Она — милая, обаятельная, но страшно неуверенная в себе женщина, хотя умело скрывает это, играя роль безжалостной разрушительницы чужих судеб.
Он — настоящий мужчина, в полном смысле слова. Мужчина, долгие годы ждавший счастливой встречи с той, которая станет для него ПОДЛИННОЙ СТРАСТЬЮ. ЕГО ЖЕНЩИНОЙ. ЕГО ЛЮБИМОЙ…
Превратится ли страсть, охватившая этих двоих, в истинную, глубокую любовь?
v 1.0 — создание fb2
Интересно, существует ли научное определение социопата, то есть человека с социальной патологией? И можно ли считать социопатом человека, который чуточку умнее и рассудительнее большинства других?
Если бы мне пришлось начать все сначала, я бы, конечно, не стала убивать этого парня в собственной квартире. Скорее всего я вообще не стала бы этого делать. Я бы просто сказала себе, что отложу это до следующего раза и что вообще не стоит повторять свои старые ошибки. Он тоже был симпатичным… Это очень странно. Странно прежде всего то, что парни, которые казались мне красавчиками в кино или на обложках журналов, на самом деле таковыми не являлись. Во всяком случае, у них не было той безупречной рекламной внешности, от которой все сходят с ума. Их лица выражали скорее специфические черты характера, чем красоту в привычном понимании этого слова.
И тем не менее все парни, с которыми я когда-либо встречалась, оказывались более или менее симпатичными. У меня даже появилось подозрение, что мой идеал мужской красоты — не смазливость, а что-то совсем другое. Не могу сказать точно, что именно, но наверняка узнаю такого человека при первой же встрече.
Голубые глаза Клейтона смотрели на меня с каким-то странным удивлением, словно он пытался узнать что-то важное для себя, нечто такое, что не имело никакого разумного объяснения. Его темно-каштановые волосы были такими густыми и короткими, что даже сейчас, после весьма напряженной и отчаянной борьбы, прическа не потеряла первоначальной формы. Все завитушки были на месте, ни одна прядь не выбивалась. Только сейчас мне пришло в голову, что Клейтон был первым из длинного ряда моих любовников, у которого было такое тренированное тело. Накачанный пресс чем-то напоминал стиральную доску. Все мои предыдущие мужчины либо имели плоские подтянутые животы в молодые годы, либо вообще не знали, что это такое. Еще никогда мне не приходилось убивать человека, находившегося в расцвете физических сил. Такие мужики, как правило, слишком много времени и сил отдают своей форме, чтобы быть привлекательными для меня.
Правда, Клейтон не был похож на человека, который изнурял себя ежедневными физическими упражнениями. Скорее всего он получил атлетическую фигуру от матушки-природы и с тех пор без особых усилий поддерживал форму, которой мог позавидовать даже студент колледжа.
Глядя на бездыханное тело Клейтона, изо рта которого сочилась тоненькая струйка крови, я почувствовала странную безысходность. Тело было грузным, и я не знала, что теперь с ним делать. Взгляд невольно упал на подушку, которой я его задушила. Она была помята и вся в крови. Тяжело вздохнув, какое-то время я бесцельно бродила по квартире, а потом вспомнила, что в ванной комнате лежит более сорока тюбиков губной помады, которые давно уже пора рассортировать и выбросить ненужные. Я направилась туда, достала с полки коробку с помадой и вернулась на диван, откуда можно было наблюдать за трупом. Тюбиков оказалось столько, что даже пересчитывать не хотелось. Причем некоторые я купила лет десять назад.
Я не очень увлекалась косметикой, но сам процесс наложения макияжа всегда доставлял мне какое-то странное удовольствие. Во-первых, это помогало привести себя в божеский вид, а во-вторых, что самое важное, отвлекало внимание от насущных проблем и позволяло забыться на какое-то время. Сосредоточенность на этих операциях стимулировала умственную деятельность, отчего хаос в голове уступал место некоему подобию порядка.
Минут через десять я просмотрела примерно два десятка губных помад и разложила их в определенной цветовой последовательности — розовые, красные, бежевые тона и так далее. Глядя на всю эту косметику, я не могла избавиться от чувства, что именно здесь кроется решение всех моих нынешних проблем. У меня даже губы зачесались от предчувствия. Не долго думая, я выбрала первую попавшуюся помаду и поднесла к губам. Не успела я сделать первый мазок, как в голове роем пронеслись странные мысли, и решение пришло даже быстрее, чем я ожидала.
Внимательно осмотрев тело, я без колебаний приступила к работе. Незадолго до рассвета все было закончено. Я выволокла Клейтона из квартиры, стащила вниз по ступенькам и оставила на улице в нескольких метрах от парадного входа, так как нести его дальше не было никаких сил. Полиция обнаружила тело около семи утра и после беглого осмотра пришла к выводу, что перед ними очередная жертва гомосексуальной любви. К такому выводу полицейских подтолкнули два обстоятельства. Во-первых, внешний вид жертвы — ухоженное тело атлета, на котором были только шелковые боксерские трусы, симпатичное лицо с пухлыми чувственными губами и аккуратно подстриженные волосы. И самое главное — умело наложенная косметика, не оставлявшая никаких сомнений в сексуальной ориентации погибшего. Губы его были слегка подкрашены, вокруг глаз наведены тени, а щеки покрыты тонким слоем пудры. Во-вторых, подобные преступления в Нью-Йорке в последнее время перестали быть редкостью и у полицейских выработался определенный стереотип.
Часа через два после обнаружения трупа у дверей моей квартиры появился коп. До этого он, вероятно, обошел весь дом, расспрашивая о подозрительных людях. На вопрос, не слышала ли я, случайно, чего-нибудь подозрительного, я ответила отрицательно, а потом добавила, что никогда не обращаю внимания на посторонних людей. Было видно, что коп весьма формально относится к своим служебным обязанностям и меня лично ни в чем не подозревает. Во всяком случае, не больше, чем остальных жильцов нашего дома. Удовлетворившись краткими, ничего не значащими ответами, он тут же направился к соседней двери, оставив меня в покое. Да и какие у него могли быть основания для подозрений? Даже если бы полиция обыскала мою квартиру и обнаружила в шкафу потертые джинсы Клейтона и его огромного размера майку, я бы сказала, что это мои личные вещи. И это было бы правдой, так как с некоторых пор они действительно принадлежат только мне.
Отпечатки пальцев? Разумеется, я изрядно наследила, оставив на теле Клейтона десятки, если не сотни отпечатков, но я никогда прежде не бывала в полиции, и поэтому мои отпечатки не внесены в банк данных. И тем не менее в будущем надо быть гораздо осторожнее. Зачем испытывать судьбу и давать лишний повод для подозрений?
Откровенно говоря, во всей этой истории виноват не Клейтон и даже не я, а его уязвленное самолюбие. Если бы он вел себя нормально, мне бы и в голову не пришло покончить с ним. Это решение пришло ко мне в ту самую ночь, когда мы впервые переспали.
Мы познакомились за несколько дней до этого в одном из баров, и он мне сразу понравился. Откровенно признаться, обычно я не знакомлюсь с парнями в барах или ресторанах, но тогда был особый случай. Все последнее время я ощущала страшную усталость от работы и с трудом сдерживала нервное напряжение, поэтому с удовольствием откликнулась на его заигрывания. При этом не могу сказать, что испытывала какое-то непреодолимое сексуальное влечение. Нет, все было гораздо проще. Мне нравилось, что парень обратил внимание на меня, выделил из десятка других женщин, постоянно околачивавшихся в баре с утра и до ночи, и этого было вполне достаточно для знакомства.
Мы быстро нашли общий язык, перешли к непринужденной беседе, по мере сил умничали, осыпали друг друга шутками, а потом долго обсуждали судебный процесс века — возможную причастность О. Дж. Симпсона к убийству любовника своей бывшей жены. Попутно мы выпили огромное количество коктейлей, танцевали и вообще наслаждались жизнью, не задумываясь о последствиях. Знаете, как приятно, когда два человека понимают друг друга с полуслова, когда они вдохновляют друг друга и поднимаются до небывалых высот остроумия? На нас никто не обращал внимания. Бар был заполнен до отказа, все вокруг орали, танцевали, шумели, но нам это нисколько не мешало. Мы не только слушали, но и слышали друг друга, что бывает в наше время не так уж часто.
К концу того вечера мы, устроившись в дальнем углу бара, внимательно наблюдали за телевизионным репортажем из зала суда, мыли косточки Симпсону и комментировали выступления свидетелей. Конечно, всех шуток я сейчас уже не помню, но тогда все казалось остроумным и замечательным, а мы сами — чем-то похожими на известных кинозвезд Дэвида Леттермана и Деннис Миллер.
Надо отдать должное Клейтону: он не предпринимал в тот вечер никаких попыток охмурить меня и затащить в постель. Конечно, он намекнул, что неплохо бы как-нибудь поужинать вместе, — я охотно согласилась, но дальше этого дело не пошло. Сейчас я понимаю, что допустила непростительную ошибку. Мне тогда казалось, что это всего лишь минутное увлечение, а вышло совсем не так. Некоторое время спустя я поняла, что он по уши втюрился в меня и решил во что бы то ни стало довести отношения до логического конца.
А чем я могла ему ответить? Извини, дескать, дружок, но я вовсе не намерена делить с тобой постель? Все это было лишь шуткой и не более того? Впрочем, кто знает, может быть, так было бы лучше и для него и для меня. Но тогда мне казалось, что это слишком грубо, неделикатно по отношению к человеку, с которым я провела прекрасный вечер. Может быть, когда-нибудь в будущем я освою культуру отказа, но сейчас у меня нет на это ни сил, ни желания, ни умения. Странно как-то устроена наша жизнь. Чем больше я сопротивляюсь и отказываюсь от свиданий, тем чаще пристают ко мне всякие придурки. И все хотят, чтобы я подчинялась их воле, убивала с ними время на вечеринках и в конце концов пускала к себе в постель. А мне нравится совсем другое — читать хорошие книги по вечерам, отдавать себя интересной работе и заниматься любовью с близкими друзьями, которым я доверяю.
Внутренний голос подсказывал, что все-таки надо было дать Клейтону хоть какой-то шанс. В конце концов вполне могло оказаться, что он неплохой парень и обладает кучей достоинств, которые можно выявить только в ходе длительного общения. А я видела его всего несколько раз и не смогла найти в себе достаточно сил, чтобы отвергнуть его притязания и тем самым сохранить ему жизнь. Конечно, если бы я обладала тем опытом, который накапливают женщины к зрелым годам, то спасла бы дюжину молодых парней, но сейчас у меня такого опыта нет, и я не знаю, будет ли он вообще. Короче, когда он предложил мне свидание, я не долго ломала голову и ответила: «Почему бы и нет?» Он воспринял мой ответ как согласие на более тесные отношения, за что и поплатился.
Есть миллион способов интересно провести время в Нью-Йорке, но Клейтону приспичило провести этот вечер в моей квартире и собственноручно приготовить ужин. Неужели он думал, что это поможет ему окончательно покорить меня и затащить в постель? Как бы то ни было, узнать это уже не суждено. Откровенно говоря, мне его идея не понравилась с самого начала. Я как будто чувствовала, что все закончится трагически, но так и не смогла отказать парню. Тем более что он долго уговаривал меня, доказывая, что приготовит совершенно фантастическую лапшу. А я, похоже, намекнула, что мне это может понравиться. Впрочем, сейчас уже не важно, что именно я ему ответила. Главное другое — я терпеть не могу посторонних людей у себя в квартире. Кому понравится быть изнасилованной в собственной постели? Мне всегда казалось, что если в моем доме появляется чужой человек, то я немедленно превращаюсь в узника, обреченного на пожизненное заключение.
К несчастью для него, я сказала «о’кей», хотя до сих пор не могу понять почему. Клейтон меня не обманул. Лапша действительно получилась превосходной, хотя не настолько, чтобы заключить в объятия малознакомого человека. Я соврала, что не делаю этого с малознакомыми людьми. Получилось не слишком убедительно, но он, кажется, поверил. Во всяком случае, в тот вечер он больше не приставал ко мне, не считая того, что в течение почти двух часов беспрестанно лапал меня, делая вид, что занимается профессиональным массажем. Вообще говоря, я с давних пор испытываю слабость к физической близости и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не броситься на шею человеку, который мне понравился. Однако ласки Клейтона не произвели на меня впечатления, и я, измученная самозваным массажистом, выперла его из квартиры. Точнее, не выперла, а просто заявила, что ему пора уходить. Впрочем, это одно и то же.
В тот вечер он безропотно подчинился и ушел не солоно хлебавши, однако уже на следующий день позвонил и стал допытываться, когда мы встретимся. Именно с этого момента я начала страстно ненавидеть его, вдруг почувствовав, что оказалась в ловушке, которую сама себе и устроила. Конечно, поначалу он мне понравился, чего тут скрывать, но я почти сразу поняла, что мимолетное увлечение прошло и никаких серьезных чувств к этому парню я не испытываю. Хотя с другой стороны, откуда возьмутся чувства, если я провела с ним так мало времени? И как я могла сообщить ему, что он мне просто-напросто надоел, если мы так славно провели свой первый вечер? Нет, конечно, я не хочу сказать, что у меня тогда не было абсолютно никакого выбора. Я просто не знала, что делать.
Короче говоря, я динамила его несколько тягостных дней, но Клейтон оказался таким настырным, что в конце концов добил меня своими домогательствами. Скрепя сердце я согласилась встретиться с ним и сделать все возможное, чтобы не давать ему повода для каких-либо серьезных надежд. Но он снова проводил меня до двери квартиры, нагло ворвался в нее и стал осыпать меня поцелуями. Не скрою, это было приятно и, как часто случалось ранее, доставило мне немало удовольствия. Потом он начал тискать меня, и это тоже, могу признаться откровенно, не вызвало у меня неприятных ощущений.
Однако при всем том я никак не могла отделаться от мысли, что должна любой ценой остановить его, иначе будет поздно. Конечно, если бы я потребовала прекратить это безобразие, он не стал бы настаивать, но мне показалось тогда, что это слишком несправедливо по отношению к нему. Ведь, по сути дела, я позволила ему некоторые вольности, довела до крайней степени возбуждения, а потом вдруг — стоп! Каково? Вряд ли ему это было бы приятно, а мне не хотелось расстраивать парня. Да и как я могла сказать, что он мне не нравится? Чушь какая-то. Кто может сказать такое накачанному красавчику с очень милой мордашкой? А он действительно был хорош собой и к тому же без ума от меня. Что я могла поделать?
Так что я не очень сопротивлялась, когда Клейтон потащил меня к кровати. При этом я всячески успокаивала себя тем, что он образумится и не пойдет до конца. Кстати сказать, меня всегда посещают подобные мысли, когда я впервые оказываюсь в постели с малознакомым парнем. Однако на сей раз все оказалось сложнее. Мне действительно было очень приятно с ним. Во всяком случае, в физиологическом отношении. Его ласки возбуждали меня не меньше, чем его самого, а тело трепетно ожидало окончательной развязки. И вместе с тем меня ни на минуту не покидала мысль, что нужно во что бы то ни стало отделаться от него и как можно быстрее. Почему? Точно сказать не могу, но мне кажется, что все дело в его поспешности, в чрезмерной целеустремленности, в настойчивости, которая на других женщин, возможно, производит впечатление, а меня раздражает и вызывает чувство отвращения. И пока он ерзал, пыхтел и елозил руками по моему телу, я судорожно пыталась сопротивляться, не зная, как избавиться от него. Убить? Похоже, другого выхода просто не было. Конечно, в это трудно сейчас поверить, но мне действительно казалось тогда, что другого выхода нет. А с другой стороны, я даже представить себе не могла, что могу пойти на это.
Общепризнанная и никем, в сущности, не оспариваемая народная мудрость гласит, что парни стремятся к сексу исключительно ради плотского наслаждения и эмоциональной разгрузки, а девушки придают подобным актам слишком большое значение и сразу же начинают переживать, а затем — строить совершенно фантастические планы. Мне бы тоже хотелось так думать, но на самом деле я не нахожу сколько-нибудь серьезных оснований для подобных утверждений. Мой личный опыт свидетельствует об обратном: все попадающиеся мне парни почему-то хотят от меня гораздо большего, чем банальный оргазм. Клейтон, например, вынуждал меня смотреть ему в глаза, когда мы находились в постели. Его взгляд был не совсем обычным: глаза заметно темнели, увлажнялись и становились глубокими, как колодцы. Он как бы хотел проникнуть в мою сущность, докопаться до неведомых глубин бытия и вывернуть мою душу наизнанку. Изумительное зрелище, но только для тех женщин, которым такое нравится. Меня же это всегда настораживало и отталкивало. Я сама не могу разобраться в своей душе, а уж посторонний-то и подавно. Да и зачем превращать себя в рабыню какого-то самца?
Был у меня в жизни один-единственный печальный опыт подобного гипноза. Помнится, тогда я ответила на проникновенный мужской взгляд, раскрыла душу, впустила постороннего в святая святых и потом горько об этом пожалела. Мне тогда было шестнадцать лет, а парень был пределом моих мечтаний. С тех пор я постоянно сталкиваюсь именно с такими мужчинами и никак не могу понять, в чем причина. Так вот, он был первым, кто объяснился мне в любви как раз тогда, когда я изнемогала от его прикосновений и ни о чем подобном не думала. Мне казалось, что нам обоим просто-напросто нравится обниматься и не стоит пудрить мозги какой-то чушью из старых кинофильмов. Мы встречались почти каждый Божий день, и я с большим трудом убедила себя, что тоже люблю его. А месяца через три все кончилось так же неожиданно, как и началось. У меня остались приятные воспоминания о наших встречах, а еще — ощущение собственного ничтожества и омерзительное чувство брошенности, отверженности. Все это время я изо всех сил старалась понять — почему он клялся мне в любви, а потом вдруг бросил?
И все же трудно забыть этот магнетический взгляд. И уж конечно, я вовсе не ожидала такого от парня, с которым познакомилась всего неделю назад. Мне нужно было только одно — чтобы он оставил меня в покое. К счастью, у меня уже был определенный опыт поведения в подобных ситуациях. Этому я научилась у давнего партнера по сексу, с которым мы провели немало приятных минут. Он советовал в таких случаях: закрой глаза, отвернись и всецело сконцентрируйся на половом акте. Только так можно избежать ненужных последствий. Но Клейтон продолжал упрямо таращиться на меня и поворачивать к себе лицом, несмотря на все мои протесты. При этом он проводил пальцами по моим щекам, убирал спадавшие пряди волос, поглаживал подбородок и вообще делал все то, что обычно доставляет женщине неописуемое удовольствие, если, конечно, мужчина ей нравится.
А потом он лежал рядом со мной и молчал, вероятно, пережевывая свои недавние переживания, нежно обнимал меня обеими руками, осыпал поцелуями с ног до головы и требовал от меня того же. А я в это самое время неустанно повторяла про себя: уйди, уйди, уйди, — как заклинание, которое могло спасти меня от его назойливого присутствия. Но он не уходил. Более того, он требовал к себе все больше и больше внимания, это переходило всякие границы терпения. Он почему-то никак не мог понять, что по-прежнему остается для меня малознакомым человеком и уже в силу этого обстоятельства не может рассчитывать на большее. Скорее всего он надеялся на то, что секс поможет нам сблизиться, а для меня это означало, что мы окончательно разошлись в своих стремлениях. Это было даже не вопросом какой-то определенной техники секса или каких-либо других механизмов укрепления отношений. Просто мы находились в разных плоскостях, в различных системах координат, совместить которые было уже практически невозможно. С новыми партнерами у меня такое случалось довольно часто, и я знала, что выхода из подобной ситуации нет. Образно выражаясь, он ушел далеко вперед, а я осталась на прежнем месте. Проблема заключалась в том, что он не подозревал об этом.
— Послушай… — Я первой нарушила тишину, надеясь на его благоразумие.
Он повернул ко мне голову и не без удовольствия потянулся, чувствуя себя как дома.
— Извини, — скорее пропела, чем сказала я слащавым голосом, — но мне завтра рано вставать. — Я сознательно проигнорировала его изумленный взгляд. — Мы завтра сдаем очередной номер журнал.
— Хочешь сказать, что я не могу остаться у тебя? — недоверчиво процедил он.
— Понимаешь, дело даже не в моей работе, а в том, что я не могу уснуть, если рядом посторонний человек. Я плохо привыкаю к новым людям. Так что сегодня просто не могу позволить тебе остаться.
Это было чистой правдой, но сомневаюсь, что Клейтон поверил мне. Вместе с тем не думаю, что он решил, будто я пытаюсь таким образом избавиться от него навсегда. Во всяком случае, последующие события ясно показали: он так и не понял, что происходит. Клейтон позвонил мне на следующий день в редакцию и снова стал напрашиваться на свидание. Мне удалось убедить его, что сейчас у меня так много работы, что ни о какой встрече и разговора быть не может. Клейтон спокойно выслушал мое вранье и сказал, что перезвонит через пару дней.
С тех пор я потеряла покой и сон. Какого черта он пристал ко мне? Что ему надо? Я не понимала, почему он не может вести себя, как все остальные парни. Почему он не видит, что я не подарок и вообще ничем не отличаюсь от сотен других женщин? Скорее всего решил, что я влюбилась в него по уши и он делает мне большое одолжение, настаивая на очередной встрече. Не исключено также, что ему просто интересно со мной, хотя я не могу представить почему. Как бы то ни было, я стала осознавать, что совершила непростительную ошибку и теперь предстоит любой ценой исправить ее. Эта идея стала навязчивой и не покидала меня ни на минуту. Конечно, я пыталась контролировать свое отношение к нему, но старая привычка решать подобные проблемы за счет чересчур навязчивых ухажеров сделала свое дело. Вскоре я поняла, что этот упрямец обречен.
Эффективность любой подслушивающей системы определяется тем, способна ли она уловить голос определенного человека в толпе. Современные микрофоны узконаправленного действия и крошечные «жучки», которые легко спрятать в любой квартире, номере гостиницы или салоне автомобиля, делают подслушивание чужих разговоров делом несложным и вполне доступным.
Однако в каком-нибудь шумном месте, например, в переполненном людьми баре выделить нужную информацию не так просто. Это проблема, решению которой я посвящаю практически все свободное от работы время. Именно в таких местах я собственноручно испытываю последние достижения цивилизации и шлифую технические характеристики нового оборудования.
Беспроволочное подслушивающее устройство, с которым я никогда не расставался, состояло из маленького наушника и легко помещавшегося на ладони приемника, который с помощью микроволнового механизма улавливал определенные звуки и усиливал их до требуемого уровня. Однако дело осложнялось тем, что в указанном баре были установлены телевизоры, магнитолы и другая звуковая аппаратура, издававшая шум громкостью не менее сотни децибел. В таких условиях мое подслушивающее устройство могло давать сбои, и я был готов к этому. Откровенно говоря, меня не смущало подобное обстоятельство, так как я знал по опыту, что ничего путного посетители баров говорить не могут, а громкость их голосов меня вполне устраивала.
Кстати, место для испытания своих приборов я выбрал далеко не случайно. Все бары в этом районе города отличались уникальным сочетанием механического шума и человеческих голосов, что давало возможность провести испытания в сложных условиях и добиться повышения эффективности новой техники.
Медленно поворачивая в кармане диск шкалы диапазона прослушивания, я не спеша оглядывал небольшое помещение бара. Парочка у самой стойки оживленно обменивалась впечатлениями и энергично жестикулировала, оба то и дело указывали на экран телевизора. По всему было видно: они получали истинное удовольствие от программы и спешили поделиться друг с другом своими восторгами. Мужчина был типичным завсегдатаем — из тех, которые проводят в барах все время и не утруждают себя поисками каких-либо других развлечений. Словом, такие люди вполне довольны своей жизнью и не пытаются ее улучшить. Он был высок, худощав, прекрасно сложен, с короткой прической и поразительно голубыми глазами, которые не шарили по всему бару, а всецело сконцентрировались на собеседнице.
Она же производила впечатление случайно зашедшей в подобное заведение. Женщина была довольно симпатичной, но при этом не пыталась понравиться ему и не лезла вон из кожи, чтобы казаться красивой. По-настоящему красивые женщины чувствуют свое превосходство над окружающими и постоянно требуют к себе внимания. Эта же вела себя иначе. В ее глазах не было холодного блеска, а в поведении отсутствовало не только превосходство, но даже вполне нормальная уверенность в себе. При первом же взгляде невозможно было не обратить внимания на ее богатую мимику. По качеству движения лицевых мышц она превосходила всех находившихся в баре женщин, а красновато-рыжие волосы подчеркивали выразительность светлых глаз. Ее лицо было круглым, мягким, необыкновенно добродушным и обаятельным. Она была невысокого роста, но при этом удивительно стройная и фигуристая, что умело подчеркивалось плотно облегающими бедра джинсами и длинной приталенной рубашкой из хлопка. Грудь и бедра были небольшими, но благодаря умело подобранной одежде казались весьма впечатляющими. Во всяком случае, ее прелести не остались незамеченными посетителями бара, хотя дама и делала вид, что не обращает внимания на плотоядные взгляды мужчин. Словом, она принадлежала к той категории женщин, которые, не будучи красавицами, оказывают на мужчин магическое действие и всегда пользуются их вниманием. В ней была какая-то необъяснимая внутренняя теплота, которой она щедро делилась с собеседником, хотя и не производила впечатления безумно очарованной им особы. Она вся светилась и казалась какой-то настоящей, что ли, — другого слова для описания этого трудноуловимого качества просто не подобрать.
Больше всего меня удивило то, что она говорила не меньше, а то и больше своего собеседника. Это выяснилось, как только я настроил прибор на нужную частоту и стал прислушиваться к их разговору. Обычно все происходит наоборот: девушка поначалу испытывает некоторую неловкость и не спешит демонстрировать свои чувства собеседнику, а тот отчаянно пытается завоевать ее расположение и часто перебарщивает с болтовней. Таким образом мужчина пытается вызвать новую знакомую на откровенность и, как объяснила мне когда-то подружка по колледжу, спровоцировать на дальнейшее развитие отношений. В данном случае было ясно, что это не ее стиль. Во всяком случае, она не старалась следовать ему безоговорочно.
Я прислушивался к их разговору чуть больше получаса, пока не появился один из ее друзей, извинился перед ее собеседником и бесцеремонно сменил тему. Искоса поглядывая в их сторону, я не мог не заметить, что мужчина, с которым она так мило болтала полчаса, вынул из кармана записную книжку, быстро записал номер ее телефона и через некоторое время покинул бар.
После его ухода поведение женщины изменилось. Она по-прежнему охотно общалась со своими знакомыми, но при этом говорила намного меньше и почти не отпускала шуток по поводу телепередачи, что с удовольствием делала несколько минут назад. В ее манерах появилось какое-то странное ребячество, жесты стали более раскованными, а улыбка на губах обрела едва заметный налет грусти.
Вскоре ее главной собеседницей стала темнокожая высокая девушка по имени Мэри — наверняка коренная жительница Нью-Йорка. Рядом переминалась с ноги на ногу еще одна девушка, чем-то напоминающая знаменитую Одри Хепберн. Собственно говоря, сходство скорее всего объяснялось ее худобой. К сожалению, я не расслышал ее имени, так как она редко вмешивалась в разговор.
Вскоре я обратил внимание на еще одну особенность этой компании. Девушки курили, причем делали это с таким неподдельным азартом, с каким обычно гробят себя жительницы Восточной Европы. Понаблюдав за ними в течение получаса, я пришел к выводу, что вся троица гораздо старше постоянных посетителей этого бара, а их одежда, прически, манера вести себя и некоторые другие признаки говорили о том, что они приехали сюда из другой части города.
Некоторое время спустя девушки вышли на улицу и тут же поймали такси. Я последовал за ними и ничуть не удивился, когда увидел, что они вышли на одной из тихих улочек восточной части города. Значит, профессиональное чутье не подвело меня и на этот раз. Вероятно, подружки случайно забрели в бар почти в другом конце города. Откровенно признаться, я считал себя профессиональным сыщиком и мог выследить любую, даже самую осторожную жертву. Слежка является неотъемлемой частью моей работы, и я могу без лишней скромности заявить, что достиг в этом деле кое-каких успехов.
Не знаю почему, но из этой троицы меня больше всего заинтересовала рыжеволосая девушка, и я решил проследить за ней до конца. Вскоре она попрощалась с приятельницами и вошла в большой кирпичный дом. Через некоторое время на одном из этажей загорелся свет, опустились шторы на окне. Значит, окна ее квартиры выходят на улицу, что значительно облегчало мою задачу. Я решил вернуться к ее дому на следующий день и довести дело до конца. Возвращаясь к себе, я думал, почему выбрал именно эту рыженькую. Она мало чем отличалась от других и вообще была не в моем вкусе. По правде говоря, она производила впечатление невинного существа, не испорченного удушливой атмосферой цивилизации. Впрочем, она показалась мне чуть интереснее, чем обычно бывают девушки ее круга и возраста. В конце концов я убедил себя, что это будет прекрасный тренинг для меня и моего изобретения. Я буду отслеживать все ее передвижения, анализировать поступки и изучать привычки, как если бы она была моей целью.
Вся интрига заключалась в том, что я никогда ранее не смешивал свои профессиональные обязанности с частным увлечением, и это обстоятельство уже само по себе волновало кровь и будоражило воображение. Во всяком случае, стоило попробовать, а если надоест, я могу бросить это в любой момент. Повторяю, она была совсем не в моем вкусе, и если бы нам когда-либо пришлось встретиться, то скорее всего просто не о чем было бы говорить. Впрочем, у меня были большие сомнения, что это когда-нибудь произойдет.
Закрыв за полицейским дверь, я вернулась в комнату и легла на кровать. Здесь не было никаких призраков, только смутные воспоминания о событиях прошедшей ночи теребили мою душу. Я вспомнила, как Клейтон позвонил мне вечером, чтобы, как он выразился, «поболтать» и выяснить, куда мы смогли бы вместе сходить. Я страшно расстроилась из-за его звонка — очень не хотелось встречаться с ним в тот вечер. Однако как я ни старалась, мои возражения на него не подействовали. Более того, он сообщил, что у него есть какие-то срочные дела в моем районе и что он непременно заглянет ко мне «на минутку», чтобы повидаться и поговорить. Я не знала, как его переубедить. Отчаявшись, положила трубку и стала проклинать его за настырность, а себя за гнусное малодушие. Ну почему я не послала его ко всем чертям? Почему не сказала, что плохо себя чувствую и не хочу видеть его сегодня? Да и он тоже хорош. Не понимаю, как можно приставать к человеку, совершенно не задумываясь о том, настроен ли он с тобой общаться или нет. Фактически ему наплевать на мои чувства и на право жить так, как мне хочется. Боже, как я ненавидела его в ту минуту! Такой был хороший вечер, и вот теперь нужно переодеваться, наводить порядок в квартире и с ужасом думать о том, что вечер мне уже не принадлежит. Ну почему я не сказала: «Нет, мне что-то не хочется сегодня встречаться с тобой»? Вероятно, потому, что не хотела обижать его. На его месте я тоже испытала бы чувство обиды. Да и кто не обидится, услышав, что его не ждут и не хотят видеть?
Чертыхнувшись и проклиная все на свете, я быстро сняла с себя грязное белье, надела чистое, натянула красный свитер и джинсы, а потом уселась перед телевизором и стала терпеливо ждать звонка в дверь.
Он раздался примерно через полчаса.
— Привет, как дела? — вымученно улыбнувшись, произнесла я, увидев Клейтона. — Безумно рада видеть тебя. — В моем голосе было максимум иронии, но он, как всегда, ничего не заметил. Вместо ответа парень подошел ко мне и, обхватив своими огромными ручищами, несколько раз поцеловал в губы и в шею. Я не знала, как теперь побыстрее его спровадить от греха подальше, а он вовсе не собирался уходить. Во всяком случае, так рано. Он живо скинул пиджак и стал тискать меня, подталкивая к постели. Я сопротивлялась как могла, но этим только раззадорила его.
В конце концов он усадил меня на кровать и стал поглаживать по спине. Я пыталась вырваться из цепких рук, отворачивалась и вообще делала все возможное, чтобы отодвинуться от него. Впрочем, вполне возможно, что делала я это без особого энтузиазма, чем дала ему лишний повод уложить меня в постель.
Потеряв надежду вырваться, я обмякла и даже слегка обняла его. Клейтон воспринял это как сигнал к очередной атаке и тотчас повалил меня на кровать. Еще какое-то время я дергалась под его мускулистом телом, имитировала удовольствие, хотя на самом деле не ощущала ничего, кроме отвращения, а потом, когда все кончилось, тихо лежала рядом и проклинала его, себя и весь этот вечер.
Было уже поздно, когда он, вдоволь насладившись моим телом, крепко уснул. Я поняла, что если не решусь на отчаянный шаг, то этот тип будет преследовать меня вечно, абсолютно не считаясь с моим мнением и моими желаниями. Быстро вскочив на него, я прижала ногами его руки, схватила подушку и всем телом навалилась на его лицо. Он почти не сопротивлялся — знаете почему? Скорее всего просто не понял, что происходит, а когда понял, было уже слишком поздно. Я крепко прижимала подушку до тех пор, пока он не перестал биться в конвульсиях и затих. До сих пор мне непонятно, почему он не оказал сопротивления и позволил так легко задушить себя. Все произошло быстро и на удивление легко. Думаю, мне просто повезло.
А может, и нет, кто знает.
Меня давно интересовал вопрос — где проходит та незримая грань, которая отделяет мысль от действия? Сейчас мне кажется, что, когда я набросила на его лицо подушку, никаких мыслей в моей голове не было. Но откуда в таком случае взялось действие? И в чем его главные мотивы? Готова поклясться — ничего подобного я не замышляла и не продумывала каждый свой шаг. Более того, ничего страшного в этой постели не произошло. Конечно, мне не всегда было приятно, особенно в конце, но я понимала: этого недостаточно, чтобы вот так покончить с человеком.
Эти мысли не давали мне покоя всю ночь, а наутро я забылась тревожным сном и проспала Почти двадцать два часа. Разумеется, я не пошла на работу. Я встала только в субботу в семь утра.
Я медленно шел по улице к ее дому, стараясь не обращать внимания на полиэтиленовый пакет, который бил по ноге, издавая неприятный шуршащий звук. Оставалось пройти еще два квартала, и все это время я пытался разобраться в своих намерениях и наконец-то понять, с какой стати я пытаюсь преследовать симпатичную девушку с копной рыжевато-красных волос. Последние две недели меня не было в городе, и я думал, что за это время забуду о ней, чего, к сожалению, не произошло. Напротив, я укрепился в желании выведать всю подноготную ее личной жизни, хотя и понимал, что ничего хорошего мне это не сулит.
Четырнадцатая улица в пять утра чем-то напоминала типичные улочки небольших европейских городов: широкие тротуары, редкие прохожие, необыкновенная тишина и почти полное отсутствие машин. К этому времени я уже осознал, чего хочу: просто пройтись мимо ее дома и ощутить ее присутствие. Командировка в Мадрид прошла весьма успешно, удалось без особых хлопот выполнить задачу, которая была возложена на меня. Правда, пришлось немного поломать голову над способом устранения клиента, но мой давний опыт в подобных делах помог справиться и с этим. Проблема заключалась в том, чтобы все выглядело естественно. Так и случилось. Гибель моего клиента была расценена властями как банальная авария. Его автомобиль просто перевернулся на крутом повороте, не оставив водителю никаких шансов. Для этого понадобилось произвести некоторые изменения в тормозной системе, что и было сделано с высочайшим мастерством.
И все это время я надеялся, что смогу забыть ту рыжеволосую девушку из бара, но этого не случилось.
Я был первым, кто увидел бездыханное тело молодого парня рядом с тем самым домом, в котором проживала рыжеволосая. Он был почти голым и при этом с заметным слоем косметики на лице. У меня мелькнула мысль о ее причастности к убийству, но в доме все было тихо, и я немного успокоился. Судя по всему, тело появилось на улице недавно, иначе его бы уже обнаружили дворники или прохожие.
Я благоразумно перешел на другую сторону улицы, укрылся за большим деревом, достал из пакета бинокль и стал внимательно рассматривать труп. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы под гримом узнать того самого парня, которого я видел в баре пару недель назад.
Мне это показалось очень странным, почти невероятным, хотя казалось, меня уже ничто не могло удивить в этом безумном мире. К примеру, я не был удивлен, когда боссы моего прежнего ведомства, того самого, которое официально не зарегистрировано и как бы вообще формально не существует, попытались прервать наш контракт и вышвырнуть меня на улицу без выходного пособия. Да это и понятно. Никто из лидеров так называемой новой демократической России не горел желанием увидеть свое имя в моих мемуарах, широко изданных на всем постсоветском пространстве.
Более того, я ничуть не удивился, узнав о внезапной трагической смерти трех моих ближайших коллег по спец-операциям. В прессе сообщалось, что они стали случайными жертвами развернувшегося в Москве криминального беспредела. На самом деле это была типичная для моих московских боссов форма устранения неугодных или отслуживших свое сотрудников. Мы давно знали, что многие из нас погибнут не своей смертью, а в результате тщательно подстроенного несчастного случая. Впрочем, подобная судьба ждала не только нас, но и многих наших боссов. В газетах то и дело появлялись сообщения о скоропостижной смерти того или иного чиновника. Кто-то стал жертвой сердечного приступа, кто-то утонул в бассейне, кто-то странным образом выпал из окна или кончил жизнь самоубийством. Удивлялись этому только люди несведущие, весьма далекие от специфики новой жизни в России. Что же до меня, то я, вплоть до своего бегства из любимого города, сам относился к числу тех специалистов, которые помогали прежним боссам отправиться в последнее путешествие. С тех пор меня не шокирует вид мертвого тела и нисколько не удивляет разнообразие приводящих к смерти причин.
Однако лежавший на земле почти голый парень вызвал у меня массу противоречивых чувств. Я давно не верю в совпадения и сразу понял, что труп оказался здесь не случайно. В противном случае пришлось бы поверить в несчастную любовь, а это было бы уже верхом безумия. Стало быть, надо повнимательнее понаблюдать за этой девушкой. Либо она сама находится в серьезной опасности, либо… Нет, не похоже, чтобы рыженькая была профессионалкой. Я занимаюсь заказными убийствами уже без малого двадцать пять лет и за все это время не встречал ничего подобного. Конечно, можно было предположить, что девушка обладает довольно редким талантом, но это маловероятно. Впрочем, кто мог бы дать гарантию, что это не так? Возможно, я пришел к такому выводу потому, что сам являюсь мастером своего дела и легко узнаю почерк коллег. Как бы там ни было, надо присмотреться к ней получше, а уж потом делать выводы.
Решив не искушать судьбу, я немедленно покинул место преступления. Было ясно, что скоро нагрянет полиция и учинит допрос свидетелям, что было бы для меня крайне нежелательно. В нескольких кварталах от ее дома я остановил такси и отправился к себе. Моя квартира находилась на верхнем этаже высотного жилого дома. Часть ее предназначалась для многочисленных друзей, часто навещавших меня в Нью-Йорке. Точнее, я снимал две квартиры — на последнем и предпоследнем этажах. В верхней жил сам, а нижнюю отдавал во временное распоряжение гостям либо использовал в личных целях, преимущественно в качестве тайного убежища.
Не успело солнце заглянуть в огромные окна моего жилища, как я уже сидел в кресле перед компьютером, потягивал крепкий кофе и делал первые прикидки относительно своих недавних наблюдений. Откровенно говоря, результаты оказались более чем поверхностные. Единственное, что было известно мне наверняка, — имя и домашний адрес, который я прочитал на почтовом ящике еще в тот первый памятный вечер.
Что же до остального, похвастаться было практически нечем. Из департамента городского автотранспорта мне не сообщили ничего интересного. Она либо никогда не нарушала правил уличного движения, либо вообще не пользовалась машиной. Примерно то же самое сообщили и на местной телефонной станции. Девушка редко пользовалась телефоном, а те немногочисленные междугородные звонки, которые были зафиксированы, адресовались преимущественно близким родственникам.
Гораздо более интересными в этом смысле оказались ее финансово-кредитные отношения. Так, например, мне удалось выяснить, что она неоднократно брала кредит в банке, явно превышая доходную часть своего личного бюджета, а также имела несколько просроченных платежей по счетам. Впрочем, это довольно типично для представителей ее поколения. Нынешняя молодежь не привыкла задумываться о последствиях своих поступков и обременять себя излишней аккуратностью в финансовых делах. С другой стороны, причислить ее к категории молодежи можно было лишь с большой натяжкой. Тридцатилетняя женщина должна полностью отвечать за свои поступки. Выяснилось также, что она была давним членом «Лиги плюша», но после окончания престижного университета не утруждала себя амбициозными жизненными проектами, работала спустя рукава и соответственно с трудом обеспечивала себе безбедное существование.
В настоящее время она работала исполнительным редактором в специализированном политико-экономическом журнале и звезд с неба явно не хватала. Правда, ее имя каким-то образом попало в базу данных «Нексис», и я с удивлением узнал, что она автор нескольких неглупых статей по проблемам международного шпионажа. Тогда я не придал этому большого значения, но сейчас, после утренней находки возле ее дома эта информация стала постепенно обретать иной смысл. Я внимательно прочитал ее статьи, и они меня заинтриговали. Она подробнейшим образом описывала деятельность наркобаронов Колумбии и возглавляемые ими преступные корпорации, демонстрировала завидную осведомленность об активности шпионских сетей в Восточной Европе, а также анализировала перипетии последнего этапа холодной войны и ее последствия. Правда, при этом журналистка, как мне показалось, преувеличивала роль взаимной подозрительности и параноидального страха, парализовавшего многих известных государственных и политических деятелей, однако это вполне простительно для человека, который лично никогда не сталкивался с подобными проблемами.
Самое удивительное заключалось в том, что большая часть ее работ была посвящена анализу быстро развивающихся экономических систем современного мира, — в моем представлении это плохо соотносилось с поведением и образом жизни рыжеволосой жительницы района Ист-Виллидж. Как ни странно, женщина оказалась намного серьезнее, чем можно было предположить, наблюдая за ней со стороны. Непонятно, почему такая умница сидит в редакции и довольствуется столь низким доходом, когда могла бы без особых усилий зарабатывать намного больше.
Во всем остальном она по-прежнему оставалась для меня темной лошадкой. Я перерыл все доступные мне компьютерные банки данных, но так и не обнаружил той романтической составляющей ее жизни, которая напрашивалась после моих недолгих наблюдений. Все ее поездки так или иначе были связаны со служебными обязанностями, а романтические связи ограничивались узким кругом людей. Кроме того, дама была не замужем и на редкость исправно платила подоходный налог. Оставалась надежда на полицейскую хронику, но и там ее имя не значилось.
Короче говоря, мне не удалось отыскать ничего, что помогло бы разгадать тайну обнаруженного сегодня утром тела молодого парня. А с другой стороны, если она действительно имела к этому хоть малейшее отношение, то надеяться найти ключ к разгадке в каких-нибудь компьютерных файлах было бы по меньшей мере наивным. Просмотрев интересовавшую меня информацию, я заодно навел порядок в своих финансах — перевел недавно заработанные деньги из местного банка на свои оффшорные счета, проверил состояние моих акций на нескольких фондовых биржах и в конце концов выключил компьютер. Виртуальный мир уже ничем не мог помочь мне. Пора было выводить из гаража машину и начинать новый этап расследования, требующий совершенно иных качеств и навыков.
Никак не могу понять, за что моя начальница так ненавидит меня. Я никогда не пытаюсь спорить с ней, не пререкаюсь, не подвергаю сомнению ее приказы, не допускаю никаких серьезных сбоев в работе и вообще не делаю ничего, что могло бы вызвать у нее неприязнь. И тем не менее она все чаще и чаще критикует меня. Я не плохо справляюсь со своими профессиональными обязанностями, но ей все мало, всем она недовольна и готова разорвать меня на части при каждом удобном случае. Почти всегда я ухожу с работы последней, а когда мы готовим выпуск очередного номера журнала, торчу в редакции до двух ночи, в то время как все остальные давным-давно отдыхают. Причем она сама всех отпускает по домам, а меня держит до ночи и еще орет по каждому поводу. Я перебрала все возможные причины, но так и не нашла объяснения ее гнусному поведению. Сначала я думала, что она завидует моему росту и стройности, однако потом сообразила, что ей наплевать на свой внешний вид и это не может быть причиной для постоянных наскоков. В конце концов я остановилась на весьма лестном для меня предположении, что она подсознательно считает себя интеллектуально ущербной и именно поэтому изливает на меня свою злобу. А если откровенно, я до сих пор теряюсь в догадках и не могу найти достаточно веских оснований для ее бесконечных придирок.
Больше всего меня бесит ее отвратительная способность находить недостатки в моей работе и выносить их на всеобщее обсуждение. Что бы я ни делала, она всегда недовольна. А когда придраться не к чему, придумывает некие важные дела, которые, по ее мнению, я должна была сделать, но еще не сделала. К примеру, если я сдаю свою статью, то она считает, что в ней следовало упомянуть о неком факте, который вообще не имеет никакого отношения к теме моего исследования. А если я редактирую чужую статью, она обязательно обнаружит какие-то упущения, найдет повод упрекнуть меня за небрежность или что-нибудь в этом роде. Другими словами, она до такой степени злобна и мстительна, что часто доводит меня до слез, хотя, конечно, я никогда не даю ей возможности лично лицезреть мое унижение.
Поэтому я нисколько не удивилась, когда в понедельник начальница при всех отчитала меня за недавно пропущенный день, назвав это возмутительной безответственностью и расхлябанностью. При этом она повторяла, что я должна была позвонить ей и предупредить, что не смогу приехать в редакцию. И мне ничего не оставалось, кроме как соврать, что я отравилась и весь день просидела над унитазом. Мне было так плохо, убеждала ее я, что даже не было сил снять трубку и позвонить. Но отговорка не помогла. Весь понедельник она укоряла меня прогулом и бросала косые взгляды в мою сторону.
К счастью, моя голова была забита совсем другими вещами, и я почти не обращала на нее внимания. Две статьи в очередной номер были еще не готовы, а третья была написана так плохо, что необходимо было срочно ее переделывать. К тому же я никак не могла дозвониться до нужных людей, чтобы закончить свое исследование. Словом, целый день я металась по редакции и улаживала эти проблемы, что помогло на время забыть о событиях прошедших выходных.
В довершение всего вконец испортился мой автоответчик и я потеряла связь со своими авторами. Правда, у меня был телефон с определителем, но он выдавал только номер, а не имя звонившего. А мне позарез нужно было знать, кто звонил, в какое время и по какому поводу. Конечно, в большинстве случаев я могла определить это по номеру, но, к сожалению, не всегда. Пришлось самой звонить по тем номерам, которые остались в памяти телефона, и выяснять, кто меня разыскивал и почему. А это, должна вам сказать, работенка не для слабонервных. Я чувствовала себя полной идиоткой, когда пыталась выяснить, кто и зачем звонил. На другом конце провода снисходительно мычали, фыркали, а то и вовсе бросали трубку.
К концу дня я совершенно выбилась из сил и перестала понимать, что происходит вокруг. Я не выносила, когда бросали трубку, а тут самой пришлось так поступать. Я набирала номер, ждала, когда мне ответят, и бросала трубку. После этого долго копалась в бумагах, пытаясь выяснить, кто мог позвонить из той или иной фирмы. Иногда получалось.
С другой стороны, в этом безумном режиме были свои преимущества. Если бы не беготня и нервотрепка, я бы невольно стала вспоминать Клейтона и все ужасные обстоятельства его кончины. А вслед за этим неизбежно последовало бы раскаяние, угрызения совести… К счастью, в понедельник некогда было думать обо всем этом. Конечно, я ни за что на свете не решилась бы повторить этот «подвиг», но для анализа собственного поведения просто не было времени. Я ограничилась тем, что пообещала себе никогда больше не скрывать своих чувств и вообще пореже соглашаться на свидания с малознакомыми людьми.
Если с Клейтоном все более или менее прояснилось, то о работе этого никак нельзя было сказать. Почти весь день я просидела за компьютером, но ничего толком не сделала. Лишь к концу рабочего дня дело сдвинулось с мертвой точки. В самый разгар моей отчаянной суеты в редакции неожиданно появился Пит — один из наших иностранных корреспондентов. Я сидела, бездумно и бессмысленно вперившись глазами в монитор, когда кто-то коснулся моего плеча. Я подняла голову и чуть не подпрыгнула от радости. Я знала, что Пит никогда не появляется в редакции без какого-нибудь сногсшибательного материала, а мне только это и надо было.
После дежурных приветствий Пит обрадовал меня — он привез готовую статью. Из этого следовало, что я могу спокойно заменить ею свою недописанную, а уж потом при более благоприятных обстоятельствах закончить ее. Пит работал в Лиме и часто присылал нам интересные материалы о событиях не только в Перу, но и в других латиноамериканских государствах. Причем все его материалы отличались добротностью и основательностью, чего не скажешь о многих других авторах. Пит прекрасно говорил по-испански и работал с весьма информированными источниками. Именно поэтому его публикации обычно вызывали благожелательные отклики специалистов, а читатели журнала просто визжали от восторга.
Пит провел в Перу почти весь прошлый год, а в Нью-Йорк прилетел, видимо, для того, чтобы проведать старенькую мать. Мы давно знали друг друга и даже дружили — редкость в нашей редакции. Точнее сказать, он поглядывал на меня плотоядными глазами и, похоже, был бы отнюдь не прочь провести со мной вечерок-другой. Но я всегда держала дистанцию. Правда, до сих пор не могу объяснить почему. Он был прекрасным парнем, хорошим другом, на редкость неглупым, превосходно образованным и все такое. К тому же он был недурен собой, хорошо сложен и вообще производил впечатление вполне современного и во всех отношениях приятного мужчины. Конечно, Пит был далеко не красавец, но при этом некий шарм в нем все-таки был. А что еще нужно для нормальных отношений?
Разумеется, я готова была болтать с ним до конца рабочего дня. А потом, может быть, и поужинать где-нибудь вместе, но моя мегера, то есть шеф-редактор, зыркала на нас исподлобья, готовая разразиться очередной тирадой о пользе дела и вреде бессмысленной болтовни. В конце концов я вынуждена была распрощаться с Питом, правда, пообещав, что непременно поужинаю с ним на следующий день. Меня это ни к чему не обязывало, — я сразу решила, что это будет не свидание, а самая обычная деловая встреча.
