Сколько раз он убегал от нее, костлявой. И вот смерть опять стояла за спиной. А мысли метались в черепной коробке, как шарик пинг-понга, в поисках выхода.

Какой черт, спрашивается, приволок его в Минск? Думал, пробежится по старым знакомым, найдет родню. И схоронится до лучших времен, пока враги не устанут его искать. Вот только родственников найти не удалось. А кореша, которые клялись ему в верности… Ну что же, верность — она ведь как — до гроба. Вот кто-то из них и решил его в этот гроб загнать. И повязал его с утречка прямо на «малине» уголовный розыск — сонного и ничего не понимающего. А он даже за револьвер не успел схватиться. Да и хорошо, что не успел. Легавые злые были — по ним заметно, что ни секунды не думая, пустили бы его в расход, только повода ждали.

И вот следственная тюрьма на окраине Минска — старинная, напоминавшая средневековый замок. И с такими толстыми стенами, что никакие тараны и артиллерия не пробьют.

В камеру на двенадцать человек с высокими потолками и одновременно спертым воздухом, пронизанным тюремными запахами, Курган «заезжал» с опаской. За ним топор ходил — его воры на сходняке к смерти приговорили. В России в тюрьме могли запросто заточкой проткнуть, а при неимении оной ночью придушить подушкой. Но тут расклады другие. В камерах верховодили не закаленные в ГУЛАГе тертые воры в законе, а разношерстный уголовный элемент из Польши, Белоруссии и Украины. И особенно из Львова — это такой Ростов-Папа этих земель. И у них тут расклады свои.

Сокамерники начали было Кургана пробовать на прочность. Ему пришлось себя обозначить:

— Кровь у меня воровская, а что не ваш — так не взыщите. Но за свое право глотки выгрызу.

Неизвестно, чем бы дело кончилось, но его выручил Старый Амадей.

— А ну цыц! Раздухарились тут. Видно же, что наш человек.

Ну, наш так наш. Возражающих не было.

И потянулись тягостные тюремные месяцы.

Курган с его талантом втираться в доверие довольно близко сошелся со Старым Амадеем. Сперва, правда, думал, тот подсадной. Да только о делах они не говорили — так, все больше за жизнь да за свободу.

Сам Амадей все же проболтался однажды:

— Интересно товарищам следователям, кто я да откуда и как додумался вскрыть сейф с деньгами районной заготовительной конторы. Только ничего им не узнать. Для полицейского управления Варшавы, конечно, медвежатник по кличке Абрам — это фигура значительная…

— Почему Абрам? — не понял Курган.

— А как же еще, если мой папаша — сапожник из самого еврейского варшавского района? Но только Варшава ныне под немцами, и комиссарам туда хода нет…

Конвой за Курганом не высылали. Допросили его сотрудники угрозыска два раза, продемонстрировав, что знают все его имена и кликухи. Попытались примерить к нему несколько разбоев, но он стоял стойко на своем — не мое. И пока что от него отстали.

А 22 июня началась война.

Тюремная администрация настоятельно советовала следственно-арестованным не беспокоиться — немца скоро отбросят от границ, и все будет, как раньше. И народный суд всему антиобщественному элементу воздаст по заслугам. Только доходили слухи, что советские войска уже не отступали, а бежали. Вроде бы пал Вильнюс, и немцы стремительно надвигаются на Минск.

Старый Амадей становился с каждым часом все мрачнее.

— Что пригорюнился? — спросил его Курган. — Под панами жил. Под Советами жил. И под немцами проживешь.

— А ты слышал, что они с евреями делают?

— Что?

— Еврей для немца — хуже вши для солдата. Гетто и расстрел…

То, что дела на фронте совсем плохи, стало ясно, когда из тюрьмы в авральном порядке вывезли политических. Да еще прошел слух, что уголовников эвакуировать не успевают, поэтому их просто поставят к стенке. И Курган в это верил. Ждал, холодея, что скажут им однажды: «Стройся». И положат из пулемета.

Дни щелкали быстро — их нес бурный поток событий. Война теперь звучала в отдалении грохотом орудий. И этот грохот приближался.

Однажды в тюрьме стало совсем тихо. Стало понятно, что заключенных бросили. Больше никто не приносил еду и питье. Но камеры оставались закрытыми.

28 июня пришли немцы. Буднично так. Для них порядок — это святое. Поэтому воду и еду они заключенным раздали, как положено. И следующим вечером выстроили в тюремном дворе.

Перед строем чинно прогуливался новый комендант тюрьмы, а по совместительству царь и бог для всех ее постояльцев. Этот долговязый человек с тонкими руками и ногами, в идеально подогнанной и выглаженной как на парад серой форме с витыми серебряными погонами, напоминал болотную цаплю. К его длинному носу намертво прилипли круглые очки.

Его короткую, но емкую речь толстенький переводчик в серой мешковатой форме переводил тонким противным голосом на белорусский и русский языки. Притом его русский был с легким, но царапающим слух акцентом.

Со слов коменданта, гнусная сущность СССР вовсе не примиряет немцев с отбросами его общества и преступниками. Если Советы испытывают к таковым чувство, сходное с единением, то в Германии царит закон и порядок, а нарушители караются по заслугам. А ничего, кроме казни, бандиты и воры не заслуживают. Единственно, что может их спасти — это духовное преображение под сенью великого рейха. В общем, кто хочет в новую жизнь, должен зарекомендовать себя. Например, донести на политруков, жидов и большевиков.

Для убедительности немцы тут же в тюремном дворе расстреляли пару человек как пособников коммунистов.

Кургана сдавила жуткая мысль, что вот так запросто, без суда и следствия, могут пустить в расход и его. А на земле нет ничего более дорогого, чем собственная шкура.

И ее надо спасать!

— А нам все одно помирать! Ни немец не пожалеет, ни наш начальник! — кричал невысокий худощавый парень с острыми несерьезными усиками.

Под его мятым пиджаком — гимнастерка. Щеки тщательно выбриты. Он тяжело опирался на массивную палку и кривился от боли, если вдруг переносил вес на правую ногу.

Около магазина «Бакалея» в Пушкаревом переулке хромой парень собрал вокруг себя приличную толпу. И она возбужденно гудела — сочувствующе или протестующе.

Много лет я ходил этим маршрутом по моим московским, узким, по-домашнему уютным сретенским переулкам с вычурными дореволюционными домами, живописными двориками с колоритными обитателями. И в один день, 22 июня 1941 года, мой город стал иным. Здесь все так же ходили люди, мели улицы дворники, у кинотеатра «Уран» толпилась публика. Но на всех нас легла разлапистая уродливая тень войны.

В июле была первая бомбежка Москвы, и в небе повисли аэростаты противовоздушной обороны. На крышах дежурили добровольцы, туша падающие с фашистских самолетов зажигалки. Город поблек и потускнел, когда золотые купола храмов замазали черной краской, чтобы они не служили ориентиром для немецких пилотов. На улицах стало много военных. А в военкоматы стояли длинные очереди. Появились карточки на хлеб и крупу. Сначала будто нехотя, медленно, но все быстрее и быстрее город переходил на военные рельсы.

С давних времен неизменный признак войны в России — из магазинов сметают спички, мыло, керосин. А покупатели в тщетном ожидании товара толкутся у бакалейных магазинов в очередях по сто человек. Вот и у нашего бакалейного — постоянно толпа. Люди там обсуждают положение на фронтах, горячатся. Эти очереди стали своеобразным клубом, где можно унять свои страхи, набраться друг у друга уверенности в завтрашнем дне или вместе со всеми погрузиться в отчаяние.

Я остановился, вслушиваясь в спор, который заходил вообще не в ту степь.

— Наш человек так, пыль под ногами! — кричал хромой. — Солдатика или танк немецкий задавит, или комиссар в спину стрельнет за то, что тот погибать не хочет. Фронт — это верная погибель. И здесь погибель! Немец придет — нас жалеть не будет. Бежать надо!

— Да куда бежать? — слышались встревоженные голоса. — А квартира? А работа?

— Вот и будет тебе работа на Адольфа!

— Да уж лучше под Адольфом, чем с голоду сдохнуть или на фронте! — послышался из толпы звонкий мужской голос.

Ропот рос. Народ волновался.

— Тогда судьбинушку свою принять, — кивнул хромой. — Голову склонить. И ждать, когда Кремль с Берлином разберутся, кто из них важнее.

А люди стоят, уши развесили, внимают! Ну а что — война выводит психику людей из состояния равновесия. Страсти и чувства зашкаливают. Одни одержимы сладостно-мазохистским интересом к эпохальным событиям, других парализует ужас. Третьи бьются в слабоумном задоре — мол, одним махом семерых побивахом. Но у большинства на душе огромная тяжесть и осознание, что груз войны нести им — простому народу.

Эмоции на таких «митингах» вспыхивают легко, как сухой валежник. И я сам не исключение. Когда хромой начал талдычить о Кремле, для которого народ пушечное мясо, тут на меня нахлынула ярость. Это наша народная власть во главе с товарищем Сталиным у него просто Кремль?! А тогда в Кремле что сегодня коммунисты, что вчера цари — одно и то же? Вот же подлая морда!

— Это что же ты, прихвостень фашистский, сдаться нам предлагаешь? — выступил я вперед.

Хромой оглядел меня маленькими и злыми глазенками с ног до головы:

— Проходи, дядя, если неинтересно.

— Человек с фронта, — послышалось из толпы. — Раненый. Увечный навсегда.

— Ах, раненый! И призываешь под фашиста лечь? Тебя в голову ранили, а не в ногу, потрох сучий! — Страшная усталость, перемешанная с яростью, заварили в моей крови взрывной коктейль. И я шагнул вперед.

Хромой отпрянул и заорал:

— Вот, народ, наши начальнички-то! С портфелем! В галстуке!

Портфель у меня и правда был — обычно он набит тетрадями учеников, а сейчас разными документами. И одет я тоже аккуратно — в костюм и галстук. Школьный учитель всегда обязан являть собой образец опрятности и хорошего вкуса. Ну да, по виду чистый начальник.

— Чем больше народа русского в окопах танк германский гусеницами закопает, тем ему лучше! — не унимался хромой.

Тут черти меня толкнули — и ударил я его со всей дури. В последний момент чуть придержал удар, чтобы не прибить ненароком — рука у меня сильно тяжелая.

Хромой оказался верток и почти успел увернуться — вскользь ему прилетело. Но все равно хватило — отлетел шага на три и плюхнулся на мостовую. Головой трясет, пытается резкость в глазах вернуть.

И тут галдеж, крики:

— Убивают! Милиция!

Ну как обычно в таких случаях — ничего нового.

Шагнул я к поверженному противнику. Самообладание вернулось, и теперь я понимал, что негодяя нужно скрутить и сдать на руки ближайшему милиционеру или военному патрулю.

И тут на меня будто холодом повеяло. Краем глаза засек сбоку движение. Еще не понял, что происходит, но уже резко ступил на шаг вперед.

Почти успел… И тут в боку взорвалась страшная боль.

— Бежим! — послышался мужской голос. — Этого краснопузого я уложил!

Я осел на асфальт, шипя от боли. Хотя в тот момент не в ней было главное. Хуже всего, что я не задержал хромого.

Зазвучал в ушах отчаянный женский крик:

— Зарезали!!!

Подавленное состояние было в камере у всех.

— Выпустят. Мы им понадобимся, — убеждал сам себя Велислав — карманник из Бердичева.

— Ты понадобишься? — усмехался Старый Амадей. — Им не щипачи, а автоматчики нужны.

— Ну, так освою. Автомат не сложнее чужого кармана будет.

— Нет, братцы, — как-то обреченно сказал Курган. — Мы им не нужны. Им нужен их проклятый порядок. И они нас положат…

В подтверждение его слов во дворе послышались крики и прозвучала автоматная очередь.

«Моя пуля… Когда будет моя пуля?» — вращалось в голове Кургана.

Немцы пугали его до дрожи в коленках и пустоты в животе. Страшно было, как никогда ранее. Немецкая жестокая, нечеловеческая система порядка — куда до нее советскому ГУЛАГу, тоже не шибко доброму порой! У немца все механически, а с машиной не договоришься.

— Мои последние дни, — прошептал ему Старый Амадей.

— Да ты чего говоришь-то?!

— Чую, не выкарабкаюсь. Они же сказали — жиды и большевики под откос.

— А кто знает, что ты из евреев?

— Они узнают. Продаст кто-нибудь. Свою жалкую жизнь выкупая.

— Да не бойся. Ты и не такое, наверное, в жизни переживал.

— Переживал и пережил. А тут не переживу. — И старый вор-медвежатник, специалист по сейфам и железным ящикам, как-то внимательно, будто пытаясь просверлить насквозь, посмотрел на Кургана.

— Не бойся. Главное, не наделать глупостей, — беззаботно бросил Курган.

Полночи он не спал. Тревожно и напряженно думал, просчитывая свои перспективы. Надо что-то предпринимать. Если бы он по жизни расслаблялся, то и самой жизни у него уже не было бы. Но в нужный момент он всегда совершал нужный поступок. Вот и сейчас — дело осталось за поступком.

Под утро он заколотил в дверь камеры, требуя коменданта. Сокамерники с подозрением и изумлением смотрели на него.

— Ты что делаешь, пес?! — воскликнул Амадей, которого обожгла неожиданная догадка.

— Надо. Очень надо! — пробормотал, как пьяный, Курган.

И опять заколотил ладонью по двери.

— Что стучишь? — спросили на русском языке — немцы уже подобрали себе местных во внутреннюю охрану.

— Мне к коменданту! К коменданту давай!

Засов с лязгом отошел. У двери стояли двое дюжих охранников, у одного из них был автомат. При большевиках внутренней охране запрещалось ходить с оружием. Но у германца правила другие — если что не по ним, сразу стреляют.

— Выходи! — крикнул охранник. — Упаси тебя бог, если зря побеспокоил!

Отдельный кабинет раньше принадлежал начальнику тюрьмы. Там чопорный комендант, тот самый, похожий на цаплю, глянул на посетителя через свои круглые очки, как на насекомое — что, мол, нужно этой жужжащей мухе, и не стоит ли ее прихлопнуть?

— Я могу показать еврея, разыскиваемого в Варшаве и сочувствующего коммунистам.

Пухленький переводчик быстро заголосил, переводя коменданту эту весть.

— И кто он? — спросил комендант.

— Кличка Старый Амадей. Сидит со мной в камере.

— Очень хорошо. Ты разумный человек.

— Только не отправляйте меня обратно. Меня там убьют.

— Посмотрим. Может, ты будешь полезен, и твоя судьба изменится к лучшему…

— Не по-партийному это, товарищ Лукьянов, — занудствовал инструктор нашего райкома партии и мой старый добрый знакомый Алексей Дудянский, по габаритам похожий на одесского биндюжника.

— Что не по-партийному? — удивился я.

— Сразу бить человека в лицо.

— Еще как по-партийному! — Я потянулся к чашке остывшего чая, стоявшей на тумбочке около моей больничной кровати. — Что, смотреть надо было, как он народ баламутит?!

— А отойти в сторону, найти представителей власти и передать его в их руки?

Как лекцию читал по теме «Личностные недостатки учителя и члена бюро райкома ВКП(б) Лукьянова». Дудянский человек отзывчивый, дикой работоспособности и преданности делу, но педант, нытик и зануда. И вечно чем-то недоволен.

— Надо, надо! — выпалил я и скривился от резкой боли в боку.

— Что, болит? — искренне заволновался Дудянский, подаваясь вперед и пытаясь помочь незнамо чем.

— Да болит, не болит — какая разница! Чего я тут лежу, спрашивается?! Врач говорит, что жизненно важные органы не задеты! Удачно меня порезали. Хотя боль была такая, что я рухнул, как сноп, но последствий никаких. Кто за меня работать будет? Ну-ка, давай, жми авторитетом, чтобы меня отпустили!

— Это, товарищ Лукьянов, в компетенции врачей. И ты нам нужен живым, здоровым и активным. Что толку, если ты выйдешь и свалишься? Так что лежи.

Он откланялся. А я все не мог унять раздражение. И тем, что вынужден валяться здесь. И выговором, который сделал мне товарищ.

А ведь он кругом прав. Я должен долечиваться, чтобы потом всего себя отдать работе. И у магазина я сплоховал. Погорячился. В итоге провокатор сбежал. Хотя кто же знал, что его страховал сообщник в толпе? А ведь я должен был предположить. Тоже мне, бывший боец ЧОНа и сотрудник ОГПУ! Расслабился, перестал затылком опасность ощущать.

Но все же какая наглость! В центре Москвы вести подрывную агитацию. И языком своим грязным молоть всякие непотребства. Это какой же нахальной гадиной надо быть!

Интересно, вот из моих бывших учеников кто-нибудь способен продаться фашистам? Сомневаюсь. Даже пошедшие по кривой дорожке вряд решатся на такое. Вот только моя давняя педагогическая неудача — Тимофей Курганов. Человек в эгоизме и озлобленности, не знающий никаких пределов. Этот может… И что это я о нем вспомнил? Он уже, наверное, давно сгнил в мордовских лагерях…

Жалобами на то, как мне надоело лежать на больничной койке, я, похоже, прилично утомил моих соседей по палате. Их было трое: седовласый рабочий, получивший производственную травму на заводе «Серп и Молот»; студент — жертва дорожного происшествия; пожилой трамвайный вагоновожатый, сломавший руку при попытке ввинтить пробку в коридоре.

Рабочий сказал:

— Да куда ты все торопишься, учитель? На войну? Она сама нас найдет, не спеши…

Старший сержант госбезопасности, аккуратно положив на стол в ординаторской свою фуражку с синим околышком, взял с меня подробные показания. Был он усталый и неразговорчивый.

— Найдете этих сволочей? — спросил я.

— Найдем, — сухо произнес сотрудник НКВД. — Все получат по заслугам, товарищ Лукьянов. Выздоравливайте…

Скучать в больнице мне не приходилось. Постоянно появлялась Алевтина — моя благоверная. Она главный хирург этой больницы и теперь получила редкую возможность круглые сутки держать меня под неусыпным контролем. Она была измотана, сосредоточена и задумчива, а под глазами залегли тени. Пару раз приходила Танюша — моя ненаглядная дочура, которой для этих визитов с трудом удавалось найти просвет между лекциями в мединституте и работой в военном госпитале. Жалко не навестят меня старший сын Лева, ныне матрос Северного флота, и младший десятилетний Витька, которого в июне я отправил в Сибирь к дедушкам-бабушкам. Зато мне не давали никакого покоя мои ученики.

Конечно, заявились в полном составе «физики» — ребята из моего физического кружка. Их интересовало, когда мы вновь приступим к опытам. Я просто любовался ими. Многие из этих мальчишек и девчонок — будущее нашей науки. Если только их пощадит война.

Приходили и другие ученики, и даже их родители. Своим долгом посетить меня посчитали даже наши шпанята, многих из которых я, простят меня боги Педагогики, таскал за уши. Но мелкие хулиганы претензий не имели — знали, что всегда за дело получали. Все были страшно горды тем, что учитель не просто так болеет, а ранен, можно сказать, в бою с фашистскими наймитами. При этом у девчонок наворачивались слезы на глазах. А пацаны обещали с горячностью пятнадцатилетних пустить всех фашистов на колбасу.

— Хорошо еще, что комендантский час в Москве. А то они и ночью бы в нашу больницу лезли, — ворчала старшая медсестра.

В итоге она вынуждена была ограничить этот поток и по количеству, и по времени посещения.

А между тем прошли последние дни военного лета и настала тревожная осень. С фронтов приходили неважные вести, отдававшиеся болью в душе. Потеряны Латвия и Литва, Западная Украина и большая часть Белоруссии. Бои идут под Одессой. Фашисты рвутся к Киеву, грозят замкнуть кольцо вокруг Ленинграда. Но главная их цель — Москва.

Война дорожным катком катилась по стране. Большие начальники и мелкие служащие, рабочие и крестьяне, профессора и неграмотные — она не разбирала никого. Она для всех нас!

А я уже пятый день лежал на больничной койке и ощущал себя дезертиром.

Нет, так дальше продолжаться не могло!..

— Сегодня самый важный день в вашей никчемной жизни! — вещал на чистом русском языке, прохаживаясь перед строем новобранцев, гауптштурмфюрер СД Дитрих Кляйн — высокий, атлетически сложенный, голубоглазый — идеал истинного арийца.

Курган морщился — грубая шерсть серого полицейского кителя натерла шею. Ладно, уж это-то переживем. Главное, что выжил. За свои двадцать пять лет он научился одним деликатным местом чуять, когда настает пора забыть о дружбе и вражде, совести и правилах, и просто приходит время выживать…

После того как он сдал Старого Амадея, все пути назад ему были отрезаны. Он приговорен к смерти русскими ворами, а теперь и местный преступный мир жаждет его смерти. С НКВД тоже отношения далеко не теплые. Так что настала пора искать хозяина. Одному нынче не выжить. Потому первоначальная идея смыться, как только шагнет за пределы тюрьмы, виделась ему теперь не самой лучшей.

Он видел силу немцев. Как они гнали большевиков — вон, за неделю до Минска дошли. И они пришли навсегда. Ссориться с ними, опять стать изгоем? Может, стоит использовать шанс и пристроиться в новой иерархии?

Старого Амадея в тот же день под конвоем увезли в неизвестном направлении. И Курган легко вычеркнул его из своей жизни. Те добрые отношения, та помощь, которую ему оказал старый вор, не значили ничего. Это далеко не первый человек, которого он продал. Своя рубашка ближе к телу. Так что об Амадее он теперь вспоминал только со смехом — надо же, сбежал дурак от германца из Польши, а тот за ним в СССР пришел.

Курган быстро заслужил доверие не слишком далекого коменданта тюрьмы. Напел ему сладкие песни о том, что происходит из потомственных купцов, а позже — нэпманов, которых Сталин и его сатрапы лишили всего. Что преисполнен желанием отомстить, ради чего готов верой и правдой служить Третьему рейху. Когда было надо, он играл очень естественно. И в итоге был зачислен в создаваемую немцами вспомогательную белорусскую полицию.

И вот новобранцы выстроились на плацу в полицейском учебном лагере близ Минска, ранее принадлежавшем советскому танковому полку.

Гауптштурмфюрер Кляйн, как обычно презрительно выпятив нижнюю губу, обвел строй взглядом и коротко прокаркал о том, что доблестные и честные слуги Германии сыто едят и сладко спят. И долго, со смаком, расписывал, что ждет предателей, дезертиров и недисциплинированных солдат — полицаев он именовал исключительно «солдатами».

— Вы, отбросы общества, получили редкую возможность стать полноценными гражданами великого рейха. Так не упустите ее и не спешите под пули расстрельной команды!

Нет, Курган вовсе не собирался заканчивать свою жизнь под пулями расстрельной команды. Он не понаслышке знал, что это такое. Его однажды едва не положил расстрельный взвод НКВД на Колыме. С той поры он ненавидел духовые оркестры.

Сколько лет прошло? Шесть? А кажется — вечность. Отмотав срок по малолетке и пробыв всего полгода на свободе, он попался на краже. И поехал в снежные колымские лагеря. Там стал правой рукой вора в законе, усердно пополнял общак и добросовестно отрабатывал все поручения воровской братвы. Обоснованно надеялся сам скоро стать законником.

Для вора тюрьма — дом родной, а не место работы. Им работать запрещено — работают мужики. Кроме того, вор обязан ненавидеть советскую власть, а не добывать ей магаданское золото. Вот законники в колымских краях, где безраздельно владычествовал могучий Дальстрой, и стали саботировать работу на объектах ГУЛАГа, срывать производственные планы. В результате страна недополучала драгоценный металл. Большевики в таких случаях не церемонились. Прикинули, откуда ветер дует, да и собрали в одном месте всех, кто не желал ударным трудом крепить советскую экономику.

Выстроили самых активных саботажников в ряд в отдаленной зоне. Бродяги были расслаблены. Их советская власть еще в двадцатые годы назвала социально-близкими, и с тех пор чаще убеждала и перевоспитывала, чем карала. Поэтому и стояли они в строю — руки в карманах. Сплевывали презрительно сквозь дырки меж зубов, снисходительно слушая большого начальника из ГУЛАГа.

Начальник самозабвенно вещал о буржуях, сжимающих удушающее кольцо вокруг СССР. О том, что советские граждане самоотверженным трудом должны приближать торжество коммунизма.

— Ну и пускай приближают, — хмыкнул знаменитый вор-карманник Матрос. — Нам ваш коммунизм без надобности. Щипача его пальчики кормят неплохо!

А Кургану чем дальше, тем больше эта пропагандистская речь не нравилась. Особенно ее раздел про суровость к тем, кто не хочет вместе с народом идти в светлое будущее. Что делают с теми, кто не идет в будущее? Оставляют в прошлом?

Под конец чин из ГУЛАГа обвел внимательным взором выстроившуюся нестройной шеренгой братву, больше походившую на неорганизованную толпу.

— Последний раз спрашиваю, кто хочет ударным трудом искупить свою вину перед советским народом?

В ответ раздался дружный ржач и похабные комментарии — мол, все, что должны, мы этому народу прощаем. Но некоторые воры вышли из строя. Потом еще немного. Их сопровождали гвалт и ругань более стойкой братвы.

Уже потом Курган понял, что вышедшие из строя мыслили не штампами и настроениями, а задницей. Они ощущали мягким местом, где можно огрести. Он тогда ощутил то же самое. И шагнул вперед.

— Куда? — схватил его за рукав вор в законе Фартовый, можно сказать, его крестный отец.

Но Курган резко вырвал рукав и вышел из строя.

— Хорошо, — кивнул начальник вышедшим. — Отойдите в сторонку.

Братва вдруг замолчала, ощущая растущее напряжение.

— Ну что же, музыка! — с каким-то демоническим видом воскликнул большой начальник.

И заиграл духовой оркестр.

А вслед за этим заработал на вышке пулемет…

Сколько воров и козырных фраеров полегло там? Курган не считал. Немало. После этого на зонах появилось огромное количество желающих принять посильное участие в великих стройках страны Советов. Ортодоксальные воры, скрипя зубами, прекратили всякие попытки саботажа. Работать, правда, так и не стали, но по негласной договоренности с администрацией всеми способами стали шпынять политических и мужиков, чтобы те давали план. Время такое — огромных свершений. Выполнить и перевыполнить — главное. А какими способами — это дело десятое. Стране нужны было золото, каналы и тяжелая промышленность.

Конечно, Кургану этот шаг из строя вышел боком. Воры посчитали его отколовшимся. Но он с присущей ему пронырливостью стал бешено вращаться между администрацией и уголовниками. Даже пришлось работать собственными руками — стал передовиком производства и засветился в многотиражной газете: «Заключенный Курганов ударным трудом приближает освобождение».

Лавировать долго не удалось. Воры поставили вопрос ребром — или с нами, или против нас. И он задницей почувствовал — пора быть против. Втихаря вложил некоторых корешей по их старым делам и в итоге, как ему казалось, утряс опасную ситуацию. Только закончились эти интриги для него плачевно. Воры обвинили его в сотрудничестве с оперчастью и приговорили к смерти. Шрам через все пузо — это след заточки с тех времен. Хорошо, что в лазарете врач откачал.

Наверное, именно тогда, под звуки оркестра, начались те самые мытарства и скитания, которые в итоге привели Кургана на плац учебного полицейского лагеря…

После посвящения на плацу в слуги рейха началось обучение — уставы, права и обязанности полицая, владение оружием. И изматывающая строевая подготовка.

Курган быстро смекнул, что немцы боготворят подтянутость, дисциплину и четкие ответы на вопросы. Те вольные птицы, кто это не понял, быстро отправились за ворота или в концлагеря. Но большинство успешно закончили короткий курс обучения.

Потом Кургана распределили в карательный полицейский батальон. В его третьей роте собрались русские, литовцы, белорусы — прямо по заветам Ленина — истинный интернационал. Одни ненавидели большевиков. Другие были жадны до денег, жратвы и всякого барахла. Имелось несколько отпетых уголовников, от которых Курган сразу дистанцировался, демонстрируя, что преступная жизнь в прошлом. Разношерстных соратников роднило то, что немцы в равной степени считали их всех недочеловеками.

Наиболее рьяных службистов выделили в специальную группу из десяти бойцов. Там был белорус из националистической организации «Белорусский комитет самопомощи», надоевший своими завываниями о создании независимого национал-демократического белорусского государства, хохол, грезивший о свободной Галиции, и поляк, который смотрел на украинца зверем, а однажды между ними завязалась драка. Пресекли немцы внутренний конфликт жестоко — избили драчунов палками на плацу до синевы. Пообещали в следующий раз расстрелять, во что очень даже верилось.

Специальную группу прикомандировали к подразделению айнзатцгруппы «В» СД, которым руководил все тот же гауптштурмфюрер Кляйн. Перед ними стояла задача очищения завоеванных территорий от нежелательного элемента — то есть от большевиков и евреев.

И начали очищать. По Гомелю хорошо поработали. Там треть населения были евреями, которых новая власть сначала обязала носить на одежде желтые матерчатые отметки, потом запретила им появляться на улицах. А затем пошли массовые аресты.

Полицаи вместе с бойцами айнзатцгруппы вламывались в дома и уводили по списку людей: кого в концлагеря, кого — в Гомельское еврейское гетто. Кто-то пропадал навсегда.

Полицаев немцы из СД воспринимали как служебных собак. Кстати, овчарки у них тоже были — огромные, черные, готовые рвать людей на части.

Осуществлялись эти операции обычно без стрельбы и особых эксцессов. Полицаи просто приходили и забирали людей. Правда, Хохол иногда срывался и бил евреев смертным боем, притом женщины это или дети, ему было безразлично. Немцы его не останавливали. Считали это выражением истинных первобытных чувств.

В конце сентября гауптштурмфюрер Кляйн заявился на построение специальной полицай-группы и сказал:

— Разжирели как боровы. Только и знаете, что жратву жидовскую, что при обысках украли, уминать. Пора настоящей работой заняться!

В груди у Кургана закололо. Он знал, что у немцев начинаются большие проблемы с русскими диверсантами и партизанами. Те бились отчаянно, пускали под откос военные составы, нападали на комендатуры. И что, их бросят на партизан? Ох, как не хотелось!

Но все оказалось прозаичнее. Поздно ночью полицай-группу привезли на бывшее совхозное поле рядом с Гомелем. В свете фар стояло больше сотни изможденных, избитых людей. Не менее половины — женщины. Были и совсем маленькие дети. За спиной их зияли рвы.

— Ну, — насмешливо посмотрел на полицай-группу Кляйн. — Кто за пулемет?

У Кургана гора с плеч свалилась. И какая-то эйфорическая волна понесла его вперед.

— А давайте я, герр гауптштурмфюрер.

— Ну, давай! — усмехнулся тот.

Курган лег на землю, расставив ноги, как учили. Провел вспотевшей ладонью по гладкой поверхности пулемета МГ-42. От этого оружия веяло мощью, силой и смертью, пьянившими Кургана.

Он видел, как напряглись сопровождавшие их немцы, положив руки на свои автоматы. Боялись, что ли, что он повернется и даст очередь по ним? Смешные!

Курган тщательно прицелился и нажал на спусковой крючок. Фигурки, подсвеченные фарами, начали валиться на землю — прямо в ими же вырытый ров…

Сколько лет первое сентября было самым моим любимым праздником. После каникул я вновь с радостью встречал в школе моих учеников. В 1941 году праздник не состоялся.

Вообще для меня это было своеобразным потрясением. Это как уходит из-под ног пол, и ты летишь, не зная куда.

Здания московских школ были отданы под нужды войны. В некоторых развернулись госпитали, быстро наполнявшиеся ранеными. А в моей школе формировалась дивизия народного ополчения.

Я все же уломал врачей, и они выписали меня из больницы. Преодолевая слабость, я включился в работу. Фактически перешел в распоряжение райкома партии, в котором был членом бюро. И тут же понял, что двадцать четыре часа в сутках, — это очень мало.

Дети были встревожены войной. Теперь мы не виделись с ними на занятиях, но они все равно шли ко мне за советом, за объяснением происходящего.

— Хотим бить фашиста! — Теперь я часто слышал эти слова от своих учеников.

— Так все хотят, — отвечал я им. — Рано вам еще. Поймите, когда говорят «я хочу», — это гордыня. Нужно: «Я могу принести пользу». А какую пользу вы, необученные, принести можете? Да никакой, только проблемы создадите. Есть те, кто за вас думает, — это люди по возрасту и опыту более разумные и ответственные.

— Так и война закончится.

— Эх, вашими бы устами да мед пить…

Старшеклассники шли на заводы работать для фронта. Но большинство пытались любыми способами попасть на этот самый фронт. Приписывали себе возраст в паспортах, бежали в войсковые части.

Многие малолетние герои такие фокусы творили! Одного тринадцатилетнего «воина» отловили аж во фронтовой полосе.

Между тем столица все глубже погружалась в пучину войны, которая грозила войти в каждый дом — военкомовскими повестками, дурными вестями с фронтов. А иногда и похоронками.

Настю из восьмого класса я встретил около Сретенского монастыря. У нее был мертвый, застывший взгляд. Она вся будто окаменела.

— Что случилось, Настюша? — спросил я.

И она протянула мне похоронку на своего брата.

Я проводил Настю домой, бормоча какие-то пустые слова утешения.

А потом был еще тяжелый разговор с родителями, потерявшими сына, — серьезного паренька, тоже моего ученика, который мечтал стать мостостроителем. Не судьба. Он встретил немцев в числе первых, держа оборону на заставе погранвойск.

И это было только начало. Одна за другой приходили похоронки на моих бывших учеников. А я только и мог что утешать людей ни к чему не обязывающими словами.

Мне было стыдно. Я обивал пороги в райкоме, чтобы меня отпустили на фронт — хоть политруком, хоть рядовым. Смешно, но секретарь райкома, старый большевик, тормозил меня примерно теми же доводами, что и я учеников:

— Мы лучше знаем, где ты нужнее. Здесь работы хватает.

Жена сутками пропадала в больнице, которую окончательно отдали под эвакогоспиталь.

— Идут и идут эшелоны с ранеными, — изредка добираясь до дома, сообщала она. — Все больше.

— И как на фронте? Что говорят?

— Плохо, Сергей. Очень плохо.

Я знал, что плохо. И положение тыловой крысы меня раздражало. Но все же есть резон — старшие товарищи лучше знают, где я буду полезнее. И я старался быть полезным изо всех сил.

По заданию райкома помогал формировать ополчение, которому, возможно, предстояло встать насмерть на пути фашистских орд, задержать ценой своей крови их стремительное продвижение к столице — пока еще на дальних подступах. Организовывал вместе с чекистами добровольные истребительные батальоны — для борьбы с диверсантами, парашютистами. Под руководством МГК осуществлял объявленную еще в июле эвакуацию из Москвы женщин и детей — первым делом эвакуировали детские дома и интернаты.

Однажды прикомандированный к райкому сотрудник московского областного управления НКВД исчез по таинственным служебным надобностям. Нам сказали, что придет новый.

Как раз я сидел в кабинете Дудянского, когда вошел этот самый новый куратор от НКВД, отвечавший за наш район.

Я сначала прищурил глаза, пытаясь понять — не обманывают ли они меня. А потом вскочил и распахнул объятия:

— Товарищ Вересов!

— Комсомолец Лукьянов! Ох, каким ты стал матерым и важным, — улыбнулся довольно мой старый боевой соратник…

Курган метко отработал своим пулеметом и по приказу «отставить» послушно прекратил стрельбу.

А остальную группу погнали добивать недострелянных. Не мудрствуя лукаво — штыками. Нечего патроны тратить. Дорезал — столкни ногой в ров и иди дальше.

Даром это не прошло. Поляка рвало, и глаза его были безумные. Белорус молчал, тупо уставившись в одну точку.

После той расстрельной ночи в отдельной полицай-группе многое изменилось. Люди стали другими. Сделали страшную работу. Пришли в себя. И окончательно определились, что готовы поступать так и дальше. Уже с куда более легким сердцем.

А латыш сбежал — больше его никто не видел.

Через несколько дней полицай-группу привлекли еще к одному расстрелу. На этот раз днем. И фотограф тщательно снимал, как полицаи убивали евреев. Понятно, для чего — чтобы не было искуса переметнуться к красным. Большевики такого не прощают.

Потом Кургана, как самого смышленого и ушлого, поставили командиром этой небольшой команды. И больше их к расстрелам не привлекали.

