Перемычка рельсов тонкая, её прошибают обычные пулемётные, да даже винтовочные выстрелы.
– Огонь!
Лихорадочно дёргая затворы винтовок, в первый раз стреляют по живым людям мальчишки-комсомольцы, Мишка и Леонид. Страшное дело, когда в руки берут оружие подростки, вчерашние дети. Но выбора у них нет.
– Чего зачистили, олухи! Хорош бить по воробьям, цельтесь!
Красноармейцы ведут огонь заметно лучше. Оно и понятно: кадровая армия.
Но немцы не растерялись, несмотря на потери; ответный огонь сосредоточили именно по вспышкам пулемёта. В очередной раз приходится пригибаться от близкого удара пули.
И ведь есть у них шанс! Охрана первого же поезда отгонит нас, и тогда поставленных задач моему отряду уже не выполнить. Всего-то ещё десяток минут потерпят, и кто-то обязательно появится.
Пора.
– Владимир! Бери ДТ, перемещайся на запасную позицию.
Задача всем! Я к дрезине, прикрываете плотным огнём! Как только дам знак, сразу ко мне!
«Лесной» камуфляж и плотный огонь моих бойцов позволяют незаметно пробежать метров сто по посадкам и зайти к немцам в тыл. Прикрываясь насыпью, подбираюсь к цели.
Мне остаётся не более 30 метров до дрезины, когда над броневыми листами с торца приподнимается раненый командир отделения. Он мгновенно реагирует, навскидку открыв огонь из автомата. На таком расстоянии очереди МП-38 смертельно опасны, но меня спасает выучка: на бегу прыгаю вперёд и перекатом ухожу из-под огня. Сухо щёлкают очереди моих стрелков, но опытный унтер вовремя успевает спрятаться за бронёй.
А неплохо-то унтер сориентировался. Если бы я не знал немецкий, всё могло бы получиться.
Не дожидаясь, пока ко мне полетят гранаты, рывком бросаюсь к насыпи. Боковым зрением замечаю летящие «колотушки», но метнули-то их наверняка без задержки, так что секунд семь у меня есть.
Семь секунд – это слишком для стометровки, но сейчас расстояние гораздо меньше. Однако я лечу вперёд так, будто за спиной выросли крылья.
Хлопки взрывов смешиваются с рёвом МГ и винтовочным залпом залёгших солдат. Но прежде, чем меня догнали осколки, я успеваю миновать земляное полотно и спрыгнуть с обратной стороны насыпи.
Пара ударов сердца – и я оказываюсь рядом с дрезиной. Над бортом уже показался первый немец. Он видит меня, его лицо кривится в гримасе ужаса и ярости. Унтер мгновенно реагирует и разворачивает пулемёт на станке. Выстрел!
Голова командира отделения резко дёргается назад, получив пулю из нагана.
Второй немец рывком перебрасывает своё тело через борт дрезины. Обогнув её, лицом к лицу встречаю ещё одного противника. Пальцы жмут на спусковой крючок раньше, чем я успеваю подумать. С пяти метров не промахиваюсь даже навскидку, ошеломлённый противник опрокидывается назад.
Над бортом резко встаёт ганс с МП-38 в руках. Кровь будто застывает в жилах; не слушающимися руками поднимаю револьвер, понимая, что уже опоздал. Все чувства обостряются до предела; отчётливо разбираю выстрел «мосинки». Немец падает, так и не успев дать смертельную для меня очередь.
В висках будто молоты стучат. Практически не соображая, бросаюсь вперёд, к уцелевшим фрицам. Но передо мной лежат только тела…
В общем, засада на железке удалась, причём без потерь с нашей стороны: выручили заранее подготовленные укрытия, а самую опасную часть операции я взял на себя. Правда, чуть было не поплатился за самонадеянность. Спас меня удачным выстрелом Мишка-комсомолец: сумел-таки парень взять точный прицел.
Говорят, что погнавшись за двумя зайцами, упустишь обоих, но мы выполнили обе поставленные задачи. Во-первых, немцы решили повториться, собрав заложников для расстрела на месте нападения. Им вполне могло показаться удачным его положение: совсем рядом к железке выходила грунтовка. Но именно поэтому я и выбрал для этот участок дороги, с дальним расчётом на ещё одну засаду.
Во-вторых, мы раздобыли всё необходимое для неё: запас гранат и боеприпасов к трофейным винтовкам, новенький МГ-34, автомат. Бойцы перевооружились «маузеровскими» карабинами, а оставшимися к «мосинкам» патронами мы набили диск к ДТ.
И теперь настал момент, когда нацисты и их подручные «бобики» должны поквитаться за расстрел мирных жителей…
Впереди куцей колонны следует бронеавтомобиль «бюссинг». Три трофейных «ЗИСа» набиты соответственно полицаями расстрельной команды и заложниками, замыкающим следует «ганомаг» с отделением эсэсовской «айнзацкоманды».
Броневик и бронетранспортёр – не танки, но земля подо мной начинает явственно дрожать. Чтобы видеть машины, приходится чуть приподнять голову. Рискую. Если немцы заметят меня раньше времени, живым не уйти.
300 метров… 250… 200… 100… Дёргаю асбестовый шарик, начинаю считать секунды.
На «пять» броневик рывком дёргается вперёд, набирая скорость. Экипаж что-то почуял, башня с автоматической пушкой разворачивается в мою сторону. В нос бьёт запах выхлопных газов, сменяя приятный и нежный аромат опавшей листы.
Твою дивизию! Сетка леденящего страха будто прижимает меня к земле. Встану, и меня на куски порвёт очередь 20-мм снарядов. Промедлю – и меня разорвёт собственная граната. Тело предательски цепенеет…
Но в голову тут же бьёт волна ярости: погибать, так с музыкой!
Уткнувшись лицом в листву продолжаю считать секунды. Три… два… «Бюссинг» практически поравнялся со мной!
Одна!
Резко распрямившись, кидаю связку вдогон проскочившему меня броневику. Гранаты касаются борта и тут же оглушительно взрываются. Для тонкой кормовой брони, прикрывающей бензобак, этого вполне достаточно: взрыв проламывает её и мгновенно воспламеняет бензин. «Бюссинг» в секунду превращается в ярко горящий костёр.
Одновременно хлёстко стучат выстрелы моих «кукушек», по машине с полицаями открывает огонь расчёт «дягтерёва». Однако в ответ тут же огрызается «машингевер», спустя мгновение к нему присоединяется ещё один пулемёт. Открывают слаженный огонь эсэсовцы, прикрытые бортами бронетранспортёра, им вторят опомнившиеся «бобики».
Рывок вперёд, к первому «ЗИСу». Машина неподвижна, водитель погиб от меткого выстрела. На бегу вскидываю автомат и неприцельной очередью в упор срезаю двух полицаев, развёрнутых ко мне спиной. Вот теперь-то меня замечают.
Падение, перекат, короткая очередь. Тяжелые пули калибра 9 мм отбрасывают тело уже мертвого «бобика» на доски обшивки кузова. Перекат.
В ответ бьёт слитный залп сразу из трёх винтовок. Одна пуля царапает локоть, но другие вспарывают землю на месте, с которого я только что вёл огонь. Длинная очередь от груди: стреляю навскидку, лишь бы сбить прицел. Но одного зацепил; остальные залегают.
Бросок вперёд. Короткая очередь уверенно утыкается в туловище распластавшегося на земле «бобика». Кувырок через плечо, разворот к оставшемуся противнику Жму на спуск.
В ответ сухо щёлкает: в диске кончились патроны. В последнюю секунду нырнув к земле, пропускаю выстрел противника над головой.
Времени перезаряжать автомат нет. Вскакиваю на колени, одновременно рву из кобуры самовзводный «наган». Полицай успевает передёрнуть затвор винтовки.
Время в очередной раз будто замедляется, а все звуки боя доносятся как бы издалека. Сухо стучат три выстрела из револьвера. Ответная пуля уходит в небо: тело противника опрокидывается назад.
Ощущение времени и слух вновь возвращаются. Отмечаю про себя, что сквозь грохот перестрелки и истошные крики заложников совсем не слышно рокота «дягтерёва», зато с противоположной стороны из леса бьёт трофейный «машингевер».
Трясущимися от возбуждения руками загоняю в автомат очередной магазин. Сердце рвётся из груди, бешено отбивая свой ритм. Сейчас…
На моих глазах две заложницы бросаются к лесу: нервы женщин не выдерживают. Будто издеваясь, уже поравнявшихся с деревьями баб одной очередью достают из пулемёта. Отчаянный женский визг обрывается на полуслове.
Внутри меня разливается жаркая волна гнева. Я замечаю тела других жителей, так же попытавшихся скрыться в лесу и хладнокровно расстрелянных эсэсовцами. Укол боли, вызванный запоздалым раскаянием, и пожар ярости сливаются в единую жажду мести. Твари…
Бросаю с задержкой в сторону расчёта две гранаты-«яйца». Результата не вижу но, кажется, кто-то вскрикнул.
Немцы меня заметили. Водитель «ганомага» направляет машину в мою сторону, пулемётчик разворачивает МГ. Первая очередь проходит по бровке кювета.
А ведь мне некуда деваться! Дёрнусь в любую сторону – и тут же окажусь на мушке. Хотя и здесь меня скоро достанут…
С ужасом осознаю, что не слышу ни одного из своих пулемётов, ни выстрелов снайперов. Я один.
Двигатель «ганомага» рычит уже совсем рядом. Гранат нет. Инстинктивно вжимаюсь в землю: вот он, миг смерти. Как же хочется жить…
Сухой выстрел «мосинки» обрывает рёв «машин-гевера».
Встаю в полный рост. Бронетранспортёр совсем рядом. Водитель, увидев меня, бьёт по газам и бросает машину вперёд. Сбить хочет.
В последний миг успеваю выпрыгнуть прямо из-под колёс БТР; «ганомаг» резко ныряет в кювет и с грохотом переворачивается, снеся пару деревьев.
Этот готов.
Со стороны немцев доносятся яростные вопли, перемешанные с проклятиями и отборными ругательствами. Ну что, ребята, кто кого? Сколько вас там осталось?
Справедливо спросить, а сколько осталось
Трёхлинейка в чьих-то руках уверенно бьёт по врагу. Кто-то из снайперов отчаянно продолжает бой, отвлекая немцев от жителей, эсэсовцы отвечают плотным ружейным огнём. Эх, если б остались гранаты…
Рывком перемахиваю через дорогу. Немцы замечают меня слишком поздно, их выстрелы не находят цель. В ответ даю короткую очередь: прижмите голову, ублюдки!
Трёхлинейка замолкает. Или снайпер ранен (а может быть, и убит), или Гансы теперь находятся вне зоны его прицельной стрельбы, прикрытые откосом кювета.
Ко мне летят «колотушки». Много. Четыре штуки. Одна падает совсем рядом.
Отчаянно молясь, чтобы Гансы кидали их не с задержкой, спешно откатываюсь в сторону. Эсэсовцы открывают огонь на моё шевеление; пули поднимают фонтанчики земли прямо перед лицом. Но целиться более метко им мешает высокая трава.
Взрыв!
Открытый рот и зажатые уши не позволили мне потерять сознание от удара, а осколки, слава Богу, прошли выше. Но всё равно тряхнуло меня крепко.
Неожиданно оживает трофейный «машингевер». Слишком длинные, неровные и рассеянные очереди выдают руку совсем неумелого стрелка. Подростка. Но эсэсовцам всё-таки приходится залечь: кого-то мой боец достал.
Понимая, что сейчас у нерадивого пулемётчика перегреется ствол, и очередной патрон пойдёт наперекос, бросаюсь вперёд. Ну, хоть ещё чуть-чуть…
Гансы, залёгшие под огнём МГ, не замечают опасности. Пулемётная очередь резко обрывается; бойцы СС тут же привстают и бьют в ответ практически залпом.
Ударившие в упор по немцам очереди МП-38 завершают бой. Магазин опустошается за какой-то десяток секунд, но, кажется, всё кончено.
…Только кажется. С земли на меня буквально прыгает гибкий и сильный эсэсовец, сжимая в руке длинный узкий кинжал.
Нацеленный в шею клинок принимаю на автомат и тут же получаю крепкий удар ноги в живот. Падаю на спину и тут же кувырком назад отступаю. Противник рвётся вперёд, выставив вперёд руку с кинжалом. Выхватываю финку из ножен на поясе.
Выстрел.
Враг оседает на колени. Из открывшегося рта бежит узкая струйка крови.
Короткое облегчение сменяется тревогой: полный ярости и злобы взгляд немца способен прожечь дырку. В следующее мгновение он одним рывком бросается на меня.
Ошеломлённый, на одних рефлексах заученно ухожу в сторону, полосуя врага по руке, сжимающей кинжал, и достаю его шею обратным ударом клинка.
Бой окончен.
– Практически ровно три года назад. Да, этот эпизод занесён в журнал учёта боевых действий. И подтверждён как показаниями местных жителей, так и свидетельствами оккупационных властей. И много людей вы спасли?
– Пятнадцать человек. Первые, кто выпрыгнул из машины и добежал до леса, успели. Их было трое. Остальных разбегающихся расстреляли. В основном уцелели те, кто не дёргался.
– А потери ваших людей?
– Два красноармейца погибли, один был ранен. Я из кадровых бойцов сформировал пулемётные расчёты, так на них и сосредоточили ответный огонь. Потому и потери.
Тяжело был ранен один из снайперов, Лёшка, бывший егерь. Умер.
Это моя ошибка. Наслушался, как в зимнюю войну финские «кукушки» стреляли с деревьев. Домысел, конечно, но для стрелков сверху действительно лучший обзор. Специально нашли две подходящие верёвки, чтобы мои «кукушки» могли мгновенно спрыгнуть и не разбиться. Да только больно опытный попался пулемётчик в экипаже «ганомага».
Ещё раздробило руку Леониду, комсомольцу. Он был вторым номером расчёта МГ. Мишка, товарищ его, бросился на помощь, перевязал как смог, после чего сам открыл огонь. Собственно, этим он и спас меня с жителями.
– Да-да, Михаил Козаков. После проверки направлен в армейскую разведку. Парня представили к награде, ордену Красной Звезды. Молодец, хорошо воевал.
Кстати, никак не мог поверить, что вы немецкий диверсант.
Да, совсем забыл! Вы в курсе, что на вас ушло представление на «Знамя»? Вот хохма. Немецкого диверсанта награждают одной из высших государственных наград! Хотя бывало и похуже. Врага порой тяжело разглядеть, верно?
– Товарищ капитан, ну какой я враг? Только что ведь с вами разговаривали!
Особист одёрнул меня движением руки. Неприязненно отвернулся, поиграл желваками. Достав папироску, картинно зажёг спичку, прикурил. После чего снова развернулся ко мне:
– Курите?
– Никак нет.
Лёгкая улыбка тронула губы капитана.
– Ну вот видите? Какой вы красный командир, если не курите?
– А вы определяете советского человека по признаку: курю не курю? Плохи тогда наши дела с таким отношением… лиц, наделённых особыми полномочиями.
– Не наглейте. Лучше расскажите, что было после вашей авантюры. Вы действительно думали, что немцы простят вам отбитых жителей?
– Нет, не думал. С их стороны было бы нерационально отказываться от столь эффективной тактики. Но прекратив борьбу, мы автоматически признали бы за ними право грабить, насиловать и убивать просто по прихоти. Оставалось только одно: отвечать на каждый удар.
Что касается наших последующих действий осенью 41-го… Знаете, сразу после засады я очень сильно растерялся. Не ожидал от эсэсовцев такой прыти. До того я с ними близко не сталкивался, в моём понимании они представляли собой карательные части, палачей. Вы же знаете этот психологический тип людей – безмерно жестоких, привычных к насилию над беззащитными, упивающихся собственной властью в момент мучений. Именно таких ублюдков обычно вербуют в каратели.
Обратная сторона медали заключается, как правило, в том, что вся их жестокость рождается от крайней трусости. Я рассчитывал, что, попав в засаду, эсэсовцы потеряются, и мы легко их перебьём. Людей у меня было немного, но зато суммарная огневая мощь довольно внушительная: два пулемётных расчёта, два отличных стрелка. Теми же силами, но с меньшим вооружением мы без потерь – да даже раненых не было – взяли экипаж бронедрезины. А там были кадровые солдаты.
Но противника я недооценил. Эсэсовцы не палачи, нет, они фанатики с отличной боевой подготовкой. В бой включились мгновенно, дрались умело и яростно. И я не был готов к тому, что мой отряд, каким бы маленьким он ни был, фактически перестанет существовать.
…Мальчишки были первыми, кого я взял под крыло. Немцы к комсомольцам относились, мягко говоря, не очень, и родственники, к которым ребята приехали на лето, спрятали их в лесу.
Про них я узнал от батюшки. Знаете, некоторые люди очень интересно исповедуются. Они умудряются во время покаяния переложить вину на других, да ещё и компроматом поделиться. Так что найти парней не составило для меня особого труда.
…Ленька и Мишка решились сразу. Хорошие, смелые парни. Хотя Михаил в этой двойке выглядел более предпочтительно: серьёзный, основательный, исполнительный. Сын простого рабочего, привыкший сам добиваться поставленных целей. Его товарищ из семьи инженеров в своё время жил в гораздо более комфортных условиях, что определённо повлияло на развитие парня. Ну нет в Леньке той рукастости и самостоятельности, как в Михаиле. Несколько неуклюжий, мечтательный, достаточно смелый, чтобы разок рискнуть, по-настоящему мужественным он стал только после засады. Правда, цену за это заплатил более чем…
Витька этого прижали потом, расписку мне лично давал о сотрудничестве с партизанами. Пару раз даже полезной информацией поделился. Потом, правда, его полицаи раскрыли. Предателей у них тоже не любят, так что Витька быстро пустили в расход.
Лёха-егерь… Он был самым ценным приобретением отряда. И самой тяжёлой потерей. Лес знал, как свои пять пальцев, легко находил в нём еду: малинники, орешники, грибные места, рыбные озёрца, звериные тропы, где хорошо силки ставить – всё знал. Как пройти сквозь непроходимые с виду буреломы, как скоротать расстояние, где удобные проходы к железке – да всё, одним словом. Он многому успел меня научить, многое показал, но то была явно меньшая часть знаний егеря.
А главное: он сам, без всяких призывов и приказов начал с немцами свою борьбу. За плечами у Алексея была срочная служба, опыт обращения с оружием имелся. В армию в июне он просто не успел попасть – был на дальнем кордоне, опоздал на сборный пункт, а после было уже поздно. Вырос Лёха в семье охотника, плюс егерская служба – готовый снайпер. Побывав на местах недавних боёв, егерь обзавёлся целым арсеналом: танковый ДТ, три винтовки «Мосина» и одна самозарядка СВТ, командирский самовзводный «наган», да плюс небольшой запас патронов, да плюс несколько гранат, «лимонок» и «РГД» – воевать он собирался серьёзно, с расчётом на создание собственного отряда.
Хотя на деле, при всей боеспособности и решительности, Алексей был «бирюком», привык действовать самостоятельно, не полагаясь на других. Обратной стороной автоматически стала неспособность организовывать людей и руководить ими. Хорошим, даже очень хороший боец, но всё-таки не командир.
Я узнал про нашего егеря от Виктора. Накануне кто-то обстрелял группу немцев, занимавшихся «сбором продуктов», сиречь грабежом. С их стороны погибло три человека. Я, признаться, подумал про нескольких нападавших, а Виктор вспомнил про егеря, исчезнувшего с момента прихода немцев.
Найти его было ой как непросто. Но некоторые звериные тропы были известны и Виктору, и он предположил, что там могут быть расставлены силки. Так и оказалось.
Обязательна ли была демонстрация силы? Думаю, да. Мальчишки зачастую живут инстинктами, практически всё время проводящий в лесу егерь не особо далеко от них ушёл. Чтобы доказать своё право командовать, я должен был проявить силу. Доступно проявить, так, чтобы мысли нарушить или оспорить мой приказ в принципе не возникало.
С красноармейцами всё прошло проще и легче. Виктор и отец Николай сумели собрать необходимую информацию о чужаках, появившихся в сёлах после отступления Красной армии; их было не так и много. И все на виду, так что полицаи успевали «поработать» с материалом прежде, чем мы узнавали о людях. Выбор их нередко склонялся к службе у немцев: слишком убедительным был наш разгром в приграничном сражении, а темп германского наступления в сентябре был ещё очень высок. Никто особо и не верил, что Красная армия выстоит.
Тем более, тогда далеко не всех полицаев вязали кровью, да и «громких» карательных дел за ними не водилось. Сыто, спокойно, немцы не придираются, чем не жизнь?
Тут ещё вот что надо учесть: по деревням и сёлам разбредались в основном те, кто разуверился в возможности продолжения борьбы. Они просто искали тихого и спокойного места, оседали у соломенных вдовушек, потому и предложения немецкой администрации принимали. Те же, кто хотел сражаться, прорывались на восток, к фронту.
Но среди человек десяти местных окруженцев нашлось трое, кто поначалу отказался идти служить фрицам. Конечно, потом бы их или уговорили, или заставили, а может, забрали бы в заложники или угнали в Германию.
Так вот эти трое, Владимир, Виталий и Илья, после недолгих бесед со мной согласились вступить в отряд. Большую роль в этом сыграли моя служба в органах и старшинство по званию. Субординация и дисциплина сидели в ребятах крепко.
Что ещё я могу про них сказать? Владимир и Илья были из одной части, причём второй был ведомым по отношению к старшему товарищу. Зато честным и когда надо – стойким. Но в общении тихий, неконфликтный и, в общем-то, не очень решительный. К сожалению, я плохо его запомнил. Хотя была одна любопытная деталь: когда я пришёл за обоими товарищами, именно Илья первым решился принять моё предложение, причём достаточно уверенно.
Владимир был полной противоположностью сослуживца. Шумный, весёлый, к тому же рослый и крепкий, он умел нравиться женщинам. Потому и сумел задержаться в деревне у одной из самых красивых молодок. Мой призыв он поначалу пытался проигнорировать. Не получилось. Из личных качеств: как ни странно, был не очень смелым и вперёд в бою не лез. Но хорошо знал пулемёт, потому я и включил его в расчёт вторым номером.
Виталий чем-то похож на погибшего Илью. По крайней мере, был похож: застенчивый и тихий, немногословный. Но с развитым чувством долга и, когда нужно, смелый до безрассудства. Со временем и голос прорезался, и командирские навыки появились. «Гадкий утёнок» после пары схваток с немцами превратился в «прекрасного лебедя».
Я долго создавал отряд, учил людей, провёл с ними две успешные боевые операции; наконец, я просто узнал их, привык к ним. А тогда…
Алексей был в сознании. Он тянул ко мне руки, хватал за рукава, пытался что-то сказать. Но изо рта раздавались только хрипы, воздух выходил с кровью сквозь пробитые лёгкие. Я пытался его перебинтовать, пытался… Отчётливо понимая, что рана смертельная, что бьющийся подо мной человек обречён.
Потом бледный от потери крови Виталя с наспех перебинтованным левым плечом притащил на пару с Мишкой Леонида. Мальчишка был без сознания. Пуля пробила предплечье правой руки, в хлам раздробив кость. Плоть тут же пришлось резать.
Может, руку и смогли бы спасти в хорошей больнице, собрав осколки костей, прочистив и сшив рану. Но тогда это было просто невозможно.
И всё. Я, Виктор, Виталя и Мишка, вот и весь уцелевший отряд.
Было жутко. Хрипы умирающего, пытающегося что-то сказать Алексея, крик пришедшего в себя Лёньки, бабий вой… Они ведь тоже потеряли родных, кто-то был ранен. Я растерялся. Не мог понять, что делать дальше, как действовать.
Ситуацию спас Виктор. Что-то прорычал, организовал людей, заставил сделать носилки для раненых. Остальных, в том числе и меня, запряг собирать трофеи: винтовки, гранаты, пулемёт, боеприпасы, индивидуальные медицинские пакеты.
Если бы не он, отряд, вполне возможно, перестал бы существовать. Командир не имеет права на слабость, иначе его люди погибнут – в тот день я хорошо усвоил этот урок.
– И что дальше?
– Дальше? Мы пытались выжить, все вместе. Из пятнадцати спасённых четверо были ранены, двое умерло. Людей надо было кормить, дать хоть какой-то кров: в сентябрьском лесу по ночам очень холодно. А главное, нужно было не попасть в облаву, устроенную немцами.
А постарались они знатно, бросив на поиски два батальона пехоты и мобилизовав всех местных полицаев. «Бобиков» мы боялись больше всего: они знали в лесу каждый кустик.
…– Ну как, получилось?
– Да. Вот пироги и хлеб.
Ещё тёплые ковриги ароматных, хрустящих булок с яйцом, мясом, капустой и картошкой легли на расстеленный мешок, разом заполонив всё вокруг неповторимым духом выпечки. Сверху Виктор выложил пять здоровенных караваев ржаного хлеба, столько же добавил Миша.
– Ром, собирай людей, будем кушать.
Голодные глаза подошедших женщин весело засверкали. Да, такой пир нам предстоит впервые за последние три дня.
Пока оголодавший народ приступил к трапезе, мы с Виктором отошли в сторону.
– Что полицаи, не догадались?
Витя лишь довольно усмехнулся:
– Ты здорово придумал с отцом Николаем. После того, как вы «заперли» его дома и «попытались поджечь», никто в администрации даже мысли не допускает, что батюшка надумает помогать партизанам. Так что старушки смогли принести хлеб с пирогами открыто.
Хорошие бабульки, правильные. С ходу сообразили, что к чему, да ещё и людей уговорили в церковь хлеба напечь, в милость Богу. Полицаи унюхать хлебный дух смогли, а предъявить им нечего: в Храм несут, на панихиду, да батюшке на прокорм. Отец Николай себя поставил жёстко, с «бобиками» не знается, да и немцы к нему с большим уважением. Так что наших оборотней на литургии не видать, с лишними расспросами не лезут. А к бабкам? Да что с них взять, они в дом Божий пришли молиться. Тем более, что среди прихожан, принёсших хлеб, многие не имеют родственников в отряде. Не придерёшься.
Вы-то как здесь, обживаетесь?
– Да хреновато. Вы гусиный жир, мёд с самогоном принесли? Чистые тряпки?
– Сколько смогли.
– Ну, вот теперь, может, и полегчает. Двое раненых преставились, третьего лихорадит. Раны обрабатывать надо, таблетки нужны. А обрабатывать практически нечем, бинты немецкие кончились. Только отваром брусничным поим… Сейчас первача махнёт, раны жиром обмажем, перебинтуем, может, и отойдёт.
– С едой-то что?
– Да что? Мы запасы егеря неплохо подъели, а собрать перед засадой много не получилось, другие были заботы. Силки мы, как пришли, все осмотрели и сняли, чтобы себя не обнаружить. Мясо засолили остатками соли, сейчас вялим, пока не трогаем. Запас крупы уже кончился, орехи тоже. Грибы, сушёная ягода, немного дикого мёду – вот и весь рацион. С ягодой и мёдом чай, с грибами и крупой варим похлёбку, орехи в закуску. Для раненых бульон с мясом птицы.
Судя по всему, нам здесь надолго придётся осесть.
– Тут ты прав. Немцы крепко зашевелились. Гауптман Фогель нашему батюшке хвалился, что стянули два батальона пехоты, собрали всех полицаев. Будут прочёсывать лес, летуны обещали поддержку. То ли «Хеншели», то ли «Арадо». Даже артиллерия будет, миномётчиков за собой тянут. Готов к такому повороту?
– Если обнаружат, продержимся от силы полчаса. Но большего и не надо. Место для заимки Лёха правильное выбрал. Непроходимые буреломы, чаща. Сюда дороги-то никто до него не знал. И сейчас вряд ли кто найдёт. Опять же, «вход», по которому мы прошли и который в теории могут обнаружить немцы, – ты сам видел. Узкое горло, его двумя пулемётами удержать несложно будет. Против мин, правда, особо не навоюешь…
Егерь у нас был предусмотрительный парень. Выход ведёт на болота, там он гать проложил, опять же, только он её знал. Так что если нас Гансы обнаружат, то полчаса продержаться, чтобы люди ушли, мы сможем.
Но не должны. Когда от засады сюда двигались, всю махру полицаев и немецкий табак высыпали, собаки след не возьмут. Опять же, огонь лишний раз не разводим, пищу готовим только в землянке, топим по-чёрному. Запах далеко не разносится. Из лагеря никого не выпускаем.
Пусть ищут. Больше недели, максимум двух, два батальона здесь не продержат. На фронте нужнее.
Мой товарищ лишь недоверчиво хмыкнул.
– Ты уверен?
– Не на сто процентов, но на фронте люди действительно нужнее. Сам подумай, у немцев таких сил под рукой здесь не было, значит, стянули из других районов, возможно, сняли с эшелонов. Не дадут им здесь столько времени ошиваться без результата.
– Дай Бог. Что с людьми, нашёл замену?
– Ну… Двое крепких мужиков есть. Глеб и Михаил. Тёзка медведя вон, кстати, землю выносит из свежей землянки. И силой, и статью в дальнего родственника, Михал Потапыча, да и характером… Если разобраться, не такой уж и дальний. Сильный мужик, немцев ненавидит крепко, у него семья при бомбёжке пропала. Хотел сам к нам в отряд, тут-то его полицаи и взяли. А Глеба ты в дозоре видел. Ничем особым не примечателен, обычный мужик, явно не герой. Может и отсиделся бы в сторонке, да судьба выбора не оставила. Ну ничего, у меня в отряде он в себя рано или поздно поверит, осмелеет. Если, конечно, жив останется.
Опять же, в случае чего я могу рассчитывать на Романа. Он в армии служил в тридцатых, с «дягтерёвым» обращаться умеет.
– Это тот, что ли, колченогий?
– Ну и что? Он травму на железке получил, тормозной башмак при накатывании состава в ногу вылетел. Так ему с пулемётом при случае не бегать придётся. В армии сержантом был, младший командир. Обстоятельный, сообразительный, крепкий. Я его начальником тылового отряда поставлю, будет баб охранять, да с едой что-то порешает. Я, как немцы успокоятся, всех боевых в другой лагерь выведу.
– Ну, хорошо. А старики?
– А что старики? Оба имеют боевой опыт, и по германской, и по гражданской. Из трёхлинеек поддержать смогут, хоть глаза и видят хреновато. Но ведь в поле и жук мясо.
– А с молодым? Что с рукой? Воспаление сильное?
– Вчера вечером в сознание пришёл. Воспаление спадает, да только тяжело он этот удар судьбы принял. Не ест, поят силком.
– А поговорить с ним ты не пробовал?
– А что говорить? Пацан руку потерял, уже не боец.
Виктор внимательно посмотрел мне в глаза.
– Ты хочешь стать по-настоящему хорошим командиром? Пока ты им не являешься. Ведь хороший командир просто обязан беречь и ценить людей. Сейчас же они для тебя расходный материал, что в корне неправильно. Учти, жизнь мальчишки на тебе, и тебе за него отвечать перед Богом.
Слова Виктора запали мне в душу. Он уже ушёл, а я всё думал над тем, как смогу вернуть Лёньку. Долго думал.
– Ань, пойди-ка сюда!
Невысокая крепенькая девушка лет восемнадцати, с довольно простыми чертами лица, но в то же время с тёплыми живыми глазами и, что уж скрывать, довольно складной фигурой оказалась единственной красивой женщиной в отряде. Она как магнит притягивает взгляды мужчин.
И это ещё одна причина увести бойцов в другой лагерь: бабе среди воюющих мужиков места нет. Не о том думать будут. Да и мне, честно говоря, спокойней.
– Да, Никита Александрович, что вы хотели?
И голос хоть и не особо мелодичный, но звонкий, приятный. А улыбка…
– Ань, что там Леонид? Кушал?
– Нет, отказывается, – неподдельно грустно ответила девушка, – не ест уже второй день. Вообще ничего. Если так продолжится… Даже не знаю, что и думать.
– Понял.
Мальчишка лежит в единственной деревянной времянке на импровизированном лежаке из наваленных еловых лап, сверху накрытых трофейной курткой. Отвёрнулся, делает вид, что спит.
– Леонид.
Мой тихий призыв не нашёл отклика, но лёгкая дрожь плеч выдала парня.
– Леонид!
На повышение голоса парень реагирует. Сел, развернувшись ко мне лицом. Смотрит вниз, лицо тёмное. На щеках отчётливо различимы следы от ручейков слёз.
– ВСТАТЬ!!!
На мой окрик перепуганно разворачиваются ухаживающие за ранеными женщины. Кто-то из особо сердобольных заохал. Ну конечно, жалейте его, жалейте, чтобы парень окончательно погас.
– Боец партизанского отряда Михайлов, почему вы сразу не встаёте, когда с вами разговаривает старший по званию?
Лицо пацана надо видеть. Точнее, глаза, в которых застыла боль вперемешку с ужасом. Боль понятна, а ужас от того, что я разговариваю с ним, увечным, в таком тоне и что-то требую. Неужели я ничего не понимаю?!
– Боец Михайлов, вы чего-то не поняли? Почему вы не участвовали в разворачивании лагеря? Думаете, ваша помощь была не нужна? У нас не хватает людей, а вы отлёживаетесь.
Парень снова задрожал, в глазах показались слёзы, первые капли которых уже побежали вниз.
– Или вы думаете, что я не способен понять вашей ситуации? Так вот, вы ошибаетесь. Я прекрасно понимаю сложившуюся ситуацию. Понимаю, что идёт война. Что гибнут люди. Что враг, который УЖЕ захватил часть нашей земли, позволяет себе истреблять гражданское население. И чтобы его остановить там, далеко-далеко на востоке, мы здесь должны делать всё от себя зависящее. А именно – пускать поезда под откос. Враг будет мстить, будет убивать заложников, а мы будем их отбивать. Будем наносить ответные удары. И для этого мне нужны люди. Посмотри, много ты видишь мужчин в лагере?
Лёня невольно направил взгляд в сторону открытого прохода, затем коротко отрицательно кивнул.
– Вот именно. Их не только немного, их практически нет. А ты – мужчина. И мне всё равно, что у тебя осталась одна рука. Ты можешь сжимать в ней гранату или нож, можешь придерживать пулемётную ленту, можешь стрелять из пистолета. Ты можешь кучу всего и одной рукой.
Да, ты не полноценный боец, в рейды я тебя уже не возьму. Но ты ведь не думал, что я включу в отряд вот этих людей?! Вот этих баб, вон ту девчонку, старика? Нет, конечно. Для гражданских будет создана отдельная база. Но ведь кто-то же должен будет их охранять?
И кто-то должен быть связным между двумя лагерями. А если немцы и полицаи найдут лагерь – кто-то должен будет их задержать! Хоть и ценой своей жизни.
Вот этим человеком ты и будешь. И если ты за всю свою оставшуюся жизнь убьёшь хотя бы одного немца с одной рукой, так чем ты будешь хуже тех, кто погиб с обеими, не остановив ни одного врага?
Лёня, пойми. Жизнь не закончилась, ты жив! Заражения не началось, а это большая удача. У тебя есть родители?
Парень лишь коротко кивнул, снова опустив глаза.
– Так неужели ты думаешь, что твои родные были бы счастливее, если бы узнали, что ты погиб? Глупый! Вот что самое страшное, что самое необратимое – смерть! Там, за чертой, обратного хода не будет. И поверь, любой из них, ушедших, был бы рад с тобой поменяться. Так что прежде, чем думать о том, что ты потерял, подумай о том, что у тебя осталось. А для родителей – хоть без рук и без ног, для них ты всегда останешься любимым сыном. Уйти сознательно, не в бою, а так – это предательство. И для родителей, и для нас!
На окончании фразы я вновь добавил металла в голос. Пусть не раскисает, он действительно нужен мне как боец.
– И последнее. Я бы понял тебя, если бы тебя ранили в пах. Вот тут да, для мужчины уже жизнь не мила. Ни одной девки…
– Вы думаете, на меня хоть кто-нибудь теперь посмотрит?
Я позволил себе лёгкую улыбку, впрочем, практически сразу стерев её с лица.
– Я задам тебе один вопрос, который уже задавал. Посмотри по сторонам. Ты видишь много мужчин? Нет? А знаешь почему? Потому что идёт ВОЙНА. Потому что мужики на ней гибнут тысячами каждый день. И ты уже принял в ней участие, ты выжил в бою с сильным противником, ты был тяжело ранен, но рана не воспалилась. Ты получил возможность и моральное право ВЫЖИТЬ.
А ведь война кончится. Когда-нибудь. Ты представляешь, насколько баб будет больше, чем мужиков? Нет? А теперь представь.
Это жестоко и несправедливо, как и сама война. Она отнимает любимых, отнимает сыновей, женихов, отцов, мужей… Но это кончится. Люди с новой силой захотят жить, любить, рожать… И ты думаешь, что не найдётся женщины, которая будет рада принять в дом мужика? Да что там рука! Сколько с фронта покалеченными вернутся! И им будут рады, ведь многие не вернутся ВООБЩЕ. А с целой рукой, да с двумя ногами, а главное, – тем, что болтается между ними, не пропадёшь, слово тебе даю.
Вот тут я позволил себе широко улыбнуться. Но и мальчишка наконец-то ответил несмелой улыбкой.
– На пирожок с курицей. Съешь медленно, тщательно пережёвывая каждый кусочек. Еды у нас немного, так что кушай не спеша, лучше насытишься. Тебе нужны силы, силы чтобы выжить. Будет ещё одно задание, но вначале выполни первое.
Мальчишка начал жевать. Ох, сколько усилий ему потребовалось, чтобы не заглотнуть ковригу разом! Но парень справился с собой.
– Держи. Это пистолет «люгер», под патрон 9 мм. Сильная штука на ближнем расстоянии. Теперь это твоё штатное боевое оружие. Твоя задача – освоить его в совершенстве. Смотри и запоминай, показываю один раз.
Дальше я наглядно продемонстрировал, как можно зарядить и разрядить пистолет, взвести на боевой взвод одной рукой, зажав его или между коленями, или в подмышечной впадине.
– Как наработаешь этот навык, приступай к тренировкам по правильному прицеливанию. Учись подолгу удерживать пистолет в руке, чтобы его вес стал «родным». Пробуй отжиматься, чтобы укрепить руку.
Как целиться: необходимо свести мушку с прорезью прицела в одну линию и навести их на цель; стрелять желательно в корпус. Пистолет будет дёргать при стрельбе, так что целься чуть ниже того места, куда хочешь попасть. Если твой противник движется вправо или влево, бери упреждение в половину человеческой фигуры. За спусковой крючок тяни плавно. Понял?
– Так точно!
– Вот и молодец. Приступай к занятиям.
– Не нашли нас, хоть и искали усердно. Если бы не предусмотрительность покойного егеря, всё бы пошло по-другому. Полицаи из кожи вон лезли, самолёты в небе висели ежедневно. Две с половиной недели немцы провели в лесах, мы уже на коренья перешли.
Контрразведчик задумчиво кивнул.
– Полицаи создавали много проблем?
– Да. Они хорошо знали местность и людей. Сельчане у них на виду, и если кто-то ушёл из семьи в партизаны, узнавали сразу. Могли сообщить немцам, могли сами поработать с семьёй, особенно если имелась старая вражда. Если в семье была справная баба или красивая девка, то какое-то время молчали за плату известным женским местом.
Но в любом случае, как только случалось какое-то нападение с нашей стороны, семью партизана сразу же забирали в заложники. Это многих останавливало.
– Как с ними боролись?
– Да по-разному. Вначале немцы не очень им доверяли, оружие давали в малом количестве, боеприпасов в обрез, одну обойму на винтовку. Да и шли к ним… Шкуры всякие, обиженные советской властью. Их и не так много было. А бывало и иначе: человек винтовку получит, да с ней в лес.
Но свои огрехи немцы поняли быстро. Всех полицаев начали вязать кровью, так, чтобы обратного пути не было. Поздней осенью их ряды пополнили наши военнопленные, замученные в лагерях. Для многих из них служба немцам становилась единственным шансом выжить. Но оправдывать я их не собираюсь, наоборот, объясняю причину образовавшихся проблем. Кадровая выучка, какой никакой боевой опыт, привычка к дисциплине и субординации – эти люди стали очень опасным оружием в немецких руках. Местных, кое с кем из которых были даже достигнуты определённые договорённости, они подмяли под себя.
– А ведь осенью за вами числится крупное нападение на полицейский гарнизон?
– Это была вынужденная и оправдавшая себя мера. После окончания поисков «бобики» получили указание собрать как можно больше заложников и переправить их в город. Готовилась масштабная акция по устрашению. На этот раз хватали много молодых парней, потенциальных партизан.
Обозлённые полицаи вели себя жестко, но особенно отличился отряд Черешнева.
Он был сыном председателя колхоза, до войны жил неплохо. А как началось, так они с папенькой быстро переметнулись к немцам, сдали бывших товарищей-коммунистов. Вот Гансы и пощадили батю, который, кстати, немало дров наломал в коллективизацию. А сыночек, Лёшенька, пошёл в полицаи. Выслуживался, как мог, лебезил перед немцами, одновременно пытался пробиться в командиры. Немцы решили поощрить молодого активного парня, который, к тому же, действительно обладал организаторскими способностями. Ну, вот он и организовал…
Было несколько случаев изнасилований, одну девочку-малолетку замучили насмерть. Ещё одна красивая девка после повесилась. При попытке оказать сопротивление просто убивали, а дом жертвы открыто грабили. Бабку одну, чей сын служил в Красной Армии и которая посмела Черешневу что-то против сказать, прибили гвоздями к забору. Глумились до вечера, потом забили молотками. Твари…
…Даже сейчас при воспоминаниях про Черешню и его выродков кулаки сжимаются от бессильной ярости. Как же хочется убить его… ещё раз. Судя по побагровевшему лицу и злым глазам капитана, его обуревают схожие чувства.
– И как же ты с ними раздела лея? Ведь его отряд втрое превосходил твой?
Остро пахнущий кровью кусок зайчатины летит через забор. Заворчавший было пёс довольно быстро успокоился, принявшись за лакомство. Я бы и сам не отказался от свежего (только вчера из силков вытащили) мяса, да тебе сейчас важнее.
– Давай, Миша, быстрее!
Тёзка моего комсомольца, крепкий мужик с мощными кистями одним махом вогнал согнутый пополам гвоздь в дерево забора. Протягиваю сквозь него кусок нитки с асбестовым шариком на конце, привязанным за бечёвку к калитке.
– Порядок.
Двенадцатая «колотушка» находит своё место на входе в дом полицая. Надеюсь, моя идея сработает.
Немецкая граната М-24, «колотушка», довольно надёжная и удобная при броске, имеет один существенный минус – долгое время горение запала, чуть ли не десять секунд. Я очень рисковал, когда укорачивал запалы так, чтобы сократить это время до двух секунд. Но умение, вдолбленное мне в центре диверсионной подготовки «учебного полка Бранденбург- 800», не подвело и на этот раз. И теперь я имею все основания надеяться, что заборы полицаев вскоре украсят оригинальные узоры из хозяйских кишок.
Все дома обойти не получилось: дозорный на вышке вполне смог бы заметить подозрительное движение на улицах. Но и двенадцать домов – это примерно половина отряда.
Основные силы полицайского гарнизона расположились в бывшем здании колхозного управления. Его обнесли широким, надёжным забором, поставили вышку, поверх ограды пустили колючую проволоку. Телефонные кабели тянутся в стороны двух соседних гарнизонов, так что озверевшие «бобики» чувствуют себя в относительной безопасности.
Только чувство это ложно. Ландшафт с восточный стороны леса, окружающего деревню, идёт на подъем. Мне удалось найти точку в шестистах метрах от опорного пункта «бобиков», с которой бывший дом колхозного управления и его двор лежат перед нами как на ладони.
Время. Сверяюсь с циферблатом трофейных часов. 4:28, «собачья вахта». Через 17 минут начнём.
Если бы не ранняя изморозь и первый, ещё не сошедший снег, да скирда сухого сена во дворе управы, то план нападения был бы другим, а скорее всего, я бы просто отказался от операции. Однако теперь есть возможность что-то различить и в ночной тьме.
Бежим на исходные. Восстановить форму после летнего ранения я до конца не сумел, так что через две минуты кислорода уже не хватает.
Вот и моя лёжка. Останавливаюсь. Восстанавливаю дыхание. Глотку дерёт от морозного воздуха. Ничего. Главное, хорошо отдышаться: мой выстрел первый и промахнуться я не должен.
– Время!
Парни заворочались, волнуются. Ничего, перед боем все хоть немного трусят.
Навожу прицел на чёрное пятно на верху вышки, чуть выделяющееся в общей темноте. Ещё секунда…
Сухой выстрел трёхлинейки – и фигура, едва различимая в ночи, падает с вышки. Мне вторит выстрел Виктора. Второй, третий… мой боевой товарищ стреляет зажигательными патронами по сену. С четвёртого оно разгорается, освещая двор гарнизона.
В деревне слышится первый взрыв. Ещё один. Ещё… я насчитываю девять гранатных разрывов. Оставшиеся трое, видимо, не слишком спешат на помощь товарищам, а может, обладают хорошей интуицией. Или и то, и другое.