Я и представить себе не могла, что мы окажемся в одной постели. Что же я делаю, черт меня побери? Что со мной происходит? Я хочу трахаться, потому что мне нечего делать, или мне нечего делать, потому что я хочу трахаться? Боже мой, неужели я превращаюсь в нимфоманку? Или стала притягивать к себе мужиков как магнит? Может быть, я неотразима? Или они так неотразимы, что я просто не нахожу в себе сил отказать?
Последняя мысль мне очень не понравилась. Уж лучше чувствовать неотразимой себя, чем признаться, что не можешь отказать первому встречному. Конечно, Пит не первый встречный, но я действительно не собиралась заниматься с ним любовью. По многим причинам, и прежде всего потому, что мы работаем в одной издательской фирме и часто встречаемся по служебным делам. Я хорошо знала давнее правило: не спи с теми, с кем работаешь, и не работай с теми, с кем спишь. Кроме того, он не вызывал у меня сильных чувств. Во всяком случае, таких, чтобы можно было не задумываясь лечь с ним. А самое главное заключалось в том, что все произошло в состоянии крайнего опьянения. Если честно, я так надралась, что почти перестала контролировать свои поступки и вообще не соображала, что делала. Глупо, конечно, но уже ничего не изменишь. Были и другие причины, о которых я предпочитаю не говорить.
Впрочем, начало нашего постельного романа я помню прекрасно. Все началось довольно банально. Изрядно захмелев, Пит стал тискать меня, потом поцеловал в шею, на что я совершенно не прореагировала. Это, видимо, воодушевило его, и через несколько минут он уже осыпал поцелуями мое лицо, потом стал шарить рукой по груди. Если бы он с самого начала поцеловал меня в губы, я бы оттолкнула его, но он этого почему-то не сделал. Тем самым он выбил почву у меня из-под ног, а когда я опомнилась, было поздно. Тем более что алкоголь притуплял сознание и делал мои попытки сопротивления если не бессмысленными, то, во всяком случае, малоубедительными. На какое-то время я просто обезумела. К тому же меня преследовала мысль, что это всего лишь минутное увлечение, ничего серьезного. Другими словами, Пит не посягал на мою свободу и тем самым сохранял свою жизнь. Да и как он мог на что-то претендовать, если жил в другой стране за тысячи миль отсюда, а в Нью-Йорк приехал на несколько дней?
Короче говоря, когда мы переместились с дивана на кровать, я видела, что он возбужден до предела. Это было заметно даже невооруженным глазом, а мой глаз весьма наметан. Должна признаться, его возбуждение вызвало у меня весьма противоречивые чувства. Впрочем, Такие чувства возникают у меня всегда, когда я вижу изготовившегося мужика. С одной стороны, мне приятно думать, что он возбужден из-за меня, а с другой — я готова убить его потому, что он принял меня за похотливую шлюху. Настолько похотливую, что готова на все после минимальной прелюдии. Со своей стороны, я обычно старалась не демонстрировать свои чувства и вообще делала вид, что тот или иной мужчина мне безразличен. Повторяю, я старалась, хотя получалось это не так часто, как мне того хотелось.
Ума не приложу, почему все так получается. Несмотря на отсутствие интереса с моей стороны, они липнут ко мне как мухи, хотя я всегда стараюсь вести себя холодно, по крайней мере с малознакомыми мужчинами. Так, например, я никогда не возбуждаю их сознательно, а когда помимо моей воли это все-таки происходит, не даю повода для продолжения контакта. И тем не менее все, как правило, заканчивается в постели. А все потому, вероятно, что мне не хватает смелости отвергнуть их гнусные притязания. Кроме того, многие парни сейчас ходят в обтягивающих джинсах, так что понять, возбужден он или нет, практически невозможно. Ведь плотная джинса все равно сильнее их половых органов.
Что же до Пита, в этот ответственный момент он был в трусах, а это уже совсем другое дело. В общем, я старалась делать вид, что абсолютно ничего не замечаю, а в результате оказалась с ним в постели. А пока я раздумывала над тем, как именно вести себя, он лихорадочно стащил с себя всю оставшуюся одежду и перешел к моей. Несмотря на мое состояние, мне хватило ума подумать о противозачаточных средствах. Кстати, в этом мне очень помогли навыки общения с малознакомыми мужчинами. Я давно уже положила себе за правило ложиться в постель с кем-то только в том случае, если под рукой есть презервативы. Не помню точно, как отреагировал на это Пит, но абсолютно уверена, что все произошло так, как я хотела. Думаю, ему это не слишком понравилось, но таковы правила игры. Я уже говорила, что он нормальный парень, вполне порядочный, чтобы не устраивать скандала по поводу внезапно появившихся у меня в руках резинок. А что мне оставалось делать?
Правда, он был настолько возбужден, что не сразу понял, о чем речь. Откровенно говоря, в этот момент я с большим трудом сдержала внезапно охватившее меня раздражение. К счастью, он все понял, иначе ему угрожала бы участь Клейтона. Эта сцена была настолько примечательной, что, пожалуй, следует привести ее более подробно.
— Эй, — дернулась я под Питом, когда тот стал быстро набирать обороты, — у тебя есть что-нибудь?
— Не-а, — легкомысленно отозвался он, все сильнее вдавливая меня в постель. Потом внезапно замедлил движение и пристально посмотрел в глаза. — А что?
— Да нет, ничего, — лениво произнесла я, упрямо выскальзывая из-под него. В этот момент я поняла, что он из тех мужчин, которым наплевать на последствия. Они могут думать в такой момент о чем угодно, но только не о презервативах.
— А у тебя есть? — Слава Богу, что он удосужился спросить меня об этом.
Я жестом показала на висевшую почти над головой полку, где в чреве небольшого фарфорового клоуна всегда хранилось некоторое количество презервативов. Он протянул руку, достал клоуна, открыл крышку на голове и вынул оттуда упакованный в яркий пакетик презерватив. Внимательно изучив его, вскрыл пакетик и стал напяливать на себя нежное, пахнущее ароматом смазки изделие.
— Надеюсь, для тебя это не проблема? — подавляя чувство неловкости, спросила я. Позже сама удивлялась, как смогла задать этот простой, в сущности, вопрос. Что значит «не проблема»? Да Пит сам должен был бы поинтересоваться этим, а не ждать от меня соответствующего предложения. Во всяком случае, он должен был первым проявить заботу обо мне, но не сделал этого. Вот и пришлось мне проявить инициативу ради того, чтобы он чувствовал себя комфортно.
— Угу, никаких проблем, — промычал он сквозь зубы, полностью поглощенный своим делом. Оказалось, что все не так просто. Пит долго возился, пыхтел и, к счастью, заметно поостыл за это время. Впрочем, не настолько, чтобы позабыть о своем желании.
Зажмурившись и погрузившись в неописуемое состояние блаженства, он вошел в меня слишком грубо и быстро для деликатного на вид человека. Никогда бы не подумала, что он способен на такую страсть. Движения были слишком быстрыми, какими-то нервными… Создавалось впечатление, будто он куда-то спешил и хотел во что бы то ни стало завершить начатое в срок. У меня к этому времени уже давно сложилось представление об идеальном мужчине, который проявляет заботу о своей партнерше и старается не доставлять ей неприятных ощущений. К сожалению, Питер оказался весьма далек от этого идеала. Я обхватила его руки и крепко прижала к себе, отчаянно пытаясь хоть немного сбавить темп, но это не помогло. Потом я решила сказать ему откровенно, что он делает большую ошибку, но промолчала. Во-первых, я по опыту знала, что это может враз остудить пыл мужчины, после чего он потеряет ко мне всякий интерес. А во-вторых, я просто понятия не имела, какова будет его реакция. Мужчины бывают разные, и все по-разному относятся к разговорам во время полового акта. Да и мне было бы крайне неприятно, если бы все закончилось каким-нибудь недоразумением.
Пит между тем продолжал добивать меня в прежнем темпе, совершенно игнорируя подаваемые мной слабые сигналы протеста. Конечно, я привыкла смиренно сносить любое насилие над собой, но не до такой же степени и не в столь отвратительной форме. Во-первых, меня это не возбуждает, как некоторых других, а во-вторых, после насилия на душе надолго остается неприятный осадок. Мне этого очень не хотелось. А самое ужасное заключалось в том, что я никогда не относилась и сейчас не отношусь к той категории женщин, которые привыкли указывать мужчинам, что, когда и как нужно делать. Я всегда надеюсь на лучшее и ожидаю от партнера понимания.
К тому моменту, когда Пит с придыханием и конвульсиями кончил, я утратила к нему всякий интерес и лишь слегка подыграла, чтобы не ранить его самолюбие. Больше всего мне хотелось, чтобы он поскорее слез с меня и отодвинулся, как делают большинство мужчин после удачной охоты. К счастью, это произошло достаточно быстро, за что я ему очень признательна. Свалившись с меня на спину, он мирно засопел. Я не стала терзать его идиотскими вопросами, просто лежала рядом, думая о том, что худшее уже произошло и нет никакого смысла выяснять отношения. Слишком поздно.
К моей несказанной радости, Пит заявил, что время уже позднее и он должен непременно навестить свою мамочку. С виноватой улыбкой, словно понимая, что я могу ему не поверить, он соскользнул с кровати, быстро оделся, сделал мне ручкой и так же тихо улетучился из квартиры. Он, конечно, ничего не понял, так как я мило улыбалась и вообще делала вид, что вполне удовлетворена сегодняшним вечером. Хотя на самом деле все было несколько иначе. Когда дверь за Питом закрылась, я сама закончила начатое им дело и осталась вполне довольна собой. Такое уже бывало. И все же меня не оставляла мысль о том, что я делала не так и в чем причина моего неудовлетворения.
А уж потом началось беспощадное самобичевание. Я постоянно думала, что в чем-то была не права, в чем-то ошиблась, что-то сказала не так или не по тому поводу. В конце концов Пит был неплохим парнем, вел себя более или менее нормально и вообще ничего страшного не сделал, если, конечно, не считать смертным грехом его слишком навязчивую манеру поведения. Но мы же вполне взрослые люди и сами должны отвечать за свои поступки. К примеру, я была такой, какая есть на самом деле, и не более того. А весь смысл секса, как я недавно узнала из одной очень интересной телепередачи, заключается в том, чтобы побольше общаться друг с другом. Причем во время секса такое общение обретает особый смысл, так как происходит на уровне подсознания. Но мне бы все-таки хотелось заниматься этим без лишних разговоров.
Питер не позвонил мне на следующий день, чему я несказанно обрадовалась. Наверное, любая другая девушка была бы оскорблена подобным поведением, а я была очень рада и не напоминала о своем существовании. Между нами был просто секс, о чем тут говорить? Я с облегчением вздохнула и выбросила из головы романтические приключения прошлой ночи.
Они не держались за руки и вообще не производили впечатления любовников. Я видел, как вместе со своим коллегой она вошла в здание редакции. А за несколько дней до этого я засек его входящим в ее дом. Правда, не могу с уверенностью сказать, что они переспали, но по некоторым внешним признакам можно было сделать вывод, что это все же произошло. Он ушел от нее в два часа ночи и выглядел при этом настолько самодовольным, что ошибиться было просто невозможно. Он шагал твердо, уверенно, как человек, только что выполнивший очень важную задачу. Такое обычно бывает с не слишком уверенными в себе мужчинами, которым наконец-то удалось доказать свою состоятельность.
Если бы кто-то наблюдал за мной со стороны, то непременно подумал бы, что я мог найти более интересное занятие, чем часами выслеживать эту парочку. Но тот мертвый парень не давал мне покоя. Я хотел получить ответы на свои вопросы и был абсолютно уверен, что рано или поздно мое любопытство будет вознаграждено.
— Знаешь что? — спросил ее Пит, позвонив в офис по мобильному телефону. Вообще говоря, подслушивать их телефонные разговоры для меня не составляло труда, так как они всегда пользовались мобильниками, а для этого нужно было лишь настроиться на их волну.
— Что? — равнодушно отозвалась она.
— Я подумал, что ты могла бы видеть меня гораздо чаще, — намекнул он таким тоном, словно делал ей бесценный подарок. — Намного чаще, чем могла бы ожидать.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она, тщетно пытаясь скрыть раздражение.
— А то, что я решил остаться в Нью-Йорке еще на пару месяцев, — пояснил он. — Нет никакой надобности срочно возвращаться в Лиму.
На какое-то время на линии воцарилась гнетущая тишина.
— Правда? — опомнилась она через минуту. — А почему? Что-нибудь случилось? — Ее голос поначалу казался нейтральным, но только идиот мог не понять, что за этим равнодушием скрывается угроза.
— Нет, ничего страшного. Я сейчас работаю над серией статей для одного мужского журнала, посвященных будничной жизни Перу и перуанцев. Весь материал у меня под рукой, так что я могу написать их прямо здесь. Кроме того, мой издатель хочет, чтобы я был рядом, пока они будут работать над текстами. Думаю, это потребует от меня не меньше двух-трех месяцев. — Последнюю фразу он почему-то закончил с хихиканьем, видимо, предвкушая будущие встречи.
— Боюсь, ничего не получится! — со злостью выпалила она.
— Получится, — продолжал настаивать он. — Как насчет завтрашнего вечера? Мы могли бы хорошо посидеть где-нибудь.
— О-о-о, — простонала она, — завтра я занята.
— А в пятницу?
— В пятницу у меня масса неотложных дел, — откровенно врала она, потеряв, похоже, всякую надежду избавиться от кавалера.
— В таком случае в субботу, — настырно заключил он, не оставляя ей никакой надежды. — Грейс, я хочу снова видеть тебя. Пожалуйста, для меня это очень важно.
— Ну что ж, — неожиданно согласилась она и с облегчением вздохнула, — давай посидим в субботу. А где ты собираешься остановиться?
— Ну, поначалу я буду жить у своей матери, а потом посмотрим. Может быть… — Он вновь многозначительно хихикнул. — Впрочем, не будем загадывать.
— О, извини, у меня тут телефон трезвонит. Надо бежать.
— Грейс, я позвоню тебе в пятницу, и обо всем договоримся, ладно?
— Да, звони. Пока.
Я еще послушал какое-то время и с удивлением обнаружил, что никакого срочного телефонного разговора у нее не было.
Почему же она так странно вела себя во время разговора с Питом? Что означала столь разительная перемена в ее настроении? Сначала демонстрировала откровенное неудовольствие его настойчивостью, даже не считала нужным скрывать раздражение, а потом вдруг легко согласилась на свидание. Что бы это значило?
В тот субботний вечер ее лицо было каким-то отчужденным и совершенно непроницаемым. Она отворачивалась от своего спутника и почти не обращала внимания на его болтовню. А когда тот пытался обнять женщину за плечи и притянуть к себе, она быстро уходила вперед и показывала рукой куда-то в сторону, чтобы отвлечь его внимание и ускользнуть из его рук. Они медленно прогуливались по городу, потом вышли на набережную Гудзона и направились вдоль реки. Это было недалеко от ее дома, то есть почти в самом центре города. Несмотря на субботу и не очень позднее время — десять вечера, улица казалась безлюдной. Я находился в двухстах ярдах от парочки и уже в который раз пожалел о том, что не захватил с собой подслушивающее устройство. Оно прекрасно работало на таком расстоянии, но мне почему-то очень не хотелось сегодня тащить с собой сумку, а в результате я сейчас не мог слышать их. Конечно, без сумки было намного удобнее, зато я лишался важного источника информации.
Впрочем, не думаю, чтобы их разговор мог быть для меня полезным. Судя по всему, это был монолог, который она явно не желала прерывать. Слава Богу, я не поленился взять с собой крошечный бинокль, с помощью которого мог без труда наблюдать за ними. За последние полчаса выражение ее лица менялось с поразительной быстротой. Вначале на нем проступала злость, потом она сменилась раздражением, а дальше целая гамма чувств — сосредоточенность, озабоченность, неожиданная улыбка и, в конце концов, расслабленность, что обычно бывает, когда человек принимает важное решение и знает пути достижения цели. С этого момента она стала поминутно оглядываться, будто желая убедиться, что за ними никто не следит.
Вскоре они замедлили шаг и вплотную приблизились к перилам. Она несколько раз показала мужчине на воду, и он вынужден был прислониться к ограждению. А потом случилось то, чего я не мог себе представить даже в кошмарном сне. Она неожиданно изо всей силы толкнула его на перила. Они были низкими, и парень мгновенно перелетел через них, не издав ни единого звука. Все случилось так быстро, что он, вероятно, не успел даже понять, что происходит, не говоря уж о какой-то реакции. Мне показалось, что я расслышал тяжелый удар о бетонную стену набережной или о какой-то камень — их немало в этой части реки.
А женщина продолжала идти как ни в чем не бывало, изредка поглядывая вниз. Я посмотрел в бинокль и с изумлением увидел странную гамму чувств на ее лице. То был хорошо знакомый мне коктейль эмоций профессионального убийцы — причудливая смесь гнева, злорадства и облегчения. Она прошла пару кварталов, потом повернула на запад, остановила такси и поехала домой. Я подошел к тому месту, где она столкнула вниз своего незадачливого любовника, и увидел, что на поверхности воды нет абсолютно никаких признаков преступления.
Я отошел в сторонку, присел на скамью и откинулся на спинку, пытаясь справиться с шоком. Кто бы мог подумать, что симпатичная рыжеволосая девушка способна одним взмахом руки расправиться с человеком, который не причинил ей никакого вреда? Во всяком случае, с обычной точки зрения. Причем проделала она все легко, изящно и вполне умело. Другими словами, она легко и быстро делала то, чему я обучался почти двадцать пять лет. Это было идеальное убийство, к чему я сам стремился все эти годы и добился определенного успеха. Но все же я до сих пор испытывал чувство неловкости из-за того, что приходилось лишать людей жизни. Может быть, у меня просто-напросто никогда не было сильной мотивации?..
Ерунда, чепуха, вздор! Почему я мучаюсь из-за какого-то психа, который достал меня своими домогательствами? Ведь давно известно, что на свете немало людей, которые органически не способны понять чувства другого человека. Им кажется, что все должны чувствовать то же, что они сами. Ну казалось бы, что ему еще надо? Он прекрасно провел ночь со мной, получил удовольствие и вдруг стал требовать чего-то большего. Зачем? Почему? Быть может, потому, что ощутил некую романтическую привязанность ко мне, хотя никаких более или менее существенных поводов для этого не было? Мы знали друг друга с давних пор, и никогда Питер не обращал на меня серьезного внимания. А тут вдруг переспал со мной и решил, что этого достаточно, чтобы претендовать на нечто большее. Как странно… Я, конечно, понимала, к чему это идет, но ничего не могла поделать. Видит Бог, я сделала все возможное, чтобы расстаться с ним раз и навсегда, но он оказался слишком настырным. Это напомнило мне редкие звонки моего отца. Папочка тоже начинает приставать ко мне с идиотскими расспросами и все пытается доказать, что имеет право меня воспитывать. Терпеть не могу его нравоучительные беседы и обычно испытываю непреодолимое желание бросить трубку, но не делаю этого из чувства деликатности и уважения к родителю. Нечто подобное произошло и по отношению к Питу. Он был прекрасным партнером, пока дело касалось служебных обязанностей, но едва он почувствовал мою слабость, сразу же начались претензии на большее. Я вполне откровенно сказала, что не хочу с ним встречаться, а он стал настаивать и был настолько самоуверен, что не оставил мне другого выхода.
Конечно, его можно понять. Он получил незабываемый кайф в ту памятную ночь и решил, что это можно продолжить. А я не получила ничего, кроме уймы неприятных ощущений. Если бы он был человеком чутким и деликатным, непременно сообразил бы, что на этом пора заканчивать. А он этого не сделал, к сожалению. Причем к сожалению для меня, так как ему уже сожалеть поздно. Мне просто-напросто надоело смотреть в затуманенные глаза, ловить на себе плотоядные взгляды и быть средством удовлетворения низменных животных инстинктов. Разве я могла сказать ему об этом? Разумеется, нет. У меня достаточно чувства такта, чтобы не ранить человека столь откровенными признаниями. Уж лучше решить этот вопрос раз и навсегда, чтобы не видеть потом опечаленные глаза отвергнутого любовника.
Конечно, я понимала, что поступила плохо, очень плохо. Не было никаких оснований убивать человека только за то, что он оказался недостаточно деликатным и не воспринял исходившие от меня сигналы тревоги. Да и вообще я не имела никакого морального права убивать людей. Но как приятно было избавиться от него! Для этого достаточно было просто подтолкнуть его немножко, и проблема была решена. Все. Ни звонков, ни домогательств, ни посягательств на мою личную жизнь. Так просто, что даже не верится. Причем они сами во всем виноваты! Надо уметь обращаться с людьми и уважать их чувство собственного достоинства, только и всего. Неужели это так трудно? Неужели этому их не учили в семье или по крайней мере в школе? Тем более что я давно уже поняла одну нехитрую вещь — люди только тем и занимаются, что лгут друг другу. А если это вообще самая распространенная форма общения? Может быть, мне следовало наврать, что у меня есть друг, который ждет моего звонка? Как бы Пит повел себя в этом случае? Не знаю, но мне кажется, я нанесла бы ему страшную душевную рану, а мне так не хотелось обижать хорошего человека. Да, несомненно, это причинило бы ему боль, а мне невыносима была даже мысль, что я могу хоть чем-то обидеть его. Причинить ему боль было просто выше моих сил.
Ну что ж, в конце концов смерть наступила мгновенно и он ничего не успел почувствовать. Во всяком случае, я на это надеюсь.
Интересно, что она чувствует, просыпаясь по утрам? Неужели нет угрызений совести или раскаяния? Ведь от ее рук погибли невинные люди! Во всяком случае, в общепринятом смысле слова.
Эти вопросы я задавал себе, когда еще лежал в постели на следующий день и анализировал недавние события. Протянув руку к журнальному столику, я вынул из пачки сигарету и зажег. Больше всего меня волновали сейчас ее душевные переживания. Это было не просто любопытство, а профессиональное любопытство. Именно оно заставляет меня присматриваться к подобным происшествиям и анализировать их с точки зрения того, как тот или иной участник событий относится к собственным поступкам. Конечно, можно было бы просто-напросто забыть обо всем, но чувство профессиональной солидарности не давало мне покоя. Мне было очень любопытно, что чувствуют другие люди, лишая жизни своих соотечественников. Это интересовало меня с давних пор, а в последние годы особенно.
Может быть, она просто обманывала себя, уверяя, что ее вынудили обстоятельства или сами мужчины заставили ее пойти на крайний шаг? Или же отдавала себе отчет, что происходит и что она делает? Тот парень из бара — был ли он первым в ее списке жертв? Пожалуй, не было абсолютно никаких оснований считать, что это так. Уж слишком легко и умело она покончила с ним. Но кто-то же должен был быть у нее первым? Кто, когда, при каких обстоятельствах? Можно представить, что когда-то она впервые переступила ту грань, за которой начинается совершенно другая жизнь и другое отношение к людям. Я сам когда-то прошел через все это и прекрасно знаю, чем заканчиваются такие вещи. Но я никогда не убивал людей ради собственного удовольствия или по каким-то личным причинам. Я только делал то, что мне приказывали. Это тоже было нелегко, но я всегда находил себе оправдание, ссылаясь на решение вышестоящего начальства. Короче говоря, для меня это была всего-навсего работа, которую я старался выполнять добросовестно и в срок.
Но даже много лет спустя, когда я привык к такой работе, я ни за что на свете не согласился бы убить женщину, с которой у меня по каким-то причинам не сложились отношения. Я мог как угодно относиться к ней, но никогда не посмел бы лишить жизни, тем более теми методами, которым был обучен. Да и к чему все это? Ведь всегда можно найти более достойный выход из положения.
Проанализировав все полученные данные, я пришел к неутешительному для себя выводу: от этой рыжеволосой бестии надо держаться подальше. Она опасна, коварна и совершенно непредсказуема. Что она за личность? Почему убивает невинных людей? Что заставило ее переступить ту черту, за которой человек теряет свой облик и превращается в дьявола? Если этому и есть объяснение, оно должно быть внятным и достаточно убедительным. Меня подобные вопросы волновали только как профессионала. Я терпеть не мог неясности и всегда старался найти хоть какое-то объяснение как своим поступкам, так и поступкам других. А здесь я впервые почувствовал себя бессильным. Конечно, только в кошмарном сне могло присниться, что она войдет в мою жизнь и станет играть в ней какую-то роль. Но это был совершенно новый опыт. И я понимал, что без такого опыта моя собственная жизнь была бы намного беднее.
В полдень тесные улочки респектабельного района Сохо были, как всегда, переполнены тысячами вывалившихся из многочисленных офисов людей. Они бродили взад и вперед, жевали бутерброды, запивали их кока-колой из бумажных стаканов и постоянно посматривали на часы, опасаясь опоздать на работу после обеденного перерыва. Я медленно следовал по пятам за небольшой группой сотрудников редакции, среди которых выделялась рыжая копна волос моей загадочной подопечной. Веселой гурьбой они высыпали из здания редакции и поспешили в сторону небольшого ресторанчика, переговариваясь и обмениваясь шутками. Она была одной из них и ничем особенным не отличалась. Сейчас о ней можно было сказать лишь то, что она работала как проклятая без выходных и праздников. Судя по поведению ее приятелей, она была вполне нормальной женщиной, которая пользуется уважением коллег, но отнюдь не является лидером.
Человек в башне замка… Эта мысль преследовала меня все время, пока я наблюдал за огромным домом, стоявшим на высоком холме, господствовавшем над окрестным ландшафтом. Он был окружен большой поляной с зеленой травой, унылое однообразие которой нарушали несколько деревьев с пышными кронами. А перед самым входом возвышался роскошный дуб, который, видимо, не одно десятилетие охранял покой обитателей дома. С одной стороны огромный земельный участок был отделен от остальных рядом высоких стройных берез, за которыми виднелись живописные кустарники сирени. В целом же все пространство радовало взгляд своей широтой и открытостью.
Созерцая всю эту красоту, я невольно вспомнил свое детство и вдруг подумал, что на этом пространстве нет места для детских игр. Передо мной была типичная американская пригородная усадьба, на территории которой детям некуда было бы спрятаться от пристального и оттого еще более строгого взгляда родителей. Территория вокруг таких домов всегда была чистой, ухоженной и полностью открытой окружающему миру.
Поездка сюда была в высшей степени приятной. Я много раз колесил по скоростным шоссе, бывал на прекрасных магистралях Чехословакии, Венгрии и других стран Европы, но только в Америке увидел бесконечные шоссе с идеальным покрытием и обилием самых разнообразных дорожных знаков. Особенно высоким качеством отличались дороги вокруг Нью-Йорка и в штате Массачусетс, проложенные среди скал. Путь от Нью-Йорка до этого небольшого городка в Новой Англии у меня занял всего четыре с половиной часа. Если быть точным, это был даже не городок, а небольшой поселок, расположенный в живописном месте.
Хозяин огромного дома был одиноким старым человеком, которого редко навещали гости. Его бывшая жена — они развелись много лет назад — проживала неподалеку, но и она не баловала старика вниманием. Комнаты были до отказа забиты всякой всячиной — огромным количеством старых книг, такими же старыми газетами и журналами, видавшей виды мебелью, антикварными вещами в основном азиатского происхождения, пропитанными пылью картинами и толстыми персидскими коврами. На первом этаже не было внутренних дверей, а на втором только в двери кабинета хозяина был встроен замок. Помимо спальни хозяина, в этом доме было еще три небольших спальни, где когда-то жили дети. Старые игрушки до сих пор пылились на полках и шкафах.
Я наблюдал за домом в течение трех дней и пришел к выводу, что он совершенно заброшен. За это время никто не посетил старика и никто не позвонил ему по телефону. Изредка он сам выходил во двор по делам, но старался не задерживаться и вскоре снова исчезал за старой дубовой дверью. Ему было семьдесят лет, а выглядел он на все сто — иссушенный, костлявый. Однако, несмотря на худобу, он отличался завидной энергией и без устали ковылял по огромному дому, выполняя рутинные обязанности. Вскоре я убедился, что он сохранил прекрасную физическую форму и отнюдь не страдал старческим бессилием. При этом он всегда выглядел угрюмым, а одиночество скрашивал с помощью старого надежного средства — телевизора, который, казалось, работал сутки напролет.
В платяном шкафу в одной из детских комнат, прилегавших к его кабинету, я нашел коробку из-под обуви со старыми фотографиями. Там же я отыскал и ее детские снимки, правда, не в таком большом количестве, как фотографии двух других детей старшего возраста. Часто эти фото делались зимой, когда было много снега. По всему было видно, что двадцать лет назад эти края были гораздо более снежными, чем сейчас. Она была красивым ребенком — золотистые, медового цвета волосы, белоснежная кожа, круглое личико и огромные серо-голубые глаза, с удивлением взиравшие на окружающий мир. С первого взгляда можно было определить, что она была самым младшим в семье ребенком и скорее всего не слишком избалованным. Во всяком случае, на фотографиях не было ни намека на восторженное отношение к сестренке. Неужели старшие третировали малышку и дразнили при каждом удобном случае? Мне трудно было об этом судить: я был у родителей единственным и плохо представляю себе, какие отношения могут складываться в многодетной семье.
В конце концов я решил познакомиться с ее матерью. Бывшая жена старика проживала в соседнем поселке в уютном многоквартирном доме, что избавляло ее от многих хлопот, выпавших на долю ее бывшего супруга. В квартире было меньше антикварных вещей, зато гораздо больше фотографий. Они лежали на всех столах и диванах, и по всему было видно, что хозяйка рассматривает их почти каждый день. В отличие от бывшего мужа она вела весьма активный образ жизни, каждый день ходила на работу, а в свободное время пела в местном хоре. У нее не было любовника или сожителя, но при этом не было недостатка в друзьях, с которыми она встречалась довольно часто. А самое главное — она стала счастливой бабушкой, которая отдавала много сил и времени своим внукам. Ее дочь слегка походила на мать, но только внешне. По характеру это были совершенно разные люди.
И наконец, последнее наблюдение, с которым я покинул этот патриархальный поселок. Дома на улице, где выросла моя рыжеволосая знакомая, находились на довольно значительном расстоянии друг от друга и вообще напоминали хутора, где жители редко видят соседей и не испытывают никакой потребности в постоянном общении с ними. Интересно, какой она была в детские годы и какие отношения у нее сложились с родителями? Эти мысли не давали мне покоя даже тогда, когда я вырулил на скоростное шоссе и помчался обратно в Нью-Йорк, чтобы продолжить свои наблюдения за этой рыжеволосой бестией, которая, казалось, ничем не напоминала своих родителей.
Прошлую ночь я снова провела без сна, часами глядя в потолок и размышляя о неожиданно возникших сложностях на работе. Мало того что меня по-прежнему доставало начальство, так еще и статьи запаздывали. Одна из них уже давно должна была быть готова, но до сих пор я ее в глаза не видела, и теперь надо было придумать более-менее вразумительную отговорку для Одри. Я много раз прокручивала в голове неизбежный завтрашний разговор, но так ничего толком и не придумала. С того момента, когда ее назначили шеф-редактором, дела в редакции шли все хуже и хуже. А незадолго до того, как я познакомилась с Клейтоном, ее отношение ко мне стало просто невыносимым. Кончилось тем, что я целыми днями стала думать о том, что она скажет мне в следующий раз и как лучше парировать ее выпады. Разве можно нормально работать в такой обстановке? Я с трудом сдерживалась, когда она подкрадывалась ко мне и ехидно спрашивала: «Ну как там наша статья?» Причем это говорилось таким тоном, словно я была главной виновницей задержки. Я терялась и не могла ничего ответить, хотя за несколько минут до этого уже продумывала возможные варианты. Мне иногда казалось, что проще самой написать, чем ответить ей, что статья в принципе готова и скоро появится в редакции. В конце концов я решила, что лучше вообще ничего не отвечать — пусть думает что хочет. Все равно, что бы я ни сделала, она будет недовольна.
К счастью, я давно положила себе за правило не сражаться с ветряными мельницами и не бороться с начальством. Себе дороже, как говорится. Вместо этого я избрала тактику круговой обороны и обходных путей защиты собственных интересов. Ведь как ни крути, все равно приходилось искать выход из положения. И в этом смысле я достигла определенных успехов, выработав целый комплекс весьма эффективных, хотя и не заметных на первый взгляд мер. Так, например, я всегда согласно кивала головой во время монологов начальницы, поддакивала ей, а вместо возражений старалась задавать побольше вопросов, на которые она либо не могла ответить, либо не хотела этого делать. Кроме того, я предпочитала не ввязываться в дискуссии по поводу производственных вопросов, а просто превращала все в шутку. Помимо всего прочего, мне здорово помогали лингвистические уловки, позволяющие снять с себя ответственность, а то и вовсе переложить ее на начальство. Именно поэтому в моей повседневной речи стали часто встречаться ранее редко употреблявшиеся обороты, такие как «мне кажется», «я полагаю», «по моему мнению», «а не лучше было бы», «почему бы не попробовать», «а вам не кажется», «не уверена, но стоит подумать», «может быть, вы и правы». Короче говоря, теперь любая беседа со мной украшена самого разного рода паллиативами, оговорками, экивоками, ссылками и прочими изысками из арсенала родного языка. А в тех случаях, когда подобная тактика не давала желаемых результатов, я просто ограничивалась дежурной фразой «все нормально» либо «нет проблем» и продолжала как ни в чем не бывало заниматься своими делами.
Вскоре я смогла пожать первые плоды этой тактики После начала очередного разговора моя начальница быстро теряла терпение, нервно подергивалась и не находила ничего лучшего, как просто оставить меня в покое. Кстати, ничего нового я не придумала, так как впервые изобрела подобный подход еще в раннем детстве, когда часто препиралась с отцом. Смешно сказать, но мои детские годы прошли примерно в такой же обстановке, в которой я сейчас оказалась на работе. Тогда мне тоже приходилось каждый день доказывать отцу, что со мной все в порядке, что я всем довольна и готова выполнить любое его указание, коих было бесконечное множество. Прекрасно помню, как страдала от его привязчивости, а еще больше — от неспособности защитить себя.
Самое странное в моих отношениях с начальницей, наверное, в том, что мне никогда не приходила в голову мысль просто взять и убить ее. Все мои проблемы враз решились бы, но эта мысль упорно не находила себе дорогу в моем сознании. Не понимаю, почему я с такой легкостью отделалась от Клейтона и Пита и при этом ничего не могла поделать с этой стервой. Правда, я никогда не планировала заранее очередное убийство. Это происходило спонтанно, как бы само собой и в тот самый момент, когда внутреннее чутье подсказывало мне наиболее благоприятное время. Другими словами, я никогда не хотела никого убивать, но делала это исключительно по велению сердца и под воздействием внезапно возникшего желания раз и навсегда решить терзавшую мою душу проблему. Таким образом, мир мыслей и мир моих действий никогда практически не пересекались и не обуславливали друг друга. Это были разные миры, и я не могла пребывать в том и другом одновременно.
Что же касается мотивов и возможностей, могу признаться откровенно: первых было всегда предостаточно, а последних мне, как правило, не хватало. Трудно представить себе ситуацию, когда человек готов убить другого только из-за каких-то дрязг на работе… Если бы такое происходило каждый день, то через некоторое время в стране не осталось бы ни единой живой души. Именно поэтому каждый взрослый человек так или иначе, рано или поздно находит вполне приемлемый компромисс и не прибегает к крайним средствам самозащиты. Боже мой, если бы только я могла найти в себе силы справиться с этой проблемой и спокойно относиться к своему шеф-редактору, а не истязать себя каждодневными унижениями, укорами и беспомощностью!
Каждый человек взращивает в себе семена самоуничтожения.
Первым шагом в моей нелегкой работе всегда была идентификация клиента. Как правило, принимая заказ на того или иного человека, я получаю весь набор документально подтвержденных данных — фотографии, имя и фамилию, место жительства и точный адрес, номер телефона, род занятий, социальный и имущественный статус, образование и все прочее. Кстати сказать, раньше такие данные предоставлялись мне вышестоящим начальством и всегда были точными и исчерпывающими. Частные заказчики порой пренебрегают этим обстоятельством, что значительно усложняет сам процесс исполнения заказа.
Что же касается физического уничтожения клиента, здесь существуют тысячи самых разнообразных способов, о большинстве из которых простой обыватель не имеет ни малейшего понятия. Как правило, выбор того или иного способа выполнения заказа зависит от самой потенциальной жертвы. Приходится учитывать давние и потому очень устойчивые привычки, отчетливо проявленные слабости, природные наклонности, тип характера и соответственно способ реагирования на ту или иную экстремальную ситуацию. Кроме того, непременно учитывается и конечный результат выполнения заказа. Точнее говоря, тот сценарий, который наилучшим образом устраивает заказчика. Если речь идет о простом устранении клиента — это один вопрос и одна цена. А если нужно сделать вид, что смерть наступила в силу каких-то естественных причин или несчастного случая, — это совершенно другое дело, требующее и другого подхода, и других усилий, и других расходов.
При этом основные проблемы сосредоточены в нескольких важнейших пунктах — дом, транспорт, любовники. На втором месте — состояние здоровья, хобби и увлечения, а также работа. Даже с первого взгляда ясно, что в каждом из этих узлов так или иначе заключен определенный риск для жизни. Стало быть, для успешного выполнения заказа надо прежде всего понаблюдать за клиентом, определить его жизненные ориентиры и в соответствии с этим выявить наиболее уязвимые места. К примеру, очень важно знать, что человек ест, когда он отдыхает, как себя чувствует в стрессовых ситуациях, как водит машину, с кем имеет постоянные сексуальные контакты, каковы его привычки и каким образом их можно использовать против него самого. После столь тщательного и скрупулезного анализа, как правило, нет никакой необходимости лежать часами на крыше дома, высматривая клиента сквозь прицел снайперской винтовки. Нет необходимости доказывать, что жизнь человека полна неожиданностей и смерть подстерегает его на каждом шагу. Конечно, большинство нормальных людей никогда не задумываются о превратностях судьбы и о тех опасностях, которые встречаются на каждом шагу. Именно на этом и строится успешная работа любого профессионального киллера.
После периода тщательного наблюдения за жертвой я обычно приступаю к анализу полученной информации и вырабатываю конкретную программу устранения. Это, как правило, не отнимает много времени, но требует огромного интеллектуального напряжения. По сути, на этом строится стратегия выполнения заказа, предопределяющая исход операции. Малейшая ошибка на этом этапе может оказаться роковой для исполнителя. Другими словами, после наблюдения я выбираю место, время и способ устранения клиента, учитывая, разумеется, пожелания заказчика.
Особое значение имеет фактор внезапности. Конечно, многие мои клиенты, что называется, печенкой ощущали опасность и предпринимали все возможные меры предосторожности, но никогда не подозревали меня лично. Они шарахались от прохожих в темных переулках, впадали в панику от неожиданного звонка в дверь и вообще старались пореже бывать на людях, но их это не спасало. Им и в голову не приходило, что смерть поджидает их не в темном подъезде или дворе, а в самой простой тарелке с вкусной парной телятиной. Для этого мне приходилось использовать актерское мастерство и проникать в самые потаенные и труднодоступные места, но в конце концов я всегда добивался цели. Правда, при этом я всегда старался сделать так, чтобы не пострадали невинные люди. Если человек упал замертво в ресторане, то подозрение не должно было пасть на шеф-повара или кого-нибудь из обслуживающего персонала. К сожалению, не могу сказать, что всегда получалось именно так. В нашем деле, как и в любом другом, бывают издержки, с которыми приходится мириться.
И наконец, последнее. Я никогда не переживаю из-за смерти моего клиента. К счастью, большинство моих прежних клиентов не заслуживали ни сочувствия, ни жалости, но такое бывает далеко не всегда. Иногда приходится убирать человека, вина которого мне не очевидна, но таковы законы бизнеса. Были в моей многолетней практике, конечно, и очень трудные дела, однако я всегда анализировал собственные ошибки в подготовке операции и никогда не сожалел о случившемся. Словом, для меня вопрос стоял следующим образом: либо я убиваю его, либо он меня. Как на войне. Это помогало избавиться от избыточных переживаний. Просто своеобразная игра на выбывание, интеллектуальное соперничество, где главной наградой была жизнь. И приз этот надо было заслужить. Его нельзя было купить или получить по наследству. Только личное мужество, интеллектуальное превосходство и госпожа удача. Ясное понимание цели и соответствующий метод ее достижения — такова была моя профессиональная философия, мое кредо, которым я никогда и ни с кем не делился.
Человек, сидевший справа, начал действовать мне на нервы. Все чаще казалось, что он разглядывает меня, и я никак не могла отделаться от этого неприятного чувства. Может быть, я ошибалась, но чутье никогда не подводило меня раньше. Его голова была слегка наклонена в нашу сторону, на лице сохранялось такое выражение, словно он прислушивался к нашему разговору. Мы с подругами обменивались впечатлениями от всей этой суматохи и не говорили ничего такого, что могло бы заинтересовать незнакомца. Мы вообще ничем не отличались от остальной публики, за исключением, может быть, того, что с большим интересом следили за происходящим в зале.
Огромный зал репертуарного кинотеатра был забит до предела, что объяснялось несколькими причинами. Во-первых, таких кинотеатров в Нью-Йорке осталось не так уж много, а во-вторых, сама организация кинопоказа оставляла желать лучшего. Люди метались в проходах, тщетно пытаясь отыскать свободные места, и злились, когда им это не удавалось.
— Чье это пальто? — истерическим тоном вопрошала измученная безуспешными поисками дама, указывая на свободное кресло с чьими-то вещами на спинке. Похоже, рушилась ее последняя надежда посмотреть премьеру нашумевшего фильма.
— Элвиса Пресли, — недовольно прошептала моя подруга Мэри, которая всегда теряла терпение в кинотеатре, когда кто-то шумел и мешал ей смотреть фильм. Она была родом со Среднего Запада и когда-то отличалась спокойным и уравновешенным характером, но долгие годы жизни в суматошном Нью-Йорке давали о себе знать. Она все чаще и чаще проклинала все на свете и сожалела о том, что когда-то остановила свой выбор на этом проклятом мегаполисе, который безжалостно вытряхивает из человека всю душу. Причем нервотрепка началась задолго до сеанса — нам пришлось выстоять длиннющую очередь и с превеликим трудом вырвать из рук кассира парочку билетов. Собравшаяся перед кинотеатром толпа готова была разорвать каждого, кто пытался пройти без очереди, и даже полиция не могла навести порядок.
— Не понимаю, почему нельзя было как следует организовать сеанс? — посетовала я вслух. Друзья — Мэри, Клэр (она англичанка) и ее муж Коннор — сидели слева от меня и с интересом поглядывали на гудевший от напряжения зал. — Ведь можно было сделать большой экран, поставить дополнительные стулья и уменьшить проходы.
— А заодно решить и такие мелкие вопросы, как, например, кто будет жить, а кому придется умереть, — с хохотом отозвалась Мэри.
Я осторожно взглянула в сторону соседа справа, пытаясь определить реакцию парня на слова моей подруги. Было бы вполне естественно, если бы он тоже улыбнулся не слишком удачной шутке или остался безразличным к ней. Впрочем, я вполне могла допустить, что постороннему человеку эта шутка могла бы показаться не просто неудачной, а вызывающе отвратительной. Но он сидел с каменным выражением лица. Это уже не просто раздражало меня, а вызывало безотчетное чувство страха. Что ему надо от нас? Или он обратил внимание только на меня?
Его косые взгляды вызывали у меня настолько сильное чувство дискомфорта, что хотелось немедленно встать и уйти. Успокаивала лишь надежда на то, что он ждет своего друга и, как только место рядом с ним будет занято, потеряет к нам интерес. А может, он какой-нибудь киноизвращенец? Один из тех, кто приходит в кинотеатр специально поглазеть на девушек в тот момент, когда на экране появляются эротические сцены? Я вспомнила, что еще в школе у меня был такой случай. Мы со школьной подругой пошли на какой-то французский фильм, уселись на свои места и вдруг почувствовали необъяснимую тревогу, словно кто-то пристально следил за нами. Вскоре обнаружился источник этого гнетущего чувства: впереди нас сидел незнакомый мужчина, который то и дело поворачивал голову в нашу сторону. Сначала мы думали, что он ищет в зале знакомого, а потом убедились, что он таращится именно на нас. Тогда мы очень просто решили проблему — встали и ушли. Правда, на этом дело не закончилось. Этот тип последовал за нами в вестибюль, но там мы обратились к администратору, объяснили ситуацию и даже потребовали вернуть деньги. А после этого опрометью выскочили на улицу и помчались в общагу, где и скрывались какое-то время, все еще опасаясь, что он нас выследил. К счастью, все обошлось.
Однако мой сосед справа вовсе не был похож на извращенца. Во-первых, он был зрелым человеком, а не каким-то прыщавым юнцом, а во-вторых, выглядел вполне нормально. Кроме того, он не скрывал своего любопытства, а смотрел на меня открыто, даже с каким-то вызовом. Весь фильм я сидела как сжатая пружина и готова была к самому худшему. Правда, не могу сказать, чего именно я тогда испугалась — не мог же он в самом деле наброситься на меня при таком скоплении народа! В подобной ситуации даже обычная попытка познакомиться выглядит если не глупо, то, во всяком случае, смешно. В конце концов я решила, что самое лучшее в моем положении — делать вид, что ничего необычного не происходит, и продолжать смотреть кино.
Когда фильм закончился и включили верхний свет, он по-прежнему глазел на меня. Я же сидела с застывшим лицом и продолжала таращить глаза на бегущие по экрану титры. Только когда все закончилось, я боковым зрением увидела, что он медленно встал, набросил на плечи куртку, вышел в проход и оттуда стал наблюдать за мной. А я все сидела, тупо уставившись в погасший экран. Мои друзья тоже сидели, удивленно глядя то на меня, то на него. Вначале мне показалось, что они не обратили внимания на того парня, но выяснилось, что я ошибалась.
— Послушай, Грейс, — ухмыляясь, обратился ко мне Коннор, — неужели так и не познакомишь нас со своим другом?
— Да он, похоже, без ума от тебя, — весело поддержала мужа Клэр.
Я оцепенела от неожиданности и лихорадочно соображала, как отреагировать на пошлые шуточки.
— Значит, вы все видели? — заикаясь выдавила я.
— Трудно было не заметить, дорогая, — подмигнула мне Клэр.
— А я думала, что мне показалось, — неловко соврала я. — Боже мой, он достал меня за эти два часа. Что за идиотская привычка пялить глаза на незнакомых людей! — С одной стороны, я была рада, что не ошиблась, а с другой — было досадно, что это стало достоянием моих близких друзей. Разве их убедишь теперь, что я видела этого кретина первый раз в жизни?
Коннор хитро улыбнулся и посмотрел на меня.
— Надо было шепнуть мне, и мы быстро поменялись бы местами.
Я благодарно посмотрела на него и покачала головой. Это не выход из положения. Да и к чему беспокоить человека, который сидит рядом с любимой женой? В этом случае вечер был бы испорчен не только для меня, но и для всех остальных.
Я заметил его сразу. Высокий, стройный, с копной густых, заметно седеющих волос, в военно-морской куртке и брюках цвета хаки, он уселся рядом с ней и с самого начала стал проявлять к ней ничем не прикрытый интерес. Мужчина производил впечатление умудренного опытом искателя приключений, уверенного в неотразимой силе собственного обаяния. Я думал, что она переговорит со своими друзьями и поменяется с кем-нибудь из них местами, чтобы оградить себя от его наглых взглядов, но она почему-то этого не сделала. Более того, она до конца фильма старательно делала вид, что не замечает его зазывных взглядов и вообще не придает значения его присутствию.
Несмотря на все старания, мне так и не удалось найти свободное место неподалеку от них, поэтому пришлось долго уговаривать человека, сидевшего через ряд позади них. Я наврал, что у меня ужасное зрение и я ничего не увижу с того места, на которое у меня билет. При этом, разумеется, пришлось немного доплатить. Зато вскоре я уже сидел позади них и внимательно наблюдал за развитием событий. Пока она с друзьями тихо переговаривалась и смотрела фильм, я не спускал глаз с седого сердцееда. Не стану скрывать, он не понравился мне с первого взгляда. В нем было что-то хищное, эмоционально неустойчивое, нечто такое, что всегда представляет опасность для простого человека. Правда, ее отнести к простым людям было трудно, но все же от него исходила некая угроза, смысла и значения которой я пока не понимал. Сможет ли она справиться с таким сильным и далеко не простоватым противником? Уверенности у меня не было, хотя я вполне допускал, что ее оружие может оказаться более эффективным, чем его.
А она в это время вела себя вполне предсказуемо и, я бы даже сказал, разумно: упрямо смотрела на экран, изредка переговаривалась с друзьями и даже виду не подавала, что подозревает о внимательно наблюдавшем за ней соседе. Именно так ведут себя люди, которые пришли в кинотеатр, чтобы посмотреть фильм, а не глазеть на окружающих. Прекрасное место для убийства, кстати сказать. Лично я очень редко хожу в кино, но когда все-таки попадаю, то стараюсь садиться в последнем ряду. Конечно, при этом я многое теряю, так как действительно вижу неважно, зато меня не преследует жуткое чувство незащищенности от любого человека, который сидит позади. Короче говоря, я стараюсь не напрашиваться на неприятности, если в этом нет необходимости.
А она меня просто поражала. Как можно быть такой рассеянной и беспечной? Этот наглец наклонился к ней так близко, что казалось, дышит ей в ухо. Самое интересное, что я никогда не понимал так называемых нормальных людей. Что ему надо от нее? Пытаясь найти ответ на этот вопрос, я до конца фильма ерзал от напряжения и оглядывался по сторонам на тот случай, если ее сосед начнет приставать и придется срочно вмешаться.