Группа передислоцировалась в Минск. Там ей отвели отдельный кубрик в бывших казармах батальона НКВД, а ныне — в расположении карательного батальона вспомогательной полиции. Со временем обещали дать возможность расселиться по квартирам по своему усмотрению.

Кормили неплохо. Снабжали мылом, спичками, сигаретами и кучей вещей, которые кажутся второстепенными, но когда их нет, возникают большие проблемы, где их достать.

Гауптштурмфюрер Кляйн не уставал повторять, привычно выпячивая нижнюю губу:

— Вы не только руки рейха, пусть и испачканные в крови. Вы его глаза и уши. Не упускайте ничего. Собирайте информацию. По крупицам. Слухи, наговоры. Для полиции информация — это идол, которому мы все молимся. О большевиках, евреях, подполье, прячущихся красноармейцах, партизанах, агентах НКВД. И опять о евреях. Иногда, цепляясь за звено, можно вытащить длинную цепочку.

Работа шла как на конвейере, без остановок. Каждый день полицаи спецгруппы запрыгивали в приданный им грузовик «Опель» с брезентовым тентом. И вперед — по городским квартирам, по партизанским селам. Прочесывали населенные пункты. Вытаскивали из подвалов не вышедших из окружения красноармейцев.

В одной деревне вывели из хат всех до единого мужчин и расстреляли. В другой не пожалели и женщин. Никакого раскаянья по этому поводу Курган не испытал. Наоборот, содеянное грело душу.

После таких вылазок он размышлял о том, что его воровская масть домушника, оказывается, вовсе не для него. По своей сути он чистый мокрушник — безжалостный убийца. Стыдно? Да нисколько. Просто одному в этой жизни суждено быть волком, а другому — овцой. Быть волком лучше — ешь ты, а не тебя.

Он часто засыпал, сладко грезя, как, имея не жалкую финку за сапогом, а пулемет МГ-42, рассчитался бы со своими недругами. И с Барином, и с Колдырем. Пуля в лоб — вот вам и все воровские понятия, и советские законы. Пришло время штыка и пули, ибо ныне только они порождают власть.

Эх, мечты. Слишком далеко его недруги. Но есть и те, кто близко. Кто-то же его сдал уголовному розыску, в результате чего он попал во всю эту ситуацию. Кандидата два — Рыжик и Чумной. Как узнать — кто?

Однажды он решил — а чего голову морочить? Пусть отвечают оба. И подошел на плацу к приехавшему по делам в батальон гауптштурмфюреру Кляйну. Резко отдал честь и четко доложил:

— У меня имеется информация о двух агентах НКВД.

— Я весь внимание.

— Они сотрудничали с советскими органами. Донесли на меня, в результате чего я попал в тюрьму. Уверен, что сотрудничество продолжается и сегодня. НКВД не выпускает из своих лап никого.

— Что же, весьма своевременно, — кивнул Кляйн, которого руководство айнзатцгруппы «В» утром распекало за недостаточно активную работу по выявлению агентуры врага. — Арестовывайте своими силами.

В результате полицаи прибыли в деревню в пригороде Минска. Рыжик пытался бежать огородами, и Курган с удовлетворением засадил ему из винтовки пулю в спину. А потом подошел и перевернул тело.

У Рыжика изо рта шла кровавая пена. И он обезумевшими глазами смотрел на Кургана.

— Ну что, стукач, пришла расплата, — нагнувшись, улыбнулся Курган.

— Я не… Я тебя не сдавал… — Рыжик заплакал.

Курган жадно смотрел, как душа из последних сил цепляется за изувеченное и становящееся ненужным тело.

— Врешь, собака!

— Я тебя не сдавал. — Глаза раненого закатились, судорога.

Курган пнул тело сапогом. Ну, не сдавал так не сдавал. Ошиблись немножко. Бывает…

Кляйн устроил Кургану головомойку за убийство неприятельского агента, который мог бы поведать много чего интересного. Так что следующего в списке — Чумного — пришлось непременно брать живым.

Взяли его на квартире под Минском. То, что он и есть тот самый дятел, который стучал в уголовку, было видно по его заискиванию и неискренним оправданиям.

— А это, паскуда, ты не мне будешь объяснять! — гаркнул Курган, сожалея, что нельзя шмальнуть.

Но изметелил задержанного он основательно. Так, чтобы ничего не повредить, но болело бы все.

Дознаватели СД, большие специалисты в допросах, выбили из Чумного все, что тот знал и не знал. Дальнейшая его судьба не интересовала Кургана. Один долг он взыскал и был вполне доволен собой. А дальше посмотрим…

Окна были плотно заклеены картоном — в моей квартире строго соблюдался режим светомаскировки.

В любой момент могла взвыть сирена, и пришлось бы топать в бомбоубежище. Но пока фашист решил дать нам передохнуть и посидеть-поговорить со старым боевым товарищем, с которым мы не раз спасали друг друга в то бесшабашное и горячее время.

В большой комнате на столе мерцала свеча. В чашках чернел чай. Я выставил все, что было, на стол — печенье, хлеб, кусок колбасы, припасенную бутылочку «Московской» водки.

Мы с Вересовым были вдвоем. Мои драгоценные жена и дочка пропадали в своих госпиталях — теперь они по три дня не появлялись дома.

К еде гость почти не прикасался. Но стопочку опрокинул, закушав юбилейным печеньем. А я смотрел на него, и у меня было какое-то чувство ирреальности происходящего. Иногда с лязгом смыкается прошлое и настоящее. Так происходит, когда приходят люди из молодости, и ты понимаешь, что эта ниточка твоей судьбы еще не обрезана.

Еще только получив форму и винтовку, Курган сразу понял, что получил к ним в придачу ту власть над людьми, к которой всегда стремился. Это власть страха. Власть над жизнями. Власть над имуществом.

Винтовка — власть. А пулемет — непреодолимая сила. Поэтому он любил работать именно с пулеметом, не гнушаясь самых грязных дел.

Проходили неделя за неделей, а работы не убавлялось. Курган и представить себе не мог, что вокруг столько пособников большевиков и евреев. Когда повязали явных, остались скрытые. Немцы работали методично и не упускали ничего. День перерыва — и опять обыски в городах. Броски на деревни.

Из подвала дома в Минске извлекли израненного красного командира. Из квартиры в Гомеле — скрывающегося коммуниста.

Нищие и богатые, образованные и невежественные — всех их объединяло одно. Отныне они — цель айнзатцкоманды и специальной группы полиции. Они жертвы. Так написано им на роду — хрустнуть костями на зубах боевых псов Третьего рейха…

Полицаи спецгруппы жгли хаты. Расстреливали местных жителей. Давно уже привыкли к своей грязной работе. Выезжали на мокрые дела с шутками и прибаутками. Юмор — вещь полезная в жизни. А смешнее всего унижать беспомощных людей, которые находятся в твоей власти.

По деревням Курган работать не любил. Леса рядом. А где лес, там и партизаны. Их не раз обстреливали — одного полицая убили, другого ранили. На место убывших пришли другие.

В кандидатах на работу в полицию недостатка не наблюдалось. Как и в рабочих местах для них. По Белоруссии как поганки росли еврейские гетто и концлагеря. Наполняли их, охраняли и массово расстреливали заключенных немцы и специальные батальоны полиции. Притом полицаев было куда больше, чем бойцов немецких зондеркоманд. Так что работа находилась для всех желающих.

Новенький в спецгруппе оказался одесским уголовником по кличке Буржуй. Он сразу стал давить на воровскую общность, чтобы набрать очки у Кургана и поиметь преференции, а то и закрутить с командиром свои дела. Когда он в кубрике наедине снова начал гнать про то, что бродяги должны держаться друг друга, Курган кивнул:

— Верно говоришь, брат!

Обнял его крепко. И неожиданно дал ладонями по ушам с такой силой, что Буржуй потерял ориентацию. Подножкой сбил его с ног, несмотря на то, что тот габаритами был больше раза в два. И стал охаживать ногами, приговаривая:

— Тут ни блатных, ни фраеров нет. Мы — полиция рейха. Власть на оккупированной территории. Если не понятно, то вперед — в тюрьму. Я посодействую. Там будешь блатной закон наводить!

— Понял, господин командир, — скрючившись на полу, прохрипел Буржуй.

Больше всего Курган любил акции в больших городах — Минске, Гомеле, Могилеве. Там еврейская интеллигенция, хорошие квартиры — представители этой нации умели устраиваться. И в результате работы полицаям всегда что-то перепадало — вещички, золотишко.

Тут Курган нашел полное взаимопонимание со своими подчиненными. Они все оказались прирожденными мародерами. Глаза каждого загорались фонариками, как только впереди маячило золотишко.

В первые дни совместной работы Курган провел что-то вроде профсоюзного собрания. Даже голосование было по принципиальным вопросам существования этой небольшой общности — специальной группы вспомогательной полиции. Порешили — брать на вылазках кто что может, а потом делить поровну. Притом командиру доля тройная. И пока все строго соблюдали это правило. Ведь на том же собрании постановили — кто укрыл от своих братьев хоть что-то, будет казнен. Благо возможность незаметно застрелить соратника при такой активной боевой работе была всегда.

С профессиональными убийцами из айнзатцкоманды СД совместная работа была просто праздником взаимопонимания. Богатые дома немцы и сами были не дураки пограбить, но смотрели сквозь пальцы, если полицаям тоже что-то достанется. Круговая порука.

Специальная группа полиции вскоре заработала авторитет. Она колесила по всей Белоруссии на своем грузовике «Опель», приводя жителей сел и городов в неописуемый ужас. Поставила себя так, что ее боялись порой больше, чем немцев.

И все было бы хорошо. Пока не понесла нелегкая спецгруппу в ту проклятую польскую деревню…

Виделись мы с Вересовым теперь практически ежедневно. Вместе формировали истребительные батальоны под крылом НКВД. Подбирали специальные отряды для заброски и диверсий в тылу врага — из добровольцев, даже не военнослужащих. Меня это смущало: диверсии — работа для профессионалов.

— Эх, — отмахивался Вересов. — Свою задачу при постоянном обрушении линии фронта они выполняют — беспокоят немцев, особенно прорвавшихся вперед. Сейчас для нас главное любой ценой выиграть время и приостановить движение врага. Мы должны успеть зализать раны от потерь первых дней войны. Напитать Красную армию техникой и подготовленными людьми. А для этого хороши все средства…

Осень кружила желтые листья по мостовым. В уютных сретенских дворах все реже играли радиолы и все чаще воцарялось молчание. Напряжение в городе росло.

Мы привыкли к новым реалиям. К тому, что в нашем кинотеатре «Уран» теперь крутят оборонно-обучающее кино: «Индивидуальный санхимпакет», «Простейшие укрытия от авиабомб», «Светомаскировка жилого дома» и «Боевые киносборники». И к тому, что все меньше на улицах людей в гражданской одежде, и все больше — в военной форме. К чеканящим шаг, уходящим на передовую батальонам, к реву танков и мотоциклов. Да ко всему мы привыкли, кроме одного — к жестоким вестям с фронта.

Мы оставили Киев и Смоленск. А из Москвы отправлялись эшелоны с эвакуированными. Вот уехал в Алма-Ату «Мосфильм», а в его помещениях на Воробьевых горах теперь делали снаряды. Вот эвакуировались заводы. И железной дорогой, судами вывозились люди. Для этого использовали даже речные прогулочные трамвайчики. Счет эвакуированных уже превысил миллион человек — четверть города. Москвичи уезжали в глубь СССР — в Среднюю Азию, Башкирию, Сталинград.

А оставшихся все чаще одолевали сомнения в том, что город удастся отстоять. И эта неуверенность, все больше походящая на истерику, росла с каждым днем.

Враг приближался к столице. Мы боялись, что он возьмет ее в клещи, как Ленинград. Все чаще взвывали сирены воздушной тревоги, и мы прятались в бомбоубежищах и метро. Сыпались с неба бомбы и пропагандистские нацистские листовки.

У магазинов выстраивались длинные очереди. Люди боялись отойти хоть на минуту, чтобы не выстаивать вновь, и плевали на воздушную тревогу. В соседнем районе такую очередь накрыло бомбой. Москвичи еще не осознали в полной мере жестокой ценностной иерархии войны, гласящей, что главное — это найти укрытие и уберечься от пуль. Остальное — имущество, продовольствие — все вторично. Покойникам они не нужны. Главное — жизнь.

Не дремали диверсанты. Они пытались поджигать склады с продовольствием. И обозначали для фашистских бомбардировщиков сигнальными ракетами замаскированные цели в городе. Маскировка была всюду. Даже Кремль был раскрашен под жилые дома с нарисованными окнами, а на Москве-реке возводились ложные объекты и мосты с использованием барж и дебаркадеров.

— Направь меня с группой в тыл врага! — чуть ли не тряс я за плечи Вересова, когда мы сформировали очередную добровольческую группу для заброски в тыл немцев. — Молодых ребят посылаешь, а я что, хуже? Так и просижу под райкомовским зонтиком до конца войны, пока мои ученики гибнуть будут?!

— Да не суетись ты, комсомолец Лукьянов. Найдется и для тебя горячее дельце. Все только начинается…

Заканчивался сентябрь. Однажды вечером я вернулся из-за города, где руководил командой из служащих, рабочих и университетских преподавателей, рывшей окопы и оборудовавшей укрепления. К этой работе москвичей стали привлекать еще в июле, но редко, от случая к случаю. Сейчас это приобрело массовый характер. На ладонях моих появились мозоли — пришлось вспомнить, что такое работа руками. Благо руки у потомственного кузнеца крепкие. И все же так хотелось верить, что мы работаем зря, и эти укрепления под Москвой не пригодятся. Только вот с каждым днем верилось в это все меньше.

Вересова я нашел в моем школьном классе, на стенах которого до сих пор висели портреты Менделеева, Ньютона и других великих естествоиспытателей, а на полках стояли физические приборы, которые я многие годы добывал всеми правдами и неправдами. Теперь у нас здесь своеобразный штаб — на партах лежат стопки бумаг, в углах стоят железные ящики со списками добровольцев.

Всегда энергичный и полный сил Вересов сегодня был измотан вконец. Мы сидели в полутьме и молчали довольно долго. Потом он неожиданно сказал:

— Ты представить не можешь, сколько боевых товарищей я потерял за месяцы боев. Эта чертова война как ластиком стирает людей из моего окружения, а я остаюсь.

— Да, война как Молох пожирает людей, — кивнул я. — Так было всегда. Но нынешние масштабы противостояния и потерь невиданные — счет уже на миллионы.

— Знаешь, кого быстрее всех выбивают в боях?

— Кого?

— Младших командиров и особистов… Бежать для армии — это самое страшное. Вынужденное отступление — это нормальный маневр. Но драпать — нет… А знаешь, какой последний рубеж, который не дает подразделению превратить отступление в драп?

— Какой?

— Оперативник особого отдела НКВД. Со своим ТТ, особыми полномочиями и беззаветной убежденностью чекиста. Мы — последний рубеж против трусости и предательства. И мы гибнем.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь! За первые месяцы войны выбиты почти все профессиональные чекисты в войсках. Они дрались в окопах наравне с солдатами, выводили части из окружения, расстреливали паникеров и предателей. Держали фронт, как могли. А теперь их почти не осталось. И кто должен заступить на их место?

— Кто?

— Ты, учитель. Ты!

— В смысле?

— Мы мобилизуем всех, кто имел хотя бы косвенное отношение к чекистской работе. Короткое обучение — и на фронт, растудыть его через загибулину тройным переворотом! Ты ведь о фронте мечтал?

— Ты меня что, агитируешь?

— У нас тут не стачка, чтобы агитировать.

— Я просился в строевую часть. Пусть простым красноармейцем. Забыл я эти чекистские дела.

Действительно, радости особой перспектива не вызвала. Выявлять предателей — оно, конечно, важно. Но душа рвалась в бой — рвать на части немецкую нечисть.

— Э, брат, отвертеться не получится. Это партийным заданием называется. А партия лучше знает, где тебе надлежит быть. Все согласовано.

Мне оставалось только кивнуть.

Впереди меня ждали краткосрочные курсы особистов…

Когда зондеркоманда подкатила к большому селу, и Курган уже готов был размяться, неожиданно последовал приказ:

— Стоять!

Легковой армейский кюбельваген «Хорьх», полугусеничный бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом и грузовик специальной полицейской группы застыли, перекрыв грунтовую дорогу, ведущую в село. Вдали дымились трубы аккуратных белорусских хат — видать, богатый здесь был до войны колхоз.

Худощавый, похожий на борзую собаку унтерштурм-фюрер СД, трое здоровенных немецких солдат и переводчик пешком отправились в село.

Немцы в БТР тем временем расслабились. Зазвучала губная гармошка. Курган уже знал большинство мелодий, и от них у него ныли зубы. Все время немцы на отдыхе теребят этот свой проклятый народный инструмент. И ржут, как лошади, отпуская соленые шуточки по поводу и без такового. Но, надо сказать, службу знают. Пулеметчик в БТР вроде бы и не напряжен, но окрестности оглядывает зорко. Автоматчики на дороге тоже расположились правильно. Немцы есть немцы.

Вернувшись через полчаса, унтерштурмфюрер отдал приказ через переводчика:

— Операция отменяется. Возвращайтесь в Минск!

— Есть, господин офицер! — щелкнул каблуками Курган.

Унтерштурмфюрер благосклонно кивнул и направился к машине. Его «Хорьх» тронулся с места. За ним пристроился бронетранспортер. Вскоре они скрылись из виду, оставив полицаев одних.

— Тьфу на вас. — Курган сплюнул на размытую осенними дождями дорогу.

Да, жалко. Деревня хорошая. Можно было бы славно поживиться. А теперь — возвращаться в батальон несолоно хлебавши. Когда настроился на подвиги, трудно приземляться на твердую землю.

Вокруг него сгрудилась разочарованная полицейская команда в составе одиннадцати человек, включая его. Неожиданно подал голос Белорус:

— Знаю одну неплохую деревню. Партизанам, люди говорят, там всегда рады. Помогают врагам рейха.

Курган заинтересованно посмотрел на него. Кровь еще бурлила в жилах и требовала действия.

— Что за деревня? — спросил он.

— Польская, — сказал Белорус.

Услышав это, Поляк поморщился, а Хохол жадно потер руки. Но все промолчали, то есть согласились.

Курган усмехнулся. Белорус был фанатичным националистом и на этой почве вечно спорил с великополяком и великоукраинцем — кто более великий. Но это не мешало всем вместе выгребать ценности что у белорусов, что у украинцев, что у поляков. Золото национальности не имеет.

Правда, все вместе и почти одинаково они ненавидели русских. Постоянно разгорались дискуссии, стоит ли убить всех москалей или кого-то все-таки оставить на развод. Горячились, махали руками, потом косились на своего предводителя, который все же наполовину был русским.

Иногда Кургану казалось, что он имеет дело с малыми детьми. У них в голове какие-то государства, славная история. Все это давно мхом поросло и никому не нужно. Прошлое — удел ученых и неудачников. И еще способ оболванивания населения: «У нас великая история, поэтому мы должны всех убить и одни остаться». На дураков действует. Умные убивают из прагматичных соображений. Вон, немцы не скрывают, что пришли за территориями и рабами. Большинству из них все эти Нибелунги и славная арийская история до лампочки, зато земельный надел в Белоруссии вполне себе ощутим. А дураки грезят славой новой Украины и Литовского княжества, и как они их обустраивать станут. Дураки всегда что-то хотят обустраивать. А умные мечтают только обустраиваться…

Выслушав предложение, Курган прикинул, что и правда можно сделать небольшой крюк и устроить проверку. Не в первый раз такая самодеятельность. Он кивнул Белорусу:

— Давай в кабину. Покажешь путь.

Добрались до цели часа за полтора. Дорога виляла, пронзая окрасившиеся в осенний багрянец дремучие леса, откуда вполне могли шмальнуть партизаны. Но обошлось.

Польское село состояло из аккуратных белоснежных домиков. Участки не такие большие, как в белорусских селеньях, но очень ухоженные. Сады на окраине. Огороды. Лесополоса.

У команды была отлаженная схема: выбираешь самое богатое домовладение и ищешь там партизан. Что, нет партизан? Как же — должны быть! Можно пострелять немножко. И убить кого ненароком — это только на пользу. И вот хозяева уже ползают в ногах, умоляют. И платят…

«Опель» тормознул около добротной усадьбы. Полицаи перекрыли все подходы к ней и вломились в просторный кирпичный дом с криками:

— Партизаны! Выходи! Быстро, быстро!

Семейство в домовладении было большим — женщины, молодые парни, мелкие детишки. Полицаи распихали их по углам. И начали работу.

Еще недавно важный и вальяжный хозяин дома в меховой безрукавке вскоре униженно кидался в ноги гостям с криками:

— Нет партизан! Мы за Германию!

Все это сопровождали женские визги и причитания. Селяне всегда кричат. Не понимают, что эти крики ужаса и боли — нет для бойца специальной полицейской группы музыки прекраснее на свете.

Обычно во время таких визитов быстро появляются вещи, продукты, табак. И золото. У поляков всегда есть золото или еще что-то ценное. Пусть не так много, как в городских еврейских квартирах. Но тоже лишним не будет.

На этот раз все пошло криво. Хозяин упирался и кричал, что неделю назад сам сдал полиции двоих партизан. Голосил, что ничего ценного в доме не закопано. Еще что-то твердил, упрямился, цеплялся за рукав Кургана. И вывел его из себя.

— Разберись, — кивнул командир команды Хохлу, и тот потащил хозяина дома во двор.

Видимо, Хохлу недостаточно хорошо объяснили, что надо делать. Во дворе раздалась короткая очередь. Когда Курган выскочил на порог, польский пан уже отдал богу душу.

Еще громче резанули слух женские причитания и проклятия. Последовали звуки ударов прикладов — наконец-то полицаи удосужились уложить на землю все семейство.

Вот только в неразберихе дочь хозяина умудрилась сбежать. Ну, сбежала и сбежала — и ладно. Но это была та роковая случайность, которую не предусмотришь.

Женщина выбежала на околицу, к дороге. А тут мимо проезжала пехотная рота танкового полка.

Беглянка заголосила, что верных фюреру простых польских селян убивают партизаны. А в роте оказался переводчик, который дословно перевел слова командиру.

Колонна свернула в деревню. Немцы выскочили на ходу из машин, взяли «партизан» на прицел. Сгоряча прострелили ногу стоявшему у ворот Хохлу.

— Мы специальная команда полиции! — закричал Курган, подняв руки и опасаясь спровоцировать новую стрельбу. — У меня в кармане все необходимые документы о наших полномочиях!

Переводчик добросовестно все перевел. Обер-лейтенант подошел к Кургану, буравя его подозрительным взором:

— Что вы здесь делаете?

О том, что тут делают полицаи, было видно по безжизненному телу поляка у ворот.

— Проверяем партизанское гнездо на предмет врагов рейха! — отчеканил Курган.

— Копия приказа? Кто сопровождает вас из немецких командиров?

— Мы проводим самостоятельные мероприятия, господин обер-лейтенант, — брякнул Курган.

— Тогда вы бандит, а не полицейский.

— Но мы работаем в команде СД.

— Да? — растянул губы в улыбке обер-лейтенант — судя по всему, СД он сильно не любил. — Вот пусть СД с вами и разбирается. А я подам соответствующий рапорт, чтобы тщательно разобрались по сути дела.

— Но…

— Арестовать! — кивнул обер-лейтенант своим солдатам.

Полицаев немцы увезли под конвоем. А заодно для порядка прихватили двух сыновей убитого хозяина дома. Таков славный германский Орднунг…

Бандиты загружали последние мешки с сахаром в реквизированный грузовичок «ГАЗ». На земле хрипел, пуская ртом кровавые пузыри, порезанный сторож продовольственного склада.

Я встал перед бампером полуторки с работающим двигателем. Вскинул автомат ППШ — его ствол теперь смотрел прямо в лоб водителю. У того отвисла челюсть, он замер, не отваживаясь дать по газам.

— Стоять на месте! — Младший лейтенант госбезопасности, командовавший нашей патрульной группой, дал короткую очередь вверх. И она охладила пыл пытавшихся броситься наутек бандитов.

И вот вся эта густо татуированная троица стоит у стены склада. Такую публику я знал, как облупленных — наглые, готовые на любую подлость и подвох, опасные, как скорпионы.

С ними все было ясно. Факт налицо.

— Согласно постановлению Государственного комитета обороны «О введении в Москве осадного положения» за мародерство и бандитизм приговор приводится в исполнение на месте! — отчеканил младший лейтенант НКВД строго и четко, будто гирьки ронял на весы правосудия, которое он сейчас воплощал в своем лице.

Они что-то кричали, умоляли. Но это уже не имело никакого значения. Рявкнули автоматы.

Жалости у меня к этим мерзавцам не было никакой. Кому война, а кому — мать родна. Кому-то хаос, а кому пожива. Так что теперь пусть не обижаются!

Бойцы особого полицейского отделения, конечно же, объявили, что выполняли приказ командира, и все свалили на Кургана. Того арестовали.

Он честно изображал дурака, настаивая на том, что получил информацию о пособниках партизан и отработал ее. Номер не удался. Все его доводы разбивались о простой вопрос: «Почему не доложил и не согласовал?» Он совершил страшное — пошел против Орднунга.

И опять Курган в минской тюрьме. Правда, уже в камере-одиночке — тесной, влажной, где через узкое окно едва пробивался свет. Кормили скудно, строгим режимом не надоедали. В камере советской тюрьмы сидеть и лежать до отбоя нельзя, зато на прогулки выводили. Здесь — просто кинули и забыли.

Один раз его вызвали к офицеру полевой жандармерии. Этот унылый тип допросил дотошно по второстепенным подробностям. Машинистка заполнила протокол. На этом дознание закончилось.

Курган метался по камере, как тигр в клетке. И не видел никакого выхода.

Обидно же. Вся эта самодеятельность вполне могла бы сойти ему с рук, если бы не тот напыщенный командир роты. Он составил возмущенный рапорт о произволе со стороны уголовников, набранных в полицейские отряды. Видимо, он был на хорошем счету, поскольку к расследованию немцы отнеслись со всей тщательностью и дело на тормозах спускать не захотели. Да еще убитый поляк действительно за три дня до этих событий сдал немцам двух партизан, за что заслужил благодарность со стороны органов немецкого управления.

В общем, Курган отдувался за всех в этой истории. Сперва была у него идея «утопить» своих подельников. Но он от нее отказался. Если начать их «топить», то следствие, конечно, затянется, зато наружу полезут такие подробности из жизни полицейской спецгруппы! В итоге СД арестует всех, потом выбьет, где хранятся заначки с награбленным имуществом, — а там накопилось немало. И по совокупности смертных грехов поставят всех к стенке. Нет уж, лучше пусть будет на нем один неверный приказ в неправильно понятой ситуации.

— Это была ошибка. — На этой версии он стоял, как на последнем рубеже, понимая, что отступать нельзя.

Ну и достоялся на своем.

Вечером конвоиры вывели его во двор и передали на руки гауптштурмфюреру Кляйну. Тот смотрел на своего бывшего подчиненного, привычно выпятив нижнюю губу. За его спиной стояли трое солдат с автоматами наперевес.

— Жаль, ты подавал надежды. Но эту дикую русскую азиатчину, нежелание подчиняться законам и регламентам из всех вас не вытравить, — презрительно процедил Кляйн. — Хочешь сказать последнее слово?

Ноги у Кургана подкосились, и он чуть не упал:

— Последнее?

— Не хочешь? Тогда к делу.

Кургана грубо толкнули к стенке.

— Но я… Я все расскажу. Не надо, господин гауптштурмфюрер! Я искуплю!

— Спохватились вы поздно, господин Курганов. — Кляйн поднял руку и опустил ее резко: — Пли!

Загрохотали автоматные очереди.

И свет померк в глазах Кургана…

Я встряхнул головой, прогоняя муть от взрывной волны. Уши были как ватой заложены. Рядом рванул снаряд. Но и без него канонада стояла такая, что барабанные перепонки еле выдерживали.

— Давай, красноармеец! — толкнул я бойца — второго номера пулеметного расчета. — К пулемету!

Бесполезно. Он был в шоке — выпученными глазами смотрел на меня и только шептал какую-то молитву. Солидный вроде мужчина, по виду степенный рабочий с завода. И парализован ужасом боя. А первый номер только что убит осколком.

Немецкая пехота перла на нас умело, под прикрытием танков. И патронов не жалели, паля из винтовок и автоматов.

Я ударил по крышке пулемета, передернул затвор. Что-то там перекосило. И я никак не мог привести его в рабочее состояние.

Враг все ближе. А наши траншеи перепаханы артиллерией и бомбардировщиками. Я не знал, остался ли в них кто живой. Может, мы двое — последние. Но это не значит, что мы должны пропустить этих, которые навалились на нас…

Двое? Да я сейчас один! С размаху звонко хлестнул красноармейца ладонью по щеке. Он мне нужен в сознании и решимости, чтобы исправить заклинивший пулемет.

Нет, бесполезно. Я и правда один. Точнее, со мной еще старая знакомая — винтовка Мосина. Ну что же, послужила ты мне в гражданскую, помогла бить бандитов в Воронежской губернии. Не подведи и сейчас, в последнем бою. «А коль придется в землю лечь, так это только раз», — так сейчас поют? Ляжем. Но главное, унести с собой побольше фрицев. Чтобы смерть не была напрасной.

Я переместился немного вправо, благо траншеи хорошие — глубокие, с брустверами. Выглянул. Прицелился. Нажал на спусковой крючок.

Есть! Ссадил одного фрица. Рухнул как миленький.

И тут же по мне заработали автоматчики.

Я сделал еще один выстрел. Попал не попал — не знаю…

А потом вдруг справа заработал пулемет. Красноармеец очнулся, привел оружие в состояние боеготовности! И срезал пару серых фигур! Движение цепочки замедлилось. Немцы стали залегать.

Справа заработал еще один пулемет. Зазвучали ружейные выстрелы.

Нет, не один я. И нас даже не двое! Выстрелил еще раз.

Слева жахнула пушка. Жива еще наша оборона!..

Курган очнулся от потопа. Точнее, ему только казалось, что он тонет. Его просто окатили из ведра холодной водой.

Он, покачиваясь, поднялся, держась за кирпичную стену.

— Я не знал, что вы настолько чувствительны, — засмеялся гауптштурмфюрер Дитрих Кляйн.

— Живой, — прошептал едва слышно Курган.

— Ну, живой ты пока условно.

Кургана трясло мелкой дрожью. Нервы. И холод — дул пронизывающий осенний ветер.

— Думай, как будешь реабилитироваться перед рейхом, — сказал Кляйн. — Мы предоставим возможность поразмышлять в спокойной обстановке…

Холодная осень заканчивалась. А битва за Москву была в самом разгаре. Враг стоял около столицы. Пали Клин, Солнечногорск.

Я оперативник Особого отдела фронта, ведущего кровопролитные бои и трещащего под натиском противника. И устремления каждой частички этого огромного фронтового механизма — от солдата до генерала, от стрелка до политрука и особиста посвящены одному — остановить врага на подступах к столице. А он все пер напролом.

На моих глазах, как снег на горячей сковородке, таяли полки и дивизии. Они героически или позорно растворялись в кипящем вареве невиданной бойни.

Любая война очень быстро разделяет командиров на тех, кому дано одерживать победы и умело командовать в самые тяжелые моменты, и на паркетных шаркунов, которые до войны только и умели выслуживаться и заставлять солдат мести территорию части. Первые наносили немцу урон и героически выполняли боевую задачу. Вторые гробили свои подразделения, то бросая их в самоубийственные контратаки, то доводя до бегства.

Оборона Москвы. Это время слилось в моем сознании в тяжелую скомканную холодную массу. Я вечно в пути. Передо мной бесконечные траншеи и противотанковые ежи, командные пункты. И леса, пролески, дороги, по которым отступали деморализованные части.

Много я повидал. И то, как страх гнал людей с хорошо подготовленных позиций. И как остатки практически уничтоженных подразделений вгрызались в мерзлую ноябрьскую землю и непреодолимой преградой вставали на пути врага.

Проклятый хаос отступления был главным нашим внутренним врагом. Многие отходили организованно, с техникой, артиллерией. Другие драпали, бросая документы, винтовки, пулеметы, орудия. И главной нашей задачей было помочь командованию вернуть управление войсками и сбить отступающую массу в боеспособные подразделения, которые насмерть встанут на рубежах.

Важнейшая работа в этом направлении — заградительные мероприятия на путях отступления. Для этого в нашем распоряжении были специальные части НКВД и мотострелков. Позже появились заградительные отряды, подчиненные армейскому командованию. А иногда сами заградотряды становились последней линией обороны.

Масштабы бегства были ужасающими. Только на участке Можайского укрепленного района задержано более двух десятков тысяч красноармейцев, которые поодиночке и группами отходили от линии фронта в тыл и не имели при себе необходимых документов.

В этих условиях нужна была не просто крепкая, а стальная рука. Сантименты кончились. На кону стояла столица СССР. И такая стальная рука явилась в лице ответственного за оборону Москвы маршала Жукова.

По его указанию безжалостно расстреливали на месте трусов, отошедших без приказа. Били сильно. На пользу? Наверное, да. Вдалбливали — ни шагу назад, за нами Москва!

Может, и шлепнули кого-то зря. Порой путали в то сумбурное время отступление с бегством и для острастки ставили к стенке. Но тут перегибали палку по большей части заградотряды под руководством политработников. У особистов было куда больше понятий о законности. Мы тщательно разбирались, прежде чем расстреливать перед строем.

Лично я после того случая, когда застрелил предателя, к счастью, сам никого к стенке не ставил. По моему глубокому убеждению, слишком большая роскошь стрелять по своим, когда на тебя прут чужие. Поэтому большинство беглецов загонял обратно на позиции, создавал новые команды, пополняя пустеющие траншеи. Или отправлял на пункты сбора.

Пункты сбора являлись фильтрационными пунктами при заградительных отрядах. Двенадцать часов давалось на проведение следствия и принятие решения. За это время особисты проводили проверку и отправляли задержанных — кого в пункты формирования воинских частей, таких было большинство, кого в распоряжение военных комендатур, а кого и под суд.

Выявляли на фильтрах и фашистских агентов. Германская разведка не зевала и умело внедряла в ряды отступающих профессиональных диверсантов из батальона «Бранденбург» и абвера. Этих по приговору трибунала сразу ставили к стенке. Тогда была такая установка — фашист, предатель, так умри, сволочь. Не было времени играть с ними в сложные оперативные игры.

Странное состояние одержимости и дикой усталости владело мной, когда ты в полуобмороке валишься с ног. А потом приходит третье, четвертое дыхание. И ты снова не спишь по три дня, колесишь по дорогам, разбираешься с дезертирами, вправляешь мозги деморализованным командирам.

Эмоциональное отупение. Я совершенно перестал бояться за свою жизнь. Ее ценность съежилась до совсем незначительных размеров. Зато в душе холодным комом засел страх — даже не страх, а животный ужас перед тем, что мы можем сдать Москву. И он толкал меня снова вперед — под обстрелы, на передовую. Нельзя сдать столицу. Нельзя!..

К концу ноября немцы вышли на расстояние меньше тридцати километров от Москвы и уже могли увидеть колокольню Ивана Великого в бинокль. Они форсировали канал Москва — Волга — последнее крупное препятствие перед столицей. Их продвижение было остановлено сбросом воды из Истринского и Иваньковского водохранилищ.

А передо мной опять — дороги, траншеи, перелески. Заградмероприятия. Сбор оперативной информации.

Вести оперативную работу в таких условиях — это адский труд. Не успеваешь завербовать агента, а его уже убили — вербуй нового. Взял подписку о сотрудничестве с нового завербованного — и едешь дальше. И никуда не денешься, агентура — наши глаза и уши. А еще — разговоры с людьми, от которых на передовой я порой получал информации больше, чем из агентурных донесений.

По полученной информации мною готовились докладные на имя начальника Особого отдела фронта. Принимались меры. Иногда летели головы. А другие буйные головушки порой мне приходилось спасать.

Несколько раз немцы выстраивали весь лагерь и по громкоговорителю сообщали, что Москва вскоре падет. Сейчас разворачивается победное шествие на столицу СССР, которая находится в кольце немецких войск. До ее падения остались считаные дни.

