Благообразный отрок, зачерпнул кувшином из стоящего на огне тагана воду и вернулся назад, к князю.

Он не торопился особенно, чтоб не споткнуться, но задерживаться резона не было — не любил Журавлёвский князь мешкотников и неумёх. А кого князь не любил, у того жизнь почему-то короткой получалась и полной неприятностей.

Примета эта была верной и с каждым годом не развеивалась, как иные заблуждения, а напротив становилась всё вернее и вернее. Взять вот хоть сапожника…

— Лей, — скомандовал князь, не дав мальчишке додумать мысль о сапожнике.

Струя кипятка из наклонённого кувшина упала в кадушку, взбурлив исходящую паром воду. Князь охнул, зашипел, втягивая в себя воздух, шевелил пальцами. Светлые волосы мальчишки, расчёсанные не прямой пробор, загораживали ему лицо князя, но он и без этого знал, что тот чувствует. За три года, что служил ему, успел разобраться в привычках, понять, что к чему.

— Хорошо-о-о-о-о! — прошипел князь. — Ещё добавь…

В прозрачной воде видно было, как приплясывают княжеские ноги, покрытые мозолями и шрамами. С уважением глядя на них, мальчишка подумал:

«Князь… Мог бы в тереме сидеть, мёд пить, мясцом закусывать, а он весь день с седла не слезает. Вон ноги-то у самого чуть не как копыта стали…» Мозоли у князя и впрямь были не княжеские, а самые обычные. Эти вот от стремян, как и у всех его конных ратников, этот шрам от копья, что вошло в ногу, когда бился князь вместе с Киевским князем Владимиром с ромеями, а вот эта мозоль на левой ноге от плохо пошитого сапога.

«Нет, зря он всё же сапожника в прошлом году на кол посадил… — подумал между делом отрок. — Сапожник-то уж сгнил весь, поди и следа не осталось, а сапогам сносу нет…» Он замешкался в воспоминаниях и тут же получил подзатыльник.

— Что застыл, ворона? Лей давай…

— Полыни, — напомнил голос за спиной. — И лебеды!

Мальчишка поднял голову, посмотрел на князя. Тот сидел и жмурился, словно кот на солнце. Подумав мгновение Круторог кивнул, и мальчишка бросил в кадушку метёлку полыни. По комнате тут же запахло степью, весёлой волей.

Волхв он конечно волхв, имеет право советы давать, за то и кормит его князь, но ноги-то не его, княжеские ноги.

Сквозь прищуренные от удовольствия глаза князь посмотрел на советчика. Тот сидел задумчивый, хмурый даже.

— Что волком смотришь?

— Да не овцой же мне на тебя смотреть…

Волхв вздохнул и чувствуя, что князь к разговору не расположен, продолжил:

— Не украл у тебя ничего, не обманул.

Князь кряхтел, но в разговор не ввязывался.

— Не то, что некоторые.

Волхв журавлёвского князя, Хайкин, покосился на стол, где меж серебряных и позолоченных кубков лежал мешочек, набитый золотыми монетами. Лицо его омрачилось. Не то, чтоб денег было жалко (хотя и это, конечно, тоже), а жаль было князя. Простота. Обводит его там этот вокруг пальца, как несмышлёныша, а впрямую сказать ничего нельзя. Не потерпит князь, а ни места такого, ни головы волхв лишаться не хотел. Приходилось так вот, осторожно, обиняками ему на жизнь глаза открывать.

— Ох, князь… Зря ты с ним связался…

— С кем? — наконец благодушно спросил князь. Отрок сноровисто и умело растирал ступни, выгоняя накопившуюся за день усталость. — О ком это ты?

Волхв повернулся к князю.

— Да о нём, о нём…

Благодушия в княжеском лице не убавилось.

— Не знаю, что за дурь тебе в голову пришла…

— Да всё ты знаешь… По роже ведь видать, что за птица…

— Птица? — притворяясь непонимающим переспросил Круторог. — Какая птица?

Волхв, понимая, что князя ему не переспорить в сердцах сказал:

— И не птица даже. Скоре уж мышь летучая. Чем он тебе только голову заморочил? Понять не могу.

Князь знаком показал мальчишке, чтоб добавил воды. Глядя на отрока, Хайкин задумчиво продолжил.

— Три месяца он у тебя, толку никакого, а ты всё терпишь. Дубовая у тебя терпелка, что ли? Или железом сверху оббитая?

Князь поморщился. Отчасти волхв был прав, но вслух сказал:

— Делает дело человек. Делает. Большое дело… Только время ему на это нужно.

Волхв хоть и не согласился, но и не напирал особенно. Знал своё место.

— Время… Золото ему твоё нужно, а не время. Будь он из своих, ты за это время уже давно на кол бы его посадил, а с этим мешкаешь… Пенял я тебе, что крут ты в решениях, но в этот раз… Христиан, что ли наслушался?

Круторог опустил в воду руки и начал сам растирать ступни.

— А ещё говорят «Ворон ворону глаз не выклюет». Нет. Не любят колдуны друг друга…

Хайкин обиделся.

— Это я колдун? Я волхв. Это он колдун.

— А, — махнул князь рукой, забавляясь чужой обидой. — Разница-то в чём? Нету разницы… Что ты, что он от княжьей милости живёте.

Хайкин искренне выпучил глаза. Знал он, что у князей короткая память, но не настолько же…

— Есть, князь разница, есть. От меня польза, а от него пользы как от козла молока.

Сдерживая подступивший смех, Круторог спросил.

— Не кормленный ты сегодня, что ли? То птиц поминаешь, то мышей. Козла вот какого-то ещё приплёл… Молоко…

Хайкин не дал увести себя в сторону. Князь в последнее время и вправду вёл себя странно — задумывался где не нужно, свирепел, где нужды не было, улыбался чаще.

— Может, околдовал он тебя?

Круторог не ответил, только хмыкнул, а Хайкин, ухватившись за мысль, продолжил допытываться.

— Угощает он тебя чем-нибудь? Вином или мёдом? Опытной рукой с едой всякое колдовство в человека ввести можно.

Князь выпрямился, потянулся, встряхнул руками. По лицу пробежала улыбка — вспомнил что-то приятное.

— Да нет… Просто место у него там такое…

— Какое? — насторожился Хайкин. Княжеские улыбки ему приходилось видеть не часто. — Какое у него там «такое место»?

— Спокойное. Я как к нему зайду — так сразу хорошо мне делается.

Князь провёл ладонью по груди, словно размазывал по ней невидимое масло. Или мёд.

— Покойно, как в детстве. А от этого я добрым становлюсь.

— Добрым? — удивился волхв. — Ты?

Он недоверчиво покачал головой.

— Когда тебя Боги творили, то всё добро пошло, наверное, на того, кого перед тобой делали. А тебе вместо добра что-то другое впихнули. Может быть, упорства, может быть — осторожности…

Князь нахмурился.

— Ты и хвалишь — как ругаешь.

Волхв помрачнел. Всё-таки не понимал его князь, не понимал…

— Да не хвалю я, и не ругаю. Правду говорю. Не верю я ни в твою доброту, ни в «такие места».

Круторог посерьёзнел, нахмурился. Чутью Хайкина можно было доверять. Знал волхв своё дело. Да и в чужом колдовстве разбирался. Только что вот… Да дней десять назад оборотня от города отвадил, что Пузыревку разорял.

— Думаешь колдовство? — Помимо воли задумался князь. Тряхнул головой упрямо — Нет! Да не посмеет он!

Слава о Крутороге по Руси шла страшненькая. Крутой был князь, вспыльчивый, сильный, власть свою утверждал и огнём и мечом. Так что не у всякого колдуна хватило бы смелости вот так куражиться над князем. Хайкин это понимал, потому ничего и не ответил князю. Только плечами пожал. Самому ведь непонятно было. Видел некую несообразность он в княжьем госте. Его б за горло взять, да за становую жилу подержаться, расспросить с удовольствием, да как? Княжий гость всё-таки!

— А что тогда?

Глупый разговор уже надоел князю. Желая его прекратить, он бросил:

— Ну и посмотрел бы сам, коли любопытство разбирает.

Волхв не обиделся. А может и обиделся, да стерпел обиду.

Когда появился этот пришлый колдун, Круторог строго-настрого запретил Хайкину приглядывать за ним. Сам колдун поставил это условием работы у князя.

— Я бы и рад, только вот ты не велишь. Как же можно?

— А то ты не пробовал…

Волхв пожал плечами.

— Я тебе честно служу. Как можно, если ты не велишь?

Круторог только улыбнулся такой покладистости. Хайкинских хитростей он не знал, но понимал, что есть они у него, есть… Хайкин помолчал и нехотя добавил:

— Да и защита у него наверняка там стоит от любопытных. Колдуны на это дело мастера… Да и сам я…

— Какой же ты княжий волхв, если с защитой пришлого колдуна не справишься? — несколько обиженно сказал князь. — Что ж он сильнее, выходит? Выходит, зря я тебя кормлю?

Понимал волхв, что его подначивают, а всё ж ответил чуть резче, чем следовало бы.

— Да нет. Ты, князь, не путай солёное с зелёным… Я его сильнее. Только ведь он сразу почувствует, когда я начну его защиту ломать, и сразу к тебе побежит. А ты сгоряча можешь…

Волхв провёл рукой по горлу, показывая, что сделает князь. Тот, словно в зеркале отразившись, повторил его жест.

— Это ты правильно рассудил.

— Вот я и не понимаю этого… Чудно мне просто на тебя смотреть.

Он остановился, думая, что князь что-то возразит или, по крайней мере, скажет, но тот молчал.

— Ходишь ты туда, ходишь, третий месяц золото ему носишь… Жемчуга шапку зачем-то отдал… На что ему жемчугу-то столько? Кокошники он там вышивает, что ли?

Круторог понял своего волхва правильно. Два медведя в одной берлоге. Это ж куда не пойдёшь — везде чужие ноги — не вздохнуть, не повернуться. А всё же… Княжий голос звякнул металлом. Не золотом — сталью.

— Кокошники… Что он для меня делает тебе пока знать не надобно. Да и о чём промеж нас разговоры идут — тоже. Хватит того, что я и сам всё знаю.

Хайкин, словно и ждал именно такого ответа, спокойно кивнул.

— Ну, вот всё верно. Сейчас вот ты такой, какой и всегда. Можешь и голову снести, и кожу содрать, и на кол посадить. Тут ты нормальный. Что вот только там с тобой делается?

Он задумчиво подпёр щеку ладонью, начал водить пальцем по скатерти, расправляя складки. Князь ответил:

— Ничего не делается. Разговариваем…

Волхв вздохнул. Непонятно было. То ли князь воду мутит, стравливая его и гостя, то ли и впрямь ничего не помнит. А узнать нужно было.

— От простых разговоров добра не прибавится.

Круторог нахмурился, и вынул ноги из кадушки. Отрок проворно обернул ступни холстиной, а сверху бросил полог из беличьих шкурок. Хайкин понял, что кажется малость перегнул палку.

— Ступай.

Мальчишка подхватил кадушку и быстренько потащил вон из комнаты. Дождавшись, когда тот уйдёт, князь погрозил волхву пальцем.

— Не твоё это дело мне советы давать, понял? Сам разберусь.

— Почему же не моё? — Обиженно переспросил волхв. — Я ж не советую тебе как дружину в бой водить? Я тебе по своему ремеслу посоветовать могу, да и помочь даже.

Митридан вёл пальцем по строке, морщась каждый раз, когда приходилось вспоминать ромейские слова Книга была умной, но написали её лет триста назад, и язык за это время успел измениться. Приходилось останавливаться и рыться в памяти, чтоб понять, что имел в виду тот, кто каллиграфическим подчерком исписал свиток. Тень от пальца то густела, то становилась прозрачной, почти невидимой, когда огонёк свечи вжимался в свечку. Труд, однако, того стоил. В свитке давался точный рецепт наговора на удачу, что считался утерянным ещё двести лет назад. Не отрывая пальца от строчки, колдун покачал головой. Вот что уж наверняка не помешало бы ему — так это удача. В таком деле без удачи не обойтись!

«Одно плохо, — подумал невесело колдун. — Не найти тут сушёного крокодила, да и „надлежащих“ слов в свитке нет».

Он приготовился читать дальше, впрок, но от окна послышался звук, будто бы кто-то провёл по ставне острым железом. От неожиданности колдун ухватился рукой за амулет, что висел на шее, но тут же отпустил его. Нечего ему было бояться. Пока, по крайней мере. Вряд ли в городе нашёлся бы такой смельчак, что пришёл бы к нему без приглашения, да ещё не через дверь, а через окно. Мало того, что знали люди кругом, что связываться с ним опасно, так ведь ещё и жил в двух шагах от княжеского терема. Сам князь, разве что пришёл, только этот под окном скрестись не будет. Характер не тот. Тот всё в дверь, да ногой… Нет. Не князь. За окном висела ночная тишина.

Колдун поскрёб голову, вздохнул, опусти взгляд на бумагу, задумался.

Хорошо, конечно, когда князь рядом — и в обиду чужим не даст и деньгами одарит, но с другой стороны иногда урону от такой близости куда больше, чем от злого хитника. Тот хоть унесёт, что в руки взять можно, а князь может под горячую руку голову смахнуть и в душу наплевать. Ох, не зря умные люди советуют подальше от власти находиться. Только как удержишься? Ведь, чтоб далеко прыгнуть надо и высоко забраться, а он собирался прыгнуть ох как далеко…

Он задумался, позабыв по стук, но тот повторился, оборвав мысли.

Прислонил ухо к ставне, прислушался. Сразу стало слышно, как кто-то шевелится там, скребётся, просится внутрь.

Митридан открыл окно и отодвинул ставень. За окном разлилась темнота, сквозь которую, облитые скудным звёздным светом виднелись стены домов и сараев. От сырой земли поднимался запах чего-то гнилого, каких-то помоев. Сырой ночной воздух в окне взвихрился и рванулся вовнутрь вместе с большой коричневой птицей. Когти клацкнули по дереву. Птица!

Ручной сокол проскакал по столу и застыл над древним пергаментом, наклонив голову, рассматривая и узнавая. Колдун остался недвижимыми, только сердце стукнуло по особенному, колыхнулось в груди. Не чужой сокол-то был, ох не чужой… Осторожно, стараясь не спугнуть птицу, он закрыл ставни, натянул на руку плотную рукавицу из кожи. Птица сидела, смирно оглядывая колдуна, словно ждала от него какого-то знака.

Митридан протянул руку и сокол, шумно взмахнув крыльями, уселся на неё. Колдун приподнял птицу повыше, поднёс к светильнику. Так и есть. Сокол прилетел с вестью. Сердце сжалось и по спине словно сквознячок прокатился. Знобливый такой, холодненький.

Колдун передёрнул плечами, подобрался.

Трёхмесячное сидение княжеским гостем в этой глуши сразу обрело смысл. Не тех шапок золота и жемчуга, что удалось вытянуть у хозяина, а настоящий смысл. Смысл, понятный посвящённым в тайну.

Не в силах сдерживать более нетерпение, Митридан сорвал послание с птичьей лапы и, не глядя, сунул птицу в клетку. Сокол обиженно пискнул, но человеку было не до него. Он не стал оттягивать, прошептав сквозь стиснутые зубы. «Если получилось, то получилось, а если нет…Тогда получится в другой раз!»

Кусочек кожи развернулся в его руках. На пергаменте, так что не заметить было не возможно, разместились две перекрещенные косым крестом чёрных палочки. Несколько мгновений он смотрел нан их, соображая не кажутся ли они ему, не морок ли всё это, а потом, не удержавшись на ногах от нахлынувших чувств, упал на лавку и уронил голову на стол. Птица в клетке заорала, словно предупреждала хозяина, что он всё понял не правильно, что не надо отчаиваться, но колдун уже пришёл в себя от нежданной радости и грохнул кулаком по столу.

Получилось! Получилось!!! И никакого другого раза не нужно!

Колдун смёл свиток на край стола, водрузил перед собой подставку — три скреплённых друг с другом павлиньих лапы и осторожно положил сверху Шар. Огонь в маленькой жаровне затрепетал, словно пучок петушиных перьев на ветру. Колдун бросил в пламя несколько щепоток зеленоватого порошка. Попав в огонь, порошинки серебристо взблеснули и превратились в пурпурный дым, потянувшийся к хрусталю. Когда дым коснулся Шара, тот вспыхнул, но огонь за стеклом быстро распался на световые точки, закружившиеся словно светлячки. Нетерпеливо постукивая ногой по полу, колдун ждал, ждал, жал. Нетерпение дышало в затылок, но ничего поделать было нельзя.

— Слушаю тебя, Митридан.

Голос, донёсшийся из Шара, звучал отчётливо, но тихо.

— Это я тебя слушаю, — стараясь говорить спокойно, отозвался колдун. — Птица принесла весть.

Из шара донёсся смешок.

— Так ведь тогда мне и сказать тебе нечего. Раз птица у тебя, то ты и так всё знаешь.

Колдун молчал, ожидая прямых слов, а не намёков на истину. Голос в Шаре не выдержал первым.

— Ну ладно, ладно… Взяли мы, что ты просил.

Шар позеленел и колдун вздохнул. Нет. Жизнь не была виденьем. Всё тут было взаправду.

— С кровью взяли?

— Не без этого… Хорошие воины у князя Чёрного. Двоих моих подранили.

— Сочувствую, — бесстрастно отозвался колдун, сдерживая бушевавшую в груди радость, в которой не было места чужим неприятностям. Его собеседник, словно почувствовав его настроение, отозвался:

— Брось… Не стоит. Не так уж они, выходит, хороши были, если позволили себя ранить. Кстати, спасибо за колдовство. Если б не оно, ещё не ясно чем бы там всё кончилось… Когда ты собираешься заплатить нам остальное?

Теперь шар был похож на стеклянный кубок, заполненный мутной зелёной водой. Голос разбойника стал деловым.

— Как и договаривались — при первой же встрече… — мгновенно ответил колдун. Радость, что плясала в нём, просилась наружу, и он не сдержался. — Я рад, что у тебя всё вышло!

— Верю тебе, — отозвался собеседник. — Похоже, что не только я, но и ты на этой вещи кое-что заработаешь.

Колдун не позволил своему смеху вырваться наружу. Что он знал, что понимал, этот разбойник?

— Не знаю как я, а ты — точно… Дорогу, что ведёт из Чернигова в Журавлевское княжество, знаешь?

Невидимый собеседник засмеялся.

— Хаживал…

Шар вместо зелени вспыхнул жёлтым светом.

Колдун понял, что спросил не то. Тот, другой, не столько хаживал по дороге, сколько сиживал где-нибудь за кустами, в удобном месте, поджидая купцов. Ну, да ничего. Не страшно.

— Если ты в Чернигове ещё, то выйдешь через южные ворота, и по дороге, никуда не сворачивая. Понятно?

— Понятно.

Шар снова стал мутнозеленым. Митридан довольно кивнул. Теперь разбойник не врал — всё понял. Да и как тут не понять?

— Через три дня встретимся на ней у брода через Кузяву. Найдёшь?

— А что «у брода»? Давай я его к тебе принесу.

Колдун замолчал. Соблазн был велик. День, ну, может быть два дня, и талисман будет у него в руках…

Он встряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Нет нельзя. Тут был свой волхв, немалой силы, а талисман следовало бы держать подальше от такого сильного волхва. По крайней мере, пока. Пока он сам не понял, что это такое.

Что-то этот талисман мог. Что-то такое, о чём он, Митридан, пока не знал, но о чём следовало бы побольше разузнать. Не зря им заинтересовался один из самых сильных магов Империи. Он постучал пальцами по столешнице, мечтательно прикрыл глаза. Кто знает? Может быть, в нём скрывается сила, которая поставит его, Митридана, вровень с самыми сильными? Соблазн завладеть таким сокровищем мог возникнуть у любого колдуна. Поэтому не стоило искушать ни их, ни Судьбу и он твёрдо сказал:

— Не стоит. Мне так удобнее.

Разбойник молчал, словно не верил в окончательность ответа.

— Или ты боишься брод не найти? — усмехнулся колдун.

— Отчего не найти? Найду. За хорошие деньги я много чего найти могу — и брод и человека.

Шар по-прежнему светился зелёным, разбойник был искренен. Колдун ощутил скрытую угрозу, исходящую от него, но не обиделся. Слишком хорошо было на душе.

— Не бойся. Не обману. Что обещал — всё получишь.

— Добавить бы надо… — предложил разбойник, угадав случай. — За кровь. А то вдруг заблужусь?

— Добавить?

— Да. Самую малость…

Не любил Митридан таких разговоров, ну так и не он его начал…

— Жемчугу бы шапку. Шапочку. Или золота…

Ох, некстати этот разговор. Митридан посмотрел на свечу, на пергамент ждущий его.

— Ладно. Поговорим позже. Не бойся… Можешь надеяться…

Разбойник вздохнул с облегчением, но словами постарался не показать этого.

— А что мне бояться? Я своё дело сделал, половину денег получил. Это тебе бояться надо, чтоб ничего с твоей вещичкой не случилось. Красивая… Где такие только делают? Золота одного, сколько пошло… Ну и камешек, конечно… Хоть и невзрачный…

Митридан представил, как разбойник рассматривает то, что должно принадлежать только ему и сжал кулаки.

— Убери, — спокойно сказал он. — Спрячь так, чтоб на глаза никому не попалось, а твоё от тебя не уйдёт.

— Конечно.

Разбойник даже не попытался скрыть усмешки.

— Спрячу так, что даже ты не найдёшь.

Шар затих, будто он отвлёкся, и впрямь засовывал свою добычу в какое-то тайное место.

— Ты имей ввиду, колдун, что получишь его, не раньше, чем твоё золото в моих руках зазвенит, — напомнил он уговор.

— Зазвенит, зазвенит, — довольно сказал Митридан. — Значит через три дня. Ты сам, главное, не опоздай.

— Не опоздаю. Я за деньгами ещё никогда не опаздывал. Ты сам дорогой не потеряйся. Может всё же занести тебе его? Тут ведь рядом…

Колдун оглянулся. Дом, только что тихий и уютный, показался ему маленьким и грязным.

— Так-то оно так, только… Да считай, нет меня тут уже. Нечего мне больше тут высиживать. Одного барана я сам обстриг, другого ты… Теперь надо и другими делами заняться.

— Ну, как знаешь… Тогда через три дня! — напомнил голос из шара. Свет там последний раз вспыхнул и пропал. Колдун ещё несколько мгновений сидел перед шаром неподвижно, а потом дал волю чувствам. Со счастливой улыбкой он несколько раз ударил кулаком по столу, при каждом ударе приговаривая:

— Получилось! Получилось!! Получилось!!!

Умел бы плясать — в пляс бы пустился. Не обманула птица…

Пододвинув ближе кувшин, налил вина, выпил. Жизнь становилась ясной. Если утром она была похожа на затопленную туманом лесную поляну, то теперь можно было сравнить её с чистым полем или дорогой, что вела путника туда, куда ему нужно.

Он представил степь и дорогу прямо до Мараканды, где через месяц-другой соберутся маги и колдуны, волхвы и волшебники и где он будет равным среди равных. Представил, как пойдёт, загребая тёплую пыль босыми ногами, а на груди у него…

Дверь от удара распахнулась, вырывая колдуна из будущего в прошлое. «О, Боги! — мелькнуло в голове. — Ну почему именно сейчас?»

Ещё находясь во власти добрых вестей, он улыбнулся входящему князю и поклонился.

Князь, не ответив на поклон колдуна, бухнулся на лавку. Лицо его было похоже на миску с кислой капустой. «Как обычно, — подумал колдун. — Не меняется князь». И разговор Круторог начал, так же как и всегда.

— Ну?

К такому началу разговора Митридан уже привык, как, наверное, и князь привык к его ответу.

— Тружусь, князь. — Он показал на пустой стол. — Видишь, даже ночей не сплю. Кусок в рот положить некогда.

Пару последних недель князь зачастил к нему и разговорах стал несдержан. Митридан понимал, что даже его колдовство, что на время утихомиривало князя, не сможет спасать его вечно. Есть конец у любой верёвочки. Рано или поздно кто-нибудь да догадается о его хитрости, либо князь перестанет ходить к нему сам, а начнёт присылать кого-нибудь вместо себя. Того же волхва, например, что с самого появления его в княжеском тереме косо смотрел на него. «Ну, ничего. Сегодня обойдётся. А завтра… Завтра будет всё по-другому. Недолго уже…» Он коснулся амулета. «День, ну два и всё… Да нет! За день управлюсь! А потом ищи ветра в поле».

Князь между тем поднял со стола свиток, всмотрелся в непонятные строчки, отбросил в сторону.

— Вижу, чем ты тут занимаешься… Свечи переводишь.

Переполненный тайнами свиток откатился на угол стола и остановился там не нужный грозному властителю.

— Когда?

Митридан привычно сложил пальцы и готовясь в случае нужды произнести заклинание.

— Скоро уже.

Он покосился на клетку, где, нахохлившись, сидел сокол. Хотелось показать князю язык, а потом лишить памяти, но он благоразумно сдержался.

— Скоро!

— Я это уже слышал. Каждый день одно и тоже.

Князь откинулся, ноздри его раздражённо зашевелились.

— Совсем ты совесть потерял. Все вокруг удивляются, и сам я не понимаю, как это я тебя до сих пор на кол не посадил? Он нахмурился, наклонился и спросил у колдуна.

— Старею что ли?

«Да, — подумал колдун. — Засиделся я у варваров… Пора и честь знать. Когда ещё до Мараканды доберёшься…»

Князь теперь смотрел зло и весело, словно уже видел колдуна на колу. Страшно колдуну не стало, но холодок по спине пробежал. Уж больно глаза у князя были нехорошие.

«Вот зверь, — подумал колдун. — Изругал и радуется…А может у него ещё под это дело как раз шапку жемчуга выпросить? Всё одно пропьёт или на дурацкое железо истратит… Дурак ведь… Ну ничего ведь в настоящей жизни не понимает.»

— Потерпи, князь. Недолго уже осталось. Жемчугу бы вот ещё только…

Брови князя поползли вверх.

«Не ждал он такого нахальства. Чего угодно, наверное, ждал, а только не этого, — сообразил Митридан. — Ну ведь не убьёт же сразу? Успею оборониться!»

— Сколько?

— Да шапки, думаю, хватит.

Князь снова дёрнул бровями, только теперь они сползли вниз к переносице.

— Я о времени спрашиваю. Сколько мне ещё твои выкрутасы терпеть?

Митридан подумал, посчитал что-то на пальцах.

— Не знаю, князь… Ты от меня чуда просишь, а оно созреть должно. Не знаю, по чести говорю… Не могу же я вот так за Богов… Может дней десять…

— «Может»… «Может»… Может тебя на кол посадить? Может оттуда виднее? А?

Колдун молчал, улыбался…

— Это ты не знаешь, это — не можешь… — раздражённо сказал князь. Рука его потянулась к кувшину, но с полпути, словно вспомнив что-то, вернулась назад.

— Ты можешь хоть сказать, на что моё золото идёт? Что это будет?

Колея была наезженной. Из раза в раз повторялось одно и тоже. Разговор, словно слепая лошадь ходил по кругу. Митридан закатил глаза.

— Это будет оружие, которого никто ещё не видел. Такое, что ещё ни у кого нет, такое, каким ещё никто не обладал…

Колдун тряхнул поднятой рукой, словно призывал Богов в свидетели. Князь расслабился. Слова колдуна подействовали на него, как бочка масла на волнующуюся воду.

«Пообещать ему что-нибудь? — подумал Митридан. Внутри ключом била радость. — Пусть хоть напоследок, дурень, порадуется».

— Не меч? — немного успокоившись, спросил князь.

— Нет.

— Не обливной лук?

Колдун головой покачал так, словно князю в чём-то позавидовал.

— Нет, князь… Нет. Такого ты ещё не видел. Никто ещё такого не видел. Неведомое и невидимое оружие.

Княжеское раздражение пропал куда-то, рот открылся, как у ребёнка.

— Невидимое?

— Да.

— И всегда со мной будет?

— Всегда… И ты один сможешь противостоять целому войску.

Он замолчал, пытаясь представить, что же такое делает колдун, но куда там… Колдун почти въявь ощутил, как трещат мозги у князя. Наверное, эта невозможность представить чудо и усмирила его. Он опустил голову и колдун подумал, что всё обошлось.

— Когда будет готово? — уже мягче спросил Круторог.

— Не знаю, — плечами пожал колдун. — Я ж говорю — не знаю. Не я чудо делаю — Боги дают…

Зря он упомянул Богов, зря… Едва Митридан сделал это, как князь вздёрнул голову и нахмурился. Уж он-то отлично знал, что любой Бог был хорошей дверью, закрывшись за которой, колдун мог бы сколь угодно долго сидеть и ждать, выклянчивая их имением шапки золота и жемчуга. Но у князя был ключик от этой двери.

— Я золото и жемчуг не Богам давал — тебе. Тебе и ответ держать.

Колдун улыбнулся, развёл руки в стороны, поворачивая разговор в нужную сторону — мол ничего не поделаешь, Боги… Только князь не стал ни слушать его, ни смотреть, ни привораживаться.

— Значит так, — сказал Круторог, кладя руки на стол. — Времени я тебе даю до завра. С Богами сам как хочешь, так и договаривайся, а чтоб завтра…

Митридан попытался возразить, но князь посмотрел на него так, что у колдуна стало холодно в животе. Никогда ещё князь не смотрел на него так.

«Проклятый Хайкин! — прозорливо подумал колдун. — Вот уж истинно, кто не в своё дело…»

— Завтра, — повторил князь, хотя видел, что повторять это не нужно. Колдун и так всё запомнил.

«Надо же до двух уже считать научился!» — разгораясь злобой подумал Митридан. — «А как был дураком, так дураком и остался…»

Он набрал воздуху в грудь и произнёс слово Послушания.

Едва оно прозвучало, как грозный князь съёжился, словно рыбий пузырь из которого выпустили воздух.

— Вот и кончилась твоя власть, — в голос сказал колдун. — Тебе хорошо… Ты доволен… Сейчас ты встанешь и пойдёшь к себе…

Князь кивал, глядя перед собой пустыми глазами.

— Ты получил ответы на все вопросы… Ты узнал всё, что хотел… А теперь пошёл вон!

Круторог так же молча поднялся и пошёл куда послали.

Около двери он недоумённо оглянулся. Митридан поклонился ему в пояс и князь ногой распахнул дверь. С каждым шагом походка его делалась легче, увереннее, плечи распрямлялись. Он уже стал самим собой.

Дверь захлопнулась. За стеной сразу затопали чьи-то ноги, но спокойнее на душе у Митридана не стало.

«А ведь и впрямь при его характере он на меня облаву устроит…» — подумал колдун, глядя на закрывшуюся дверь. Сосновые плахи толщиной с две ладони загородили его от непогоды, но не от княжеской злобы. — «Придётся, видно, помереть.

Он постучал пальцами по столу, прикидывая, что и как.

— Да. Покойник. А с покойника, какой спрос? Да никакого спроса…»

Он встал, заведя руки за спину, прошёлся по комнате, превращая мысль в план. Пол под ногами поскрипывал, словно соглашался.

«Тогда, конечно, пожар… Так. И кто же меня на глазах у всех убьёт? Кто тело белое изуродует? И кто, наконец, дорогие сердцу вещички из огня вынесет?»

Он поскрёб подбородок.

«Суматоха нужна. Большая суматоха!»

Он постоял у стола. Свеча за спиной затрещала, вспыхнула, и его тень упала на белёную печь. Он хлопнул себя ладонью по лбу, словно вколачивал туда мысль простую мысль — всякая мысль от Бога… Даже хитрая и коварная.

Кусок воска, что ему сейчас понадобился, он принёс сюда ещё месяц назад, как будто бы знал, что тот пойдёт в дело.

Прошлогодний воск был жёлтым, пах мёдом. Он разминал его сильными пальцами и думал о том, как связанно всё в этом мире. Тень на стене, заготовленный загодя воск, заклинание, первое, выученное ещё в юности, и при всей своей бесполезности так и не забытое за эти годы…

Колдун покачал головой, удивляясь одновременно простоте и сложности мира, тем невидимым связям, что, словно струны, пронизывали его, связывая то, что, по мнению дураков, закованных в железо, никогда не было соединено между собой.

Как из ниток ткался холст, так и из таких вот случайностей ткалась жизнь.

Он размышлял, а руки словно бы сами собой делали работу.

Воск под пальцами сминался, обретал форму, постепенно превращаясь в человеческое лицо. Он уже почти долепил голову, когда Шар снова вспыхнул. Не отрываясь от работы, Митридан недовольно скосил глаза. В стекле разбегались цветные огни. Вот это и в самом деле называется «не кстати». Осталось сделать самую тонкую работу — довести черты лица, а тут опять наверняка этот разбойник.

— Ну, что ещё, Мазя? Неужто соскучился? — спросил он, ожидая услышать разбойника, но вместо этого услышал чужой голос.

— Представь себе… Сколько времени прошло, а от тебя ни вестей, ни подарков… Соскучился, конечно.

Руки у колдуна дрогнули, и нос у восковой головы получился какой-то уродливый, шишковатый. Отставив работу, Митридан нехотя повернулся к Шару. Тот уже не светился, но изнутри на колдуна смотрело знакомое лицо. Колдун невозмутимо поклонился новому гостю.

— А! Игнациус! Рад тебя видеть!

— Не знаю, не знаю… Рад или нет, а посмотреть тебе на меня придётся. Как наши дела?

Митридан протянул руки к шару и поставил его так, чтоб его собеседник увидел клетку с соколом.

— Всё колдуешь? — спросил Игнациус, увидев рукоделье Митридана. — Всё по мелочам силу тратишь?

В голосе его было не неодобрение, а скорее пренебрежение к собрату по ремеслу, пошедшему явно не той дорогой, да ещё и упорствующему в своих заблуждениях. Митридан не стал вступать в спор — не до того было.

— У меня цели другие, помельче, не то, что у тебя, — уклончиво ответил колдун. — Но и я своего добиваюсь, как и ты. Наверное…

Человек в шаре пропустил колкость мимо ушей, прищурился, вглядываясь в восковое лицо.

— Князь, что ли тамошний?

Игнациус не стал вдаваться в подробности.

— Князь…

Он отодвинул в сторону светильник, подхватил какую-то тряпку и бросил её на полузаконченную работу.

С презрением человека знающего цену себе, и от этого считающего в праве оценивать других, Игнациус произнёс.

— Человек не стрела — сам выбирает себе цель. Что ж ты себе за цель выбрал? Князьям угождать?

— У меня свой путь, — уклончиво ответил колдун. — У тебя свой. Я князьям служу, ты — императорам.

Гость из Шара поднял руки ладонями вверх, показывая, что не собирается дальше спорить, и перешёл к делу.

— Пусть так. Ты сделал, что обещал?

— Видишь птицу?

— Вижу. И что?

— Сегодня она принесла мне весть. Мои люди справились.

Митридан почувствовал, как эта весть взволновала Игнациуса, но тот молчал, как недавно в разговоре с разбойником молчал и он сам.

— Через пять дней талисман будет у меня, — закончил колдун. — Это все мои новости…

— А когда он будет у меня? — С тем же лёгким презрением спросил Игнациус. Шар окрасился красным. В словах Игнациуса Митридан не слышал радости, но Шар нельзя было обмануть. Густота красного цвета была такова, что Игнациусу впору было подпрыгнуть, да заорать что-нибудь радостное, но маг молчал.

— Как только я получу Ломейский ключ.

Игнациус, словно слышал об этом в первый раз, недоумённо задрал брови.

— У тебя губа не дура…

— Мы ведь договорились… — напомнил колдун несколько озадачено. Маг медленно кивнул, словно тот напомнил ему о чём-то неважном…

— Да помню, я помню… Получишь ты ключ, получишь. Когда мы встретимся?

Шар только что наполненный ярко-алым светом мгновенно, без перехода, вспыхнул ослепительной желтизной. Этот свет словно оглушил колдуна. Он остался стоять, так и не ответив на вопрос мага.

— Что ты молчишь?

— Ты где сейчас?

Игнациус отдалился от своего Шара и Митридан увидел уже знакомую комнату, стол у стены, на котором стоял бронзовый конус, покрытый причудливыми вырезами и выдавленными в металле фигурами змей — тот самый Ломейский ключ.

— Вечный город потому ещё вечный, что ты тут вечно занят… — пошутил маг, выпуская самую малость бушевавшей в нём радости во внешний мир. — Сижу своём доме, о тебе вот думаю. Как ты там? Сыт ли? В тепле ли? Не обижает ли кто?

От этих слов желтизна в Шаре исчезла, затопленная зелёной мутью. Митридан смотрел на неё и чувствовал, как откатывает от сердца ощущение нежданной беды.

— Уснул что ли?

— Думаю, — медленно произнёс Митридан. — Соображаю, как лучше.

Он помолчал ещё какое-то время, потом предложил.

— Я собираюсь в Мараканду. Давай встретимся прямо там, на ярмарке? Встретимся и обменяемся. Ты мне — ключ. Я тебе — талисман.

— Хорошо, — легко согласился маг. — Мне не к спеху. Когда ты там будешь?

Колдун склонился над Шаром, начал рассуждать вслух.

— Так. Тут у меня дел ещё дней на пять-десять, ну и добираться недели три. Через месяц.

— Хорошо, — легко согласился Игнациус. — Значит через месяц в Мараканде.

И Шар вновь полыхнул желтизной.

Колдун смотрел в шар до тех пор, пока не убедился, что свет в нём исчез и теперь отражает только его улыбающееся лицо. Тогда колдун словно маску стащил с себя простоватую улыбку и, опустившись на лавку, погладил стеклянный бок. Если б не Шар!

Игнациус врал. Шар показал это, изменив цвет. Не хотел он ни отдавать Ломейский ключ, не было у него и желания встречаться с ним в Мараканде. Вообще весь этот разговор стоял на лжи, разве что радость мага была не поддельной.

Митридан мрачно хмыкнул. «Правда, и ложь у него также была самой настоящей, без подделки».

Он и самого начала не особенно доверял этому магу из Вечного города, но очень уж нужен был Ломейский ключ.

Ещё тогда, когда они встретились в первый раз, Митридан удивился, что за неизвестную вообщем-то вещь тот готов отдать Ломейский ключ. Теперь становилось понятно, откуда шла такая щедрость.

«Обманет, — решил колдун. Потом поправился. — Попробует обмануть… А где и как?»

Сейчас Игнациус твёрдо знал только две вещи: во-первых, что Митридан сидит в тереме Журавлёвского князя, а во-вторых, то, что через месяц он будет в Мараканде. Где-то в одном из этих мест он должен будет напасть на него, чтобы отобрать талисман, либо искать его на всех дорогах, что ведут в Мараканду. Прямо сейчас он это вряд ли сделает. Шар не обманешь. Он действительно сейчас сидит в Вечном городе, и, что бы там не говорили про таких как он, добраться сюда за один миг никак не сможет. Да и не зачем ему делать это — нужного ему талисмана у Митридана пока ещё не было.

Колдун поднялся, прошёлся по комнате, заложив руки за спину, вернулся к столу. В задумчивости он сдёрнул тряпку с полузаконченной фигуры и стал доделывать отложенную работу.

Мысли текли сами собой.

Игнациус, сомнений в этом не было, был сильным магом, и его следовало опасаться всерьёз. Не прятаться, конечно, по крысиным норам, но быть готовым к нападению — обязательно.

«Я сказал ему, что через пять дней талисман будет у меня — подумал колдун. — Значит, и ждать его в гости нужно вряд ли раньше, чем через пять дней. Огромную радость так же сложно вытерпеть, как и огромное горе. Да. Пять дней. А потом он придёт прямо сюда, чтоб отнять».

Руки работали сами собой, и вскоре восковая голова обрела цвет и форму плоти. Вынырнув из задумчивости Митридан осмотрел её, остался доволен и начал готовиться к колдовству. Вокруг фигуры он начертил круг и расставил пять светильников.

«Значит через пять дней меня тут быть уже не должно…» Голова перед ним стояла как живая. Он чуть-чуть подправил брови, доводя образ до полного сходства. «Нет, ну как же всё хорошо сложилось!» — подумал он. — «Одно к одному!»

Взяв в руки клетку с соколом, открыл дверь. «Ничего мерзавцу не оставлю!» На дворе уже была ночь, звёзды протянулись от края до края неба. Ночная мошкара блестела крылышками в лунном свете, добавляя блеска ночному небу. Не утруждая себя открытием дверцы, колдун разломал прутья ненужной уже клетки и подбросил сокола в небо. Птица, не понимая что случилось с хозяином, сделала два круга над его головой, недоверчиво ожидая, когда её поманят назад, но колдун взмахнул рукой.

— Отпускаю тебя!

Не ожидая больше гостей, он заложил дверь засовом, прислонился спиной к двери. До утра теперь никто его не должен беспокоить. «А побеспокоит — пусть на себя пеняют!»

Вернувшись к столу, осмотрелся, бросил в печь остатки клетки, кинул туда же оставшийся воск, и, придвинув к сотворённой им голове светильники, некоторое время смотрел на слёзы, которыми истекала чужая голова и вспоминал нужные слова.

Теперь все не главные дела были сделаны.

Оставалось сделать главное дело.

Он расстелил на столе тонкий шёлковый платок и начал читать заклинание, превращая ничто в нечто, что поможет ему решить все его проблемы и уладить все трудности.

Слова цеплялись одно к другому, словно сплетались в сеть, в которой несколько мгновений спустя начала биться Сила. Её удары становились всё сильнее и сильнее, но колдун не боялся её. Аккуратно, словно рыбак, что поймал большую рыбу, Митридан освободил Силу и направил туда, куда ему было нужно. Мир вокруг померк и вновь появился. Цвет пламени в светильниках стал синим. Эхо последних слов прокатилось над головой и он понял, что всё получилось.

Несколько мгновений колдун сидел на полу опустошённый.

Он сделал всё, что нужно. Теперь оставалось ждать утра и надеяться, что когда-то вызубренное заклинание не подведёт. Сил подняться, и добрести до кровати не было. Последней мыслью, перед тем, как провалиться в сон была:

«Никуда он не денется. Придёт. Не может не прийти. Кроме как ко мне — не к кому!».

Люди вокруг словно чувствовали, что Митридан занимается чем-то важным, и не беспокоили его сегодня. Следующий после князя в этот день гость пришёл только тогда, когда Солнце уже успело подняться над крышей княжеского терема.

По куриному заклекотав, спиной вперёд он взошёл на ступени, остановился на короткое мгновение и боком ушёл из освещённого солнцем проёма. Быстро окинув взглядом жильё колдуна, увидел светильник и, повернувшись к нему лицом, сделал несколько шагов назад, туда где потемнее. Митридан посмотрел на него, пожал плечами, словно примирялся со странностями гостя, а потом вернулся к своим занятиям. Гость не сразу заметил его, только после того, как в горшках у колдуна забулькало и разноцветное зарево окутало угол радужными переливами.

— Ох, колдун, беда у меня!

Не отрываясь от своего занятия, Митридан негромко сказал.

— Называй меня «господин колдун», или ещё лучше «милостивый господин колдун».

Не выходя из тени, гость отозвался.

— Ты, колдун, не ерепенься. Я порядки знаю… Не с пустыми руками пришёл.

Из-за пазухи он достал курицу и остановился, не зная куда её девать. Митридан, предусмотрительно убрав руки за спину, внимательно смотрел на гостя. Тот взгляда не выдержал — потупился.

— Чего тебе, селянин? — наконец спросил колдун недовольно. — Не ко времени ты…

Он вновь вернулся к горшкам.

— Мне бы, — засопел гость. — Вот бы мне…

Гость сопел, но ничего вымолвить не мог. Глаза его уже привыкли к полутьме и он увидел, как из-под рук колдуна выплывают разноцветные облака дыма, сворачиваются в жгуты, в кольца и из-за них сверкают чужие, жгучие глаза. Курица и та не выдержала такого ужаса — заорала, затрепыхалась, попыталась вырваться. Открыв рот, детина смотрел, как облака пожирали друг друга, словно живые. Одним глазом глядя на облака, другим — на гостя колдун поинтересовался:

— Да чего тебе, гость непрошеный? Не видно разве, что от дела отрываешь?

Гость молчал потеряв голос, не то от страха, не то от смущения.

— Денег тебе? — дёрнул его Митридан. — Или есть хочешь? Ты вообще кто?

С усилием разлепив губы, гость просипел:

— Я есть Гаврила Масленников.

— А-а-а-а-а! Ну так, что тебе, Гаврила Масленников. Денег? Хлеба?

Гаврила не расслышал. Прямо на его глазах оранжевое облако втянуло в себя зелёное и со скрежетом, какой бывает, когда соха наезжает на большой камень, растворило в себе. Колдун не дремал. Дождавшись этого момента, он взмахнул рукой и оранжевый дым, скрутившись в жгут, канул в одном из кувшинов. Что-то пришёптывая, хозяин накинул на горловину цветную тряпочку, которая тут же вспучилась, словно тот, кто сидел внутри, рванулся наружу. Гаврила отшатнулся, а колдун, словно только этого и ждал, брызнул на крышку чем-то пахучим.

— Или, может быть зрелищ тебе?

— Мне бы тень…

Колдун прекратил движения рук и внимательно посмотрел на гостя.

— Что?

Набрав в грудь побольше воздуху Гаврила повторил.

— Тень моя пропала…

Колдун бросил плескаться, отставил укрощённый кувшин в сторону.

— Совсем?

Гость приободрился, почувствовав живой интерес хозяина. Не каждый день приходили к нему, наверное, с такими вот просьбами.

— Сам глянь.

Митридан за рукав потащил его во двор. Солнце окатило их светом, и Гаврила сам собой развернулся к нему лицом.

— Прыгай! — раздалось за спиной.

Гаврила прыгнул. Митридан обошёл его со всех сторон. Гость не соврал. Тени действительно не было.

— Чистая работа, — пробормотал колдун оглядываясь. — Вот так вот…

Гаврила смотрел на него преданно и с испугом. Наверняка ведь колдун понимал в таких делах куда больше, чем он.

— Когда пропала?

— Не знаю. Вчера ещё вроде была…

Колдун ткнул его пальцем в живот, обрывая рассказ. Гаврила умолк, поперхнувшись.

— Вроде или была?

— Вроде была, — потирая брюхо, упрямо повторил Гаврила. — Откуда мне знать? Я ведь на неё не смотрю. У меня зарок — на свою тень не смотреть.

— Зарок? — недоверчиво переспросил колдун. — Это с какого же перепою такие зароки дают? А?

Масленников насупился.

— В нашем роду через тень все мужчины одни неприятности имели, ну я и поклялся, что никогда в жизни смотреть на неё не буду.

Колдун покачал головой, удивляясь простоте решения, которое нашёл для себя селянин, усмехнулся от неожиданной мысли.

— А теперь, значит, одни приятности у тебя?

Гаврила подначку почувствовал, на мгновение задумался — ответить грубияну или нет, но всё же ответил.

— Ну, не одни, а, однако князь мне друг!

Колдун не поверил. А может быть, не гостю не поверил, а в княжескую дружбу Он повернулся и пошёл обратно.

— Таких друзей у князя как собак не резаных.

Гаврила хотел обидеться и возразить, но колдун грозно сказал:

— Рот открой.

Гаврила открыл рот.

— Язык высуни.

Гаврила сделал как просили.

Колдун тут же отвернулся от него и начал переставлять горшки, что стояли на лавке перед входом в дом, встряхивая некоторые и прислушиваясь к тому, что творилось внутри. Глядя колдуну в спину, какое-то время Гаврила мотал головой, пытаясь мычанием привлечь к себе внимание Митридана.

— Ну, что тебе ещё? — обернулся тот.

— Ы осил, обы а аык эбе оказал, — прогундосил селянин.

— Я? — удивился колдун. — Чтобы язык показал?

Он держал в руках кувшин и прислушивался к тому, что происходит за глиняными стенками.

— Это ещё зачем?

— Ты просил, — повторил Гаврила уже внятно.

— Нужно больно…Я хотел тебя занять чем-нибудь. Говоришь много. Мешаешь.

Взвесив кувшин в руке, он вдруг грохнул его об угол дома и отряхнул ладонь о ладонь. Увидев, что руки колдуна освободились, Гаврила быстро сунул в них курицу.

— Помоги, колдун! Поможешь? А?

Митридан посмотрел на него, подумал о чём-то о своём и покачал головой.

— Помочь тебе может либо тот, кто это с тобой сделал, либо колдун посильнее меня.

Гаврила принял это как отказ. Он упал на лавку и обхватил голову.

— Ох, несчастный я! — запричитал селянин. — Ой, худо мне! Всех волхвов, колдунов, шептунов и акудников в городе обошёл, и никто помочь не может мне бедному.

Колдун кивал не прислушиваясь к словам, потом понял, что сказал Гаврила.

— Всех? Ты что и у Хайкина был?

— Был, — подтвердил Гаврила угрюмо. Он поднял голову и посмотрел колдуну прямо в глаза. — Ничего мне Хайкин не сказал.

Его подбородок задрожал.

— Бедный я несчастный!

Глаза у колдуна выпучились, и он переспросил.

— Ты был в княжеском тереме и живой ушёл?

Гаврила в отчаянии не ответил, но и так всё было ясно. Колдун завистливо покачал головой.

— Дуракам и верно везёт… Но чтоб так вот… Кого другого уже на кол бы посадили, а…

— Князь мне друг, — гордо напомнил Гаврила. — Мы с князем, бывало…

— Был, — поправил его колдун. — Был друг.

Митридан выбросил курицу во двор, и та понеслась по нему, подальше от людей и страшных колдовских горшков. Масленников дёрнулся, было за ним, но колдун остановил Гаврилу, потрепав по плечу.

— Да и не твой друг, а твоей глупости. Чудачеству твоему дурацкому — от своей тени прятаться. И нечего тут скулить. Не несчастный ты, а счастливый. Ты из княжеского терема живой ушёл. Второго такого счастья у тебя в жизни уже не будет.

С каждым словом колдун тыкал его в грудь, и Гаврила отступал под этими тычками к двери. Он отступил на шаг, сделал другой, третий.