Сзади раздаются частые шаги и тяжёлое дыхание запыхавшегося человека.
– Всё сделал?
– Так точно, командир, линию связи обрезал.
– Ну, вот и ладушки. Миша, давай к Виталику, огонь по команде.
Как я и предполагал, полицаи из отряда Черешни оказались не шибко смелыми бойцами. Вместо того чтобы высыпать во двор (под пулемётные трассы нашего МГ), они открыли редкий (и бесполезный) огонь из окон во все стороны. Что главное – про сарай с заложниками, набитый до отвала, они и думать забыли.
А вот и их товарищи, что всё-таки показались по улице. И хотя сноп сена уже практически догорел, а основную часть света гасит забор, из восьми человек к своим пробилось только четверо. Ещё четыре «бобика» остались валяться на площади. Таков весьма средний результат нашей с Виктором стрельбы.
Только теперь полицаи сообразили, что по ним стреляют лишь из двух винтовок. Кто-то полез в окна с обратной стороны, попытался обойти дом и засечь вражеских стрелков.
Поздно.
– Огонь!
МГ-34 в руках моего единственного кадрового бойца, Глуханкина Виталия, ожил и ударил очередью бронебойно-зажигательных патронов по деревянному зданию управления. Вторая ушла в окно. Третья… Четвёртая… Пятая. На шестой лента с зажигательными патронами кончилась, но ценный боеприпас свою задачу выполнил: дом начал весело разгораться вместе с засевшими в нём «бобиками». Ноздри уловили запах древесного дыма, приправленного чем-то вроде палёной свиной кожи.
Так пахнет жжёная плоть.
Молодец Виталий, хорошо справился с пулемётом здоровой рукой.
…Попытавшиеся сбежать полицаи нашли смерть под точными выстрелами Виктора и очередью вновь заработавшего МГ. Ну, теперь-то нам целиться гораздо легче, охваченный пожаром дом отлично освещает пространство вокруг.
Кожи лица коснулось тепло бушующего в деревне пламени. Хорошо горит! Главное, чтобы пожар не перекинулся на сарай.
5:05. Пора.
– Добивайте! Я на засаду!
В шести километрах располагается другой опорный пункт полиции, там базируется «летучий отряд»: группа, набранная только из пленных красноармейцев. Перемещаются на двуколках, есть даже пулемётная тачанка. За ними не водится таких грехов, как за ублюдками Черешнева, зато бывшие кадровые военные наиболее боеспособны среди полицаев.
Я уверен, что Черешня вызвал подмогу при первых выстрелах. Только вот линия ко второму (дальнему) гарнизону обрезана Михаилом, звуков боя там не услышат. А засаду я расположил на достаточном удалении от деревни – чтобы люди Черешни не слышали ударов топора по сухим древесным стволам. Правда, бежать теперь приходится из последних сил.
Фу-у! Кажется, успел, хотя на губах повисла пена – не хуже, чем у лошади.
– Двигайся, комсомолец, будешь придерживать ленту! – обращаюсь сжавшемуся в комок у МГ Михаилу.
А вот и конское ржание, перебивающее скрип тележных колёс. Ждать «летунов» пришлось всего пару минут, даже отдышаться толком не успел.
Двуколок пять, на каждой, соответственно, по пять человек. А сердце-то стучит с перебоем: нас всего четверо против 25. Сдюжим ли?
Не нужны сейчас эти мысли. Гнать их! Сейчас начнём!
Крепко уперев сошки трофейного пулемёта в землю и надёжно прижав приклад к плечу, навожу прицел на замыкающую тачанку с «максимом». Выдох.
Мягко тяну на спуск.
В воздух тут же взмывает сигналка мертвенно-жёлтого цвета, выпущенная Козаковым из трофейной ракетницы.
Первая короткая очередь с силой бьёт по ушам.
Ещё не видя результата, повторно тяну за спуск.
В эти же секунды подрубленные молодые деревья в количестве двух штук падают на лесную дорогу намертво блокируя гужевую колонну.
Третья очередь сбивает попытавшегося было рвануть в сторону возницу. Ещё двое «прилегли» на тачанке рядом с пулемётом, а четвёртая фигура корчится на земле.
Но кадровые бойцы есть кадровые бойцы: лихо матерясь, они спешно покидают подводы, укрываясь за телегами и в придорожной канаве. Большинство выбрало второе укрытие, как более надёжное. По нам стучат первые выстрелы.
Всё идёт по плану.
Через две секунды с противоположной стороны дороги раздаются взрывы 14 гранат – практически все оставшиеся «колотушки» и «яйца» я использовал на растяжках, заминировав удобный для обороны дренажный сток. Одновременно с флангов в спину «бобикам» открывается огонь из автомата и пистолета.
Добавляю очередь по неосторожно высунувшемуся полицаю. Враг падает.
Раздаётся два хлопка лёгких «яиц». Разошлись мои бойцы, хорошо бьют сволочей в спину!
На мне сосредоточивают огонь несколько стрелков из тех, кто не успел скатиться вниз. Стреляют довольно точно; кроме того, в нас летят несколько эргэдэшек. Пятьдесят разделяющих нас метров они не одолели, но прицел сбивают уверенно. Приходится перейти на запасную позицию, заодно меняю перегревшийся ствол.
Ошеломлённые внезапным нападением полицаи замешкались и потратили полученное время впустую: десять секунд спустя две ответные очереди прижимают только сейчас попытавшихся продвинуться вперёд «бобиков». Пулемётные трассы МГ, бьющегося в моих руках, раз за разом утыкаются в людские тела, выбивая врага одного за другим.
На голос автомата из канавы ударил ручной пулемёт дягтерёва. Противник открыл огонь нервными, длинными очередями, но, кажется, я услышал короткий вскрик.
Похоже, достали Глеба.
Очередная граната – видимо, Леонида – заткнула очнувшийся было расчёт.
Близко ударившая пуля обдаёт фонтанчиком земли, больно стегнувшим по лицу. Невольно зажмурив глаза, пропускаю момент, когда четыре человека бросаются вперёд. Среди деревьев им легче укрыться, но повторно выпущенная сигнальная ракета осветила бегущие фигуры. Крепко уперев рукоятку пулемёта в плечо, мягко тяну за спуск. И ещё. И ещё – пока, неловко растопырив руки, на землю не падает последний полицай.
– А дальше началось самое интересное. К отряду решили присоединиться не только заложники, но практически все члены их семей, а также немало жителей деревни. На тридцать боеспособных мужчин пришлось не менее пяти десятков женщин, детей и стариков. Они тянули из дома всё, что могли унести и увезти. Великое переселение народов!
И как такую орду спрятать в лесу как замести следы? Эйфория от удачно проведённого боя быстро сменилась тоской.
Действовать тогда приходилось быстро, решения принимались, что греха таить, под влиянием эмоций. Если боевые операции я разрабатывал тщательно, то их последствия верно просчитать был не способен. Располагай тогда немецкий гарнизон теми же силами, что и во время первых поисков, отряд перестал бы существовать.
Но шли тяжёлые бои под Москвой, в их топку бросали всё новые и новые силы, снимать людей с эшелонов или быстро стянуть охранные батальоны немецкое руководство не могло. Да и гибель двух полицейских отрядов ощутимо сказалась на возможностях Гансов. Кроме того, остатки отряда Черешнева и «бобики» из третьего гарнизона, попытавшись проследить наш путь, попали в заранее организованную засаду. Человек десять потеряли точно, а у нас тогда раненых и погибших не было вообще.
Крепко выручила погода. Днём пошёл мокрый снег, неплохо скрывший следы и не позволивший немцам задействовать авиацию.
Капитан благодушно улыбнулся.
– Цепочка счастливых случайностей. А что с Черешневым?
– Скорее всего, сгорел. Собаке собачья смерть, как говорится.
Но немцы такую плюху просто так оставить не могли. Хоть погибли и полицаи, предатели, которых солдаты регулярных частей откровенно презирали, но ведь они служили рейху! Наша популярность среди жителей резко скакнула вверх, «бобики» сильно заёрзали, разом снизив степень активности. Так что ответный шаг фрицев был жёстким до крайности.
Всё работоспособное население деревни Черешнева угнали в Германию. Матерей запросто разлучали с детьми, особо упиравшихся убили без лишних разговоров. Без эмоций, издёвок, а так, походя, как скот.
Затем собрали оставшихся и покрошили стариков из четырёх пулемётов. Пощадили лишь малышей. Только какая эта пощада – детвора осталась без родных, без еды, без крова – немцы сожгли деревню. Дети были обречены.
Большую часть спасли мы, как только узнали о расправе. Часть малышей приютили родственники из соседних деревень, хотя немцы категорически запретили это делать. Но тут карательный механизм дал сбой, даже матёрые полицаи удивились жестокости нацистов. Кроме того, как я уже сказал, они были сильно напуганы нашим ударом, так что предпочли закрыть глаза.
– И каковы же были ваши ответные действия? Я что-то не припомню в боевом журнале последующих дерзких ударов.
– А их и не было. Я не собирался вести маленькую войну на уничтожение, до последнего играть в благородного мстителя. Возможностями для этого не обладал. В то же время от нас требовались другие действия, которые были очень важны в масштабе фронта.
Что же касается борьбы непосредственно с гарнизоном – то я достиг главной цели: местные жители увидели в нас защитников, тех, кто борется за людей и кто воздаёт карателям полной мерой. И, наоборот, последним шагом немецкая администрация убедила народ в своей бесчеловечной жестокости. С того момента большинство сочувствовало нам, старалось помочь даже под страхом смерти.
– А как же отряд? Что с ним?
– Организовали второй лагерь, заимка егеря такую тучу народа вместить в себя не могла. Решили, что первое наше пристанище станет резервным вариантом на случай большой облавы. Оставили там за старшего Леньку, а в помощники я определил ему пару не самых дряхлых стариков. Он-то небось на Аньку рассчитывал, гоголем перед ней ходил после засады. А как же, отличился, задавил пулемёт, рассчитался с врагом за руку! Да только мне был нужен боевой лагерь, а не шуры-муры с последующей беременностью.
Я вообще постарался баб от мужиков изолировать. Война – это мощный возбудитель, все чувства обостряются до предела. После боя мужчины ищут выход чувствам в близости, а женщины, зачастую ведомые инстинктом продолжения рода, отказывают гораздо реже. Вот только надо вспомнить о нехватке еды и медикаментов, а также об отсутствии нормального жилья. Ещё не стоит оставлять без внимания тот малозначительный факт, что шла война, и лагерь в любой момент могли найти и атаковать, как на земле, так и с воздуха. Короче, не время и не место для беременностей.
Гражданский лагерь обустроили рядом с лесным озером. И воды достаточно, и рыбу ловить можно, и поляны рядом были неплохие. Можно что-нибудь аккуратно весной посадить. Для защиты выделили Романа, четвёрку грузных семейных мужиков да несколько стариков с боевым опытом. Вот и вся оборона: два поста с ручными Дягтерёвыми со стороны наиболее возможного выхода противника да деревянный дзот с «максимом», с возможностью ведения огня на 360 градусов. При появлении врага его хоть сколько-то должен был сдержать один из расчётов, в то время как люди смогли бы отступить под прикрытием станкача.
С едой, конечно, целая беда. Животины чуть ли не малое стадо пригнали, а чем скот кормить? И чем солить? Приказал забить большую часть, мясо коптили – лагерь расположили глубоко в лесу, и запахи дыма так просто никто бы не услышал. Тем более я секреты в округе расставил, пока гражданские обустраивались.
Оставили только самых дойных коз да лучших куриц-несушек, которым хватило бы корма до весны. Остальных забили чуть позже, когда похолодало сильнее и выпал хороший снег. В трёх заранее отрытых погребах устроили ледники, там мясо долго хранилось.
Как отстроили всем миром гражданских, так я собрал оставшихся мужчин и организовал ещё один лагерь. Его я расположил на значительном удалении от других, поближе к железной дороге. Землянки успели выкопать прежде, чем закрепились морозы.
Личный состав я подверг серьёзному курсу подготовки. Развивали выносливость и физическую силу, на регулярных тренировках активно осваивали штыковой бой и навыки владения ножом. В игровых соревнованиях между отделениями добивались сплочённости в составе подразделения. Командирами я назначил проверенных бойцов: Виталика Глуханкина и Михаила Шадова, родственника Потапыча. Старшим над десятком юнцов я поставил Мишку Козакова, нашего комсомольца. На последних возлагались задачи боевого охранения и связи, их вооружили трёхлинейками полицаев.
До определённого момента разбирались в материальной части нашего и трофейного оружия, до автоматизма набивали руку в регулярных сборках и разборках. Я объяснял теорию правильной стрельбы и гранатометания, учил ухаживать за оружием.
Как только в ноябре установился хороший снег, начал гонять людей на лыжах, по несколько часов в день. Лыжи забрали из деревни после разгрома полицаев: я заранее знал, что зимой они обеспечат нам высокую мобильность.
На лыжах несколько раз гоняли на стрельбища километров за 15. Правда, при этом так активно петляли и туда, и обратно, что путь оборачивался во все 20 км только в одну сторону.
Чтобы придать значимости нашим действиям, выбрали отряду название. Большинство проголосовало за «Справедливые мстители».
Как только люди были относительно готовы, мы предприняли первые активные действия.
– Удары по железной дороге. А как вы вообще справлялись, пока не было взрывчатки?
– Обратился к специалистам. Меня проинструктировали местные железнодорожники, на которых я сумел выйти, снабдили необходимым оборудованием. У них сложилась своя подпольная ячейка, в которую вошли специалисты и работники разных уровней. Они же помогли мне во второй раз, снабдив графиками движения поездов. Кроме того, благодаря им я сумел ограбить грузовой поезд.
– Как проникли на станцию?
– Под видом полицая прошёл сквозь проходные, вроде как у меня была какая-то бумага к начальнику станции. Дальше импровизировал.
Эшелоны немцы охраняли очень хорошо, даже в грузовых составах размещали по одной-двум платформам со счетверёнными зенитными установками или зенитными автоматами, в теплушках размещалось не меньше взвода пехоты. Перед отправкой состав осматривался бойцами железнодорожной охраны.
Грузовой поезд, меня интересующий, сформировали именно по моему «заказу». В хвост поставили по одному вагону с боеприпасами, медикаментами и продовольствием, а также почтовый вагон и вагон с обмундированием.
Возвращаясь из здания станции (к начальнику я не пошёл, потоптавшись на первом этаже), я нырнул под нужный мне вагон во время отправления. Немцы из железнодорожной охраны ничего не заметили.
Тут-то началось самое сложное и страшное: прицепившись к вагону снизу, я должен был продержаться не менее 15 мипгут, прежде чем поезд войдёт в опасную для него кривую и сбавит скорость. В тот момент машинист был обязан подать сигнал бдительности, на который я и ориентировался.
Чего мне стоило удержаться на морозе, оперативно вылезти из-под вагона на сцепку и разъединить её – отдельная история. Скажу лишь то, что это было самое тяжёлое задание в моей жизни, к которому я старательно готовился, тренируя мышцы. В конечном итоге у меня всё получилось.
В кривой поезд достаточно сильно изогнулся, солдаты охраны не видели хвоста состава. Так что на расцеп они просто не среагировали, поняв, что «потеряли» пяток крайних вагонов, лишь при прибытии на следующую станцию.
А мои бойцы на лыжах и санях только и ждали остановки вагонов. Каждый имел при себе вместительный мешок, плюс мы прихватили с собой пяток саней. Все имеющиеся.
Грабили быстро, на каждые сани загрузив по два ящика с патронами или гранатами. Из вагона с боеприпасами я сумел также вытащить два ящика с противотанковыми минами.
В мешки мы набивали тушёнку и на оставшееся место – лекарства. За пазуху и в карманы до упора засовывали перевязочные пакеты с бинтами. Плюсом на сани пошли два мешка с солью, два с крупой, объёмная канистра с медицинским спиртом и несколько комплектов солдатской и офицерской формы. Вагон с почтой просто вскрыли, небрежно разбросав рядом несколько пачек писем.
Не так и много в итоге получилось. Больше половины консервов определили на ИЗ в старый лагерь, соль по одному мешку пошла на засолку мяса. Гранатами и патронами, конечно, разжились, но назвать это количество достаточным язык не поворачивался. Так, на пару-тройку хороших схваток. Пожалуй, самым ценным приобретением оказались мины.
– Я прочитал в журнале про два состава.
– Так точно. Две противотанковые мины установили на пути движения эшелона с боевой техникой, на участке с максимальной скоростью движения. Грохот стоял… Локомотив взрывом выбросило из колеи, рельсы встали дыбом, платформы начали переворачиваться, врезаться друг в друга, круша полотно.
В итоге сошли 12 платформ с тяжёлыми и средними танками Т-4 и Т-3, две зенитные платформы с орудиями и теплушка с охраной. Штук пять танков разбило полностью, остальные крепко потрепало.
С замыкающей платформы открыли огонь зенитчики, но мы себя ничем не обнаружили, так что огонь они вели вхолостую.
После первого успеха германцы крепко озлобились. Усилили охрану: меняя график движения, они могли пустить одну за одной до трёх бронедрезин, и только после этого поезд. Экипажи, памятуя о сентябрьском нападении, открывали пулемётный огонь на любое подозрительное движение, зачастую интуитивно угадывая противника. На дрезины, помимо стандартных, устанавливали трофейные чешские и французские крупнокалиберные пулемёты, их огонь был страшен. Кроме того, в воздухе над дорогой постоянно висели «Хеншели», опасные своей бесшумностью и скорострельными пулемётами. От потерь нас спасали только осторожность и камуфляж – для каждого бойца в отряде мы связали белые маскхалаты.
Кроме того, нацисты устроили показательную казнь, расстреляли человек тридцать железнодорожников. Раскрыли и наших подпольщиков, уничтожили их вместе с семьями.
Это был тяжёлый удар. Я три дня наблюдал за движением эшелонов по несколько часов кряду, пытаясь определить хоть какую-то логику и систему в перевозках. И, как мне показалось, я сумел её разгадать.
Но чтобы нанести второй удар, потребовалось ещё четыре дня, прежде чем мы сумели «поймать» воинский эшелон. Все карты нам путали хаотично двигающиеся дрезины.
Времени на минирование колеи было в обрез, но всё же мы успели дополнительно раскидать штук восемь противотанковых «подарков» по обеим сторонам полотна. Мины скрыл снег, хотя обнаружить их было не так и сложно. Но, конечно, не на скорости из кабины машиниста.
В какой-то степени я рассчитал, в какой-то угадал, но подорвался именно воинский эшелон. Результат превзошёл самые смелые ожидания: переворачивающиеся вагоны с бойцами вермахта врезались в друг друга, опрокидывались, а свалившись в колею, взрывались на наших минах. Арийцы гибли десятками. За три десятка железнодорожников немцы заплатили жизнями полутора сотен солдат, ещё порядка двухсот получили тяжёлые и средние ранения.
Ответ последовал незамедлительно. Только в тот раз враг сделал соответствующие выводы.
– Командир!!!
Один вид белого как полотно Мишки зарождает в душе самые худшие подозрения. Напряжённый, на грани крика, голос парня не добавляет уверенности.
– Что?
– Ромку… Ромку мёртвым нашли.
– Как?!
Роман был (теперь уже был) одним из бойцов «младшей» группы. Последних я обычно задействую в качестве связистов или на дежурствах в секретах.
– Он… Я его нашёл на пути к «бабскому» лагерю.
Так мы в просторечье называем лагерь гражданских, там действительно практически одни женщины. И, кажется, до меня начало доходить.
– А где же был его напарник?
Всех бойцов в отряде я разделил на двойки. Такая связка повышает уровень взаимодействия подразделения на поле боя – удачный опыт, наследованный у «Бранденбурга». У «младших» тоже есть свои пары.
– Командир… Рома был один.
– Понятно. К девкам, значит, гонял?
– К сестре
– Да мне плевать, хоть к маме! Вы на войне или где?! Я тебя за каким хреном командиром отделения поставил, чтобы ты бойцов распускал?! Что с ним случилось?
– У него ножевое ранение в печень.
– ЧТО?! Твою!!!.. Отряд, к БОЮ!!
Недобрые предчувствия оправдались через десять минут: с севера послышался едва различимый гул самолётных моторов.
– БЕГОМ!!! Бегом, быстрее! По ельнику к «бабскому» лагерю!
Только густой кусок елового бора мог как-то спрятать нас от воздушных охотников. Бежали мы вовремя: через две минуты лагерь обработали из пулемётов и закидали бомбами с двух «Хеншелей». Ещё минут пять промедления, и отряд бы уполовинили ударом с воздуха.
Вот только разрывы бомб-полусоток отчётливо слышатся и в стороне бабского лагеря…
Слёзы отчаяния, бессилия и ярости размазываются по лицу и мгновенно кристаллизуются на морозе. Их никто не видит: я вырвался вперёд, яростно работая палками, – люди не должны сомневаться в командире, знать о его слабости.
Но сам с собой я могу быть честен: это моя вина. Моя вина, что немецкий шпион прошёл сквозь посты и убил мальчишку. Моя вина, что расположение обоих лагерей стало известны врагу.
Моя вина, что я не смог организовать людей, не смог проследить за молодёжью. Мишка такой же пацан, тоскующий по родным, – как ему было не отпустить товарища к сестре? Да и не сумел вчерашний комсомолец дистанцироваться от ровесников, поставить себя над ними. Он предпочитает не командовать, а подавать товарищам пример.
…Не знаю, сколько живых осталось в гражданском лагере, но немцы наверняка послали туда карательный отряд. Мы должны спасти уцелевших, мы должны их спасти…
Мы практически выскочили на них, двигающихся колонной по двое. Но зашли с фланга, и фрицы нас пока не заметили.
Кровь огромным молотом стучит в висках от быстрого бега, ярости и восторга. Страх опоздать, сжимающий сердце ледяной рукой, наконец-то отступает, его место заполняет пьянящий азарт боя.
Падаю на колени, поднятой вверх рукой приказываю отделению остановиться. Команды, подаваемые знаками руки, – ещё одно наследие «Бранденбурга». Очень полезно, когда не хочешь обнаружить себя раньше времени.
Так же, знаками, приказываю бойцам рассредоточиться и взять цель.
– Achtung!! Alarm!!!
– Огонь!
Противник нас всё-таки заметил. Но мы успели дать первый точный залп прежде, чем немцы залегли. Человек семь фрицев упало, остальные ответили плотным огнём.
В прорезь прицела СВТ-38 ловлю пульсирующие вспышки автоматных очередей. Пистолетами-пулемётами вооружены командиры, они, как правило, грамотно ведут бой. Отличная цель для меткого стрелка.
Полуавтоматическая винтовка позволяет взять точный прицел и отправить в цель несколько пуль подряд, не сбиваясь на перезарядку. Сейчас первый выстрел ушёл с превышением: сказалась суматошная гонка на лыжах. Чуть опустив ствол винтовки, выпускаю ещё две пули; автоматная очередь обрывается. Веер снега, поднятый ударившей справа пулемётной очередью, бьёт в лицо; расчёт мгновенно нащупал меня. Перекатом ухожу от второго трасса, воткнувшегося в первую лёжку.
…Вспышка дикой боли, пронзившей левую руку, на мгновение гасит сознание…
Открываю глаза. От боли жутко мутит.
Пытаюсь сосредоточиться и разглядеть онемевшую руку. В глазах на секунду проясняется. Рана хреновая: оторван кусок бицепса, кровь течёт густым потоком.
Заметно ослабевшее тело слушается с трудом. Но два переката я всё-таки сумел сделать.
Чьи-то руки хватают меня за полушубок и тянут назад; сил сопротивляться нет. Вновь сфокусировав зрение, вижу лицо Сашки, одного из бойцов первого отделения.
Губ касается металлическое горло фляжки. Рефлекторно делаю первый глоток, горло обжигает неразведённый медицинский спирт. Дыхание перехватывает, кажется, что глотку обдало ледяным пламенем.
Но сознание проясняется, я вновь ясно вижу и оцениваю происходящее, пока Саша бинтует руку.
От немецких пулемётчиков меня спас наш расчёт. Когда люди разбирали матчасть оружия (а изучали они каждый имеющийся в нашем распоряжении образец), с МГ лучше всех себя показал Владимир Филин, один из отбитых заложников. Он впитывал знания, как губка, и на редких стрельбищах уверенно поражал цель, так что я счёл справедливым поставить его первым номером.
Но сейчас ему просто не хватило опыта. Стрелять он начал не сразу, проинструктированный о необходимости правильного выбора цели. Владимир спас меня, ведь именно его очереди заткнули первый пулемёт. Но настоящий бой – это не стрельбище, противник открывает огонь в ответ. И сегодня он оказался опытнее и точнее.
Филин не сумел даже подавить первый расчёт, заставил только переместиться. Сыграли нервы и тот факт, что в уже достаточно глубоком и мягком снегу не удалось устойчиво опереть МГ на сошки.
Немцы сосредоточили на проявившем себя пулемётчике плотный ружейный огонь, стремясь подавить Филина, также заговорили оба МГ.
Владимир сражался как мог, но не сумел справиться со страхом смерти. Пулемёт в его руках вёл длинные, рассеивающиеся очереди, не способные ударить точно. Он сумел ранить одного из номеров расчёта, но это был единственный успех. От точного попадания пули в голову погиб товарищ Филина и его второй номер, Василий Зайцев. Лишившись помощника, Владимир был вынужден прекратить стрельбу для замены ленты. Именно тогда прицельная трасса МГ ударила его в лицо.
Отделение неумолимо гибнет. Несколько недель подготовки и пара успешных диверсий не изменили того факта, что мои партизаны не имеют боевого опыта и должной стрелковой практики. Одного за одним людей выбивают меткие винтовочные выстрелы или прицельные очереди. Отделенный, Миша Шадов, фактически не способен вести бой как командир, зато его частые автоматные очереди не дают фрицам продвинуться по фронту. Только долго он не продержится.
– Миха!!! Гранаты! Давай гранатами!!!
– Infanterie, Granaten!
Немцы опережают нас, умело и ловко метая свои «колотушки», удобные для броска длинной деревянной ручкой. Они практически долетают до цели, но 50 разделяющих нас метров – слишком большая дистанция. Снег гасит фугасное действие и разлёт осколков не очень-то и сильной «колотушки».
В ответ с трёхсекундной задержкой (хоть чему-то научил) летят пять трофейных М-39, «яйца». Тоже не долетают, но, взрываясь в воздухе, достают вылезших вперёд фрицев градом осколков; кого-то наверняка ранило. И прицел мы им сбили, выиграв десяток секунд.
– Саш, к пулемёту! МИША!! Продолжай гасить их гранатами!!!
Пока мы ползём по-пластунски, забирая хорошую дугу, ещё два «яйца» летят к фрицам. Третьего гранатомётчика достаёт прицельная очередь из МГ, срезавшая парня во время броска. Взрыв подкидывает уже мёртвое тело…
Метрах в пятидесяти правее раздаётся учащённая стрельба. Ай, Виталя, молодец!
Я наконец-то дополз до погибшего расчёта. Каждое движение отдаёт в раненой руке разрядами тока, пронзающими тело целиком. Но всё-таки я здесь.
– Саша, сшей ленту патронов на 300 и уползай, я прикрою.
– Командир, ты что?!
– Саш. Или я, или все. С пулемётом только у меня получится их задержать. Давай, пока они вперёд не рванули. Это приказ!.. МИША!! Уходите!
Шадов отвечает парой очередей в сторону немцев, ему вторит одинокий винтовочный выстрел.
Пока товарищ возится с лентой, устраиваю позицию. У расчёта не было ни защиты, ни упора для пулемёта. Но у меня теперь есть бруствер из их мёртвых тел, а сошки «машингевера» я воткнул в раны на груди Филина. Может быть, кощунство. Но вряд ли Владимир теперь обидится.
– Готово.
– Уходи.
Несмотря на боль, я чувствую руку, а значит, могу вести огонь. Приклад пулемёта наконец-то упирается в плечо, разнося по телу чувство какого-то надёжного спокойствия. Выдох…
Пулемёт в моих руках оживает в тот момент, когда человек семь немцев бросаются вперёд. Противник тут же залегает; но боль от отдачи «машингевера» такая дикая, что в глазах снова чернеет. Кажется, мои очереди ушли в молоко.
А вот оба вражеских расчёта мгновенно концентрируются на мне. Фонтаны крови и клочки вырванной плоти товарищей усыпают моё тело с ног до головы, бьют в лицо, мешая целиться.
Немцы начинают чередовать очереди на момент замены перегревшихся стволов. Одновременно стреляет только один пулемёт, зато огонь ведётся непрерывно.
Сильно рискуя, приподнимаюсь над «бруствером». Ловлю в прицел ближний расчёт. Тяну за спуск.
Нечеловеческая боль в левой руке вновь пронзает тело. Но я снова тяну за спуск. И ещё. Очереди автоматически получаются короткими, затем длиннее; но боль притупляется. Трассы моего пулемёта наконец-то находят противника.
…Чудовищный взрыв бьёт в левое ухо. На этот раз острая боль пронзает голову. В ушах стоит лишь противный писк.
Щупаю место удара. На пальцах ощущается что-то липкое и горячее; на месте уха угадывается какой-то острый обрубок, прикосновение к которому лишь усиливает боль.
Ну, вот и всё.
Правой рукой нашариваю в кармане последнее «яйцо». Раскручиваю колпачок и дёргаю за нитку.
Бросаю гранату куда-то вперёд.
Нашариваю правой рукой рукоять трофейного «люгера»…
– Мещеряков! Что вы замолчали?
Сам не знаю, когда перестал говорить. Даже не заметил этой остановки в рассказе.
Левая рука рефлекторно коснулась застарелого шрама на левой щеке. Обрывка уха я стараюсь не трогать даже в забытьи.
Поднимаю глаза на капитана. Несколько мгновений мы молча смотрим друг на друга.
Он не выдерживает первым, отводя взгляд. Видимо, прочитал в моих глазах что-то важное для себя.
– Воды?
– Да, пожалуйста.
Подождав, пока я осушу стакан (всего-то в пару глотков), особист продолжил:
– Накрыло? Так бывает. Предложил бы покурить, так не курите же. Что было потом? Как вы уцелели?
– Нас спасли мальчишки, а также отсутствие у немцев единого командования.
– Поясните.
– Дело в том, что в вермахте есть специальные лыжные части, но их не было под рукой у местной администрации. Потому к действиям против нас привлекли всех, кто более-менее сносно ходил на лыжах. Получилось два подразделения. Большее, которое насчитывало примерно человек сто немецкой пехоты, плюс не менее 70 полицаев, должно было штурмовать «боевой» лагерь. А для зачистки «бабского» выделили отделение СС и четыре десятка пехоты под общим командованием лейтенанта-эсэсовца. Они шли расстреливать не способных к сопротивлению женщин и стариков, а вместо этого получили наш удар.
– Но ведь, с ваших слов, в бою они показали себя серьёзным соперником?
– Безусловно. Я уже говорил про высокие боевые качества солдат СС, да и пехотинцы 41-го года были сильным противником.
– Ну хорошо. Так что, лейтенант не сумел провести бой при трёхкратном превосходстве?
– Двукратном. Лейтенант шёл со своими бойцами в конце колонны. Когда они попытались обойти нас, напоролись на кинжальный огонь второго отделения. Офицер погиб в числе первых.
– А что с мальчишками?
– Я приказал Козакову вести своих к «бабскому» лагерю. Но пацаны, заслышав стрельбу, развернули лыжи и обошли Гансов с тыла. Практически сразу после того, как меня контузило, открыли огонь им в спину. Фрицы же, не имея единого командования и неся немалые потери, предпочли отступить. Тем более у них имелась радийная связь, они связались со вторым отрядом и запросили помощи.
Со второй немецкой группой получилась вообще комедия: они намертво блокировали наш лагерь, засыпали минами. А там никого не было!
Впрочем, если бы мои хоть немного промедлили, они наверняка бы нас добили.
– И что, немцы не продолжили преследования?
– Начался сильный снег, лыжню замело. А в «бабском» лагере к моменту подхода фрицев живых уже не осталось.
– Много гражданских погибло при налёте?
– Не менее 30 человек, это считая и умерших от ран. Могло быть и больше, но «Хеншели» работали по квадрату, а сквозь деревья видимость не самая лучшая.
– И вы все укрылись в резервном лагере.
– Так точно.
– А как вообще немцы нашли вас? И что за история с убитым парнем?
– Я потом узнал подробности от Виктора. Тогда к делу наших поисков подключились гестаповцы. Они выбрали одного мужика, неплохо знавшего лес. Его жену до того жестоко изнасиловали немецкие солдаты, после она умерла. Люди об этом знали, знали, что мужик ненавидит фрицев и хочет отомстить. Вот только годовалого сына ему было некуда пристроить.
Через ребёнка его за горло и взяли. Гестаповцы схватили обоих и пригрозили, что скормят мальчика лагерным овчаркам на глазах отца, если тот откажется сотрудничать. И это была не пустая угроза.
Так что свою задачу он не мог не выполнить. Предатель долго и безрезультатно плутал по лесу, пытаясь найти отряд. Выбился из сил и практически замёрз, но его подобрали мужики из «бабского» лагеря, проверявшие силки. Иуда наш оклемался, определился, где находится, и попросился в боевой отряд. На свою беду Ромка как раз проведывал сестру и вызвался довести. Ведь мужика-то этого все знали, поверили сразу…
Ничего не подозревающего Ромку он зарезал, когда они были уже рядом с нашим лагерем. Просто ударил ножом в спину.
Как он обошёл секреты? Так не было у меня их с тыла, а где находятся основные, он также мог узнать у мальчишки. Свой же, чего бы ему не довериться. Как-то так…
– Что случилось с этим мужчиной?
– Он был в составе группы, с которой мы столкнулись. Погиб. Думаю, что сам бросился под пули.
– Оправдываете его?
– Нет. Но понимаю.
– А сын?
– Остался жив. Он-то при чём? Хотя вряд ли его теперь ждёт долгая и счастливая жизнь среди родственников погибших.
Тяжело вздохнув, капитан откинулся на спинку стула.
– Значит, отряд получил серьёзный удар. Что было дальше?
– Дальше мы зализывали раны…
Над столом витает умопомрачительный аромат печёного на углях мяса и свежего хлеба. По одному голодному взгляду мужиков сразу становится понятно, что сил сдерживать себя у них практически не осталось.
…Я крепко рискнул, решив проведать Виктора – лес после разгрома обоих лагерей стал чужим. Но пронесло. Верный друг был очень рад меня видеть и ко второму визиту без особых проблем организовал свежий хлеб, сало, пироги, душицу, соль и яблочное вино для маринада.
На углях я лично испёк куски медвежьих окороков, мясо которых мариновал в вине с солью и душицей на протяжении пяти часов. Почему именно медведь? Да потому, что наш последний бой с немцами и воздушный налёт разбудил сразу нескольких зверей. Как минимум двух. И в отличие от разумного и очень осторожного «хозяина леса», летом не спешащего встречаться с человеком, зимние шатуны рассматривают нас в качестве доступного рациона. Один из людоедов сумел даже ранить дозорного. Молодой парень, стоящий в секрете, не ожидал нападения огромного хищника, подкравшегося практически бесшумно. Слава Богу, его товарищ оказался более решительным и вовремя успел дать очередь из ДП в упор.
Второго зверя поймали на «месте преступления». Понимая, что в лесу могут находиться как полицаи, так и немецкие посты, я категорически запретил охотиться. Единственным исключением стали силки. Так вот, когда Шадов Миша, действительно сравнимый с медведем силой и ростом, пошёл проверять немногочисленную добычу, он застал шатуна, дожирающего тушку несчастного зайца. Косого озверевшему от голода хищнику явно не хватило, так что он решил пообедать моим командиром разведчиком.
Позже Шадов рассказывал:
– Он как заорёт! А я, хоть и поджилки трясутся, ору в ответ! Ну, Михал Потапыч ко мне, на дыбы встаёт, а я ему раз! – и штыком в горло! Он лапами ствол винтовки как схватил, так чуть ли не вырвал её, но я на спуск нажать успел. Выстрела даже слышно не было!
– А не боялся, что сразу бросится?
– Так мне деды рассказывали, что медведь перед атакой на дыбы встаёт, вот в этот момент его на рогатину и брать надо. Я как увидел зверя, так дедову науку сразу и вспомнил, благо штык с собой был.
– Миша, Миша, что ж тебе, родственника жалко не было?
– Ахахаха!
– Какой он к хренам родственник?! Если б я его тогда не застрелил, сейчас бы шатун уже кости мои обгладывал!
…Помимо нарезки сала с хлебом и медвежьего деликатеса, на столе стоят плошки с холодцом, сваренным из попавших в силки зайца и тетерева, жареные на углях окуни и стопки с первачом, настоянном на рябине. Ведь догадался же кто-то в своё время прихватить самогонный аппарат! А кто-то взял всё необходимое, чтобы бурить лунки и ловить зимнюю рыбу. Запасливый у нас народ!
Но не роскошный (по нашим партизанским меркам) стол станет сегодня гвоздём программы…
– Дорогие товарищи!
За столом собрались двенадцать из восемнадцати оставшихся в живых бойцов отряда, включая и меня. Мальчишки на равных с мужиками: война уравняла возраст.
Шесть человек регулярно несут службу в секретах; провожая вечером дозор, я каждого поздравил с наступающим праздником, искренне улыбаясь и крепко сжимая протянутые руки. Ребята и мужчины заметно светлели лицом и поздравляли в ответ.
На этот раз в секреты пошли добровольцы. На каждую пару я выделил по банке трофейных консервированных сосисок (самое вкусное из немецкого сухпая), паре пирогов и копчёное мясо. Добровольцев заранее предупредили, что после смены их дождётся медведь, первач и командир.
Людям, после всех невзгод и ударов судьбы, после всех потерь нужен был праздник. Хотя бы на один день забыть, что идёт война, и вздохнуть полной грудью, они это заслужили. Естественно, в разумных пределах и с соблюдением необходимой осторожности.
За моим столом собрались только воины. Здесь нет мужчин из гражданского лагеря и женщин, исключение составили Леонид и Роман. Первый не раз бывал в бою, хотя и не состоит в боевой группе по понятным причинам. А второй – именно благодаря грамотным действиям коменданта люди эвакуировались, спасли раненых и сохранили большую часть уцелевших запасов. Так что Роман заслужил своё присутствие здесь, ведь он фактически спас всех нас от голода, а своих подопечных от полного уничтожения.
И, между прочим, он два часа ждал фрицев в засаде, давая возможность уцелевшим женщинам с детьми и стариками безопасно уйти. А ведь если бы немцы появились раньше, для Романа с его ногой шансов спастись… Потому, оценив мужество и толковые действия коменданта, я определил его место за праздничным столом среди своей «дружины».
– Сегодня 31 декабря, канун Нового года. Это хороший, светлый праздник. Вот только все мы помним, что принёс этот год, каким он был страшным. Все мы не раз ходили под смертью и каждый отдал этой войне свою жертву.
Чуть посветлевшие лица моих бородачей (не слежу я за внешним видом подчинённых!) сосредоточились. Тяжело думать о празднике, когда даже в поздравительную, праздничную речь командира вплетены слова скорби.
– Но сегодня мы не должны думать о бедах! Ведь сегодня Новый год, ребята…
Улыбка получается вымученной и неестественной. В потухших глазах боевых товарищей я читаю лишь одно желание: выпить и забыться.
– И по старой традиции в Новый год люди делают друг другу подарки. Я чту традиции, а потому подготовился. У меня сегодня есть для вас подарок, который вы вряд ли когда-то получали. И это не печёный медведь!
Наконец-то моя ирония достигает цели, зажигая первые улыбки. Люди, подняв стопки, смотрят уже с интересом. Откашлявшись, громко и чётко начинаю вещать:
– Итак, товарищи, мой подарок. 5 декабря 1941 года немецкие войска были остановлены под Москвой.
Эффектная пауза. Мужчины начинают переглядываться и ещё неуверенно улыбаться.
– Поправка: немецкие войска были остановлены раньше. А 5 декабря советские войска начали наступление.
В повисшей, звенящей тишине продолжаю, вначале тихо:
– И это наступление всё ещё продолжается. Сегодня. Сейчас. В эту минуту. Наша армия НАСТУПАЕТ! МЫ!! ГОНИМ!!! НЕМЦА!!!!
Мои слова имеют эффект разорвавшейся бомбы. Мужики ошеломлённо застыли с выпученными глазами.
– Фрицев отбросили от Москвы на 100–250 км!!! Фрицы потеряли более ПЯТИСОТ ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК!! Более ТЫСЯЧИ ТАНКОВ!!! Примерно ТЫСЯЧУ САМОЛЁТОВ!!! Ребята! БРАТЬЯ!! Немца под Москвой РАЗБИЛИ!!! ПОБЕДА! БУДЕТ!! ЗА НАМИ!!! УРА!!! ЗА ПОБЕДУ!!!
– УРР-РРРАА-А-А!
Отчаянный рёв мужиков сотрясает землянку. Подавая пример, опрокидываю первую стопку, но продолжаю стоять.
Эх, мужики… Не удержался никто. Потому что удержаться сейчас невозможно: я сам, вцепившись зубами в рукавицу, пытался сдержать слёзы, когда Виктор мне всё рассказал. Ещё два дня назад мы не имели общения с внешним миром, а я, узнав о начавшемся наступлении, решил не спешить с новостью.
Мои воины обнимаются, пряча глаза. Но содрогающиеся плечи большинства из них выдают мужиков с потрохами. Другие открыто смотрят вперёд, пытаясь улыбаться. Но и по их щекам бегут ручейки слёз.
Сколько же было выстрадано, сколько мы заплатили, чтобы сегодня узнать, что борьба наша не безнадёжна, что она имеет конечную, достижимую цель. Именно сегодня, сейчас, все мы (ну я-то позавчера) поверили в ПОБЕДУ. И пускай цена её безмерно высока. Пускай вряд ли все мы (а может быть, и никто) её увидим. Но теперь мы в неё верим. Верим, что наши дети будут жить на СВОБОДНОЙ земле СВОБОДНЫМИ людьми. И заплатим за это любую цену.
– Товарищи, – негромко позвал я. – У меня второй тост. И он за вас. За вас, моих братьев по оружию! Ведь в нашей общей победе под Москвой есть и ваша заслуга. Наша заслуга.
До фронта не доехал батальон пехоты и полнокровная рота тяжёлых и средних танков, самых сильных машин рейха! Чтобы остановить их, потребовался бы полнокровный полк с артиллерией, а не три десятка заросших партизан!
Вновь на лицах моих воинов загораются улыбки. Ироничные улыбки, скрывающие великое облегчение: после новости о разгроме немцев каждый из нас ощутил, как с плеч свалилась огромная глыба.
– Так что я пью за вас, братья. За ваши твёрдые руки и острые глаза!
– УРА командиру, УРА!!!
Выпили, обнялись. Продолжаю стоять.
– Ребята, третий тост. Сами знаете, за кого пьём… Помянем.
Третья стопка самогона (кстати, мягкий) опрокидывается в горло. Молча постояв с минуту, я наконец-то сажусь. Моему примеру следуют все собравшиеся.
– Представляете, как завтра мужики будут радоваться новости?
Подумав о реакции ещё ничего не знающих товарищей, мои бойцы вновь счастливо заулыбались. Думаю, тон непринуждённой обстановки я всё-таки сумел задать. Так, а теперь можно уже и самому попробовать, что из себя представляет медвежатинка… Хм, ничего так, чуть сладковатая…
Касів Ясь канюшину,
Паглядав на дявчину.
А дявчина жита жала,
Ди на Яся паглядала:
«Чі ти Ясь, чі ти нє,
Спадабався ти мнє!»
Кінув Яська касіть,
Пачав мамку прасіть:
«Люба мамка мая,
Ажані ж ти мянє!»
«Дик бяри ж Станіславу,
Ка сядєла на всю лаву».
«Станіславу нє хачу,
Бо на лаву нє всажу!»
«Дик бяри ж ти Яніну,
Працявітую дявчину».
Красиво поют, душевно. И, как принято в мужских компаниях, о бабах! Эх, женщины, женщины…
Предавшись фривольным мыслям, одновременно фиксирую каким-то пятым чувством, что чересчур расслабился и пытаюсь мычать что-то своё в такт поющим белорусам. А ну как мужики заметят да решат командиру потрафить? Исполнят что-нибудь популярное из русского народного, а я что? За столом строевые песни, разученные ещё в «Бранденбурге», не поются, репертуар дроздовцев здесь вообще стоит забыть.
Так. Надо как-то перевести тему.
Словно услышав мои мысли, Прохор, дюжий мужик из второго отделения, залихватски опрокинул в себя стопку и, занюхав рукавом, вперился в меня тяжёлым взглядом.
У Прохора ещё при летних бомбёжках погибли мать и жена, а ребёнок получил серьёзное ранение, еле выходили. После чего и так непростой характером мужик окончательно замкнулся в себе. Воюет отчаянно, товарищи его уважают, но близкого общения с ним стараются избежать: слишком много в человеке ненависти и горя. Да и сам Прохор не сильно спешит раскрывать перед кем-то душу.