И какая-то томная, ленивая радость растекалась по телу Кургана. Вроде бы чего радоваться за тех, кто гнобит его в этой вонючей дыре? Но радовался. Да, пока он здесь. Но все меняется. И он сделает все, чтобы победителем, чеканным шагом верноподданного рейха ступить на мостовую родной Сретенки.

Воспоминания об оставленном доме, о Москве у него были какие-то смазанные и злые. И все время лез в голову тот проклятый учителишка Лукьянов. Большевик такой пламенный и беззаветно верный делу Ленина — Сталина, то есть круглый дурак, не видящий ничего вокруг. Эх, не дорезал его тогда Курган. Но теперь даже был рад этому. Теперь Сергей Павлович не просто так сдохнет, а видя, как подыхает вместе с ним и его родная Совдепия, будь она неладна!

И чего зациклило его на этом учителе? Дело, видимо, не только в проблемах, которые тот ему доставил. Курган прекрасно понимал, что эти проблемы в его жизни возникли бы в любом случае. Те, кто в СССР не шагает со всеми радостно в ногу, уже сами по себе проблема. Просто он ощущал между ними какое-то непримиримое внутреннее противостояние. Их отношение к жизни было диаметрально противоположным. И пока такие гады, как этот Лукьянов, живут на белом свете, ему, Кургану, покоя не будет.

«Ничего, со всеми посчитаемся!» — Курган счастливо зажмурился.

Хоть сейчас он и в незавидном положении, но все изменится. Он вывернется, выслужится перед немцами, заслужит прощение и войдет с ними в Москву, лучше на танке! Только бы успеть!

Но он успеет. Он уже начал работать. И пока фортуна благоволит ему.

Тогда рядовой Микола Ховенко не подвел — передал весточку куратору. В тот же день под благовидным предлогом Кургана вызвали в здание администрации. И там гестаповцу Фишеру он выложил все, что узнал о прятавшемся под чужой личиной полковом комиссаре. И испытывал при этом легкость необыкновенную. Так же легко ему было, когда в минской тюрьме он вкладывал Старого Амадея.

Схожие чувства посещали его и тогда, когда он стучал на своих братьев-воров сотрудникам НКВД. Ни с чем не сравнимая радость, когда дирижируешь чужими жизнями, притом не прикладывая к этому никаких усилий, если не считать энергии, затраченной на производство звуков. Слова, колебания воздуха — это же нечто совершенно эфемерное. А вот их результат в виде допросов, дознаний, расстрелов — они очень даже вещественны и зримы. В этом есть своя сладостность.

— Вижу, вы начинаете что-то понимать. — Фишер положил на стол перед заключенным буханку хлеба и шоколад.

А потом был еще кофе с волшебным ароматом. Но аромат — как это глупо и второстепенно. Главное — это была еда.

В концлагере Курган понял, что основная потребность человека — это жрать. Пусть даже не вкусно и совсем не изысканно. Просто жадно набивать брюхо, чтобы восстанавливать свои тающие силы и оставаться жить.

— Ну что же, можно сказать, экзамен вы выдержали. — Гестаповец дежурно улыбнулся. — Теперь должны оправдать мои надежды. Будем взаимодействовать… Пейте кофе, пейте.

Он брезгливо и вместе с тем с интересом смотрел на жадно жующего заключенного.

— Итак, ваша задача, господин Курганов: изобличение комиссаров, евреев и большевиков. И красных командиров. Как вы уже поняли, многие из них скрывают свою дьявольскую сущность, представляясь другими именами, выдумывая биографии, пользуясь документами погибших однополчан.

— Найдем, от нас не спрячутся, — продолжая жевать, заверил самодовольно Курган.

— А еще предотвращение побегов и актов неповиновения. Проникновение в подпольные организации заключенных. Вам понятно?

— Предельно, господин офицер.

— Не менее важная задача — выявление среди контингента людей, не поддерживающих советскую власть. Представителей угнетенных общественных слоев. Это могут быть бывшие купцы и нэпманы, как ваша семья. И раскулаченные крестьяне. И бывшие царские чиновники и офицеры. Родственники репрессированных. Просто те, кто понял всю богомерзкую суть большевистского еврейства… Ну, и ищите просто людей, склонных к сотрудничеству.

— Уяснил.

— Еще их проверка на лояльность. В каждом таком случае вам будет даваться конкретное задание. Все понятно?

— Точно так.

— Информацию будете передавать через того же связного — красноармейца Ховенко… И будьте усердны. Мы найдем чем вас отблагодарить… Еще кофе?

— Не откажусь…

Он вернулся в барак. Своим похожим на высохшие ветки истощенным сокамерникам выдал легенду:

— Гоняли на хозяйственные работы за оградой концлагеря вместе со специальной командой. Кусок хлеба дали, чтобы мы в голодный обморок не попадали и копали глубже.

— Эх. — При упоминании о хлебе кто-то застонал…

Выявленного Курганом полкового комиссара тихо перевели куда-то, и больше его в лагере не видели. Что с ним сделали и как — не важно. Главное, никаких подозрений у сокамерников на Кургана не пало.

После добросердечного разговора с гестаповцем Курган успокоился. Он выберется из этого чистилища. Он возьмет свое. И небеса еще ужаснутся от того, что он будет творить на этой планете.

Но работы предстоит много. Он уже вошел в контакт с группой заключенных, которая задумывается о побеге…

5 декабря наши войска, получившие серьезные подкрепления, в том числе с Дальнего Востока, перешли в контрнаступление по всей линии фронта от Ельца до Твери. На протяжении последующих недель немца откинули от Москвы на десятки километров.

Чего это стоило — знают все. Это не просто сила нашла на силу. Это неутолимая алчность тевтонского завоевателя, явившегося за жизненными пространствами, натолкнулась на несгибаемую стойкость русского духа.

Не знаю, были ли в истории примеры такого самоотверженного героизма. Люди бросались под танки с голыми руками, и те пробуксовывали на раздавленных телах. Бойцы забыли и о заградотрядах, и об угрозе расстрела на месте оставивших свои позиции. Они просто окончательно решили для себя, что нет силы, которая выбьет их живыми с последнего перед Москвой рубежа.

А еще мы учились воевать. Наконец командиры начали ощущать ткань войны, внятно распоряжаться ресурсами, умело выстраивать оборону, работать засадами и ловушками, в которых гибнет хваленая немецкая бронетехника.

Начало контрнаступления 5 декабря было объявлено днем победы над фашистами под Москвой. И у нашего народа душа будто встала на место. Теперь мы были уверены, что произошел перелом, и отныне погоним немца до Берлина.

Две гигантские силы на короткое время ослабили напор, переводя дыхание и зализывая раны. Но мы продолжали отжимать немецкие войска от столицы. В некоторых местах установилась стабильная линия обороны. Однако иллюзий никто не питал. Германец был слишком силен и не настроен отступать.

Справили мы Новый 1942 год узким коллективом Особого отдела. У нас теперь был новый начальник — старший майор госбезопасности Алексей Еремин. Неплохой руководитель, с пониманием и богатым чекистским опытом, но своего предшественника комиссара ГБ Буранова, погибшего под Тулой, заменить он не мог. Жалко, хороший Буранов был мужик — суровый, но беззаветно преданный Родине и отважный до полной потери чувства самосохранения. Иногда надо сдавать назад, но он этого не знал…

Заместитель начальника отдела где-то добыл бутылку армянского пятизвездочного коньяка. И пригубив казавшийся сказочным напиток из алюминиевой кружки, я вдруг подумал, что на фронте нахожусь лишь два с половиной месяца. А казалось, прошла целая жизнь. То, что было до этого, блекло в памяти, отступало.

5 января на совещании начальник отдела подвел итоги оперативно-служебной деятельности. Они были неожиданно внушительными.

«По итогам агентурно-оперативной работы, проведенной особыми органами фронта, по состоянию на 1 января 1942 г. выявлено и разоблачено 129 шпионов, завербованных немецко-фашистской разведкой». Но главное, мы удержали армию на позициях…

Начинавшийся 1942 год был труден. Но уже не было погружения в безнадежность. И война для нас становилась привычной. Казалось, вне ее жизнь невозможна.

Война. Романтикам она представляется как некое величественное действие — штыковые атаки под аккомпанемент орудийной канонады, пулеметные очереди, рукопашные схватки, красивая смерть, отважная жизнь, кровь в висках стучит, запах пороха бьет по ноздрям. Геройство и трусость. Боевой кураж и паника. Черное и белое. Мир крайностей.

Да и память потом оставляет именно такие моменты, когда решается — жить или умереть. Ну а на деле по большей части война — это переходы, переезды, марши по пыльным дорогам. Холод, жара, пыль и снег бесконечных дорог. Привычная смертельная затянутость окопов. И ожидание того самого мига, когда взорвется выстрелами все вокруг, и опять встанет проклятый вопрос войны — жить или умереть.

Ну, а для особиста война — это в основном бумаги, которых пропасть — докладные, агентурные записки. И разговоры. По количеству разговоров особист перещеголяет иного политработника. Главное оружие для особиста — бойкий язык и умение слушать. И опять бумаги. И опять марши, перелеты, переезды на полуторках и «газиках».

В середине января я отправился на позиции танковой дивизии, успешно закрепившейся в ста километрах на северо-западе от Москвы.

В небольшом городке Дувалово в старинном особнячке, до войны принадлежавшем районному отделу торговли, располагались дивизионные Особый отдел, прокуратура и трибунал. Там в некоторых кабинетах еще висели плакаты из иной жизни: «Мы против хмурого лица, мы за улыбку продавца», графики выполнения планов, наставления по гражданской обороне.

Начальник Особого отдела дивизии встретил меня в своем тесном кабинете. Он был для своей должности молод — меньше тридцати, но уже измотан непосильной военной работой. И как-то растерян. Начал жаловаться:

— В глазах рябит. Проверки, проверки. Ничего упустить нельзя. А они толпами прут. Окруженцы, беженцы. Фильтры забиты… И глаза честные у всех. Как вражью морду опознать? Вон, троих взяли. Все такие правильные. А может, душа у них темная?

— На деталях ловить надо, — туманно посоветовал я.

— Легко сказать. Вон трое у меня сейчас, с немецкой каторги, говорят, бежали. И так складно о своих мытарствах рассказывают. Эвакуироваться не успели, хотели в партизаны податься. Тут их и взяли немцы. Сумели ночью убежать.

— Объективно подтверждается?

— Подтверждается. Ночью немцы запускали осветительные ракеты, открывали огонь — вроде по ним. У одного в шапке дыра от пули, у другого ватник продырявлен и на спине царапина. Куда их теперь? В тыл, на проверку?

— Давай посмотрим на них, — предложил я.

И вот перед нами на табурете расположился худой, лет сорока, мужчина, понурый и грязный. Держится, впрочем, вполне уверенно. Бодро рассказывает, как бедствовал на оккупированной территории. Как немцы заставляли руками траншеи рыть. Отвечает на вопросы разумно. Не юлит, но и не наглеет. В общем, советский человек, сбежавший от гитлеровцев, — сомнений никаких.

Допросили мы второго задержанного — парня лет двадцати пяти. Тот нервничал, всхлипывал, когда вспоминал про каторгу. Противоречий в их показаниях не наблюдалось.

Когда парня увели, начальник Особого отдела сказал:

— Похоже, можно верить. В тыл — а там военкомат и действующая армия.

— Подожди, — произнес я задумчиво.

И тут у меня возникла четкая уверенность:

— А знаешь. Врут они все!

— Почему?

— Смотри, месяц на каторге. Земляные работы. Укрепления рыли. Землю пальцами копали.

— Ну так истощены, замызганы, как и положено.

— Ты откуда сам, товарищ лейтенант?

— Преподаватель марксистско-ленинской философии из Политеха. По партийной путевке в Особый отдел.

— То есть руками мало работал. Трещины должны быть на коже. Раны. А у них просто ручки запачканы. Не работали они этими руками, уверяю тебя.

— И что делать? Как доказывать?

— А очень просто.

Эх, вспомнились былые подвиги на ниве борьбы с бандитизмом. Я и предложил:

— Рассади-ка их в коридорчике, и пусть конвой глаз с них не спускает. Поставь еще пару человек. А то ребята могут оказаться буйные.

Сказано — сделано.

Опять привели на допрос самого старшего. Тот вздыхает — мол, чего еще, все уже сказано! Я его в лоб и спрашиваю:

— Какая цель заброски?

— Какой заброски? — очень искренне выразил недоумение мужчина.

— Не надо юлить, товарищ, или как там вас за линией фронта зовут. Господин? Какой ты каторжанин? Грязью измазался, думаешь, за лишенца сойдешь? Нет, родной. Не сойдешь… Будем признаваться или ваньку валять?

— Я сказал всю правду, товарищ командир.

С лица он опал, но держится молодцом. Взгляд не отводит, когда в глаза ему смотрят. И отступать не собирается.

— Ну, тогда разговора нет. Время военное. Может, не стой немец рядом с Москвой, с тобой бы еще и поговорили, поучили, что врать нехорошо. А сейчас — извиняйте, но не до того. Расстрелять, — кивнул я конвоиру.

И напрягся, готовый к тому, что задержанный выкинет фортель, — попытается выброситься в окно, завладеть оружием. Но тот только обреченно пожал плечами:

— Воля ваша.

— Ты не скучай на том свете. Скоро там все твои друзья из абвера будут. А потом и сам Адольф.

Он согнулся сильнее. Уже у выхода притормозил. Хотел что-то сказать. Но не сказал. Гордо выпрямился. И вышел из кабинета. Бледный, но не сломленный.

Провели этого типа мимо подельников и вывели во двор. Часовой сказал, что он едва заметно подал какой-то знак.

Со двора донеслась короткая автоматная очередь.

Да, интересный фрукт. Скорее всего, из идейных. Но идейных не напасешься. Поглядим на следующего.

В кабинет ввели того самого якобы запуганного фашистской каторгой парнишку.

— Тебя тоже во двор, на расстрел? — спросил я почти ласково.

Он вздрогнул и поежился. Взор потупил.

— Нам твои показания нужны, как жучке пятая лапа. Нам тебя расстрелять — и вполне достаточно. Задача по борьбе с диверсантами выполнена, враг изобличен. Но если хочешь жить, можешь наш слух усладить рассказом, как тебя немецкая разведка вербовала и откуда ты такой молодой и привлекательный взялся.

Я положил на стол карманные часы — подарок от руководства Губчека.

— Стрелка проходит пять делений, и после этого наш разговор закончен. Договорились? Не слышу ответа!

Парень издал нечленораздельный звук.

— Значит, согласен.

Больше я ему ничего не говорил. Смотрел, как он бледнеет все больше. По лбу катится пот струйками, но он его не вытирает.

— Увести, — сказал я, когда стрелка дошла до нужного деления. — Третий будет сговорчивее!

— Ну да, — поддакнул конвоир по сценарию. — Этот третий Сереге уже рожи корчил, знаки делал — мол, готов на все.

— Ну вот его нам хватит за глаза. А этого туда же, куда и первого.

— Товарищ! — вдруг завопил писклявым голосом парень.

— Все! Поздно. Уговор какой был? Пять минут. Прошли твои пять минут, парень. Вместе с твоей предательской жизнью.

Конвоир толкнул его в спину.

И парень сделал нечто несусветное — просто плюхнулся на пол и растянулся во весь рост.

— Тащить тебя волоком? — поинтересовался я спокойно.

— Выслушайте! Я из школы абвера. Мы все оттуда! Сутулый — тот, которого вы шлепнули, он из белогвардейцев-эмигрантов. С Польши. Из «Российского фашистского союза». Он нас вербовал! А мы просто так — просто пленные!

— Ладно, садись за стол. Послушаем исповедь.

Первый «расстрелянный» оказался радистом, а по совместительству и командиром группы. Боролся с СССР еще до войны, забрасывался на нашу территорию. Из эмигрантской организации, которую немцы взяли под контроль. Не первый раз Особым отделам такие встречаются. Рацию группа должна была получить на явочной квартире, когда ее бойцы пройдут проверку НКВД. И начать разведывательную работу.

«Радиста» после липового расстрела мы быстро воскресили. Зачитали ему показания подельников. Он сломался и дал согласие на работу.

Третий диверсант — деревенский паренек с каким-то обреченным выражением на лице, долдонил механически:

— А, что наши, что немцы — все одно смертушку принимать. Голод. Если бы не он, хрен бы я в их разведшколу пошел. Но голод… В общем, наплел я немцам, что у меня семья раскулаченная, и с советской властью свои счеты. Поверили. Форму свою серую собачью выдали. А Бориса Михайловича в лагере расстреляли.

— Кто такой?

— Полковой комиссар наш. Мы с ним из окружения лесами пробирались. Из болота меня вытащил. Как отец мне был. А его этот сдал…

— Кто? — спросил я.

При допросе главная задача — установить как можно больше лиц, сотрудничающих с нацистами.

— Да тоже окруженцем представился. Такой весь — ну без мыла сами знаете куда влезет. Алексием все назывался. Он его и сдал.

— Приметы?

— Невысокий, худощавый, но подвижный. Лет двадцати пяти. На щеке справа едва видимый шрам. Когда говорит, кажется, что криво усмехается. А еще глаза такие пронзительно зеленые…

— Ну-ка, — меня как током пронзило. — А кто он, откуда?

— Намекал, что в Москве часто бывал. Про кинотеатр «Уран» рассказывал. Вспоминал, какие фильмы там смотрел.

Господи, ну бывают в жизни совпадения. Ведь время от времени вспоминал об этом мерзавце. Вот он и нарисовался. Или не он?

Тимошенька Курганов, моя педагогическая неудача. Советская педагогика утверждала, что в каждом человеке в основе есть доброе и вечное. Но в нем имелись только лживость и злоба. И он был концентрацией чистого, как философский камень, эгоизма.

Родители его из купеческого сословия переобулись в нэпманы, а потом в завсклады. Я убеждал их воздействовать на сына — парня способного, артистичного, но с изъянами в воспитании, которые без участия родителей исправить невозможно.

Отец его передо мной лебезил — считал как бы представителем власти, и восклицал:

— Что, сынок подрался, нахамил? Ну, будет ему кузькина мать!

На следующий день Тимошенька пришел с фингалом и проблеял, что упал. Вести себя лучше не стал, но сделался гораздо изворотливее. Как я понял, нэпман дал ему отцовский наказ, закрепленный синяком, — не высовывайся, хочешь что-то получить, так делай это тихо.

Потом Тимофей связался с уголовной шушерой. А когда отца взяло ОГПУ за махинации, и он остался с матерью, то окончательно распоясался. Ох, сколько связано у меня с этим мерзким шакаленком. Точнее, шакаленком он был в конце двадцатых годов. Потом вырос в такого упитанного шакала.

Неужели он? Сретенка, кинотеатр «Уран»… Очень может быть. И отличительные приметы. Или все же не он? Да ладно, все равно свои соображения надо написать в рапорте. А там время покажет — он или не он. Но такое вполне в его духе…

Троицу отправили в спецгруппу нашего фронтового отдела, занимавшуюся дезинформацией противника через задержанных агентов. Слышал, что потом через этого радиста-эмигранта дезинформации скормили немцам немало, да еще такой жирной, наваристой. Думаю, мы ею не одну солдатскую жизнь сберегли, смешав немцам планы прорывов и окружений. Да еще приняли борт с пятью парашютистами. Но это уже была не моя забота.

У меня появились дела совершенно другого характера. В очередной раз появился Вересов. И с легкостью повернул мою жизнь в совершенно иную колею…

Кожа у Кургана всегда была настолько чувствительная, что после первой попытки нанести татуировку он едва не умер от заражения крови. Поэтому, в отличие от соратников по воровскому ремеслу, не украсил себя, как людоед с островов Тихого океана, затейливыми росписями типа «Смерть лягавым от ножа».

Он вообще не понимал, зачем ворам эти дикарские атрибуты. Облегчать работу уголовному розыску? Ведь бродяги сами рисуют себе особые приметы, по которым их потом находят и опознают.

Теперь отсутствие татуировок сильно помогало ему косить под пленного окруженца-сержанта. И за какие-то две недели Курган проявил себя во всей красе, продемонстрировал талант разводить людей на откровенность и толкать на роковые шаги.

Так, он вычислил еврея, притворявшегося Иваном Сидоренко. Потом нашел еще одного комиссара. И уже почти подбил группу заключенных на побег.

Гестаповец Фишер не мог на него нарадоваться. При этом сулил златые горы, но ограничивался куревом, шоколадом и чашкой хорошего кофе. А Курган уже задумывался, не слишком ли лихой он взял разбег. Его начинают ценить, как провокатора, а хорошими кадрами не разбрасываются. И что, теперь до конца жизни слоняться по лагерям за шоколад и буханку черного хлеба?

Тогда он решил исполнить головокружительный кульбит. Чувствовал, что к нему присматриваются. В лагере есть подпольная организация, он знал о ней и начинал прощупывать подходы.

И дал возможность заподозрить себя в работе на немцев. Да не только дал повод, но и позаботился о том, чтобы информация дошла до его кураторов. Мол, агент засвечен. Пора его менять.

Исполнил он это филигранно. Вот только немало здоровья ему стоило ожидание того, кто решится первым: подпольщики удавят его или гестапо вытащит зарекомендовавшего себя агента. Был вариант, что немцы вообще не захотят его вытаскивать — мол, сдох Максим, и хрен с ним. Или будут ловить на него, как на живца — посмотрят, кто именно его пришьет, а потом потянут цепочку. Так что часы неопределенности дались Кургану нелегко.

У него вырвался вздох облегчения, когда за ним пришли конвоиры и погнали его пинками в хозяйственную часть лагеря. Там, в отдельном помещении, ждали своей участи трое таких же страдальцев. Похоже, тоже засвеченные провокаторы. Большинство из них рано или поздно сгорали. Одним везло — их спасали немцы. Другие погибали.

— За что здесь, мил человек? — спросил похожий на барана кучерявый мужичонка с гнилыми зубами.

— За дело, — ответил коротко Курган.

И больше ни в какие разговоры ни с кем не вступал. Откушал вполне приличный ужин — каждому дали кашу, чай и большой кусок хлеба. Повалился на застеленный дерюгой топчан. И уставился в стену, размышляя, чем все кончится. Спишут его немцы, как использованный инструмент? Или пошлют в другой лагерь заниматься тем же самым? Он надеялся на то, что доказал свою преданность и способность выполнять куда более серьезные задачи. В чем немцам не откажешь, так это в рачительности использования ресурсов. Он теперь — их ресурс…

И не зря надеялся. На следующий день немецкие конвоиры подняли его с топчана и отвели в кабинет административной части концлагеря.

Курган ожидал увидеть там куратора-гестаповца. Но его ждал в тесном кабинете похожий на хряка немецкий офицер с погонами майора. Уж он явно не подошел бы на плакаты, рекламирующие арийскую стать. Подвижен, толст, широкоплеч, лет сорока. Пальцы коротенькие, волосатые, щечки обвисли. А глаза хитрые, любопытные и наглые. Он постоянно радушно улыбался.

— Я из абвера, сынок, — говорил он по-русски вообще без акцента.

Интересно, где они берут столько знатоков русского языка. Этот ведь чесал вообще на языке кухонь и подворотен, притом не напрягаясь.

— Знаешь, что это такое?

— Военная разведка. — Курган слышал об этой организации еще будучи полицаем. Гестаповцы и СД военных разведчиков недолюбливали, но вынужденно сотрудничали.

— Вот именно. Мы не костоломы из СД. Ценим интеллект и артистизм. Хочешь быть сытым, сынок? И живым?

— Конечно, герр майор.

— Майор Гоц Вебер… Так вот, люди, которые умеют притворяться и менять личины, как галстуки, представляют определенный интерес. Такие таланты не должны пропасть в мрачных стенах концлагеря… У меня имеется предложение. Ты согласен?

— Согласен.

— Не поинтересуешься, на что именно?

— Да на все! Лишь бы вырваться из этой вонючей дыры! — не выдержал Курган.

— Хорошо, — кивнул майор и протянул ему на подпись бумаги.

Так Курган попал в школу абвера…

— Да, комсомолец Лукьянов. Как я и ожидал, успел ты себя зарекомендовать. Лично трех шпионов вычислил. В боевой обстановке проявил мужество. Все же есть в тебе наша чекистская косточка. Я тебе это и тогда, в 1925 году, говорил.

— Говорил, — согласился я.

Мы отогревались в натопленной избе штаба запасного полка в десяти километрах от линии фронта. Вересов вызвал меня сюда для важного разговора. Понятно, неважным он быть и не мог — на такие сейчас просто нет времени.

— Останься ты тогда в ОГПУ — таким волкодавом стал бы. — Вересов затянулся папиросой. — Может, комиссаром госбезопасности. Чего тебя тогда на мирную ниву потянуло? Спокойствия захотелось?

— Эх, Аристарх Антонович. Какого спокойствия? Мне учиться надо было. Ну, заноза такая во мне сидела — непреодолимая тяга к знаниям.

Нисколько я не лукавил. С детства это у меня. Еще в далеком сибирском селе, мальчонкой, чувствовал, что вырвусь из оков деревенской жизни и получу образование. И революция предоставила мне такую возможность. Секретарь губкома комсомола, когда я ему рассказал о своих планах и чувствах, согласился. Молодой советской республике нужны были не только чекисты, но и учителя. Вот и направил он меня на учительские курсы. Утряс все вопросы с руководством губернской ОГПУ — там тоже люди оказались с понятием.

Тогда в стране разворачивалась ликвидация безграмотности. Мою безграмотность давным-давно ликвидировал наш сельский батюшка — добродушный бородач, считавший своим долгом научить всех детей читать-писать. А потом был студент Николенька. За участие в марксистских кружках его выгнали с физического факультета Московского университета и сослали в наше село. Был он рассеянный, непрактичный и слабосильный — в общем, не от мира сего. И к сельской жизни не приспособлен, поэтому пребывал все больше в состоянии уныния. Загорался, как фейерверк, он в двух случаях — когда говорил о точных науках и о рае на Земле в видении Маркса — Энгельса. Доступно объяснял нам, деревенским балбесам, что при коммунизме ни богатых, ни бедных не будет. У всех будет справная обувь, еда и крыша над головой. И люди забудут, что такое гнуть спину на хозяина, так как хозяев не будет. Он обучал деревенских детей счету, а жаждущих больше знаний — основам физики, географии, астрономии. Учил терпеливо, особенно меня. И еще у него были книги. Художественная литература, учебники. Пристрастил меня к чтению, и читал я их без разбора, не по одному разу.

Селяне относились к забавам заезжего студента настороженно. Мол, неча детей смущать, пускай в поле работают, а образование до добра не доводит. Отец же мой всегда отличался мудростью и утверждал, что для человека знания — это крылья. Нужно только решить самому, хочешь ли ты летать. А если хочешь, то тебя не удержать. А по поводу марксистского учения только пожимал плечами:

— Бог создал людей неравными, дабы их испытывать. А испытания дает, чтобы дух закалять. Не нужны ему всеобщее равенство и рай на Земле. Да и душонка черная всегда себе захочет больше получить, чем у других, сколько ей не дай… Но как Господь рассудит — постановит рай на Земле, значит, будет нам рай. Только, думаю, ни я, ни ты до этого не доживем…

Благодаря сельскому батюшке и студенту Николеньке приемная комиссия признала мои знания вполне пригодными для обучения на годичных курсах учителей. Я их и закончил. Потом поработал пару лет в глубинке сельским учителем, едва не был убит кулаками. Переведен в Москву. Там уже и доучивался, и не где-то, а на физическом факультете МГУ.

— А знаешь, еще один момент. — Я отхлебнул из алюминиевой кружки заваренный водителем Вересова крепкий чай с ароматными травами. — В Гражданскую нам много чего пришлось делать — быть жестким и даже жестоким. В лайковых перчатках продразверстку не проводят и с бандами не борются. И лежат у меня гири на совести.

— Иначе нельзя было, — отрезал Вересов, нахмурившись.

— А я иначе и не поступил бы никогда. Города голодали, хлеб крестьяне-единоличники прятали, спекуляция процветала, банды свирепствовали. Все это было. Время диктовало жестокие правила. А мы — только его заложники. Но душа устала. Хотелось сбросить тяжесть злобы и ожесточения, которую взвалила на наши плечи война. А еще… Вспомни, как мы были одержимы светлым будущим, которое несли на клинках сабель. А у меня крепло понимание — будущее не столько в боях, сколько в новых людях. В детях, которых нам предстоит воспитать.

— Но от войны не деться никуда. Враг и внутренний, и внешний сам по себе не уйдет — его выпроваживают.

— Вот именно. Война опять нашла меня.

— Вот за что всегда тебя любил — это за велеречивость. Умеешь ты, учитель, говорить, так что прослезиться хочется и обнять тебя. Но сейчас не до сантиментов. Пора тебе к серьезным делам приступать.

— А я занимался несерьезными?

— Все дела серьезные. Но смотри, какая наблюдается у нас катавасия. Миллионы красноармейцев попали в плен еще в первые месяцы боев. Из военнопленных сегодня абвер массово вербует агентуру. Тысячи шпионов проходят подготовку в разведшколах, забрасываются или готовы к заброске в нашу прифронтовую зону и глубокий тыл. Это целая армия, диверсиями и разведкой готовая принести нам немало бед. И надо бить в сердцевину. Работать по разведшколам.

— Как?

— Абвер взял на вооружение идею массовости. Опасно это для нас? Несомненно. Однако есть другая сторона медали. Массовая заброска агентов требует массовой подготовки. Это раньше шпиона готовили индивидуально, никто его не видел и не знал, кроме кураторов. А большая разведшкола — это все друг у друга на виду. Те, кого мы поймали, уже дают информацию о своих однокашниках. А еще мы начали засылать туда своих людей.

— Слышал об этом.

У нас проводили несколько мероприятий по переходу агентов к противнику с целью их подставки под вербовку абвером.

— Эти школы растут как грибы мухоморы на оккупированной территории — в Прибалтике, Белоруссии, Пскове. В этих котлах из трусости и предательства варится яд, который они впрыскивают в вены нашего государства.

— Кто из нас поэт? — хмыкнул я.

— Все мы поэты. Ну вот и поможешь мне в этом деле поэму написать для абвера. Знаю я одного хорошего парня. Племянника заместителя наркома путей сообщения.

— Большая величина.

— Думаю, немцы с тобой согласятся… Поехали, присмотримся к человеку.

— У тебя больше нет ни имени, ни фамилии, — сказал майор Вебер Кургану на прощание. — Отныне ты агент Ящер.

При зачислении в разведшколу каждому слушателю присваивалась кличка. Называть свою настоящую фамилию и расспрашивать об этом других категорически запрещалось.

Новоиспеченный агент абвера Ящер на три недели оказался в проверочно-подготовительном лагере в Латвии. Нечто среднее между тюрьмой и военным лагерем. Ни секунды свободной. Постоянная накачка о благости национал-социалистической идеологии — как жиды и плутократы довели мир до последней черты, и только цивилизационная миссия Германии не дает миру скатиться в эпоху варварства. Еще был краткий курс введения в методы разведывательной и контрразведывательной работы. На плацу — строевая подготовка до седьмого пота. Потом общая военная подготовка. И проверки, проверки, проверки. Курган, сам мастер провокаций, раскусывал их моментально. Другие же — нет.

Попавшиеся на провокации или доказавшие свою полную неспособность к учебе отчислялись и направлялись в «гехаймнистрегерлагеря» — специальные лагеря, где посвященные в методы работы немецкой разведки были изолированы от остальных военнопленных. Там оказалось не меньше трети потока.

Потом была разведывательная школа в той же Латвии, в тихой дачной местности на берегу Рижского залива. Огороженная забором, правда, без колючей проволоки, большая территория. Дощатые бараки, плац, учебные классы. В городок, что был рядом, выход запрещен, хотя по самой территории слушатели передвигались свободно.

Там обучалось полторы сотни слушателей, разбитых на группы по десять человек. Готовили диверсантов и разведчиков раздельно. Наиболее башковитых и технически подкованных, а также бывших связистов Красной армии, определяли в радисты. Их учили дольше других — целых четыре месяца, и они считались наиболее квалифицированными агентами.

Курган с точными науками никогда не дружил и руками ничего делать не умел. «Пусть конечностями лошади работают — у них же копыта», — не раз повторял он. Правда, пришлось в лагерях потолкать тачку, но выше этого он не поднялся. Зато обладал склонностью к языкам и гуманитарным дисциплинам. Не жги его изнутри алчный огонь, гнавший на авантюры, может, и стал бы он учителем литературы или иностранного языка. Читать он любил еще в школе. И с радостью доводил учительницу до белого каления всякими фокусами. Так, в седьмом классе, перед тем как окончательно пойти по кривой дорожке, осилил роман Достоевского «Преступление и наказание» и спрашивал на уроках литературы:

— А как относиться к тому, что великий русский писатель Достоевский рекомендовал старых богатых бабок бить топором, потому что деньги нужны молодым и резким, а всяким перечницам делиться надо?

У Кургана была неплохая память, и он являлся настоящим мастером общения. В связи с этим его выделили в отдельную группу, готовящую специалистов для особенно деликатных дел.

Преподаватели старались за самое короткое время — два-три месяца — вколотить хоть палкой, хоть муштрой в головы слушателей как можно больше информации. Лекции, практические занятия на местности по минно-взрывному делу, топографии, потом опять лекции. Прыжки с парашютом с самолетов находящегося в десяти километрах от школы аэродрома военно-транспортной авиации.

Судя по преподавательскому составу, дела у Красной армии шли совсем плохо. Организацию РККА читал бывший советский полковник, орденоносец, попавший в плен к немцам в должности командира дивизии и теперь с энтузиазмом вбивающий военные премудрости в головы шпионов и диверсантов, задача которых — разнести в клочки его Родину. Топографию преподавал бывший артиллерист-капитан. Методы органов НКВД раскрывал перед слушателями бывший оперативный работник НКВД Украины. Все эти «бывшие» не уставали клясться в верности рейху и долдонить о скором конце проклятого большевистского государства. И новоиспеченный агент Ящер готов был поклясться, что они вполне искренни.

Да, жизнь была напряженная. Правда, кормили неплохо. Почти полкило хлеба в день, литр мясного супа, несколько десятков граммов масла или маргарина. Порой давали немецкую колбасу, и ее вкус был божественным. В день также выделяли пять сигарет или пачку махорки на неделю.

Большинство слушателей так и не могли избавиться от привычки жадно облизывать губы при виде еды или зажмуривать глаза, втягивая ее запах. Оно и понятно — они были из лагерей военнопленных, и пригнала их сюда не любовь к рейху, а голод.

Но часть будущих шпионов-диверсантов были вполне сытыми и пришли в школу отнюдь не за куском хлеба. Это представители молодежных белоэмигрантских и этнических националистических организаций, настроенные на борьбу с Советами. Вот только о том, что такое война, они имели отдаленное и какое-то розовое представление. Головы их были забиты героизмом, священной ролью в освобождении Родины от большевиков с помощью своего союзника — Германии. Руководство школы всячески поощряло эти их настроения, а наиболее говорливые из учеников вели политинформацию.

Курган старательно пропускал идеологическую накачку мимо ушей. Он сам прекрасно знал, кто он и зачем ему все это надо. Но постепенно невольно начинал испытывать странное чувство гордости от того, что он является частичкой такой глобальной, всеобъемлющей, жестокой силы, которой представлялся Третий рейх. Гнал от себя эти ощущения, но они возвращались.

«Э, так и идейным стать можно», — усмехался он про себя.

Он знал, что надо делать, чтобы заработать очки у немцев. Учиться, тянуться во фрунт и четко рапортовать. И поэтому был на хорошем счету…

Группа из десяти слушателей сидела в зимнем, жарко натопленном дощатом домике за школьными партами. Сдерживая зевоту, слушали лекцию по истории России.

Лектор, уже пожилой белоэмигрант, распалился, раскраснелся, повествуя о подавлении большевиками Антоновского мятежа:

— Русского мужика газами травить! Нет, никто не будет забыт!

Советскую власть он ненавидел люто. И прилично утомил слушателей своими идеями о создании при вермахте русских вооруженных сил и формировании жестокого органа террора. Сам он уже не первый год составлял списки тех, кто будет ликвидирован после оккупации России. Притом туда входили как конкретные лица, так и целые социальные и профессиональные категории. Также он полагал репрессировать всех сочувствующих Советам. В общем, весь советский ГУЛАГ в сравнении с грандиозностью его планов казался уютным детским садиком. По этому поводу он постоянно писал письма на имя руководителей рейха и иногда даже удостаивался ответов от должностных лиц.