— Ты чего несёшь?

Колдун обошёл его и, как ни чем не бывало, вернулся к своим колдовским занятиям. Сорвав обвязку, с первого кувшина, он выпустил из горшка яично-жёлтое облако. Гаврила опасливо отодвинулся.

— Ты ещё ничего не понял?

В голосе колдуна Гаврила уловил самую настоящую жалость.

— Как ты вообще до меня добрался, удивляюсь… Ты князю теперь первый враг. Я слышал, он хотел тебя князю Владимиру показать, а ты вон ему какую свинью подложил. Такого и от самых близких друзей не терпят, а уж от тебя… Хотел он тобой князя Владимира развлечь — так и развлечёт. Только по-другому… Посадит он тебя на кол — вот будет развлечение князьям. Нет у него другого выхода.

Гаврила норов княжеский знал не хуже колдуна и побледнел. Кинув на него косой взгляд, Митридан продолжил.

— Ну, сам посуди… Князь Владимир приедет посмотреть, как ты от своей тени убегаешь, а у тебя, оказывается, вообще её нет. Что он про всё, про это подумает? Какими глазами на князюшку посмотрит? А?

Гаврила затряс головой не оттого, что было что возразить, а просто от страха. Тогда колдун сказал:

— Чтоб он не подумал, что вы с князем его столько времени за нос водили, Круторог тебя, его не дожидаясь, на кол посадит. Да он тебя и без этого посадит. Просто от огорчения.

Масленников заёрзал, не решаясь перебить мудреца, и только когда тот кончил, робко сказал:

— Ну, всё ведь может остаться по-прежнему. Я ведь могу продолжать ходить, как ходил… Никто и не узнает…

Митридан посмотрел на него умилённо. Что Гаврила человек недалёкий он догадывался, но что вот настолько… Даже без злобы объяснил:

— Я бы за такое на месте князя обиделся. Это ж ни в какие ворота… Тени нет, а ходит по-прежнему… Если что-то случилось, то нельзя делать вид, что ничего не произошло…

Облако, видно, посчитав, что всем тут не до него, попыталось уйти сквозь стену, но Митридан был начеку. Он посыпал его чем-то вроде соли и то, разом огрузнув, шлёпнулось на стол.

— Да за одно это князь всех нас на колья пересажает и свободных кольев у него ещё останется предостаточно.

Ребром ладони колдун разрубил это на несколько частей и стал наблюдать, как обрубки корчатся на столе, пытаясь соединиться воедино.

Гаврила молчал, не видя что происходит рядом с ним. Лицо его сморщилось. Колдуну он отчего-то поверил. Наверное, оттого, что безразлична была его, Гаврилова, судьба этому зайде. Никогда они друг друга не знали, не виделись. Вот и сейчас постоят недолго рядом и снова разойдутся в разные стороны. Каждый по своему делу.

— И что делать мне теперь?

— Откуда я знаю, что тебе делать? — Митридан ловко подхватил кусок и начал мять ладонями словно тесто, скатывая из него шар. — Наверное, сидеть на плоском, да ждать пока князь сам о тебе вспомнит.

Гавриле не надо было напоминать, чем это для него закончится. В открытую дверь виден был княжеский двор, заострённые колья и дружинники княжеские, что сидели на брёвнах рядышком. Оттуда доносилось мерное тюканье топора.

— Не для тебя ли вострят?

Гаврила долго стоял, не произнося ни слова — то ли думал, то ли боялся, то ли топор слушал, а потом он сглотнул пересохшим горлом и еле слышно прошептал.

— А если сбежать?

Мир за городскими воротами был страшен. Гаврила его и не знал вовсе и оттого не мог даже представить, что будет делать там, оторванный от родной земли, от избы, от хозяйства, но оставаться здесь было ещё страшнее.

— Сбежать? — переспросил Митридан, выгадывая время для ответа. — Сбежать, значит?

Гаврила увидел, как дружинники поднялись и пошли по двору, по направлению к дому колдуна. Он только кивнул.

— А далеко ты бежать-то собрался, добрый молодец? Ждут тебя где? Укрыть готовы?

Руки колдуна проворно лепили из теста шестиконечную звезду. Гаврила, приободрённый тем, что умный человек не оборвал его, а задумался, разом окрепшим голосом быстро сказал:

— Чем дальше — тем лучше!

Селянин разошёлся. Пора было ставить его на место. Колдун наклонился и спросил быстро, так, словно ответ что-то для него значил.

— Могу помочь вообще с этого света сбежать… Хочешь?

Гаврила обмяк и посерел, но колдун, словно не заметил этого, продолжил.

— Вот князь-то огорчиться…

Колдун подмигнул Гавриле.

— Только соберётся князь тебя на кол посадить, а ты уже покойник. Без спроса. Не любят такого князья…

Гаврила молчал, представил себя лежащим на этих вот досках с оскаленными зубами и выпученными остекленевшими глазами. Хозяин кивнул в сторону кувшинов.

— Вон зелье волшебное. Хлебнёшь пару глотков и сразу в другой мир сгинешь…

— К ящеру? — хрипло спросил Гаврила, опасливо отодвинувшись от колдуна. — К самому…?

Вспотевшие ладони он вытер о портки.

— Да какая тебе разница — к ящеру, не к ящеру… — Между делом ответил колдун, занимаясь живыми облаками. — Главное ни князя там не будет, ни острых кольев. Тебе же этого хочется?

Гаврила долго молчал, раздумывая над словами колдуна. Что-то, видно ему в них не понравилось.

— А если просто сбежать? Не к ящеру, а так просто. В другой город? — вырвалось у него, но он тут же сам себя оборвал. — Да как бежать? А дом, а хозяйство? Его-то куда? Не с собой же борону тащить…

Умилённость умилённостью, но у всего на свете есть границы. Митридан стоял и не знал, что делать — то ли улыбнуться детской наивности поселянина, то ли развернуться да дать ему в ухо за глупость и не понимание того, что знал и понимал каждый, кто пожил на Руси.

Он осторожно выдохнул и как мог спокойно спросил недалёкого землепашца:

— А тебе что дороже — голова или борона?

Гаврила молчал и Митридан продолжил, понимая, что тот сейчас ничего не скажет.

— К тому же ведь, если сбежишь, всегда вернуться можно… Скучно станет или, например, захочется вдруг отчего-то на колу посидеть — милости просим…

Лицо у Гаврилы передёрнулось, и тогда колдун сказал серьёзно:

— Если хочешь жить как жил, то тебе нужно либо тень найти, либо заслужить подвигами прощение князя. Князь ваш бойких любит. Может быть, ещё и в дружину возьмёт…

Он взял Гаврил за плечи, встряхнул, словно прикидывал, не оплошает ли тот в бою.

— В дружине хорошо. Работать не надо. Только драться… Подвиги совершать.

Про подвиги Гаврила мимо ушей пропустил. Какие тут ещё подвиги?

— А где ж её найти?

— Тень? Не знаю, не знаю… — задумчиво сказал Митридан. — Может, Гольш знает — этот в нашем деле первый…

Он смотрел на Гаврилу, и тот под его взглядом ёжился, словно береста, попавшая в огонь. Селянин чувствовал, что колдун, словно мясник или лошадник рассматривает, примеривая его сельскую стать под свои нужды. Гаврила ощутил себя щепкой, попавшей в водоворот, и, которую, против её воли несёт куда-то, несёт, несёт…

— Что за Гольш такой? — обречённо спросил он. Не он тут решал — Судьба решала.

— Пойдёшь? — прищурился Игнациус. Гаврила вздохнул.

— Не так голову спасти хочется, как задницу… Пойду, наверное

— «Наверное» — протянул Митридан, передразнивая собеседника.

Дружинники были уже в двух десятках шагов от дома, и теперь их увидел и колдун.

— Ну-ка поднимись тогда, — приказал он Гавриле. — Будем дальше думать. Закрой дверь, чтоб чужие люди не помешали.

Из-за спины Гаврилы он увидел, как дружинники ускорили шаг, увидев селянина в дверях. Дверь заскрипела, в комнате стало темнее.

— Засов положи.

Гаврила послушно вставил в железные крючья половинку бревна.

— Дружинников видел? — поинтересовался спокойно колдун.

Масленников кивнул.

— Как ты думаешь, по чью задницу это они сюда идут?

Зубы Гавриловы стукнули.

— Что делать — тебе решать.

В дверь заколотили. Несильно, правда, но с душой и удовольствием.

— Эй, Митридан! Открывай!

Колдун подошёл к двери, попробовал как лежит засов.

— Ещё чего. Я тут не тесто — колдовство творю. Сглазите ещё… Чего нужно то?

— Не бойся. Тебя не тронем. Нам Гаврила нужен. Князь его к себе просит.

Митридан посмотрел на Гаврилу. Тот приложил палец к губам и мотал головой, прося не выдавать его, но голос за дверью добавил, убивая в нём надежду.

— У тебя он. Видели его.

Митридан развёл руками. Гаврила со стоном опустился на пол. Теперь зубы его стучали без перерыва.

— Пойдёшь?

— И жить страшно, и помирать страшно, — медленно сказал Масленников. Мысли ворочались тяжёлые, словно жернова. — Что делать, колдун?

Уже не таясь от дружинников, взвыл.

— Что делать, колдун? Страх во мне…

За дверью остановились, прислушиваясь, и в наступившей тишине колдун жалостно вскрикнул:

— Ой, горе мне, бедному! — и уронил на пол пустой горшок. После этого в дверь стали колотить со всем усердием и силой, а Митридан добавил грохоту расколов ещё парочку кувшинов.

Безумие колдуна испугало селянина ещё больше, нежели чем дружинники за дверью.

— Ты чего? — спросил Гаврила, на всякий случай отползая назад. — Чего ты? А?

Но во взгляде колдуна не было ни безумия, ни жалости.

— Да, я это… О князе подумал. Эх, попадёт мне от него… — как ни в чём не бывало, вздохнул он. — Да ладно… Помогу я тебе, но так, что и ты мне поможешь. Уговор?

Гаврила подскочил и чуть руку не поцеловал колдуну.

— Уговор, господин благородный колдун.

Колдун встряхнул руками.

— Сейчас мы с тобой их поубиваем, а потом…

Он дёрнул за доску в тёмном углу и ветхая мешковина, что закрывала стены, упала вниз. Со стены хлынул серебряный свет. Гаврила ахнул. Не от удивления, от страха. Всю стену покрывали мечи, акинаки и ещё что-то, чему он по простоте своей деревенской и названия не знал. Митридан с мрачным удовольствием разглядывая оружие, спросил:

— Чем будешь драться? Что выберешь?

Он снял длинный прямой меч, яркий, словно солнечный луч и взмахнул крест на крест.

— Драться?

— Да, драться.

— Да я… — начал Гаврила, но Митридан не дал ему ничего сказать, ткнул пальцем в живот.

— Давай! Пузо подбери. Плечи расправь.

Плечи селянина дёрнулись, словно спины коснулся холодный полированный металл. Гаврила с усилием расправил их, но смелости это ему не прибавило. Он посмотрел на дрожащие руки. Даже спина колдуна показалась ему более воинственной, чем они. Не только вся рука, каждый палец в отдельности трусил взять в руки оружие, понимая, что меч берут в руки, чтобы драться.

— Не умею… — пролепетал он.

Колун обернулся резко и уставился в него своими страшными бельмами. Он смотрел на него несколько мгновений и Гаврила понял, что того тянет переспросить — не ослышался ли он, но колдун сдержался и так и не задал висевший на кончике языка вопрос.

— А что ты тогда можешь?

— Землю пахать, хлеб выращивать… Огурцы у меня…

Митридан засмеялся. Сперва потихоньку, а потом всё громче и громче. За грохотом, что устроили дружинники, он не боялся, что его услышат. Казалось, ко всему готов был, но не к этому, потом остановился, покачал в руке снятый меч и со вздохом водрузил его обратно.

— Колья у князя… — задумчиво сказал он. — Во!

Он показал Гавриле кулак.

— С занозами…

Палец вытянулся вперёд, показывая с какими именно занозами. Гаврила побледнел, его шатнуло к двери.

— Дружинники, — безразлично напомнил колдун. Порыв ветра качнул бедолагу назад.

Дружинники, словно услышав, что речь о них, прибавили ретивости. Сквозь грохот донёсся голос десятника.

— Отдай нам Гаврилу, Митридан!

Гаврила вцепился в руку колдуна и задрожал, словно лист на ветру. Уже не страх, а ужас колотил его. Митридан оторвал липкие пальцы и начал смешивать питьё, на глаз подливая то из одного, то из другого кувшина. Время! Как всегда его не хватало… И какому дураку пришло в голову сказать, что времени всегда достаточно?

— Да я его что, силой держу, что ли? — плаксиво отозвался он, придвинувшись к двери. — Он сам меня едва не убил…

Зелья смешивались, меняли цвет, впитывая в себя колдовство. Из кубка выплывали разноцветные облака, сквозь которые просвечивало белое лицо бывшего княжеского любимца. Колдун приложил палец к губам, обрывая его стон.

— Заходите и берите, если сможете. Он сегодня не в себе от огорчения.

Понизив голос до шёпота, притянул Гаврилу за ворот, и зашептал прямо в ухо, стараясь не заглядывать в безумные, на выкате глаза:

— Слушай, Гаврила. Внимательно слушай! Вижу, что не боец ты, потому и помогаю. Люблю я таких, ласковых, да неперечливых. Вот тебе мешок. Возьмёшь с собой и когда выйдешь отсюда прямиком пойдёшь на Киев. Там я тебя встречу, и мы с тобой в Экзампай пойдём. К Гольшу. Он среди наших — главный. Он всё знает, скажет, где тень твою искать. А чтоб тебе легче было…

Он поставил кубок на стол перед Гаврилой, снял с себя верёвочку с амулетом.

— Вот одень. И не снимай никогда. Этот амулет тебя от неприятностей убережёт, из беды выручит.

Гаврила покорно подставил шею, даже не посмотрев на то, чем одарил его колдун. Белый и мокрый от страха он смотрел на кубок.

Колдовство в кубке шипело и плевалось искрами.

— Отрава? — обречено спросил Гаврила, понимая, что это придётся выпить.

— Кому как, — уклонился от прямого ответа колдун. — Доброй свинье всё впрок…

Добавляя ему страха, Митридан высыпал туда целую горсть какой-то трухи. От нахлынувшего отчаяния Гавриле показалась, что она вспыхнула, ещё даже не долетев до ободка кубка.

— Колдовство, — ободрил его колдун. — Выпьешь, и появится у тебя сила великая.

Гаврила несмело оттолкнул от себя кубок.

— Боюсь я…

Глядя одним глазам на дверь, колдун ободряюще похлопал Гаврилу по плечу.

— Правильно боишься. До сих пор твой страх тебя до скота низводил, а теперь он тебя до воина поднимет и вдесятеро сильнее сделает. Едва ты теперь запах пота учуешь, то себя не помня, будешь бить врагов до полного изничтожения, что справа, что слева, что впереди, что сзади.

Гаврила протянул руку, но по его жесту колдун не понял — то ли он хотел взять и выпить, то ли наоборот, отодвинуть подальше.

— Сможешь со всеми дружинниками справиться и из города сбежать! — Опережая его решение, повторил Митридан. — Давай. Не трусь. Не за здоровье пьёшь — за свою жизнь. На дверь лучше посмотри…

Страх, что жил в Гавриле перестал быть его частью. Он сам стал всем Гаврилой, заполнив тело от кончиков пальцев на ногах, до самой макушки. Глаза его были прикованы к двери, в которой сверкали лезвия топоров, уже наполовину перерубивших засов. Запах живицы перебивал все другие запахи. Кубок каким-то чудом оказался у него в руках, и, не соображая что делает, он вылил его в себя, так и не почувствовав вкуса.

Голосов из-за двери было не разобрать. Только один раз колдун заорал громко, позвал на помощь, и тогда Стремяш, княжеский десятник из младшей дружины, скомандовал:

— Ломай!

В дверь ударили дружно, но то ли дверь оказалась заколдованной, то ли засов изнутри стоял добрый, но устояла дверь, пришлось браться за топоры. Больше мешая друг другу, чем помогая, они перерубили засов и ворвались внутрь. Со свету в темноте ничего видно не было, и несколько мгновений Стремяш соображал кто ещё тут, кроме него, Гаврилы и дружинников. Стоявшие за его спиной товарищи, так же как и он таращились в темноту, не двигаясь вперёд, пока глаза не проморгались.

— Вот он!

Теперь стало видно, что Гаврила — вот он — стоит около стола, уставленного горшками. На душе стало легче. Ни искать, ни бегать не нужно.

— Что ж ты, Гаврила от княжеского повеления бегаешь? Князь тебя зовёт, а ты и ухом не ведёшь…

Глядя на бледного от ужаса Гаврилу, десятник подумал: «Дурак дураком, а ведь соображает что-то… Догадывается, для чего его к князю кличут…»

— Обыскался тебя князь, — добавил кто-то из-за спины. — Не пить, не есть без тебя не может…

— Сидит у окошка пригорюнившись…

— Всё просит «Приведите ко мне друга моего, Гаврилу. Охота мне посидеть с ним рядом!»

Гаврила молчал и только руки его, что сжимали столешницу, хрустнули. Стремяш посмотрел, что это там хрустит, и брови поползли вверх. В дубовой доске, толщиной никак не меньше, чем в два пальца, только что гладкой, теперь темнели две полукруглые выемки. Ещё не сообразив, что это Гаврила ладонями, словно кузнечными щипцами, выломал из неё куски, он повторил:

— Пойдём. Князь заждался… Все жданки съел.

Глаза у Гаврилы почти закатились. Он стоял, словно и не слышал десятника, а прислушивался к чему-то в себе. Колдун, до сих пор тихо сидевший где-то в темноте, а то, может и вовсе невидимкой из вредности обернувшимся, подал голос.

— Берегитесь, ребята. Озверел Гаврила. Нет на него теперь управы!

Голос шёл снизу, из темноты. Стремяш присел и увидел, что ошибся. Колдуна отлично было видно. Он, корчась, ползал в ногах у Гаврилы. Жалости к колдунам у Стремяша не было — ну нравится ему, так пусть ползает — и он повернулся к Масленникову и повторил.

— Выходи, Гаврила. Князь ждать не любит!

Гаврила несколько раз глубоко вздохнул, и вдруг лицо его стало маской. Он неловко провёл рукой вокруг себя и, будто по волшебству, огонь охватил стены.

Пламя вспыхнуло разом, словно кто-то невидимый плеснул на стены масла. Языки пламени тысячами белок побежали по стенкам и тут же дым, словно стая воронов рванулся в растворённую дверь, а в огне чёрным неповоротливым, вставшим на дыбы медведем стоял Гаврила.

Стремяш знал, за чем послан. Князь ведь не спросит, был пожар или нет. Князь спросит, «Где Гаврила?» и «Кто виноват в том, что Гаврилы до сих пор нет?» И ещё непременно поинтересуется «Сколько у нас сейчас есть кольев навострённых?», а пожар кругом или нет, это не важно. Важно выполнить то, что князь приказал.

Не вынимая меча, десятник шагнул к Гавриле, но тот завизжал, забился и бросился вперёд. Он словно взбесился. Это было так неожиданно, что десятник отпрыгнул назад и выхватил меч, только Масленников не собирался драться. Он просто бежал, убегал, не видя ничего перед собой. На глазах дружинников, загородивших дверь, он ударился в стену и, проломив её, выкатился во двор. За ним следом посыпались брёвна. Крыша хрустнула, накренилась и сверху посыпалась гонта и огонь, вдохнув воздуху фыркнул и разросся оранжевой стеной.

Этого не ждал никто. Дружинники, забыв о колдуне, который что-то кричал, и о пожаре, смотрели, как Гаврила мчится по двору, неудержимый, словно ручей, прорвавший запруду.

— Держи! Держи! — заорали дружинники и опамятавшись, без команды бросились за беглецом. Стремяш недоумённо поднял опалённые брови. Такого он от Гаврилы никак не ждал. Трудно было придумать поступок глупее — тот не только не послушался повеления князя и пытался сбежать, он ещё и бежал-то глупо — прямо на стражников старшей дружины, что стояли у ворот.

Готовые принять участие в забаве, те растянулись в цепочку и встали на пути беглеца, отрезая его от ворот.

Стремяш смотрел, заранее зная, чем всё кончится.

— Ловите! Уйдёт ведь, — прохрипело из огня. — Он унёс…

Стена, что разбил Гаврила, с грохотом обрушилась вовнутрь, заглушая крик княжеского гостя.

Стремяш, понимая, что через мгновение Гаврилова беготня закончится, даже не обернулся.

Исполненный силы или хитрости, Гаврила бежал, не сворачивая и даже, наверное, не замечая тех, кто стоял у него на пути. Первый из дружинников, даже не вынув меча, затупил ему дорогу. Гавриле и в голову не пришло уклониться. Страх гнал его к воротам самой короткой дорогой. Он ударился об него, и дружинник отлетел в сторону. И как отлетел! Челюсть у десятника отъехала вниз.

Двое других, бывалых, видавших как кабаны и медведи разбрасывают зазевавшихся охотников, успели выхватить мечи и встали перед ним, но Гаврила словно и их не заметив пробежал, разбросав дружинников по обе стороны. Ещё шесть человек бежало к нему со всего двора, отрезая путь к воротам, да прямо перед ним стояло ещё двое, уже с мечами, а уж только позади них стояли ворота. Гаврила смёл всех, раскатив их словно кочаны капусты. Последний оставшийся на ногах попытался в одиночку закрыть створку ворот, но Гаврила даже не заметил его усилий. Не разбирая, что где, он всей силой своей грянулся о закрытую створку. Окованное железом дерево поддалось не сразу и Гавриле показалось, что его настигли дружинники. Он завопил, ужас взбурлил в нём с новой силой и, на мгновение завязнув в крепком дереве, беглец вырвался наружу, за городскую стену.

Стремяш смотрел на это не в силах сдвинуться с места. Не видел бы это всё собственными глазами — никогда бы не поверил!

На его глазах сбитые с ног дружинники поднялись и на нетвёрдых ногах бросились вслед за беглецом. Кто-то из тех, кто поумнее, оседлал лошадь и рванул следом. Стремяш дёрнулся, было вперёд, но тут за спиной колдун взвыл козлиным голосом.

— Помогите! Ради ваших Богов помогите же, хоть кто-нибудь!

Отшвырнув лежащие на пути брёвна, Стремяш вбежал внутрь и наклонился над колдуном. С первого взгляда было видно, что тот не жилец. Бедолагу придавило брёвнами, да так неудачно, что те прижали его к земле, разбили ноги и грудь, и теперь с каждым словом колдуна на губах вздымалась кровавая пена.

— Князя позови, — шепнул колдун, перекрывая шёпотом треск огня. — Где князь?

Три бревна почти размазали колдуна по земле, но тот не умирал, держался. Стремяш за свою жизнь навидался умирающих, но тут содрогнулся от жалости.

— Погоди, я сейчас!

Он попытался ухватиться за бревно, перебившие ноги колдуна, попытался поднять, но тот вдруг в голос, из последних, видно, сил закричал.

— Не тронь! Не тронь бревно, изверг! Тронешь, я умру! Князя зови…

Рёв пламени прерывался молодецкими криками дружинников, выплёскивающих воду на стены. Дружинники старались во всю, но простая вода против колдовского огня не помогала. Он не утихал, а от неё, казалось, делался только сильнее. С трудом вырываясь из общего азарта Стремяш сказал:

— Держись, я сейчас…

Слава Богам, искать князя не пришлось. Выскочив из дома, десятник чуть не столкнулся с Круторогом, прибежавшим на шум.

— Что? — крикнул князь, ухватывая десятника за ворот. — Где колдун?

— Там, — Стремяш ткнул рукой в огонь, из которого только что сам вышел. — Торопись… Вот-вот сдохнет… Князь сделал шаг в дом, но тут в огне что-то хлопнуло и из оранжевого он стал малиновым. На людей полыхнуло нестерпимым жаром, и они попятились.

— Прощай, князь, — донеслось из горящего дома. — Гаврила твой всё забрал…

Круторог шагнул вперёд, но крыша просела и с треском посыпалась внутрь.

— Что забрал? — заорал Князь, отступая от непереносимого жара. — Что у тебя получилось?

— Всё забрал! Всё, что получилось…

Голос прозвучал чисто, отчётливо, словно колдун стоял рядом и умолк. Дым жирным хвостом уходил в небо. Несколько мгновений остатки брёвен, что торчали над крышей, раскачивались, колеблемые током раскалённого воздуха, но вот обрушились и они. Люди бросились прочь.

— А-а-а-а-а-а-а-а! — закричал князь. Глазами он отыскал Стремяша и потянулся за мечом. — Где Гаврила!!!?

Нрав у князя был тяжёлый, поэтому Стремяш сперва ткнул рукой в сторону ворот, и только после того как глаза у Круторога вылезли достаточно далеко, сказал.

— Сбежал он, князь… Демоном обернулся и сбежал.

Снизу он, наверное, выглядел соринкой.

А может быть, его и вообще не было видно оттуда, но в любом случае никто из тех, кто жил на этой земле, что проплывала под ним, не смог бы представить какой силой обладает эта затерявшаяся среди облаков «соринка».

Эта мысль хоть как-то примеряла его с действительностью.

Сверху, с ковра самолёта, земля казалась неживой. Леса да поля, реки да болота скрывали людей.

«Сколько земли! — подумал маг. — Сколько богатства! Кому это всё достанется?»

Редкие дороги, редкие деревушки и ещё более редкие города… Дикость. Он посмотрел вниз, но порыв ветра заставил его выпрямиться и поплотнее запахнуться в плащ.

При всей приятности полёта на ковре-самолёте у него было одно очень существенное неудобство — маг, летящий на нём становился открыт всем ветрам и дождям и его продувало, мочило и морозило как самого простого смертного. Конечно, был выход и из этого положения — можно было поставить защиту от дождя и ветра, но в этом случае все окрестные маги, колдуны, волшебники, шептуны и акудники знали бы, кто летит. Это было равносильно размахиванию фонарём в ночи — всякий кто не спал и имел глаза, увидел бы его приближение. А вот как раз этого-то Игнациус и не хотел.

«Как снег на голову», — подумал он, вспоминая к месту здешнюю пословицу. Порыв мокрого ветра ударил в лицо. Он поморщился, провёл по щеке рукой. «Почему снег? Почему не дождь?»

Маг подумал над этим и пожал плечами.

«Одно слово — варвары. Кто их поймёт?»

Город — если эту кучу положенных друг на друга брёвен можно было назвать городом — он увидел поприщ за десять. Он ещё не решил, как будет подлетать и поэтому огляделся, выискивая подходящее облако. Ему не повезло — тучи текли выше, а тут был только влажный ветер, в котором магу не спрятаться. В конце концов, и ему дождь сейчас был не особенно нужен. Лучше уж остаться сухим и пройти на пару поприщ больше, чем влететь в город мокрым как мышь.

Без сожаления он шевельнул пальцами, направляя ковёр вниз.

Последнее поприще Игнациус проделал, летя прямо над верхушками деревьев. Лес под ним проскакивал весёлый, светлый. Берёзы густо, где-то даже одна к одной, стояли загораживая кронами землю. С одной стороны, надо было бы спешится, и, не пугая варваров, дойти до города пешком, а с другой не хотелось терять время на такие ухищрения. Всё равно главным врагом его сегодня будут не люди, которых он мог и не встретить, а колдун, которого он встретит наверняка.

Из предосторожности он полетел к городу не напрямую, а по дуге. Когда под ковром мелькнула наезженная дорога он начал искать место, свободное от деревьев. Такое нашлось неподалёку. К сожалению, это оказалось не поляной, как он втайне надеялся, а малинником. Пришлось садиться прямо в кусты. Обошлось без потрясений, однако скатав ковёр, пришлось продраться через колючки к дороге, что высмотрел сверху. До города было всего ничего — пара поприщ, но он не хотел обращать на себя внимания — человек с ковром на плече, да и не местный вдобавок… Лучше было подождать телегу. Он присел рядом с муравейником и прикрыл глаза. Опасности рядом он не чувствовал, да и не ждал её. Только предчувствие удачи, что со вчерашнего вечера поселилось в груди, стали ещё сильнее.

Ждать пришлось не долго. Едва он согрелся, как послышался скрип и за деревьями мелькнуло что-то движущееся. Лошадь. Телега. Скрип стал ближе, слышнее.

Возница скользнул по нему безразличным взглядом — то ли брать у него было нечего, то ли места тут были спокойные и он не боялся разбойников, а скорее всего надеялся на топор с длинной рукоятью, что удобно лежал под правой рукой. В его взгляде не было ни желания помочь, ни желания обидеть — сидит себе человек, никого не трогает, и ты его не трогай, но Игнациус как раз собирался нарушить это молчаливое соглашение. Он поднялся, сделал шаг к дороге.

— Здравствуй, добрый человек!

Возница кивнул, даже не сделав попытки остановить телегу. Забросив ковёр на плечо, маг зашагал рядом. Из-под ног вырвались первые облачка пыли. Истёртая ногами лесная земля превратилась тут в прах.

— В город?

— Туда.

— На базар?

Отрицательно мотнул головой.

— На княжеский двор.

— Позволь пойти рядом с тобой…

— Иди…

Повернулся, посмотрел внимательнее на попутчика.

— А ты не наш? Не местный?

Возница говорил понятно, но как-то не так, как должен говорить славянин. Во всяком случае, Игнациуса учили говорить по-другому. Маг вслушивался в голос, стараясь подражать вознице.

— Угадал. С Киева.

— Торговец? Говор у тебя чудной… Если в город — садись, подвезу.

Не дожидаясь второго приглашения, Игнациус уложил ковёр на телегу и забрался сам.

— Какие новости в Киеве?

За возможность дать отдохнуть ногам, следовало расплачиваться языком. Игнациус подробно рассказал о Киеве, о ценах на хлеб, пиво, и лошадей. Благо люди Совета были и там. Возница кивал, забывая глядеть на дорогу. Когда Игнациус начал говорить о князе Владимире он вдруг перебил его.

— Ждём вашего князя, ждём…

Что это значило, Игнациус не знал, поэтому просто спросил:

— А у вас тут, что за новости?

Возница начал рассказывать о своих деревенских новостях — об отелившихся коровах, о пересыхающей реке, об урожае грибов и ягод, об оборотне, что разорял какую-то Пузыревку… Игнациус немного послушал его, потом осторожно направил разговор в иное русло.

— А в городе что нового?

Возница оживился.

— У Гаврилы Масленникова сама собой тень пропала…

Маг поморщился.

— Глупости это… Не бывает такого само собой. Что ещё?

— Круторог ждёт князя Владимира с малой дружиной. Готовится.

— К чему готовится?

— Не знаю. Пировать будут. Со всей округи мёд, рыбу везут.

Возница вздохнул.

— Повеселятся князья…

Ничего путного он, конечно, не сказал, да Игнациус и не надеялся узнать что-то такое, что могло бы помочь ему. Довезёт и на том спасибо.

Он улёгся на сено. Закинув руки за голову, и в пол уха слушая местные сплетни, стал смотреть в небо, предвкушая встречу с Митриданом… «Главное надо не дать опомниться проходимцу…»

Он, похоже, даже задремал на мгновение, но чужие голоса вернули его в мир:

— С дороги! С дороги!

Игнациус не успел подняться. Телегу накренилась, словно лодка на воде, колдуна потащило к краю. Чтобы не упасть, он вцепился в ковёр, но тут телега выровнялась. Под приближающийся топот копыт она ещё чуть-чуть проехала и встала, накренившись. Игнациус привстал и увидел, как мимо пронеслись всадники. К голубизне неба и зелени травы и деревьев, добавился серебристый блеск стали и седина волос скакавшего первым воина. За ним, блестя оружием, мчалось ещё с десяток человек возрастом поменьше.

За лошадьми остался оседающий шлейф пыли. Игнациус чихнул. Заслезившиеся глаза уже не видели лошадей, а только замечали какое-то движение в клубах пыли.

— Кто это?

Возница соскочил, взяв коня за повод, и ругаясь сквозь зубы, словно конь и был главным виновником всего, начал выводить телегу опять на дорогу.

— Князь наш, Круторог.

Это слово то-то значило для него. Память у мага была цепкая. Игнациус вспомнил лицо человека, только что проскакавшего перед ним и недоумённо пожал плечами. Не было там седой бороды.

— Не похож.

Возница молчал, занятый лошадью. Маг наклонился, тронул его за плечо.

— Точно он?

— Точно. Что ж я князя своего не знаю?

На мгновение маг задумался над несуразностью, но наезжающие на него городские ворота направили мысли мага в другую сторону.

Игнациус пожал плечами и отбросил эту загадку со своего пути. Не то, чтоб совсем выбросил. В хозяйстве у мага ничего не пропадало. Отложилось в дальний уголок до подходящего случая. На «сейчас» у него были совсем другие планы. Митридан для него сейчас важнее всех иных загадок и князей. Митридан, и то, что у него сейчас хранилось.

Когда дружинники, что стояли в воротах, скрылись за поворотом он соскочил с телеги и пошёл своей дорогой.

По городу он мог пройти с закрытыми глазами, но всё-таки не закрывал их. Одно дело, когда видишь город через Шар, и совсем другое, когда идёшь по нему своими ногами.

Прямо, налево. Гарью несёт… Ага… Дом с голубятней…Помню, был такой… Дальше. Корчма. Пахнет неплохо. Мёд, свежий хлеб, шалфей… Постоялый двор. И это было… Два поверха, крыша плоская… Удобно. Ещё раз налево. Опять запах гари… Что ж у них тут?

Вон уже из-за забора, над низкими крышами видна крыша княжеского терема. Уже рядом. Он сделал десяток шагов, обошёл забор и…

А вот этого раньше не было.

Запах перестал быть частью реальности, он стал всей реальностью.

Там, где должен был стоять нужный ему дом лежала груда обожжённых брёвен.

Ещё не осознав головой, что произошло, он уже понял, что случилось что-то непоправимое.

Несколько мгновений он просто смотрел на пепелище.

«Так, — подумал он, — Та-а-а-а-к…». Других мыслей в голове не оказалось. К такому повороту он готов не был.

Пожар погасили не так давно. Над брёвнами ещё курился дымок, чадили чёрные головешки. Игнациус глядя по сторонам, обошёл коптящие развалины, присматриваясь к тем, кто был рядом.

Народу вокруг оказалось не много. Похоже, в городе, сплошь построенном из дерева, пожары были не в диковинку и туземцы не обращали на них большого внимания. Только ходил вокруг какой-то рыжий мужичонка принюхивался, глазами зыркал. По всему видно — княжий соглядатай. Стражники, что стояли вокруг пожарища смотрели на него без подозрения, но и без любопытства. Маг краем глаза посмотрел на него и забыл. Мало ли любопытствующих вокруг пожара бродит? Немало… Ну вот и он за любопытного сойдёт.

Он сделал несколько шагов вперёд и перешёл ту невидимую черту, что в глазах стражников отделяла простого любопытного от того, с которого можно содрать парочку монет.

Выбрав стоящего одиноко воина, Игнациус направился к нему.

Страж покосился, но сделал это так лениво, что Игнациус понял, что гнать его от пожарища никто особенно не будет. У воина было лицо стяжателя, сразу подсказавшее Игнациусу, что следует делать. Можно, конечно было просто сказать слово Послушания, заставить воина вообще позабыть о том, что возле пожарища кто-то бродит, но город — не лес, рядом мог оказаться какой-нибудь местный колдунишка, кто обязательно почувствует присутствие собрата по ремеслу. Простые решения чаще всего оказываются самыми правильными. Серебро и золото очень часто лучше всякого колдовства отшибают человеческую память.

Игнациус нарочито медленно развязал кошель, что по местному обычаю заткнул за пояс и достал серебряную монету. Поймав блестящей стороной солнечный луч, направил его в глаза стражу. Тот выпрямился, повернул голову и тогда маг, не сомневаясь, что воин разглядел всё, что нужно, разжал пальцы, отпуская монету в горячие угли, и шагнул вперёд.

Развалины ещё хранили вчерашний жар. Мелкие дымки курились то тут, то там, если налетавший ветер касался углей. Игнациус настроился, пытаясь почуять колдовство. Но ничего не ощутил. Совсем ничего. Пожар тут был самый настоящий, без обмана. Жар опалил дерево, искорёжил металл, обрушил крышу. Маг ногой подвинул бревно, откатил в сторону. Под ним лежала груда глиняных черепков, до пожара наверняка бывшая горшком или рукомойником. Вперемешку с ними лежали стеклянные осколки.

Смотреть на развалины можно было до бесконечности, но Игнациус предпочитал не смотреть, а знать. Он повернулся к воину, пристроившемуся за спиной и без любопытства смотревшему на него.

— А скажи, благородный воин, куда подевался хозяин этого дома?

— А тебе зачем?

— Для дела. Я приехал к нему из самого Киева. Мне сказали, что он лучший в этих землях лекарь и знаток трав.

— Лекарь? — удивился воин. — Какой же он лекарь? Тут жил княжий гость. А лекарь живёт дальше по улице.

Он махнул рукой в сторону. От этих слов озабоченность, что присутствовала на лице Игнациуса, растаяла, словно снег в бане.

— Какое счастье! — Воскликнул он, и воин не на мгновение не усомнился, что заезжий купец и впрямь счастлив. — А я уж, было, подумал, что напрасно столько проехал. Так, где же он живёт?

Страж неопределённо ткнул рукой сторону.

— Там.

Игнациус уронил ещё одну монету, сделавшую воина вдвое словоохотливее.

— Вон видишь дом с железным петухом на крыше?

Игнациус кивнул, посмотрел на угли у себя под ногами.

— Да. Не повезло княжескому гостю. Стоило ли ехать в гости, чтоб сгореть?

— Этому стоило, — тут же откликнулся страж. — Не самый лучший был человек. Колдун. Сволочь.

— Да ну! — удивился Игнациус. — Колдун? А я слышал, что колдуны не горят?

— Горят! — с уверенностью и удовольствием развеял его сомнения воин. — Ещё как горят! Костей даже не осталось! Всё подчистую с дымом ушло!

— Ты так говоришь, словно сам и поджёг… — засмеялся Игнациус. — А? Нет?

— Да нет… Не я. Другой смельчак нашёлся…

Сожаление, проскользнувшее в голосе стража, похоже, было самым настоящим. Игнациус, уже повернувшийся чтобы уйти, спросил:

— Что ж это за смельчак, что решился на колдуна руку поднять?

— Не смельчак. Дурак местный.

Слово для Игнациуса всегда оставалось только словом. Он предпочитал во всём убедится лично.

— Поймали? Я слышал, что князь у вас крут, да на расправу скор.

— Правильно слышал. Всё так и есть, только убежать успел дурак-то…

— Ловят? — спросил Игнациус, не сомневаясь в ответе.

— А то… Он ведь не просто колдуна убил и сбежал.

Надеясь получить и третью монету, воин наклонился к уху.

— О колдуне поговорили бы и забыли, и горевать то бы никто не стал — чужой человек… Он что-то важное унёс.

— Дурак? — недоверчиво произнёс Игнациус. — Какой же он дурак, если сбежал, да ещё и золото с собой прихватил? Это он поумнее нас с тобой будет!

Воин оглянулся и понизил голос до шёпота.

— Какое золото? Вещь он колдовскую какую-то прихватил. Князь наш за неё готов был колдуну семь шапок жемчуга отвесить, а Гаврила утащил… Семь шапок!

Глаза у него выпучились, словно он сам был князем и страдал оттого, что пропала чудная диковина.

— А что за вещь-то?

Воин пожал плечами.

— Не знаю. Может шапка-невидимка, а может и сапоги-скороходы… Или вовсе меч-кладенец.

Краем глаза Игнациус увидел, как стоявшие с другой стороны пепелища дружинники сдвинулись с места и направились к ним.

«Деньги почуяли, — понял маг. — Пора уходить».

Денег жалко не было, но не хотелось оставлять в их памяти образ заезжего купца, интересовавшегося пожаром. Он кивнул воину и пошёл к дому с железным петухом.

— И костей не осталось, — повторил он в полголоса. — Понятно, почему не осталось.

То, что не укладывалось в головах у княжеских дружинников, в его голове сложилось как мозаика — кусочек к кусочку. Кости Митридана сейчас были в другом месте, вместе с волосами, мясом и сухожилиями.

Колдун просто сбежал, заморочив голову доверчивым дикарям.

Даже не самый хороший колдун мог бы спасти от пожара свой дом, а Митридан был не из последних, но даже если что-то и помешало ему сделать это, то на пожаре остались бы следы магии, следы магических вещей, что всегда сопровождают по жизни любого мага. Любого — от простого деревенского колдуна, до члена Совета.

А их тут не было!

Размышляя, что же делать дальше он дошёл до дома с петухом, оглянулся. Его недавнему собеседнику дела до него уже не было. Тот стоял, глядя в сторону корчмы — нежданные деньги явно жгли руки. Игнациус усмехнулся простоте и предсказуемости людей и направился прочь от пожарища.

Предстояли поиски, но он был готов к ним.

Вино тут, конечно, было — куда ж без него, люди везде одинаковы, но Игнациус, чтобы не выходить из образа, который для себя создал, попросил принести мёду. Да и интересно было, что ж это такое — мёд…

Говорил ему Тьерн Сельдеринг, что это единственное, что есть стоящего в этих краях, только как ему, Тьерну-то, на слово верить?

Итак, кувшин мёду и курицу пожирнее.

Кувшин поспел быстро.

Оглядывая общий зал, Игнациус прихлёбывал из глиняной кружки, что принёс мальчишка-прислужник вместе с кувшином, и ждал курицу.

Та задерживалась, и маг, глядя на жизнь дикарей, стал размышлять над тем, как ему быть дальше.

Всё, что случилось, было не так хорошо, как хотелось бы ему самому, но и не так плохо, как хотелось бы его врагам. Удар, что он получил, не был сокрушительным, но всё же это был удар.

Маг вздохнул, покачал головой. Как хорошо обернулось бы всё, если б у Митридана хватило бы ума остаться ещё хотя бы на сутки! Всего лишь на сутки!

«Дьявол! Куда же он делся?»

Он в досаде щёлкнул пальцами.

Звук вернул его в реальный мир. Варвары вокруг жрали, ругались, хохотали… Из кухни несло запахом свежего хлеба. Желудок сжался, робко напоминая о жалком естестве человека.

«И куда делся этот отрок с курицей»?

Колдун сбежал — пол беды, найдётся, не иголка всё-таки, а вот куда курица подевалась?

Игнациус привстал, из-за спин выглядывая нерасторопного отрока.

Нашёл. Ну, конечно вот он около кухни трётся.

Мальчишка наконец-то отклеился от очага и с курицей на подносе поспешил к нему. Словно водомерка, обегающая листья кувшинок, он огибал пьяных, направляясь к его столу. Маг вернулся на скамью, шевельнул носом, в предвкушении животного удовольствия, но тут перед мальчишкой возник давешний рыжий, что попался ему на глаза у пожарища. Он остановил мальчишку, и начал что-то расспрашивать… Отрок дёрнулся, пытаясь его обойти, но тот снова заступил дорогу. Ребёнок смешно вытянул шею, отыскивая его глазами, но тут рыжий загородил его от взгляда мага.

«Дикари, — подумал Игнациус, — никакого уважения к постояльцу, словно у них от постояльцев изжога бывает…»

Отчасти даже довольный тем, что всё кругом даже хуже, чем рассчитывал, он сызнова нырнул в свои мысли, что б там дождаться мальчишку…

Как и всегда в таком деле, ему показалось, что он провалился в шар и там, за стеклом, стал невидимой птицей. Комната вокруг расширилась до пределов Вселенной, и он ощутил, как движение подхватило его и повлекло по кругу над зеленью лесов туда, где они вдалеке сходились с голубизной неба и где посреди мира стояли стены…

Сложенные из стволов огромных дубов, они поднимались вверх на высоту трёх человеческих ростов. Там, за этой высотой, было что-то ещё, чем наверняка гордились эти дикари, но это «что-то» не интересовало мага. Мельком оглядев каменные ворота, Игнациус не стал разглядывать скопище деревянных домиков за ними. Люди! Люди сейчас интересовали его больше всего!

Он сориентировался по солнцу и, выбрав дорогу, что вела прочь от города, полетел над ней, заглядывая в лица путников, спешивших под защиту городских стен.

Маг летел, следуя поворотам, ожидая, что вот-вот покажется в Шаре знакомое лицо, но время уходило, а среди сотен путников он никак не мог найти нужного. Он заглядывал в каждые глаза, стараясь узнать Митридана, но тщетно… Люди мелькали, но нужного среди них не было.

Волшебный полёт длился и длился…

Бежало по небу солнце, тряслись телеги, скакали всадники брели куда-то по своим делам пешком простые люди. Дважды Игнациус натыкался на песиголовцев, наверняка тех, кого послал Белый Ёжик на охоту за Митриданом. Всё это теперь было в нём, всё это переполняло его и головной болью просилось наружу. Лица, голоса…

Иногда он чувствовал присутствие чужого волшебства. Митридан, конечно же, не был круглым дураком и не мог сейчас обозначить себя колдовством, но Инациусова аккуратность толкала его к тем, кто сейчас творил заклинания, чтоб проверить, так ли это.

Каждый раз в конце пути его ждало разочарование.

Конечно, это были местные колдуны, которые звались тут волхвами. Сидя за своими бревенчатыми стенами, пропитанными колдовством и дымом они заботились о приютивших их деревнях, наверняка не пытаясь стать сильнее. Сейчас их силы и умения хватало только на то, чтоб отогнать тучу с градом от возделанных полей, усмирить нечисть, что пряталась в лесах, обступавших бедные поселения.

Маг не тратил на них времени — только отмечал, что есть такие и двигался дальше. Забота точила его и он спешил успеть сделать всё до вечера, чтобы за ночь догнать беглеца.

Игнациус трижды переставлял Шар, ловя лучи, ставшего клониться к закату солнца, а когда оно всё же закатилось за высокую теремную крышу, то зажёг свечу.

Вот тогда-то ему и повезло.

Поворот, что маячил впереди, был не лучше и не хуже сотен других, что он уже успел миновать, и сердце даже не стукнуло от предчувствия удачи.

Сберегая время, он обогнал ехавший от Киева воинский отряд, даже не заглянув в лица людей, и поднялся повыше, чтобы увидеть пустую дорогу. Через полпоприща она вбегала в реку и, жёлтой полосой пробежав по неглубокому дну, выбиралась на другой берег.

Полоса текущей воды приблизилась и оказалась за спиной. Пустой, поросший ивнячком берег тянулся в обе стороны, не привлекая внимания ни шумом, ни движением. Несколько берёз, что некстати выросли посреди кустов, кронами загораживали поворот дороги. Игнациус поднялся ещё выше и тут увидел, в кустах небольшую полянку, а на ней несколько человек. Полно… Человек ли? Людей там уже не было.

Невидимые со стороны дороги на поляне лежало несколько человеческих тел и стояло пятеро скучающих без драки песиголовцев. Белый Ёжик и впрямь держал слово.

С замершим сердцем маг задержался над трупами, заглянув в лицо каждому. Нет… Радоваться было рано… Митридана среди них не было.

Разбойник. Разбойник… Просто мужик… Ещё разбойник… Все зарублены. В траве, на нижних ветках кустов кровавые капли.

Он разочарованно вздохнул. Митридан не дал бы себя зарубить. Волей-неволей для спасения жизни ему пришлось бы воспользоваться колдовством, и тогда… Игнациус коснулся рукой холодного светильника. Тогда светильник, обложенный со всех сторон черепками сам собой загорелся бы и Игнациус узнал бы где в этот миг находится его враг. Так что песиголовцы ещё могут пригодиться. Издали Игнациус с беспокойством посмотрел на подъезжающий к переправе отряд. Песиголовцы своё дело знали, жаль будет потерять таких слуг… Ну, ничего… Как-нибудь разберутся между собой. Не до них…

Он не успел подняться над дорогой, как почувствовал какое-то движение на ней, но глаза, уже привыкшие за день в один миг определять с кем он встретился, отчего-то отказались служить хозяину. Несколько мгновений Игнациус смотрел, не понимая, что перед ним, а потом всё же до него дошло.

У путника не было лица!

Тряхнув головой, сбрасывая наваждение, Игнациус вздохнул глубоко и посмотрел ещё раз. Слава Богам теперь всё стало на место. Ничего необычного — дикарь как дикарь, только шёл он, почему-то, спиной вперёд…

«Лицо прячет!»

Сердце замерло от предчувствия.

Взлетев в небо, Игнациус приблизился к нему с другой стороны, и… снова разочаровался.

На этого можно было спокойно махнуть рукой — одетый в какую-то рвань и ветошь человек никак не походил на Митридана. Маг разочарованно покачал головой и совсем уж собрался двинуться дальше, как почувствовал присутствие чужого колдовства.

Осторожно, боясь спугнуть удачу, маг отодвинулся от Шара.

Чужая сила чуялась где-то рядом. Хозяин пытался скрыть её, но Игнациус слишком хорошо знал своё дело, чтобы дать себя обмануть. Оборванец?

Нет… В самом человеке не было ни капли силы, но она была рядом с ним. Мешок… Игнациус посмотрел на его ношу, что тот нёс в руке. Да. Сила струилась оттуда. Он ощущал её как тепло, идущее от костра.

«Вот она, лошадь!» — подумал Игнациус. — «Вот кто его пожитки из города вынес! Дурня нашёл… Значит и сам Митридан где-то рядом…»

Он не успел обрадоваться по-настоящему.

Зверолюди тоже увидели путника. Несколько мгновений они следили за ним из кустов, а потом вышли, загородив дорогу сразу с двух сторон.

— Стой! — прорычал песиголовец, загородивший ту часть дороги, что вела к Киеву. — Волшебник? Как зовут? Бородавки есть?