Но сейчас, видимо, перебрав (пора бы уже и заканчивать праздник), наш нелюдим решился высказать наболевшее:
– Командир, скажи мне, как свой, родной. Ну почему? ПОЧЕМУ немцы дошли до Москвы? Почему летом им хватило недели, чтобы занять Минск? Почему армия посыпалась с одного удара? А где же «малой кровью, могучим ударом»? Почему не подготовились, не встретили? Ведь даже у нас знали, что немец армию на границу собирает! Неужели генералы ни хрена ничего не понимают?! А?! Почему товарищ Ст….
Даже пьяный, он оборвал свою речь, так и не выговорив имя вождя. Но напряжённая, звенящая тишина и без этого повисла в землянке.
Медленно и негромко, припечатывая каждое слово, отвечаю:
– Ты никогда больше не задавай этот вопрос представителям органов государственной безопасности, тебя неправильно поймут. Понял?
Быстро трезвеющий Прохор энергично замахал головой.
– Но я тебе отвечу. Тем более ты по пьяни озвучил мысли каждого из здесь присутствующих.
Во-первых, все всё видели и знали, «проглядеть» разворачивание на границе огромной немецкой армии было в принципе невозможно. Вы в своей деревне и то знали.
Во-вторых, и генералы, и в высшем руководстве страны понимали, чем это грозит. Но сосредоточение армии
В распоряжении нашего руководства имеются и разведывательная авиация, и агентурная разведка. После вылетов на территорию
Затем пришли доклады разведчиков. Они сообщили следующее: в Германии нет никакой информации о готовящемся нападении. Люди не знают о готовящейся войне с СССР. Солдаты, переброшенные к границе, не знают, что готовится вторжение. Основных версий их переброски две:
А теперь поставьте себя на место высшего руководства, после получения всей уточняющей информации. И учтите, что в раскладе есть ещё и третий игрок – британцы. Те самые британцы, кто на протяжении всей истории сталкивали своих противников лбами, а после пожинали плоды чужих побед. Самый яркий пример: войны с Наполеоном, когда победила Россия, а фактически усилилась Англия.
Так вот, до 22 июня англичане находились в состоянии войны с Германией, но и СССР не были дружественны. Более того, во время нашей войны с финнами англичане и французы готовили экспедиционный корпус на помощь Маннергейму. Вот только долго готовились, не успели.
Гитлер планировал морское вторжение на Британские острова, а потом вдруг неожиданно большая часть его армии оказалась на границе с СССР.
И что вы подумаете? Что на страну собираются сознательно напасть или что враг твоего
Есть ещё одна важная деталь: если на тебя готовится нападение, то порой гораздо эффективнее будет нанести упреждающий удар, пока противник не закончил сосредоточение войск. Вы решитесь напасть? И тем самым предадите
С другой стороны, чтобы напасть, нужно подготовиться. Развернуть дивизии, выведя их из мест дислокации, довести численность войск до штатов военного времени, подтянуть к границе дополнительные силы. Но пока вы будете разворачиваться, немцы могут успеть нанести упреждающий удар.
Вы можете просто привести армию в состояние боевой готовности. Но ведь все мероприятия в этом случае будут примерно те же самые: увеличение численности, масштабные перемещения сил, занятие предполья. И всё это опять-таки может спровоцировать
Так что делать, какой выход? Начать войну, будучи к ней не готовыми, понимая, что потенциальный враг очень силён? Или же попытаться убедить
Наши руководители выбрали второй вариант, в то время как Гитлер и его разведка сознательно предпринимали все усилия, чтобы поддержать их в этом выборе. Гитлер
Теперь я задам ещё один вопрос: какая армия сильнее? Та, что воюет на протяжении двух лет, сокрушая самых сильных соперников? Или армия, в которой боевой опыт имеет от силы пятая часть бойцов и командиров?
И заметьте, боевой опыт – это не только способность каждого бойца убивать и его моральная закалка. Нет, боевой опыт – это способность командиров правильно оценить ситуацию и выбрать один из наиболее успешных вариантов действия. Командиров всех уровней – от сержанта до генерала.
Это слаженность и взаимодействие различных родов войск на поле боя: пехоты, танков, артиллерии, авиации. Это отработанная во многих успешных сражениях тактика боя.
Сравните: Польша, Франция и Британия, Югославия – это я только о серьёзных соперниках, не беря в расчет Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды и Грецию. Вот где немцы получили боевой опыт. А наша армия? Хасан и Халхин-Гол, там сражались с Японией. Не слабый противник, но куда им до французов, с их тяжёлой техникой и мощной артиллерией! Тем более, большая часть армии, сражавшейся с Японией, на Дальнем Востоке и осталась.
И Финляндия. Ничего не говорю, финны использовали нестандартную технику, выжимали максимум из своих возможностей. Маннергейм построил мощную оборонительную линию, штурмовать которую зимой было на порядок сложнее. И всё-таки возможности финнов несопоставимы с объединённой мощью французов и англичан.
– А Испания?
Вопрос задал светловолосый губастый юнец, Пашка.
– А что Испания?
– В Испании сражались и наши воины, и нацисты.
– Ну, ты вспомнил. Нет, в Испании с обеих сторон сражались испанцы, добровольцы и военные специалисты только помогали. Конечно, это тоже боевой опыт. Но, во-первых, это было ДО того, что я уже перечислил. Во-вторых, немцы в Испании были слабее, гораздо слабее. Наши «ишачки» в 37-м уверенно владели небом и как хотели били в воздухе что немецкие «Арадо», что итальянские «Фиаты». Потом, правда, появился «мессершмит», основной немецкий истребитель, но тогда это был ещё только опытный, не серийный образец, не особенно и превосходящий И-16.
А бронетехника – так наши Т-26 вообще не знали поражений в бою с немецкими «единичками» и итальянскими танкетками. В боях за Пингаррон техника врага горела только так!
– А откуда вы знаете?
Ох, что-то я уже лишнего наговорил. И Пашка, засранец, больно любопытничает. Достаточно на сегодня откровений. И пить пора завязывать.
– Знаю. Просто знаю…
Голова крепко гудит и ноги подкашиваются. Ох, как хорошо ощутить под телом кровать! Ммм…
Моё внимание привлекает шорох, послышавшийся от прохода: кто-то вошёл в землянку.
– Кто там?
Никаких гостей я не жду, но, может, что-то случилось? Но тогда бы тревогу били по всему лагерю.
Ласковый девичий голос ответил:
– Это я…
…После двойного ранения я три дня метался в бреду. За ранеными ухаживали женщины, среди которых была и Аня. А после того, как кризис миновал, девушка полностью взяла на себя уход за моим выздоровлением.
Не скажу, что мне было неприятно или что я пытался избежать внимания девушки. Нет, вынужденное бездействие обернуло мои мысли к сугубо гражданским темам. К примеру, я вспомнил, что не имел близости с женщиной на протяжении вот уже полутора лет. Что начал забывать лицо жены, хотя иногда отдельные её черты видел в Анином лице. Например, у них довольно похожие глаза – живые, карие.
Когда девушка садилась на моё ложе и вынужденно касалась бедром моих ног, я ощущал жар, исходящий от её тела, вызывающий ответный жар в моём. И соответствующие реакции организма, которые девушка старательно «не замечала».
Я думал, что незажившее ранение на лице и оторванное ухо могут оттолкнуть Аню, но нет: она смотрела на меня без всякой брезгливости, даже наоборот. В её взгляде неизменно читался женский интерес. Девушка шла и на прямые провокации: то, наклонившись, оттопырит крепенький круглый зад, то потянется, как молодая кошечка, демонстрируя очень даже объёмную для юной девушки грудь.
До поры до времени у меня получалось сдерживать порывы плоти. Мысли о жене и чувство вины смешивались со страхом разочаровать девушку: всё-таки ранение сказалось на здоровье, так что я не был в себе уверен. Кроме того, Аню отчаянно ревновал Лёнька, хотя его знаки внимания она не замечала в упор. А Леонид как-никак мой боевой товарищ.
Но в последнее время я стал ловить себя на мысли, что вряд ли выживу на этой войне. Сколько я был ранен за последние полгода? Два раза, и оба могли стать смертельными, стоило лишь ранам воспалиться. И если выживу, что дальше? Стану «красным» командиром, если Советы победят? И как тогда я смогу уехать во Францию или Испанию?
Или победят немцы, и тут уж пощады не жди. Так какой смысл отказывать себе в близости с девушкой, которая так активно хочет стать моей?
А Лёнька? Да что Лёнька, с женщинами каждый сам за себя, тем более Аня сделала выбор.
И вот она сама ко мне пришла.
А потом просыпаюсь. Какое же облегчение я сегодня испытал, поняв, что всё это было лишь сном и между мной и Аней ничего ещё не было.
– Аня, уходи.
– Никита Александрович, почему?!
Голос девушки надломился от обиды – я действительно причиняю ей сейчас боль. Но это боль уязвлённой женской гордости, а не разбитого сердца.
– Аня, пойми. Ты очень красивая девушка, и я хотел бы быть с тобой… как мужчина. Но это не означает, что я люблю тебя. И я скажу больше: я никогда тебя не полюблю.
Лучше обернись и посмотри вокруг себя: есть люди, которые испытывают к тебе нечто большее, чем желание овладеть телом.
– Но почему?
– Потому что нельзя наполнить и так уже полный сосуд…
– Ну, зализали вы раны, а далыне-то что?
– Товарищ капитан, да в горле уже пересохло рассказывать! И в животе бурчит. Может, покормите?
Контрразведчик удивлённо на меня уставился:
– Наглость – второе счастье, да, Мещеряков?
– Товарищ капитан, я в последние дни не особо-то наедался. И кашу на фильтре приносят жидкую и пустую, даже масла постного жалеют. А вкус чая я вообще забыл.
– Ты не наглей! Может, тебе ещё ресторанное меню и официантку с четвёртого размера бюстом?!
– Ресторан не ресторан, а «второй фронт» попробовать было бы интересно. Неоценимая помощь союзников – сколько про неё слышал, а ни разу не ел.
– Да ты что?! А жопа-то у тебя не треснет?
– Никак нет, товарищ капитан!
Особист усмехнулся:
– Ну, в качестве исключения… Васильев, распорядись, пусть на двоих организуют.
– Товарищ капитан, вы же…
– Сержант! Исполняй приказ. Молча.
Дюжий парень с ППШ в руках нехотя вышел из блиндажа.
– Переживает, что оставляет вас наедине с элитным немецким диверсантом?
Моя попытка пошутить разбилась о ледяной взгляд контрразведчика.
– Мещеряков, можешь острить, но ты давно уже подтвердил все мои слова. Смотри сам: у тебя документы сержанта НКВД. Вот Васильев – тоже сержант «СМЕРШ», по сути, изменилось только название. Ты думаешь, что ему хватит знания и навыков развернуть партизанский отряд, который на протяжении всей своей боевой активности будет действовать как классическое диверсионное подразделение? С разбивкой на отделения и двойки, как это делалось в «Бранденбурге»?
Нет, ты, конечно, можешь апеллировать: обычные документы сотрудников НКВД выдавались и бойцам «ОСНАЗа». Вот только в них не было скрепок из нержавейки, повально используемых немцами при подделке документов в начале войны! И ещё: ВСЕХ бойцов «ОСНАЗа» Западного военного округа я знал в лицо. Так как сам служил там же.
Потому я не боюсь оставаться наедине с тобой: только дёрнись, и сразу получишь пару незапланированных отверстий в теле. Не самая приятная перспектива, правда?
– Товарищ капитан, вот вы всё долбите: «Бранденбург», диверсант – а с чего бы немецкому диверсанту сражаться против немцев?
– А это и есть вопрос, на который я себе пока не дал точного ответа. Ага, вот и сержант. Ну что, перекусим?
Бутерброды из свежего пшеничного хлеба, густо намазанные маслом и американским колбасным фаршем, оказались чудо как хороши. Не разочаровал и крепкий сладкий чай.
– В журнале боевых действий указано, что в январе 42-го вы впервые столкнулись с командой Дирлевангера. Как и при каких обстоятельствах это случилось?
29 января 1942 года
…– Осмотрел я всё, командир. Три круга сделали, потом ещё часов пять в засаде просидели. Никакого движения.
– А ничего не почувствовал? Чужого взгляда?
– Да… может, что и было. Но скорее просто как-то тревожно.
– Ладно, идите, отдыхайте. Завтра выходим полным составом.
Большинство раненых наконец-то восстановились, так что я решил вновь перейти к активным боевым действиям. Но проблема заключается в том, что и путейский инвентарь, и противотанковые мины остались в старом лагере. Не были в своё время эвакуированы и запасы НЗ.
Я понимаю, что фрицы наверняка облазали там каждый кустик. Но, во-первых, во время бомбёжки и миномётного обстрела часть землянок могло засыпать. Во-вторых, немного зная немцев, я готов предположить, что противотанковые мины остались в лагере. Если фрицы и не подготовили засаду (может, что и было, но вряд ли кто-то остался после двух месяцев бесполезного ожидания), то заминировать были просто обязаны. Немцы любят оставлять хитрые «сюрпризы»: уложат, к примеру, противотанковый блин, а под него укладывают противопехотку. Получается, неизвлекаемая мина, детонирующая при попытке её обезвредить.
Только я все эти приёмы знаю, умею разминировать. Если всё получится, то мы разживёмся взрывчаткой.
– Виталий, Миха! Собирайте людей, завтра выступаем! Приготовьте лыжи, почистите оружие, с собой максимальный боезапас.
В своё время я выбрал лагерь в живописном месте на крутой возвышенности. С одной стороны его прикрывает глубокая расселина, а с другой широкая проплешина, оставшаяся после пожара. Оборонять удобно, противник в случае чего окажется на виду. Незаметно подойти к базе можно только по густому ельнику, часть которого примыкает к лагерю, а потому там всегда дежурил пулемётный расчёт. И по тем же соображениям проход по ельнику должны были заминировать в первую очередь.
Лыжи уютно скрипят по глубокому, но твёрдому снегу. Несмотря на мороз, в плотном полушубке тепло, но не жарко, и кажется, что я готов часами ходить на лыжах по зимнему лесу. Как же здесь красиво! На ветках деревьев повисли огромные шапки снега, прижимающие их к самой земле, придавая тем самым какой-то домашний и в то же время сказочный вид. Солнце отражается от наста миллиардами снежных звёздочек, а воздух! Как приятно наслаждаться его свежестью после душной землянки! Хочется просто остановиться и любоваться окружающей красотой… А ещё хочется разделить её с любимой.
Сердце кольнули воспоминания о Бискайи и Дунише. Насладится ли она когда-нибудь красотой зимнего русского леса, стоя рядом со мной?
Стоп. Пора гнать от себя ненужные мысли. Мы на войне, командир не должен думать о посторонних вещах.
…Чувство тревоги становится тем сильнее, чем ближе мы подходим к базе. Что-то здесь не так.
– Шадов!
Идущий впереди со своими дозорными Михаил не сразу услышал мой негромкий оклик. После гибели первого отделения я назначил его командиром разведчиков, оставив в подчинении обоих уцелевших бойцов. Вчера они втроём обследовали подходы к лагерю (боясь мин, я запретил соваться внутрь), теперь снова идут впереди.
– Миш, приготовьте гранаты к бою, идёте впереди в 40 метрах. Дистанция не меньше десяти. Ваша задача дойти по проплешине до границы лагеря, дальше занимайте позицию. В случае чего, сразу падайте в снег!
– Есть!
– Виталий, Миха! Берёте каждый по три бойца, расходитесь по флангам. На проплешину не соваться, страхуете первую группу. Прохор! С оставшимися бойцами прикрой тыл. Я в центре, с пулемётчиками.
Из-за нехватки боеприпасов взяли с собой только один МГ. Пулемётчик у Виталика хороший, Алексей. Он отличился в прошлый раз, крепко ударив по эсэсовцам. Думаю, и сегодня справится в случае чего.
Группа Шадова двинулась вперёд. Ширина проплешины составляет не более 100 метров, для лыжников плёвое расстояние.
Вот они уже проскользили порядка 70 метров, до кромки леса осталось совсем чуть-чуть…
Чувство тревоги внутри меня становится всё сильнее. Такое ощущение, что из старого лагеря кто-то внимательно на меня смотрит. И даже более того: держит на мушке.
– Лёха, приготовьтесь к бою.
Алексей, уже подготовивший огневую точку, лишь серьёзно кивнул в ответ.
В морозной тишине леса вдруг послышался характерный металлический щелчок перёдернутого затвора. Послышался из лагеря.
– МИХА, ЛОЖИТЕСЬ!!!
Хлёсткий выстрел оборвал мои слова. Справа послышался приглушённый вскрик. Уже падая на снег, я увидел, что на месте глаза у Лёхи зияет сквозная рана. Из затылка первого номера толчками выливается кровь, перемешанная с мозгами.
Снайпер.
Мгновение спустя лагерь взорвался рёвом «машин-гевера» и десятком винтовочных выстрелов. Михаил Шадов, командир разведки и надёжный товарищ, в одиночку сумевший задержать немцев в прошлом бою, упал, прошитый пулемётной очередью. Сашка, боец, что, крепко рискуя, вытащил меня из-под пулемётных очередей, не успел даже нырнуть в снег, поймав пулю в голову.
Рома, последний из разведчиков, смог залечь и выстрелить в ответ. Но через несколько секунд в его тело уверенно уткнулась очередь МГ.
Слева и справа в сторону лагеря открыли огонь группы Глуханкина и Козакова. Вот только им мешает целиться искрящийся снег. Правда, он мешает и немцам, но у моих ребят нет снайпера.
Вражеский стрелок методично обрабатывает меня и уцелевшего пулемётчика. Мне удалось зарыться в снег, кроме того, снайперу мешает довольно толстый дуб, за который я откатился. Евгений, второй номер расчёта, скрылся за телом товарища. Немец, потратив три патрона впустую, видимо, решил выждать.
Сзади послышался скрип снега под лыжами.
– Прохор, твою дивизию, СТОЯТЬ! Снайпер работает!!!
Вражеский МГ зарычал вправо, по мальчишкам Козакова. Ох, твою же…
– Женя! Слушай сюда! ЖЕНЯ! Япона дивизия, соберись!
Ещё достаточно молодой парень не сразу совладал со страхом. На трясущиеся губы и мелко дрожащее лицо неприятно смотреть, но трусость пулемётчика странным образом придаёт мне уверенности.
– Значит так: я сейчас бросаю вперёд гранату, ты готовься резко вскочить и стартовать. Граната поднимет снег, он закроет нас от стрелка на пару секунд. Нам нужно пробежать на лыжах всего метров двадцать. Только старайся каждые метра четыре смещаться. Понял?
Парень лишь лихорадочно закивал в ответ.
Сворачиваю колпачок «колотушки», отрываю шарик. 1…3…5… Бросок.
Граната взрывается на восемь. Резво вскочив на лыжи, несусь на всех парах, петляя между деревьями.
Хлёсткий звук снайперского выстрела я не столько услышал, сколько почувствовал. А услышал я короткий вскрик боли и звук падающего позади тела. Женька скользил по прямой…
– Прохор, за мной!!!
Судя по выстрелам, немцев в засаде не так много. Можно, конечно, отступить. Но интуиция подсказывает, что
Изо всех сил бежим к расселине, прикрывающей лагерь с тыла. Винтовочные выстрелы и пулемётная очередь раздаются впереди, а здесь лишь скрип ломающегося наста под лыжами да свист ветра в ушах… Вот и расселина.
– Паша, – разворачиваюсь к мальчишке, входящему в замыкающую группу, – ты неплохо стреляешь, держи! А винтарь отдай Олегу.
Протягиваю мальчишке чудом уцелевший в прошлом бою СВТ.
– Если кто покажется на склоне, сразу стреляй! Ты этим предупредишь нас. Винтовка автоматическая, перезарядка не нужна. Справишься?
Паша кивнул в ответ.
– Олег, цепляй штык, пригодится, а мне, уж извини, нужен твой автомат.
Боец молча и неохотно поменялся со мной.
– Готовы?
Прохор лишь зло оскалился, плотно сжав рукоятку трофейного МП-38. Олег и Ваня, ещё один молодой боец, уверенно кивнули.
– Вперёд!
Не зря я гонял своих на лыжах. Никто не завалился на крутом спуске, каждый сумел грамотно сгруппироваться и перенести вес тела вперёд.
Резво переступая «ёлочкой», бежим на подъём.
Выстрел СВТ раздался, когда я уже практически оседлал гребень. В ответ ударил слитный залп двух винтовок и автомата.
Падаю в снег, выхватываю последнюю гранату, «яйцо», дёргаю шарик. Прохор присел рядом, держа гребень на прицеле. Прикрывает.
СВТ за спиной бьёт ещё и ещё, но противник уверенно отвечает в ответ.
3-4… Бросок!
– Вперёд!
Мой окрик совпадает с разрывом гранаты.
Последние три метра преодолеваем уже без лыж, снег здесь не такой глубокий.
Бросаю своё тело вперёд, ожидая, что в него вопьётся автоматная очередь. Нет, пронесло. Автоматчик валяется лицом в снегу и мозгами наружу, ещё один немец отчаянно орёт, зажимая глаза. Третий стрелок круто развернулся, ловя мою фигуру в прицел, но короткая очередь практически в упор отбросила его назад.
– Гранаты!
Олег протягивает мне «колотушку». Выждав три секунды, дружно метаем четыре гранаты в сторону рычащего МГ.
– УРА-А-А!
Орём от переизбытка страха и ненависти. Сейчас мы вам, твари, устроим ближний бой!
К позициям стрелков ведут утоптанные в снегу дорожки. Видимо, немцы прочно окопались в нашем лагере, и засада ожидала нас всё прошедшее время.
В мою сторону разворачиваются два стрелка. Падение, перекат, и две короткие очереди утыкаются в тела фрицев. Не ожидали, мрази?
Краем глаза замечаю, как Олег стреляет в ближнего к нему немца. Тот успевает упасть, а его камрад берёт на мушку незадачливого бойца.
Моя очередь ударила одновременно с его выстрелом. Немец упал, но и Олег осел на колени, держась за живот.
Второй фриц берёт на мушку уже меня. Прыгнуть в снег успеваю в последний момент: враг бьёт очень метко, пуля вырвала клок полушубка, царапнув кожу.
Я не заметил, как Олег поднялся, но увидел, как он отчаянным рывком пробегает десяток метров до врага. Немец выстрелил с колен в упор, но тут же получил удар штыком в живот.
На моём фланге противник, кажется, кончился. Но слева бой продолжается, стучат автоматные очереди Прохора.
Пробегаю вперёд, мельком бросив взгляд на позицию пулемётного расчёта. Кажется, осколки «колотушек» крепко ударили по фрицам: три тела застыли в неестественных позах, снег вокруг густо пропитан кровью.
Отвернувшись, продолжаю движение.
Хруст снега за спиной заставляет инстинктивно нырнуть вниз. Вовремя: пулемётная очередь проходит над головой. Израненный фриц целится в меня из «машингевера», но ослабевшие руки предательски выпускают пулемёт. Немец ошарашенно смотрит себе под ноги целую секунду, после чего закрывает глаза.
Жму на спуск автомата. Сухой щелчок затвора.
Перекос!
Враг, свирепо улыбнувшись, бросается вперёд, выхватив охотничий нож с широким изогнутым лезвием. Бьёт сверху вниз; боец явно неумелый.
Левой блокирую атакующую руку. Разворот корпуса, одновременно кисть правой кладу на кулак противника, сжимающий рукоятку клинка. Заканчивая разворот, пропускаю его руку над собой. Нож по инерции входит в живот врага.
Оттолкнув в сторону уже мёртвое тело, выхватываю из кобуры трофейный «люгер». Времени возиться с перекосом нет.
Прохор и Иван ушли на левый фланг с начала боя. Исполненный ярости, Прохор не очень умело использовал имеющееся в его руках оружие, достаточно эффективное в ближнем бою. Очереди МП-38 получались длинными и рассеянными, что не давало ему возможности взять точный прицел.
Двое немцев сумели прижать его меткими выстрелами, ранили в руку. Но в этот момент их обошёл Ваня и, точно послав пулю, свалил одного врага.
Вот только эта пара была вооружена трофейными самозарядками. Второй немец наверняка бы успел прикончить парня.
Его опередил Прохор. Бешено заревев от отчаяния и ненависти, он бросился вперёд. Патроны в обоих рожках закончились, но рассвирепевший мужик схватил фашиста за горло и с рыком его раздавил. Ошарашенный немец успел до того дважды нажать на спуск, но в цель ушла только вторая пуля, ещё раз задев руку противника.
Я поспел к моменту, когда ганс перестал уже дёргаться в тисках рук Прохора. Кажется, бой окончен.
Но где же снайпер?
Ответ на свой вопрос я получил две минуты спустя, ещё раз осторожно обойдя лагерь. Снайпер лежал рядом с пулемётчиками. Он был жив и медленно приходил в себя.
– О, я много слышал о бойцах СС! Вы такие смелые и умелые в бою, и ведь это правда! Нет, честно, аплодирую стоя, вы действительно отличные бойцы.
Правда и то, что вы бессердечные ублюдки без всякой совести и сострадания. Но истинно ли утверждение, что вы невосприимчивы к боли и свободно выдерживаете любые пытки?
Немец затравленно смотрит на меня, но разговаривать не пытается. Хотя разговорным немецким я владею достаточно для того, чтобы свободно изъясняться. Где-то даже литературно красочно.
– У нас есть два пути: я сейчас вспорю тебе живот и намотаю кишки на руку, а после начну их жечь. Ты будешь жить ещё какое-то время и испытаешь такую палитру чувств… Или ты всё добровольно расскажешь. Так что, я приступаю?
Не стоит думать, что я шучу. На этом ублюдке висят четыре жизни моих бойцов. Помахивая трофейным ножом перед его носом и обещая жестокие пытки, я нисколько не кривлю душой. Если вдуматься, то даже недоговариваю, просто ещё не все обдумал.
– А зачем мне вам что-то говорить? Ведь меня всё равно ждёт смерть?
Подал голос. Хорошо, а то я честно думал, что этих фанатиков действительно отучают бояться боли и смерти.
– Не спорю, вот только умереть можно по-разному. Я сейчас сделаю всё, о чём говорил,
А вот другой вариант, ампула с ядом. Быстро и безболезненно. И бонус, если, конечно, захочешь: у нас есть своя рябиновая настойка, могу налить.
– Продать товарищей за кружку шнапса? Вы серьёзно?
Немец иронизирует, пытается храбриться.
Короткий удар, и нож на всю глубину уходит в мякоть бедра. Дикий крик эсэсовца сотрясает землянку. Ничего, это только начало.
Медленно,
– Слышишь ты, тва-а-р-рь… Ты убил сегодня четверых моих бойцов. За это тебя ждёт не просто смерть, тебя ждут такие муки… Я буду очень изобретателен. Ты будешь мечтать о смерти!
– Я скажу! Я всё скажу, только выньте нож!! Пожалуйста!!!
– Нет. Во-первых, ты ещё ничего интересного не сказал, во-вторых, клинок в ране блокирует кровотечение. Перевязывать тебя, мразь, как-то не хочется. Эсэсовец… – иронично комментирую, кивая на рунические петлицы. – Вижу, что слухи о вас весьма преувеличены.
– Я не эсэсовец! Точнее, не совсем эсэсовец. Моя «зондеркоманда» СС «Ораниенбург» создана из браконьеров, сидящих в концлагерях и уголовников. Большинство из нас до момента освобождения не имели никакого отношения к СС. Мы не проходили специальной подготовки в замках, мы даже не знаем, что там происходит!
– Интересно… Так-так. Ты заслужил порцию настойки в качестве обезболивающего.
Вот, выпей-ка и продолжи рассказ.
Немец, с трудом оторвавшись от чарки, продолжил:
– Отряд создали для борьбы с партизанами. В 40-м году отправили в Польшу, где мы приняли участие в борьбе с лесными баи…
– Да ты договаривай, не стесняйся. Бандитами.
– Да, бандитами… На первых порах подразделение формировалось исключительно из сидящих браконьеров. Наши навыки охотников, умение ориентироваться в лесу и читать следы здорово нам помогли в борьбе с польскими партизанами. Команда увеличилась в размерах, но пополнять её после потерь стали обычными уголовниками.
– Вот как. Не жалуешь их?
Немец секунду колебался.
– Нет. Большинство браконьеров получили шанс искупить свои преступления и честно сражались. А бандиты используют любую возможность, чтобы продолжить грабить, насиловать и убивать.
– Ох ты как заговорил-то! Неужели в Польше не поимели ни одной молоденькой панночки? Не пытали пленных и не убивали их после?
– Было всякое, господин офицер. Но не так, как сейчас.
– Хорошо, допустим. Что дальше, как вы здесь оказались?
– Батальон перебросили в Белоруссию в начале января. Но основные силы ведут бои восточнее, где больше партизан. Наше отделение Оскар выделил исключительно по просьбе оберста Рихтера, командира местного гарнизона.
– Вы всё время находились в засаде?
– С момента прибытия. Оберет верно рассчитал, что вы попробуете вернуться на базу Нам был придан радист, мы постоянно имели связь с гарнизоном и, в случае чего, вызвали бы подмогу.
– Почему же она не пришла?
– Когда ваш отряд вышел к лагерю, мы передали сообщение о наблюдении небольшой группы противника. В начале боя излишне увлеклись и пропустили удар с тыла. Радист был рядом со мной. Скорее всего, его накрыло гранатой. А может, только повредило рацию, после чего он погиб в бою. В любом случае, он не успел вовремя сообщить, что ситуация стала критической, раз вы смогли свободно уйти.
– Последний вопрос: кто такой Оскар? Ваш командир?
– Так точно, Оскар Дирлевангер, это по его инициативе команду стали формировать из браконьеров, наделив столь высоким статусом.
– Расскажи про него.
– Ветеран мировой войны, за Западный фронт имеет два Железных креста. После Версальского мира вступил во фрайкор, сражался с Красной Армией в Руре.
В НСДАП практически с самого зарождения партии, но был исключён и арестован за связь с малолеткой. Отсидел два года, после ушёл добровольцем в Испанию, воевал в «Кондоре», имеет Испанский крест. Его реабилитировали, восстановили в партии и приняли в СС, где Дирлевангер выступил с предложением создать браконьерскую команду.
– Значит, фронтовик с боевым опытом и заслуженный партиец?
– Так точно. И он не прячется за спины людей, сражается с врагом в первых рядах!
– Тем проще будет его убить.
– Судьба хранит Оскара, он был много раз ранен, но продолжает уничтожать вас!
Обречённый немец, ошалевший от боли и спиртного, начинает истерить. Ну ничего, я уже достаточно узнал.
– Он уничтожает нас, а мы уничтожаем вас. И сегодня у нас получилось лучше. Я узнал всё, что мне нужно.
В глазах бывшего браконьера отразилось смертное отчаяние.
– Я… я могу быть полезен. Вы можете обменять меня на ваших пленных! За меня отдадут трёх человек!
– Неинтересно.
– У меня есть полезная информация!
– Ну… Рассказывай.
– Через две недели нашу группу должна сменить «ягдкоманда».
– Охотники?
– Да. Подразделения, сформированные по опыту команды Дирлевангера. В них набирают егерей, лесничих и охотников, вооружают трофейными автоматическими карабинами и полуавтоматическими снайперскими винтовками, пулемётами и автоматами. Их командир уже успел переговорить с нашим, и если бы засада в лагере не удалась, они бы изменили тактику.
– Продолжай.
– Мне нужны гарантии, господин офицер.
– Это, – показываю на ампулу, – тебе не грозит. Даю слово.
Глаза уже порядком захмелевшего фрица зажглись от дикой надежды.
– Они собираются устраивать засады у деревень, периодически меняясь. Командир «охотников» уверен, что кто-то из местных наверняка помогает партизанам, а значит, или сельчане относят хлеб в лес, или ваши приходят за ним в деревню. Он собирался отследить ходоков, найти лагерь и навести на него солдат гарнизона. Но я мог бы выйти на егерей, соврать, что сбежал, и завести в вашу засаду! Я могу быть вам полезен, очень полезен!
– Да ты и так оказался целым кладезем полезной информации. Ножу в твоей ноге больше не место.
Вскрик боли сопровождает извлечение клинка из раны. Густая, тёмная кровь сразу же устремилась по ноге, стекая вниз.
– Вы меня перевяжете?
В голосе эсэсовца сквозит надежда на лучший исход.
– Нет.
Короткий удар, и нож по рукоятку входит в горло врага.
14 сентября 1944 года
– Ваш отряд преследовали несчастья.
– Вы так считаете?
– С тридцати человек до… сколько там вас тогда осталось? Семеро?
– Верно, семеро. 23 партизана погибло за два боя. Но немцы и полицаи несли соразмерные потери, а мой отряд продолжал существовать.
– Что с «ягдкомандами», сменившими браконьеров?
– Встречаться с подготовленными охотниками в
По счастливой случайности, путейский инвентарь остался на старой базе. Во время бомбёжки стена землянки, где он хранился, частично обвалилась; эсэсовцам она оказалась без надобности. Так что я нашёл его там, где оставил в последний раз.
На общем совете, выслушав мои доводы о необходимости переместить центр боевой активности, наш комендант вспомнил про охотничью заимку, на которой бывал когда-то в молодости. Она находилась километрах в 50 восточнее и была заброшена с 30-х годов.
Это было лучшим решением. Я, Иван и Виталий отправились туда, взяв с собой инвентарь, необходимое вооружение (пулемёт, снайперскую винтовку, пистолеты, гранаты) и небольшой запас еды.
Шли больше суток, затем ещё целый день восстанавливались после перехода и обустраивались. Заимка находилась в плачевном состоянии, хотя в своё время её строили добротно. Как бы то ни было, для временного пристанища она подходила.
За время нашей вынужденной пассивности немцы несколько расслабились. По крайней мере, на конкретном участке пути, расположенном ближе всего к заимке. Я потратил двое суток, чтобы примерно разобраться в логистике перевозок и мерах безопасности. «Хеншели» появлялись над дорогой не более двух раз за день, а на три эшелона в основном приходилась одна бронедрезина или бронелетучка. Также я наметил участок, где машинисты набирали максимальную скорость.
Эти диверсии были одни из самых тяжёлых за три года, и, честно говоря, страху натерпелись мы изрядно. Представьте: на полном ходу выскакивать к дороге, на скорость расшить рельсы и сдвинуть на пару сантиметров одну из ниток. Сердце билось посильнее, чем в засаде или во время боя, ведь мы должны были сделать всё незамеченными! Тем более на морозе, в смёрзшемся снегу и наледи.
Та ещё задачка. Но в первый раз нам повезло, сошёл состав с грузовыми машинами, новенькими «опелями». Не боевая техника, но операция в целом успешная. Сход был серьёзным, крепко разворотило оба перегонных пути.
На вспомогательном участке мы долго готовили диверсию, но немцы нас обыграли. Я следил за движением один день, пытаясь засечь интервалы между проходами дрезин, отследить хоть какую-то последовательность в их проходах, но тщетно: немцы пускали их хаотично. При этом прикрывался практически каждый состав.
В итоге, пропустив две бронедрезины в период наиболее интенсивного движения, мы рискнули и расшили путь. Однако пошла ещё одна дрезина, с которой заметили следы нашей активности.
Конечно, мы тащили за собой тяжёлые еловые ветки, они отчасти скрывали лыжню, если таковая оставалась. Но на этот раз путь и подходы к нему тщательно осматривались, благо экипаж располагал качественной цейссовской оптикой. Да и скорость у немцев была небольшая.
Но мне был нужен результат. Командование должно было заострить на нас внимание и именно в этот район направить «ягдкоманду». Потому мы обстреляли дрезину.
Огонь начал вести я, как самый лучший стрелок со снайперской винтовкой. Тем не менее, хоть и попал первым выстрелом, но снял только командира экипажа. Немцы ответили таким мощным огнём, что пришлось прятаться.
С другой точки меня подстраховали товарищи, но их стрельба также дала посредственный результат: зацепили кого-то из пулемётного расчёта. После отступили, дрезина оказалась нам явно не по зубам.
Две недели прошли. Последние дни мы активно готовились встречать «охотников».
Наш путь от перегонов к заимке отследить было несложно; мы покинули её заранее, предварительно поставив пару растяжек.
Дальнейшее движение также достаточно легко прослеживалось. Но в удобной (для нас) точке мы подготовили засаду, понаставив растяжек (запалы в оставшихся гранатах я заранее укоротил), оборудовав несколько огневых позиций.
Конечно, был страх, что нас попробуют обойти, но лыжня выходила к месту засады внезапно. И хотя всё время держать её под наблюдением было непросто, я справился.
Огонь открыл сразу, как только показались затянутые в маскхалаты лыжники. Свалил как минимум двух егерей, сменил позицию. Немцы ответным (и довольно метким) огнём накрыли мою первую лёжку, но ещё одного я достал уже с запасной.
Когда мы готовились, я ставил себя на место противника и рассчитал все варианты, как и откуда можно попробовать обойти засаду. Так что «охотников» ждал сюрприз. За конечный результат не знаю, но сработали две растяжки.
Не уверен, удалось ли мне обмануть противника с численностью группы. По крайней мере, стрелял с разных точек и вёл огонь из самозарядки. Думаю, что в начале боя точно смог сбить с толку.
Когда я в третий раз открыл огонь, с другого фланга по обозначившим себя стрелкам ударили мои пулемётчики. Под их прикрытием я тут же отступил.
Виталик и Ваня, предупреждённые о наличии снайпера в немецкой группе, особо не увлекались, дали три точные очереди и также отступили. Теперь их прикрывал уже я.
Обозлённые немцы попробовали преследовать; сработала ещё одна растяжка, а самого наглого я достал точным выстрелом в голову.
Остальных мы старались зацепить по конечностям: имея на руках раненых, оставшаяся часть «ягдкоманды» не смогла бы продолжить преследование.
Мы отступили, прикрывая друг друга. Но, видимо, «охотники» поняли мой последний «намёк» и не попёрли вперёд, очертя голову.
Впрочем, ни в чём не уверенные, мы подготовили вторую засаду в полутора километрах от места первого боя. Прождали три часа. Не обнаружив преследования, ушли.
Чтобы немцы не смогли проследить наш дальнейший путь по лыжне, ещё в паре километров мы так напетляли, что взять след стало практически невозможно.
Тем не менее, километрах в 20 от лагеря мы в третий раз устроили засаду, причём прождали целые сутки. Но то ли «охотники» не рискнули преследовать (или не смогли), то ли запутались в лыжных следах (основательно затёртых). Так или иначе, хвоста не было.
– На этом зимой 42-го вы свернули боевую активность?
– Да. Во-первых, без взрывчатки устраивать диверсии на перегонах было ой как не просто. По большому счёту, наши успехи до того объясняются банальным везением. А удача, как вы сами знаете, дама капризная. Во-вторых, перенести лагерь зимой или даже организовать вспомогательную базу для бойцов было просто невозможно. Если бы мы продолжили активную боевую деятельность, немцы, в конце концов, нашли бы лагерь. И куда отступать зимой? В-третьих, я учёл опыт в целом неудачных для отряда столкновений с противниками. На наших потерях сказались не только мои не самые верные решения, но и общая слабая подготовка партизан. По сути, на момент первых столкновений они только начали постигать воинскую науку. А вот, например, когда устраивали засаду на «ягдкоманду», мои пулемётчики, уже побывавшие в крутых заварухах, действовали предельно грамотно. Так что имеющееся в нашем распоряжении время я потратил на подготовку бойцов.
– То есть вы сознательно отказались от боевых действий тогда, когда страна сражалась на пределе возможностей?
– Встречный вопрос: мы бы принесли большую пользу стране, если бы бесславно погибли зимой 42-го? Тем более, тогда советская армия ещё наносила удары, ещё наступала вперёд. Кризис начался весной-летом, но если вы дочитали журнал боевых действий, то должны знать, что именно тогда наше участие в партизанской войне достигло своего пика.
19 апреля 1942 года
Воинский эшелон начинает набирать скорость только на переезде. Вот бы его под откос пустить! Эх, ладно, надеюсь, наша «добыча» будет не хуже.
Операция по захвату переезда и уничтожению его гарнизона тщательно спланирована и обговорена до мелочей. А вот потом, в случае её успеха, начнётся голая импровизация. Очень рискованно. Но именно так нас в своё время учили действовать немецкие инструкторы: дерзко, быстро, используя любые доступные возможности и импровизируя на ходу.
– Ну что парни, готовы? Всё помните?
– Так точно.
– А должны были сказать «яволь».
– Яволь, герр оберштурмфюрер!
– Гут гемахт.
На мне трофейная офицерская форма с эсэсовскими знаками различия, соответствующими войсковому старшему лейтенанту, на бойцах – унтер-офицерская. Прохора мы «повысили» до обершарфюрера (фельдфебеля), а Пашку до штурммана (ефрейтора). Комплекты сшили из захваченной в поезде формы и знаков различия, снятых с людей Дирлевангера.
Сердце колотится бешено, но в то же время походка становится легче и гибче, волна адреналина и азарта наполняет движения, а не сковывает их. На секунду чувствую себя хищником, предвкушающим сладкую добычу.
Впрочем, если себя и своих людей я условно мог бы сравнить с волком, то немецкий гарнизон тянет на матёрого секача.
Переезд с обеих сторон прикрывают по два пулемётных гнезда, к которым ведут траншеи, соединяющие блиндажи и окопы полного профиля. Впереди натянута колючая проволока, висит предупреждающий знак: «мины». Отдельный ход сообщений ведёт к артиллерийской позиции, где в удобном капонире замаскирована трофейная «сорокапятка». Видно, германский командир – мужик хозяйственный, раз держит противотанковую пушку в глубоком тылу.
То же самое можно сказать про трофейный ДШК с противоположной стороны переезда. И ведь не подкопаешься: на советский крупнокалиберный пулемёт установлен зенитный прицел. Как же можно оставить столь важный железнодорожный объект без зенитного прикрытия!
По ту сторону путей расположился миномётный расчёт, со штатной 50-мм «трубой». Зато командирский блиндаж с радистом находится недалеко от орудия.
Немчики на переезде состоят в охранных частях, это не матёрые бойцы, сражающиеся на фронте. Впрочем, наличие опытных ветеранов исключать нельзя. И всё-таки безмятежная служба в глубоком тылу, да ещё совсем рядом с польской границей расслабляет даже прусских служак. Пока я наблюдал за гарнизоном, обратил внимание, что бойцы в первую очередь
Правда, немчики засуетились, увидев на дороге, ведущей из леса, офицера в сопровождении двух автоматчиков. Но показательная готовность нести службу и готовность к бою – это далеко не одно и то же.
Расстояние до переезда неумолимо сокращается.
– Готт мит унс. – негромко произношу я своим ребятам. Прохор и Паша, единственные в группе внешне подходящие на роль «арийцев», понимают мои слова и отвечают незаметными кивками. Не зря же учил своих бойцов немецкому.
«Бог с нами, ребята», – произношу я уже мысленно.
25 метров до переезда. Дежурные вытягиваются по струнке, командир, пятидесятилетний гауптман (видимо, вызвали из запаса старого служаку), выходит встречать вперёд. Ну конечно, целый оберштамфюрер СС! Что-то мне эта ситуация напоминает…
– Айне, цвай, драй, фир, – начинают негромкий отсчёт. Мои бойцы плавно смещаются за спину. Скрип свинчивающихся с «колотушек» колпачков практически не слышен.
10 метров. Запускаю левую руку за спину.
– Гер гауптман, разве вы не слышали стрельбу в лесу? Вы вызвали подкрепление?
– Гер оберштамфюрер, я не совсем понимаю…
Договорить он не успел. «Люгер» в левой руке извергает четыре пули. «Вальтер», мгновенно выхваченный тренированным движением правой, стреляет трижды. Огонь веду с 4-х метров, так что промахиваюсь всего один раз. Шесть мёртвых тел падают на землю у шлагбаума.
Две «колотушки» точно влетают в командирский блиндаж. Секунду спустя два негромких взрыва свидетельствуют об уничтожении радистов.
Хлёсткие выстрелы СВТ и очереди двух «машин-геверов» бьют с противоположной стороны. Бой начался.
Дежурные пулемётчики растерялись в первые секунды. А большего времени им никто не дал: трассы тяжёлых 9-мм пуль изрешетили солдат, только и успевших развернуть свои МГ.
Из ближнего ко мне блиндажа показался первый немец. Упал назад, с выбитым динамическим ударом глазом и дыркой в переносице. Три раза стреляю с колен в открытый проход. Ныряю в окоп, добавляю с обеих рук. Из-за спины в блиндаж летит «колотушка» в оборонительной рубашке, и тут же бьёт автоматная очередь. Ещё один немец падает в проходе, поймав три или четыре пули в живот; одновременно в блиндаже ухает глухой взрыв.
– Прикрой Прохора!