— СССР — это не власть! — воскликнул лектор. — Это затянувшийся русский бунт — бессмысленный и беспощадный!

Между тем от Москвы немцев откинули. И краем слуха ловя причитания оратора, Курган задумчиво водил карандашом по тетрадке. Плохо, что его возвращение победителем на Сретенку откладывалось. Но это было не так важно. Курган был уверен, что немцы свое возьмут. Хуже было другое. Он искренне надеялся, что к тому времени, как подойдет выпуск из школы, немцы разберутся с большевиками, и для него найдется работа получше, чем заброска в советские тылы.

Заброска. Иногда он ночами просыпался в холодном поту, когда ему казалось, что звучит команда: «Вперед!» И нужно вываливаться из чрева транспортного самолета «Юнкерс» в ночь, туда, где тьмой сокрыта пока что еще занимаемая Советами территория с ее НКВД и тюрьмами. Нет, такая перспектива его совершенно не устраивала. Но куда деваться?

Нужно стремиться остаться в школе. Хоть завхозом, хоть инструктором. А лучше, что-нибудь связанное с безопасностью и выявлением нежелательных элементов.

И тут у него были задумки.

Он примерно представлял, что делать. И, слегка усмехнувшись, обвел взглядом своих товарищей по учебе. Они ему помогут. Кто-то из них.

В салоне «М-1» было ненамного теплее, чем на улице. Эта легковая машина Горьковского автозавода была скопирована с американского «Форда-В» по соглашению с США, сильно модернизирована, но вот только так и не адаптирована для наших трескучих морозов. Тесный салон обит зеленым шинельным сукном, которое позволяло сохранить температуру. Но все равно без отопления было очень холодно.

Машина колдыбала по разбитым танковыми гусеницами проселочным дорогам, норовя зарыться в сугроб носом. За рулем сидел сам Вересов — шофера он оставил в расположении запасного полка.

«В тепле и сытости», — с некоторой завистью подумал я.

— Племянник железнодорожного замнаркома первоначально дал согласие, но нам с ним надо еще переговорить, — Вересов объехал повалившуюся сосну. — Нужно присмотреться к товарищу. Мое хваленое чутье чекиста — это, конечно, хорошо. Но интересно твое мнение педагога, который выпустил в большую жизнь сотни детей.

— Так то дети, — усмехнулся я.

— По большому счету все мы до старости большие дети. Только играем во все более опасные игрушки.

— И игры эти часто злые…

Уже вечерело, когда мы прибыли на фронтовой аэродром двести сорокового истребительно-авиационного полка. Там на заснеженном бескрайнем поле нашли того, кого искали — старшего лейтенанта Николая Забродина. Это оказался невысокий, худощавый, лет двадцати пяти человек, очень жилистый — такие обладают обычно незаурядной силой. Лицо открытое, даже красивое, взгляд ясный и умный.

Он что-то внушал технику, постукивая ладонью по корпусу самолета, на котором было выведено четыре звезды — четыре сбитых фрица. Неплохо. Можно сказать — ас.

Ажиотаж мы решили не создавать. Представились как сотрудники Политуправления фронта, мол, хотим переговорить с героем, чтобы пропагандировать положительным примером мужество и героизм советских летчиков-истребителей. Благо соответствующие документы прикрытия у нас имелись. В курсе дела был только командир полка.

Отошли в сторонку, подальше от техников, суетящихся вокруг изрешеченного пулями «Як-1» (и как он только приземлился?).

Закурили папиросы. Присели на промерзшие пустые снарядные ящики рядом со стоянкой самолетов. Завели обстоятельный разговор.

Объяснять Забродину ничего не требовалось — с ним уже в общих чертах переговорили. И он дал предварительное согласие.

— Пользы от этого будет больше, чем от сотни самолетов, — заверил Вересов.

— Польза — ключевое слово, — кивнул Забродин. — Я сделаю все, чтобы у фашистской гадины горела земля под ногами…

— Только учти. На смерть идешь. Эта работа опаснее, чем у сапера. Нужно вербовать сторонников. Но — один шаг — и нарываешься на немецкого агента. Пытки и казнь.

— Я понимаю. Ненавижу тварей, которые бомбят санитарные поезда. — Забродин затянулся глубоко папиросой и прошептал: — Эх, Оксана…

Я знал, что на таком санитарном поезде, который разбомбили немцы, погибла его невеста.

Мне было очевидно, что кандидат в агенты прост в общении, но с цепким умом, хватает все на лету. Командиры говорят, что он решителен и смел. Я пытался нащупать в нем фальшь или желание понравиться представителям нашей грозной организации и не находил. Его стремление нанести как можно больший ущерб фашистам, пусть и ценой своей жизни, казалось искренним.

Когда мы шли к нашей машине, я сделал вывод:

— На этого человека можно положиться.

— Гарантируешь? — спросил Вересов.

— Ты же знаешь, что гарантию тут стопроцентную не даст и Господь Бог. Самая неисследованная для людей территория на Земле — это чужая душа.

Наша машина тронулась.

— Как операцию назовем? — неожиданно спросил Вересов.

— «Племянник».

— Забыл, что кодовое название, равно как и оперативные псевдонимы, не должно содержать информации, по которой можно хотя бы косвенно догадаться об истинном содержании оперативной задумки?

— Твоя правда.

— Операция «Азимут».

— Почему «Азимут»?

— Слово красивое. А Забродин будет у нас под оперативным псевдонимом «Лютый». Теперь конкретика…

Он коротко изложил план операции.

— Самолет не жалко? — Я отлично знал цену боевой техники, которой так не хватает на фронте.

— Для такого дела и истребительного полка не жалко…

Через день Забродина вызвали в распоряжение политотдела фронта — для проведения агитационных мероприятий. Выступать на митингах перед призывниками, рабочими и школьниками. О чем в газете фронта вышла соответствующая заметка с портретом героя. Ну а на деле в это время он проходил специальную подготовку, необходимую для выживания в тылу врага и выполнения боевой задачи.

Вот только все это уже будет проходить без меня. А что я? Мне в заснеженных полях предстояло добровольно вызваться в свой последний бой и тем самым подвести черту под прошлым и будущим, оставив только настоящее. И шагнуть во тьму моей последней ночи. Потому что бывает так, что иначе нельзя…

— Хорошо. Очень хорошо, — произнес на ломаном русском языке начальник разведшколы майор Адольф фон Рейнгард. — Вы хороший агент, Ящер!

Курган вытянулся по стойке смирно и проорал звонко, что рад служить вермахту, преданно поедая начальство глазами. Немцы это сильно любят.

— Вы оправдываете рекомендации, которые вам дал герр Фишер. Мне говорили, что вы чувствуете врагов.

— Я их не только чувствую. Я их рвать готов на части! — выпучил глаза Курган.

— Надо будет подумать, а не использовать ли ваши таланты именно в этом направлении.

— Так точно, господин майор. Я готов!

Эти слова начальника школы были бальзамом на раны. Подходило время выпуска. А это означало: задание и заброска в тыл Красной армии. У Кургана от подобных мыслей слабели ноги. И всю хитрую комбинацию он затеял именно для этих слов о том, что его хотят использовать в обеспечении внутренней безопасности школы. Это то, о чем он мечтал.

Для этого он проявил просто чудеса лицемерия, наметив себе подходящие жертвы и войдя к ним в доверие. И вывел на чистую воду трех человек, которые хотели сдаться после переброски. Точнее, он сам подвел их к этой идее. Долго притирался к ним, доказывал, что Красная армия уже начинает бить немцев, а сдаться и искупить вину — единственный шанс выжить. Так красиво агитировал за советскую власть, что сам себе начал верить. В один прекрасный момент поведал лопухам, что связан с советской контрразведкой. Перед этим, правда, подстраховался — все это было под контролем руководства школы.

В итоге убедил этих троих сразу после десантирования прийти в НКВД, передать привет от агента «Росомаха» (сам придумал такое дурацкое погоняло) и начать работать против абвера.

А еще умудрился сделать это в таком месте, что подставил их под прослушивающее чудо-устройство, позволявшее записывать разговоры на металлическую проволоку.

Несостоявшихся перебежчиков расстреляли прямо перед строем, дабы больше ни у кого не было подобных поползновений. Немцы с процедурами не мудрили, все на усмотрение командования. Кого интересуют жизни каких-то унтерменшей?

Эх, только бы его оставили в школе. Он из кожи лез, чтобы доказать свою пользу.

— Молодец, — оставшись с Курганом в аудитории наедине, кивнул преподаватель — бывший сотрудник НКВД, который курировал операции по выявлению неблагонадежных. — Теперь ты отрезал себе последние пути к отступлению. К Советам не переметнешься — там тебе в любом случае стенка. Так что ты наш с потрохами.

— Так точно, — щелкнул каблуками Курган.

— Только не думай, что схватил бога за бороду. Немцы горазды на неожиданные сюрпризы.

После этих слов радуги и волшебные ароматы вокруг слегка потускнели. И Курган начал думать — а не перестарался ли. Да и как оценят его талант провокатора? Может, запрут обратно в концлагерь?..

— Где командир полка подполковник Салтыков? — спросил я полкового комиссара.

Добрался я сюда, на командный пункт триста сорокового стрелкового полка, когда уже стемнело. Чудом наша полуторка, на которой кроме меня было четверо сопровождавших стрелков из спецбатальона Особого отдела фронта, проскочила через обстреливаемый немецкими пушками пятачок. С трудом удалось найти командный пункт полка, представлявший из себя два полуразвалившихся деревенских дома и наскоро вырытые траншеи вокруг них.

В траншее я и нашел комиссара полка — морщинистого пожилого мужчину сугубо интеллигентской внешности, в круглых очках. Его тулуп, некогда белый, был замызган. Рука висела на перевязи, а лицо перечерчивала глубокая царапина.

— Все, нет командира, — устало произнес комиссар.

— А начштаба Долин? — не отставал я.

Комиссар меня раздражал. Казалось, он был подвыпивший — какой-то заторможенный, с трудом понимавший, о чем с ним говорят.

— Начштаба Долин… — как-то странно усмехнулся полковой комиссар.

Собственно, из-за начштаба Сергея Долина я сюда и прибыл. Тот воевал с первого дня нападения гитлеровцев. Был в окружении, вышел. Прошел все проверки. Но уже тогда была информация, что предлагал подчиненным сдать свой батальон немцам со словами: «Немцы народ цивилизованный, чего нам их бояться? А наше дело конченое»… Этой информации ходу особисты не дали — много кто чего наговорил, выходя из окружения. Каждый обстрелянный командир — на вес золота. Да и информация была такая — одна бабка сказала. Но на заметочку майора взяли. И стали аккуратненько подрабатывать.

Потом раскрутили его любовницу, с ее слов, начштаба утверждал, что ни за кого погибать не собирается. Хватит, мол, хлебнул горя на этой войне. Если припрет — сдастся. Жизнь дороже. Да и вообще он находится в истерическом состоянии, на грани срыва. И нечист на руку — была одна история с мародерством и хищениями, чудом выкрутился. И какие-то отметочки из секретных директив делал в своем блокноте, который тщательно прятал. В общем, были подозрения, что он готовится к переходу на сторону врага.

Вот и отправился разбираться я с ним на линию фронта. Сперва хотели, как обычно делаем в таких случаях, когда нет прямых доказательств, вывести подозреваемого в запасные части и там оперативно отработать по полной программе. Но полк ввязался в отчаянное контрнаступление, и выдернуть начштаба мы не успели.

Решение по нему оставалось на мое усмотрение — арестовать или нет. Командир дивизии не горел желанием меня отпускать сюда — полк, по его словам, находился в крайне тяжелом положении. Но это и есть фронтовая работа особиста — лезть в самое пекло.

— Командир и начштаба вон лежат, — кивнул в сторону заснеженного холма комиссар полка, приосанившись и сбрасывая с себя оцепенение. — Оба. Как безродные собаки!

— Почему как собаки? — удивился я.

— Потому что собаки и есть. И погибли как собаки.

— Объяснитесь, товарищ полковой комиссар.

— Пристрелил я их. Вот этой рукой, — кивнул он на перевязанную руку. — Тогда она еще держать автомат могла.

— Что тут у вас происходит?

— А то, что один дурак умудрился загнать полк в окружение. А другой вражина предложил ему сдаться. Они еще пару человек из штаба уговорили и уже к немцам бежать собрались. Тут я их и достал. Так что арестовывайте меня… Но только после того, как отсюда выберемся — остатки полка спасать надо. Но скорее всего, не выберемся. Крепко Салтыков нас в ловушку посадил.

— Так. — Я попытался переварить известия. — Кто командует полком?

— Я. Только полком это теперь не назовешь. Даже на батальон уже не тянем. Пойдемте…

Мы зашли в штабную избу, где находились связист и пара лейтенантов. На дощатом столе были разложены карты. Полковой комиссар принялся объяснять сложившуюся ситуацию. Она оказалась куда хуже, чем можно было представить.

Командир полка Салтыков, из молодых да ранних, обласканных званиями и должностями, выполняя дивизионную задачу по нанесению контрудара противостоящей группировке немцев, лихо прорубил оборону немцев и вклинился в их порядки на глубину, превышающую запланированную.

— Еще один орден хотел на грудь, фанфарон! — буркнул комиссар. — Генералом стать мечтал. Стратег хренов. Только не понял, что с флангов нас не поддержат. У немцев там оборона слишком сильная, а дивизия измотана. И в воздухе у противника подавляющее превосходство. Вот и осталась у нас узкая заснеженная полоска, которую немцы вот-вот перережут. Эдакая дорога жизни, по которой нам сумели подогнать роту из резерва и боеприпасы. Думаю, вы последний были, кто проскочил.

Полк на скорую руку организовал оборону. И теперь ее перемалывали немцы. Артиллерии почти не осталось — передавили гусеницами и накрыли огнем немецкие танки, правда, и сами отступили, понеся потери. Но придут снова…

На следующий день у меня чуть уши не сорвало — такая была канонада. Немцы снарядов не жалели. Двумя волнами на нас зашли бомбардировщики. В итоге противник замкнул кольцо и отбил все атаки пытающихся деблокировать полк частей дивизии.

Выйти из кольца шансов у нас было мало.

Когда закончился грохот, на мир обрушилась сказочная тишина. На командном пункте мы с комиссаром выслушивали итоги боя. И артналет, и атаки немцев мы пережили. Но это временно. Большинство наших пушек и минометов уничтожено. А для оставшихся совсем мало боеприпасов. Бойцы частично деморализованы. Во втором батальоне комбат сорвал попытку перехода взвода к немцам, лично шлепнув зачинщика.

— Если не подтянут резервы, а их у армии просто нет, перемолоть остатки полка — дело одного-двух дней, — пояснил полковой комиссар. — Да, жаль. И я виноват — не отменил приказ комполка! И что теперь? Был полк — и нет полка.

— Мы еще живы, — сказал я. — И сдаваться не будем. Пусть даже костьми ляжем.

— Ляжем. Все дружно… Эх, товарищ чекист. Знаешь, солдатская доля тяжела. В любой момент он должен отдать самое дорогое, что у него есть — собственную жизнь. И как убедить человека в необходимости этого? Как сделать так, чтобы приказ стал для него дороже жизни?

— Не убедим, так заставим, — произнес я. — Не великий я искусник в военном деле, но понимаю — нужно прорываться к своим.

— А как? — Комиссар начал водить указкой по карте. — Тут поле — его плотно держат под прицелом немцы. Здесь — река. Здесь — их артиллерия и танковая часть. Все ходы перекрыли.

— Через реку надо идти.

— Навалятся и сомнут.

— Ночью можем пройти. Вот здесь на берег выберемся, — ткнул я в карту. — Можем даже артиллерию перевезти.

— Если она лед не проломит.

— Лед выдержит. Быстро надо все делать. Неожиданно для немцев. Но для этого нужно их силы и внимание оттянуть.

— Отвлекающий удар?

— Точно. Частью наших людей придется пожертвовать. Шансов у них не будет.

— Понятно. Прав ты, товарищ особист. Жаль, грамотных офицеров почти не осталось. Лейтенантики после училища, командиры из запасных полков.

— С отрядом отвлечения я пойду. Если доверишь.

— Ты чего? — уставился на меня комиссар. — Тебе это зачем? Не твоя же работа!

— Да говорил один мой начальник, что в таких случаях военный контрразведчик — последняя линия обороны… Или наступления.

Что меня толкнуло на такой шаг? Рациональность? Может быть. Из оставшихся на ногах офицеров я не ощущал ни в ком святой решимости и готовности сделать такое. Ну а еще — как я мог послать людей на смерть, а сам по их костям выбираться к своим?

Я вырос с осознанием, вбитым отцом, а в него его отцом — и так до ветхозаветных времен: в жизни есть две стороны — правильно и неправильно. Верность друзьям, Родине — это правильно. Совесть, уважение к людям — это правильно. А воровать, предавать, трусить, убивать — это неправильно. И люди себя отдают или той, или иной стороне. Иногда сразу и не поймешь в нашей жизни, где и как оно — правильно. Но для этого, может, и дана жизнь человеку, чтобы научиться разбирать эти понятия и находить правильную сторону…

В общем, утрясли мы план, расклад сил и средств. Сверили часы. Комиссар смотрел на меня с сочувствием — как на покойника. Наверное, так оно и было.

Около штабной избы я выстроил четырех своих бойцов из спецбатальона Особого отдела и растолковал доходчиво ситуацию:

— Иду с отрядом отвлечения на верную смерть. Приказывать никому не буду. Со мной только добровольцы. Кто пойдет?

Сержант, старший группы, махнул рукой:

— Все пойдем, товарищ лейтенант госбезопасности. Что мы скажем командованию, если без вас, живые и здоровые, появимся? Тут уж такое дело — или все вернемся, или погибнем!

А потом был ночной бой. Мы неслись вперед по заснеженному льду, рядом разрывались снаряды. Я лупил куда-то во тьму из автомата. Выбросил диск, присоединил новый. И бежал, выкрикивал команды! И снова стрелял. Больше шума, больше! Нужно отвлечь внимание немцев. Мы уже умерли, так пускай живут те, кто идут там, на левом фланге.

Нам удалось неожиданно близко подобраться к огневым точкам немцев. Вот мы уже на расстоянии броска гранаты.

Рядом со мной шарахнул взрыв. Лед проломился, и меня захлестнуло холодной водой.

Я попытался трепыхнуться, но руки свело от дикого холода, пронизавшего насквозь и выморозившего во мне кровь. Меня тянуло вниз — в пучину, во тьму. Не осколок и пуля, а вода меня прикончит! Мне почему-то это показалось обидным.

Я попытался рвануться вверх из последних сил. Пусть к грохоту и пулям, но к какой-никакой — жизни. Вынырнул. Хватанул ртом воздух. Попытался уцепиться онемевшими пальцами за лед, но он обломился. И я опять устремился вниз. Сознание померкло…

Звено фронтовых истребителей «Як-1» двести сорокового истребительно-авиационного полка получило боевое задание: сопроводить группу бомбардировщиков для отработки важного железнодорожного узла противника, где наблюдалось скопление воинских эшелонов.

Во время выполнения боевого задания от зенитного огня был потерян бомбардировщик СБ-2. В целом бомбежку можно было считать удачной — причинен значительный ущерб станционной инфраструктуре, сгорели два эшелона с бронетехникой.

На обратном пути наши самолеты были атакованы «Мессершмиттами». Но советские истребители удачно отогнали немецких «стервятников».

Неожиданно отказал двигатель у ведущего пары «Як-1». Вообще, история не такая редкая. Гнали на заводах авиатехнику неустанно — сейчас количество решало все. И нередки были дефекты в двигательных установках.

Самолет начал терять высоту. До линии фронта было далеко. Понятно, что машина с неработающим двигателем до своих не дотянет.

Когда высота стала критической, летчик был вынужден покинуть машину. Раскрылся купол. Высота была небольшая, и земля больно ударила по подошвам.

Его ведомый прошелся над полем, куда приземлился парашютист. Бывали случаи — летчики садились и подбирали своих сбитых товарищей на вражеской территории — было в истребителе место для нежданного пассажира. Но здесь не приземлишься. По полю шли деревья, кустарник. А свободные места изрыты траншеями.

Помочь ничем было невозможно, и советские крылатые машины ушли к себе на аэродром. Две боевые потери за вылет. Бывало и больше, но от этого не легче.

Приземлившийся летчик аккуратно свернул парашют, присел на корточки и стал ждать.

Через десять минут подъехала группа немецких солдат.

Летчик встал, отряхнулся. Поднял руки. И на исковерканном диким произношением немецком прокричал:

— Не стрелять! Я сдаюсь!

Вскоре он сидел в натопленной избе, принадлежавшей раньше сельсовету. Его допрашивал при помощи переводчика сотрудник тайной военной полиции. При этом беседу вел крайне вежливо, даже угостил пленного сигаретой.

— Прошу отметить, что я сознательно перехожу на вашу сторону, — сказал летчик.

— Почему вы идете на такой шаг? — спросил гестаповец.

— Бесперспективное сопротивление. В воздухе господствует немецкая авиация. Уровень ваших пилотов и техники гораздо выше нашего. Нас гонят на убой, да еще под сладкие песни безмозглых агитаторов. Мне надоело быть бессловесным дураком, готовым сложить голову в никому уже не нужной борьбе.

— Карашо, — коверкая слова, прокаркал по-русски, расплываясь в улыбке, гестаповец.

И продолжил допрос. Приподнял бровь, когда услышал на вопрос о родственниках в номенклатуре:

— Я, Забродин Николай Антонович, являюсь племянником заместителя наркома путей сообщения Сергея Забродина.

— Это что же, в распоряжении вашего родственника все железные дороги СССР? — жадно заинтересовался немец.

— Фактически да.

Улыбка немца стала еще шире…

Алевтина коснулась моей забинтованной головы и заплакала.

Мы стояли в тесной ординаторской московского эвакогоспиталя. И она не могла насмотреться на меня.

— Я ведь думала, что все! Три дня назад ночью проснулась, сердце заходится! И ты перед глазами!

— Три дня, — усмехнулся я, внутренне удивившись ее иррациональному чутью — именно в это время я погибал в ледяной воде. — Не скрою, были тогда некоторые трудности. Но не слишком серьезными оказались. Мы их преодолели.

Мы преодолели… Точнее — за меня. Сам я достаточно успешно шел ко дну, когда мой сержант ухватил меня за шкирку, а потом волоком тащил по льду.

Немного оказалось нас, выживших. Большинство отвлекающего отряда полегло. Некоторые бойцы потеряли голову и легли под немецкими пулеметами не за понюшку табаку. Другие дрались отчаянно и продали свою жизнь дорого. Но главное мы сделали — отвлекли силы немцев и дали уйти, пусть и с потерями, остаткам полка.

В один прекрасный миг наш бой превратился в бойню. Никакого управления. Никаких приказов. Каждый за себя.

И мы вышли. Я и четверо бойцов спецбатальона. Израненные, еле волочащие ноги, но живые, доползли до своих.

Чудом я не схватил воспаление легких, пули обошли меня стороной. Шкура не повреждена, если не считать легкой царапины на голове — зацепило даже не осколком снаряда, а щепкой от дерева. Медики пытались взять меня в оборот, но я плюнул и уехал в свой отдел с докладом о том, что подозрения в отношении начштаба Долина подтвердились. Он, воспользовавшись малодушием, склонил к переходу на сторону врага заносчивого и самолюбивого командира полка. Упомянул я и о героической роли полкового комиссара, который уничтожил измену, действуя смело и в рамках полномочий.

Едва управился с докладом, как заместитель начальника Особого отдела фронта порадовал меня:

— Собирайся. В Москву поедешь. Тебя Управление особых отделов вызывает.

— Зачем?

— Они, знаешь ли, мне не докладывают. Езжай, Сергей Павлович. Как раз колонна идет в сторону Москвы.

Приехал я в свою пустующую квартиру — видно, что мои женщины бывают тут нечасто. Но жилье никто не захватил, как некоторые другие квартиры, чьи хозяева съехали в эвакуацию. Потом я помчался в госпиталь.

После осады в Москву постепенно возвращалась относительно нормальная жизнь. Над столицей еще висели аэростаты. Но по улицам, освобожденным от укреплений и противотанковых ежей, уже двигались троллейбусы и трамваи. Без перебоев работало московское метро. Торговали газетами в киосках «Союзпечати», на стендах выставлялись «Окна ТАСС». На тумбе красовались афиши: «В гостинице «Метрополь» открылся «Дансинг-холл». Танцуют под джаз с 6 до 10 вечера». Открылись рестораны и кафе, где кормили дорого, но без карточек. Военных на улицах меньше не стало. Но в город начали возвращаться жители. И заработали вузы и школы.

На трамвае я добрался до госпиталя и теперь обнимал свою родную жену.

— Хотела тебе сказать. — Она замялась. — В общем, через неделю я отбываю во фронтовой госпиталь.

— Что? На фронт?!

— Так надо.

— А дети? Алевтиночка, если с нами обоими что случится. Как тогда?

— Ничего не случится. А если… Сергей, зачем мы детям такие, которые ради них струсили?

— А Танюшка? Мы что, оставляем ее одну?

— Таня сама не сегодня-завтра медсестрой в санитарном поезде на фронт уедет. Все пороги в военкомате оббила.

— Э, нет! — У меня даже голова заходила ходуном от такой перспективы. И в памяти всплыл летчик Забродин, которого мы готовили к заброске. Как он говорил: «Фашисты любят бомбить госпиталя и санитарные поезда».

— Она давно выросла. И это то, что каждый человек должен решать для себя сам.

Алевтина уткнулась носом в платок, вздрогнули ее плечи. Когда я обнял жену, она уже была в полном порядке и даже слабо улыбнулась.

А я и сказать ничего путного был не в состоянии — растерян и удручен.

— У тебя-то что? — спросила жена.

— Завтра доложусь в наркомате. И обратно, в свой отдел.

— Я не была дома уже неделю. Но сегодня приду. Жди…

И я ждал. Не спал почти всю ночь. Но Алевтина сдержала слово — пришла. Правда, совсем под утро. И на какой-то час. Просидели мы, держась за руки и смотря друг на друга.

А потом нас опять закрутила война…

На проходной Лубянки мои документы тщательно исследовали, сверили, посмотрели в заявке на пропуска. И я, получив пропуск, с сопровождающим старшим сержантом проследовал в знакомый мне кабинет Вересова на последнем этаже.

— Ну, рассказывай, герой, — сказал хозяин кабинета. Он пригласил меня присесть и отхлебнул чай из стакана в массивном серебряном подстаканнике с портретом Дзержинского. Он вообще постоянно пил чай из стакана в этом подстаканнике, когда бы я у него ни был.

Я ему в двух словах поведал о моих похождениях.

— Молодец. Представим тебя на «Красное Знамя». Хотя не гарантирую. Сам знаешь, чекистам ордена дают неохотно. Да и за отступление давать не принято.

— Да что мне ордена? — махнул я рукой. — Людей вывел — это главная награда.

— Ладно. Хлебнул фронтовых радостей, почувствовал их на своей шкуре, и хватит.

— Как хватит?

— В центральном аппарате поработаешь.

— Это ты меня на бумажки решил посадить? — возмутился я.

— На бумажки? — хмыкнул он. — О бумажках ты только мечтать будешь…

— Проходи, агент Ящер, — с каким-то смаком произнес новую кличку Кургана тот самый похожий на колбасника майор Вебер, стараниями которого Курган оказался в разведшколе.

Майор абвера Гоц Вебер происходил из семьи одесских немецких колонистов, оттуда и знание русского языка, в том числе площадного. Он носился с идеей объединения немцев юга России в отдельную организацию.

Несмотря на свою разудало-веселую манеру общения, он казался Кургану самым хитрым и опасным из всех немцев, с кем ему пришлось взаимодействовать.

— Ты же ни на волосок не веришь в наше дело, — неожиданно бросил в лицо слушателя Вебер.

— Я предан великой Германии. Именно в ней увидел смысл своего существования, до этого момента достаточно никчемного и аморального, — отчеканил застывший в центре небольшого штабного кабинета Курган, гордо вздернув подбородок и демонстрируя искренность своего идейного порыва.

— Смысл существования? — саркастически усмехнулся майор. — Будешь врать, рискуешь лишиться моего расположения. А вместе с ним и головы.

— Виноват, господин майор! — вытянулся по стойке смирно Курган.

— Не корчь преданные рожи. Скажи лучше серьезно, сынок, — почему мы должны верить тебе?

— Потому что за вами сила.

— А большевики? Раньше, когда за ними была сила, ты не спешил вступать в комсомол и служить жидобольшевикам верой и правдой.

— Они слишком много от меня хотели. А с вами я могу быть самим собой.

— И выпускать время от времени из себя зверя?

— Вы необычайно точны в определениях, господин майор.

— То есть… — посмотрел Вебер на него внимательно.

— Я хочу брать от жизни столько, сколько унесу.

— А не надорвешься?

— Конечно, в рамках, которые мне будут позволены вами, — быстро поправился Курган, видя, куда может его завести такой разговор. — Я хочу быть над, а не под и не сбоку. А большевики хотели, чтобы я был счастлив от того, что внизу, а наверху — их комиссары. Это не по мне. Ваша власть сурова, но честна. Вы сразу расставляете все по своим местам, без наивного пустого трепа.

— Хорошо, я понял тебя. Мы нуждаемся в твоих услугах, сынок, и ты должен испытывать гордость от самого этого факта. Но я понимаю, что ты животное, и высшие соображения тебе чужды. Поэтому запомни одно: мы не умеем убеждать или воспитывать. Мы умеем убирать препятствия в виде возомнивших о себе слишком много винтиков нашего механизма.

— Это я понимаю прекрасно.

— И пути назад нет. При попытке исчезнуть из нашего круга внимания мы найдем способ предоставить большевикам все сведения о твоих подвигах. И тогда тебя будет искать вся страна Советов. Точнее, то, что от нее осталось.

— И это мне известно.

— Готовься к своему первому ответственному заданию. Уже скоро.

По спине Кургана пополз холодок. Ага, вот и зарекомендовал себя, выявил предателей. А в награду что? Самое трудное задание? Немцы умеют использовать людей на двести процентов. И давай-ка, агент Ящер, двигай к черту в пасть!

Бог ты мой, все же что-то он делал не так. Не смог до конца понять немцев — они всегда выкручивали ситуацию так, как он не ожидал.

Впереди заброска. Здрассьте, товарищи большевики и НКВД. Я пришел. Не ждали?

Ужас накатил и схлынул. Ладно, нечего стонать, будем исходить из ситуации. Даже такой дерьмовой.

— Вот черт. — Моя нога угодила в воду, смешанную с грязью в глубине окопа.

— Осторожно, — поддержал меня за локоть Лев Никитин, комиссар стрелкового батальона — наше доверенное лицо, оказывающее мне помощь в проведении операции «Клин».

Весна постепенно вступала в свои права. Земля оттаивала, из-под снега появилась грязь. Ничего, грязь высыхает, холода проходят. Впереди солнце, лето. Да и вообще, я уверен, что все будет куда лучше, чем было. Самое страшное мы пережили.

Мы с Никитиным пробирались ночью по траншеям. Мне нужно было убедиться во всем самому. Мы готовили переброску агента, на которого возлагали большие надежды.

Передовая линия была достаточно хорошо инженерно оборудована. Мы с немцами уже третий месяц замерли тут без движения. И линия обороны ощетинилась колючей проволокой, минными заграждениями, укреплениями и ДОТами.

Ночью немцы светят на нейтральную полосу прожекторами и время от времени, точно по расписанию, постреливают из пулемета, бросают гранаты. Путь для разведки здесь сложный, но возможный — надо пройти по правому флангу, упирающемуся в расщелину и болото. Правда, немцы не дураки и наверняка приготовили там сюрпризы для советских фронтовых разведчиков, если те решатся двинуть за «языком». Так то для разведчиков. А к ним пойдет перебежчик. Ему не нужно думать о возвращении. Он оставляет свою часть навсегда…

Уже третий месяц я в специальном отделе Управления особых отделов центрального аппарата НКВД. Мой непосредственный начальник — Вересов. Мы отвечаем за разные актуальные темы, требующие чрезмерного внимания. Например, за целенаправленную борьбу с разведшколами, их выпускниками и зафронтовую работу.

Мы шли с комиссаром по изломанным траншеям. Из некоторых до немцев так близко, что можно перекрикиваться, не надрывая глотку. Пока стрельбы нет, иногда солдаты кричат друг другу что-нибудь обидное. Немец «Иванов» и большевиков костерит. Мы — фрицев и всяких швайнев добрым матерным словом поминаем, и вообще «Гитлер капут!».

Траншея вывела нас к пулеметному гнезду. Послышался голос — кто-то прокричал во тьму невнятное.

— Ты чего орешь? — Никитин с силой хлопнул по плечу обитавшего в пулеметном гнезде красноармейца-узбека.

— А, немец зовет, — развел тот руками. — Говорит, жрать, выпить даст.

— И что ты? — заинтересовался комиссар.

— Пойду, наверное. Вон, Султан уже ушел.

Никитин аж икнул. Потом потянулся к ТТ в кобуре со словами:

— Вот же ты баран жертвенный!

Он кликнул бойцов. Арестовали дурака.

Узбек вообще, кажется, не понял, за что. За то, что захотел немецкого шнапса? Так русские сами выпить любят.

Немало воевало в Красной армии призывников из национальных республик. Некоторые с трудом осознавали, что это за война и почему он, человек из высокогорного аула, должен воевать с каким-то немцем, который до его мест и не дойдет никогда. Другие их земляки, наоборот, бились отважно и с пониманием. Однако недаром один из наших генералов недавно говорил: «Часть, где меньше восьмидесяти процентов русских, небоеспособна». Провокационно, да? Идет вразрез с учением о дружбе народов? Но вот только убедился я на практике, что это горькая правда. Лучше и собраннее русского солдата в мире никого не было и нет. И немцам мы рано или поздно устроим окончательный расчет на улицах Берлина…

Переход агента прошел успешно. Теперь остается только ждать вестей. Человека ведь я посылал почти на погибель. Немцы вычисляли больше половины засылаемых к ним наших посланцев. И мы по жестоким законам войны считали, что это нормальная плата за информацию. Вторая половина успешно собирала разведывательные сведения и находила способы их передать.

Все, дело сделано. Пора возвращаться в Москву, а потом снова в путь. В армии, дивизии…

Лейтенанта Забродина сперва держали в фильтрационном лагере на территории Белоруссии. Вместе с кандидатами на сотрудничество с фашистами: кто сам перебежал на их сторону с листовкой-пропуском, происходил из раскулаченных крестьян или других врагов СССР.

Кормили сносно. И проверяли постоянно. Не всех. Только таких, как Забродин, представлявших особый интерес.

С ним работал гестаповец, говоривший по-русски прилично, хотя и с акцентом. Иногда это были детальные допросы: Забродину задавали те же вопросы, что и в прошлый раз, надеясь, что он запутается и выдаст себя. Расспрашивали очень подробно о жизни в Москве, о его родном дяде, о настроениях во властной верхушке. Тут летчик мало что мог пояснить. С дядей у него были достаточно близкие отношения, но о настроениях в верхних эшелонах власти тот не распространялся.

— Он сильно предан советской власти? — спрашивал гестаповец.

— Не думаю, что сильно. Он знаменитый технический специалист. Прирожденный инженер. Едва не был репрессирован в тридцать седьмом по личному указанию Ежова. Если бы того не расстреляли, думаю, дядя был бы убит. И он отлично это понимает.

Опять разговоры. Беседы о будущем России, которое Забродин, с его слов, видел без большевиков.

У летчика создалось ощущение, что немцы просто не знают, что с ним делать. Конечно, дядя — это хорошо. Но какая от этого польза?

Какой-то умник решил использовать его в пропагандистской войне. Однажды его отвезли в Минск на легковой машине с двумя охранниками. Там провели в комнату, где было полно хитрых устройств. И дали ознакомиться с напечатанной на пишущей машинке речью. Там значилось, что он, племянник крупного советского государственного деятеля, сознательно перешел к немцам, потому что большевизм обречен, и свет освобождения идет на многострадальную русскую землю с танковыми колоннами Третьего рейха.

Деваться, понятное дело, было некуда, и он без особого энтузиазма наговорил в микрофон текст. При этом вызвал бурю негодования от худощавого немца с безумными глазами. Тот чуть не выпрыгивал из своей формы, крича возбужденно:

— Искреннее! Эмоциональнее! Вы как из дерева сделаны, господин Забродин!