А она все сидела, уставившись на экран, и не шелохнулась даже тогда, когда появились титры. Что это, натренированное годами самообладание или она действительно была настолько поглощена фильмом, что ничего не замечала вокруг? Если верно последнее, то я никогда еще не видел столь фанатично настроенных ценителей кинематографа. Она сидела до тех пор, пока с экрана не исчезли последние надписи, вынуждая оставаться на местах и своих друзей. Ее сосед оказался менее терпеливым и сразу же после окончания фильма медленно поднялся, набросил на себя пиджак и вышел в проход. Там он остановился, бросил на нее последний взгляд и направился к выходу из зала. Надо будет проверить, не ожидает ли он ее в вестибюле или на улице.
Увидев, что рыжеволосая девушка встала, а следом и ее знакомые, я быстро наклонился, делая вид, что завязываю шнурок ботинка. Они прошли мимо меня, и я услышал ее последнюю фразу: «Боже мой, он достал меня за эти два часа».
Пропустив их вперед, я медленно поплелся следом, стараясь не отставать. Заодно я еще раз осмотрел зал и убедился, что подозрительного типа здесь не было. Она, кстати сказать, тоже вертела головой, вероятно, с той же целью, что и я. Должен признаться, что сейчас она меня удивила даже больше, чем когда сидела в зале. Прекрасно понимая, что он следит за ней (иначе о ком могли быть подслушанные мной слова?), она тем не менее делала вид, что ничего не замечает, а теперь шарила глазами по залу и совершенно не скрывала тревоги. Может быть, она просто сумасшедшая? Разве может нормальный человек вести себя так странно? Или я наделяю ее какими-то особыми качествами, а на самом деле дама страдает маниакально-депрессивным психозом? Впрочем, могу сказать в свое оправдание, что ее друзья выглядели более чем нормально и не вызывали абсолютно никаких подозрений.
А если она вполне здорова, то почему не поменялась с кем-нибудь из них местами?
В некотором царстве, в некотором государстве жила-была красивая молоденькая девушка из Англии. Жила не тужила, пока в один прекрасный день не встретила на вечеринке молодого, энергичного и весьма амбициозного гитариста-металлиста. Она была о нем не очень высокого мнения, а он в ней души не чаял. Он звонил ей каждый день, караулил у дома, присылал свои музыкальные сочинения и вообще делал все возможное, чтобы хоть как-то привлечь к себе ее внимание. Безуспешно… А когда они все-таки сталкивались в том или ином месте, она обычно притворялась, что плохо себя чувствует и не может уделить ему даже несколько минут. Когда же он достал ее телефонными звонками, она приказала родителям всегда отвечать, что ее нет дома. Тогда он стал писать ей письма и наконец добился того, что она, отчаявшись избавиться от его домогательств, решила провести с ним один-единственный вечер, чтобы по ходу дела положить конец этой неприятной истории. В тот вечер он предложил ей руку и сердце. Она удивленно вскинула бровь и спросила; «Ты серьезно?» Услышав утвердительный ответ, девушка совершенно спокойно, как и положено настоящей англичанке, посмотрела ему в глаза; «Ну что ж, в таком случае я согласна».
Вскоре они поженились и были на удивление счастливы. Конечно, это один из тысячи случаев с подобным исходом, но он ярко характеризует всю нелепость нашей жизни и никчемность выбора. Правда, она никогда не говорила ему «уходи» или еще что-нибудь в этом роде, но и он, в свою очередь, мирился с ее недостатками. Я думаю, в глубине души она любила его с момента их первой встречи, но почему-то боялась признаться себе в этом. Но даже если бы она его не любила, а ненавидела, то я не уверена, что она решилась бы сказать ему это прямо в глаза.
А еще я знаю одну девушку, которая никак не могла расстаться с бывшим любовником своей лучшей подруги. Даже будучи помолвленной, она выходила во двор поболтать с ним и не находила здесь ничего страшного. Услышав эту историю, я подумала, что женщины просто-напросто очень добры и не могут отказать человеку, который добивается их внимания.
Мы шли по улице, с тревогой прислушиваясь к гулко раздававшимся позади шагам, и старались не оглядываться, чтобы не давать повода для недоразумений. Мы знали, что это тот самый полупьяный парень, который приставал к нам еще в баре. Ему, вероятно, очень хотелось с кем-то поговорить, и он стал расспрашивать, как нас зовут, где мы живем, что делаем в этом районе города и так далее и тому подобное. Мы старались быть вежливыми и сдержанными, но он не отставал ни на минуту и даже сейчас следовал по пятам. Это только в кино крутые девочки могут послать пьяного приставалу ко всем чертям, а в реальной жизни все иначе, и нам очень не хотелось стать жертвой какой-нибудь хулиганской выходки.
Не долго думая, мы поймали такси, но и здесь меня поджидали неприятности. Водитель тоже стал расспрашивать, откуда я родом и чем занимаюсь. Я ограничилась однозначными ответами, и вскоре наш диалог вообще превратился в монолог. Он сообщил, что работает сутками напролет, экономит каждую копейку, а раньше работал по две смены подряд, но потом бросил это дело, так как стал засыпать прямо за рулем. А еще он сказал, что последний раз был на своей родине три года назад и что в этой стране очень трудно знакомиться с людьми. А я, по его мнению, очень хорошая девушка, и он был бы счастлив провести со мной вечер в удобное для меня время.
Я, естественно, отказала ему, продемонстрировав чудеса вежливости, но он продолжал упрашивать меня. Почему я не хочу с ним встретиться? Неужели считаю его недостойным себя? Почему провести вечер с таксистом считается зазорным? Он так распалился, что стал чаще смотреть на меня, чем на дорогу. Все мои попытки объяснить ему, что я никогда не встречаюсь с людьми, которых плохо знаю, на него не подействовали.
В конце концов он довел меня почти до истерики. Когда машина остановилась возле моего дома, я дрожала как осиновый лист и с трудом выбралась на тротуар. Я не видела его лица в последнюю минуту, но прекрасно понимала, что парень чувствует себя оскорбленным, униженным и с трудом сдерживает праведный гнев. А меня раздирала обида из-за того, что так и не смогла толком объяснить ему мотивы своего отказа. Ну почему все пристают ко мне? Что им от меня надо? Почему не могут оставить меня в покое? И почему я всегда безуспешно пытаюсь защищать себя, в результате чего еще больше чувствую свою вину перед всеми?
У меня была одна знакомая девушка, которая никогда не вступала в разговор с незнакомцами, а таксистам просто говорила: «Смотрите на дорогу и крутите баранку». С другой стороны, она могла легко соврать, например, что давно замужем и без ума от мужа. А один раз сообщила тихим проникновенным голосом: «Извините, я только что после родов».
А я вообще не умею лгать, тем более так легко и просто. В связи с этим меня постоянно терзают противоречивые мысли. С одной стороны, мне, конечно, очень хотелось бы использовать ложь во спасение, а с другой — очень не хотелось бы оказаться в очередной ситуации, выход из которой можно найти только с помощью этого мерзкого средства.
Личность этой женщины представляла собой удивительное сочетание самых противоречивых качеств. Когда она шла по улице, в походке и манере поведения ощущалось что-то невинное, по-детски наивное. И в таком состоянии она пребывала большую часть времени. В мягкой спортивной обуви она чем-то напоминала подростка, в жестких ботинках мгновенно становилась взрослой и на редкость сильной, а когда надевала туфли на высоких каблуках, превращалась в самую сексуальную женщину из всех, кого мне доводилось встречать. При этом она не виляла бедрами, а как бы плыла по земле, бесшумно скользя по поверхности, отчего ее ноги выглядели еще более длинными.
Последнее время я все чаще ловил себя на мысли, что, возможно, стал утрачивать столь необходимое для меня сейчас чувство объективности в оценке ее поступков и внешнего вида. Однако ничего поделать с собой уже не мог. Она стала для меня самой сложной загадкой из всех, с которыми я встречался. Так, например, она без тени страха взирала на окружающий мир, но при этом почти никогда не смотрела людям прямо в глаза. Не проявляла никакого интереса к окружающим и вместе с тем пристально следила за их поведением. Она могла не видеть человека, который ее преследовал, а потом вдруг оказывалось, что она реагировала на его присутствие. Не обращала внимания на плотоядные взгляды мужчин и злилась, когда сталкивалась с откровенно наглыми притязаниями. Она всегда просила прощения у какого-нибудь забулдыги, который, скажем, наступил ей на ногу, а потом мило улыбалась, как бы извиняясь за свою неловкость. Если кто-нибудь спрашивал, как пройти к нужному месту, она всегда показывала дорогу и даже сама провожала туда, если, конечно, человек по внешнему виду не был похож на наемного убийцу. А самые удивительные превращения происходили с ее губами. Они могли быть полуоткрытыми, когда ей весело и интересно, слегка изогнутыми, когда она чем-то удивлена, растянутыми, когда она улыбалась, и плотно сжатыми, когда ей что-то было не по нраву.
Я не представлял себе, как можно жить, не глядя людям в глаза, и как поддерживать в себе определенное душевное равновесие, не имея абсолютно никаких точек опоры в себе самой.
Я хорошо видел и понимал особенности ее характера, потому что, во-первых, был сосредоточен на объекте наблюдения, а во-вторых, сам по натуре хищник, привыкший преследовать жертву. Словом, я знал, что нужно искать, и непременно находил, несмотря на все ее изощренные попытки скрыть свою суть от окружающих. Правда, до сих пор я не определил, чем вызвана такая скрытность — сознательным желанием либо это давно закрепившаяся привычка никому не доверять. Несмотря на возникавшую время от времени реальную опасность, которую, кстати сказать, американские женщины склонны преувеличивать, моя рыжеволосая подруга вовсе не напоминала загнанного в угол, до смерти напуганного зверька.
Впрочем, женщины разных стран мира по-всякому строят свои отношения с представителями так называемого сильного пола. В Санто-Доминго, например, дамы выходят на улицу якобы для прогулки и делают вид, что мужчины их совершенно не интересуют… но страшно злятся, когда те действительно их игнорируют. А в Париже, напротив, все женщины изначально нацелены на внимание мужчин и не строят из себя недотрог. Можно привести и другие примеры типичного поведения женщин, которые говорят о существовании определенной игры между представителями обоих полов. Причем игра эта обычно не имеет строго определенных правил и вестись может где угодно — на улице, в баре, в театре и так далее.
Однако в Нью-Йорке на этот счет свои законы. Здесь мужчина никогда не обратит внимания на женщину, которая прогуливается по авеню, но заметит ее в баре или в ресторане. В этом гигантском мегаполисе все знают места, где можно завязать знакомство, и за редким исключением не пристают к понравившимся женщинам на улице, в парке или других общественных местах. Однако в этом есть свои недостатки. Мужчины, которые то и дело шастают по барам, как правило, не вызывают интереса у тех женщин, которые ведут замкнутый, упорядоченный образ жизни; их маршрут: дом — работа. Таким образом, они всегда оказываются в «мертвой зоне». В общественных местах знакомиться неприлично, а ходить с этой целью в бары и рестораны — опасно. Порядочные женщины чувствуют себя там скованно, многие вещи воспринимают с осуждением и вообще не доверяют завсегдатаям увеселительных заведений, считая их легкомысленными и развращенными. Кроме того, они не знают, как реагировать на те или иные конфликтные ситуации, которые постоянно возникают в местах скопления не совсем трезвых людей. Короче говоря, эти женщины склонны думать, что, направляясь в бар, они ищут приключений на свою голову, и предпочитают сидеть дома, что обрекает их на мучительное одиночество.
Интересно, а как она ведет себя дома, когда на нее никто не смотрит и не осуждает? Может ли хоть немного расслабиться, например, потанцевать перед зеркалом, виляя бедрами и высоко задирая ноги? Босиком шлепая по полу и изображая из себя обнаженную туземку каких-нибудь экзотических островов?
Трудно сказать, но когда-нибудь я непременно спрошу у нее, о чем она думала, когда в гордом одиночестве гуляла по пустынным улицам города. Позволяла ли она себе роскошь расслабиться, свободно дышать, никого не бояться и не оглядываться по сторонам? То есть, другими словами, способна ли она быть похожей на кошку, которая гуляет сама по себе и совершенно не заботится о том, что подумают о ней другие? И как бы она вела себя, если бы, к примеру, рядом шел я? Конечно, я не мог не льстить себя надеждой, что мне удалось бы найти с ней общий язык и завоевать ее доверие, но полной уверенности у меня, разумеется, не было. Было ясно одно: это либо самая настоящая простушка, готовая по недомыслию совершить ужасное преступление, либо чрезвычайно опасная и безжалостная особа, с которой лучше не связываться. Может быть, она знает какую-то страшную тайну тех мужчин, которые имеют неосторожность приставать к ней со своими потребностями?
Не знаю, что видел Дэвид, глядя на меня, а я видела перед собой большого мальчика-переростка, с которым я то и дело оказывалась в постели. И ничего романтического в этом не было. Он относился к числу тех моих друзей, с которыми я работала много лет и находилась в неплохих отношениях. Не реже одного раза в месяц мы собирались вместе, дурачились, шутили и смотрели фильмы. И это продолжалось уже почти год. Боже, когда я думала о нем, то мне казалось, что прошел не год, а намного больше. Этот год, конечно, сильно отличался от всего того, что было давным-давно. Тогда действительно была романтика, искренние чувства, которые постепенно развеялись, как утренний туман.
А в последние месяцы наши отношения стали просто невыносимыми. Мы так надоели друг другу, что стали избегать встреч и почти не замечали, когда не видели друг друга неделями. В конце концов я поняла, что мне это осточертело и пора завязывать. Не могу сказать, что не испытывала никакого удовольствия в постели, но секс без более серьезных чувств неизбежно превращался в гнусное совокупление. Это может показаться странным, но я всегда считала, что секс должен сопровождаться хотя бы каким-нибудь романтическим флером. Необходима некая изюминка, без нее остается просто масса смешных суетливых движений.
Разумеется, из этого вовсе не следовало, что я готова была вообще отказаться от секса. Нет, я по-прежнему хотела заниматься сексом, но с человеком, который либо мне дорог, либо от меня без ума. Заниматься любовью. Надеюсь, нет надобности доказывать, что между сексом и любовью огромная разница, тем более что я прекрасно помню свои прежние романтические связи, полные любви и искренности. Я помню, как при самом легком прикосновении к любимому все тело пробивал мощный электрический разряд, от которого кружилась голова и туманилось сознание. Даже стоять рядом с любимым человеком было огромным счастьем, не говоря уже обо всем остальном. Эти чувства трудно передать словами, но мне они хорошо знакомы, и без них я уже не могу.
Так, что еще я не рассказала? Ах да, конечно, Дэвид — мой хороший друг, но, к сожалению, наши отношения уже давно стали привычкой. У меня нет никаких сомнений, что мое решение причинит ему боль. Конечно, если бы я могла соврать, что встречаюсь с другим парнем и что у нас определенные планы на будущее, то все было бы гораздо легче, но я не умею лгать. У меня такое впечатление, что, единожды солгав, я уже никогда не остановлюсь, а это унизительно не только для меня лично, но и для тех, кого так или иначе коснется моя ложь.
Впрочем, минутку… Мне кажется, он когда-то говорил мне об этом. Уже не могу вспомнить точно, в какой именно форме и какими словами, но нечто подобное, по-моему, было. Мы долгое время не встречались и не занимались сексом. А потом он, видимо, решил, что эта несправедливо по отношению к своей давней подружке, и вздумал искупить вину. Что же он тогда сказал? Что-то вроде: «Знаешь, нам не следует больше спать вместе» или «Нам не стоит больше встречаться». Впрочем, это вполне могла быть и другая фраза. Например: «Пойми, дорогая, я не могу больше спать с тобой». Как бы там ни было, смысл сказанных им тогда слов был именно таким. И произнес он их не в шутку. Это было самое ужасное. Впервые в жизни я ощутила себя отвергнутой и обманутой, хотя до сих пор не могу сказать, что испытывала к нему какие-то глубокие чувства. Мне даже кажется, что я тогда долго плакала, но на людях старалась выглядеть по-прежнему жизнерадостной и беззаботной.
А он, казалось, не испытывал ни малейших угрызений совести и вообще чувствовал себя нормально. И тогда я подумала, что, может быть, так и следует реагировать на подобные ситуации. Зачем ломать голову, терзать себе душу сомнениями и сходить с ума? Ведь, в сущности, все очень просто. Я собрала все силы и пережила это унижение, и вот теперь пришел мой черед решить эту проблему раз и навсегда.
Стало быть, я просто скажу ему, что между нами все кончено. Скажу по телефону, чтобы не видеть его глаза и не испытывать себя на прочность. К тому же телефонный разговор можно прервать в любую секунду, а личная беседа может вылиться в скандал. Самое главное сейчас не сплоховать, не увильнуть.
— Дэвид Кейн, — услышала я в трубке до боли знакомый голос с неизменными деловыми нотками. Он работал дома и привык к многочисленным звонкам клиентов.
— Привет, мистер Кейн, — шутливо отозвалась я.
— Что случилось? — спросил он уже нормальным тоном.
— Ничего особенного, кроме, пожалуй, того, что мы больше не будем заниматься сексом! — выпалила я на одном дыхании и вдруг вспомнила, сколько лет набирала этот номер. Чего только не доводилось слышать этой телефонной линии, но такое впервые.
— Что?
— Я сказала, что прекращаю с тобой всяческие контакты и что мы никогда больше не будем заниматься сексом.
— Нет, дорогая, так не пойдет, — попытался возразить он после небольшой паузы.
— Пойдет, — твердо заявила я, — причем пойдет именно так, а не иначе. Если хочешь откровенно, я просто не желаю больше терять время на всякие пустяки. Я готова заниматься любовью, но мне надоели отношения без каких бы то ни было взаимных обязательств и взаимных чувств.
— Угу, — невразумительно промычал он.
Так и не поняв его реакцию, я собралась с духом и повторила:
— Мы не будем больше встречаться.
— Но почему? — неожиданно встрепенулся он. — Ты же знаешь, что я люблю тебя.
— Возможно, но я хочу не такой любви. — Я понимала, что он имеет в виду, и решила сразу же внести ясность, чтобы устранить все возможные недоразумения. Он любил меня так, как любят обычно хороших друзей. А мне нужна была другая любовь, та самая, которая укрощает человека и ко многому обязывает его. — Пойми, Дэвид, такая любовь мне не нужна. В ней нет никаких взаимных чувств, именно поэтому наш секс никак не может перерасти в настоящую любовь. Давай не будем обманывать себя и расстанемся.
— Боже мой… прямо гром среди ясного неба. Ты что, в самом деле хочешь вот так взять и разорвать наши отношения?
— Я понимаю, тебе это кажется неожиданным, но я долго размышляла об этом и решила поставить точку. Только не думай, что я совсем порываю с тобой. Нет, мы можем по-прежнему куда-нибудь ходить вместе, проводить время и все такое прочее, но только без секса. Помнишь, мы когда-то прекрасно общались и были друзьями?
— Ну что ж, давай попробуем, — вяло пробормотал Дэвид.
— В таком случае тебе придется найти новую подругу.
— А тебе нового друга, — парировал он.
— Я уже решаю эту проблему, — соврала я. — Если не хочешь поддерживать со мной товарищеские отношения, я пойму и переживу. Не скрою, это будет тяжело для меня, но ничего.
Тон нашего разговора невольно напомнил мне те далекие годы, когда мы только начинали дружить и поддерживали чисто платонические отношения. В нем было много нервозности, сдержанности и какой-то необъяснимой многозначительности. Странно, что напряжение исчезает тотчас же, как только отношения переходят к более свободным и раскованным. Впрочем, сейчас это уже не важно.
— Послушай, — неожиданно воодушевился Дэвид, — а что ты собираешься делать дальше? С таким настроением…
— Не пытайся совратить меня с пути истинного, — отшутилась я.
— Но ведь в жизни всякое случается, — продолжал допытываться он не без ехидства.
— Дэвид, не нарывайся на грубость.
— Ну ладно, мне пора. Пока.
— Пока, — поспешила произнести я, но поняла, что опоздала. Он швырнул трубку так быстро, что я не успела среагировать. Он всегда так делал, оставляя собеседника в дураках. Правда, на сей раз ему не удалось создать впечатление, что победа полностью на его стороне. Ему не помогла даже манера внезапно бросать трубку. Сколько раз я пыталась убедить его, что так делать нельзя, что это слишком грубо по отношению к собеседнику, но все бесполезно. И вот сейчас он прибег к испытанной тактике, но насладиться победой в полной мере уже не мог. Не знаю, о чем он думал в этот момент, но абсолютно уверена, что ему было не до торжества. Хотя вполне допускаю, он мог в душе надеяться на то, что все вернется на круги своя.
Однако самое важное для меня заключалось в том, что эта история закончилась. Тихо, спокойно, без шума и без конфликтов. Я очень ценю своих старых друзей и всегда готова общаться с ними, но без излишних эмоций. Короче говоря, я была по-настоящему счастлива, благополучно разрешив труднейшую для себя проблему.
Ничего подобного я еще никогда не слышал. Стоило мне установить в ее квартире один небольшой «жучок», как пошел плотный поток совершенно неожиданной информации. До этого подслушивающее устройство было установлено только в ее телефоне, но это не давало мне возможности слышать то, что происходило в квартире. И вот теперь я с растущим изумлением накапливал информацию о ее частной жизни. Помимо прочего выяснилось, что она долгое время спала с парнем по имени Дэвид, и это после того, как не без ее помощи пару недель назад исчез репортер по имени Питер. Я так хорошо изучил круг ее ближайших друзей, что, казалось, меня уже ничем невозможно было удивить, и вдруг этот Дэвид и их связь. Больше всего меня поразил не сам факт сексуальных контактов, а то место, которое парень занимал в ее жизни. Создавалось впечатление, что он служил для нее чем-то вроде успокоительного средства. Хотя и не всегда, как выяснилось из недавно прослушанного мной разговора. В тот вечер все было иначе.
Началось все, как мне кажется, в гостиной. Впрочем, это не совсем гостиная — в нескольких шагах от них находилась кровать. Судя по всему, они сидели на диване и смотрели по телевизору какую-то сильно политизированную программу с участием знаменитостей. Это было довольно популярное ток-шоу, где все приглашенные в студию высказывались, а в конце передачи ведущий старательно подводил итоги. С первой минуты я понял, что Дэвид считал себя знатоком политической жизни, имел суждение по каждому вопросу и именно поэтому ему активно не нравилась эта передача. Впрочем, она тоже не отставала и вполне серьезно комментировала все, что происходило в студии.
— Я не хочу это смотреть, — проворчал он.
— Что ты не хочешь смотреть? — решила уточнить Грейс.
— Всю эту чушь, — раздраженно сказал он. — Мне плевать, что думают о политике какие-то актеры. — Последовала довольно продолжительная пауза, в течение которой слышался лишь скрип старого дивана. — Эти люди ни черта не понимают, — продолжал с еще большим раздражением хрипловатый мужской голос. — Почему я должен сидеть и слушать весь этот бред?
— Кого ты имеешь в виду под словами «эти люди»? — задиристо спросила она. — Людей в телестудии или вообще всех на свете?
— И тех и других.
— Не обобщай. Ты не слышал, как Алек Болдуин сражался один на один с Лаурой Ингрэм, этой мегерой, сторонницей республиканцев. Или как Билли Болдуин наседал на Гордона Лидди. А если бы послушал лекцию Рона Силвера в юридическом колледже, то не стал бы так говорить.
— Значит, теперь я должен сидеть как истукан и слушать, что думает Барбра Стрейзанд о федеральном бюджете?
— Нет, — ответила Грейс со злыми нотками в голосе. — Слушать вовсе не обязательно, зато обязательно думать и соображать. Ты хочешь сказать, что все эти люди по определению не должны иметь своего мнения о политике и ничего путного сказать о ней не могут. То есть ты судишь о них, как об определенном классе, который в принципе не способен выработать правильное понимание политических процессов. Интересно, какие еще группы людей, по-твоему, не обладают нужными качествами?
— Я просто сказал, что не хочу слушать их, вот и все.
— Ну и зря, — возразила Грейс. — Во-первых, они могут сказать кое-что интересное по поводу нашей политики. Во-вторых, всегда любопытно услышать из их уст какую-нибудь глупость, хотя, как мне кажется, глупостей они говорят не больше, чем иные профессиональные политики. И наконец, в-третьих, они иногда говорят забавные вещи.
— Послушай, почему бы нам не выключить эту гадость?
— Да что с тобой? — продолжала негодовать Грейс. — Откуда такая нетерпимость? Почему ты не можешь спокойно выслушать чужое мнение? Лично я всегда предпочитаю судить о людях индивидуально и по каким-то определенным поступкам. Смешно и несправедливо полагать, что все они идиоты и ничего разумного сказать не могут. Нельзя же в самом деле осуждать всех актеров только на том основании, что они не занимаются политикой!
— Я не желаю больше это обсуждать, — продолжал упорствовать парень.
— Прекрасно, а я не хочу больше говорить с тобой.
— Пойдем спать.
— Хорошо, но только ты пойдешь в свою постель, а я в свою, — заявила Грейс тоном, который не оставлял никаких сомнений в серьезности ее намерений.
— Да ладно тебе, Грейс…
— Нет, ты достал меня своим идиотским самомнением. Никогда не думала, что ты можешь быть таким безмозглым кретином. Считаешь себя умнее других?
— Грейс, если ты будешь говорить со мной в таком тоне, то у меня может появиться желание хлопнуть дверью и уйти к чертовой матери!
— Вот и прекрасно.
— Грейс, перестань, ради Бога. Пошли.
— Что ты пристал ко мне? — взбеленилась она. — Сначала испортил мне настроение, а потом еще чего-то хочешь!
В гостиной наступила тишина, и только по отдельным звукам я понял, что они направились к кровати.
— Хорошо, желаю тебе удачи, — послышался ее вялый голос, — но только не требуй от меня взаимности. Я предупредила, что не хочу сейчас заниматься этим.
— Настроение может измениться, — захихикал он.
— Не думаю, что это произойдет так быстро, как тебе того хочется.
В наушниках послышалось шуршание постельного белья и скрип старых пружин. Через некоторое время к этим звукам добавились новые — хриплое придыхание, сопение, причмокивание. Насколько я мог судить по этим звукам, усердствовал только мужчина, она лежала неподвижно и не издавала практически ни звука. По всему было видно, что у него ничего не получается, так как вскоре девушка стала ехидно хихикать и подкалывать его.
— Грейс, прекрати, — простонал он. — Что за шутки? Ты же себе хуже делаешь!
— Знаю, — прошептала она, продолжая хихикать.
— Боже мой, только я могу терпеть твои несносные капризы. Подумать только, бросаю работу, мчусь к тебе, чтобы доставить удовольствие и разогнать скуку, а ты начинаешь выпендриваться и устраиваешь мне спектакль.
— Какая трогательная забота, — издевательским тоном бросила она.
— Ты самая настоящая ведьма, Грейс, — продолжал сокрушаться мужчина. — Думаю, ты и сама прекрасно знаешь об этом. — Звук поцелуев заметно изменился, и я догадался, что его голова сейчас находится между ее ног. — Ага! — вдруг воскликнул он торжествующим тоном. — Я все-таки завел тебя. Ты уже начинаешь подыгрывать. Скоро ты у меня завизжишь от восторга.
— Не обольщайся, — слабо отреагировала она. — Я это делаю только для того, чтобы у тебя не возникало ощущение бесполезно потраченного времени.
— Мне для тебя не жалко ни времени, ни усилий. Боже мой, я готов на все, чтобы удовлетворить тебя. Надеюсь, ты оценишь все мои усилия. Могу признаться откровенно, что никогда и ни с кем я этого не делал. Такое ощущение, что я скоро полностью погружусь в твои прелести. Никогда не думал, что способен на такое унижение.
— Ой-ой-ой, какие мы гордые и чистоплотные, — продолжала заливаться смехом Грейс.
— Перестань паясничать! — строго прикрикнул он.
— Я бы рада, да не могу. Господи Иисусе, скоро животик надорву. Только теперь я понимаю, что ты ни за что на свете не сделал бы этого с женщиной, в которую по-настоящему влюблен. Это же самое настоящее ристалище.
— Да, и я его выигрываю, если хочешь знать. Посмотри, твоя прелесть уже покрылась влагой и готова принять в себя мою плоть.
— Не обманывай себя, дорогой. Это ты меня обслюнявил с ног до головы.
— Не морочь мне голову, я же вижу, что происходит! Ты уже дрожишь как осиновый лист, так что не пудри мне мозги. Ага, ну что ты теперь скажешь?
— Не делай этого! — томно воскликнула Грейс, видимо, теряя над собой контроль.
— Понимаешь, это мое секретное оружие, противостоять которому ты не в силах. Вот сейчас доберусь до этих двух штучек, и тебе придется сдаться на милость победителя.
— О-о-о, — простонала Грейс, — ты делаешь мне больно.
— Извини, — виновато промямлил он.
Похоже, она смирилась с неизбежным и перестала оказывать ему сопротивление. Я услышал несколько вздохов, их учащенное дыхание, а потом громкие стоны, в такт подстегивавшие друг друга. Интересно, если она так долго заводится, как вообще вступает в контакт с мужчинами? А с другой стороны, мой собственный опыт в этой области подсказывал, что если женщина долго настраивается на секс, то завершение полового акта может быть настолько бурным, что мало не покажется. Парень действительно старался изо всех сил и в конце концов добился своего. Она стала реагировать на его ласки, издавала сладостные стоны и во всем поддерживала его движения, насколько я мог судить об этом по ритму скрипа дивана. «Да, да, да!» — исступленно повторяла она, пока наконец не издала громкий крик облегчения, на смену которому тут же пришел стон боли.
— Ну ладно, — устало прошептала она, пока он еще вовсю резвился, — пора кончать, по-моему.
— Угу, — рассеянно буркнул он, ни на минуту не прекращая терзать ее.
В течение нескольких минут был слышен лишь скрип пружин да его натужное сопение.
— Ну все, хватит, — тоном заклинания прошептала она. — У меня больше нет сил.
— Знаю, знаю… но мне так хорошо. Господи, как мне нравится трахаться с тобой! Я бы занимался этим день и ночь.
— Еще бы, — охотно согласилась она. — Именно поэтому я и сплю с тобой. Не знаю, что чувствуешь ты, но мне это льстит. С этой точки зрения ты действительно безупречен. Однако сейчас у меня нет настроения. Хватит, кончай.
Сразу же после этого послышался глухой стон, какое-то слабое хрюканье, а потом наступила тишина. Даже пружины дивана перестали скрипеть.
— Фу, наконец-то я немного расслабился, — прохрипел он.
— Рада за тебя, — кисло отреагировала она.
— Что случилось, Грейс, почему ты сегодня такая злая? Если не ошибаюсь, ты так и не смогла кончить. В чем дело?
— Ты же знаешь, у меня клиториальный синдром. Когда меня слишком долго и слишком грубо стимулируют, я утрачиваю чувствительность и не могу кончить.
— Черт возьми! — крякнул он с придыханием. — Мне надо было сначала заставить тебя кончить, а потом уже заниматься собой. Хотя ты сама хороша. Так разозлила меня, что я забыл обо всем на свете.
— Это ты меня так разозлил, что я всеми силами старалась не поддаться.
— Тебе это не удалось, — хихикнул он. — Одному Богу известно, каких усилий мне стоило довести дело до конца. Ты лежала неподвижно, вот и расплачиваешься теперь за свое легкомыслие. А я готов на все, чтобы нормально закончить половой акт. Ты даже представить себе не можешь, какие унижения я могу вынести, чтобы добиться желанной цели. Я готов был рвать и метать, а ты ехидно посмеивалась и подкалывала меня.
— Ошибаешься, если бы я захотела помучить тебя, то сделала бы это без всяких проблем. Готова поспорить: если бы не моя помощь, ты ни за что на свете не смог бы кончить! А если бы при этом я сама хотела настоящего секса, то ты лежал бы сейчас в мыле и без задних ног, а не рассуждал.
— Да уж, конечно, мы такие опытные и такие страстные, знаем, как сводить мужиков с ума, не правда ли?
— Ты ненормальный.
— Ты тоже.
— Я ненормальная?!
— А-а-а! — завопил он что есть мочи.
Не знаю, что она с ним сделала, но несколько минут в комнате царила гнетущая тишина. Я уж подумал было о самом ужасном, но, к счастью, обошлось.
— Ну ладно, надо проверить, не звонили ли мне за это время.
— Валяй.
На какое-то время наступило молчание, а потом снова скрипнул диван. Вероятно, он вернулся к ней в постель. Ничего интересного я больше не услышал. Он что-то жевал, причмокивал, а потом парочка с азартом принялась комментировать политику президента в отношении Китая. Покончив с политикой, они еще долго обсуждали своих общих знакомых и бывших коллег.
— Ну так что, в конце недели пойдем в кино? — поинтересовался он напоследок.
— Может быть, — уклончиво ответила она и тяжело вздохнула. — Еще не знаю, чем займусь. У меня сейчас уйма работы. Позвони, если будет время и желание, что-нибудь придумаем.
— Нет, ты позвони мне, — заупрямился он. — Почему я всегда должен звонить тебе?
— Хорошо, какая разница.
По характерному звуку дивана я понял, что он встал и надевает брюки.
— Мне пора, — мягко сказал он.
— Ладно, давай, пока. Ты куда сейчас, домой?
— Куда ж еще.
Послышались шаги, а потом металлический щелчок дверного замка.
— Пока, — повторила она. — Будь осторожен, уже поздно.
— Угу, — промычал он и поцеловал ее.
— Не стоит благодарности, — весело заметила она и рассмеялась. Я не понял юмора, но догадался, что это часть какой-то хорошо известной им обоим шутки.
— Да уж, — захихикал он. — Я не пожелаю тебя даже самому заклятому врагу.
Она ответила ему смехом, затем последовал еще один поцелуй и дверь захлопнулась. Конечно, я понимал, что между старыми друзьями возможны очень простые отношения, но этот разговор показался мне излишне напряженным и каким-то не совсем обычным. Они хорошо знали друг друга, провели вместе уйму времени, чувствовали себя совершенно раскованно, и вместе с тем что-то их беспокоило. Точнее, не их, а ее. Женщина чувствовала себя не так комфортно, как могла бы при других обстоятельствах. Поначалу мои подозрения казались слишком умозрительными, но когда некоторое время спустя я услышал ее последний телефонный разговор с этим Дэвидом, понял, что чутье и на сей раз меня не подвело. Если быть откровенным до конца, могу признаться, что очень обрадовался ее решимости положить конец опостылевшей связи. Уж лучше так, чем взять и столкнуть его в реку. Интересно, как бы я повел себя в подобном случае? Впрочем, я был рад, что не знаком с ней лично и не подвергаюсь опасности. Не знаю, может быть, через пару лет у меня появится желание познакомиться с ней поближе, но сейчас такой потребности я не испытывал.
Нет, истинные любовники вряд ли могли бы позволить себе такую простоту. Чем больше я над этим думал, тем чаще приходил к выводу, что их отношения — самые примитивные и самые беззаботные, какие только можно себе представить. Полное отсутствие трений и волнений может быть только тогда, когда люди безразличны друг другу. И она не могла не чувствовать этого, не могла не ощущать безысходности таких отношений и их очевидной ущербности. Конечно, я не был уверен в этом на все сто процентов, но чутье подсказывало, что эта женщина просто-напросто устала от животного секса, лишенного истинной чувственности и романтической любви. Впрочем, я никогда не задумывался над подобными проблемами.
Когда я открыла дверь и увидела его на пороге, мне показалось, что я смотрю на него сквозь слипшиеся от застывшей крови веки. Причем в тот момент я еще не могла понять, чьей именно крови, моей или чужой. Да и сам стук в дверь я услышала как сквозь туман. Он был энергичным, настойчивым и в высшей степени требовательным. Так мог стучать только человек, который знаем чего хочет, и имеет право на это. Я собрала все силы и столкнула с себя бездыханное тело Бена. Это оказалось почти так же трудно, как убить его. А когда его грузное тело медленно сползло на пол, я услышала, как вырвались из его груди остатки воздуха.
Когда раздался громкий стук в дверь, я машинально обвела взглядом комнату и ужаснулась. Такого разгрома в моей квартире еще не было. Что же теперь делать? Открыть? Но для этого нужно хотя бы подняться на ноги, и сил не было. И даже если мне удастся это сделать, как я объясню произошедшее постороннему человеку?
— Грейс, открой, пожалуйста, дверь! — прозвучал из коридора мужской голос.
Корчась от боли и спотыкаясь на каждом шагу, я медленно поплелась к двери, щелкнула замками и широко распахнула ее. В ту же секунду в квартиру ввалился незнакомец и сразу же запер за собой дверь. Он был сосредоточен, по-деловому собран и делал все настолько быстро и решительно, словно бывал в моей квартире много раз. Я молча смотрела на него и ничего не понимала. Кто он такой, черт возьми, откуда взялся и что тут ищет?
Обычно я не без удовольствия показываю гостям свою квартиру, так как именно жилище по-настоящему выявляет характер его обитателей. И в этом смысле я всегда находилась в выгодном положении. Квартира моя производила на новых знакомых неизгладимое впечатление: в ней все было не совсем так, как у других. Когда-то здесь проживал наркоман, который, вероятно, между приемами доз выкрасил стены в темно-голубые и темно-красные тона с редкими вкраплениями оттенков зеленого. На стенах красовалось большое количество книжных полок, а по всем углам были расставлены коробки с компакт-дисками и магнитофонными кассетами, стулья, столы, стопки книг и журналов, большой диван, телевизор, стереосистема, компьютер, кондиционер, а еще два больших напольных ковра и огромных размеров кровать. Кроме того, в квартире было немало разнообразных сувениров из тех стран, где мне посчастливилось побывать, а также множество фотографий моих друзей и знакомых.
Словом, каждая вещь в моем доме — от маленького деревянного слоненка, которого я купила в небольшой деревне неподалеку от Бангкока, до огромной серой свечи, которую как-то подарил мне брат на день рождения, — так или иначе была связана с хозяйкой и как бы говорила: «Это я». Однако предметом моей наибольшей гордости были мексиканские маски смерти, аккуратно развешанные по всем стенам. Они всегда вызывали интерес у гостей, а меня успокаивали в минуты душевных волнений и гордого одиночества.
Впрочем, сейчас от богемного убранства моей квартиры не осталось и следа. Этот мерзавец учинил здесь такой погром, что результат скорее напоминал склад антикварного магазина после мощного землетрясения, чем обитель благопристойной одинокой девушки.
Мужчина взял меня под руку и, усадив в кресло, стал внимательно осматривать мои раны. Я же практически не видела его, за исключением живых, необыкновенно проницательных глаз. Они были темными, серьезными и какими-то на удивление глубокими. А еще в них было нечто такое, чего я поначалу никак не могла понять. В его взгляде была редкая для нынешних людей мудрость, хоть стариком его никто не назвал бы. Впрочем, я находилась в таком жутком состоянии, что анализировать свои впечатления было практически невозможно.
А он тем временем направился в ванную, взял полотенце, намочил в раковине и стал осторожно вытирать мое окровавленное лицо. К счастью, оказалось, что большая часть крови на нем была моей. Я не видела себя в зеркале, но не могла не ощущать, что нос мой распух, а глаза заплыли до такой степени, что все вокруг виделось как в тумане. Кроме того, я ощущала сильную боль в верхней части лба над правым глазом. Потом обнаружилось, что там огромные синяки, образовавшиеся вокруг довольно глубоких царапин. Вдобавок ко всему я сильно поранила руку, наверное, разбившейся настольной лампой. Я не говорю о том, что все тело ныло от боли, будто по мне только что проехал огромный грузовик.
— Где антисептические средства? — спросил он, отложив в сторону покрытое красными пятнами полотенце.
Я показала рукой на ванную, где над раковиной хранилась аптечка с самыми необходимыми медикаментами. Он быстро побежал туда и через минуту вернулся с ватным тампоном и пузырьком со спиртом. Я стиснула зубы и мужественно вынесла операцию по дезинфекции ран. Иногда мне было так больно, что я готова была рухнуть в обморок, но его сочувственный взгляд подбадривал, а суровое выражение лица заставляло держать себя в руках.
— Думаю, вам следует осмотреть и вон того парня, — попыталась пошутить я сквозь плотно сжатые губы.
— Позже, — с прежней строгостью отозвался он, никак не отреагировав на мой игривый тон.
Ну что ж, слава Богу, что он вообще соизволил заговорить со мной. Помолчу, а он пусть делает все, что считает нужным, подумала я.
— Когда почувствуете себя немного лучше, примите горячий душ, — заботливо посоветовал он. — Вы слишком возбуждены.
Возбуждена? Что за чушь! Он что, тут в роли Джейн Остин, что ли?
— А потом, — добавил незнакомец, — вам следует приняться за уборку, а я тем временем постараюсь избавиться от трупа.
— Простите, не поняла, — опешила я. Мне приходилось раньше бывать в подобных ситуациях, но я никогда не теряла самообладания и не нуждалась в посторонней помощи. — Даже когда ко мне пристают наглые хамы и пытаются изнасиловать, я предпочитаю обходиться своими силами. Так что не утруждайте себя…
— Полагаю, что нечто подобное произошло с вами и в эту ночь?
— Нет, — почему-то чересчур резко ответила я. — На сей раз все оказалось намного хуже. Думаю, потому, что я давно не посещала спортивный зал. Откровенно говоря, я надеялась, что мне удастся отговорить его… К сожалению, не получилось. — Я остановилась, решив, что незачем вдаваться в подробности и изливать душу незнакомому человеку.
— Да, все могло быть гораздо хуже, — со знанием дела заметил он и стал внимательно осматривать тело Бена. А я в это время искоса поглядывала на него и лихорадочно соображала, что он теперь будет делать с ним, а заодно и со мной. И как мне теперь вести себя. Конечно, я могла пуститься в объяснения и попытаться доказать, что защищалась от посягательств насильника, но где гарантия, что он поверил бы мне? А больше всего меня интересовал вопрос, кто это такой и почему оказался в моей квартире? Ведь ясно же, что он попал сюда не случайно. Значит, ему что-то известно обо мне. Но что именно? И что он собрался сделать с телом? А главное, зачем?
Отбросив все эти вопросы, я решила выдержать паузу и помолчать в надежде на то, что ситуация прояснится сама собой. Рано или поздно это должно было случиться. Похоже, он хорошо знал, что нужно делать в такой ситуации, и не собирался требовать от меня никаких объяснений. Странный все-таки тип. Почему я никогда не видела его раньше? А боль в голове и во всем теле была такой, что мысли разбегались в разные стороны. Ладно, придется вверить свою судьбу этому странному человеку, который, возможно, устранит все ужасные последствия прошлой ночи.
Бен лежал, распластавшись на большом персидском ковре в спальне. Вокруг головы расплывалось темное пятно крови. Немного подумав, мужчина завернул труп в ковер, поднял на плечо, посмотрел в окно и, убедившись, что снаружи все спокойно, направился к двери.
— Скоро вернусь, — бросил он с порога, не оборачиваясь.
Я молча кивнула, так как нисколько не сомневалась в этом.
Моя главная ошибка заключалась в том, что я с самого начала рассказала ему всю правду о себе. Дело в том, что до встречи с Беном я имела деловые контакты преимущественно с людьми творческих профессий — актерами, писателями, художниками, поэтами — и всегда ощущала некоторую неловкость в общении. А тут с самого начала все было так замечательно, что я на время потеряла бдительность и в конце концов оказалась в ловушке. С Беном я познакомилась в то время, когда в спешке готовила материал для серии статей о банковских служащих. Он работал в инвестиционном банке, а мне нужно было собрать материал о деятельности его босса. Так случилось, что все мои телефонные разговоры с директором банка велись через Бена. Он с самого начала показался мне человеком образованным, воспитанным и необыкновенно забавным. Он знал массу любопытных подробностей о космических кораблях, об интимных сторонах жизни Майкла Джексона, обо всех перипетиях судебного процесса над О. Дж. Симпсоном и о многих других вещах, которые казались мне удивительно интересными.
Мы быстро нашли общий язык и часто болтали по телефону. Надо сказать, что телефонные разговоры всегда облегчали мне задачу общения с незнакомыми или малознакомыми людьми. Я не видела их лиц, взглядов и могла вести себя совершенно раскованно, чего никогда не позволяла себе при общении с глазу на глаз. Телефонный разговор создавал у меня впечатление, что мой собеседник не совсем реальная личность, которую я могла наделять любыми желаемыми качествами…
Настал час, когда мне нужно было заехать в банк и забрать там дюжину фотографий босса. Мы, как всегда, опаздывали со сдачей материала, и практически не было, времени, чтобы сделать это по факсу. Именно тогда я впервые увидела Бена, которого уже неплохо знала по телефонным разговорам.
Скажу откровенно: он понравился мне с первого взгляда. Правда, у меня не было никакого желания вновь встречаться с кем бы то ни было, так как я устала от убийств и не хотела снова искушать судьбу. Да и сколько можно надеяться на удачу, если весь предыдущий опыт подсказывал, что эти надежды не просто неосуществимы, но и порочны?
Однако с Беном, казалось, все складывалось иначе. Он несколько часов водил меня по длинным пустынным коридорам банка, терпеливо объяснял все тонкости финансового бизнеса и вообще оказывал такие знаки внимания, от которых у меня голова кругом шла. Вскоре я стала с ужасом понимать, что нравлюсь ему, а он — мне. Только этого еще недоставало. Он был высоким, стройным, хорошо одетым, с прекрасными манерами и красивым, я бы даже сказала аристократическим профилем. Правда, разрез его глаз был не совсем обычным — слегка напоминал азиатский, — но это не только не портило его, но и, напротив, придавало ему несколько экзотический вид.
Закончив поход по коридорам, он вежливо поклонился, поцеловал мне руку и очень деликатно предложил поужинать в ресторане в любой из удобных для меня дней. Я не ожидала такого поворота и ничего конкретного не ответила, сославшись на срочную работу, однако в душе уже зашевелился червячок сомнения. А если он действительно неравнодушен ко мне и моя симпатия к нему не окажется такой уж поверхностной?
Оказалось, что я далеко не единственная в этом мире, кто тщательно скрывает свою сущность. Таких немало, и, к сожалению, Бен оказался одним из них. Правда, тогда я этого не знала и вела себя крайне легкомысленно, иначе как следует подготовилась бы к встрече. Не исключено, что я заранее спланировала бы его убийство и тем самым спасла мир от опасного подонка. Но он показался мне таким милым и добрым парнем, что застал меня врасплох.
— Что случилось? — спросила его я, когда мы уже уселись за столик и ждали официанта. — Ты выглядишь так, словно произошло несчастье. У тебя неприятности?
Это была ошибка, за которую вскоре пришлось расплачиваться. Я смотрела на него с искренней заботой и не понимала, что происходит.
— Видишь ли, — тихо ответил он, когда официант вручил нам меню, — сегодня я чуть было не завалил очень важную сделку. Все настолько серьезно, что меня вполне могут уволить.
— Что же ты натворил? — Я была заинтригована.
— Перепутал несколько цифр, а в результате общая сумма сделки оказалась неправильной. Причем все обнаружилось в последний момент и исправить сейчас очень сложно. Я так подавлен, что с трудом соображаю, где мы находимся и что происходит.
— Не волнуйся, ведь в конце концов все выяснилось, — попыталась я успокоить его. — Неужели они не дадут тебе возможности исправить свою ошибку? — Я всеми силами стремилась подбодрить его, и это мне удалось. Бен грустно улыбнулся и благодарно посмотрел на меня.
— Ты права, но я все равно выгляжу полным идиотом, а это не то впечатление, которое нужно производить на моей работе.
— Ну, в таком случае мы с тобой одной крови, — заметила я. — Мне тоже частенько приходится выглядеть полной идиоткой. Не унывай, в этом есть свои преимущества.
— Послушай, Грейс, — хмуро отозвался он, — мне бы очень не хотелось начинать наш чудесный вечер на такой грустной ноте. Давай посмотрим меню.
Этот маленький эпизод поначалу показался мне странным, но потом я разгадала его тайный смысл. Чем больше я думала об этом, тем больше убеждалась, что он применил самую обыкновенную мужскую уловку, чтобы вызвать к себе жалость, а где жалость, там и симпатия. Не понимаю, правда, почему это не пришло мне в голову с самого начала. Впрочем, ничего загадочного в этом нет. Все дело в том, что Бен врал мне. Врал много и весьма умело, по-видимому, не подозревая о том, что примерно так ведут себя почти все мужчины, когда хотят быстро и без лишних усилий завоевать расположение женщины. К сожалению, я сама дала ему повод для этого. Если бы не мое благодушие и отзывчивость, все могло бы быть по-другому. Означало ли это, что я действительно испытывала к нему симпатию? Вряд ли. Просто мне хотелось поддержать его и выразить сочувствие. Я давно уже научилась распознавать чужую ложь, но, к сожалению, так и не научилась маскировать свою.
С момента ухода таинственного незнакомца прошло уже два с половиной часа, а я все еще сидела на диване, тупо уставившись в закрывшуюся за ним дверь. Я не могла ни спать, ни читать, не могла сосредоточиться на своих мыслях и даже смотреть телевизор. Я просто сидела и курила одну сигарету за другой, и от этого мне становилось еще хуже. В горле першило, перед глазами плыли темные круги, тело ныло от боли, а в голове творилось бог знает что.
В чувство я пришла только тогда, когда услышала стук в дверь. Вернулся! Я уже стала беспокоиться, не случилось ли чего с ним. Шутка сказать, вытащить труп из квартиры и спрятать его в надежном месте подальше от дома. На такое не каждый способен. Я впустила его в квартиру и, не говоря ни слова, вернулась на диван. Он выглядел таким же непроницаемым, как и во время своего первого визита. Не знаю, как должен чувствовать себя человек, который совсем недавно вытащил из квартиры завернутый в ковер труп, но то, что мой незнакомец справился с этим нелегким делом, я не сомневалась. Была в нем какая-то редкая для современных мужчин уверенность в себе и в своих силах. Такие люди обычно умеют держать себя в руках и вселяют спокойствие в других.
Он подошел ко мне и, опустившись на колени, внимательно осмотрел мое лицо. Сначала я подумала, что он начнет расспрашивать, что здесь произошло, и внутренне была готова рассказать ему обо всем, но он этого не сделал. Более того, он задал мне вопрос, от которого я чуть не упала с дивана.