Дважды стреляю на движение. Запрыгиваю на гребень окопа, достаю «яйцо». Рву заранее отвинченный шарик. Стреляю два раза. Бросок! Снова стреляю. Сухой щелчок. Меняю магазин «люгера».
Закидываю в блиндаж вторую гранату. Дождавшись взрыва, бегом врываюсь в помещение. Два мгновенных выстрела на шевеление. Всё, контроль.
С той стороны бой завязался крутой, но пулемётные трассы бьют только из леса. Отчётливо слышны выстрелы СВТ. И крупнокалиберный ДШК, и МГ-34 на станках молчат. Значит, мои бойцы справились с задачей, в первые же секунды сняв пулемётчиков. Всё идёт по плану.
Прохор показался из противоположного блиндажа. Радостно кивает. Отлично, значит, целы оба. Показываю на зажатую в руке «колотушку» и три раза качаю ею. Боец понимает без слов: закидываем немцев гранатами, бросаем с задержкой в три секунды.
Возвращаюсь в блиндаж, достаю из стоящего в стороне ящика пяток гранат. Подхватываю вроде как целый МП-38 унтера. В голенища сапог засовываю рожки. Выбегаю.
Раскрутив крышечки на каждой «колотушке», начинаю бросать их через пути на звук выстрелов. Две гранаты взрываются в воздухе, ударив немцев осколками; ещё две прямо в окопах. Только одна не достигает цели.
Примерно та же ситуация складывается и у моих товарищей, правда, они бросают вдвое больше гранат.
В ответ с небольшими интервалами прилетают две «колотушки», одна попадает точно в траншею. Ныряю за угол извилистого окопа и падаю на дно, прикрыв руками голову. Не очень сильный взрыв три секунды спустя подсказывает мне, что кидали гранату без задержки.
– Парни! ВПЕРЁД!!
В теории, мы можем добить гарнизон только гранатами. Но поезд, бронедрезина или автоколонна могут показаться с минуты на минуту, и тогда блестяще начатый бой кончится для нас трагично.
Единственная автоматная очередь достаётся мне. Пули прошли рядом, но унтер бил неприцельно: снайперский огонь Мишки не даёт немцам высунуться из окопа. Мои пулемётчики временно прекращают огонь, чтобы не зацепить нас.
Прыжком в междупутье спасаюсь от встречной очереди. Краем глаза подмечаю, как атакуют мои бойцы. Отлично атакуют, грамотно прикрывая друг друга автоматным огнём.
Встаю, рывок вперёд. Показывается голова немца. Очередь от груди. Мимо. Перекат. Прячусь за рельсом, всё-таки какая-никакая, а защита. От пистолетной пули должен закрыть.
Приклад в плечо, три выдоха.
Показывается голова немца. Очередь. Противник исчезает под металлический лязг пробитой каски. Попал.
Высовывается ещё один, зло оскалив рот. Меня опережает Миха: пуля, посланная моим снайпером, поражает противника в затылок. От мощного удара у последнего из орбит вылетают глаза.
– Нихт шиссен!
Молодой ещё мальчишка, последний уцелевший боец гарнизона поднимает руки. Его можно понять: просидев всю войну в тылу, он ни разу не был в настоящем бою и ни разу не видел насильственной смерти. А ведь она далека от описаний героического эпоса.
Очередь от груди обрывает мольбы немчика. Взял в руки оружие – значит воин. А пленных нам сейчас брать не с руки.
Сдвоенный взрыв слева. Над окопом показалась массивная фигура Прохора и тут же пропала в траншее. Секунду спустя из неё раздаётся глухой рокот трофейного МП-38.
Пашка прикрывает, посылая короткие очереди в сторону блиндажа.
Когда я подбежал, всё было кончено: огромный (по нашим меркам) немецкий гарнизон перестал существовать. Судя по глазам моих бойцов, они ошарашены и пока ещё не могут поверить в наш успех. Смотрю на часы. С начала боя прошло 7 минут 18 секунд.
– Соберитесь, времени мало! Прохор, к ДШК, две минуты на изучение, смени прицел! Ваньку бери в помощники. Паша, за мной!
Вот она, «сорокапятка»! Доработанная и модернизированная советами версия немецкой противотанковой 37-миллиметровки, производства «Рейнметал». Собственно, ради орудия я и начал весь сыр-бор с переездом. Надоело расшивать рельсы на перегоне, взрывчатки нет, а как разглядел пушку в замаскированном капонире, так аж руки загорелись, до чего же хочется пострелять!
С системой наводки справляюсь за несколько секунд: как-никак офицер артиллерист, два года подготовки в Пуатье.
Начинаем ровнять орудийный капонир. Мне необходим сектор обстрела в сторону железнодорожных путей, так что приходится в быстром темпе работать лопатами, благо немцы – народ запасливый, шанцевого инструмента в избытке.
Подбегают ребята, начинают помогать. Не время.
– Виталя, Глеб, к пулемётам по обе стороны, сшивайте «бесконечные ленты», работаете без вторых номеров. Миха, остаёшься.
Хотя, стоп! Вначале убрать трупы!!
Интуиция подсказывает, что времени у нас в обрез.
Свистки локомотива послышались через пять минут.
Мы успели.
Поезд, как я и надеялся, показался со стороны кривой. Это означает, что машинист прилично сбросит скорость, а я смогу вести огонь по бортам заворачивающего состава.
Споро вращая рукоятками, корректирую требуемый угол прицеливания. Затем приникаю к панораме, вращая маховики подъёмного и поворотного механизмов, навожу прицел в нужную точку. Ну, вот и всё: центр перекрестья прицела совпадает с бортами платформ.
А чтой-то вы, камрады, везёте? Орудия? Стволы незнакомых мне пушек странным образом напоминают французскую дивизионную 3-дюймовку Шнайдера. Вот только лафеты совсем другие. Может быть, переделка? Очень даже в духе немецкой инженерной мысли.
Всего я насчитываю 20 платформ, на каждой по два орудия. Соответственно, в десяти крытых вагонах в середине состава немцы везут боеприпасы, в том числе осколочные снаряды калибра 75 мм. В теплушках же, помимо бойцов охраны, путешествуют орудийные расчёты.
Пушки охраняются достаточно крепко: в состав включены две теплушки с охраной и две платформы со станковыми пулемётами. Зениток нет: линия фронта далеко, так что сюда советские бомбардировщики не долетят. Наверняка платформы с флак-системами прицепят к составу ближе к границе.
Хвост поезда замыкает платформа с вмонтированным на ней панцером «двойкой». Судя по вращающейся башне танка, его экипаж готов открыть огонь в любую минуту. Опасный противник: скорострельна я 20-миллиметровая автоматическая пушка в тройку очередей сметёт всю мою засаду.
– Глеб! Бегом ко мне!
Пару секунд спустя пулемётчик оказывается рядом.
– Передай Витале: как поезд остановится, бронебойно-зажигательными по хвостовой теплушке. Если забыл: это патроны с чёрным кольцом и светлым носиком. На Прохоре первая платформа с пулемётами, ты же открываешь огонь по ближней теплушке. Как Прохор закончит, пусть помогает тебе. Патронов не жалейте: отстреляться надо на максимум. Всё понял?
– Так точно!
Середина состава уже практически поравнялась с точкой прицела. Пора.
Выстрел!
Осколочный снаряд утыкается в борт четвёртого вагона, одновременно открывают огонь мои пулемёты. Особо выделяется рокот ДШК, крупнокалиберные пули которого сметают немецкие расчёты вместе с «машингеверами».
Чудовищный силы взрыв сотрясает землю, подбросив нас с пушкой на полметра в воздух. Вагоны со снарядами детонируют в несколько секунд, исчезая в столбе пламени. Из огня с дикой скоростью вылетают бронебойные болванки.
Нас достаёт волна горячего спресованного воздуха, от которой мы прячемся за щитком сорокапятки. Но от дикого грохота деваться некуда: я на время теряю слух.
Крайние к вагонам орудийные платформы подбрасывает в воздух на десяток метров, словно пушинки. Одна из них вылетает в сторону, переворачивая за собой сцеп из трёх платформ. Четвёртая уходит под откос вслед за ними.
С другой стороны от взорвавшихся вагонов, подброшенная в воздух платформа перелетает через одну и, врезавшись в третью, сминает её, как картонку. Вторая вылетает из колеи, четвёртая, оборвав сцепку, становится на попа; в неё врезается пятая, после чего обе платформы с грохотом переворачиваются.
– Бронебойный! – я кричу, не слыша себя, а потому дублирую приказ жестами, показывая на остроконечные снаряды. Теорию орудийной стрельбы я буквально разжевал будущим членам расчёта, чётко объяснив задачи каждого. Бойцы справляются: Паша подаёт нужный снаряд, а Миха грамотно закрывает замок.
Хвост состава останавливается. Башня танка поворачивается в сторону переезда.
Поздно: я навёл «сорокапятку» быстрее.
Выстрел!
Бронебойная болванка прошивает тонкую броню «двойки» рядом с люком водителя. Тем не менее, башня продолжает разворот.
Вертикальная доводка на один градус.
Выстрел!
Панцер успевает ответить очередью, но оглушённый экипаж поторопился: трассы 20-миллиметровых проносятся над головой. А вот мой снаряд бьёт точно, проломив башенную броню.
Пару секунд спустя откидывается командирский люк. Из подбитой «двойки» вылезает только один окровавленный танкист; вслед за ним из нутра панцера вырываются детонирующие снаряды.
Орудия на платформах закрывают собой теплушки с бойцами железнодорожной охраны и артиллеристами. Но пушкам здорово досталось от разлетевшихся во время взрыва болванок; большинству уцелевших потребуется заводской ремонт.
Очереди крупнокалиберного ДШК буквально снесли с платформ пулемётные расчёты. Теперь Прохор не жалея полосует ближних к нам бойцов охраны.
Оба МГ-34 на станках ведут огонь по крайней теплушке. Благодаря оптическим прицелам, у моих пулемётчиков есть небольшое преимущество, но, кажется, немцы уже пришли в себя.
Навожу орудие на вспышки заговорившего с той стороны пулемёта.
Выстрел!
Очереди противника обрываются; открываю беглый огонь осколочными гранатами по насыпи у теплушки. Моё орудие ведёт огонь словно автомат, будто и не было двухлетнего перерыва в артиллерийской практике. Да и парни работают точно и слаженно, будто всю жизнь служили в расчёте «сорокапятки».
…– Видите мотоцикл под сеткой позади командирского блиндажа? Грузите в «люльку» второй ящик с осколочными и ящик с гранатами. На сиденье сзади увяжите миномёт и ящик с боеприпасом. СВТ сверху, если что, прикрою. После бегом к расчётам, снимаете МГ, ленты на себя и отступаем. Скоро здесь будет жарко. Прохор прикрывает первым, затем вы по очереди.
Последние осколочные снарялы посылаю в показавшихся в голове состава артиллеристов. Достаётся и паровозу: машинисты остановили локомотив при первых выстрелах, после чего спешно его покинули. Правильно, ребята, нечего геройствовать, тем более на стороне врага.
Всё, осколочных больше нет. Скорее, по привычке достаю панораму и бросаю гранату в ящик с бронебойными болванками. Вторую успеваю закинуть в канал ствола.
Теперь главное, чтобы мотоцикл был заправлен.
Слава Богу у командира переезда с материальным обеспечением всё было на высоте, у массивного «цундаппа» залит полный бак. Кроме того, на люльке установлен ещё один МГ. Бьюсь об заклад, внутри наверняка остался цинк с лентами!
Управлять этим агрегатом и заводить его в любых условиях меня научили ещё в «Бранденбурге». Ох, икается моим инструкторам по ночам!
Поймав себя на этой не в меру весёлой мысли, выезжаю с переезда и даю полный газ в сторону леса. Теперь главное, чтобы на дороге не появился кто-то чересчур серьёзный.
…Обошлось, несмотря на то, что стрельбу мы подняли на всю округу. По существу, вся операция заняла чуть более получаса, а вызвать штаб группировки смогли (если смогли) только после нападения на эшелон. Так что авиация не успела. Когда «Хеншели» загудели над дорогой, вся моя группа благополучно углублялась в лес.
14 сентября 1944 года
– Немцы переделали французскую дивизионную 3-дюймовку в противотанковое орудие РаК 97/38 и достаточно эффективно использовали его против наших «тридцатьчетвёрок». Кстати, вы хоть раз видели этот танк?
– Естественно. Живая легенда.
– Был живой легендой в 1941 г. Тогда ему просто не было равных. Но немцы быстро среагировали, усилили броню основных Т-3 и Т-4, навешали гусениц, удлинили орудия, а потом уже появились «Тигры», «Пантеры», «Фердинанды»… Так что же, одним ударом уничтожили немецкий гарнизон в 40 человек, а после ещё сотню взорвали на поезде?
– Охрану состава мы обстреляли, точных потерь с их стороны я назвать не могу.
– Хорошо. Вот, кстати, обратите внимание: я уже даже не задаю вопрос, откуда вы знаете «сорокапятку». Но почему, приняв решение о смене дислокации своего отряда, вы отступили к границе? А не отправились на восток, не попытались соединиться с более крупными отрядами?
– Логика, товарищ капитан. Во-первых, я уже знал, что в центральных районах Белоруссии идут полноценные бои, что партизаны захватывают крупные территории и какое-то время их контролируют. Что немцы бросают против партизан войсковые части, привлекая авиацию и бронетехнику. Мы могли просто не дойти до своих, район был перенасыщен германскими военными.
Во-вторых, чем ближе к границе, тем спокойней, фашисты в западной Белоруссии расслабились. Так что какая-то фора у нас поначалу имелась.
– А что ж вы жрали?
Вспомнив лицо трясущегося ляха, я не смог сдержать улыбки.
– Экспроприировали несправедливо отнятое у трудового класса.
22 апреля 1942 года
Уже сложившаяся тройка «актёров» (я, Паша и Прохор) неспешно вышагивает по большому, богатому селу. Идём мы открыто, расправив плечи, бросая заинтересованные взгляды на местных молодух. Тут даже никакой игры нет: после длительного воздержания любой мужчина способен забыть обо всём на свете при взгляде на сочную молодку с налитыми бёдрами и крупной грудью. И косой светло-русых волос до пояса. Эх, хороша!
Девка испуганно прячется в доме. Расхрабрившийся Паша свистит ей что-то вслед и показывает непристойные жесты, Прохор поддерживает мальчишку сальной улыбкой. Молодцы ребята, теперь вряд ли местные заподозрят в нас ряженых. Благо полицейскую форму гораздо проще достать, чем форму бойцов СС.
Вот и искомый дом. Добротный пятистенок с хозяйственными пристройками, сменивший хозяина полгода назад. Жрачка имеется по-любому.
– Хто такие?
Вальяжного вида пан (потому что лях по национальности) с конкретно выпирающим пузом встречает нас у порога. В глазах нет ни тени тревоги: в незнакомых полицаях он не чувствует угрозы, хотя наше нападение на переезд должно было взбаламутить округу. Видимо, немцы в тылу назначают начальников волостной полиции явно не за боевые качества.
– Как же ты гостей встречаешь, хозяин? – с улыбкой вопрошаю я.
– Я повторяю вопрос: хто такие, почему без…
Что именно мы должны были взять – предоставить – показать, я так и не узнал. Получив короткий удар под дых, «бобик» сложился и объёмным задом распахнул входную дверь.
Лях потянулся к деревянной кобуре с маузером (м-м-м, 10-зарядный К-96, хорошая машинка), но замер, ощутив холодную сталь клинка у горла.
– Ну что, боров обросший, побрить тебя?
В проходе появляется хорошенькая такая девка с чёрными как смоль волосами. Редкость для этих краёв.
– СТОЯТЬ!!!
Мой окрик заставляет её вздрогнуть и гасит зарождающийся визг.
– Прохор, ну-ка быстро спеленай дивчину. А ты, полицай, не дёргайся, а то, боюсь, порежу ненароком. Паш, следи за дверью, а ты, Прош, как закончишь вязать (кляп не забудь), осмотри хату на предмет пожрать.
– Садись.
Лях, испуганно косясь на огромные ручищи Прохора, елозящие по телу спелой крали, уселся на явственно скрипнувший стул.
– Что ж ты, командир, подчинённых-то своих распустил? Где же твои орлы, что не летят, когда незнакомцы к начальству ломятся?
Бледный как полотно пан Якуб лишь судорожно дёргает кадыком. Правильно, бойцов своих ты распустил до крайней степени, в волостном участке от силы два-три человека на постоянном дежурстве, и те у телефона. Любой другой бы не усидел с таким подходом на такой должности, но всё-таки глубокий и безопасный тыл, это во-первых. А во-вторых, Якуб с таким рвением и усердием организовывает великолепные праздники немецкому начальству такими рассолами кормит и таких баб под немчиков стелит после баньки, что большие германские чины оттаяли душой к толстому, но очень исполнительному поляку.
Кроме того, Якуб, когда надо, умеет собрать в кулак своих бобиков, чтобы организовать изъятие продовольствия у населения или выявить «ненадёжные» элементы. Тут уж поляк проявляет недюжинную хитрость и смекалку: тот, кто даёт мало, или неохотно, предупреждается о том, то скоро именно его сочтут ненадёжным. Как правило, в эту категорию попадать не хочет никто, а потому стараются дать как можно больше. Больше, чем требуется немецким интендантам, и даже больше, чем выставляется на пиршества фрицевскому начальству.
Но «опоздавших» с подношением сельчан начинают шантажировать. Причём обычно это семьи с красивыми молодицами, бабами и девками. И требуют с них плату не едой, а телом. По-моему, в селе не осталось ни одной красивой женщины, которая ещё не пропустила через себя команду полицаев или германских офицеров. Недовольных мужей и отцов давно уже убили или угнали в Германию. Девчонок, особенно сильно сопротивляющихся, скопом изнасиловали. Одна после повесилась.
Вот и эта девушка, лежащая на полу и давящаяся в беззвучных рыданиях, не по собственной воле легла под польского борова. Кем он был до войны, этот жирдяй? Да никем, так, мелкая сошка, третий сорт. Зато как сейчас возвысился этот холуй! На людских слезах-то и крови! Паук толстожопый… К конкретной этой девушке Якуб испытывал какие-то чувства, и именно потому ради неё сделал исключение: вместо того, чтобы стать официальной подстилкой для всех и каждого, ей предложили обслуживать лишь одного. Поревела, поубивалась, но в петлю благоразумно не полезла и сделала единственный правильный выбор. Между прочим, в её положении есть свои плюсы: первая «леди» села живёт и богато, и сытно…
– Командир, да тут целый склад! Сало копчёное и солёное, домашняя колбаса, сыр, окорок, самогону целая батарея!
– Оружие есть?
– Да, автомат наш, советский, и четыре «лимонки».
– Ну-ка покажи автомат.
ППД с крепким деревянным прикладом. Неплохой агрегат, получше фрицевского МП-38/40.
– Убирай всё в вещмешки. Ну и на стол нарежь маленько, мы ж всё-таки в гостях. Правда, пан Якуб? Мы ведь ваши гости? Вы рады нам?
Полицай в первый раз открыл рот:
– Что вы хотите? Я всё отдам, только пощадите!
– Так мы и так всё возьмём, голуба моя! Мы и так всё возьмём. А вот конкретно от тебя мне нужна информация. Всё, что тебе тут рассказывали по пьяни немецкие офицеры. Фёрштейн? Ты же ведь знаешь немецкий, сука? Иначе тебя никто бы не назначил начальником участка.
– Да, я всё понимаю. Но тогда вы отпустите Олесю?
Короткий удар в солнышко просветил Якуба.
– Гнида, с тобой торговаться никто не собирается. Мы поимеем тебя так же глубоко, как вы имели несчастных баб. Выкладывай всё, что слышал. В первую очередь меня интересуют сами командиры и их биография, кто чем занимается, где служит и так далее. Во вторую очередь мне нужна информация по всем стратегическим и военным объектам немцев без исключения: заправочные станции, аэродромы, склады вооружения и продовольствия, автоколонна и опять-таки так далее. В третью очередь мне нужна ПОЛНАЯ информация обо всех «неблагонадёжных» элементах, кто действительно представляет немцам угрозу. В том числе расположение фильтрационных пунктов.
…Лях как на духу выложил всю подноготную примерно за полтора часа. Время уже поджимает, поляки (а в полицаи Якуб набрал исключительно земляков) могут в любой момент наведаться к командиру.
– Молодец, всё рассказал. Теперь так: вот тебе ручка и листочек, пиши расписку.
– Какую?
Поляк испуганно воззрился на меня.
– Ну как, какую? Видишь документ?
Сую корочку сотрудника госбезопасности под нос полицаю.
– Вот и пиши: я, такой-то такой-то, обязуюсь всячески помогать представителям советской власти, готов оказывать любую материальную и информационную поддержку. 22.04.1942 мною было передано сержанту госбезопасности Мещерякову комплект вооружения из одного автомата ППД, двух полных дисков к нему и четырёх гранат Ф-1. Записал?
Трясущийся и зловонно пахнущий (да что там, воняющий) потом полицай кивает.
– А также необходимое партизанскому отряду «Справедливые» продовольствие. Перечисляй, что мы там у тебя берём, так… правильно, и допиши: предоставил командиру партизанского отряда требуемую информацию о расположении военных объектов, численности охраны и графиках перевозок. Точка, дата, подпись.
Умница. Прохор, распутывай пленницу.
Девушка робко смотрит на нас, разминая затёкшие руки.
– Теперь слушай сюда. Завтра собираешь своих, забираете всё своё продовольствие, что награбили, и топаете в сторону станции по лесной дороге. Причины? Скажешь, что начальству срочно потребовался дополнительный запас пищи; всё, что отдадите, соберёте потом у местных. Понял?
– Н-н-не с-с-совсем. Вы что, нападёте на нас?
– Какой догадливый. Нападём. И перебьём твоих бойцов. За себя не переживай, ты же теперь свой! Вот, написал расписку о помощи партизанскому отряду. Немцы, получив случайным образом эту расписочку, наверняка ведь по головке тебя не погладят? И правильно сделают, не надо потакать предателям. Но я, так и быть, прощу тебя. А вот мои бойцы, если попробуешь сейчас сглупить, если обнаружится засада или вы к нем не выйдете, точно не простят.
Теперь мы уходим. Девчонка пойдёт с нами, в качестве подстраховки. До леса дойдём – и всё, отпущу её к тебе в целости и сохранности. Да, вот ещё: как ты понимаешь, это не весь отряд. Попробуете перехватить, так во-первых, она – живой щит, вряд ли уцелеет, во-вторых, вся моя группа, а в ней и снайперы, и несколько пулемётчиков, нас прикрывают. Мы на раз-два перебьём твоих ублюдков хоть сейчас, только шуметь неохота. Ты меня понял?
– Д-да. А вы точно… Олесю…
– Живой к тебе отпустим, конечно, живой. А, ты боишься, что мы её попользуем? Да хватит тебе, с неё же не убудет, она девка крепкая, вон какого борова каждую ночь на себе выдерживает! Ты ведь не брезговал других девок скопом драть? Ну вот, разве побрезгуешь Олеськой после нас?
– Она дитя носит, вдруг что…
– Слышь. Рот закрой. Дитя носит… Всех, кого вы тут силой взяли и убили, тоже чьи-то дети. Ладно, не трясись. Не будем мы Олеську обижать, раз брюхатая. Это мой тебе подарок в знак нашего будущего успешного сотрудничества. И не забудь, завтра в три часа у поваленной сосны на лесной дороге. Мотивируй своих, что по ней до станции добраться быстрее.
И, кстати, попробуешь отравить или подсунешь плохие продукты…Твоя смерть будет о-о-о-ч-ч-чень долгой и мучительной.
Олеська держалась как могла, пока мы шли по селу. Якуб оказался то ли слишком трусливым, толи слишком благоразумным, но рисковать не стал. Это хорошо, значит, всё идёт по плану.
– Командир, – Прохор дёргает меня за рукав и отводит в сторону, – давай девку хоть по разочку! Пашка ведь даже ни одной бабы не попробовал ещё, да и мы с тобой сколько уж не?..
Глаза моего бойца подёрнуты дымкой сладострастия. Да уж, беда…
– По разочку, говоришь… Хм.
Удар колена в пах складывает Прохора вдвое.
– Слышь, Прохор, ведь ты вроде не похож на полицая, чтобы баб насиловать. И я не похож, и Паша. Так какого ж хрена ты мне предлагаешь примерить на себе их шкуру? Слушай сюда внимательно, у нас этого правила раньше не было – не нуждались, теперь появится: тому, кто бабу из селянок изнасилует, я перед строем сломаю шею. Ты меня ясно понял?
Прохор, дыхание которого ещё долго не восстановится, судорожно кивает. Ну и хорошо.
– Беги.
Это я трясущейся девке. Понятливая дивчина быстро разворачивается к нам спиной, бросив на меня короткий взгляд. Меня удивило то, что я в нём прочитал: не страх, нет – глухая, тёмная тоска.
Весенний лес. М-м-м, как же здесь хорошо и покойно, когда не нужно никуда бежать, что-то искать, добывать, готовить, обустраивать ночёвку. Прохладно и пахнет вкусно. Изредка раздаются переливы птиц да успокаивающий стук дятла по дереву, что разносится на всю округу.
Удобно расположившись на зимнем полушубке (нечего рисковать мужским здоровьем), я с удовольствием созерцаю красоту природы. Солнечный свет причудливо играет с только что распустившимися листочками, пальцы щекочут лапки пробегающих по ним муравьёв… И сорок вроде рядом нет, некому выдать засаду.
Издалека послышалось конское ржание. Ну, наконец-то! Даю своим знак рукой: приготовиться к бою.
Вот и полицаи-поляки. Вообще, ляхи смело сражались с немцами в 39-м, просто технически отсталая польская армия не могла совладать с моторизованным и механизированным вермахтом. Плюс абсолютное бездействие западных союзников, вот вам и рецепт поражения. Между прочим, у себя они партизанят не намного хуже нашего, недаром команду Дирлевангера обкатывали именно в Польше. Так что полицайский отряд Якуба – это скорее исключение, вызванное, в том числе, национальным размежеванием именно здесь, в Западной Белоруссии.
Якуб такой же бледный, как и вчера, когда его горла касалось лезвие ножа. А вот «бобики» ничего, вроде как не напряжены. Что-то пошучивают, чему-то смеются… Осталось недолго.
До поваленной сосны, специально упомянутой мною вчера, остаётся ещё 400 метров. Не хочу, чтобы что-то пошло не так, так что лишняя подстраховка не помешает.
Через пять метров четыре неспешно катящие подводы поравняются с условной точкой. Беру прицел на уровне груди Якуба. Глупец, похоже, поверил, что я собираюсь с ним сотрудничать. Разбежался, дерьмо собачье, мог бы, не будь ты таким похотливым ублюдком. Тем более, всё необходимое ты рассказал мне вчера, а сейчас
Очередь ППД точно и кучно поражает цель, вспарывая грудную клетку поляка. Одновременно во фланг обоза и вдоль дороги бьют два пулемёта, автоматы, снайперская винтовка.
Шестнадцать человек сопровождения гибнут в несколько секунд, не успев сделать ни одного ответного выстрела. Правда, испуганные стрельбой клячи попробовали понести вперёд, но Прохор и Виталий, самые крепкие бойцы в отряде, растянули перед ними верёвку. Первая лошадь упала, поломав ноги и перевернув тележку с продуктами, но это остановило забег других.
Не обращая внимания на отчаянное ржание обречённой кобылы, подхожу к оставшимся телегам:
– Ну и что там, какие у нас трофеи?
А неплохие. Несколько мешков с крупой, мешок с солью (отдельное спасибо), копчёное сало, несколько кусков вяленого и копчёного мяса, тройка окороков, домашняя колбаса, четыре мешка с картошкой. Плюс мясо лошади, что кляче-то даром пропадать?
Удивили и военные трофеи. Нет, в основном наши трёхлинейки и всего по паре обойм патронов к ним. Штук 5 гранат на всех, ножи, но самое неожиданное и ценное: снайперский вариант винтовки «Мосина» и ручной пулемёт «Зброевка» чешского производства. Рожков, правда, всего два. Ну и командирский «маузер», куда же без него, трофей отличный.
14 сентября 1944 года
…– Так что и едой, и информацией нас снабдили «любезные» полицаи.
– И ваша дальнейшая операция?
– Увеличение численности отряда, путём включения в него самых «неблагонадёжных» для оккупационной власти людей.
– Вы с самого начала рассматривали вариант с военнопленными?
– Да. Я планировал несколько боевых операций в удалённых друг от друга точках, чтобы запутать немецкое руководство. Для этого мне требовались люди, имеющие хотя бы начальную военную подготовку.
– Информацией поделился Якуб?
– Да. Он мне подробно рассказал о судьбе наших пленных. С его слов выходило, что в начале июля 41-го в районе был создан лагерь для красноармейцев. Он быстро переполнился и превратился в концентрационный. Пайки для оказавшихся в нём были столь скудными, что уже в конце лета люди стали умирать от истощения. К зиме лагерь пленных превратился в лагерь смерти. Немцы рассчитывали, что выиграют войну до наступления холодов и не озаботились вопросами элементарного выживания содержащихся в лагерях людей.
Зато ближе к весне они осознали ошибку, почувствовав нехватку рабочей силы в тылу. Пленных стали фильтровать, началась переброска людей в Германию. Но переправили не всех: среди красноармейцев имелись сильные личности, кто не вызывал доверия у лагерного руководства. Их разместили в местной тюрьме с другими «неблагонадёжными» элементами и продолжили фильтровать.
Кто не прошёл проверки, тех увозили на расстрел. Почему не убивали в стенах тюрьмы – загадка. Может, не хватало места для трупов, может, как вариант, кто-то из начальства обладал нежной психикой и не выносил пулемётных очередей и криков умирающих, но факт остаётся фактом: приговорённых каждый понедельник вывозили за город, всегда по одной и той же дороге.
Решение родилось само собой.
22 апреля 1942 года
Интересно, почему фрицы выезжают из тюрьмы до рассвета? Боятся волнений в тюрьме или не хотят пугать горожан? Или срабатывает какая-то потаённая струнка внутри, и злое дело совершается именно под покровом ночи? Так ведь расстреливают уже на заре.
Как бы там ни было, ночные поездки с приговорёнными мне только на руку.
На переезде мы в живых никого не оставили. А значит, эсэсовская легенда вполне может сработать ещё раз. Конечно, немцы могут что-нибудь заподозрить, но риск всегда есть.
Впереди раздаётся приближающийся звук моторов и проблески света. Вот и они, голубчики. Едут.
– Вперёд.
Очень важно, чтобы немцы заметили нашу тройку издалека и чтобы мы не вызвали подозрений. Потому идём ровно, спокойно, уверенно – так, как ходят немецкие патрули.
Фары идущего первым бронеавтомобиля освещают наши фигуры. Тут же успокаивающе машу рукой в ответ: «свои». Поверили? Если нет, нас «оповестят» пулемётной очередью.
Слава Богу, пронесло: чуть сбавив скорость, головной «хорьх» тут же её увеличил, подкатывая к нашей группе. Так, кажется, с местом засады мы поравнялись.
– Хайль Гитлер!
– Хайль Гитлер. Герр оберштамфюрер, местные леса не слишком подходят для утренних прогулок. У нас объявились партизаны.
Открывший дверь бронеавтомобиля молодой лейтенант улыбчив, любезен и предупредителен. Да уж, эсэсовская форма творит чудеса! Впрочем, руку он держит рядом с кобурой.
– А разве вы не знаете, что в районе ведутся поисковые мероприятия? Сюда стягиваются дополнительные части, на данный момент в лесу действует до батальона, в том числе и мой взвод. Вы получили письменное разрешение начальства на выезд техники?
И снова голая импровизация, рассчитанная на прусскую дотошность и субординацию. Кажется, сработало: немец смутился, повернувшись в сторону чуть оторвавшейся колонны.
– Я думаю, что все необходимые документы должны быть у герра гауптмана.
– Он едет в кабине трофейного грузовика?
– Так точно.
– Я думаю, нам вместе стоит его подождать.
Полминуты спустя рядом с нами останавливается маленькая колонна: две грузовых «полуторки» (трофей) и бронетранспортёр «ганомаг» с десантом. Кивком головы указываю своим о начале «работы».
Прохор и Паша не спеша двигаются к бронетранспортёру. Лейтенант было дёрнулся, но я опередил его вопрос:
– Они просто хотят попросить покурить. Мы запрещаем брать с собой сигареты на поиски: запах табака чувствуется издалека, кроме того, ночью очень хорошо заметны огоньки папирос. Слышали истории про буров и курящих британцев?
– Так точно. Отличные стрелки, он выбивали английских офицеров по вспышкам огня во время прикуривания.
– Похвально, что знаете. Скажите, а почему такой эрудированный молодой офицер застрял в тюремной охране? Вы не подумывали о перемене службы? Я серьёзно. Если сумеете после окончания «мероприятия» убедить капитана помочь нам в поисках, это зачтётся.
Кажется, у меня получилось отвлечь лейтенанта нарисовавшимися перспективами. А вот и гауптман к нам подходит. Принимаю максимально непринуждённую позу.
Гауптман, высокий и очень полный мужчина с лысой головой и надменным лицом, останавливается напротив меня.
– Лейтенант, почему остановлено движение колонны?
Смотрит на меня, а задаёт вопрос младшему офицеру. Резко посерьёзневший подчинённый тут же отвечает по всей форме, соблюдая необходимую субординацию:
– Герр гауптман, остановка колонны…
Резкий удар правой вгоняет кадык в глотку Гауптмана. Разворот – и рубящий удар ладони в горло оглушил лейтенанта.
Два взрыва в десантном отсеке «ганомага» совпадают с хлёсткими выстрелами снайперов.
Водитель «хорьха» бросился к двери. Первый выстрел в руку. Второй в голову направившего на меня пулемёт стрелка-радиста. Третий в лоб пытающегося расстегнуть кобуру механа.
По кузову дальней полуторки бьёт короткая очередь МП-38. Одновременно в бронетранспортёре раздаются повторные взрывы. Из трофейного грузовика отвечают истеричной автоматной стрельбой.
Из кабины полуторки выпрыгивает немец, вооружённый карабином. В темноте его плохо видно, но и он не может взять точный прицел: выпущенная впопыхах пуля ударила значительно правее меня.
Сливаясь с броневиком, присаживаюсь рядом с ним на колено. Для устойчивости подпираю правой рукой левую. Если немец снова выстрелит, я смогу точно ударить по вспышке.
В сторону ближнего ко мне грузовика бьёт снайпер. Его огонь вовремя предупреждает об опасности: я успеваю среагировать на появившуюся сбоку «полуторки» фигуру дважды нажав на спуск.
Падение на бок, перекат.
На этот раз пуля звякнула, срикошетив по броне «хорьха»: немецкий стрелок также целился на вспышки. Я успеваю его засечь.
Два раза жму на спуск. Снова перекат в сторону.
Длинные очереди из кабины дальней полуторки замолкли. Раздаются восторженные крики на русском. Кажется, всё получилось.
14 сентября 1944 года
– И немцы не организовали погони?
– Во-первых, в тюрьме знали, что предстоит расстрел, а это не такое уж и быстрое дело. У нас была некоторая фора. Во-вторых, мы перебили охрану до того, как они вышли на связь и доложили о нападении. В-третьих, я сумел разобраться в управлении бронеавтомобилем и, взяв с собой Прохора, чуть-чуть покуролесил по дороге. Но достаточно, чтобы сосредоточить внимание немцев именно на себе.
Капитан на словах «сумел разобраться в управлении» сделал максимально саркастичное выражение лица, но перебивать всё-таки не стал.
– И каким же образом вы «покуролесили»?
– Обстреляли дорожный пост, перебив четвёрку немцев и разбив два мотоцикла, а также местный участок волостной полиции. Затем вырулили к реке, где и бросили бронеавтомобиль. Я его, правда, предварительно заминировал.
Ушли по руслу, где собаки не могли взять след. Немцы поначалу сосредоточились именно на наших поисках, а гибель расстрельной команды и побег заключённых обнаружили, скорее всего, только к обеду За это время мои сумели увести освобождённых.
– Сколько человек к вам примкнуло?
– Четыре десятка, военнопленных из них только 13 человек. Большинство в очень тяжёлом состоянии. Нам пришлось две недели их выхаживать, пока хотя бы часть из них встала в строй.
– Овчинка не стоила выделки?
– Почему? Нормальный результат, приемлемый. Примерно на такой я и рассчитывал. Главное, что морально сломленных среди них было всего несколько человек. 34 бойца пополнили мой отряд.
– Остальные?
– Отпустил на все четыре стороны и сменил положение лагеря.
– Полицайских запасов хватило?
– Нет, конечно. Но мы установили плотный контакт с деревенскими, которых угнетал Якуб. Нам передали много мёда, гусиного жира и самогона для раненых и какое-то время снабжали хлебом.
– Что, кстати, стало с его любовницей?
– Да ничего. Вступила в наш отряд.
–
– И что, не было с ней проблем? Судя по вашему рассказу девушка была очень эффектная.
– Была… Да, конечно, с бабой в чисто мужском отряде будут проблемы. Ветераны ещё как-то держались, мой авторитет для них был непререкаем. А вот когда мы заключённых освободили… Многие же с ранениями, после жестоких побоев, а она фельдшер, всю заботу о раненых на себя взяла. Но они тоже не железные, сколько времени без баб? Потом прознали, что Олеська подстилкой была у главного полицая… Короче, попыталась как-то тройка особо голодных к ней привязаться.
– И? Что дальше?
– А ничего. Услышав крики, прибежал Паша. Одного застрелил, ещё двоих пинками в лагерь. А там уж я своё слово сдержал.
– В смысле?
– Да в прямом. Перед строем казнил обоих, сломал шеи.
Капитан поражённо на меня уставился.
– Вы убили двоих спасённых вами, что могли бы пополнить отряд, ради какой-то шлюхи?!
– Не ради девушки. Я её выбор никогда не осуждал, и нормальные мужики тоже, но не суть. Я убил их, потому что дал своё слово. А в боевом отряде слово командира – закон. Его нарушили и получили наказание, которое, кстати, вполне совпадает с уставным за подобное преступление.
И, как я уже говорил, среди заключённых были морально сломленные. Тех, кто попытался изнасиловать девушку, самоотверженно их лечащую, я приравнял именно к этому званию.
– Заодно укрепили свой авторитет среди пополнения… Она после этого осталась среди вас?
– Да. В неё Пашка втрескался по уши. Он же привёл её семью, когда они по лесу блукали, иначе хрен бы они нас нашли. Паша был на посту, увидел их, ну и не смог устоять. Я его, правда, за такой проступок чуть ли не пристрелил. Отмудохал крепчайше. А ему что, молодой, зажило всё, как на собаке, тем более я своего бойца сознательно не калечил.
Ну и вот, как только вся эта история произошла, он от неё ни на шаг. Девка вначале поистерила, но, видать, нашёл молодой ключик к сердцу. А раз так, я и поженил их, властью командира отряда на войне.
Капитан этак по-мужски ухмыльнулся:
– Вот это да… Какие страсти и повороты событий!
Ладно, оставим сопли и слёзы. Дальше, как я помню, как раз и наступил пик вашей активности?
8 мая 1942 года
– Так вот, аэродром, конечно, охраняется крепко: подходы заминированы, спираль «бруно» под напряжением, пулемётные вышки, прожектора, два взвода охраны плюс аэродромная обслуга, плюс сами лётчики. Но тяжёлого вооружения у них, как такового, нет. Два зенитных автомата, два наших ДШК в отдельных гнёздах, шесть пулемётных вышек по периметру. И всё.
– Всё равно для нас очень много.
– Правильно. Но я же не в лоб его штурмовать предлагаю. Каждый понедельник на аэродром привозят боеприпасы, пополняют склад. Три грузовика с бомбами и пулемётными лентами, плюс бронеавтомобиль прикрытия и пара мотоциклов. Я думаю, мы сумеем перехватить их вот здесь.
Указываю на точку, отмеченную на трофейной карте. Покойный ныне лейтенант-тюремщик был очень словоохотлив и выдал мне самую подробнейшую информацию.
– Здесь крайний дорожный пост. От него до аэродрома не менее 5 километров. У нас несколько комплектов побывавшей в бою формы, оденем в неё ребят, выдадим за раненых. Дальше дело техники. Три водителя у нас есть. В одну из машин сажаем штурмовую группу. Автоматы, ручной пулемёт, гранаты. Как только въезжаем на аэродром, устраиваем большой шухер.
Одновременно по расчётам, дежурящим у зениток, ДШК и на вышках, открывают огонь оставшиеся пулемётчики, снайперы и стрелки. Как только их снимут, к освободившемуся оружию прорываются заранее подготовленные бойцы из членов штурмовых групп. Как только у нас в руках окажутся зенитные автоматы и ДШК, мы устроим немцам ад.
Вопросы?
– Есть один. А на хрена?
Мне отвечает Владимир, кряжистый, крепкий мужик, хлебнувший лиха в плену и в 41-м на фронте. Владимир назначен мною командиром отделения освобождённых красноармейцев, поскольку является их явным лидером. Я не стал заморачиваться с двойным командованием у «смолян» (7 человек, попавших в плен под Смоленском) и поставил им своего. Может быть, зря, что-то отделённый, приглашённый мною на военный совет, вызывающе себя ведёт.
– Не понял вопроса.
Добавляю в голос и взгляд предельное количество металла. Старшина (именно до этого звания «дорос» сверхсрочник Киреев Владимир) спокойно мне отвечает:
– Я не вижу смысла. Ну, ударим мы по аэродрому, а дальше-то что? Дня через три, максимум через неделю немцы перебросят сюда новые самолёты, получше прежних.
– Может, вы, старшина (специально выделяю воинское звание), вообще не видите смысла в нашей борьбе с врагом? Может, для вас достаточно пострелять из-за угла в «бобиков», и этим вы ограничите свою боевую активность?
Старшего «смолянина» не пронять, отвечает спокойно:
– Нет. Я не вижу смысла в безрезультатной борьбе и в рискованных боевых операциях, которые не дают существенной пользы.
– Гибель опытных немецких военных и боевой техники лишена для вас смысла?
– Лишена, если ситуация в целом для нас не изменится, а скорее всего, станет только хуже. Судите сами: авиация позволяет немцам выслеживать партизан с воздуха и контролировать железную дорогу. Уничтожение немецкого воздушного отряда могло бы дать результат, если бы срочно потребовалось совершить масштабную переброску сил или ряд диверсий на железке. Но ведь у нас же нет связи с другими партизанскими отрядами, значит, мы не сможем скоординировать наши действия.
– Вы предлагаете что-то конкретное?
– Да, предлагаю. Раз уж мы готовим удар по аэродрому, необходима вторая операция. Причём именно она должна стать главной. Я считаю, что после того, как мы уничтожим, точнее,
– Как ты это предлагаешь сделать? Между городом и аэродромом 41 километр. После нападения на аэродром немцы сразу вызовут подкрепление, в район стянут крупные силы, начнётся масштабный поиск.
– На карте отмечена вспомогательная лесная дорога. По ней можно выехать к реке, и если мы заранее подготовим плавсредства, можно будет к вечеру спуститься вниз по течению к городу. Ведь в случае успеха отследить наше передвижение с воздуха противник не сможет. В городе же в это время крупных немецких сил не будет. Охраны в тюрьме немного, а системы внешней обороны и вовсе нет. Всё направлено исключительно на контроль заключённых.
– Ты серьёзно? А ты подумал, чем кормить людей? Чем их вооружить? Что на нас начнётся охота ОЧЕНЬ крупными силами?
– Да, подумал. На кухне есть запас консервов и круп, на первое время хватит. А там разберёмся, всё равно людей чем-то надо кормить. Всё-таки не зима. Оружие – ведь у нас уже есть небольшой запас? Насколько я знаю, ещё немного осталось в вашем старом отряде. Кроме того, мы пополним арсенал на аэродроме и в тюрьме. В конце концов, из двух сотен заключённых красноармейцев осталось не больше 50 человек, да ещё столько же примерно смогут взять в руки оружие. Остальных мы просто освободим. Даже если они погибнут потом, мы дадим им ШАНС. Ведь кто-то наверняка выживет.
Что касается поисков, то я предлагаю отступить от города на восток, как было бы и логично, а затем сделать крюк и двинуться к границе. Немцы вряд ли предположат от нас такой ход. Когда спохватятся, будет поздно. Уйдём.
…Кажется, в отряде появился человек, способный оспорить моё лидерство. Ладно, поживём – увидим. Предложенный план сложен, но шанс на его исполнение есть.
14 сентября 1944 года
– На подготовку боевых операций ушло больше пяти недель. Первые три немцы вели активный поиск, прочёсывая район по квадратам. Нам приходилось несколько раз менять базу. Был момент, когда казалось, что противник взял след и нас вот-вот уничтожат.
Пронесло. Мы сумели покинуть район поисков, перейдя реку вброд, и организовать постоянную базу практически у самой границы. Но если бы у германцев было чуть побольше сил… Именно то, что немцы располагали одновременно максимум двумя батальонами, и спасло нас – они физически не могли своевременно увеличить радиус поиска. Хотя авиация постоянно находилась в небе, и нам приходилось выбирать самые труднодоступные маршруты движения.