Игнациус чуть не рассмеялся, зато путнику было не до смеха. Лицо у него стало белым, словно он в один момент превратился из нормального человека в упыря. Рука вскинулась к горлу. Игнациус приблизился. Там на грязной верёвке висел какой-то самодельный талисман… Игнациус вспомнил доморощенных здешних волхвов в дымных хибарах и теперь рассмеялся по настоящему, слава Богу там его никто не мог услышать. Конечно хороший, настоящий амулет, защитил бы своего владельца, но этот… Искать защиты у этого куска обожжённой глины мог или дурак или безумец…

От него не исходило даже запаха знакомого волшебства, не то что от узелка. Вот оттуда пёрло так, что приходилось удивляться, что никто кроме него этого не чувствует. Путник, похоже, тоже понял, что ждать помощи от талисмана не стоит, и от ужаса дух из него выскочил наружу. Подогнувшиеся колени коснулись земли, и он повалился в пыль.

— Наш? — с надеждой спросил один из песиголовцев.

— Не знаю. Ежели очнётся спросим, — ответил старший. Не доверяя первому впечатлению, он поднял на вытянутой руке повисшее тело, осмотрел со всех сторон, понюхал даже.

— Наверное, нет. Не похож… Ни лысины, ни пол лысины, ни бородавки, ни пол бородавки…

Вместе с ним Игнациус вгляделся в незнакомое лицо… Незнакомое ли? Знал он того человека. Знал. Ну может и не знал, а видел где-то. Наверняка видел… А где? Где он мог видеть этого варвара? В этой стране он знал только одного человека — Митридана, да вот ещё князя показали… Князь! Игнациус сразу всё вспомнил. Это было то лицо, которое он видел в доме колдуна. То лицо, которое Митридан выдал за княжеское… Почему? Зачем? Если б знать!..

Песиголовец, что был помоложе поднялся, довольно потирая руки.

— Так давай тогда я и его.

Игнациус, невидимый и неощутимый, бросил взгляд на путника.

«Чёрт! Он же убьёт его» — подумал маг, остро ощущая собственное бессилие. Пользоваться Большой магией в городе, где сидел свой, коренной, маг было бы глупостью. Но как обойтись без этого? Магию, направленную на человека, почувствовал бы любой колдун…Он искал, искал выход, но не находил. Если только, может быть, воспользоваться магией, управляющей животными? Только где их тут взять?

И тут судьба вновь встала на его сторону…

С дороги донеслось конское ржание. Старший отпустил Гаврилу и тот, словно мешок, упал на землю. Один из песиголовцев раздвинул ветки и тут же вернулся назад.

— Отряд…В город едут…

На морде песиголовца Игнациус увидел нежелание ввязываться в свару.

— Сколько их там?

— Человек двадцать, да телеги…

Старший задумался.

— Если они в город, то нашего там нет, — сказал он. — Нечего тогда и связываться с ними.

— А с этими что? — песиголовец кивнул на трупы. — Вдруг заглянут?

— Ори потише, — оборвал его старший. — И если ты, раззява, ещё хоть раз в засаде железом по железу звякнешь…

Он не договорил, взял по телу в каждую руку и потащил их подальше в лес…

Игнациус перенёсся к дороге.

Отряд уже почти поравнялся с кустами.

Первым ехал богато одетый воин. В ухе красной звездой сверкал рубин, оправленный в золото. Рядом с серьгой болтался клок чёрных волос, что свисал с самой макушки. Меч в оббитых позолоченной кожей ножнах висел на бедре, иногда задевая лошадиный бок. Чуть позади, шагах в десяти, в окружении двух десятков воинов ехала телега. Следом — ещё несколько.

Он ехал, не опасаясь засад — не оглядывался, не шарил глазами по кустам в ожидании неприятностей. Сразу было видно, что едет хозяин. Этот мог бы помочь ему.

Игнациус совсем уж было, собрался бросить в воздух заклинание, чтоб остановить лошадей, но тут воин что-то услышал сам. Он не сказал ни слова, только голову повернул, но лошадь его, словно своей волей потянулась к кустам. Найдя проход среди них, всадник выехал на полянку и встал. Игнациус смотрел на поляну из-за его спины, и от этого ему показалось, что он смотрит вперёд глазами незнакомого воина.

Он словно сам сидел на коне и видел сверху, как волосатые спины песиголовцев исчезают в кустах. Вместе с чужими спинами он не мог не видеть и трупов, что лежали правее и не чуять запаха крови. Рука незнакомца легла на рукоять меча.

— Кто такие?

Вопрос был задан просто так, для порядка. Песиголовцы не могли быть друзьями, не могли служить людям. Они могли быть только врагами. Да и перепутать их с кем-то другим было затруднительно. Старший остановился так и не войдя в кусты, повернулся.

— А то не видишь…

В его голосе слышалась печальная покорность судьбе. Встречи людей и песиголовцев заканчивались всегда одним и тем же — схваткой. Будь песиголовцев побольше, ещё можно было бы гадать, как дело кончится в этот раз, но тут… Четыре на одного… Только что делать-то? Делать то что?

Старший взмахнул мечом, пытаясь подрезать ноги коню, и свалить всадника, но тот ждал этого. Обученный конь поднялся на дыбы, и два огромных копыта ударили песиголовца в грудь. Тот охнул, отлетел назад, но тут же поднялся. Копыта проломили ему грудную кость, и прямо на глазах Игнациуса по звериной шерсти заструилась кровь. Человека такой удар отбросил бы в потусторонний мир, но песиголовец был крепче. От удара тот только согнулся, но, зарычав, выпрямился во весь рост.

— Князь!

«И тут?» — удивился маг. — «Легко же у них, видно, в князья выйти!»

Всадник досадливо дёрнул плечом, готовясь спрыгнуть на землю и сразится в рукопашную, но пока Игнациус смотрел за ним, воины позади него успели натянуть тетивы. Князь дважды взмахнул мечом, но слабеющего песиголовца добило не его железо, а стрела.

Та же участь постигла и двух не успевших сбежать его соплеменников — их закидали стрелами и копьями. Двое оставшихся в живых не стали дожидаться смерти, и бросились в лес. С гиканьем за ними помчался десяток княжеских воинов.

— Стыдно Круторогу-то, должно быть… — произнёс незнакомый голос. — Наплодил князь дряни…

Игнациус поднялся повыше, чтобы видеть поляну и того, кто говорил. Ему пришлось второй раз удивиться. Впереди воинов стоял здоровенный, поднявшийся на задние лапы медведь в человечьей одежде. Игнациус недоумённо посмотрел ему за спину (слышал он от Тьерна о странной любви славян к медведям и вроде бы верил, но вот своими глазами…), отыскивая взглядом того, кто это сказал, но тут медведь повторил.

— Выходит, нет тут хозяина…

Игнациус замер.

«Белоян! — подумал он. — Это Белоян!» Мысль стрижом пролетела в голове. Про Белояна он слышал, а вот видеть его ещё не удавалось. Шёл слух, что этот человек с головой медведя — один из самых сильных славянских магов.

«А раз так, то это, стало быть, тот самый князь Владимир. Киевский…».

Игнациус осторожно перевёл взгляд на князя, понимая, как сказочно ему повезло. Попробуй он проникнуть своей магией туда, где уже был Белоян, тот наверняка почуял бы, а тут, когда он пришёл туда, где уже была магия Игнациуса он мог и не заметить его, и дать возможность посмотреть на себя…

Князь ногой повернул труп самого старого песиголовца.

— Откуда они тут взялись? Никогда они в засадах не прятались…

Седоусый здоровяк ловко соскочил с лошади, словно невзначай отодвинул князя наклонился, проверяя на самом ли деле песиголовец мёртв. Удостоверившись, ответил.

— Нанял кто-нибудь…

— Хороший ответ — «Кто-нибудь»… От тебя, Претичь, я другого и не ждал… — Повернув голову посмотрел на медведя… — А ты что скажешь, волхв?.

Игнациус приходил в себя тяжело, словно складывался из частей после глубокого похмелья. Одна часть к другой, другая — к третьей…

Мыслями он был ещё там, на поляне, среди запахов травы и коней, но нескладное тело уже неуютно устроилось на лавке. Болела спина, жгло лицо. Перед глазами всё искрилось, словно он стоял в шаге от освещённого полуденным солнцем фонтана, но кожа почему-то не ощущала прохлады. Брызги были колючими и кололи кожу. Он откинулся назад, и только когда голова ударилась обо что-то твёрдое, понял, что сидит, а не стоит.

Прямо перед собой он увидел горку блестящей крошки. Она походила на горсть соли — крупной, шершавой и сверкающей как свежий снег. Маг готов был по-детски лизнуть её, но в голове тяжело заворочалась мысль, что не может быть тут соли — неоткуда ей тут взяться.

«Тут? — подумал он — А где это тут?»

Лицо продолжало гореть и оттуда на столешницу падали и падали крупинки. Игнациус провёл ладонью по лбу. Кровь. Голова от этого движения стала работать яснее. Сразу за кучей непонятно чего стоял знакомый рыбий хвост. Подставка. Маг выругался. Злость сразу вернула его в реальный мир, заставив вспомнить и где он, и что с ним произошло…

Проклятый волхв! Он лишил его Шара!

Маг ткнул пальцем в кучу стеклянной крошки, вытащил оттуда крупинку покрупнее, покатал её между пальцами. В пальце кольнуло и крошка рассыпалась в мелкую пыль.

Однако, какая сила!

Сам он такого сделать не мог, да и не слышал никогда, чтоб это мог сделать кто-то другой, а вот Белоян…

Да-а-а-а-а-а. Одно это знание стоило всех нынешних неприятностей, а к тому же он сейчас обладал не только им. Не вставая с лавки, он толкнул створку окна.

Ночь. Луна заливала светом город дикарей и небо, скрывая звёзды.

— Река, — сказал сам себе Игнациус. — Река и дорога… И не так уж и далеко…

Он взвесил свои силы и честно признался себе. — Найду конечно…

Сняв с шеи мешочек, он растянул завязки и с наслаждением вдохнул резкий запах. Губы сами собой улыбнулись. Ничего, что он сейчас слаб. Сейчас слаб — завтра силён… Ничего. Его сила всегда с ним… Поковырявшись в глубине мешочка двумя пальцами он достал корешок и сунул его за щеку. Горечь принесла силу, и избавление от боли. В голове словно ветер пронёсся, выдувая оттуда сумерки и впуская лунную ночь.

Он рассмеялся и рукавом смахнул на пол осколки стекла.

Теперь здесь его ничего не задерживало. Конечно он не узнал главного — где колдун, но половину главного всё-таки разузнал. А значит узнает и всё остальное. Рано или поздно Митридан появится рядом с мешком со колдовскими вещами. В этом он был уверен.

Покидав вещи в мешок и прихватив ковёр, он выбрался на крышу.

Серебристый свет, где-то далеко ласкавший крыши Вечного города проливался на деревянные крыши, истоптанные дождями и иссечённые снегом. Мелкие деревянные плашки под этим светом казались чешуёй огромной рыбы, а Луна — огромным рыбьим глазом с безразличием взирающий на суетный мир людей.

— Да, — прошептал маг. — Придётся посуетиться…

Когда-то (сколько же лет назад?) в детстве он любил ловить рыб. Толстых, глупых рыб, которые любили толстых глупых червяков. Ни те ни другие не знали, что в мире, где жили они, именно он был главным. Он распоряжался их жизнью и смертью. Теперь предстояла ещё одна рыбная ловля, в которой роль червяка и рыбы досталась этому незнакомцу и Митридану. А дальше всё должно было пойти так же гладко, как проходило в детстве.

У него уже был план — догнать безвестного путника и вместе с ним дождаться Митридана. Но ожидание это начнётся не сейчас, а только тогда, когда он выберется из этого города. Это тоже могло оказаться непростой задачей. Не откладывая возможных неприятностей, он расстелил ковёр, уселся на нём, зажав мешок между ног, и произнёс заклинание…

В человеке, что вышел из кустов следом за курицей, не было ничего страшного.

Глаза разве что. Они у незнакомца блестели как две ледышки, но стоило ему улыбнуться, как Гаврила увидел, как лёд тает, тает, обращаясь в ничто. Никакой он не страшный и не грозный, понял Гаврила, обыкновенный хороший человек, а не тать, не разбойник…

С той же улыбкой на губах он остановился в двух шагах. Гаврила, понимая, что держит чужое, протянул ему свою добычу. Тот ловко подхватил её, мимоходом как-то свернул курице голову и сказал:

— Ну, прохожий… Похоже, что полкурицы ты заработал… Не жрамши, наверное? Или откажешься из гордости?

Гаврила только сглотнул. Щедрый незнакомец понял его правильно.

— Тогда дров принеси, а я её пока…

Он сделал рукой жест, не суливший курице ничего хорошего.

Подстёгиваемый голодом, Гаврила вихрем пронёсся по кустам, набрав охапку сушнины, но как он не торопился Масленников, незнакомец оказался ещё быстрее. К тому времени как Масленников подошёл к огню, над ним на прутике вертелась куриная тушка. Он нерешительно потоптался рядом — мало ли вдруг да передумал доброхот, но тот кивнул, указывая на место по другую сторону костра.

— Как звать-то тебя, добрый человек? Кто ты?

— Да считай, что купец, — после мгновенного колебания ответил незнакомец. — Да. Купец…

— Коврами торгуешь?

Гаврила робко тронул скатанный в трубку ковру. Занятый курицей благодетель поднял голову.

— Что? Да. И коврами тоже…

— А звать тебя как?

— Игнациусом родители прозвали…

Гаврила посмотрел на него с симпатией, как на равного. Надо же, как не повезло человеку. А по виду и не скажешь.

— Да-а-а-а… Учудили твои отец с матерью… Что это они так? Не любили тебя, что ли?

Игнациус пожал плечами.

— Назвали и назвали… А ты кто?

Гаврила по привычке подбоченился, надеясь, что его имя что-нибудь скажет незнакомцу.

— Гаврила я Масленников.

Он ошибся. В этих местах его уже не знали.

— Купец? Маслом торгуешь?

Гаврила махнул рукой, отметая все печали в прошлое. Ну не знает его никто, так и хорошо. Так легче от князя прятаться.

— Отец торговал…Пока не разорился…

У Игнациуса в голове бродили совсем другие мысли. Он осторожно потрогал истекающую над пламенем жирную тушку ножом и решительно снял её с костра. Курицу он украл ночью же, выбрав ту, что пожирнее. Понимал, что её придётся и ему есть.

Сбросив жаркое на широкий лист лопуха, одним ударом он рассёк птицу на две части. Облако пара рванулось вверх, прямо к жадно раздутым ноздрям Гаврилы. Взяв свою половину, Игнациус жестом предложил Гавриле другую. Того дважды просить не пришлось. Его челюсти сомкнулись, вырывая куски белого мяса. Курица даже не исчезла в одно мгновение. Она растаяла. Глядя, как славянин жадно отрывает куски мяса, Игнациус подумал.

— «Голодный… Денег нет… Украсть или отобрать не решился… Один не дойдёт. Такому попутчик нужен. Согласится… Должен согласиться…»

— Ты, прям, волшебник, — облизывая пальцы, прочавкал Гаврила, прервав его мысли.

— Неужели заметно? — как-то странно спросил попутчик. В его глазах опять мелькнули давешние льдинки, но теперь Гаврила не обратил на них внимания.

— А то! — восторженно сказал он. — Такую курицу даже в печи приготовить, может и сам я бы не смог, а тут на простом костре, без травок…

Убив в себе голод, Масленников стал смотреть на мир веселее. Он восхищённо покачал головой.

— Ну, волшебник — не волшебник… — облегчённо сказал Игнациус, — а около колдунов потёрся. С одним даже, можно сказать, дружбу вожу…

— А я тоже, — не ударил в грязь лицом Гаврила. — И князей и колдунов знаю…

Он понизил голос и произнёс, подняв повыше, к лицу нового знакомого полу своей волчевки. От неё шибало уксусом, но тот и не поморщился.

— Видишь волчевку? Князь подарил!

Игнациус только головой покачал. Гаврила усмотрел в его жесте недоверие и горячо добавил.

— Да я вообще в Киев по колдовскому делу иду…

— Да ты важный человек! — спохватившись воскликнул Игнациус. Облизывать пальцы он не стал, а вытер их о траву. Гаврила хотел, было поддакнуть ему, но некстати вспомнил вчерашний день. Он потускнел и ничего не ответил, просто махнул рукой — мол понимай как знаешь. Игнациус, словно не заметил Гавриловой грусти, продолжил:

— А я ведь тоже в Киев иду… И тоже по делу…

Гаврила без любопытства кивнул. Понятно, что за дела у купца — товар, деньги, опять товар… «А хорошо бы вместе с ним, прям до самого Киева…» — подумал он, глядя на куриные кости. — «Жаль, только, что телеги у него с собой нет». Он на всякий случай оглянулся. Телеги и вправду не было.

— А что без товара? Хоть бы телегу с собой захватил… С одного ковра не сильно разбогатеешь.

— Вот за тем и иду, — кивком согласился с ним Игнациус. — Попали у меня три телеги с товаром. Найти не могу, а друг мой Митридан…

Гаврила от неожиданности схватил нового товарища за руку прямо через костёр.

— Митридан? Ты сказал Митридан?

— Ну, сказал… — как мог удивлённо и с робостью ответил Игнациус — А что, сказать нельзя?

— Истинно, мне Боги ворожат! — хлопнул себя по коленям Гаврила, и добавил, глядя на ничего не понимающего купца:

— Ей, ей есть Боги на небе!

Игнациус отодвинулся от него.

— Бог-то есть. Да ты ли в разуме? Что с тобой такое?

— В разуме, в разуме… Не бойся. Я ведь тоже к нему иду, к Митридану…

Несколько мгновений Игнациус молчал, потом рассмеялся.

— А я её тварью обозвал…

Гаврила поднял брови.

— Курицу, — пояснил Игнациус, кивнув на кучку костей и перьев, оставшихся от птицы. — А она меня не только накормила, Она мне ещё и попутчика дала…

Гаврила улыбнулся во все зубы. Он посмотрел на нож, на поджарую фигуру, на кошель, что торчал из-за пояса. С таким попутчиком, да до самого Киева…

— А ты, видно, человек бывалый, — продолжил Игнациус, — много чего в жизни повидал.

Гаврила неопределённо шевельнул бровями, боясь спугнуть удачу.

— За таким, как за каменной стеной. Ты, я гляжу, без ножа даже… — купец завистливо покачал головой. — Голыми руками управляешься? И курицу как ловко поймал… Может дальше вместе пойдём?

Гаврила молчал, не зная, что сказать. Врать было стыдно, а говорить правду — страшно. Он представил себе дорогу до самого Киева, кусты, из которых могут выскакивать не только вкусные куры, и тряхнул головой. Игнациус испугался, что попутчик так вот возьмёт и откажется, и добавил просительно, протянув к нему руку.

— Не зря, видно, Боги нас свели — в один город всё-таки идём, к одному человеку.

— Я готов, — сказал тогда Гаврила, уловив просьбу в тоне гостеприимного купца. — И даже с удовольствием… Только не обессудь, я тогда первый к нему буду, а ты уж потом…

Игнациус расцвёл улыбкой. Купился дурень! Вот что значит ум! Вот что значит хитрость!

— Кто бы возражал, а я не буду…

Он разбросал костёр, протянул руку к ковру, чтоб пойти туда, где его ждал талисман, но…

Кусты затрещали и со стороны леса, а не с дороги к ним вышел мужичок. Просто одетый, видно ровня им он резко повернулся, отыскивая что-то на поляне. Сперва он не обратил на людей внимания и Игнациус. отошёл в сторону, чтоб посмотреть — кто это ещё к ним пожаловал. Тот крутился на дальнем конце поляны, не приближаясь и не уходя в кусты.

— Эй! Что тебе, путник? — спросил Игнациус. — Ты сюда не блевать пришёл?

— Курица, — сказал тот, с трудом двигая челюстями. — Я чую, тут была курица…

Он стоял к Гавриле спиной и тот не видел, как лицо у него то превращается в звериную морду и перекраивается назад, принимая человеческий вид. Это и мешало ему говорить.

— Была, — бодро ответил Гаврила. — Была, да сплыла… Просила тебе кланяться…

Полон сытой бодрости, он посмотрел на нового друга, чтоб тот оценил его остроумие, но Игнациус смотрел на нового гостя не бодро, а настороженно.

Колдовство! В новом госте было колдовство!

Он посмотрел на него, отыскивая скрытую сущность. Гость её и не прятал. Фигура мужичка словно бы расплылась. В ней стали видны проскакивающие сквозь тело алые искры. На мгновение он подумал, было, что это и есть долгожданный Митридан надевший чью-то личину, но тут же понял, что ошибся. Оборотень. Обычный оборотень. Только, похоже, голодный. Разочарование нахлынуло и ушло куда-то.

— «Что ж, ты, дурень за курицей-то пришёл, — горько подумал маг. — За мешком приходить нужно было»…

Словно прочитав его мысли, оборотень посмотрел на мешок, и глаза его вспыхнули. В это мгновение он был больше человеком, чем зверем.

— «А может быть не всё так плохо, — подумал Игнациус, обретая надежду. — Может быть, этот оборотень не своей волей к нам пришёл, а колдовским повелением Митридана?»

Игнациус приободрился. Могло ведь быть и так…

Он быстро глянул на Гаврилу, потом на оборотня. Развеять эту тварь ему ничего не стоило. Он начал уже закатывать рукава, чтоб обратить его в прах, но остановился и опустил их обратно. Оборотня мог развеять маг Игнациус, а вот купец Игнациус ничего такого сделать не мог. В лучшем случае он мог достать нож и схватиться с чудовищем, как самый обычный человек.

Была и ещё одна скверность. Маг Игнациус избавляясь от оборотня, покажет себя всем колдунам в округе, да и самому Гавриле, а как потом идти с ним?

Он ещё раз оглядел ничего не понимающего дикаря. Дурак дураком, а ведь догадаться может… Или понять, что не всё так просто, как кажется…

Ничего нельзя было сделать. Не мог Игнациус ни сам убить оборотня магией, ни оставить ему на растерзание Гаврилу. И то и другое лишало смысла его путешествие.

А вот оборотень ни о чём таком не думал. Если перед ним и был какой-то выбор, то он его уже сделал. Не оглядываясь на Игнациуса, он направился к Гавриле — более молодой в его глазах был и более съедобным, а стариковское мясо можно было оставить и «на потом».

Гаврила уже понял, кто к ним пришёл и покрылся потом…

Увидев закатывающиеся глаза попутчика, Игнациус понял, что ему остаётся только одно — убить оборотня самому.

Маг бросился к кустам, рассчитывая, что оборотень, словно злая собака бросится следом, а там, загородившись от Гаврилы стеной из листьев, один на один он распотрошит гадину… Но не сделав и двух шагов Игнациус остановился от неожиданности.

Гаврила уже не стоял. Он лежал на земле и бился в корчах.

Вокруг него взлетала в воздух земля и клочья травы. Оборотня это не испугало. Он-то наверняка в своей жизни повидал и не такое. Игнациус, подхватив с земли палку, бросился к пропадающему попутчику.

Оборотень не успел дойти до Гаврилы нескольких шагов. Он только наклонился и протянул к человеку руки, и тут Масленников встал. Сперва на четвереньки, потом во весь рост. Даже издали было ясно, что с ним что-то случилось. Игнациус привычно попробовал нащупать в нём чужое колдовство… Да! Что-то в нём было, но это «что-то» не было колдовством. По крайней мере, тем, колдовством, к которому он привык.

В тишине, нарушаемой только шелестом листьев и подвыванием оборотня, Гаврила размахнулся и ударил тварь в голову.

Он бил с размаху, словно молотком — неумело и, скорее всего, без желания убить — просто защищая себя. Игнациус, повидавший в своей долгой жизни разных бойцов решил, что это, конечно, лучше, чем ничего, но и чем-то выдающимся такой удар назвать трудно. Удар не означал «я тебя, гадина, убью», он значил всего лишь «только попробуй, тронь меня»…

Но каким бы странным не показался Игнациусу удар, результат был достоин удивления.

Оборотень тоже удивился бы, если б успел сообразить и посмотреть на себя со стороны.

Магу и самому приходилось попадать кулаком в гроздь винограда, и он хорошо представлял, что происходит в этом случае. Тут же всё получилось ещё зрелищнее.

Гаврилов кулак легко и непонятно как пробил голову оборотня, раскроив её на две половинки, соединённые у подбородка и застрял где-то между зубов. Этого удара должно было бы хватить (и хватило!) даже оборотню, при всей его живучести, но Гаврила этого ещё не понял. Ожидающему от жизни только неприятностей, ему показалось, что тварь схватила его зубами. Остаток ума, что ещё бился где-то рядом с ним, покинул его и с рёвом, в котором не было ни страха, ни жалости, ни радости он ухватил тварь за то, что считал самым страшным — за тянущиеся к нему руки и с нечеловеческой силой бросил через себя. Пачкая воздух кровью, тело оборотня взлетело над ним и ударилось о землю.

Игнациус стоял в стороне, наблюдая, как буйствует в Гавриле чья-то сила. Он наблюдал не вмешиваясь.

Явно не соображая, что делает, его будущий попутчик подбежал и ещё трижды ударил тварью об землю, заставив её вздрогнуть. Вместе с трухой и травой в небо поднялся фонтан крови. Игнациус брезгливо посторонился. Из разбитого тела так хлестало, что уже через мгновенье Гаврила сам стал похож на кусок мяса. Почувствовав на губах вкус крови, он озверел настолько, что уже не чувствуя ничего стал крушить оборотнем соседние деревья. Через несколько мгновений оборотень порвался пополам, но не видящий ничего Гаврила, бил, бил, бил им по окрестным деревьям.

Маг смотрел на это буйство, ничего не предпринимая, уже догадываясь, чем всё это кончится…

А потом всё и впрямь кончилось.

Словно механический павлин, что Игнациус видел в Императорском дворце, Гаврила закатил глаза, сложил руки и упал на землю…

Игнациус довольно долго смотрел на него, ожидая непонятно чего, а потом, подхватив подмышки, потащил попутчика к присмотренному ещё вчера бочажку — отмывать. Идти по дороге с таким кровопроливцем — только судьбы испытывать.

А зачем?

Народ шёл и шёл, но того, кого он ждал, всё ещё не было.

Митридан прилетел в Киев ещё вчера. Он знал, что не в человеческих силах добраться до Киева в два дня, но нетерпение заставило его прийти к воротам, и до вечера он стоял там, отыскивая глазами Гаврилу. Колдун был уверен, что тот не подведёт. Много раз он был свидетелем тому, что страх и глупость заставляли делать человека то, что не мог сделать, руководствуясь своим умом. И как делать!

В ворота вливался самый разнообразный люд, только вот того, кого он ждал — не было.

Нетерпение грызло его так, словно у него, у нетерпения, было десяток челюстей и на каждой — сотня зубов. Ещё бы не грызть!

Прежде чем прийти в Киев он, как и должен был, наведался к Мазе. То есть хотел наведаться, только ничего из этого не вышло. Он нашёл обговорённое место и прождал там до вечера. Когда терпение кончилось, он обшарил окрестности, но вместо Мази и талисмана, нашёл истоптанную и залитую кровью поляну. Отгоняя от себя мрачные мысли, он прождал ночь и весь следующий день. К вечеру он смирился с очевидным — что-то произошло такое, что расстроило планы разбойников (мысль, что то-то случилось с самим Мазей и его людьми он в голову не пускал) и поспешил в Киев.

Митридан не думал, что Мазя догадался, что попало к нему в руки — об этом не знал и сам Митридан, а он-то был поумнее разбойника. Однако Мазя мог посчитать, что кто-то может дать за безделушку гораздо больше, нежели ему обещал Митридан и искать таких богатеев он стал бы в ближайшем большом городе — в Киеве…

Конечно, возможности узнать всё доподлинно у колдуна были, но они, эти возможности, лежали сейчас в том самом заветном мешке, что мучительно медленно тащил в Киев Гаврила Масленников.

Митридан вдохнул чистый Киевский воздух и выдохнул его пополам со злостью и раздражением. Чего б он сейчас не дал за свой Шар! За подставку из павлиньих лап! За амулет. За…

Он вздохнул ещё раз, успокаивая себя. Всё у него будет. Всё! И, в том числе, и это…

По-другому быть просто не могло! Не могло и всё тут!

Только вот Гаврила не шёл…

Что там нетерпение! Колдун готов был сам начать грызть себя, если б это помогло делу!

Не мог он позволить себе потерять и Гаврилу и мешок, потому что это означало и потерю талисмана и шара.

Шар у него был особенный. Таких на весь обитаемый мир всего раз, два да обчёлся. Со своим Шаром колдун мог заглянуть в недавнее прошлое. Тут, конечно не только в Шаре было дело, но и в заклинаньях, но уж их-то Митридан знал.

Он представил, как укладывает Шар в подставку, и прошлое открывается перед ним… Колдун заскрипел зубами. Один взгляд! Всего лишь один! Кровавый туман занавесил глаза. Он пришёл в себя, и тут же оглянулся — не промелькнула ли знакомая фигура. Злоба грязной мутью оседала на дно души.

Нет. Об этом лучше не думать. Лучше искать в толпе гостей, спешивших в Киев знакомое лицо…

Оно промелькнуло около полудня.

Митридан моргнул несколько раз, не веря глазам — знал, что может такое почудиться. Уже трижды за сегодняшний день он так же вот вскакивал, вглядываясь в похожее лицо, но морок проходил, и он усаживался на своё место. Похожие на Гаврилу селяне шли по своим делам, не обращая внимания на Митридана, но в этот раз…

Хотя теперь колдун был уверен, что видит перед собой своего посланца, он не поспешил вскакивать на ноги бросаться ему на шею. Остановило его порыв то, что рядом с одной знакомой рожей имелась и другая, тоже знакомая. У колдуна на миг похолодело в груди, но тут же это чувство смыло волной злобы.

Не скрываясь, словно бросал вызов, рядом с Гаврилой, крутившим головой по сторонам, спокойно стоял Игнациус.

— Жив! — прошептал он. — Жив!.. Не взяла отрава!

В одно мгновение всё в голове Митридана переменилось. Гаврила с мешком означали для него славу и могущество, а вот Игнациус… Игнациус означал смерть, а может быть и что похуже. Колдун уселся обратно в пыль. Чеши голову — не чеши, а другого выбора у него не было.

Задача усложнилась.

Мешок надлежало вернуть так, чтоб ненароком не повстречаться с имперским магом. Митридану достаточно было одного взгляда, чтоб понять, что с мешком всё в порядке и этого же взгляда достало, чтоб понять, что добыть его будет трудно… Игнациус скалился, словно чувствовал, что за ним наблюдают.

— Скалься, скалься… — пробормотал Митридан, чувствуя, как возвращается самообладание. — Недолго тебе скалится, скотина вероломная…

Он отошёл за воз сена и достал из мешка рыжие волосы, те же, что уже раз помогли ему обмануть Игнациуса в Журавлевце.

Совсем просто было бы надеть личину, но это помогло бы только будь его противником обычный человек. А тут ему противостоял маг. Именно по этому и сам Игнациус не воспользовался ей. Прячь лицо под ней — не прячь, знающий человек всегда отличит одно от другого…

Высунув голову из-под воза, Митридан смотрел, как его мешок движется в двух десятках шагов от него, и пошёл следом.

Следить за Гаврилой было легко — он не прятался, не клал петли, словно заяц, да и делай он всё это, пользы для него всё одно не было бы никакой. Митридан смог бы найти его и с закрытыми глазами. Волшебство, что нёс в мешке незадачливый холоп журавлёвского князя, чувствовалось колдуном как тепло костра, как свет звёзды в ночном небе.

Идти пришлось не долго. Понятно было, что первым делом они поищут место, где можно будет голову приклонить.

Первых два приличных постоялых двора они миновали, а зашли в третий — невзрачный и затроханый, причём Гаврила тут чувствовал себя главным — тянул Игнациуса за рукав, когда тот попытался зайти в корчму почище, а позже также тащил того внутрь выбранного им обиталища. Колдун злорадно хмыкал в кулак, глядя как маг недоумённо пожимает плечами.

Чего уж там. Всё понятно было не было у залётного мага никакого желания жить в этой норе, но спорить с Гаврилой не стал, проявляя осторожность и уважение к червяку, на которого он собирался поймать Митридана.

— «Правильно, — подумал Митридан. Он стал спокойным, поняв, что Судьба на его стороне. — Кто ж его знает чего я этому дурню мог приказать…» Он радостно потёр руки и уже не боясь, что его кто-то подслушает, сказал.

— Экий я молодец, что денег ему забыл дать! На хорошем дворе, пожалуй, порядка побольше будет, чем на этом…

Корчма и впрямь гляделась не важно. Чёрные стены, тронутые кое-где гнилью, поганки какие-то по углам. Даже глазами чувствовалась сырость и ветхость стен.

Ветер донёс до него запах помоев, недавно выплеснутых рядом с дверью, перепревшего и не убранного навоза, что наверняка лежал на заднем дворе с зимы ещё, запах пыльной травы… Не корчма, а развалина какая-то. У такого хозяина и подушку из-под головы украсть можно.

Ветер свистнул в ухо, словно говорил — Правильно, всё верно… Он снова потёр руки и уже подумал, не решаясь высказать мысль в слух.

— «Украду! Отведу глаза и украду! Не дурак же он по всему Киеву мешок с собой таскать?…»

Надежда на удачу обрела увесистость, но стать уверенностью не успела. Пока он раздумывал, как бы это понезаметнее проскользнуть на постоялый двор и разузнать всё о новых постояльцах, Гаврила уже выскочил на улицу, да не один, а при мешке и при Игнациусе.

Опершись об осклизлую, пропитанную гнилью стену колдун закусил губу, а можно было бы и локоть, если б достал.

Солоноватый вкус крови показался ему вкусом поражения.

Если б Гаврила остался один! Если б он был один!

Но не был один простодушный журавлевец. Рядом с ним был враг. Хитрый и изворотливый враг, опасный как ядовитая змея. А оттого, что тот всегда будет рядом, вряд ли Масленников будет думать своей головой. Митридан вздохнул, готовясь к борьбе. Ему показалось, что внутри него родился какой-то звук. Что-то обрушилось там, в душе. Наверное, надежды на лёгкую победу.

— «Что ж… Надо браться… — подумал Митридан. Пальцы сжались в кулак и в нём остались куски влажной коры. — Жаль, что тут стены не помогут…»

Он усмехнулся — какой смысл желать того, что никогда не исполнится, и вслух сказал, добавляя себе бодрости.

— Ну, так ведь зато и не помешают…

То, что он вчера узнал, стоило не только улыбки. Белояна в Киеве не было! Вместе с князем он уехал в Журавлевское княжество, развязав тем самым колдуну руки. Конечно, Игнациуса придавить колдовством не удастся, и мечтать нечего — слишком уж осторожен и умён маг, зато колдовать по мелочам, не опасаясь, что Белоян учует его и начнёт приглядываться к его шалостям, было можно…

Гаврила со своим спутником уже удалился шагов на тридцать и Митридан, не опасаясь быть замеченным, вышел из укрытия…

Конечно, отъехав, Белоян облегчил его жизнь, но не настолько же, чтоб пренебрегать чужой помощью, которую можно было бы купить за серебро или золото.

В таком деле помощь действительно была даже дороже золота.

Нужно было обзаводиться помощниками.

Ветер ударил в лицо и унёс слова назад.

Люди вокруг менялись так быстро, что глаз не успевал отличать одного от другого. Их прижало к стене какой-то лавки и Игнациус сопротивляясь людскому потоку вертел головой в надежде увидеть колдуна. Чувство, что он где-то совсем рядом не прошло, а только стало сильнее. Он должен был быть рядом, среди этих бегущих людей. Тень зверя уже упала на них, а сверху, неся смерть, валились брёвна и мешки с чем-то живым и визжащим. В этой суматохе ему оставалось только подойти и выдернуть мешок из рук растерянно смотревшего в небо Гаврилы.

В десятке шагов от них, словно островок посреди водяного потока встали поляницы. Игнациус насторожился — драчливых баб никто особенно не любил — но женщинам было не до него…

Упёршись грудью в лук, та, что помоложе, накидывала тетиву, а вторая уже пускала стрелу за стрелой. На мгновение остановившись, старшая глянула на подружку, что уже встала у неё за спиной и шарившую в колчане.

— По глазам, Дилька! По глазам, а не по морде её!

Игнациус посмотрел на них и выбросил из головы. Не они. От этих женщин не веяло опасностью. Опасным сейчас мог оказать тот, кому Гаврилов мешок будет интереснее огромного многорукого зверя.

Стрелы поляниц делал своё дело. Зверь перестал топтать беззащитный скот и переворачивать возы с сеном, разъярился. Он взмахнул ногой, и несколько человеческих тел взлетели в воздух. Игнациус отвлёкся, глядя как сверху на поляниц валятся несколько вопивших на разные голоса мужиков в кольчугах и парочка блеющих от страха овец.

За это и поплатился.

Рывок, который бросил его на землю он пропустил. Земля и небо поменялись местами, и он проехался лицом по утоптанной земле, но Гаврилов пояс он не отпустил. Маг почувствовал, что у него за спиной нет уже надёжности бревенчатой стены, и только тут он по настоящему почувствовал силу и безумие толпы. Удар в спину бросил его на Гаврилу, потом кто-то легко вскочил ему на плечи, оттолкнулся и прыгнул вперёд, на мгновение, заслонив собой небо… Наверняка что-то случилось бы ещё, но тут упал сам Гаврила. Понимая, что значит упасть посреди обезумевшей от ужаса толпы, Игнациус отгородив заклятьем напиравших сзади людей, вскочил на ноги и оказался лицом к лицу с невзрачным бородатым мужиком. Масленников всё ещё барахтался на земле с неестественно вывернутой рукой, а незнакомец, не давая ему подняться, наступив ногой на шею, тащил к себе мешок.

Радость вспыхнула в маге, словно лампа и тут же погасла, будто ветер сорвал огонь с фитиля. Это был не Митридан. Это был человек, а не колдун, надевший личину обыкновенного человека.

Незнакомец перестал дёргать, и стремительно наклонившись, впился зубами в кулак журавлевца. Гаврила заорал, забился — пыль мешала дышать, облепив щёки и забившись в нос. Он начал чихать, хотя впору было начать ругаться. Или звать на помощь.

Теперь мешок оказался в руках бородача. Он рванулся назад, пытаясь затеряться в толпе, но не тут-то было. Теперь его и Гаврилу связывала верёвка. Разбойник протащил чихающего Гаврилу пару шагов и только потом понял, в чём дело. Он дёрнул мешок раз, другой, но, сообразив, что это бесполезно, выхватил нож.

Игнациус, не мешавший ему, а только выглядывающий по сторонам Митридана, усмехнулся, мельком глянув, как тот пилит верёвку. Верёвка была не простой — вымоченной в мёртвой воде и завязана с нужными заклятьями. Простому ножу такую нипочём было не разрезать.

Лица вокруг неслись ураганом, но Митридана среди них не было. Появившийся рядом с бородатым рыжий, с перевязанным платком грязным лицом взмахнул топором. Игнациус и сам в молодости помахавший мечом и топором сразу понял, куда направлен удар. Рыжий собирался рубить вовсе не верёвку.

— «Знает! — мелькнуло в голове. — Знает, гад! Он!»

Он ещё не узнал колдуна, но никто другой не сообразил бы так быстро, что рубить нужно не верёвку, а руку. Этот — знал!

Опережая падающую сталь, маг бросил вперёд Ледяное заклятье.

Воздух над Гаврилой вздрогнул, словно он был живым, и его плоть почувствовала неземной холод. Он не потерял прозрачности, но стал прочным, словно лёд, в который вмёрз топор. Волна холода рванулась от Игнациуса, превращая людей вокруг в ледяные статуи. Застыл бородач с ножом, ещё трое, рванувшиеся к Гавриле упали и раскололись на части…

Но не рыжий!

Холод и смерть витали вокруг Игнациуса, но перепуганная толпа не видела этого. Спасаясь от видимого зла но, не обращая внимания на зло невидимое, они спотыкались и перескакивали через куски расколовшихся от холода человеческих тел, но бежали дальше. Рыжий, уже понявший, что ничего не вышло, перестал быть его противником и стал частью толпы. Его спина, ничем не отличающаяся от спин других варваров, исчезла в плотном потоке бежавших. Игнациус, надеясь больше на удачу, снова бросил в толпу Ледяное заклятье, но рыжий мелькнул среди замороженных варваров и пропал за телегами.

Теперь сомнений у Игнациуса не было. Противостоять ледяному заклятью мог только маг, колдун или волхв.

«Я не проиграл, — подумал Игнациус. — Проиграл он, хотя, возможно он об этом ещё не знает…»

То, что уже произошло, несло в себе зёрна того, что произойдёт совсем скоро. Колдун знал, чего хочет маг и, значит, предстояла борьба. Правда, он наверняка не знал ещё кое-чего, связанного с Ледяным заклятьем, например о Тени заклятья, но это ему предстояло узнать вечером. Маг засмеялся своим мыслям.

Кто-то с мешком за плечами пробежал рядом и задел мага. Игнациус вынырнул из раздумий. Вокруг было пусто. Топот ног и крики ужаса теперь звучали впереди, а вот шум, что слышался позади, звучал более благородно. За спиной, на заваленной мешками и заставленной перевёрнутыми телегами площади, кипела битва. Поляницы и несколько местных дружинников, окружив шишигу пытались не то убить её, не то просто отогнать подальше. Игнациус окинул их безразличным взглядом. Эти были заняты друг другом и, следовательно, не опасны. Маг склонился над Гаврилой.

— Вставай!

Тот встал на колени, закрутил головой. Шея еле вертелась и он кривясь от боли спросил:

— Где шишига?

— Там, — махнул назад рукой маг. Он бросил взгляд над Гавриловой головой. — Ей, слава Богам, не до нас.

Гаврила поднял руку, покривился. Другой рукой стал растирать шею.

— Кто это был?

— Ворьё, — объяснил маг холодно. — Я ж тебе говорил… В больших городах и не такое бывает.

Гаврила потёр оттоптанную шею.

— Тяжёлая жизнь, оказывается, у вас, у купцов…

Игнациус посмотрел на осколки разбойников. Они лежали чуть в стороне, за мешками, и Гаврила их не видел.

— Зато сколько всякого интересного видеть приходится… Пойдём отсюда.

Гаврила поднялся, и, неловко двигая руками, стал отряхиваться. Глядя как тот бьёт себя руками по груди и с него клубами осыпается пыль, маг думал о колдуне и о том, что война объявлена. Первый удар нанёс Митридан, но он сумел отразить его. Теперь дело за ним.

«А ведь он и впрямь думает, что всё кончилось, что у нас ничья, — подумал Митридан. — Да-а-а-а. Придётся ему огорчиться».

Он представил, как свершится задуманное, но тут над самым ухом взвыло.

— А-а-а-у-у-а-а!

Гаврила прыгал как ужаленный и размахивал рукой. Игнациус бросил взгляд на поверженных врагов — не ожил ли кто из покойников, но там всё было, как и от веку положено. Покойники вели себя, как и полагалось — лежали кусками и не двигались. Маг ухватил Гаврилу за плечи и тряхнул.

— Что?

— Ж-ж-ж-ж-ж-жет! — прошипел, приплясывая от боли, Гаврила. Он ткнул в лицо Игнациусу блестевшую чем-то мокрым и жирным ладонь, на которой прилипшими крошками выделялись глиняные осколки. — О-о-о-о-о-о-гнём горит!

У него хватило ума не дотронуться до горящей ладони другой рукой и вместо этого, Гаврила стал ожесточённо тереть её о штаны. От ладони шёл резкий запах древесной смолы — запах, которого не было на рыночной площади.

— Куда это ты влез? — оглядываясь, спросил Игнациус.

— Никуда-а-а-а-а не вле-е-е-е-з… — подвывая, ответил Гаврила. — А-а-а-а-мулет! О-о-о-х, жжёт, соба-а-а-ака!

И видя, что товарищ ничего не понимает, объяснил:

— Амулет, что Митридан в дорогу подарил…

— Подарил?

Гаврила хотел кивнуть, но не успел. Глаза его открылись, и маг уловил в них какое-то близкое движение.

— Шишига!

Маг обернулся. Колдовской зверь, созданный Митриданом (Кем же ещё? Конечно им!), бросив поляниц и дружинников, прыгнул к Гавриле и Игнациусу. Может быть, в этом движении было коварство Митридана, а может быть просто любопытство зверя, привлечённого прыжками и криками Гаврилы. Поляницы первые сообразившие, что случилось, бросились следом, но прыгучая тварь обогнала их шагов на пятьдесят и теперь сидела на корточках в десятке шагов от Игнациуса и Гаврилы.

Гаврила сквозь боль обернулся и застыл, встретившись глазами со зверем. Он представил, как шишига наступает на него и он, словно мокрая земля под босой ногой землепашца просачивается у чудовища между пальцев…

Если б этот зверь встретился ему десяток дней назад, он просто умер бы (если б не удалось убежать, конечно). Пережить такой ужас он просто не смог бы. Случись это дня три назад, после того, как он посмотрел на колдовство Митридана, княжеских дружинников и песиголовцев, душа бы его из-под кадыка ушла бы в пятки и лежала бы там несколько дней, но сейчас страх только прибавил ему резвости. Забыв про купца и про мешок, он рванулся в сторону, туда, где уже затихали крики торговцев.

Забыв про мешок и Игнациуса он забыл и про верёвку, но у той память оказалась длиннее и крепче, чем у человека. Она помнила и о Масленникове и о мешке, и тот серой лягушкой подпрыгнул и потащился следом за беглецом.

Игнациус остался один на один со зверем. В коричнево-рыжей шерсти белыми чёрточками торчали стрелы.

— Убью! — взревел зверь. У маленького человека, что стоял перед ним, не было ни меча, ни копья, ни лука.

— Разговариваешь? — удивился Игнациус, чуть было, не опустив поднятых в небо рук, но вовремя спохватившись. — Вот ещё попугай на мою голову отыскался…

Лучницы, понявшие, что не успевают встав на колено опустошали колчаны, пытаясь отвлечь зверя от чудака, что вместо того чтобы бежать, стоял спокойно около опрокинутого воза и ждал смерти.

— Беги, дурень! — прозвенел женский голос. — Дилька, достань его!

Ответ поляницы заглушил рёв зверя.

— Убью!

Подняв волосатую ногу, толщиной с хорошую сосну, шишига на мгновение застыл над безумцем, словно наслаждаясь своей властью над ним.

Нога так и не опустилась.

Зверь вспыхнул, словно просмолённая ветка. Никто и глазом не успел моргнуть, как коричнево-рыжая фигура стала оранжевой, расцветя языками огня. Словно лишённый силы, зверь не визжал от боли и страха, не размахивал лапами, а молча, как будто не чувствовал ничего, или потерял интерес к жизни и теперь прислушивался к тому, что творилось внутри него, он повалился на разбросанную вокруг рухлядь. Огонь притих, но тут же вспыхнул с новой силой — занялось разбросанная вокруг солома. По земле скользнул удушливый запах горящей шерсти, заставляя глаза слезиться. Игнациус закашлялся.

— Где он? Живой?

— Тулица! Тулица!

Игнациус не стал слушать. Скрытый стеной огня от глаз варваров он побежал вслед за Гаврилой, не заботясь о том, что про него подумают амазонки.

На постоялом дворе они поднялись к себе в комнату. Гаврила сразу растянулся на лавке, а Игнациус остался в дверях, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью.

— Так что тебе Митридан сказал? Где его ждать?

— Нигде. Сказал — сам найдёт…

— А что ты тогда на рынок полез? — удивился Игнациус. Тишина за дверью былпаа полной и он сел рядом со славянином.

— Так интересно же… — в ответ удивился Гаврила. — Когда я ещё в Киеве буду? А так хоть посмотрел…

Новый знакомый Гаврилы ничего не сказал. Только вздохнул глубоко и закрыл глаза, прислушиваясь к тому, что творилось в нём самом. Но оказалось зря Гаврила о нём так плохо подумал — о двоих купец побеспокоился.

— Ладно… Если до вечера он нас не найдёт, я его тогда сам искать начну.

Он нехорошо прищурился.

— Ну и ворьё, конечно, поищем то, что у тебя мешок едва-едва не отобрали…

Бочки с водой Гаврила так и не нашёл. В Киеве их отчего-то предпочитали ставить во дворах, за заборами и собаками, а потому, расставшись со своим спасителем, пришлось ему идти к реке, что текла мимо квартала кожевников. Выбрав место за кустами княженики, он вымылся сам, отполоскал волчевку и портки. От одежды несло так, что её впору было выбрасывать, но волчевку, подарил сам князь — как такую выбросишь, а портки… Он вздохнул, но вздыхай, не вздыхай — без порток по городу особо не находишься.

Взгляд его упал на мешок.

В мешке, разве пошарить?

За блестящей под луной кожей могло скрываться всё, что угодно — от бутыли с живой водой до портков, с карманами полными золота.

Мысль о портках мелькнула и сгинула. Не станет такой колдун, как Митридан с портками возиться, пусть даже. Живая вода это ещё куда ни шло, кабы только не хуже чего внутри пряталось, вроде тех его облаков с глазами… Гаврила передёрнул плечами, вспомнив испытанный четыре дня назад ужас.

Вроде как сама собой всплыла в памяти ещё одна картинка — выбитые ворота на княжеском дворе и бегущие следом дружинники. Он запоздало удивился, словно случилось всё это не с ним, а с кем-то другим и вдруг подумал о том, что случилось бы не зайди он к колдуну.

«Помог, называется,» — зло подумал Гаврила. Он уже готов был обидеться на весь мир, но вместо этого ещё сильнее разозлился. Злость дала силу. Погладив мешок, как погладил бы приблудную собаку, он пробормотал сквозь зубы:

— Ничего, ничего… Будет всё по-нашему… И портки новые будут и деньги… Всё у меня будет.

О том, что и тень найдётся, он тоже подумал, но на язык слова не пустил. На всякий случай, правда, глянул себе под ноги — вдруг да чудо? Но куда там… Время чудес ещё не наступило, а может быть уже прошло.