— Расскажи мне о том случае в метро, — вдруг попросил он, загадочно улыбаясь.
Я долго смотрела на него, ничего не понимая, а потом вздохнула и выложила все начистоту:
— Много лет назад, когда я училась в колледже, у меня была подруга. Мы вместе учились, вместе отдыхали и жили в одной комнате в общежитии. В конце каждого учебного года мы брали напрокат грузовичок, чтобы перевезти наши вещи в другое здание. Нам очень нравилось кататься на машине и строить из себя взрослых девушек. Обычно мы надевали старенькие куртки, закатывали рукава, дымили сигаретами и гоняли по всему городу.
И вот однажды мы вдоволь накатались, сдали машину, после чего нам нужно было добраться до общежития. Денег у нас в то время было мало, и мы решили вернуться на метро. Нужно было проехать одну остановку, но беда в том, что ближайшая станция работала только в часы пик, а в остальное время была закрыта для посадки. Мы, конечно, знали об этом, но все же решили попробовать проникнуть туда — уж очень не хотелось тащиться пешком два квартала. Поезда на этой станции останавливались, а вход был перегорожен невысокой оградой.
Не долго думая мы спустились по лестнице, подошли к заборчику и увидели, что там болтаются без дела трое каких-то подозрительных парней. Может быть, они что-то замышляли или хотели что-нибудь украсть, точно не знаю. Мы не испугались их, напротив, сделали вид, что мы крутые и вообще ничего не боимся. Один из парней догадался, что нам надо, и показал рукой на небольшую щель в ограждении. Мы с Дианой переглянулись и решили подыскать что-нибудь получше. Но тут послышался шум приближающегося поезда, и мы отважились рискнуть.
Диана полезла первой. Она опустилась на колени, просунула в дыру голову, а потом быстро поползла вперед. А парень, который подсказал нам выход из положения, вдруг подбежал к ней и стал игриво тащить ее за ногу. Все было бы ничего, если бы мы были знакомы, но он был совершенно посторонним человеком, и это нас напугало. Диана не произнесла ни слова, что меня очень удивило. Обычно она весьма решительно отшивала тех, кто начинал к ней приставать, причем могла ввязаться в драку даже на улице, а тут вдруг стала тише воды ниже травы. Через минуту она оказалась по ту сторону ограждения. Настала моя очередь лезть в щель…
Я сделала многозначительную паузу и пристально посмотрела на незнакомца, который помог мне избавиться от тела Бена. Тот внимательно слушал. Это подбодрило меня.
— Так вот, — продолжила я, — все произошло настолько быстро, что я до сих пор ничего не могу понять. Надо пояснить одну вещь. На улице было довольно холодно, в особенности ночью, и мне пришлось попросить у Дианы ее вязаную кофту. Она была длинная, чем-то напоминала блейзер. Вещи у моей приятельницы всегда были самого отменного качества, и я с удовольствием напялила на себя эту кофту. Так вот, только я изготовилась, чтобы нырнуть в дырку, как ко мне подошел один из тех парней, наклонится и тихо сказал: «Хочешь, я тебя изнасилую?»
Не успела я сообразить, что к чему, как стоявшая неподалеку от меня Диана вдруг сделала знак рукой и сказала: «Сними кофту, Грейс». Я посмотрела на парня, потом перевела взгляд на подругу, а она тем временем повторила: «Сними кофту, Грейс». Мне показалось в тот момент, что в ее глазах мелькнул какой-то злорадный огонек, да и в голосе нетрудно было заметить издевку: «Кофта, Грейс, сними кофту».
Я снова умолкла, чтобы перевести дыхание, и украдкой посмотрела на него. Мужчина не сводил с меня глаз и был абсолютно серьезен.
— Ну и что ты сделала? — спросил он через секунду.
— Сняла эту чертову кофту, а потом повернулась к парню и очень вежливо сказала ему: «Нет, спасибо, не надо». После этого я быстро пролезла в щель и побежала к приближавшемуся поезду. Поезд остановился, открылись двери, я вошла, села на сиденье и только после этого посмотрела на Диану. Она сидела напротив и плакала, низко опустив голову. Я спросила, в чем дело, но она только посмотрела на меня мокрыми от слез глазами и промолчала. Тут я поняла, что она страшно испугана. А потом, когда немного успокоилась, посмотрела на меня и спросила, почему я сняла кофту. Я ответила, что она сама велела мне сделать это. Диана была нервной и вспыльчивой девушкой, и через минуту я была напугана больше, чем она. Я вдруг поняла: она перепугалась, что я запачкаю кофту или, не дай Бог, порву, когда буду протискиваться через дыру. Я тут же высказала все, что о ней думаю, а она ответила, что я сумасшедшая, вот и все.
— Так почему же она попросила тебя снять кофту? — удивился мужчина, не сводя с меня глаз.
— Не знаю. Мне кажется, когда этот подонок схватил Диану за ногу, она так испугалась, что ее сознание зафиксировалось на последней мысли и на мгновение она просто потеряла чувство реальности.
— А этот парень спросил, не хочешь ли ты, чтобы он тебя изнасиловал, на что ты ответила: «Нет, спасибо, не надо»?
— Именно так.
— Сейчас-то ты осознаешь, что ответила не лучшим образом? — спросил он, заглянув мне в глаза. — Неужели ты не понимала тогда, что провоцируешь его?
— Да кто вы такой, черт возьми? — возмутилась я. — Психоаналитик, что ли? Неужели не понятно, что дело вовсе не в этом, а в том, что даже в самых сложных ситуациях я никогда не теряю самообладания!
— Но в душе-то ты, наверное, испугалась, не так ли? — ухмыльнулся незнакомец.
— Если говорить откровенно, то я вообще никаких чувств не испытывала. Во всяком случае, не помню ничего такого. Помню только, что если бы запачкала и порвала ее кофту, то у меня могли бы быть весьма серьезные проблемы.
Он долго молчал, покачиваясь на каблуках, а потом поднялся на ноги.
— Спасибо, — непонятно за что поблагодарил он и, отступив на несколько шагов, уселся в мягкое кресло.
— Кто вы? — наконец отважилась я.
— Можешь называть меня просто Сэм, — отозвался он, задумчиво глядя в окно.
— Сэм?
— Да, Сэм.
— Что-то вы не похожи на Сэма, — попыталась пошутить я.
— То же самое я мог бы сказать о вас, — ответил он.
— Я не говорила, что меня зовут Сэм, — продолжала я в том же духе, но мой собеседник даже не улыбнулся.
— Я тоже этого не говорил, — невозмутимо парировал он и умолк, желая, видимо, прекратить бессмысленный разговор. — Лучше расскажите, что случилось здесь ночью, — неожиданно предложил Сэм, или как там его.
Я подумала, собралась с мыслями и решила выложить все начистоту.
— Тихим прекрасным вечером, — начала я свой рассказ, — я пошла на свидание.
Это был довольно средненький ужин — не дорогой, но и не очень дешевый по местным меркам. Платил Бен. Правда, я предложила оплатить половину расходов, но он наотрез отказался, напомнив, что работает в банке и получает гораздо больше какой-то бедной журналистки. Но тут есть одна тонкость. Поскольку ужин все-таки был не очень дорогим, то и уровень притязаний парня должен был быть соответствующим, несмотря на то что он оплатил счет. Так повелось, — чем больше мужчина платит за даму в ресторане, тем больше у него шансов продолжить вечер после ужина.
А меня тогда обуревали совсем другие мысли. Поскольку я уже успела убить двоих за слишком настырные, как мне казалось, домогательства, у меня сложился некий комплекс социальной неполноценности. Другими словами, мне казалось, что я не могу нормально общаться с мужчинами. Правда, я убеждала себя, что просто не прилагала серьезных усилий для установления нормальных отношений, но это мало мне помогало. Разумеется, я не собиралась убивать Бена. Мне просто хотелось проверить свои подозрения и попробовать новую тактику откровенного общения с людьми.
После окончания ужина мы немного посидели, а потом я сказала, что мне пора домой, и Бен тотчас предложил проводить меня. У двери квартиры он намекнул, что не прочь выпить чего-нибудь, и я охотно пригласила его к себе. Нечто подобное я неоднократно видела по телевизору и решила использовать хорошо отработанные методы. Пока я варила на кухне кофе, Бен бродил по моей квартире, рассматривал сувениры и изредка задавал вопросы. А я между делом с удивлением обнаружила, какой маленькой и тесной кажется моя квартира в его присутствии.
Когда кофе был готов, я разлила его в чашки и принесла в гостиную, где и поставила на столик. Не успела я выпрямиться, как Бен подошел ко мне сзади и положил руки мне на плечи. Я ощутила странный холодок, но поначалу не поняла, отчего именно. Не встретив достойного с моей стороны сопротивления, он повернул меня к себе и поцеловал в шею. Я снова не выразила протеста, и через секунду он уже целовал меня в губы. Однако сделал это не так, как я ожидала. Я надеялась, что поцелуй будет нежным и страстным, как обычно, когда мужчина пытается завоевать расположение женщины, но все оказалось по-другому. Он грубо прижал меня к себе, почти насильно раздвинул языком мои губы и стал настойчиво проталкивать его внутрь. Я подчинилась, но больше секунды выдержать это не смогла и стала сопротивляться. Я была так возмущена его беспардонным поведением, что о каком-либо желании, сексуальном возбуждении и речи быть не могло.
А Бен тем временем столь же грубо потащил меня на диван, усадил рядом с собой и начал с еще большим старанием слюнявить мое лицо мягкими и влажными губами. В конце концов мне это осточертело и я стала уклоняться от поцелуев.
— Послушай, Бен, — попросила я, отворачиваясь, — не гони лошадей. К чему такая спешка? Давай немного передохнем. — На самом деле мне хотелось оттолкнуть его и сказать, что мы не на пожаре и нечего пороть горячку.
— Успокойся и не напрягайся, — ответил он с ухмылкой, ни на минуту не прекращая грубо тискать меня. Ничего себе «не напрягайся»! Когда мне дают подобные советы, то расслабиться я уже не в состоянии. Да и как расслабишься после такого жуткого прессинга? Он снова полез ко мне с поцелуями, но я уже была начеку и быстро увильнула. В тот момент я как бы увидела себя со стороны и поняла, что похожа на старую детскую игрушку: помните, голова утки, которая раскачивается на длинной деревянной палке? Я попыталась избавиться от этого навязчивого образа, но он не покидал меня ни на секунду.
— Послушай, Бен, — я очень хотела остановить парня, — давай начистоту. Не будем осложнять отношений. Понимаешь, мы так мало знакомы, что сейчас я не могу ответить тебе взаимностью.
Тем временем я проклинала себя за то, что никак не могу откровенно сказать, чтобы он убирался ко всем чертям. С момента первого поцелуя я точно знала, что у нас ничего не получится. Он был мне симпатичен, но сам все испортил нестерпимо хамским поведением. Короче говоря, никакой химической реакции на него у меня не было, и надо было сразу заявить об этом. А теперь, когда дело зашло так далеко, мне уже стыдно было в этом признаться. Я сказала, что сначала все было хорошо, а потом он сам все испортил. Бену это, естественно, не понравилось, но он уже не хотел или не мог отказаться от своего.
То, что произошло потом, я вспоминаю с большим трудом. Не успела я и глазом моргнуть, как он размахнулся и ударил меня по лицу. Это была его первая ошибка. Пощечина была не очень сильной, и это была его вторая ошибка. Если бы он стукнул меня изо всей силы, все могло бы быть по-другому, но он почему-то сдержался. Я наклонилась и прикрыла лицо рукой. На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль, что он, в сущности, прав. Ведь я сама впустила его в квартиру и, вероятно, дала повод для определенных ожиданий. Но эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась. На смену ей пришла другая — мысль о вопиющей несправедливости и ничем не мотивированной жестокости. В тот момент я совершенно не ощущала боли — только стыд, позор и страшное, ни с чем не сравнимое унижение. По правде говоря, это был самый настоящий шок.
Какое-то время я еще сидела на диване, потом рухнула на пол как подкошенная. Это был интуитивный прием. Когда Бен наклонился надо мной, я собралась с силами, резко согнула ноги, а потом что есть мочи двинула ему в живот. Из его груди вырвался тяжелый сдавленный звук «уфф», он согнулся в три погибели, а потом медленно опустился на диван.
Знаете, что ощущает человек, полностью поглощенный сексом? Ровным счетом ничего, кроме неописуемой радости от торжества плоти. Он погружен в свои чувства и не обращает внимания на то, что происходит в этот момент вокруг. Другими словами, человек полностью теряет контроль над своими поступками. Только потом вдруг обнаруживает, что вся спина исцарапана до крови или покусаны губы. Давно уже известно, что, занимаясь сексом, люди испытывают нечто вроде транса, всецело концентрируя свое сознание на внутренних ощущениях. Нечто подобное произошло и со мной в тот вечер.
Я перестала ощущать себя незабвенной Мэри Ричардс, а вместо этого в моем затуманенном сознании стал смутно проявляться печальный образ Эльвиры, Повелительницы Тьмы из нашумевшего в свое время фильма, где героиня вступила в единоборство со своим дядей — злым демоном. Оставалось лишь сожалеть о том, что у меня не было в этот момент острых каблуков, как у нее, чтобы поразить злого демона Бена. С каким бы удовольствием я вонзила каблук в его башку, но, к сожалению, это была лишь мечта. И все же я была рада, что не успела снять ковбойские ботинки с крепкой подошвой. Они сослужили мне добрую службу. Опомнившись, я вскочила на ноги и хотела было нанести еще один удар, но не успела: Бен пришел в себя и бросился на меня. Я попыталась увернуться, но не смогла. Он повалил меня на пол и стал молотить кулаками, потом схватил одной рукой за горло и стал душить. Я извивалась и дергалась, пытаясь хоть как-то ослабить его мертвую хватку. Поначалу мне это не удавалось, но потом, к счастью, я освободила одну руку и вцепилась пальцами в его физиономию.
В этот момент я полностью разгадала его тактику. Он, вероятно, не оставил надежды изнасиловать меня, но при этом хотел, чтобы я была в полном сознании. Именно поэтому он стремился не переусердствовать и не вырубить меня в самый ответственный момент. Если бы он хотел одолеть меня любой ценой, ему это не составило бы большого труда. Тут меня осенило — надо обмануть его с помощью его же тактики! Вместо дальнейшей борьбы я вдруг обняла его за шею и прижала к себе. Он поначалу опешил, долго смотрел на меня, не веря собственным глазам, даже начал плотоядно ухмыляться, и я решила воспользоваться благоприятным моментом, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Слегка прижав его голову к себе, я неожиданно отпрянула, а потом изо всей силы ударила его головой в переносицу. Он громко вскрикнул, на мгновение отпустил меня, пытаясь закрыть лицо руками, а я выскользнула из-под него и бросилась к двери. Однако он тоже не дремал и успел схватить подол моей юбки. Она затрещала и расползлась по швам. Пока я пыталась освободиться от остатков изорванной юбки, Бен нагнал меня, схватил за плечи и швырнул об стену. Я ударилась головой о полку с сувенирами и сорвала ее со стены. Кстати, полка смягчила удар, иначе я бы грохнулась о стену и осталась в прихожей навсегда.
Не долго думая, Бен подхватил меня за руки, поволок в гостиную, где с силой швырнул на диван. В последний момент я изловчилась и нанесла ему сильный удар ногой в пах, как раз по его возбужденному органу. Бен заорал во всю глотку и так свирепо зыркнул на меня, что я даже глаза закрыла от страха. Это был удачный удар, но он же мог сыграть со мной плохую шутку. Я поняла, что теперь он хочет только одного — убить меня. Во всяком случае, мне так показалось. Не случайно же все специалисты-психологи неустанно твердят: не злите насильника, не лишайте шанса на победу, иначе он может мгновенно превратиться в убийцу. Однако даже они не понимают одной простой вещи — как велико наслаждение видеть скорчившегося от боли мерзавца, придерживающего обеими руками свое пострадавшее мужское достоинство!
Пока он стонал от боли и пытался прийти в себя, я приняла решение. Если до сих пор я просто хотела защитить себя от посягательств этого подонка и поэтому всегда отставала от него на шаг, теперь я была готова перейти в наступление и покончить с ним. Раз он хочет убить меня, то и я свободна в своих действиях. В голове промелькнуло несколько спасительных идей. Первая показалась мне самой реальной — схватить бейсбольную биту, которую я купила пару лет назад специально для самозащиты, и двинуть его изо всех сил. Однако добраться до биты было не так уж просто: она стояла в дальнем углу возле изголовья кровати и опиралась одним концом на книжную полку. Нужно было любой ценой дотянуться до нее. Но как?
Пока Бен стоял передо мной, скрючившись в три погибели, я схватила стул и стала размахивать им, пытаясь обойти его и добраться до заветной биты. Но он выбил стул из моих рук. Тот грохнулся на пол, опрокинул настольную лампу и чуть было не разбил мою стереосистему. В следующую секунду Бен пришел в себя и, схватив меня обеими руками, снова потащил к кровати. Я отчаянно сопротивлялась, но он, видимо, решил, что сейчас не до секса, и нанес мне страшный удар по лицу. Перед глазами поплыли темные круги, а по щекам потекла кровь. На какое-то мгновение я откинула голову назад, обнажив шею, и он тут же вцепился в нее обеими руками.
Это был самый страшный момент. Никогда еще я не была так близка к смерти. Его пальцы все сильнее сжимали мое горло, и я уже распростилась с жизнью, чувствуя, что силы покидают меня. Почему-то я вспомнила тех парней, которых сама лишила жизни. Теряя сознание от удушья, я решилась на самое последнее средство, которое только могло спасти меня в эту минуту. До сих пор не пойму, как я могла пойти на это. Я видела немало фильмов, где происходило нечто подобное, но никогда, по-моему, в них не было настолько жестоких сцен. Впрочем, думаю, специалисты по самозащите признали бы мое поведение не только допустимым, но и единственно возможным… Моя левая рука была зажата его телом, а правая, к счастью, оказалась свободной. В общем, я просунула ее между его руками, растопырила два пальца и что есть мочи воткнула их в его покрасневшие от напряжения глаза. Точнее, в его левый глаз — до правого я не смогла дотянуться.
Начался невообразимый кошмар. Бен запрокинул голову и издал такой страшный рев, что у меня волосы дыбом встали. Потом он дернулся, схватился обеими руками за глаз и свалился на пол. Воспользовавшись моментом, я тоже вскочила с кровати и с ужасом посмотрела на собственную руку. Она была покрыта каким-то липким густым веществом вперемешку с кровью. В голове промелькнула мысль, что это чем-то похоже на желе. Затем я посмотрела на него и зажмурилась: его лицо походило на грязную маску, по которой были размазаны сгустки крови с остатками глаза. Меня затошнило. Невероятным усилием воли я взяла себя в руки, схватила бейсбольную биту и несколько раз сильно ударила ею Бена по голове. Он громко стонал, пытался одной рукой закрыть лицо, а другой размахивал в воздухе, безуспешно стараясь перехватить биту. У него ничего не получилось. Да и на что он рассчитывал, ничего не видя вокруг?
Не теряя ни секунды, я подошла к нему поближе, прицелилась, высоко подняла биту, а потом, как молотом, что есть мочи ударила толстым концом по его горлу. Бен крякнул, несколько раз дернулся в агонии и на мгновение затих. Но я чувствовала, что он еще жив и может быть опасен, как раненый зверь. Чутье меня не обмануло. Едва я отвернулась, как он мгновенно выбросил вперед руку и схватил меня за ногу. Я потеряла равновесие и грохнулась задницей на пол. Судорожно хватая ртом воздух, он бросился на меня, оседлал и снова попытался схватить руками за горло. Я чувствовала, что это его последние усилия, но и они могли оказаться для меня весьма опасными. Не давая ему опомниться, я протянула руку и схватила его за нос, чтобы окончательно перекрыть ему доступ воздуха. Бен несколько раз громко хрюкнул, потом затих и повалился на меня. Мне кажется, что после этого я потеряла сознание, а когда очнулась, он был уже мертв.
Несколько минут я неподвижно лежала под ним. Наконец собралась с силами, сбросила с себя грузное тело и отползла в сторону, стараясь не смотреть на его лицо. В комнате было совсем тихо. Только в эту минуту я подумала, что за все время отчаянной борьбы ни разу не закричала.
Сэм по-прежнему прекрасно держал себя в руках, ничем не выдавая интереса к моему рассказу. Он обвел взглядом разгромленную квартиру, словно хотел наглядно представить себе, как развивались события. Я видела, что его терзают какие-то сомнения, но не осмеливалась спросить, какие именно. Уголки его рта были опущены вниз, и я не знала еще, что это могло означать.
— Жаль, я немного опоздал, — задумчиво сказал он скорее себе, чем мне.
— О чем ты? — удивилась я. — Не успел понаблюдать за этой сценой или помочь одному из нас? — Я обнаружила, что могу говорить с ним откровенно, как с близким другом, которого знаю много лет. Впервые у меня было такое чувство при общении с незнакомым человеком. Более того, я могла высказать ему самые сокровенные мысли, нисколько не опасаясь, что он меня осудит.
Сэм пристально посмотрел мне в глаза, грустно улыбнулся, но не ответил.
— Что ты сделал с телом? — с какой-то странной беспечностью поинтересовалась я.
— Оно исчезло, — отрезал он.
— Навсегда или до поры до времени, пока не всплывет где-нибудь на набережной?
— Навсегда. — Он снова посмотрел на меня, будто хотел сказать что-то важное. — Полагаю, сейчас тебе не следует знать больше того, что я сказал.
Наши взгляды на мгновение встретились, и могу поклясться, что мы подумали об одном и том же. Он стал невольным и единственным свидетелем свершившегося здесь убийства, а я теперь могла чувствовать себя в безопасности только при непременном условии, что он тоже умрет. Я постаралась избавиться от этой мысли: если бы он хотел передать меня в руки полиции или что-нибудь в этом роде, то не стал бы возиться с трупом и расспрашивать меня о случившемся. Он мог просто-напросто вызвать копов — и дело с концом. Но не сделал этого. Почему? Ответить на этот вопрос я тогда не смогла.
— Как ты собираешься объяснить знакомым его исчезновение? — нарочито небрежно спросил Сэм.
— А кто будет спрашивать? — так же небрежно ответила я. — Это было наше первое свидание, и никто об этом не знает.
— А если все-таки узнают? — не отставал он.
Я призадумалась на минутку, а потом глянула ему в глаза.
— Ну, скажу, что мы немного посидели в ресторане, а потом я пошла домой, потому что было полно работы и нужно было заканчивать статью. А куда пошел он, я понятия не имею. Конечно, можно сказать, что он проводил меня, а потом я впустила его в квартиру, но если кто-то начнет наводить справки, то непременно узнает о его дурных привычках, и тогда подозрение падет на меня.
Сэм молча кивнул, явно одобряя мою версию.
— Я еще немного подумаю, но мне кажется, что твое объяснение выглядит вполне разумным и естественным.
Какое удивительное самомнение! «Я еще немного подумаю»! Кто он такой, черт возьми, чтобы думать вместо меня! Он сказал это так, будто сам убил этого подонка или вынужден брать ответственность на себя. Странный тип! А с другой стороны, он, похоже, действительно знает, как вести себя в подобной ситуации. Не исключено, что он каким-то образом связан с криминальным миром. Только бандита мне не хватало. Или он хочет сыграть роль многоопытного ментора и добродушного наставника? И что у него за акцент?
— Завтра ты будешь чувствовать себя ужасно, — заметил он, глядя на мои синяки.
— Мне и сейчас нелегко, — призналась я и с надеждой посмотрела на него. Но он промолчал, продолжая меня разглядывать. По всему было видно, что он чем-то обеспокоен, но не решается высказать мне свои опасения. Мы молчали несколько минут, а потом я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. В голову полезли дурные мысли. Если кто-то обнаружит труп Бена, то рано или поздно полиция докопается до меня и нагрянет с обыском. Стало быть, первым делом надо убрать квартиру. Интересно, можно было бы избавиться от него как-нибудь по-другому? Конечно, если бы мы боролись на кухне, то можно было воспользоваться кухонным ножом, но кто знает, чем бы все кончилось? Ведь он мог схватить нож первым, и тогда ему пришлось бы ломать голову, куда девать мой труп… Стоп, что за идиотские мысли? Я же не собиралась убивать Бена! Я просто попыталась объяснить ему, что не хочу трахаться с ним, вот и все. Кто мог подумать, что он полезет драться? Ему было наплевать на мои чувства, и он решил добиться своего силой. Впрочем, мы оба хороши и вряд ли сейчас можно с точностью определить вину каждого. Как бы то ни было, я была рада, что с Беном покончено. Думаю, что со мной многие согласились бы, если бы узнали всю правду о его поведении.
Что же касается моих личных ошибок, то здесь все казалось предельно ясным. Я ничуть не сожалела о том, что ответила на его поцелуй и вообще поначалу испытывала к нему некоторую симпатию. Ошибка заключалась в том, что я поверила его слезливой истории насчет работы, денег и возможного увольнения. Он, вероятно, решил, что я самая настоящая дурочка, простушка, неопытная и наивная девочка, которая не устоит перед его натиском. Именно поэтому для начала он попытался разжалобить меня. И я чуть было не оказалась жертвой его коварного плана. Ну что ж, он просчитался и поплатился за это.
Я почувствовала запах дыма и открыла глаза. Сэм закурил одну из моих сигарет, выпустил струйку дыма и впервые за все время улыбнулся.
— Замечательно, — сказал он, поставив меня в тупик. Что именно замечательно и почему? И тут я догадалась, что ему просто приятно сидеть со мной, курить хорошую сигарету и думать о своем.
— Знаешь, ты такой же странный, как и я, — бесцветным голосом сообщила я.
На его лице засияла широкая ухмылка. Он молча докурил сигарету, погасил окурок и снова уселся. А я вдруг почувствовала невыносимую усталость.
— Ты уйдешь отсюда когда-нибудь? — тоскливо проворчала я.
— Когда-нибудь, — эхом отозвался он, не обнаружив никаких признаков обиды. — У тебя нет желания оставить меня на ночь, пока ты будешь спать? — поинтересовался Сэм без тени смущения. Он вообще казался мне слишком серьезным.
— Нет, — откровенно призналась я.
— Думаешь, что сможешь сегодня уснуть?
— Да, — коротко ответила я и решила, что настал мой черед задавать неприятные вопросы. — А ты не собираешься объяснить, почему оказался здесь сегодня ночью? Думаю, это было бы весьма кстати.
— Возможно, — уклонился он от прямого ответа, а у меня уже не было сил настаивать. Не дождавшись никакой реакции, я медленно встала с дивана и подошла к двери. Он последовал за мной.
— Как ты думаешь, это похоже на наше первое свидание? — не без иронии спросила я на пороге, глядя ему в глаза.
— Похоже, но тебе не обязательно целовать меня на прощание, — галантно ответил он и вышел из квартиры.
Если она, казалось, отнеслась к случившемуся совершенно спокойно, то я был в шоке. Не из-за того, что увидел в разгромленной квартире, а из-за собственных действий, которые не мог ни предсказать, ни предотвратить. Все случилось так неожиданно, что я даже не смог проанализировать ситуацию и продумать, что делать. Сначала все шло нормально, но потом я разглядел за полупрозрачной шторой ее окна фигуры отчаянно борющихся людей. Решение действовать я принял мгновенно, но при этом потерял какое-то время, преодолевая пару запертых на замок дверей и несколько пролетов лестницы. А когда в конце концов добрался до ее квартиры, там установилась подозрительная тишина. Меня охватило странное чувство: показалось, что мои внутренние органы мгновенно сжались и застыли, как в предсмертной судороге. Я подумал, что она мертва и помощь ей уже не понадобится.
По опыту я знал, как быстро может наступить смерть человека. Организм может противиться очень долго, но бывают моменты, когда человек впадает в панику и тем самым ускоряет свою кончину. Конечно, вряд ли ее можно было заподозрить в склонности к панике, но кто знает, как она отреагирует на экстремальную ситуацию? Одно дело убивать других людей, совершенно другое — самой оказаться на грани жизни и смерти.
Не теряя ни секунды, я постучал и обратился к ней по имени в надежде, что из квартиры последует хоть какой-то ответ. Откровенно говоря, в благополучный исход я тогда не верил. Даже если она была в полном порядке, то вряд ли решилась бы впустить незнакомого человека, когда в квартире полный разгром, а на полу лежит окровавленный труп. Во всяком случае, ни один нормальный человек этого не сделал бы.
К счастью, я ошибся. Когда она широко распахнула дверь, я сделал все возможное, чтобы скрыть охватившее меня чувство облегчения. Выработанные годами профессиональные качества позволили мне справиться с этой задачей, хотя могу признаться откровенно, что давно я не испытывал такого волнения. У меня промелькнула мысль, что она, возможно, в шоке и мне придется предпринимать какие-то экстренные меры, чтобы привести ее в чувство. Однако женщина выглядела совершенно спокойной и практически никак не отреагировала на мое внезапное появление. К этому времени у меня уже сложился довольно четкий план действий: если этот подонок еще жив, то я прикончу его, а потом постараюсь избавиться от трупа.
Пока Грейс рассказывала о том, что произошло, я поймал себя на мысли, что не могу оторвать от нее глаз. Давно со мной такого не было. Более того, я не мог избавиться от мысли о том, что бы я чувствовал, если бы эта женщина оказалась в моих объятиях. Это было какое-то наваждение. Я гнал от себя эти мысли, но они возвращались, лишая меня возможности трезво оценить обстановку и хоть как-то успокоить ее. Поэтому я был рад, когда Грейс решила спровадить меня. Разумеется, я прекрасно видел, что она истощена до предела и нуждается в отдыхе, но никак не мог заставить себя попрощаться и убраться отсюда ко всем чертям. Мне хотелось остаться надолго, сидеть на диване, молча смотреть на нее и до бесконечности слушать ее мягкую, слегка взволнованную — еще бы! — речь. Как бы мне хотелось быть с ней всегда, быть ее постоянным любовником и не думать ни о чем, кроме необъяснимо приятной близости с этой очаровательной женщиной.
Конечно, я не мог не задать себе вопрос: какого черта я здесь делаю и не пора ли оставить ее в покое? Однако я реалист и слишком хорошо отдавал себе отчет, как и при каких обстоятельствах попал в этот дом. Думаю, другого шанса у меня просто не было бы. Стало быть, этот подарок судьбы надо использовать в полной мере. Не могу сказать, что именно я спас ее от неминуемой смерти, но я все же помог избавиться от трупа и попытался успокоить ее, что само по себе чего-то стоит. Я сам неоднократно бывал в подобной ситуации и знаю, как невыносимо тяжело порой находиться в одиночестве после сильного стресса. Ведь я очень рисковал, вытаскивая из ее квартиры труп, к которому не имел ни малейшего отношения. Точнее, рисковал не столько собой, сколько привычной работой, без которой не мыслил своего будущего. Опасность была велика, но я пошел на это, — во мне, надеюсь, осталось что-то человеческое, нечто такое, чего я никак не мог проявить в нормальных обстоятельствах.
Награда за мой жертвенный поступок могла быть только одна: в один прекрасный день ощутить Грейс в своих объятиях и никогда больше не расставаться. Самое интересное, что раньше я счел бы подобные мысли смешными и совершенно неадекватными моему образу жизни, но сейчас все выглядело иначе. Мне было не до смеха. Только сейчас я понял простую вещь, о которой раньше лишь смутно догадывался: разумный человек должен всегда допускать возможность существования в своей душе неких нерациональных темных, совершенно непостижимых начал. В обычных условиях они дремлют, а в минуты напряжения проявляют себя в полной мере, требуя определенных жертв. Думаю, такой момент для меня настал. Оставалось лишь не показывать виду и не демонстрировать свою заинтересованность, тем более что она этого не поняла бы. Она и так устала ломать голову над тем, почему какой-то незнакомый мужчина ворвался в ее квартиру, утащил куда-то труп, а теперь сидит и пялится на нее. Слишком много впечатлений для одной ночи.
Еще одна странная мысль не давала мне покоя в тот день. Я понимал, что передо мной незаурядная женщина, которая при определенных обстоятельствах может быть чрезвычайно опасной. Если откровенно, то я, не без оснований считая себя человеком умным, сообразительным и крайне осторожным, должен был бы просто-напросто убить ее, чтобы не подвергать себя опасности. За всю свою жизнь я никогда раньше не встречал роковых женщин. Именно это и привлекало меня в Грейс больше всего.
На следующий день я чувствовала себя настолько разбитой и подавленной, что вдруг подумала: не стоит ли организовать себе небольшой отпуск? Слава Богу, была суббота, и я могла хотя бы помечтать об этом. Действительно, события последнего времени были настолько ужасающими, что не могли не сказаться на моем самочувствии. Нельзя же убивать одного человека за другим без каких бы то ни было последствий для себя.
Звучит слишком грубо и бессердечно, не так ли? Однако ничего плохого я не имела в виду. Даже сейчас не могу с уверенностью утверждать, что первые две жертвы в буквальном смысле вынудили меня совершить преступление. Я просто не знала, что с ними делать. А вот последний, Бен, действительно заставил меня пойти на крайние меры и всеми силами защищать свою жизнь. Этот подонок был физически намного сильнее меня, и только врожденная изворотливость и хитрость помогли мне одержать верх в неравной борьбе. Кстати, я нисколько не сожалею о случившемся и, если судьба еще раз подбросит мне подобное испытание, сделаю то же самое без каких бы то ни было колебаний.
Весь день я трудилась как проклятая, приводя в порядок разгромленную квартиру. Пришлось снова закрепить на стене книжные полки, почистить ковер, убрать с пола осколки стекла, смыть засохшие пятна крови. Откровенно говоря, это был каторжный труд, так как я еле передвигалась и постоянно корчилась от боли. Все тело напоминало рубленый бифштекс, голова раскалывалась. Когда-то я считала, что самое трудное в жизни — возвращение к постылой работе после продолжительного отдыха, но теперь поняла, что это мелочи по сравнению с тем, что я испытывала в этот субботний день. Укрепляя книжные полки, я постоянно чертыхалась и не могла избавиться от мысли, что бывают моменты, когда рядом с женщиной обязательно должен быть мужчина. Как бы сейчас пригодились крепкие и умелые руки. Не руки насильника, сдавливающие твое горло, а руки верного и преданного друга, готового помочь тебе в трудную минуту.
Кстати, о руках друга. Кто же он такой, таинственный незнакомец, который фактически вытащил меня из тупика? Стоило мне закрыть глаза, как я видела перед собой Сэма с его загадочной улыбкой. Высокий, стройный, красивый, хотя и намного старше меня. Крупный, широкоплечий, он, однако, не производил впечатления толстого. И еще, у него было очень суровое лицо, как у людей, много повидавших на своем веку. А вот губы и рот я почему-то не запомнила. По-моему, рот у него был довольно большой, а губы тонкие, властные, но точно сказать не могу. Конечно, это могло показаться странным, но я плохо запомнила его лицо. Сама не знаю почему, но в памяти остались лишь смутные очертания да поверхностные впечатления о человеке, который так неожиданно ворвался в мою жизнь и так же внезапно исчез, не оставив после себя и следа. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. За короткое время произошло столько событий, что память просто не выдержала нагрузки. Мое внимание было приковано к другим вещам, гораздо более важным, чем внешность незнакомого человека. Я всегда плохо запоминаю лица, когда оказываюсь в стрессовой ситуации. Я помнила только, что Сэм помог мне успокоиться и пережить этот страшный момент, все остальное было покрыто каким-то туманом. Интересно, когда он снова окажется на моем пути, если это вообще произойдет…
У меня осталось еще одно впечатление от этого человека: мне почему-то показалось, что он очень опасен. Опасен и жесток. Во всяком случае, он не был добрым, как могло показаться на первый взгляд, хотя по отношению ко мне он действительно проявил и доброту, и редкое для нашего времени великодушие. Однако его появление в моей квартире не могло не вызывать у меня массу вопросов. Откуда он, к примеру, узнал, что у меня происходит? Можно ли представить себе, что человек просто проходил мимо и случайно услышал что-то подозрительное? Исключено. Это было бы слишком невероятное для меня везение. Стало быть, он следил за мной, а это еще больше укрепило меня в мысли, что он весьма опасный человек. Я даже не исключала, что он более опасен, чем этот мерзавец Бен.
И в то же самое время меня не покидала странная уверенность в том, что лично мне он ни за что на свете не причинит вреда. Внутреннее чутье подсказывало, что он неспроста появился в моей жизни. Во всяком случае, явно не для того, чтобы навредить. Могу признаться, что это чувство было самым приятным из всех, которые сопровождали мою жизнь в последнее время. Мне почему-то очень не везло на преданных друзей. Боже мой, но если это так, почему же я так грубо обошлась с ним, фактически вытолкала за дверь? Не знаю, что со мной произошло в тот момент, но я сделала это как-то легко и без особого внутреннего надрыва.
В субботу я весь день была занята наведением порядка в квартире. К счастью, на это у меня хватило сил, хотя я ожидала худшего. И вообще у меня был какой-то странный прилив энергии, объяснить который я так и не смогла. Только убравшись и избавившись от осколков стекла и пятен крови на ковре, я почувствовала усталость и пораньше легла спать. А вот в воскресенье все было по-другому. Я проснулась разбитой, с ужасной головной болью и ноющими синяками на лице. Не обнаружив в себе сил для какой-нибудь полезной деятельности, я снова рухнула в кровать и проспала до обеда, после чего немного перекусила и снова уснула до вечера. К счастью, в тот день мне никто не звонил, и я подумала, что все заняты своими делами. Поначалу мне нравилось ощущение умиротворяющего покоя, но ближе к вечеру мне стало одиноко, я почувствовала себя заброшенной и несчастной.
Это чувство усиливалось всякий раз, когда я смотрела на себя в зеркало. Лицо распухло, все в синяках, на лбу глубокие царапины, под глазами черные круги, челюсть шевелится с трудом, губы перекошены от боли, а в голове такой сумбур, что впору вообще не выходить на улицу. Я с отвращением смотрела в зеркало, всякий раз напоминая себе, что это я, а не какой-то уродец с цветной рожей. И только ближе к вечеру немного успокоилась и попыталась убедить себя в том, что ничего страшного не произошло. В конце концов, я сражалась за свою жизнь и победила. Такого со мной еще не бывало, и ради этого можно вынести любые муки. Я всегда была хорошей благовоспитанной девочкой, никогда ни с кем не дралась. Конечно, подобные мысли у меня порой возникали, как, впрочем, у всех детей, но никогда дело не доходило до их практического воплощения. Я никому не хотела причинять боль.
Было еще одно обстоятельство, которое не давало мне покоя. Последние десять лет сознательной жизни я жила в мире, где никогда не подвергалась насилию. Меня никто не трогал, не угрожал, никто никогда не бил. Прошлая пятница все изменила в моей жизни. Надеюсь, к лучшему.
— Что с тобой случилось? — спросила Одри в понедельник, как только я вошла в помещение редакции. Ее рожа светилась широкой злорадной ухмылкой.
— Меня избили, — отрезала я, не вдаваясь в подробности.
— Матерь Божья, — воскликнула она с восторгом, — представляю, что произошло с тем парнем, который осмелился напасть на тебя! — Начальница продолжала бесцеремонно разглядывать синяки на моем лице, не давая себе труда изобразить на своем хоть капельку сочувствия.
— Не думаю, что вас это волнует, — ехидно заметила я, направляясь к своему столу.
Она не ожидала такой наглости и с нескрываемым презрением наблюдала за тем, как я уселась и стала просматривать накопившиеся бумаги.
— Тебе удалось описать его внешность полиции?
— Нет, я никогда не видела его раньше, — холодно ответила я.
— Правда? — почему-то воодушевилась она. — Не могу поверить!
— Боже мой, — простонала я, — мы могли бы поговорить о чем-нибудь другом?
Она удивленно вскинула бровь. Я попыталась проделать то же самое, но моя бровь так и не сдвинулась с места.
— Послушайте, Одри, все в порядке, там без вас разберутся, что к чему. — С этими словами я открыла папку со статьей Пита и стала внимательно изучать содержимое.
Сообразив, что мои синяки уже не могут быть предметом насмешки, она решила наброситься на меня по поводу служебных обязанностей.
— Послушай, Грейс, что там насчет Пита? Он заходил в редакцию? У меня есть к нему пара вопросов. — Она показала рукой на папку с его статьей.
— Нет, я уже давно ничего не слышала о нем, — буркнула я, не поднимая головы.
— Ну что ж, это похоже на него, — задумчиво произнесла она. — Хорошо, что текст у нас. В крайнем случае обойдемся и без автора.
— Вот и прекрасно, — подхватила я.
Одри немного постояла, потом направилась к себе в кабинет, а я вернулась к своим непосредственным обязанностям.
Она не видела меня почти две недели с тех пор, как мы впервые встретились в ее квартире в ту памятную ночь. А я видел ее каждый день, так как продолжал неустанно наблюдать за ней, пополняя коллекцию впечатлений об этой удивительной женщине. Поначалу я понятия не имел, что она станет делать после того вечера, как будет реагировать на самые обычные раздражители. Более того, у меня были опасения, что она будет вести себя не совсем адекватно и каким-то образом выдаст себя. Ну, например, начнет изливать душу какой-нибудь подруге или станет чересчур нервозной. По опыту я знал, что такое иногда случается. В особенности с теми людьми, которые не привыкли к жестокости и не обладают защитной системой профессионального убийцы. У них, как правило, внезапно просыпается чувство вины, искупить которую, как им кажется, можно только обратившись в полицию и признавшись во всех смертных грехах.
Несмотря на все мои тревоги, я так и не посмел поставить в квартире Грейс «электронный глаз», чтобы полностью держать ее под контролем. У меня есть одна странная особенность, которая стала проявляться еще много лет назад. Я физически не могу вести видеонаблюдение или даже просто прослушивать человека, с которым встречался хоть однажды. В особенности это касается женщин. Мне всегда казалось, что подсматривать за знакомой женщиной очень некрасиво, неделикатно и что это неизбежно возводит труднопреодолимую преграду на пути к ее доверию. Я даже не прослушивал Грейс с помощью микрофона, чтобы не переходить ту невидимую черту, за которой постепенно утрачивается нечто человеческое, сокровенное. Я часто видел, что происходит с другими людьми, у которых нет чувства меры в подобных делах. Для них все на свете становятся жертвами, за которыми надо следить в прицел снайперской винтовки. Многие мои коллеги по работе не смогли остановиться перед этой чертой и со временем превратились в настоящих монстров, для которых нет ничего святого. В конце концов они сами стали жертвами собственных порочных методов.
Что же касается Грейс, она стала для меня реальным человеком со всеми своими слабостями и пристрастиями. Я никак не мог представить ее в качестве бездушной мишени и именно поэтому не хотел знать о ней больше того, что требовалось для обеспечения ее безопасности. Другими словами, я хотел узнать об этой женщине больше из общения с ней самой, а не с помощью скрытого микрофона или видеокамеры… но по-прежнему продолжал следить за ней, так как опасался за ее жизнь и очень хотел узнать, на какие еще сюрпризы она способна.
К счастью, в течение всей следующей недели она вела себя вполне нормально и ничем не отличалась от других. Рано утром спешила на работу, в обеденное время выходила из офиса вместе с коллегами и минут двадцать обедала в ближайшем кафе, допоздна засиживалась в редакции, а потом возвращалась домой. Иногда, правда, она со своим другом Дэвидом ходила в кино или просто прогуливалась после работы. Впрочем, чаще Грейс гуляла не с ним, а с теми двумя подругами, с которыми я впервые увидел ее в баре. В остальное же время она сидела дома, что-то читала или смотрела телевизор. А самое главное — в постели всегда была одна и, казалось, не предпринимала никаких попыток заманить туда кого-нибудь из своих знакомых.
К концу первой недели синяки на ее лице стали постепенно сходить на нет, на щеках появился легкий румянец. А я стал сходить с ума от того, что не могу пообщаться с ней наедине и хотя бы прикоснуться к ее руке. У меня до сих пор кружилась голова, когда я вспоминал то чувство, с которым усаживал ее в кресло, а потом протирал спиртом ее раны на лице. Грейс снилась мне по ночам и не давала покоя даже днем, когда, казалось, мысли должны быть заняты совсем другими вещами. Поэтому не было ничего удивительного в том, что, увидев ее на одной вечеринке, я без колебаний подошел и пригласил ее на танец.
«Для тех, кто понимает и любит классику», — было написано на двери клуба, куда мы отправились однажды вечером. Я ничуть не сомневалась в том, что принадлежу к числу избранных: очень люблю классическую музыку, в особенности фуги Баха, от которых всегда прихожу в состояние неописуемого восторга. К сожалению, на этот раз подруги разыграли меня, притащив в одну из самых крутых забегаловок, где о классике никто ничего не слышал.
— Почему ты никуда не ходишь с нами? — пристала ко мне Мэри по телефону пару дней назад.
— Как это не хожу? — возмутилась я. — Да если хочешь знать, я бываю с вами больше, чем нужно!
— Послушай, Грейс, мы нашли чудное местечко, где можно не только посидеть, но и потанцевать. Жду не дождусь, когда мы попадем туда. Сколько можно ходить по кинотеатрам? Осточертело уже это кино!
— Мэри, — не осталась я в долгу, — ты ходишь в ночные клубы почти каждый вечер.
— Да, конечно, — она слегка замялась, — но скоро у меня будет довольно длительный перерыв, буду сидеть дома и писать статьи. — Что-то похожее я слышала уже не раз.
— Ну, разумеется, — ехидно заметила я.
— Разумеется! — Она возмутилась и тут же перешла в атаку: — Грейс, ты обязательно должна пойти с нами. Коннор пообещал, что будет танцевать с нами обеими по очереди.
— Интересно, как тебе удалось уговорить его?
— Сила аргументации, — самодовольно отозвалась Мэри. — У него просто не оказалось доводов против, вот и все. Кроме того, ему кто-то сказал, что в этом клубе бывают очень крутые парни.
— Какой кошмар! — воскликнула я без особого энтузиазма. — Ну и во сколько нужно там быть?
— Ровно в восемь, — повеселела Мэри. — Во всяком случае, не позже, иначе не найти свободный столик.
— Что ж, по-видимому, у меня просто нет выбора, — грустно вздохнула я.
— Превосходно, дорогая, — обрадовалась та, — значит, увидимся в клубе. — И повесила трубку, оставив меня в полной растерянности. Вскоре, однако, я успокоила себя тем, что ничего страшного не случилось. Мэри бывала там почти каждый вечер и хорошо знала завсегдатаев. А что до крутых парней, так их там, должно быть, по пальцам можно пересчитать.
Я приехала позже условленного времени, чтобы не торчать перед входом и не привлекать к себе лишнего внимания. Клэр и Коннор уже сидели за столиком и оживленно переговаривались, Мэри торчала у стойки бара со своим другом. Заведение действительно было на редкость приятным. Окна были закрыты огромными тяжелыми шторами, шикарная мебель чем-то напоминала эпоху последних Людовиков. Официантки в длинных юбках и аккуратных фартучках проворно носились по залу и, казалось, готовы были наизнанку вывернуться, чтобы угодить посетителям. Клуб располагался в одном из самых удачных мест города и пользовался популярностью у местных жителей. Посетители были самые разнообразные, большинство в возрасте тридцати пяти — сорока пяти лет, что значительно уменьшало возможность риска нарваться на неприятности. К тому же люди, как правило, приходили сюда либо с супругами, либо с любовниками, либо намереваясь с кем-то познакомиться.
А самое удивительное то, что многие из посетителей охотно покидали свои столики и выходили потанцевать вальс или что-нибудь в этом роде. Где еще можно встретить такую изысканную и на удивление старомодную публику? Во время танцев верхний свет был деликатно приглушен, но не до такой степени, чтобы можно было делать с партнером что угодно. Цены здесь были на порядок выше, чем в других подобных заведениях, но расходы вполне окупали себя: благопристойность и респектабельность чего-нибудь да стоят.
Клэр танцевала с Коннором. Они выглядели потрясающе, особенно партнерша в длинной юбке темно-зеленого цвета и облегавшей изящную фигуру кофточке. Я сидела на стуле, с восхищением наблюдала за их плавными движениями и мечтала о том, чтобы научиться вот так же легко и свободно скользить по паркету. Не знаю почему, мне было в тот вечер на удивление приятно в компании старых друзей. Вероятно, потому, что они старались не оставлять меня наедине со своими мыслями и постоянно ухаживали за мной. Неловкость возникла лишь тогда, когда Коннор решил пригласить меня на танец. Я опасалась этого момента. Вообще я с детства любила танцевать, но мне всегда не везло с партнерами и возникало ощущение, что мои движения корявы и неловки. К тому же я давно не упражнялась в танцах и, как мне казалось, совсем разучилась чувствовать музыку. Если мне не изменяет память, последний раз я танцевала со своим коллегой несколько лет назад во время деловой поездки в Нью-Дели. И с тех пор ни разу. Да и с кем мне было танцевать последние годы? Друзья предпочитали бары, где никогда никто не танцевал, а в солидных ресторанах мы последнее время почему-то не бывали.
Во время танца меня не покидало странное чувство смущения. Разумеется, Коннор вел себя прилично, не пытался прижаться ко мне и вообще делал все возможное, чтобы я чувствовала себя спокойно, но это мало помогало. Я старалась смотреть ему в глаза, но мой взгляд то и дело опускался на его ноги.
— Знаешь, Коннор, — тихо шепнула я ему на ухо, — мне очень хочется встать тебе на ноги.
— Откуда такое странное желание? — удивился он.
— Еще с детских лет, — откровенно призналась я. — Именно так маленькие девочки учатся танцевать. Они встают на ноги отцу и медленно двигаются вместе с ним. Я тоже когда-то так поступала и с тех пор всегда вспоминаю об этом, когда с кем-то танцую.
Коннор улыбнулся и подмигнул.
— Если ты это сделаешь, мне придется отшлепать тебя. У меня новые ботинки, и очень не хотелось бы портить их в первый же день.
Я весело рассмеялась и почувствовала некоторое облегчение.
— Не волнуйся, это всего лишь детское желание. Думаю, мы обойдемся без таких жертв.