Подготовка заключалась в тщательном поэтапном планировании операций, отработке взаимодействия пар внутри штурмового отряда, репетициях на условных макетах – это когда мы примерно размечали план аэродрома или тюрьмы в реальном масштабе, и каждая группа отрабатывала свою задачу. При этом людей я условно разбивал на «своих» и «немцев».
Разница между моими «ветеранами» и пополнением почувствовалась сразу. Хотя что «смоляне», что остальные красноармейцы, да и пятеро других заложников кое-что из себя представляли, остальные были ни рыба ни мясо. Возможности нормально подготовить их за этот период у меня не было.
Учитывая, что мой план базировался на захвате в начале боя зенитной установки и одного ДШК, располагавшихся с южной стороны аэродрома, необходимо было грамотно развести людей.
Первую пару составили Прохор и Иван, уже освоившие ДШК в бою на переезде. Учитывая, что Прохор также умел водить грузовые машины, их двойку я собрался посадить в кабину одного из грузовиков, вооружив трофейными МП-38.
Вторую двойку составили я и Паша. Мне более по сердцу была кандидатура Михаила, но лучшего снайпера, досконально изучившего СВТ-40, я найти не мог. Комсомолец сшил для капризной самозарядки чехол, закрывший уязвимые механизмы от пыли и грязи, патроны в магазин набивал всегда аккуратно. Так что заеданий при стрельбе из СВТ у него не было ни разу, а это результат.
Относительно технически грамотный Паша, хорошо усваивающий информацию, должен был помочь мне с зениткой. Я никогда не стрелял из современных зенитных автоматов, но в своё время изучал «эрликоны». Принципы действия схожие. Полноценным зенитчиком я не стал, зенитных схем и расчётов при себе не имел и не знаю, но вот по наземным целям надеялся отстреляться хотя бы на «нормально».
Из старой гвардии оставались Глеб и Виталий. Оба неплохо изучили МГ-34, так что из них я сформировал два расчёта, вторыми номерами добавив наше пополнение.
По пулемёту и снайперу против крупнокалиберных ДШК и зенитных автоматов. Очень равноценно.
Вторым снайпером я позвал Виктора. Согласившись со словами старшины, я отправил небольшую группу наших в старый лагерь. Нам очень повезло, что они сумели вернуться целыми и невредимыми. Мы передали Роману трофейную «зброевку» и трёхлинейки, а ребята забрали оставшиеся у него карабины «маузер».
Виктору, чтобы прийти ко мне на помощь, пришлось инсценировать смерть на болотах, иначе на отца Николая могло бы пасть подозрение. Хотя отряд Романа при этом остался без важного и надёжного связного, но мне старый друг был нужнее. Тем более, к лету комендант сменил лагерь на более удобное место, «законсервировав» охотничью заимку, а в июне «бабский отряд» сумел выйти на самообеспечение благодаря охоте и рыбалке. Для меня же встреча с Виктором была очень важна и в значительной степени придала сил.
Из «смолян» мне приглянулся Владимир, боец отчаянный и злой на немцев, в своё время успевший повоевать с трофейным МГ-34. Я без колебаний взял его в экипаж стрелком-радистом.
Вообще, про «смолян» стоит упомянуть отдельно. В принципе, это были уже готовые партизаны с неплохим опытом прорыва из окружений и внезапных ударов из леса. К тому же ребята натуристые, хотя это отчасти вредило общему делу.
Как я понял из рассказов новоприбывших, бои под Смоленском кипели жестокие. Немцы, достаточно быстро прорвав советскую оборону сразу в нескольких местах, получили ряд крепких контрударов и завязли во встречных боях. Жестокое сражение кипело по всему фронту, представлявшему собой «слоёный пирог».
После первых успешных немецких ударов в окружении оказались достаточно крупные силы, активно прорывающиеся из «котлов». Им навстречу наносились советские контрудары, а одновременно с этим в полуокружении оказались немецкие ударные части. В крупных городах шли упорные уличные бои, в которых бронетехника и авиация фрицев не играла решающую роль.
Впрочем, опять же, со слов ветеранов, с советской стороны тогда хватало тяжёлого вооружения: и артиллерии, и танков. Немецкие лёгкие «двойки», Т-35 и Т-38 чешского производства горели только так, большие потери несли и более мощные Т-3 и Т-4. Особенно когда они встречались со средними Т-34 и тяжёлыми «КВ». Хотя танкисты вермахта несли ощутимые потери, вступая в бой и с лёгкими Т-26, танками серии «ВТ». Пускай броня у последних была и противопульной, зато башенная «сорокапятка» уверенно поражала любые панцеры на дистанции в 500 метров.
И всё-таки немцы одолели. Очень эффективно работала фрицевская авиация, а наши не до конца продуманные контрудары встречала сильная и продуманная оборона. И наоборот, советский фронт рвался как раз в наиболее уязвимых местах.
Из «котлов» прорвались далеко не все, но и оставшиеся в окружении продолжали упорно сражаться, нанося болезненные удары из засад и по тылам противника. Так что вступившие в отряд «смоляне» действительно прошли огонь и воду, их самомнение родилось не на пустом месте. Что, к сожалению, затрудняло командование людьми и эффективность их обучения. Но как бы там ни было, в пополнении они были самыми боевыми.
Из успевших повоевать с пулемётом ветеранов я составил ещё один расчёт, который должен был прикрыть ударную группу на аэродроме. В неё я включил самого Киреева, трёх его бойцов и двух красноармейцев, вооружив всех трофейными автоматами. Всего у меня вместе с полицаевским ППД было 16 автоматов, в основном МП-38/40 и три старых «шмайсера». Последние, впрочем, нам тогда не пригодились. Да и пистолетных патронов к автоматам было не так и много.
Двум красноармейцам и ещё одному хорошему стрелку, Григорию (служил в 30-е на КВЖД), я отдал СВТ. Служивых поставил вторыми номерами к снайперам, Григория назначил старшим над стрелковой командой. Аэродром прикрывали шесть пулемётных вышек, на каждую я выделил по два стрелка.
Оставшиеся семь человек должны были ждать нас у плотов на реке. Я планировал не просто эвакуировать всех своих, но и вывезти грузовик с пулемётными патронами. Ведь на «Хеншелях» установлены пулемёты винтовочного калибра, их боеприпас подходит и для винтовок, и для пехотных «машингеверов».
Перед самой операцией я решился на стрельбы. По шесть патронов на винтовку, по полрожка к автомату, по двадцать пять патронов на пулемёт. Результаты получились средними, зато появился шанс, что после практики люди лучше отстреляются на аэродроме.
15 июня 1942 года
Выруливаю «хорьх» к аэродрому. Вот и всё, остался последний рывок.
Метров за сто до проходных средняя машина засигналила. Всё правильно, завозить грузовики с бомбами на рулёжку, где через несколько минут начнётся жаркая перестрелка, я не рискнул. Средняя машина тянула на тросе замыкающий грузовик, водитель вовремя пережёг сцепление, и теперь из-под капота заглохшего «опеля» натурально пошёл густой дым. Должно сработать.
…Операция по перехвату колонны прошла как по нотам. Немцы, двигающиеся привычным маршрутом, обнаружили на своём пути оберштамфюрера СС, активно размахивающего руками и указывающего на раненых, сложенных у дороги. Среди них с индивидуальными пакетами сновали ещё два бойца, оказывая страдальцам первую помощь.
Дисциплинированные германцы всё же не решились проехать мимо, командир группы попытался вызвать помощь по радиосвязи. Но успел лишь назвать свой позывной в эфир, как ребро моей ладони обрушилось в район затылка, под основание шеи. Оставшихся членов экипажа я снял ножом.
В это же время погибли водители и бойцы сопровождения. Последние великодушно решились помочь перенести раненых, но те неожиданно на них набросились. Не успевших среагировать водителей достали прямо в открытых кабинах…
А вот теперь начинается самая ответственная и сложная часть операции.
До проходных остаётся не более 50 метров. Пора.
Педаль газа до упора в пол. Броневик сносит не до конца поднявшийся шлагбаум, пока Владимир полосует из пулемёта засуетившихся капэпэшников. Сейчас!
Окрестность аэродрома оживает точными винтовочными выстрелами и пулемётными очередями. Если я всё правильно рассчитал, дежурившие на вышках бойцы, расчёты ДШК и зенитных автоматов должны развернуть своё оружие в нашу сторону, подставляя спину моим бойцам.
Владимир бешено бьёт из пулемёта в сторону казармы, из которой высыпают немецкие пехотинцы. Я выворачиваю машину к самой ограде, внутри холодея от страшного предчувствия: в моём сознании очереди 20-мм пушки, рвущие в клочья тонную броню и наши тела, уже стали реальными. Но нет. Видимо, Мишка справился с задачей.
– БЕГОМ!
Вываливаемся с Пашей из броневика и со всех ног несёмся к проходу, ведущему к окопу зенитчиков.
Вскидываю автомат, осторожно обхожу пушку справа, Паша слева. Из окопа в Пашкину сторону бьёт короткая очередь и тут же обрывается: я срезаю немца из МП-40.
– Цел?
– Да, только ногу зацепило по касательной!
– Бегом, перевязывай!
Ещё два дежурных зенитчика валяются у орудия. Миха сработал на отлично.
На аэродроме кипит бой. Из «хорьха» по немцам ведёт бешеный огонь Владимир. Под его прикрытием расчёт трофейного МГ и ударная группа покинули кузов «опеля». Пулемётчики тут же включились в бой, сдерживая натиск второго (дальнего от нас) взвода. Но немцы открыли плотный ответный огонь; расчёту долго не продержаться.
Мои штурмовики, разбившись на пары, отрезают выбегающих лётчиков и персонал от самолётов. Автоматическое оружие пока ещё нивелирует маленькую численность партизан, но только пока.
Башни молчат, ДШК и зенитка с северной стороны тоже.
Сажусь в сидение оператора; руки привычно ложатся на маховики подъёмного и поворотного механизмов. Секунд двадцать уходит на корректировку оптимального положения ствола и наводку.
С рефлекторным зенитным прицелом я немного знаком. По наземным целям должен отстреляться нормально. Задача Паши – вовремя набить магазины нужными боеприпасами и правильно зарядить ими зенитку.
Из-за спины раздаются частые винтовочные выстрелы и очереди МГ. На секунду оглядываюсь по сторонам: немцы, дежурившие ночью в окопах, очагово рассредоточенных вокруг аэродрома, пытаются к нам прорваться. Но их движение останавливают засевшие по периметру стрелки, снайперы и пулемётчики. Пока, вроде как, успешно.
У нас уходит ещё две минуты на то, чтобы разобраться в системе заражения и типах боеприпасов. Как же долго! Наши сражаются, а мы тут копаемся! Сильное напряжение сковывает движение; тело покрывается крупными каплями горячего пота. Но, наконец, первый магазин набит 20 осколочными снарядами и вставлен в гнездо. Всё готово к стрельбе.
Очереди крупнокалиберного ДШК, занятого Иваном и Прохором, остановили германцев, давящих малочисленных штурмовиков. Но и они не справляется в одиночку: замолчал МГ на бронеавтомобиле, первый номер расчёта распластался в луже крови на асфальте. Его раненого товарища оттаскивают под прикрытием коротких и злых очередей Киреева.
Нажимаю стопой на педальную гашетку спуска.
Тело бешено трясёт; дикая скорострельность вкупе с мощным калибром – очень сильное оружие. Но первая очередь целиком ушла выше цели, заставив, впрочем, немцев залечь.
Пехотинцы из второго взвода пятятся, стреляя в мою сторону. Пули бьют совсем рядом, но пристреляться точнее им мешает автоматный огонь красноармейцев.
Доводка на цель. Огонь!
Очереди автоматических осколочных снарядов калибра 20 миллиметров в буквальном смысле крошат немцев на куски. Попадания снарядов в тело разрывают его на несколько частей, после чего поражают окружающих осколками. Я могу ошибаться, но, кажется, одной очередью свалил не меньше десятка противников.
– Заряжай!
Пашка вставляет в гнездо заранее набитый магазин.
Бью в сторону пристрелявшегося к моим штурмовикам немецкого пулемёта. Расчёт подавлен в считаные мгновения.
Третья очередь осколочных снарядов приходится по отступающим лётчикам и персоналу. ДШК Прохора здорово сдерживает солдат первого взвода. Но становится ясно, что перебить ВСЮ охрану аэродрома до прихода помощи противнику мы не сможем. Даже несмотря на расставленные на дороге фугасы.
– Бронебойно-зажигательные давай!
Пашка вставляет магазин, набитый чёрными снарядами с жёлтыми и оранжевыми кольцами.
В капонирах на аэродроме сосредоточено два десятка «Хеншелей». Но из своей зенитки я смогу достать только половину. Впрочем, плевать.
Жму на гашетку.
Трассы бронебойно-зажигательных снарядов уносятся к ближнему ко мне самолёту. Удар пламени, и крепкий взрыв разносит его на части.
– Жрите, гниды!!!
Вторая очередь разбивает ещё один самолёт.
– Заряжай!
Очереди ДШК справа оборвались. Оборачиваюсь: Прохор с криком пытается перебинтовать бьющегося в агонии мальчишку.
– Ах вы, твари!
Разворот орудия, и трассы бронебойно-зажигательных рвут на куски тройку Гансов. Смерть страшная, вот только осколочными было бы куда эффективнее.
– Паша, давай зелёные!
От волнения называю не тип, а цвет нужных боеприпасов. Но заряжающий правильно всё понимает, заряжая нужный магазин.
Жму на гашетку.
Осколочные снаряды выкашивают не меньше отделения противника. Оставшиеся отступают.
– Давай бронебойные!
Пока я занимаюсь самолётами, последовательно сжигая ещё две штуки, немцы из второго взвода пытаются прорваться к башням и оставшимся с севера зениткам. Их временно задерживают мои стрелки. Вот только я боюсь, что под прикрытием пулемётных расчётов часть фрицев всё же добежит до ДШК, а затем уже они смогут занять и флак-38 (разглядел название орудия).
В наш окоп ныряет Прохор:
– Командир, ничего у нас не получается! Надо по-другому!
– Как?!
– Сможешь меня на броневике подбросить до грузовиков?
– И что ты хоч… Подожди! Это ж верная смерть!
– Да плевать!
– У тебя же дочь!
– Мы всё равно здесь все погибнем! Или к немцам придёт помощь, или нам придётся отступить, а фрицы поднимут в воздух оставшиеся самолёты. Тогда уже не оторвёмся! Давай!
Хватаю Прохора за грудки, притягивая к себе. Бешено смотрящий на меня мужик не поддаётся.
– Паша, сможешь сам из этой дуры?
– Да, командир!
– Прикрой. И ещё: как увидишь, что возвращаемся, ты в окоп за орудием брось четыре осколочных, да «колотушку» к ним, и ходу к броневику. Понял?
– Так точно.
Со всех ног бежим к «хорьху». Заглядываю в кабину: Владимир лежит на дне машины с пробитым горлом. Жаль парня.
– КИР! Грузите ДШК в кабину и уходим!
Старшина вначале не слышит, но потом отвечает кивком головы.
– Прохор, давай к пулемёту.
Попытавшийся было встать к оружию боец отвечает:
– Перекос патрона! Здесь не разберу!
– Садись!
Бью по газам. По кормовой броне молотят пули, но вроде не пробивают.
На максимуме скорости доезжаем до грузовиков. Водители дежурят рядом, спрятавшись в кювете.
– Серёга, давай в броник! Прохор, попробуй тогда чем-нибудь подпереть педаль газа и прыгай из машины! Или сбрось скорость, глуши двигатель и тикай: сама докатится!
Партизан, с мужеством и ожесточением сражавшийся с врагом, медленно кивает в ответ. Но в глазах его уже стоит смертное отчуждение…
Быстро исправляю перекос патрона, меняя затвор и перегревшийся ствол. Теперь можно и пострелять. Ленту заправляю бронебойно-зажигательными.
Влетаем обратно на аэродром. Укрывшаяся в окопах охрана КПП стреляет по нам, но безрезультатно.
Выруливаю к рулёжке. Корпусом «хорьха» прикрываю стоящий «опель» – не хватало, чтобы его сейчас продырявили.
Прохор гонит грузовик к капонирам. Кажется, немцы понимают, что мы затеяли, и стреляют только по кабине.
Я встаю у пулемёта. Сергей заводит свой грузовик, в него набиваются уцелевшие штурмовики, пять человек. Ко мне изо всех сил бежит Пашка. Взрыв бьёт у него за спиной: зенитку перевернуло на бок.
Веду огонь длинными очередями. Даже не пытаюсь попасть, просто прижимаю немцев. Давай же, прыгай!
Нет. Машина сбавляет скорость и останавливается примерно на середине рулёжки. Немцы начинают бить по мне из всех стволов. Приходится нырнуть вниз и сесть за рычаги, смахивая слёзы боли и злости.
Прерывающимся голосом обращаюсь к Пашке:
– Ближе к КПП приторможу, ты сразу очередь по «опелю». В нём бомбы, в ленте бронебойно-зажигательные.
– А как же?..
– Нет его больше. А если мы не справимся, то и он зря погиб.
…Как же, блин, медленно стартует «опель»! Твою дивизию, возможно, в нём что-то повредили!
По бортовой броне молотят, будто молотком: немцы опомнились и пытаются остановить нас. Сердце бешено бьётся, норовя выпрыгнуть из груди; в горле пересыхает. Ещё чуть-чуть, и они зажгут броневик!
Наконец-то завёлся. Давай вперёд, прикрываем!
Бью по газам, машина рывком дёргается вперёд. Ещё чуть-чуть!
…Вот и КПП. Остановка.
– Стреляй!
Парень даёт одну короткую очередь, тут же сдёргиваю его вниз.
Вовремя. Страшный взрыв переворачивает наш броневик вместе с нами.
Меня подхватывают чьи-то руки и тащат вперёд.
Больше ничего не помню.
14 сентября 1944 года
– После взрыва грузовика, до предела набитого авиационными бомбами, аэродром перестал существовать. В принципе перестал, так как рулёжка лишилась асфальтового покрытия, снесло все капониры с самолётами. Вряд ли от них остались даже фрагменты. Как и от лётчиков, да и вообще всех, кто был тогда рядом с рулёжкой.
Меня с Пашкой вытащили из перевёрнутого и уже загоревшегося «хорьха» через люк пулемётчика. Одним словом, мы тогда чудом уцелели. Так что в атаке на тюрьму я не участвовал, её возглавил Владимир. Он смело и грамотно сражался на аэродроме, а после стал уверенно перетягивать на себя командование отрядом.
Но если как боец и как лидер старшина показал себя с лучшей стороны, то с организацией боевых операций он не справился. Тщательно разработанный план по захвату тюрьмы и освобождению заложников включал в себя дополнительный удар по городскому узлу связи. Эту задачу я брал на себя и своих ветеранов. Но после боя на аэродроме выполнить её уже не представлялось возможным.
Владимир усилил группы, штурмующие тюрьму моими бойцами, привлёк к удару также тех, кого изначально брать не планировал, – слишком мало оставалось людей. Бывшие заключённые с энтузиазмом приняли эту новость, у каждого накопился свой счёт к тюремщикам. Но ведь жажда мести не добавляет опыта, а в бою даже мешает.
Я не говорю, что сам всё идеально планировал, что при уничтожении аэродрома всё прошло гладко. Но атака, возглавляемая Владимиром, обернулась тяжелейшими потерями.
Нет, начало было весьма успешным: снайперы, пулемётчики и стрелки прикрытия, уже получившие боевой опыт, сработали на отлично, уничтожив посты на вышках и «потушив» прожектора. На трёх лестницах, закидав колючую проволоку бушлатами и тулупами, часть штурмовой группы смогла перелезть через стену.
Но немецкий гарнизон оказал ожесточённое сопротивление. Как оказалось, «колючка» на стене была под током, просто по каким-то причинам в начале боя не было напряжения. Как только первый десяток миновал стену, его дали, разом убив человек пять.
Оказавшиеся во дворе попали под перекрёстный огонь, ведущийся из окон тюрьмы. Те, кто попытался ответить, обозначили себя и погибли. Владимир и ещё три бойца, осознав, что ответная стрельба в ночи демаскирует, сумели прорваться к воротам и открыть их. Во двор хлынули основные силы отряда; вот только немцы сразу поняли, куда нужно бить.
В конечном итоге германцев сумели отогнать от окон плотным ружейно-пулемётным огнём. Взорвали входные двери, ворвались в здание тюрьмы.
Жестокий бой шёл на каждом этаже, за каждую лестничную площадку. Наши были переполнены жаждой мести, а немцы понимали, что пощады не будет, и дорого продавали свои жизни. Они умели воевать. Если бы освобождённые сразу не вступали в бой, весь наш отряд полёг бы в тюрьме.
Но потери и так были страшными, уцелела в лучшем случае треть из тех, кто начал штурм. А фашисты, поняв, что заключённые представляют угрозу, стали расстреливать арестантов.
В итоге немцев перебили, освободив где-то человек 130, может, чуть больше, может, чуть меньше. Вот только «пополнение» вооружилось лишь тем, что взяли в бою. Обчистить арсенал, как и забрать с кухни НЗ, наши не успели: основные силы германцев уже входили в город.
Отступление фактически вылилось в арьергардный бой, и немцев сдерживало
Часть заключённых, потерявшись в темноте, отбилась от основного отряда и погибла. Но, отвлекаясь от отставших, немцы в итоге упустили основные силы отряда.
– Вот видите, в конечном итоге операция имела успех.
– А я и не спорю. Просто немцы после этого боя озверели, нагнали в тюрьму заложников из местных и всех их расстреляли. Никого уже никуда не вывозили: учли, видимо, горький опыт.
– После разгрома аэродрома они, так или иначе, отыгрались бы на заключённых.
– Вот только те, кого спасли в тюрьме, прожили не многим дольше.
25 июня 1942 года
Двойной взрыв гранат и ударившая пулемётная очередь будят меня. Это же на ближнем посту!
Через пару секунд очередь обрывается.
– Паша, к бою!!!
Товарищ, засидевшийся в санчасти под присмотром любимой (а скорее, уж ревниво присматривая за ней), поднивается со свежевыструганных нар. Нашли нас немцы.
А ведь говорил я Кирееву, что рано к железной дороге выходить! Теперь за несколько подожжённых вчера цистерн мы расплатимся немецкой атакой. Кто знает, какие силы они стянули? Не меньше батальона, а то и двух.
У меня из оружия только старая финка да заранее припрятанный маузер К-96. Не винтовка, но бой вполне приличный, а вот у Пашки вообще ничего нет.
Что старшина сумел сделать, так это обустроить лагерь как опорный пункт, со вполне приличными блиндажами, ходами сообщения, извилистыми окопами и тремя крупными очагами обороны на флангах. В общем плане схема укрепления представляет собой треугольник с вогнутыми сторонами-чашами. В глубине позиций спрятаны дзот с крупнокалиберным ДШК и гнездо единственного лёгкого миномёта калибром в 50 миллиметров. Люди разбиты на отделения, в каждом сформирован пулемётный расчёт, участки обороны заранее поделены.
Вот только половина людей – это слабые бойцы с отсутствием военной подготовки, у трети нет оружия, боеприпасы заранее не розданы, гранат практически не осталось. Из восьми находящихся на базе расчётов я относительно уверен только в трёх.
Партизаны бегают по траншеям с выпученными глазами, судорожно стискивая стволы трофейных винтовок. Отделённые надрываются, пытаясь собрать людей, и вносят дополнительную суету. Что-то кричит старшина, пытаясь организовать оборону. Вот только излишнее напряжение в голосе выдаёт его тревогу.
Участок вокруг лагеря немного подчистили от кустарников и молодых деревьев, так что немцам не так просто спрятаться. Но среди грабов и дубов, окружающих наши позиции, замелькали единичные фигурки, закутанные в камуфляж. С их стороны доносятся первые выстрелы, достающие высовывающихся новичков. «Ягдкоманда»! В ответ тут же бьют длинные, рассеивающиеся очереди трофейных «машингеверов».
– ПУЛЕМЁТЧИКИ!!! ОГОНЬ КОРОТКИМИ, ЭКОНОМИТЬ ПАТРОНЫ! ЦЕЛЬТЕСЬ ЛУЧШЕ, ПРИКЛАД ДО УПОРА В ПЛЕЧО!
Кажется, хотя бы часть наших услышала мой бешеный крик, очереди стали получаться короче и точнее.
Командный голос – это да, это я могу после двух лет в артиллерийской школе.
Пристёгиваю маузер к кобуре. В таком состоянии у пистолета прицельная дальность до двухсот метров, можно и в перестрелке поучаствовать.
Немцы работают осторожно, каждый стрелок делает один, максимум два выстрела с одного места и тут же меняет позицию, в основном перекатами.
Навожу прицел, совмещенный с мушкой под только что мелькнувший огонёк выстрела. Дважды жму на спуск. Бой у пистолета сильный, но я в своё время достаточно практиковался именно на этой модели. Результата не вижу, но почему-то кажется, что попал.
Один из «охотников» неудачно для себя пытается переместиться короткой перебежкой. Мгновенно ловлю цель, двигающуюся сбоку, упреждение полфигуры… выстрел! Немец падает, так и не закончив бег.
Но больно уж редкий огонь со стороны противника. Не пытаются они подавить расчёты, прижать людей. Их мало. По-моему, они просто выявляют наши огневые точки.
– ПУЛЕМЁТЧИКИ, ПРЕКРАТИТЬ ОГОНЬ, МЕНЯЙТЕ ПОЗИЦИИ!!!
Вот теперь меня уже не особо слушают: люди увлеклись боем, который, как им кажется, вполне успешно протекает.
– Паша, найди Миху, стрелков с СВТ, достань хотя бы по паре гранат на брата и карабин себе. Дуйте на правый фланг, откройте по немцам прицельный огонь, отгоните их. Но осторожнее: это бойцы «ягд-команд», стреляют метко.
– Есть!
Сам бегу к старшине.
Огонь с обеих сторон усиливается. Противник стреляет из трофейных полуавтоматических винтовок, карабинов и пулемётов. В ответ бьют практически все наши МГ и большая часть бойцов. Правда, их огонь ни хрена не прицелен, в отличие от точной стрельбы бывших егерей и охотников.
– Миномётчики, подавите пулемёт к грёбаной…
Крик старшины обрывается: получив апперкот в «солнышко», Киреев впечатывается в стенку окопа и медленно сползает. Бойцы вокруг тут же направляют на меня оружие. Но стрелять не спешат.
– Слышь, командир самозваный, я с себя полномочий не слагал. Это
– Посыльные! – обращаюсь уже к собравшимся вокруг бойца. – Бегом по траншеям, предупредить пулемётчиков, пусть срочно прекращают огонь и меняют позиции. На будущее, огонь короткими. Всем по блиндажам, перекрытия должны выдержать, у немцев максимальный калибр миномётов 81 мм. Огонь вести остаются только опытные стрелки. БЕГОМ!
Бойцов сносит как ветром.
Поворачиваюсь к продышавшемуся старшине.
– Я кадровый командир и получше некоторых знаю, как вести бой. Задача для тебя: собираешь остатки штурмовиков, и вообще всех с автоматами, включаешь в группу два расчёта МГ, на которые есть «улитки», и садитесь в резерв.
– Я автоматы отделённым…
– Пусть передадут наиболее надёжным бойцам, разъясните им, что и как. Мне нужно ударное отделение, будем прорываться. Вы пойдёте на острие, и ты поведёшь людей. Вот ещё: соберите оставшиеся гранаты. Всё равно большинство не умеет их бросать, тем более с задержкой. Осядьте в командирском блиндаже, я пришлю посыльного. Выполнять!
– Есть!
Кажется, Владимир осознал, что сейчас лучше поумерить эго.
Бросаю вдогонку:
– Хоть ДШК придержал…
…Мины начинают сыпать через шесть минут. Как я и думал, бьют 81-мм батальонные SGrW, им вторят разрывы 50-мм «огурцов». Да они расстреливают нас! Вой падающих мин заставляет всё внутри сжиматься, скручивая нервы в тугой узел. Ну, нельзя к этому привыкнуть, нельзя… Конечно, деревья отчасти рассеивают чувствительные немецкие мины, детонирующие при ударе даже о тонкую ветку, но большая часть снарядов всё равно рвётся на позициях.
Чуть приподнимаюсь над окопом, осматриваюсь. Тут же прячусь. Сердце предательски ноет. Могу ошибаться, но по нам работает примерно 12 средних «самоваров» и без счёта мелких. То есть окружило нас примерно два батальона пехоты…
Мины сыплются словно дождь, накрывая окопы и пулемётные гнёзда. Если бы я вовремя не спрятал людей, как минимум половина отряда сейчас бы полегла. Но, Слава Богу, мои бойцы попрятались в блиндажах, выдерживающих попадания средних мин. Нет пока у немцев аналога советскому 120-миллиметровому миномёту.
Правда, отсутствие тяжёлых миномётов фрицы успешно компенсируют просто огромным запасом снарядов.
Снова приподнимаюсь над окопом. Могу ошибаться, но фрицы вполне могут приблизиться к нашим позициям под прикрытием мин.
Нет, пока вроде не рискуют.
Движение в соседнем окопе заставляет меня схватиться за рукоятку «маузера». Что это?
Над траншеей показывается черноволосая женская голова. Олеська?!
Девушка изо всех сил тянет окровавленного парня. Да куда же ты полезла, дурёха! Ведь его не спасёшь, да себя погубишь!
Бросаюсь вперёд, внутренне холодея от страха: девушка тянет любимого, не обращая внимания на мины. А между тем её голова всё время приподнимается, служа ориентиром фрицевским наводчикам.
…Разрыв осколочной мины накрывает обоих ребят, когда мне остаётся до них чуть больше пяти метров. Волна горячего воздуха бьёт в лицо, кожу на поднятых руках секут мелкие осколки и куски земли. Не успел я.
К собственной смерти.
Заставить себя подойти к ворочающейся девушке, кишки которой растеклись на полметра из разорванного живота, я не смог. У Паши отсутствует лицо, видно только оголённые кости и болтающиеся в черепе мозги.
Меня минуту выворачивает наизнанку, после чего я с животным воем ужаса и боли дважды стреляю в тело умирающей. Иногда добить раненого – это и есть высшая степень добродетели.
Вот теперь меня накрывает. В глазах мутится, но не от удара, а от жгучей ярости.
Ныряю в окоп чудом уцелевших миномётчиков. Командир расчёта, сержант с соответствующей квалификацией, сидит с бледным лицом рядом с трофейной «трубой». То ли боится, то ли жаждет ответить, но не ослушивается моего распоряжения.
– Разворачивай на 60! Возвышение 75, дистанция 240, угломер 30. Веха – обломанная ветка дуба. Видишь?
Артиллериста из меня не вытравить. Хороший глазомер – это профессиональное уже после Испании. А батальонные «трубы» немцев выдают себя столбом дыма метров на 10. И, кстати, вряд ли они успели окопаться.
– Так точно.
– Готовы? Огонь!!!
Наплевав на меры безопасности, внимательно смотрю на результат стрельбы. Небольшой разрыв сопровождает вскочившая и тут же упавшая человеческая фигура. Попал!!!
– Молоток, сержант! Помнишь небольшую расселину на востоке от лагеря? Метров пятьсот отсюда? Там сейчас по любому три-четыре «самовара» батальонных стоят. Надо накрыть. Сможем?
Кадровый миномётчик с загоревшимися глазами и покрасневшим лицом (в бой рвался!) уверенно кивает, скорчив яростное лицо.
– Возвышение 75, дистанция 500, веха – макушка граба по курсу угломер 33! Беглыми, огонь!
Мы успеваем выпустить пять снарядов. Последний отзывается гулким взрывом и вспышкой пламени. Накрыли батарею!
– Бегом в блиндаж!
Мой расчёт также выдаёт себя дымными следами. Половина немецких «самоваров» сосредотачивает огонь именно по нашему окопу, «огурцы» ложатся уже совсем рядом.
Бросаюсь первым в ход сообщения, за мной поспевает сержант, следом топает заряжающий.
Тройной взрыв сзади сбивает нас ударной волной. Сержант падает мне на спину, закрывая от осколков.
Переворачиваюсь. Миномётчик со стонами тянется к спине. Аккуратно провожу по ней рукой: тяжёлых и средних ран нет, но мелких осколков много. Если переживёт этот бой, попробую сам достать.
Заряжающему повезло меньше. У него отсутствует верхняя часть головы.
– Сержант, тебя как зовут-то?
– Сергей.
– Серёга, ползи в командирский блиндаж, на сегодня ты навоевался. Сбили спесь с гадов! А ты хорошо наводишь, быстро. Если выживешь, пригодишься, в горячку боя не лезь. Я пришлю посыльного, когда будем прорываться. Всё, топай.
Направляюсь к КП. Сегодня судьбу я крепко испытываю, «огурцы» рвутся вокруг, сопровождая мой путь. Но Господь меня хранит – видимо, молитвами матери и жены на земле, а Виктора на небе.
Вот и командный пункт старшины – небольшое гнездо рядом с дзотом, в котором установили ДШК.
Новоиспечённые посыльные, три человека, остались на месте. Сидят, сжавшись, в отсечном ходе.
– Бойцы, слушай сюда. Надо пулемётчиков на позиции выводить. Немцы сейчас последние снаряды отстреливают, а там пехота подтянется на финальный рывок. Если на гранатный бросок доползут, нам хана. Так что пулемётчикам приказ: огонь с 50 метров, ориентиры – высовываюсь из окопа, оглядываюсь – сломанная берёза с южной стороны, поломанный граб с севера, и на западе почерневший дуб, который самый толстый. Очереди короткие, огонь прицельный. Сами в блиндажи, к бойцам. Как только пулемётчики огонь откроют, всех по местам, вы ко мне. Выполнять!
Может, я и несправедливо рискую бойцами, но выбора нет.
Ныряю в дзот к расчёту ДШК. Ни одного знакомого лица.
– Так, бойцы, если кто не в курсе, командиром отряда являюсь я, старшина Киреев руководил в период моей временной недееспособности.
Вопрос: кто-то раньше стрелял из ДШК?
Бойцы неуверенно качают головами. Ясно.
– Ты, – показываю в рослого, сильного бойца, – набиваешь и подносишь ленты.
– Ты, – рука утыкается в кажущегося наиболее грамотным бойца, – с зарядкой ленты разобрался? Молодец! Будешь заряжать.
– Ты, – смотришь за тылом. Если там ситуация становится критической, кричишь мне, развернём пулемёт. ДШК – это наш последний в бою аргумент. Вопросы? Отлично.
…Вперёд немцы пустили полицаев. Я понял это по мельканию разных цветов формы: на ползущих вперёд бойцах надета и немецкая, серого цвета, и защитная зелёная, советского образца. Значит, хотя бы часть из них бывшие красноармейцы. Плохо.
Полицаи равняются с указанными мною ориентирами практически одновременно. Сейчас!
Шесть трофейных МГ-34 ударили в унисон, с секундным разрывом. Бобики, попавшие под кинжальный огонь, поначалу попытались подняться и рывком добежать до окопов, но очереди скорострельных МГ буквально выкосили цепочки атакующих.
В ответ начинают работать с десяток пулемётов только в мою сторону. Очереди двух наших расчётов обрываются, словно подавившись.
Ловлю в прицел пульсирующий огонёк вражеского «машингевера». Придётся вступать в бой прямо сейчас, иначе фрицы подавят мои пулемёты.
Жму на гашетку.
Трассирующая очередь 12,7-мм пуль переворачивает немецкий МГ. Я не вижу, что там с членами расчёта, но физически ощущаю, как крупнокалиберные пули разрывают тела фрицев на куски.
Ловлю в прицел второй пулемёт, тут же жму на гашетку. Очередь противника мгновенно обрывается. Вхожу в раж, открывая огонь по отчётливо заметным в серой форме «бобикам». Полицаи не выдерживают, многие вскакивают и бегут назад, остальные спешно отползают. Поднявшихся в спину тут же догоняют очереди моих пулемётов и выстрелы бойцов, вдвое сокращая число предателей.
Немецкие расчёты замолкают. Кажется, первая атака захлебнулась. А вот что сейчас последует…
– ВСЕ ПО БЛИНДАЖАМ!!! МИНЫ!!!
Мой бешеный крик опережает атаку буквально на минуту. Надеюсь, что большая часть бойцов успела спрятаться.
На этот раз миномётный обстрел ещё злее и настойчивее, чем в прошлый раз. Больше половины батальонных «самоваров» работают по нашему дзоту, но дубовые перекрытия выдерживают все удары. Что, мрази, не ждали у нас тяжелого вооружения? Чем вы теперь меня подавите?
Последние мины поднимают перед позициями столбы дыма. Хитро. Сейчас немцы под их прикрытием дымовой завесы подберутся к траншеям, и тогда уже сомнут нас числом.
– Посыльные! Бегом сюда!
Значит, так: собирайте людей, все на западную сторону, отделение Киреева в голове. Не забудьте забрать всех раненых. Будем прорываться! В окопах остаются только пулемётчики, прикрывают не меньше 10 минут. Пусть стреляют на звук! Потом бегом. Ясно?! Выполнять!
Немцы сами подарили нам шанс уйти. Главное, теперь суметь им воспользоваться.
Руки потеют от напряжения, сердце бьётся как воробей в клетке. Ну же, обозначьте себя хоть выстрелом…
На левом от меня фланге в дым начинает бить трофейный МГ. Но секунду спустя ему отвечает огромная струя пламени. Огнемётчики!
Два живых факела безмолвно бегут по окопам: горючая смесь сожгла гортани.
Не знаю, на что рассчитывали немецкие сапёры, но очереди ДШК нашли их даже в дыму. Огненный взрыв рассеял дым, а дикий нечеловеческой визг заложил уши.
Вторая струя пламени ударила из завесы прямо напротив нас. Максимум для немецкого ранцевого огнемёта составляет 40–45 метров. Наш дзот располагается от кромки вогнутой чаши траншей примерно в сорока…
Время на мгновение замедлилось. Летящая в лицо струя пламени будто встречает сопротивление, как в воде.
Ныряю в угол дзота.
Вовремя.
Огненная смесь ударила в лицо обоим номерам расчёта, сжигая плоть до костей. Люди падают на колени; их головы превратились в жуткие смрадные факелы.
Горло перехватывает от ужаса, а тело сковывает, словно цепью: смерти страшнее я не видел за всю жизнь. Страх парализует меня на несколько секунд.
Из оцепенения выводит звук рвущихся патронов: ствол ДШК оплавился, а боеприпасы детонируют, способные зацепить рикошетом в любую секунду.
– Бегом отсюда!
Я и уцелевший боец успеваем покинуть дзот, прежде чем струя пламени охватывает его во второй раз.
Бешено рву «маузер» из кобуры и дважды стреляю в сторону огнемётчика. Попал? Вряд ли, скорее, напугал. Слишком быстро жал на спуск, к тому же упора.
Второй расчёт, открывший огонь в дымовую завесу, забрасывают гранатами прямо на моих глазах.
Три или четыре «колотушки» переворачивают ствол пулемёта, разбросав бойцов.
С запада бой кипит нешуточный: дикие крики бойцов перемежаются автоматными и пулемётными очередями. Нам туда.
– За мной!
Весь отряд втянулся в дымовую завесу, а справа и слева из неё выбегают немцы.
– Быстрее!!!
Страх подстёгивает нас, и мы с бойцом врываемся в дым прежде, чем противник успевает свалить нас точными выстрелами.
Автоматные и пулемётные очереди раздаются где-то впереди, но и здесь пули бьют со всех сторон, угрожая ворваться в плоть в любую секунду.
Споткнувшись о чьё-то тело, с разбега валюсь на землю. Рядом раздаётся гулкий шлепок. Напарник падает с глухим стоном, обдавая меня струёй горячей крови.
Спокойный голос раздаётся буквально в трёх метрах от меня:
– Есть! Ещё одна русская свинья! Вы ответите за Фридриха!
– Питер, он, кажется, бежал не один.
– Я свалил обоих!
– Проверь.
Второй немец ждал справа. Ну, мрази, сейчас вы заплатите за излишнюю говорливость.
«Маузер» дважды бьёт в сторону нарисовавшихся в дыму фигур. Оба падают, ближний ко мне отвечает неточной автоматной очередью, что тут же оборвалась: третья пуля достала немца.
Касаюсь рукой шеи пулемётчика. Пальцы окунаются во что-то горячее. Пульса нет.
Спешно перезаряжаю «маузер». Прихватив трофейный автомат (дырчатый кожух, магазин сбоку – МР-18, «шмайсер»), бегу вперёд.
Выстрелы раздаются вокруг меня, и слышатся проклятья на немецком. Кажется, Гансы несут потери уже от дружественного огня.
Едкий дым внезапно обрывается, открыв картину такой яростной рукопашной схватки, что я на секунду оцепенел: ещё ни разу на моих глазах люди не убивали друг друга с такой жестокостью.
У партизан элементарно не хватает оружия, зато с избытком ненависти и жажды мести. Они хватают всё, чем можно бить, убивать, колоть, стрелять. Ножи, штыки, лопаты вонзаются в тела, приклады крушат черепа, унося драгоценные арийские жизни. В ответ бьют автоматные и пулемётные очереди, убийственные на близкой дистанции, стучат винтовочные выстрелы.
На моих глазах немец стреляет в партизана, но не успевает передёрнуть затвор, как его сбивают крепким ударом кулака. Подхватив трофейную винтовку, молодой ещё парень тут же из неё стреляет.
Другой немец вонзает штык-нож в живот бегущего на него партизана. Воодушевлённый успехом, ганс бросается ко второму бойцу. Кадровый красноармеец заученно парирует выпад стволом трёхлинейки и тут же колет в ответ, насаживая противника на штык. Но не успевает его выдернуть, получив удар ножа в бок.
Я вскидываю автомат, но меня опережает дюжий мужик, разрубив шею фрица сапёрной лопаткой.
Первый номер расчёта МГ, уложив пулемёт на плечи товарища, очередью в упор свалил трёх партизан. Он успевает развернуть ствол «машингевера» в мою сторону, но вместе с камрадом погибает от очереди «шмайсера».
Уловив движение сбоку от себя, разворачиваюсь. В меня целится унтер. Жму на спуск. Автомат сухо щёлкает.
Я не успеваю упасть. Но между мной и противником внезапно вырастает ещё один боец. Его тело дёргается от попаданий тяжёлых 9-мм пуль «люгера», но крепкий мужик бросается вперёд, из последних сил свалив немца и раздавив его горло тяжёлыми кистями.
Клокоча от ярости, меняю магазин. Сзади раздаются крики на немецком.
Моя идея с прорывом отчасти сработала: удар одновременно десяти автоматов и четырёх пулемётов выкосил в рядах наступающих фрицев глубокую брешь. Уцелевшие ответили кинжальным огнём, но атака чуть ли не восьми десятков моих бойцов опрокинула противника.
Так получилось, что на отдельно взятом участке мой отряд получил численное преимущество, прорвав кольцо оцепления. Но при этом невольно растянулся в колонну. Её тут же атаковали с флангов; и спереди, и по бокам завязалась отчаянная схватка.
А вот теперь основные силы противника настигают нас сзади.
В три длинные очереди выпускаю второй магазин трофейного «шмайсера». Появляющиеся из завесы фигуры на время залегают, отвечая неточным (из-за дыма) огнём.
Но завеса уже развеивается. Надо бежать, пока не поздно.
Перетянув ремень автомата через плечо (лишним оружие не будет), бросаюсь вперёд, дёргая «маузер» из кобуры. Десять патронов в пистолете да финка, чтобы пробиться. Негусто.
Впереди отделение немцев дружным ударом перерезает нашу колонну. Брешь в рядах партизан пробил пулемётный расчёт, и в неё тут же хлынул десяток фрицев с унтером во главе. Огонь его автомата срезает двух бойцов, попытавшихся остановить противника.
Рассеивающаяся очередь МП-38 проносится над головой: в последний момент падаю на землю и укрываюсь за трупом, облачённым в серую форму.
Маузер дважды рявкает: первой пулей промахиваюсь, но вторая попадает унтеру в плечо, опрокидывая его на спину.
Из-за спины по немцам бьют несколько винтовочных выстрелов. Потеряв двух человек, фрицы стреляют в ответ. Расчёт МГ занимает удобную позицию.
Бешено жму на спуск, ловя в прицел тонкий ствол «машингевера» и торчащие за ним каски. Свалил как минимум одного пулемётчика и не дал открыть расчёту убийственный кинжальный огонь; оставшиеся партизаны (человек 15) добегают до противника.
– УР-Р-Р-А-А-А!!!
Немцы стреляют в упор, равняя число врагов. Бросаюсь в гущу схватки, выхватывая уже сроднившуюся со мной финку.
Боец с винтовкой наперевес атакует крепкого фрица. Немец филигранным движением отбивает укол и вонзает штык в противника. Он успевает выдернуть нож и направить на меня ствол карабина.