Развесив одежду на кустах, он дождался рассвета. Ни луне, ни солнцу до его портков дела не было, как и до волчевки. Вода с них стекла, да и только. Когда вокруг начали ходить кожевники, он натянул на себя сырую ещё одежду и, мысленно проклиная всё на свете, пошёл на постоялый двор.

Солнце светило в спину и ему хотелось, по въевшейся за долгие годы привычке, повернуться к нему лицом, чтоб идти так, как он всегда ходил, но страшно стало. Вспомнился князь Круторог, жадные руки дружинников. Наверняка ведь князь не сидел сиднем, наверняка всех на ноги поднял, всем сообщил, что есть где-то такой Гаврила Масленников, что спиной вперёд ходить умеет…

Он вздохнул. Страшно ссорится с князем. Но — что делать? Пришлось. С Судьбой не поспоришь. Судьба, она сама решает бить тебя или гладить.

Потом вздохнул ещё раз, теперь об Игнациусе.

Без него жизнь стала неспокойной. За эти несколько дней он уже успел привыкнуть, что оборотистый купец всё делал за двоих — и расплачивался и думал, а теперь всё придётся делать самому.

Он вздохнул в третий раз и оглянулся, в надежде встретить хоть одно знакомое лицо.

Куда там…

Народу в Киеве хватало, но все как на подбор — чужие, незнакомые. От этого Масленникову так захотелось, чтоб Игнациус оказался на постоялом дворе, что он даже поверил в это, и чем ближе он подходил к нему, тем крепче становилась уверенность, что товарищ уже ждёт его там.

Гаврила соколом влетел на второй поверх и дверь-то толкнул, набрав в грудь воздуху, чтоб радостно выдохнуть: — «А-а-а-а-а! Вот ты где!», но слушать его там было некому.

Воздух вышел из него тихим свистом. Комната оказалась пустой.

Он опустился на лавку, подпёр голову руками.

Самой худшей стороной одиночества была неопределённость.

Игнациус не пожадничал — заплатил за комнату за два дня вперёд, но этот второй день уже начался, к тому же есть хотелось так, словно и не было вчерашнего ужина.

— Может, бросил он меня, — вслух подумал Гаврила, втайне надеясь, что кто-то ему ответит на вопрос. — Завёл в ловушку и бросил?

Но лавка промолчала, да и стол тоже не захотел разговаривать. Гаврила представил, что может произойти, если Митридан не придёт до вечера, и мысль эта показалась ему настолько страшной, что он чуть руками не замахал.

— Нет. Нет!!!

Убеждая себя в ошибке, обежал взглядом комнату. Нашёл мешок и ковёр, что купец не стал брать с собой вчерашним вечером.

— Вон и вещи на месте…

Он произнёс эти слова, и словно пелена с глаз упала. Он понял. Это было как озарение, как удар дубиной по голове, от которого мыли в голове встали в ряд. Все вещи остались на своих местах. Все. Понимание того, что происходит даже плечи ему раздвинуло пошире.

«Да-а-а-а-а, — подумал Гаврила, чуть-чуть гордясь своей догадливостью. — Это тебе не землю ковырять… Умом ведь догадался, не чем-нибудь!» Он немножко себе польстил. Какой-то особенной догадливости от него не требовалось — только вспомнить давешний разговор. Вовремя в голове всплыли слова, что сказал Васька Банишев сын «либо разбойник, либо колдун, либо трус…» Выбор-то и впрямь был не велик. Один из трёх.

Он потрогал мешок, отвернул угол скатанного ковра — в глаза бросился яркий узор, напоминающий птицу, расправившую крылья.

— «Не трус — подумал он, — трус бы давно уже тут сидел, или сбежал вместе с вещами… И не разбойник… Был бы разбойник — тут сейчас не мешок бы с ковром лежали, а была бы полная каморка душегубов.»

Оставалось одно, но это оставшееся не укладывалось в голове — слишком много колдунов уже попалось ему на пути за эти дни.

— Что ж я им мёдом мазанный? — в отчаянии вырвалось у него.

Холодок страха скользнул по спине, когда Гаврила вдруг всерьёз поверил, что нужен всей этой страшной непонятной братии — волхвам и колдунам, шептунам и акудникам… Перед глазами мелькнула картинка из вчерашней ночи — друг Игнациус с распростёртой над избой рукой и тут же, следом хруст и обломки брёвен.

Он затряс головой, сбрасывая наваждение. Не может такого быть. Не может! Не должно!!!

С Митриданом-то всё было понятно. Этот, почти родной, помог из города сбежать, мешка своего не пожалел. А вот чего ждать от незнакомых?

Страх процарапал спину, но не задержался там, а куда-то сгинул. Сердце стукнуло раз другой, и только. Гаврила привалился спиной к стене и посидев так некоторое время, понял, что устал бояться. Он почувствовал себя куском железа, что эти четыре дня плющили и ковали так, что Страх, сопровождавший его всю жизнь, ссыпался с него словно окалина. Не весь, конечно. Но то, что ещё осталось в нём, перестало быть одной неподъёмной глыбой. Страх словно раздробился на куски, раскатился и потерял беспросветный чёрный цвет.

Он ещё немного посидел, надеясь на чудо, но всё-таки поднялся, подобрал мешок. Выбора у него не имелось. Оставаться и ждать тут, пока появится Митридан, Масленников не хотел. Если уж колдун захочет его найти, то найдёт где угодно — на то он и колдун, а если нет… Он тряхнул головой, отгоняя мысль. Мешок пока у него. Не зря же, наверное, он дал ему его. Дорогой, поди, мешочек, пусть даже и порток с золотым карманом внутри нет…

А ждать Игнациуса после того, как тот его обманул… Он покачал головой. Вот уж этого теперь совершенно не хотелось.

Масленников толкнул рукой дверь, вышел из комнаты. Тёмный коридор направлял его к далёкому светлому выходу. Не заботясь о том, что осталось в комнате из Игнациусова барахла, он пошёл навстречу свету.

«А может, он просто меня пугать не хотел?» — подумал Гаврила, но второй голос, что жил в нём тут же отозвался. — «Может, и не хотел. Только в любом случае от всех колдунов следует держаться подальше. С колдунами этими одни неприятности…»

С каждым шагом, свет впереди делался всё ярче и ярче…

…Мертвецов вокруг лежало штук двенадцать.

Гаврила, приподнявшись, пересчитал их для верности и поправился. Четырнадцать. Четырнадцать их было, да ещё трое раненых стонали где-то неподалёку, за кустами — то ли уползли, то ли успели убежать на поломанных ногах. Стонали они, наверное, не столько не столько от боли, сколько от ужаса, но сил пойти добить их или раны злодеям перевязать у Гаврилы не было. Он и о себе сейчас позаботится-то не мог — как всегда после действия Митриданова колдовства Масленников чувствовал себя ёжиком, что выполз на свет после зимней спячки. Напади на него сейчас парочка кузнечиков побойчее, так ещё не известно чем бы всё закончилось. Вполне могли и затоптать насмерть.

Сил идти куда-либо не было, оставалось только лежать, слушать стоны и думать, что же тут происходит.

Последние два дня он всем нутром, всей кожей чувствовал странности вокруг себя. Колдовство это было или нет, в этом он не разбирался, но что-то странное происходило.

Что-то, чему он не мог найти объяснения.

Первые три дня, что он шёл по дороге, ведущей в Экзампай, прошли спокойно, и он понемногу отошёл от ощущения беды, что обрушилось на него в Киеве. Внутри затеплилась робкая надежда, что после того, что там произошло его оставят в покое, но житейский здравый смысл с некоторой издёвкой нашёптывал, что будет-то как раз наоборот.

Так он и шёл, разговаривая сам с собой на два голоса.

Один голос робко надеялся, что всё обойдётся, что всё уже позади, а другой — резал правду матку, обещая неприятности в самом ближайшем времени, когда за него возьмутся сразу два колдуна… А то, может ещё и третий откуда-нибудь вылезет.

Как всегда в этой жизни, тот голос, что предрекал несчастья, оказался прав.

Сперва его одолел голод. С Игнациусом было хорошо, сытно. А вот теперь без товарища нужно было придумать, как извернуться — не сгинуть с голоду и не потерять мешка.

И он придумал. Из обузы мешок превратился в кормильца.

Митридановы пожитки, а, главное, Игнациусова верёвка начали кормить его не хуже, чем скатерть самобранка. Теперь, повстречав на пути деревеньку побогаче он не обходил её стороной, а заходил в корчму и, преодолев свой страх, выбирал кого-нибудь из тех, кто смотрелся побогаче. Потом невзначай заводил разговор о богатырях, сомневаясь, что в этой веси найдётся достаточно сильный человек, чтоб идти служить в Киев, в дружину к князю Владимиру. Когда раззадоренные жители, чтобы уесть пришлого задиру, приводили какого-нибудь местного силача, Гаврила, осмотрев его со всех сторон и похмыкав, предлагал, тому пробы ради, порвать Игнациусову верёвку. Сколь не пыжились здоровенные парни, но из этого состязания победителем каждый раз выходила верёвка.

После того, как это понимали и сами селяне, Гаврила с ненатуральным сожалением трепал их по плечу и утешал незадачливых искателей славы, что есть дружины и поплоше, а те, в смущении, кормили его чем-нибудь. Да ещё и с собой давали…

Жить бы так, да радоваться, но на четвёртый день начались гадкие чудеса.

Едва он переправился через реку, как на него напала стая зайцев.

Звери накатились волной. Какой-то самый злой и толстый — то ли вожак, то ли главарь, подпрыгнув, ударил Гаврилу в лоб, сшиб на землю, и стая, с улюлюканьем, покатила человека назад, к воде, пытаясь вырвать из рук заветный мешок. Жирные туши стукали в него головами, отбрасывая к берегу, и непременно столкнули бы в воду, если б не верёвка.

Верёвка, что всё ещё связывала его с ношей, зацепилась за что-то, и Гаврила впился в неё как клещ, не потому что боялся, что его столкнут в реку, а потому, что стало страшно, что мешок вырвут и уволокут неизвестно куда.

Спасение пришло, откуда он и подумать не мог.

Не успели зайцы отгрызть Гавриле руку, как на поляну, словно с неба, свалилась стая лисиц. Рыжей метелью они пронеслись по нему, разгоняя длинноухих, и спустя несколько мгновений вокруг Гаврилы стало пусто, словно не лес был вокруг, а зимнее поле. Звериный визг, мгновение назад оглушивший его, исчез, растворился в тишине леса. Только тишина теперь была уже не та. Теперь это была тишина неживого, перепуганного насмерть леса — без птичьих криков, и даже, кажется, без шелеста листьев.

Какое-то время Гаврила сидел смирно и слушал лес — не вернётся ли кто?

Слава Богам, обошлось, и никто не вернулся.

Отсидевшись, двинулся дальше.

Где-то к полудню он забрался на холм, возвышавшийся над лесом.

На просторе и дышалось как-то иначе. Воздух лился в грудь какой-то сухой и грустный.

Дороги, что катилась дальше, к незнакомому и загадочному городу Экзампаю, с вершины видно не было — она пряталась за ветвями и листьями. Виделся отсюда только такой же, как этот, наверное, холм, что уныло торчал у самого виднокрая, да уже надоевший лес — этот-то простирался на все четыре стороны, и не видно ему ни конца и ни края. Гаврила постоял на вершине, проникаясь мыслью, что лес прячет в себе не только дороги, но и разные неприятности — зверей, (лисиц и зайцев, ежей и белок), леших и кикимор, разбойников и колдунов. И не было в этом лесу того, кто был бы ему рад…

Можно было, конечно влезть на дерево, что пристроилось на вершине, но ничего это не изменило бы… Лес кругом был матёрый, нехоженый, и если стояла где-то рядом деревенька или весь, то наверняка жили там люди ничем от зверей или разбойников не отличающиеся и, что самое главное, никому на этом свете не был нужен человек без тени.

Гаврила уселся на корточки. Обняв колени и покачиваясь из стороны в сторону, стал смотреть вдаль, остро ощущая своё одиночество и тоску по вмиг ставшей недоступной нормальной жизни. Дурнота накатывалась волнами, захлёстывая, превращая будущее из неопределённости в грязь, страдания и страх.

Подчиняясь какому-то странному желанию, он нашёл глазами дерево. Сухой сук, словно указующая на полдень рука торчал из ствола на высоте косой сажени.

— Да, — сказал сам себе Гаврила. — Только так. Всех обману… Спохватятся, а я вон где…

Больше не сомневаясь, и, словно несомый какой-то чужой силой, он подошёл к сосне и забросил на сук Митриданов мешок. Тот, словно всю жизнь мечтал повисеть на сосне, дважды обернулся вокруг сука и повис там осиным гнездом. Не думая ни о чём, Гаврила развязал узлы, освобождая руку, и одним ловким движением — словно всю жизнь только этим и занимался — связал конец вревия в скользящую петлю. Глядя сквозь неё в небо Гаврила исполнился странным каким-то удовольствием.

Этот мир, такой злой и несправедливый следовало покинуть как можно быстрее.

Как-то отстранено, словно с удивлением смотрел на себя самого со стороны, он подёргал верёвку — крепко ли держится, сунул голову в петлю и поджал ноги…

Что-то в нём, в последнем усилии удержать его на этом свете всколыхнулось, но он уже поджал ноги и шум крови в ушах сменился потусторонним грохотом…

Он пришёл в себя под тем же деревом.

Голова лежала на мешке, а поперёк груди уснастился сосновый сук, только что чуть не ставший его последним пристанищем. Остро пахло смолой, древесным соком и горелым деревом, а щеке было тепло, словно с той стороны кто-то разжёг костёр. Масленников повернул голову.

Какой там костёр, не было его и в помине. Зато разлохмаченный непонятной силой конец сука дымился, словно только что побывал в огне.

Рука нырнула под голову. Мешок. На месте. Дотронулся до головы. Там звенело, словно внутрь залетел комариный рой, и метался от одного уха к другому. Звон заполнял его от макушки до пяток, но это почему-то не мешало думать. Наоборот, вместе со звоном в голове воцарилась прозрачная лёгкость, и он как-то разом осознал, что тут только что чуть-чуть не произошло. От этой мысли его подбросило с земли. Руки сами собой отбросили верёвку, словно это была гадюка.

— Чур, меня! Чур, проклятые колдуны!

Несколько мгновений он колебался. Не в выборе решения, конечно. Понятно было, что отсюда следует уносить ноги как можно быстрее, пока колдуны, что незримо роились вокруг него, не напихали в его голову иных опасных глупостей. Он смотрел на верёвку, привязанную к мешку, и видел в ней путеводную нить на тот свет. В этот раз обошлось, но кто знает, обойдётся ли в следующий?

Мешок и верёвка. Верёвка и мешок.

В брюхе голодно квакнуло и он, подхватив и то и другое, бросился с пригорка вниз. Он бежал, оглядываясь на дерево, каждый раз ощущая ледяную дрожь вдоль спины. У подножья он остановился и погрозил оставшейся наверху сосне кулаком.

Не прошагал он и двух поприщ, как на чистом небе начали собираться облака. Только что небо в просветах меж ветвей голубело, но вдруг, в одно мгновение, оно стало чёрным, облака разлетелись, уступив место огромной туче.

Гаврила смотрел на неё с берега маленькой лесной речки, куда его привела тропинка. Туча росла, темнела, набирая силу. В ней жил гром, что ворчал, заглушая все лесные звуки.

Страх грязной лужей колыхался в Гавриле, но теперь, после дерева, он был уверен, что всё обойдётся. Он уже сообразил, что вокруг него столкнулись две силы — одна без сомнения, хотела погубить его, а вот другая не давала этого сделать.

Так оно и вышло.

Откуда-то слева — он не видел из-за деревьев, откуда — в тучу ударил тонкий извилистый луч. Он был похож на молнию, но молния должна была ударить сверху вниз, а тут всё произошло наоборот. Луч упёрся в тучу и несколько долгих мгновений словно бы подпирал её.

Гаврила стоял, открыв рот догадываясь, какие силы сейчас испытывают друг друга на прочность и радуясь, что происходит всё это в небе, а не в его голове.

Туча потемнела, но и луч стал ярче, налился желтизной. Деревья закачались, зашелестели листьями. Вокруг заходили порывы ветра, но потом в один миг всё исчезло. Без шума и грохота небо над ним очистилось, ветер утих, и, откуда ни возьмись, по голубизне потянулись белые овечки облаков. Именно овечки. Барашками их назвать язык у Гаврилы не повернулся — настолько безобидными они выглядели.

Ещё с десяток поприщ он одолел, изредка поглядывая на небо. Опасность, что могла прийти оттуда казалась ещё более страшной, но всё произошло куда как обыденней.

Четверо вышли из кустов справа, загородив дорогу в Экзампай. Тут же за спиной хлестнули ветки и Гаврила, оглянувшись, увидел ещё шестерых, что загородили дорогу назад. Их было столько много, что он на мгновение даже почувствовал гордость — встречали его как князя. Мысль скользнула дальше, и он с каким-то облегчением подумал, что после тоскливого ужаса, испытанного им на вершине холма это всё же было лучше. Это не туча и не смертная тоска. Это — люди. С ними можно было или договориться или драться, или сбежать, если не получится ни то, ни другое. К тому же можно было подождать неизбежного чуда.

Никто не сказал ни слова. Да и что говорить — всё и так было ясно. Те, что стояли впереди сделали шаг вперёд, словно кто-то невидимый, дёрнув за нить, приказал им сделать это. Гаврила попятился. Страха в нём не было, он ждал чуда, в полной уверенности, что оно произойдёт.

Шаг назад, другой, третий… Чудо опаздывало, а в спину уже упёрлось чьё-то железо. Страх заворочался в нём, словно зверь, решивший вылезти из норы, но Гаврила сдержал его.

«А ну!» — подумал о, словно давал команду чуду. — «Раз, два…»

— Мешок, — сказал тот, что был впереди. Его голова была радосто-рыжей. Такой рыжей, что казалось, что разбойник развёл костёр у себя на голове. — Мешок давай, гулёна…

Гаврила зажмурился, не веря в страшное. Разбойник его не понял.

— Да не бойся… Живым оставлю…Все ноги истоптал, поди, бегаючи?

Масленниковские глаза сами собой открылись. Он уже досчитал до двенадцати, а чудо всё ещё не произошло, а может быть, это и было чудом — добрый разбойник на лесной дороге?

В разбойничьей улыбке он не увидел ничего угрожающего. Тот и впрямь готов был отпустить его. Гаврила поверил не столько словам, сколько безразличному тону. Не только сам он, но и этот разбойник понимал, что кроме мешка у него и взять-то нечего, а жизнь — не такая уж это редкость, жизнь, чтоб забирать её у первого встречного.

Масленников протянул руку с мешком и железо, что подпирало спину, пропало. Разбойник шагнул вперёд, лицом предвкушая тяжесть добычи, что вот-вот окажется в руке, но тут над Гавриловой головой свистнуло и атаманская голова, спрыгнув с шеи, ударила журавлевца в грудь…

Не думая, что делает, Гаврила подхватил её, не дав упасть на землю.

В один миг всё кругом окрасилось красным. Из обрубка вверх ударил фонтан крови, окативший Гаврилу с ног до головы, пропитав волчевку, рубаху, портки. Волна живой соли прокатилась по лицу, заставив сердце забиться ещё быстрее.

Гаврила замер, не решаясь повернуть голову.

«Чудо?»

Краем глаза уловил движение рядом с собой. Солнечный блеск отточенной стали мелькнул совсем рядом и вторая голова, отскочив от шеи, покатилась ему под ноги.

Он ждал криков, но люди вокруг онемели. В полной тишине вверх взлетели мечи, топоры, ножи и разбойники, забыв о своём пленнике, двинулись друг на друга…

Вот тут Гаврилу проняло по-настоящему, до дрожи и пота.

Тут уже не было ничего человеческого, ни счастья, ни удачи. Не было даже чуда.

Только чьё-то колдовство.

Проваливаясь в него, он ощутил в себе тёмную силу. Сама собой, словно срываясь с кончиков пальцев она потащила его за собой его руку и легко проломил грудь тому, кто стоял напортив него. Страх запахом пота ударил ему в голову. Гаврила зарычал, словно зверь. В лицо плеснуло тёплым, и он, ожесточаясь, всё более и более, ударил ещё и ещё раз.

Он не потерял себя, как это было в прошлый раз. Теперь вместо тьмы перед глазами, мелькали разбойничьи лица. На каждом было то выражение, которое застало его в тот момент, когда в их жизнь вошло колдовство. Вот это был ужас. Настоящий ужас.

С довольными улыбками, приклеившимися к губам, разбойники резали друг друга, вряд ли понимая при этом, что делают.

Да и Гаврилово тело работало само собой.

Взмах руки, хруст костей, крик, солёный вкус на губах, блеск меча рядом, поворот, ещё один удар… Он смотрел на всё это словно бы со стороны. Было ощущение, что он видит всё это из окна избы, как будто что-то отделяло его от разбойников.

Со странной, незнакомой гордостью он ощутил себя олицетворением смерти. Где-то внутри в почти потерянной глубине мелькала мысль, что вряд ли он справился бы со всеми, но и сами разбойники, словно сойдя с ума, на его глазах убивали друг друга, а он… Он только помогал им.

А потом всё кончилось.

Стоны, делаясь всё тише и тише, растворились в лесном шуме… Гавриле дела не было до того, что происходит с раненными — с собой бы разобраться. Разбойники то ли умирали, то ли напротив, собрав остатки сил, уползали прочь от дороги. Зато он точно знал, что никто из них не осмелится подползти к нему. Он лежал, слушал затихающие стоны и думал о том, что случилось. То, что он сотворил с разбойниками, в объяснении не нуждалось — обычное Митриданово колдовство, к которому хоть и не привык, но притерпелся, а вот что делали сами с собой разбойники… Тоже колдовство, конечно. Только чьё? К колдовству должен прилагаться колдун. А где он? Кто он?

Гаврила думал над этим до тех пор, пока не почувствовал, что может открыть глаза.

Кряхтя и охая, он перевернулся на живот, немного полежал так, глядя на выпачканную кровью траву, потом, держась за дерево, поднялся сперва на колени, потом и в полный рост. Оглядевшись, вздохнул. Отсюда, сверху, всё, что он натворил, смотрелось ещё безобразней.

Разбойники лежали вповалку, кто друг на друге, кто поодаль. Целых там не было. Там где не лежало тело, лежала рука или голова. Чуть поодаль, поближе к кустам и вовсе лежали две левых половинки. А под ногами — месиво из травы, земли и крови. Алые капли всё ещё капали с нижних веток измочаленных кустов.

Если б у него остались силы он, наверное, снова перепугался бы до пота, но сил-то как раз и не было.

Хотелось как можно быстрее уйти отсюда, но здравый смысл остановил его. Людям, что тут лежали, не было нужно ничего, кроме погребенья и тризны, а вот ему могло и понадобиться что-нибудь совсем не нужное покойникам.

Не случалось Гавриле ещё в жизни обирать покойников. Он постоял немного, раздумывая, стоит ли начинать, а потом махнул на себя рукой. «Новая жизнь, новые привычки» — подумал он, испытывая странное чувство — нечто вроде скромной гордости.

— А что? — сказал он сам себе. — Сами виноваты… Я-то шёл, никого не трогал. Это они сами… Сами!

У него не хватило духу подойти к совсем уж растерзанным телам, но вокруг более-менее сохранившихся он опускался на колени, отвязывая или отрезая мешочки с деньгами, что почти каждый носил за поясом.

Безголового вожака он собрался обойти стороной, но его взгляд привлёк блеск, что брызнул из травы. Гаврила ногой раздвинул зелень, наклонился… У ног, прямой, словно солнечный луч, лежал атаманский меч.

Не был Гаврила воином, не был, но красота оружия понятна и тому, кто никогда не держал его в руках. Так и Масленников смотрел на отточенную полосу стали и украшенную какими-то камнями рукоятку, чувствуя, что видит перед собой совершенство.

Он присел. Пальцы, словно невзначай ухватились за шершавую рукоять, пригасив блеск самоцветов. Рукоять приподнялась над травой. Солнечный зайчик побежал от пальцев вниз, ярко вспыхнув на острие клинка. Плечи сами собой расправились, и Гаврила поднял меч над головой — не раз видел, как это делали княжеские дружинники.

От этого движения словно сил прибавилось. Он почувствовал себя другим — лучше, чище, смелее и…испугался.

Это было не его чувство, чужое.

— Ладно… Не моё это, — сказал он сам себе в полной уверенности, что отпустил чудесный меч.

Но пальцы не разжалась, и меч не упал в траву. Рука не хотела отпускать оружие.

Он ещё не решил, послушаться ему пальцев или нет, но запах крови погнал его с поляны. Держа меч в одной руке, а мешок в другой он спустился вниз, туда, откуда несло сыростью и прелым листом, напоминая пересохшему горлу о воде.

Ручей тёк у его ног. Гаврила опустился на колени в предвкушении первого глотка. Из воды отражением на него глянуло грязное, перепачканное кровью лицо.

Он стоял перед водой не решась начать пить. Ему вспомнилась поляна, два левых половинки, что лежали под кустом орешника, и представилось, что случится, если он просто вспотеет в городе. Ведь Митриданову колдовству всё равно было, отчего он вспотеет — от страха или от жары…

Гаврила провёл рукой по лбу и, оттянув её подальше, посмотрел — нет ли пота, и окунул руку в реку.

После короткого раздумья он, не снимая одежды, опустился в воду. Прохлада волной пробежала по телу, смывая грязь и кровь.

Двумя глотками он порадовал пересохшее горло и поднялся, чтоб идти дальше.

До Экзампая оставалось всего ничего.

— Зачем?

— Зачем? — переспросил Белоян. — Да нужно, вот.

Он прищурился, словно увидел в Хайкине что-то такое, что видно было только ему одному…

— А скажи-ка ты мне, голубь, кому это ты тут служишь со всем усердием?

Журавлевец повторил про себя вопрос, словно искал в нём скрытый смысл или связь с тем, о чём говорили только что, потому и замешкался больше, чем нужно было.

— Князю служу… — наконец осторожно сказал он.

— Князю… — протянул волхв, и Хайкин не понял, обрадовал его этот ответ или огорчил. Тогда он повторил, чтоб всё поставить на свои места. — Князю служу. Беду от него отвращаю…

Белоян усмехнулся. Не зло и не надменно. Чувствуя какой-то подвох, журавлевец добавил ещё, чтоб поставить гостя на место.

— Ты своему служишь, а я — своему…

— А вот и не угадал… Я князю во вторую очередь служу, а в первую…

— Богам? — поспешил угадать журавлёвский волхв.

Белоян рукой махнул.

— Эка сказал…

Он сделал рукой охранительный знак.

— Богов, конечно тоже не забываем, только в первую голову земле своей служу, Родине.

Хайкин смотрел спокойно. Ожидая продолжения.

— Любой князь-то в первую голову человек, — объяснил волхв. — У него и помыслы короткие, человеческие, а нам волхвам дальше них глядеть и думать надо.

— Да-а-а, помыслы у князей короткие, — согласился с гостем Хайкин, явно подумав о чём-то своём. — Особенно если не от головы, а от…

Белоян кивнул. Они переглянулись как люди знающие чужие тайны, но не могущие открыть их друг другу и рассмеялись. К чему ведут мысли, которые рождаются не в голове, а гораздо её ниже, оба волхва знали не понаслышке.

— Конечно. У князей в головах месяцы, ну годы… А нам приходится веками мыслить, — поддержал хозяина Белоян, и тут же безо всякого перехода добавил:

— Вот для того и приехал. Понятно?

— Нет, — ответил упрямый Хайкин.

Белоян вздохнул.

— Для земли нашей нужно. Есть такая вещь на Руси — талисман «Паучья лапка». Слышал?

Хайкин пожал плечами.

— Богата Русь. В ней всякого добра по углам лежит…

— Что верно, то верно. — Медвежья башка качнулась вверх-вниз. — Богата Русь и обильна. Только ведь не само собой это устраивается.

— Боги за Русью смотрят, — согласился с товарищем Хайкин.

— Верно. Вот и дан Богами нам в сбереженье талисман. Пока он на нашей земле — будет на Руси спокойствие, будет Русь шириться, землями и народом прирастать.

— Полезная вещь, — сказал журавлевец. — А только Гаврила — то наш к чему тут? Он, насколько я помню, и на баб-то не смотрел. Никак от него Русь ни землёй, ни народом прирасти не сможет…

— Пока не знаю, — честно ответил Белоян. Может и никак. Пока Твоего Гаврилу к этому делу одно привязывает — в один день с колдуном пропал. Но даже если и так, то Гаврила тут сбоку припёка. Митридан ваш — вот главная заноза.

— Митридан? Выходит, прав я был. Отметился он у тебя в Киеве, — довольно сказал Хайкин, сообразив, что тем самым он уравнивается с киевским волхвом.

— И не у меня и не в Киеве, — рыкнул Белоян. — В Киев он бы не сунулся. Кишка у него тонка, ко мне соваться. Это… — Белоян задумался, как бы сказать. — Это он совсем в другом месте отметился.

Хозяин сделал вид, что не заметил осторожности гостя.

— И, что в этом другом месте?

— Вобщем украл он в этом месте «Паучью лапку».

Волхв замолчал, ожидая вопроса, но Хайкин молчал. Не хочет ему гость всей правды сказать, что ж его дело. А и ему полправды слушать не хочется. Как быть? Молча, они смотрели друг на друга, пока, наконец. Хайкин, вежливости ради, не нарушил молчания.

— А зачем ему это? Для каких дел?

Белоян облечено вздохнул — врать не пришлось.

— Ему он не нужен. Не для себя он его крал. Тут других доброхотов хватает.

— А им зачем?

— В их землях не всё спокойно, вот и хотят они внимание Богов на себя обратить. Они попросили, ну а он и расстарался. Не даром, конечно…

— Да как же так? — удивился Хайкин. — Как же не уследили? Беречь надо было… Такая вещь!

Белоян кивнул, соглашаясь, но оправдываться не стал.

— Бережём… Берегли то есть, но вот так получилось… Думаешь первый он? Нет. Талисман это как огонёк, на который мотыльки летят. Летят и летят, летят и летят…

Белоян задумался, и хозяину пришлось кашлянуть, чтоб прервать его мысли. Киевлянин вздрогнул.

— Я вижу, что у тебя и горя-то большого нет…

— А что горевать? — спросил Белоян без тени смущения или раскаяния. — Искать его надо, да назад талисман возвращать, пока он думает, что обманул всех. Сгорел…

— Легко сказать…

— Конечно не легко… Чтобы он о нас не думал, а он себя скрыть попытается. Заклятьем или ещё как…

— Скроет?

Белоян пожал плечами.

— Раз мы знаем, что он живой, так и искать его будем со всем тщанием. А раз так, то значит, обязательно найдём. Нужно его поймать, пока он талисман тем, другим не передал…

— Но Гаврила-то? — не удержался Хайкин. — Наш-то простак тут причём?

Белоян только плечами шевельнул неопределённо.

— Не знаю ещё. Я твоего Гаврилу не видал, но если он день в день с колдуном из города пропал, да прямо из его дома, значит это всё не просто так, не случайно.

В задумчивости Белояна не было отчаяния.

— Может быть знает чего, или несёт… Надо его искать. Надо Митридана искать…

Хайкин не чинясь достал ещё один Шар и подставку. Он пододвинул всё к Белояну и, заглянув в медвежью морду, сказал:

— Мы люди не гордые… Если к нам с добром, то и мы с честью. Всем поделимся, последнее отдадим… Начнём не откладывая?

Жара…

Квача, посмотрев на распахнутые ворота, опустил кружку в бочку с пивом. Холодная влага лизнула пальцы, обещая горлу и брюху несказанное удовольствие.

Он похлопал себя по мокрой груди. Светлые Боги, как же хорошо!

Две радости у воина в такую жару — холодное пиво да крыша над головой. Полная кружка приятно оттягивала руку и холодила кожу. В распахнутую дверь были видны залитые беспощадным солнцем городские ворота и путники, у которых не был ни крыши над головой, ни бочки с пивом, чтоб по-человечески пересидеть жару.

Начальник стражи рассмеялся.

Все они там были дураки — купцы, ремесленники и все остальные-прочие… Стражник — вот работа для настоящего мужчины. Он напряг руку, и под кожей прокатились литые шары мускулов. Дураки — они ходят туда-сюда, торгуют, а умные, вроде него, те, кто понял, в чём смысл жизни, стоят на месте и берут деньги с этой шатающейся по всему свету братии.

Он выпил за воинов. Сперва за всех, а потом за стражников, что стояли у северных ворот Экзампая, за своих, с кем делил и тяготы, невзгоды ну и деньги, конечно…

Смех эхом вернулся под крышу.

Так и не поставив кружку, он вышел к воротам. Солнце накинулось на него, выдавливая пот из каждой поры. Это было не страшно — бочка всегда была под рукой, а потел он не пивом, а водой. Это он знал наверное.

Косая тень от башни пересекала дорогу, и рядом с ней, бестолково озираясь, стоял…

Мужик? Купец? Воин?

Да неважно кто. Он стоял столбом, и с него капало, словно в город по ошибке забрела дождевая туча.

Потом, правда, Квача разглядел меч на плече… Присмотрелся.

Нет. Это был не воин. Это было ходячее оскорбления каждому, кто имел честь носить меч. Этот дурень нёс благородное оружие на плече, как простую палку.

Пиво ударило стражнику в голову. На глазах у купцов и простолюдинов этот человек позорил меч, который нёс, и тем самым бесчестил каждого, кто по праву носил оружие. Лица его товарищей, наверняка чувствовавших то же самое, кривились обидными улыбками.

— Этот мерзавец в мокрых штанах оскорбляет своим видом славный город Экзампай! — взревел Квача. — Поучите-ка его, как следует входить в наш город, и вышвырнете так, чтоб ему больше никогда не хотелось сюда вернуться!

Гаврила ощутил покачивание, которое походило на полёт, таким, каким он бывает во сне. Он шевельнул рукой и тут же кто-то оказался рядом.

— Живой?

Глаза сами собой открылись. Масленников, не говоря ни слова, поднялся. Слабость всё ещё наполняла тело, но голос уже был при нём. Сперва оглянулся. Телега медленно, с достоинством ехала по улице.

— Где я?

— В славном городе Экзампае.

Это, положим, Гаврила и сам понял. Дома вокруг стояли каменные, пахло не лесной сыростью, а перекалённой солнцем пылью. Узнать бы ещё, что произошло с того момента как он вошёл в ворота и до того как он очутился посреди этой улицы в чужой телеге. Опережая его вопросы, купец вывалил на него всё, что знал.

— Ты, как в город вошёл, со стражниками подрался. Сразу.

— Убил кого? — с замиранием сердца спросил Гаврила, мгновенно представив, во что превратится его жизнь в этом городе, если купец кивнёт, но, слава Богам, обошлось.

— Нет… Напугал только…

Гаврила вспомнив как собирался войти в тень ворот покачал головой. Вот тебе и пришёл куда хотел. Он повернулся и нащупал под собой меч. Холодное прикосновение сразу напомнило то, что произошло в лесу.

— Откуда он у тебя? — поинтересовался купец. — Похоже, старинной работы оружие… Не всякому по карману. Рашид оружейник ковал, похоже.

Масленников вспомнил лес и хмуро посмотрел на купца, прикидывая, что бы такое соврать. Неожиданно под его взглядом купец смешался.

— В лесу нашёл, — сказал тогда Гаврила. — Шёл, шёл и нашёл… Из кустов выпал.

— Понятно, — отозвался купец. — В лесу под кустами чего только не валяется… А рыжий такой…

Он коснулся волос.

— Рыжий такой вот рядом с ним не лежал?

Гаврила вспомнил рыжего атамана. Вспомнил и всех остальных и честно ответил.

— Там разные лежали… Даже два таких седых, как и ты…

Купец понятливо опустил глаза и перевёл разговор.

— А в Экзампай зачем? Может быть работа нужна?

Гаврила с ответом задержался. Он посмотрел по сторонам. Дома наплывали на него по обе стороны улицы. Казалось, что их в городе было не меньше, чем людей в Киеве. Одна у него работа — ходить и расспрашивать жителей, где живёт могучий волшебник. Гаврила вздохнул. Так ведь неизвестно скажут или нет. Могут и в шею натолкать, вместо душевного разговора. А этот вроде не страшный и глаза незлые.

— К Гольшу.

Купец что-то хотел сказать, но слова проглотил. На лице его мелькнуло выражение вроде «ну, конечно же, как же иначе».

— Видно молодца по полёту…

Он озадаченно потёр лоб, не решаясь спросить, но любопытство взяло своё.

— Дела?

Масленников кивнул.

— А потом?

Гаврила пожал плечами. Кто знает, чем кончится разговор, да и состоится ли он? Волшебника нужно было найти, добраться до него, да разговорить. Журавлевец вздохнул. Ох, как всё непросто было, ох как не просто… Купец торопливо, словно боялся, что обидел Гаврилу, и тот прямо сейчас встанет и уйдёт, сказал:

— Что бы у тебя ни случилось, после разговора с Гольшем зайди ко мне в караван сарай «Седло верблюда». Это у южных ворот. Спроси Марка. Тебе всякий покажет. Зайдёшь?

Гаврила пожал плечами. Купец искательно заглянул в глаза.

— Зайди… Волшебники они… волшебники. А ты зайди.

— Хорошо, — снисходительно ответил Гаврила. — Зайду. Только сперва до Гольша довези…

Как не бурчал внутренний голос, как не предостерегал, а началась Гаврилова служба у Марка с приятностей.

Вдобавок к знаменитому мечу, получил он короткое копьё и кожаную куртку с нашитыми сверху стальными пластинами, чтоб от стрел беречься. Ходить стало тяжеловато, но зато сейчас он ничем не отличался от телохранителей Марка. Только внешне, конечно, — умения-то воинского у него как не было так и не появилось. О том, что именно он убил Могуля бен Зейду никто из новых товарищей в открытую не говорил, но за спиной шептались и от этого шёпота распрямлялись Гавриловы плечи.

Ему, правда, хватало ума понимать всю ненадёжность этой славы. Ведь если дойдёт до дела, то никакая слава не поможет. Слава железу не помеха, и теперь он ловил каждую возможность посмотреть и научиться тому, что уже умели бывалые стражи. Пока обоз шёл степью, было не до этого. Слава Богам драться не пришлось, зато смотреть приходилось в оба глаза — Марк держал Гаврилу при себе. После Экзампая появилась в нём какая-то почтительность к Масленникову — разговаривал с ним, совета спрашивал.

Но зато когда товар погрузили на корабли и свободного времени стало побольше Масленников ходил по палубе, присматриваясь к тому, как, кто от скуки, а кто от избытка сил — рубились его новые товарищи. Глядя на них, на быстро порхающие вокруг голов мечи Гаврила вздыхал и вспоминал оставленную в поле соху — жалко было.

Зависть к умельцам мечевого боя при этом как-то странно мешалась в нём с чувством превосходства и уверенностью, что если он, не дай Светлые Боги, как-то некстати вспотеет, то всё их искусство пользы им не принесёт. Всё одно поубивает он всех, кто не догадается в первый момент с корабля спрыгнуть…

Это наполняло его мрачной гордостью и делало улыбку такой, что даже бывалые воины смущались и отводили глаза, догадываясь, что за ним стоит не только сила — стоит колдовство.

Так что хотя славы у него ещё не было, однако репутация опасного человека, что зарежет и глазом не моргнёт, уже появилась. Что не говори, а приятно было осознавать себя опасным человеком.

Обида росла, словно сугроб в хороший буран, и всё же Гаврила смотрел на него, ожидая что рассмеётся колдун, хлопнет его по плечу и пойдут они… Не знал он ещё куда они пойдут, да это было и не важно, главное, что пойдут вместе. Однако Митридан и не думал об этом, уже забыв про Масленникова, уже оставив его в своём прошлом. Гаврила почувствовал себя безштаным ребёнком, которого взрослые походя обидели и даже не обратили на это внимания. Он всё смотрел на колуна, ожидая, что что-то само собой изменится, но… И тут на него снизошло горькое откровение.

— А ведь это ты мою тень забрал! — озарило Масленникова.

— А хоть бы и я, — ответил колдун. — Я ж говорю, что дураку тень только в обузу. Так что ты теперь уж сам как-нибудь.

Наверное, разговор с Гольшем не пропал для Гаврилы даром — он всё это время тяжело продирался к истине, и вот теперь, когда всё стало ясно он, потеряв голову от обиды и гнева, рванулся к Митридану. Скоморохи больше не держали его за руки, но колдуну всё подмога. Верёвка, словно ожившая змея, оплела Гавриловы ноги, и он повалился на доски. Колдовство держало, не давая сдвинуться с места, но злость подсказала, что нужно сделать. Со всей силы, собрав горькую слюну, он плюнул на сапог колдуна. Разбойники засмеялись. Митридан рассмеялся вместе с ними. Он не поленился подойти к ближнему тюку и рогожкой стёр плевок с голенища.

— Вот если отпустят тебя добрые люди, то и пойдёшь свою тень искать. Только вряд ли они тебя отпустят, даже если слезами изойдёшь.

Он поставил мешок на борт и покачал головой, словно сокрушался о человеческой неблагодарности.

— Прощай, Гаврила. Лихом не поминай…

Гаврила поперхнулся обидными слезами, промолчал, но у вожака нашлось что сказать.

— Подожди, — остановил он колдуна. — Куда это ты мешок потащил? Ты ведь отдал нам всё.

Не оборачиваясь, Митридан ответил:

— Все вещи, кроме этого мешка и всех людей, кроме себя.

Разбойник насмешливо прищурился. Нож в руке давал ощущение почти божественной власти над окружающими.

— А вот об этом разговора не было. Откуда мне знать, что ты не обманываешь нас? Может быть, то, что лежит в твоём мешке, ценнее того, что ты оставил нам?

Люди, сгрудившиеся за его спиной, загудели. Потрясённый предательством Гаврила услышал, как кто-то из разбойников крикнул атаману:

— Не вяжись с колдуном!

Но атаманские глаза уже застлала жажда наживы.

— Вот, — показал он себе за спину. — Вот и товарищи мои тоже честью тебя просят показать, что там у тебя.

— Показать? — улыбнулся Митридан. — Вот значит как?

— Значит вот так, — отчеканил вожак. В его руке был уже не нож, а топор. — Покажи нам, что у тебя там, а потом поглядим, как дальше жизнь пойдёт.

Митридан пожал плечами. Приглашающий жест заставил атамана сделать шаг вперёд. Отходя от мешка, Колдун коснулся человека рукой, и тот застыл, так и не дотянувшись до неведомых колдовских сокровищ.

Чудо было быстрым, как смерть.

В один миг только что живой человек стал снежно-белым. Целиком, словно его окунули в сметану или вываляли в снегу. Всё-всё — одежда, волосы, кожа, сапоги… Всё стало белым.

Мгновение Митридан стоя рядом с ним, а потом легонько ударил того по плечу, и грозный воин, громко треснув, обратился в кучу то ли соляной, то ли мраморной крошки.

Кто стоял на палубе, тот так и застыл. Тишина, обрушившаяся на корабль, объединила и торговцев и разбойников.

— А ведь говорил я ему, что зря он с колдуном связался, — сказал, наконец, кто-то. Митридан услышал, кивнул.

— Умный. Быть тебе тут следующим атаманом.

Никто в ответ слова не сказал. Все молчали, ожидая исхода волшебника, и только Гаврила не сдержался.

— Гад же ты, — горько сказал он. — Подлая гадина! Я тебе твоё вернул, а ты — нет…

Митридан, уже собравшийся перелезть через борт, остановился. Задержка была мгновенной, но в Гавриле вдруг опять ожила, всколыхнулась безумная надежда, что колдун усовестился и вот прямо сейчас, махнув на всё рукой обнимет его, и пойдут они за Гавриловой тенью, круша нечисть разную направо и налево…

Но ошибся Гаврила. По-другому Судьба повернулась.

Из-за пазухи вытащил колдун сложенный в несколько раз кусок пёстрой материи. Повернувшись так, чтоб Масленников ничего не упустил, развернул его и направил его по ветру. Легчайший (из паволоки что ли?) платок колыхался в воздушных струях.

Кто на корабле мог ещё стоять или говорить — стоял и молчал. Даже разбойники, и те прекратили ругаться, понимая, что творятся тут дела редкие, колдовские. А Митридану ни до кого и дела не было. Знал, собака, что поперёк теперь никто слова сказать не решится.

Шепча, он отпустил края платка и тот, никем не удерживаемый всё так же лениво колыхаясь застыл в воздухе, никуда, тем не менее, не улетая. Закатив глаза колдун несколько раз резко взмахнув руками и из платка полетела на палубу легчайшая чёрная пыль. Неподвластная ветру, она падала на доски, обретая очертания человеческой фигуры. Гаврила понял, что это, и в безумной надежде обрести утерянное рванулся к своей тени, но верёвка не пустила.

Несколько мгновений порошок лежал неподвижно, а потом разом, словно каждая крупинка получила приказ, взвихрился дымками и разлетелся в разные стороны. Колдун на виду у всех отряхнул одну руку о другую.

— Всё, Гаврила! Веришь или нет — твоё дело, а только ничего твоего у меня теперь нету. Что было — то отдал, — с горькой усмешкой сказал он. — Теперь только ты мне должен!

Журавлевец заревел от обиды и злобы, но Митридан, уверенный в своём колдовстве и в верёвке даже не повернулся посмотреть на него, пошёл к борту. Поставив ногу на него, оглянулся.

— Не стоишь ты хорошего совета, ну да ладно. Поймёшь — твоё счастье, не поймёшь — туда тебе и дорога. Когда совсем плохо будет — в ладоши хлопай. Авось и выйдет из этого для тебя что-нибудь полезное.

Он смотрел на Гаврилу, но ближние разбойники от этого взгляда попятились. Остановить его никто не посмел. Смельчаков среди разбойников хватало, однако безрассудных в этот раз не нашлось.

Потеряв к ним интерес, Митридан прыгнул за борт.

Гаврила злорадно подумал, что так ему и надо — вдруг да утопнет, но всплеска не услышал. Сбросив с ног в одно мгновение ослабевшую верёвку, Гаврила приподнялся над бортом и увидел, как колдун преспокойненько шлёпает по воде, оставляя за собой разбегающиеся во все стороны круги. Он шёл легко, словно не оставил за спиной невыполненного обещания.

Злоба сменилась отчаянием и Гаврила, уронив голову на руки, заплакал…

Разбойники обошлись с ним по-простому. Как и всех тут, его связали, усадили на дно и, не особенно истязая, полдня везли по реке. Гаврила от своих переживаний пути так и не почувствовал. Мысли его были далеко. В предвкушении того момента, когда он поймает мерзкого колдуна, журавлевец со всем сладострастием представлял, что он с ним сделает, для того, чтоб вернуть свою тень. Сидевший рядом Марк слушал его стоны, всхлипывания и зубовный скрежет и грустно улыбался.

Гаврила пришёл в себя только тогда, когда в чистый воздух реки стали вплетаться посторонние запахи — костровой дым, запах дёгтя… Потом послышались голоса, над головами несколько раз скользнул чужой парус от подошедшего слишком близко судна. Разбойники загомонили и, прихватив, что приглянулось, попрыгали за борт. Им на смену на лодью забрались воины — в незнакомых лёгких панцирях с тонкими мечами. Марк вскинулся, было, но ему легонько съездили по затылку древком копья он сразу понял, что в их положении никаких изменений не наступило. Разве что хозяева поменялись.

Чуть позже корабль подогнали к берегу и без особых разговоров переправили пленников в подвал стоявшего тут же недалеко дома.

Народу в темнице было — не протолкнёшься.

Гаврила, так и не вынырнув из чёрной тоски, нашёл в этой тесноте место, прислонился к стене и уснул.

Снилась ему река и горькая обида…

Когда он проснулся, ему не пришлось вспоминать, где он и что вокруг происходит. Не пришлось даже протирать глаза. Рана, нанесённая Митриданом ещё сочилась горькой безысходностью и что означает эта вонь, и темнота он сразу вспомнил. Темница, застенок, тюрьма, катова горница.

Сбоку, вдоль стены, строители этого мрачного места прорубили неглубокую канавку, по которой лениво скользили вниз нечистоты. Те, кто сидел тут, провожали их взглядами полными смеси презрения и зависти. В стене, в самом конце её, было прорублено отверстие и нечистоты, пропутешествовавшие по всему уздилищу, всё-таки оказывались на свободе. Вонь от этого соседства тут стояла такая, что можно было подвесить не один топор, но выбирать было не из чего. Дверь стража, как и полагается, держала на запоре, а единственное окно было больше похоже на щель, потому и не воздух тут был, а запах. Он делал воздух упругим, словно состоящим из отдельных неподъёмных глыб — казалось, сунь меж них руку, навались посильнее, отбрось в сторону и хлынет в грудь поток чистого свежего воздуха, но куда там… Только свет, что бросали вниз масляные светильники, казался тут чистым, как снег.

Под лучами качающихся где-то наверху светильников, словно какие-то невиданные рыбы, взблескивали голые человеческие спины. Догола раздели, конечно, не всех. Так не повезло только тем, у кого одежда на вид оказалась получше. Гаврила поправил волчевку на груди, радуясь, что княжий подарок остался при нём. Пообтрепавшаяся в странствиях волчевка — грязная, пахнущая кровью и уксусом никому из разбойников не приглянулась, оттого Гаврила свысока поглядывал на Марка, у которого из одежды остались оберег на шее, рубаха, да пояс вокруг живота.

Они сидели рядом, стараясь не смешиваться с десятками других, что сидели, лежали или неприкаянно бродили по темнице. Из каравана тут их осталось только четверо. Остальные сидели где-то рядом, в соседних застенках.

— Ну, что думаешь, Гаврила? — спросил, наконец, купец. Гаврила, огорошенный не столько переменой положения, сколько предательством Митридана замычал, да зубами заскрипел.

— Плохо…

— Мда-а-а, — сказал купец осторожно, словно воду ногой щупал. — Плохо… А ведь не просто так всё. Не злых духов соизволением. Ведь из-за тебя это всё.

Гаврила поднял голову.