— Мне легко с тобой, Грейс, — мягко улыбнулся он. — Даже если ты встанешь мне на ногу, это уже не сможет испортить мне настроение.
— Правда? — не поверила я. — В таком случае я попрактикуюсь в свободное время и в следующий раз буду танцевать еще лучше.
— Почему в следующий раз? Ты можешь это сделать и сегодня. Еще не вечер, как говорится.
— В мои годы это потребует гораздо больше времени, — грустно ответила я. Но тут музыка умолкла, и мы вернулись к своему столику. — Благодарю вас, сэр, — шутливо сказала я и грациозно присела, подобрав руками края длинной юбки, которую купила много лет назад, а надела впервые.
— Не стоит, мадам, мне было очень приятно, — так же шутливо отозвался он, протягивая руку жене.
У меня слегка кружилась голова, и я уже хотела было опуститься на стул, когда кто-то подошел ко мне сзади, подхватил под руки и в буквальном смысле потащил опять на площадку. Уже звучал вальс. Не успела я опомниться, как оказалась лицом к лицу с Сэмом. Он повернул меня к себе, крепко обнял за талию и закружил по площадке, прижимаясь ко мне всем телом. А я безотрывно смотрела в его глаза и никак не могла избавиться от чувства, что его пристальный взгляд притягивает меня к себе. От неловкости не осталось и следа. Я скользила по полу легко и беззаботно, как когда-то в детстве, стоя на ногах отца. Мне даже порой казалось, что я не двигаюсь, а лечу над паркетом, лечу вместе с Сэмом и не чувствую ничего, кроме неописуемого блаженства. Такое ощущение, вероятно, испытывают люди во время карнавала, когда весь мир вокруг меняется и приходит в движение. Я понимала, что не должна смотреть ему в глаза, но ничего не могла с собой поделать. Это было какое-то наваждение, какой-то странный гипноз, парализовавший все мое сознание. Сама того не желая, я продолжала, не сводя с него глаз, кружиться в безумном танце, чувствуя, что задыхаюсь от счастья и волнения.
— Это вальс из фильма «Маскарад», — шепнул он мне на ухо, продолжая кружить по всей площадке. Вокруг мелькали лица посетителей, украшенные картинами стены зала, столы и стулья, а я все смотрела на него и не могла оторвать взгляд. Наверное, вальс продолжался чуть больше четырех минут, но мне показалось, что прошла целая вечность. Я потеряла ощущение времени, а в голове стоял такой туман, что казалось, я вот-вот рухну на пол. Почти физически я ощущала теплоту его сильного тела, а его руки так крепко прижимали меня к себе, что во время танца мы представляли собой одно целое. Можно было бы сказать, что в этот момент я медленно сходила с ума, но это слово не совсем правильно передает мои ощущения. Скорее всего это было похоже на полную дезориентацию во времени и пространстве. Никогда не употребляла наркотики, но, думаю, именно так должен чувствовать себя наркоман под кайфом.
Когда я совсем перестала соображать, музыка внезапно умолкла и я обессиленно повисла у Сэма на руках. Он еще крепче прижал меня к себе, а потом провел рукой вверх по спине. Меня пробила мелкая дрожь. Наконец я оторвала от него взгляд и хотела что-то сказать, но он уже вел меня к столику. Пока я приходила в себя, он усадил меня на стул и исчез так же быстро, как и появился, не сказав мне ни слова. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Клэр и Коннор все еще были на площадке, а Мэри сидела рядом, удивленно вытаращившись на меня. Поймав на себе ее взгляд, я смущенно улыбнулась и сделала вид, что ничего необычного не произошло.
— Что за мужик? — не выдержала она. — Никогда не видела его рядом с тобой. Производит очень приятное впечатление. Такой сильный и крутой.
— Да, что-то вроде того, — попыталась увильнуть я.
— Таинственный незнакомец, — мечтательно произнесла Мэри и снова испытующе взглянула на меня. — Не зря же говорят, что нужно почаще ходить на танцы.
— Да уж, — только и смогла выговорить я.
Остаток вечера прошел более или менее спокойно. Меня больше никто не приглашал, чему я была несказанно рада, так как все это время пребывала в состоянии эмоционального паралича и с трудом понимала, что происходит вокруг. Друзья с удивлением поглядывали на меня, но, к счастью, не терзали глупыми расспросами, видимо, справедливо полагая, что я вряд ли отвечу. А мне ужасно не хотелось замещать недавно возникшее чувство каким-либо другим. Так и просидела я до конца вечера, вспоминая тот чудный вальс.
— Какого черта я потратила столько денег на этот паршивый замóк? — возмущенно воскликнула Грейс, уставившись на меня огромными глазищами.
— Надежное вложение капитала, — подмигнул я.
Прошла неделя с тех пор, как мы с таким упоением танцевали в клубе, и вот наконец-то я решил преподнести ей самый настоящий сюрприз. Она проснулась и не поверила своим глазам. Я стоял у ее кровати и улыбался, а она удивленно смотрела на меня, укрывшись до самого подбородка теплым шерстяным одеялом. Что мне оставалось делать? То, что мне хотелось больше всего: я залез к ней в постель и устроился у стены. Я лежал поверх одеяла, а она продолжала глазеть на меня с недоумением и поначалу, казалось, вообще лишилась дара речи. Откровенно говоря, она играла весьма недурно, но я-то понимал, что она изображает не себя, а какую-то героиню из какого-то пошлого сериала.
— Грейс, — с ухмылкой обратился к ней я, — не надо строить из себя невинную девушку, впервые обнаружившую мужчину в своей постели. Это выражение лица тебе не идет.
Она перевела взгляд на потолок и долго смотрела вверх, словно видела там что-то очень важное для себя.
— Господи Иисусе, — тихо прошептала она через пару минут, — о чем я думала раньше? Кошмар какой-то. Похоже, я снова ошиблась. Когда же это все кончится! УБИРАЙСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ ИЗ МОЕЙ ПОСТЕЛИ! — заорала она во всю глотку и в негодовании замахала руками.
— Грейс, — попытался я успокоить ее, совершенно проигнорировав ее вопль, — я понимаю, что ты была другого мнения обо мне и сейчас слегка разочарована моим поступком, но — не знаю, к счастью или к сожалению, — этот мир устроен не совсем так, как ты себе представляешь. Не все вокруг тебя должно происходить именно так, как тебе того хочется. — Я сделал паузу, а потом собрался с духом и попытался изобразить ей ту схему поведения, которую, на мой взгляд, она считала для себя наиболее приемлемой. — Мы знакомимся с тобой в каком-то очень приличном месте, скажем, в твоей редакции и обмениваемся обычными для такого случая до ужаса банальными комплиментами. Затем я предлагаю тебе пообедать в каком-нибудь захудалом кафе и продолжаю вешать тебе лапшу на уши. После этого мы переходим к ужину, где я впервые целую тебя в щечку и провожаю домой. Наконец наступает момент, когда ты привыкаешь ко мне и решаешь пригласить на ужин к себе. Причем первый вечер здесь мы целуемся и обнимаемся, а на второй начинаем приближаться к кровати. Я понимаю, что это самый привычный для тебя способ оказаться в постели рядом с новым мужчиной, но не понимаю, почему мы должны следовать пошлым образцам поведения. Ведь если говорить откровенно, я ужасно хочу тебя, а ты неравнодушна ко мне, разве не так? Почему бы нам не удовлетворить свои желания без каких бы то ни было условностей?
— Хочешь сказать, что будешь уважать меня, когда проснешься рядом со мной завтра утром? — осведомилась Грейс с едкой ухмылкой. — А через некоторое время преподнесешь мне сюрприз в виде обручального кольца?
— Это не… не… черт возьми, забыт это слово. — Я растерянно огляделся, но так ничего и не придумал взамен.
— О да, теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, — издевательским тоном продолжала Грейс. — У тебя уже были подобные случаи, не так ли? Интересно, где ты обычно находишь женщин, которые тоже не знают этого слова? Вероятно, ты и без этого слова знаешь, чего от тебя хотят. Именно поэтому оно исчезает из твоего сознания всякий раз, когда ты залезаешь к ним в постель.
Какое-то время мы лежали молча, стараясь не смотреть друг на друга.
— Мы совершенно несовместимы, — торжественно провозгласила она.
— Несовместимы? — переспросил я. — Ошибаешься. Впрочем, я прекрасно понимаю, в чем заключается твоя главная проблема.
— И в чем же? — неожиданно заинтересовалась Грейс. — Вообще говоря, я сама знаю все свои проблемы, но было бы любопытно услышать мнение постороннего человека.
— Ты почему-то считаешь, что в подспудном стремлении к простому и нормальному сексу есть что-то нехорошее, порочное и постыдное.
— Простому и нормальному, — тихо повторила она и надолго умолкла.
— Было бы весьма забавно, если бы мое появление не вызвало у тебя вполне естественного замешательства, — продолжал философствовать я. — И возмущения, которое вполне может разрушить наши отношения.
Она упорно продолжала молчать.
— Должен признаться откровенно, ты не из тех женщин, с какими я обычно провожу свободное время. Почти все они прекрасно знают свое дело и, как любит выражаться один из моих друзей, «всегда вытягивают из колоды сексуальную карту». Впрочем, кто может упрекнуть их в этом? А ты, как мне кажется, почему-то решила, что я предпочитаю девственниц.
— Боже мой, — наконец-то отреагировала Грейс, — а я-то думала, речь идет обо мне. Знаешь что? — встрепенулась она и скосила на меня глаза. — Я не хочу играть с тобой в карты. Я хочу встречаться с тобой после работы, сидеть в каком-нибудь уютном кафе, тихо беседовать, с любовью смотреть через стол на любимого человека, наслаждаться ощущением того, что меня любят, и томиться ожиданием сказочной ночи. При этом мне очень хотелось бы держать тебя за руку на столе. Или под столом, — добавила она тихо и отвернулась.
— А почему ты думаешь, что я не сделаю этого прямо сейчас? — поинтересовался я. — Считаешь, что я на такое не способен?
Грейс неожиданно приподнялась на руках и вскочила.
— Послушай, Сэм, — произнесла она с такой злостью, словно бросила мне в лицо какое-то страшное ругательство, — раз уж у нас такой откровенный разговор, может, назовешь мне свое настоящее имя?
Этот вопрос так огорошил меня, что на какое-то время я потерял дар речи и только молча смотрел на нее снизу вверх.
— Александр, — тихо сказал я через минуту. — Александр Галинин.
Я попытался произнести это легко, беззаботно и, по обыкновению, без какого бы то ни было акцента, но почти уверен, что на моем лице проступила вполне заметная растерянность.
— Вот так номер! — выдохнула она от неожиданности. — Только этого мне недоставало! Товарищ Галинин! Какой кошмар!
— Бывший «товарищ», — спокойно поправил я. — Поэтому давай займемся чем-нибудь таким, что позволило бы нам хоть на время забыть об этой ужасной истине, — полушутя предложил я. — И заодно обо всех остальных гнусных истинах, которые обычно мешают нам жить.
— Конечно, ты ведь ради этого и пришел сюда, не так ли? Но мне понадобится какое-то время, чтобы подумать над твоим предложением.
— Не надо ни о чем думать.
— Надо. Хотя бы о том, стоит ли над этим думать.
— И этого не надо делать, — настойчиво возразил я и, взяв женщину за руку, которой она уперлась в мое плечо, чтобы поддерживать равновесие, поцеловал ее раскрытую ладонь. Все произошло так быстро, что Грейс не успела опомниться и отнять руку. — Может быть, ты будешь удивлена утром, обнаружив, что я по-прежнему испытываю к тебе самое искреннее уважение.
— Может быть, ты тоже будешь очень удивлен рано утром, — задиристо парировала она. — И не сомневаюсь, что уважать меня станешь намного больше. Только не надо тужиться и делать вид, что во всем разобрался и понимаешь меня.
— Может быть, не понимаю до конца, но я чувствую тебя, чувствую состояние твоей души.
С этими словами я потянул Грейс на себя и крепко прижал к груди. Последнее, что я видел перед собой — широко открытые глаза и губы, которые уже стали складываться для ответа. Более того, я смог прочитать этот ответ. Она хотела сказать «подожди минутку», но так и не успела. Вместо этого я отчетливо ощутил другой ответ — тот, который исходил от ее возбужденного тела. Она забыла о возможности сопротивления и страстно прильнула ко мне. Ее губы, так и не успевшие произнести последнее предупреждение, коснулись моего уха, и я услышал едва уловимый стон разбуженной плоти. Она отвечала на мои поцелуи, причем от былой неуверенности в себе не осталось и следа. Глаза ее были закрыты, а губы слегка разомкнуты и готовы для глубокого поцелуя.
Когда я прикоснулся рукой к ее шее — кожа была очень нежной и мягкой, на что я обратил внимание еще во время нашего незабвенного вальса, — она выгнулась дугой, прижалась ко мне, а потом так же быстро отпрянула. Моя рука скользнула вниз, достигла ее бедра, пальцы остановились на небольшой родинке. Грейс продолжала совершать едва заметные движения вниз и вверх, а когда мои губы коснулись ее плеча, снова стала извиваться, невольно подсказывая мне, где находятся ее наиболее чувствительные места. Я провел рукой по ее спине, а потом легонько прикоснулся к груди. Она дернулась так сильно, что чуть было не попала мне по зубам своей ключицей. Я понял, самое слабое место у нее — грудь, однако не стал злоупотреблять своим открытием, так как опасался, что могу переборщить и все испортить. Любое прикосновение к груди приводило ее в такой экстаз, что она, похоже, теряла контроль над собой, отдаваясь во власть глубокого женского инстинкта. Мне страшно хотелось прильнуть губами к ее соскам, но меня останавливала несвоевременная мысль о том, что я подвергаю свою жизнь опасности. Грейс была настолько темпераментной, что в порыве страсти могла совершить самый неожиданный поступок.
Со временем ее слабые стоны стали напоминать мурлыканье мартовской кошки. Думаю, она сама уже не замечала этого, подчинившись силе неудержимого и неконтролируемого желания. Это было заметно по ее противоречивому поведению. Она, изнывая, то прижималась ко мне, то пыталась отстраниться, чтобы не доводить себя до исступления. А я продолжал осыпать ее поцелуями, исследуя кончиком языка мягкие изгибы ее тела, ни на минуту не забывая о прекрасной упругой груди. Ее реакция на прикосновение была поразительной по своей глубине и мощи…
Вскоре ее возбуждение достигло того предела, за которым можно было ждать чего угодно. Стараясь быть осторожным и очень нежным, я приник губами к ее бедрам, а моя рука ласкала нижнюю часть живота. Грейс на мгновение застыла, как бы раздумывая над последствиями, но потом сильным толчком все же поставила меня на место. Разумеется, она догадалась, что должно последовать за этим движением, и решила положить конец нашей близости. Однако она переоценила свои возможности и в конце концов поддалась моему настойчивому натиску. Рискуя головой, я поцеловал нижнюю часть ее живота. Женщина снова замерла в ожидании, и лишь стон выдал ее напряжение. Однако едва я коснулся кончиком языка ее увлажненных губ, она резко сдвинула ноги и прижала меня к себе так сильно, что даже в глазах потемнело.
В этом была ее тактическая ошибка. Грейс была уже не способна оказывать мне сопротивление и лишь стонала, сжимая мою голову бедрами. Я уже знал, что одержал победу, но не спешил отпускать поверженного противника. У меня еще были средства заставить его — её! — капитулировать. Тем более что я всегда считал себя прирожденным экспериментатором и не мог успокоиться до тех пор, пока не получу исчерпывающих ответов на все свои вопросы. А вопрос сейчас был один-единственный: как долго она сможет выдержать такое напряжение? Ответ я получил через несколько минут. Грейс взмыла вверх, издала несколько громких звуков, напряглась всем телом и расслабилась, благополучно избавившись от накопившейся сексуальной энергии. Я решил, что настал мой черед.
Пока она, томная, лежала рядом со мной, я быстро снял рубашку, стащил брюки и какое-то время лихорадочно рылся в кармане, пытаясь отыскать там заготовленный презерватив. Я взял его на всякий случай и, увидев ее спящую, понял, что он мне обязательно пригодится. Я быстро надел его и стал медленно входить в нее, изо всех сил стараясь сдерживаться, чтобы не причинить ей боль. Теперь я мог видеть ее лицо, закрытые глаза и слегка обкусанную нижнюю губу. Грейс положила руки мне на плечи и ничуть не препятствовала, хотя и не могу сказать, что помогала. Во всяком случае, поначалу. Через несколько минут мои движения стали более ритмичными и глубокими, что не могло не сказаться на ней. Сначала Грейс мягко подталкивала меня руками, а потом стала энергично подбрасывать всем телом, пока наконец не завелась настолько, что чуть было не сбросила меня с себя. Мне в этот миг подумалось, что неплохо бы поменять позу, но я решил оставить этот эксперимент на следующий раз.
Самое удивительное, что Грейс ожила буквально в считанные минуты и вновь готова была отдаться во власть всепожирающей страсти. Она томно стонала, потом стала вскрикивать, а через несколько минут буквально визжала и извивалась всем телом, давая понять, что вот-вот опять достигнет пика наслаждения. Меня это возбудило так, что я опередил ее на несколько секунд и, издав какой-то странный вопль, бессильно упал на нее. Ни разу до этого я не испытывал такого блаженства. Откровенно говоря, у меня никогда не было проблем с женщинами, но такую страстную и темпераментную я встретил впервые. Какое-то время я тихо лежал на ней, пытаясь перевести дух, а она нежно поглаживала руками мою спину, размазывая выступивший от непосильных трудов пот. Глаза Грейс по-прежнему были закрыты, но я чувствовал, что в этот момент она ни о чем не думала и не хотела думать. Я поцеловал ее в губы, потом стал осыпать поцелуями все ее лицо. Она прикрыла рукой глаза и охотно подставляла лицо моим ласкам, явно показывая, что нисколько не сожалеет о случившемся.
Глядя на Грейс, я вдруг ощутил жгучее желание повторить все с самого начала, но был настолько обессилен, что об этом не могло быть и речи. Да и ей необходимо было хоть немного отдохнуть. Тяжело вздохнув, я скатился с нее на бок и крепко обнял обеими руками. Она лежала молча, тяжело дышала и не предпринимала никаких попыток отодвинуться. Так, обнявшись, мы пролежали не менее двух часов. Я не видел ее лица, но понимал, что она погрузилась в полудремотное состояние. Мне очень не хотелось ее тревожить, но неистребимая жажда любви побуждала меня к действиям. Я легонько погладил ее грудь, и женщина встрепенулась, напряглась всем телом и повернулась ко мне. На этот раз мы испробовали множество положений, не отказывая себе в удовольствии полноценно насладиться друг другом. Сначала я взобрался на нее, но через несколько минут она решительно опрокинула меня на спину и продемонстрировала высочайшее мастерство наездницы. А потом мы дали волю своей неистощимой фантазии. Никогда не забуду того чудного мгновения, когда она достигла пика и посмотрела на меня широко открытыми, почти безумными глазами. Ничего подобного я прежде не видел. Здесь было такое выражение счастья, восторг и глубина чувств, словно она проникла в самые потаенные уголки моей души. Интересно, что она там разглядела и не испугалась ли увиденного? Похоже, нет. Во всяком случае, испуга я в ее глазах не заметил.
Я не отпускал ее от себя до самого утра, наконец-то осуществив давнюю мечту — проснуться рядом с любимой женщиной, которую уложил в постель накануне вечером. Несмотря на почти полное физическое истощение, мне захотелось еще раз погрузиться в нее на прощание, однако благоразумие победило. Всему должна быть мера. Подождав, пока она уснет, я тихонько встал с кровати, молча оделся и тихо вышел из квартиры, заперев за собой дверь отмычкой. В этот момент я поймал себя на мысли, что впервые в жизни пользуюсь этим инструментом для того, чтобы запереть дверь. Обычно она мне помогала открывать замки.
Дэвид долгое время был моей безопасной гаванью, что позволяло мне почти не думать о сексе и не связываться ни с кем посторонним. Конечно, я хорошо знала его, по-своему любила и доверяла. Словом, он был моим хорошим другом, но, к сожалению, не более того. Именно это обстоятельство и вызывало у меня досаду. Поначалу близость с ним меня вполне удовлетворяла, но со временем мои чувства притупились настолько, что любое его прикосновение ко мне стало вызывать раздражение. Если ты занимаешься сексом без любви, рассуждала я, то по крайней мере должно быть нечто такое, что могло бы постоянно поддерживать потребность в нем. Это должно быть в какой-то степени романтично, увлекательно или что-нибудь в этом роде. Не знаю точно что, но только этого у нас с Дэвидом в последнее время не было. Дошло до того, что я стала избегать встреч с ним, а мысль о сексуальной возне приводила меня в ужас. И больше всего меня раздражало то, что он сам не обращал на это никакого внимания и, казалось, вполне был доволен нашими отношениями.
Было еще одно обстоятельство, которое портило мне настроение. Даже в тех случаях, когда я с нескрываемым удовольствием отдавалась ему, он никогда не оставался со мной на всю ночь. Правда, я сама отчасти виновата в этом, — в тот последний раз, когда он вознамерился остаться до утра, у меня была жуткая аллергия и я потребовала, чтобы он убрался. В тот вечер мы долго дурачились, потом посмотрели несколько телевизионных передач, и он неожиданно уснул, небрежно положив руку на мое бедро. Причем уснул так крепко, что я потеряла всякую надежду хоть на какие-то ласки с его стороны. Какое-то время я лежала рядом и не знала, что делать. А потом меня вдруг охватило странное чувство, будто я сижу взаперти в собственной квартире. Мне показалось, что я попала в своеобразную тюрьму, освободиться из которой так же трудно, как выпрыгнуть из собственной шкуры. Зачем он здесь? Почему спит в моей постели, а не у себя дома? За что мне такое наказание?
Мне было так плохо, что я готова была задушить его. Не долго думая, я выскользнула из его рук и перебралась на кушетку, свернулась калачиком и попыталась уснуть. Но Дэвид проснулся и, не обнаружив меня рядом, поднял голову и удивленно посмотрел на меня.
— Что ты делаешь? — Он растерянно моргал глазами.
— Ничего, просто не могу уснуть. А что?
— Ты всю ночь там будешь спать? — еще больше изумился он.
— А почему это так тебя волнует? Я действительно хотела бы немного поспать.
— Но это как-то странно, — пробормотал он с чувством обиды. — Ты не придешь ко мне?
— Отдыхай, дорогой, — ехидно проворковала я. — Ты даже не заметил, как я ушла.
— Не дури, Грейс, — вяло пробормотал он и смачно зевнул, даже не потрудившись прикрыть рот рукой. Потом еще что-то проворчал и в конце концов затих, оставив меня в покое. С тех пор я дала себе слово никогда не оставлять его на ночь. Парень несколько раз порывался остаться, но я твердо стояла на своем и выпроваживала его за дверь. Позже он пытался мне доказать, что у меня не все в порядке с нервами, — здоровый человек, по его мнению, должен нормально засыпать в присутствии постороннего. Я не спорила, понимая, что, в сущности, он прав. Я действительно могла уснуть в постели с мужчиной, но только не с ним. Сказать об этом Дэвиду я так и не осмелилась. Это он заставил меня вспомнить свою прошлую жизнь, и я обнаружила, что за последние годы встречала очень мало людей, которым позволила бы остаться в моей постели до утра. Фактически это удел супругов, давно живущих в счастливом браке и привыкших друг к другу. Большинство моих сексуальных партнеров появлялись на некоторое время, а потом исчезали, не оставив после себя никаких воспоминаний. Помню, тогда мне показалось, что подобным отношением к сексу я похожа на мужчин. Как и они, я после секса готова упасть и мгновенно уснуть, не раздумывая над случившимся и, уж конечно, не переживая. А как можно уснуть, если рядом кто-то шевелится, сопит или, не дай Бог, храпит? К тому же я люблю почитать на ночь, побродить по квартире и не привыкла к тому, что не могу полностью контролировать принадлежащее мне по праву жизненное пространство.
Кстати сказать, Дэвид понимал мои чувства, но почему-то считал, что все это из-за того, что я мало пью.
А вот Сэм поступил мудро, чем совершенно покорил меня. Мало того, что он доставил мне массу удовольствия, так еще догадался оставить меня в покое после приятной ночи и не стал дожидаться утра.
— Кто же я на самом деле, черт возьми? — сокрушалась Грейс с усмешкой на устах. — Что со мной происходит?
— Вот этот вопрос мне нравится, — засмеялся я.
— С тобой я совершенно другой человек.
— Мне так не кажется, — сказал я и подмигнул ей.
— Очень смешно. Что ты можешь знать об этом?
Мы сидели за столиком уютного кафе, что на углу неподалеку от ее дома. Я посматривал в окно и думал: для меня это было бы прекрасное место обитания. Никому из моих знакомых и в голову не пришло бы поселиться в таком районе или даже случайно забрести сюда. И в то же самое время здесь относительно спокойно и безопасно. Правда, есть и недостатки, присущие всем бедным районам города: неубранный мусор, плохие дороги, и продовольственные магазины оставляют желать лучшего.
Мы встретились на следующий день после той памятной ночи. К счастью, мне хватило ума смыться под утро и не смущать ее объяснениями. Похоже, она действительно опасалась посторонних людей и очень дорожила своей свободой. А сегодня я решил заглянуть к Грейс домой и еще раз убедиться, что все это не сон, а самая настоящая реальность. Кроме того, очень хотелось посмотреть на нее.
Пока мы беседовали, я несколько раз ловил себя на мысли, что мне приятно с ней общаться. Причем даже тогда, когда она была не в настроении и откровенно демонстрировала раздражение моим присутствием. Более того, мне нравилось, когда она сердилась и теряла самообладание. Именно в такие моменты человек раскрывается. Кроме того, ей, как мне показалось, очень хотелось разозлить меня. Не исключаю, что с той же целью.
Какое-то время мы сидели молча, занимаясь каждый своим делом. Она терзала только что принесенное официанткой шоколадное мороженое, а я сосредоточенно поглощал виски, искоса поглядывая на нее. Когда молчание стало невыносимым, я протянул руку и положил на ее ладонь. Она тут же отдернула свою.
— Прости, но мне показалось, что ты не станешь возражать, — виновато произнес я.
— Матерь Божья, да я и сама не знаю, чего хочу. Я вообще не понимаю, что ты со мной делаешь.
— Значит, мне крупно повезло, — пошутил я.
— А мне обычно не везет в подобных случаях, — грустно призналась она. — Откровенно говоря, мне ни в чем не везет.
— Не могу с этим согласиться, — осторожно заметил я. — Убить троих и благополучно избежать возмездия может только очень везучий человек. — Я пристально посмотрел ей в глаза.
— Не совсем благополучно. — Она слегка покраснела и зыркнула на меня, не поднимая головы.
— Ну хорошо, а теперь скажи, почему ты так стараешься унизить меня?
Она неожиданно рассмеялась, а я подумал, как замечательно сидеть вместе в тихом кафе, поддразнивать ее и слушать этот заразительный смех. Мало кому в этом мире удавалось так общаться со мной. Я не выношу унижения и мгновенно реагирую на малейшие попытки оскорбить меня. Но когда имеешь дело с любимым человеком, все предстает в совершенно ином свете. Самое интересное, что она тоже знала об этом, но почему-то ей это не нравилось.
— Почему я так веду себя по отношению к тебе? — переспросила она, сделав вид, что не понимает, о чем речь.
— Да, — кивнул я и задумался. — Знаешь, мне порой кажется, что ты просто-напросто стараешься быть сама собой.
— Ну что ж, извини, если разочаровала тебя. Но если я стану подстраиваться под твои чувства, то перестану быть собой, разве не так?
— В таком случае не стоит забивать себе голову моими чувствами. Так лучше и для тебя и для меня. Если хочешь знать, я веду себя точно так же, правда, по отношению к другим людям. С тобой я так не могу.
— Для меня это слишком туманно и непонятно, — попыталась уйти она от прямого ответа.
— Ерунда, — решил я подбодрить ее, выбросив из головы кучу трупов, которые мы вместе оставили после себя. — Все зависит от того, какое определение ты даешь термину «химия». — Она пыталась спорить со мной на тему, в которой абсолютно ничего не смыслила. Уж я-то знал, что мы с ней существа одной породы, одной группы крови и объединяющая нас связь более крепкая, чем все то, что ей знакомо по опыту. — Скажи на милость, почему ты так быстро перестала ужасаться собственным преступлениям? Не потому ли, что являешься прирожденной убийцей? И не просто убийцей, а убийцей хладнокровной, расчетливой, безжалостной и к тому же работающей в одиночку.
— Где ты набрался таких выражений? — Она кинула испепеляющий взгляд.
— Смотрю кино. — Я сделал паузу и выжидающе посмотрел на нее.
Она долго молчала, а потом обреченно вздохнула и взглянула мне в глаза.
— Это не так. Меня охватывает ужас при одной мысли, что я убивала людей. Но поверь, я делала это не преднамеренно. Я никогда не планировала убийство, просто импровизировала, когда не было выхода. Что же касается удачи и везения, то я никогда не отворачивалась, когда они встречались на моем пути.
Грейс помолчала, обдумывая сказанное. Потом подняла голову и огорошила меня:
— Знаешь, Сэм, я не смогу больше спать с тобой.
— Почему? — оторопел я.
— Нужно собраться с мыслями и обдумать сложившиеся между нами отношения.
— Ах да, обдумать. Ну что ж, думать не вредно, однако, насколько мне помнится, ты уже собиралась это сделать вчера. Должен сказать тебе откровенно, ты намного лучше, когда не думаешь.
Я действительно так считал и сказал это вовсе не от отчаяния.
— Когда-то я знала людей, которые с тобой не согласились бы. — Она замолчала, а потом вдруг взорвалась: — Скажи откровенно, я свободна или ты собираешься шантажировать меня?
— Не мели ерунды! — Я даже поморщился. — Неужели ты думаешь, что я вчера пришел, чтобы шантажировать тебя? Какая чушь!
— Не знаю, но почти уверена, что ты воспользовался ситуацией в своих корыстных целях! — негодующе воскликнула она, не поднимая глаз.
— Да, обычно я так и поступаю, но сейчас ты видишь только то, что лежит на поверхности. Если бы ты знала меня лучше, поняла бы… — Поняла что? Боже мой, что я плету? — Ты бы поняла, что это не я воспользовался ситуацией, а ситуация воспользовалась мной.
— Ну что ж, может быть, мне действительно стоит узнать тебя получше, — сказала она медленно, наконец-то подняв глаза.
— Что же тебе мешает?
— Страх.
— Я не причиню тебе зла.
Грейс зажмурилась и звучно втянула в себя через трубочку остатки коктейля на дне стакана.
— Может, я боюсь за тебя.
Я снисходительно улыбнулся:
— Если судишь по моей внешности, то должен предупредить — она обманчива. Я не такой беспомощный, как тебе могло показаться.
— Что? — насторожилась она.
— О, прости, — поспешил я придать своим словам шутливый оттенок. — Я имел в виду не себя, а тебя.
Женщина прикусила губу и задумалась.
— Вполне могу понять твое «нет», если это будет сказано серьезно и не без оснований, — угрюмо буркнул я, чувствуя, что наш разговор подходит к концу.
— Я не знаю, Сэм.
— В таком случае давай вместе разберемся в своих чувствах.
Грейс молчала так долго, что мне показалось, будто прошла вечность.
— Хорошо, но только никакого секса. — Она опустила голову, словно укоряя себя за столь жестокое решение.
— Ну что ж, — неохотно согласился я, грустно улыбнувшись, — твой выбор, тебе и решать.
Она тоже слабо улыбнулась и протянула мне холодную от ледяного стакана руку. Я без колебаний пожал ее. Оставшееся время мы провели в полном молчании, стараясь не смотреть друг другу в глаза.
С того самого дня мы стали регулярно встречаться и посещать общественные места. Посмотрели несколько спектаклей, включая «Призрак оперы», от которого я была в восторге, а потом Сэм предложил мне посетить настоящую оперу. Он, видимо, надеялся, что я откажусь от такого предложения, но я согласилась и не пожалела об этом. Мы смотрели «Энея и Дидону» в Линкольн-центре. Это было нечто фантастическое. Я была в длинном вечернем платье, а Сэм вырядился в смокинг, преобразивший его до неузнаваемости.
После представления, прежде чем сесть в его машину и отправиться домой, мы еще долго гуляли по ночному городу, оживленно обсуждая только что увиденное на сцене. Мы пришли к выводу, что опера — действительно магическое искусство, облагораживающее зрителей вне зависимости от их характера и социального статуса. Как это ни странно, опера показалась мне гораздо богаче реальной жизни, а по степени воздействия на душу человека ее, по-моему, вообще не сравнить с более поздними видами и формами драматического искусства. Потом я погрузилась в свои воспоминания, что не осталось незамеченным. Сэм спросил, о чем я задумалась, и я ответила, что вспомнила одно стихотворение, прочитанное еще в детстве в книге «Мифология Булфинча». Я перечитывала эту книгу много раз и наизусть знала многие места из нее. Он попросил меня прочитать его, что я с удовольствием и сделала, предупредив, правда, что не ручаюсь за точность:
После этого мы долго молчали, думая каждый о своем.
— Удивительно, — первым нарушил молчание Сэм. — Я никогда не слышал этого стихотворения.
— Ты знаешь далеко не все.
— А я никогда и не говорил, что знаю все.
— Да, но это подразумевалось из всех бесед с тобой.
Еще несколько минут напряженной тишины.
— Как ты думаешь, — снова обратился ко мне Сэм, — почему тебе запомнились эти строчки?
— Хочешь сказать, имеют ли они ко мне какое-то отношение? — уточнила я, хотя прекрасно поняла намек. — Не знаю, — откровенно призналась я, впервые задумавшись над этим. — Если хорошенько подумать, не исключено, что имеют.
— Ладно, давай попытаемся провести небольшой анализ, — предложил он. — Могу ли я быть тем человеком, смерть которого могла бы закончиться твоим бегством?
— Нет, — решительно возразила я. — Предпочла бы отнести тебя ко второму случаю, если бы… — я задумалась, стоит ли заканчивать эту фразу, — если бы, к примеру, слишком сильно привязалась к тебе.
— А кто же был первым?
Я не ответила. И не потому, что не хотела, а потому, что сама не знала, кто мог быть первым в моей сумбурной и неустроенной жизни. Некоторое время мы шли молча, и я даже подумала, что он забыл о своем вопросе. Вскоре мы вернулись к его машине, сели и помчались домой. Все это время Сэм смотрел на дорогу, а я искоса поглядывала на него, пытаясь понять причину столь необычного напряжения. По всему было видно, что его что-то беспокоит, но что именно, я не могла понять. В салоне машины было тихо, и только шум мотора нарушал непривычную тишину. Радио мы не включали — после оперы в этом не было никакой необходимости.
Я впервые поймала себя на мысли, что пристально изучаю внешность этого мужчины и нахожу его достаточно интересным. Сэм действительно неплохо выглядел для своего возраста. Правда, вокруг глаз уже появилась сеточка тонких морщин, но мне это очень нравилось. Я выросла на блестящих кинематографических образах Клинта Иствуда и Чарльза Бронсона, — в то время, когда снимались их лучшие ленты, оба были уже зрелыми мужчинами, украшенными легкими морщинами и вполне заметной сединой. Тогда мне казалось, что за такой внешностью скрывается необыкновенно тонкое понимание жизни, нечто таинственное и загадочное, что приобретается только к зрелым годам, да и то далеко не всеми. Мне всегда нравились мужчины с такими лицами. А у Сэма морщины, помимо всего прочего, несли на себе еще и отпечаток какой-то необъяснимой силы, если не сказать жесткости. В них проявлялся его твердый характер и еще что-то такое, чего я никак не могла сформулировать словами. Впечатление усиливали темные, глубоко посаженные глаза, настолько проницательные, что они, казалось, видят тебя насквозь.
Да и всем остальным его Бог не обидел — высокий, стройный, узкие бедра и широкие плечи, сильные руки и мускулистая грудь, достоинства которой я имела счастье наблюдать в ту памятную ночь, когда он лежал на мне, истекая потом. На этом я остановилась, так как дальнейшие воспоминания пробуждали похотливые мысли, что было совершенно некстати.
Немного успокоившись, я стала с интересом наблюдать, как он ведет машину. Сэм делал это идеально и без какого бы то ни было напряжения. По всему было видно, что он за рулем далеко не первый год и способен найти выход даже из самой запутанной дорожной ситуации. Он выглядел уверенным и спокойным. Правда, иногда, обгоняя другие машины или пропуская вперед задние, он немного напрягался, в глазах появлялся какой-то странный блеск. Это было похоже на азарт хищника, готового отстаивать свою территорию или продемонстрировать силу. Нечто подобное я видела в глазах Бена, когда тот пытался изнасиловать меня. Тот же хищный блеск, азарт борьбы, готовность к самой невообразимой жестокости по отношению к непокорному противнику. И вместе с тем что-то невинное, беспомощное и даже беззащитное.
Кстати, подобное выражение глаз я видела, когда Сэм шел в толпе и незаметно озирался, словно опасаясь неожиданной встречи или нападения каких-то неведомых врагов. Поначалу я не придала этому значения, а сейчас вспомнила и поняла, что его действительно терзают какие-то сомнения. Впрочем, даже не сомнения, а какие-то опасения, страхи, природа которых была мне совершенно непонятна. Он был всегда настороже, всегда осмотрителен, готов к неожиданностям и к борьбе за свои права. Понятное дело, что ничего хорошего в этом не было. Нормальный человек просто не мог и не должен был вести себя подобным образом.
А еще меня поражала в нем сила воли. Сэм всегда держал себя в руках, контролировал все поступки, следил за каждым своим словом и чрезвычайно бережно относился к каждому проявлению своих чувств. Невольно создавалось впечатление, что он экономит на собственных эмоциях и не растрачивает силы почем зря. Это проявлялось даже в его походке. Он ходил не так, как большинство коренных американцев — широко, размашисто, твердо. Мой первый парень был европейцем, и еще тогда я заметила, что он ходит совсем не так, как американцы. Он ступал мягко, осторожно, словно скользил по земле, а не топтал ее ногами, как это часто делают мои соотечественники. Поступь Сэма, правда, отличалась большей уверенностью и твердостью, но даже он это делал осторожно, как бы соизмеряя каждый свой шаг с чувством собственного достоинства. Если присмотреться к такой походке издалека, могло прийти в голову сравнение с неким ритуальным танцем, искусство и значение которого американцам не только непонятно, но и недоступно. В походке Сэма было что-то очень важное, интригующе заманчивое и, я бы сказала, аристократическое. Так мог ходить только человек, абсолютно уверенный в своей правоте, тот, кто готов защищать свое достоинство и при этом не намерен унижать других. Причем в этом не было ни показной театральности, ни дешевой вычурности, ни даже демонстративной самоуверенности.
Помню, когда я увидела его в первый раз, то сразу догадалась о его европейском происхождении. И именно по походке и манере поведения. На нем лежала печать европейской цивилизации, налет многовековых традиций, что всегда отличало европейцев от моих диких соотечественников. И только иногда он высказывал мысли, которые я могла бы назвать типично американскими, но это уже, как мне кажется, вопрос элементарного культурного подражания и негативного воздействия окружающей среды.
Однако самым удивительным мне казалось то, что он непостижимым образом производил впечатление истинного джентльмена. Впрочем, это можно было объяснить спецификой его работы, о которой я практически ничего не знала, но догадывалась. Определить качества джентльмена для меня не составляло труда, так как один мой коллега по работе был выходцем из южных штатов и вполне откровенно демонстрировал все эти качества. Так, например, всегда пропускал вперед других людей, не садился раньше женщин, открывал перед ними дверь и вообще был на редкость предусмотрительным и деликатным.
Сэм тоже оказывал мне всяческие знаки внимания, а когда в тот вечер мы подъехали к моему дому, он выключил мотор, вышел из машины, подошел к моей стороне и распахнул дверь. Он делал так всегда, а не только в особых случаях. Потом он проводил меня до двери, подождал, пока я отопру ее своим ключом, и вошел следом. К сожалению, я так и не узнала, каким образом он входил в дом в предыдущих случаях. А перед дверью моей квартиры джентльмен остановился, поблагодарил за прекрасный вечер и поцеловал мне руку. Правда, при этом Сэм хитро ухмылялся, но я не придала этому большого значения.
— Спасибо, что согласилась провести вечер со мной, — безо всякого ехидства заметил он, грустно глядя мне в глаза. — Осмелюсь спросить, будешь ли ты свободна в пятницу?
— Вполне возможно, — невнятно пробормотала я.
— Может быть, пойдем в клуб и немного потанцуем? — поинтересовался он с многозначительной улыбкой.
— Ни в коем случае, — поспешила отказаться я, помня тот сумасшедший вальс, после которого долго не могла прийти в себя. Неужели он решил пошутить?
— Ладно, — согласился он, — но имей в виду, что когда-нибудь я обязательно вытащу тебя на танец. — Он замолчал и пожал плечами. — А до тех пор можем ограничиться какими-нибудь другими развлечениями. Может быть, сходим на балет?
— Прекрасная идея.
— И все же очень жаль, что мы не можем потанцевать.
— Не стоит обижаться. Ты ведь знаешь, чем вызван мой отказ, разве не так?
Сэм мягко улыбнулся, слегка поклонился и пошел вдоль по коридору, послав мне по пути воздушный поцелуй. А я стояла у двери и с замиранием сердца смотрела ему вслед. Он хороший парень, а я вела себя как самая настоящая идиотка. Он ведь так хотел остаться со мной. Да и я этого хотела, чего там скрывать. Почему же я отвергла его? Что случилось? Неужели это самое элементарное чувство страха?
Похоже на то. Я действительно очень боялась его. Точнее сказать, не его, а себя, собственных чувств, того страстного порыва, который мог свести меня с ума. Когда он прикасался ко мне, меня словно ударяло током. Впервые нечто подобное я испытала много лет назад, когда в шестнадцатилетнем возрасте встречалась с первым парнем, которого любила по-настоящему и не могу забыть до сих пор. Так было, когда он прикасался ко мне, гладил мои волосы и целовал.
Прошло много лет, и мне казалось, что все это в прошлом, что это результат юношеской экзальтации, которая проходит с возрастом, оставляя о себе лишь смутные воспоминания. И вот теперь — наши отношения с Сэмом. Стоило ему приблизиться ко мне, мое сердце начинало трепыхаться, как птичка в клетке, а глаза застилала пелена тумана. А когда мы занимались любовью в ту ночь, я чуть было не сошла с ума. Причем не могу понять — от счастья или от какого-то другого чувства… Впрочем, это не так уж важно. Главное, что я не хотела больше повторять этот сумасшедший эксперимент. То есть хотела, конечно, но очень боялась его, боялась близости с ним, боялась сойти с ума от перенапряжения, боялась его безграничной власти надо мной. Он действительно покорил меня в ту ночь, но сделал это не духовно, а физически. Я ощущала себя беспомощной и беззащитной в его сильных руках.
Ну все, довольно! Сколько можно забивать себе голову подобными пустяками? Сэм просто сильный и опытный самец, умеющий покорять женщин, и только. В духовном плане он очень далек от совершенства. И вообще с ним не все ясно. Странный человек и очень опасный.
А с другой стороны, мы похожи. Разве я не странная, не опасная? Да и с духовным опытом у меня далеко не все в порядке. Интересно, привлекла бы я его внимание, если бы не убила тех троих негодяев? Вряд ли. Интересно, как он узнал обо мне, как оказался в моей квартире в момент убийства Бена? Пока нет ответа на все эти вопросы, он останется для меня темной лошадкой и всегда будет наводить на меня ужас. Что же меня пугает больше всего? Вероятно, то, что ему известно обо мне слишком много, а мне о нем — слишком мало. В этом-то вся загвоздка. Но как разрешить это невыносимое противоречие? Ведь он вряд ли готов говорить о себе так откровенно, как мне бы того хотелось. Оставалось только ждать и надеяться, что когда-нибудь он откроется мне. А если нет? Самое ужасное заключалось в том, что нам обоим было что скрывать друг от друга.
Информацию о своей очередной жертве я получил по обычным каналам — полное имя, возраст, род занятий, место проживания, привычки и наклонности, круг знакомств и прочее. Страна — Аргентина. Цель — физическое устранение. Откровенно говоря, мне не хотелось принимать подобный заказ, но я не мог себе позволить, чтобы наши отношения с Грейс хоть каким-то образом сказывались на профессиональных обязанностях. К сожалению, негативное отношение к этому делу не давало мне покоя, что еще раз подтверждало старую истину — контролировать свои чувства намного труднее, чем кажется на первый взгляд.
Конечно, я мог уговорить Грейс отправиться со мной в Буэнос-Айрес. Это вполне обычная практика в нашем деле. Мы могли бы купаться в теплом море, наслаждаться тропическим солнцем, вкушать экзотические блюда, посещать ночные клубы и шикарные рестораны, бродить по городу и ни о чем не думать. Я бы даже мог научить ее танцевать знаменитое аргентинское танго. Волновало меня совсем другое — моя жертва. Проблема в том, что это была молодая женщина примерно того же возраста, что и Грейс. Она работала репортером в одной из аргентинских газет, была довольно известной личностью в журналистике и прославилась расследованиями политических и финансовых интриг в странах Латинской Америки. Разумеется, она была далеко не первой жертвой подобного рода. Журналисты часто становятся мишенью для профессиональных киллеров, а эта женщина, видимо, порядком надоела коррумпированным политикам. Похоже, у нее действительно был на руках некий опасный для важных персон материал.
Однако они хотели не просто устранить ее, а сделать это так, чтобы другим неповадно было. Другими словами, убийство должно быть демонстративным, что посеяло бы панику среди ее многочисленных коллег по журналистскому цеху. Утешало в этом деле только то, что я почти наверняка мог предсказать дальнейшие события. Как правило, через некоторое время заказчик сам попадается в расставленные им же сети и становится очередной жертвой наемного убийцы. Однако это уже философия, которая всегда мешает делу.
Конечно, мой работодатель мог бы нанять какого-нибудь парня из бедных предместий аргентинской столицы, но он хотел добиться особой эффективности. Женщина должна быть убита не где-нибудь, а в собственном хорошо охраняемом офисе и к тому же на глазах изумленных сотрудников и коллег. Только так можно было добиться максимального психологического эффекта. В соответствии с неписаными законами функционирования так называемой четвертой власти все серьезные газеты и журналы в современном мире обзаводятся довольно сложной техникой, гарантирующей их работникам надлежащую безопасность: системами слежения, оповещения, сигнализации, хитроумными смарт-картами и другими пропускными документами, пуленепробиваемыми стеклами и так далее. Словом, я не мог просто так войти в офис и выстрелить из пистолета. И дело вовсе не в том, что сработала бы система безопасности или меня задержал бы кто-то из службы охраны — с этим я как-нибудь справился бы, — а прежде всего в том, что исполнитель должен был остаться неизвестным, чтобы у следствия не осталось ни малейшего шанса выйти на заказчика. Иными словами, эта смерть должна быть воспринята экзальтированной публикой как месть самого Господа Бога, а не какого-то конкретного человека. То есть удар должен быть нанесен не по отдельному репортеру, а как бы по всей системе средств массовой информации и при этом без участия какого бы то ни было видимого посредника.
Непростая, надо сказать, задача.
Впервые в жизни меня охватило чувство тревоги, вызванное ощущением своей неправоты. Впрочем, это можно было предвидеть.
Я сидел в арендованной специально для этого комнатушке в доме напротив ее офиса и пристально наблюдал за невысокой фигурой, возвышавшейся над письменным столом. От женщины меня отделяло лишь небольшое пространство улицы да пуленепробиваемое стекло окна. Я давно уже перестал удивляться беспечности людей и их неспособности предвидеть опасность. Неужели она думала, что так называемое пуленепробиваемое стекло способно надежно защитить кого-то от гибели? Святая простота. Для исполнения заказа мне требовался лишь план ее офиса, мобильный телефон, элементарное понимание законов геометрии и физики и надежная мощная винтовка с оптическим прицелом.
И каменное сердце, конечно, — без него такую работу просто не выполнить. Стоит ли говорить, что недостатка в оборудовании у меня не было. Что же до ее сердца, я мгновенно вычислил, что оно находится на высоте примерно трех футов от пола. Я хорошо видел, что журналистка сидела за столом, что-то писала и лишь время от времени отвлекалась на телефонные звонки.
Через некоторое время план действий был практически готов. Ее надо убить за письменным столом, но не через стекло, которое способно выдержать несколько мощных зарядов, а сквозь узкую полоску бетона и стали, отделяющую одно окно от другого. Теперь насчет винтовки. Это должно быть мощное полуавтоматическое оружие, способное свалить с ног слона на бегу. При этом заряд должен быть 50-го калибра, не меньше, иначе пуля просто не пробьет бетонную перегородку, а второй выстрел в таких случаях совершенно недопустим. Все должно быть сделано быстро и качественно, чему, собственно говоря, меня и обучали всю жизнь.
Я еще раз окинул взглядом дом, в котором размещалась редакция небольшой оппозиционной газеты. Судя по всему, здание было построено лет десять назад, когда в ходу были легкие материалы и сплавы. Значит, чтобы довести это дело до конца, нужно провести так называемые полевые испытания. Полевые в буквальном смысле слова. Мне придется пристрелять винтовку и произвести довольно сложные вычисления траектории полета пули. Вся проблема в том, что во время выстрела я не буду видеть цель. Именно для этого я прихватил с собой мобильный телефон. Ее ответ на мой звонок даст мне гарантию того, что она находится на своем рабочем месте. Я уже несколько дней наблюдал за женщиной и окончательно убедился, что она не меняет своих привычек. Как только она положит трубку, все будет кончено.
Подготовка прошла нормально, через пару дней я снова сидел в той самой комнатушке, но теперь уже не один, а с винтовкой, установленной на специальной треноге. В прорезь прицела я видел не саму цель, а то место, где она должна находиться в момент выстрела. В последний момент я почему-то вспомнил Грейс. Она поинтересовалась у меня перед отъездом, куда это я собираюсь на целую неделю. Но что я мог ответить? По делам, куда же еще. К счастью, она не стала терзать меня расспросами, а я, естественно, не горел желанием поделиться с ней своими профессиональными тайнами. Она не должна знать ничего лишнего. Во всяком случае, сейчас. Может быть, когда-нибудь я расскажу ей всю правду, но сейчас это было бы преждевременно.