— Я же летчик, а не артист. Дайте мне самолет — и вы увидите, из какой породы я сделан.

— Каждый человек артист. Давайте снова!

К счастью, в ход это выступление так и не пошло. До прояснения ситуации Забродина из лагеря вышибли в хиви — это такая вспомогательная военизированная обслуга, куда брали военнопленных, согласившихся служить рейху, но боявшихся взять оружие в руки.

Так он оказался в полку связи в небольшом белорусском городке в Витебской области. Там же располагался ремонтный батальон.

До авиационного училища он закончил ФЗУ, работал на заводе «ЗИЛ», руки имел золотые, так что немцы использовали его по части починить, принести, подать.

Все хиви занимались какой-то мутной деятельностью — что-то выменивали, втихаря крали. Главное, не попасться, иначе к стенке поставят. А еще лучше найти немца, который тоже не прочь поправить свое материальное положение, — среди тыловиков таких попадалось немало. С ними можно делать выгодные дела.

В процессе этой коммерции Забродин стал обладателем пары ящиков консервов и мешка хорошего табака.

Однажды его вызвали к командиру полка, где похожий на хряка улыбающийся майор, представившийся Гоцем Вебером, сказал:

— Мы предлагаем вам пройти обучение в разведшколе. Там вы сможете подтвердить делом свои слова о готовности к сотрудничеству. Вы согласны?

Забродин замялся.

— Понимаете, мой друг, отказы в таких случаях мы принимаем с большой неохотой. Особенно от родственников советской номенклатуры.

— Да согласен я, согласен!

Так Забродин попал в разведывательную школу, подчинявшуюся «Абверкоманде-В» и располагавшуюся в маленьком городке Владече в Витебской области.

Однажды свершилось то, чего Курган так боялся. В класс зашел фельдфебель — литовец из перебежчиков и кивнул находившемуся в классе тактической подготовки Кургану:

— На выход!

А дальше его и выпускников разведшколы — двух разведчиков и радиста — усадили в грузовую «Шкоду» с глухим металлическим кузовом. Там было страшно холодно.

Все, разведывательная школа осталась позади. Можно сказать, последний звонок прозвенел. Впереди — неизвестность.

Дорога, казалось, никогда не закончится. Ухоженные прибалтийские городки сменились нескончаемыми белорусскими лесами и деревнями.

Переночевали они в немецкой войсковой части, где им выделили отдельный протопленный дощатый домик. А утром — снова в дорогу.

Наконец, «Шкода» добралась до специальной базы «Абверкоманды-В», расположенной под Минском рядом с военно-транспортным аэродромом. Выпускников разведшколы разместили в длинном здании, похожем на склад овощей и с такими же гнилыми запахами. Но зато тепло, и там они были одни.

— Отныне вы резидентура, — сказал Кургану наедине майор Вебер, появившийся на следующий день. — И ты, сынок, — командир группы. Со всеми вытекающими последствиями.

Он упорно именовал Кургана «сынком», но тому было плевать. Пусть кем хочет называет, но только не готовит к заброске.

Но к заброске их и готовили.

Группа Кургану досталась из отпетых ненавистников советской власти. Радист — из раскулаченных. Один разведчик из дворян, другой — проворовавшийся советский служащий, отсидевший за хищения и призванный в июне 1941 года в Красную армию.

Три дня им дали на заучивание легенды, изучение своих документов, осознание поставленной задачи. И на проверку шпионского снаряжения. Набор стандартный — рация, несколько тысяч советских рублей, шифровальные коды и прочее.

А потом — холодный салон «Юнкерса», гудящие винты которого набирали обороты.

С замиранием сердца Курган ждал момента, когда захлопнется дверь, и самолет начнет движение.

Тут по алюминиевой лесенке на борт поднялся немецкий лейтенант и кинул Кургану:

— Выходи! Шнеллер!

В салон запрыгнул новый командир группы, которого Курган раньше не видел. По нему что-то не было заметно, что он рад назначению.

Но и у Кургана от этой неожиданной замены радости не было. Наоборот, сознание жуком-короедом подтачивала тревога. Хоть и не ждет его пока русский тыл, но все же это не к добру. Почему его сняли с задания? Это же чрезвычайное действие.

Неужели он в чем-то провинился? Расстреляют — и даже разбираться не станут.

Его вернули на базу абвера под Минском и заперли в помещении с крепкими решетками на окнах. Единственное, что было хорошо, — оно примыкало к котельной, так было тепло.

«Что же все это значит?» — спрашивал Курган сам себя.

Неужели конец? Что случилось? Да что бы ни случилось, немцы церемониться не будут. Они живут по принципу: лучше шлепнуть десять невиновных, чем упустить одного виновного.

Виновный? В чем? А ведь любимый его метод, когда в поисках неблагонадежных элементов преувеличиваешь или наговариваешь на людей, может работать в обе стороны. Тогда оговор?

Черт, ну где он допустил роковую ошибку? И что теперь ждать от немцев?..

Не знаю, кто еще умудрился облететь, объехать, пройти, проползти на пузе столько позиций самых разных фронтов, армий и укрепрайонов, сколько я за месяцы службы в специальном отделе.

Скучать нам не давали. Абвер в разы увеличил поток агентуры. Немцы решили завалить нас количеством. И с этой шпионской ордой надо было что-то делать.

И мы делали. Нарабатывали эффективные методики борьбы с парашютистами, с внедренными агентами.

Давно прошло напряженное отчаяние первых месяцев войны, когда каждый выявленный шпион автоматически становился трупом. Тогда к стенке ставили без разговоров. Сейчас наступала пора квалифицированных игр с абвером.

Немало головной боли нам доставляли и другие германские разведывательные органы — те же зафронтовые команды СД. А тут новый зверь появился — предприятие «Цеппелин». Это так назвали новую разведслужбу в составе VI управления РСХА (СД-заграница), имеющую целью стратегическую дестабилизацию советского тыла. Но и в нашей зоне ответственности его агенты стали возникать. У фашистов разведслужбы и контрразведка вечно тянут одеяло на себя, наступают друг другу на пятки, пытаясь зарекомендовать себя перед фюрером.

Вересов, на которого время от времени накатывала язвительная ирония и стремление витиеватой руганью выразить свое недовольство некоторыми сторонами окружающей действительности, отхлебывая свой вечный чай из стакана в подстаканнике с портретом Дзержинского в кабинете на последнем этаже Лубянки, ворчал:

— Вот скажи, учитель, что такое цеппелин? Это же воздушный пузырь такой?

— Дирижабль.

— Во-во. Аэростат… Центр «Цеппелин», дивизия «Эдельвейс», группа «Марс». Любят тевтоны красивые названия. Романтики недоделанные, Шиллера им в задницу и Иоганна Вольфганга Гете вдогонку!..

Основная часть заброшенных немецких агентов добиралась до первого представителя государственной власти и сдавалась. Все как один они утверждали, что согласились на сотрудничество с одной целью — выжить, перейти линию фронта и явиться с повинной.

Конечно, немцы знали о не слишком высокой надежности своих питомцев. Понимали, что большинство из них побежит в НКВД, сверкая пятками. Но они считали, что если хотя бы каждый десятый принесет пользу вермахту, то и при такой арифметике все затраты окупятся сторицей. И были где-то правы.

Между тем от перебежчиков, от агентурных источников мы постепенно накапливали информацию о разведшколах, их персонале и курсантах. Узнавали их приемы и стиль работы. И вырабатывали меры противодействия.

В начале войны диверсанты шатались по нашим тылам, как у себя дома. С первых дней немцы захватили многие государственные архивы на оккупированной территории, особенно в Белоруссии. И получили отличную возможность снабжать агентов всеми видами документов. А постоянные отступления Красной армии и окружения давали бесконечные возможности для создания убедительных легенд.

Но и мы не стояли на месте. Шпионов в прифронтовой полосе и в тылу ждали подразделения и войска НКВД, комендатуры, истребительные отряды из добровольцев, пункты оповещения ПВО, общественники, информаторы, простые граждане. При выброске парашютистов обычно на них начиналась масштабная охота.

Вырабатывались у нас свои хитрости. Теперь каждый особист знал, что немцы делают скрепки на документах из стали, а мы из железа. Железо ржавеет, появляются на бумагах пятна, а у немцев документы чистые. Или одно время немцы снабжали своих агентов папиросами, а у нас их давали только старшим командирам. Настолько все просто, что в первое время в эту ловушку попадались десятки агентов.

Потом по указанию особых отделов в удостоверения личности военнослужащих стали добавлять шифрованные обозначения, так что абвер просто не успевал вносить изменения. Тоже ведь просто. И тоже — целая толпа попавшихся на этих хитростях агентов.

А еще была чисто розыскная и контрразведывательная работа по поиску явок, по полученным от перебежчиков приметам их товарищей по разведшколам. Но наиболее отточенным нашим оружием были радиоигры. Они не только помогали бороться со шпионами. Посредством них осуществлялась широкомасштабная дезинформации противника по передвижениям и концентрация советских войск.

Выглядит радиоигра так. Задерживается группа абвера на нашей территории. Рация и радист с шифрами в наличии. Предатель мечтает искупить свою вину. Ну что же, идем навстречу. Военная прокуратура приостанавливает в отношении него дело. Не прекращает — кто же с крючка отпустит рыбу. Только приостанавливает. И радиоточка начинает работать.

И тут кто кого переиграет. Немцы в этом деле большие доки, у них тоже есть отработанная методика по распознаванию ложных сведений и переметнувшихся агентов.

В марте 1942 года я отправился на Калининский фронт на задержание группы, которую мы заманили в ловушку такой радиоигрой. Сумели убедить абвер, что ранее заброшенная разведывательная группа получила перспективные возможности по добыче информации стратегического характера, по железнодорожным перевозкам и переброскам войск из тыловых регионов СССР. Но группа нуждается в помощи, в том числе опытных агентурных разведчиков. Вот и забросили к нам с самолета не абы кого, а кадрового сотрудника абвера. Взяли голубчика.

Беседовал я с этим фрицем, чьи предки были из украинских немцев из Николаева, после его задержания в точке выброски. Так сказать, еще на нервах.

Гитлеровец перенес свое фиаско внешне спокойно. Видя, как в лесополосе наш снайпер положил его бойца, он не стал отстреливаться и глотать припасенный специально для таких случаев цианид. Сдался, а потом нудно долдонил мне, стараясь блюсти немецкое величие и посматривая на нас, как на диких людоедов, обманом пленивших гордого носителя европейской цивилизации:

— Ну что же, господин офицер НКВД. Надо отметить, что вы нас переиграли.

— Хороша игра, — хмыкнул я.

— А чем отличается это от покера или преферанса? Побеждает тот, у кого карта лучше, кто умеет скрывать свои чувства и имеет склонность к холодному расчету.

— Эх, вам, абверовским аристократам, все подавай азартные игры, — устало сказал я. — Нам они сами по себе неинтересны. Мы ведем войну на выживание нашего народа. И для нас самое главное — результат. Где надо — порвем в клочья, где надо — проявим чудеса хитрости, которые никаким покером не перебьешь.

После этих моих слов абверовец как-то помрачнел и приуныл.

Ну и ладно. К контакту он готов. Я доставил его на самолете «Ли-2» — лицензионной копии американского пассажирского «Дугласа» — в Москву. Игра продолжилась.

А за ней приходила новая игра…

Теплело не по дням, а по часам. Весна окончательно закрепилась на территории, объятой жестокой войной. Появлялись первые листочки на деревьях.

В начале апреля я вернулся в Москву из командировки в Особый отдел 58-й армии. Там провели такую масштабную операцию — просто душа радуется. Это мне напомнило мои старые времена Гражданской, лихие кавалеристские атаки. Агентурным наблюдением за северным побережьем Азовского моря от Таганрога до Мариуполя особисты выявили расположение и численность немецко-румынских гарнизонов. Проработали план налета на два гарнизона с целью захвата пленных, документов, предателей и уничтожения личного состава.

Привлекли силы роты Особого отдела, взводов при отделах дивизий и войска НКВД. Одновременно с налетом на побережье Азовского моря была намечена войсковая операция по всему фронту силами артиллерии, минометного огня и авиации.

Ударили от души. Мы шли по немецким позициям и поселкам, резали линии телефонной связи, расстреливали вражеские войска на улицах и забрасывали гранатами блиндажи и дома. В итоге перебили более двух сотен румын и немцев, взорвали несколько орудий и пулеметных гнезд, радиостанцию. Захватили пленных. И самое главное для меня — взяли документы о деятельности СД и группы абвера.

Вересов был удовлетворен моим отчетом. Прочитал его, отставив свой вечный подстаканник. Потом все же отхлебнул глоток чаю и, внимательно посмотрев мне в глаза, изрек:

— Ну что, пора тебе, Сергей Павлович, посмотреть на врага с той стороны.

— Зафронтовая работа?

— Да. Только она для добровольцев. Ты как, согласен?

— Ты же знаешь ответ…

Двое здоровенных солдат вермахта пришли, когда солнце уже перевалило за полдень, а Курган бесцельно мерял шагами свою персональную тюрьму.

— Вихади. Бистро. Шнеллер, шнеллер!

Курган натянул красноармейский бушлат, в котором его собирались забрасывать в советский тыл. И под конвоем отправился в приземистый домик на окраине базы.

Конвоир для придания пленнику энергии толкнул его в спину прикладом винтовки и опять заорал:

— Шнеллер!

Хотя Курган и так не тормозил. Просто положено бить пленных в спину.

Арестованный скосил взгляд на конвоиров. Равнодушные тупые лица. Хозяева свинарника. Всех, кто по статусу ниже их, считают за скот. Впрочем, никаких уязвленных чувств по этому поводу Курган не питал. Каждый заглатывает ровно столько, сколько может. Они могли себе это позволить. Он пока что мог позволить себе совсем чуть-чуть. Но впереди все может измениться.

Если, конечно, сейчас его не поставят к стенке… От этой мысли ноги становились ватными, Курган сбивался с шага и зарабатывал от конвоиров новый пинок с приказом:

— Шнеллер, руссиш швайн!..

В штабном помещении большую часть занимал письменный стол. За ним скучал майор Вебер.

— Ты счастливчик, сынок, — сказал он, указывая Кургану на стул.

— Почему, герр майор?

— Тебя заменили, так как по тебе возникли некоторые вопросы. Какие — не спрашивай. Незачем тебе слишком много знать и умножать скорбь свою. Но тебе повезло. Поверь на слово.

— Верю.

— Тебе повезло, что ты не попал под расстрел. И еще больше повезло, что, пока мы тебя проверяли, ты упустил свой билет к небесным ангелам.

— Что вы имеете в виду?

— Основная часть твоей группы уничтожена НКВД. Радист сумел передать последнее сообщение.

На Кургана накатила волна холодного озноба и тут же схлынула. Обычное его ощущение, когда на сантиметр удалось разминуться со смертью.

— Все, сынок, забудь, — махнул рукой майор. — Есть для тебя другая работа… Знаешь, что в Белоруссии у нас некоторые проблемы с местным населением.

— Партизаны?

— Они. Мое руководство считает борьбу с ними не менее важным делом, чем заброска в русские тылы. На Украине мы завоевали лояльность местного населения, воодушевленного избавлением от жидобольшевиков и комиссаров. Люди тысячами выдают нам отбившихся от своих частей красноармейцев, сотрудников НКВД и жидов. К сожалению, белорусы до сих пор пребывают в неразумном варварстве и отказываются мириться с неизбежной поступью истории — приходом рейха. Поэтому здесь вопрос с партизанами достаточно болезненен.

— Партизаны. Проклятые твари, — процедил Курган, вспоминая, как едва ушел от них во время полицейской работы.

— Партизанская война — нарушение всех благородных правил войны. Так воюют дикари. Но, к сожалению, мы вынуждены с этим считаться. И оттягивать значительные силы. Хуже всего, что партизаны пользуются поддержкой невежественного сельского населения, сынок. Все деревенское быдло на их стороне. И с этим мы мириться не можем. Для решения этого вопроса создаем ягдкоманды.

— Что это, господин майор?

— О, это работа по тебе, сынок.

— Какая?

— Жечь деревни. И лицедействовать…

— Знаешь, наш белорусский народ простой, но верный и упрямый. Советскую власть всей душой принял, а фашистского сапога ему не надо. Так что земля тут под ногами у захватчиков горит. Из-за каждого куста стреляют. И так будет, пока этот фашистский Змей Горыныч в своем Берлине не издохнет от нашей руки.

Капитан Гриневич, косматый, чем-то похожий на лешего, в свитере толстой вязки, хлопнул медвежьей ладонью так, что масляный светильник, сделанный из снарядной гильзы, подпрыгнул на низком дощатом столе. Язычок огня вырос, ярче освещая землянку.

— Осторожнее, — сказал я. — Еще сгорим.

— Не, — улыбнулся добродушно Гриневич. — Гореть будут немцы. А мы — поджигать.

До войны он проходил службу в НКВД Белорусской ССР, принимал участие в наведении порядка на отошедшей к нам территории Польши, за что получил орден. Его, человека решительного и жесткого, оставили на оккупированной территории для организации партизанского движения. Равно как и многих других чекистов и сотрудников милиции. Перешли на нелегальное положение райкомы и обкомы партии. И вся эта система подполья и партизанских отрядов действовала. В некоторых районах немцы вообще не показывались, там была настоящая советская власть. В других оккупанты заключили с партизанами негласный договор — мы никого не трогаем, в леса не лезем, а вы в нас не стреляете.

Конечно, верховное командование немцев вело с партизанами беспощадную борьбу. Колесили зондеркоманды из бойцов СС, СД и приданных им вспомогательных местных полицейских сил. Они выжигали деревни, казнили тех, кого считали пособниками большевиков. Прочесывали леса. И все равно они возвращались на базы, а партизаны оставались. И пускали под откос поезда с такими необходимыми фронту солдатами, боеприпасами и бронетехникой. Рельсовая война была в самом разгаре.

Отряд Гриневича, действовавший в Минской и Витебской областях, замыкался непосредственно на руководство НКВД СССР и использовался для наиболее серьезных диверсионных акций, обеспечения агентурно-оперативных мероприятий по разведорганам противника.

На главной базе отряда в глубине лесов были вырыты землянки, склады с оружием и боеприпасами. Организовали даже скрытую взлетно-посадочную полосу, так что с Большой землей имелось регулярное воздушное сообщение.

Через фронт самолет ПС-84, принадлежащий специальному летному отряду Четвертого управления НКВД СССР (террор, разведка, диверсии в тылу противника), перелетел нормально. У меня будто струна в голове звякнула, когда второй пилот сообщил:

— Уже за линией фронта, товарищи пассажиры!

Эта невидимая линия, разделяющая два мира — наш и их. Не по себе стало, голова кругом пошла, но тут же приняла новую реальность.

Над немецкой территорией мы попали под зенитный обстрел, дюралевый корпус самолета был пробит рядом с моей спиной.

Слава богу, крылатая машина добралась до цели и приземлилась с грузом боеприпасов, продовольствия, а также с товарищем из центра, то есть со мной.

И вот теперь мы с командиром отряда обсуждали наши дальнейшие действия.

— Что мы имеем по разведшколе во Владече? — спросил я.

— Да немного, — вздохнул Гриневич. — Своего человека внедрить не удалось. Курсантов подтянуть к сотрудничеству тоже не смогли — им запрещено покидать расположение школы.

— Вспомогательный персонал там из местных есть?

— Есть. Но тоже не смогли внедрить.

— Плохо, Анатолий Афанасьевич. Очень плохо.

— Так я понимаю. Работать будем… Тем более один подход есть. Не слишком хороший. Но…

— Какой?

— Агент «Синица». Марфа Володина. Счетоводом до войны работала на автобазе. Там и сейчас осталась, но уже под немцами. У нас на связи еще с мирного времени. Человек не раз проверенный и преданный делу.

— Она имеет подход к школе?

— Лично — нет. Она вдова, притом еще молодая, очень даже привлекательная. К ней до войны захаживал такой вихрастый и смазливый первый парень на деревне — шофер с ее автобазы, Казимир Юркович. От призыва в Красную армию он уклонился. Эвакуироваться тоже не стал. Самое тяжелое время переждал на хуторах, а потом устроился, слизняк, в разведшколу шофером. Вроде на хорошем счету. Марфа негодовала, что он трусом и сволочью оказался. Мы ей дали задание — не прерывать отношений. Вот он теперь наш источник.

— А завербовать его?

— Хотели. Но опасаемся. Такой хитрый и пугливый тип, вполне может сдать. Но болтливый. Так что кое-что мы о школе знаем.

Я кивнул. Читал все донесения, изучал их чуть ли не с лупой. Сравнивал с информацией, которую мы получили от двух диверсионных групп, попавших в наши руки. И теперь задавал Гриневичу вопросы — о руководстве школы, о распорядке дня.

И все равно, маловато мы о них знаем. Фамилии руководства — оно, конечно, хорошо, но все это второстепенно. Нужны конкретные планы по заброскам, описания агентов. Своих агентов под легендой перебежчиков нам внедрить туда не удалось. Или, во всяком случае, я ничего об этом не знаю.

— Мне бы самому к этой школе присмотреться, — произнес я. — Да с «Синицей» переговорить. Потом решать будем.

— Э-э, — протянул Гриневич. — Тут тебе не Арбат. Здесь немцы.

— Я в курсе.

Еще в Москве на такой случай мне подготовили легенду и весь комплект документов. Так что к такому походу я был готов.

— Эх, москвич, — побарабанил пальцами по столу Гриневич. — Плохо ты нашу жизнь тутошнюю представляешь.

— Вот и ознакомлюсь.

— Язык белорусский не знаешь.

— По легенде и не надо.

— Смышленого и головастого тебе в сопровождение нужно. Вон Степана дам. Лучше него никто здешние места не знает.

Мы углубились в проработку мероприятия.

А следующим утром я и Степан Михаленя — мощный, квадратный, бородатый, неразговорчивый мужчина лет тридцати пяти, вышли по распутице в направлении городка Владеч. До цели предстояло добираться километров сорок…

— Так дитев у меня аж семь штук. — Пожилая женщина выудила из шкафчика литровую мутную бутыль с зеленоватым самогоном.

— И где они? — спросил Курган.

— Только младшенькие со мной, — кивнула женщина в сторону жавшихся на лавках в глубине избы мальчишку лет тринадцати и статного восемнадцатилетнего детину с глуповатым лицом. — Остальных в Красную армию загребли.

— Загребли?! — угрожающе переспросил Курган. — В Красную армию не гребут, а призывают исполнять свой долг.

— Ну, так а я-то что? А я ничего! Красная армия — она наша родная. Забирают — значит, надо так. Долг и есть.

— То-то, — кивнул Курган.

Белорус, стоявший согнувшись в дверях избы, одобрительно рыгнул.

— А эти твои? — кивнул Курган на ребят. — Чего, решили под немцем жить, да?

— Дак нет, — произнесла хозяйка. — Но хозяйство надо держать.

— Немец твое хозяйство сожжет, если ему не противостоять.

— Ну дак мы партизанам всегда рады.

— И правильно, — кивнул долговязый эстонец по кличке Гарпун, закутанный в брезентовую накидку. — Партизан фашиста бьет.

— Ну дак пускай бьет. А сынули мои работают. Все равно же ко мне за едой придете.

— Э, нет. Пора воевать. — Курган уставился на детину. — Пойдешь в партизаны?

— Да не-ет, — протянул тот.

— Не пойдешь? — Курган выразительно положил руку на автомат.

— Ну, если только на обоз. Я стрелять не умею.

— А на обоз пойдешь?

— Пойду!

— И я. — Младший сын подпрыгнул и схлопотал от матери затрещину.

— Тогда собирайся, — кивнул «обознику» Курган.

Взяли они парня с собой. Заодно прихватили самогон для сугрева и мешок еды:

— Да не скупись. Все равно твой сын больше сожрет!

Когда отошли в лес на достаточное расстояние от деревни, Курган встал напротив «новобранца»:

— Значит, против немца воевать хочешь?

— Ну чего не повоевать? Только в обозе.

Курган передернул затвор автомата:

— Спасибо скажешь?

— За что? — Детина недоуменно смотрел на направленный ему в живот ствол.

— Что только тебя взяли, а семью не тронули.

— А чаго?

— Ты теперь не селянин, дурачок. Ты теперь партизан. А с партизанами у ягдкоманды разговор один!

И Курган нажал на спусковой крючок, испытав при этом обычный в таких случаях душевный подъем.

— Готов. — Он ткнул ногой скрючившееся на земле тело и повернулся к Гарпуну. — Ну что? За дело партизанского выкормыша прибрали?

— За дело, — важно кивнул эстонец.

Гарпун присматривал за командой и обо всем докладывал курирующему офицеру абвера, а заодно барабанил и в СД. Конечно, такой надзор радости не доставлял, и Кургану хотелось ненароком прихлопнуть стукача — несчастный случай на опасном производстве. Но начнутся разборы полетов, притом со всей строгостью — это немцы умеют. А там и до немилости недалеко. Да и все равно без присмотра ягдкоманда не останется. Приставят другого, возможно, еще хуже. Нет, надо Гарпуна к себе подтянуть. Эстонец жаден, ему нравится участвовать в дележе награбленного.

«Кадры решают все», — верно отметил ненавистный товарищ Сталин. И Курган эту мысль разделял, тщательно подбирая себе команду.

Антипартизанской войне немцы уделяли большое внимание. В разведшколах абвера на специальных отделениях готовили агентов для проникновения в партизанские отряды. Учили внедряться, выглядеть своими и заводить партизан в ловушки. Кургану выделили двух таких выпускников. Одним был Гарпун. Вторым — профессиональный разбойник с Украины, что неудивительно. По большей части ягдкоманды формировались из отпетых уголовников — те лучше других справляются с грязной работой.

Остальных Курган, не мудрствуя лукаво, набрал из числа бойцов своей бывшей специальной полицейской группы, с которой так хорошо покуролесил на просторах Белоруссии.

Да, его полицаи сдали командира тогда всем скопом. И конечно же, он был зол на них. Но понимал, что и сам сделал бы то же самое. Ничего, смирнее будут, ощущая свою вину перед ним. А за ним не заржавеет — будет постоянно напоминать, как они своего любимого начальничка предали. Но зато это ребята, не раз проверенные в деле. Свои, бандиты и мародеры, притом принадлежат ему с потрохами.

Нашел он их в охране концлагеря в Гомеле, где они подыхали со скуки и от прусской безжалостной муштры, изнывали от того, что их отлучили от грабежей и вольностей. И с радостью согласились на новое дельце.

Работа у ягдкоманды была грубая, но требовала артистизма и смекалки. Больше всего немцев пугала широкая поддержка партизанского движения среди селян. Вот команда и подрывала это самое доверие.

Каким образом? Бойцы ягдкоманды маскировались под партизанский отряд. Заходили в деревни и села. Сгоняли крестьян на площади и проводили политинформации. Мол, немец все равно победит, но мы костьми ляжем и кровь ему пустим, пусть и ценой своей собственной и вашей жизни! Речи эти вызывали у людей глубокое уныние.

Иногда устраивали такие вот добровольно-принудительные наборы в партизанские отряды. Кто шел с ними, тех и расстреливали, отведя подальше от мест обитания, как вот этого парня. Записывали их в число уничтоженных партизан, а Гарпун подтверждал — мол, все правильно.

Под предлогом прокорма партизан в лесу проводили массовые экспроприации продуктов — порой последних. Заодно не гнушались и обнаруженными ценностями. Все на борьбу с врагом! Да и расстреляют для урока в селе пару человек якобы за связь с немцами, а на самом деле наиболее богатых селян.

Заодно выявляли пособников партизан. Устраивали засады на партизанских тропах, правда, по большей части бесполезные. Один раз сами едва унесли ноги.

Партизаны, конечно же, быстро поняли, кто бесчинствует от их имени. И стали устраивать на ягдкоманды охоту. Но пока бог миловал от серьезных столкновений. А своей цели они достигали — во многих районах градус отношения к партизанам у местных жителей падал ниже нуля. У селян окончательно запутались мозги, кто есть кто.

Обычно задание команде давал заместитель командира разведшколы во Владече капитан Отто фон Файербах — пожилой, усталый, высокомерный и страшно въедливый. Он подчинялся непосредственно майору Веберу. Но сам майор давно не появлялся — скорее всего, у него были дела поважнее, чем этот кровавый маскарад.

База ягдкоманды располагалась в сторожке на территории лесничества на юге Витебской области. Туда обычно приезжал куратор фон Файербах.

Курган в очередной раз доложил ему о результатах вылазки:

— Проведено две карательных акции, уничтожено четыре человека, которые хотели перейти к партизанам.

Капитан рассеянно кивал, устроившись на дощатой лавке и вытянув устало ноги.

Послышалось урчание моторов. Судя по звуку, к домику приближались две машины. Курган заерзал на табуретке, но куратор поднял успокоительно руку:

— Это свои.

Но напряжение Кургана не отпускало. Он знал, как легко свои соратники превращаются в чужих палачей.

Но на сей раз арестовывать его не стали. В помещение вошел майор Вебер и бодро осведомился:

— Ну как, сынок, тебе жизнь с приключениями на свежем воздухе?

— Вполне, герр майор, — кивнул Курган, вытягиваясь по струнке.

— Обыденная глупая суета — ты ведь так думаешь. И она тебя вполне устраивает — я прав?

— Вы всегда правы.

— Что-то увял ты на этой работе. Есть у нас для тебя интересное дельце. Тебе понравится, я уверен.

Курган напрягся. Больше всего он боялся интересных дел. Скажут: сдавай ягдкоманду новому командиру и двигай в тыл красных.

Но разговор зашел совершенно о другом.

И предстоящее дельце на самом деле Кургану понравилось.

Степан Михаленя бывал у агента «Синицы» не один раз. Выступал в роли дальнего родственника.

Добирались мы до городка Владеча пешком и на попутных подводах. Документы мои оказались вполне крепкими и внушающими уважение: «Представитель службы заготовки фуража для немецкой армии следует в Минск по новому месту службы». А бородатый Степан — якобы старый знакомый, за мзду обязавшийся проводить фуражира до места с необходимыми по службе заходами в городки и села по делам, да устроить на ночлег.

Останавливали немцы и полицаи нас пару раз. Но документы и легенда выдержали испытание.

Пробудилась после холодной зимы природа. По дорогам двигались подводы и машины с продовольствием и скарбом. Крестьяне работали в хозяйствах, выживали своим нелегким трудом. Вот только жизнь эта была незавидная. Под ярмом. Вместо того чтобы легко ступать по земле предков и широко смотреть вокруг, люди будто тащили на себе тяжелые жернова. Явственно ощущался в них неподъемный груз обреченности, который называется оккупацией. Вокруг все еще кажется твоим — леса, деревья, поля, но это уже не твое. Это все под оккупантом. И такое страшное ощущение владело большинством жителей Белоруссии. Точил червячок, зудела заноза в их душе. И дышалось трудно.

Агент «Синица» оказалась женщиной лет тридцати, на самом деле достаточно привлекательной. Вот только на ее лице читалась суровая сосредоточенность.

Ее квартира занимала весь второй этаж двухэтажного деревянного дома на окраине Владеча. Две комнаты — маленькая и большая. Подобие кухоньки с примусом и развешанными по стенам связками грибов, чеснока, сушеных трав и парой кругов кровяной колбасы, напоминавших хомуты.

Хозяйка, как положено, выставила на стол снедь и самогон. И внимательно выслушала, какими ветрами нас занесло к ней и какая у нас легенда. Спросила:

— Что вы тут хотите найти?

— Подсветить разведшколу, — сказал я. — Нам нужна информация оттуда. И свои люди там.

— Так вон Казимирка мой им там как барбос прислуживает.

— Его длинный язык — это мало.

— Ну, а что делать? — испытующе посмотрела на меня Марфа.

— Есть у меня идея — прямая и тяжелая, как рельс.

Вдруг меня рубанул по нервам звук приближающегося мотора.

Степан метнулся к окну. Я встал с другой стороны окна и увидел, как на всех парах к дому подкатил трехтонный грузовик «Опель-блиц» с немецкими солдатами. Забухали сапоги — немцы выпрыгивали на мостовую.

— Продала, сука, — прошипел Степан, взяв Марфу за локоть.

— Ты чего языком мелешь, дурак? — прошипела та. — Когда бы я вас продала?

— Ну, знак в окошко подала — и хватит!

— Да не суетись ты. — Она вырвала руку. — Сейчас посмотрим, как и что.

— Сейчас мы сдохнем. Все вместе.

Немцы считали психбольных даже не отбросами общества, а вообще не людьми — так, вредными животными. Поэтому, оккупируя населенные пункты, чаще просто уничтожали пациентов психиатрических лечебниц. Не избежали этой участи и обитатели Владеческой психбольницы. Фашисты поставили их под пулеметные очереди во дворе. Потом привели военнопленных, которые забросили семь десятков тел в кузова грузовиков.

Здание главного корпуса больницы было капитальное, солидное, из желтого кирпича, с колоннами. И территория вполне приличная, с хозяйственными строениями и просторным гаражом. Да и располагалось удобно — на окраине городка, подходы хорошо просматривались. Ничего лучше для размещения разведывательной школы абвера не найти.

В этой школе и очутился бывший летчик-истребитель Николай Забродин.

Он был, как и положено коммунисту, неверующим. Но от этого места его иногда пробирала потусторонняя холодная жуть. Ему иногда казалось, что здесь мечутся неупокоенные души тех самых больных бедняг, кого без тени сомнений расстреляли гитлеровцы.

«Вы же, фашистские гниды, сами сумасшедшие, — думал он. — Вас самих когда-нибудь мы пролечим свинцовыми таблетками. Придет час!»

И он делал все, чтобы этот самый час приблизить.

Как офицеру, военную подготовку в школе ему сильно сократили. Ни маршировать, ни постигать военные премудрости не заставляли. Зато уделяли больше внимания спецподготовке.

В учебной группе с ним было еще четыре человека. Они вместе жили в небольшой комнате на втором этаже клиники — наверняка здесь раньше лежали на кроватях шизофреники и эпилептики.

Забродин учился добросовестно. Чем быстрее он освоит шпионские премудрости, тем быстрее его перебросят на ту сторону. Во всяком случае он на это сильно надеялся.

Он учился, а заодно мысленно готовил отчеты — о характере подготовки, о методике работы абвера. И главное, о преподавателях и курсантах. Нужно вычленить основное, что поможет в борьбе с этим змеевником.

Он активно приобретал знакомства как среди постоянного, так и переменного состава школы. Контактный, внимательный, умеющий побудить собеседника разговориться в его же удовольствие, Забродин легко сходился с людьми. В этом ему сильно помогал тот мешок табака, который он наменял, работая обслугой в батальоне связи. Этот табак, которым он щедро угощал окружающих, творил чудеса: как магнитом притягивал собеседников и толкал их на откровенность.

Он внимательно присматривался к своему окружению, ведя беседы на общие темы, осторожно прощупывая людей. У него с детства была такая черта, как проницательность. Он чувствовал состояние человека, неискренность и вранье. И нутром чуял провокаторов. А их тут было полным-полно. И его окучивали особенно сильно. Племянник заместителя руководителя Наркомпути был на особом счету. На него у немцев были большие планы.

Еще перед заброской к немцам Забродина инструктировали особисты: «Тебя будут проверять постоянно. И достаточно один раз оступиться, чтобы потерять все. Немцы не дураки. Они мастера этих игр. И тебя спасут только выдержка и находчивость».

Одного провокатора он вычислил сразу. Тот работал грубо и после третьей совместной самокрутки предложил перебежать к партизанам. Забродин с легкостью душевной сдал его курирующему их преподавателю специальных дисциплин и удосужился похвалы. После этого он провокатора не видел — наверное, того перевели в другую школу, поскольку здесь он был засвечен.

Отметил Забродин еще пару таких же заходов — уже более умных и расчетливых. Такое аккуратное прощупывание его отношения к немцам, к войне и насчет дальнейших планов.

Потом к нему подвели девушку из женской учебной группы. У немцев были свои хитрые соображения по использованию этих дам. Они знали, что туда, куда не проникнет ни один агент-мужчина, с легкостью просочится женщина с использованием особых дамских методов и чар. Девчонки там подобрались на вид очень даже ничего. Вот одна и начала откровенно охмурять его. Он был далек от мысли, что виной тому исключительно его мужское обаяние. Она на задании. И это даже веселило.