— А я тут причём?

— При том.

Хотя на Марке и осталась только грязная рубаха, но в голосе его чувствовалась твёрдость человека, привыкшего отдавать приказания.

— По всему получается, что ты виноват. Если б не ты, то не было бы на моём пути ни колдунов, ни разбойников…

Гаврила посмотрел на него сквозь прищур, догадываясь, куда тот клонит.

— Может и так, — согласился он, — только ты ведь меня к себе сам позвал. Кого винить-то?

— Почему винить?

Марк вытянул руки вперёд, показывая своё миролюбие.

— Просто всем вместе нужно думать, как выпутываться из всего этого будем… Вместе вляпались.

— Вляпались, — опять помрачнев, подтвердил Гаврила. — Ох и вляпались… Мне в замок Ко нужно, а тут…

Мрак оглянулся. Сейчас ему показалось, что любое место будет лучше, чем темница и он кивнул.

— И в замок можно. Главное тут не задержаться.

Купец покрутил головой, глядя как в дальнем конце, двое узников сцепились непонятно из-за чего. Страх, злоба и боль наполняли темницу, словно стоячая вода — болото.

— А вот, кстати, что это друг твой колдун…

— Гад он.

Марк не удивился, покивал, соглашаясь.

— Это — само собой. Что этот гад говорил, что если тебе плохо будет, чтоб ты в ладоши хлопал?

Гаврила скрипнул зубами.

— Издевался, сволочь… Или посмеяться решил…

— Ну, посмеяться… — не согласился купец. — Захотел бы он над тобой посмеяться, он бы тебе третью ногу отрастил бы или петушиный гребень или ещё что-нибудь почуднее…

Кто-то качнул подвешенный наверху светильник, и свет плеснул на Гаврилу. Он посмотрел под ноги, ничего там не увидел и криво улыбнулся.

— Тут другое что-то…

Марк помолчал, словно с духом собирался.

— Может быть, ты в ладони хлопнешь, и какой-нибудь дух появится? Может быть, теперь вместо тени у тебя добрый дух в услужении? Слыхал я про такое…

Гаврила отмахнулся от слов, как от глупости. Всё, что происходило в жизни, происходило от чего-то. От силы, от напряжения, от слов, наконец. Даже колдовство нуждалось в том, чтоб колдун или волшебник произнёс какие-то слова, но чтоб просто так… Он даже хмыкнул. Он, может, и рассмеялся бы, только вот ничего вокруг к смеху не располагало.

— Нет, ну ты хлопни в ладоши-то, хлопни… Не убудет от тебя. Хлопни и желание загадай…

В глазах у купца было что-то такое, что Гаврила помимо желания кивнул.

— Попробую. Только не смейся потом, хорошо?

Купец кивнул и Гаврила, стараясь, чтоб это всё быстрее закончилось, сказал:

— Хочу, что вони этой тут не было.

Он свёл ладони. Шлепок слетел с них и утонул в вонючем воздухе. Несколько мгновений Марк ждал чуда, водя головой туда-сюда.

— Ещё попробовать? — подпустив в голос самую малость издёвки, спросил Гаврила. — Или хватит?

— Попробуй… — серьёзно попросил купец. — Попробуй. Ни ты, ни я ведь не знаем, что с нами завтра будет, куда попадём…

Погружённый в старое горе Гаврила не думал, что может прийти и новое. Он хлопнул раз, и ещё раз. Добрый дух так и не появился.

— А что будет? Выпустят, наверное…

Марк откинулся и посмотрел на него со столь явным недоумением, что Гаврила даже устыдился.

— Так ты не понял? Мы теперь рабы! Нас завтра продавать поведут… Вот продадут тебя камень ломать…

Мысль о рабстве была настолько чужой и далёкой, что Гаврила принял её совершенно спокойно.

— Каменоломни — это плохо, — сказал, подумав, он. — Это, пожалуй, похуже будет, чем пеньки корчевать…

Марк посмотрел на него, плечами пожал.

— Есть вещи, пожалуй, и похуже. В гарем попасть несравненно гадостнее.

— Гарем? — для Гаврилы это слово было всего лишь набором звуков. Марк так и понял, что оно не означает для Гаврилы ничего. — Неужто хуже? Там что, камни тяжелее?

Не желая уводить разговор от главного, купец только кивнул и сказал:

— Карас говорил, что есть в тебе какое-то колдовство…

— Есть, — вздохнул Гаврила. — Да и не какое-то, а самое паршивое…

Он замолчал, а потом признался, до конца раскрываясь перед Марком.

— Да и не одно…

— Ну, то что у тебя тени нет, это я уже заметил, — осторожно сказал товарищ по несчастью.

— То, чего нет, заметить проще, чем то, что есть, — отозвался Гаврила, думая о своём, — ты мне лучше про гарем расскажи… Что это такое? Почему опасно?

— Гарем? — задумчиво отозвался Марк, разглядывая Гаврилу, словно приноравливаясь к нему. — Гарем… Как тебе сказать…

Он вздохнул.

— Как и любая вещь в этой жизни, это палка о двух концах. Если он твой собственный и ты в нём хозяин — то это радость и удовольствие, а если ты раб при нём…

Он непроизвольно передёрнул ногами, плотно сдвинув колени.

— Мерзко это и грустно.

Гаврила не понял, что хотел сказать купец и тряхнул его за плечо. Раздражение, что витало в воздухе, вместе с воздухом попало внутрь и растворилось в крови.

— Что ты крутишь? Давай, выкладывай свои тайны.

Купец тяжело вздохнул. Так тяжело, будто пришлось платить долг о существовании которого все сперва забыли, а тут совсем некстати вспомнили.

— Да нет тут никаких тайн. В этом городе покупают рабов поклонники пророка Мухаммада. Их вера разрешает им иметь трёх жён и бессчётное число наложниц.

Чтобы купец не подумал, что у славян дела обстоят хуже, Гаврила поспешил сказать.

— Подумаешь… У нас мужчина может иметь столько жён, сколько может прокормить…

Купец это и сам знал и не обратил на Гаврилов возглас никакого внимания.

— Так вот место, где все эти жёны живут, и называется гарем…

Гаврила на мгновение забыл про вонь и разулыбался даже.

— Что ж тут худого в такое место попасть?

— Сразу видно, о чём подумал, — сказал купец. — Вон вся рожа замаслилась.

— А что такого? — спросил Гаврила, убирая улыбку с лица. — Подумаешь…

— Неужели ты думаешь, что хозяин гарема не понимает, что ты там натворишь, если тебя в таком виде там оставить?

Купец сдвинул пальцы, и они сошлись, словно лезвия овечьих ножниц.

— Он тебе, перед тем как внутрь запустить кое-что важное оттяпает…

Марк подмигнул славянину, не договаривая, но подразумевая. Тот понял. Не сразу, но понял.

Несколько мгновений Гаврила ещё улыбался, а потом под языком стало кисло, и он почувствовал, что спина покрывается потом. Уловив это, крепко сжал волчевку у горла. Несколько томительных мгновений он ждал, что произойдёт, но предосторожность с волчевкой спасла его. Марк смотрел на него, даже не стараясь помочь.

— Ты меня не пугай! — просипел Гаврила, ничего не понявшему купцу. — На всех беду накличешь…

— Куда уж больше, беда-то? — удивился купец. — Свободу потеряли…

Содрогнувшись от отвращения, Гаврила пару раз глубоко вздохнул, наполняя грудь вонью и смрадом.

— Жизнь потерять куда как горше.

Он передёрнул плечами.

— Я ж говорю колдовства во мне — не меряно, — сказал, наконец, Масленников. — Если я пугаюсь — потею.

Купец поморщился.

— Удивил… И что?

Чувствуя какую-то неизъяснимую словами гордость оттого, что именно в нём живёт колдовство, а в купце нет его ни капли, Гаврила добавил.

— А если я запах пота почую, то зверею и начинаю вокруг себя людей убивать, не разбирая.

Нижняя губа у Марка поднялась и застыла. То ли сказать что-то хотел, то ли плюнуть. Гаврила подумал, что напугал его, но купец обрёл дар речи. Кожа на лбу сморщилась, а глаза забегали по сторонам, словно он вспоминал и быстренько пристраивал одно к другому всё странное, что запомнил в Гавриловом поведении. Голова закачалась вверх-вниз.

— Ну да, ну да… А что ж ты тогда… А! Понятно… И давно это у тебя?

— Нет…

— Значит, ежели тебя напугать, то… — закусив губу и прищурившись спросил купец.

— То головы лишишься, — закончил за купца Гаврила. Он не заметил этого прищура. Глаза, слезившиеся от вони сами искали место, где можно было бы перевести дыхание. — И ещё чего-нибудь… Если, конечно, подальше не отбежишь и не спрячешься.

— И что, плохо?

— Словами не передать, — честно признался Гаврила. — Иногда хоть в петлю лезь…

Хоть и с горечью это было сказано, с жалостью к себе, но почувствовал в его словах Марк пренебрежение к себе. С улыбкой человека, разрешившего давно мучавшую загадку, он похлопал товарища по плечу.

— Ну ты не расстраивайся. Не один ты такой, колдунами меченный. У меня тоже кое-что есть…Только у тебя внутри, а у меня — снаружи.

Он хлопнул себя по животу, ожидая вопроса, но Гаврила на его слова внимания не обратил, а завертел головой, пытаясь найти, хотя б глоток свежего воздуха.

В дальнем конце застенка, под самым окном, где воздух должен был быть хоть самую малость получше, висел на цепях толстяк в грязной повязке на чреслах. Хотя народу вокруг бродило множество, около него никто не задерживался. Глянут косым взглядом — и дальше. Вокруг него словно бы проведена была невидимая черта, за которую не решался заступить ни один из узников.

Гаврила задержал дыхание. Одного вида окна, из которого к ним вливался свежий воздух, хватило, чтоб он почувствовал себя лучше. От запахов уже драло горло, и Гаврила дёрнулся к свету, но Марк остановил его.

— Там хоть отдышимся, — сказал Гаврила, но Марк на его слова внимания не обратил.

— Не слышал, что ли, что с иным лучше потерять, чем найти?

Он наклонился к соседу — маленькому человеку с печальным лицом, кивнул в сторону толстяка.

— Кто это? Почему прикован? Почему никого рядом?

Маленький человек повернулся, и печальное лицо в одно мгновение озарилось мстительной радостью.

— Патрикий… Патрикий Самовратский.

Несколько мгновений Марк молчал, ожидая, что услышит ещё чего-нибудь об этом человеке, но его собеседник умолк, считая, что сказал достаточно.

Марк посмотрел на прикованного, потом на мужичка, потом снова на прикованного, и снова на мужичка. В глазах забрезжило понимание. Он присвистнул.

— Неужели тот самый?

Человечек кивнул, словно гордился, что сидит рядом с таким человеком.

— Может где, в других местах и есть такой второй, а у нас только один.

Он опять засмеялся — весело, от души.

— Был, то есть. Теперь-то всё…

Купец понимающе закивал. Гаврила смотрел на это не видя, и разговор слушал, не понимая его.

— Знаешь его? — удивился он. — Тем более пойдём…

Марк кивнул и отмахнулся. Он сел около коротышки так, что Гаврила понял, что это всё надолго и уселся рядом.

— За что его?

— Видно, было за что, — уверенно сказал человек. — Просто так, без вины, сюда не попадают.

— Как это не попадают? — возмутился Гаврила. — А мы?

Маленький человек посмотрел укоризненно.

— Глупость человека это и есть его вина перед Аллахом! А вы оба наверняка за глупость попали. Как и я впрочем. Тут всё из-за глупости сидят…

— Это как? — удивился слегка Марк. — Как это «за глупость»?

— Да просто, — и видя, что его не понимают, объяснил. — Наверняка по глупости своей оказались в том месте, где находиться не следовало бы. А там стражники или ещё кто, с ножом, что оказался подлиннее, чем у тебя…

Он подмигнул Гавриле, и тот отчего-то вспомнил злую ухмылку Митридана, а потом, совсем уж невпопад вспомнил и про замок Ко. Журавлевец поднялся.

— Я пойду…

Марк ухватился за волчевку.

— Зачем он тебе?

— Подышу… — уклонился от прямого ответа Гаврила.

— Не трудись, — сказал маленький человек. — Я тут давно… Кругом одно и тоже. Что люди, что запах.

Он округлил глаза.

— А вдруг придут за ним, да тебя под горячую руку?

Купец поднялся и с силой надавил на Гавриловы плечи, заставив его сесть на место.

— А почему никого рядом нет? У него, что изо рта пахнет?

Человек тихонько засмеялся.

— Дураков нет раньше времени на плаху… На нём гнев Императора… Пил, пил, гад, нашу кровь, да захлебнулся…

Он тряхнул кулаком.

— Есть и на этого паука погибель!

— Злой ты на него, — подначил его Марк. — Видно, что он у одного тебя пол ведра крови высосал…

Гаврила опять дёрнулся вперёд, но купец и тут его удержал.

— Имя грозное, согласен, только что ж он так на особицу… Или и тут не все равны?

— Не все! — гордо сказал мужичок. — Мы людской закон нарушили, а он — волю Императора, что выше всех законов. Он — по особому счёту идёт.

Марк не возразил. Сиделец, с какой стороны не смотря на это, был прав. А вот Масленников так не считал и даже и не думал. Он упрямо замотал головой и пошёл к Патрикию. Марк догнал его, стал дёргать за полу.

— Постой… Зачем он тебе? Он прав. Под горячую руку попадёмся — плохо будет.

— А то тебе сейчас хорошо…

Гаврила расталкивал встречных руками, оставляя за собой злое ворчание. Купец нехотя плёлся сзади.

— Он, похоже, знающий, вроде человек. Может и знает такой где замок Ко.

Про замок Ко Патрикий не знал. Слышал, вроде, что-то, но так чтоб твёрдой рукой дорогу указать — нет.

Он честно хмурил брови, копаясь в памяти, но так ничего там и не выкопал. Попытался он, было рассказать о замке волшебника, имя которого Гаврила тут же забыл, осталось от него только ощущение чего-то разбивающегося вдребезги, но Масленников мрачно поблагодарил его, и чтоб не испытывать судьбу отошёл подальше.

— Говорил я тебе, — начал Марк.

— Ничего, не треснул, — оборвал его Гаврила. — Когда ещё с таким человеком посидеть придётся… А не спросишь — так и не узнаешь ничего. Мне теперь своим умом жить…

— Ну даже если б и сказал бы он тебе про твой замок… Дальше-то что? Всё равно нужно сперва отсюда выбраться. Знаешь как?

— А ты?

— Пока ты его сказки слушал — я думал. Да и есть у меня кое-что в запасе.

Он пальцем поманил Гаврилу к себе, но тот не наклонился. Тогда купец сам припал к его уху и зашептал.

— Есть у нас путь на волю! Есть! Имеется у меня корешок один волшебный. Чуть пожуёшь его, да проглотишь — так силы вдесятеро прибавляется.

Он потёр руки, улыбнулся. Гаврила только плечами пожал.

— Я его тебе дам, — продолжил купец, заглядывая в Гавриловы глаза, — а ты всю стражу перебьёшь, нас освободишь. Потом из города или к морю…

До Митриданова обмана не спросил бы ничего Гаврила, просто поверил бы, а тут…

— А сам что? — остановил его Масленников. — Сам бы и перебил…

Он пальцем оттянул губу у купца, разглядывая крепкие зубы.

— Или зубов нет, корешок разжевать?

— Боюсь… — откровенно сказал Марк. — Я слабый. Меня такая сила надвое разорвёт…

Он снизу ткнул Гаврилу пальцем в живот и тот, ойкнув, отдёрнул руку от купеческого лица.

— А ты вон какой здоровый… — продолжил Марк, как ни в чём не бывало тем же просительным тоном.

Гаврил не согласился, но и не отказался. Он отвернулся к стене.

— До утра подумаю, а там видно будет.

— Утором ты только цепь увидишь, — грустно сказал купец в Гаврилову спину. — И вообще… С корешками своими я и от нового хозяина убегу, а ты… Смотри…

Лошади были чужими, и поэтому Марк их не жалел.

Купец азартно хлестал заморённых работой кляч, раз за разом заставляя убегать от боли.

Стук колёс слился в непрерывный треск, в котором затерялись крики преследователей. Прохожие, заслышав его, прижимались к стенам, освобождая дорогу, и от этого стремительность побега не снижалась. Копыта лошадей, бешено бьющие в пыль, треск колёс, свист ветра в ушах и единственная мысль в голове: «Бежать, бежать, бежать, спрятаться, скрыться!»

Марк не сомневался, что их будут преследовать, поэтому сбивая погоню со следа, купец юлой завертелся по улицам, стараясь при этом всё же держать направление к морю.

Оно уже чувствовалось не только ноздрями. Упругие волны, пахнущие солью и водорослями, трепали волосы и туго били в грудь.

Несколько поворотов и повозка вылетела на окраину города.

С одной стороны стояли дома, а вдоль другой тянулась каменная стена, из-за которой торчали мачты кораблей и шипели, выбегая на песок волны. Этой стеной рачительный Император, или кто-то из власть предержащих города, обнёс порт, чтоб не было у купцов соблазна проскользнуть в город в обход таможенной стражи.

Марк нахлёстывал лошадей, постепенно остывая. Мысли в голове перешли с галопа на шаг. Хотя одна беда от них отстала, зато другая делалась всё ближе и ближе.

Ворота в порт наверняка охранялись. Не так-то просто будет пробиться сквозь стражу, что охраняла выход из порта в город и брала сборы с иноземных купцов. Он и сам не раз бывал тут и помнил, что воинов там хватало… Он замотал головой и даже зашипел от огорчения. Ай, как кстати пришёлся бы там богатырь Гаврила Масленников, любимец Богов и Киевского князя!

Марк бросил взгляд вниз, боясь оторваться от дороги. Гаврила лежал внизу совсем никакой, голова болталась в такт толчкам.

— «Только б до ворот его довести!» — подумал купец. — «Только б там его опять на ноги поставить, да напугать!»

Может быть, так оно и вышло бы, но Мусил спутал все карты. Он тоже думал о входе в порт и страже, что охраняла его.

— Там стража! — крикнул он, посчитав, что Марк слишком быстро едет. Гаврила, до этих слов спокойно лежавший, забился, поднялся, разбрасывая товарищей. Начальника купеческой охраны подбросило вверх, но он каким-то чудом удержался на повозке. Марк повернулся и увидел как Гаврила, словно медведь из-под завала, вылезает из-под облепивших его тел.

— Держите его! — крикнул купец, но куда там… Масленников протяжно закричал, лошади рванулись в разные стороны и под этот крик повозка налетела на столб и развалилась. Сбитое с оси колесо покатилось по улице и пропустив поворот со всего маха врезалось в стену, усеяв землю вокруг себя мелкими щепками. Всё смешалось. Лошади рванулись вперёд, а люди покатились в пыль. Гаврила ничего не видя и не чувствуя вышел из пыльного облака и, не разбирая дороги, пошёл вперёд. Стену на своём пути он заметил только тогда, когда камни из пролома рухнули ему на голову. Тут колени его подогнулись и он упал, ничего не чувствуя и ни о чём не помня.

Несколько мгновений товарищи его раскрыв рты смотрели, как каменные глыбы рушатся вниз, погребая героя под собой. Никто ни слова ни проронил пока Марк не поднялся с земли. Отбросив в сторону придавившее колесо, он первым бросился вперёд, взбежал на кучу обломков и заглянул за стену. Груда щебня то поднималась, то опускалась. Любимец Богов и Киевского князя ещё дышал.

С облегчением в глазах купец повернулся к товарищам…

— Откопайте его! — крикнул он. — Быстрее.

Понятное дело, задерживаться тут никому не хотелось. Люди молча обступили груду камней и начали растаскивать её, добираясь до дёргающегося под камнями тела, а сам Марк боком протиснулся на другую сторону и сделал несколько шагов вперёд.

Одним взглядом купец обежал причал. Три корабля. Два парусника и галера. Времени на выбор у него не было. Нужно было правильно угадать с первого раза.

Над причалом носились чайки. Ветер с берега шевелил снасти, заставляя спущенные на палубы паруса время от времени вздуваться неровными пузырями. Парусники сидели низко, около них не было ничего, а вот около галеры суетились несколько человек, перетаскивая какие-то тюки с берега на палубу.

Позади послышался топот ног, несдержанная ругань. Марк обернулся. В проломе никого уже не было. Все беглецы стояли кучей, поводя мечами по сторонам и только грязно-белый от каменной крошки, Гаврила безжизненно висел на плече у Мусила, да облачко белой пыли оседало на землю, словно не сквозь стену только что прошли, а через мельницу пробежали…

Купец жестом подозвал их к себе. Осторожность ещё пересиливала страх, заставляла их медлить, и Марк подстегнул их.

— Быстрей, быстрей! Бегом! На галеру, пока по стреле в задницу не получили от благодарных городских властей…

Наверное, вид их был достаточно грозен, так что те, кто носил тюки, не желая наживать себе неприятностей попрятались на берегу. Защищать хозяйское добро навстречу им выбежал только один надсмотрщик. Люди, так и не успевшие ещё по настоящему прочувствовать, что такое быть рабом, по доброте своей просто выбросили его за борт, как и троих выскочивших на шум то ли слуг, то ли моряков. У тех хватило ума молчком доплыть до берега и только там, скрывшись за мешками заорать, призывая стражу.

Под эти вопли, не без суеты, но слаженно и быстро незваные гости обрубили якорный канат и начали поднимать парус.

Положив Гаврилу около мачты, Марк спустился вниз. В темноте, освещённой несколькими светильниками, да случайно залетевшими сюда в палубные щели солнечными лучами, сидело десятка два гребцов. Тут пахло неволей, и даже свежий ветер, что высвистывал на палубе в снастях, казалось, боялся залетать сюда и потревожить запах беды.

Марк не стал ничего объяснять гребцам, просто крикнул в утробную темноту:

— Дружней навались, ребята. За волей, за своим счастьем плывёте!

Галерники не ответили. Только кто-то завозился в темноте, кто-то очень знакомо звякнул цепями. Марк шагнул ближе, поднёс светильник к первому ряду. Безразличные лица, потухшие глаза… То, что он говорил не касалось их. Слова «воля и счастье» были за пределами привычной им жизни. Марк не стал никого уговаривать. Не раздумывая, он поднял колотушку и ударил в барабан, задавая ритм.

Звук вдохнул жизнь в невольников, дал жизни смысл. По рядам прошло волнообразное движение, дерево заскрипело о дерево, вёсла поднялись и опустились.

Кто-то неразличимый в темноте спустился вниз и начал командовать.

— Навались! Раз! Раз! Раз!..

Марк сунул ему в руки колотушку и пошёл наверх.

Безлюдный берег быстро уходил за корму. Мусил, вставший позади, сказал:

— Пока везёт. Гаврила-то каков, а?

— Каков ни был, а весь вышел, — ответил Марк. — Теперь на себя только надежда, да на случай.

— Да на шторм.

Мусил кивнул за спину, где на горизонте клубились тяжёлые облака.

— От стражи ушли, а от непогоды…

— У шторма больше милости, нежели чем у Императора.

Они не успели обсудить так ли это, как от недалёкого ещё берега отвалили два корабля. Мусил бросил взгляд на мачту. Ярко-красная лента, привязанная на самой верхушке, рвалась по ветру, выплясывая какой-то танец.

— Ставьте парус! С ветром уйдём!

Парус взлетел на мачту, и корабль ощутимо прибавил в ходе, отрываясь от преследователей. Сколько времени прошло — никто не считал, но вскоре и там поймали ветер.

Гаврила пока в голове у него не наладилось, смотрел на это отстранено, а когда ветром всю муть из головы выдуло, кряхтя поднялся, и тоже встал у борта.

Паруса, за которыми и кораблей-то ещё было не видно, делались всё отчётливее. Глаза беглецов ещё не различали самих кораблей, но белый цвет парусов постепенно обретал форму, становился прямоугольным.

— Догонят! — сказал кто-то обречено. — Не один так другой…

Барабан под палубой гремел не переставая, но вёсла вспенивали воду тяжело, словно морские Боги привязали к каждой лопасти по невидимому камню. А у преследователей трудностей вроде и вовсе не было…

То ли ветер им помогал, то ли Боги…

— Боги им, что ли помогают? — жалобно прозвучало за Гавриловой спиной не высказанная им мысль.

— Моряки там получше… Настоящие моряки… — сердито ответил Марк. Напряжение, с которым он смотрел на паруса, передалось и Гавриле.

— А у нас таких нет?

Марк даже не оглянулся.

— Кто хочет жить, пусть будет готов сменить гребцов, когда те устанут.

— Догонят…

— Может и нет…

— Догонят, — надрывно повторил тот же голос. В голосе не было желания драться. Было только желание поскорее умереть без мучений. — Догонят же…

Марк смолчал, не желая отвечать.

— Догонят — кулаками отмахаемся… — ответил за него Гаврила. — Вон у тебя на каждой руке по кулаку. Думаешь боги их просто так подвесили?

Беглецы разбрелись по палубе. Марк пошёл вниз и на корме остался только Гаврила и Мусил. Они молча наблюдали как паруса увеличиваются в размерах, растут, а под ними проявляются корпуса кораблей. Они подошли так близко, что уже можно было увидеть, как на палубе копошатся люди.

Видно было, как преследователи накручивают ворот, словно посреди корабля вдруг образовался колодец, и они задумали через него вычерпать море.

— Что это они? — спросил Гаврила.

— Сейчас сам догадаешься…

Гаврила и впрямь догадался. Воины отскочили в стороны, а деревянная рама, на которой и укреплены были вороты, подпрыгнула и оттуда сорвалась гроздь камней. Они поднялись в воздух, а потом, став невидимыми на фоне волн, упали в воду.

— Не докрутили.

— Ну и радуйся…

— Пока можно, — невозмутимо согласился Мусил. Гаврила посмотрел на него с удивлением и тот пояснил:

— Я подсчитал. Девять оборотов. Дальше у них не получится…

Те, на корабле и сами это поняли. Барабан там застучал чаще, и оба корабля рывком придвинулись к Гавриле.

— Гляди, гляди…

Там опять закрутили ворот, что-то щёлкнуло и здоровенное бревно плюхнулось в воду левее борта.

— Чёрт! — взвыл Гаврила, — и ответь же нечем!

Безнаказанность преследователей бесила, жгла душу. Они вели себя так, словно знали, что бояться им нечего. Гаврила сжал кулаки, зубами скрипнул. Страха не было — только злость.

— Не боятся они этого, — сказал сзади Марк, озабоченно глядя на то, как вёсла всё реже и реже погружаются в воду. — И как ты тут зубами скрипишь, им тоже не слышно…

Гаврила оглянулся. Не на Марка смотрел — смотрел на палубу. Те, кому корабль принадлежал до них, не поленились, и заставили палубу какими-то бочками, ящиками, закутанными в рогожи.

— Сил нет у гребцов…

— Сил нет? — Гаврила ударил кулаком по борту. — Сил нет терпеть всё это!

Он нагнулся, попробовал поднять бочку. Та только чуть приподнялась и легла на место. Гаврила закусил губу. Был выход! Был! И он знал какой именно!

— А ну-ка доставай свой заветный корешок… Не потерял?

Марк хлопнул себя по лбу. Торопясь, пока герой не передумал он, оторвав одну из кистей с пояса, растрепал её, и вынул белый кусочек корня, величиной с три ногтя. Разорвав его на две неравные части он меньшую протянув Гавриле строго сказал.

— Разжуй, но глотать не вздумай… Понял?

— Жалко, что ли? — Гаврила кивнул на большую часть, что купец оставил себе, укоризненно покачал головой. — Речь о жизни идёт, а ты…

Марк ничуть не смутившись ответил.

— То-то и оно… Хороший купец все яйца в одной корзине не носит…

— Что задумал? — серьёзно спросил Масленников, укладывая свою часть корешка за щеку. Горечь потекла под язык, заставляя неметь губы.

Купец, пальцам расправляя остаток на ладони, объяснил:

— Пока ты с ними драться будешь, я отвар сделаю… Гребцам дам. Твоей силы они не обретут, но с вёслами управиться хватит.

Масленников расплылся в улыбке.

— Голова…

Он покачнулся, ухватился рукой за борт.

Марк вздёрнул голову, повернул к солнцу, посмотрел в глаза. Корешок уже начал действовать. Глаза у журавлевца заблестели, в уголках рта появилась слюна.

Камни вспенили воду за кормой. Гаврила отбросил руку Марка, повернулся к врагам, ладонью загородившись от солнца. Тем не терпелось, а может быть, они тоже чувствовали дыхание надвигающегося шторма и хотели быстрее закончить дело и вернуться в гавань, к вину и девкам.

Прикрыв глаза, Гаврила прислушался к себе. Он стал другим. Теперь сила переполняла его. Она бежала по рукам и ногам, вихрем проскакивала через грудь, заставляя сердце стучать словно молот по наковальне. Казалось, любое резкое движение разорвёт его или опрокинет за борт.

Сунув руку за спину, он нащупал кусок ткани. Мир вокруг был ясен, играл красками, словно кто-то услужливый вымыл его перед тем, как он разобьёт его вдребезги.

Рогожка отлетела в сторону и Гаврила увидел каменную фигуру. Бородатый мужик лежал, приподняв руку, в которой сжимал короткие молнии.

Не мороча себе голову мыслями кто это такой — бог это или не бог, он отломил голову истукана. Слом блеснул белой крупчатостью снега или соли. Едва увидев это, он в мгновение вспомнил Митридана и обращённого им в такой же белый камень разбойника. Чуть не выронив статую, Гаврила всё же взял себя в руки.

— Откуда ж вас, колдунов, столько на белом свете-то? — прошептал он сквозь зубы, догадавшись у кого довелось отбить корабль. — Мало вас добрые люди бьют…

Погладив каменную голову, сказал.

— Извини, брат, что так вышло… Только ведь тебе уже всё равно, а я и за себя, и за тебя с гадами поквитаюсь…

Он взвесил её на руке, примеряя вес к расстоянию до корабля. Ладонь Масленникова качнулась вверх-вниз, вверх-вниз, и вдруг резко взметнулась в небо. Камень сорвался и, поднявшись в небо, упал в воду, не долетев до корабля. На нём, похоже даже не заметили, что у рабов есть что-то получше их катапульт.

— Не добросил, — напряжённым голосом заметил Мусил. Он снова считал, как ромеи накручивают ворот. — Посильнее бы, а?

— Ага, — ответил Гаврила, ощущая весёлое бешенство. — Сейчас… Поучи меня ещё…

Он ударил безголовой статуей о колено, словно хотел ветку сломать. Мусил ахнул и покривился лицом, представляя, что случится с ногой, но обошлось… С сухим хрустом камень разломился на две половинки. Гаврила посмотрел на них с удовольствием. Такими ладными половинками можно было лихих дел натворить!

— Если удачно попадёшь — ты им палубу проломишь и днище… — восторженно сказал Мусил. — Тебе бы только прицелиться… Так и мне работы не останется.

— Останется, останется… сказал Гаврила. — Работа дураков любит… Поберегись…

Ни заколдованной головой, заколдованным туловищем Гаврила в корабль не попал, а вот с заколдованными ногами у него получилось. Когда, кувыркаясь, как палка, они подлетели к борту преследователей, волна услужливо приподняла корабль, и камень врезался в борт. Удар был настолько силён, что Гаврилов подарок догоняющим пробил борт и пропал внутри.

Вражий корабль содрогнулся. Вёсла, только что слаженно взбивавшие воду в беспорядке замолотили по воздуху.

Но этого удара оказалось мало. Чужие каменные ноги в своём трюме врагов ничуть не смутились. Войны у Императора были не из трусливых, готовые не только ноги увидеть, но и всё остальное посмотреть. Команд Гавриле пока слышно не было, но они наверняка прозвучали — люди там забегали, стали яростнее накручивать рукояти метателей. Он сбросил рогожку с другой фигуры, покачал головой. Женщина. Красивая. На мгновение отвлёкся, представил себе как она раздевается, бедная, перед колдуном, ни о чём не подозревая, а тот с гнусной ухмылкой уже бормочет заклинания.

— Сволочи… Прости, сестра! И за тебя тоже поквитаюсь.

— Берегись!

Гаврила поднял голову, но увидеть ничего не увидел. Мусил, как бешенный, налетел на него, и отбросил от борта.

Это оказался не камень. И не бревно. В деревянный борт с хрустом врезался трехлапый якорь. Мусил, отшатнувшийся от неожиданности, шагнул к нему, занося меч.

— Нашли чем ежа пугать!

Лезвие не успело опуститься, как над ним прогремело:

— Стой!

Мусил не понял его, точнее понял, но не послушал. Он-то знал, чем заканчиваются дни, когда в твой борт впивается такой вот якорь. Меч взлетел, чтоб обрушиться на верёвку, но над головой грохнуло, и Мусил почувствовал, что не может шевельнуть рукой. Лезвие меча словно бы вмёрзло в воздух и застряло там. Несколько раз он дёрнул рукоять вниз, но куда там… Мусил понял глаза. Прямо над головой висели Гавриловы ладони, меж которых и торчало лезвие меча.

— Стой сказал!

— Так они же…

— Я раньше них!

Мусил судорожно сглотнул. Опередить врагов было трудновато. Самые отчаянные, а может и самые нетерпеливые из них, уже лезли через борт по натянутому канату, и бежали прямо к нему. На воде пенился белый след от погружённых вёсел. Они тормозили, заставляя канат натягиваться.

Лиц их видно не было, но Мусил и так знал, что там на них написано — желание побыстрей добраться до чужой палубы и зарезать кого-нибудь…

Гаврила ухватился за канат. Рукой он ощутил звон, исходивший от него. На мгновение ему показалось, что он держит в руке удилище, на леске которого бьётся сразу с десяток крупных рыб. Он согнул руку и. подчиняясь чудовищной силе, что бродила в нём, корабли сблизились. Канат ослаб. Гаврила дёрнул им вверх-вниз и по канату прокатился всплеск. Первого бегущего он настиг на середине.

Этому было проще, чем остальным — он-то видел, что там впереди и, увидев изгиб каната, ещё издали подпрыгнул, но не удержался. Не нашлось в нём ловкости паука, бегущего по паутине и он с воплем полетел в воду.

Остальным повезло ещё меньше… Даже, если честно, и не скажешь, что повезло. Канат провис и они все, кроме одного полетели вниз. Последний успел зацепиться за свой борт, и теперь болтался там, словно наживка в ожидании крупной рыбы.

Гаврила не стал любоваться на него — не до этого было, а выломал крюк из борта и отбросил в воду.

Границ своей силы Масленников не знал, но понимал, что ни одно колдовство не может бесконечным, и поэтому кидал во врагов бочки, корзины, камни… Кидал всё, что попадалось под руку.

Рядом вскрикивал Мусил, которому только что и оставалось, так это подтаскивать вещи да переживать. Он то хохотал, то раздражённо орал на Гаврилу, если бочки пролетали мимо. Враги бесстрашно отвечали тем же, не решаясь всё же забросить новый якорь. В конце концов, один из перекинутых Масленниковым ящиков опрокинул там жаровню и над догоняющим кораблём закурился дымок, становившийся всё жирнее и жирнее.

Гаврила остановился. Мусил ударил его по плечу.

— Горят!

Радость сделала его руку тяжёлой. Гаврила вдруг почувствовал, как подламываются ноги, покачнулся и повалился на доски. Запах просоленного дерева окружил его, щекой он почувствовал ласковое тепло нагретого дерева, но, отделяя его от настоящего, тьма невесть откуда взявшаяся накрыла его воронкой, засасывая в себя.

— Марк, Марк!! — услышал он долетевший откуда-то издалека крик Мусила. — Гаврила кончился!

«Кончился? — подумал Гаврила о себе отстранено. — Совсем? Или поживу ещё?»

Мир вокруг стал темнеть. Тьма завертелась всё быстрее, сворачивая привычный мир в колодец, куда и устремилось ставшим невесомым тело…

Когда он сумел открыть глаза, то увидел, кусок палубы и открытый зев люка.

«Ещё поживу, — сообразил он. — Сколько-то поживу…»

Зрение вернулось быстрее слуха. Не в силах пошевелиться он смотрел, как Марк идёт вдоль ряда гребцов, а в руке держит парующий котёл. Ложкой на длинной рукояти вливал каждому гребцу в рот какое-то варево. Измученные гребцы безропотно хлебали. Только один попробовал то ли возразить Марку то ли спросить о чём-то, но тот, аккуратно вылив зачерпнутую жижу обратно в котёл, той же поварёшкой так врезал смутьяну, что тот упал назад.

Люди на вёслах уже не гребли. Гаврила сейчас понимал их как никто. Сил в них осталось только на то, чтоб держаться за грубо оструганные деревяшки, чтоб не свалится со скамеек. Гаврила закрыл глада и снова выпал из жизни. Потом он почувствовал, как его поднимают и прислоняют к чему-то. Перед глазами появилось лицо Марка.

— Сейчас, — сказал он. — Немного посиди… Сейчас… Сейчас поплывём…

Он опять куда-то пропал, и Гаврила увидел внутренность трюма. Измученные греблей люди на глазах преображались — загорались глаза, согнутые только что спины распрямлялись.

— Корешок? — шёпотом спросил Гаврила. — Успел всё-таки?

Марк расслышал, кивнул.

— Сейчас они привыкнут, и мы в два счёта оторвёмся от этих…

Он посмотрел за борт, улыбнулся.

— Ты хорошо поработал. Молодец… Этот всё ещё горит…

Гаврила захотел повернуться, но не успел. За спиной Марка раздался грохот. Купец мгновенно присел на корточки и обернулся. Из-за его спины Гаврила увидел, как ближний гребец из первого ряда с глупой улыбкой согнул весло, и оно разломилось надвое. Его сосед, собрав в горсть цепь, скрутил её так, словно выкручивал какую-то тряпку и на пол посыпались искорёженные звенья.

— Стойте! — бросился к ним Марк. — За вёсла! Там свобода!

— Воля! — заорал передний. — Воля братцы!

Не задумываясь ни на мгновение, словно к этому мигу он готовился всю свою жизнь, раб половинкой весла ударил соседа по голове.

Тот успел уклониться и, обхватив драчуна поперёк туловища, швырнул его дальше. Несколько мгновений он стоял, словно соображал, что ему делать с невесть откуда взявшейся силой. Сила, что дал колдовской отвар, просилась в дело, но тратить её на рабский труд у весла дураков не было… Он ухватился за скамейку, на которой просидел, возможно, не один год и, выдрав её из пола, бросился вглубь трюма, где рабы уже припоминали друг другу прошлые обиды. Сбитый светильник полетел вниз, и Гаврила, уже почувствовавший запах дыма попытался подняться, но беды не случилось — вода, хлынувшая в пробитые дыры, погасила огонь. Темнота не остановила драку. Рабская ненависть не нуждалась в свете. Привыкшие к своей темнице гребцы и так все отлично помнили. Из темноты доносился скрип ломающегося дерева, скрежет металла, смачное хаканье и крики.

— Боги! — всхлипнул Мусил. — Что это они…

Из темноты выбрался Марк. Он выбирался спиной вперёд и Гаврила увидел его бледное как морозное небо лицо только тогда, когда тот поравнялся с ним.

— Дураки… Этим воля дороже свободы…

— Они-то дураки, а мы? Мы умные, раз с ними связались?

— А выбор-то был?

Мусил оглянулся. Вместе с ним оглянулся и Гаврила. Оставшийся невредимым второй преследовавший их корабль, словно почувствовав беззащитность беглецов, догонял их. Там ещё не знали, что произошло внутри, но как бы то ни было кто-то там сообразил, что сейчас самое время добраться до смутьянов. Гаврила увидел как фигурки людей суетятся там около метателя и как мгновение спустя с него срывается ярко-алый шар и, разбрызгивая брызги, летит к ним.

— Нам конец! — неожиданно спокойно сказал Мусил. Он смотрел вперёд из-под руки и видел что-то такое, что не видел ни Гаврила, ни Марк. — Греческий огонь… Прощайте…

— Мимо пройдёт, — так же спокойно ответил Мусил. — Поживём ещё…

В трюме что-то хрустнуло с таким звуком, что Гаврила вздрогнул. Грохот заглушил даже азартные вопли. Судно задрожало крупно дрожью, накренилось, мачта качнулась в сторону и поймала горящий снаряд. Неслышный за грохотом удар превратился во вспышку жёлтого пламени. Освобождённый от скорлупы огонь в одно мгновение стёк с мачты и ручьями разбежался по палубе.

— Горим! — заорал Мусил. — Пожар!

Моряк и в цепях остаётся моряком.

Гребцы проплавали по морям Бог знает сколько времени, и знали цену этим словам. Едва Мусиловский вопль залетел в трюм, как драка там прекратилась. Словно выпираемые оттуда какой-то волшебной силой, голые люди полезли из темноты на палубу. На несколько мгновений они, ослеплённые солнцем, останавливались, стараясь приспособиться к солнечному свету. В них уже не было ничего человеческого. Марк попятился назад.

— Вон они!

— Вон кого на своём горбу возим!

Гаврила встал, готовясь драться, но гребцы думали не о них. Сквозь дым, заволокший палубу, они разглядели корабль преследователей.

— Плывут, гады, — раздался звучный голос.

— Плавают, нас не боятся, — поддержал его другой голос.

— Совсем обнаглели…

Мусил и Марк стояли ни живы ни мертвы, а Гаврила искал глазами что-нибудь потяжелее или поострее.

— Это они зря…

Гребцы стояли, словно понимали, что драки не миновать. И это их ничуть не огорчало.

— Им всё равно кого бить, — шепнул Мусил. — Нам повезло…

Гаврила посмотрел вокруг. Дрожащий от жара воздух пополам с дымом заставил его загородиться ладонью.

— Что загораживаешься-то, — спросил Мусил. — Всё одно лучше не станет…

Пламя уже охватило противоположный борт, и пальцы огня уже хватали палубную надстройку. Треск загорающегося дерева заглушал рёв воздуха, прилетевшего, чтоб сгореть посреди моря. Сложенный поперёк палубы парус вдруг вздулся, словно почувствовал последние мгновения жизни. Дым расправил полотнище, но корабль не успел даже дёрнуться вперёд. Парус вспыхнул, заставив их отступить к борту. Гаврила загородился рукой от обжигающего жара.

— Это точно. Они нас пальцем не тронут. Чего нас трогать? Мы и сами сгорим.

Гребцы загомонили и, разломав ещё не горевший борт, сиганули на палубу чужого корабля.

— За ними! — крикнул Мусил. — Сгорим!

Они бы и успели, но порыв ветра наполнил загоревшийся парус, и его развернуло поперёк палубы. Гаврила видел, как на него надвигается стена огня, и шарахнулся в сторону. Страх внутри вырос пузырём, но наружу так и не прорвался. Жар сушил кожу и сила так и не проснулась в нём.

Споткнувшись, он полетел вниз. Огонь, не в силах оставить его себе, отпустил его к прохладе воды…

…Ощущение он испытал удивительное.

Он словно заново родился.

В один миг Игнациус вспомнил, что произошло и, не в силах побороть себя, оглянулся, отыскивая опасность.

Слава Богу, никого из неведомых врагов рядом не оказалось!

Правда, так же не оказалось рядом ни леса, ни поляны, на которой враги его коварно подловили, но это было только удивительно, но уж никак не опасно.

Он стоял перед осклизлым камнем, а под ногами, сквозь текущую воду, темнели черепки разбитого кувшина. Вместо леса он оказался в реке.

Невидимые струи толкали горловину, и она колыхалась в такт с бегущими по поверхности волнами. Над песчаным дном скользили мелкие рыбёшки. Страх, что сжимал внутренности ледяной рукой, отпустил. Игнациус вздохнул раз, другой, ещё раз… Разогнав рыбью мелочь, носком сапога поддел не разбившееся горлышко и засмеялся…

— Варвары… — сквозь смех выдохнул маг. — Лентяи…

Он представил, что было бы, если б его враги, кто бы они ни были, всё же поставили кувшин в какое-нибудь укромное место, и улыбка сползла с губ. Помнил он случаи, когда вот так вот неосторожные, или на время забывшие об осторожности, пропадали на века и появлялись в мире только по воле случая. А сколько их таких и посейчас лежат по укромным местам? Он тряхнул головой.

Пора было что-нибудь предпринять, чтоб не уподобляться пропавшим безвести. От стояния посреди реки никакого прибытка не было, и быть не могло.

Хлюпая сапогами, он выбрался на берег. Радость, коснувшаяся его в реке не оставила его и здесь. Он поймал себя на том, что глупо улыбается и остановился.

— А что это я радуюсь? — спросил он сам себя. За эти несколько мгновений новой жизни вопросов к самому себе у него накопилось множество. Во-первых, сколько длилось его приключение? День-два или год-другой? Не менее интересно было бы узнать, где это он оказался. Он, нарочито хмурясь, оглянулся.

Вопросы дорогого стоили, но всё-таки улыбка пробралась сквозь стиснутые зубы и скользнула по губам. Что-то внутри него точно знало, что в этот раз ему повезло. Тогда было лето и сейчас тоже. Тогда вокруг стояли берёзки с ёлками, да и сейчас те же деревья лезли на глаза. Не может быть, чтоб так всё совпало. Скорее всё-таки день-другой, чем год-другой…

Стоять словно пресловутая Лотова жена времени не было. Жизнь торопила. Время вместе с водой текло мимо, чтоб никогда не вернуться.

Игнациус погрозил реке пальцем, чтоб впредь не баловала, и пошёл к берегу, внимательно глядя по сторонам. Чужое колдовство, выключившее его из жизни, кончилось, но это не означало, что оно исчезло.

Прямо перед глазами лежала бесконечная полоса песка, сливавшаяся на виднокрае с ослепительно голубым небом. Сил подняться ещё не было, и он только слегка повернул голову. Песок убегал вперёд волнами, словно это вода каким-то чудом или чьим-то колдовством превратилась в сухую шершавую поверхность, на которой то там, то сям лежали ленты морской травы.

После того, что он испытал в море, вид песка радовал сердце, словно старый знакомый. Моря на сегодня ему уже хватило, однако не смотря на всё, что выпало на его долю, оно ещё не отпустило его.

Волны лениво, без прежнего штормового ожесточения, набегали на ноги, и откатывались назад. Сколько-то Гаврила терпел это, набираясь сил, и когда море в очередной раз шлёпнуло его по голым пяткам он, с натугой закашлявшись, перевернулся на спину.

Проведя ладонью по мокрому песку, нащупал под собой доску, за которую держался всё это время, и погладил ласково, словно любимую собаку. В ушах продолжала шуметь вода. Он осторожно тряхнул головой. На голую грудь посыпались песчинки, полетели брызги.

Действительно берег.

Масленников встал на корточки, потом поднялся и, согнувшись, охнул от боли.

Спасение далось не дёшево. Кроме доски и порток на ногах ничего рядом не было, только пока это Гаврилу никак не огорчало. Сжав белые, словно тестяные пальцы в кулак, Гаврила погрозил морю и тем, кто пытался его в нём утопить. Хрен им! Хрен им всем!! Хоть без сапог и волчевки, зато в портках и живой…

Покряхтывая от боли, он пошёл вдоль воды к камням, что лежали впереди, обозначая начало каменой гряды, поднимавшейся прямо из воды. Босые ноги проваливались в сырой песок, и вода тут же смывала его следы.

Перед камнями море вскипало брызгами.

«Повезло мне», — подумал Гаврила. Волна на его глазах ударила в камень и разлетелась на капли. «Вот бы я туда головой…». Он медленно повернулся, осматривая берег.

Один.

Отгоняя мысль об одиночестве заныло брюхо, напоминая, что ни сегодня, ни вчера не получило от Гаврилы ни куска и ни глотка.

«Один, но живой!» — весело подумал Гаврила о ненасытном брюхе. — «Это покойнику жрать не хочется, а я-то живой!»

Он наклонился. В прозрачной воде, прямо под ногами, промелькнуло несколько рыбёшек, но он даже не попытался поймать их, понимая, что не стоит и пробовать. Травки какой-нибудь, разве пожевать… Вот уж чего-чего, а этого в море хватало. Камни рядом с ним со всех сторон облепило тёмно-зелёным мхом. Гаврила сел на корточки отщипнул кусочек, сунул в рот.

Горечь и соль. Пришлось выплюнуть.

Он сделал несколько шагов вглубь и заметил, что совсем недалеко от берега плавает комок не тёмно-зелёных, а серо-чёрных водорослей. Голод и надежда заставили его сделать шаг в глубину и ухватиться за него.

Везение не кончилось!

Гаврила достал находку из воды и встряхнул, убеждаясь, что не ошибся.

К нему вернулась его волчевка. Хоть растрёпанная и мокрая, зато чистая и пахнущая морем. Княжий подарок остался единственной вещью, которая связывала его с прошлым, с Родиной…

Он прижал её к лицу и заплакал.

Соль слёз человека смешалась с солью моря.

Несколько мгновений он стоял в воде, потом вышел.

Горло саднило от соли, но смочить его было нечем. Море не могло дать ему ни воды, ни еды и искать там спасения смысла не было. Он обернулся к берегу.

До виднокрая тянулась рыжая песчаная равнина, на которой не росло ничего, кроме такой же рыжей, высушенной солнцем травы. Там не было ни кустов, ни деревьев и Гаврила понял, что вряд ли сможет отыскать там то, что сейчас нуждался более всего — воду.

Руки сами собой опустились.

«Стоило ли спасться из моря, чтоб умереть на берегу?»

Он тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

«Стоило! Спасаться стоило в любом случае!»

Слезами горю не поможешь и Судьбу не разжалобишь. Если на берегу не оказалось воды, то, возможно, она была где-то там, за виднокраем. Нужно было только подняться повыше и увидеть её.

Скала поднималась в небо до высоты птичьего полёта. Над её вершиной кружил с десяток чёрных птиц.

У Гаврилы закружилась голова, он вздохнул, вспомнив Гольша. Страх высоты оставался его страхом. Препятствием, которое нужно было преодолеть, а сейчас самый подходящий момент для этого.