Перехватываю финку обратным хватом и отбиваю лезвием направленный в меня штык-нож. Разворот, левой хватаю фрица за китель и дёргаю вниз; клинок, зажатый в правой, наискось полосует его горло.
Высокий, спортивный немец мощным ударом приклада сбивает молодого парня. К нему бросается ещё один боец; ныряя под выпад фрица, он достаёт врага ножом, вонзив его в пах. По ушам бьёт дикий крик боли…
Унтер встаёт на ноги и пытается поднять МП-40 одной рукой. Прыжок в его сторону; сбиваю автомат и одновременно рассекаю глотку ударом клинка снизу вверх. Выхватываю из немеющей руки оружие и срываю магазинную сумку.
Прямо передо мной на землю свалились два человека. Крупный немец оказывается сверху; нанеся несколько тяжёлых ударов кулаком, он начинает душить врага.
Направляю на фрица автомат, но прежде, чем успеваю нажать на спуск, боец бьёт фашиста ударом зажатого в руке камня. Скинув немца с себя и взгромоздившись сверху, он начинает лихорадочно крушить его череп. Кровь брызжет во все стороны.
Дёргаю парня за шиворот.
– Бежим!!!
14 сентября 1944 года
– Сколько человек прорвалось?
– Примерно три десятка, плюс-минус. Мы попытались оторваться, но немцы плотно сидели на хвосте. Вскоре стало ясно, что практически все варианты нашего отступления просчитаны.
Кроме одного.
Мы рванули через болото, до того считавшееся непроходимым. Так оно и было, ни гатей, ни сухих участков. Трясина… В какой-то момент я смирился с тем, что мы не вырвемся. Размышлял, что погибнуть в бою с оружием в руках было бы честнее, чем оказаться затянутым в трясину. Ведь шли по очереди, считай каждый побывал на грани… Многих вытащили. Но уцелело только четырнадцать человек, вместе со мной. Гражданских среди нас не осталось.
Вот, собственно, и вся история.
– Вы вернулись в старый лагерь?
– А что нам оставалось делать?
– И больше вы не переходили к активным боевым действиям?
– Но вы ведь читали журнал. Переходили, осенью был ночной бой…
– Хорошо. Давайте по порядку. Что было дальше, когда вы присоединились к «бабскому» отряду?
– Скорее, всё же воссоединились. К тому же к нему прибилось порядка двух десятков боеспособных мужчин. Из уцелевших и пополнения я сформировал три полноценных отделения, по пятнадцать человек в каждом. Создали ещё один лагерь, приступили к усиленным тренировкам.
– Оружие?
– Именно оружие у нас было, не было ни боеприпасов, ни взрывчатки.
Прочесали район, нашли несколько неразорвавшихся снарядов и мин, не прошедших через канал орудийного ствола. На них не было нарезов.
Капитан нетерпеливо дёрнулся.
– Я понимаю, что это означает.
– Ну так вот, детонаторы я сумел изъять, а тротил мы из них выплавили. Страшно, конечно, операция сложная и рискованная. Но в итоге справились, получив килограммов 15 тола.
Что касается боеприпасов, помогли местные. Они указали на брод, по которому отступали наши летом 41-го. Тогда передовые моторизованные группы немцев захватывали мосты, а прорывающиеся из окружения были вынуждены искать проходы. Одна такая колонна попала под удар с воздуха. Боец из пополнения нашёл место, мы исследовали дно реки. «Улов» был на удивление хорош: два ящика с винтовочными патронами и ящик гранат, «РГД-33». Эта находка стала определённого рода сигналом: я решил, что пора вновь переходить к активным боевым действиям.
Очередной раз разобраться в логистике перевозок было не так и сложно, хватило пару дней понаблюдать за дорогой. Эшелоны в обе стороны шли пачками по 6–7 штук, перед ними проходили дрезины. Дорогу раза два в день облетал «Хеншель-123», устаревший бомбардировщик-биплан со слабой защитой.
Правда, немцы приняли некоторые дополнительные контрмеры против ударов по железке: они стали минировать места предполагаемых проходов на наиболее скоростных участках. В первый день наблюдения я решил поближе подобраться к путям, что едва не стоило мне жизни. Сработала интуиция. Почувствовав тревогу я лишний раз решил осмотреться и заметил характерные участки с пожухлой травой, тонкий шнур сигнальной ракеты. Рискнул, попробовав разминировать. Мне повезло, немцы не ставили трофейные противопехотки на неизвлечение. И было их не так, чтобы уж очень много.
Видимо, эта мера была только подстраховочной, так как осмотров этих участков фрицы не предпринимали. В последующие дни мы нашли ещё три заминированных подхода к дороге; все мины я снял, попрактиковав и товарищей. Конечно, опасно, как и любая другая работа со взрывчаткой, зато я сформировал полноценную группу подрывников, во главе которой поставил чудом уцелевшего сержантами-номётчика, Сергея.
– Кстати, а что со старшиной Киреевым? Он погиб на болотах?
– Нет. Его не было уже среди тех, кто прорвал немецкое кольцо при штурме лагеря. Уцелевшие бойцы не видели гибели Владимира, так что, скорее всего, его достали ещё при проходе сквозь дымную завесу.
Капитан устало откинулся на спинку стула.
– Занимательный рассказ. И очень подробный. Прервёмся?
После небольшого (минут 10) перерыва, я продолжил своё повествование:
– Имеющийся тротил я использовал при закладке мин натяжного действия, использовал детонаторы от гранат. Грубая работа, да и заметить её не слишком сложно, хотя поначалу я укладывал не очень много взрывчатки: и установить быстрее, и замаскировать проще. Основная сложность возникает с верёвкой, которую также необходимо замаскировать и которую нужно дёрнуть при подрыве. Соответственно, один из бойцов находится в непосредственной близости от дороги, ведь верёвку длиной в 200 метров не увяжешь, на деле получалось 50–70 метров. Да и не факт, кстати, что 200-метровую получилось бы натянуть для подрыва.
Относительного успеха удалось добиться в первый раз: я подорвал мину под зенитной платформой в грузовом составе. Вот только взрыв получился не слишком сильным, как раз из-за малого количества заложенного тола. Платформа, конечно, перевернулась, за ней сошли ещё три грузовых вагона. Из них посыпались ящики с консервами.
Урон я нанёс минимальный, а расплатился за него сполна. Ведь своим я запретил открывать огонь, а высыпавшие из теплушек бойцы охраны сразу стали стрелять. Им вторили крупнокалиберные пулемёты, уцелевший зенитный автомат. Стреляли в сторону леса, что меня и спасло. Если бы фрицы решились прочесать окрестности или заметили в стороне перевёрнутых вагонов верёвку, я бы точно не выжил.
Но, видимо, командир охраны эшелона не решился рисковать людьми. Вместо этого немцы заняли круговую оборону по обеим сторонам земляного полотна и вызвали авиацию. «Хеншель» прочесал из пулемётов лес вокруг дороги, но меня не заметил. Ещё на стадии подготовки мы с бойцами смастерили неплохую маскировочную сеть, так что с воздуха обнаружить меня было не просто.
К ночи голова состава ушла на восток, а уцелевшие сзади вагоны оттащили обратно на станцию. Пост охраны рядом с разбитыми вагонами фрицы не выставили: не самый ценный груз, да и рисковать попусту солдатскими жизнями у немцев не принято. Правда, логичнее было бы оставить засаду, но я внимательно следил за противником. Никаких сюрпризов не было, не решился командир эшелона оставлять небольшую группу бойцов (а большую не спрятать) ночью на перегоне, когда помощь не сможет мгновенно поспеть. Или не сумел согласовать свои действия с начальством.
Так или иначе, но, увязав из маскировочной сети узел, я подобрался к вагонам и набил его уцелевшими банками консервов. Этакая компенсация за несколько часов страха.
К сожалению, группа в тот день понесла потери. Во время немецкого обстрела шальной 20-мм зенитный снаряд напрочь оторвал голову неосторожно высунувшемуся бойцу из пополнения. При налёте «Хеншеля» под пулемётную трассу попало ещё два человека, один умер от потери крови прямо на месте, второго добило заражение несколько дней спустя. Не было у нас ни лекарств, ни хорошего медика.
Во второй раз у нас даже не получилось толком установить мину. «Хеншель» бесшумно зашёл со стороны солнца и спикировал на нас. Собственно, в тот день моя история и закончилась бы, если бы не оставшийся в прикрытии пулемётный расчёт. Я поставил их следить в первую очередь за небом, что в итоге дало положительный результат.
Один из номеров, Николай Кругов, потерял младшего брата в прошлую операцию. Это был как раз тот боец, что умер от заражения крови. Вы понимаете, видеть. как твой ближний долго и мучительно умирает, а ты не ничего можешь с этим поделать… это крепко заряжает ненавистью к врагу. Кругов был очень замотивирован и имел личный счёт к лётчикам люфтваффе.
Но при этом воевал Николай не только зло, но и хладнокровно, что стало определяющим при постановке новичка первым номером пулемётного расчёта.
Он установил «Дягтерёв» на плечо второго номера, Михаила Садова, кряжистого мужика. Тот тоже был из пополнения. Михаил крепко сжал сошки, обеспечив необходимую устойчивость. Кругов расчётливо выждал, когда немец снизится метров до четырехсот и приблизится к точке прицеливания, после чего хладнокровно открыл огонь короткими очередями.
Конечно, он не сбил «Хеншель», но самолёт дёрнулся, уходя с первичного курса. Смертельные для моей группы пулемётные трассы прошли мимо. Вряд ли Николай сумел повредить что-то важное или ранить лётчика, но удар нескольких бронебойных пуль по дюралевой обшивке, пробив ее, напугал пилота.
Немец развернул свой полутораплан, но за это время мы буквально пролетели разделявшие лес и дорогу двести метров и скрылись среди деревьев. Лётчик попробовал преследовать, ударив из двух пулемётов в нашу сторону, но нарвался на довольно плотный ответный огонь. Получив ещё несколько пробоин, пилот решил не рисковать и, сбросив в стороне бомбовую нагрузку, ушёл на аэродром.
Операция не удалась, взрывчатка осталась на перегоне. Пробовать ещё раз выйти к дороге мы не решились. Кроме того, схватка с «Хеншелем» обернулась очередными потерями: слепые очереди немцев достали одного из бойцов в затылок.
В третий раз мы уложили практически всю оставшуюся взрывчатку под рельсовую нить, предварительно пропустив патрульную мотодрезину. Но за ней пошла ещё одна. Экипаж внимательно осматривал дорогу двигаясь с небольшой скоростью. Они заметили верёвку и разрыхлённый щебень балласта.
Я решился на подрыв. Немцы уловили моё движение и открыли огонь, но последующий взрыв крепко оглушил противника и поднял камни в воздух. Те ударили по экипажу дрезины не хуже шрапнели.
Пока фрицы приходили в себя, я первым открыл огонь из трофейного «маузера». Мои выстрелы послужили сигналом бойцам прикрытия. Точно ударили пулемётные очереди, словно автомат заработала снайперская винтовка Михаила. Расчёт крупнокалиберного «гочкиса» уделало камнями, уцелевшего пулемётчика, до того успевшего нырнуть вместе с ручным МГ, снял наш снайпер. Немец успел дать только одну очередь, характерно отличающуюся от привычного рокота МГ-34: звук был похож на вой пилорамы.
Пока безуспешно пытавшихся огрызаться фрицев давили бойцы прикрытия, я сумел подобраться ближе и точно бросил две гранаты. Одну с задержкой, осколки здорово ударили по и так оглушённым немцам. Вторую заложил точно в боевой отсек.
Сменив магазин «маузера», под плотным огнём прикрытия я добрался до дрезины и добил уцелевших немцев. Это было не так и сложно: разрывы гранат сделали своё дело, уничтожив, по сути, экипаж. Оказать хоть какое-то сопротивление попытались всего трое немцев, но в их руках не было опасного для меня автоматического оружия.
Нам достались неплохие трофеи. Французский 13,2-миллиметровый «гочкис», переименованный немцами в МГ.252 (ф), сильно повредило щебнем и осколками гранат, а вот новенький МГ-42, с установленным прямо на пулемёте оптическим прицелом, стал отличным трофеем. Нам досталось также много «колотушек» и «яиц», патроны; мы навешали на себя трофейные карабины и единственный автомат, прихватив также сухпай фрицев. С унтера, висок которого пробило осколком, мы сняли практически не пострадавшую форму. Он совпадал со мной габаритами; очень полезный трофей. Удачный опыт его использования у нас уже имелся.
Люди гибли в боях, но на их места приходили другие. После наших ударов отряд вырос до пяти десятков бойцов: действия «лесных мстителей» нашли у местных живой отклик. Пройдя тщательную проверку, новички пополняли наши ряды.
Я решил несколько изменить структуру своего подразделения, сформировав пять отделений.
Первые два стали отделениями диверсантов. Пять человек – обученные мною подрывники, вооружённые трофейными карабинами и гранатами. Ещё пять – группа прикрытия. В неё входил пулемётный расчёт из двух бойцов, два снайпера (лучшие стрелки) и командир отделения с автоматом. Отделения менялись на заданиях, во время отдыха бойцы активно тренировались: рукопашный бой, минное дело, метание ножей и макетов гранат.
Вторые два отделения несли караульную службу. Вокруг лагеря располагалось три секрета по два бойца с винтовками, плюс четыре бойца с пулемётом непосредственно в карауле. Отделения менялись ежесуточно, время на отдых после дежурства выделялось в первой половине дня, во второй бойцы также тренировались. Я разрешал спать в секретах днём по одному бойцу. Проверял караулы регулярно, если секрет засыпал полностью, то на тренировках, после смены, я наказывал бойцов физически.
Последнее отделение, семейных мужиков, я оставил охранять «бабский» лагерь. Им я тоже оставил пулемёт, снятый с подбитой бэтэшки ещё Лёхой-егерем.
– Почему же люди пошли к вам именно тогда, летом 42-го?
– В 41-м, шокированные скоростью немецкого наступления, многие поверили в падение советской власти. И, если быть честным до конца, далеко не все жаждали за неё умирать.
Но политика нацистов на завоёванной территории принесла свои плоды: люди убедились в бездумной жестокости захватчика. Карательные акции и месть фрицев за своих погибших зачастую настраивали жителей не против партизан, а против палачей, что толкнуло многих мужчин вступить в отряд.
И в целом, если в 41-м партизанское движение только зарождалось и стало доставлять фрицам реальные проблемы ближе к зиме, то в 42-м оно приняло масштаб полевых сражений. «Лесные бандиты» – так называли нас немцы – не просто наносили удары по транспортным артериям, они нападали на комендантские гарнизоны и полицейские участки, уничтожая врага. В центральной и восточной Белоруссии партизанами контролировались целые области, на их вооружении появились артиллерия и даже танки!
Естественно, усиливающееся сопротивление в тылу вынудило нацистов принимать более действенные ответные меры. Во-первых, полицаев стали лучше вооружать, их число заметно увеличилось, а всех новоприбывших вязали кровью в карательных акциях. В ряды «бобиков» приходили многие недовольные советской властью, что служили немцам не за страх, а на совесть. На командирские должности ставили людей с боевым опытом, энергичных и жестоких. Они неплохо готовили подчинённых, умело и беспощадно сражались с партизанами. На вооружении «бобиков» тоже появились тяжёлые пулемёты, трофейные пушки и миномёты.
Во-вторых, немцы усилили оборону железной дороги, увеличили численность охранных и полицейских частей. Для борьбы с крупными партизанскими отрядами широко применялись войсковые подразделения, усиленные бронетехникой и авиацией.
В-третьих, немцы использовали против «лесных бандитов» специальные части, «ягдкоманды» и «зондеркоманду» СС «Ораниенбург», как раз в это время выросшую в «зондербатальон» СС «Дирлевангер». И те, и другие искали (и находили) партизанские базы и лагеря, устраивали засады на лесных тропах, уничтожали командиров и небольшие отряды. Но эсэсовцы Дирлевангера с увеличением численности батальона выродились в безжалостных карателей, которых активно задействовали в акциях устрашения.
Показательные казни немецкое начальство очень любило. Однако численности «айнзацкоманд» и полицаев не хватало, в Белоруссию бросили вспомогательные части, сформированные из коллаборационистов. В том числе 201-й батальон охранной полиции.
– Украинский батальон?
– Так точно. Выходцы с Западной Украины. После наших акций на дороге комендант района запросил подкрепление. Ему прислали роту 201-го батальона, выделили взвод СС. Усилив эту группу комендантским взводом и добавив имеющуюся бронетехнику оберет бросил сводный отряд «выявлять подозрительных лиц, уличённых в связях с партизанами».
Так вот, если до этого немцы хватали заложников и расстреливали их после наших ударов, то сводная карательная группа устроила настоящий террор. Деревню, ближнюю к месту нападения на дрезину, в буквальном смысле уничтожили. То есть вообще истребили всё население. Поголовно. Не делая разницы между детьми, женщинами, стариками. Вы это понимаете?
Вспоминая страшные сентябрьские дни 42-го, я рефлекторно сжал кулаки. Мрази… Может, это такой душный воздух в землянке, но как-то резко стало нечем дышать. Жарко.
– Как я позже узнал, командование отрядом на себя принял один из эсэсовцев, человек до крайности жестокий. Истребление жителей стало не продуманной карательной акцией, а действием маньяка, утоляющего жажду человеческой крови. Свою жажду.
Я бывал на подобных пепелищах после, этим летом. Деревни нередко сжигают. И знаете, что самое страшное? Тишина. Не слышно ни скотины, ни человеческих голосов, ни даже птиц. Даже птицы молчат, понимаете? А ты ведь знаешь, что здесь жили люди. Жили. Любили, смеялись, плакали, рожали, умирали… естественной смертью. А теперь тишина.
И вот ты подходишь к колодцу, а оттуда прям воняет. Прям прёт тухлятиной. И ведь ты не хочешь туда заглядывать, нет. Не хочешь. Но заглядываешь.
Чтобы увидеть на поверхности воды тело младенца с раздробленной головой.
Ты в ужасе отшатываешься, схватившись за воротник: нечем дышать. Ты делаешь несколько шагов в сторону. Ты хочешь бежать.
И когда ты уже уходишь, взгляд случайно падает в сторону небольшого оврага на краю деревни. Ты подходишь к нему, и вот тут ты слышишь. Слышишь рой мух. Очень, очень много мух.
И первое, что ты видишь, – это остекленевшие глаза 14-летней девочки, гримасу ужаса, застывшую на её лице. Ты опускаешь взгляд, чтобы увидеть две страшные зияющие раны на месте отрезанной груди. Неестественно вывернутые ноги, сломанные в суставах. Внутреннюю часть бёдер, обильно залитых кровью.
Ты уже не находишь сил смотреть вниз, ты только замечаешь, что там много тел. Вперемешку с людьми лежат животные: собаки, кошки, скотина… И ты хочешь убежать, понимаете?! Ты хочешь убежать, убежать и забыть всё это!!! Забыть, понимаете?!
– Мещеряков, прекратить истерику!
Капитан, которого явно зацепили мои откровения, зло смотрит на меня.
– Я прекрасно знаю, что оставляли за собой эсэсовцы Дирлевангера и украинские каратели. Как-никак капитан «СМЕРШ». Ближе к бою.
– Хорошо.
Делаю пару глубоких вдохов, стараясь прогнать от себя воспоминания, преследующие меня в кошмарах.
– Десяток уцелевших после побоища, половина которых тронулись умом, набрели на секреты примерно тогда же, когда ко мне пришёл посыльный от отца Николая. Он принёс с собой страшные новости: каратели вошли в село, где служил батюшка. Они начали с грабежей и изнасилований. Священник, заранее послав доверенного мальчишку предупредить меня, попытался остановить немцев и украинцев.
Я собрал всех боеспособных и повёл отряд к селу. Вот только пока мы собирались, пока добирались, первая кровь уже пролилась.
– Ваш священник погиб?
– Да. Он попытался вразумить командира комендантского взвода, но тот только развёл руками, сославшись на оберштамфюрера СС. Отец Николай хотел поговорить и с ним, но увидев, как два украинца вытащили за волосы из избы совсем молодую ещё девочку, бросился на помощь. Только хохлы не стали слушать вразумлений православного священника, а со смехом закололи его штыками…
3 сентября 1942 года
К селу мы вышли только ночью. Как бы я ни спешил, но лезть вперёд без разведки было бы верхом безумия.
Час спустя я уже знал, что на мои полсотни приходится примерно 250 бойцов противника. Один к пяти, и шансов на удачную ночную атаку у нас нет: озверевшие украинцы и эсэсовцы разбрелись по селу, насилуя и убивая. Несколько домов уже горят, озаряя ночь всполохами багрового света.
Всех мужчин предварительно согнали, половину заключив в камеры полицейского участка, а вторую заперев в церкви. Вокруг неё выставили посты.
Отряд карателей имеет два центра. Первым стал полицейский участок, в котором, помимо местных полицаев, собрались бойцы комендантского взвода.
Судя по всему возрастные солдаты из комендачей не рвутся участвовать в кровавом разгуле. Но они же представляют собой организованную силу собранную в кулак в одном месте.
Во дворе участка замер радийный бронеавтомобиль «бюссинг», вооружённый 20-миллиметровым автоматическим орудием. Этот при случае наделает делов, кроме того, рация в кабине машины позволит фрицам оперативно вызвать подмогу, чего мы просто не имеем права допустить.
Со стороны дороги немцами выставлен пост, усиленный бронеавтомобилем «хорьх». Этот вооружен только пулемётом, но расположен броник удачно, все подходы перед ним как на ладони.
У бывшего здания школы стоят оба бронетранспортёра эсэсовцев, и, судя по огням в окнах, весёлым мужским крикам и пьяному смеху, перемежающемуся с истошными женскими визгами, там расположились ублюдки Дирлевангера. Хотя большая часть «айнзац-команды» «веселится» в деревне вместе с украинцами.
Грузовые машины компактно собраны вместе, и я уверен, что там также выставлены усиленные посты.
Это что касается сил и расположения противника. Но за этот час мы насмотрелись и на «художества» карателей. На моих глазах из избы выбежала белокожая молодка в разорванном платье, за ней на улицу выскочили два мужика с винтовками, на одном были спущены штаны. Он как-то неуклюже и суетливо цеплялся за пояс, почему-то это запомнилось.
Один прокричал что-то скабрезное бабе вслед, а второй молча вскинул винтовку и уложил жертву точным выстрелом в спину. Потом что-то с ненавистью проорал на украинском.
Другой боец видел, как во двор одного из домов фрицы вывели плачущих старика и старуху и раскололи обоим черепа ударами тяжелого молота. С надрывными хеками бил здоровый немец, ещё двое держали вырывающихся стариков.
Маленькая девочка с воем бросилась к телам близких, её отшвырнули грубым ударом сапога. Но когда палачи ушли, ребёнок подобрался к убитым и тихо, но пронзительно завыл…
Тела убитых сельчан разбросаны по всем улицам. Все они застыли в неуклюжих, жалких позах, при виде которых сердце стискивает, словно тисками. Среди трупов валяется несколько тел в форме полицаев. Неудивительно, ведь некоторые из жителей наверняка приходились «бобикам» родственниками. Видимо, местные попробовали заступиться, вот только что эсэсовцам, что украинцам, похоже, всё равно, кого убивать. Наоборот, казнь сомневавшихся стала показательным примером для остальных.
Всё, что я увидел, заставляет дрожать крупной дрожью от ярости. Я сам еле сдержался, чтобы не выстрелить по ненавистным фигурам, мелькающим в свете огня, и чудом удержал других разведчиков.
– Бойцы, расклад не в нашу пользу. Отсюда всё слышно, кто-то уже всё увидел. Немцы и украинцы к утру перебьют всех. Но их в селе больше двух сотен, да ещё и при бронетехнике. Если ударим, из нас выживут не многие, да и не факт, что хоть кого-то сумеем спасти.
Только я считаю так: это наш долг – пойти туда и умереть. Но забрать с собой столько этих нелюдей, сколько сможем!!! Вы со мной?
Бойцы ответили молчанием. Но это не безвольное молчание струсивших и сломленных. Ярость до такой степени овладела людьми, что они не могут говорить; раздался лишь глухой рык, близкий к звериному.
– Тогда так. Я к участку, со мной подрывники из первого отделения, расчёт Кругова и ты, Илья.
Командир первой диверсионной группы, один из двух уцелевших «смолян», молча кивнул.
– Двигаемся по-пластунски, с леса. Надеюсь, оттуда не заметят. Миша, на твоей двойке пост у броневика, права на промах у вас нет, учти. Но там немцы запускают сигналки, так что прицелишься.
Вторая снайперская двойка, расчёт Ходова (ещё один «смолянин»): по сигналу откроете огонь по окнам школы. Занимайте удобные позиции, готовьте запасные. Отвлечёте на себя эсэсовцев, постарайтесь выбить как можно больше. Виталь, ты со своими подрывниками должен подобраться с поля к броневикам, «ганомаги» надо сжечь.
Третье, четвёртое и пятое отделения: вас дробить не буду. Третье усиливает мою атаку по участку, подниметесь, как только начнётся стрельба. Расчёт прикрывает, двигаетесь двойками, короткими перебежками, как учил.
Четвёртое ползёт по следам Глуханкина, но держит дистанцию метров в сто.
Тёзка (это я комоду-5), что касается твоих орлов: пулемётчиков оставишь на дороге, это наш резерв. Расчёт: если кто-то попытается покинуть деревню на грузовике, бейте по водительской кабине. Если будут прорываться «коробочки», в бой не вступать. Оставшееся отделение ползком к машинам. Атакуете водителей и караул.
Время – смотрю на трофейные часы – 1:48. Командиры, сверяем время! В 3:00 все должны быть на исходных, сигнал к атаке – взрыв. В первую очередь нужно сжечь радийный автомобиль. Если начнётся бой, всё равно атакуете. Получится выполнить поставленные задачи, все три отряда, Миш, присоединитесь к пятому отделению, встречаемся у церкви. Вопросы?
– Никак нет.
– Попрыгали, проверьте, чтобы ничего не звякало!
Всё, начинаем.
…Мы по-пластунски преодолели разделяющие нас с участком триста метров. Учитывая стоящий в селе несмолкаемый вой и редкие выстрелы, получилось подобраться незаметно. На караульной вышке кто-то дежурит, но из-за отблесков огня дежурный не может привыкнуть к темноте, которая надёжно укрывает нас со стороны леса.
Вот и забор. Рядом привалился Илья. Подрывники подползают следом.
– Время 2:57. Слушай внимательно: связку бросаю я, если фриц на вышке колыхнётся, снимайте. Ты прикрываешь, как грохнет взрыв, приготовьте гранаты. Наверняка выскочат во двор, тут-то бы их и накрыть.
Пару секунд даю себе отдышаться и настроиться.
– Пошли.
Сердце как всегда бешено бьётся, словно птица в силках. В запотевшей ладони скользит рукоятка «РГД», центральной в связке, в левой крепко стиснут «маузер».
Осторожно крадусь вдоль забора, сзади неслышно ступает Илья. Вот угол, за ним ворота, рядом с которыми замер «бюссинг»…
Шорох на вышке обрывается грохотом выстрела, ударившего от стены.
– Аларм!!!
– Красные!
От ворот отделились две тени. Трижды стреляю, но падает только один противник, второй рыбкой ныряет к земле, вскидывая карабин.
Из-за плеча в караульного бьёт автоматная очередь. Что есть силы бегу к воротам, одновременно встряхивая гранаты. С поля по окнам участка открывает огонь «Дягтерёв-пехотный» Круглова. Этот не подведёт.
Из двери и окон высыпают фрицы и полицаи, бьют пулемётные очереди. Пули свистят рядом, но самое страшное – это разворачивающаяся в мою сторону башня броневика с автоматическим орудием. Наверняка кто-то из экипажа дежурил в машине, у немцев с этим строго.
Бросаю связку и падаю на землю, пропуская над головой очередь 20-миллиметровых снарядом.
Мощный взрыв противотанковой связки сливается с взрывами других эргэдэшек, брошенных подрывниками. Гранаты предварительно «одеты» в оборонительные «рубашки», по немцам и полицаям бьёт град убийственных осколков.
«Бюссинг» подбрасывает взрывом, оторвавшим задние колёса и проломившим днище броневика. В считаные мгновения пламя охватывает машину, освещая внутренний двор участка и мечущихся по нему врагов.
Тройка полицаев пытается прорваться через ворота, но их встречает автоматная очередь Ильи. Один падает, двое других открывают огонь из винтовок.
К пулемёту Кругова присоединяются очереди трофейного МГ-34, бьющие с тыла. Во дворе вновь бьют гранатные разрывы, но в ответ из-за забора разлетаются «колотушки».
Пытающиеся прорваться «бобики» гибнут в несколько секунд под огнём трофейного МП-38 и «маузера», но их места занимают более опытные бойцы. Неизвестный пулемётчик посылает в проход три длинные очереди, после чего из-за створок вылетает ещё пара «колотушек».
Одна из них падает рядом со мной.
Я ещё никогда не чувствовал, чтобы в одну секунду становилось так холодно. Бросаю онемевшее тело вперёд. В голове стучит мысль: «Господи, спаси!»
Не слушающейся рукой хватаюсь за цилиндр гранаты и неуклюже бросаю её в воздух, в сторону участка. Взрыв раздаётся уже над забором, но тело пронзает острой болью: в плоть вонзилось несколько некрупных осколков.
Поднимаю «маузер» заметно ослабевшей рукой. Группа немцев прорывается, потеряв пару человек под огнём сапёров. Илья падает: несколько выстрелов раздаются за моей спиной со стороны улицы.
Кто-то из подрывников удачно бросает эргэдэшку, но как минимум двое падают под очередью ударившей до того МГ. Расчёт противника раскидывает взрыв гранаты; собравшись с силами, трижды стреляю, свалив ещё двух комендачей.
Из здания участка по полю глухо зарокотал «максим». Массивный пулемёт, служивший русской армии ещё с японской войны, заметно устарел к 41-му году. Большой вес ограничивает манёвренность расчёта, а громоздкий щиток становится отличным ориентиром для миномётчиков и танкистов. Но сейчас неплохая скорострельность, высокая кучность боя и прицельность дают полицаям значительное преимущество, а щиток неплохо защищает расчёт от винтовочных пуль «Дягтерёва».
Стрельба сзади усиливается. Меня спасает то, что при броске я забежал дальше ворот и, открыв огонь по немцам, фактически вёл его в сторону засевших за углом подрывников. Спешащие на подмогу к комендачам украинцы и эсэсовцы пока приняли меня за своего. Однако к участку сбегается человек сорок, не меньше, и через пару минут они сумеют меня разглядеть.
В конце улицы показался «хорьх». Не справился с задачей Миха. «Ну, вот и всё», – проносится в голове, пока я нащупываю за пазухой последнюю гранату, М-39.
Мои слова о смерти сбываются. Первое отделение уже ничего не решит: даже если бойцы прорвутся, их просто задавят шестикратным превосходством.
Отрываю асбестовый шарик и приподнимаю ствол «маузера», наводя на ближнего ко мне украинца.
Несколько выстрелов стучат слитным залпом из-за спины. «Мой» и ещё несколько человек падают, остальные залегают и стреляют в ответ. Взрыв «колотушки» обрывает рокот «максима».
Бросаю «яйцо» вперёд и откатываюсь за труп караульного. Жаль, не «лимонка», та жахает крепко. Перезаряжаю пистолет.
Отделение прорвалось, метким огнём отгоняя врага. Кто-то из бойцов подбежал к телу Ильи. Подхватил автомат, он в одной длинной очереди высадил остаток рожка по наползающему «хорьху».
Может, и зря: у пулемёта в башне никого нет. Видимо, Миха всё-таки нормально отстрелялся, просто механа мои снайперы никак не могли взять.
В глубине здания участка раздаются бешеные крики и выстрелы. Оборачиваюсь. Немцы и полицаи пропадают из окон, стрельба в доме усиливается. Несколько комендачей бросаются к крыльцу, но уже на пороге их встречает автоматная очередь.
Пальба в участке обрывается, но несколько секунд спустя из окон начинают стрелять по скопившимся во дворе «бобикам» и фрицам.
– Все во двор!!!
Я истошно кричу, понимая, что у нас появился шанс. Это понимают и бойцы отделения, по двое перебрасывая через ограду первую тройку «десантников». В два переката оказавшись рядом с воротами, несколько раз стреляю по хорошо освещённым бойцам противника.
Одновременно из дверей и окон участка плотной толпой вырывается десятка полтора мужиков, по-звериному дико ревя. Человек семь падает под пулями, но оставшиеся добегают до врага. В то же время из участка выбегает вторая волна заключённых…
Я врываюсь в круговерть кровавой схватки. Половина заключённых вообще не вооружена, но их это не останавливает: похоже, мужики прекрасно знали, что каратели творят в селе. Ненависть отцов и мужей столь велика, что даже получив смертельные ранения, они всё равно бросаются на врага.
Двумя выстрелами свалив развернувшихся ко мне полицаев, я с разбега врезаюсь в живот дюжего немца, направившего на меня карабин. Уперев ствол «маузера» в объёмное пузо противника, дважды жму на спуск.
Поднимаю голову. Прямо передо мной «бобик» в упор стреляет в заключённого, но пропускает удар топора сбоку. Кровь бьёт жутким фонтаном из наполовину разваленной шеи.
Пожилой уже немец заученно колет штыком, вонзая его в живот противника. Но бородатый мужик, оскалив в ужасной гримасе лицо, хватается за ствол карабина и не даёт врагу выдернуть штык. Секунду спустя череп немца крушат страшным ударом приклада.
Свалив противника на землю, кто-то из сельчан со звериным воем душит врага. Через секунду раздаётся противный хруст сломанного кадыка.
Пара «бобиков» пытается поднять руки и попросить пощады. Тщетно: их мгновенно закалывают штыками.
Все это я отмечаю краем сознания. В голове уже предательски шумит; понимая, что не смогу провести этот бой (да и вряд ли бы смог), бегу в управление.
Как я и ожидал, МГ-34 обнаружился у окна, расположенного напротив входа во двор. Пулемётчик пытался развернуть грозное оружие в глубину дома, но, получив несколько выстрелов в упор, свалился на пол, закрыв «машингевер» телом.
Пулемёт в порядке. Подхватив запасную «улитку», спешу к торцевому окну.
Кажется, вовремя: украинцы подобрались к ограде практически в упор, их прикрывает огонь «хорьха». Видимо, среди «интернационалистов» нашёлся пулемётчик или к МГ встал сам механ. Не столь и важно.
Ловлю в прицел голову противника и плавно тяну за спуск. Но пулемёт с силой дёргает, практически вырвав из рук: я недооценил потерю крови и общую слабость. Веер пуль ударил по броне значительно ниже, а вот враг сразу заметил опасность и развернул МГ в мою сторону.
Стиснув зубы, я со всей силы сжал пулемёт, крепко уперев приклад в плечо. Тяну за спуск.
Отдачи я уже не почувствовал. Прежде, чем моё сознание поглотила тьма, я увидел веер светлячков, устремившихся ко мне от раструба вражеского «машингевера»…
14 сентября 1944 года
…– Иногда исход боя может решить случайность. Или выбор одного человека, причём рядового его участника.
Так сложилось, что в двойку полицаев, служащих в селе, попали братья. И у старшего брата была подруга, отвечавшая тому взаимностью. Когда каратели пришли и начали приставать к женщинам, старший брат вступился за девушку. Началась перепалка, полицай ударил хохла, распускавшего руки. Украинцы ответили из винтовок.
Младший поспел только к шапочному разбору, брат истёк кровью на его глазах. Командир полицаев, довольно неплохо относящийся к подчинённым, удержал мальчишку от глупости, отправив в участок и заперев его в подвале с заключёнными.
Только вот парень, земля ему пухом, видимо, многое передумал, пока сидел с кричащими и плачущими мужиками. Многие из них почувствовали недоброе, когда их сгоняли в участок, но ведь не с голыми же руками бросаться на пулемёты! Вот только отчаянные крики любимых убедили мужиков в обратном. Уж лучше умереть, пытаясь сделать хоть что-то, чем знать, что твоих родных убивают, а ты никак не можешь им помочь…
А что думал тот парень? Что он думал и чувствовал, когда перед глазами стояло тело истекающего кровью брата, а крики сельчан сливались в голове с криками зазнобы старшего?
Но что бы Женя ни надумал (я после узнал имя), с ним дежурили ещё два «бобика», а наверху в здании управления и во дворе находилось не меньше пятидесяти полицаев и комендачей.
Ситуация изменилась, когда мы начали атаку. Мужики заорали, попытались выломать решётки, дежурящие полицаи начали стрелять. В тот миг Женя сделал окончательный выбор. Одного сослуживца он ударил ножом, второго застрелил, вот только и «бобик» успел выстрелить. Евгений всё же нашёл в себе силы открыть камеры, прежде чем истёк кровью: разрывная пуля ударила в живот.
Среди освобождённых нашёлся командир. Матёрый мужик, Захар Атюфеев, прошедший и мировую, и гражданскую, он организовал людей, разбив на десятки. Расчётливо придержав тех, кто хоть немного умеет владеть оружием, он определил развитие скоротечного боя. Захар сумел нанести внезапный удар по комендачам с тыла, и атака заключённых на время переломила ход схватки.
Но шедшие на выручку украинцы и эсэсовцы блокировали выживших сельчан и остатки моей группы во дворе участка. Если бы среди них нашёлся инициативный и умелый командир, они смогли бы подавить немногих стрелков в доме и, подобравшись к ограде, забросать противника гранатами.
Вот только привыкшие к безнаказанным зверствам каратели, опьянённые кровью и самогоном, оказались неумелыми бойцами. Спиртное, конечно, придаёт храбрости, но заметно снижает реакцию и тормозит движения. Никто также не догадался залезть в замерший «хорьх» (последней очередью я достал механа).
К этому времени с обеих сторон участка поспели пулемётные расчёты. Кругов выжил в поединке с «максимом» и, хотя был ранен, но держался из последних сил.
Первой очередью расчёт полицаев достал моих пулемётчиков, убив Мишку и ранив Николая в руку, но Кругов нашёл в себе силы ответить. Причём короткие прицельные очереди каждый раз находили «максим», и хотя щиток защищал расчёт, взять точный прицел у «бобиков» не получалось. А потом их удачным броском «колотушки» накрыл Серёга-миномётчик.
Подобравшись максимально близко, мои пулемётчики выкосили первые ряды противника кинжальным огнём. Тут уж не сплоховали Захар и Тимофей, командир третьего отделения: собрав людей, они выскочили со двора участка под прикрытием пулемётов и ударили в штыки.
Численное превосходство было на стороне карателей, но решающую роль в схватке сыграла ярость селян. Они уже увидели трупы на улицах, и каждый примерил потерю любимых на себя. В те мгновения мужики не ставили перед собой цель победить или выжить, нет: они жаждали убить любой ценой.
Фрицев и хохлов крушили прикладами, рвали штыками и ножами. В плен не брали никого. И если эсэсовцы дрались до конца ожесточённо, то дрогнувшие украинцы пытались бежать. Вот только из темноты улицы на них набросилась вторая группа озверевших крестьян…
Мои снайперы, Миша и его напарник, неплохо справились с задачей уничтожения поста. Первыми выстрелами были убиты стрелок на броневике и первый номер пулемётного расчёта. Командир экипажа бронеавтомобиля попробовал сам встать к МГ, но за смелость поплатился пулей в лоб. Тогда механ развернул «хорьх» и погнал его в сторону участка.
В два выстрела снайперы добили расчёт, затем по ответным вспышкам выбили оказавших сопротивление постовых. Но если у двойки Михаила всё прошло успешно, то атака пятого отделения на водителей и охрану грузовиков кончилась гибелью партизан. Не учил я этих людей, не было у них ни нужных навыков, ни боевого опыта. Они не смогли подобраться незамеченными, рано бросились вперёд, подставившись под огонь «машингевера». Залегли, но в них тут же полетели гранаты. Уцелевшие попробовали отступить, но фрицы, пустив сигналки, добили людей в спину.
План необратимо изменился, но Миша сумел сориентироваться в ситуации, когда с обеих сторон деревни разгорелся жестокий бой. Полицейский участок и школа стали двумя эпицентрами схватки, к которым стянулись практически все силы врага, освободив, таким образом, проходы по улицам.
Снайперы подобрались к церкви незамеченно и сняли пост охраны меткими выстрелами. Грохот боя поглотил в себе звуки короткой схватки, разгоревшейся в тылу карателей. Так мы получили ещё один отряд пополнения.
Почему немцы не перебили мужчин в самом начале? Возможно, не захотели тратить время или между командирами комендачей и эсэсовцев были какие-то разногласия по поводу их дальнейшей судьбы. Но, так или иначе, в конечном итоге всех уцелевших жителей собирались расстрелять, а мужиков просто сжечь в церкви.
Большинство освобождённых Михой не сразу кинулись в схватку, а разбежались по домам. Оно и понятно. Те, кто был заперт в участке, поступили бы так же, если бы им сразу не пришлось вступать в бой.
Но то, что находили в своих домах сельчане, бросило их обратно, в самую круговерть схватки: не многие семьи могли похвастаться тем, что полностью уцелели. Скорее, так: повезло мужикам, среди любимых которых остался в живых хоть кто-то.
Страшная боль, способная в одночасье свести с ума, в ту ночь находила выход в звериной ярости, с которой мужики набросились на украинцев. В ход пошло всё, что могло убить: топоры, ножи, ломы, лопаты, молоты, вилы. Палачи из 201-го охранного батальона погибали страшной смертью, зажатые между двумя волнами озверевших людей. Они могли ещё сражаться, в их руках было ещё оружие, и украинцы смогли бы пробить брешь в ударивших с тыла. Но палач отличается от фанатика тем, что способен сколь угодно жестоко изгаляться над жертвой, но не может исступленно, до последнего сражаться.
Пытавшихся разбежаться или сдаться в плен перебили быстро и жестоко. Не многие из них умерли в бою, большинство в последние минуты жизни сами стали жертвами, бросая оружие и поднимая руки. Но озверевшие мужики не щадили никого.
Однако, если со стороны участка бой закончился в нашу пользу, у школы ситуация сложилась иначе…
Нет, начало схватки было успешным. Расчёт Ходова Никиты, вооружённый единственным у нас МГ-42 с оптикой, и оба снайпера неплохо отстрелялись в первые минуты, провоцируя ответный огонь. Несколько фрицев, мелькавших в освещённых окнах, погибли. Остальные ответили огнём, но мои стрелки с убойной точностью работали по вспышкам.
Глуханкин с сапёрами без потерь сняли двух часовых и забросали «ганомаги» с дежурящими в них гранатами. Четвёртое отделение целиком поспело к схватке.
Но забросать здание школы гранатами в первые минуты схватки сапёры не смогли: в здании находилось несколько женщин, истязаемых немцами. Эта нерешительность дорого обошлась партизанам. Эсэсовцы, используя заложниц в качестве живого щита, в упор открыли убийственный огонь из автоматов.
Виталик, плача от ненависти и бессилия, первым открыл ответный огонь из трофейного МП-38. Пули в нескольких местах пробили тело светловолосой девушки, заставив прячущегося за ней немца шарахнуться назад. Одновременно сапёры бросили в выбитые окна две толовые шашки. Взрывчатка без поражающего элемента не особо опасна, но в закрытом пространстве оглушает неслабо.
Эсэсовцы замешкались, и в этот миг группа Глуханкина разом бросилась вперёд. Автоматные очереди срезали нескольких человек, но оставшиеся добежали и с ненавистью бросились на врага. В ход пошли приклады, штыки и ножи. Регулярные тренировки по рукопашному бою (фехтование на штыках, ножевой бой, приёмы обезоруживания и удары) не прошли даром, и при равном числе врагов верх взяли мои партизаны. Вот только из четвёртого отделения и группы подрывников в живых осталось всего шесть человек, а из десятка девушек уцелело лишь трое. Правда, нескольких жертв эсэсовцы замучили ещё до атаки моих бойцов, кто-то погиб во время штурма, а оберштамфюрер СС последние два патрона выпустил именно по заложницам.
Шум боя и горящие бронетранспортёры привлекли внимание зверствующих в селе карателей. К школе бросились большая часть эсэсовцев и примерно половина полицаев. Бой в здании ещё не закончился, как первые «помощники» уже добежали, но их встретил кинжальным огнём расчёт Ходова, поддержанный точными выстрелами снайперов. Бойцы прикрытия вовремя подоспели к схватке.
В школе обнаружился ещё один МГ-42, уцелевшие бойцы взяли в руки трофейные пистолеты-пулемёты, до того служившие десантникам «ганомагов». Десяток партизан какое-то время успешно сдерживал атаку попытавшегося обойти школу врага.
Часть освобождённых в церкви сельчан попыталась атаковать карателей, осадивших группу Глуханкина. Но это была уже иная схватка, отличная от боя у участка: практически все мужики погибли от винтовочных и автоматных пуль, бьющих в упор.
Но их кажущаяся бессмысленной атака помогла продержаться отделению Виталия до подхода основных сил. Прошедшие горячую схватку у участка заключённые рвались в бой, имея на руках трофейное оружие. Мои уцелевшие бойцы возглавили людей.