Куда менее веселыми были мысли о необходимости подтянуть к сотрудничеству кого-то из новых боевых «товарищей». Необходимо сообщить своим, что он жив-здоров, сбросить добытую информацию. Как? Только через тех, кто уйдет на заброску.

Он заработал доверие у начальства, сдав провокатора. Но будут новые провокаторы. А ему как воздух нужна связь с Центром и, значит, нужна вербовка. И тут один неверный шаг, неверно понятый человек — и все.

Большинство слушателей он отмел сразу. Сдадут тут же — и не из любви к немцам, а из обычного страха. Но на кого сделать ставку? На кого?!

В его учебной группе был слушатель по кличке Риман. Забродин пару раз предлагал ему табачку, но тот резко отказывался:

— Свой есть! Чужого не надо.

Риман демонстрировал тем самым, что никому не хочет быть обязанным. Вообще, на контакт ни с кем не шел. Человек-загадка.

В тот день шли занятия по истории России и масонства. Вел их гражданский, по возрасту и интонациям — типичный университетский преподаватель. Он в красках и эмоциях расписывал сатанинскую суть большевиков, погубивших Российскую империю и кинувших русский народ в бездну рабства, владычества иноверцев и иноплеменников. Ленин, Сталин — кровавые палачи. Народ подавлен террором. Гитлер — освободитель. И все в том же духе.

Неожиданно Забродин уловил резкий, полный ненависти взгляд, который Риман бросил на преподавателя. Так не сыграешь.

Еще был один момент. Вопросы о прошлом в школе не приветствовались. Слушателям запрещалось называть друг друга реальными именами — только оперативный псевдоним. Это как в древних религиозных орденах — проходишь инициацию, рвешь с прошлым и получаешь новое имя. Но здесь все же не секта, а слушатели — не монахи. Трудно иногда удержаться и не выдать что-то о себе, когда общаешься с людьми изо дня в день.

Риман обозначал себя сержантом-танкистом, который попал в плен в кровавой мясорубке подо Ржевом. Вот только что-то не состыковывалось. Проскальзывали у него нотки, свойственные выпускникам военных училищ, а не сержантам. Да и было у Забродина четкое ощущение — они где-то раньше встречались. Мимоходом — иначе летчик с его хорошей памятью запомнил бы. И не на фронте — это точно. Но где?

Не раз он ломал голову, но так ни к чему не приходил. Риман оставался для него непонятной величиной. Вполне возможно, он — провокатор, только действующий очень изощренно.

Сидя в классе и делая вид, что просматривает свои записи в тетрадях, Забродин думал об этом человеке.

Вошел слушатель-новобранец.

— Слушатель Лунь, вас вызывает лейтенант Браун.

Немцы умело оцепили дом. Мы могли еще попытаться уйти. Но оружия у нас не было — мы же мирные жители! Кроме того, от немецкого отделения полевой жандармерии и нескольких полицаев из пистолета не отобьешься.

— Леон Шинкевич, — сказала Марфа, поглядев в окно. — Полицай. Ко мне все подбивается, но Казимир отваживает.

— Может, он тебя и вложил? — спросил Степан.

— Не знаю я ничего!

Между тем немцы проследовали во двор — вроде бы так степенно и расслабленно, но работали справно, прикрывали друг друга, держали под контролем окна, откуда могут ударить очередью или бросить гранату.

От греха подальше я отошел от окна.

Степан полез в мешок и извлек оттуда «лимонку».

— Вот черт ты такой. Сказали же не брать ничего! — произнес я со злостью.

— Зато теперь пригодится. Взорвемся — так вместе.

Я только кивнул. Живым сдаваться фашистам в мои планы не входило.

Затрещала от удара сапогом входная дверь на первом этаже. Послышались женский крик и отрывистая немецкая речь.

Наверх пока никто не поднимался.

— Может, не к нам, — прошептал я с надеждой.

— Может быть, — кивнула Марфа.

Внизу еще что-то орали, когда в нашу дверь заколотили:

— Открывай, Марфа. Это Леон!

— Чего надо?

— Проведать тебя пришел. Пустишь? Или с немцами заходить?

Мы расселись за круглым столом. Марфа открыла дверь квартиры.

В прихожую зашел расхлябанный полицай лет тридцати, с наглой ухмылкой на круглой морде. Потянулся обнять Марфу, но она его гневно оттолкнула:

— Чего приперлись?

— Да сосед у тебя саботажник. На грузовике двигатель запорол. И сбежал. Немцы хотят его спросить — сам он это придумал или партизаны подговорили.

— Какие партизаны? Вы бы лучше смотрели, кого к технике подпускать. У Васьки руки из одного места растут!

— Но у меня-то все растет откуда надо.

— Да убери ты грабли!

— Ох, Марфуша, счастья своего не видишь.

Неожиданно полицай напрягся и шагнул в комнату. А там мы — за накрытым столом.

— Оп-па! — всплеснул руками Леон. — И кто же вы такие будете? Эх ты, баба окаянная. Тебе меня одного мало — сразу двоих подавай! — Он скабрезно хмыкнул, а глаза — злющие, буравят нас.

— Язык твой охальный оторвать бы! Это Степан, сродственник мой! А это начальник его будущий Николай. С немецких сельскохозяйственных заготовок. В Минск едет, в управу свою. У меня, пока суть да дело, пару дней переночуют.

— Аусвайс на стол, — процедил полицай.

Я вытащил документы. Степан, подобострастно кланяясь, полез в мешок. Но полицай махнул на него рукой:

— Да ладно, тебя я знаю. И правда сродственник. А вот ты что за шипельмундель будешь?

Он тщательно проверил мои документы, даже на свет посмотрел. И недобро улыбнулся:

— В Минск, значит?

— Туда, — кивнул я.

— А сюда что занесло?

— По дороге заехал. По делам службы. Тут тоже наша фуражная контора. Завтра пойду.

— Есть такая контора, — кивнул полицай.

— Герр Шлиман начальник, — подсказал я.

— Точно.

С улицы послышались команды на немецком.

— Ладно. Некогда с вами лясы точить! — Полицай облизнулся на бутылку самогона. Не выдержал — опрокинул стопку, которую поднесла ему Марфа. — Справляйте встречу. Только отметиться не забудьте.

Машина отъехала от дома. Саботажника немцы так и не нашли.

— Ох. — Марфа перекрестилось. — Обошлось.

— Обошлось. — Степан дернул себя нервно за бороду.

— И что делать нам дальше? — спросила Марфа.

— Работать будем, — сказал я. — Разбираться с этой школой. У нас дня два, чтобы определиться. И вот что надо сделать…

— Согласно вашему распоряжению прибыл, герр лейтенант! — отчеканил Забродин.

— Слушатель Лунь, вы, как обычно, просто образец дисциплины, — похвалил лейтенант Браун. — И как всегда нужны мне позарез.

Слушателей нередко привлекали к хозяйственным работам и выполнению разных поручений. Те были не против — это давало возможность вылезти с опостылевшей территории школы в большой мир, пусть даже это и маленький белорусский город.

Заместителем начальника разведшколы по хозяйственной части был лейтенант Арн Браун — бодрый и жуликоватый прибалтийский немец, знавший русский, белорусский и финский языки. Забродина, который всегда ладил с математикой, лейтенант однажды попросил разобраться в книгах бухгалтерской и вещевой отчетности. Слушатель привел их в порядок, да еще так, что все сошлось. После чего Браун в нем души не чаял, то есть использовал по своему усмотрению. В том числе гонял с документами в контору снабжения в центре Владеча. И выписывал по ведомости немножко рейхсмарок, чтобы ценный помощник посидел в солдатском кабачке за парой кружек пива. Что тот с удовольствием и делал.

Так было и на этот раз. Забродин сверил и отнес в контору документы. Потом отправился в ресторанчик, разделенный на две части — для солдат и хиви. Хоть и служат они в одной армии, но далеко не равны.

— Ариец и славянин — между ними пропасть, как между органной музыкой и балалайкой, — любил пофилософствовать начальник школы подполковник Краузе.

Две кружки приличного пива, тут немцы — мастера, привели Забродина в умиротворенное состояние. Ему оставалось пройти три километра до школы.

На выходе из ресторанчика он снял с вешалки серую шинельку, натянул пилотку с черепом. И отправился в обратный путь. В голове было легко и пусто.

Шел по улице, не особенно глядя по сторонам. И вдруг ощутил накатившую волну — опасность!

Резко обернулся. Но больше сделать ничего не смог. В спину ему уперся ствол.

— Стой, сука! — прошипели над ухом.

Жесткие сильные руки взяли его за локоть.

Недругов было двое. Они толкнули Забродина в маленький проулок, зажатый дощатыми сараями. Там ждал еще один.

Уже вечерело. Но Забродин смог рассмотреть нападавших. Люди как люди — по виду то ли мастеровые, то ли крестьяне. Морды небритые, глаза недобрые. Доверия не вызывают.

— Ну, шо, тварь фашистская? — спросил широкоплечий здоровяк в пузырящихся на коленях ватных штанах и телогрейке. — Це твой последний час пришел!

— Вы кто?

— Карающий меч. Партизаны. Слыхал?

«Вот только вас мне и не хватало», — со злостью подумал Забродин.

И тут же ему врезали сбоку по шее так, что он упал на колени. Потом впечатали в бок сапогом. И он поплыл, слыша над головой:

— Ты из психбольницы? Со змеиного гнезда? Вот и расскажешь, чем вы там дышите…

— Ух ты, вот это я вовремя! — с порога довольно хохотнул Казимир Юркович — симпатичный вихрастый высокий парень в сером военном бушлате без знаков различия. Форму ему выдали во Владеческой разведшколе, как гражданскому водителю.

Радовало глаз, что стол в доме дамы его сердца сегодня накрыт богато — с самогончиком, колбасой, квашеной капустой.

Степана Казимир знал по прошлым его визитам как родственника Марфы. Они пожали друг другу руки. А я представился:

— Николай Игнатьев, здесь по делам службы.

— Тоже родственник? Что-то у Марфуши многовато родни. А меня, бедного, и пожалеть некому, — хохотнул он.

— Ничего. Мы пожалеем, — заверил я.

— Если еще и рюмочку нальете… А что празднуете?

— Так это твой праздник, а не наш.

— Это какой? — вопросительно посмотрел на меня шофер, присаживаясь на скрипучий стул.

— Вступление в ряды белорусских партизан.

— Что?! — Казимир стал приподниматься, но стальные лапы Степана вдавили его в сиденье стула.

— Жить хочешь — сиди и не трепыхайся, — порекомендовал я. — Вон, огурчик соленый пожуй. И слушай.

— Но…

— Не дошло?.. Степан, перережь ему горло. Такие непонятливые нам без надобности.

Казимир съежился. И судорожно кивнул.

— А теперь слушай внимательно. Немец слабину начал давать. Как ему под Москвой вломили — об этом здесь умалчивают. И не в этом году, так в следующем мы ему шею свернем. Спекся немец. И вот освобождаем мы Владеч. А тут ты, который верой-правдой на фашиста горбатился. Притом не на складе валенок, а в абвере.

— Хде?

— В немецкой военной разведке, которой психбольница принадлежит.

— Да не знаю, какая там разведка. Ну, ходят там бывшие пленные, чему-то учатся. По мне так это как гимназия.

— Ты сотрудничаешь с немецкой разведкой. И тебя хоть сейчас за это я могу расстрелять. Но расстрелять легко. Труднее дать человеку свое доброе имя восстановить. Ты как, жить хочешь?

Казимир икнул, посмотрел на меня затравленно:

— Кто же не хочет?

— Тогда послужишь Родине. Стрелять и взрывать никого не надо. Дадим работу по способностям. Развесишь уши и будешь слушать. И тут же Марфе сообщать.

— Так она тоже?.. — Казимир опасливо и с укоризной покосился на свою женщину.

— Тоже… Я понимаю твой первый порыв. Посидеть, поговорить с нами ни о чем. Потом побежать к подполковнику Краузе, пасть на колени и сдать нас. Вот только не получится. Знаешь, почему?

— Почему?.. То есть я не собирался…

— А потому, что ты и так столько уже выложил об этой школе нам через Марфу, что немцы, узнав об этом, тебя сразу к стенке прислонят.

Казимир подавленно молчал.

— Что, думаешь, немцы тебя простят? Кого они когда прощали?.. Ну, а если произойдет чудо, и они забудут твои прегрешения, то мы предательство не забудем. Все равно — конец один.

Я потрепал его по плечу:

— Если уж рассматривать все варианты. Предположим, ты сдаешь нас немцам. И они тебя прощают. И даже прячут подальше от партизанского гнева. Так не забудь, что у тебя семья в Глуздево. Мы со стариками и детьми не воюем. Но тяжко им будет… Для большего понимания скажу — они заложники в наших руках. А на войне сантиментов не бывает. Ну что?

Казимир для порядку еще помолчал, потом кивнул:

— Согласен!

И потянулся к стакану. Но я остановил его:

— Э, нет. Это потом. Сперва разговор по душам…

Терзал я его часа три. До полного — его и моего — изнеможения. Не скажу, что он мне открыл что-то сокровенное о деятельности абвера. Но я вытянул из него немало интересных подробностей, описаний переменного и постоянного состава школы, их характеристики, настроения. Задачи и передвижения должностных лиц.

Наконец я сказал:

— Теперь можно и выпить. За победу!

Звякнули стаканы.

А у меня в голове начал складываться лихой план. А что, может получиться, если этот малодушный трепач Казимир нам поможет.

Когда Забродин продышался и взгляд обрел былую резкость, его грубо вздернули и поставили на ноги. Рядом с проулком уже стояла подвода с тряпками, мешками и горшками.

Его усадили туда, и здоровяк в телогрейке сказал:

— Поедешь с нами. Будешь смирно себя вести — отпустим. А нет…

Он уселся на подводу рядом с пленником и упер ему в бок ствол нагана. Одно нажатие на спусковой крючок — и все. Летчик Забродин, агент советской контрразведки, погибнет от пули партизана. В этом была гримаса судьбы. И надо же этим людям именно на него наткнуться!

Лошадь мерно цокала копытами. Деревянные колеса стучали по мостовой.

«Интересно, как они собираются выехать из города, когда все дороги перекрыты немецкими патрулями и заслонами?» — думал Забродин.

— Не разевай рот, только кивай, — проинструктировал здоровяк при приближении к шлагбауму. — Понял?

Пленник прокашлялся и произнес сдавленно:

— Да понял я.

Из города выбрались неожиданно легко. Здоровяк подбежал к статному немецкому солдату, рядом с которым стоял важный толстый полицай. И начал сбивчиво объяснять, кивая на Забродина. Было слышно:

— Мы снабжаем ваших военных сеном, господин солдат! Вон, с нами хиви! Проверять едет, чего мы заготовили! Живем мы на это! Пользу вам приносим и сами кушаем!

Немец поежился от резкого порыва ветра — хоть и конец апреля на дворе, но еще прохладно. Ознакомившись с документом, важно покивал, что-то пролаял на своем языке. И благосклонно махнул рукой: проезжай!

А если сейчас сорваться и заорать? Но Забродин прикинул, что его усадили на подводу так, чтобы не спрыгнул. Да и пуля догонит.

За городом подвода свернула на проселочную дорогу. Там Забродину на голову накинули мешок, да еще уложили, прикрыв дерюгой. Воздуху не хватало, пот струился по лицу.

Ехали не так далеко, да еще, кажется, возница накручивал круги.

Но вот подвода остановилась в деревенском дворе. Забродину подумалось, что это пригородный поселок Купино. В нем испокон веков селился темный люд, а добропорядочные граждане обходили его стороной.

Один партизан остался на улице. А здоровяк в телогрейке и долговязый в брезентовой накидке пинками погнали пленника в избу.

Уже стемнело. Изба была освещена керосиновой лампой. За дощатым столом на лавке важно восседал худощавый молодой человек с неприятным лицом — похоже, старший. Он криво усмехнулся:

— Ну что, подстилка немецкая. Отчизну продал за шнапс и сигареты! Немцам служишь! В психбольнице им сапоги чистишь и думаешь, как больше людей советских извести!

— Да я там, извиняюсь за подробности, дерьмо вывожу! И в мастерской чего приладить надо — тоже я! — Забродин потряс своими ладонями, огрубевшими за время работы в обслуге полка связи. — Разнорабочий, на все руки мастер и всеми посылаемый во все стороны. А что? Есть-пить надо!

Здоровяк произнес по-белорусски длинную фразу, но Забродин пожал плечами:

— Не понимаю. Я не из этих мест. В плен под Москвой попал, и сразу в хиви.

— Ты мне дурочку не валяй. Говори честно, чем там занят? Что вообще в психбольнице творится?

— А немцы что, говорят мне? Я тока с такими же навозниками общаюсь — принеси, подай! Ну, чему-то там немцы курсантов учат. Наверное, полицаев или других помощников себе готовят. А я… Даром что форма серая…

— Что-то ты чистенький для золотаря.

— Так то ж немцы. У них порядок. Они даже обслугу в город выпускают, как в кафе-шантан — чтобы благоухали одеколоном, а не дерьмом.

— Все с тобой понятно. Говорить не хочешь.

— Почему не хочу? Хочу. Командир там майор Краузе. Завхоз лейтенант Браун. А остальных не знаю.

— Считаешь, откупился?

— Да я там никто!

— Врет он все, товарищ командир, — сказал здоровяк в телогрейке. — На харе его аршинными буквами написано: лжец и враг!

— Ты прав, — кивнул старший. — И что с ним теперь делать?

— Да не велика птица. Но и отпускать нельзя — он нас видел. Такая предательская душонка — сразу побежит и доложит. А мы в городе бываем с разведкой.

— Ну, тогда кончай его.

— Пошли! — Здоровяк ткнул пленного кулаком в спину.

Забродин напряженно думал. Держались эти люди как-то слишком нагло, нарочито самоуверенно. И все эти «товарищ командир», записной патриотизм — многовато пафоса для мужиков-лесовиков. Разве такие партизаны? Но рожи решительные. Похоже, и правда шлепнут.

Он решился и заорал:

— Да за что вы меня, братцы?! Я же свой! В эту поганую школу немецкую попал из плена! В окопах мерз, супостата сдерживал. И в плену только и думал, как немцам вред принести.

— Пой, ласточка, — хмыкнул старший.

— Я партизан сам искал. Но где вас найдешь-то! Шпионская школа это! Они к нам в тыл агентов забрасывают, чтобы вызнавать там все и поезда пускать под откос. И меня хотели забросить! Но я бы сразу сдался! Ну, вот как на духу сейчас все расскажу о них! И потом сообщать все вам буду!

— Значит, не из обслуги?

— Слушатель! Учебная разведывательная группа!

— Уже лучше. Ну что же, давай поговорим. Табачком тебя угостим.

Верзила отступил.

— А еще лучше — с собой меня возьмите, — жалобно попросил Забродин. — Я стреляю хорошо! Немца как белку в глаз бить буду! От меня много пользы будет!

— Эх, шустрый. Ты себя сначала зарекомендуй. А потом в отряд будешь проситься. Присаживайся на табуреточку.

Забродин сделал шаг к табуретке…

Курган был доволен. Его маленький спектакль удался, и главный зритель, похоже, поверил в представление. И проявился во всей красе.

Майор Вебер дал задание проверить слушателя разведшколы по кличке Лунь, на которого возлагаются большие надежды на самом верху. Но для этого его лояльность не должна вызывать никаких сомнений.

— Да какая лояльность? — пожал плечами Курган. — В этих шпионских школах половина мечтает сбежать от вас.

— Вот и нужно узнать, сынок, к какой половине он принадлежит. А заодно пробить его на связь с русской разведкой.

Все как по нотам прошло. Луня этого подставили прямо под добрых молодцев из ягдкоманды. Партизан играть — это им не впервой. Главное, рожи страшные корчить, друг друга «товарищами» называть и не забывать о проклятых оккупантах словечко вставлять, где надо и не надо. Простенько, но действует безотказно.

По заранее оговоренному маршруту Луня вывезли из города — проинструктированный патрульный пропустил их, для порядка попрепиравшись.

Как только Луня провели в избу, Курган сразу почувствовал — этот поплывет. Если абвер и рассчитывает на него, то зря. И давил его с удовольствием, видя, как тот бледнеет, теряется.

А потом разговор вышел туда, куда и должен был. Лунь открытым текстом объявил о желании сотрудничать с партизанами. Ну, это немцы могут и простить — под давлением же это говорил. Тем более что есть раздел программы обучения слушателей — как поступать, оказавшись в лапах чекистов. Нужно соглашаться на сотрудничество, однако при удобном случае сообщить о факте перевербовки в абвер. Но Лунь тут же начал выдавать сведения о школе. А это уже совершенно другой расклад. Ну что же, посмотрим, что он сейчас наговорит, и потянет ли это на расстрел.

Курган пригласил пленника присесть на табуретку.

— Спасибо, товарищ, — со вкусом произнес агент Лунь.

Взялся за табуретку. Пододвинул ее к дощатому столу. А потом подхватил и с одного маху снес с ног здоровяка Хохла.

Следующий удар должен был прийтись по голове самого Кургана. Но тот успел увернуться, и ему перепало по плечу — там что-то хрустнуло.

Потом табуретка полетела в долговязого Гарпуна. А сам Лунь подхватил винтовку и вылетел с ней из хаты.

На улице грянул выстрел.

— Ух ты, гадина… — простонал Гарпун.

Все, комедия закончена. Хохол лежал без сознания. На улице, держась за простреленную мякоть бедра, скулил Белорус. Погром Лунь учинил знатный…

А Забродин двинул прочь садами и огородами. Собачий лай, крики — жизнь в казавшемся безлюдным поселке возобновилась.

Как он и ожидал, до немецкого заслона у въезда в город было всего ничего. Размахивая руками, он бежал к посту, на котором были все те же самые немец и полицай, что недавно выпустили их.

— Партизаны! Партизаны! — орал Забродин.

Немец изумленно взирал на него. Потом громко прокаркал что-то, и из деревянной сторожки вышел офицер.

На весть о партизанах он не отреагировал никак. Поднимать в ружье караул не стал. Зато выделил конвой, и Забродина препроводили в разведшколу.

Там его внимательно выслушал заместитель начальника школы Отто фон Файербах. И похвалил:

— Вы держались мужественно!

— Господин капитан. Они рядом с городом гнездо свили. Говорят, ходят здесь, куда хотят. Я покажу место! Хоть и темновато уже было, но я найду!

— Не беспокойтесь. С ними разберутся.

— Кое-что ясно с этой школой стало, — сказал я. — Источник там приобрели. Правда, хлипкий.

— Как думаете, этот Казимир не продаст? — спросил командир отряда Гриневич.

По возвращении мы все в той же землянке обсуждали результаты вылазки.

— Будет работать, — заверил Степан. — Запугали мы его отменно. Я его знаю — теперь он от нас не спрыгнет. Прочно привязан. Товарищ из Москвы ему ясно все расписал.

— Значит, Марфа в относительной безопасности, — кивнул Гриневич.

— Относительной, — произнес я. — Но все равно, этого недостаточно. Нужен удар по школе.

— Что предлагаешь? — с интересом посмотрел на меня командир отряда.

— Предлагаю захватить заместителя начальника, капитана Файербаха.

— Эка ты размахнулся! — всплеснул руками Гриневич. — Как ты себе такое представляешь, москвич?

— Он постоянно выезжает в подготовительный лагерь и концлагерь для военнопленных. Меняет маршруты, но в конечном итоге их только два. Мы можем выделить две группы для засады?

— Засады… — задумчиво протянул Гриневич, взглянул на карту местности и ткнул пальцем в замазанную зеленью часть. — А что? Можно. Тут и тут выставимся.

— Силенок хватит?

— А как этот капитан передвигается?

— На легковой машине. В сопровождении обычно грузовик с солдатами и пулеметом или бронетранспортер «Ганомаг». Иногда пара мотоциклов. Партизан опасается.

— Правильно опасается. Приучили мы их бояться. Скоро созреют до того, что бежать им с нашей земли пора.

— Мы им поможем… Ну, так что?

— В принципе не вижу препятствий, если хорошо заминировать дорогу. Только надо знать время, хотя бы примерно.

— А новый агент на что?

У Гриневича азартно блеснули глаза:

— Такую щуку поймать! Москва нам «большое спасибо» за это скажет.

— Скажет, — согласился я.

— Действуем.

— Тогда надо поближе к месту спектакля наших людей подтягивать.

— Подтянем. Рядом с этими местами как раз у нас запасная лежка. Немцы считают, что партизан там нет.

— Тем убойнее будет миг откровения, — усмехнулся я.

Плечо у Кургана ныло. Хорошо, что этот взбесившийся бык не сломал его. Но лихо он с табуреткой обращается. Где его так научили?

— Болит? — сочувственно спросил капитан Файербах.

Их встреча, как обычно, состоялась в сторожке лесничества.

— Болит, — кивнул Курган.

— Как ваши люди?

— Белорус с пулевым ранением в лазарете. А у Хохла голова крепкая. Оклемаются.

— Главное, работа выполнена хорошо.

— Выполнена. Только не доделана.

— Почему? Лояльность важного агента подтверждена.

— Уверен, что этот ваш Лунь лепил горбатого.

— Простите?

— Врал!

— Мне доложили, что он просто тянул время, выбирая момент для побега. Выбрал его умело.

— Перед этим рассказав о направленности школы и руководстве.

— Ох, к сожалению, не думаю, что это для русских особый секрет. Как у вас говорят: шила в мешке не утаишь. Настоящие секреты зарыты несколько глубже, чем сам факт нашего существования.

— Все равно, чую в нем нутро красное. Не простой этот Лунь. Что-то хотел сказать типа: я свой. И передумал.

— Табуреткой по голове.

— Табуретка, конечно, была… Но я чую…

— Оставьте свои чувства при себе. Я понимаю ваше законное желание отомстить обидчику. Но вы на службе, а это не место для личных обид. Лунь — ваш товарищ по оружию. И придется вам смириться с этим. Так плечо как, заживает?

— Заживает.

— Ну вот и хорошо. У нас еще много дел. Несмотря на потери от смертельно опасной операции. — Файербах снисходительно усмехнулся, чем вызвал у Кургана кипение в груди. — А теперь слушайте новый приказ. Основная часть вашей команды боеспособна. Мы готовим показательную акцию. О порядке ее проведения вам надлежит переговорить с представителем СД. Учтите, операция весьма ответственная, и ваш анархический стиль и ставка на русский авось не пройдут. Будете работать по минутам, тщательно согласовав детали.

— Есть, господин капитан.

— Ну а меня тоже ждут суетные дела. Еду в Лужанский концлагерь. Подбирать новое пополнение.

— Кровушкой их надо замазывать. Тогда смирные будут, — завел любимую песню Курган. — Пусть, как я, пару деревень сожгут, а уж потом и в тыл их забрасывать, к красным.

— Мы рассматриваем это предложение.

Забродин проснулся ночью в холодном поту. Бывает, что во сне приходит разгадка. И тут главное, не потерять, пробудившись, ухваченную ниточку. Вспомнить все.

И воспоминания начали проявляться в сознании, как контуры на фотобумаге. Одна картинка тянула за собой другую. И вот вам цельное полотно.

Ну что же, понятно теперь, кто ты такой, слушатель Риман, и каким миром мазан…

Только через день Забродину удалось остаться с Риманом с глазу на глаз в беседке-курилке.

— Угощайся. — Забродин протянул табачок из своих запасов.

— Я же говорил, что курю только свои, — произнес Риман сухо — общество собеседника его тяготило, и он не находил нужным скрывать это.

— Не хочешь одалживаться?

— Долги не набираю, а если ненароком возникают, всегда плачу сполна.

— Похвально… В танке, говоришь, воевал, сержант.

— Воевал, не воевал. Какая теперь разница?

— Никакой. Скоро твоя заброска.

— Тебе-то что?

— Да хотел письмецо с тобой домой передать.

Риман усмехнулся, потом нахмурился:

— Что, на разговор вытягиваешь? Так зря. Я в верности Гитлеру поклялся. И клятву держать буду.

— Ну да, товарищ танкист-сержант, — улыбнулся Забродин. — А тот красный командир Виктор Андрейченко, которого я знал, был артиллеристом. Что же, тебя понизили в звании и в танк засунули?

Риман выпучил глаза, подался навстречу, будто собираясь ударить.

— Тише, товарищ красный командир. Не привлекай внимание, — прошипел Забродин.

— Я вообще не пойму, что ты тут городишь. И кто тебя прислал.

— Кто прислал — это я тебе скажу. Чуть позже. Если разговор на обоюдную пользу повернем.

Старшего лейтенанта Андрейченко Забродин видел на комсомольской конференции Белорусского военного округа в конце 1940 года. Отличник боевой и политической, он выступил с короткой речью об организации комсомольской работы в полку с лицами из национальных окраин. Говорил с юмором и задором, не для галочки. Тогда это был совершенно другой человек. Трудно узнать его в этом угрюмом настороженном типе. Но все же это был он.

— Чего хочешь? — спросил Андрейченко. — Немцам меня отдать?

Забродин решился. Думал всю ночь. Могла быть, конечно, такая многослойная ловушка. Немцы — мастера сложных комбинаций. Но это слишком запутанно даже для них. И еще — интуиция толкала его к этому контакту.

— Вот что, товарищ старший лейтенант, — негромко произнес Забродин. — Хочешь, чтобы твои родные тебя как предателя знали? — И заработал испепеляющий взгляд. — Вижу, немцам ты служить не хочешь. Только убедили кураторы, что НКВД тебя расстреляет, как только увидит. Но никто тебя не тронет. При одном условии.

— Каком?

— Ты приземляешься на парашюте. Сдаешься в ближайший Особый отдел или территориальное подразделение НКВД. Требуешь проинформировать определенных людей. Произносишь пароль. И…

— И что?

— Передаешь весточку от меня. Только весточка длинная будет. Память напрячь придется.

— Напрягу. На память не жалуюсь, — хмуро произнес Андрейченко. — Но если ты крутишь-вертишь!

— Не кручу.

— А, все равно терять уже нечего. Пулю хотел себе в лоб пустить, когда окружили. Испугался. А теперь уже ничего не боюсь. Смерть — ну и что? А вот имя мое. Какое оно останется — это важно. В общем, согласен. Ну что, иди, докладывай Файербаху, что вычислил предателя. Или не иди.

— Не пойду. Это только начало разговора. А табачок мой все же возьми — он лучше этих папирос.

— Говорю же — не одалживаюсь.

— Между нами отныне долгов нет. Мы одной цепью скованы.

В бинокль мне было видно, как в лесной массив втягивается колонна из двух бронетранспортеров, грузовика и нескольких мотоциклистов. В середине колонны шел легковой «Хорьх».

Мы лежали, укрывшись в кустарнике на пригорке.

— Много-то как их, — прошептал Гриневич.

— Да, неожиданно, — кивнул я.

— Не сдюжим. Шум можем устроить, но не возьмем.

— И что делать?

— Не в последний раз видимся. Попробуем в другой раз.

Я внимательнее присмотрелся к колонне. Солнце светило со спины, так что неожиданным бликом мы себя не выдадим.

— Да, не сдюжить, — согласился я, наводя резкость.

Что-то смущало меня. Я присмотрелся. Потом с облегчением выдохнул:

— Это не они.

— Почему?

— У машины Файербаха помят капот. Его выправили, но следы остались. У этого капот ровненький. Не они.

— Так что?

— Ждем.

В операции задействовали бо́льшую часть отряда. Его поделили на две части — по маршрутам возможного движения объекта.

Акция была отчаянная. Леса здесь были не слишком густые, так что отход проблематичен. Поэтому партизанских нападений доселе здесь не случалось, и немцы чувствовали себя вольготно. На эффект неожиданности мы и рассчитывали.

Может, капитан поедет по другому маршруту? Неизвестно. Связи между группами нет — рации в отряде всего только две, и исключительно для контактов с Большой землей.

Мы снова ждали. Ждать — это трудная работа. Особенно когда ждешь, что очень возможно, собственной смерти…

Объект появился ближе к вечеру.

— А вот это точно они! — воскликнул я торжествующе.

Как и описывал агент, перед нами тентованный грузовик с солдатами и «Хорьх» с поврежденным капотом — та самая машина.

— Ну, здравствуй, фон Файербах, — плотоядно оскалился Гриневич.

И лихо так, под редкую птицу, подал звуковой сигнал — боевая готовность.

Пока машины крутились по извилистой дороге, мы успели бегом добраться до места засады.

Времени потратили партизаны немало, чтобы замаскироваться и подготовиться. Но зато теперь ни один острый глаз не обнаружит нашу засаду.

Я лежал, укрывшись ветками. Слышал растущий гул мотора грузовика. Рядом со мной застыли, едва дыша, Гриневич и Лавр — мастер-подрывник, соорудивший на дороге фугас.

— Приготовься, — прошептал Гриневич повторенное уже не раз. — Лавр, сносишь грузовик. По легковушке стреляют другие.

— Да понял я уже давно все, — раздраженно прошептал в ответ подрывник.

Воспринимал он эти слова, как выражение недоверия, но командир упорно долдонил одно и то же.

— Получи. — С этими словами Лавр вдавил деревянную рукоятку подрывной машинки.

Бабахнуло знатно. Грузовик опрокинуло взрывной волной.

— Готов! — крикнул я ликующе.

Тут же заработал пулемет, разнося двигатель «Хорьха», и машина зарылась носом в густой кустарник.

В сметенном взрывом грузовике остались выжившие и готовые к бою. И вот уже заработал по нам немецкий пулемет. Ну, и по фашистам стали бить из всех стволов.

Из салона «Хорьха» выбрались двое. Коротышка фельдфебель — это адъютант. А нескладная фигура с порывистыми движениями явно принадлежала капитану Файербаху. Они что есть сил припустили по дороге.

Только бы капитана не подстрелили ненароком. Живой этот гад нужен!..

И как сглазил!

Зацепил капитана свой же пулеметчик. За секунду до того, как удачным броском гранаты наши подавили этот проклятый пулемет.

Ни одна операция не проходит как задумано. Бывает хуже задуманного или лучше. Но всегда все стройные планы летят к чертям.

Когда немцев додавили, настало время выяснить, что с объектом нашей операции.

Коротконогий фельдфебель-адъютант был мертв — очередь разворотила ему всю спину. Он принял на себя большинство пуль, предназначавшихся его командиру.

Отто фон Файербах хрипел и тянулся к пистолету, который лежал поодаль. Ранило его в ногу и спину, но он был еще жив.

— Так, добиваем немчуру, берем капитана, собираем трофеи — и в путь, — отчеканил Гриневич.

Подгонять не надо было никого. Действовала группа слаженно и быстро. Это, может, в других партизанских отрядах царят анархия и раздрай. У Гриневича все по-чекистски четко. Он не уставал гонять своих подчиненных. Да и ядро составляли бывшие сотрудники милиции и комсомольцы.

Наспех перевязанного пленного пришлось тащить на плащ-палатке через лес. Он хрипел, пытался впасть в беспамятство, но упорно цеплялся за жизнь. До базы мы его донесли живым.

Врач отряда оказал нацисту первую помощь и проинформировал:

— Состояние тяжелое. У нас он точно сдохнет. В госпиталь его надо.

— Тут уж как успеем, — развел я руками.

С Большой земли обещали прислать за пленным самолет, давали строгие указания во что бы то ни стало сохранить ему жизнь. Но как ее сохранишь, если он две пули получил и метался в полубессознательном состоянии в землянке, оборудованной под лазарет?

Впрочем, время от времени капитан приходил в себя. Тогда я задавал ему вопросы. И он иногда бессвязно, иногда вполне осмысленно отвечал. А я записывал эти ответы. Важные вопросы, важные ответы.

— Все равно мы вас добьем, свиньи… партизаны… отбросы… — бормотал он.

— У вас земля под ногами горит.

— И у вас будет. Мы позаботимся. Наши егеря… Наши ягдкоманды. Они не оставят вам шансов. Будут преследовать в самых дремучих лесных краях. Будут вызывать ненависть к вам у народа… Ох, вы еще не знаете, на что способен немецкий холодный разум.

— А что ягдкоманды?

Файербах начал бормотать что-то бессвязное. Засмеялся каркающе:

— Беляны… Мы… Вас возненавидят ваши же жены и дети. Ха-ха…

Я попытался выудить у него еще что-то, но он впал в полубредовое состояние, время от времени бормоча:

— Вас возненавидят, ха-ха… Возненавидят…

— Почему?

Его взгляд снова прояснился:

— Вы опоздали. И будете пожинать горькие плоды наших сладких трудов. — Он расхохотался, закашлялся и застонал.