Скала походила на лезвие топора, небрежно брошенное каким-то Богом на берегу. Обушок источился временем, водой и ветрами, а вот само лезвие осталось, превратившись в камень.

Гаврила сбросил мокрую волчевку на нагретый солнцем валун и стараясь не смотреть вниз, начал подниматься, стараясь не думать о том, что с каждым его движением земля удаляется всё дальше и дальше.

Вода, время и ветер хорошо поработали над камнем, оставив после себя щели и выступы.

Пальцы находили трещины и выбоины, и скала медленно уползала мимо щеки вниз. Уверенности добавлял и ветер с моря, что порывами толкал в спину, прижимая к накалившимся за день камням. Масленников сумел улыбнуться. Дело двигалось… Чтоб подбодрить себя, Гаврила остановившись на мгновение, посмотрел вниз.

Лучше бы он этого не делал.

Море далеко внизу пенилось маленькими волнами и, вспомнив, какие они на самом деле громадные эти водяные валы. Масленников застыл. Страх впился в него как клещ, заставив вцепиться скрюченными пальцами в скалу.

По спине поползли крупные как жуки капли пота.

«Светлые Боги!» — подумал он, ожидая пришествия ставшего уже знакомым Чёрного ужаса. — «Сейчас…» Ему не нужно даже было гадать, что случится, если страх поймает его в этом месте, и чем обернётся его неуклюжесть… Понимание этого только добавило ужаса.

Зубы впились в губу, наполнив рот солёным вкусом крови, но ветер, мягко толкавший его в спину, вдруг изменил направление и ударил сбоку. Гаврила вскрикнул и, ловя мгновение, побежал по скале, словно муравей, обгоняя собственный запах. Неведомая сила несла его вверх, заставляя непонятно каким чувством выбирать путь от смерти, а не навстречу ей.

Остановился он, только почувствовав, что выше бежать некуда. Стена кончилась.

На самом верху оказалась плоская площадка. Едва руки ухватились за край, с неё поднялся десяток птиц, и с криком закружились над головой. В двух шагах от него чёрным пятном на пятнистом серо-зелёном граните растеклась расселина. Над головой орали птицы, далеко под ногами шумело море, но наученный горьким опытом Гаврила не стал смотреть вниз. Он перевалился через край и застыл, захлебнувшись морским ветром.

Как из пустыни тянуло нестерпимым жаром, так из расселины тянуло прохладой. Гаврила подполз поближе. Холодный влажный воздух напоминанием о нижнем мире скользнул по щекам.

— Вода, — прохрипел Гаврила.

Прохлада манила его, и он наклонился над бездной. Где-то внизу масляно переливалась спокойная гладь. Более заманчиво не смогло бы блестеть и золото…

Словно заворожённый Гаврила опустил в расселину ноги и засмотрелся на далёкую воду. Теперь она блестела, словно ночное небо. Вода тянула к себе, обещая прохладу и смерть жажды.

За спиной послышался клёкот. Затылком недавний раб почувствовал размах крыльев, движение воздуха и шарахнулся в сторону. Этого движения хватило, чтоб понять, что произойдёт в следующее мгновение. Ещё не потеряв равновесия, он сообразил, что ждёт его внизу. Страх вскипел в нём, но, уже пронзая воздух, он понял, что этот страх не поможет ему выжить…

Глаза ухватили мгновенно сузившееся жерло расселины, а потом всё вокруг стало красно-зелёным.

Скала стремительно летела вверх, а навстречу неслись, выступая из темноты, камни, острые как змеиные зубы, и тогда Масленников закричал, давая выход страху.

Камень пробил ему грудь, но боли он ощутить не успел — Смерть оказалась быстрее боли…

«Сегодня должно получиться! Должно!».

Митридан сжал пальцы в кулаки, унимая дрожь и уселся поудобнее. Он не считал дней и уже не помнил четыре или пять дней копил волшебство, чтоб оживить свой Шар. Силы потихоньку возвращались к нему, но большую их часть приходилось тут же пускать в дело — строить вокруг себя защитный купол, чтоб враги не смогли его найти. А в том, что его ищут, он был теперь абсолютно уверен.

Нетерпение грызло колдуна не хуже голодного зверя, жгло не слабее костра, заставляя память блекнуть в бушевавшем в колдовской душе огне нетерпения.

«Должно! Получится!»

Жаровня, дым, искры в воздухе, запах горелой кости, блеск хрусталя… Его Шар мог помочь ему так, как никто и ничто в этом мире. Он мог показать ему прошлое.

Чтоб не растравлять себе душу, он подумал о приятном. Всё-таки он молодец! Всё у него получилось! Всё сделал, как хотел! Обманул и Белояна и Хайкина! Вот они, волшебные вещи! Целый мешок!

Он погладил блестящий бок Шара. И произнёс заклинание…

День и впрямь был счастливым!

Внутри Шара затеплился огонёк и светлячком закрутился, отскакивая от стенок, оставляя за собой светящуюся полоску. Колдун сосредоточился, вспоминая тот день, даже зажмурил для верности глаза. Шар налился изумрудным светом, сквозь который проступила другая зелень — зелень мха на сырых камнях. Колдовство скользнуло в прошлое и Митридан склонился к шару, став похож на птицу, защищающую своё яйцо… Там, внутри было видно, как маленький человечек надрезает волчевку и, таясь от своих приятелей, чьи голоса долетели из прошлого до Митридана, засовывает внутрь талисман.

Митридан с силой втянул в себя воздух, сквозь сжатые зубы и застонал.

Дурак!

Дурак из дураков!!

Король глупцов!!!

Император идиотов!!!!

Повод для самоуничижения имелся. Он узнал волчевку!

Там, на реке, талисман был рядом, почти в руках и вот…

В Шаре атаман Мазя корявыми стёжками зашивал шов на плече своей (тогда ещё его!) волчевки…

Колун поднял голову к небу и с чувством не то вздохнул, не то взвыл. Всё начиналось сначала… Где же теперь этот проклятый журавлёвский селянин?

Как оказалось, место это было вовсе не дикое. Уже через несколько поприщ от берега под ноги ему выкатилась дорога, и Гаврила увидев в этом добрый знак, несколько воспрянул духом. Любая дорога вела к людям, а там можно узнать что-нибудь о замке или о колдуне, или просто найти еду.

От берега до дороги он шёл мрачный, думая больше о прошлом, чем о будущем. Как скверно всё сложилось! Ещё вечером до разгадки тайны было совсем близко — рукой подать. Этот Перетрий наверняка не с чужих слов знал где стоит замок Ко. Всё он знал, даже цвет стен описал и сколько в замке ворот! Да вот поди ж ты! Пропал! Как корова языком слизнула!

Ну куда он мог подеваться? Ни следа, ни знака… Не иначе как колдовство…

Облака над ним продолжили свой бег к морю, а Гаврила от этой мысли встал как вкопанный.

Конечно колдовство! Может быть, даже в этом колдовстве и без сволочи Митридана не обошлось! И ведь как ловко, гад, всё обделал!

Он несколько мгновений боролся с охватившей его злобой, но справился с собой и пошёл дальше.

Всё вокруг двигалось и ему не следовало стоять на месте.

Мир вокруг был полон движения — дорога неспешно стелилась под ноги, неслись в вышине плотные облака и даже Солнце, поднявшись из-за края земли, поползло вверх, разгоняя снующих в небе утренних птиц.

Вскоре его лучи перестали греть и начали обжигать. Дорога это почувствовала раньше Гаврилы и свернула в сторону, где на виднокрае показалась тёмно-зелёная полоска леса.

Гаврила пошёл быстрее и вскоре оказался среди высоких и густых кустов. Тут пахло не зноем и пылью, а живой зеленью, водой и, отчего-то, жареным мясом. Несколько мгновений спустя он уловил и человеческие голоса.

Ноги сами понесли его вперёд. Люди! Еда!

Сквозь кусты проглядывала поляна. Где-то рядом сопели и обрывали листья с кустов то ли лошади, то ли верблюды. Гаврила поправил повязку на поясе и, не страшась, раздвинул ветки перед собой.

Он не успел сделать и шага, как наткнулся на чью-то спину. Толком разглядеть Гаврила ничего не успел, только понял, что перед ним воин, а вот тот оказался сообразительнее. Повернувшись к Гавриле усатой мордой он с одного взгляда определил кто перед ним.

— Стой, оборванец! Куда?

Руки у того были заняты, но Гаврила стоять не стал, а шарахнулся в сторону. Воин, повинуясь долгу, оставил свои дела и схватился за короткое копьё. Теперь Масленников стоял на поляне, лицом к кустам. Сбоку и за спиной шумели люди, но он не смотрел туда, держа взглядом руку с копьём.

— Да я… — попытался он объяснить охраннику, но тот слушать не стал, а ткнул древком.

Тряпка, чудом ещё державшаяся на поясе размоталась, упала и Гаврила уже не пытаясь что-либо объяснять, прикрылся руками. Стражник не удивился, только презрения во взгляде прибавилось.

— Пошёл к остальным!

Масленников наклонился, чтоб подобрать остатки портков, и тут же ощутил не сильный, а обидный удар по спине. Убить его страж не хотел — хотел бы убить клюнул бы остриём, а он ударил древком копья. Масленников попятился, сделал несколько шагов, стараясь не упасть и не уронить тряпку.

Чьи-то руки поймали его, поддержали, не дали упасть. Он поднял взгляд.

Перед ним стояло несколько оборванцев, одетых едва побогаче, чем он. За их спинами множество людей сидели кучками, а рядом с ними стояли вооружённые короткими копьями конвоиры.

Гаврила ещё не успел понять, что вновь оказался в рабстве, как его узнали.

— Это же богатырь Гаврила Масленников! — восторженно заорал товарищ по несчастью. — Любимец Богов и Киевского князя! Он снова спасёт нас!

Гаврила оглянулся удивлённо. Его окружали незнакомые лица, но все они смотрели на него с радостью и надеждой. Взгляд журавлевца перебегал с одного на другого, но на каждом было написано одно и то же — радость и надежда.

А потом он увидел купца Марка и всё понял. Никто из друзей не погиб, но участь их была немногим лучше смерти. Они вновь стали рабами, а память у рабов хорошая.

Рабы отхлынули назад, не зная чего ждать от него в этот раз. У них появилась надежда, и плечи Гаврилы сами собой развернулись. В воздухе пронёсся вздох и звон цепей. Все головы повернулись к нему.

— Гаврила! Убей их!

Марк дёрнулся вперёд, но скованные с ним замешкались или не поняли его порыва и купец упал, продолжая кричать. Он пополз к нему, но тут выскочил ещё один воин. Опережая движение Масленникова, он загородил купца и потащил меч из ножен. Тень презрения к полуголому рабу мелькнула на красивом лице, и он обнажил меч.

Гаврила улыбнулся в ответ и не обнажил ничего.

Разве что зубы в улыбке…

Глаза у воина были сине-зелёными, как море, из которого он только недавно выплыл, и безжизненными, словно мёртвая вода, что сейчас вместе с кровью текла по Гавриловым жилам.

Он вспомнил о мёртвой воде, что переполняла его, и рассмеялся глупой угрозе. Подумаешь — меч! После двух десятков падений на камни, когда мясо и кости перемешивались в кровавую кашу, когда на твоих глазах боль, словно верёвка, стягивает тебя, превращая из клочков и обрывков в человека, железка в руках воина показалась ему простой хворостиной.

Воин прочитал это в его глазах и попятился.

— Раздави его! — бесновался в ногах Марк.

Мусил, растянув скованные руки, чтоб цепь невзначай не звякнула в руках, скользящим шагом ушёл за спину стражника и набросил цепь на горло. Кто-то из слабых духом заорал предостерегающе и страж вовремя обернулся. Он упал, перекатился в сторону, встретив Мусила мечом. Тот принял удар на растянутую цепь. Железо лязгнуло, столкнувшись с железом.

Бунт! Бунт!! Пути назад уже не было!

— Ай-я! — заорал Марк, бросаясь под ноги стражнику…

Но этого не понадобилось. Мусил неуловимо для глаза повернулся и вновь оказался за спиной стража. Цепь легла точно на кадык, и он потянул стражника на себя, словно был подручным у смерти…

Гаврила не успел досмотреть, что там стало дальше. Кусты затрещали, и сквозь листья и ветки на поляну выперлось что-то огромное, серо-коричневое цветом, испещрённое складками, словно лежалая шкура. Он каким-то наитием понял, что это «что-то» — живое. Через мгновение он убедился, что не обознался — с одной стороны туши мотался толстый трубчатый хвост.

Гора мяса поднялась на четыре ноги. Кожистые складки разошлись, кожа натянулась как полотно и под ней пробежала волна. Зверь развернулся, показывая себя со всех сторон. Удивление остановило Гаврилу. Под хвостом блеснули два желтоватых рога, между ними распахнулась пасть, и по поляне прокатился трубный рёв. Хвост у этого чудовища рос прямо из морды.

«Зверь с двумя хвостами!!»

От этой мысли Масленников совершенно обалдел. Такого чуда он и представить не мог.

Однако через мгновение человеческое удивление переплавилось в страх. Топая ногами-брёвнами зверь вышел на поляну, оставив позади немалую просеку, то ли сожрав всё что росло там, то ли потоптав, и затрубил. От его рёва рабы шарахнулись в сторону, роняя друг друга, оставляя Гаврилу один на один с чудовищем.

Имени его Гаврила не знал. Но чтоб понять душу зверя ему хватило и одного взгляда. Новый враг наверняка кровожаден, как всё неизвестное, и в его рёве слышались крики когда-то уже затоптанных и раздавленных и сожранных заживо.

Маленькие глазки чудовища нашли Гаврилу, и оно ещё раз вострубило и топнуло ногой, вызывая человека на бой. Холодная волна уже знакомого ужаса налетела на Масленникова и погребла его под собой…

Отбросив обмякшего стража, Мусил увидел как Гаврила сперва медленно, словно что-то внутри мешало ему, пошёл навстречу слону, но с каждым шагом походка героя становилась твёрже, и через десяток шагов он перешёл на бег.

Тот, кто смотрел на него со стороны, вряд ли усомнился бы, чем кончится поединок между смельчаком и горой мяса. Они сошлись у самого края поляны.

Слон вскинул ногу, накренился, и все на поляне замерли. Все, кроме Гаврилы. Он подпрыгнул, навстречу медленно опускающейся слоновьей ноге и лишь слегка замедлив движение, вошёл в неё, словно гвоздь в доску. Одно мгновение висела тишина и вдруг она рухнула, разбитая рёвом смертельно раненого зверя. Слон подпрыгнул. Те двое, что сидели у него на спине, соскочили, и едва коснувшись земли, бросились прочь. То, что они видели, напрочь лишило их желания драться.

— Колдовство!!! — заорал кто-то тонким голосом. — Колдовство!

Кто бы взялся пристыдить их? Они были воинами и точно знали, что колдовство мечом не перерубишь.

Слон ещё раз взревел, уже жалобно, но Гаврила, словно ничего не ощущал в это мгновение, вскинул руки, выбираясь из слоновьей туши, пройдя её насквозь. Зверь жалобно всхрапнул и замолк, только ноги продолжали дёргаться и хобот хлестал по земле, но через несколько мгновений всё утихло, только слышалось, как Гаврила мокро хлюпая ногами, застряв, ворочается в слоновьей туше, но нужды в подвигах уже не было. Рабы, увидев силу, что теперь была на их стороне, волками набросились на стражу, а та, после того, что Гаврила тут сотворил, почти не сопротивлялись.

— Режь их, гадов! — заорал Мусил, почувствовавший, что пришло, наконец, время мести. — Режь, чтоб на семя не осталось!

Опустив своего покойника, Мусил окинул профессиональным глазом поляну, но рабы и сами справлялись. Им хватило хорошего примера. Его помощь никому тут не была нужна. Никому, кроме Гаврилы.

Воин помнил, чем кончилось для того геройство в прошлый раз, и, отбросив всё ещё дёргавшего ногами стража, бросился к Масленникову, спеша успеть добежать раньше, чем тот потеряет свою силу и станет добычей любой, пусть даже и не особенно крупной мухи.

Он всё-таки не успел. На его глазах Масленников словно надломился и упал…

Рядом с кучей мяса, в которую превратился слон, было липко и страшно. Гаврила побуйствовал там на славу! От одной половинки не осталось почти ничего, кроме кровавой лужи, быстро уходившей в землю. Другая половина, почти целая, торчала из кустов, листья которых дёргались от капель крови, стучавших по ним словно капли крупного дождя. Гаврила лежал тут же, зарывшись головой в груду поломанных костей и порванных кишок.

Где-то рядом орали умирающие, кто-то убегал, треском веток отмечая путь бегства, но здесь было тихо. То, что Гаврила совершил, в глазах бывших рабов выглядело чудом, и никто не решался ни повысить голос, ни даже нарушить тишину. Наконец кто-то шёпотом спросил.

— Он жив?

Не дрогнув лицом, Мусил склонился над второй половиной и, ухватив за ноги, потянул героя наружу из кровавого месива. Тот дёргался, слабо шевелил руками, с которых на перепаханную ногами землю срывались тяжёлые, липкие капли. Со стороны непонятно было — оживает ли Гаврила или, наоборот, с этими подёргиваниями их него уходят остатки жизни.

— Да его бревном не задавишь! — сказал Марк, надеясь, что Судьба услышит и сделает как надо. — Такому молодцу, да помереть?

Время уходило как вода сквозь пальцы.

Как Игнациус не старался сделать всё как можно скорее, а всё ж чтоб достать траву Вишну, ушло у него полных двенадцать дней. Можно было, конечно попробовать сделать это быстрее, не купить, а отобрать, но это был путь Силы и в своём положении он не рискнул им воспользоваться. Маги Хиндустана славились не только златолюбием, но и скверным характером и злопамятностью, поэтому Игнациусу пришлось потратить время, чтоб собрать золото. Хорошо ещё, что помог в этом новый товарищ, а то…

Его пленник всё это время лежал в круге Силы не способный даже пальцем пошевелить.

Сама процедура Джян-бен-Джяна заняла не так уж много времени. Начав утром, к обеду маг уже так основательно покопался в памяти колдуна, что ни одна из стоящих хоть чего-то тайн не осталась неоткрытой. Теперь он знал всё — от того как пользоваться его Шаром, до того как звали первую кормилицу его поверженного врага, но первым делом, конечно, он узнал про «Паучью лапку».

То, что талисман оказался у Гаврилы, его даже обрадовало. Задача не усложнялась, а наоборот, становилась только проще. Не нужно было искать кого-то нового, неизвестно что из себя представляющего, а следовало найти и выкупить из рабства старого знакомого.

А можно и не выкупать, а только сговориться с хозяином и отобрать волчевку. В том, что Гаврила с ней не расстанется, Игнациус был уверен — помнил, как тот держался за княжий подарок.

Да и с хозяином, честно говоря, сговариваться не было особой нужды — просто отобрать одёжку — и дело с концом, или того проще, припугнуть стражника, чтоб одежонку вынес. Вобщем всё было понятно и теперь, когда впереди маячила только одна дорога, ему оставалось решить единственный вопрос. Что сделать с поверженным врагом? Можно было бы навсегда убрать его со своего пути, развоплотить, сделать пылью, прахом, звёздным светом, но развоплощение мага дело скучное, которое ещё неизвестно чем закончиться может. Колдун, предвидя возможные неприятности, мог позаботиться об этом и как-то себя обезопасить на такой случай, как и сам он себя обезопасил.

— Чтоб мне с ним такое сделать, — вслух подумал маг, — чтобы на всю жизнь запомнил?

Митридан лежал перед ним, и только глаза его вращались в глазницах, напоминали подземные ключи, выбивающиеся на землю в обосоченном бочажке. Маг пнул врага носком сапога, но тут же вспомнил, что напрасно. Не чувствовал сейчас Митридан ничего и значит пользы от удара никакой не было. Правда душа его всё ещё была при нём, а значит, вместе с ней у него был страх.

«Пусть подрожит, — подумал маг. — Понимает ведь, что не убью… Или всё-таки убью?»

Ничего тот, конечно сейчас не понимал. Лежал безучастный как бревно и ждал, каким будет его будущее.

Конечно, проще всего было не развоплощать, а укупорить того в кувшин или в камень, и сунуть, куда подальше от любопытных глаз, но изысканности в этом не было никакой.

Для того, кто сидел в кувшине, тысячелетия проносятся единым мигом. Сам он это отлично помнил. Точнее не помнил. В памяти от его недавнего заточения в кувшине остались только два момента. Первый, когда он почувствовал чужую силу рядом с собой и второй — холод воды, когда он очутился посреди реки. Промежутка между этими ощущениями не было. Одно и без перехода сразу другое. Кроме того, на каждый кувшин всегда находился свой камень. Это тоже было правилом этой жизни.

Так что лучше было бы превратить его во что-то живое, что могло чувствовать боль, и ощущать течение времени.

А можно было бы оставить его прямо тут, и никто никогда более не вспомнил бы о сгинувшем где-то колдуне. Один удар меча и всё… Вон шейка-то какая тонкая и жилка на ней…

Игнациус прикинул, как это будет выглядеть и покачал головой. В этом было что-то людское, человеческое.

Смерть, как расплата за неприятности так же была в ходу у колдунов и магов, как и у людей, но особого шика в этом не было. Смертью врага нельзя будет похвалиться меж своими. Лучше придумать что-то такое, что когда-нибудь можно будет ввернуть в разговоре, и вызвать зависть товарищей по цеху. Он задумался, глядя в бегающие глаза пленника, перебирая свои возможности. Нет, нет, нет… А вот это? Это, пожалуй, подходило… Он засмеялся, закатывая широкие рукава. Такого, пожалуй, никто не делал. Только бы вспомнить всё, не перепутать…

Митридан произнёс заклинание, и тело колдуна зашевелилось, прямо на глазах рассыпаясь на части. Несколько мгновений каждая часть двигалась сама по себе — дрыгались ноги, рука, цепляясь пальцами за траву пыталась уползти в сторону… А потом, в мгновение, сквозь колдуна проросла трава, и он превратился в… кучу грибов.

Они стояли рядом друг с другом отличимые от настоящих грибов только вылупленными на Игнациуса от удивления глазами. Он и сам этому удивился, правда удержался и глаз не вылупил. Что-то он недоучёл. Да ладно…

— Хорошо получилось, — похвалил себя Игнациус. — Про глаза я, правда, не подумал, но и с ними тоже ничего вышло… Красавец.

Получилось самое то, что нужно! И живой, и не сбежит в добавок.

Оглянувшись, он пододвинул к себе мешок.

— Ты теперь гриб, — назидательно сказал маг, упиваясь победой. — А значит, людские привычки на грибные менять придётся… К тому же ты теперь к колдовству неспособный, а значит всё это…

Игнациус похлопал рукой по мешку.

— Это всё тебе без надобности, так что справедливым будет, если всё это я себе заберу, поскольку рядом оказался и мимо проходил.

Митридан, наконец, понял, ЧТО с ним стало, и заплакал. Маг, хмыкнув, нагнулся и утешительно погладил ближайший гриб по бархатной шляпке.

— Да ты не волнуйся, — утешил он его. — Ты думаешь, я насовсем беру? Нет! Что ты! Я только попользуюсь лет триста, а потом верну… Ну, если конечно ты сам к этому времени расколдуешься и если тебя за это время в суп не пригласят.

В глазах грибов мелькнула злоба, но Игнациус им только пальцем погрозил, как ребенкам.

— Как хорошо вышло, что у тебя глаза вылезли, а не зубы. А то загрыз бы? А? Загрыз?

Наверняка ведь было этим грибкам что ответить, только нечем.

Хоть ушей у гриба не было, но он и без ушей всё понял. Понял, но… Что он мог сделать? Только глазами сверкать. Такому как он даже зубами не скрипнуть…

Повернувшись к поверженному колдуну спиной — глаза не зубы — Игнациус достал Шар, подставку и жаровню. Теперь предстояло самое простое — отыскать разбойничью волчовку и её несчастного владельца.

Не прошло и десятка вдохов, как Шар стал рыжим, словно растёртая в пыль глина или прокалённый солнцем песок…

Они стояли в лощине меж двух песчаных барханов и небо, видимое сквозь нагретый воздух корчилось, словно бегучая вода. К жаре он уже привык, но такое вот дёргание пустоты перед глазами до сих пор удивляло Гаврилу.

Их построили в десятке шагов от бессовестного шатра, плечом к плечу, а позади и с боков встал десяток копьеносцев, чтоб отбить у гостей желание что-то поправить в своём положении. Недолго они томились под солнцем, а потом из-за шатра вышел здоровенный мужик в доспехах и, стащив с безволосой головы шлем, взревел.

— Стоять! Бояться!

Строй вздрогнул и втянул животы.

Он прошёлся раз-другой мимо, словно прикидывая чего можно ожидать от этого сброда, понял, что к чему и чтоб строй не остался в неведении о том, что он о них думает, плюнул в песок и растёр плевок сапогом.

— Вам оказана высокая честь, — наконец сказал лысый скучным скрипучим голосом. — Вы станете воинами Императора Оттона. Его повелением вам простятся старые грехи, и с его милостивого соизволения вы сможете совершить новые!

Вряд ли он ждал всеобщего восторга, но всё же он обежал взглядом новоприбывших. Поймав его взгляд, Марк попытался выйти из строя.

— Я и мои люди — торговцы, — начал он, но лысый, не дожидаясь конца, повелительно махнул рукой, и кто-то из охранников слегка дотронулся остриём до купеческой шеи. Марку этого намёка оказалось достаточно. Он втянул голову в плечи и вернулся в строй. Не отпуская его взглядом, лысый с нажимом сказал:

— Кем вы были в прошлом — меня не интересует. Купцами, рабами…

Взмахом руки он отбросил настоящее в прошлое.

— Мне на это на всё наплевать и забыть.

В голосе его мелькнула усталость, и он стал чуть человечнее.

— Да и чем быстрее вы сами забудете об этом, тем проще вам будет тут прижиться. С этого мгновения вы — солдаты Императора со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

Он обвёл их тяжёлым взглядом. Гаврила понял не все слова, но, посмотрев на Марка, (тот кивнул раз, ещё раз и ещё) догадался, что дело плохо.

— А жалование какое? — полюбопытствовал кто-то из-за спины. — Или тут Императору задарма служат?

— Жалование?

Лысый поморщился. Понятно было, что как бы хорошо он о них не думал, воинами он их, всё же ещё не считал. Сделав очевидное усилие над собой, новый вожак усмехнулся.

— Жалование хорошее, только его ещё заслужить надо. Вот возьмёте замок там и жалование получите. А в замке вино и бабы.

По ряду новобранцев пролетел шорох, который командир предпочёл не услышать.

— Нужно оно там, жалование-то, — проворчал еле слышно Мусил. — Если в Аккореб попадём, то там всё задаром… За всё платят побеждённые.

В шатре послышался шум, и лысый говорун отвернулся, втягивая брюхо и расправляя плечи. За спиной Гаврилы свистнул воздух.

— Сейчас! — прошептал Мусил. — Сейчас главный выйдет!!!

Днём с башни было видно далеко окрест: и окоём и дальние барханы, и реку, а вот ночью — только темноту. Хайкин смотрел в неё, надеясь, что что-нибудь да произойдёт. Рядом, также бестолково таращился в темноту Белоян. Они сидели тут уже дня три, непонятно чего ожидая.

Белоян рассказал, что это замок великого волшебника Джян-бен-Джяна. Первое время Хайкин чувствовал себя не в своей тарелке — всё-таки вломился в чужой дом, но потом понял, что нынче замок пуст.

— А куда он сам-то, хозяин, делся?

Белоян покрутил башкой.

— А кто ж его знает? Мало ли дел у мага? Может, улетел куда-нибудь, а может, и в безвременье сгинул. Слышал про безвременье-то?

Хайкин кивнул.

— А может, заперся где-нибудь в подвале и думает. Или в пещеры ушёл…

— Чтоб о Высоком думать — дерево нужно, — заметил журавлевец, усмехнувшись. — Или кусты погуще.

Белоян начал чертить в воздухе какие-то фигуры. Видно было, что он-то о хозяине не думал, что есть он, что нет…

— А он, что знакомый тебе? Уж больно ты тут по-хозяйски обосновался.

— Да нет…

— А тот, другой приятель твой где? Что-то давно его не видно, — сказал Хайкин вроде бы просто так. — Пропал куда? Или ты его снова в кувшин засадил?

Не прекращая крутить руками, Белоян так же безразлично ответил:

— Живой и бойкий. Сегодня его увидишь.

— Сегодня?

— Сегодня…

— Ага! — с сарказмом отозвался Хайкин. — Две недели не было его, а тут на тебе…

Белоян всё также стоя спиной к нему ответил.

— Да.

— Что «да»? — не понял Хайкин. Это ожидание неизвестно чего он считал потерянным временем. Ну не совсем уж безвозвратно потерянным, всё-таки кое-чего он от Белояна нахватался, но всё-таки это было неприятным — чего-то ждали, а чего — непонятно.

— Да, — отозвался прежним голосом Белоян. — Сегодня он придёт.

— Почему сегодня? — упрямо спросил Хайкин. Белоян рассказывал много, но про то, что Хайкина интересовало теперь больше всего, предпочитал помалкивать или отвечал так, чтоб отбить охоту спрашивать дальше. Однако журавлёвского волхва это не смущало. Он не стеснялся спрашивать и получать уклончивые ответы.

— Чувствуешь?

— Знаю…

Киевлянин, конечно, знал и умел побольше него. Хайкин замолчал. Этот и вправду мог знать. Не зря вчера пропал куда-то на пол дня, оставив его наедине с людоедами. Те, правда, его не замечали, но всё равно соседство было неприятным, особенно когда те собирались трапезничать.

— И что делать будем?

— Что нужно, то и сделаем, — ответил Белоян как бы, между прочим. — А не получится что нужно, так сделаем что получится… Погляди.

Смотреть было некуда.

Вокруг была ночь, и песок внизу слабо светился, возвращая небу блеск звёзд. Где-то за песками, далеко внизу текла река. На глазах волхва Белоян руками очертил в воздухе круг. След пальцев засветился, словно не воздух был там, а живая вода и вдруг, там внутри, Хайкин различил блёстки и движение. Он подошёл на шаг ближе. В круге, приближённая колдовством, струилась река.

По ней пробегали мелкие серебряные искорки и прямо оттуда, из круга, пахнуло влажным ветром и тиной. Белоян повертел около растопыренными пальцами, и картинка изменилась. В волшебном круге теперь виднелись чьи-то головы. Они поплавками поднимались вверх-вниз, медленно двигаясь к берегу. У каждой в зубах виднелся кинжал.

— Это к нам? — шёпотом спросил Хайкин.

— Да. К нашему берегу…

— Он среди них?

— Нет. Его ещё тут нет… Но будет. Обязательно будет!

Через десяток вздохов пловцы осторожно, на четвереньках выбрались на берег. Первые ползком добрались до берегового откоса, и пропали за границей волшебного круга.

Белоян закрутил в воздухе скручивающуюся спираль.

— Ты полегче с волшбой-то. Мало что… Учует…

— Ничего, — весело сказал Белоян. — Это же замок волшебника. Тут всё магией пропитано, разного колдовства навалом. Не заметит.

Журавлевец кивнул в сторону реки.

— А эти кто?

— Эти? Почти никто.

Хайкин удивился.

— Почти? Это как понимать?

— А так понимай, что из всех, кто там есть, нам с тобой только один интересен. Гаврила твой.

Хайкин привстал, всматриваясь в волшебную тьму, но ничего так и не увидел. Всё там было одинаковым.

— А этот-то как там оказался?

— А он у нас червяком работает, — засмеялся Белоян. — Ты пока присмотри за ним, а я на людоедов погляжу.

Всё шло как по маслу. Точнее так, как и полагалось — с чудесами и колдовством. Гаврила это понял, едва они забежали во двор. Там и сям, посреди песка стояли квёлые людоеды. Они были живы, но смотрели вокруг пустыми невидящими глазами. Не сдержав азарта, кто-то ударил такого мечом, и людоедская голова покатилась по песку. Убитый враг от этого даже не дрогнул. Его тело стояло, словно ничего и не произошло. Патрикий негромко охнул.

— Удача! Руби их!

Отряд рассыпался, спеша захватить для резни время колдовства, но Гаврилу Патрикий удержал.

— У нас с тобой другие дела. Нам Джян-бен-Джяна искать. Искать и договариваться…

Он вынул из-за пазухи лист и, сверяясь с планом, потащил товарища в дальний угол замка…

Несколько долгих мгновений Гаврила лежал, соображая, что случилось. Только что перед глазами были стены сокровищницы, сверкание золота, звёздное небо над головой, и вдруг — темнота и тишина…

Неужели убили?

Чуть-чуть пошевелил руками и под пальцами заструился песок. Песчинки зашелестели, словно ветер тронул невидимые листья.

Нет. Жив!

Он прислушался к себе.

И даже ничего вроде бы не болело. Приятная неожиданность.

Несколько мгновений Гаврила думал о том, как мог тут очутиться, и только припомнив всё, — и ковёр-самолёт и огненные шары и вернувшегося некстати Хозяина прислушался. Сквозь слой песка ничего не было слышно, но, похоже, что там, наверху всё кончилось. Земля не дрожала, не слышно было ни взрывов, ни криков.

Пробив головой слой песка, он оглянулся.

Из всего того, что он видел несколько мгновений назад, неизменными тут остались только ночь, лежащий навзничь месяц да пустыня. Ни сокровищницы, ни замка рядом уже не было. Сделав шаг вперёд, споткнулся обо что-то, наклонился. Под ногами блеснуло, и он, присев, рукой сбросил песок с тусклого блеска.

Он стоял посреди ночи, один одинёшенек, не представляя, как это он тут очутился и в какой стороне остался Замок с боевыми товарищами. От недавнего великолепия сокровищницы вокруг ничего почти не осталось. Меч он ухитрился удержать в руках (сказалась-таки Мусилова выучка!), щит лежал рядом, да ещё каким-то чудом занесло сюда вместе с ним часть лужи, в которую превратилась одна из золотых куч. Теперь рядом с ним полузасыпанный прахом лежал плоский золотой слиток с приваренными к нему на тонких золотых проволоках золотыми же шариками…

Гаврила стукнул по нему кулаком. Золото ему не чудилось — и то хорошо. Хоть какя-то из всего этого польза.

Если колдовство срывается с цепи, словно бешеный пёс, то от него следует бежать быстрее, чем от настоящего бешеного пса.

Никто этого Гавриле не объяснял, но и сам чувствовал, что чем дальше он окажется от колдунов и колдовства, тем спокойнее будет его жизнь. В доброту Джян-бен-Джяна он уже не верил. Оказывается, что не все такие как Гольш. Разные, оказывается, бывают волшебники-то.

Самым разумным было бы уйти отсюда.

Он бы и ушёл бы подальше, только знать бы куда.

Кусок золота, что лежал рядом, оказался тяжёлым, и таскать его по пустыне туда-сюда ему не хотелось. Проще было бы дождаться утра и посмотреть с какого-нибудь бархана окрестности, а то ведь вместо гор можно было вернуться обратно к замку и рассерженному волшебнику. Доказывай потом такому, что всё получилось случайно…

Масленников обежал глазами виднокрай. Везде звёзды спускались так низко, что казалось, царапали лучами песок, оставляя на нём свои следы, и только в одном месте они куда-то пропадали.

Гаврила привстал на цыпочки.

Так и есть. Где-то далеко-далеко между небом и песком стояло что-то плотное, не дававшее звёздным лучам коснуться земли. Где-то там, на песке стояло нечто, отличное от песка, засыпавшего землю до самого виднокрая.

Он сел, прикидывая, сколько же туда придётся идти, потом представил себе палящее солнце, жажду, ни клочка тени вокруг на тысячу шагов и поднялся. Дойти до тёмной полоски ночью было гораздо приятнее, нежели днём. А идти туда, это-то он понимал преотлично, всё равно придётся.

Меч за спину, туда же и щит… В золотой блямбе оказалось довольно удобное отверстие, в которое можно было без труда просунуть ладонь. Лучше бы, конечно повесить его на спину, а щит нести в руках, но не было у него не ремня ни верёвки…

Голос шёл откуда-то сзади, из темноты.

— Спрашивай! — пророкотал голос. Он был таким сильным, что Масленников подумал, что тот обращается к кому-то другому. К кому-то более сильному, более смелому. На всякий случай Масленников оглянулся, проверить. Говорили явно с ним — никого другого тут не было. Далёкий старик продолжал неподвижно стоять, глядя на него.

«Это ж Бог! — подумал Гаврила. — Он ведь знает всё!» Мог ли он подумать, что он встанет перед Богом и…

— Тень… — выдавил из себя Гаврила, облизав ставшими сухими губы. — Тень пропала…

— Это не вопрос, — прервал его Голос. Теперь в нём прорезалось что-то человеческое.

— Тень пропала, — повторил Гаврила, словно разбегался перед прыжком со скалы. — Сказали, что найду её в замке Ко…

— И это не вопрос.

— Укажи дорогу!

Гаврила почувствовал неодолимое желание встать на колени, но сдержался и даже расправил плечи пошире.

— А-а-а-а-а! — Наконец-то сообразил Голос. — Замок Ко! Скверное место для смертного.

Гаврила кашлянул, прерывая его.

— Что делать? Нужда заставляет… Ты скажи, если знаешь…

— Да-а-а-а-а, — протянул Голос, и в груди у Гаврилы сжалась душа. Ему на мгновение показалось, что всё это было обманом — и разговор у Гольша, и дорога до Киева.

— Он существует?

— Да.

Голос вернул ему жизнь.

— Если время не стёрло его с лица земли, то существует. Язвы зарастают медленно. А эта — из самых больших.

Гаврила почувствовал, как холодный комок, в который после встречи с Митриданом на реке превратилась его душа, дрогнул и начал оттаивать.

— Где, — выдохнул он, и тут же испугавшись пришедшей мысли, переспросил, — Или это тайна?

— Зло не любит тайн. Зло — оно на виду.

Истина лежала рядом. Оставалось только руку протянуть. Гаврила сглотнул.

— Где? — уже твёрдо спросил он. Бог там был или не Бог, теперь, когда они были один на один, это не имело значения.

— Это не близко, но и не на другом конце света.

В торжественном голосе скользнула насмешка существа неизмеримо более… Нет. Не сильного. Более могущественного! Всесильного! Всемогущего!

Масленников наклонился вперёд.

— Выйдешь из святилища и мимо левого храма пойдёшь к кипарисовой роще. Там, через полдня пути выйдешь к озеру. К вечеру…

Журавлевец дёрнулся повернуться, но сдержался. От удивления он даже решился перебить Голос.

— Погоди, погоди… Какая роща? Какое озеро? Тут песок. Пустыня.

— Там роща.

Гаврила истово замотал головой.

— Я только что был там.

Он вспомнил жару, сухой, высушенный не одним столетием жары песок.

— Там песок и жара.

— Там зелёный лес и пахнет маслом и смолой.

Гаврила замолчал, почувствовав, что неведомый голос хочет посмеяться над ним. Он молчал, ожидая то ли насмешки, то ли издевательства, но Голос так же молчал.

— Моя голова ещё не остыла от жара, что Солнце льёт над твоим убежищем. Там, за стенами — сухой ветер, и царапающий кожу песок, — сказал Масленников. Он оглянулся, рассчитывая в темноте разглядеть насмешливую улыбку Бога. Вместо этого он снова услышал голос.

— С твоими глазами твориться что-то странное, смертный. Передо мной зелёный лес, жрецы украшают священный водопад, сотни людей, спешащих к храму, голубое небо и облака, смиряющие жар солнца.

То, о чём говорил Бог, быть не могло. Точнее могло, но только в одном случае — если его путь от входа в пещеру до алтаря занял несколько сотен лет. От этой мысли Гаврилу продрал озноб, но он только сжал кулаки. Такие вещи случаются с Богами и героями, а не с простым журавлёвским смердом.

— Ты видишь прошлое, — устало сказал журавлевец, — а я — настоящее.

— Прошлое, настоящее… Это важно только для тебя, смертного. Мне всё одно — настоящее или грядущее. Для меня нет разницы.

— Ты, конечно, прав, — отозвался Гаврила. В конце концов замок Ко был и в настоящем и в прошлом. Наверное, он был даже в будущем. Так что, какая разница, где его видел здешний Бог?

— Неважно, что вижу я, важно только то, что видишь ты. Где замок?

— Когда пройдёшь через лес и выйдешь к озеру…

Голос замолк, то ли вспоминая, то ли ожидая возражений. Гаврила не стал ерепениться.

— И…?

— Потом будут горы, а за ними — равнина с горячими источниками. Пойдёшь на восход солнца, к городу Киру. Там, в самом сердце леса увидишь замок. Это он и будет.

Последнее слово громыхнуло, словно удар кузнеца. Звук несколько раз упруго оттолкнулся от стен, колыхнул пламя факелов и исчез.

— Спасибо, — отозвался Гаврила. Его коснулось странное чувство. Он ощущал, что должен сказать это, одновременно понимая, что никто его уже не слышит и никому его благодарность не нужна. Бог исчез.

В голове его сложилась картина пути. Здешний сумасшедший Бог сказал больше того, что было нужно, но зато теперь он хотя бы знал направление. Теперь в жизни появилась хоть какая-то определённость, и он улыбнулся.

— Доволен?

Гаврилова голова взлетела и опустилась.

— Кажется да.

— Кажется? — старик удивлённо поднял брови. — С тобой говори Бог! И не просто говорил. Он отвечал тебе!

Гаврила кивал на каждое стариковское слово.

— Да, конечно. Только странный он у вас. Чудной какой-то.

Старик дёрнулся, словно его ударили. Лицо вытянулось, став строже. Гаврила понял, что сказал что-то не то, и поспешно добавил:

— Всё у него в голове перепуталось и прошлое и настоящее…

Старик стоял, явно не зная, что делать. Спеша объяснить свои слова Гаврила перспросил:

— Ну, где тут кипарисовая роща? Где? А водопады? А сотни паломников?

Он повернулся, разводя руками, готовый обнять хотя бы десяток паломников, если те и впрямь отыщутся, но когда обернулся, не увидел не только их, но даже и старика. Тот пропал, словно Бог ещё раз явил свою мощь, сделав жреца невидимкой. Гаврила понял, что что-то уже пошло не так. Рука сама собой потянулась к затылку и потащила меч.

Вт она — несправедливость мира. Ну зачем ему неприятности именно сейчас, когда дорога впереди была почти определена, когда он почти видел конец пути?… Это было несправедливо.

— Я не оскорблял твоего Бога, — громко крикнул он, прикидывая, сколько ещё жрецов, тут может прокормиться на той скудной похлёбке. Ну, десяток, ну полтора… Большему числу тут не выжить. Он не думал, что ему ответят, но ошибся.

— Бога нельзя оскорбить.

— Хорошо, что ты понимаешь это, — облегчённо вздохнул Гаврила. Его по-прежнему окружали темнота и камень.

— Но ты всё-таки попытался, — прервал его старческий голос. — Такого Бог не прощает.

Темнота вокруг наполнилась угрозой.

— Бог? — переспросил Гаврила, потихоньку двигаясь к выходу. — Бог или его слуги?

— Какая разница виноватому? — ответили ему вопросом на вопрос.

Темнота умолкла. То есть не замолчала, а перестала говорить с ним человеческими голосами. Вместо несправедливых и обидных, но человеческих слов темнота разразилась звериным рёвом. Звук вошёл в Гавриловы уши, но вместо того, чтоб превратится в тишину, холодком забрался под кожу. В глубине пещеры что-то треснуло, посыпалось мелко… Это походило на поток золотых монет из колдовского сундука, но Гавриле и в голову не пришло, что там происходит что-то похожее. Незачто тут ему золото отвешивать. Незачто.

Вдалеке вспыхнули два тусклых огня. Гаврила покрепче ухватился за меч.

Он подумал, что это глаза, но быстро сообразил, что ошибся. Тварь такой величины не смогла бы войти в пещеру.

Он оказался прав. Уже несколько мгновений огни сошлись, потом снова разошлись. Кто-то шёл, а может, спускался со скалы, держа руках по факелу.

«Вряд ли тут больше двух-трёх воинов, — подумал Гаврила. — Кому нужен их сумасшедший Бог?»

Поняв, что его ждёт, он успокоился. Прорваться наружу через двоих-троих не самых лучших стражников — это не страшно. Это не схватится с самим Богом.

Факелы приблизились. Стараясь обойти его, воины разошлись в стороны…

Свет над головой вспыхнул ярче. Там зажгли кучу хвороста или бочку со смолой. Темнота раздвинулась, показав не такие уж и далёкие стены. Гаврила поднял голову вверх, улыбаясь ничего не понимавшим в воинском деле жрецам. Непонятно о чём они думали, но сделанное ими пошло ему на пользу. Теперь он мог видеть противников. С той же ухмылкой он опустил глаза и обомлел.

То, что он увидел, было как удар в лоб.

Смертельный удар, от которого не оправиться.

Не было перед ним никаких ни жрецов, ни воинов.

А стоял в десятке шагов зверь-шишига. Не такой, конечно, как в Киеве, раза в три поменьше, но и этого ему должно было хватить с избытком. В каждой руке она держала по факелу. Остолбеневший Гаврила как стоял, так и остался стоять, даже рот не закрыл и улыбку с губ не сбросил. Что-то внутри него уже сопоставило его и шишигу — силу, рост, проворство и услужливо подсказало, чем всё это непременно кончится. Неприменно…

— Ты не захотел быть слугой, значит, станешь едой для слуги! — прокричал кто-то сверху.

Шишиге хватило ума понять, для чего её сюда привели. Он вновь заревел.

Рука с факелом рванулась вперёд и пламя, фыркнув, остановилось около самого лица. Щекой Гаврила почувствовал боль, оторопь соскользнула с него, и человек отшатнулся. Он не удержался на ногах, и упал навзничь прямо в песок. В глазах резануло, он рукавом сбросил прилипшие к щекам песчинки и бросился в темноту. Боги хранили его! Но тут шишига хохотнула, и Масленников сообразил, что жив не божьей или колдовской помощью (врядли ещё чья-нибудь сила могла проявиться в святилище этого Бога), а только потому, что зверю захотелось поиграть с ним.

Страх рвался из него вешней водой на мельничном жёрнове, но пот ушёл в песок, не дав ему ни гнева, ни силы. Не раздумывая — страх вёл его в эти мгновения, а не ум — он бросился бежать.

Он не знал куда бежит, но свет перед ним бросало из стороны в сторону — зверь тоже не остался на месте, а прыжками бросился за ним. Через десяток шагов он остановился — стена.

Гаврила развернулся, и, увидев, что факел, словно булава, взлетел вверх, сделал единственное, что ещё мог — загородился щитом.

Факел ударил в него и взорвался искрами.

Меч, звякнув, улетел в одну сторону, а он сам — в другую. Бревно тарана, что он видел в лагере у Патрикия, ударило бы не слабее.

Гаврилу отнесло в сторону, вынесло из освещённого круга и тяжко ударило о камни. Он почувствовал, как округлые валуны сжимают его рёбра, выдавливая стоны из груди. Перевернувшись через голову, он ударился головой в стену и сполз вниз.

Движение остановилось.

Он попробовал встать и не смог. Не было чувств, не было ощущений, не было ничего. Даже будущего. Ни руки, ни ноги не повиновались ему, и Гаврила понял, что уже умер, или вот-вот умрёт.

Он ошибся.

Смерть не пришла, но вместо неё вернулся звук.

Где-то рядом потрескивал огонь, шипела смола, пузырясь от жара. Он не чувствовал тепла, но огонь что-то в нём разморозил.

Ощущение тепла возникло внезапно и больше никуда не пропало. Огонь, что горел где-то рядом, не жёг, а просто грел, как грел бы его, гори он в печи. Где-то вдалеке, едва слышная за шумом крови в голове, ревела потерявшая его из виду шишига. По стене метались сполохи света. Зверь размахивал оставшимся факелом и обиженно ревел. Отстранено Гаврила ощутил и понял его обиду — пропала игрушка и еда вдобавок.

Звук начал рывками приближаться к нему, порождая волны света, и вместе со светом к нему приближалась смерть. Собрав все силы, он повернул голову к обронённому шишигой факелу. Дымный свет ударил прямо в глаза, только что ласковое тепло в одно мгновение стало нестерпимым и он почувствовал, как зачесался лоб, как защипало там кожу, ощутил как капля пота, собравшаяся на лбу, набухла, стала прохладнее и скользнула мимо брови вниз, по складке, прямо к крылу носа…

Шишига не поняла, что случилось с человеком, и никто не понял. Только Гаврила, да ещё может быть местный Бог, если он и вправду был Всезнающим, поняли, что сейчас произойдёт.

Шишига взмахнула рукой, словно Гаврила был мухой, а она захотела его поймать, но он не сдвинулся с места. Спокойно, словно делал это бессчётное число раз, он поднял руку раз в десять тоньше, чем шишигина и остановил удар. Зверь взвыл и тряся отбитой рукой отпрыгнул в сторону. Он ещё не сообразил, что случилось. Наверняка ему показалось, что случайно задел за камень. Несколько раз тряхнув рукой, он прорычал ругательство и наклонился вперёд, стараясь рассмотреть, что же помешало ему. Гаврила не стал ждать продолжения. Он в три шага подбежал к опасной твари и, ухватив за шерсть, что росла на брюхе, бросил его вперёд.

Те, кто наблюдал за всем этим сверху, ничего не заметили — ничего ведь не изменилось, всё осталось на своих местах, только зверь-шишига взвыл от боли, а Гаврила раздражено заворчал.

В Гавриловых руках остались два клубка коричневой шерсти, а на груди у шишиги — две проплешины. Человек отряхнул руки и взмахнул подобранным камнем.

Зверь, только что нависавший над человеком замер. Лапы его скользнули по бокам, и он медленно опустился на колени. Несколько мгновений чудовище стояло, словно раздумывая, что теперь стоит сделать и вдруг разом, словно подумав о чём-то страшном, упало под ноги человека.