Их дружный удар завершил бой. Эсэсовцы дрались до последнего, но большая их часть погибла в попытках отбить школу, а уцелевших просто смяли. Украинцы и здесь попытались бежать: опьянённые кровью и беспомощностью жертв палачи разом сломались, когда пришлось всерьёз драться. Многие бежали, вот только ночь подходила к концу, уже светало. Пытающихся спастись украинцев в спину точно били из пулемётов с оптикой и снайперской винтовки; в них стреляли из трофейного оружия селяне, вели огонь оставшиеся в живых пулемётчики и бойцы моей команды. Спаслись не многие.
– А что с водителями?
– Часть из них направилась к месту схватки и погибла. Остальные попытались прорваться на двух грузовичках, когда стало ясно, что сводный карательный отряд обречён. Но попали в мою засаду.
– Сколько жителей уцелело?
– Примерно третья часть, но мужиков ещё меньше.
– Отряды не объединились?
– Я был ранен и не приходил в сознание. Так что Захар, искренне поблагодарив моих за спасение хоть части жителей, справедливо отметил, что такую толпу народа в нашем лагере не спрячешь. Средних и тяжёлых раненых он оставил вместе с уцелевшим деревенским фельдшером, взамен забрав наших баб и стариков. Им выделили большую часть своих запасов, в том числе консервы. После чего Захар увёл людей, решив забраться в более глухие леса. Немцы тогда как раз активизировались, авиация регулярно висела в небе, но крупная поисковая операция началась только через сутки. Отряд Захара сумел оторваться, хотя десяток добровольцев погиб, уводя преследование в сторону.
Мы потом поддерживали связь со спасёнными жителями, кое-кто из мужиков, потерявших всех родных, перешёл ко мне. Остальные просто пытались спасти уцелевших родных и от немцев, и от голодной смерти.
А нашу заимку фрицы не нашли, видимо, удовлетворились находкой пустого лагеря отряда. Нас осталось чуть более тридцати человек. Тяжёлые практически все умерли, да и из средних уцелели не многие. Но мне и Кругову повезло.
Капитан понимающе кивнул.
– Куда были ранены?
– Очередь прошила корпус ближе к горлу, раздробив ключицу. Но ни лёгкие, ни жизненно важные артерии не зацепило. Меня вовремя перевязали, необратимой потери крови удалось избежать. Но лихорадило меня долго и крепко, поправился я только к зиме.
Капитан встал, разминая затёкшие мышцы.
– Видите, немцы открывали церкви, приглашали священников – а после убивали их, сжигали людей в храмах. Они шли в бой с эмблемой «С нами Бог», а мы их убивали. Помог им Бог? Нет. Правильно у нас говорят, религия – это…
– Опиум для народа. Знаете, товарищ капитан, я ведь много общался со спасшим меня Виктором, затем с отцом Николаем. Я также много думал о вещах, про которые они говорили. И сейчас отвечу вам цитатой: «По делам их и узнаете». По-моему, так.
Знаете, что означают эти слова? Не важно, что ты говоришь, важно, что ты делаешь. Можно трижды назваться святым праведником и не сделать в жизни ничего хорошего. А вещие надписи на поясах немцев – но разве можно уничтожать людей во имя Бога? Разве Бог, проповедавший любовь как высшую ценность, призывал к насилию?
Капитан внимательно смотрит мне в лицо. Ухмыляется.
– Да нет никакого Бога, Мещеряков, нет! Где Он по-твоему был, когда немцы убивали и насиловали детей и женщин в твоём селе? Где Он был, когда украинцы закололи твоего священника? Почему не защитил Своего служителя?
– Отец Николай потому сделал сознательный выбор, когда бросился защищать девушку: он знал, что его убьют, но не мог поступить иначе. «Смерть за друга своя» – вот что он выбрал в конце своего жизненного пути.
– Ну да шут с ним, с попом. Поступил по-мужски, вот как это называется. А что ты мне скажешь про тех невинных, которых замучили и казнили?
– Вряд ли вы поймёте. Но у меня есть ответ.
– Ну давай, говори.
– Вы помните, что Бог отправил Своего Сына на землю? Он прожил 33 года, проповедовал любовь и милосердие, учил людей бороться с собственными грехами, вёл их за собой примером высшей нравственности. Помните, что стало с ним в конце? Его распяли на Кресте. Его замучили и казнили.
– И что ты хочешь этим сказать? Что это и есть пример того, к чему в конечном счёте мы должны стремиться?
– У каждого свой Крест, товарищ капитан. Но я хотел сказать, что смерть не является концом. Что ради спасения людей Бог Отец послал Бога Сына на смерть, и тот добровольно взошёл на Крест. И этот выбор имел очень важный смысл: своей кровью Иисус смыл первородный грех человека. Он спустился в ад и сломал адские врата, выпустив оттуда всех праведников. Он дал человеку право наследовать Царство Небесное, откуда людей когда-то изгнали. Смерть – это не конец, товарищ капитан. И если она открывает путь в Царство Небесное, так разве не это является конечной и самой главной целью жизни человека?
Смешок раздаётся позади меня: конвоир демонстрирует пренебрежение к моим словам. Усмехается и капитан, но улыбка у него больше похожа на оскал:
– То есть, по-твоему, женщины, старики, дети, да все, кого убили немцы, заслужили такую смерть? И смысл их жизни – умереть в руках палачей?! Ты видел своё село, но ты не видел массовых захоронений! Это когда трупами людей заполнен огромный овраг!!! Ты не видел, как немецкие танки гусеницами сминают раненых детей после бомбёжки санитарного состава! С красными крестами на вагонах!!! Не видел, как их лётчики охотятся за гражданскими! Ты много не видел, Никита, чтобы утверждать, что Бог есть!
– Но Бог есть.
Моё спокойствие ещё сильнее распаляет капитана. Он уже не орёт, а шипит мне в лицо, брызгая слюной:
– Так, может, мы сейчас тебя казним? А предварительно помучаем?! Думаешь, не сможем, пугаю? Да про тебя хрен кто вспомнит, и никто не найдёт! Я тебе такое устрою, что ты сто раз откажешься от своего Бога!!!
– Не откажусь. Всё в Его руках. Если мне суждено умереть именно так, я приму мученический венец с радостью: такая смерть откроет передо мной Райские Врата.
Секунду мне казалось, что капитан накинется на меня. Но нет. Из него как будто вынули стержень; оступившись, он отошёл от меня и устало плюхнулся на табурет.
– Тогда объясни мне, почему подонки живут и здравствуют, а невинные гибнут. И где в это время находится Бог.
– Он рядом. Он внутри нас. Голос совести в нашей душе – это Его голос. А ещё Он очень любит нас. И каждому даёт последний шанс искупить свои грехи. Если помните, смертных грехов семь. А «не убий» – это заповедь, которую мы не должны нарушать. Но нарушаем под влиянием грехов: гордости, гнева, зависти… И каждый человек совершает грехи, ежечасно, ежеминутно, каждый миг. Если не поступками, так словами, не словами, так мыслями или желаниями.
И если Он сразу будет карать нас за наши грехи, то на земле не останется ни одного человека. Это ответ, почему живут и здравствуют подонки. Только не забывайте, что земная жизнь так или иначе оборвётся. Мы не верим в это, пока нам не исполняется лет 65, но так оно и есть. И каждый в итоге предстанет перед самым справедливым судом, и каждый ответит за свои деяния.
Теперь я отвечу, почему гибнут невинные. Да потому, что обрести Царство Небесное можно двумя путями. Первый путь – это служение Господу своей жизнью, своими поступками, мыслями и чувствами. Это очень сложный путь, которым невозможно пройти без помощи, что человек обретает в церкви. Вы не задумывались о том, что остановили немцев в 41-м только тогда, когда открыли церкви и разрешили священникам служить, а людям беспрепятственно молиться, исповедоваться и причащаться?
Но есть и второй путь. Искупительные скорби. Всё, что происходит на нашей земле, все людские жертвы – это искупительные скорби. Конец многих был ужасен, миллионы пали в бою или были казнены немцами. Но души их обрели Царство Небесное. Одни отдали жизни за други своя, другие приняли венец мученичества.
Только стоит помнить, что если бы не взрывали храмы, не убивали священников и прихожан, если бы люди не отказались от Бога – ничего бы этого не было.
– То есть всё, что происходило последние три года, – это Божья воля?
– Да. Только вот эту волю определил выбор людей. Верить и служить Богу – это выбор каждого. Кто не отвернулся от Него в 1918-м, тот пострадал, обретая венец мученичества. Остальные отвернулись.
Но ведь если бы весь народ от Господа не отрёкся, тогда бы и не пришла власть, закрывшая церкви, не было бы и новомученников, не было бы и искупительных скорбей.
– Тогда почему белые проиграли в гражданской? Почему Господь не даровал им победу ведь все они были такими верующими и праведными? Почему тогда вообще случилась революция, после которой пришла власть, закрывшая церкви?
– Значит, они не были ни верующими, ни праведными. Точнее, большинство из них. И, к сожалению, выбор людей, не только белых, а вообще ВСЕХ, выбор, служить Богу или отказаться от него, был сделан ещё при царской власти.
– Это как? Вроде и церкви твои были открыты, и священники служили, и люди бегали поклоны бить.
– Господа распяли на Кресте за людские грехи. Но люди продолжают грешить, тем самым снова и снова повторяя казнь Христа. Мы совершаем их каждое мгновение. Но бороться с ними, смирять свои чувства и плоть, совершать благие поступки или принять их как часть своей жизни – это и есть Выбор. Кто выбирает Господа, тот борется с грехом, кто отказывается от Него, тот в грехе погибает. Большинство пошло вторым путём задолго до революций. Они блудили, убивали друг друга на дуэлях, совершали самоубийства, безмерно гордились… разве это путь православного христианина?
Вот вы спросили про храмы. Так вот, в церкви человек обретает силы сопротивляться искушениям, очищается от греха исповедью и причастием. Но если он приходит в храм, уже отказавшись от борьбы за свою душу, то что он сможет обрести в Доме Божьем?
На минуту в землянке повисло тягостное молчание. Капитан слушал меня, опустив взгляд; теперь он выпрямился, проводя руками по лицу, словно что-то стирая. В его глазах я вижу лишь тоску и усталость.
– А ложь это тоже грех?
– Грех.
– Ну, вот видишь, ты мне проповедуешь, а сам тут же грешишь.
– Я не говорил, что я праведник, наоборот, признавал, что грешен. Тем более, моя ложь была ложью во спасение.
– То есть ты всё-таки лжёшь. И что же, теперь расскажешь правду?
– Мы ведь не дошли до конца журнала.
– Я его дочитал. После того, как ты восстановился, вы вновь начали наносить удары по дороге. Была пара эшелонов с личным составом, эшелон с тяжёлой техникой, «тиграми», верно?
– Так точно.
– Несколько эшелонов с боеприпасами. С сентября 42-го ты старался избегать больших схваток, предпочитая зимой перемещаться на лыжах, а летом на лошадях. Немцы не могли вас поймать, отыгрывались на жителях, но больше ты не вёл своих людей в пекло. Почему?
– Каждый наш удар порождал ещё большую активность врага. Выиграть в этом противостоянии мы не могли, я уже говорил об этом. Гораздо важнее и существеннее были удары по дороге.
– В принципе, правильно… К вам отправили связистов из других отрядов, и вы приняли участие в операциях «Концерт» и «Рельсовая война». Весной 44-го нанесли несколько ударов из засад по автоколоннам, потеряли людей.
Затем началась операция «Багратион». Через подконтрольную вашему отряду территорию отступала бригада СС «Дирлевангер», которую вы начали активно преследовать, нанося мелкие, но болезненные удары. И вот, оказавшись на территории Польши, ты вдруг оставил отряд на Глуханкина, а сам, в одиночку, попробовал связаться с польскими партизанами. При этом передал журнал учёта ведения боевых действий заместителю, предупредив, что если не вернешься, отряд должен выйти на соединение с частями Красной армии.
Ну что, «исповедуешься» мне?
– Исповедуются Господу в храме. Я лишь могу пролить свет на неизвестную вам часть моей истории.
– Вот как? То есть вы сознаётесь, что солгали, выдавая себя за сержанта госбезопасности?
Тон капитана стал официальным, лицо разгладилось, даже на «вы» обращается: расколол. Ну, погоди, сейчас я явлю тебе ядрышко…
– Вы сами это прекрасно знали и сегодня об этом говорили. Итак, начну по порядку: я, Никита Александрович Мещеряков, 1918 года рождения, сын офицера белой армии и графини Калязиной. Имя в моих документах указано подлинное.
С 1921 года вместе с матерью проживаю в городе Марселе, во Франции. В 1938 по протекции знакомых моей семье офицеров поступил в артиллерийскую школу в Пуатье, где учился до июня 1940 года. Был досрочно произведён в лейтенанты и отправился на фронт.
Принял участие в боях с немцами. На моём артиллерийском счету один лёгкий и один средний немецкий «панцер», а также три единицы лёгкой бронетехники, плюс четыре повреждённых бронетранспортёра и несколько уничтоженных грузовиков. Кроме того, один лёгкий и один средний танк на счету моей батареи. Потери живой силы противника назвать не могу, но никак не меньше взвода мотопехоты СС.
Некоторое время спустя попал в плен. В лагере на меня вышел агент абвера и предложил сотрудничество. Ему были нужны люди, владеющие русским. Вначале я отказался.
Но среди заключённых в моём лагере находился офицер-контрразведчик, Шарль Контье.
Капитан бросил на меня ироничный взгляд:
– Офицер-контрразведчик в лагере военнопленных?
– А если бы вы знали, что вас ждёт плен, вы бы сдались врагу в форме контрразведчика или переоделись, к примеру, в сержанта или старшину?
– Я бы не сдался врагу живым. Может, слышали: «Лучше смерть, чем полон» и «Мёртвые сраму не имут»?
– Вы так говорите, будто прошли через это. Но когда враг обкладывает со всех сторон, порой выхода просто нет.
– Выход всегда есть. К примеру, умереть в бою. Или броситься на прорыв, даже если шансов уцелеть не остаётся.
Я знаю, о чём говорю. Летом 41-го дважды прорывался из окружения, во второй раз из глухого «котла». Да, со мной были уцелевшие осназовцы и бойцы, чей боевой опыт уже не уступал спецам. Но нас была горстка против настоящей облавы, а к трофейному оружию минимум боеприпасов. Часть группы сознательно пошла на смерть, отвлекая врага ложной атакой. Но оставшиеся прорывались там, где нас не ждали, у самой плотной стенки «котла». Сумели незаметно подкрасться к траншеям по-пластунски, бесшумно вырезали часовых, а когда подняли тревогу, прорывались с боем. Погибли практически все, я был ранен, но двое оставшихся в строю бойцов меня не бросили. С тех пор на оперативной работе…
Капитан не врёт. По крайней мере, создаётся полное впечатление, что задумчивый, чуть отстранённый голос контрразведчика доносит до меня правду.
– Что же, видимо, французские коллеги не обладают ни вашим мужеством, ни жертвенностью. Но, тем не менее, Контье выжил. Его внимание привлекло то, что меня вызвали в администрацию. А узнав, что в лагере находится офицер абвера и что я владею русским, он сумел сложить общую картинку воедино и сделать правильный выбор.
Шарль познакомился со мной, а после недолгого общения сумел убедить меня принять предложение немцев. Он верно предположил, что я могу оказаться в учебном центре подготовки диверсантов абвера. А информация только о месте его нахождения была очень ценной. Не говоря уже о методике подготовки, офицерах-преподавателях и высоких чинах, курирующих подготовку диверсантов.
Он присвоил мне позывной «Гасконец», назвал кодовое слово, с которым я должен был выйти на связь при любой возможности.
– Что-то не очень правдоподобен ваш рассказ. Как вообще вы могли выйти на связь?
– В теории не так сложно. При выполнении диверсионной операции перейти на сторону противника немцев – ведь тот автоматически становится союзником французам и англичанам. Потребовать соединить меня с представителями военной миссии, передать привет «бретонцу от гасконца» и назвать кодовое слово: «Пуатье».
– Почему же вы так и не сделали,
– Потому что при переходе на вашу сторону 23 июня 1941 года я оказался среди отступающих частей Красной Армии. Это было уже не сражение, это было избиение. Выйти на связь с представителями разведки не представлялось возможным. Что касается контрразведки – знаете, про НКВД во Франции ходили крайне мрачные слухи. Я не был уверен в том, что меня не шлёпнут просто походя, в хаосе отступления. Пришлось импровизировать: я решил, что, собрав небольшой отряд и организовав пару засад на дорогах, я наберу себе некоторый авторитет перед вашими специальными службами. А это, в свою очередь, даст мне хотя бы какие-то шансы уцелеть.
– И?..
– И организовал на шоссе пару засад. В первой было уничтожено несколько бензовозов, два лёгких танка, четыре бронетранспортёра и зенитная установка на базе «ганомага». Во второй мы сожгли сразу четыре средних панцера и один бронеавтомобиль. Немцев в обоих боях погибло примерно 100 человек, не меньше.
Вот только в свою очередь я потерял практически весь отряд, а за уцелевшими началась настоящая охота. Нас оставалось четверо, но один был тяжело ранен. Понимая, что только я смогу задержать фрицев, принял решение остаться и прикрыть уход своих. Но сам был тяжело ранен и погиб бы, если бы не Виктор. Когда же восстановился, линия фронта была уже вне досягаемости. В конечном итоге я не придумал ничего лучшего, как организовать собственный партизанский отряд, благо имелись и опыт, и специальные навыки.
Да, вот ещё что: я могу сообщить имена всех бойцов, кто участвовал в засадах. По крайней мере, погибшие бойцы не будут числиться без вести пропавшими, люди приняли смерть в бою.
Капитан коротко кивнул.
– Хорошо. Но почему вы сразу не ушли в Польшу, почему не связались с бойцами Армии Крайовой, поддерживающими связь с англичанами с начала войны?
– Я… я впервые подумал об этом сейчас. Не знаю… Это же моя Родина. Я родился в России, когда Белоруссия была её частью. И я ненавижу немцев. Так что решение сражаться здесь показалось мне единственным возможным и правильным.
– Тогда почему всё это время ломали комедию, а сразу не потребовали канал связи?
– Чтобы вы меня шлёпнули? Я должен был к вам присмотреться.
Капитан на минуту замолчал. Видно, что-то тщательно обдумывает.
– То есть вы, господин белоэмигрант, не скрываете, что проходили обучение в диверсионном подразделении «Бранденбург-800», а после участвовали в боевых операциях на территории Советского Союза?
– Один день. Всего один день. А потом три года сражался с немцами.
– Хорошо. Сейчас я запрошу связь с союзниками, передам ваши кодовые слова. Некоторое время спустя придёт ответ и окажется, что никакого
– Может, и так. Но союзники подтвердят, что выпускник артиллерийской школы в Пуатье лейтенант Мещеряков – это реальный офицер, пропавший на фронте в 40-м.
– И мы доложим, что этот самый выпускник стал предателем, служил немцам в качестве диверсанта абвера, принимал участие в боевых действиях против Красной Армии. Как думаешь, что они нам ответят? Мне кажется, дадут полный карт-бланш на любые решения относительно тебя. Может, ты не в курсе, но диверсанты «Бранденбург 800» выведены за рамки действия любых конвенций о военнопленных.
– Вы забыли упомянуть про три года боёв с немцами, – сухо ответил я.
– Но это уже нам решать, какую именно информацию мы передадим. Если передадим.
Встать! Руки за спину! Васильев, увести.
14 сентября 1944 года. Вечер
С самого начала моего пребывания на фильтрационном пункте я содержусь один. Можно сказать, что с комфортом, если не учитывать того факта, что моя землянка раз в пять меньше допросной контрразведчика. И, несмотря на малый размер, температура здесь ближе к минусовой.
Несколько сваленных в углу рваных шинелей служат и матрасом, и одеялом. В противоположном углу стоит дурно пахнущее ведро. Но вонь не бомбёжка, привыкнуть можно.
Устало сажусь на ворох шинелей. Вот и всё. Сколько времени я ждал этого момента, сколько размышлял, что скажу и как всё пройдёт… и вот. Белогвардеец, диверсант, изменник. Враг. И конец моего жизненного пути практически предрешён.
…Нет, я не слагаю с себя вины. Тот роковой день, 22 июня 1941 года, никуда не денется. Кровь полутора десятков красноармейцев на моих руках ничем не смоешь. И если бы сегодня их матери собрались здесь, я даже не стал бы оправдываться, приняв любое решение
Хотя ведь есть чем. Шесть средних и тяжёлых ранений, почти десяток мелких я получил, сражаясь с немцами. И за каждого убитого мною красноармейца я забрал примерно по десять жизней фрицев и полицаев. Это не считая погибших при сходах. А скольких людей нам удалось спасти? Сколько военных грузов и техники не доехало до фронта?
Нет, моя совесть чиста. Я не задумывался о первом дне войны ещё с тех пор, когда истекал кровью на болотах. Хотя, как знать, может, та гаубичная батарея смогла бы нанести немцам за один день больший урон, чем я за всю войну… Но вряд ли. Не наш удар, так авиационный налёт положил бы конец смелым артиллеристам, если бы они работали эффективно.
И потом, на батарее я был не один.
Конечно, я мог в своё время перейти к красным, ещё до того, как началась война. Мог рассказать о готовящемся нападении. Но что бы это изменило? Да ничего. Я ведь сам в своё время объяснял людям, почему немцы смогли ударить «внезапно». Руководство страны выбрало один из двух путей и последовательно им шло, так что слова очередного перебежчика ничего бы не изменили. Скорее всего, обозвали бы провокатором и пустили бы пулю в лоб. Впрочем, я и сейчас не застрахован от этого исхода.
…
Горло сдавило от горечи и обиды. Да кто ты такой, капитан? И где ты был этой весной, когда немцы давили нас в собственном тылу? Кто дал тебе право нас осуждать?
Я так однажды потерял двух наблюдателей. Пулемётчик на БТР внезапно ударил в сторону леса из скорострельного МГ-42, его огонь тут же поддержало автоматическое орудие «бюссинга». И всё, нет двух боевых товарищей.
Особую опасность при нападении на колонну представляло зенитное прикрытие. Счетверённые пулемёты или модернизированные автоматические орудия, установленные на БТР, давали очень высокую плотность огня. Они были способны в одиночку выкосить целый взвод в считаные мгновения. Хотя против советских штурмовиков оказались бессильны.
…В тот раз я лично следил за дорогой. Пытаясь продумать засаду невольно пропустил момент, когда над колонной зависло штук шесть советских штурмовиков. Они разом спикировали на немцев и обрушили на них целое море огня! Вначале прошлись бомбами и реактивными снарядами: вой стоял дикий, земля ходила ходуном от мощи взрывов, меня буквально подбрасывало на полметра!
Уцелевшие зенитчики ответили довольно точным огнём: я видел, как пулемётно-пушечные трассы достают один и другой штурмовик на выходе из пикирования. Но ни один самолёт не упал, несмотря на видимые пробития.
«Красные соколы» пошли на второй заход. Вновь зенитные трассы сошлись на ведущем самолёте. Штурмовик задымил, но не сошёл с курса, не загорелся и развалился на куски! А секунду спустя советские лётчики ударили из крупнокалиберных пулемётов и пушек. Может, и не так мощно, как реактивными снарядами, но БТР с зенитками и уцелевшие машины накрыло неслабо. Практически все первоначально уцелевшие машины были уничтожены.
Что уж говорить о людях? На моих глазах один из десантников попал точно под пушечные трассы, так его в секунду разорвало на куски.
Чуть позже я узнал название столь мощных и живучих машин. Ил-2, «летающий танк».
Танки. Когда-то немецкие добровольцы воевали на пулемётной «единичке», когда-то «тройка» казалась мне смертельно опасным противником. Тогда я просто не мог себе представить, что появятся такие «монстры», как «тигр» или «пантера».
Но даже модернизированная «тройка», которую немцы в 44-м уже перестали выпускать и использовали преимущественно для прикрытия автомобильных колонн, была ОЧЕНЬ сильным противником. Нашитые сверху броневые плиты и бронещитки, прикрывающие ходовую, удлинённое до предела 50-миллиметровое орудие, навешанные на броню гусеницы, усиливающие защиту корпуса, зенитные турели на башне… Я отдавал себе полный отсчёт в том, что не рискнул бы драться с этим танком, по крайней мере, с теми орудиями, на которых уже воевал. Тут не справилась бы ни советская сорокапятка, ни даже противотанковое орудие «гочкиса», что когда-то казалось мне совершенным оружием со своими 47 миллиметрами.
Так что старые добрые времена, когда я рискнул бы тормознуть колонну поваленным деревом и ударить гранатами, из противотанковых ружей и пулемётов, остались в далёком прошлом. Всё, на что мы оказались реально способны, так это всадить несколько очередей из трофейных МГ по автоцистернам. Подожгли только одну и только один раз, заплатив за несколько сот литров бензина жизнями пяти партизан. Слишком неравноценный обмен, чтобы продолжить нападать на вооружённые до зубов автоколонны.
…Никто не ожидал, что «Белорусская крепость» падёт в считаные недели. Группа армий «Центр» была одной из самых боеспособных армий рейха, а фронт на этом участке долгое время стоял на одном месте.
Немцы старательно зарылись в землю, создав мощную систему обороны, предельно насыщенную арт-средствами и бронетехникой.
Позаботились фрицы и о неспокойных тылах. Эта весна для белорусских партизан стала такой же тяжелой, как и первая военная зима, когда погибли многие зарождавшиеся отряды. Немцы не пожалели ни техники, ни авиации для нанесения тяжёлых ударов по партизанским соединениям, в боях с «лесными бандитами» широко задействовались боевые части.
Конечно, лесные схватки разительно отличаются от фронтовых боёв. Применение бронетехники ограничено условиями проходимости (а скорее, непроходимости) местности, авиация зачастую не видит цели. Смерть поджидает захватчиков на каждом шагу, причём невидимая смерть: ударит одинокая пуля из-за безымянного дерева, заберёт арийскую жизнь, и ищи-свищи ветра в поле.
Потому брошенные немцами силы не дали 100-процентного результата, хотя что говорить, удары были чувствительными. Мой отряд уцелел благодаря мобильности и отсутствию с весны 43-го постоянной базы, а связанный с нами отряд Атюфеева не тронули в силу удалённости и неактивности его партизан. Хотя какая активность, если три четвёртых численности – это женщины, старики и дети?
Кровавый разгул устроили каратели: эсэсовцы, полицаи и специальные части, созданные из коллаборационистов. Эти выродки не знали пощады и жалости, зачастую они буквально уничтожали деревни и сёла. Партизаны мстили, наносили ответные удары, громили карателей из засад, тем самым разжигая ярость врага ещё сильнее.
Как бы то ни было, но два встречных фланговых удара, нанесённые советскими войсками, оказались для фрицев полной неожиданностью. Абвер «зевнул», не разглядев подготовку к наступлению. Ударные части Красной Армии прошили сильнейшую немецкую оборону, словно лист бумаги. Мощнейшая концентрация артиллерии и авиации в местах прорыва, плюс эффект внезапности (в одном месте советские войска наступали по «непроходимым» болотам) не оставили фрицам шансов устоять. В прорывы тут же вошли танковые корпуса и конно-механизированные части, громящие немецкие тылы и замыкающие лучшие части в чудовищных «котлах». Красная Армия уверенно взяла реванш за катастрофу 41-го года.
Немцы пытались отступать организованно, выставляя сильные заслоны и стараясь пробить стенки «котлов» бронированными кулаками. Только у большевиков летом 44-го хватило и сильной артиллерии, и эффективно действующей авиации, чтобы разгромить механизированные части вермахта, а бронетехника (не уступающая по всем показателям панцер-ваффе) сминала любые заслоны. В местах прорывов немецкое отступление зачастую превращалось в лихорадочное бегство.
Вот только на запад прорывались не только боевые части. Бежали и каратели. «Бобики», в большинстве своём жалевшие о сделанном в своё время выборе, зачастую не проявляли активности. Коллаборационисты (за исключением «национальных» подразделений СС) также не спешили вешать на себя дополнительные грехи, хотя бывало по-всякому.
Но эсэсовцы, особенно ублюдки Дирлевангера, вымещали бессильную ярость на беззащитных жителях.
Они могли и не пожалеть драгоценного времени (которого действительно не хватало), чтобы устроить кровавую казнь. Вот только нередко это выходило боком карателям…
24 июля 1944 года
Конный отряд не спеша пробирается сквозь лес. Времени должно хватить, тем более «рысь» среди густо растущих деревьев до добра не доведёт. Да и не способны невысокие крестьянские кобылки на бодрую скачку.
Решение обзавестись лошадьми пришло как-то спонтанно. Перехватили однажды конный полицайский патруль, затем отбили несколько лошадей при разгроме небольшого участка. Оказалось, что большинство моих белорусов неплохо сидят в седле, крестьянская жизнь обязывает, за моими же плечами школа верховой езды в Пуатье.
Кобылы в отличие от жеребцов не выдают себя громким ржанием, а если за ними тщательно следить и ухаживать, то отряд не смогут обнаружить и по острой лошадиной вони. Зато мобильность в тёплое время года повысилась в разы, появилась реальная возможность не застаиваться на одном месте и наносить внезапные удары на совершенно разных участках дороги. Кроме того, лошадь в случае чего – это несколько десятков килограммов свежего мяса, хотя на подобный шаг мы шли только в крайнем случае.
В штате отряда появилась новая должность: конюший. Он даже на задания не ходит, настолько ценным оказался специалистом невысокий зрелый мужик с больной спиной. Прозвище у него интересное: Колчан.
…Мыслями о лошадях я гоню жуткие картины бойни, устроенной эсэсовцами. Вот только не хотят они уходить, раз за разом всплывая перед глазами.
После того, как к нам прискакал связной от Атюфеева, практически загнавший кобылу, отряд тут же выступил. Но, к сожалению, спасти жителей небольшой деревни, на свою беду оказавшихся на пути отступающих эсэсовцев Дирлевангера, мы не успели.
В том, что это выродки из бывших зэков, сомнений быть не может: двое спасшихся малышей явственно разглядели на петлицах палачей скрещенные «колотушки».
Из оставленных следов и бессвязных рассказов до смерти запуганных детей я определил численность эсэсовцев примерно в сотню человек. Они отступают на двух уцелевших бронетранспортёрах и четырёх грузовиках, и дорога у них только одна. Неплохая грунтовка, что по длинной дуге охватывает лес и выходит к небольшому деревянному мосту. Вслед, конечно, не догнать, но через лес мы втрое коротаем путь.
У меня полсотни партизан вместе с пополнением от Атюфеева. Семнадцать человек, вооружённых трофейными карабинами и двумя ручными пулемётами, ДП и «зброевкой», в своё время подаренных моими бойцами. Боевой опыт «атюфеевцев» ограничился схваткой в деревне, так что воины они те ещё. Зато жажда мести и ненависть к эсэсовцам у «атюфеевцев» на высоте, драться мужики будут стойко.
Оставшиеся тридцать человек – это непосредственно мой боевой отряд. В своих людях я уверен, как в самом себе, благо у них три года боевых операций и непрерывных тренировок. Мои партизаны достигли уровня вполне приличных разведчиков и диверсантов.
Структура подразделения практически та же, как и при первом развёртывании, вот только помимо двух отделений подрывников в составе отряда есть штурмовая группа. В ней также имеется снайперская пара и пулемётный расчёт (группа прикрытия), а оставшиеся шесть человек вместе с отделённым – это самые быстрые и бесшумные бойцы отряда, лучшие рукопашники. Как правило, я использую их для захвата языков или снятия часовых. «Штурмовики» вооружены пистолетами-пулемётами, и именно их отделение в случае чего способно пробить брешь во вражеском кольце.
…Как я и предполагал, мы вышли к мосту раньше немцев. Пока что рёва моторов не слышно, и нашу фору я оцениваю примерно в полчаса.
Тридцать минут – это очень мало для подготовки засады. Но опытные подрывники, не раз рисковавшие при установке мин на «железке», справляются. Опоры ветхого мостка заминированы, вдоль дороги расставлены немногочисленные противопехотные «подарки».
Пулемётные расчёты и снайперы отряда заняли позиции со стороны леса, партизан Атюфеева с ручниками я расположил за мостом: они смогут вести огонь по фронту колонны и с противоположного от нас фланга. Кроме того, при прорыве встретят пересёкших реку эсэсовцев.
От кромки леса до моста не менее трёхсот метров, но это оптимальная дистанция как для снайперов, так и для пулемётчиков. И подрывников, и штурмовиков я спрятал в разросшихся у реки камышах, с дороги их не заметить, только с моста. Расположить весь отряд ближе к грунтовке нереально: немцы неплохо в своё время потрудились, расчищая подходы к «стратегическому объекту».
Раньше на мосту регулярно дежурили полицаи с замаскированным «максимом». Кроме того, на пике развития партизанского движения переправу контролировал стационарный немецкий пост с броневиком и парой мотоциклов.
Но всё в прошлом. Часть полицаев отступила с немцами, остальные попрятались по родне, кто-то даже рискнул податься в леса. Во время победного советского наступления мало кто из местных предателей готов отдать жизнь за далёкий рейх и нацистов. Педантичные немцы в свою очередь ни за что бы не оставили переправу, но тут наложилось два фактора: основные бои идут севернее и советское наступление развивается слишком стремительно. Разгром целых армий в «котлах» многому научил фрицев, сейчас они стараются спрямить линию фронта, одновременно сокращая коммуникации и наращивая оборону. Третьесортная переправа, непригодная для прохода даже средних танков и располагающаяся в стороне от основных магистралей, оказалась просто забыта.
Вот и моторы… Поудобнее устраиваюсь с трофейной снайперской винтовкой за небольшим бруствером. Сегодня бой будут вести командиры отделений, я же после нескольких тяжёлых ранений стараюсь не высовываться вперёд. Достаточно испытывать судьбу.
Малодушно? Может быть. Но никто в отряде не посмеет упрекнуть меня в трусости, зная, сколько раз я шёл впереди. Кроме того, после Козакова я лучший стрелок в отряде и неплохо справляюсь с обязанностями снайпера.
А вот и немцы. Всё, как говорили малыши: два «ганомага» и три «опеля». Четвёртый грузовик, трофейная полуторка, замыкает группу. Хорошая, проходимая машина, служащая ещё и маскировкой: благодаря ей колонну с хвоста можно принять за советскую.
Кто-то из эсэсовцев здесь уже воевал, иначе они бы не вышли к мосту. Может быть, мы даже сражались. Впрочем, счёт к вам, ребята, у нас и без того значительный. Сейчас и расплатитесь… кровью.
Командир колонны оказался мужиком осторожным. Вся техника замерла у моста, вперёд осторожно двинулся первый БТР, оставив десант на дороге. Покидают машины и остальные эсэсовцы. Боятся, что техника с людьми не пройдёт, решили поочерёдно пропустить бронетранспортеры с грузовиками, а потом уже перейти пехоте. Перестраховщики, мост все 20 тонн выдержит.
Как плохо! Я рассчитывал, что «ганомаги» с десантом с ходу погонят по мосту и сапёры, подорвав опоры, утопят как минимум один, а то и оба БТР. В то же время по кузовам грузовиков, набитых пехотой, ударили бы пулемёты, ещё в машинах уничтожив как минимум треть живой силы противника.
А теперь немцы бодро покидают грузовики. Залечь им – одна секунда. Вдобавок эсэсовцы в любой момент могут заметить плохо замаскированные мины, и тогда эффект внезапности будет потерян.
Медленно газуя, 9-тонный «ганомаг» аккуратно въезжает на мост. Да что ж ты. механ. такой нерешительный! Даже я вижу, что выдержит! Ну прибавь ты газку, черепаха!
Крепко вжав приклад в плечо, упираю винтовку на бруствер для устойчивости. В прицел ловлю голову пулемётчика на втором БТР: сейчас он один из самых опасных противников.
В висках гулко бухает, тело покрывается испариной. Как всегда, всё идёт не по плану. Конечно, на то она и война, да и переиграть с засадой мы уже не сможем: немцы с моста разглядят засевших в камышах подрывников. Но потери, потери…
Кто-то из фрицев делает несколько шагов от дороги, видимо, по малой нужде. Понимая, что всё начнётся через пару мгновений, наконец-то разрешаю сознанию воскресить в памяти картины расправы над жителями. По телу словно разливается огонь, сердце начинает биться быстрее. Автоматически замирая на выдохе, указательным пальцем правой плавно тяну за спусковой крючок…
– Achtung!!!
Напряжённо вглядывающийся в сторону леса пулемётчик успевает дёрнуться, но и только: пуля бьёт его в голову по касательной, опрокидывая на заднюю стенку борта.
Одновременно с моим выстрелом залпом стучат шесть винтовочных, синхронно заревели пулемёты. Очереди бронебойно-зажигательных патронов МГ-42, предназначенные тонкой бортовой броне «ганомага», дырявят тела десанта. Эти пули наносят страшные, трудно заживающие раны и зачастую парализуют болевым шоком.
Механ БТР при первых выстрелах даёт резкий газ и в несколько секунд проскакивает мосток. Не ожидавшие такой прыти подрывники откровенно «зевнули». Взрыв разнёс опоры в тот момент, когда передние колёса «ганомага» уже ступили на дорогу.
Но обмануть судьбу немецкому экипажу всё-таки не удалось. Задняя часть полугусеничной машины, повисшая над рекой, перетянула БТР. «Ганомаг» опрокинулся в воду кормой и с грохотом перевернулся.
В первые секунды боя эсэсовцы заметались под огнём. Прогрохотала тройка взрывов, на минах подорвалось несколько человек.
Однако наиболее опытные залегли и, как это уже часто бывало, открыли плотный и точный ответный огонь по пулемётным вспышкам.
Складывается патовая ситуация: с одной стороны, я не могу подать сигнал к атаке штурмовикам и сапёрам. Их меньше двух десятков, немцы просто задавят моих бойцов числом.
С другой стороны, если мои пулемётчики вынуждены менять позиции под вражеским огнём (уже послышались отчётливые шлепки пуль о тело и глухие вскрики), то практически каждый снайперский выстрел или ранит, или убивает противника. Семь человек, ведущих убийственно точный огонь, – это сила. В отличие от расчётов трофейных МГ, мы легко меняем позиции, нас значительно сложнее засечь. Если так пойдёт и дальше, мы просто перестреляем немцев, неподвижно залёгших на дороге.
Видимо, это понял и вражеский командир, следующий на втором БТР. Механ завёл замолкший было двигатель и, развернув «ганомаг» лбом к лесу, бросил машину вперёд. Эсэсовцы, повинные во многих грехах, но никак не в трусости, бросились вслед за БТР.
Справа от меня ударили два пулемёта, выкашивая ряды фрицев и здорово сдерживая их атаку. Часть бойцов противника снова залегла, остальные замедлились.
Одновременно из-за реки залпом ударили «атюфеевцы». Их ручники вполне способны выкосить весь правый фланг врага, но, к сожалению, опыта партизанским расчётам явно не хватает. Да и где им было его набираться? Частые и слишком длинные очереди необученных пулемётчиков рассеиваются, не нанося фрицам особого вреда. Но держащиеся за «ганомагом» эсэсовцы всё же вынуждены залечь.
Перекрестье 4-кратного оптического прицела Zielfernrohr совпадает с пулемётной турелью на «ганомаге». Проклятье! Щиток надёжно прикрывает немца, нужно умудриться попасть в тонкую прорезь между броневыми листами.
Выстрел!
Пуля ожидаемо рикошетит от брони, зато ставший к турели немецкий командир засекает вспышку. Пулемётная очередь напрочь срезает бруствер маленького окопчика, в который мне приходится до упора вжаться. Земляная крошка больно жалит тело, но ещё чуть-чуть, и мою плоть начнут рвать пули. Твою же…
Меня выручают оставшиеся снайперы: поняв, в какую непростую ситуацию попал командир, они сосредотачивают огонь на «ганомаге». Чей-то удачный выстрел всё-таки достаёт немца, оборвав пулемётную очередь.
Среди фрицев, залёгших под огнём с того берега, начинают рваться гранаты: в бой вступили сапёры и штурмовики. Они метко бросают трофейные «колотушки» с задержками в две-три секунды, и многие взрываются в воздухе, накрывая противника градом осколков. Немцы начинают пятиться, из камышей же по ним метко бьют винтовочные выстрелы и короткие автоматные очереди.
Уже все эсэсовцы залегают на поле. В их рядах образуется несколько очагов обороны, которые цементируют уцелевших и не дают им побежать. Собрав вокруг себя наиболее боеспособных солдат, ведут ответный огонь унтера, не умолкают уцелевшие пулемётные расчёты. Но наш снайперский огонь быстро выбивает лишённых защиты вражеских пулемётчиков, а трофейные МГ-42, со скорострельностью 20 выстрелов в секунду, в пару-тройку минут давят огрызающихся немцев. С того берега добавляют наконец-то пристрелявшиеся «атюфеевцы».
…В общей сложности бой занял 43 минуты. Часть эсэсовцев, попавших в огненный мешок, пыталась бежать, оставшиеся поднялись в атаку: одна группа побежала в сторону леса, вторая попыталась прорваться через неширокую и не очень глубокую реку. До леса не добежал никто: плотный пулемётный огонь и точные снайперские выстрелы напрочь выкосили атакующую шеренгу. У реки же фрицев встретили кинжальным огнём штурмовики. Уцелевших набралось человек десять, они яростно бросились в штыковую, уже не пытаясь выжить, а лишь желая забрать с собой как можно больше партизан. Но и мои бойцы горели лютой ненавистью к врагу, а их выучка в рукопашном бою на порядок превосходила противника. В жаркой схватке погиб один штурмовик и два сапёра, среди немцев же уцелевших не оказалось: пленных не брали, да эсэсовцы и не ждали пощады.
3 августа 1944 года
Мы движемся по грунтовке, тянущейся параллельно шоссе. Беловежская пуща ближе к границе сдаёт позиции и прорезается множеством открытых участков, мы же стараемся держаться леса.
Фырканье лошадей, негромкие разговоры бойцов слышатся словно сквозь пелену: свинцовая усталость сковывает тело и поглощает сознание, в мерно покачивающемся седле очень хочется спать. Все мы вымотаны недельным броском, и люди, и животные. За это время нам всего один раз удалось перехватить группу эсэсовцев в пару отделений, отдыхающих в небольшом хуторе. Они выставили два дозорных поста, но часовых сняли ножами набравшиеся опыта в подобных делах штурмовики. Остальных мы просто вырезали во сне. Немногих успевших проснуться и потянуться к оружию прошило сразу по две-три автоматные очереди. Два дома, в которых отдыхали немцы, озарялись огненными вспышками бьющих в упор очередей, но на поднятый шум реагировать было уже некому.
Однако одна удачная операция не оправдывает нашей гонки. Мы сильно оторвались от базы, рядом с которой у многих партизан жила уцелевшая родня и где была хоть какая-то обжитость, определённое постоянство. Теперь же мы следуем в никуда: драпающих немцев не так просто нагнать, по крайней мере тех же эсэсовцев, к которым все мы имеем личные счета.
Логичнее было бы соединиться с частями Красной армии, механизированные группы которой нас уже фактически нагнали. И хотя бойцы верят в меня, как в командира, все они задаются ненужными для меня, но вполне логичными вопросами. Ведь у нас нет запасных лошадей, а крестьянские кобылки практически падают от усталости; если животные могут хотя бы поесть, то у самих партизан с харчами очень туго. После боя в хуторе, где мы запаслись и продуктами, и трофейными консервами, прошло уже четыре дня. Последние деревенские гостинцы подъедены вчера, если сегодня не выйдем к людям, придётся вскрывать НЗ.
Кроме того, все бойцы понимают, что после воссоединения с частями РККА нас всех ждёт энкавэдэшная проверка. И хотя у меня с собой прихвачен журнал учёта боевых действий, расписывающий наши подвиги, а по карманам партизан рассованы по две-три немецкие солдатские книжки, все размышляют об одном простом вопросе: чем мы будем объяснять наш внезапный рывок в немецкую сторону, когда оставалось подождать пару дней до прихода советской армии? Этот вопрос, кстати, терзает и меня. Ведь полицаи-то тоже отступают, и они, не будь дураками, называют себя партизанами, как только встречаются с армией. Кстати, по той же причине мы не выходим на шоссе: по нам может отработать не только фрицевская, но и своя собственная авиация.
Грянувший как раскатистый удар грома орудийный выстрел вырвал меня из полудремы и невесёлых мыслей. За ним тут же последовал второй, в ответ (уши артиллериста прекрасно различают положение орудий и даже их калибр) ударило несколько частых и явно неточных пушечных залпов. Бой разгорается на шоссе, совсем близко от нас, буквально метрах в 400. С обеих сторон бьют, если не ошибся, трёхдюймовки.
– Рассредоточились! Колчан, уведи лошадей в лес! Остальные: «волчье логово»!