Самое ужасное — я и сам не мог понять, зачем этим занимаюсь. Прежде меня утешала мысль, что нужно как-то зарабатывать на жизнь, но сейчас проблема денег меня уже не волновала. Тем более что это были грязные деньги, точнее сказать, самые грязные, какие только можно себе представить. Правда, подписывая последний контракт, я понятия не имел, кто будет моей мишенью. Я работал на моего заказчика много лет и был абсолютно уверен в его порядочности и надежности. Мне и в голову не могло прийти, что речь пойдет о какой-то журналистке из какой-то небольшой оппозиционной газеты в какой-то латиноамериканской стране. Именно поэтому я согласился. А подписав, отказаться от контракта уже не мог. Таковы правила нашего бизнеса. Как только заработаешь репутацию необязательного и ненадежного специалиста, все будет кончено. Причем в самом буквальном смысле. Конечно, я мог сослаться на невыполнимость поставленных требований, но заказчик хорошо знал меня и ни за что на свете не поверил бы такому аргументу. Да и гордость не позволила бы мне отказаться от дела под предлогом его сложности.
Я еще раз посмотрел в прицел, увидел склоненную над столом голову женщины и тяжело вздохнул. Она показалась мне чем-то похожей на Грейс. Чем? Скорее всего какой-то странной беззащитностью, беспомощностью. Нет, патетика сейчас ни к чему. На ее месте вполне мог оказаться мужчина. Впрочем, с мужиками всегда было проще, — каждый из них по крайней мере понимал, в какую историю влезает. А женщинами, как правило, управляют эмоции, а не разум. Вряд ли она осознавала, что нажила себе столь влиятельных врагов — смертельных врагов. И сделала это скорее по глупости, чем из каких-то высоких соображений.
Но у нее был определенный выбор, а у меня нет. Что я мог сделать в этой ситуации? Сообщить, что работа сделана, а самому убраться из этого города ко всем чертям? Не лучший выход из положения. Не исключено, что при определенных обстоятельствах мне еще придется приехать в Аргентину. Может быть, даже навсегда. Было бы глупо сжигать за собой мосты. А самое главное — хотелось еще немного пожить, причем без оглядки по сторонам. Если я доложил бы боссу, что работа в принципе невыполнима, то он нашел бы кого-нибудь другого, и эта женщина все равно погибла бы. Заодно убрали бы и меня. Причем быстро и без колебаний. Кому нужны свидетели? Нет, я такой, какой есть, и ничего тут не поделаешь. Что я могу изменить в этом ужасном мире? Ровным счетом ничего. Черт возьми, никогда не думал, что перестать убивать по найму так же сложно, как и начать. Когда-то, покидая родину, я думал, что навсегда избавлюсь от мерзкого ощущения вины за свои поступки, но этого не произошло. Мне всегда удавалось перекладывать ответственность на тех политиков, которые не оставляли меня без работы. Но с каждым годом делать это становится все труднее.
Я еще раз вздохнул и посмотрел в прицел. Пора. Опустившись на колени, я взял с подоконника телефонную трубку и набрал ее номер. Черт возьми, что со мной происходит, что я делаю, когда все это кончится? Мне и раньше приходилось слышать голос человека незадолго до рокового выстрела, но никогда не было такого гнусного ощущения безысходности, обреченности. Что же делать? Может быть, перенести на другой раз? Какой ужас! Неужели я начинаю утрачивать с таким трудом наработанные профессиональные качества?
Все остальное произошло по инерции. Услышав ее голос, я нажал на курок, а потом целую минуту сидел неподвижно, протирая внезапно увлажнившиеся глаза и думая о том, что пора, видимо, подводить черту. Всему свое время, как говорится. Собрав снаряжение, я впервые в жизни уходил с места работы без приятного некогда чувства профессиональной гордости за свое мастерство.
Он сказал, что вынужден отлучиться по делам на несколько дней. Работа. Не знаю, в чем она заключается, но очень интересно, вспоминает ли он обо мне.
Господи, опять я об одном и том же.
Вернувшись в Нью-Йорк, я занялся любимым делом — наблюдением за Грейс. Я не сводил с нее глаз, когда она шла по улице, сидела рядом со мной в театре или на концерте… Самое странное, что подобное занятие вызывало в моей душе отнюдь не свойственные мне противоречивые чувства. С одной стороны, я не мог не ощущать себя старым, изрядно потрепанным жизнью человеком, а с другой — иногда мне казалось, что я стал моложе и даже как-то возродился душой и телом. Более того, расхаживая по комнате, осваивая новейшие образцы оружия, читая книгу или даже стоя у плиты, я стал замечать, что все чаще и чаще думаю о ней, вспоминаю ее выражение лица, ее глаза, жесты и манеру поведения. После потрясения, испытанного некоторое время назад в Аргентине, я решил сделать перерыв и не подписывать пока никаких контрактов. Впервые в жизни я ощутил потребность передохнуть, собраться с мыслями, проанализировать свои чувства. Вероятно, настал тот самый момент, который бывает в жизни каждого человека, когда надо остановиться и оглянуться, чтобы хоть как-то определиться со своим будущим.
Порой мне очень хотелось пригласить ее к себе, угостить чем-нибудь вкусным и приятно пообщаться, но я знал — это так или иначе закончится в постели, что было бы нарушением нашего пресловутого договора. Я очень уважал ее чувства и не хотел торопить события. Я был готов держаться ровно столько, насколько хватит сил.
Я видел, что Грейс очень сдержана со мной. Она тоже, вероятно, испытывала некий дискомфорт, связанный с терзавшими душу сомнениями. С одной стороны, она по-прежнему не задавала мне никаких вопросов о моем прошлом, а с другой — не могла не замечать, что я не очень-то спешу с откровениями. По вполне понятным причинам я никогда в жизни не раскрывал душу посторонним людям. Во-первых, в этом не было надобности, а во-вторых, не был уверен, что меня поймут. Грейс впервые подарила мне такую надежду, но я не любил поспешных решений. Цена ошибки невероятно высока. Если я испугаю ее, то для меня это обернется катастрофой. У меня уже не было никаких сомнений в том, что я полюбил ее и, похоже, мог бы рассчитывать на взаимность. Но как она поведет себя, узнав обо мне всю правду? Мы были равны только в том, что каждый имел в своем послужном списке по нескольку жертв. Но одно дело — убить человека, что называется, под горячую руку, и совершенно другое — спланировать и осуществить убийство с целью заработать себе на жизнь. Не думаю, что она была готова так просто принять мои объяснения на этот счет. Однако надежда все же оставалась, так как в наших взаимоотношениях было одно бесспорное достоинство — честность и полное бескорыстие.
Откровенно говоря, я до сих пор не мог уяснить, почему она убила троих парней, но очень хорошо понимал, что между нами огромная разница. Она имела все основания утешать себя тем, что все эти случаи были относительно оправданными. Стало быть, и вина ее не так уж велика. У меня же таких оправданий не было и быть не могло. Смерть неугодного кому-то человека стала моим ремеслом, профессией со всеми вытекающими отсюда последствиями. Другими словами, я шел на убийство сознательно и не терзал себя раскаянием. Многие годы я существовал в этом закрытом для обычных людей мире и даже не представлял себе, что когда-либо захочу избавиться от своего чудовищного одиночества. Грейс стала для меня своего рода отдушиной, свежим глотком воздуха в удушливой атмосфере безысходности и морального самобичевания. Другими словами, моя жизнь казалась мне чуточку менее ужасной, когда я смотрел на нее глазами Грейс. Думаю, и она испытывала нечто подобное, находя во мне некое неустойчивое, но все же обнадеживающее душевное равновесие, без которого человек обречен на сумасшествие. Значит, мы были необходимы друг другу, чтобы выжить, чтобы не сойти с ума под бременем неразрешимых внутренних проблем.
Кстати сказать, над подобными вопросами я стал задумываться, когда только начинал осваивать новое ремесло. Но тогда мне казалось, что я принадлежу к касте избранных, интеллектуалов, имеющих в своем распоряжении более широкий арсенал средств, чем все остальные, только и всего. Более того, я был уверен, что являюсь интеллигентом в русском значении этого слова, то есть человеком высокодуховным, изначально способным на безрассудные жертвы ради неких высоких целей. Оставалось лишь овладеть профессией, но это уже вопрос техники и таланта. А я был человеком талантливым и вплоть до последнего времени верил, что являюсь прирожденным убийцей, так как родился и вырос в стране, где это занятие с некоторых пор возведено в ранг высочайшего искусства. И только аргентинская журналистка почему-то заставила меня задуматься о той цене, которую приходится платить за свой талант. Расплачиваться пришлось душой, и по самому высокому счету… Похоже, в последнее время эта ранее совершенно непонятная для меня категория стала обретать статус религиозного покаяния.
Была, правда, и другая сторона моих личных отношений с Грейс. Мне уже исполнилось сорок восемь. До нашей встречи мое одиночество выглядело каким-то романтичным и загадочным, а сейчас оно стало пугать меня своей неотвратимостью. Одно дело, когда ты сам выбираешь уединение, и совершенно иное, когда одиночество выбирает тебя. В такой ситуации начинаешь терять голову и отчаянно хватаешься за соломинку. Не зря же говорят, что надежда умирает последней. Моя еще не умерла.
Нью-Йорк может быть очень опасным для жизни. Я напоминаю себе об этом каждый день и час. Однажды мы с Мэри решили сходить в кино. Отправились пешком еще засветло по довольно пустынной улице. День был теплым, по-весеннему приятным и необыкновенно радостным. Кинотеатр «Анжелика» находился недалеко, и мы любили смотреть там новые фильмы, хотя зал оставлял желать лучшего: темный, с ужасно узкими проходами, где можно было наткнуться на какого-нибудь подонка. Но ничего более приличного поблизости не было, поэтому мы там часто бывали в свободное время. Итак, мы шли по безлюдному тротуару, болтали о пустяках, спорили о недавно просмотренных фильмах.
— Знаешь, что я тебе скажу, — говорила Мэри, — мне изрядно осточертели эти примитивные фильмы с Энди Гарсией. Давай больше на них не ходить. Посмотрим что-нибудь другое, поинтереснее.
— Странно, а мне казалось, ты без ума от него, — удивилась я. — По правде говоря, он мне тоже нравится. Такой лапочка.
— Он лапочка в жизни, а в кино мерзавец и негодяй, — продолжала настаивать на своем Мэри.
— Ну и что? — возмутилась я. — Сэм Нейл тоже играет отрицательных героев, но от этого не становится хуже.
— Ну ладно, ладно, — поморщилась моя подруга. — Только, пожалуйста, не напоминай мне тот кошмарный фильм «Смертельно крутой».
— Да уж, чего тут вспоминать. Пошлый герой, примитивная интрига. Этой ленте до хорошего фильма так же далеко, как до другого берега океана.
— Прекрати! — взорвалась Мэри, продолжая весело хихикать.
— Ну хорошо, не океана, а моря. Надеюсь, тебя это устраивает?
— И тем не менее подавляющее большинство людей считают этот фильм вполне удачным!
— Упадок цивилизации Запада, — глубокомысленно изрекла я.
И в этот момент мы в очередной раз почувствовали, что такое реальный Нью-Йорк. Откровенно говоря, с нами такое случается нередко. Мэри ходит пешком по городу чаще, чем я, — на работу, в магазин, в спортивный зал, в бар, — и постоянно сталкивается с подобными вещами. Кстати, она — темнокожая красотка с изумительной фигурой. Именно поэтому все таращат на нее глаза и пытаются познакомиться, что вызывает у нее чувство справедливого возмущения. Она всегда носит с собой плейер и закрывает уши наушниками, хотя звук при этом не включает. Девушка делает вид, что ничего не слышит, а на самом деле ловит все, что про нее говорят. Не без гордости скажу, что это я придумала такой хитроумный способ контролировать все происходящее вокруг и заблаговременно готовиться к отпору. Что касается ее возможной реакции на фразы типа «эй, крошка», «какая попка», «прошвырнемся, малышка?» и так далее, то она может быть весьма различной. Иногда она просто игнорирует скабрезные шутки, иногда парирует заранее заготовленной хохмой, а иногда может такое учудить, что даже представить себе невозможно.
Однажды вечером, например, какой-то парень стал приставать к ней, выкрикивая с другой стороны улицы какие-то гадости. Она сняла наушники, смерила его презрительным взглядом, а потом, вскинув вверх руку с выдвинутым средним пальцем, сказала: «Хочешь попробовать? Ну что ж, давай налетай!» Надо сказать, в тот момент Мэри была слегка навеселе и пребывала в несколько игривом настроении. К счастью, в тот раз все закончилось благополучно, но иногда возникают довольно серьезные проблемы. Как-то подросток на велосипеде проезжал мимо, шлепнул ее по заду и попытался смыться. Не тут-то было. Мэри сложила зонтик и помчалась за ним так быстро, что через несколько секунд он уже лежал на земле с разбитым носом и искореженным велосипедом. А потом подошли два полицейских и еще врезали ему, решив, что он украл у нее какие-то вещи. Правда, присутствие представителей закона ничуть не смутило Мэри. Она обложила мерзавца таким матом, что те даже попятились от неожиданности.
Однако в большинстве подобных случаев Мэри ограничивается минимальными средствами самозащиты и предпочитает обходиться без вселенских скандалов. В особенности когда ясно, что перед тобой маньяк, который может убить не моргнув глазом. Что же до меня, то я вообще предпочитаю делать вид, что ничего не слышу, ничего не вижу и не обращаю ни на кого внимания. Это моя давняя линия поведения, и я стараюсь не отступать от нее ни на шаг. Только так можно выжить в этом сумасшедшем городе. Но иногда и меня прорывает, тогда начинается самый настоящий кавардак.
Так вот, шли мы, стало быть, по улице, никого не трогали, обсуждали последние фильмы, увлеченно сплетничая о людях, которых никогда в глаза не видели. И в этот момент нас остановил молодой парень, который посмотрел на нас так, словно хотел спросить, как пройти на нужную ему улицу. Это-то нас и подвело. Лишь минуту спустя мы поняли, что влипли в историю. Это было видно по его внешнему облику. Он не был грязным и зачуханным, как большинство бомжей, но не был и чистым, как большинство порядочных граждан. Словом, он мог оказаться кем угодно, и мы поначалу немного растерялись. Мало ли что нужно человеку на улице города? К тому же мы привыкли к откровенным сексуальным домогательствам, а не к таким безобидным на первый взгляд обращениям. Он не хамил, не грубил, не пытался приставать и вообще поначалу не делал ничего, что могло бы насторожить нас. Он просто сказал что-то такое, чего мы сначала даже не смогли понять. Он говорил на каком-то странном языке с невероятным количеством жаргонных словечек, к тому же настолько невнятно, что сам Господь Бог не смог бы расшифровать его речь. Мы позволили ему договорить, а потом вежливо извинились и направились дальше, попытавшись обойти его. Не успели сделать и нескольких шагов, как вслед нам раздалась довольно длинная тирада, ключевым словом в которой было «суки». Впрочем, это нас нисколько не удивило. Мы уже были готовы к неприятностям.
Мы сделали еще пару шагов, а потом взглянули друг на друга и мгновенно приняли нужное, как нам тогда казалось, решение. Не говоря ни слова, мы одновременно повернули назад и набросились на бедолагу. Совместными усилиями мы повалили парня на землю, а потом стали что есть силы молотить его ногами. К счастью, поблизости в тот момент никого не было, но даже если бы кто-то проходил мимо, то вряд ли посмел бы вмешаться в эту жуткую драку. Ох и досталось же ему! На мне были изрядно поношенные, но все еще очень прочные ковбойские ботинки с жесткой подошвой, а на Мэри — крепкие спортивные кроссовки. Мы дубасили его молча очень долго, пока он не перестал сопротивляться и визжать. Мы били его в живот, в пах, по спине, под ребра и даже по голове, хотя лично я старалась этого не делать. А когда наконец-то мы прекратили избиение и стали быстро удаляться с места происшествия, последнее, что я увидела, — окровавленное лицо, искаженное судорогой. Правда, примерно такое же выражение лица было у этого типа с самого начала, когда мы сбили его с ног и только приступили к экзекуции.
Мы быстро дошли до перекрестка, повернули и, пробежав несколько кварталов, остановились и впервые посмотрели друг на друга. Свитер Мэри был помят так, что мне пришлось несколько минут приводить его в порядок. Затем я вынула из сумочки несколько бумажных салфеток, и мы стали поспешно стирать с обуви пятна крови. Когда все было в порядке, мы еще некоторое время молча стояли на улице, наслаждаясь плодами только что одержанной победы над гнусным маньяком, а потом улыбнулись друг другу и поспешили к кинотеатру. К счастью, в тот день публика оказалась на удивление приличной. К нам больше никто не приставал.
Мне оказалось достаточно одного беглого взгляда, чтобы обнаружить засохшие пятна крови на ее обуви. И не потому, что я пристально присматривался к ботинкам Грейс, а потому, что давно уже научился распознавать это вещество во всех его мыслимых и немыслимых проявлениях. Более того, я сразу заметил, что пятна очень старательно пытались отчистить. Я долго вертел ботинок в руке, потом сел на диван и стал дожидаться хозяйку. Она переодевалась в соседней комнате. Мы давно уже договорились пообедать сегодня вместе, но это открытие мгновенно испортило мне настроение. Спальня в ее комнате не была отделена от гостиной дверью, только перегородкой. Я видел Грейс — она стояла за дверцей платяного шкафа в одном бюстгальтере и напряженно искала нужную блузку. Немного подождав в гостиной, я все-таки решил выяснить подробности мучительного для меня вопроса и вполне бесцеремонно вошел в ее спальню. Она даже подпрыгнула, когда я коснулся пальцем обнаженного плеча.
— Уходи отсюда! — раздраженно прикрикнула Грейс, не прекращая рыться в одежде. — Тебе здесь нечего делать.
— Что это? — спросил я, не обращая внимания на ее гнев. Она повернула ко мне голову, с недоумением посмотрела на собственный ботинок и снова повернулась к шкафу. Я почувствовал, что во мне начинает закипать злость. Значит, она опять кого-то убила.
— Ботинок, — ответила Грейс, не оборачиваясь. Я понял, что она демонстративно игнорировала мой вопрос; подозрения переросли в уверенность.
— Кого ты убила на этот раз? — как можно более спокойно поинтересовался я.
— Никого я не убивала, — отмахнулась она.
— Значит, была на месте преступления? — предположил я.
— Нет.
— В таком случае откуда здесь кровь?
— Х-ммм, — невнятно проговорила она, — не думаю, что тебе это обязательно знать.
Я положил руку ей на плечо, отчего моя подруга опять вздрогнула.
— Вот видишь? Видишь? — затараторила она. — Ты опять пытаешься воспользоваться своим превосходством надо мной!
— Грейс, — сказал я медленно, глядя ей в глаза, — я появился здесь вовсе не случайно и, как мне кажется, имею право знать, что с тобой происходит. Давай не будем играть в романтические тайны.
— Давай.
Я отбросил в сторону ее ботинок и обнял ее. Она пыталась отодвинуться, но за спиной был шкаф. Отступать было некуда, и она с испугом посмотрела мне в глаза. Я прильнул к ней и поцеловал ее волосы. Грейс мгновенно отстранилась, попытавшись обеими руками оттолкнуть меня. Правда, у нее получилось не очень убедительно. А я уже знал, что, если она не сделает этого в считанные секунды, потом будет слишком поздно.
— Мы с подругой избили на улице парня, который обозвал нас суками, — тихо пояснила она, не поднимая головы.
— На улице? — ошарашенно переспросил я. — На глазах у прохожих?
— Да, но никто при этом не обратил на нас никакого внимания, — вяло оправдывалась она. — Мы убежали через несколько секунд.
Моя рука невольно потянулась к ее груди, а мысли стали сбивчивыми и совершенно туманными.
— Он действительно обозвал вас суками? — почему-то переспросил я.
— Ну да, — воодушевилась она. — С нами такое не первый раз. Вот мы и решили проучить мерзавца.
— И это вся его вина?
— Сэм, ты даже не хочешь понять, о чем я говорю, — возмутилась Грейс. Она снова попыталась отодвинуться, но я крепко держал ее в руках. — Он остановил нас на улице, стал что-то бормотать себе под нос, мы ничего не поняли, извинились и хотели было уйти, а он ни с того ни с сего обозвал нас суками. Вот мы и наказали его. Будет знать, как вести себя на улице. В следующий раз хорошенько подумает, прежде чем обзывать людей!
— Это был здоровый парень?
— Нет, плюгавенький коротышка, но дело не в этом, — поспешила увильнуть Грейс. — Он даже представить себе не мог, что мы можем поколотить его. — Она сделала паузу и выжидающе посмотрела на меня. — Самое удивительное, что до последней минуты мы тоже не могли себе этого представить. Черт знает, что с нами произошло в тот момент. В девяносто девяти случаях из ста мы предпочитаем не ввязываться в подобные конфликты, а уж избивать прохожих и подавно.
Я опустил голову, помолчал, но все-таки решил выяснить все до конца.
— Итак, что же вы с ним сделали? — спросил я со смутной тревогой, вдруг представив себе недалекое будущее, когда женщины начнут расправляться с мужчинами прямо на улицах городов. Впрочем, у меня были довольно серьезные сомнения в том, что это когда-нибудь произойдет.
— Отлупили его как следует, а потом мгновенно смылись. Не волнуйся, все было нормально и никаких свидетелей не было. Это был прекрасный момент в нашей жизни. Давай не будем больше об этом, мне надоело. Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь другом?
— Иначе твое терпение лопнет и ты начнешь избивать меня примерно так же, как того парня? — не без ехидства поинтересовался я.
Вместо ответа она прижалась ко мне всем телом и нежно поцеловала в губы. В данной ситуации нельзя было придумать ничего худшего. Я был на грани того, чтобы подхватить ее на руки и уложить в постель, чего делать было нельзя, — я ведь дал слово. Отшвырнув ногой лежавший на полу ботинок, я поспешно вышел из спальни, а потом еще полчаса сидел на диване, дожидаясь, когда она будет готова к ужину. Все это время я пытался хоть немного успокоиться и забыть о случившемся. Я закрыл глаза и попытался представить себе картину уличной драки, о которой только что узнал от Грейс. Она была права, нормальные женщины, как правило, не ведут себя подобным образом. Хотя, конечно, иногда поводов для этого более чем достаточно. А мужчины, напротив, ведут себя именно так — окликают понравившихся девушек на каждом шагу, обзывают по-всякому, задирают. Все это стало настолько привычным, что обычно даже не обращаешь на это внимания. Разумеется, даже я признавал, что в некоем идеальном мире женщины должны были бы получить полное право наказывать мужчин за такие проступки, не исключая физических методов. Но это невозможно… Мир так устроен, что для этого никогда не будет соответствующих условий.
У меня была коллега — женщина, отличавшаяся редким хладнокровием при выполнении того или иного задания. Так вот, однажды она возвращалась домой, и за ней увязался какой-то хмырь, громко выкрикивавший скабрезные шуточки в ее адрес. Она забежала в какой-то подъезд и долго ждала, пока этот тип уйдет. Помню, что, узнав об этом, мы долго удивлялись. Она могла уложить нахала одним ударом, но не сделала этого. Много позже я понял, что тогда женский инстинкт сохранения жизни взял у нее верх над профессиональными привычками.
В тот вечер во время ужина мы с Грейс старательно избегали упоминания эпизода в ее спальне, зато подробно обсудили тему уличных перепалок между мужчинами и женщинами.
— Нельзя же всегда быть начеку и каждую минуту ждать нападения, — объясняла мне Грейс, взволнованно жестикулируя. — Мы просто делаем вид, что ничего не происходит, и стараемся избежать конфликта. К счастью, в большинстве случаев нам это удается, но бывают моменты, когда сдержать себя просто невозможно. Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу этим сказать. — Она замолчала и грустно покачала головой. — Иногда мне кажется, что все женщины специально воспитаны таким образом, чтобы не думать о худшем до тех пор, пока непоправимое не случилось. Вероятно, им это нужно для того, чтобы не сойти с ума.
К сожалению, не всегда есть возможность точно предугадать возможную реакцию того или иного человека в той или иной ситуации.
Сосед справа начал действовать мне на нервы. Я заметила этого мужчину сразу же, как только он уселся за стойку бара. Бар был крошечным, и посетители были настолько плотно прижаты друг к другу, что отодвинуться я не могла. Я не любила этот бар, но он находился рядом с офисом, поэтому я частенько захаживала сюда перекусить и выпить чашку кофе. Мне повезло, что нашлось свободное место, и сейчас у меня не было никакого желания покидать его. Но этот тип вознамерился, похоже, любой ценой познакомиться со мной. Сначала он просто поглядывал на меня и подмигивал, а убедившись в тщетности этих попыток, решил заговорить.
Это была ошибка. В баре ни один мужчина не может сказать понравившейся женщине ничего такого, чего та не слышала бы раньше. Так устроено это заведение, и никто не в силах изменить правил игры.
— Интересно, — без всяких предисловий начал он, — что это вы такое пьете?
Я смерила его высокомерным взглядом, а потом невольно посмотрела на свои ковбойские ботинки. Странно, но именно сегодня я надела их после долгого перерыва. Неужели и сейчас им предстоит сослужить мне добрую службу? Нет, лучше выбросить из головы подобные мысли. Черт знает, чем все это может кончиться.
— Алкогольный напиток, — неохотно ответила я.
— Выглядит очень аппетитно.
— Еще бы.
Он замолчал, словно раздумывая над моими словами. А я думала о том, что этому парню явно не везет сегодня с женщинами. Он был уже изрядно навеселе и, судя по всему, испытал несколько поражений. Дурачок, зачем искушать судьбу и приставать в баре к незнакомым женщинам?
— Так что же вы все-таки пьете? — снова пробормотал он и плотоядно ухмыльнулся. — Может быть, и мне как-нибудь захочется попробовать этот сказочный напиток.
— Это напиток для женщин.
— Ничего, это не оскорбит мое мужское достоинство.
— Этот коктейль пьют во многих странах, — терпеливо пояснила я. — Здесь всего понемногу — водка, клюквенный морс, сок из лепестков розы и французское красное вино.
— А вы всегда пьете в гордом одиночестве? — перешел он к другой теме.
— Не всегда, но предпочитаю одна.
— Не могу поверить, — не отступал он. — Ведь такой коктейль можно смешать самой и наслаждаться им дома.
— Возможно, но я не люблю возиться на кухне.
— Меня зовут Тед, — неожиданно представился парень.
— Знаешь, Тед, я жду друга.
— Можно узнать ваше имя?
— Имя мое — легион.
— Нет, серьезно.
— Серьезней может быть только сердечный приступ! — выпалила я, теряя остатки терпения.
— Вы что, лесбиянка? — с недоверием спросил Тед, будто никогда в жизни не слышал ничего подобного.
— Нет, Тед, я слишком старомодна для этого.
— Понимаете, я ничего плохого не имел в виду, — промямлил парень, наклоняясь ко мне. Только сейчас я заметила на его лице кислое выражение.
— Понимаю, Тед, — тихо сказала я, впервые взглянув ему в глаза, — но думаю, что у нас с вами нет сколько-нибудь реального шанса.
Я сделала многозначительную паузу и снова посмотрела на него. Обычно я стараюсь не смотреть в глаза пристающим ко мне мужчинам, но на сей раз изменила своим правилам. И сделала это потому, что на самом деле рядом со мной был довольно интересный парень с симпатичным породистым лицом. Его глаза были живыми, темными, а вокруг — мелкие морщинки, как у любимого мной Клинта Иствуда. Лицо не было полным, хотя под подбородком уже наметились жировые складки. Короче говоря, выглядел он неплохо, но все было безнадежно испорчено неумелыми приставаниями.
— Знаешь, Тед, — не без сочувствия заметила я, — ты симпатичный парень, и я абсолютно уверена, что тебе удастся подцепить здесь кого-нибудь. Только не меня. Здесь немало скучающих девочек, которые будут счастливы провести с тобой какое-то время. Желаю удачи.
Он терпеливо выслушал мой монолог, а потом примирительно поднял вверх руки.
— Да услышит Господь ваши слова, — тихо сказал он, наклоняясь ко мне в последний раз, после чего отвернулся и стал подыскивать себе очередную жертву.
В этот момент за моей спиной обозначилась крупная фигура Сэма. Не знаю, сколько времени он там торчал, но надеюсь, что не очень долго.
— Собираешься допить это до дна? — спросил он, показывая на бокал с коктейлем.
— Не знаю, — вяло ответила я. — Обычно я до конца не допиваю, а что?
Он взял мой бокал, поднял до уровня глаз, а потом снова поставил на стойку бара.
— Да, я уже это заметил. Может, перекусим?
— Изложите свой план, мистер Макдафф, — пошутила я.
— Не ерничай, Грейс, — недовольно поморщился Сэм. — Скажи, ты часто коротаешь здесь время за коктейлем?
— Нет, а что? Почему ты улыбаешься?
— Смешно. Ты знаешь, что иногда можешь быть просто несносной сучкой? — неожиданно спросил он и подмигнул одним глазом, показывая на сидевшего справа от меня парня.
— Нет, не знаю, — ответила я со всей серьезностью, на которую только была способна.
Сэм ухмыльнулся.
— Я что, должна теперь умереть от жалости к нему? Умереть не могу, но сожаление выражаю.
— В этом нет никакой необходимости. Он уже забыл о тебе.
— Сэм, я действительно не знаю, почему все так происходит. Как ты думаешь, откуда у меня столько злости? — спросила я, когда Сэм стал настойчиво подталкивать меня к выходу.
— Не надо ни в чем упрекать себя, Грейс, — спокойно рассудил Сэм. — Если хочешь знать мое мнение, то ты сделала ему большое одолжение. Если бы ты пригласила его к себе домой, завтра утром его труп красовался бы на тротуаре.
Я недовольно посмотрела на него, стараясь понять, шутит Сэм или говорит серьезно. Неужели он до сих пор не понял, что я ненавижу подобные шутки?
— Ты считаешь, что я выискиваю себе жертву для очередных кровавых утех?
— Боже упаси, но мужчины в барах не всегда способны воспринимать те сигналы, которые ты им подаешь. Они просто не настроены на твою частоту, вот и все. Тем более когда видят перед собой шикарную рыжеволосую красотку.
Я улыбнулась и вдруг успокоилась. Слава Богу, что на сей раз не случилось ничего непоправимого, что мы с Тедом по-прежнему живы.
— Сэм, хочу сказать тебе одну вещь. — Я посмотрела на него и поправила рукой волосы.
— Мне не обязательно это знать, — уверенно заявил он и, взяв меня за руку, повел к своему «ягуару». Через минуту мы уже мчались к ресторану, чтобы как следует поужинать и пообщаться друг с другом.
Она появилась рано. Должно быть, успела закончить работу до намеченного срока. Это позволило ей посидеть в баре лишний час и снова испытать себя на прочность, отбиваясь от слишком назойливых завсегдатаев. Я уже понял, что именно это в недалеком прошлом было для нее сущим кошмаром. Стоило ли после этого удивляться, что она так жестоко расправлялась с теми, кто не знал меры и пытался навязать себя силой? Я был человеком в высшей степени пунктуальным и пришел в бар вскоре после нее. Она успела выпить лишь третью часть своего любимого коктейля, но это, впрочем, ни о чем не говорило. Грейс могла сидеть с одним стаканом целый день, поэтому трудно сказать, когда именно она приступила к этому занятию.
Войдя в бар, я сразу заметил солидного господина, который уже начал приставать к ней. Мне было достаточно беглого взгляда, чтобы оценить ситуацию и понять, что он не представляет для нее никакой опасности. К сожалению, я не мог сказать то же самое о ней. Если бы произошло недоразумение и она неправильно оценила его намерения, то все могло кончиться печально. Я остановился неподалеку от них и укрылся за спинами толпившихся у стойки бара людей. Весь их разговор состоял из коротких и весьма невинных фраз. Должен признать, что Грейс вела себя в высшей степени корректно и сдержанно. Более того, она общалась с ним так, как обычно со мной. Во всяком случае, я не заметил абсолютно никаких колкостей в его адрес. Я даже позавидовал этому парню в какой-то момент. Разумеется, основы наших взаимоотношений были заложены при совершенно других обстоятельствах, но ее выдержка на этот раз была практически безупречной. Хорошо, если она поняла наконец силу своей власти над людьми и пришла к выводу, что незачем использовать ее на каждом шагу.
Диалог продолжался недолго. Ей все-таки удалось отвязаться от него, хотя и не без труда. Я решил не вмешиваться в разговор, но был готов разнять их в том случае, если она утратит контроль над собой.
Грейс, безусловно, делала большие успехи в деле нормализации отношений с людьми. Но я не мог всегда находиться рядом, чтобы ее подстраховать на всякий случай. Я даже стал подумывать о том, чтобы подарить ей небольшой пистолет для самозащиты.
Когда мы с Сэмом сидели на каком-нибудь концерте или в театре, мне всегда приходила в голову мысль, что его восприятие так называемых изящных искусств — неотъемлемая черта его характера. Причем довольно существенная черта. По всему было видно, что он с ранних лет был приучен к наслаждению прекрасным и сохранил это качество до настоящего времени. Это проявлялось не только в театре, но и в повседневной жизни. Его изящный «ягуар», его манера подбирать и носить костюмы, его удивительное чувство самообладания и легкий налет европейского аристократизма — все находилось в гармонии с его чувством прекрасного. И только мое присутствие резко выбивалось из этого ряда, порождая во мне массу вопросов.
Разумеется, дело было не в моей внешности — с этим у меня все, слава Богу, в полном порядке, — а в моем внутреннем мире. Как мне кажется, я не производила впечатления дикого существа, а вот в душе моей творилось черт знает что. Большинство мужчин из кожи вон лезут, чтобы добиться внимания женщин более юных. Сэм тоже значительно старше меня, но не настолько, чтобы казаться стариком. У него стройная фигура, но опять же не настолько, чтобы он производил впечатление атлета. Короче говоря, мы не выглядели смешно, когда прогуливались рядом, однако меня не покидало ощущение, что я не отношусь к его типу женщин. Правда, я до сих пор не знала толком, чем он зарабатывает себе на жизнь, но это дела не меняло. Что касается последнего обстоятельства, то у меня с первых дней знакомства зародилось смутное чувство, что это что-то необычное, таинственное и опасное. Чем еще, скажите на милость, можно было объяснить тот факт, что он так спокойно и умело избавился от трупа, не задавая при этом глупых вопросов? Понятно, что далеко не каждый мужчина способен на такое. Значит, для него это дело было привычным, если не сказать профессиональным. Я до сих пор не могу забыть ту страшную ночь, когда сидела у себя в комнате, а на полу лежал окровавленный труп Бена. Одно для меня осталось загадкой: почему Сэм связался со мной?
И пока я не узнаю, кто он такой и чем занимается, и не смогу ответить на этот вопрос — придется довольствоваться догадками и строить фантастические предположения относительно его личной жизни. Ведь он был и остается первым человеком, который узнал всю мою подноготную. То есть он видел меня далеко не с лучшей стороны и тем не менее продолжал опекать меня. Именно поэтому я считала излишним скрывать от него свои чувства и строить из себя непорочную деву. Но что это давало мне лично? Ровным счетом ничего. Я так и не смогла выработать сколько-нибудь разумную тактику поведения с этим загадочным человеком. Словом, я не понимала, к чему все это может привести и каков будет конечный результат наших непростых отношений. Вначале это было похоже на некое взаимопонимание, которое он сам почему-то назвал словом «химия». Пусть так. Но потом все настолько запуталось, что я перестала улавливать мотивы его поведения. Мне было ясно одно — он понимал меня, видел все мои недостатки и при этом, насколько я могла судить, не испытывал отвращения. Более того, он даже не пытался судить меня по обычным меркам нормальных людей. И за это я была благодарна ему.
Конечно, я и сама осознавала, что вряд ли отношусь к категории нормальных женщин. Я подозревала об этом еще до того, как вокруг меня стали погибать люди. А он, узнав обо мне правду, почему-то не стал осуждать, наоборот, начал опекать. Почему? Ответ мог быть только один: он сам из той же породы людей и пытался мне помочь. Ни один нормальный, опытный человек не мог испытывать симпатии к такой женщине, как я. И не только из-за того, что я уже натворила — с этим еще можно было как-то примириться, — а прежде всего из-за моих внутренних качеств, которые, как я сама понимаю, оставляли желать лучшего. Сэм человек настолько наблюдательный и проницательный, что не мог не знать особенностей моего характера, которые я так тщательно прятала от посторонних людей. А если знал и терпел, то не исключено, что я могла надеяться на нормальное будущее. Впрочем, кто может сказать, что случится с нами хотя бы через месяц-два?
Однако и ему тоже что-то было нужно от меня. Почему я не избегала встреч с ним? Прежде всего потому, что он не злоупотреблял моим свободным временем, был вежлив, деликатен и не подавлял мое стремление к свободе. Почему я убила тех парней? Главным образом потому, что у них не было ни одного из этих качеств. Начнем с того, что они мне просто не нравились, но то еще полбеды. Они слишком настырно посягали на мою свободу и практически не оставляли мне выбора. Я просто не могла отделаться от них каким-либо другим способом. А с Сэмом все иначе. Я даже не могла представить себе, что он обидится, если я пошлю его ко всем чертям. Скорее он просто убил бы меня, чем устроил бы истерику или какой-нибудь мерзкий скандал. Впрочем, это все фантазии. Я была абсолютно уверена, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не причинит мне зла. У меня складывалось такое ощущение, что он знал некий тайный набор правил, которыми всегда руководствовался и от которых никогда не отступал. Однако в то же самое время его поведение тревожило меня. Я никак не могла понять, что нас ждет в будущем и как вести себя. Если он в конце концов исчез бы, это, естественно, было бы моей победой. А если остался бы, то я…
Не знаю, может быть, все дело в том, что он не производил впечатления беспомощного человека, как те двое, которых мне пришлось убить. И вообще он, казалось, не испытывал никакой потребности в психологическом комфорте и в этом смысле совершенно был не похож на меня. Странно, не правда ли? Те погибшие от моих рук парни нравились мне, пользовались определенной взаимностью, и в результате дело дошло до убийства. Уж не потому ли, что я старалась понравиться им и быть добренькой? Если бы я была построже с ними, то, вероятно, перестала бы нравиться им и все закончилось бы простым расставанием. Но, к сожалению, тогда я не могла этого сделать. А с Сэмом могла бы. Я всеми доступными мне способами демонстрировала ему свое безразличие, не шла на уступки, и, несмотря на все это, он продолжал заботиться обо мне. Конечно, иногда он доставал меня своими причудами, но делал это изящно и красиво, чего не скажешь о большинстве других мужчин. И что может случиться, если я вдруг решу, что больше не нуждаюсь в нем?
Думаю, все случилось из-за Равеля. Мы в очередной раз пошли на концерт и с огромным удовольствием послушали музыку знаменитого французского композитора, которая, казалось, никого не оставила равнодушным. Откровенно признаться, «Болеро» далеко не самое сильное его произведение, но это было лучшее, что я слышала за последнее время. Так осточертели пошлые и чрезмерно шумные современные пьесы! К концу концерта я была настолько переполнена впечатлениями, что предложила Сэму пойти в какой-нибудь бар и немного отвлечься. Он недовольно поморщился и, в свою очередь, предложил отправиться в какой-нибудь более или менее приличный ресторан с громкой музыкой. Ему казалось, что другие мелодии могут отвлечь нас от Равеля и привести в нормальное состояние. Мне стало ясно, что он тоже под глубоким впечатлением от концерта, хотя Сэм держался молодцом, ничем не выказывая своего волнения. Правда, сразу после концерта он закурил, чего раньше не делал. Я смолила одну за другой, как всегда, а он выкурил одну и с тех пор казался более задумчивым, чем обычно.
— Прекрасное произведение, правда? — громко спросила я, когда мы уже сидели за столиком.
— Да! — так же громко прокричал Сэм через стол.
— Для меня это что-то завораживающее, — продолжала я, надрываясь изо всех сил. — Только сейчас вспомнила, что слушала эту вещь в раннем детстве, и тогда она произвела на меня неизгладимое впечатление. — Я немного подумала и добавила: — В детстве я много читала, и почти в каждой книге речь шла о несчастной судьбе одинокой красивой девочки. И всегда случалось нечто сверхъестественное, что помогало ей выпутываться из самых немыслимых ситуаций. А однажды я прочитала о юной пианистке, волею случая оказавшейся в каком-то таинственном летнем домике, где обитал призрак погибшей испанской принцессы. Так вот, эта самая пианистка не только не сошла с ума от страха, но и осталась в домике на все лето, чтобы сочинять музыку и ублажать тем самым дух погибшей. В конце концов девочка добилась своего и обрела невиданное ранее музыкальное мастерство. Замечательная история, не правда ли? К сожалению, я не знаю, есть ли музыкальное произведение на эту тему.
— Если нет, это очень большая потеря лично для меня, — подмигнул Сэм.
— Для тебя? Что ты хочешь этим сказать?
— Только то, что моя душа тоже пребывает в смятении и нуждается в утешении. Может быть, ты возьмешь на себя труд успокоить ее? Это было бы не менее благородно, чем в той сказке.
— Хочешь сказать, что тебя преследуют призраки? — съязвила я.
— Да, потому что я киллер! — заорал он, даже не оглянувшись по сторонам. Вокруг нас за столиками сидели люди, а он прокричал это так просто, словно речь шла о чем-то обыденном. Конечно, при таком грохоте вряд ли кто мог услышать нас, но его признание все равно покоробило меня.
— Подумаешь, большое дело, — попыталась отшутиться я. — А кто сейчас не киллер?
Несмотря на мое показное спокойствие, сердце затрепыхалось, как загнанная в клетку птичка.
— Ты не поняла, — продолжал кричать он, тщательно выговаривая каждое слово, — я киллер-профессионал.
Испуганно оглядев зал, я немного успокоилась, обнаружив, что нас никто не подслушивает. Все сидели за столиками и, надрывая горло, переговаривались. Потом я снова взглянула на Сэма и ужаснулась. Никогда еще я не видела его таким нервным и напряженным. Именно это окончательно убедило меня в том, что он не шутит.
— Знаешь, Грейс, — продолжал он побелевшими от напряжения губами, — я подумал, что рано или поздно должен рассказать тебе правду. Я действительно профессиональный киллер и этим зарабатываю себе на жизнь.
Какое-то время я сидела, тупо уставившись на него, и не знала, что сказать и что делать дальше. Ну зачем он сказал мне об этом именно сегодня, после «Болеро» Равеля? Неужели это элементарный расчет на то, что сейчас я не в состоянии прогнать его?
— Сэм, надеюсь, ты понимаешь… бывают моменты, когда не остается ничего другого, кроме как попрощаться с человеком.
Его лицо перекосилось в странной ухмылке, которая больше напоминала гримасу.
— Уж что-что, а это я знаю хорошо, — донеслось до меня сквозь звуки музыки.
— Ну так что?
Он призадумался и посмотрел мне в глаза.
— Только не надо делать вид, что тебя внезапно охватило чувство стыда! — воскликнула я, совершенно не задумываясь о последствиях.
— Я не притворяюсь, Грейс, — возразил Сэм. — Мне действительно стыдно, но совсем по другой причине. Мне стыдно из-за того, что я не испытывал угрызений совести. Правда, должен признаться, что с тобой это мерзкое чувство терзает меня меньше, чем с любым другим человеком. Думаю, ты понимаешь почему.
— Слушай, Сэм, — взорвалась я, — не будем сейчас обсуждать меня, ладно? Ты лучше скажи, когда это началось, почему, зачем и кого именно ты убивал. А главное — продолжаешь ли ты сейчас заниматься этим делом?
— Все началось давно, мне был двадцать один год, — заговорил Сэм. — Я прошел специальную подготовку, в ходе которой обнаружилось, что я обладаю редким талантом для этого ремесла, а потом стал работать на свое правительство, вот и все. Последний раз мне пришлось использовать свое умение… — он сделал паузу и отрешенно посмотрел куда-то вдаль, — незадолго до нашей первой встречи. Но то был заказ частного лица, а не правительства.
— О каком таланте ты только что сказал? — решила уточнить я.
— О таланте киллера. Я всегда находил оптимальный способ выполнения задания и не испытывал абсолютно никаких угрызений совести.
— Знаешь, Сэм, — с трудом выдавила я из себя, — может, это покажется тебе странным, но я могла бы сказать о тебе то же самое.
— Грейс, ты единственный человек, которому я признался во всех своих грехах.
— Боже мой, как приятно ощущать собственную исключительность, — съязвила я, не отрывая от него глаз. — А с другой стороны, это придает больше смысла старой шутке: «Я мог бы рассказать тебе об этом, но тогда мне пришлось бы убить тебя».
— Грейс, ты же знаешь, я ни за что на свете не причиню тебе зла. — Сэм пристально смотрел на меня и, вероятно, увидев, как мои губы изогнулись для ехидного ответа, быстро добавил: — А если и убью, то сделаю это безболезненным способом. — Последняя фраза позволила ему сдержанно улыбнуться и снять некоторую неловкость.
— Чему же я обязана такой честью? — Я продолжала ерничать, тщетно пытаясь справиться с охватившим меня смятением.
— Ты можешь дать мне такое же обещание? — в свою очередь, ехидно поинтересовался он.
Я недовольно насупилась и опустила глаза.
— Не волнуйся, — продолжал он шутливым тоном, — я все равно не дам тебе шанса.
— Нет, нет, — замахала я руками, — не в том дело. Я просто не хочу, чтобы у тебя были подобные мысли. Неужели ты не понимаешь, что так жить нельзя? Нельзя все время оглядываться и ожидать удара в спину. Это невыносимо.
— В таком случае скажи: как надо жить?
— Надо просто прекратить все это безумие, вот и все. Ты не должен подозревать меня в подобных намерениях. Ведь ты же умный человек, умеющий сопоставлять и анализировать факты, разве не так? Мы сейчас говорим не обо мне, а о тебе. Неужели у тебя никогда не возникало желания завязать с такой работой?
— Нет, — откровенно признался Сэм. — Даже не было такой мысли. Я не видел никаких серьезных проблем и никогда не испытывал душевных терзаний.
— Боже правый, прямо как в том замечательном фильме под названием «Аналитик президента», где агент ЦРУ сообщает своему психоаналитику о том, что регулярно убивает людей, а тот ему отвечает: «Это всего лишь решение проблемы враждебности».
— У тебя есть этот фильм? Покажи, — неожиданно попросил Сэм.
— Гм-м, не знаю, стоит ли это делать. Если я начну показывать тебе свои любимые фильмы, это может стать поворотным пунктом в наших отношениях.
— А почему ты решила, что они будут развиваться в худшую сторону? — задумчиво спросил Сэм. — Может быть, я с нетерпением жду такого поворотного момента.
Я уставилась на него, не зная, что сказать. Конечно, его суждения казались мне в высшей степени здравыми и логичными, но понять их все-таки было очень трудно. В особенности на фоне грохочущей музыки.
— Не знаю, что тебе ответить, — откровенно призналась я и опустила голову.
— Не надо ничего говорить. Думаю, стоит подумать и поделиться со мной своими сокровенными мыслями. А потом решим, что делать.
— Ты же знаешь, я не очень-то прислушиваюсь к чужим советам.
— За что я тебе, откровенно говоря, премного благодарен.
— Не пойму, почему ты так добр ко мне?
— Прошу прощения, но для меня это не совсем обычная ситуация. Ты ставишь меня в неловкое положение.
— Вот так-то лучше. Господи Иисусе, какой кошмар!
— Может, будет лучше, если я отвезу тебя домой?
Я позволила ему взять меня под руку и увести из шумного зала в оглушительную тишину его машины. Профессиональный убийца, каково! Кто бы мог подумать, что судьба сведет меня с человеком, который убивает не в силу необходимости, а по призванию? Не потому ли ему всегда удается находить место для парковки, когда все вокруг, кажется, забито до предела? Да, видимо, это одно из проявлений его профессионализма.
Когда мы подъехали к дому, он открыл мне дверцу автомобиля, проводил до двери квартиры и вошел за мной. Я устало швырнула на диван сумочку и стала снимать туфли, чтобы не портить ковер.
— Хочешь, я заварю чаю? — спросил Сэм, с любопытством наблюдая за мной.
— Не надо, я в полном порядке.
— А хочешь, я останусь с тобой на ночь? — последовал вопрос, которого я боялась больше всего.
— Боже мой, могу ли я осмелиться сказать «нет» после всего, что ты мне наговорил?
— Грейс, не надо шутить. Есть вещи, над которыми не следует насмехаться. Во всяком случае, мне бы этого не хотелось. Разумеется, ты вправе сказать «нет».
— Знаешь, Сэм, мне по-прежнему кажется, что пока мы должны воздержаться от секса, — медленно и не без грусти произнесла я. — Я еще не успела разобраться в своих чувствах.
— В таком случае секс отпадает. А как насчет того, чтобы просто поболтать, а потом поспать до утра?
Я удивленно вскинула брови и скорчила гримасу.
— Не волнуйся, я и не такое могу вытерпеть. Если ты сама, конечно, не станешь настаивать.
Какой ужас! Я действительно не хотела выталкивать его за дверь, но прекрасно понимала, что не смогу противиться своей страсти и в конце концов мы окажемся в постели. Пока Сэм пил чай, я освежилась под душем и переоделась в длинную майку и боксерского покроя шорты. Мне почему-то показалось, что эта неприглядная одежда не будет возбуждать его. Немного посидев, мы залезли под одеяло и, преодолевая чувство неловкости, отгородились друг от друга простыней. Какое-то время лежали молча и прикидывались, что спим, хотя на самом деле никто из нас спать не хотел и не мог. А потом он, вероятно, заметил, что я напряглась всем телом, и решил помочь мне справиться с этой проблемой.
— Хочешь, я тебя обниму? — едва слышно прошептал он мне на ухо.
— Нет, — еще тише ответила я.
Сэм помолчал немного, потом повернул ко мне голову.
— Знаешь, кажется, я неправильно задал вопрос. Хочешь, чтобы я не обнимал и не целовал тебя?