Свет над поединщиками то угасал, то разгорался с новой силой, и от этого волны света перекатывались по шишигиной шкуре. Жрецы, распалённые тем, что видели, заорали, стали спускаться вниз, чтоб доделать то, что не смог сделать зверь — шишига и Гаврила, собрав остатки сил поднялся и пошёл прямо сквозь поверженного зверя…

То, что с ним произошло, его отчего-то не напугало.

Наверное, оттого, что что-то внутри него сидела неколебимая уверенность в том, что раз уж после того, что случилось, он ещё видит, слышит и чувствует, то ничего страшнее этого уже не произойдёт. Чувство это было таким сильным, что несколько мгновений он просто таращился в небо, соображая, откуда тут могли появиться деревья и листва.

Только что, мгновение назад, под его ковром простиралась пустыня и замковый двор и вдруг — на тебе. Ни пустыни, ни ковра и почему-то твёрдое ощущение того, что увяз в болоте. С этим, кстати, следовало разобраться как можно быстрее. Пропадать в болоте — дело скверное…

Стараясь не особенно шевелиться, он приподнял голову.

Пустыни вокруг действительно не было, как, впрочем, и болота, а вот ручей был. Он бежал через полянку, сквозь заросли ярко-синих цветов, мимо огромной коряги и скрывался за кустами с другой стороны. Оказалось, что сам Игнациус лежит поперёк русла, и вода промочила его от горла до пояса.

«Это пустяки, хорошо ещё, что его волшебная сила…» — замедленно подумал он и тут холод воды ворвался прямо в душу.

На мгновение он почувствовал себя воином без меча и щита или, что гораздо точнее, — устрицей без привычной раковины.

Игнациус вскочил, расплескав воду, и проверяя себя, сделал самое простое, самое первое, что ещё в детстве перенял от своего наставника. Протянул руку вперёд, растопырил пальцы… Руку закололо, словно кровь заледенела, превратившись в ледяные иголки, а потом вдруг стала тёплой, горячей. Ладонь обожгло, из неё выскользнул алый луч и ударил в корягу, что без дела лежала на берегу.

Маг облегчённо вздохнул. Унизительного бессилия, которое наступило для него после схватки с Митриданом, не было! Сила осталась при нём!

Дерево хрустнуло, словно червяки, что сидели внутри разом вытянулись, упираясь головами и хвостами в стенки прогрызенных нор, из неё повалил пар, и полезли языки пламени.

Кроме него самого, ручья и деревьев на поляне никого не оказалось. Место это выглядело достаточно диким, чтоб не опасаться тут людей, а зверей чего бояться?

Перешагнув через текучую воду, Игнациус подошёл к огню и подставил под струившийся жар мокрую спину, не боясь прокоптиться и пропахнуть дымом. Теперь следовало всё хорошенько обдумать.

Всё случилось не просто так. То, что произошло, требовало осмысления. Конечно не то, отчего он тут очутился — это-то было самое простое, тут и гадать не нужно. Раз сила осталась при нём, то объяснение этому могло быть только одно — Зеркало Пихонги. Оно отбрасывало магическое воздействие и, заодно самого мага, слава Богу, оставляя ему Силу… Так что ничем другим это быть не могло.

Этим, похоже, и обошлось на этот раз. Разобраться-то требовалось в другом…

Всё, что творилось вокруг него, подталкивало мага к единственной мысли, объяснявшей все несуразности разом. Вокруг шла какая-то игра.

Это уже стало правилом — каждый раз, как только он оказывался на расстоянии вытянутой руки от талисмана, каждый раз случалось что-то, что отбрасывало его назад. Кто играл с ним? Зачем? Вот это были вопросы, достойные самого острого ума.

Запахло гарью, подпалённой тряпкой, и он повернулся к огню грудью.

Странностей в том, что происходило, имелось уже множество — удивительный итог его схватки с Митриданом в Киеве, удивительное заточение и ещё более удивительное освобождение из кувшина, да и то, что только что произошло, тоже не слишком обнадёживало. Хочешь — не хочешь, а лезла в голову мысль, что талисман охраняли какие-то силы, бережно относившиеся к хранителю и без особого почтения к тем, кто хотел прибрать его к рукам.

Он посмотрел на огонь, на исходящий паром халат…

Киев, кувшин, Пихонга… Всё подходило одно к другому, как кирпич к кирпичу, или, что уместнее — бревно к бревну.

Может быть, кому-то ещё требовались намёки, но он всё схватывал налёту. Кто-то сильный и мудрый намекал ему, чтоб он изменился. И как можно быстрее!

«Я пробовал взять талисман силой, — подумал он. — И что со мной стало?»

Он мог бы ответить себе сам, но не стал, ибо ответ был очевиден.

Вопрос, заданный самому себе вытащил наружу ещё один не менее интересный вопрос — что станет с ним чуть позже, если он упрямо пойдёт тем же путём?

Маг раздумывал, покачивая головой, соглашаясь с невидимым собеседником. Возможно, что на том пути, которым он шёл, ещё имелось место для нескольких шагов, но никто уже не мог сказать, где и чем этот путь закончится и что поджидает упрямого путника в той темноте, которой занавешено его окончание.

Сила, охраняющая талисман, могла повернуться к нему так, что его забавы с превращением Митридана в грибы и впрямь могли оказаться детскими забавами. Всё могло кончиться гораздо печальнее.

Теперь, оглядываясь назад, он даже не был уверен, что в Киеве схватился с Митриданом. Возможно, что и там в их схватку вмешалась та же сила, что охраняла талисман.

Он покачал головой. Как бы там ни было на самом деле, ясно было одно. Путь Силы исчерпал себя. Следовало придумать что-то иное. Может быть, даже Светлое и Доброе. Но при этом — обязательно Хитрое.

Мысли текли одна за другой, торя новую дорогу, на которой не было место ни Силе, ни Коварству, но имелось место для Ума с небольшой толикой Хитрости… Ход вообще-то был на виду. Этот Гаврила не знал, чем обладает. Случай дал ему в руки чудо, но другой случай вполне может его отобрать… Он простой человек. Как палец простой! Таких Гаврил в тех местах двенадцать на дюжину. А у такого всё можно купить, поменяться…

Маг хлопнул себя по лбу.

Именно! Он же недавно сам ему на жизнь жаловался! Тень свою, дурак, найти не может! Предложить ему в обмен помощь в поисках тени, в конце концов! И всё!

Спине стало жарко, и он повернулся к огню грудью. Пламя перед глазами плело огненные кружева, в которых застревали огненные же звери и птицы. Они сливались друг с другом, превращались одно в другое. На его глазах огненный лев вдруг опал, съёжился и превратился в кошку. Ласковую домашнюю кошечку, не страшную и не опасную. Знак был таков, что спорить с ним маг не решился.

— Не получилось львом — получится ласковой кошечкой. Этот дурень заплатит мне за помощь талисманом!

Халат подсох. Снова проверяя свою силу, Игнациус сунул руку в огонь, и горящая коряга осыпалась пеплом, став похожим на чёрный сугроб. Сила по-прежнему оставалась с ним, и в это мгновение ничего важнее этого не было — только Сила давала возможность найти беглеца.

Оглянувшись, маг отломил ветку с ближайшего дерева. Не счищая ни листьев, ни ягод свернул её в кольцо. Для этого колдовства нужна была вода, много воды. Более всего подошло бы неглубокое озеро, но Игнациус надеялся, что в этот раз его забросило не так далеко от талисмана и, возможно, для колдовства хватит и той малости, что текла прямо под ногами.

Пахнущее древесным соком кольцо погрузилось в воду, и течение понесло его прочь, к другому концу поляны. Вокруг сразу завертелась рыбья мелочь, надеявшаяся поживиться от непонятно откуда свалившейся ветки, не понимая, что и сами могли оказаться чьей-то добычей, но на их счастье Игнациус не обратил на них внимания — не до них было.

Маг шёл рядом, бормоча заклинания. Он не успел произнести и десятка слов, как кольцо распрямилось, разбрызгав воду и вытянувшись стрелой, застыло в текущей воде, показывая в сторону.

— Есть! — прошептал Игнациус, опасаясь громким голосом спугнуть удачу. — Есть!!!!

Как и беда, удача тоже любит ходить стаей.

Ему повезло не только с Силой, но и со всем остальным. Душа наполнилась благодарным спокойствием, которое скрыло под собой острые камни отчаяния.

Воды хватило! Колдовство настигло беглеца! Он ухмыльнулся и посмотрел туда, куда указывала ветка. Над кронами деревьев торчали снежные вершины не таких уж и далёких гор.

Распрямившийся прут указывал именно на них.

То, что Смерть его не нашла и в этот раз, он понял едва пришёл в ум.

Холод, темнота и резь в груди это не смерть, это жизнь! Эти чувства вынули его из небытия, заставили тело изогнуться в приступе кашля. Только эти три ощущения связывали его с миром. Ещё не пошевелив рукой, он попробовал вдохнуть. Получилось!

Воздух вошёл в грудь, сделав ощущения холода внутри совершенно невыносимым.

Рук он не чувствовал и даже не знал есть ли они ещё у него. С ногами было лучше — что-то там всё-таки чувствовалось от колен и выше.

Он попытался встать, но не смог пошевелиться. Страх пружиной развернулся, когда он, представил в навалившейся тьме заледенелые обломки на месте рук, и ног и самого себя — безрукого и безногого, остывающего в снежной могиле, но в этот раз страх не дал ему силу. Спасительный пот не выступил на замёрзшей коже, оставив его беспомощным во власти тьмы и холода, но отчаиваться было рано. Он всё ещё был жив!

Стучало сердце, хлопая по рёбрам, грудь просила воздуха…

Представив, где должны быть плечи он по привычке шевельнул ими. Тишина вокруг рассыпалась хрустом. Он не понял что там хрустело — то ли кости, до нечувствительности прихваченные морозом, то ли это снег хрустел, сминаясь под ним… Но обошлось!

Дёрнувшись всем телом, Гаврила смог освободить руки. Он не видел их и не чувствовал, но откуда-то знал, что они у него есть. Ничего не видя, он несколько раз ударил руками о тьму вокруг себя. Левая рука откликнулись тупой болью, и Масленников сообразил, что попал по камню. Спеша разогнать кровь, он ударил туда же правой рукой и обрадовался боли, почувствовав, как от отмороженных пальцев та взлетела к плечу.

Снег показался ему огромным зверем и он, как учил Мусил, зарычал, нагоняя боевую злость, но его хрип не ушёл никуда дальше снежной могилы, затерялся между снегом и льдом.

Сбросив с лица мелко искрошенный лёд, Гаврила руками толкнул снег над собой. Темнота там треснула, он услышал, что что-то посыпалось, и над головой мелькнул тусклый свет.

Теперь он мог разглядеть себя.

Изломанные пальцы казались когтями. Они не разгибались и, чтоб почувствовать их, Гаврила попытался сжать кулаки. Ничего не вышло. Руки не повиновались ему.

В отчаянии закусив губу, он несколько раз тряхнул плечами, разгоняя кровь.

Боль была неожиданной, но и она была счастьем.

Спеша успеть за движением крови, Гаврила дёрнулся раз и ещё раз и руки, словно плети, тоже дёрнулись, очертив вокруг него полукружье. Боль от этого движения, словно стекла с плеча ниже, и добралась до локтей. Она выжимала слёзы, но Гаврила счастливо засмеялся. Он жил, и тело постепенно выныривало из ледяного безразличия смерти…

Уже не боясь, что пальцы раскрошатся на мелкие бескровные осколки, он попытался ударить кулаком по кулаку. От слабости у него это получилось только с третьего раза, зато как получилось!

Снег вокруг него словно взорвался. Темнота раскололась и выплеснулась вверх фонтаном снега. В одно мгновение вместо тьмы перед собой он увидел голубое, голубое небо. Свет и свежий воздух отогнали безумие, и он вздохнул раз, другой, очищая голову от чёрного тумана.

Подбадривая себя криком, оттолкнулся спиной и поднялся на ноги. Несколько мгновений он стоял, пытаясь удержаться, и скрюченными пальцами хватая пустоту вокруг, но то ли слабость, то ли ветер, качнули его вперёд, и он покатился по снежному склону вниз, вниз, вниз…

Снег рванулся следом, но тут Гавриле повезло. Он зацепился ногой за камень, оттолкнулся, и его рывком отбросило в сторону, за гряду так и оставшихся на поверхности снежного поля камней. Снежный вал, набирая скорость, унёс его смерть вниз. Через несколько мгновений Гаврила поднялся. Голова сама собой повернулась в сторону затихающего грозного грохота. Далеко внизу вспухало снежное облако, превращаясь в тучу и закрывая собой петли реки.

Где-то в нём, в этом облаке, перемешанный со льдом, снегом и мелкими камнями летел и жрец.

От жалости к себе Гаврила заплакал маленькими злыми льдинками, но даже тут не подумал, что жрецу повезло больше чем ему.

До гребня оставалось всего ничего. Подвывая от боли, он поднялся и, медленно переставляя ноги по рыхлому снегу, захромал вверх.

За гребнем стало легче.

Ветер остался позади, задержанный скалами и Масленников, сперва медленно, давая избитому телу возможность разогреться и вспомнить, для чего нужны руки и ноги, а потом всё быстрее и быстрее пошёл вниз. Холод уходил из него понемногу, словно кто-то незримый и огромный отхлёбывал его из человеческого тела. Он чувствовал себя ножнами меча, вечность пролежавшего в снегу, из которого постепенно, вершок за вершком выходило ещё более холодное лезвие.

Шаг, другой, десятый… Кости сдвигались, мясо обретало чувствительность, напоминая герою о том, что он хоть и везуч, но всё же смертен.

Не забывая смотреть под ноги, Гаврила поглядывал и на руки. Перед глазами всё ещё стоял снежный фонтан, освободивший его из-под лавины.

Можно было бы и это спихнуть на колдовство знакомых колдунов, но уж больно хорошо связывались между собой удар по замёрзшей руке и снежный вихрь, разваливший его могилу на части. Как же так? Неужели всё-таки это он сам? А может быть всё-таки чудо?

Размышляя над этим, он переставлял ноги всё реже и реже и, наконец, остановился. Любопытство, что сидел внутри оказалось сильнее холода и ветра.

Вытянув перед собой руки, он смотрел на оттаявшие пальцы. Живая вода сделала своё дело, и не было там ни крови, ни струпьев. Гаврила сжал их в кулаки, растопырил и начал вспоминать, как держал руку в тот раз. Большой и указательный палец сошлись в кольцо, а остальные, так и не коснувшись ладони, замерли, охватив пустоту, словно рукоять невидимого меча.

Несколько мгновений Гаврила стоял, собираясь с духом, а потом, зажмурившись на всякий случай, несильно хлопнул одной рукой по другой…

Ничего…

Звук был такой же, как если б он стукнул кулаком по бревну — глухой и короткий. Не щелчок, словно топором по промёрзлому дереву, что разметал снег над ним, а обычный глухой стук, в котором не было ни волшбы, ни колдовства. Гаврила попробовал ещё дважды, с каждым разом всё смелее и смелее, и только тогда разжал пальцы и открыл глаза.

Ничего…

Неудачу он воспринял с каким-то облегчением.

Неправильно было ему надеяться на колдовство, неправильно… Одно дело надеяться на оружие, на меч, на щит, пусть даже и такой странный, надеяться на себя и совсем другое — волшба… И тут же следом, острое сожаление… Если б это оказалось правдой!

— Но ведь было же что-то? — спросил он неизвестно кого, не желая терять надежду. — Было же? Значит могу?

Он повертел полусжатым кулаком перед глазами. Секрет, если он и был, был именно в нём. Щит-щитом, но и колдовство не последняя вещь в жизни. Он вспомнил, как Джян-бен-Джян швырялся в него огненными шарами и передёрнул плечами. Нет, что и говорить и щит, конечно, тоже отличная штука, если им пользоваться умеешь, но вот так вот запросто огнём кидаться — тоже ведь не последнее дело…

Пальцы сжимались и разжимались, словно жили своей жизнью и Гаврила ударил ладонью по другой руке… И чудо случилось. Непонятно как, и непонятно из-за чего, но случилось.

В воздухе звонко грохнуло, словно где-то над ухом пастух взмахнул кнутом и впереди, прямо посреди снежного поля поднялся, взвихрился снежный вихрь.

Он замер не то чтобы, не веря себе, но всё же сомневаясь.

И ещё р-р-р-аз!

И опять вихрь, опять грохот.

Сердце поднялось к горлу и опять упало вниз. Волна жара прокатилась от сердца до замёрзших пяток. Он сел прямо в снег, наблюдая, как опадает внизу снежное облако.

Мысль нырнула в прошлое, и вернулась, принеся объяснение многому тому, что до этого мгновения было тайной. Митридан, собака! Вот оно что! Говорили ему ведь знакомые колдуны — будет тяжко, так в ладоши хлопай! А он не верил! Ума не хватало! Вот радость-то!

Не зря верно, говорили-то… Вот они ладошки-то у него теперь какие… Волшебные… Колдовские…

Гаврила не удержался и ещё пяток раз стукнул по кулаку, приноравливаясь к новому умению. После каждого удара в снежном насте, словно что-то вскипало, и изнутри пыхало дымом. То есть не дымом, конечно, а эдаким снежным дымком, скорее холодным, напоминавшим более пар, что шёл изо рта зимой, чем тот, что выплёскивал из окна бани, когда на раскалённые камни плескался ковш то ли кваса, то ли браги. Как бы то ни было, забыв о холоде он любовался и на белёсый пар и на ямины, что случались в тех местах, куда попадало волшебство, выскочившее из его кулака.

Правда, полного счастья всё-таки не получалось. Как ни старался он расколоть кулаком какую-нибудь скалу или камень — ничего у него не получалось… Хоть ты тресни!

Перед тем, как начать спуск он поднялся к ближайшей скале, чтоб попробовать свои силы на изъеденной временем и водой каменной глыбе, но — нет!

Четыре раза напускал он на старый камень обретённое волшебство, но тщетно. Свалилось откуда-то несколько камней, что иначе, чем насмешкой Богов или колдунов Гаврила и не назвал бы. Но что делать? Спасибо колдунам и за то, что есть. Ай да Митридан, язви его в лодыжку!

«Попадись ты мне только, — с замиранием сердца подумал Гаврила, дыханием согревая волшебный кулак. — Скажу спасибо…»

В сладких предвкушениях Гаврила перелез через гряду камней, и вновь перед ним оказалось снежное поле с наклоном уходящее вниз, а вдалеке, в самом конце белое искристое полотно снега и льда пересекало коричнево-зелёная полоса, скорее всего камни и кусты, обозначавшие границу зимы и лета. Уже намётанным глазом Гаврила увидел путь, что безопасно уводил его в сторону, через камни и ледяные завалы. Безопасной дорогой, дорогой в холоде и ветре…

Он запахнул заледеневшую, стоявшую колом волчовку и подумал о колдовстве. Не о кулаке своём удивительном, а о том колдовстве, что могло бы в один момент, миновав эту снежную равнину, доставить его от этих камней прямо к кустам, что наверняка ведь приготовили для него что-то вкусное…

Только где ж его взять, такое колдовство?

В его кулаке сейчас была скорее, чужая смерть, чем собственные удобства. Что делать — не судьба, видно…

Просто так, без умысла, от лихости, он ударил по кулаку, целя в снег перед собой, и тот послушно вспух привычным уже холодным дымом.

Зря он на Судьбу сетовал!

Она словно подслушала его, и сделала шаг навстречу, протянула руку…

Снег впереди него дрогнул и рывком сдвинулся вниз.

Масленников понял, что сейчас случится, прыгнул за камни, но обошлось… То есть это он подумал, что обошлось, а на самом деле снег дрогнул не только впереди, но и позади него. Он рванулся из-под ног, словно прижжённый шальным угольком конь…

Видал он уже черепах, перевёрнутых на спину, и сейчас они и припомнились, ибо ничего другого в голове не осталось. Уже через мгновение герой лежал на щите и скользил на нём по снежному насту вниз, вниз, вниз, то ли к смерти в очередной раз, то ли к славе…

Щит швыряло то в одну то в другую сторону, а он, словно та самая черепаха, болтался на нём, задевая ногами снег. Страх пробил его, словно крепкая палка — тонкий ледок.

Страшна была не смерть. Страшна была неожиданность.

Он зарычал, застигнутый страхом, попытался встать, но движение опять опрокинуло его.

С каждым мгновением он летел вниз всё стремительнее.

Спуск, казавшийся таким ровным и мягким, словно кошка когти из мягкой лапы выпустил камни и заледенелые до каменной прочности сугробы, да вдобавок далеко впереди нарисовались стоявшие частоколом большие камни, за которыми, правда, уже видна была зелень деревьев. Он тут же представил, как он с разгона втемяшивается в такой валун головой, мордой, телом и проорал всему миру, всем Богам и надвигающимся камням:

— Было у отца три сына… Младший был дурак!

Он попытался ногой придержать неодолимое движение вниз, но щит от этого только закрутило так, что и дурак бы сообразил, что если не остановиться, то он свою многоумную голову расшибёт ещё раньше, чем доберётся до увиденных внизу камней.

У щита же не было, похоже, ни головы, ни страха, а может быть колдовской причиндал за свою, несомненно, долгую жизнь повидал и не такое, и оттого ничего не боялся, а летел прямо, как ворона летает, не думая о седоке. Он подпрыгивал на мелких снежных кочках и разбивал те, что побольше, выворачивал пласты снега, засыпая им окрестные камни.

Всё бы ничего, но очень скоро кочки превратились в сугробы, и никто не мог сказать ему, что скрывает снег — лёгкий сугроб или камень.

Страх неминуемой смерти закрутил Гаврилу, но у него хватило сил собраться.

В последний момент, когда снежная стена надвинулась на него, он вскинул кулак, и ударил… Стена вмялась, и осыпалась снежным вихрем. Каким-то чудом он услышал шорох трущихся друг о друга льдинок. Щит с седоком влетел в молочно-белое марево, и Гаврила, боясь неизвестности (кто знает, что там за ним — снег, камень, лёд?) ударил ещё дважды.

После второго удара впереди с грохотом осыпалось что-то, и блеснул солнечный свет, ярко-жёлтый на голубом.

У него хватило любопытства оглянуться. В искристо-белой снежной стене его волшебство пробило дыру, сквозь которую виден был освещённый солнцем коричневый край скалы, мелкими зубцами впившийся в бело-голубое небо… Сверху, со снежного навершья сеялся сухой мелкий снег.

Вот это рука! Вот это колдовство! Смотреть бы и смотреть на такое, но тут щит повело в сторону и пришлось отвлечься.

И вовремя! Впереди уже перебегал дорогу ещё один огромный сугроб!

Уже не раздумывая, он вскинул кулак и ударил в вершину.

Самый кончик сугроба пыхнул уже знакомым холодным паром и, искрясь на солнце, куски плотного снега и льда взлетели в воздух. Щит всё ещё несло в них, и Гаврила сообразил, что единственное спасение — новая дыра, вроде той, сквозь которую он только что пролетел. Он представил наезжающую на него ледяную гору как человека и опустил кулак ниже, целя в грудь.

На его глазах высоченная, в пять человеческих ростов снежная горка, пошла трещинами и мгновением спустя с неё кусками полетел снег, открывая прокалённый холодом камень.

Вот тут страх снова взял Гаврилу за сердце. Только что с того?

Он уже не мог ощутить запах простуженным носом, да и что дало бы ему это ощущение? Силу? Не было такой силы, которая смогла бы расколоть такой камень или остановить его бег.

Или была?

Мысль скользнула, хоть и трусливая как лесная мышь, но и спасительная! Трусость иногда приносит пользу даже героям!

Гаврила заорал, чувствуя, что внутри становится жарко, и дёрнулся в сторону, стараясь увернуться от несущейся навстречу смерти. Несколько мгновений щит, словно не слышал седока, и страх в Гавриле взбурлил, заставляя дёргать ногами, пытаясь хоть этим изменить направление движения.

Мелькнула мысль, что это Джян-бен-Джян заклял свой щит, таким заклятьем, чтоб тот наказал вора, раз уж у самого волшебника до этого руки не дошли, и Масленников в отчаянии воткнул в снег руку.

Боль рванулась от пальцев вверх.

Человек закричал, оттого что в живое, тёплое тело воткнулись сразу тысячи маленьких ледяных ножей, зато от этого движения щит развернулся и, словно плугом пропахав снежный наст, обошёл скалу и боком, явно мстя седоку за обиду, за то, что тот так и не дал ему возможности сразиться с камнем и, без сомнения, победить его, помчался вниз.

Так и не изменив движения, боком, он проскользнул между двумя валунами, подпрыгнул на третьем и влетел в кусты, разделявшие в этом месте лес и горы.

Гаврила успел увидеть мелькнувшую рядом зелень, услышать хруст и понять, что это уже хрустит не снег и не лёд, а ветки, не в силах сдержать их напора.

То есть напора щита и Гаврилы.

А потом хруст сломанных костей, грохот и темнота.

Темноту и безвременье, в котором он пребывал, расколол чужой голос. Он доносился издалека и откуда-то сверху. Словно Бог говорил.

— Живой?

Другой голос. Насмешливый и удивлённый одновременно.

— А что с дураком случиться? Живой конечно… Вон гляди, похоже, ни одной царапины…

Вместе со звуком пришёл и запах горелого дерева и ощущения тепла от живого огня. Боль ещё жила в теле, но скорее как воспоминание о неприятностях. Пекло снизу, при каждом вдохе что-то кололо в груди, но всё это было уже в прошлом. Боль уходила, пряталась, а голоса закружили вокруг, возвращая его к обычной жизни.

— Да… Умному так не повезёт…

— Почти не царапины.

— Хотел легко отделаться!

— Видно совсем дурак!

— А меч? А щит, какой? А? Видали?

— Украл, небось…

Голоса летали вокруг, и Гаврила вспомнил, что всё это он уже слышал в Экзампае. Там, правда, всё обошлось, а тут ещё как сказать… Не похоже, чтоб и в этот раз тут попался добрый купец Марк. Пора было подниматься и отстаивать свои меч и щит. Ещё с закрытыми глазами он сжал и разжал пальцы, и когда это получилось, чихнул и открыл глаза.

— Живой!

Над ним нависало несколько мужских лиц. С облегчением Гаврила сообразил — не разбойники. Лица у хозяев были не радостно озлобленные, а просто деловито-злые. Что-то похожее Гаврила видел у товарищей по каравану послед десятка скучных караулов.

— Ну, давай, рассказывай, блаженный, какому Богу молишься? — спросил один.

— Зачем?

Гаврила действительно не понял, зачем это знать кому-то ещё. Бородатый, видно на это и рассчитывал. Он по настоящему весело рассмеялся и объяснил, оглянувшись на товарищей.

— А мы все твоему Богу молиться будем.

В голове кольнуло, словно стрела пролетела от уха до уха, и мир вокруг стал чётким и ясным, только вот настойчивость бородача оставалась непонятной.

— Зачем?

Старшой расплылся в улыбке.

— А если он уж таких дураков хранит, что сломя голову с горы съезжают, то уж умным от него такое благоволение должно быть… Сразу все в сотники вылезем.

— А то и в тёмники!

Гаврила попытался встать, но у лица блеснули наконечники копий, и он благоразумно передумал.

— Ну, так кому молишься? Где твои боги?

Их десятка полтора подумал Гаврила, ничего страшного, а вслух сказал:

— Мои боги со мной. Меч да щит их зовут.

Старшой кивнул, словно соглашаясь, но ответил, вовсе не так, как ждал Гаврила.

— Потерял ты своих Богов. Они теперь с нами…

Он повернул голову, поднял руку, и кто-то невидимый для Масленникова сунул ему меч. Старшой крутанул меч в руке, глянул в блестящее лезвие и кивнул.

— Хороший клинок. Только дураку достался.

Гаврила нахмурился, но не ответил. Старшой ухмыльнулся, поняв, что твориться в душе странного гостя. Раз проглотил оскорбление — значит трус, ничтожество, такого и обобрать не грех.

— А вот щит у тебя всё же лучше… Где взял?

Гаврила уже сообразил, что может выйти из этого разговора.

Скорее всего, это действительно не разбойники и наверняка его не убьют. Убивают от глупости, по необходимости или от страха. Эти не выглядели дураками или трусами — чего им его бояться? Да и необходимости в смерти незнакомца у них не было никакой.

Но это, всё же не означало, что его отпустят по добру — по здорову вместе с мечом и щитом. Гаврила сжал пальцы, расслабил ладонь. Тело стало послушным, и он улыбнулся от мысли, что в его пальцах ныне волшебства больше, чем в мече или щите.

— Что улыбаешься?

Гаврила сдёрнул улыбку с губ. Говорить такую правду было приятно.

— Меч-то? Считай, что меч волшебник подарил.

— Волшебник? — улыбнувшись в ответ, переспросил Старшой, поглядывая за спину, словно приглашал товарищей послушать Гаврилу, а те слушали, конечно, да похохатывали.

— Джян-бен-Джян. — подтвердил Гаврила. — Есть такой с той стороны гор.

— Аккореб? — прищурил глаза старшой. Слишком легко незнакомец произнёс это слово. Без уважения и страха.

— Аккореб, — согласился Масленников, услышав в голосе уважение. — Ты же видел, откуда я спустился.

Люди вокруг заговорили, но старшой оборвал гомон взмахом меча.

— Врёшь! Если б ты из Аккореба шёл, то никак не мог Храма миновать…

Гаврила кивнул. Прищуренный взгляд старшого не обещал ничего хорошего, но врать Гаврила не хотел.

— … миновать и уцелеть!

Ожидая насмешки, Масленников осторожно ответил.

— Ну и там я был… Что с того?

И тут вокруг грянул смех. Даже старшой скривился как-то добродушно, правда, с изрядной долей презрения.

— Ты не только дурак, но и лжец!

Гаврила поднялся, и теперь никто не помешал ему сделать это — чего уж храбрым воинам при оружии и в собственном праве бояться лжеца и дурака?

— Почему? — спокойно спросил он отряхиваясь. Кусты вокруг стояли низкорослые, зато вдалеке росло несколько настоящих деревьев, которые в случае чего могли прикрыть от стрел.

— Потому что спрашиваешь, — сказал, как отрезал старшой. — Кто в Храм заходит тому уж, и говорить нечем.

Наверняка тот знал про Храм больше, и это знание было таким, что делало всё то, что говорил Гаврила шуткой.

— Что-то не пойму я, — честно сказал Масленников. — Меч и щит я у волшебника в замке взял и в Храме был. Надо было зайти с тамошним хозяином посоветоваться. Насчёт замка Ко. Так что с того?

Они засмеялись так, что кто-то даже хлопнул его по плечу одобрительно.

— Да ты, брат, веселее скомороха!

Смех перекатывался волнами. Казалось, даже кусты приняли участие в веселье, размахивая ветками. Гаврила смотрел на людей, соображая, что тут такого смешного и только потом понял, что шишига, которую он погубил в Храме, для каждого из них — неодолимый противник. Неодолимый даже в мечтах.

— Ладно, — решил старшой. — Пока поживи. С нами пойдёшь.

— Куда это с вами? Мне, может, в другую сторону.

Старшой нехорошо усмехнулся.

— А У нас тут у всех одна сторона. Для живых. В другую только покойники ходят…

Гаврила пожал плечами.

— Понятно… У меня один вопрос только остался, — спросил он, глядя на меч в его руках. Щит стоял дальше, со всем уважением прислонённый к камню — он был куда удивительней простого меча. Узоры на нём по-прежнему менялись, словно ветер гонял их по мягкой коже. Они жили своей жизнью: переплетались, сходились друг с другом, скручивались в спирали. — Вы добро моё по-хорошему отдадите или как?

На него никто не обиделся. Старшой презрительно бросил отворачиваясь.

— Твоё добро у тебя в штанах. Носи, пока не потерял.

Он протянул меч, с удовольствием глядя, как прокатывается по нему волна света.

— А то что до сих пор по ошибке твоим считалось, так мы это поправили.

Меч влетел в ножны.

— Меч и щит теперь хорошему делу послужат.

Гаврила пошевелил пальцами, кашлянул в кулак.

— Так им и в моих руках не плохо было.

— Трус и лжец — позор оружию.

— Кто трус и лжец? — спокойно переспросил Гаврила. Что-то в его голосе остановило тех, кто посчитал веселье оконченным и пошёл по своим делам. — Вы, конечно, всех своих знаете, но я-то тут причём?

Они поняли оскорбление и заворчали.

— Уж не потому ли вы мне не верите, что жил при Храме до недавнего времени зверёныш, которого тамошние жрецы на всех входящих науськивали? — презрительно спросил Масленников. — Так не бойтесь его больше. Убил я её…

Старшой молчал, не зная, что сказать или сделать. Пришёл черёд ухмыляться Гавриле. Он не хотел, чтоб это выглядело вызывающе, но как получилось — так получилось.

— Или думаете, что то, что вам не по силам, то и никому не в подъём?

Разговор не получался. Та малость, что ещё связывала их, таяла в прохладном воздухе. Гаврила вдруг отчётливо почувствовал запах ещё не пролившейся крови.

— Отдайте мне моё.

— Забери, — сказал старшой, чувствуя, как люди вокруг расступаются, давая ему возможность размахнуться.

Гаврила наклонил голову к плечу, краем глаза пересчитывая врагов. Меньше их было. Не больше десятка.

— Заберу, — сказал Масленников, — только вам решать как…

Старшой не переспросил. Понял, что Гаврила имел в виду. Не желая тратить время на разговоры, он просто ударил, желая убить и закончить затянувшуюся шутку.

Гаврила удара ждал, и успел присесть. Меч пролетел над головой и плечом, срезав несколько веток. Не ожидая, когда враг повторит замах, Масленников ногой ударил того по колену.

Старшой упал, но тут же поднялся, перекатившись через голову.

— Стоит ли так стараться? — прошипел он, потирая ногу. Глаза его постепенно леденели. — Прыгаешь тут… Ногами машешь.

— Конечно, нет, — отозвался Гаврила, обходя его по кругу. — Но уж больно мне убивать вас не хочется. Молодые ещё вам бы жить да жить…

Старшой присел, и чуть расставив руки в стороны, двинулся к Гавриле, отжимая его к камням.

— Прыткий ты, я смотрю. И на язык и на ноги.

— Так жизнь научила…

Они снова пустились в путь, обходя друг друга.

Сперва Гаврила боялся, что кто-то рубанёт его со спины, но эти люди имели понятие о воинской чести, а, скорее всего, просто были уверенны в том, что вожаку ничья помощь не понадобится.

— Что ж ты всё молчишь да молчишь? Рассказал бы что-нибудь… — наконец сказал Гаврила.

Старшой не ответил. Знал он эти разговорчики — губы говорят, а руки нож к делу пристраивают. Сам такой.

— Сказал бы хоть, чьи вы тут такие будете. Вижу ведь, что добрые люди, не разбойники.

Гаврила поскользнулся, и противник прыгнул, чтоб закончить бой, но Масленникову это и нужно было. Улучив момент, он перепрыгнул наклонившегося воина и в два кувырка долетел до щита. Тот, словно простив его или растеряв в тепле зловредное джян-бен-джяновское колдовство, сам прыгнул в руки.

Удар чуть запоздал и пришёлся по щиту. Гаврила, готовый к этому, приготовился принять удар и устоять, качнулся вперёд, перемогая силу силой. Он своими глазами видел, как лезвие скрылось за ободом щита, но удара почти не ощутил, словно в последний момент враг промахнулся. Только тот не промахнулся.

Щит от удара хоть и не дрогнул, но лязгнуло железо так, что даже зубы заныли. Гаврила удивился, да и Старшой тоже что-то почувствовал — отскочил и посмотрел на противника.

Ай, да щит! В такой хоть тараном бей!

Мысль на счёт тарана мелькнула и пропала. Масленников вспомнил, как отлетел в темноту после удара шишиги. Нет, тараном, всё же не следует. Есть, наверное, предел у всякого колдовства.

— Чего удивляешься? — подначил его Гаврила. — Мой меч умный. Хозяина рубить не станет.

Старшой нашёлся с ответом только через пяток вздохов.

— А ты башку подставь. Вот тогда я тебе и поверю…

— У моего меча хозяин не дурак, — засмеялся Гаврила, чуть приспустив щит. Враг его стоял, словно не знал что делать. — Ты б сказал, как тебя зовут-то. А то дерёмся, дерёмся, а я тебя даже обругать по-человечески не могу…

Старшой понял, что схватка без этого теряет часть своей прелести, и не стал упираться.

— Я Бегдан — десятник высокого господина Митрофади.

Гаврила выглянул из-за щита. Ничего это не меняло. Ласковости во взгляде десятника высокого господина Митрофади всё же не было. Он всё ещё откровенно примерялся, куда бы воткнуть меч. Он и попробовал, только Гаврила опять принял удар на щит.

— Знавал и я одного Митрофади. Того Перетрием звали…

Меч пролетел над плечом, едва не разделив жизнь Гаврилы на «до» и «после». Пришлось упасть на одно колено и отпрыгнуть.

— Хотя он и не особенно высоким был. Так… Моего плеча чуть повыше.

Бегдан остановился. Взгляд его стал другим. Покачивая сталью, он сказал:

— Нашего хозяина так же зовут… Так ты его знаешь?

Гаврила вспомнил, тот вечер, что они провели за разговором с Перетрием Митрофади, и горестно вздохнул. Какой близкой в то момент казалась удача! Знал ведь тот где стоит замок Ко. Знал! И дошли б они туда. Теперь-то, правда от его помощи вроде и толку нет, а всё ж искать замок придётся, а могли бы добрые люди прямо до ворот довести!

А может и доведут?

Чтоб уточнить с тем Перетрием встречался, или с каким другим сказал.

— Если от вашего пахнет, как от сундука с благовониями, то — да.

Казалось бы — какая малость, запах, а меч опустился, и на поляне сразу стало спокойнее. В голосе Бегдана мелькнуло что-то, и Гаврила понял, что при желании можно эту схватку прекратить.

— Так ты его друг?

— Было дело, помог я ему, — неопределённо ответил Гаврила, так и не опустив щита. — Хлеб-соль делили…

— Так что ж раньше не сказал?

Кончик меча коснулся травы, стальной блеск притух, словно и сам меч сожалел о случившемся.

— А ты спросил?

Бегдан почесал голову, рассмеялся.

— Ладно… Держи своего Бога…

Он бросил меч и пока тот летел, Гаврила понял, что его проверяют в последний раз: поймает — не поймает… Поймал, не осрамился.

Не желая ни удивлять никого, ни обрезаться, он нащупал ножны и без всякого ухарства вставил меч внутрь…

Древний Бог ошибся и тут.

Не случилось на их пути никаких горячих озёр, если, конечно Бог не спутал их с цепочкой мелких болот, что тянулась от гор в сторону степи. Правда, про лес сразу за горами Бог не говорил, и так оно и случилось. Как ни надеялся Гаврила пройтись под берёзами и ёлками — ничего у него не вышло. Те несколько деревьев, что он высмотрел и принял за начало леса, оказались сиротами. Два десятка стволов так и не стали не то, что лесом, они при ближайшем рассмотрении и на рощу не потянули. Так, стояли себе вразброд, словно перессорившиеся родственники, каждый сам по себе. Меж ними даже запаха лесного не уловил Гаврила — не было тут ни влажной сырости, ни мха, а только сухой воздух, становившийся тем теплее, чем дальше они уходили от гор.

Сразу за полосой кустов начиналась полоса песка, и от неё обратным ходом прокатилось то, что Масленников видел, подходя к горам — степь и пустыня. До неё они, правда, не дошли, но в залетавшем сюда горячем ветре чувствовалось её дыхание.

Время от времени он оглядывался на цепочку воинов, качал головой.

Он бы дошёл сюда и в одиночку, но идти пришлось с новыми товарищами.

Можно было бы всё-таки одному остаться, но для этого пришлось бы поубивать некоторых или покалечить многих, а он не хотел этого. Гораздо проще было дойти до города вместе с ними, чем иметь за плечами возможную погоню.

С этим тут было строго.

Дорогой Бегдан рассказал, что какой-то из колдунов или магов — кто их разберёт и отличит одного от другого? — предсказал, что смерть к высокому господину Перетрию придёт с той стороны гор. Обличье её колдун обрисовать не смог и теперь по приказу Перетрия каждый, кто спускался с той стороны гор, задерживался до выяснения намерений. Тех, кто пытался пройти незамеченным преследовали и, заранее уверенные в злокозненности намерений, заставлявших таиться от преследователей, убивали без расспросов.

Гаврила покачал головой и посетовал на тяжесть такой службы, но Бегдан только усмехнулся.

— Скука — это да. А всё остальное…

Всё-таки Храм и пустыня, что лежала с той стороны гор, сами по себе были достаточными препятствиями на пути тех, кто хотел зла высокому господину Перетрию Митрофади. С Гаврилой поступили не так как со всеми. Он попал в число счастливчиков, которых отводили к город, чтоб выяснить, что к чему.

Гаврила подумал, каким может быть такое выяснение, и поёжился. Ни время, ни здоровье терять ну никак не хотелось.

— Я бы вообще мимо города прошёл. Мне вообще может быть в другую сторону нужно… Замок Ко где у вас тут? Или город Кир?

— Это ты сам у господина Перетрия спросишь. А вот уж ответит он или нет…

Гаврила покачал головой расстроено.

Бегдан улыбался, но глаза оставались холодными.

К городу они подошли уже ближе к вечеру.

Гаврила уже кое-что повидавший в этой жизни понял, что городок был поменьше Экзампая, да и, пожалуй, поменьше Киева. С Чернигов, пожалуй.

Он стоял рядом с озером, отражаясь каменной стеной в спокойной воде вместе с облаками и деревьями, вышедшими к самому берегу. Люди остановились, переводя дыхание.

— Вот и пришли! — сказал Бегдан довольным голосом.

— Придёт?

— Обязательно. Не дурак же он.

Белоян выглянул из-за дерева. Площадь перед дворцом не изменилась. Не прибавилось на ней ни торговцев, ни покупателей. По прежнему под полосатыми полотнищами, натянутыми на палки стояли люди и из-за своих прилавков пытаясь ухватить прохожих за рукава.

— Это как считать… — прищурился Хайкин. Торговцы шумели, отвлекали от главного. — Если с нами связался — значит, дурак.

— Дурак, — вдруг согласился Белоян. — Только он об этом пока не знает.

Он вздохнул, почесал голову. Чтоб не выделяться из числа горожан он, вместо медвежьей морды, надел на себя какую-то личину. Лепил её наспех, и видно было, что ему всё равно, мог бы одеть и женскую, но, слава Богам, лапы вылепили мужскую.

— А если он с другой стороны зайдёт?

— Вход в подземелье с этой стороны. Позволил бы Перетрий у парадного входа торжище устраивать… Тут только винный погреб.

— И застенок…

— А что «застенок»? Тоже не последняя вещь в хозяйстве… Вон он.

Белоян встал. Хайкин проследил за его взглядом. Чужой маг шёл не торопясь. На спокойном лице играла улыбка довольного жизнью человека. Видно было, что не беспокоит его ни ухо, ни брюхо, и всё складывается у него как нужно, и на сердце легко и на душе спокойно… Он даже остановился пару раз, чтоб прицениться к чему-то, но ничего не купив, прошёл дальше.

Можно было бы позавидовать такой удаче, такому счастью человеческому, но Хайкин посмотрел на товарища и не стал завидовать. Белоян мерил незнакомца сузившимися глазами, доставая что-то из-под полы.

«Эге! — подумал волхв. — Не кистень ведь тащит…»

Уж кто-кто, а он-то знал, что волшебники таскают под полою и знал чем заклятье, пусть даже самое мощное отличается от заклятья с амулетом… А похоже, что прямо сейчас случится именно это. Впервые за всё время знакомства Журавлёвский волхв почувствовал неуверенность в голосе Киевского волхва. Дело, похоже, предстояло нешуточное, и Хайкин совсем уж было собрался расспросить, что тут намечается, но Белоян опередил его.

— Так. Сейчас тут всякое может случиться.

Хайкин кивнул. Догадывался уже. Только вот дальше Белоян сказал такое, что ни в какие ворота не влезало.

— Если упадёт он — ничего не делай… Если упадём оба — помоги мне. Понял?

— Как это «упадёт»?

Хайкин слегка обалдел. Он попробовал представить нечто такое, что должно произойти, чтоб свалить с ног самого могучего волхва и… не представил.

Белоян не стал ничего объяснять.

— Поглядишь сейчас.

Ни слова больше не говоря, он вышел из-за дерева и направился навстречу врагу.

Он шёл не спеша, чтоб не привлекать к себе чужих глаз и не выделяться из толпы и так, чтоб недалеко от шатра торговца коврами оказаться позади Имперского мага.

Журавлевец отпустив товарища на два десятка шагов вперёд, пошёл следом.

Они шли сквозь толпу, прячась за чужими спинами, хотя нужды в этом не было никакой. Их враг шёл не оглядываясь, вполне уверенный в том, что нет ему тут соперников.

Белоян понял это и сократил разделявшее их расстояние.

Хайкин прищурился, понимая, что если и суждено чему-то произойти, то произойдёт это прямо сейчас.

Наверное, эти мысли что-то изменили вокруг, и в воздухе мелькнула тень опасности. Враг что-то почувствовал, но волхв уже стоял в двух шагах за его спиной, и ковчежец открывал свою ведомую только Белояну тайну.

Хайкин, почувствовал, что впереди словно растворилась какая-то бездна, в которую устремилась душа и жизнь. Белояна качнуло, но он устоял, а вот имперский маг… На мгновение он показался журавлевцу то ли хлебным полем, то ли речным тростником, над которыми пролетел порыв ветра. Он, словно что-то вынуло из него все кости, согнулся, пытаясь одновременно повернуться назад, но неведомая сила, бушевавшая в руках Белояна (а где же ещё?) не дала ему сделать этого.

Хайкин готов был увидеть, как тот растворяется в воздухе, превращается в клуб дыма, но маг только сделал несколько нетвёрдых шагов, с каждым из которых всё ниже и ниже склоняясь к земле, и, наконец, опустился в пыль.

Волхв и сам, хотя и стоял за Белояновой спиной, ощутил как нечто, похожее на холодный ветер, пронзает его, выдувая тепло, заставляя кости стучать друг о друга.

Бушевавшую на площади силу ощутили силу на себе только они трое. Все остальные словно и не заметили, что мгновение назад произошло на площади. Лишённые милосердия жители перешагивали через него, по своим делам, словно ничего не видели.

Хайкин впился глазами в лежащее пластом тело, ожидая, что вот-вот тот задёргается, вскочит и начнёт искать глазами врагов, сотворивших с ним такое непотребство, когда мордой в грязь и ещё колдовством вдоль спины, но мгновения текли, и в волховскую душу вошла уверенность, что враг повержен надолго.

Торжествуя, журавлевец перевёл взгляд на Белояна, и радость его пошла на убыль.

Колдовство достало и киевлянина.

Теряя силы, волхв опустился на землю, но не как раненый воин, а словно воин, выигравший хватку из последних сил. Над головой киевского волхва клубилось серое облако, сквозь которое то мелькало человеческое лицо, то просвечивала медвежья морда. Вот это местные жители заметили. Сперва один, потом другой, а следом ещё десяток голосов разворошили торжище.

— Оборотни! Оборотни!!

Горожане, наконец, поняли, что на площади что-то происходит. Что-то такое, что не укладывается в рамки их маленького здравого смысла — всё-таки не каждый раз на своём базаре повстречаешь человека с медвежьей головой. Люди заорали, забегали. Как это обычно бывает тот, кто ничего не видел орал громче всех. Так уж повелось у человеческого рода, что самой страшной опасностью становится та, которую не видишь.

Не обращая внимания на суматоху, Белоян подполз ближе, наклонился над Имперским магом. Журавлёвскому волхву на миг почудилось, что тот вытащит из-под полы нож или топор и, наконец-то, закончит это дело, но ничего этого, конечно, не случилось. Волхв вытащил из-за пазухи кошелёк с чем-то звонким и высыпал монеты прямо на Имперского мага.

За спиной гремели крики, стучали в землю ноги разбегавшихся жителей.

Глядя как монеты скатываются с груди и ложатся в пыль, Хайкин спросил из-за плеча.

— Обошлось?

Белоян тяжко усмехнулся. Улыбка далась ему не просто.

— Для нас обошлось…

Хайкин услышал недоговорённое.

— А для него?

Журавлевец хотел понять, что ещё хочет сделать Белоян. Раз не зарезал, и в дым не обратил, как в прошлый раз, то значит, виды какие-то имеет, значит, ещё как-то рассчитывает помытарить вражью душу.

— Время покажет.

Хайкин понимающе кивнул, хотя понятным было не всё, но переспросить не решился. Место, да и время для этого были самые неподходящие. Со спины было слышно, как с площади, вопя на разные лады, убегали последние горожане, и где-то недалеко уже слышался звон железа — бежала базарная стража. Волхв лежал на земле так, что стало ясно — своих сил у него нет.

— Дальше-то что?

Белоян всё-таки поднялся. Правда, толку от этого было чуть. Вместо человеческой личины на нём снова была медвежья морда, да и ноги еле двигались и Хайкин, чтоб не рассказывать страже небылиц, подхватил киевлянина на спину и потрусил в сторону. Белоян не противился, только охал да иногда взрыкивал по медвежьи. Позади всё громче слышался топот ног и треск рвущегося холста. Палаток стража не жалела.

Белоян всё прислушивался к бегущим позади стражникам, и Хайкин поспешил произнести магическую формулу. Любой разбойник, не задумываясь, отдал бы за неё пол жизни и особенно охотно ту половину, что проходила по таким неприятным местам как княжеский подвал или катова горница — простенькое заклинание отводило глаза, делая волхвов невидимыми для окружающих.

— Зря… — Прохрипел Белоян. — Не трать силу… Ничего не выйдет…

— Ничего?

— Не работает сейчас твоё колдовство.

— А твоё?

— И моё тоже…

Хайкин хотел ещё расспросить, но Белоян по-медвежьи зарычал.