Слово за словом, долго и нудно, но мы все же вытянули из него время, место и суть акции. Вот только в одном он ошибся. Мы пока не опоздали.

— А ведь можем сковырнуть их, — сказал я.

— Давно надо было этих мух-паразитов вида цеце прихлопнуть, — кивнул Гриневич.

На подготовку операции и выдвижение на рубеж нам отводились считаные часы. Один из партизан, отлично знавший те места, уверенно показал, где можно крепко и надежно перехватить ягдкоманду.

— Пойду с вами, — объявил я.

— Не стоит, — попытался возразить командир отряда. — У нас с ними свои счеты. А тебе пора в Москву собираться. Не сегодня-завтра самолет прилетит.

— Не важно. Я пойду…

Кургану это виделось даже не операцией, а так — легкой прогулкой. Целью было белорусско-польское село Беляны.

В этих местах партизаны не приживались. Зажиточные селяне их не привечали, зато к представителям немецких властей относились с почетом. Было там немало сторонников пронемецкой организации «Белорусский комитет самопомощи».

Какие особые обстоятельства толкнули немцев на эту образцово-показательную порку в лояльной местности — Кургану было неведомо. Да его это и не интересовало. Задача поставлена: под видом партизан устроить в селе наглядные казни сочувствующим немецкому режиму — повесить и расстрелять старосту, нескольких белорусских националистов и поляков. Ягдкоманды в полтора десятка человек для этого хватит с лихвой. Работа хорошо знакомая.

Потом начнется самое интересное. Мимо села едет батальон вермахта, точнее, специальное подразделение СД. Так сказать, налаживать на освобожденных от большевиков землях мирную жизнь. Видят страшное — лютые партизаны уничтожают мирное население. Доблестные германские солдаты выбивают партизан и не дают им доделать свое черное дело.

И надо же — в колонне совершенно случайно оказывается немецкая кинохроника, получает злободневную тему для репортажа. И вот уже на экранах кинотеатров наглядно показаны доблестные арийцы и звериное мурло большевиков, которые не оставляют в покое крестьян, принявших благословенную власть Третьего рейха. Заодно поползут по деревням и селам слухи о кровавых партизанских бесчинствах — тут уж немецкая пропаганда постарается.

Нечто подобное делалось ягдкомандами не раз. Но Кургану нравилось, что наконец-то их театральные постановки приобретают размах и напряженную драматургию.

А еще его радовало, что село далеко не бедное. И будет время пограбить всласть.

Команду выбросили из грузовика на проселочной дороге. Офицер СД напомнил, чтобы они строго придерживались графика. Курган заверил, что на них можно надеяться. И егеря нырнули в леса — дубовые и сосновые чащи. Справа шли многокилометровые болота, куда вообще никто не совался — места гиблые.

Им уже доводилось бывать в этих краях. А Белорус вообще жил неподалеку. Но все равно в чаще можно было легко заблудиться, поэтому постоянно приходилось сверяться с картой и находить ориентиры.

Курган посматривал на наручные часы, которые ему вручил от имени абвера майор Вебер за успехи в службе. И подгонял людей. Они могли выбиться из графика, а в такой операции все рассчитано по минутам.

Но все прошло отлично. Они вышли на проселочную, давно не езженную дорогу. Впереди двое бойцов — передовой дозор, чтобы вовремя заметить опасность и подать сигнал. Немцы обещали, что сами сюда не сунутся. Партизаны в этих местах пока не замечены. Но это не основание терять бдительность.

Сегодня первый день по-настоящему теплой, ласковой весенней погоды. Хотелось свистеть, напевать, вести себя беззаботно. Но Курган знал, что никогда и ни при каких обстоятельствах на боевом выходе расслабляться нельзя.

И все же решающий момент он прошляпил.

Где они скрывались? И как они так хорошо замаскировались? И вообще, что тут делали? Эти вопросы Курган будет задавать потом. А пока он, услышав первый выстрел и увидев, как рядом рухнул Белорус, кинулся на землю и стал отползать прочь. Выдал длинную очередь из автомата по густому кустарнику справа.

Затем начался ад. Лупили со всех сторон. От первого залпа половина команды полегла на проселочной дороге. Передовой дозор тоже приказал долго жить.

Организовать оборону — об этом нечего было и думать.

— Рассыпаться! Отходить! — что есть силы заорал Курган. И сделал отчаянный бросок в сторону овражка, внизу которого бежал ручей.

Покатился по склону. Перевернулся через голову. Потерял вещмешок. Но зато не выпустил из рук автомат.

Приподнявшись на колено, огляделся. Слева и справа — пальба. Но сам он оказался в непростреливаемой зоне. Может, удастся уйти?

Сзади, совсем близко раздалась очередь. Курган подался вперед.

И получил страшный удар в спину.

Упал лицом вниз. Перевернулся, попытался вскинуть автомат, но тот отлетел в сторону.

С медвежьей силой его схватили за руки и прижали к земле. И он оказался со своим врагом лицом к лицу.

И тут в его глазах поплыло. Перед ним был учитель Лукьянов. Ненавистный, ничуть не изменившийся. Но это просто абсурд! Такого не может быть!

И Курган невольно хихикнул, ощущая, что застыл на обрыве, за которым начинается безумие.

Знакомый голос вернул его с небес на землю:

— Не трепыхайся, поганец!

Те же мощные руки перевернули Кургана, ткнули лицом в землю, запястья завели за спину.

Ну все, теперь не вырваться. Если это партизаны — они бойцов ягдкоманд не щадят. У них прощение языком не заработаешь.

И Курган застонал, прикрыв глаза…

Бабах — где-то рядом ухнула наступательная граната. И хватка ослабла. А потом пропала.

В голове у Кургана болезненно звенело, мыслей не было. Зато всем его существом овладело одно животное желание — бежать.

Он поднялся на четвереньки и двинулся вперед, искоса взглянув на стонущего, держащегося за голову учителя. Прочь, прочь отсюда!

Остатки разума у него все же были. Сориентировался, куда надо рвануть. Со стороны лесной чащи работали партизаны. Значит — в болото. В гиблые места.

Первобытное чувство и жажда жизни гнали его вперед. Пусть в болото. Но с любым болотом и с любой нечистой силой договориться куда легче, чем с партизанами.

Выстрелы позади стихли. Пропала из поля зрения и дорога, и лесок.

Проваливаясь по пояс в жижу, Курган упорно и бездумно шел вперед.

Пока не ухнул в трясину с головой…

На столе в так хорошо знакомом мне кабинете на Лубянке светила тускло зеленая лампа.

— Как Файербах? — спросил я.

Вересов сделал пару глотков неизменного чая и сказал:

— Помер твой фон барон.

— И что, зря тащили?

— Не зря, учитель ты наш дорогой. Ох, не зря.

— Успел что-нибудь важное рассказать?

— Успел. И орден Красного Знамени тебе заработал, если наверху утвердят.

— С чего бы это?

— Да фриц этот много такого наговорил, о чем нам и знать не стоит. Но товарищи наверху очень довольные. Так что быть тебе орденоносцем… Как голова?

— Не первая контузия. И ничего, живой. Вот только Курганов ушел.

— Это тот, твой ученик?

— Он, артист фигов.

— Почему артист?

— В шестом классе у нас в драмкружке блистал. Талант. Потом выгнали — стащил деньги у другого малолетнего артиста. Он все время что-то тащил. Жажда такая неутолимая к чужому имуществу.

— Она и привела его к немцам?

— Ну, а где еще место мерзавцам?

— Он тебя узнал?

— Уверен, что да. Учитывая его ненависть ко мне.

— Давал повод ему для таких чувств?

— Эта ненависть какая-то иррациональная. Хотя, конечно, я ему немало в жизни проблем доставил.

Я тоже отхлебнул чай и захрустел сушкой, которая лежала в блюдечке.

Конец двадцатых — начало тридцатых годов. Я, молодой учитель, пахал, не видя белого света, — занятия, партийные поручения, рейды совместно с ОГПУ по беспризорникам. Тогда я считал, что неисправимых детей не существует. Есть те, которым не смогли хорошо объяснить, как правильно жить.

Тимоша Курганов был моим учеником с пятого класса. Далеко не дурак, артистичная натура, любитель стихов. И вместе с этим патологический лжец и манипулятор. А еще в нем жила неуправляемая свирепая агрессия.

Ему стукнуло четырнадцать, когда он в первый раз попытался меня прикончить. Тогда, в апреле 1930 года, из милиции в школу пришла бумага. Курганова задержали вместе с великовозрастными подельниками — они табачный ларек подламывали, а он на стреме стоял. Простили дурака по малолетству.

Вечером в классе, наедине с ним, я начал педагогическое внушение:

— Будущее у человека вместе с обществом, а не против него. У тех, кто против, будущего нет. А общество не терпит, когда на него плюют. Ты же умный. Перед тобой все дороги открыты. Зачем губишь в себе все хорошее?

И тут он взорвался. Таким я не видел его никогда. Чуть ли не пена изо рта пошла:

— Чего ты в душу лезешь, сука?! Ты там ничего не увидишь! Гляделок у тебя таких нет!!!

— Во-первых… — продолжил я сдуру делать внушение, не замечая, что пацан не в себе.

А он выхватил из-за пазухи финку и бросился на меня с нечеловеческим визгом. Я успел перехватить его руку. Поднял упавшую финку и засунул в карман. И увидел, как он мертвенно бледнеет.

— Простите, Сергей Павлович! — взвыл он.

— Колонию ты себе заработал, — сказал я.

— Я не виноват… Я…

— Ладно, прощу тебя. Если обещаешь задуматься.

Он залебезил:

— Я исправлюсь. Просто я… Тяжело. Отец в тюрьме. Мать все время злится на меня… Я обещаю… Я исправлюсь…

После седьмого класса в фабрично-заводское училище он не пошел, на овощной базе бездельничал. И все время ходил к нам в школу — заглядывал в драмкружок, смотрел внимательно постановки, комментировал, притом достаточно квалифицированно. И появлялся на школьных танцах под патефон. Приводил с собой порой таких же балбесов. Запугивал пацанов — те боялись его холодного взгляда и слухов, что он кого-то там подрезал. Драк на самих сборищах не затевал, но обычно к тем, кто его задевал, подкатывал с дружками позднее.

За нашей отличницей Светой хвостом ходил, а она его боялась как огня. Однажды вечером я увидел, как он прижал ее в палисаднике. Подошел, взял за ухо:

— В следующий раз уши оборву. Под корень.

— Я тебя ненавижу, физик хренов!

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Потому что ты сука такая, что хуже всех сук! Весь правильный такой. Ну, чистая сука. Поплатишься, сука. — Нечленораздельное бормотанье, брызганье слюной.

Мне тогда подумалось, что парень психически болен.

Через три дня он натравил на меня уголовников. Они налетели втроем вечером, когда я возвращался из школы. Один попытался ударить сзади палкой, но промахнулся. И полетели клочки по закоулочкам. Бежали лиходеи, выплевывая зубы. У потомственного кузнеца рука куда тяжелее, чем у подзаборной шпаны.

Через неделю Курганов попал под суд за кражи и уехал в колонию. Вышел. Опять сел. Сбежал из лагеря, и я увидел его в городе. С чем и отправился к участковому. Вместе мы вытащили беглого уголовника от его знакомой в Рыбниковом переулке.

— Ну все, учитель, — прошипел он, когда посторонние не слышали. — Заложил ты меня. И я тебя убью.

— А убивалка выросла, Тимошенька? Подумай о себе. Плохо кончишь же.

— Ничего. Ты раньше кончишься…

Через пару лет он попытался выполнить свою угрозу. Средь бела дня на Сретенском бульваре меня хотел пропороть шилом низкорослый, похожий на обезьяну, татуированный беззубый субъект.

Меня спас мой ученик — он шел рядом и оттолкнул убийцу. Я дал татуированному негодяю по голове кулаком и скрутил его.

О мотивах нападавший на следствии ничего не сказал. А после очной ставки попросил оставить нас наедине. Следователь, кивнув, вышел.

— Прости, учитель. Против тебя ничего не имею. Тут на камере с бродягами говорил. Тебя и шпана, и воры за человека считают… Курган меня послал.

— Кто он такой, чтобы тебя посылать?

— Я ему в карты проигрался. Откидываться как раз должен был… В общем, ты — это мой должок. Ох, зол Курган на тебя. Больше ни на кого так не зол. Сильно ты ему насолил в жизни. Только тут шелест прошел по камерам, что теперь все его долги списаны.

— Почему?

— А он ссучился. И теперь никто ему ничего не должен… Извини, если что.

— Да ничего, — хмыкнул я. — А за откровение спасибо. Закрыты счеты между нами.

Я рассказал всю эту историю Вересову и покачал головой:

— Надо же. В войне миллионы и миллионы людей задействованы. А я все с одним паскудником пересекаюсь.

— Может, и не в последний раз. Дороги, значит, вы друг другу, — усмехнулся Вересов.

— Жаль, живым от меня ушел.

— А, все свое получат, ангидрид им в дышло, — махнул рукой Вересов. — Дай только время…

Вкус этой тины до сих пор на губах. Такого ужаса Курган не испытывал никогда. Лучше пуля или нож, но только не это чавкающее чудовище, заглатывающее тебя, обволакивающее, забивающее горло.

Как он вылез — и сам не понимал. Рванулся диким усилием, прополз ящерицей. И нащупал твердую землю. Потом сантиметр за сантиметром, очень долго, боясь обратно быть затянутым в трясину, пробирался к стволу дерева. Зацепился. Вылез.

Из болот выбирался почти сутки. Боялся лишний раз ступить на кочку, пойти не в ту сторону.

Но вышел, истощенный, очумелый.

Его чуть не пристрелили немцы на входе в крупное село. Он их испугал — похожий на лешего, грязный, с безумным взглядом.

Его отвели в хату — к лейтенанту из фельджандармерии и местному полицаю-переводчику. Курган назвался представителем специальной полицейской команды и потребовал встречи с капитаном фон Файербахом.

Жандарм странно посмотрел на него. И Кургана заперли в пустое складское помещение. Приставили охрану из двух человек.

На следующий день его окатили водой, смыли тину и грязь. Дали серую робу, как в концлагерях. И под конвоем, вместе еще с троими местными жителями в закрытом грузовике отвезли в Минск.

Там его поместили в одиночную камеру в тюрьме, с которой начались приключения на оккупированной территории.

Его очень подробно допросил представитель СД. Машинистка напечатала длинный протокол. После этого его оставили в покое на неделю — в тесноте одиночки, в запахе хлорки, к которому никому не удается привыкнуть. Скудная еда. Неизвестность.

Который раз он уже в немецких застенках. И ничего, выбирался из них. Выберется и на этот раз.

Времени у него было полно, чтобы подумать о произошедшей катастрофе. Ясно же, что их кто-то предал — засада была организована именно на ягдкоманду. Но кто? А черт его знает!

Но еще больнее сверлила мысль: а был ли тот медведь, который чуть не раздавил его в лесу, на самом деле учителем Лукьяновым? Не бывает таких совпадений. Может, померещилось? Но как ни прикидывал, получалось — не померещилось. И тогда бессильная ярость растекалась по телу. Ведь мог замочить эту суку и выкинуть его из своей головы, в которой тот так назойливо прописался. Но ведь не убил. Сколько народу пришил в жизни, а этого не сподобился. В этом было что-то глобально несправедливое…

На восьмой день конвоиры отвели Кургана в комнату для допросов. Там вальяжно расположился Гоц Вебер собственной персоной.

Курган инстинктивно вытянулся по струнке, но майор снисходительно махнул рукой:

— Не тянись по струнке, сынок. Что, не рад меня видеть?

— Почему. Я вас всегда рад видеть, герр майор. Вы самый разумный человек из всех, с кем мне…

— Хватит льстить и пресмыкаться, агент Ящер. Это не облегчит твоего положения. Что, кого-то другого ожидал увидеть?

— Думал, увижу непосредственного куратора команды капитана фон Файербаха. И он скажет, что во всем разобрались.

— Нет, старина Отто к тебе вряд ли придет.

— Почему?

— Он мертв. Попал в засаду.

— И мы тоже попали в засаду… Это партизаны. И я готов им мстить. Верните меня к моей команде, и большевики дорого заплатят нам!

— Нет у тебя больше команды. Ты выжил один, сынок. Один-единственный.

— Вот черт, — застонал Курган.

— И вот вопрос — почему ты выжил?

— Повезло, что рванул в то проклятое болото. Они этого не ожидали. — Сердце Кургана будто сдавили чьи-то пальцы.

Вебер, улыбаясь, смотрел на него.

— Мне просто повезло! — нервничая все больше, воскликнул Курган. — Я везунчик, понимаете. Просто повезло!

— В таких случаях все двойные агенты говорят именно так.

— Двойной агент?!

— А что не так?

— Да после ягдкоманды большевики меня сразу в расход. Даже не думали бы вербовать. Я для них враг непримиримый!

— Тоже хорошая легенда, — кивнул майор и неожиданно гаркнул: — Встать! К стене!

Курган подскочил, как ошпаренный, и прислонился спиной к выкрашенной известкой стенке, зачем-то отметив, что на одежде останутся следы.

Не поднимаясь из-за стола, майор вытащил «Вальтер», передернул затвор и прицелился Кургану в лоб:

— Ну что, сынок? Будешь молиться или на райские кущи уже не рассчитываешь? Сейчас ты встретишься со своей командой.

— Пощадите! Я не виноват!

— Да? Лень проверять. Да это уже и не имеет значения! Молись, сынок. Можешь в голос! — Вебер широко улыбнулся своей самой добродушной улыбкой.

«Все», — промелькнуло в голове Кургана.

Его тело онемело и отказывалось слушаться…

Вторая ударная армия с января 1942 года безуспешно пыталась прорвать блокаду Ленинграда вдоль реки Волхов. И с первых дней ее создания она была головной болью для военной контрразведки.

Командование армии мечтало выслужиться перед Ставкой и хотело ввязаться в наступление при недостатке боеприпасов, продуктов, отсутствии нормальной связи между подразделениями. Особый отдел армии строчил по этому поводу донесения наверх, но наступление все же началось. И тут же стало захлебываться.

Только за один день наступления армия потеряла более двух тысяч человек убитыми. Тогда особистам в срочном порядке удалось достучаться до командования Волховского фронта и сообщить о диких и бесполезных потерях. Наступление было отменено.

В штаб Второй армии меня отправляли в командировку не один раз с целью организации борьбы с диверсантами и информирования руководства о состоянии дел. Я докладывал: «Снабжение, управление со стороны командования фронта и армий поставлены из рук вон плохо, войска голодают, нехватка патронов и снарядов».

В последний раз я прибыл во Вторую ударную армию в конце июня 1942 года, когда руководство Особого отдела уже откровенно слало депеши наверх: «Дело идет к катастрофе». В результате неразберихи и халатного подхода армейского командования к организации боевых действий противник уже отбросил наши войска с позиций вдоль реки Кересть.

В дивизиях насчитывалось от двух до трех тысяч бойцов, истощенных от голода и усталости, теряющих разум под канонадой. В день им выдавалось по четыреста граммов конины и сто граммов сухарей.

А потом немцы замкнули кольцо. И уже знакомое и совершенно убийственное чувство — опять мы отрезаны от своей страны. Опять мы одни. Это отчаяние называется окружением.

Уже через несколько дней солдатский рацион на передовой сократился до пятидесяти граммов сухарей, а иногда продуктов не было вовсе. Люди умирали от немецких снарядов и голода.

Командный пункт армии располагался в районе поселка Дровяное Поле. Командующий Второй армией генерал Власов хорошо проявил себя в боях под Москвой, был награжден орденами и у Ставки находился на неплохом счету. А мне он виделся упрямым службистом и позером с сильно завышенной самооценкой и избытком честолюбия. И еще мне казалось, что он растерян и утрачивает контроль над обстоятельствами. Морально не готов, что обстоятельства работают против него. Кроме того, с некоторого времени он стал угрюмо замыкаться в себе. Глядя на него, мне было очень интересно, какие мысли роятся в его черепной коробке.

— Не везет нашей ударной армии на командиров, — сказал мне наедине начальник армейского Особого отдела майор госбезопасности Шашков.

— А что Власов? Может предать?

— Нет. Но дело погубит… Я докладывал о нем. Не тот человек. Не тот!

— Нет других командующих у Ставки, — вздохнул я.

Командование армии исправно совершало роковые ошибки. Одно неверное решение влекло за собой другое. Оборона сыпалась. Кольцо врагов сжималось.

Сам КП армии практически остался беззащитным. И на него набросились форсировавшие реку Кересть немецкие части. Они как-то очень быстро и удачно вышли на наш КП.

Уже позже выяснилось, что еще 2 июня на сторону противника перебежал с шифровальными документами помощник начальника Восьмого отдела штаба армии техник-интендант второго ранга Малюк. Эта трусливая сволочь выдала немцам расположение частей ударной армии и место дислокации командного пункта. Так что они отлично знали, куда бить. Разгильдяйство и предательство. Предательство и разгильдяйство. Они всегда шагают нога в ногу.

— Ну вот и все, — как мне показалось, с облегчением выдал генерал-лейтенант Власов, когда немцы навалились на наши позиции у КП.

— Рано нам себя хоронить! — рявкнул начальник Особого отдела.

В бой была введена рота Особого отдела — полторы сотни человек. Мы вцепились в эту землю. Целые сутки отбивались от прущих на нас немцев, которым, казалось, не было конца.

Я тоже был на позиции, палил по врагу из винтовки и видел, что попадаю. Ну что же, если и суждено погибнуть, то не зря. Не одного тевтона я отправил на этой войне на тот свет. Так что счет по-любому в мою пользу. И, как ни странно, эта незатейливая мысль меня успокоила. Прогнала страхи и нарождающуюся панику. Толкала вовремя менять позиции, выцеливать врагов и снова нажимать на спусковой крючок.

Потом Власов отдал приказ на передислокацию КП. Все бы хорошо — удерживаться здесь было невозможно. Вот только при передислокации побросали и уничтожили средства связи, что нанесло страшный удар по управляемости армией.

Немцы замыкали кольцо окружения жестко, так что все попытки прорубить путь со стороны фронта оканчивались неудачей. Ударная армия была надломлена. Надломлен был и ее командующий. А еще пошли толпой в наши боевые порядки шпионы — ну куда же без них. К немцам же в ответ ринулись перебежчики.

А я вдруг с ясностью осознал — армии конец. И конец мне. Особисты в плен не сдаются.

Спас меня приказ штаба фронта: «Москвича вывезти из зоны боевых действий». Майор Шашков, получив его, просто выкинул меня оттуда. Сдал меня на руки командиру идущего на прорыв батальона, сказав мне:

— Этот выведет. Капитан Симаков — самый толковый. Ему еще жить и бить врага. А мы… Эх, не поминай лихом. И если что, скажи, что я делал все, что мог.

Действительно, Симаков пробивался грамотно. Но наши силы таяли под немецким обстрелом. Опять рядом прошла взрывная волна, оставив звон в моих ушах и потерю координации. Какая это по счету контузия? Но я пришел в себя. И механически передвигал ноги…

Потом, уже в Особом отделе фронта, мы могли только констатировать катастрофу. Повлиять на ситуацию не было никакой возможности. У меня крепла уверенность — это был как раз тот случай, когда и Военный совет, и командующего Власова, и его начштаба Виноградова лучше было бы сразу отдать под трибунал. Они делали все не так, как надо. Они угробили Вторую ударную армию.

Заградотряды фронта собирали в кучи прорывавшихся через немецкое кольцо красноармейцев. За 22–23 июня их вышло около четырнадцати тысяч — истощенные, более половины раненые. Но еще больше оставалось там.

Я вместе с фронтовыми особистами допрашивал командиров, пытаясь увидеть картину во всех деталях.

Оказывается, сам Власов эвакуироваться на самолете из окружения гордо отказался — мол, не покинет свою армию. Только вот армии у него уже не было. Опять это позерство!

А 24 июня он принял решение вывести штаб армии и тыловые учреждения походным порядком из окружения. Не смог организовать даже это — двигались они шумным цыганским табором, такая праздничная колонна. Естественно, немцы накрыли их артиллерией, рассеяли. Где теперь Военный совет армии — никому неизвестно.

Последующие дни из окружения пробивались лишь маленькие группы. А вместе с ними и диверсанты, которых немцы пытались внедрить в боевые порядки фронта. Абверовцы надеялись, что в такой толпе выходящих окруженцев агенты спокойно затеряются. Но работа на фильтрах продолжалась.

И вот передо мной абверовский агент — длинноносый, худой, с синяком под глазом. Он выпускник Псковской разведывательной школы. Поет соловьем, выторговывая себе жизнь:

— Чтобы обрисовать нам обстановку, тайная военная полиция приглашала нас на допросы. Вы не представляете, сколько ваших предателей-командиров мы видели. Они в этих допросах участвуют, как консультанты гитлеровцев.

— Кто именно? — спрашиваю я.

— Видел командира стрелковой бригады полковника Желудько. Офицера оперативного отдела армии майора Верталина. Заместителя командующего армией по вооружению полковника Горюнкова. Других просто не помню.

— Вот же змеиный клубок!

Не в первый раз, оказавшись в плену, большие командиры соглашались на сотрудничество. Но как же быстро эти гады перекинулись! Что там вообще творилось, в этом штабе Второй ударной? Какое-то проклятое место — с самого начала там все шло не так.

Между тем все попытки фронта прорубить коридоры к окруженным частям оказывались бесплодными. И вскоре можно было констатировать — Второй ударной армии и ряда частей Пятьдесят девятой армии больше нет.

Кольнуло болью в сердце известие о том, что начальник Особого отдела армии майор Шашков при попытке пробиться к нам был ранен и застрелился, чтобы не попасть в руки немцев. Да, особисты не сдаются. Много майор наворотил неправильного и дал слабину. Но он был мужественный человек. И погиб мужественно.

Из Москвы командованию и в Особый отдел фронта шли телеграммы: «Где Власов, его штаб и члены Военного совета? Принять меры по их поиску и получению информации».

Что делать? Где искать эту информацию? Окруженцы, выбившиеся к нам, не могли сказать ничего нового.

Последняя весточка — 11 июля мы смогли вытащить на самолете У-2 из тыла противника начальника связи Второй армии генерал-майора Афанасьева. Он последним видел Власова и его начальника штаба Виноградова в Оредежском районе. Они направлялись лесом к Старой Руссе.

— Только зафронтовая заброска, — сказал я начальнику Особого отдела фронта старшему майору госбезопасности Дмитрию Мельникову. — Единственный способ получить информацию о нашей пропаже.

— Согласен, — кивнул тот.

За считаные дни нам удалось перебросить к немцам три зафронтовые группы Особого отдела и несколько групп военной разведки. Им была поставлена задача войти в контакт с партизанскими отрядами и организовать мероприятия по установлению судьбы командования Второй ударной армии.

Ну что же, будем ждать…

— Ну что, испугался? — задорно расхохотался Вебер и убрал пистолет в кобуру. — Впрочем, правильно испугался.

— Я ни в чем не виноват, герр майор, — выдохнул Курган, ощущая, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Да слышал уже. Только мне легче тебя шлепнуть, агент Ящер. И никаких проблем.

— Это нерачительно. Столько времени потрачено на подготовку.

— Ох, да ты не один такой. И не дави на жалость. Я тебя почти полюбил как сына, но долг дороже… Да не трясись, Ящер. Выглядишь жалко. Сохраняй мужественное лицо. Знаешь, что тебя спасло?

— Что? — Курган перевел дух, осознавая, что именно сейчас его не пристрелят.

— Мы провели кое-какую агентурную проверку. И точно установили, что ты не при чем. Просто так совпало — нападение на Файербаха и крах твоей веселой шайки разбойников и убийц.

— Какую проверку?

— Ты все время хочешь знать больше, чем тебе положено. Правда, рассказать?

— Не надо!

— Вот и хорошо… — Майор задумался. — Похоже, против нас работали профессионально и целенаправленно. Был кто-то с той стороны. И они добились своего… Ладно, дело прошлое. Что теперь с тобой делать? Снова в леса?

Курган промолчал. Вебер побарабанил ладонью по столу и произнес устало:

— Возвращайся-ка ты, сынок, в альма-матер. В школу под Ригой. И готовься к работе. К нормальной разведывательной работе, а не к этой беготне по зарослям за партизанами в стиле так любимого мной Робин Гуда. К заброске.

С улыбкой майор потрепал агента по щеке и вышел из комнаты.

Так Кургана вернули в разведшколу. Только сразу забрасывать никуда не стали. Теперь он там был вроде старшины учебных групп, подготавливающих диверсантов. Еще читал пару лекций. Начальник школы Адольф фон Рейнгард, зная бурную биографию своего подопечного, потребовал подготовить небольшой курс по криминальному миру СССР, особенностям противодействия правоохранительным органам, а также чтобы он продумал, как можно эту информацию использовать в разведывательно-диверсионной деятельности.

С поручением Курган справился на «отлично». Курс получился достаточно информативный. Его приходили послушать даже офицеры абвера.

— Молодец, — похвалил начальник школы. — Ты будешь хорошим разведчиком. Умеешь систематизировать материал.

Кончалось лето 1942 года. На фронтах дела шли не так хорошо, как хотелось бы. Медленно, с огромными потерями, но немцы неумолимо делали свое дело. Летом после многомесячной осады взяли Севастополь. Держали в объятиях блокады умирающий от голода Ленинград, и самые отчаянные попытки большевиков деблокировать его не удавались. Шло наступление на юге России, и сомнений в его успехе не было. Песенка коммунистов спета. Но вот только время, время… Кургану хотелось, чтобы все шло быстрее. Гораздо быстрее.

Он поймал себя на мысли, что, попав в единый поток бытия вместе с немцами, начинал вполне искренне думать — «мы». Мы разгромим Советы. Мы снова будем стоять под Москвой и возьмем ее. Мы, мы… Он стал проникаться чувством общего дела.

Курган с головой втянулся в дела школы. Хотя ему намекали, что недолго ему почивать на лаврах. Скоро кинут его к черту в пасть. Слишком серьезные события происходили на фронте, чтобы кто-то оставался в стороне. И кандидатов на заброску в тыл большевиков не хватало. Но почему-то его личная заброска откладывалась.

Неожиданно его отправили на двухнедельные курсы по рабочей специальности «связист». Вели его немец и один из слушателей по кличке Локоть, который в прошлом работал в этой отрасли в Ленинграде. Конечно, знания давали поверхностные. Не для того, чтобы работать, а только чтобы сойти за работяг-связистов.

Было ясно, что им готовили легенду. Значит, скоро в тыл к комиссарам!

Сейчас это уже не пугало Кургана как раньше. Ему хотелось пустить большевикам кровь…

Я ступал по московским мостовым. Меня покачивало, как пьяного.

Город восстанавливался. Больше стало людей, на лицах которых цвели улыбки. По Бульварному кольцу снова звенели трамваи. И странная примета войны — на всех газонах и клумбах, где раньше зеленела трава, москвичи выращивали лук и петрушку, а на балконах вместо плюща и настурции вился горох. Каждый теперь боролся с голодом в меру своих сил.

Да, Москва жила своей сложной жизнью. Но жила и стремилась в будущее. А я только что выбрался из ада погибели.

Из Наркомата мне пришло указание: собирать чемоданы и двигать с Волховского фронта в столицу. На двухместной «этажерке» «По-2» я вылетел в тыл. Потом с оказией добрался в столицу. И вот подхожу к знаменитому зданию на Лубянке.

Приняли меня не то чтобы холодно, но как-то сурово и сосредоточенно. Вересов, а потом и сам начальник Управления особых отделов Абакумов ознакомились с моими докладными о катастрофе Второй ударной армии. Я ждал чего угодно. Ведь вполне могли предъявить претензии и мне, что не попытался взять вместе с ныне погибшим майором госбезопасности Шашковым ситуацию под контроль. Но все понимали, что сделать это было нереально. Нет у особистов полномочий арестовывать генералов за неправильное ведение боевых действий. Только за предательство и бегство. А так мы можем писать докладные. По ним решает вышестоящее командование. То самое, которое на Волховском фронте само оказалось не на высоте.

Заброшенные нами зафронтовые группы выяснили, что члены Военного совета Второй ударной погибли. О Власове не было известно ничего…

Я втянулся в повседневные дела нашего отдела. Пока что в командировки меня не посылали, на мне лежала кропотливая работа по систематизации поступающей информации. Так что я первым получил сведения о том, что во фронтовой полосе добровольно сдался заброшенный абверовский агент. Он и сообщил то, о чем я теперь информировал Вересова:

— Генерал Власов у немцев. Вдвоем с поварихой вышел в старообрядческую деревню. Там староста его накормил, отобрал пистолет и запер в сарае. После чего сдал немцам.

— Лучше бы он застрелился, сукин сын!

— Не тот человек. Орал при задержании: «Не стреляйте, я генерал Власов».

— Командующий армии в руках у немцев, растудыть твою качель! Такого у нас еще не бывало. И гитлеровцы уж постараются это использовать.

— Этот орденоносец нам еще немало хлопот доставит.

— Почему ты так думаешь? — нахмурился Вересов.

— Гнилой он внутри. Приспособленец. Аристарх Антонович, поверь, я контру недобитую нутром чую.

— Вот и поглядим, можно ли доверять твоим чувствам.

— Еще один момент. Тот перебежчик из абвера. Он назвал наш пароль?

— Да. Кто-то из наших, заброшенных в разведшколу?

— Непохоже. Но скоро выясним. Послезавтра обещали самолетом доставить.

Как и было обещано, в назначенный срок под конвоем доставили угрюмого сухощавого молодого мужчину. Завели в кабинет Вересова.

— Старший лейтенант Андрейченко, — вытянулся доставленный по стойке «смирно».

— Присаживайся, — пригласил Вересов. — Какими судьбами к нам?

— Попал в плен. Завербован абвером. Пришел с весточкой от Лютого.

— Он жив?!

— Да. Он в разведшколе во Владече. Передал важную информацию…

Старшего лейтенанта отдали в руки наших следователей — те вытянут из него самые мельчайшие подробности. Разговор им предстоит долгий. Его информация могла сильно помочь нам в борьбе с немецкими агентами.

— Значит, живой племянничек Наркомпути. — Вересов сделал большой глоток чая.

— И проник в самое сердце абвера, — поддакнул я.

— Что-то не спешат его использовать. Почему?

— Кто ж знает, что у немца в голове.

— Главное, чтобы не засыпался. Эта вербовка ему удалась, следующая может провалить и его, и все дело.

— Коля Забродин сообразительный. Разберется, — уверенно произнес я.

— Хорошо, если так. Он нам нужен здесь! Живым.

— С заданием от абвера и списком контактов.

— Это да… Ну что, «Азимут» у нас верный получается, — потер азартно руки Вересов…

Курган с ненавистью посмотрел на ящик, наполненный проводами, инструментами, электрическими устройствами. Взвалил его с кряканьем на плечо:

— Ну что, пора на работу, товарищи связисты.

Узловая станция Железянская ничем особо не примечательна. Но гитлеровцы уделяли ей большое внимание. Окрестные территории ими были потеряны в результате советского контрудара. И сейчас здесь сосредоточивались части РККА для дальнейшего наступления. А вермахт не оставлял надежды вернуть потерянное.

— Продержись хотя бы две недели, сынок, — перед отлетом напутствовал Вебер Кургана — старшего разведывательной группы. — Больше не надо. Потом уходи. Ты нам еще понадобишься живым. Мы надеемся на тебя.

К изумлению Кургана, после этих слов майора он даже расчувствовался. Он все ближе принимал к сердцу проблемы, связанные со своей службой рейху. И даже начинал понимать, что такое долг.

В группе Кургана были радист Феликс и два разведчика — Крестьянин и Локоть. Последних целенаправленно учили собирать информацию военного характера, отличать эшелоны с техникой и зерном, узнавать издалека модификации танков и калибры орудий.

Обычно в тыл и в прифронтовую зону абвер забрасывал агентов под видом военных. Снабжал оружием и взрывчаткой, большими суммами советских денег. И конечно же, компактными рациями, умещавшимися в вещмешках, замаскированными под патефоны или радиолы. Но главное — выдавались документы разной степени надежности. Согласно этим бумагам появлялись возвращающиеся из госпиталя, направленные на переформирование, окончившие военные училища военнослужащие РККА. Они терялись среди сотен тысяч военных, их выявление было весьма затруднительным. Но контрразведка постоянно вырабатывала новые эффективные методики поиска. А абвер изобретал очередные хитрости по мимикрии и внедрению. Вечная борьба меча и щита, нападения и обороны. Самая главная забава человечества, поднявшая его на нынешние высоты цивилизации.