— Нет! — выпалила я, не успев сообразить, что к чему.
Сэм тут же воспользовался моей оплошностью и поцеловал меня в волосы.
— А что ты еще хочешь, чтобы я не делал с тобой? — почти простонал он мне на ухо.
— Это вечный вопрос для каждой женщины. — Я сдалась на милость победителя. — Чего женщина не хочет, чтобы с ней не делали?
— Грейс, можешь мне не верить, но я счастлив, что я здесь, рядом с тобой, — страстно прошептал он, — и не понимаю, почему это должно когда-нибудь кончиться.
— Я тоже не понимаю, — призналась я. — Думаю, если это случится, то только не по моей инициативе.
Я всеми силами старалась хоть немного расслабиться и уснуть. К моему искреннему удивлению, это оказалось несложно. Сэм обнял меня обеими руками, я ощутила на шее его горячее дыхание. Я знала, что утром не смогу поверить тому, что произошло, но я действительно успокоилась и вскоре безмятежно спала, как ребенок на руках матери.
В ту ночь я испытал непривычное для меня состояние внутреннего покоя. Я чувствовал себя в полной безопасности, хотя несколько часов назад выложил этой женщине всю правду о себе. Никогда не думал, что осмелюсь излить душу постороннему человеку, став, таким образом, зависимым и уязвимым. И тем не менее я это сделал. Сам не знаю почему, я рассказал ей все и вдруг ощутил блаженство спокойствия, о котором мечтал все последние годы. А Грейс лежала рядом, тихая, беззащитная и на удивление умиротворенная, словно сбросила с себя груз непосильных переживаний. Теперь я точно знал, что между нами не будет никакого насилия, никаких взаимных угроз и недоразумений.
Более того, впервые возникла реальная возможность для взаимопонимания. Разумеется, я еще не успел понять ее до конца, изучить тончайшие нюансы ее души, но уже чувствовал свою ответственность за нее. Именно поэтому мне пришлось сдерживать ее, и я надеялся, что в конце концов Грейс поймет: я забочусь о ней.
Самым трудным было смириться с ее отказом ложиться со мной в постель. Поначалу я думал, что это решение — результат моего агрессивного поведения, но потом понял: Грейс боится потерять свою свободу и независимость. Она почему-то подумала, что я начну шантажировать ее убийствами. Даже сейчас, лежа в моих объятиях, она инстинктивно старалась отодвинуться от меня, сохранить некоторую дистанцию, позволявшую ей ощущать собственную свободу. Другими словами, сейчас в моих объятиях находилась женщина со всем присущим представительницам прекрасного пола парадоксальным складом ума.
Пару секунд спустя мне на ум пришла более удачная метафора: ручная граната, из которой я только что выдернул чеку и которая может взорваться в любой момент, если я разожму руку. Как всякий мужчина, я совершенно не представлял себе, что может сделать любимая женщина в ближайшую минуту. Но у меня был опыт, были огромные, почти неисчерпаемые резервы терпения, которое могло помочь обуздать эту стихию. Я был способен ждать, и в этом заключалось одно из моих профессиональных качеств.
Сидевший напротив меня человек не просто ел, а смаковал пищу с восторгом гурмана, на который способны лишь очень богатые люди. Да и еда была не совсем обычной. Эта была пища богов, прекрасно приготовленная, изумительная по вкусовым качествам и, ясное дело, французская по происхождению. Гурман не выглядел толстяком, хотя по всему было видно, что отсутствием аппетита не страдал. Думаю, причиной тому был изощренный аристократизм, который запрещает человеку бездумно предаваться чревоугодию. Мужчина был довольно интересным и обладал, насколько я могу судить, определенной харизмой. Во всяком случае, нечто харизматическое в нем, безусловно, присутствовало. И это было странно, так как даже при довольно развитом воображении моего спутника нельзя было назвать красивым. У него было большое круглое лицо, изрядно облысевшая голова и давно уже склонная к полноте фигура. А пальцы на руках — короткие, толстые и на удивление неподвижные, чего не скажешь о его глазах. Уж они-то были по-настоящему живыми и излучали какую-то странную силу, противостоять которой было практически невозможно. Мне пришла в голову мысль, что такие пальцы и глаза могут быть только у человека, который делает очень большие деньги, причем делает их тоннами, а не килограммами. Только тугая мошна может придавать человеку столь самодостаточный и самодовольный вид.
Вскоре выяснилось, что я не ошиблась. Он работал в преуспевающем инвестиционном банке и в настоящее время занимался созданием целой серии информационных бюллетеней и рекламных проспектов, которые освещали бы весьма противоречивый процесс расширения инвестиционного поля. Предполагалось, что наше издание предоставит в его распоряжение наиболее квалифицированных журналистов, а он обеспечит финансирование этого проекта через свой банк. Меня командировали на эту встречу, чтобы выяснить основные направления рекламной деятельности и договориться о конкретных формах оплаты.
Этот человек относился к категории преуспевающих бизнесменов, обладающих редким качеством: ничем не ограниченным любопытством по отношению ко всем и ко всему. Образно выражаясь, это был их хлеб насущный, который они обильно покрывали маслом личного благоденствия.
Наша встреча не была исключением. Он интересовался всеми тонкостями моей профессии, пытался вникнуть в суть журналистского дела и даже не обошел вниманием мое прошлое: когда я пошла в школу и какую именно, кем были мои родители, чем они занимались, какие статьи я написала за всю свою жизнь и даже в каких странах побывала за последнее время.
А потом долго и не без удовольствия рассказывал о себе, причем примерно в той же последовательности и так же подробно. Таким образом, не задавая ему практически никаких вопросов, я выяснила, что ему сейчас сорок восемь лет, что он сам лепил свою судьбу и при этом так увлекся бизнесом, что не удосужился обзавестись семьей. Я отметила, что мой собеседник выглядит значительно старше своих лет, и сделала вывод, что жизнь у него отнюдь не из легких.
Затем мы долго обсуждали животрепещущие проблемы экономики и политики стран Африки, Восточной Европы и Латинской Америки. Самое странное в этой беседе заключалось, на мой взгляд, в том, что я с удивительной легкостью делилась с ним своими соображениями и почти без нажима выложила все секреты профессиональной деятельности. Думаю, что причиной тому был его взгляд — пытливый, любознательный и необыкновенно открытый, располагающий к откровенности.
Мы сидели в дорогом ресторане, что в самом центре города, более трех с половиной часов. Мой собеседник был неутомим, а я к концу встречи с трудом соображала и вообще едва держалась на ногах. Вначале я с интересом слушала его, терпеливо отвечала на все его вопросы, а к концу настолько притомилась, что просто сидела и слушала, практически никак не реагируя на его болтовню. К сожалению, я не могла прервать слишком затянувшийся разговор, так как речь шла о перспективном деле, сулившем нашей редакции немалые деньги.
Бизнесмен продолжал уверенно талдычить о своем, ни на мгновение не спуская с меня пытливых глаз. Вскоре я почувствовала, что меня начинает слегка подташнивать. Только этого недоставало! Сначала я не могла понять, в чем причина, а потом сообразила, что это естественная реакция на его испытующий взгляд. Как только я отвернулась, сразу же стало легче.
Правда, не стоило исключать и воздействие французского вина, к которому я не привыкла. Я старалась пить как можно меньше, но мой деловой партнер напоминал, что каждому блюду должно соответствовать определенное вино и что его непременно надо попробовать. Думаю, он заподозрил во мне неискушенную женщину. В конце концов он стал мне доказывать, что нужно больше путешествовать по миру, больше общаться с умными людьми, отдаваться всем прелестям жизни и ни о чем никогда не сожалеть. По его мнению, глупо транжирить жизненные силы только на работу и ограничивать себя бетонными клетками офиса и дома. Похоже, он преисполнился искреннего желания помочь мне вырваться из удушающей атмосферы Нью-Йорка.
Но это было только начало. Когда мы наконец закончили весьма утомительную беседу, гурман вдруг взял меня под руку и повел к выходу с видом человека, который имеет все основания рассчитывать на нечто большее. А я лихорадочно соображала, как бы отделаться от него. Дошло до смешного. Он всеми силами пытался помочь мне надеть пальто, а я крепко уцепилась за рукава и не позволяла ему этого сделать. Так мы и вышли из ресторана, дергая мое пальто из стороны в сторону. Погода в тот вечер, надо сказать, была отвратительная. Дул промозглый ветер, я невольно поежилась. А он и здесь решил проявить инициативу и обнял меня за плечи, пытаясь согреть.
В конце концов я как могла деликатно избавилась от его объятий, но при этом пришлось пройтись с ним по Пятьдесят второй улице и выслушать еще один монолог о современном искусстве управления бизнесом.
— Вы должны заглянуть ко мне в номер хотя бы на минутку, — неожиданно заключил он. — Я покажу вам, что имею в виду. А заодно посмотрите, какие чудные вещички я недавно привез из Уганды. Это самое настоящее искусство, хотя и примитив. Увидите и поймете, чего вам недостает в этой суетливой и скучной жизни.
Далее он сообщил, что живет в Хэмптоне, но еще не успел заехать домой после длительного турне по странам Африки. Сейчас остановился в гостинице, а завтра утром должен отправиться в Вашингтон по очень важным делам.
Меня охватило отчаяние. То, что ему захотелось переспать со мной, было ясно еще в ресторане. Собственно говоря, это нисколько меня не удивило. Удивило другое — собственное бессилие, ужасная и ничем не объяснимая беспомощность. Было такое чувство, что он высосал все мои силы, парализовал волю к сопротивлению и полностью подчинил своей власти. Я с ужасом наблюдала за тем, как быстро и уверенно мы приближаемся к его гостинице, и ничего не могла с собой поделать. Я просто не могла произнести вслух простое и легкое слово «нет». Совсем недавно мне казалось, что я справилась с этой проблемой, но, видимо, этот вывод был сделан преждевременно. В голове стоял туман, в животе жгло от выпитого вина и острых блюд, а перед глазами уже маячило высокое здание отеля. Я почувствовала, что оказалась в ловушке, в западне какой-то старомодной и оттого еще более неотразимой деликатности. Мой партнер крепко держал меня под руку и внимательно осматривался по сторонам, когда мы собирались перейти улицу напротив гостиницы.
Вдруг перед нами загорелся красный свет светофора. Я остановилась как вкопанная и обеими руками схватилась за живот, прошептав, что плохо себя чувствую. Он подозрительно покосился на меня, но я поспешно опустила голову. Тогда он нагнулся, чтобы заглянуть мне в глаза. В этот момент я заметила, что навстречу нам несется огромный грузовик. Водитель рассчитал время движения и был уверен, что ему не придется тормозить на красный свет. В голове мелькнула мысль, что это мой единственный шанс. Я крепко схватилась за руку мужчины. Он стоял на тротуаре, неуклюже расставив ноги и сильно наклонившись ко мне. В таком положении его легко было бы подтолкнуть на проезжую часть, где он непременно попал бы под машину. Пока я соображала, грузовик оказался перед нами.
— Нет! — крикнула я изо всех сил и отпустила его руку. Мой приятель потерял равновесие и отступил на шаг, прямо на мостовую. — Мне плохо, — повторила я сквозь плотно сжатые губы.
Он бросил на меня последний взгляд, и я успела заметить, что гримаса разочарования и подозрительности на его лице сменилась выражением искреннего сочувствия.
Удар был настолько сильным, что этот преуспевающий и самодовольный миллионер погиб практически мгновенно. Я закричала что есть мочи и рухнула на бампер стоявшей неподалеку машины. Все, что происходило потом, я помню смутно. Собралась толпа зевак, причем непонятно, откуда они взялись, — до этого мне казалось, что на улице никого нет. Все орали, суетились вокруг окровавленного трупа, а две женщины подняли меня и усадили на бордюр тротуара. Машина «скорой помощи» и полиция прибыли практически одновременно. Когда какой-то полицейский наклонился надо мной, чтобы задать несколько вопросов, я тихо всхлипывала и ничего ровным счетом не понимала. Все в один голос подтвердили, что это был несчастный случай. Краем глаза я видела, что водитель грузовика что-то торопливо объясняет полицейскому, время от времени бросая на меня косые взгляды. Все случилось так быстро, что он не успел ничего понять. Впрочем, я сама в тот момент не смогла бы вразумительно объяснить, как и почему произошел несчастный случай.
После нескольких попыток поговорить со мной полицейский записал мое имя, взял домашний и рабочий телефоны и махнул на меня рукой, решив, что добиться сейчас вразумительных ответов от свидетельницы практически невозможно. Я действительно с трудом ворочала языком и вряд ли могла сказать ему что-нибудь путное. А когда он стал размышлять по поводу причин трагедии, я просто кивала головой, с ужасом поглядывая, как медики отдирают от асфальта окровавленное тело бизнесмена. Вернее, не тело, а то, что от него осталось. Казалось, целая вечность прошла с того момента, когда они приехали, а тело все еще лежало на проезжей части. В конце концов я не выдержала и заплакала навзрыд, вызвав искреннее сочувствие даже опекавшего меня полицейского. Он поинтересовался, не отправить ли меня в больницу, но я отчаянно замахала руками и сказала, что дома мне будет легче успокоиться.
Мне хотелось побыстрее попасть домой, чтобы выбросить из головы этот кошмар. Конечно, я понимала, что сделать это будет нелегко, но оставаться здесь было просто невыносимо. К счастью, полицейские были настолько любезны, что отвезли меня домой, как только освободились от своих прямых обязанностей. Пока мы ехали, я немного пришла в себя и очень обрадовалась, когда они заявили, что постараются меня без надобности не беспокоить. В конце концов все прекрасно видели, что случилось, и вряд ли потребуется более тщательное расследование. Разумеется, у меня не было никакого желания объяснять им, что случилось на самом деле. Да и не смогла бы я этого сделать.
Напоследок один из них оставил мне визитную карточку видного доктора-травматолога на тот случай, если мне все-таки понадобится медицинская помощь. А другой со знанием дела посоветовал выпить чего-нибудь покрепче и немедленно лечь в постель.
Последний совет понравился мне больше всего. Как только за ними закрылась дверь, я устало прислонилась к ней и долго стояла, пока наконец не решила последовать рекомендации мудрого офицера. Минут через пятнадцать настойчиво зазвонил телефон, но я не поднимала трубку, хотя и догадывалась, кто это может быть. Более того, я отключила автоответчик и попыталась уснуть. Не тут-то было. Телефон разрывался еще некоторое время, а потом затих. Самое странное, что меня ничуть не удивляло, что Сэм так быстро узнал о случившемся. Меня вообще уже ничего не удивляло. Не раздеваясь, я свернулась калачиком на диване и на какое-то время забылась тревожным сном.
Что же там произошло, черт возьми? Она сидела на тротуаре с совершенно безучастным видом и, похоже, никак не реагировала на случившееся. Но я чувствовал: что-то здесь не так. Неужели это я подтолкнул ее на столь безрассудный поступок? Может быть, мои откровения так потрясли Грейс, что она не выдержала напряжения и решила свести счеты с жизнью? Трудно поверить. Значит, что-то другое. А если это «что-то» связано с мужчиной, который погиб под колесами грузовика? Маловероятно, но чем черт не шутит. Если он стал приставать к ней, то она могла решиться на такой поступок…
Я еще долго сидел в машине напротив ее дома и даже перестал набирать номер Грейс по мобильному телефону. Все равно она не отвечала, хотя не могла не знать, что это я. Самое неприятное — я понятия не имел, что произошло между ними во время ужина. Конечно, я видел, как она вошла в этот шикарный ресторан, и знал, что ей предстоит деловая встреча с одним бизнесменом. Более того, я надеялся, что они закончат беседу через час или полтора. Однако все получилось не так. Они просидели за столиком не менее трех с половиной часов, и я никак не мог понять, о чем они говорят. Я сильно сомневался в ее способности рассуждать на политические темы столь долгое время. Мне хотелось уйти и оставить их в покое, но поскольку я уже потерял уйму времени, то решил дождаться конца их встречи. Думаю, меня удержало простое любопытство, а не ощущение опасности.
Когда они вышли на улицу, я не мог не заметить, что Грейс двигалась как сомнамбула и с трудом скрывала свое раздражение. При всей своей проницательности я так и не смог понять, что они так долго обсуждали. Впрочем, в тот момент меня это мало интересовало.
Почему же вечер кончился так трагически? Я внимательно наблюдал за мужчиной. Он вел себя в высшей степени корректно, не приставал к Грейс, не вынуждал к продолжению отношений и вообще не делал ничего, что могло бы вывести ее из себя.
Всю ночь я просидел в машине под ее окнами, размышляя о происшедшем. В квартире горел свет, но никаких передвижений за это время я не заметил. Только перед рассветом я отъехал подальше от двери ее подъезда, предположив, что она может отправиться на работу пораньше. Я не хотел, чтобы Грейс наткнулась на меня. Она действительно пошла в редакцию, хотя не так рано, как я предполагал. Когда Грейс появилась на улице, я сразу заметил, что она осунулась за прошедшую ночь. Она поймала такси и через несколько минут была в своем офисе. Просидела там весь день, а после работы сразу же вернулась домой.
Я звонил ей много раз, но до конца недели мы так и не поговорили. Она упрямо отказывалась отвечать на мои звонки, хотя не могла не понимать, что только я способен ей помочь. Правда, Грейс включила автоответчик, но мое сообщение осталось без ответа. Только в пятницу она наконец-то сняла трубку и согласилась встретиться со мной завтра.
Мне этот день показался вечностью. Я так соскучился, что все время ощущал себя в подвешенном состоянии, что бывало со мной крайне редко.
Я понимала, что невозможно вечно избегать встречи с Сэмом. То есть можно, конечно, но вряд ли это было бы хорошо для меня. В конце концов, мы родственные души, и только он мог бы помочь преодолеть охватившую меня депрессию. А сдерживало меня прежде всего ложное чувство деликатности. Мне все время казалось, что я подвела Сэма, обманула его ожидания и вообще совершила отвратительный поступок. По меньшей мере. У меня перед глазами то и дело возникало лицо того бизнесмена, перед тем как он угодил под грузовик. Оно выражало сочувствие, и это терзало мою и без того измученную душу. Конечно, я не толкала его под машину, просто отпустила руку, он потерял равновесие и сделал роковой шаг. Господи, какой фарс! Трагический фарс. Получается, что я не убивала его, всего лишь позволила ему оказаться под колесами машины. То есть все-таки подтолкнула, как ни крути.
Ну да ладно. С этим более или менее все понятно, а вот что делать с Сэмом? Должна ли я была объясниться или происшедшее его не касалось? Мне казалось, что объясняться не стоит. Скорее всего он вообще не знал об этом случае, а если и догадывался, то только потому, что я целую неделю не отвечала на его звонки. Значит, надо было держать язык за зубами и не болтать лишнего. Не зря же говорят, что в отношениях между мужчиной и женщиной должна быть хоть какая-то тайна. Вот пусть и будет между нами эта тайна гибели бизнесмена.
Мы перекусили в ресторане, а потом посмотрели в кинотеатре какой-то боснийский фильм. После этого Сэм предложил погулять, но я наотрез отказалась, так как ужасно устала и хотела побыть дома одна. Я вообще измучилась за последнюю неделю и мечтала как следует отоспаться. Сэм, конечно, поворчал, но в конце концов уступил мне и отвез домой.
— У меня последняя неделя тоже была не из легких, — заметил он, когда мы подъехали к дому.
— Еще бы, — ляпнула я, даже не подумав, что говорю, — столько народу нужно убрать, даже представить себе трудно!
Сэм поморщился и искоса посмотрел на меня.
— А мне показалось, что это была твоя неделя. Или я ошибаюсь? — с издевкой спросил он.
Я выскочила из машины так быстро, что он не успел открыть мне дверцу. Не обращая на него внимания, я устремилась домой. За моей спиной отчетливо слышались его шаги. Я знала, что он обязательно проводит меня до двери квартиры.
— Я же сказала, что устала и хочу отдохнуть, — напомнила я, когда он вошел вслед за мной в квартиру.
— Знаю, — кивнул он. — Но мне кажется, у тебя снова были неприятности.
Из-за чего обычно ссорятся все пары во всем мире? Из-за денег? Не всегда. Да и при чем тут пары? Мы еще не в таких отношениях, чтобы можно было назвать нас парой…
— Я хочу остаться с тобой на ночь, — решительно заявил Сэм, закрывая за собой дверь.
— А если я этого не хочу?
— Так и скажи.
А вот этого я сделать не могла. И вовсе не потому, что боялась показаться неделикатной. На самом деле мне хотелось, чтобы он остался со мной и хоть как-то скрасил мое тоскливое одиночество.
— Знаешь, Сэм, — тихо сказала я, — я сейчас не способна на веселую болтовню. Нет настроения.
Он обнял меня и улыбнулся так заразительно, что у меня на губах тоже появилась улыбка. Почти минуту мы стояли, прижавшись друг к другу и не произнося ни слова. Я не сопротивлялась, не спорила. Мне было просто хорошо ощущать себя в его крепких и надежных руках. Затем Сэм отпустил меня и направился в гостиную, я пошла принять душ и переодеться. Когда я вышла из ванной в своей обычной майке огромного размера, он уже лежал в постели, прикрывшись одеялом и заложив руки за голову. Я выключила верхний свет и присела на край кровати.
— Должен тебе кое-что сообщить, — тихо сказал он.
— Боже мой, что стряслось? Может, стоит включить программу новостей? У меня такое ощущение, что умер наш президент.
— Боюсь, что мое сообщение покажется тебе более трагическим, чем смерть президента.
— Ничего себе!
— Я наблюдал за тобой и все знаю.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Наблюдал тогда, когда ты меня не видела, — продолжал он.
— В качестве частного детектива? — растерянно спросила я.
Он засмеялся, но как-то странно, будто про себя.
— Не детектива, у меня нет таких навыков. Я следил за тобой, как киллер за своей жертвой.
— И как долго? — строго поинтересовалась я.
— Долго, очень долго. С того самого момента, как ты повстречалась с тем парнем, Клейтоном, в баре.
— Что? — Я не могла поверить своим ушам. Значит, все это время он наблюдал за мной и знает практически все мои секреты. Какой ужас! Меня даже передернуло. — Но зачем?
— Ты имеешь в виду тот вечер? Не знаю. Никаких особых причин у меня не было. Просто ты показалась мне наиболее интересной женщиной из всех, которые толпились тогда в том баре. Кроме того, мне нужно было срочно проверить новое подслушивающее устройство.
— Господи, как мне повезло, что ты не испытывал в тот вечер новое оружие!
— Еще раз повторяю, ты привлекла мое внимание. Более того, понравилась мне с первого взгляда.
— Боже мой!
Сэм пристально посмотрел на меня, а потом отвернулся.
— С тех пор я и следил за каждым твоим шагом.
— Другими словами, ты знаешь обо мне практически все, не так ли?
— Почти все, — согласился он. — За исключением последнего случая.
— Даже представить себе не могла, что ты способен на… — В моей голове почему-то всплыли эпизоды громких судебных дел последних лет.
— Я знаю, что тебя волнует больше всего, — продолжал он. — Я тоже убивал людей, но моим поступкам есть хоть какое-то оправдание. Я делал это ради денег, зарабатывал себе на жизнь, а ты убивала в свободное от работы время, бескорыстно, если можно так выразиться.
— Какой кошмар! — вспыхнула я. — Ты подслушивал меня и вторгся в мою личную жизнь. Боже милостивый, неужели ты действительно слышал все мои разговоры? Как ты посмел испытывать на мне свои идиотские приборы?
— Грейс, я делал это до тех пор, пока не познакомился с тобой.
— Потому что после этого твои поступки выглядели бы совсем отвратительно?
— Отчасти. Только не думай, что меня остановили какие-то внешние моральные ограничения. Нет, дело в том, что это противоречило моим собственным моральным правилам.
Я повернулась на бок и посмотрела на него.
— Знаешь, Сэм, просто не знаю, что тебе сказать. Я даже не знаю, какие чувства в моей душе являются сейчас главными. С одной стороны, я возмущена твоим поведением, с другой — мне лестно слышать от тебя такие слова.
— Зато мои чувства не вызывают у меня никаких сомнений. Я давно уже понял, что ты для меня просто идеальная женщина. — Последние слова он произнес подчеркнуто серьезно.
— Ты что, с ума сошел? — почти выкрикнула я. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я натворила за последнее время! Причем знаешь все, без каких бы то ни было исключений! Сказать, что происходит, если долго не спускать воду в туалете?
— Тогда я не знал, что к чему, — задумчиво проворчал Сэм.
— Что же теперь, умереть из-за этого, что ли? — Я завелась не на шутку. — Ты не можешь знать, что я сделаю в следующую минуту, правда? Конечно, правда, потому что я сама не знаю этого. Стало быть, нечего укорять себя и воспринимать мои поступки как свои собственные ошибки! Я вижу, что ты не меньше меня волнуешься из-за того, что произошло. Но готов ли ты взять на себя связанный с этим риск?
Вместо ответа Сэм привлек меня к себе, еще крепче обнял обеими руками и тяжело вздохнул.
— Нет, Грейс, я боюсь за тебя и готов рисковать ради твоего благополучия. Главное для меня — быть рядом с тобой, все остальное не имеет никакого значения. Если хочешь знать, я не могу представить себе ситуацию, при которой мог бы устать от тебя.
— Ну, знаешь, это можно легко отнести за счет ограниченности твоего воображения! — выпалила я.
— У тебя несомненный талант к самоосуждению и самобичеванию, — тихо произнес Сэм.
— А мне казалось, что не только у меня, но и у тебя. Во всяком случае, я провоцирую тебя на это.
Какое-то время Сэм напряженно молчал. Вероятно, он подумал, что я закончила обличительную речь, но не тут-то было.
— Могу сказать только одно: я сама не знаю, что со мной происходит, и ты догадываешься об этом. Я вообще не знаю, что мы за люди и зачем живем на белом свете. Может быть, именно в ответе на этот вопрос кроется разгадка нашей с тобой тайны!
— Возможно, но только в том случае, если бы ты нашла вокруг себя хоть что-нибудь подобное, не говоря уже о типичном.
— Брось свои идиотские шуточки! — не выдержала я и демонстративно отодвинулась. — Я прекрасно знаю, на что ты способен, но при этом даже не подозреваю, на что способна сама. Неужели ты не понимаешь, что мы с тобой просто чудовища?
— Мы с тобой птички не только одного полета, но и одного гнезда. — Сэм снова потянулся ко мне, чтобы обнять, но я решительно оттолкнула его. Причем так сильно, что он ударился головой о висевшую над кроватью книжную полку. Но это только раззадорило его. Он снова подвинулся ко мне, хотя я не понимала зачем. Ведь ясно же, что ни о каком сексе и речи быть не могло. Но Сэм продолжал прижимать меня к себе, не обращая внимания на попытки сопротивления. Я выставила вперед локоть, и он уперся ему в кадык. Другой возможности оттолкнуть его от себя у меня в этот момент не было, и он, воспользовавшись ситуацией, обхватил меня одной рукой за шею.
— Видишь? Видишь, — едва слышно пролепетала я, надеясь в душе, что мои упреки охладят его пыл, — ты опять пользуешься моей слабостью!
Сэм ничего не ответил, но его движения стали более мягкими. Рука скользнула вниз, он нежно погладил мою шею. Я на мгновение расслабилась, и он без особого труда отвел мою руку, потом наклонился и прильнул губами к моей груди. Нужно ли говорить о том, что с этого момента я уже не думала о сопротивлении.
— Я не причиню тебе вреда, — шептал он мне на ухо. — Никогда, слышишь? И никогда никому не дам в обиду.
Да, конечно, еще секунда — и все кончится самым банальным сексом.
— Нет, Сэм, я не могу, — из последних сил простонала я. — Уходи. Уходи немедленно!
Он недовольно поворчал, перелез через меня, осторожно отодвинув одеяло, и поднялся с кровати. Я до крови прикусила губу и какое-то время молча наблюдала за ним.
— Уходишь? — спросила я, когда он стал натягивать на себя брюки.
— Разумеется, — буркнул он. — Что мне еще остается делать? Ты же сама только что сказала, чтобы я уходил.
— Правда? — спросила я, понимая, что оказалась в глупом положении.
Он молча посмотрел на меня, словно хотел понять, зачем я морочу ему голову.
Не знаю, что он подумал обо мне в тот момент, но выражение лица у меня было скорее всего идиотское. Я понимала, что веду себя как ребенок, но ничего не могла с собой поделать.
— Сэм, — обратилась я к нему с последней просьбой, — ты придешь ко мне когда-нибудь, если я попрошу об этом?
Он пожал плечами и грустно улыбнулся:
— Думаю, что у меня просто не хватит сил отказать тебе.
— В таком случае я уже сейчас готова обратиться к тебе с такой просьбой. Не уходи, Сэм, мне плохо без тебя. Пожалуйста.
Он выпрямился и поднял вверх руки, сдаваясь.
— Останься, Сэм, — повторила я, чуть не плача.
Он немного подумал, затем решительно снял брюки, повесил на спинку стула и, не проронив ни слова, вернулся в постель. Он остался, и это было самым приятным для меня в ту ночь.
Она снова была в моих объятиях, в той самой позе, к которой я уже привык и которую любил больше всего. Хотя, конечно, удержать ее в такой позе было иногда ужасно трудно. После долгих и по большей части бессмысленных препирательств, в ходе которых у меня иногда возникали сомнения относительно добрых перспектив наших взаимоотношений, Грейс наконец-то успокоилась и затихла в моих объятиях. А меня почему-то охватила безысходная грусть.
— Знаешь, я почему-то никогда не бываю таким злым, как ты, — заговорил я после долгого молчания.
— Я не злая. — Она удивленно посмотрела на меня.
— Нет, ты злое и очень обидчивое маленькое существо.
— Не злое, не обидчивое и не маленькое, — тихо возразила она. — Я среднего размера.
— Здравствуйте, я ваша тетя, — пошутил я.
— Прекрати! — огрызнулась Грейс. — Это звучит смешно в устах великовозрастного русского мужика.
— Об этом не может быть и речи, дорогая, — сказал я, хотя и чувствовал, что она раздражена. — Если я не прав, объясни, пожалуйста, мотивы своих поступков.
— Я просто не могу оскорблять чьи-либо чувства, вот и все.
— Но при этом на каждом шагу оскорбляешь мои, — вставил я.
— Можешь быть спокоен, твоей жизни ничто не угрожает, — парировала она.
— Я спокоен, потому что сам могу позаботиться о себе. Но я не могу принять твое объяснение. Во всяком случае, это не может быть причиной для убийства нескольких человек.
— Значит, ты считаешь, что все знаешь и понимаешь? — спросила она через несколько секунд.
— Нет, иначе я бы тебя не спрашивал!
— Ладно, но почему ты решил узнать обо всем именно сегодня?
— Не обязательно сегодня, — согласился я. — Просто речь зашла о твоих проблемах, я и спросил. Вообще-то у нас масса времени, можем поговорить об этом в другой раз.
Грейс повернула ко мне голову и долго смотрела на меня.
— Это самая обольстительная фраза из всех, которые мне приходилось слышать за последнее время.
— Правда? Я польщен.
— Более того, — продолжала она, не обращая внимания на мой шутливый тон, — это самое приятное, что я слышала за всю свою жизнь. — Последовала долгая пауза. — Самое волнующее. — Снова пауза. — И самое пугающее.
С этими словами она повернула голову к подушке, а я еще крепче обнял ее сзади. В этот момент я даже не думал, чему именно она так удивилась, мне было просто приятно с ней. Как говорится в одной старой песенке, ее чувства эхом отдавались во мне.
Это действительно пугало меня. Я не могла понять одну вещь: он на самом деле любит меня или думает, что любит? Если любит, то почему? И что мне с этим делать? Пока я могла сказать только то, что мне очень нравится быть вместе с Сэмом, общаться и полагаться на его помощь. И самое главное — не лгать, не скрывать от него свои чувства. Только с ним я могла позволить себе оставаться собой и не прикидываться, что я лучше, чем на самом деле. Не исключено, что и он испытывал подобные чувства. И это несмотря на все, что мы знали друг о друге. Боже мой, какое облегчение.
Никогда в жизни я ни с кем не была столь откровенной, как с ним. Даже с самыми близкими подругами. Всю свою жизнь я стремилась быть на коне, добиваться успеха и заставлять людей восхищаться мной. Правда, причины для этого бывали самые разные, но суть оставалась той же. Я хотела, чтобы у людей не было никаких оснований ненавидеть меня, и с этой целью подавляла в себе все низменные импульсы. Точнее, я просто старалась не думать об этих импульсах, пока не стало слишком поздно. При этом я видела, что вокруг меня немало злых людей, которые по какой-то странной логике были вовсе не плохими людьми. Во всяком случае, лучше меня. И я очень боялась потерять их. Именно поэтому с ранних лет приучилась обдумывать каждый свои шаг, чтобы не допустить какой-нибудь досадной ошибки. Чье-то мнение обо мне всегда было важнее и дороже, чем мое собственное. А позже я вообще перестала задавать себе подобные вопросы.
Ну хорошо, могу предположить, что на самом деле я не очень-то опасалась оскорбить чувства тех парней, которых убила. Я даже могу представить, что боялась, как бы они не обидели меня. Впрочем, это уже не важно. Господи Иисусе, я не знала, как ответить на эти идиотские вопросы. Но знала, что ужасно, когда человек совершает тяжкие преступления, и без сколько-нибудь вразумительного оправдания. Что-то не дало мне возможности поговорить с этими мужчинами начистоту, объяснить, как я к ним отношусь. Что-то остановило меня в самый последний момент. Мне казалось, это была боязнь унизить их чувство собственного достоинства и страх, что они могут сделать мне то же самое, если не хуже.
Как хорошо, что меня перестали терзать муки совести. Во всяком случае, надеюсь, что это так. Пока я способна равнодушно относиться к окружающим меня людям, у них больше шансов остаться в живых. Иначе им тоже не повезло бы, как тому миллионеру, принявшему мучительную смерть под колесами грузовика. Если бы я твердо сказала, что не пойду с ним в отель, он бы до сих пор сидел в своем офисе и делал деньги.
Как бы то ни было, Сэм полюбил меня такой, какая я есть и вне зависимости от того, что я натворила. По крайней мере он сказал, что любит. Значит, он совершенно конченый убийца. И к тому же, вероятно, бесстыжий извращенец, подсматривающий за женщинами. Конечно, я сама не подарок, но он на моем фоне выглядит просто монстром. Ничего не поделаешь. Нельзя же в конце концов отказываться от любви только из-за того, что она показалась недостаточно большой. Или из-за того, что любящий тебя человек обладает какими-то недостатками. В океане нашей жизни совсем немного такой крупной рыбы, как он. Или я.
Однажды вечером, после встречи с глазу на глаз, мы с Грейс решили поужинать в итальянском ресторане, а потом отправились в театр. И ресторан, и театр были расположены неподалеку от ее дома, что объясняет многое, но далеко не все. Когда мы возвращались домой, я никак не мог отделаться от мысли, что спектакль произвел на меня довольно странное впечатление. Конечно, я понимал, что театр экспериментальный, но не до такой же степени, чтобы главную роль в спектакле играла собака, а древнегреческий хор пел под аккомпанемент группы тяжелого рока. Сколько же времени я не посещал современные театры в Нью-Йорке? Похоже, целую вечность. Я никак не мог понять смысл этой пьесы и всю дорогу ломал голову над ее содержанием.
Вскоре мы оказались в нижней части Ист-Сайда, в районе, с давних времен известном под названием Ист-Виллидж. Здесь можно было воочию убедиться в незатухающей ни на минуту интенсивной жизни мегаполиса, которая в других районах города была укрыта завесой благопристойности и респектабельности. Проходя по тротуару мимо припаркованной у обочины машины, мы увидели немолодую уже пару: мужчина и женщина отчаянно спорили. Они кричали на двух языках, причем чувствовалось, что в выражениях не стеснялись. Я посмотрел на Грейс, надеясь обменяться снисходительными усмешками по поводу происходящего, но ее лицо выражало смятение.
— Что случилось? — спросил я, теряясь в догадках. Возможно, она, как и я, находилась под впечатлением весьма необычного спектакля. Хотя раньше я не замечал за ней склонности к анализу художественных произведений…
— Ничего, просто у меня возникло довольно странное чувство. Эта ругань напомнила мне о событиях давно минувших дней, — тихо сказала Грейс, не поворачивая головы. — Как будто я вернулась на много лет назад, — добавила она через несколько секунд.
— Назад? — спросил я, почувствовав вдруг, что нужно быть предельно осторожным. — А именно?
— В детство, — просто ответила она.
— В детство? — Я сделал вид, что ничего не понимаю. — Хочешь сказать, что твои родители часто ругались между собой?
— Да, они только тем и занимались, что ссорились и обзывали друг друга.
— Как эти двое?
— Еще хуже. Эти просто выпускают пар, а мои родители злились по-настоящему. Самое интересное, что их ссоры сопровождали меня все ранние годы жизни, но последние несколько лет я не помню ничего подобного. Всякие, конечно, бывали ситуации, но такого я не видела давным-давно. Впрочем, вполне возможно, что я просто забыла…
Я счел за благо промолчать, побуждая Грейс к дальнейшим откровениям.
— И только когда я вспоминаю детство, — продолжала она, — перед глазами всплывают сцены тех ожесточенных споров. Чаще всего во сне. Родители ссорятся, орут друг на друга, и кажется, что этому никогда не будет конца. Даже сейчас я не могу представить себе, что отец и мать могли бы обойтись без ругани и взаимных оскорблений. А самое ужасное то, что лично для меня не было выхода. Я просто не знала, куда деться от этого безумия.
— В таком случае я могу лишь сказать, что у тебя было нелегкое детство. — Я проговорил это мягко, стараясь не вызвать у нее тягостные воспоминания. Правда, не уверен, что у меня получилось.
— А я что, разве говорила когда-нибудь, что у меня было счастливое детство? — встрепенулась она. — Говорила или нет?
— Нет, — быстро согласился я и засмеялся. — Не говорила. Это всего лишь мое предположение.
Она посмотрела на меня осуждающе и чуть удивленно.
— Есть вещи, которые очень трудно объяснить, — поспешил добавить я, — если вообще возможно. — И тут же придумал ответ на ее незаданный вопрос. — Понимаешь, я всегда задумывался над подобными вещами, потому что сам пережил в детстве нечто подобное. Более того, я уверен, для этого требуется определенный талант, чутье, которое есть только у тех, кто сам задает себе такие вопросы. Не думай, что я начал убивать людей из простого любопытства. Нет, все было гораздо сложнее. Я с детства чувствовал в себе талант стратега, человека, который может не только строить планы, но и, что главное, осуществлять их. Во мне была какая-то необъяснимая сила, она требовала выхода. А как я мог реализовать свои возможности в тоталитарном обществе? Только посредством неукоснительного претворения в жизнь своих идей. Причем в условиях постоянно продолжавшейся войны.
— Гм-м, — снисходительно хмыкнула она, — но война давно закончилась, не так ли?
— Да, война закончилась, а я продолжаю убивать людей.
Грейс надолго умолкла, и это заставило меня изменить тему разговора.
— Значит, ты никогда не могла избавиться от этих тяжелых воспоминаний? — спросил я через некоторое время.
— Конечно, нет. Да и как, если тогда я была маленьким ребенком? Но дело вовсе не в этом, Самое ужасное, что я до сих пор точно не помню, как относилась к этим скандалам. Они возвращаются ко мне только во сне. Точнее сказать, в кошмарах. Но я прекрасно помню, что это было ужасно, и с тех пор стараюсь не доводить людей до такого состояния. Не знаю, Сэм, может быть, я ошибаюсь, но ничего не могу с собой поделать. Я вообще очень плохо помню свое детство.
Грейс сокрушенно покачала головой, скорее для себя, чем для меня. А может быть, и нет. Кто знает, о чем она думала в этот момент?
— Знаешь, Грейс, — признался я, — иногда тебя невозможно понять.
— Это потому, что иногда я смеюсь над собой… Как в той пьесе, которую мы только что посмотрели. — Она грустно улыбнулась и посмотрела куда-то в сторону. Я понял, что время откровений закончилось. Мне больше ничего не вытянуть из нее, как, впрочем, и ей из меня.
В тот вечер Сэм не последовал за мной в квартиру, чему я была несказанно рада. Он так долго мучил меня своими расспросами, что в конце концов я призналась, что не хочу ворошить прошлое. Я действительно не хотела вспоминать детство, а в особенности постоянные ссоры родителей, страх перед смертью, драки и все такое прочее. Я всегда стремилась к покою и считала, что люди должны решать свои проблемы цивилизованными способами, а не насилием. Мне казалось, что в мире нет таких проблем, которые нельзя было бы разрешить по-людски, без ссор и конфликтов. Именно поэтому я всегда держалась в стороне от других людей (включая, естественно, и свою семью), чтобы не слышать этого шума и не участвовать в разборках. Ненавижу демонстративное проявление эмоций, шумные скандалы, а больше всего — грубое насилие над личностью. Все это рано или поздно, так или иначе приводит к оскорблению человеческих чувств, что для меня равносильно преступлению.
Впрочем, откровенно говоря, есть одна вещь гораздо более опасная, чем шумные скандалы, — молчание. Если бы вдруг все окружающие перестали разговаривать со мной, делиться своими мыслями и чаяниями, было бы еще хуже. В такой обстановке я могла бы наделать гораздо больше непоправимых ошибок, чем в первом случае. А кончилось бы все это тем, что через несколько дней они просто забыли бы о моем существовании и продолжали жить так, словно меня не было и нет. Что может быть хуже забвения?
Нет, я никогда не соглашусь на подобную перспективу и никому не позволю поступать со мной таким образом. Что угодно, только не это.
Все произошло так неожиданно, что на какое-то мгновение я застыл как вкопанный, не зная, что делать и как вести себя. Был теплый субботний вечер, я шел по Четырнадцатой улице по направлению к дому Грейс, когда передо мной возникла целая группа до зубов вооруженных полицейских. Первая моя мысль была самой ужасной: они каким-то образом вышли на Грейс и явились, чтобы арестовать ее. Вторая мысль была более конструктивной, я оценил ситуацию, прикинул свои шансы и попытался определить, какое количество полицейских смогу вывести из строя. Только потом в голову пришло спасительное соображение, что эта операция, быть может, связана с кем-то из ее соседей. Вскоре я с облегчением увидел подтверждение своей последней догадки. Из соседнего дома вывели группу закованных в наручники местных бандитов и поставили их лицом к стене дома. Одного взгляда на этих людей было достаточно, чтобы понять: полиция арестовала группу торговцев марихуаной (их несметное количество в этом районе).
Меня охватило чувство облегчения. Только сейчас я со всей ясностью осознал, как испугался потерять Грейс. Моя Грейс, мой маленький нежный цветок, непорочность которого не оскверняли даже ее жуткие убийства, была права, когда говорила о хрупкой ткани межличностных отношений в современном обществе. Я мог бы привести немало доказательств ее правоты. Люди становятся страшно уязвимыми и начинают задумываться о непрочности бытия только тогда, когда входят в соприкосновение друг с другом. Вероятно, нервная система Грейс в ранние годы подверглась такому массированному воздействию окружающих, что выработала совершенно особый тип реагирования на конфликтные ситуации. Другими словами, весь свой запас терпимости Грейс израсходовала еще в детстве и теперь страдала от его дефицита. Поначалу казалось, что запас терпения неисчерпаем, но прошло немного времени, и он иссяк. Мир безжалостен к молодым привлекательным женщинам и зачастую не оставляет им выбора. Она, вероятно, не понимала, как избавиться от непереносимо тяжкого груза предъявляемых к ней требований, соответствовать которым была не в состоянии, и в конце концов прибегала к самому простому способу — уничтожала их носителей физически. В этом смысле она была бы гораздо счастливее с какой-нибудь бездушной вычислительной машиной, чем с переполненным страстями и искушениями человеком.
Я продолжал шагать по тротуару, лишь изредка поглядывая вокруг. А вот и Грейс. Она ждала меня в нескольких десятках метров от группы полицейских, наблюдая за процедурой задержания. А они понятия не имели, что хрупкая симпатичная женщина, равнодушно наблюдающая за их действиями, — самый опасный человек на этой улице. Кроме меня, разумеется.
После того памятного концерта в субботу Сэм пригласил меня к себе домой, где я еще не бывала. Я с нетерпением ждала этого момента и надеялась, что обстановка квартиры поможет мне лучше понять его как человека и как друга. Мне казалось, это устранит последний барьер на пути улучшения наших отношений. Ведь не зря же утверждают, что жилище человека способно сказать о нем больше, чем его поступки. Уверена, не случайно он так неожиданно и напористо ворвался ко мне домой. Сэм всегда предпочитал вести себя так, словно я попала в западню, а он пришел мне на помощь. На самом деле в нас обоих было нечто такое, что позволяло нам быстро меняться ролями спасителя и жертвы. Нам обоим было что скрывать друг от друга, именно поэтому его решение пригласить меня к себе могло стать поворотным пунктом в наших отношениях. Впуская меня в свой дом, он тем самым как бы впускал меня в свой внутренний мир и разрушал отгораживавшую нас друг от друга стену.
В тот раз мы предпочли не суетиться и занимались любовью медленно, наслаждаясь каждым мгновением неописуемого счастья. Это была наша вторая ночь. Грейс вела себя неподражаемо: смеялась, стонала, кричала, причем все это в такой необычной пропорции, что я просто терял голову. А когда она наконец-то затихла и уснула в моих объятиях, я был на седьмом небе от счастья.
Увы, счастье продолжалось не так долго, как мне хотелось. Когда через несколько часов я проснулся и положил руку на ее подушку, она оказалась пустой. Я вскочил с постели и побежал в ванную, откуда доносились какие-то странные звуки. Грейс тихо всхлипывала, завернувшись в мою рубашку.
— Они уже никогда не вернутся, простонала она сквозь слезы.
— Кто? — спросил я, прекрасно зная, о ком она говорит.
— Ведь я же убила их, Сэм! — воскликнула Грейс и заплакала навзрыд. Убила, понимаешь! Знаешь, в чем самая большая тайна убийства?
— Да, — тихо сказал я.
— Они не ожидали этого от меня! Это несправедливо, Сэм, понимаешь? Они не были готовы к этому и не заслужили такой участи!
— Да, — повторил я и уселся на пол, скрестив ноги. Грейс продолжала сидеть на крышке унитаза и смотрела на меня сверху покрасневшими от слез глазами.
— Знаешь, — вдруг сообщила она, — мне никогда не удавалось чувствовать себя комфортно в такой позе.
— Да, это требует определенного навыка, — согласился я и тут же вернул разговор в прежнее русло. — Грейс, не надо терзать себя, это бесполезно и бессмысленно. — Я оторвал кусок туалетной бумаги и протянул ей.
— Знаешь, мне казалось, что они представляют для меня угрозу и я просто вынуждена защищаться.
— Кого ты имеешь в виду? — спросил я.
— Сам знаешь. Тех парней, которых убила, и многих других. Когда я была маленькой, вокруг меня всегда появлялись люди, которые насмехались над слабыми и беззащитными. Дети бывают очень жестокими и часто издеваются над теми, кто не может постоять за себя. Сначала меня не трогали, а потом ухватились за какую-то мелочную оплошность и я стала объектом для издевок. Такое случается, когда человек по недомыслию открывает свою душу посторонним.
— Не всегда, — мягко возразил я.
— Нет, всегда, — упрямо повторила она. — Я ужасно устала от этого и больше так не могу. Не переношу других людей, а в особенности их чувства по отношению ко мне.
— Должен сказать, что ты выбрала не самый лучший способ решения этой проблемы. — Она сердито глянула на меня, но я не дал ей ответить. — Знаешь, Грейс, я прочитал в свое время немало умных книг о так называемых серийных убийцах и нашел там много интересных вещей.
— Ты что, с ума сошел? — Она вспыхнула от возмущения и даже перестала плакать. — Я не серийная убийца!
— Грейс, давай поговорим серьезно. Ты убила четверых мужчин. И это только те, о которых я знаю.
— Троих, — быстро поправила она меня. — Причем один из них погиб при самозащите.
— А как насчет того бизнесмена, с которым ты ужинала совсем недавно? Почему ты его не считаешь?
— Я не убивала его.
Я промолчал, предпочитая выразить сомнение соответствующим выражением лица. Она правильно поняла мою реакцию.
— Я действительно не убивала его, — повторила она невинным тоном. — Да, я собиралась это сделать, но не успела. Я просто сказала ему пару слов, и он попятился… — Грейс посмотрела куда-то поверх моей головы, словно оживляя в памяти трагическую сцену на дороге.
Настала моя очередь удивляться:
— Ты не убивала его?
— Ты что, не веришь мне? — рассердилась она. — Зачем мне врать тебе? Если хочешь знать, это был второй случай, когда я попыталась решить свои проблемы мирным способом, — сам видишь, что получилось…
— Одно не следует из другого, — попытался я успокоить ее. — Не делай поспешных выводов. Думаю, в тот раз тебе просто не повезло, вот и все.
— Мне всегда не везет, — тихо проронила она и почему-то пристально посмотрела мне в глаза.
Я прикусил губу, чтобы не сорвалось какое-нибудь неосторожное слово. Да и мог ли я сказать, что ей повезло со мной? Уж лучше вернуться к предыдущему тезису о роковом стечении обстоятельств либо элементарном невезении.
— Очень часто, — продолжал я как ни в чем не бывало, — серийные убийцы на самом деле пытаются справиться с собой, победить какую-то страшную и совершенно не подвластную им черту характера. Другими словами, убивая людей, они тем самым хотят убить в себе те качества, которые подсознательно отвергают. Так, к примеру, ведут себя подонки, которые убивают и насилуют мальчиков. На самом деле они выбирают только тех подростков, которые по тем или иным причинам напоминают им о собственном детстве и о тех унижениях, которые они сами испытали в таком же возрасте. Как правило, их жертвами становятся слабые, немощные, одинокие или слишком доверчивые ребята. Это позволяет убийцам как бы воспроизвести и еще раз прожить свою собственную психологическую судьбу.
— Я не серийная убийца, — повторила Грейс, обиженно поджав губы.
— Кто же ты в таком случае? — более твердо спросил я.