— Тащи шибче. Тащи. Не до разговоров…

Бегать наперегонки со стражей Хайкин не собирался и, найдя взглядом, ближайший шатёр журавлевец втащил туда Белояна. Содрав пёстрый ковёр, упал вовнутрь. Заходящее солнце ударило по глазам, забрызгав ковёр пятнами яркого солнечного света. Морда Белояна скривилась.

— Занавесь…

Хайкин поднял жердь и укрепил ковёр на старое место. Стало темнее, но свет сквозь дыры в ветхой ткани всё же проникал. Как и звук. Рядом протопали ноги, а потом кто-то радостно заорал. Кто-то дальний, ещё не подошедший к их убежищу, заорал а ответ.

— Найдут…

Хайкин начал закатывать рукава халата.

— Деньги найдут — не нас. — Уверенно сказал Белоян — Им сейчас не до чего дела нет…

Крики приблизились и миновали их убежище. Киевлянин качнул башкой, словно ничего другого и не ожидал. Увидев, что киевлянин не дёргается, и Хайкин успокоился и раскатал рукава обратно. Он поглядел в дырку, потом откинул ковёр, и им стало видно, что там, на площади, стражники волокут по земле бедного Имперского мага. Тот грёб носками сапог площадную пыль и выглядел трупом. Но только выглядел!

— Ну и что? — спросил журавлевец. — Дальше-то что?

Белоян не понял, а скорее сделал вид, что не понял.

— А дальше тебе трудиться…

Хайкин чуть наклонил голову. На Белояновой морде было написано редкое выражение полного довольствия. Он сейчас и впрямь был похож на медведя, стащившего с пасеки колоду мёда и собравшегося вылакать её до самого донышка.

— Неужто Гаврилу своего бросишь?

Хайкин посмотрел на него внимательно и под его взглядом благодушие с морды куда-то исчезло. Волхв стал серьёзным.

— Сейчас Гаврилу нашего спасать будем. Тут он, во дворце… Если мы не поможем, то он там до самой смерти останется.

Хайкин не ответил, промолчал. Надо же разобраться во всём, а то этот киевлянин вокруг столько паутины накрутил…

— От меня сейчас толку нет, — повторил Белоян. — Придётся тебе всё расхлёбывать…

— Почему?

Белоян погладил бок и, покривившись слегка, ответил.

— Долго объяснять. Просто поверь.

— Ладно. Поверю, — согласился журавлевец поняв, что если будет настаивать, то Белоян всей правды не скажет, а опять соврёт что-нибудь правдоподобное. Бывали уже случаи… Он поднялся, но снова сел.

— Ты мне только одно скажи.

Белоян поднял брови.

— Мы с этим, — он кивнул в сторону ковра, но и так понятно было кого он имел ввиду. — Мы с этим закончили или нет ещё?

Белоян пожал плечами, словно не понял о чём речь и откинулся назад, в тень. Журавлевца это рассердило. Слишком много непонятностей. Киевлянин даже не задал вопроса «зачем», но волхв ответил на незаданный вопрос.

— А то я сам это дело до нужного конца доведу…

Он большим пальцем чиркнул себя по горлу, показывая, как хотел бы решить эту задачу.

— Не стоит, — ответил Белоян. — Он уже не опасен.

— С чего это вдруг? — прищурился Хайкин.

— То, что знаешь — безопасно.

Избегая лишних вопросов он слегка подтолкнул Хайкина к выходу.

— Ты иди, иди… Земляк, поди, заждался.

— Так что ж? Голыми руками? Без волшбы?

Товарищ махнул лапой.

— Будет тебе волшба. Малая, правда, но тебе хватит. До дворца дойдёшь и появится…

— А сам? Неужто тут останешься?

Журавлевец оглядел дырявый ковёр всем видом своим, показывая глупость собственного предположения. Прятаться за дырками — что может быть глупее? Белоян огляделся с тем же видом, что только что приметил у Хайкина.

— Нет… Тут от меня сейчас никакой пользы. Я тебя у местного мага подожду. Нужно и мне сил набраться.

— А Гаврила?

— Ну уж нет… Приходи один. И освободи его так, чтоб он ничего не понял.

Хайкин недоверчиво изломил бровь.

— Ничего, — повторил Белоян. — Совсем ничего. Так надо.

Журавлевец пожал плечами.

— Давай, давай, — подбодрил его киевлянин, показывая пальцем в сторону от торговых рядов. — У тебя получится.

Щурясь от закатного солнца, Хайкин смотрел на низкий, всего в один поверх, дом. Стены вокруг него не было, но задачи это не облегчало. Отсутствие стены скорее говорило не о легкомысленности хозяина города, а о хорошей охране внутри.

«Подземные поверхи, — подумал Хайкин, — расспросить бы кого…»

Мыли эти были лишними, вроде стариковского кряхтения. Единственная польза, что голова чем-то занята, а для дела — никакой пользы.

Журавлевец наколдовал себе личину, хлопнул себя по бокам и пошёл к дверям — очаровывать стражу.

Гаврила выплыл из беспамятства под грохот, что звучал в его голове. Шум стоял такой, словно тысяча медников клепала там свои котелки. Зато ему не пришлось мучаться, вспоминая что тут произошло.

«Поганец», — не то подумал, не то прошептал он. Непонятно что родилось в разбитой голове — мысль или слово. — «Ели ведь вместе…»

Он даже не попробовал подняться. Тело, уже само сообразившее, что тут к чему, не подкинуло голове такой мысли. Вместо этого, повернув глаза, он постарался рассмотреть, куда это его занесло.

Стена вокруг ощутимо закруглялась, уходя за спину. В полусвете, что лился откуда-то сверху, видны были сплюснутые тяжестью кирпичи. В их трещинах серебрилась вода, собираясь в прохладные тяжёлые капли. Гаврила некоторое время осматривался и, наконец, решил, что больше всего это было похоже на колодезный сруб. Хотя не было тут пропитанных водой брёвен, как в родном колодце, но была сырость и темнота.

Прикусив губу, потащил из-под себя руку. Плечо пробило острой болью, но рука двигалась. Поднеся к глазам сжатые пальцы, увидел, что кулак полон сырого песка.

Упираясь спиной в холодную стену, поднялся. Для глаз тут работы почти не было. Руками ощупал темноту вокруг себя и ничего кроме камня не обнаружил.

— Точно. Колодец, — сказал Гаврила. — Ничего себе… Дверь-то есть?

Потом его осенило. Подняв лицо, увидел, что высоко над головой висит угловатый кусок света, перегороженный решёткой. Сразу стало понятно, как он тут очутился. Наверняка не задумываясь о том, что с ним тут случится, его просто сбросили сюда, чтоб умер.

«Умру я, как же… Мёртвая вода» — подумал Гаврила, гордясь тем, что такое сильное колдовство сидит в нём самом.

— Что ж делать-то? — Спросил неизвестно у кого журавлевец. Ясно было, что сюда его спустили не из уважения. Из уважения по голове не лупят… А значит ждут его вскорости неприятности неясного размера.

— Бежать тебе надо… — откликнулся голос сверху.

Гаврила задрал голову ещё выше. В черепе что-то булькнуло, и грохот захлебнулся, словно сумасшедших медников смыло волной.

— Ты кто?

— Дед Пихто… — отозвался свысока голос. Он звучал тихо, и Масленников даже не смог понять, кто говорит мужчина или женщина.

— Не понял, — сказал Гаврила. — Какой там ещё дед?

Он вдруг вспомнил о своих приключениях, когда чуть было не повесился на ёлке от чужого колдовства, и переспросил на всякий случай с опаской.

— А ты не колдун, часом, дедушка?

— Я тебе не дедушка. Я — любимая жена правителя города, — прозвенел сверху теперь уже, несомненно, женский голос. — Увидала тебя, достойный богатырь и голову потеряла от твоих глаз и твоих губ…

От неожиданности Гаврила едва не сел. Приятно, конечно, но уж больно неожиданно. С колдуном ей-богу было бы проще. Либо ты его, либо он тебя. А тут…

— Так я ничего…

— Вот видишь… А время-то идёт…

Гаврила всё ещё стоял, задрав голову не зная, что ответить. Он не видел лица — только голос, но и его хватило, чтоб по спине побежали горячие мурашки. Она была такой смелой, что не могла не быть красивой. К тому же так вовремя появилась!

— Ты мне тоже…

Она недослушала.

— Держи!

Сверху невидимо упало что-то мягкое и упругое. Что-то вроде змеиного хвоста хлестнуло Гаврилу по лицу. Масленников поперхнулся словом, и стал нашаривать подарок рукой. Верёвка! Сразу стало веселее. Подняв голову, он различил, как она тонкой чертой уходит вверх.

— Вылезай…

«Хорошо девка придумала, но не до конца. Понятно, конечно. У кого волос долг у того ум короток» — подумал Гаврила, вслух сказал:

— Тут решётка…

— А руки у тебя на что?

— Да уж не железки ломать, — обиделся Гаврила, посмотрев на руки. Тот, кто его сюда засадил, не мог знать всего, но он угадал.

Своим чудесным кулачищем Масленников, наверное, смог бы разбить любую крышку, будь она из самого прочного дерева, но разбить решётку он не мог. Оставалась, конечно, стена…Он ковырнул её пальцем, вдохнул тягостно. Хотя, правду сказать, стены-то по настоящему не было. Там, за кирпичом лежала земля. Даже если б он не убил сам себя осколками камней, разбив кирпичи, куда он мог выйти сквозь землю-то?

От невесёлых мыслей он опять вздохнул. Ни вниз, ни куда в сторону уйти не выйдет. Оставалось только выбраться через верх.

— Ладно. Помалкивай. Попробуй протиснуться…

Гаврила пожал плечами, но спасительница не увидев, конечно, а так, догадавшись о том, что тот подумал, добавила:

— Давай, давай… А то поутру об тебя самого железки ломать начнут.

«Почему не попробовать?» — подумал Гаврила и ухватился за верёвку, нащупывая узлы. Мелькнула мысль, что может случиться так, что он не первый, кого эта женщина вытаскивает из подземелья. На эту мысль наводило то, что что-то уж слишком хорошо подготовилась его спасительница. Вон сколько узлов навязала, да и верёвка не новая. Масленников ревниво нахмурился, но сам себя и одёрнул. Прежде чем разбираться со своей легкомысленно красавицей, до неё сперва следовало добраться.

Верёвка натянулась, и слегка загудела от напряжения. Лезть по узлам верх было одно удовольствие. Он добрался до решётки и понял, что присматривает за ним кто-то, если не Перун, так кто-нибудь другой. Решётка оказалась старой, изъеденной ржавчиной. Он выбрал прут пострашнее, нажал плечом и, заранее кривясь от скрежета, что издаст решётка, нажал.

Удача и тут не оставила его. Железо без скрипа поддалось, словно только и ждало того, кто его сломает. Ржавчина с тихим шорохом сыпалась вниз, а источённый ей прут медленно загибался всё выше и выше. Гаврила пролез в дыру и, придерживаясь одной рукой за стену, другой за верёвку, закачался, словно петух на жёрдочке. Женская головка вновь мелькнула над обрезом.

— Шевелись, — прикрикнула на него женщина.

— Как звать-то тебя? — спросил Гаврила. До края колодца оставалось не меньше трёх косых саженей, но и так было ясно — выбрался…

— Вылезешь — скажу… — пообещала красавица медовым голосом.

Голова спасительницы пропала куда-то, голос стал глуше, и даже света вроде поубавилось. Масленников стал перебирать руками порезвее и спустя несколько мгновений голова его поднялась над обрезом колодца.

— Эй, красавица! — негромко крикнул он, поворачивая голову. — Где ты, радость моя?

Никого. Гаврила вылез, сел на кольцо, дёрнул верёвку, проверяя, не почудилось ли ему всё это… Тут было чуть светлее, чем внизу, но ничего это не меняло. Несколько раз он обошёл круглый зал, но вместо женщины нашёл там только ещё один колодец. Из него поднимался влажный воздух, тянуло холодом. Тот, кому выпало сидеть в нём, повезло куда как меньше, чем ему. Там, похоже, была самая настоящая вода. Он склонился над чёрной бездной.

— Эй! Ты там, красавица?

Несколько мгновений вслушивался, но ничего не услышал.

Прямо перед ним более тёмным проёмом обозначилась в темноте распахнутая дверь. Раз уж красавица не прыгнула в колодец, то исчезнуть отсюда она могла только через неё.

— Сбежала, — подумал Масленников без сожаления. — Испугалась, наверное…

От этой мысли почему-то стало приятно.

— А то меня не испугаться.

Он ещё вертел головой, пытаясь разыскать пропажу, как услышал тихий голос.

— Уходи, славный богатырь… — донёсся до него из темноты сладкий шёпот. — Уходи… Я тебя сама разыщу…

Богатырь! Он горделиво расправил плечи и вдруг остро ощутил, что безоружен. От этого простого, но ставшим уже привычным движения, не упёрся в левую лопатку кончик мечевой рукояти. Уже зная, что рука там ничего не найдёт, Гаврила попытался коснуться её, но той, конечно, не оказалось в нужном месте.

Да, конечно при нём был кулак, но это было не богатырское, а колдовское. Кто знает, понравилось бы его спасительнице, что так хорошо говорила о руках и всем остальном то, что у него колдовской кулак? То-то и оно. Меч нужен. Чтоб всё как у настоящих богатырей!

Не безоружным же дальше идти…

В замке Ко его тоже ведь наверняка не добром встретят, да и добираться до замка как-то нужно, а по дороге, как жизнь показала, разные люди попадаются…

«А щит? — напомнил кто-то внутри него. — Щит-то тоже тут оставишь?»

По всему выходило, что рано было уходить из этого гостеприимного дома. Сама жизнь подсказывала, чтоб задержался и пошарил по углам. Только жаль, что никак не подсказывала в каком углу тут что лежит. Придётся самому разбираться.

— Не о бабах, об оружии думать нужно… — упрекнул он сам себя. — Не с пустыми же руками с Судьбой бороться…

Не худо было бы так же до Перетрия добраться, расспросить, но уж это как получится… Не всё сразу. А вот меч и щит, вот без этого никак!

Прикрыв глаза, он постоял в тишине, соображая, где тут вообще можно искать щит? Не простая всё же вещь. Конечно, он помнил, какими глазами Бегдан смотрел на него, но и такому вояке этого щита не удержать. Не такая эта вещь — волшебный щит — что её от людей спрятать можно было. Как не береги, как не прячь, а кто-нибудь из своих же и проговориться… А там из-за жадности и голову потерять можно.

Нет. Не осмелится он его у себя оставить. Так что скорее всего щит уже у мерзавца Перетрия… Даже наверняка у него.

Гаврила посмотрел в чёрную стену, припоминая, где держал своё оружие журавлёвский князь. Второй поверх, вроде бы… А тут всего один… Да… Незадача…

Он вздохнул, вспомнив родной дом. То ли дело его изба. Всё на виду ничего искать не нужно… А что в избе не найдёшь, то обязательно в сарае отыщется, а не в сарае — так во дворе…

Но что говорить, да и не говорить даже, а так, раздумывать.

Надо что-то делать.

Щупая перед собой темноту, он вышел в открытую дверь. И трёх шагов не сделал, как дотронулся до холодного камня. Провёл руками. Не стена. Столб. Только не обычный. Он обошёл его и увидел над головой уходящие вверх ступени. Они торчали из столба, на манер лестничных ступенек. Он не поленился, наклонился, потрогал рукой. Точно камень. Холод лизнул руку, словно не злая собака. Дивясь хитрости строителей, измысливших каменную лестницу Гаврила начал подниматься по ступеням.

Чтоб не сбиться, он начал их считать и на тридцать шестой увидел над головой свет. Большого ума, чтоб догадаться, что это такое не требовалось. Это был отсвет от укреплённого на стене факела. Масленников остановился.

Свет впереди наверняка означал стражу.

Мысли богатыря побежали одна за другой, словно ручеёк вниз со склона покатился.

Человек он простой, не здешний… Всякий, кто его тут встретит, будет норовить обидеть — понятное дело чужак и заступиться за него не кому — ни друзей, ни приятелей… А это значит, что, чтоб чего скверного с ним не случилось, то он должен первым сделать всё что нужно.

То есть поубивать, чтоб потом спокойно идти по своим делам, за своим щитом.

Мысли о том, чтоб сделать всё тихо у него даже не возникло. То есть, нет. Она, конечно, возникла, но он сразу понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. Он не воин. Это княжеских дружинников с детства учили подкрадываться к врагам, окружать их да глотки резать, а он богатырь от сохи, от земли Русской. Простой как сама она и, значит, хитрить и подкрадываться, к кому бы то ни было, ему резона нет… Простотой, Правдой и Силой действовать нужно.

Ну и колдовством себе, конечно помогать. Не всё ж кому-то его бить да резать, пора и ответ держать. Несколько мгновений он колебался, но всё-таки решился.

Поднявшись повыше, он постоял прислушиваясь.

Тихо было вокруг до звона в ушах. Держа наготове кулак, он добрался до площадки, на которую его вывела каменная лестница.

Никого.

Факел коптил стену немного в стороне, и он рискнул высунуть голову на свет. В десятке шагов кто-то стоял. Гаврила отпрянул в темноту и тут, присев на корточки выглянул ещё раз.

Жалости в нм не было.

«Выбирать нужно, кому служишь… — подумал он. — А не умеешь выбирать — твоя беда…»

После первого удара тишина не исчезла. Она только на мгновение спряталась, уступив место грохоту, и тут же вновь сомкнулась с темнотой. Гаврила недоверчиво прислушался, как, наверное, сделали это десяток сторожей во дворце Перетрия, и ударил во второй раз. Вот тут тишина, поняв, что творится что-то неладное, рассыпалась, исчезла, растворилась в чьём-то вопле…

Кто спал — проснулся. Где-то далеко зазвучали слова команды, послышался грохот тяжёлых шагов — охрана бежала на шум. Гаврила сделал несколько шагов и, переступив через кровавую лужу, вошёл в комнату. Факел, что стоял в кованной бронзовой державке за колонной чудом уцелел и богатырь сняв его, подняв повыше над головой. Тени вокруг метнулись, укорачиваясь, и Гаврила остро пожалел и самого себя и собственную тень, обречённую скитаться вдалеке от хозяина. Жалость змеёй скользнула по сердцу и сгинула куда-то. Не до неё было. О другом нужно было думать.

Вдоль стен стояли богатые сундуки, а по сами стены сплошь завешены коврами. На полу беззвучно ползал стражник то ли ошалевший от грохота, то ли оттого, что только что на его глазах товарищ лопнул, словно обпившийся кровью комар. Гаврила только раз взглянул на него и отодвинул ногой, чтоб не мешал. Опасности в нём не было. Правда щита тут тоже не оказалась. Он прошёл вперёд, отыскивая в коврах ещё одну дверь. Нашёл. Несколько раз ударил плечом, но дверь стояла, только чуть потрескивала, словно хихикала. Гаврила по-свойски подмигнул ей и, отойдя на пару шагов, пустил в ход кулак.

От удара дверь вынесло, словно сухой лист от дуновенья ветра. Вместе с дверью, порвав его в клочья, унесло и ковёр, что слегка прикрывал её. Гаврила с не ослабшим ещё удивлением посмотрел на свои руки. Чудеса продолжались.

Шум шагов стал слышнее. Теперь стража знала куда бежать, но и Гавриле работы прибавилось. За дверью оказалась целая груда оружия. Мечи, клевцы, копья, щиты и уйма разного другого железа, о котором Гаврила и понятия не имел, рухнули со стен и лежали кучей. Сундук, что стоял напротив двери раскололся и из него под ноги Масленникову выхлестнул поток золота. Сундук показался ему мордой чудовища, высунувшего золотой язык и ждущим, что он наступит на него. Он не постеснялся и всё-таки наступил.

Он присмотрелся к блёсткам на противоположной стене и присвистнул. Сила его удара была такова, что часть золотых монет, сплющившись, вошли в камень и торчали там похожие на звёзды, которым Бог приколотил одно небо к другому.

На полу, залитом угловатой от теней темнотой лежало хозяйское добро. Ногой Гаврила разгрёб гремящую кучу, и сердце радостно стукнуло. Вот она, потеря! Вот он, щит! Он выдернул находку, обрушив груду железа, и провёл ладонью по тёплой кожаной поверхности. Ну, понятно, ни одной царапины… А как же ещё?

Шаги стали громче, света стало больше, и он оглянулся.

— Вот тут кто.

Он увидел четверых, но за их спинами в темноте посверкивали искорки копейных наконечников. Голос показался знакомым. Гаврила прищурился и узнал Бегдана. Тот и сам присмотрелся и опустил меч.

— Я думал, что серьёзные враги к нам пожаловали, а тут крыса шарит…

Слегка смущённый — не каждый вот день по чужим кладовым лазить приходится — журавлевец отозвался.

— А я ничего… Я за своим пришёл…

Поняв, что ничего необычного тут не произойдёт — хитник он и есть хитник — Бегдан хохотнул:

— Тут твоего нет ничего. Тут всё хозяйское. Вон чего наделал.

Он оглянулся, словно не ждал от него подвоха.

— Оружие разбросал, золото рассыпал. Верных слуг жизни лишил…

Гаврила не ответил, только щит покрепче сжал. Краем глаза, не теряя из виду вход, присмотрел себе меч. Мельком пожалел, что нет времени натянуть кольчугу. Какая никакая, а драка тут будет. Выход-то отсюда имелся только один. Бегдан подумал о том же. Его товарищи осторожно, вдоль стен стали расходиться в стороны.

— Щит у него с секретом, — предупредил он товарищей и вдруг гавкнул. — Копьями!

Хоть треть вздоха, хоть четверть, а копьям нужно было время, чтоб долететь от одного конца комнаты до другого. Этого времени Гавриле хватило, что отклониться в сторону. Он скользнул под них, но два копья всё же попали в щит. Чудо повторилось — копья лязгнули, словно пали в железо, но удара Гаврила не ощутил.

— Видали? — не отпуская взглядом Масленникова, гордо спросил Бегдан у товарищей. — Видали, какой щит я хозяину нашему отыскал?… С любой силой бить можно, а он даже не поцарапается… Хоть тараном лупи!

Гаврила посмотрел на него поверх щита.

— Не честно это, Бегдан…

— Что не честно?

— Да всё… Пятеро на одного, например…

— А ты о чём думал, когда сюда пришёл? Это ведь воровство!

Гаврила почувствовал, как совесть непонятно от чего шевельнулась в нём.

— У себя не воруют.

Бегдан засмеялся.

— Если б ты у себя был, то нас бы тут не было… Это мы у себя, а ты тут гость незваный. Не стыдно? Тебя как человека приютили, а ты…

Гаврила нахмурился, стражники весело заржали, а Бегдан укоризненно покачал головой, удивляясь неблагодарности гостя, а потом и сам прыснул вместе со всеми, не удержался…

— Ладно… Давай кончать всё это. Сам понимаешь, что никуда тебе теперь из дворца не деться…

«Ладно, — подумал Гаврила. — Что с ними разговаривать…»

Он расслабился и, опустив на пол меч, закинул щит за спину, чтоб не мешал идти.

Бегдан смотрел на него с улыбкой, считая, что ничего другого Гавриле и не остаётся, кроме как сдаться на милость хозяев.

— Жалел я вас, жалел, да видно зря, — объявил он и вскинул кулак. — Буду я с вами ещё разговаривать… Первый удар он направил в глубину прохода, в котором толпились стражники все подбегавшие на шум. Воздух гулко хлопнул, ковры взмахнули крыльями и обрушились на пол, а из прохода пахнуло тёплой, солёной влагой… Двух из тех, кто успел войти в комнату разбросало в стороны и приложило о стены. Не дожидаясь когда они опомнятся, Гаврила ударил во второй раз, целя в Бегдана, но тот, словно почувствовал близко подступившую смерть, прыгнул в сторону и колдовство, сорвавшись с кулака, ударило в один из сундуков…

Гаврила не сообразил — золото там или серебро. Не до этого было, он мгновенно вспомнил стену, утыканную золотыми монетами, и крутанулся на пятке, подставляют жалящему золоту щит. Одни свистнули над головой, ударили в стену, а другие, словно став каплями воды в фонтане, разлетелись по сторонам, впиваясь в тела стражников. Несколько мгновений он слушал эхо, сквозь которое прорвалась леденящая душу капель. Гаврила даже не стал смотреть, что к чему.

Он знал, что там капает.

Масленников подхватил брошенный меч и повернулся к врагам лицом, готовый постоять за себя, но врагов вокруг уже не было…

Его разбудило солнце.

Алый луч скользнул по лицу и проник под веки, призывая из мира грёз и теней в мир обязанностей и долга.

Он сдержался и не открыл глаз, попытался из своего полусна вспомнить, что же всё-таки произошло. В памяти остался холодный иссушающий вихрь, накрывший его с головой, похожий больше на волну холодной воды. Она набежала и… всё. Ничего больше.

«Набежала и схлынула, — подумал Игнациус. Он явно ощущал движение. Что-то несло его, плавно покачивало. — Только куда унесла? Неужели опять?» Мысль не додумалась, оборвалась. Пора было открывать глаза и принимать вызов мира.

Осторожно повернув голову, увидел, что лежит на телеге, а рядом проплывает степь. Слава Богу, ничего необычного! Только вот ветер принёс с собой запах немытой плоти и пота.

— А-а-а! Очнулся! Ожил, собака! — прозвенело над ухом. — Раз ожил — вставай!

Голос звенел молодостью и здоровьем, да и зла в нём вообще то не было… Так. Куражился кто-то силой да молодостью.

Игнациус захотел встать и с удивлением увидел, что связан. Этого намёка на неприятности ему хватило, чтоб сообразить, что случилось что-то ещё, кроме памятного вихря.

— Вставай, — продолжил тот же весёлый голос. — Лошадок пожалей. На них, бедных, какая только сволочь не ездит… А теперь вот и ты разлёгся.

Маг и сам хотел спрыгнуть, но почувствовал, что кто-то невежливо ухватил его за воротник и потащил с телеги. Всё-таки тот, кто тащил, был молодой и не опытный. Кто постарше, наверняка выдернул бы его отсюда одним уверенным и ловким движением, как морковку с грядку, а у этого не получилось. Ноги мага зацепились за доску, и через мгновение он ощутил губами горький вкус пыли. Мимо глаз прокатилась пара скрипучих колёс, за которыми он увидел несколько босых ног, кто-то невидимый несильно ударил ногой.

— Встань!

Игнациус развернулся и посмотрел таки на обидчика. Действительно тот оказался молодым и, не смотря на груду оружия, что носил на себе, не страшным.

— Я, конечно, могу, — внутренне забавляясь, отозвался Игнациус. Действительно, что может быть смешнее человека с мечом если за твоими плечами сотни лет колдовства?

«Уважу» — подумал он. — «Что там у нас? Верёвки?» он прошептал заклинание и шевельнул плечами, чтоб сбросить обрывки, но…верёвка оказалась сильнее колдовства.

Он дёрнулся ещё раз, по всплывшей откуда-то из давным-давно забытых времён привычке, добавляя силу рук к силе колдовства, но и тут ничего не вышло. Верёвка, правда, скрипнула чуть громче, но и только.

Этого быть не могло! Не могло!

Но было!

От удивления он сделал то, что делать никак не следовало — начал спрашивать, показывая тем самым свою слабость.

— Где я? Ты кто?

Страж наклонил копьё и несильно, но чувствительно стукнул мага по шее.

— Дело раба молчать…

Игнациус даже не заметил удара. Поняв кем он стал в этой жизни, он ещё не справился с удивлением, потерял дар речи и движения.

Тогда страж ударил его ещё раз, мечем. Не остриём, конечно, а плашмя. Раб был товаром, и портить товар хороший хозяин не позволит.

Ещё не до конца ощутив собственное бессилие маг не стал уворачиваться. Он готов был увидеть как меч ударяется о выставленную вперёд руку и сталь, коснувшись плоти, разлетается на куски, как вылезают на лоб глаза сперва стражника, а потом уж и у остальных, когда до них дойдёт с кем свела их забавница-Судьба и на дороге разливается острый запах страха…

Мысль эта была мгновенной, вроде вспышки молнии и тут же какой-то внутренний сторож, которому всё было известно гораздо лучше, чем самому Игнациусу заорал — «Берегись!»

Маг попробовал ощутить свою Силу и к ужасу своему не ощутил почти ничего. Меч летел вниз, а вместо свирепого урагана, вместо бушующего в груди моря могущества, он ощутил в себе лишь маленький ручеёк, никак не позволивший бы ему принять на руку отточенное железо или после этого растереть негодяя в порошок.

Удар опрокинул его в пыль.

Потом удары посыпались один за другим. Удар, удар, ещё удар…

Его били ногами и древком копья не для того чтоб убить или покалечить. Даже нет. Его не били. Его скорее пинали, чтоб показать его новое место в старом мире. Ставшие кругом рабы смеялись, радуясь, что всё это происходит не с ними. Кое-кто даже вскрикивал одобрительно при каждом удачном тычке.

Развлечение не могло продолжаться вечно. Задержка каравана из-за одного раба цена непозволительная в такой торговле.

Когда ему позволили подняться, не маг, не пол мага, и даже не четверть встал на четвереньки, ловя взгляд стража.

Сил убить врага у него не было, но зачем Сила, если есть Хитрость?

Улыбчивый страж сам захотел взглянуть ему в глаза, проверить понял ли новый раб урок. С той же не злой усмешкой он посмотрел на мага и в один миг утонул в бездонных глазах старика. Чужая воля, воля против которой ничего не стоили ни меч, ни копьё, вошла в него и осталась, замещая собой всё — душу, долг, совесть.

Митридан почувствовал, что уже победил.

Тех капель колдовства, что ещё оставались в нём, ему хватило, чтоб ощутить, как его воля вливается в череп этого никчёмного человечишки, заставляя забыть себя и подчиниться. Чужое сознание скулило, словно побитая собака, пряталось куда-то, не вынеся напора.

Игнациус вытянул руки. Подчиняясь неслышному приказу, стражник взмахнул мечом и верёвка, державшая руки лопнула. Рабы не поняли что к чему, не сообразили, и кто-то заорал, радуясь, что вот-вот на их глазах храбрый воин зарубит того, кто мог бы самим фактом своего существования в недалёком будущем осложнить жизнь каждому из них — стать лишним ртом или доносчиком или источником заразы, только не так всё вышло…

Игнациус медленно отряхнул верёвки, пнул их ногой, словно дохлых змей. Это, конечно, было лишнее, но душа требовала.

— Иди, куда шёл… — приказал он. — И этих забирай. Нечего тут рассиживаться. Заждались вас…

Стражник молча развернулся, и так и не сказав ничего, пошёл, куда послали. Рабы тронулись следом ничего не понимая, и только кто-то из последних взвыл от горя, сообразив что случилось.

— Освободи, милостивец!

— Ещё чего… Баловать вас… — проворчал маг и громко добавил, чтоб услышали все. — Кто захочет — сам сбежишь…

Невольничий караван неспешно потёк с горы вниз, а Игнациус поспешил вверх, отчётливо понимая, что это путь к счастью и славе.

На полдороги он оглянулся и увидел грязную ленту каравана, медленно сползавшую по дороге вниз. Что ждало их, он не знал, да и знать не хотел. Всё-таки мир был устроен более чем справедливо…

— Каждому своё, — сказал он с улыбкой превосходства. — Каждому…

Этим — неволя и горький рабский хлеб, а ему — предчувствие удачи и город, в котором его ждал талисман.

Маг взошёл на холм и увидел стены. Они был совсем рядом. Ворота и мага разделяло только озеро, в обход которого по берегу бежала дорога. Водяное зеркало казалось огромным, но и что с того? Чтоб добраться сюда, он преодолел море и пустыню. Будь при нём его магическая сила он перешёл бы и его вброд, или просто перелетел бы, но… Ничего не поделаешь… Придётся как все, по дороге, через ворота.

Сложности начнутся в городе… Сил у него почти не осталось, а придётся ведь лезть в тюрьму, в застенок, в подземелье… Где он там, славянин-то? Куда подевался? Да и мало влезть. Вылезти ещё нужно, да и дурака этого с собой вытащить, пока его куда не отправили… Он покрутил головой, воображая трудности. Ладно. Ничего… Справлюсь!

Единственное, что омрачало такое светлое будущее — Сила.

Она в нём вроде бы как была, но в тоже время её как бы и не было. Она теплилась, где-то на самом дне души, что-то там плескалось, но, к сожалению, не более чем «что-то».

Подскакивая на кочках, Игнациус спустился на берег. Издали это, вероятно, смотрелось непотребно, но он успокоил себя тем, что если кто и видит человека, козлом скачущего по склону, то узнает в нём не его, не мага Игнациуса, а здешнего правителя, Перетрия Митрофади. Да и то — узнают ли? Похоже было, что в лицо мало кто тут знал своего правителя. Как бы не так, то никто не посмел бы пристегнуть Игнациуса к рабскому каравану. Хотя суета всё это, меочи.

Набегу, сорвал ветку с куста и свил её в кольцо. Не забавы ради — для дела!

Ту малость Силы, что ещё оставалась в нём, можно было и не беречь. Честно говоря, можно было считать, что нет её в нём теперь вовсе, однако не пропадать же добру? То, что ещё плескалась в нём, можно было применить с пользой для дела… А потом ещё наведаться к местному магу, точнее к его амулетам.

Конечно, после этого можно было бы сразу двинуться в застенок, вряд ли что за это время изменилось в положении Гаврилы, но чем чёрт не шутит? Следовало бы в точности убедиться в том, что никуда неугомонный славянин из застенка не делся. Для успокоения совести.

Маг приостановился, окидывая взглядом озеро.

С берега водная гладь, что раскинулась перед ним, показалась такой огромной, что он не усомнился — даже той малости Силы, что оставалась нем, должно было хватить, чтоб отыскать славянина. Наверняка тот был где-то рядом.

Не прекращая об этом думать, он, доскакав до заводи, забросил туда ветку.

Шагах в сорока от него, за зарослями камыша кто-то плавал, пуская пузыри и яростно скребя голову, но колдовству это помехой не было. Та мелкая волна, которую гнал вокруг себя купальщик, застревала в камышах.

Игнациуса остро кольнуло ощущение бессилия — был бы в своей силе, утопил бы мерзавца и делу конец, а тут терпеть приходится, но тут стало не до мелких неприятностей.

Сжигая в себе остатки Силы, произнёс заклинание. Ветка дёрнулась, распрямилась, разбрызгивая воду, и словно перепуганная рыба метнулась в тростниковые заросли…

На мгновение маг опешил. Ветка должна была показать на город. Должна была!

Но одного мгновения ему оказалось достаточно, чтоб прийти в разум.

Колдовство не ошибается. Оно просто не может ошибаться, и если хочешь чего-то достичь — следуй ему…

Он осторожно обошёл по берегу камышовые заросли, стараясь разглядеть за узкими зелёными листьями, кто это там плещется, но удача поджидала его не в озере, а на берегу. Не сделав и двух десятков шагов, он наступил на то, что искал.

Жизнь снова испытывала его, но он устоял перед соблазном.

Несколько мгновений он боролся с собой. С усилием отведя взгляд от брошенной славянином волчевки, посмотрел в озеро.

Гаврила плескался в воде, смывая с себя чужую кровь, чужой пот и чужие слёзы.

Маг, невольно кося глазом на оставленную Гаврилой без присмотра одежду, уселся рядом с кучей, честно собираясь дождаться старого товарища.

Теперь, когда он знал, где лежит талисман, было странным не заметить грубого шва на плече волчовки. Славянин заметил чужого и бросив отскребаться тоже поспешил к берегу.

«Купить? Поменяться?» — подумал маг глядя на приближающуюся голову. Мысли просто отобрать у него уже не возникало. «Не продаст ведь…»

Он вспомнил тот ужасный вихрь, что промчался сквозь него и передёрнул плечами.

«Придётся, видно, к дураку в кабалу идти… Эх…»

Отчаяние вспыхнуло и погасло. Теперь делать нечего — только улыбаться.

Гаврила вылез на берег. С него текло, словно с медведя. Игнациус привстал, обозначая себя, хотя итак всё было видно — на берегу не спрячншся.

— Ты кто? — нахмурился славянин, но потом узнал. Его глаза потемнели, что-то опасно сверкнуло в них. — Ах ты…!

Игнациус попятился. Гаврила медленно показал на него пальцем, и маг выставил перед собой руки, защищаясь. Он сообразил, что сейчас происходит в душе у Гаврилы. Этот увалень наверняка перепутал его с настоящим Перетрием.

— Не я, — быстро ответил он. — Это не я.

Гаврила прищурился, но руки не опустил.

— Кто ж, это если не ты?

Вот об этом он не подумал. Давно он уже не мог ощущать себя обычным человеком. Он даже думать не мог как простой человек и вот результат. Из-за того, что в своё время он одел на себя личину Перетрия Митрофади, славянин совершенно напрасно считал его виноватым в том, что произошло вчера. Гаврила смотрел грозно и готов был без зазрения совести применить силу. По накатанной, Игнациус хотел произнести Слово Послушания, но, вспомнив, чем может обернуться магия около талисмана, поперхнулся. Рисковать не хотелось.

— Это не я. Это мой брат близнец, — нашёлся маг. Страх оказался хорошим подсказчиком. Масленников остановился, но рук не опустил. — Он меня из дома выгнал, крова лишил… Спасибо тебе, родной!

Он не знал, был ли Перетрий христианином, но на всякий случай широко, с размахом перекрестился. Гаврила недоверчиво склонил голову на бок. Руки нехотя упали вдоль тела.

— За что?

— За то, что убил самозванца! Сбылось пророчество!

Гаврила услышал и не понял. А когда понял, то сел на песок и начал спешно натягивать на себя свою шкуру.

— Убил? Когда?

— Вчера. Ночью. Когда из уздилища уходил…

— Я? Твоего брата?

Недоумение, что просквозило в голосе славянина, дало магу новую надежду.

У Игнациуса молнией мелькнула мысль использовать это недоразумение к собственному удовольствию. Слышал он, что у славян особо развито уважение к родной крови. Можно было бы сыграть на этом. Всё-таки брата убил — не кого-нибудь…Родного брата! Кровиночку! Игнациус на мгновение даже поверил в это, поверил так, словно на мгновение с головой погрузился в правду.

Он вздрогнул, передёрнул плечами. Соблазны, соблазны… Гнать их. Раз решил, что всё будет по честному, значит, так тому и быть! Хватит с него и прошлого раза.

— Ничего ты мне не должен. Это я тебе должен.

Он бросился на грудь новому товарищу, обнял, прижался к плечу. Пальцы сами собой почти без участия воли нащупали шов на плече, ощутили вздутость.

— Ладно уж… Чего там… — несколько сконфуженно отозвался Гаврила всё ещё чувствуя себя неловко. Он шевельнул плечами, размыкая объятья, и отошёл в сторону, приноровясь одеть сапоги…

Игнациус не потянулся за ним, остался на месте. Он стоял, нарочито глядя под ноги.

— Не вышло у тебя? — спросил он, кивнув на песок под ногами Гаврилы.

— Ты о чём?

— Тень… Не нашёл?

Масленников нахмурился, не ответил.

— Могу помочь! — продолжил маг. — Тебе ведь в Замок?

Гаврила прищурил глаза.

То, что Перетрий сказал просто «замок», а не назвал его, имело только один смысл. Не было тут рядом другого замка, чтоб собственным именем отличать один от другого. Замок Ко был где-то рядом. Совсем рядом. Может быть, даже в одном дыхании от него.

— Нет, — сказал Гаврила севшим от волнения голосом.

Маг усмехнулся.

— Я надеюсь, что это «нет» не отказ от моей помощи?

— Тень я ещё не нашёл, — торопливо поправился Гаврила. — А то не видно…

Он натянул второй сапог и вскочил.

— Я от твоей помощи не отказываюсь. Помоги — квиты будем…

Игнациус кивнул, словно это само собой разумелось.

— Помогу. Как не помочь?

— Так ты колдун! — насторожился Гаврила. Головой-то он понимал, что в этом деле без колдовства не обойтись, но всегда при колдовстве как-то так получалось, что оно всегда задевало Гаврилу своим краем и отчего-то ничего хорошего это Гавриле не приносило. Игнациус, вспомнив Митридана, покачал головой.

— Какой я колдун? Нет… Скорее друг колдуна.

Масленников кивнул, понимая, что это значит. Как-никак сам был колдовским другом, пропади тот колдун пропадом, найти б его только!

— А как же тогда ты тень вызовешь?

— Есть одно слово. Скажу его, и она тебя сама найдёт. Нужно будет только поближе к замку подойти к самой стене…

— А как удержим?

«Вот зануда», — сердито подумал Игнациус. — «Что ж он никак не отстанет-то…»

Выдавив на лицо выражение скорбной решительности, Игнациус объявил.

— Есть у меня вещь одна, колдуном подаренная… Ни у кого такой нет!

Из кармана он вытащил что-то похожее на маленький камушек и, мгновение поколебавшись, показал, зажав между пальцами.

— Ягода-желания! — сказал он. — Не слыхал про такую?

— Нет, — честно сказал Гаврила, не сообразив ещё, каким образом это его касается.

— Съешь ягоду, и желание исполнится… Мне для тебя ничего не жалко. Нужно будет — последнее отдам!

Масленников протянул руку, но старый знакомый со странной улыбкой сунул её обратно в карман.

— Вот ещё что… Ты имей ввиду, что тот мир, ничего не делает даром. Чтоб приобрести что-нибудь придётся чем-то пожертвовать…

— Кое-чем? — подозрительно осведомился Гаврила, невольно оглядываясь. — Чем это?

Всё его имущество к этому моменту состояло из меча, щита и волчевки. Портки драные, пыльные, да сапоги ношенные, в счёт не шли. Вряд ли в том мире, где сейчас обитала его тень они стоили больше того, что стоили в этом.

— Тот мир, в котором сейчас прибывает твоя тень, ничего не делает даром.

— Да что с меня взять? — озадаченно спросил Гаврила.

— Не знаю. Выбирает тот мир…

Всё оказалось гораздо проще. Маг смотрел на волчевку. Как хозяин, отдавший свою вещь в долг, и считающий дни до момента, когда она вновь вернётся к нему.

— Он возьмёт у тебя то, что посчитает самым ценным.

— Понятно, — сказал Гаврила, хотя ничего ему понятно не было… Он провёл рукой по щиту, дотронулся до меча.

— А как я узнаю?

Игнациус пожал плечами. Планировать наперёд он не мог. Кто знает, как там всё обернётся?

— Будет знак, — сказал он, наконец. — Я думаю, мы поймём его…

— Мы? — удивился Гаврила. Он поднялся, отряхивая песок.

— А то, — ответил маг и встал рядом.

— С тем, что не по силам одному вполне могут управиться двое… Раз уж взялся помогать — до самого конца помогать буду!

Волновался теперь только он.

Славянин Гаврила, виновник того, что тут происходило, и ещё будет происходить, лежал на туго натянутом платке с закрытыми глазами и похрапывал в собственное удовольствие. Сказанное вовремя Слово Сна отделило его от этого мира, и славянин давно уже пребывал в блаженном неведении о том, что земная твердь находится от него не ближе чем в двух верстах, да сам замок Ко находится так далеко, что искать его отсюда просто бессмысленно.

Что сейчас тут произойдёт, чем всё закончится, его так же не интересовало. Пребывал он, бездельник, в потусторонних далях, всю важную работу перебросив на Имперского мага Игнациуса.

А того это обстоятельство, кстати, вовсе и не печалило. Грех было требовать от славянина чего-то большего. Что мог славянин — то сделал, и просить его сделать что-то сверх сделанного нельзя, да и глупо. Раз уж так вышло, то придётся обходиться без него.

Платок, теряя колдовство и становясь обычным шёлком, скользнул над травой, так же легко, как недавно скользил над песком.

Полянка осталась такой же нетронутой, как и в момент его отлёта отсюда. Всё тут осталось таким же как и было — нетоптаная трава, не потревоженная никем рощица, скудный, им же и наколдованный ручеёк и семейка грибов-уродов. Всё тут осталось таким же, как и было.

Грибы смотрели на него, и в глазах их бился страх, перемешанный с надеждой. Игнациус мельком оглядел врага и удовлетворённо улыбнулся, увидев белёсые пятна птичьего помёта на грибных шляпках. Всё шло, как и задумывалось. Митридан, сидя тут испытывал страх и унижение. Глазами-то он смотрел, а вот утереться ему было нечем. Маг подошёл, наклонился.

— Ну и как тут у тебя? Нескучно? Птицы не донимают? Комары?

Ждать ответа от того, кто по определению не может ответить — глупо. Игнациус уселся напортив, сломал с ближнего кустика ветку потолще.

— Ну, что делать будем? — спросил он больше самого себя, чем безгласного колдуна. — Пришло время как-то определяться.

Грибы заморгали глазами и вроде бы даже пританцовывать начали на одном месте всем видом свои показывая, что готовы сразу на всё.

— Слушай, Митридан.

Грибы замерли, настежь открыв глаза. Игнациус задумался. Стараясь изложить свою мысль так просто, чтоб не только эти, но и любые другие грибы поняли, что он хочет сказать.

— Ты меня знаешь. Я слов на ветер не бросаю. Сейчас я тебе одно предложение сделаю.

Он рассчитано задумался, давая зародиться надежде.

— Как хочешь на него смотри. Хочешь как на заслуженное счастье, а хочешь как на неожиданную удачу.

Грибы захлопали глазами. Игнациус небрежно махнул рукой в сторону платка. На котором валялся Гаврила.

— Вон там знакомый твой валяется. Тот, кого ты по глупости тени лишил…

Он рывком приблизился к глазастой кучке, глянул на колдуна.

— Не забыл?

Несколько мгновений буравил его глазами, ловя желание грибов разбежаться и попрятаться в высокой траве, но где там…

— Вижу, что помнишь. Так вот… Оба мы с тобой знаем, что сделанное нельзя сделать не сделанным…

Он поднял палку, словно примеривался, как бы половчее посбивать шляпки с грибов. Кое-кто из них зажмурился от страха, но вместо удара маг отбросил её в кусты.

— Но то, что сделано, можно переделать! И ты сделаешь это. Прямо сейчас!

Игнациус встал, прошёлся по поляне. На четвёртом шаге обернулся, посмотрел назад.

— Только давай уж без глупостей. Если поперёк моей воли пойдёшь… Ты же знаешь. Я тебя не пожалею.

Он оглянулся, что чем-нибудь зримым показать огрибленному колдуну, что может сделать с ним но палка была уже далеко и он ограничился словами.

— Из одной твоей половинки суп сварю и другую половину его съесть заставлю…

Колдун заморгал всеми глазами, видом своим без сомнения показывая, что готов подчиниться и выполнить любой приказ. Только мало этого было Игнациусу. Даже сейчас, когда цель — вот она, считай в руках уже, об осторожности забывать не стоит. Кто знает, какие там хитрые червяки у него под шляпкой завелись?

— А чтоб червяки глупости тебе шляпку не точили, то я тебя от этого отважу.

Выполняя давно придуманное, он раскрытой ладонью начертил в воздухе над грибными шляпками Печать Эскабиуса. Воздух вспыхнул десятком полосок, расточая туманный свет. Грибы попытались закатить глаза, чтоб увидеть что там творит маг, но куда там. Шляпки же на головах. Ничего не видно. Но маг и не собирался ничего скрывать.

— Это Печать Эскабиуса, — любезно объяснил он. — Если я её не сниму — жить тебе до полного восхода.

Маг посмотрел на восток. Звёзды там уже теряли свой блеск в ожидании дневного светила, но того времени, что осталось, должно было хватить колдуну, чтоб вернуть украденное.

— Но ты не беспокойся. Ты у нас колдун умелый. Справишься.

Мановением руки Игнациус собрал его в человека. Грибы с чмоканьем выскакивали из земли и сбивались в кучу, перемешиваясь друг с другом, и из этой кутерьмы в один момент собрался человек.

— Понял?

Митридан сразу кинулся вытирать голову. Игнациус довольно засмеялся.

— Что? Не нравится под птицами жить? А? В единении-то с природой?

Колдун не ответил, словно говорить разучился за эти дни. Он даже не посмотрел на мага — только на Солнце. Про печать Эскабиуса он явно слышал, а может быть даже и сам накладывал.

— Давай, давай, делай дело. Может тебе за чистоту души и послабление выйдет.

Стоя за спиной колдуна, он смотрел на то, как Митридан творил своё колдовство. На его счастье колдуну в голову не могло прийти, что за трудности испытывает могучий маг. Талисман по прежнему висел на Гавриловой шее, открытый любому взгляду — бери кому нужно.

«Наверное, думает, что я над ним издеваюсь или что на благородстве умом повернулся,» — подумал Игнациус. — «Ну и пёс с ним». Вот уж, что думают о нём бывшие грибы, его никак не интересовало.

Едва отзвучало последнее заклинание, маг произнёс слово Сна и колдун повалился в траву. Несколько мгновений он ждал чего-то, а потом, сдерживая нетерпение, пошёл к Гавриле. Солнце било славянину в лицо и того, что было у него за спиной, Игнациус не видел. Шаг, другой, третий… Он кругом обошёл его…

Есть!

Вместе с первыми лучами солнца, что легли на траву, позади Гаврилы легла и его тень.

Задрожавшей рукой Игнациус дотронулся до талисмана. Он ждал чего угодно, того же вихря, но всё вокруг оставалось спокойным. Хранители талисмана, а может быть и сам талисман, не возражали против того, что он выполнил свою часть сделки.

Он вернул тень, и теперь талисман стал его собственностью! Стражу талисмана не в чем было его упрекнуть!

Голову дикаря можно было отрезать, но он не захотел пачкаться и просто сорвал «Паучью лапку» с шеи.

Подняв талисман, он повернулся к солнцу и в исступлении закричал:

— Моё! Моё!

Крик улетел в небо вместе с напряжением последних недель. Он сделал! То, что не удалось многим, удалось ему одному! Удалось!

Он не стал задерживаться.

Платок поднялся над травой, оставив внизу два тела. Прощальным жестом маг снял с колдуна Печать и засмеялся, представив, что сделает с беззащитным колдунишкой жестокий славянин. С этим смехом он развернулся спиной к Солнцу и поплыл домой.