«Волчье логово» – это тип засады на дороге. Давно сложившийся и отработавший свои действия отряд мгновенно маскируется и занимает позицию в лесу у грунтовки. Почему я так назвал эту команду? По рассказу одного из сельчан-старожилов. Он как-то вспомнил, что однажды ночью зимой в деревню вошла волчья сука в течке. Начавшие было брехать кобели замолкли и потянулись за сукой. Она увела их в близлежащий овраг, где на потерявших чутьё собак с двух сторон набросилась многочисленная волчья стая. Волки порезали всех кобелей и уже на следующую ночь пришли в беззащитную деревню, лишившуюся брехастых сторожей…
Сам я быстро забираюсь на высокую ель, помогая себе ножом и поясом. Опыта хоть отбавляй, забираюсь в минуту. Ель – дерево с многочисленными мохнатыми лапами, и меня за ними разглядишь не сразу. Вот и карабкаться несложно. Может, верхушка дерева и не самая удачная позиция для снайпера, зато для наблюдателя, вооружённого трофейной цейссовской оптикой, самое то.
Четыре дымных столба на шоссе я заметил, ещё карабкаясь по стволу ели. Теперь же мне открылась вся картина боя. На дороге застыли советские танки (по числу столбов) и два разбитых грузовика. К сожалению, с современными моделями бронетехники Красной Армии я незнаком даже во время подготовки в «Бранденбурге» мы изучали только Т-26 и БТ-7. Судя по внушительным размерам, скошенной броне и достаточно длинной трёхдюймовой пушке, передо мной знаменитые Т-34. Правда, достаточно толстая (по предвоенным меркам) бортовая броня, установленная под рациональными углами, не спасла от снарядов длинноствольных орудий немецких самоходок. Я разглядел обе «штуги» на небольшом холме, возвышающемся над дорогой. «Штурм гешютц», штурмовое орудие пехотных дивизий, идеально подходило для танковых засад ещё в далёком 41-м, имея для этого малую высоту и крепкую лобовую броню. Только тогда в рубке самоходки была утоплена короткая пушка-огрызок, теперь же по советским танкам ведут огонь длинноствольные 7 5-миллиметровые орудия, бронепробиваемость которых выросла в разы.
Немцы как всегда подготовились основательно. Располагая всего двумя истребителями танков, они выбрали идеальную позицию на холме, с которого контролируется 2-километровый участок шоссе. От самой дороги до засады не меньше 800 метров, дистанция практически идеальная для фрицев: если их пушки уверенно возьмут даже лобовую броню советских танков, то более короткие трёхдюймовки «тридцатьчетвёрок» не достанут по рубку закопанные самоходки. Кроме того, вдоль обочины шоссе закопаны противотанковые «сюрпризы»: один из горящих танков погиб именно на мине.
Судя по ответному огню «тридцатьчетвёрок», съехавших в кювет, уцелело 6 машин. Значит, в засаду попала или усиленная танковая рота, или, что вернее, потрёпанный в боях танковый батальон. Вполне возможно, при отсутствии мин комбат бросил бы машины в лобовую атаку, но метров за 200 их встретили бы 50-миллиметровые противотанковые пушки. Мелкие орудия хорошо замаскированы, я разглядел их случайно. Пока они молчат, но на пистолетной дистанции кумулятивные или подкалиберные снаряды на раз сожгут советские танки.
Кроме самоходок и противотанковой батареи на холме окопалась примерно рота пехоты. Одиночные винтовочные выстрелы с их стороны и пулемётный огонь с разных точек сосредоточены на танкистах, пытающихся корректировать навесной огонь. Достаётся и танковому десанту, залёгшему у кромки кювета и пытающемуся отвечать стрелкам противника. Только с той стороны огонь ведётся с пулемётных станков с оптическими прицелами и снайперами. У десантников мало шансов в этом противостоянии.
В воздухе повис противный свист мин. Ого! Это бьёт с немецкой опушки целая батарея немецких «самоваров», причём солидного калибра, миллиметров на 120. Такими «огурцами» можно и танк зажечь, попав в моторное отделение, и уж наверняка порвать гусеницы, рассеять пехоту. Немцы вынуждают танкистов атаковать. Попали ребята…
Лихорадочно размышляю, чем мы можем помочь своим. Атака с тыла на ведущих бой немцев обречена на провал при самых удачных для нас раскладах.
После засады на мосту мы взяли в качестве трофеев десяток «фаустпатронов» – одноразовых гранатомётов, прожигающих практически любую броню кумулятивной струёй. Вот только прицельная дальность у них не более 30 метров. Может, мы и пробьёмся к «штугам», ударив всем отрядом, и даже сожжём их. Но наши танки не успеют на помощь: бой взвода против роты обречён на провал. Да и не сумеем мы пробиться: уж дозорную группу с пулемётом немцы наверняка оставили в тылу. И танки наши фрицы всё равно уделают: наверняка у них имеются те же гранатомёты, плюс замаскированная батарея в упор ударит…
Открытый участок, лишённый деревьев, делает справа от холма хороший крюк. По нему удобно было бы обойти засаду, большая часть возможного маршрута находится в мёртвой зоне для самоходок. На месте комбата я бы сейчас попробовал поставить дымовую завесу и рвануть тремя машинами с десантом не вперёд, а вбок на полном газу. Если бы получилось, то один, а может, и два танка вышли бы из-под огня «штуг». Последние, в свою очередь, были бы вынуждены покинуть капониры, чтобы встретить опасность. И вот в этот момент хорошо бы нанести удар оставшимися «тридцатьчетвёрками», желательно оставив в резерве лучших наводчиков.
Только слишком сложно, да и немцы наверняка предположили такой вариант действий, приготовили сюрприз в виде противотанковой батареи и мин. Хотя… Участков просевшей земли с пожелтевшей травой на этом маршруте я не наблюдаю. Да и 4-орудийная батарея 50-миллиметровых Рак.38 развёрнута именно к шоссе. Что-то тут явно не так, не может же немецкий командир быть таким придурком, чтобы оставить готовый путь для успешной атаки на высоту!
Судя по всему, так думает и командир танкистов. В сущности, его ситуация не столь и безнадёжна, как видится на первый взгляд. Миномётов у фрицев не так и много, хоть калибр и внушительный, но прямое попадание в танк навесным огнём случается редко. Из строя выйдет одна, максимум две машины, но высоту накроют или штурмовиками, или дальнобойной артиллерией. Потери танков так или иначе будут меньше, чем при попытке атаковать.
Мои размышления прерывает какое-то движение внизу метрах в 20 от моей ели. Я заметил их краем глаза, но тут же насторожился.
Ёлы-палы… Как хоть мы-то не попались им на глаза? Грунтовку, тянущуюся параллельно шоссе, контролирует пулемётный расчёт. Немцы, затянутые в эсэсовские (ну а кого же ещё поставить в прикрытие?) камуфляжные куртки, затихарились в небольшом окопчике рядом со скорострельным МГ-42. Тыловое охранение, дозор?
Присмотревшись к ближней к моей ели опушке, я понял, что же за сюрприз ждёт советских танкистов, если они всё-таки решатся прорваться по ложбине. В орудийных капонирах стоят хорошо замаскированные длинноствольные противотанковые орудия с гранёными щитками и массивными дульными тормозами, а в окопах вокруг расположилось примерно два отделения.
Ну, теперь-то замысел фрицев понятен. Если красные пустят танки в обход, их расстреляют во фланг мощные немецкие трёхдюймовки, а пехота добьёт десант. Хитро.
Вот только нам теперь выпадает реальный шанс помочь своим. И хотя разум кричит мне: «Сами справятся, не твой бой!», сердце уверяет, что пройти мимо я просто не имею права…
– Значит, так, я иду впереди с Егоровым. Как только даю знак, выдвигаются остальные. Виталь, разбей штурмовиков и сапёров на две группы. Гранаты приготовьте заранее. Прикрытие, вы заходите с флангов, выбиваете их пулемёты. Миша, на тебя рассчитываю больше всех, не подведи.
Короткий инструктаж перед боем закончен, можно выступать.
Коля Егоров какое-то время числился в сапёрах, парень неплохо учился в школе, закончил 7 классов. Работал на железке, собирался поступать в техникум, одним словом, грамотный парень. Но у парня неплохо работала голова, а ещё он страстно желал попасть в элиту нашего отряда, в штурмовики. Вот только с ножом у него не очень срасталось, точнее, с метанием. И тогда головастый боец объединил свою любовь к истории, природную смекалку и правильно заточенные руки, результатом чего стал компактный арбалет с неплохой прицельной точностью в пределах пятнадцати метров и достаточно сильным боем. Оружие мне понравилось, хотя материалов у нас хватило только на два исправно работающих экземпляра. И сейчас я хочу попробовать с их помощью бесшумно снять охранение.
Заходим к окопу пулемётчиков с фланга, сильно забирая в лес. Ступаем мягко, опираясь на пятку и только потом перенося вес тела на всю стопу. Получается практически бесшумно: сказывается долгая практика лесной жизни (охоты и засад), а также густо обмотанная на ногах мягкая, тряпочная ткань. Я очень рассчитываю на внезапность атаки: замотанные в трофейный камуфляж, снятый с трупов бойцов ягдкоманд, мы имеем все шансы без шума уничтожить пост.
Вот и исходные 15 метров. Дальше не суёмся, фрицев и так неплохо видно, а ближе они нас если не услышат, так почувствуют.
Для того чтобы точно выстрелить, приходится встать. А ведь до оставшейся части немецкой засады не более сорока метров, могут и заметить… Ладно, нас неплохо маскируют деревья, к которым мы плотно прижимаемся.
Сердце ритмично бьётся, пальцы чуть дрожат. Не страшно, не в первый раз часовых снимаю, рука не дрогнет.
Навожу арбалет на спину первого номера расчёта. Коля кивком показывает, что взял цель. Секунда, чтобы вдохнуть и на выдохе мягко потянуть за спуск…
Негромкий звон спускаемой тетивы практически сразу дублирует второй арбалет. Нам отвечает глухой вскрик.
На этот раз мы бросаемся вперёд, уже не думая о том, что нас могут заметить. Если попали не точно, пулемётчики успеют поднять шум, и батарею мы просто так не возьмём.
Но не подняли. Коля умудрился достать своего немца аж в шею, тот умер мгновенно. Моему болт пробил лёгкое, согнув пулемётчика дугой. Болевой шок и нехватка воздуха замутили рассудок, и эсэсовец не успел предупредить своих: удар клинка прервал его мучения.
Два раза ухаю филином, от дороги раздаётся третий: сигнал принят, и мои партизаны выдвигаются вперёд.
Отряд умудряется подобраться к засаде метров на 30. Снайперов я перенацеливаю на орудийную обслугу, выделяя против пулемётчиков своих бойцов с трофейными МГ. Будущий же орудийный расчёт вывожу в резерв (кроме Мишки).
Лучшие гранатомётчики из числа сапёров и штурмовиков выползают вперёд.
По команде бойцы свинчивают колпачки трофейных «колотушек» и синхронно рвут асбестовые шарики. Ловлю в перекрестье прицела нетерпеливо высунувшегося командира батареи и делаю глубокий вдох.
Через секунду Серёга-миномётчик даёт отмашку бойцам. В воздух взмывают «колотушки».
Плавно тяну на выдохе за спуск.
Толчок приклада в плечо и падающий на бок офицер – грохот восьми гранатных разрывов заглушает залп снайперов, ударивших одновременно со мной. Точные винтовочные выстрелы в одно мгновение половинят орудийную обслугу, выбивая командиров орудий, наводчиков и заряжающих. Одновременно с нами заговорили трофейные МГ, а в воздух взмыла очередная партия гранат…
Короткая схватка закончилась, не успев начаться. Уничтожив артиллеристов снайперским огнём, мы забросали засевших в окопах эсэсовцев гранатами, а три трофейных МГ-42 не дали немцам поднять головы над траншеей. Нет, они пытались сопротивляться, в нашу сторону также полетели «колотушки», пробовал открыть огонь расчёт «машингевера» и несколько стрелков. Но от гранат пострадал только один мой боец, поймав несколько мелких осколков, пулемётчиков выбили снайперы, а пытавшихся дать отпор бойцов с карабинами задавили скорострельные МГ. Наибольшего успеха добился затаившийся до времени матёрый унтер, в упор срезав из автомата двух неосторожно сунувшихся вперёд бойцов. Немец успел ещё выхватить гранату, но свалился на стенку окопа с выбитым точным выстрелом глазом.
И наши, и немцы услышали поднявшуюся на месте засады стрельбу. Но и те, и другие пока молчат: фрицы ожидают результата схватки, хотя наверняка уже перенацелили миномёты, а для наших, не знавших о существовании ещё одной батареи, бой в лесу означает только одно – рядом сражаются свои.
– Виталя, забирай всех, давайте засаду у дороги! Если самоходки пойдут, жгите «фаустпатронами», не жалейте!
– Есть!
– Расчёт! К бою.
Система наводки на немецком орудии примерно схожа с остальными противотанковыми аналогами. Разбираюсь достаточно быстро, а вот с целью выходит проблема: обе самоходки, представляющие наибольший для меня интерес, с моей опушки не достать. Плохо. Но в прицел длинноствольной трёхдюймовки попадает единственная 50-миллиметровка. Кстати, орудие развёрнуто к нам. Ну и ладушки, с тебя-то и начнём.
Подкрутив поворотные маховики, выставляю точный прицел; в стволе уже ждёт своего часа осколочный снаряд.
Выстрел!
Бью с перелётом, но несколько осколков достают вражеский расчёт. Тем не менее, враг довольно точно отвечает: 50-миллиметровый снаряд бьёт с небольшим недолётом, но веер осколков ощутимо бьёт по щитку, сбивая прицел.
– Фугасный!
С леденящим душу свистом в роще начинают падать тяжелые мины, перепахивая бывшие немецкие позиции. Счёт идёт на секунды: закусив до крови губы, повторно навожу орудие. Боли я не чувствую, а про кровь понимаю, ощутив во рту характерный солоноватый привкус.
Выстрел!
Немец бьёт раньше, но у вражеского расчёта сдали нервы: осколочный снаряд врезается в дерево слева от нас. Толстый, крепкий дуб выдерживает удар и гасит разлёт осколков; мой же снаряд попадает в нижнюю часть щитка вражеского орудия, переворачивая пушку.
Свою мину не услышишь, верно говорит старая солдатская мудрость. Мы не услышали воя тяжёлого снаряда гаубичного калибра, но почувствовали мощный толчок земли, а мгновение спустя по ушам ударил грохот близкого разрыва. Каким-то чудом мина, способная гарантированно уничтожить весь расчёт, ухнула в артиллерийский окоп – траншею позади орудия, где бравые пушкари могли бы переждать вражеский обстрел. Нам несказанно повезло…
Я на долю секунду поддался охватившему меня ужасу: такая удача бывает раз в жизни. Сантиметров сорок в сторону – и мои кишки художественно украсили бы трофейную пушку. Немой страх застыл в глазах и остальных бойцов расчёта.
С дороги по немецким позициям вновь ударили танковые пушки, а несколько мгновений спустя на поле начала подниматься рваная дымовая завеса. Заревели моторы «тридцатьчетвёрок», послышались далёкие крики.
– В окоп, живо!
Бойцы смотрят на меня неверящими глазами. Опытные партизаны, они всё же крайне редко попадали под такой мощный обстрел и не знают, как правильно действовать. Зато знаю я: в окопе выжить гораздо больше шансов, чем на открытом пространстве. Кстати, ещё одна солдатская мудрость гласит: в одно и то же место снаряд не падает.
В траншее воняет тухлятиной и гарью: стандартный набор запахов сгоревшей взрывчатки. Рядом на землю плюхается Михаил, за ним остальные партизаны: бойцы отряда привыкли слушать меня, даже не всегда понимая действия командира.
Яркая вспышка пламени слепит глаза, за ней следует тугая волна пышущего жаром воздуха, обжигающая спину и шею. Все мы по максимуму вжались в окоп, прячась от взрыва сдетонировавших артиллерийских снарядов.
Всё, можно покидать немецкие позиции. Обе пушки повреждены, стрелять мы теперь не сможем, а немцы переключили внимание на атакующие танки. Мы сделали всё, что смогли, уничтожив засаду и указав на замаскированную батарею, теперь своё слово должны сказать танкисты.
Пришёл черёд именно партизанских ударов.
…Засада на дороге утроена по классической схеме: две группы прикрытия, по пулемётному расчёту и снайперской двойке контролируют дорогу с одной стороны, впереди расположилась третья группа. Основной удар мы наносим с одного из флангов, а по фронту приходится дополнительный; кроме того, бойцы с головы засады смогут вести огонь также и по отбегающим в противоположную сторону немцам.
Сапёры обычно действуют гранатами, но сейчас в их руках зажаты шесть «фаустпатронов». Ещё два я выделил бойцам, прикреплённым к фронтальной группе, и два оставил про запас. Не знаю, как пройдёт бой на высоте, но я уверен, что хотя бы часть фрицев сумеет вырваться. А другой дороги здесь у них нет.
Между тем схватка на немецких позициях идёт нешуточная: гремят многочисленные и беспорядочные орудийные выстрелы, стучат автоматные и пулемётные очереди. Яростные крики сливаются в единый лютый вой, перемеживающийся взрывами снарядов, мин и гранат. Несколько раз я слышал дружное «ура», раскатисто начинающееся, но практически сразу обрывающееся под грохотом пулемётов.
На секунду промелькнула мысль пойти на помощь десантникам и танкистам. Мысль я отбросил: в горячке боя нас могут зацепить свои, да и потом, после нашего нападения на скрытую батарею немцы гарантированно оставили кого-то в тылу.
Спустя минут 15 после начала танковой атаки бой начал стихать. Ещё через три минуты послышался близкий гул моторов.
По грунтовке ползёт куцая немецкая колонна: впереди прёт «ганомаг» со счетверённой установкой зенитных пулемётов, на прицепе БТРа тянется единственное орудие. Десантное отделение до упора забито пехотой, за «ганомагом» следуют два крытых «опеля». Наверняка там уцелевшие раненые, миномётчики и просто бойцы. Колонну замыкает «штуга», на лобовой броне которой виднеется глубокая борозда от танкового снаряда. Бронебойная болванка задела «паука» по касательной, иначе самоходка осталась бы догорать на холме. Краска вокруг борозды растрескалась и осыпалась, а края её словно оплавились. Вот это был удар…
На секунду во мне шевельнулось нечто вроде сочувствия к экипажу, на миг разминувшемуся со смертью, но только на секунду: немцы сожгли не один советский танк вместе с ребятами, их добить надо, а не жалеть.
Пулемётчик на БТР чувствует опасность и разворачивает стволы зенитной установки прямо на нас. Опасная штука, вот только щитка на ней никакого нет.
Мишка спокойно довёл немца до условной точки и так же спокойно и метко его снял. Мгновение спустя в «штугу» полетело сразу четыре огненных светляка, в «ганомаг» два. По грузовикам разом ударили пулемёты.
С тридцати метров в самоходку попали три гранатомётчика, два кумулятивных снарядах попали в борт, мгновенно его прожигая, ещё один повредил ходовую. Мгновение спустя взрыв изнутри разорвал продырявленный борт самоходки.
В бронетранспортёр попал только один убийственный снаряд, и то в кормовую часть, не причинив особого вреда. Механ бросил машину вперёд, плюнув на камрадов, но по смотровым отверстиям ударили снайперы, к водителю потянулись трассы бронебойно-зажигательных пуль МГ-42. «Ганомаг» застопорился, и тут в него выстрелили ещё два гранатомётчика.
В цель попали оба снаряда, ухнул небольшой взрыв, потом ещё один, но более сильный: сдетонировали оставшиеся к 50-миллиметровке снаряды. Машина в секунду загорелась, а осколки выбили большую часть десанта. Уцелевшие попадали под огнём азартно стреляющих снайперов и сапёров.
Один из «опелей» загорелся под пулемётными очередями. Огонь скорострельного МГ был столь плотным, что из кузова грузовика так и не показался ни один немец. Машину добили три «колотушки», закатанные под днище.
Водитель второго «опеля» хотя бы попытался развернуться и успешно поймал очередь полной грудью. Грузовик замер лбом к нам, зато геройский немец дал возможность своим товарищам покинуть машину. С головы засады ударил пулемёт, свалив пару фрицев, но остальные всё же сумели уйти.
Эти трое-четверо немцев стали единственными, кто уцелел под нашим огнём. Не считая одного легкораненого, с нашей стороны в засаде потерь нет, а это крупный успех. Есть даже с чем себя поздравить.
6 октября 1944 года
Дела… Скука, смешанная с предчувствием неотвратимой кары и пониманием собственной беспомощности, – о, это гремучая смесь! Каждое утро начинается с ожидания. Я жду когда откроется дверь, и меня вызовут. Скорее всего, на расстрел. Или на допрос, хотя шансы последнего тают с каждым днём.
В первые дней десять я частенько слышал одиночные, иногда повторяющиеся выстрелы. Каждый раз вздрагивал всем телом, представляя, как кусок горячего свинца входит в затылок, превращая в кровавое месиво содержимое черепной коробки. В НКВД, я слышал, казнили именно так – пулей в голову сзади. А в том, что одинокие выстрелы каждый раз обрывают жизнь приговорённых, я не сомневался.
Конечно, убивали не многих, предателей-полицаев, чей кровавый разгул был доказан показаниями жителей. Я и сам не щадил бобиков, и смерть некоторых из них в моих руках была гораздо более страшной и мучительной, чем в расстрельном рву. Но оказавшись среди приговорённых, я всё же частично проникся некоторым сочувствием к обречённым. Это страшно – каждое мгновение ждать своего часа.
Боюсь ли я? Ещё как! Да смерти вообще только контуженные и дураки не боятся. Оно и в бою непросто было, но схватка – это всё же нечто иное, иной род опасности. Сражаясь с противником, сжимая в руках оружие, ты понимаешь, что шанс есть порой даже в самых безвыходных ситуациях. А если погибаешь, то не всегда осознаёшь, что случилось. Так гибли на моих глазах многие партизаны – бросаются в атаку или отстреливаются до последнего, горячась, ведя бой. А потом короткая вспышка – и всё, человек уже на Небесах.
Мне же приходится ждать. Каждое утро мой взгляд притягивает дверь. Из-за неё должна прийти смерть, я знаю. Поэтому, когда я слышу шаги рядом с ней, в груди всё схватывает, а по спине пробегает холодок. Сейчас…
Дверь открывается, и охранник вносит малый кусок хлеба и жидкий водянистый суп с крошечными кусочками картошки и парой волокон мяса на тарелку. Он забирает ведро с нечистотами, некоторое время спустя возвращает его уже пустым и удаляется на целые сутки.
Я облегчённо выдыхаю, но несколько секунд спустя приходит гнев. Злюсь на себя, на собственную слабость и беспомощность, на трусость. На безвыходность ситуации, на капитана-смершевца, на покойного Климова, на проклятого Рауля, с которого началась вся эта история. Проклятье!
Пару раз в ярости я выливал отвратительный на вкус суп, но другой еды мне не приносили. Так что на третий день отношение к баланде несколько переменилось. По крайней мере, мои вкусовые рецепторы больше не возмущались этой крайне неприхотливой пищей.
После еды проходит ещё несколько часов одиночества, которые заполняют тяжкие думы, одна тоскливее другой. Больше всего скучаю по семье, по Дунише и малышу, который, может, и не родился. Конечно. по маме.
Затем наступает черёд размышлений о собственной судьбе, о России, иногда думаю об отце. И практически каждый день ближе к вечеру я смиряюсь со своей судьбой. Признаюсь себе, что совесть моя чиста, что я сделал всё от себя зависящее, чтобы защитить Родину. Соглашаюсь, что для человека, прошедшего три военных кампании, я прожил очень даже долго, и, будучи убеждённым каким-то внутренним чувством, что Дуниша благополучно родила, я с теплотой в душе осознаю, что мой род продолжится. Что на земле после моего ухода всё равно останется какая-то частичка меня.
Вечером я горячо молюсь Господу, прошу защитить любимых, молю о собственном спасении. В эти мгновения, как мне кажется, я чувствую, что молитвы, идущие от сердца, достигают Царя Небесного, что Он слышит меня. На несколько мгновений становлюсь счастливым – верю, что Он не оставит меня. Не может быть, чтобы мою жизнь так долго хранили на войне, чтобы она прервалась на краю расстрельного рва, среди тел предателей и палачей!
Но стоит быть честным с самим собой: вечером я ни разу не слышал одиноких выстрелов. Вечером ко мне ни разу не приходили конвоиры. Вечером я уверен, что сегодня уже не умру, и это понимание уже само по себе несказанно радует. Я достаю оставленный с завтрака кусочек хлеба и медленно, тщательно пережёвывая крохотные кусочки, съедаю. Вкусно!
…Но сегодня, на 23 день заточения, я слышу за дверью шаги не двух и не трёх человек. Сердце уже не схватывает, оно пускается в бешеный скач, норовя выпрыгнуть из груди.
Встаю, дрожащей рукой застёгиваю ворот трофейного кителя со споротыми знаками отличия, одёргиваюсь. Отставить панику. Я – русский офицер, как и мой отец, как и многие мои предки. В моей жизни осталось лишь одно дело – умереть, и я должен сделать это достойно. Пусть видят!
– Мещеряков, на выход!
В проёме стоят сразу два хмурых автоматчика, прикрытые дверными косяками. Опасаются. Приятно всё-таки, когда твоя репутация заставляет людей тебя «уважать»!
Делаю первый шаг к двери. Сердце больно кольнуло в последний раз. Но за этой болью приходит облегчение: непомерно долгое, выматывающее ожидание окончено. Сейчас всё решится.
На улице пасмурно, но и этот серый свет больно режет глаза на выходе из землянки. Солнца нет и не предвидится, а жаль. На мгновение становится грустно: я не увижу больше дневное светило. Не увижу больше родных… Их лица проносятся перед внутренним взором, невероятно чёткие, живые, любимые. Я мысленно прощаюсь с ними, с каждым из них, прося прощения и говоря последнее люблю…
Внезапно приходит мысль: в светлый, погожий день умирать было бы тяжелее. Пусть так, как есть. Сегодня, если повезёт, я буду разговаривать с Царём Небесным. Или нет? Страшный суд ещё вроде не скоро, но ведь я должен же какое-то время провести в раю?
Улыбнувшись собственным мыслям, показавшимся мне по-детски наивными, бросаю взгляд в сторону леса. За три года партизанщины белорусские леса, похожие друг на друга, словно близнецы, стали мне родным домом. Они полюбились мне, статные и красивые, наполненные уютной прохладой, свежестью и птичьим гомоном. Они укрывали меня, давали пищу и защиту. Я киваю стоящим стеной деревьям, как доброму другу. Прощай и ты.
Кажется, всё. Мы подходим всё ближе к овражку, и я начинаю тихо шептать слова молитв. Надеюсь, Господь простит мне мои грехи и примет меня в Своё Царство, в Небесное воинство. Как знать, может, я встречу там отца?
– Куда прёшь? Направо заворачивай, нам в штаб.
Конвоир грубо одёрнул меня. В штаб? Не к оврагу?
Целый ураган чувств на мгновение поднялся в душе. Восторг, надежда, умиление, сомнение, разочарование.
То, что не на убой, это, конечно, отлично. Но кто сказал, что меня не ждёт очередной крут мытарств, изматывающих допросов, пыток? А итогом опять-таки станет расстрельный ров.
Ладно, делай, что должно, и будь что будет. Пока жив, шанс ещё остаётся.
…В штабе меня встречает запах жареной с салом и луком картошки, что заставляет рот наполниться обильной слюной, а живот зарычать от голода. Кажется, пытки уже начинаются.
В достаточно светлой комнате меня встречают сразу три офицера. Представителей СМЕРШ среди них нет, старший в группе – кряжистый, матёрый майор с пересекающим бровь глубоким шрамом. Он и начинает разговор, протягивая для рукопожатия руку:
– Здравия желаю, товарищ лейтенант! Или вам привычнее слышать господин?
– Здравия желаю, товарищ майор! Да я как-то привык за три года уже к товарищу. И потом, «Сражающаяся Франция» и СССР ведь товарищи в этой войне?
Майор с добродушной улыбкой обернулся к сослуживцам: относительно молодому старлею, что даже не пытается притворяться и откровенно враждебно на меня смотрит, и молчаливому капитану, оценивающе меня изучающему.
– Вот чертяка, как разворачивает! – И уже обращаясь ко мне:
– Лейтенант, никто на французской стороне про тебя не знает. То, что ты на ходу придумал липу для контрика, – молодец, конечно, не потерялся. Но ни он, ни кто-либо ещё в твою сказку не поверил. В особом отделе порой такие попадаются экземпляры – писатели, да и только! И не на ходу придумывают, тщательно всё планируют, рассчитывают, комар носа не подточит. Но и таких раскусывают.
Теперь слушай сюда: либо ты продолжаешь валять ваньку про особое французское задание, полученное в лагере, либо рассказываешь всю правду. Кто ты, откуда, где воевал, как попал в абвер – одним словом, всё.
– Товарищ майор, а если мой первый рассказ – это правда?
– Конечно, правда! Только не вся. То, что ты служил в «Бранденбурге», правда. Что до того учился на артиллериста – тоже правда. Что жил в Марселе – проверить легко, вряд ли обманывал. И что русский ты – не солгал. А вот как оказался в «Бранденбурге», как пошёл немцам служить – тут ты соврал. Что жена у тебя во Франции осталась, утаил.
Ты не спеши замыкаться. Понимаю, почему не хотел рассказывать про семью – пытаешься защитить. Да и глупо признаваться контрику, что сам пошёл служить к немцам.
– Но это неправда. В абвере я оказался не по своей воле. Точнее, у меня не было выбора.
Старлей неприязненно хмыкнул, щека майора дёрнулась, взгляд его стал холодным и жёстким.
– Я же сказал, не стоит замыкаться. Врать в твоей ситуации…
– Я не лгу.
– В засаду, организованную моими уцелевшими бойцами, попала моторизованная колонна дивизии СС «Тотенкомпф». Мы крепко потрепали фрицев, сумели отступить, но после попали в плен военной полиции. Эсэсовцы искали нас, но шли по ложному следу: мы вели огонь из зенитки «Бофорс» и немцы предположили, что их атаковали зенитчики.
В лагере на меня вышел офицер абвера. Это был мой бывший… соратник и наставник, участник белого движения, капитан Климов.
– Соратник и наставник? И когда он вас учил и где вы вместе сражались?
– В Испании, в 37-м, в долине реки Харама. Но мы оба были ранены во время боёв на высоте Пингаррон, он раньше. С тех пор я не видел Климова вплоть до 40-го.
– Воевали среди франкистов?
– Да.
Капитан коротко кивнул, будто соглашаясь с какими-то своими мыслями.
– Подробности.
…В течение получаса я коротко рассказал о своём боевом пути в Испании, кроме истории знакомства с Дунишей.
– Почему дезертировал?
– Понял, что это не моя война, что она не является продолжением гражданской в России. Что это нечто новое. Я не захотел умирать за чужие интересы.
– Вот как… А когда встретился с женой? И где она сейчас?
– С чего вы взяли, что я женат?
Майор коротко хохотнул.
– Тебя обследовал врач, и никаких физических отклонений он не обнаружил. При этом за три года в отряде ты не оттоптал ни одной бабы, хотя возможности у тебя имелись. Но ты сознательно держал своих людей и себя на расстоянии от женщин – и всё правильно, на войне нет времени для розовых соплей. Но всё-таки возможности потешить плоть у тебя были. Ты ими не воспользовался.
Мы тут предположили, что ты мужеложец. Но никаких намёков, историй и прочего, нормальный мужик. И что в итоге получается: баб не драл, к мужикам не лез, с организмом всё в порядке. Вывод? Ты имеешь любимого человека и бесконечно предан ей. Это очень хорошие качества, говорящие в твою пользу. Но нам надо знать, где она, или хотя бы где её искать.
– Но зачем? Какой в этом смысл?
– Товарищ капитан, – майор обратился к молчаливому офицеру, – прошу.
Похоже, сидящий в середине командир является старшим в группе, несмотря на меньшее звание. Он наконец-то заговорил, спокойно и уверенно:
– Мещеряков, я капитан ГРУ Лосев. Твоя история заинтересовала моё ведомство: диверсант абвера, повернувший своё оружие против немцев. Нетипичный случай, может, единственный в своём роде. Конечно, принять решение по тебе было не так-то просто, «бранденбургов» у нас ненавидят. И работают с ними очень жёстко, чтоб ты знал. Тебе повезло, что в плен попал именно сейчас, ещё в 43-м тебя бы без разговоров шлёпнули. Как носитель информации, ты уже не представляешь никакой практической ценности, но как потенциальный разведчик…
С юридической точки зрения, ты родился в Советском Союзе и имеешь право считаться гражданином СССР по праву рождения. То, что ты воевал против нас, расценивается как «измена Родине» со всеми вытекающими, но твою борьбу с фрицами в рядах партизан можно засчитать как своеобразный штрафбат. Ты искупил кровью свою вину, формально претензий к тебе нет.
Теперь у тебя три пути. Первый – мы выдадим тебя союзникам, как ты этого изначально хотел, предоставив им всю информацию о твоей службе немцам и участие в партизанской борьбе. Как они поступят с тобой, решать им – тут уж не обессудь. Вполне возможно, попробуют использовать как диверсанта или разведчика, пошлют на смерть с каким-нибудь невыполнимым заданием в немецкий тыл или забросят обратно в Союз, куда-нибудь на Кавказ. Только тогда пощады от нас не жди. И учти, что выбора, в отличие от нас, тебе могут не предоставить.
Второй вариант: тебе полностью засчитывается твоя борьба с немцами, и ты остаёшься в союзе. Ты был лейтенантом? Получишь старлея и положенные командиру партизанского отряда «Справедливые мстители» награды. Орден Боевого Красного Знамени и медаль «Партизан Отечественной войны» первой степени. Это очень престижные награды. Далее ты направляешься к товарищу старшему лейтенанту, – тут младший в компании офицер криво усмехнулся, – в армейскую разведку, служишь на фронте. Думаю, с твоим-то боевым опытом уцелеешь, да ещё наград и званий заслужишь. Вот только у этого варианта для тебя есть один недостаток: ты вряд ли окажешься во Франции, а значит, никогда не увидишь семьи. Ты ведь говорил, что у тебя ещё есть мама, верно?
Ну, и наконец, третий вариант. Он похож на второй, только ты пойдёшь ко мне, в учебный центр, пройдёшь переподготовку и отправишься во Францию как агентурный разведчик. Мы разрешим тебе вывезти маму в Союз, жена останется подле тебя, меньше шансов попасться в «медовую ловушку».
Мне этот вариант нравится больше всех, но я должен быть уверен в тебе на все сто процентов. Одно дело – ты воевал с немцами, другое – возможно, придётся действовать против бывших соотечественников. Они ведь твои соотечественники?
Еле разлепив пересохшие губы, я вымолвил:
– Я всегда был русским. Никогда не осознавал себя французом, равно как и французы никогда не видели во мне соотечественника. Если у меня действительно есть выбор, то я предпочитаю третий вариант.
Стальные глаза кэпа насмешливо блеснули. Видимо, ситуация развивается согласно его плану.
– Хорошо. У тебя есть три часа. Сейчас принесут поесть, только не переедай, кишки завернёт. И вот что, Мещеряков: я верю тебе, но мне нужны гарантии. И они у меня есть. Сержант! Приведите заключённого!
Я непонимающе воззрился на офицеров. Из кабинета вышел конвоировавший меня сержант, но буквально через полминуты он вернулся, ведя перед собой очень худого и невысокого мужчину с нездоровым серым цветом лица.
– Кстати, Мещеряков, а твоя мать вышла замуж во Франции? Если нет, то хранить верность супругам в разлуке – это у вас семейное. Ладно, время у вас есть, только не буяньте.
Офицеры молча встали и прошли на выход, лишь майор пробормотал что-то одобрительное и легонько шлёпнул меня по плечу. Всё тот же сержант занёс сковороду с картошкой, что так дивно благоухала, и две миски с ложками. Заключительной изюминкой стал маленький штоф. По всему видать – с водкой или спиртом.
Но, несмотря на дивный запах картохи с салом, я даже не поглядел в сторону стола. Мой взгляд приковало обезображенное сабельным ударом лицо мужчины, в котором с каждой секундой проступало что-то неуловимо знакомое.
Не верящий взгляд стоящего передо мной человека наверняка отражает выражение моих глаз. Ведь в это совершенно невозможно поверить.
Странно, но я чувствую лишь сокрушительную, всеобъемлющую пустоту внутри. Нет, нет, я ещё не поверил. Я боюсь поверить, я боюсь, что этот мираж развеется, как только я вымолвлю хоть слово или сделаю хоть крошечный шаг вперёд.
Первым заговорил мужчина, с видимым трудом разлепив губы и произнеся глухим, надтреснутым голосом:
– Никита?
Я не понял, куда делись разделяющие нас два метра. В ту же секунду, как я услышал своё имя (и голос я узнал! УЗНАЛ!!!), отец оказался сдавлен в моих объятьях так сильно, что я испугался переломать его сухое тело. Впрочем, судя по тому, как судорожно (но крепко) он обхватил меня в ответ, сила в иссушенном теле ещё осталась.
Плечи отца вздрагивают, он плачет. Только сейчас я понимаю, куда вдруг пропала комната и почему в глазах стоит лишь серая пелена: слёзы заполнили их так, что я просто перестал видеть.
Но с этими стыдливыми, тяжёлыми для мужиков слезами уходит боль. Боль невыносимо долгой разлуки, боль неведения, боль переживаний, что мы испытывали от неизвестности своей судьбы в последние дни (тут она у каждого своя). Боль тоски о любимом человеке, что мы пронесли через всю свою жизнь.
Я вдыхаю давно забытый запах любимого человека, который слышал в самом последний раз раннем детстве, и сейчас я пытаюсь его узнать. И, несмотря на то, что отложилось в моей памяти об отце совсем иное, я его узнаю.
– Папа…
– Сынок…
Боль отступает, сменяясь слезами счастья и неверия в совершенно сказочный исход. Но это есть, это правда: передо мной стоит отец, которого я давно считал погибшим.
– Мама ни за кого не вышла. Она всю жизнь любила тебя и хранила верность. Всю свою жизнь она верила, что ты жив и что вы когда-нибудь встретитесь.
Лицо отца исказила судорога боли:
– Она жива?
– Да, жива. По крайней мере, была, когда мы виделись с ней в последний раз.
– И когда это было?
– Четыре года назад. Ну да что мы стоим, мой рассказ будет долгим, твой не короче. Капитан обещал мне три часа, времени в обрез. Ты-то когда в последний раз картошку с салом ел? А ведь сейчас остынет!
…Несмотря на прожитые годы, рассказ отца получился очень коротким.
В том бою, где был ранен прапорщик Гусев, отца крепко «приголубили» шашкой по голове. Удар пришёлся по лобовой кости, клинок соскользнул вниз, украсив лицо безобразным шрамом, но не убив.
Отец выжил благодаря местным жителям, которые подобрали раненого на поле боя. Ему несказанно повезло, что его не выдали в первое время. Так что отец сумел пережить репрессии, обрушившиеся на участников белого движения в Крыму.
Но немного поправившись, он ушёл из дома своих спасителей. В небольших рыбацких поселениях все на виду, и за помощь белогвардейцу сердобольной семье могло крепко достаться. Вроде поначалу не выдали, все свои. Но кто знает, как повернулось бы дальше?
Отец вскоре попался, но, на его счастье, самые жестокие гонения на белогвардейцев как раз утихли, и вместо казни его отправили на Крайний Север. Скудная, полная лишений жизнь поселенца не пестрит яркими и счастливыми моментами. Скорее, лишениями и ударами судьбы, и отец не стал распространяться на эту тему. И так видно, что пережил многое из того, что не хочется вспоминать в короткий миг счастья.
В свою очередь, я рассказал о своей жизни, поведал свой боевой путь. Как ни старался ужаться, но коротко не получилось, мой рассказ занял всё отведённое нам время. Слишком много задавал папа вопросов о матери, о Дунише, о нашей жизни. Живо интересовался моей борьбой с немцами. Сам он неоднократно писал прошения об отправке на фронт, пусть и в штрафбат. Но их никто не удовлетворил.
– Мещеряковы, время.
В кабинет зашёл завербовавший меня капитан.
– Товарищ…
– Знаю твой вопрос, знаю. Дело поселенца и участника белого движения Александра Мещерякова пересмотрено, он реабилитирован. Вот документы, подписаны контриком, что вёл и твоё дело. Именно он инициировал поиск твоего отца. Кстати, передавал привет. Очень надеется, что не ошибся в тебе, и ты честно, не жалея себя будешь служить Родине. Так же честно и доблестно, как сражался с фрицами.
Вскакиваю и горячо, даже излишне горячо хватаю капитана за руку и долго трясу её в рукопожатии:
– Я оправдаю, я обязательно…
Капитан усмехнулся.
– Привыкай к другой форме благодарности, уставной. Ты же всё-таки теперь советский офицер!
– Служу Советскому Союзу. Товарищ капитан, а…
– А отец твой поедет в Арзамас. Знаешь такой город? Нет? Ничего, мы этот пробел заполним. Пока будет жить в комнате в общежитии, что выделяется под твою семью. Позже мы отправим к нему твою маму, правильно?
Видимо, мои глаза сверкали так радостно, что капитан решил «подсластить пилюлю». Разом потускнев, он уже более официально и жёстко произнёс:
– Но помни, товарищ старший лейтенант. Пересмотреть дело можно в сторону реабилитации, а можно в сторону приговора. В гражданскую твой отец воевал против советской власти, так? Своё наказание он заслужил, даже, может, легко отделался. Будем считать, что твоя кровь в Белоруссии искупила грехи вас обоих, но помни, что теперь его жизнь зависит исключительно от тебя. Шаг в сторону – и сам понимаешь.
Лицо моё окаменело. Отец, видимо, готовый к любому повороту, лишь молча кивнул. А разведчик, широко улыбнувшись, продолжил:
– Но лично мне почему-то кажется, что ты будешь служить со всем рвением. Да и грех жаловаться, всё справедливо. Правильно говорю, хлопцы? Справедливо же?
12 февраля 1945 года
Как же всё-таки в Бискайе красиво. Пусть зима, но убелённые снегом горы и леса, обрамляющие их подножия, представляют собой сказочною картину.
Страна басков снилась мне все последние годы, и я часто задавался вопросом – а увижу ли я в своей жизни ещё раз эту красоту, это великолепие?
Мы с напарником спускаемся к Очандиано. Наш путь пролегает ровно по той дороге, по которой я гулял с Дунишей восемь лет назад. Только тогда мы поднимались в горы, а теперь направляемся вниз. Но сердце бьётся так же бешено, как когда я ждал возлюбленную под сенью весеннего леса…
Пытаюсь отогнать от себя нарастающее с каждой секундой волнение мыслями о задании. Если здесь всё проходит гладко (ну вот опять!), то мы вернёмся в Марсель. Моё знание города и его теневой жизни идеально подходит для выполнения некоторых «деликатных» задач, так что руководство решило не мудрить, а забросить меня обратно. Как говорится: «Где родился, там и пригодился».
Но ведь нужно продумать всё до мелочей: отшлифовать легенду, грамотно выбрать жильё, установить каналы связи с агентами в посольстве, как-то решить вопрос с мафией, про конфликт с которой я заранее предупреждал начальство, но получил довольно обтекаемый ответ…
Между тем мы всё ближе подходим к дому Айнгерра. Ноги становятся ватными и с каждой секундой наливаются непомерной тяжестью, каждый новый шаг даётся всё сложнее. Сон сном, но если на деле они никуда не уехали из Пуатье? Или за ними пришли эсэсовцы, каким-то образом узнавшие место их обитания и уверенные, что это именно я уничтожил остаток группы Вольфа?
Или они жили здесь, а потом переехали? Где их искать и сколько времени даст мне руководство на эти поиски?
– Подожди!
Я обращаюсь к спутнику, не в силах больше сделать и шага. Искомый дом, такой родной, такой близкий – будто и не было этих восьми лет, и мы с Дунишей только вчера его покинули, – находится всего в 15 метрах от нас. Но сил подойти и постучать в дверь уже не осталось. Я очень боюсь, боюсь узнать, что моей семьи здесь нет. Видимо, этот страх – один из самых сильных в жизни.
Сердце бьётся бешено, мне на секунду кажется, что оно разобьётся о стенки рёбер. И действительно, острая боль в груди вдруг скручивает меня.
– Да что с тобой?!
Николай (так зовут моего визави), крепко схватив меня за куртку, поддерживает, не даёт упасть. Я же, просто не справившись с эмоциями, практически ложусь на товарища.
– Сейчас, сейчас…
А рука, поднесённая к глазам, трясётся мелкой дрожью.
Вдруг из открытого окна дома раздаётся счастливый детский визг, и ему вторит невероятно любимый женский голос:
– Котёнок, прекрати убегать! Иди кушать!
Боль в груди уступает дикому жару, растёкшемуся по всему телу. Я вырываюсь из объятий Николая и со всех ног бегу к двери.
Эпилог