— У меня было несколько нервных срывов, в результате которых я невольно совершила непредумышленные убийства. — Она сделала паузу и многозначительно посмотрела на меня. — Уж если кто из нас и является серийным убийцей, так это ты! — выпалила она, театрально указав на меня рукой.
— Боюсь, что спорить с таким утверждением бессмысленно. Это надо чувствовать, — неохотно отозвался я, понимая, что доказать свою правоту будет чрезвычайно сложно.
— В чем, скажи на милость, разница между серийным убийцей и человеком, который день за днем и из года в год безжалостно и бесчувственно убивает ни в чем не повинных людей? — Последнюю фразу она произнесла с такой горечью, словно сама ощущала ее истинную трагичность.
— Думаю, ответ содержится в самом вопросе, — глубокомысленно ответил я, лихорадочно подбирая наиболее убедительные аргументы в свою пользу. — Ты сама сказала «бесчувственно». Именно отсутствие каких бы то ни было чувств по отношению к жертве неизбежно переносит это действие в совершенно иную категорию поступков.
— Прекрасно. В таком случае я тоже могу признать, что во время убийств не испытывала никаких чувств по отношению к своим жертвам. — Она снова торжествующе посмотрела на меня.
— Да, но ты не можешь сказать, что ничего не испытывала после убийства или до того, как это произошло. Ведь ты сама сказала, что раскаиваешься, сожалеешь, сочувствуешь и так далее. Более того, эти чувства терзают твою душу, раздирают на части, не дают покоя. Разве я ошибаюсь? Нет, все именно так, как я сказал. Значит, ты не можешь избавиться от чувства вины за содеянное, а это уже совершенно другое дело. Именно это я и пытаюсь тебе доказать. Когда ты безуспешно пыталась избежать необходимости оскорбить этих парней, ты на самом деле видела в них свое отражение, не более того. Другими словами, ты безуспешно пыталась защитить себя и каждый раз терпела поражение. Иначе и быть не могло, так как все эти проблемы можно и нужно решать совсем по-другому.
— Чушь какая-то, — задумчиво проговорила она.
— Убийственный аргумент, ничего не скажешь, — быстро сказал я и помолчал несколько мгновений. Она тоже сидела молча, понуро повесив голову.
— Ладно, — не выдержала Грейс, — если я серийная убийца, то не в большей степени, чем ты сам. — По всему было видно, что признание далось ей нелегко, но другого выхода у нее, судя по всему, не было.
— Тебе так легче?
— Что ты пристал ко мне со своими идиотскими расспросами! — страстно воскликнула она. — Ты что, психоаналитик, что ли? Не забывай, я могу встать и уйти отсюда ко всем чертям!
— Знаю. — Я улыбнулся и замолчал на какое-то время. — Возможно, тебе действительно следует это сделать.
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — оторопела она, вытаращив на меня глаза. Было похоже, что она снова собралась зарыдать.
— Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь: ты можешь уйти когда угодно и вернуться ко мне в любое время.
— Но я не хочу уходить, — всхлипнула Грейс. — Во всяком случае, сейчас.
Я снова улыбнулся и покачал головой:
— Ты должна наконец понять, что между твоим согласием остаться и очередным убийством должно быть некоторое пространство, нечто такое, что заставило бы тебя задуматься о своих поступках. — Я произнес эту фразу нарочито медленно. — Другими словами, ты должна понять истинное значение слова «нет». Думаю, если потренируешься, у тебя все получится.
— Нет.
— Тебе легче от слова «нет»?
— Нет.
— Ну ладно. Оставим этот бессмысленный разговор.
— Нет.
— Грейс.
— Что? Ты же сам сказал, что я должна понять истинное значение слова «нет».
— Слушай, давай забудем о нашем разговоре и хоть немного поспим.
— Нет, ты скажи, мы пришли к какому-то общему мнению или нет? — На ее устах появилась хитрая ухмылка.
— Да, мы договорились о том, что я серийный убийца, а в свободное от основной работы время занимаюсь психоанализом. Причем последнее качество, насколько я понял, является еще менее простительным, чем первое.
— Ну что ж, очень мило с твоей стороны признать свои ошибки. — Грейс улыбнулась еще шире, что совершенно выбило меня из колеи. Я просто не мог оторвать от нее глаз. — Если потренируешься, все будет нормально.
Последняя фраза обезоружила меня до такой степени, что мы еще долго сидели в ванной и молчали, как могут молчать только совершенно счастливые люди. Затем я встал, взял ее за руку и повел в спальню.
Прошла уже неделя с тех пор, как я в последний раз видела Сэма, хотя по телефону мы разговаривали почти каждый день. Мы завершили подготовку выпуска очередного номера журнала и поэтому сидели в редакции сутками напролет. Работы было очень много, но в этом было и одно преимущество — Одри практически не подходила к моему столу, а если и подходила, то надолго не задерживалась. За последние несколько дней она всего лишь пару раз приставала ко мне, притом с одними и теми же вопросами: как у меня дела, чем я занимаюсь в данный момент и все ли у меня в порядке. Больше всего меня поразило ее показное сочувствие относительно недавнего инцидента. Например, она подметила, что я несколько осунулась и выгляжу усталой. Ей даже в голову не приходило, что я могла устать от ее постоянных придирок и вообще от слишком напряженного графика работы. Правда, и тот ужасный случай с бизнесменом сказался на моем самочувствии, но только отчасти.
Вскоре я разгадала причину ее необычной заинтересованности в моих делах. Впрочем, для этого не надо быть Шерлоком Холмсом. Одри ужасно хотела выудить у меня как можно больше информации о том происшествии на дороге и поэтому попыталась изменить тактику общения со мной. И все это ради того, чтобы раскопать тайну исчезновения Пита, которая, по ее мнению, имела ко мне самое непосредственное отношение. Не знаю, на чем именно были основаны ее подозрения, но она постоянно выпытывала у меня подробности отношений с ним накануне исчезновения.
Кончилось все тем, что мне это осточертело и я прямо заявила, что она мешает мне работать.
— Да, я понимаю, — кивнула Одри, не спуская с меня колючего взгляда, — и все-таки очень интересно, куда он подевался? Может, ты что-нибудь знаешь?
— К сожалению, мне ничего не известно, — холодно отреагировала я, продолжая перебирать бумаги у себя на столе. — А вы что думаете?
— Думаю, что его каким-то странным образом смыло с лица земли, — ответила она.
— Вполне возможно, — спокойно заметила я. — Хотя лично мне кажется, что он просто-напросто нашел какую-нибудь перуанку и уединился с ней в неприступных горах этой загадочной и далекой страны. Как бы то ни было, я не надсмотрщик, чтобы следить за каждым его шагом.
— Да, но ты была последней, кто его видел, — продолжала наседать Одри.
— Сомневаюсь. Кстати, все это напоминает мне какую-то пошлую детективную историю.
— Возможно, — задумчиво согласилась начальница, — но для меня это неразрешимая загадка.
— Для меня все мужчины являются неразрешимой загадкой, — отшутилась я. — А если серьезно, то я нисколько не сомневаюсь, что в один прекрасный день Питер войдет к нам в редакцию и расскажет удивительную историю о своих похождениях. Например, завтра утром.
— Не думаю, что мы когда-нибудь увидим его живым, — печально подытожила Одри.
— Боже мой, какая трагедия! А почему вы не допускаете мысли, что он просто сбежал от вас? Тем более что это уже далеко не первый случай. — От такой наглости у нее даже челюсть отвисла.
Между прочим, я сказала чистую правду. Из-за этой мегеры мы потеряли много прекрасных авторов и аналитиков. Наконец Одри поджала губы, молча повернулась и пошла прочь.
Я удовлетворенно хмыкнула и с нескрываемым торжеством посмотрела ей вслед. Здорово я ее отшила! Я бы еще долго наслаждалась своей победой, если бы в этот момент в комнату не вошел… Пит.
Я машинально бросила на него взгляд и успела отвернуться в сторону, когда вдруг ощутила, что мир вокруг меня стремительно завертелся и рухнул в пропасть, словно предвещая наступление Судного дня. Все вокруг внезапно исчезло, и образовалась какая-то черная дыра, в которую я провалилась. Синяя полоска неба за окном превратилась в темное марево, облака понеслись черт знает куда, и мне вдруг показалось, что на самом деле это не облака, а моя истерзанная грехами душа.
— Думаю, нам следует поговорить, Грейс, — донесся потусторонний и оттого еще более глухой голос Пита.
Мне почудилось, что голова моя раскололась на части, а из щелей полезли мозги. Чтобы не допустить этого, я обхватила голову обеими руками и сильно сдавила. Не знаю, сколько времени я сидела в таком положении, но наконец собралась с силами и посмотрела на призрак. Его внешний вид оставлял желать лучшего. На лбу отчетливо просматривался огромный синий шрам, волосы слиплись то ли от грязи, то ли от какого-то крема. А одежда была такой рваной и вонючей, что даже бомж постеснялся бы надеть ее. Только через минуту я сообразила, что на нем тот же костюм, что и в тот вечер, когда я столкнула его в реку.
— Только не здесь, — добавил он, оглядевшись.
Одри уже ушла, остальные сотрудники сидели молча, удивленно вытаращив на него глаза. Я поднялась и, пошатываясь на нетвердых ногах, последовала за призраком по коридору, к лифту. Не говоря ни слова, мы спустились вниз, вышли из здания редакции, перешли улицу и вошли в небольшое мексиканское кафе, где обычно собирались после работы, чтобы немного перекусить и поболтать. Нам не очень нравилось это заведение, но ничего более подходящего поблизости не было, поэтому приходилось довольствоваться чрезмерно острой кухней. Народу в это время там было мало, поэтому мы с Питером без труда нашли свободный столик у окна.
Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но он сделал мне знак, чтобы я помолчала.
— Дай мне минутку, — попросил он. — Я еще слишком слаб для серьезного разговора.
Я оглянулась. Зал был практически пуст, и у меня возникла мысль, что надо бы воспользоваться случаем и бежать куда глаза глядят. Но куда? Да и как скроешься от призрака?
— Удивлена? — неожиданно поинтересовался призрак со слабой ухмылкой на бледных губах.
— Что с тобой случилось? — машинально спросила я, не подумав, что этот вопрос мог показаться глупым в моих устах.
— Ты у меня спрашиваешь? А мне казалось, это ты должна объяснить, что со мной случилось!
Его голос показался мне странным, каким-то совершенно чужим, но при этом абсолютно не злым. Думаю, что я на месте Пита обязательно разозлилась бы. А может быть, его спокойствие предвещало нечто более ужасное, чем просто злость?
— Знаешь, Пит, — осторожно начала я, постепенно обретая дар речи, — я не знаю, что случилось с тобой после того, как я толкнула тебя в реку. — Это признание прозвучало просто, откровенно и вместе с тем как-то нелепо.
— В таком случае я расскажу тебе, — без колебаний согласился Пит. — Меня выловили какие-то бомжи, которые ночевали неподалеку под мостом. Пока я был без сознания, один из них стащил мой бумажник с деньгами и документами. Зато остальные оказались на редкость порядочными людьми, они не только оказали мне первую помощь, но и позаботились о моем дальнейшем существовании. В течение нескольких дней я то приходил в сознание, то снова терял его, а потом пошел на поправку. Я оставался с ними до сегодняшнего дня. Все это время у меня ужасно болела голова и был жар, хотя серьезных повреждений, к счастью, я не получил. Я побывал в совершенно другом мире, о существовании которого раньше не подозревал. Он оказался не просто интересным, но во многом более благородным, чем тот, в котором я жил прежде. Надеюсь, теперь у меня будет время вернуться туда, изучить его подробнее и описать.
— Я рада, Пит, что с тобой все в порядке, — сказала я совершенно искренне, без какого бы то ни было лукавства. Меня в этот момент поразили его глаза. Они были грустными. Но дело даже не в этом. В них не осталось плотоядности и порочности, что так раздражало меня.
— Вот как? — с недоверием переспросил он. — Странно слышать это от тебя. Конечно, я многое забыл, но последнее, что запомнилось мне на всю оставшуюся жизнь, — твоя рука, толкающая меня в пучину грязной воды посреди вроде бы нормального, как мне тогда казалось, разговора.
Я опустила голову, боясь взглянуть ему в глаза.
— Да, Пит, память тебя не подвела. Все было именно так.
— Грейс, ради всего святого, почему ты это сделала? Мне казалось тогда, что мы неплохо проводим время и я могу рассчитывать на взаимность. Разве не так?
— Не могу тебе ответить, Пит, — уныло пробормотала я.
— Нет, можешь. Более того, Грейс, ты должна это сделать. Думаю, так было бы лучше и для тебя, и для меня.
Меня охватило странное чувство раздвоенности. С одной стороны, я лихорадочно подыскивала более или менее правдоподобное объяснение своему поступку — ужасно не хотелось оказаться за тюремной решеткой, а с другой — не могла избавиться от нелепой мысли, что надо было раньше бить его по голове, а теперь уже поздно. Я видела перед собой совершенно другого человека, мало похожего на того Пита, которого я недавно столкнула в реку. И этот новый Пит нравился мне гораздо больше прежнего.
— Ты ошибся, — с трудом выдавила я.
— Насчет чего? — опешил тот, вытаращив на меня глаза.
— Насчет того, что мне было приятно с тобой. — Эта фраза далась мне с еще большим трудом.
К моему удивлению, он неожиданно рассмеялся.
— Именно поэтому ты решила избавиться от меня?
— Понимаешь, Пит, я просто не знала, как сказать тебе об этом. — Я осторожно подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Это может показаться смешным, но я боялась оскорбить твои чувства.
— А ты что, решила, что я захотел на тебе жениться?
— Нет, конечно, но… — Я замолчала и от обиды прикусила губу. — Понимаешь, Пит, мне показалось, что ты слишком самоуверен и привязчив, а сказать тебе об этом я не посмела. Если откровенно, ты меня просто достал. Извини, если неправильно поняла твои намерения.
— Еще как неправильно, — подхватил он. — Я думал, ты все прекрасно понимаешь и не строишь никаких планов относительно нашего будущего. Я тоже хочу быть откровенным с тобой, Грейс. Ни о какой любви между нами и речи быть не могло. Это были просто нормальные дружеские отношения, которые, как я надеялся, могут продолжаться в постели, не более того. Если бы ты дала мне от ворот поворот, это, конечно, доставило бы мне пару неприятных минут, но ни в коем случае не убило бы. Если хочешь знать, я позабыл бы об этом минут через десять.
— Пит, я все прекрасно понимаю, но зачем же грубить? — обиженно процедила я сквозь зубы.
— Это не грубость, а голая правда. Просто я хочу быть честным до конца. Думаю, и тебе полезно взглянуть на все это открытыми глазами. Надо было не толкать меня в воду, а честно выяснить отношения.
— Ты прав, конечно, но я не знала, как это сделать.
Питер пристально смотрел на меня, а я всеми силами старалась выдержать его тяжелый взгляд.
— Грейс, — произнес он после непродолжительной паузы, — между нами говоря, тебе нужна психиатрическая помощь.
— Возможно, ты прав, — отрешенно пробормотала я. — Говорят, в тюрьме есть опытные психотерапевты.
Какое-то время Пит сидел молча, уставившись на меня.
— Послушай, — сказал он наконец, — ты серьезно хотела меня убить?
— Нет, не хотела и не собиралась. Все случилось как-то спонтанно.
— Тогда я склонен расценивать происшедшее как несчастный случай.
— Несчастный случай? — эхом повторила я. — С таким шрамом на голове ты будешь всех уверять, что произошел несчастный случай? Ты же мог погибнуть, Пит. Я сделала это своими руками, при чем тут несчастный случай.
— Эту версию можешь оставить для себя, если, конечно, хочешь, — проговорил Пит. — А я уже сообщил моим новым бездомным друзьям, что это был несчастный случай. То же самое я скажу сослуживцам, как только приведу себя в порядок и вернусь в редакцию. А потом хочу вообще бросить все и уехать в Перу, где меня никто не станет об этом расспрашивать. У меня нет ни времени, ни желания связываться с полицией.
Я сидела с открытым ртом, не зная, что и сказать.
— Грейс, — продолжал между тем Пит, — я хочу, чтобы эта история осталась между нами. Разумеется, при условии, что для тебя это будет хорошим уроком. Если же ты не сделаешь для себя соответствующих выводов, мне придется предать огласке этот случай со всеми вытекающими последствиями.
Я тупо таращила на него глаза, словно видела перед собой сумасшедшего. Откровенно говоря, в эту минуту Пит действительно казался мне ненормальным.
Он еще раз посмотрел на меня, потом медленно поднялся.
— Ах да, чуть не забыл. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я пришлю тебе счет за изрядно подпорченную одежду?
— А как же расходы на медицинское обслуживание? Пластическую операцию?
— Издеваешься? — ухмыльнулся он. — Никаких расходов. Если хочешь знать, этот жуткий шрам мне к лицу. Мне уже сказали, что я похож на крутого бандита.
Я инстинктивно подалась вперед и схватила его за руку.
— Ты уверен, Пит? Я хочу сказать, ты ведь стал жертвой преступления и имеешь право на справедливое решение этого дела.
— Откровенно говоря, мне бы очень не хотелось опять пройти через все это, — тихо сказал он и направился к выходу, заметно прихрамывая.
— Послушай, Пит, — крикнула я ему вдогонку, — Одри спрашивает о тебе каждый день!
— Я позвоню ей, — бросил он через плечо.
Только через несколько минут я нашла в себе силы встать из-за стола и выйти из кафе. Понятно, что о работе и речи быть не могло. Почувствовав тошноту, я остановила такси, быстро добралась домой и долго сидела в ванной, где меня выворачивало наизнанку.
Потом позвонила Сэму.
— Хочешь, чтобы я убил его? — первое, что пришло мне в голову, когда Грейс рассказала про воскресшего Пита.
— Ты что, с ума сошел? — возмутилась она. — Не смей и думать об этом! Человек такое пережил, а ты хочешь убить его.
— Это ты сошла с ума, а не я. Думаешь, он всегда будет держать язык за зубами? Как бы не так. — Я направился в ванную, плеснул в лицо холодной воды и снова вышел к ней.
— Не знаю, Сэм, но очень надеюсь на это. Как бы там ни было, его нужно оставить в покое. Боже мой, какой кошмар!
— А теперь представь себе, что в Перу он случайно встретится с какими-нибудь людьми, которые захотят шантажировать нас или что-нибудь в этом роде.
— Нет, Сэм, даже не думай об этом. Я понимаю, ты хочешь еще раз попрактиковаться в испанском, но это тебя не касается, понял? Это мое дело, тебе ничто не угрожает.
— Ошибаешься, Грейс, — решительно остановил я ее. — Отныне твоя безопасность неразрывно связана с моей.
Ее лицо перекосилось от боли, на глазах выступили слезы. Вскоре тихие всхлипы превратились в самые настоящие рыдания, которые, несмотря на все мои усилия, не прекращались более полутора часов. Я приготовил ей чай, помог переодеться в домашнюю одежду, а потом принес целую упаковку бумажных салфеток, чтобы она вытерла слезы. Никогда прежде я не видел, чтобы она плакала так долго и так безысходно. Даже мой свитер промок. Кстати, в какой-то момент Грейс это заметила и попыталась извиниться.
— Я испортила тебе свитер, — тихо сказала она сквозь слезы.
— Ничего страшного. — Я погладил ее по голове. — Для этого и существует химчистка.
Немного успокоившись, она обрела способность внятно излагать свои мысли:
— Знаешь, Сэм, встреча с Питом произвела на меня двойственное впечатление, С одной стороны, я рада, что он остался жив, а с другой — чувствую себя ужасно виноватой. — Она тщательно вытерла салфеткой нос. — А плачу я сейчас потому, что мне от этого легче. И еще меня утешает мысль, что есть человек на этом свете, который заботится обо мне и даже готов убить кого-то ради моего блага. Нет, конечно, этого ни в коем случае не следует делать, — еще раз предупредила меня Грейс, — но все же очень приятно, что ты готов на такие жертвы. Ведь раньше все свои проблемы мне приходилось решать в гордом одиночестве, а это, сам понимаешь, самое страшное, что может быть. Мне никогда и никто не помогал в жизни так, как ты. По правде говоря, я бы никому и не позволила это делать. Но с тобой все произошло как-то естественно… Только не думай, пожалуйста, что сейчас я такая беспомощная, что не могу самостоятельно справиться со своими трудностями, — быстро добавила она, взглянув на меня исподлобья.
— Ну, знаешь, в известном смысле каждый человек нуждается в помощи, — рассудительно заметил я. — Так что ничего страшного и тем более унизительного в этом нет.
— Ты такой добрый, Сэм.
— Я не добрый.
— Извини, я плету какую-то чушь и никак не могу остановиться. Это потому, что мне хорошо с тобой. Слезы действительно помогают избавиться от невыносимого чувства вины. Как хорошо, что ты не возражаешь против этого.
Я похлопал ее по плечу, а потом опять погладил по голове. Она перестала всхлипывать, и слезы высохли быстро, как капли дождя на солнышке.
— Знаешь, Сэм, — не унималась Грейс, — наконец-то я могу успокоиться и во всем положиться на тебя. У меня такое ощущение, что все мои несчастья позади. Я устала переживать по поводу тех чувств, которые могу вызвать у других, хочется забыть об этом раз и навсегда. Теперь мне гораздо легче, так как я вижу, что ты готов поддержать меня и помочь разобраться с моими проблемами. Конечно, так будет не всегда, но хотя бы некоторое время.
— Хотя бы некоторое время, — эхом повторил я, стараясь не расстраивать ее своим несогласием.
Грейс помолчала несколько минут, обдумывая, вероятно, собственные слова.
— Понимаешь, в чем дело, — продолжила она шепотом, — я до сих пор сама не знаю, хороший я человек или плохой. Но у меня какое-то чувство… Нет, это не страх. — Она запнулась. — Странное ощущение свободы.
Я крепко прижал ее к себе и долго не отпускал. Она почувствовала себя свободной, а я нет. Уже нет. Хорошо знакомое мне ощущение свободы уступило место другому, не менее важному и не менее приятному — чувству ответственности. Думаю, что лично для меня это большой прогресс.
Убийство каким-то таинственным образом изменяет того, кто его совершает. И ничего тут не поделаешь. Эта истина открылась мне совсем недавно, когда я с ужасом обнаружила, что стала другим человеком. Правда, не исключено, что за последнее время я просто лучше узнала себя. То есть узнала о себе нечто такое, о чем раньше не подозревала. К сожалению, это знание отнюдь не помогло мне окончательно разобраться в себе, и даже сейчас я не могла с уверенностью сказать, что сделаю в следующий момент. Мне было известно только одно — я была вне себя, когда убивала тех несчастных парней. Вне себя от злости, ярости и беспомощности. Сэм однажды сказал, что когда он убивает людей, то относится к этому очень просто: либо он убьет, либо его убьют. Разумеется, это помогало ему выжить и, что самое главное, помогало избавиться от угрызений совести. А у меня совершенно иная ситуация. Я знала: если утрачу последний страх в душе, то перестану понимать, что делаю и что вообще могу натворить в будущем.
Недавно на работе произошел весьма любопытный случай. Я разругалась вдрызг с одной из наших сотрудниц по какому-то незначительному поводу. Раньше в подобных случаях я молча проглатывала обиду и не вступала в пререкания, а тут я подошла к ней, спокойно изложила свою позицию, привела доводы в свою пользу, объяснила, чем вызвана моя обида и почему она, на мой взгляд, не права. И случилось чудо. Та подумала немного и согласилась со мной. Я победила, а она вынуждена была попросить прощения. После этого я вернулась на свое место и вдруг почувствовала, что вместо долгожданного и вполне естественного, казалось бы, удовлетворения испытываю страшное раздражение. Мне вдруг захотелось большего. И тогда я поняла простую вещь: стоит лишь открыть эту дверь…
Полагаю, во время убийства того или иного человека я теряла рассудок и всецело подчинялась инстинктивному чувству злобы и отчаяния. Мне казалось, что я не желала им зла и не планировала убийств, а на самом деле все было не так. В моем искалеченном жизнью подсознании уже существовала тяга к убийству, только я этого не осознавала. Конечно, я не думала, что физическая расправа над тем или иным человеком является разумным решением проблемы врожденной враждебности к другим людям, но во мне была уже заложена эта программа, и я никак не могла избавиться от нее. Во всяком случае, до последнего времени. Не знаю, что произошло со мной за этот год, но я больше не хотела испытывать судьбу и заставлять ни в чем не повинных людей расплачиваться за мои внутренние проблемы. Разумеется, если они сами не стали бы ставить меня в безвыходное положение.
В тот день она застала меня врасплох. Конечно, я всегда начеку и готов к неожиданностям, но на этот раз я был крайне удивлен внезапным визитом. Такое бывает, когда впускаешь незваного гостя. В этот момент я готовился к очередной операции и разложил по всей квартире оружие. Она звонила так настойчиво, что я бросился к двери и машинально нажал на кнопку, открыв входную дверь. В моем распоряжении оставалось примерно полторы минуты, чтобы спрятать компрометирующие меня предметы. Откровенно говоря, я мог бы использовать весьма хитроумное приспособление, позволяющее задержать человека в лифте на несколько минут, но не стал этого делать. Точнее сказать, просто не успел.
Едва я собрал разложенное по квартире оружие, как раздался стук в дверь.
— Ну и как проходит подготовка? — спросила Грейс, не успев перевести дыхание.
— Что ты имеешь в виду? — Я прикинулся шваброй.
— Чем ты сейчас занимаешься? У тебя такой вид, словно я застала тебя за каким-то сомнительным делом.
— Ничего подобного, — спокойно отреагировал я, на всякий случай оглядевшись.
Грейс смерила меня подозрительным взглядом, а потом медленно прошлась по гостиной, придирчиво осматриваясь, Ее взгляд остановился на портативном компьютере, монитор которого тускло мерцал в затемненной комнате. Не думал, что она обратит на него внимание. Как раз в это время на мониторе появилась информация о месте жительства и привычном маршруте Пита. Я выругался про себя, но решил промолчать.
— Значит, все, что ты говорил мне в прошлый раз, не стоит и ломаного гроша? — с нескрываемой злостью выпалила она.
— Послушай, Грейс, ты сейчас настолько расстроена, что не можешь понять простую логику.
— Я сказала «нет». Нет, нет и еще раз нет! Ты способен понять это простое слово? Когда же наконец ты будешь прислушиваться к моему мнению?
— Грейс, — сказал я, — во время того памятного разговора твой друг был в таком состоянии, что не мог разумно мыслить, тем более отдавать себе отчет в возможных последствиях. Нельзя же в самом деле доверять человеку только потому, что он сам этого хочет.
— Это тебе нельзя доверять! — выкрикнула Грейс. — Если хочешь знать, в этой ситуации я верю Питеру больше, чем тебе.
— Грейс, я вынужден делать то, что кажется мне наиболее разумным. До тех пор, пока он жив, он может в любой момент передумать и использовать эту информацию против нас. А мне очень не хочется оказаться за тюремной решеткой и сидеть там до конца жизни. Думаю, тебе тоже. А кто может дать гарантии, что этого не случится? Никто.
Грейс злобно зыркнула на меня, потом резко повернулась и смахнула со стола мой «ноутбук» вместе со всеми бумагами. Он грохнулся на пол, жалобно пискнул, сверкнул экраном и затих.
— Я возмущена твоим поведением, Сэм, — прошептала Грейс, вперив в меня горящий взгляд. Однако я успел заметить, что она сама испугалась того, что натворила. Все это время я стоял у двери и никак не мог решиться приблизиться к ней. Когда компьютер сдох, я сделал несколько шагов в гостиную, примирительно подняв обе ладони вверх, и попытался успокоить ее. А это было делом нелегким, так как я понятия не имел, насколько сильно она рассердилась. Я вообще часто не понимал, когда она говорит серьезно и чего от нее ждать в той или иной ситуации. С профессионалами намного проще: я предвижу их действия и могу предпринять соответствующие шаги. С любителями все сложнее. Как, например, определить, вооружена она сейчас или нет? Невозможно. В конце концов я подошел к ней, взял ее за руки, подвел к дивану, уселся и потянул ее за собой. Слава Богу, она не стала сопротивляться.
— Грейс, послушай меня внимательно, — тихо и как можно убедительнее сказал я. — Я должен устранить его и очень надеюсь, что ты понимаешь почему.
— Я понимаю лишь то, что ты должен убивать, это твоя профессия. Только не трогай Пита! Если ты это сделаешь, между нами все кончено. — Грейс дрожала от гнева так сильно, что я физически ощущал исходившие от нее вибрации.
— Грейс, — попытался я хоть как-то образумить ее, — не поддавайся минутному порыву. Это же дурдом, неужели сама не понимаешь? Он не стоит того, чтобы рвать на себе волосы.
— Дело вовсе не в нем, а во мне и в тебе, — брезгливо поморщилась она. — Если я не могу доверять тебе полностью, следовательно, мы ничего не значим друг для друга. — Она опустила голову и закрыла лицо руками.
Я тоже закрыл лицо руками. Самое странное, в этот момент я почувствовал нестерпимую головную боль. Раньше никогда не было ничего подобного. Я всегда ясно понимал, что нужно делать, и не задумывался над последствиями… Я представил, как этот парень вываливается из своего автомобиля с пулей в голове и корчится на земле в предсмертных судорогах. Неужели ей не ясно, что другого выхода нет и быть не может? Это же закон, не считаться с которым не может ни один убийца! А с другой стороны, мне не давало покоя чувство, что все это со мной уже было раньше, до того как я познакомился с Грейс… Я открыл глаза и поймал на себе ее испытующий взгляд. Она по-прежнему сидела на диване и не сводила с меня широко открытых глаз, словно ожидая какого-то важного решения.
— Сэм, согласись, вряд ли можно говорить о каких-то рационально мыслящих киллерах, — тихо сказала она. — Их просто не существует в природе. Ты можешь привести пример человека, который нормально был бы адаптирован к обществу и вместе с тем продолжал убивать людей? Это просто невозможно.
— Да, могу признаться, что не имею ни малейшего понятия об этом. Для меня это просто работа, не более того. Кстати сказать, я уже не так молод, чтобы радикально менять свои взгляды на жизнь. — Правда, в последнее время у меня появились весьма серьезные сомнения на сей счет, но я счел несвоевременным делиться ими с Грейс.
— Интересно, что ты чувствуешь, когда убиваешь людей? — продолжала допытываться она. — Тебе это нравится? Ты испытываешь какое-то патологическое удовольствие?
— Я никогда не говорил, что получаю от этого удовольствие, — промямлил я, пытаясь подыскать более убедительные аргументы. — Как я уже сказал, это просто моя работа.
— Ну да, работа, а еще война. Но война давно кончилась, не так ли? Ты что, похож на того японского солдата, который двадцать лет сидел в джунглях и пускал под откос поезда, не подозревая, что война уже давно закончилась?
— Война никогда не кончается, — вяло отозвался я.
— Конечно, потому что тебе нравится воевать, — съязвила Грейс.
— Мне нравится не война, а состояние внутреннего контроля, которое позволяет мне держать себя в руках. — Я сделал паузу и посмотрел на нее. — Мне нравится быть в напряжении, в состоянии абсолютной собранности и всегда находить наилучшее решение поставленной передо мной задачи.
— Тогда объясни, почему я понравилась тебе? — задала Грейс самый главный, по моему мнению, вопрос.
— Объяснить не могу, но могу сказать, что это противоречит всем моим принципам.
— Так не пойдет, дорогой, тебе придется подобрать для описания своих чувств другие слова.
— Хорошо. Представь себе, что я — самое полное воплощение зла. Тебя это устраивает? И не только самое полное, но и самое естественное. Ты не допускаешь мысли, что мое состояние — самое нормальное в наших ненормальных условиях?! А те, кто ведет себя по-другому, страдают от неврозов и нервных срывов.
— Сэм, пойми меня правильно. Я не хочу и не могу судить тебя, — тихо возразила она. — Думаю, что это самое главное условие наших непростых взаимоотношений: ты не пытаешься судить меня, а я — тебя. Откровенно говоря, я даже мечтать об этом не могу. Но дело в том, что мы не чужие люди и что-то значим друг для друга, не правда ли? Я готова признать, что ничем не лучше тебя, но…
— Нет, ты лучше.
— Но если ты убьешь Пита, это погубит тебя. Я не говорю о нас с тобой. Я предпочитаю жить, постоянно рискуя, чем мучиться угрызениями совести.
— Правда? Значит, моя маленькая девочка начинает постепенно взрослеть.
— Прекрати, Сэм, я серьезно.
— Я знаю, что ты не шутишь, и это путает меня больше всего. До какого предела ты готова рисковать собой, а заодно и мной?
Грейс ничего не ответила, лишь откинулась на спинку дивана, прижавшись ко мне плечом.
— Пожалуйста, не надо, — тихо прошептала она через секунду.
Я посмотрел на нее и погладил по голове.
— Скажи честно, я запрещал тебе что-нибудь за все это время?
— Сэм, если с Питом что-нибудь случится, я обязательно узнаю об этом, — проворчала она, словно прочитав мои мысли. — И для меня это будет знаком того, что тебе нельзя доверять.
— Хватит, Грейс, — остановил я ее жестом руки. — Пусть живет, не волнуйся. Я по-прежнему считаю, что это непростительная ошибка, но если ты так хочешь, ради Бога…
— Я сама не знаю, чего хочу, — прервала она меня. — Знаю только, чего не хочу ни при каких обстоятельствах. — С этими словами Грейс улыбнулась и еще крепче прижалась ко мне. А я закрыл глаза и откинул назад голову. Неужели так будет всегда? Впервые в жизни я ощутил себя совершенно беспомощным. Не скажу, что это было неприятное чувство, но что-то тревожное в нем, несомненно, было.
Есть старая истина: наблюдатель оказывает непосредственное влияние на объект наблюдения посредством самого процесса наблюдения. Я сделал следующее логическое умозаключение: наблюдаемый объект оказывает влияние на наблюдателя. Насколько мне известно, подобного вывода нет ни в одном учебнике логики.
Господи Иисусе! Что же мне теперь делать? Убить его? Даже не знаю, чьи чувства меня волнуют сейчас больше. Могу лишь сказать, что он испугал меня. Впрочем, вполне возможно, что и я испугала его. Но не примитивно, а на каком-то очень глубоком уровне подсознания.
Кто же он на самом деле? Этот вопрос не давал мне покоя. Не могла же я всю свою оставшуюся жизнь ломать голову над этим. Конечно, все зависело от того, сколько нам обоим суждено прожить… Судя по всему, такие люди, как мы с Сэмом, долго не живут.
Иногда я наблюдал за ней, когда она спала. В такие минуты Грейс производила впечатление невинного ребенка, на лице — умиротворение. Кажется, она раз и навсегда избавилась от своих страхов и не испытывает кошмаров, связанных с прошлым. Поначалу меня это очень тревожило, потом я понемногу успокоился. В конце концов я сам прошел через все это и знаю, что может означать такое спокойствие. Впрочем, я дал слово, что никогда не буду вторгаться в ее душевные переживания, и не намерен нарушать его.
Через некоторое время я уснул, и снова — в который раз за последнее время — мне приснилась она.
Хорошие фильмы всегда вызывали во мне противоречивые чувства. С одной стороны, когда смотришь такую картину, забываешь обо всем, важно лишь то, что происходит на экране, а с другой — толпа чужих людей, сидящих вокруг тебя, не позволяет этого сделать. Во всяком случае, присутствие посторонних людей всегда мешало мне сосредоточиться на содержании фильма. В особенности нервировали впереди сидящие зрители. Мало того, что они заслоняли экран, так еще постоянно болтали. На днях мне в голову пришла сумасшедшая идея использовать самые радикальные средства: ввести впереди сидящему снотворное, вылить на него бутылку воды или в крайнем случае применить базуку, от выстрела которой весь кинотеатр разлетится в щепки.
Почти месяц прошел с того дня, как в редакции появился призрак убитого мной человека, с которым мне пришлось изрядно потрепать нервы. Самое странное, что все это время меня не покидало хорошее настроение. Отношения с Сэмом, кажется, наладились, а ощущение того, что Пит уцелел, еще больше воодушевляло меня. Более того, с тех пор я никого не убила, и это само по себе большое достижение. Видимо, общение с Сэмом пошло мне на пользу.
Мы сидели в кинотеатре чуть больше десяти минут, когда я стала нервничать из-за какого-то негодяя, устроившегося позади меня и своей болтовней мешавшего мне смотреть фильм. Я, разумеется, сделала ему замечание, но он и ухом не повел. Я не видела его, но чувствовала, что он сидит за мной или по крайней мере через ряд. Когда меня достал его треп, я обернулась, смерила его презрительным взглядом, но и это не возымело нужного действия. Парень продолжал тараторить, причем даже громче, чем прежде. Я снова зашикала на него, но и это осталось без последствий. Более того, мои призывы к порядку только раззадорили его. Остальные зрители сидели как ни в чем не бывало. Никто не поддержал меня, что вполне естественно: к чему ввязываться в скандал и навлекать на себя неприятности? Сэм, кстати сказать, тоже сидел спокойно и, казалось, был полностью поглощен фильмом. Впрочем, его можно было понять — фильм был о России и на русском языке.
— Не могли бы вы вести себя чуточку тише? — произнесла я, в очередной раз повернувшись назад. Эта деликатная фраза стоила мне большого труда, но я очень не хотела орать на весь зал.
Парень вперился в меня своими наглыми глазами и снисходительно ухмыльнулся. Секунду спустя он снова стал громко комментировать фильм, а заодно и мое поведение, которое ему показалось хамским.
— Вы что, весь фильм собираетесь болтать? — снова сказала я, слегка повернув к нему голову.
— Отвали! — оборвал он меня и грязно выругался.
Потеряв всякую надежду образумить наглеца, я попросила Сэма позвать администратора. Это показалось мне самым разумным в сложившейся ситуации. Тем более что мы сидели почти в самом конце зала, а Сэм — на крайнем месте у прохода. Он молча встал и отправился за администратором. Позже я вспоминала происшедшее и никак не могла понять, почему он сразу безропотно подчинился моей просьбе. Впрочем, ничего таинственного здесь нет. Он, конечно, киллер и мог бы без особого труда справиться с этим типом, но привлекать к себе внимание, устроив скандал в кинотеатре, было бы глупо. Все мы так или иначе стараемся вести себя соответствующим образом. Я ни в чем не виню его. Трудно представить, что профессиональный киллер всегда носит с собой пушку и готов пустить ее в дело при каждом удобном случае.
Пока Сэм отсутствовал, парень позади стал открыто нарываться на скандал. Он крикнул что-то оскорбительное в мой адрес, а потом стал швырять в меня поп-корном, что, естественно, переполнило чашу терпения. Ясно, что кто-то из нас должен был решиться на прямой конфликт. И я решила не терять времени. Повернувшись к нему, наклонилась и врезала ему по роже, причем так сильно, что его голова откинулась на спинку сиденья, а в глазах мелькнуло чувство страха.
— Ах ты сука! — прошипел он, употребив слово, которое я ненавидела больше всего.
В следующее мгновение мы оба вскочили с мест и приняли стойку боксеров перед началом поединка. Я не знала, куда лучше его ударить, и стала махать руками, стараясь угодить по роже. Он попытался защищаться, но в конце концов мы сплелись, как выбившиеся из сил боксеры в конце раунда. Улучив момент, я изо всех сил ударила его под дых. Парень тяжело охнул, согнулся в три погибели, потерял равновесие и рухнул, но не на пол, а на меня. Я, конечно, этого не ожидала и тоже не удержалась на ногах, и мы оба повалились на пол между рядами. Тут-то и случилось непоправимое. Уходя за администратором, Сэм оставил на своем месте большой бумажный стакан с кока-колой, из которого торчала длинная трубочка. Я упала лицом прямо на этот стакан.
Представляю, как смешно это выглядело со стороны. Два взрослых человека сцепились в драке, и оба оказались на полу. Но мне было не до смеха. Соломинка, через которую обычно потягивают содержимое стакана, впилась в мой левый глаз, причинив ужасную боль. Ничего подобного никогда в жизни со мной не происходило. Боль была адская, нечеловеческая. Я заорала что есть мочи и попыталась закрыть лицо руками. Самое обидное, что все произошло по какому-то глупому стечению обстоятельств. Именно поэтому к невыносимой боли прибавилось не менее ужасное чувство обиды. Не знаю, что случилось с этим парнем, но я выла, как раненый зверь, подняв на ноги всех зрителей. Я вообще ничего больше не помню. Даже не помню, когда пришел Сэм и привел ли он с собой администратора. Помню только, как кричала, а потом мгновенно потеряла сознание.
Никогда не забуду, как она кричала. Так и не отыскав администратора, я вернулся в зал и тут услышал душераздирающий вопль. Грейс корчилась на полу, потом затихла, потеряв сознание. Вокруг тотчас собралась толпа зевак. В зале было темно, но все понимали, что случилось нечто ужасное. Через некоторое время Грейс дернула головой, и пластмассовый стакан с соломинкой покатился по узкому проходу вниз. Я подхватил ее на руки, пока какой-нибудь идиот не начал помогать ей, и помчался в клинику. К счастью, клиника находилась в нескольких шагах от кинотеатра.
Грейс выглядела спокойной и только тихо стонала, закрыв лицо рукой. Когда мы пришли в приемный кабинет, я сказал врачу, что мы гуляли, она споткнулась о какой-то камень и упала лицом на стакан с соломинкой. В качестве бесспорного доказательства я показан ему тот самый стакан, который благоразумно прихватил с собой из кинотеатра. Версия была весьма правдоподобной, и врач не стал задавать лишних вопросов. Разумеется, на ее теле могли обнаружиться следы драки, но в тот момент синяки еще не проступили.
Врач тут же вызвал сестру, промыл рану, дал Грейс какой-то транквилизатор и перевязал лицо. Словом, он сделал все, что мог, но рана оказалась настолько серьезной, что сохранить глаз было практически невозможно: соломинка пронзила его насквозь.
Позже, когда врач снял бинты, принесли черную повязку, чтобы прикрыть то место, где совсем недавно был глаз. Собравшиеся на консилиум врачи пояснили: как только рана заживет, можно будет поставить протез из высококачественного стекла. При этом они убеждали нас, что он будет практически неотличим от настоящего глаза, но у меня были серьезные сомнения на этот счет.
С тех пор я потерял покой и сон. И без того ужасное настроение ухудшалось осознанием собственной вины. Сколько раз я проклинал себя за то, что послушал ее и ушел за администратором, вместо того чтобы разобраться с тем мерзавцем. Он, кстати сказать, тоже пострадал в той драке, но все же не до такой степени. Когда я вернулся в зал, он все еще лежал в проходе, тихо подвывая от боли. Я наклонился к нему, нащупал сонную артерию и слегка прижал ее. Парень перестал дергаться и затих. Я с трудом удержался от искушения убить его в тот момент, тем более что сделать это было проще простого. Но я не мог. Нужно было подумать о Грейс, о полиции и, самое главное, о нашем совместном будущем. Именно поэтому я оставил этому подонку жизнь.
Чувство вины раздирало мою душу на части, и я ничего не мог с этим поделать. Правда, порой меня утешала мысль о том, что Грейс вполне взрослый человек и сама сделала свой выбор. В конце концов, зачем нужно было лезть в драку и скандалить по такому пустяковому поводу? Насколько я помню, она ничего подобного раньше не делала. Что заставило ее затеять драку? Не понимаю. Возможно, сумасбродный характер. Но как бы там ни было, я не мог переложить на нее свою часть вины. Я должен был находиться рядом с ней и защитить ее.
Надо сказать, что Грейс все это время неустанно убеждала меня, что я ни в чем не виноват, что все произошло неожиданно и не имеет ко мне ни малейшего отношения. Я, конечно, благодарен ей за это, но до конца жизни не прощу себе, что оставил ее в трудную минуту. Даже ее уверения в том, что она ничуть не сожалеет о случившемся, не утешали меня до такой степени, чтобы я мог забыть об этом.
— Этот наглец просто достал меня своей нескончаемой болтовней, — заметила она как-то вечером, когда мы в очередной раз обсуждали случившееся. — И мне просто надоело, что все вокруг терпеливо сносили это хамство. Ведь должен же был хоть кто-то сказать ему «нет». — А потом добавила, что не очень-то переживает из-за потерянного глаза и вообще чувствует себя пиратом из детских книг.
Все было так, как в бесчисленных фильмах, да, в общем, и в жизни. Он торжественно открыл красивую коробочку из черного бархата, вынул оттуда кольцо и протянул мне. Думаю, в этот момент Сэм понятия не имел, что делает и главное — зачем. Откровенно признаться, я тоже ничего не понимала.
— Что это? — спросила я, уставившись на Сэма.
— Обручальное кольцо, — спокойно пояснил он таким тоном, словно это было нечто само собой разумеющееся.
В первую минуту я так опешила, что даже оглянулась, будто ожидая подвоха. Не зря говорят, что от старых привычек невозможно избавиться. В жизни меня так часто окружало зло, что я выработала определенный ритуал поведения в сложных ситуациях. Прежде всего — мгновенно найти оружие для защиты от возможного оскорбления. Для этой цели вполне годился стакан, который можно было разбить о край стола и потом использовать как средство самозащиты. Или бутылка на столе. Ее острые края тоже могли быть весьма эффективным оружием для самозащиты. Или шампур, если дело происходило в ресторане и был заказан шашлык. Наконец, у меня был пистолет, полученный от Сэма для защиты, который я всегда носила с собой на всякий случай.
— Что это? — повторила я, теряясь в догадках.
— Рубин, — мягко улыбаясь, ответил Сэм.
— Ну и что он должен символизировать? Пролитую мной кровь?
— Нет. — Он покачал головой. — Любовь, страсть и, вероятно, некоторую возможность изменить наше будущее. Если хочешь, напоминание о моем прошлом. Да и о твоем тоже. — Последние слова он произнес так тихо, что я с трудом их расслышала.
— Значит, до бриллианта я не дотянула?
— Бриллиант для тебя слишком холодный камень.
Думаю, что в этот момент нужно было расплакаться от умиления, как часто бывает в фильмах, но я этого не сделала.
— А если ты передумаешь? — не без ехидства спросила я.
— Не передумаю, — заявил Сэм. — Я никогда не меняю своих решений.
— Все так говорят. Я должна поверить тебе на слово?
— Да, — просто ответил он.
Да и что еще можно было сказать в этот момент? Ничего. Но мне-то что было делать? Отказать и тем самым причинить боль и ему, и себе самой? А потом? Убить его, чтобы избавиться от невыносимых страданий? И как жить потом с этой болью? Нет, после этого жизнь утратила бы смысл.
— Я верю тебе, — тихо, будто заклиная меня, прошептал он.
Я видела перед собой чистые, ясные глаза Сэма и лихорадочно обдумывала предложение, все еще не приняв кольцо. В конце концов я перестала думать о том, стоит ли убивать его. Да и не было в этом никакого смысла, — он сам все прекрасно понимал. Можно ли обмануть профессионального киллера? Вряд ли. Он сам мог убить меня тысячу раз, но не сделал этого. Впрочем, я вполне могу допустить, что он позволил бы мне убить себя, только зачем? Убить его — значило бы убить себя, разве не так? Видимо, Сэм решил, что настало время рискнуть. В нем было некое сумасшествие, которого никогда не было во мне, — способность верить людям.
Вся церемония прошла в необыкновенно романтической атмосфере.
Описание нашей истории было весьма полезным для нас обоих занятием. Все началось в парикмахерской, где я случайно наткнулся на какой-то старый женский журнал, продолжилось в Интернете на сайте, где излагались основы семейной психотерапии. Грейс настояла на том, чтобы мы включились в переписку и предложили читателям совершенно новые аргументы в пользу традиционного брака. От нас потребовалось объяснить мотивы заключения брака и привести все «за». Как нам сообщили, это помогает колеблющимся определить свое будущее, а нам самим понять, насколько прочны наши взаимоотношения.
Мы решили, что будем писать о своих чувствах по отдельности, не советуясь и не корректируя свои позиции в зависимости от мнения друг друга. Предполагалось, что ни одна живая душа не прочитает наши откровения, они будут существовать исключительно в безличном виртуальном мире. Конечно, мы сомневались, что история нашего брачного союза может оказать сколько-нибудь серьезное влияние на сомневающихся, но все же решили попробовать. Мы сами еще не могли толком разобраться в собственных мотивах.
Грейс так и не сказала мне, что собирается делать со своим эссе. Думаю, она предпочла бы оставить его себе, чтобы иногда почитывать. Что до меня, я скорее всего сожгу его, чтобы не оставлять никаких улик против себя.
Самое странное, что я смотрю в будущее с небывалым оптимизмом. Сам не знаю почему. Никогда раньше у меня не было такого светлого восприятия будущего. А Грейс — что ж, у нее есть настоящее. Пока этого вполне достаточно.
Я все еще читаю наши опусы, написанные в самый счастливый период медового месяца. И по-прежнему ощущаю себя невестой. Все, что с нами произошло за последнее время, похоже на какой-то дивный сон. До сих пор не могу понять, как нам удалось не упустить счастливый шанс связать себя брачными узами. Думаю, это и есть самое настоящее счастье. Теперь-то я все понимаю, а тогда казалось, что предстоящая свадьба — безумный и ничем не обоснованный шаг. И при этом нельзя сказать, что мы заслужили это. Как и все основные составляющие человеческой жизни — рождение, сама жизнь, здоровье, родственники и смерть, — судьба складывается как бы сама собой, без нашего видимого участия. Но на самом деле мы сами лепим свою судьбу и создаем условия для счастья.
Вскоре мы собираемся переехать куда-нибудь в сельскую местность, где много свежего воздуха и мало народу. Скорее всего это будет какой-нибудь тихий провинциальный городок на юго-западе страны. Большие пространства создают условия для большой свободы. И к тому же всегда можно заметить людей до того, как они увидят тебя. Разумеется, в городе мы на всякий случай оставим квартиру Сэма, чтобы можно было приезжать сюда и вспоминать наше прошлое.
А еще мы подумываем насчет того, чтобы завести детей. Их будет по меньшей мере двое мальчик и девочка. И это будет прекрасно.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Перевод Н. Эристави.