У абвера появилась свежая идея. Произвести заброску резидентуры под видом бригады, подчиненной Наркомату связи.

Как только Советы освобождали от врага территории, там в первый же день появлялся райотдел НКВД, одновременно начинали восстанавливать связь. Чекисты тянули правительственные линии ВЧ. Военные связисты обеспечивали связью войска. А гражданские специалисты восстанавливали в полном объеме телефонные и телеграфные линии между населенными пунктами.

Такие гражданские бригады связи колесили по всему Союзу. И абверовская агентура умудрилась достать свежие документы, на основании которых была состряпана железобетонная легенда для резидентуры.

Наступала осень 1942 года, начиналась распутица. От точки выброски пришлось топать по грязи. Агенты абвера дошли до городка Железянск. Так там появилась бригада связистов из четырех человек в форменных черных бушлатах Наркомсвязи, а старший — в плащ-накидке стального цвета. И все у них было в порядке — документы, командировочные предписания, планы восстанавливаемых коммуникаций. А также разрешения на пребывание и проведение работ в прифронтовой зоне.

Легенда была проработана настолько тщательно, что даже головная контора связистов в городе Полесске в трехстах километрах отсюда была уверена — в Железянске у них работает своя бригада.

Скорее всего настоящих связистов уничтожили агенты абвера, или был провернут еще какой-то другой головокружительный фокус. Но Кургану было обещано, что пару недель легенда продержится.

Хотя у него было другое мнение. Самая железобетонная легенда может рассыпаться от случайности в любой момент. Нагрянет сюда проверка из головной конторы. Или кто-нибудь скажет, что знает бригадира лично, и это совершенно другой человек. Так что эти обещанные две недели могли схлопнуться в любой момент.

Резидентура нахально вживалась в обстановку. Агенты встали на учет в комендатуре. Отослали телеграмму в головную контору: прибыли, на месте, с уважением, дата, подпись. Текст Кургану дал майор Вебер.

Деревянный дом сняли на окраине. Место такое, что видно, кто поблизости проходит. Народ там шатался всякий. Здесь расселились различные военные хозяйственные службы. В соседних домах на постое стояла армейская продовольственная команда. В общем, точка хорошая — тут и вечное человеческое мельтешение, и вместе с тем отдаленность от тех, кто задает неприятные вопросы.

За домом начинался овраг, а дальше шли лес и болота — это был путь отступления на крайний случай. И недалеко до станции Железянская и Северного шоссе.

С утра «связисты» выходили на работу. Якобы смотреть линии, определять повреждения. На самом деле выбирали пункты наблюдения и вели учет перемещаемой через узловую станцию военной техники и личного состава.

Вокруг Железянска было несколько сожженных немцами и брошенных деревень. В одной из них, в покинутой избе, в подполе спрятали рацию.

Вскоре состоялся первый сеанс связи. За линию фронта адресату с позывным «Сатурн», принадлежащем абверкоманде-1В в Минске, ушла первая шифровка с информацией военного характера.

— Надо бы отметить. — Радист щелкнул себя пальцем по горлу после того, как упаковал рацию в брезент и вернул на место.

— На операции сухой закон, — бросил Курган. — Отмечать будем по возвращении.

— Не по-русски как-то, — не унимался Феликс.

— А ты теперь не русский. Ты подданный Третьего рейха. Без роду и племени. И это хорошо.

— Почему?

— Потому что все старые обязательства списаны. И можно начинать жизнь с чистого листа.

— А, ну тогда да, — невесело согласился радист.

Три недели я провел в Москве. Текущая работа. Донесения с фронтов, обработка информации от зафронтовых групп. Тысячи мелких обязанностей, когда ты вроде занят, но в памяти не остается, чем именно.

Положение на фронтах было стабильно тяжелое. Такие силы сошлись! Как два бизона столкнулись лбами — один даст слабину и сразу покатится назад, в пропасть. Гитлеру, конечно, нас не победить. Но в какую страшную цену выходят наши поражения — это видел я лично.

Трудно было везде. Но судьба войны решалась сейчас на южном направлении. Немцы стремились отрезать Кавказ и получить контроль над бакинскими нефтяными месторождениями. Это значит, в войне моторов мы останемся без горючего. На это направление Гитлер бросал все силы.

После провала нашего наступления на Харьков гитлеровцы в июле взяли Ростов-на-Дону. То, что войска не оказали оккупантам должного сопротивления, было отмечено в суровом приказе ГКО «Ни шагу назад». Шли жестокие бои в моей Воронежской области. Передовые отряды армий фон Готта и Паулюса вошли в Сталинград. Еще в июле город был почти разрушен бомбардировками, в которых погибли около ста тысяч человек, в основном мирных жителей, в том числе эвакуированных из столицы. Возможно, и мои знакомые. Да, в Сталинграде дела обстояли очень плохо. Но я видел и другое — мы готовимся к контрудару.

Сутками я не вылезал из Наркомата — спал урывками, кинув матрас на пол. Работы был завал. Да и не слишком хотелось домой. Мне было там страшно.

Моя всегда полная голосов, веселья, беззаботной радости квартира опустела. Шаги гулко отдавались в комнате и коридоре. Привычные вещи, знакомые углы, вид из окна — все, так любимое мной когда-то, было наполнено жутким ожиданием. Мне мерещилось, что вдруг прозвучит страшное: «Они не вернутся». Алевтина, Татьяна, Лева…

Жена сейчас во фронтовом госпитале на Северо-Западе. Три месяца назад уехала с госпитальным поездом и дочка, теперь мотается по фронтам под бомбежками.

«Немцы любят бомбить корабли и поезда с красными крестами».

А сынуля Левка все на Северном флоте — уже главстаршина. Младший — Витюшка, у деда с бабкой в Сибири, хоть за него душа спокойна!

Отец мой — человек набожный. А меня воспитывали комсомол и партия убежденным атеистом. И вот сейчас, в пустой квартире, мне хотелось молиться Богу и посылать ему одну, но такую всеобъемлющую, заключающую в себе целый мир — мой мир — просьбу: «Боже, пускай они вернутся живыми!»

Дом давил меня одиночеством и страхом за родных. И еще тем, что где-то идут грандиозные битвы, в которых участвуют мои родные. А я в стороне. Изучаю и расписываю исполнителям шифрованные донесения. Делаю обобщенные справки. И инструктирую в специальной школе на Ленинградском проспекте разведчиков, идущих на зафронтовую работу.

— Что, тяжко в Москве? — уловив мое состояние, спросил как-то утром после летучки Вересов.

— Ощущаю биение войны. Но не вижу ее, — усмехнулся я. — Так недолго и тыловой крысой стать.

— Нет, это тебе не грозит… Железная дорога.

— Что «железная дорога»?

— Немцы будто с цепи сорвались. Бросают в пекло одну за другой разведывательные группы. Им во что бы то ни стало нужно получить достоверную информацию о перемещениях наших резервов и концентрации войск. Они ведут сейчас мощные наступательные операции и должны знать все о тех, кто им противостоит. А еще замучили диверсии. Вон, смотри. — Он извлек из сейфа и бросил на стол справку с грифом «совершенно секретно».

В общих чертах я и сам знал, что там написано. Резко возросло количество диверсий и разведмероприятий противника на железнодорожном транспорте.

— Приказ руководства Наркомата: сотрудников центрального аппарата направить для организации совместно с войсками тыла НКВД, местными органами внутренних дел мероприятий по пресечению разведывательно-диверсионной деятельности на железнодорожных коммуникациях. Готовься, — уведомил Вересов.

— Наконец-то.

— Права у тебя большие. Командировочное предписание и копию приказа с соответствующими полномочиями получишь в секретариате.

— Ясно.

— Завтра отбываешь на запад, комсомолец Лукьянов. И сделай этим абверовским шавкам тройной мундипополь с пердимоноколем, бычий хрен им в ухо!

— О, загнул! Уважаю…

Так началось мое путешествие по сортировочным, товарным, пассажирским станциям и вокзалам, по транспортным узлам. Это не ад фронта, а лишь его преддверие. Массы людей и техники, текущие в самое пекло войны.

Проанализировав способы и методы действий противника, я составил соответствующую инструкцию по противодействию, направил по прифронтовым районам и армейским частям. Там был пункт: уделять особое внимание группам военнослужащих с увесистыми ранцами. В них обычно переносили рации или взрывные устройства, корежащие шпалы и сносящие паровозы с полотна.

И уже через два дня был результат.

Станция Кленовая Топь. Как раз перед моим приездом начальник местного Особого отдела получил наши инструкции и ориентировки. И надо же — увидел группу из командира и пятерых красноармейцев. По документам это оказалась трофейная команда по поиску нового немецкого оружия, которой все должны оказывать всяческое содействие. И еще у них были увесистые ранцы. Попытка намекнуть на досмотр была воспринята напряженно. Документы у них были по виду подлинные. Вот только литера не проставлена. А их ставили раз в две недели для выявления чужаков. У кого ее нет — тот шпион. Все сошлось.

Враги выглядели парнями тертыми, при этом хорошо вооруженными. Как взять их без шума и пыли? Особист, проявив радушное гостеприимство, разместил их в землянках танкового полка. Правда, заранее проинструктированный старшина роты пустить туда гостей отказался, пока те не пройдут санобработку в бане.

Диверсанты, вынужденные играть свою роль, пошли в баню. Правда, выставили часового. Ему боец приданного особистам взвода дал кулаком по голове и успокоил. А потом повязали в бане и всю группу. В ранцах была взрывчатка.

— Ну и устроил ты им банный день! — восхитился я.

— Баня — это русское секретное оружие! — хмыкнул особист. — А сами как насчет баньки?

— Не, у меня нет ни времени, ни тротила в мешке…

И опять — поезда. Бесконечные потоки техники. Перестук колес. Раскисшие от дождя грунтовые дороги. Война.

Только что кончился дождь, который не переставая шел трое суток. Я прибыл на станцию Железянская. Она была определена мной заранее как возможный объект интереса противника.

Особый отдел местного гарнизона располагался в деревянном особняке с мезонином в центре города, под крышей которого еще висела покосившаяся вывеска «Рыбмясоснаб».

Начальник Особого отдела гарнизона, хмурый, с красными от недосыпания глазами лейтенант госбезопасности Алибеков обрадовал меня:

— Рация вражья у нас работает.

— Кто сказал?

— Отдел радиоконтроля областного управления НКВД определил. Но локализовать не смогли. Выходят с разных точек. Три выхода точно было.

— Когда был первый выход?

— Неделю назад. Но радиоконтроль только позавчера определил четко, что передача идет из наших окрестностей.

— Представляешь, сколько за неделю они тут разнюхать могли!

— Представляю. Докладывал наверх. Работаем.

Он затравленно и зло посмотрел на меня — мол, гусь московский, весь такой чисто выбритый и отутюженный. По тылам всю войну ошивался и фронта не нюхал, а все туда же — учить лезет.

— Ты в курсе, что через несколько дней начинается наращивание группировки на этом направлении? — поинтересовался я.

— Нет.

— Ожидается. И до этого времени радиоточку надо снять.

— Но как?

— Снимем…

Группа Кургана уже больше недели собирала информацию по Железянскому транспортному узлу и передавала в «Сатурн». Там ее оценили чрезвычайно высоко. И рекомендовали до особого указания не сниматься с места и продолжать вести разведку. То есть заперли их здесь бессрочно.

Курган отлично помнил первоначальную установку — две недели. Когда Вебер говорил это, то прекрасно понимал, что группа вряд ли продержится дольше. Похоже, Берлину позарез нужны были их разведданные, и ради них они готовы были заставить работать группу вплоть до неизбежного разоблачения.

Меньше всего Кургану хотелось попасть в лапы НКВД. И он никогда не заставит себя раскусить зашитую в воротник ампулу с цианистым калием. Просто не способен сам свести счеты с жизнью. Потому что вся его жизнь была направлена на выживание любой ценой.

За десять дней резидентура вполне освоилась в Железянске. Агенты вскрыли систему охраны и контроля на подступах к станции и железнодорожному полотну. Знали, где и когда лучше вести наблюдение, как отбрехаться от военного патруля.

Каждое утро они нагружались инструментами и шли по проводам. Благо Локоть был связистом — именно он в разведшколе проводил перед заброской уроки по этой дисциплине. И даже умудрился отремонтировать линии связи на двух направлениях, за что удостоился благодарности от комендатуры.

В каждом выходе разведчики собирали информацию. А еще отвели от основной телефонной линии провод и стали прослушивать переговоры, но это быстро утомило. Нужно сажать бригаду слухачей, дабы выудить из потока слов и отборной ругани жалкие крупицы информации.

В общем, они работали, и им все сходило с рук!

Возвращались посланцы абвера в дом, ставший их базой, поздно вечером, в грязных сапогах и промокшей от дождя форменной одежде Наркомата связи. Их грело, что информация собрана, и радиопередача на «Сатурн» прошла.

Им удалось обосноваться еще на одной точке. На отшибе, в лесном массиве, километрах в двух от железнодорожного полотна стоял окаймленный лесами и болотом хутор. Там жил бывший путевой обходчик с женой.

Место отличное. Немножко пройти — и с пригорка открывался вид на железную дорогу. И можно было с помощью бинокля любоваться на движущиеся эшелоны. Тут же шла телеграфная линия, которую «связисты» якобы чинили, так что была еще и верная отмазка.

Хозяину хутора было лет семьдесят. Он воевал в Первую мировую и с той поры ненавидел немцев. У него немножко «заходили шарики за ролики», и он спрашивал гостей в каждый их приход:

— Ну как? Помогаете Сталину с германцем биться?

— Ну да, дед, — кивал неизменно Курган. — Помогаем.

— Правильно. Германца надо бить. Чтобы знал — неча ему к нам ходить.

С хутора, сделав крюк, можно было добраться и до сожженной деревни, где хранилась рация, и до Железянска, если знать тропу через болото. Они ее узнали. Правда, на Кургана нападала трясучка, кода он слышал хлюпанье трясины. Свежо еще было воспоминание, как он тонул, загнанный партизанами в болотную жижу.

Все пока шло гладко. Но у Кургана сосало под ложечкой. Ну не может долго продолжаться такое везенье.

— Не расслабляться, — понукал он своих подчиненных. — Чекисты не дремлют.

И как накаркал. Дня два назад начались повальные проверки документов. Прочесывание лесного массива и близлежащих населенных пунктов. Подогнали войска НКВД.

Что все это значило? Чекисты засекли передачи? Тогда не успокоятся, пока не найдут скрытого врага.

Вчера Феликс и Крестьянин напоролись на заслон в лесополосе рядом с железной дорогой. Красноармейцы расспросили их, что они тут делают, тщательно проверили документы.

— Вон вчера Жабенский сельсовет к связи подключили, — разорялся Крестьянин. — Работаем мы здесь.

Они действительно подключили вчера телефонную линию к сельсовету.

— Связисты… Слышали, — кивнул сержант.

Их отпустили. И разведчики перекрестились, в очередной раз благодаря кураторов за надежную легенду.

Курган пил горячий отвар из травы в доме на окраине Железянска в одиночестве, предаваясь невеселым думам о складывающейся ситуации и о дальнейших действиях резидентуры. Кукушка на стене прокуковала семнадцать раз. И тут же появился работавший около станции Крестьянин.

— Хорошая порция информации на ужин хозяевам, — самодовольно объявил он. — Жирная котлета. Сегодня много чего насмотрелся.

— Записываем, — кивнул Курган.

Крестьянин продиктовал данные, а Курган сделал отметки на листочке. Передвижения войск, количество бронетехники.

Когда дело было закончено, Курган сказал:

— Идем на встречу. Только аккумуляторы возьму.

Аккумуляторы к рации лежали в тайнике на чердаке. Там тепло и сухо — они не сядут, не то что в схроне. Потом предстояло взвалить на плечо осточертевший ящик с инструментами, но без него никак — это часть маскарада. На окраине свиноводческого комплекса, разоренного войной, — встреча с Феликсом и Локтем. Потом — все вместе в схрон за рацией, завернутой в несколько слоев прорезиненной ткани. Дальше — перевести по шифроблокноту полученные сведения в колонки цифр и двигать на точку передачи. Там отправить шифровку в Минск на радость хозяевам. Заодно получить ответную весточку. Курган даже знал, какая она будет — держаться до упора и вести разведку. Хотя загривок уже чесался от предчувствия — пора сваливать!

Курган сгорал от желания доложить, что они попали в поле зрения НКВД и не могут продолжать работу. И все, прощай станция Железянская, век тебя не видеть. Потом резидентура двинет к линии фронта. Планы перехода давно продуманы. Вот только есть одна закавыка. Наверняка из его подчиненных кто-нибудь отчитается, что никакого риска провала не было. А были трусость и невыполнение приказа. И тогда Кургана поставят к стенке. Немцы такие номера не оставляют безнаказанными.

Поставив раскладную лестницу в центр комнаты, он поднялся по ней наверх. Толкнул деревянный люк. Влез на чердак. Захлопнул люк, мешавший добраться до тайника. Отодвинул дощечки. За ними лежали аккумуляторы и пистолет «Вальтер».

И чуть не подпрыгнул, когда внизу неожиданно послышались требовательные голоса:

— Открывай, хозяева!

Курган схватил «Вальтер» и приник к полу, в котором между досками была щелочка и при желании можно было рассмотреть часть комнаты.

И зашипел, как от боли.

В помещение вошли двое — один в военной, другой в милицейской форме.

— Ну что, хорошо обосновались, шпионы немецкие, — сказал милиционер.

Узловые станции, перемещения огромных масс войск и техники. Кажется, там царит неразбериха, в которой невозможно сориентироваться. И все же это движение подчинено определенным законам. Тут борются хаос в лице движущихся беспорядочно молекул войны и порядок в виде воли командиров, комендантов и Особых отделов.

Контроль и учет присутствуют, хотя и размазаны по многим документам. Как показывала практика, в этих бумагах при желании много чего можно найти. Иногда шпиона легче приколоть карандашом, чем достать из засады.

С начальником Особого отдела гарнизона Семеном Алибековым мы набросали план оперативных мероприятий. В глубину лесов с прочесыванием снова лезть не решились. Дело даже не в распутице, минных полях и лесных чащах, в которых дивизию спрятать можно. Мы не хотели спугнуть «дичь».

Личный состав НКВД и Особого отдела мы распределили на проверку жилого сектора. Мне казалось, что так нагло работающая разведгруппа должна была легализоваться. Нашим сотрудникам было поручено грести всех мало-мальски подозрительных. Потом разберемся, кто виноват, а кто случайно в сеть попался.

В камерах в отделе НКВД уже пребывало около полутора десятков человек — командированные, гражданские, крестьяне. Задержали гораздо больше, но большинство выпустили после соответствующих подтверждений личности.

Мы сидели с Алибековым в его кабинете, зарывшись в полученные из комендатуры и райотдела НКВД регистрационные документы.

— Смотри, сколько тут у меня всех, — сетовал начальник Особого отдела. — Кого тут только нет! Военные, снабженцы. Вон, мостостроители. Даже связисты из какого-то полувоенного предприятия связи!

— Будем всех проверять.

— Телеграммы слать? Тут на год работы!

— Связь! — стукнул я себя ладонью по лбу.

Как озарение резануло. Всплыл в памяти недавний допрос задержанного диверсанта. Агент из школы под Ригой обмолвился, что у них была группа, где готовили связистов — тянуть телефонные линии. Ничего удивительного — для прикрытия немцы готовили и автомехаников, и поваров. А тут еще и связисты. Но ведь не просто так готовили. Легенду им делали. А может, именно для станции Железянская, где восстанавливалось хозяйство?

— Что это за связисты? — спросил я.

— Из конторы в Полесске.

— Проверял их?

— На учет в комендатуре они встали. Телеграмму начальству своему послали. Починили в паре сел связь — там теперь телефоны есть, как до войны. Работают люди.

— И где эти связисты обосновались?

— На окраине. В поселке Двадцатилетия Октября. Да не бойся. Лузганов с Тяпкиным их проверят. Ребята цепкие. Если что, шпиона почуют. И за шкибон притащат.

— Ты сам этих связистов видел?

— Видел главного у коменданта. Обычный работяга. Только рожа глумливая такая. Улыбается криво. Глаза ярко-зеленые…

— Зеленые? — Меня чуть не подбросило на месте, как от удара током. — Поднимай людей! По машинам!..

— Да якие мы шпиены? — возмутился Крестьянин. — Шпиены жирные, а у нас скоро желудок к хребту прилипнет!

— Ну да, — засмеялся милицейский старшина. — Шпионов лучше кормят… Давно здесь?

— Так давно, конечно. Больше недели. То здесь, то там. Наше дело маленькое — кабель протянуть, телефон включить. И разговаривайте, люди добрые. Хочешь с Сибирью, хочешь с Москвой.

— Хочешь с Берлином, — поддакнул сержант НКВД в военной форме и фуражке с синим околышем.

— Зачем с Берлином? О чем нам с тамошней сволочью говорить? Мы туда скоро сами придем.

— А где еще работали?

— Ну так в Лесноводске, в Запольском районе. Везде эти провода тянули.

— Слушай, земляк, а Свечников Николай Петрович в вашей конторе работает? — спросил сержант.

— Где работает?

— В Полесске, в управлении вашем. Он уже десять лет там. Ты должен знать. У него жена Лукерья Павловна в бухгалтерии. Зарплату вам выдает. Родственник он мой.

— А, эта, — кивнул Крестьянин. — Ну, выдает.

— Привет передавай, как увидишь.

— Обязательно, сержант.

Чекист поизучал еще документы. И резко выдернул из кобуры ТТ, указал стволом:

— К стене!

— Да ты чего? — возмутился Крестьянин.

— Стреляю!

Крестьянин пожал плечами и послушно встал к стене.

— Так, старшина, — обратился чекист к милиционеру. — Надо подмогу звать. Тут осиное гнездо. Будем его подельников ждать.

— Каких подельников?! — завопил Крестьянин. — Да вы что?

Курган, слышавший весь разговор, последними словами мысленно костерил Крестьянина. Это же надо умудриться повестись на такой простой трюк: «Знаешь ли ты Лукерью в вашей конторе. Как не знаешь? Так она же зарплату выдает. Кто не знает тех, кто деньги трудовому народу в руки дает? Так не бывает». А скажешь «знаю», так это может быть ловушка. Никакой Лукерьи в природе не существует. Как тут правильно ответить? Рецепт простой — валять дурака. Типа — ну выдает там какая-то баба, а Лукерья или нет — мне то неведомо. Меня деньги больше баб интересуют.

Старшина кивнул:

— Сейчас пошлю кого-нибудь из соседей за подмогой. Тебя одного не оставлю.

Курган набрал в легкие побольше воздуха. Ну что же, бывают такие моменты, когда медлить нельзя ни секунды.

Он осторожно приподнялся. Рывком дернул на себя дощатый люк. И выстрелил.

Палил он сверху. Оба врага были в его поле зрения. Милиционер сразу рухнул с дыркой в шее и заерзал на полу, разбрызгивая кровь. Не жилец.

Чекист получил пулю в грудь. И перед тем как упасть, успел нажать на спусковой крючок. Ударил по ушам пистолетный выстрел.

— Ох, йо-о-о! — заголосил Крестьянин, падая на колени и держась за бедро. — Попа-а-ал!

Курган спрыгнул сверху. И бросился к нему:

— Идти можешь? Уходить надо!

— Уйдем. — Крестьянин приподнялся и тут же хлопнулся на пол, держась за ногу. — Мне бы палку какую. Доковыляю.

— Доковыляю? Бежать надо, а не ковылять!

— Помоги, Ящер… Я дойду.

— Ладно…

Курган задумался: «Что делать с Крестьянином?»

Тут где-то вдали послышался шум моторов. Курган нутром почуял — это за ними!

— Не доковыляешь, — покачал он головой.

И выстрелил. Без всякого сожаления. Не друг ему Крестьянин. Друзей в разведке нет. Есть полезные и бесполезные «винтики». Бесполезные выбрасывают…

Все, пора улепетывать. На чердаке остались аккумуляторы. Ну и пусть, они порадуют чекистов. Больше им сегодня радоваться будет нечему.

Сержант госбезопасности Лузганов стонал, пытался что-то сказать. И не мог.

— Не жилец, — вздохнул начальник Особого отдела.

Я нагнулся над чекистом:

— Сколько их ушло? Моргни вместо «да»… Один?

Чекист моргнул. И уставился глазами наверх.

Я посмотрел туда и увидел распахнутый люк в потолке. Чуть сбоку стояла раздвижная лестница-стремянка.

Понятно. Один гад прятался на чердаке. И слышал, что происходит внизу. Видимо, разговор у наших сотрудников с его сообщником начался по существу. И тогда бандит начал стрелять сверху.

Я поднялся по лестнице на чердак. В узкое запыленное окошко просачивались красные лучи закатного солнца.

А вот и тайник. Открытый. И в нем два брусочка в промасленной бумаге — аккумуляторы для радиостанции.

Сомнений нет — гнездо мы накрыли. Но птички разлетелись.

Трогать я тайник не стал. Прибудет опергруппа из райотдела НКВД, будет снимать отпечатки пальцев. А у меня задача организовать преследование. Начальник Особого отдела уже распоряжался на этот счет. Оперативники, прибывшие с нами, рассредоточивались по поселку.

Впрочем, с преследованием у нас как-то не задалось. Подняли мы в ружье все войсковые части, какие могли. Но леса вокруг густые и труднопроходимые. Да еще упираются в болота.

Когда стемнело, пришлось прочесывание свернуть.

Организовали и мероприятия по путям возможного отхода шпионов. Послали ориентировки вдоль железнодорожной трассы. Перекрыли узловые точки. Но почему-то надежды на успех у меня не было.

Может, в болоте эти твари фашистские утопнут? Хорошо бы. Только в это не верилось…

Локоть и радист Феликс ждали Кургана в условленном месте, за обогревшими остовами животноводческой фермы — некогда самой большой в районе. Население деревни немцы, отступая, частично расстреляли, частично угнали в рабство, а ферму сожгли.

— Спалились мы. Надо уходить, — сообщил Курган.

— Как спалились?! — воскликнул Феликс, самый идейный и шебутной в группе.

— На хату к нам НКВД нагрянуло. Крестьянин лишнего наговорил. Раскусили его.

— И что?

— Чекистов я завалил.

— А Крестьянин?

— Чекисты его грохнули… Уходим.

— А рация?

— Все бросаем.

— Но приказ: рацию бросать нельзя, — возмутился радист. — Мы же без связи будем! И там же документики запасные!

— Еще слово, и я тебя ликвидирую за невыполнение приказа. Понял?

— Как не понять, — вздохнул Феликс.

— Куда идем-то? — спокойно осведомился рассудительный и непробиваемый Локоть.

— На хутор, к деду. Нужно вещички забрать, — сказал Курган. — Через болото военные на ночь глядя не полезут. Пока найдут проводника… Да и скорее всего, они уверены, что мы в глубь лесов двинем, а не ближе к железке.

На подходе к хутору стало понятно, что там кто-то есть. Локоть, обученный действиям в лесной местности, умело проскользнул за деревьями и кустами поближе к избе. И исчез из поля зрения.

— В помещении четверо гостей, — вернувшись, сообщил он. — Я в окно разглядел.

— Кто такие? — напрягся Курган.

— Красноармейцы.

— Засаду выставили, краснопузые, — сжал кулаки Курган.

— Непохоже. Скорее всего, случайно забрели. Даже без оружия.

— Это интереснее. — Курган прикинул варианты. — Ну что же, пойдем, познакомимся.

Гулянку они застали в самом разгаре.

— Привет вам, люди добрые, — сказал Курган, заходя в избу.

Крепко сбитый, с низким лбом и курчавыми волосами старшина в мятой гимнастерке посмотрел на него вопросительно:

— Здоров, коль не шутишь. А кто такие будете?

— Связисты. — Курган постучал себя по кокарде на матерчатой фуражке. — Связь тут восстанавливаем. Вот, дедушка Афанасий нам помогает, как может, вещички сохраняет.

— Ну тогда садитесь, — последовал приглашающий жест.

На столе лежали хлеб и консервы из запасов нежданных гостей. А еще соленая капуста и огурцы — это уже хозяева расщедрились. И возвышалась большая, в четверть, бутылка, наполовину полная мутным самогоном.

— Германца-то бьете? — все спрашивал дедок, отхлебывая из глиняной кружки.

— Только клочья летят, дедушка, — кивал сержант.

— И правильно. Неча ему сюда ходить. Гитлеры там ихние, Бисмарки. Нечего! — Дед пьяно ткнулся лбом в столешницу.

Старушка повлекла его в другую комнату. И сама там осталась. Устала, возраст давал о себе знать. Да и не хотела мешать мужской компании застольничать.

Слова за слово, стакан за стаканом — за столом все перезнакомились и сдружились. Красноармейцы налегали на самогон, а разведчики пили мало, больше к губам подносили.

Выяснилось, что группа из госпиталя следует в направлении своей новой части. Радости особой эти люди не испытывают — хлебнули уже лиха. Но и прятаться от судьбы не собираются. Идут к станции Железянской. Добрались до Северного шоссе с попутной колонной. На повороте их высадили, и они пошли через лес. Заплутали немного, набрели на хутор. Решили здесь переночевать — спасибо хозяевам. А поутру дальше двинут.

— Ну, за то, чтобы быстрее фрица в его логове добить! — Курган поднял стакан.

Красноармейцы уже прилично набрались.

— Гитлер капут! — крикнул старшина и икнул.

Курган вышел из хаты. Прошел в сарай. Нашел там тяжелый топор и холщовую дерюгу. Обмотал лезвие и обух. И вышел на улицу.

Дверь избы распахнулась, и на пороге возник старшина.

— Ох, схожу до ветру, — кому-то сообщил он и направился за угол дома.

Курган подошел к нему сзади.

— О, земеля, — улыбнулся сержант, поворачиваясь.

И получил удар обухом по голове. Рухнул как подкошенный.

А Курган направился в хату.

Двое красноармейцев угрюмо смотрели в свои стаканы, третий дремал, прислонившись спиной к стене.

— Атуй! — крикнул Курган и врезал по затылку ближайшего красноармейца.

Локоть накинулся на другого и обхватил его за шею. Третьего с размаху ударил бутылкой Феликс, а потом добавил табуреткой.

Курган добил топором бойца, которого душил Локоть. И воскликнул:

— Отлично! Главное, обмундирование кровью не заляпали!

— А эти? — Локоть кивнул на дверь комнаты, где спали старики, и вопросительно посмотрел на Кургана.

Тот пожал плечами и вошел в комнату, сжимая в руке топор.

Вскоре вернулся и сообщил:

— Чисто.

Это было какое-то наваждение. Получается, я опять встретил Курганова. Так мы и ходим по фронтам друг за другом, как привязанные. По описанию перепутать его ни с кем невозможно. Он, гад такой! Переквалифицировался из ягдкоманды. Сменил профиль работы.

Во время прочесывания местности в подвале дома в заброшенной деревне мы нашли рацию. Такой подарок прощальный. Шпионам она больше ни к чему — для них теперь главное выбраться.

— В леса ушли. Там не достанем, — твердил особист.

Но он ошибся. Ушли они не в леса.

Дальнейшие поисковые мероприятия привели к страшной находке. На хуторе, что недалеко от железнодорожного полотна, обнаружили шесть трупов. Двое — хозяева. А еще четверо — неизвестные без документов.

— Кто такие, черт возьми? — нервно мерял шагами почву Алибеков, косясь на лежащие в ряд на земле тела в одном исподнем белье.

— Судя по недавно зажившим ранениям, военные, — предположил я. — Возможно, из госпиталя.

— И что?

— Порешили их наши диверсанты и взяли их документы.

— И двигаются к линии фронта, — кивнул Алибеков…

Мы раскочегарили на всех парах машину поисковых мероприятий — сплошные проверки, ориентировки. Особое внимание — отпускникам и следующим из госпиталей.

И вот получили информацию, что четверых похожих бойцов видели в расположении девяносто восьмой танковой дивизии.

— Точно, на передовую идут! — кинул я Алибекову. — Срочно по войскам телеграмму — проверять всех новоприбывших!

Мы их нашли… Точнее, воспоминания о них.

Они прибыли в расположение сто семидесятого стрелкового полка. Их определили на передовую — шла замена измотанных в боях красноармейцев на свежие силы.

Перешли они к немцам в ночь сразу после прибытия в часть. Зарезали двух красноармейцев и рванули через нейтральную полосу.

Наши открыли по ним огонь. И одного подстрелили. Тело притащили на нашу сторону.

Я видел его. Это был не Курганов…

— Господин подполковник, согласитесь, бабам в разведке не место. — Забродин держал спину на стуле в кабинете начальника школы прямо. — Понимаю, что некоторые вещи в силу ряда особенностей могут сделать только они. И в места, куда мужикам путь заказан, тоже только они пролезут. Но эти преимущества сводятся на «нет» их истеричностью и глупостью. Чувства у них, понимаете ли. Сегодня она за великую Германию одежды на себе рвет. Завтра, если что не по ней, проклинать ее будет. Вот и эта — ну, дура. Простить надо. Не знает, что мелет.

— Мне импонирует ваше здравомыслие, агент Лунь, — важно кивнул Краузе. — Но вы не во всем правы.

— Наговорила Элизабет всякой чуши. Простить и забыть. Хотя можно по морде дать, чтоб впредь неповадно было. Ох, не хотел я про нее сплетничать. Но порядок есть порядок.

— Вы поступили правильно. Свободны, — кивнул Краузе.

«Свободен, — подумал Забродин. — Эх, если бы так…»

Он вошел в ритм жизни школы, стал винтиком ее отлаженного механизма. И ждал. Ждал этой самой свободы — когда ему прикажут готовиться к заброске, и он распрощается с опостылевшими преподавателями, сослуживцами и начальниками. Вот это будет свобода! Свобода на той стороне. А здесь он — раб. И предатель Родины, каковым его все считают. И к этой роли привыкнуть невозможно.

Что-то не срасталось в планах Особого отдела НКВД. Контрразведчики считали, что немцы тянуть не будут и забросят его сразу — устанавливать контакты с родным дядей из Наркомпути. Но абверовцы тянули. Они не могли решиться. И Забродин не понимал их соображений.

За это время его обучили всему, чему только можно, — радиоделу, разведке, диверсиям, после чего он стал инструктором по парашютной подготовке. В этом деле он был мастером еще до войны, принимал участие в соревнованиях. И теперь готовил слушателей. Иногда давал консультации сотрудникам абвера по организации службы советских ВВС, но его знания давно потеряли актуальность.

Теперь он жил в отдельной комнате в кирпичном двухэтажном здании, где квартировал преподавательский состав школы. Но в город его все равно не выпускали иначе как в сопровождении немцев.

Еще не решив, куда приткнуть агента Луня, сотрудники абвера с остервенением занимались его проверками. Время от времени устраивали самодеятельные спектакли типа того, с лжепартизанами.

Правда, любимый вид проверки — ложную высадку, на нем прокатывать не стали — знали, что на такое он уже не поведется. А вот слушателя из группы радистов изобличили в двурушничестве. Покружили его пару часов над своей территорией, выбросили с парашютом. Имитировали арест органами НКВД. А он стал требовать доложить о нем чекистам, мол, он их агент.

Зато к Забродину периодически приставляли провокаторов. Те начинали откровенничать: «Немец уже не тот, пора думать, как от него бежать». Он сдавал их руководству школы. Иногда со страхом — а может, отдал нормального советского человека. Но тут же отбрасывал эту мысль. Кроме провокатора только идиот полезет с такими откровениями. А если человек — идиот, то и судьба у него идиотская.

А немцы продолжали развлекаться. Пытались его спаивать, надеясь, что под воздействием алкоголя у него развяжется язык. И вот последняя художественная самодеятельность — подставили ему очаровательную Элизабет — агента из специальной женской группы, проходящей подготовку для работы в тылу советских войск.

Ну что скажешь — очаровать она его сумела. И даже больше. Месяц длились их отношения, она подначивала его сладкоголосыми скользкими разговорами. А вчера сказала, что решилась: на немцев работать не будет. СССР им не победить. И после заброски она сдастся.

Поутру Забродин отправился к руководителю школы. И, изображая из себя смущение, повел разговор, что не стоило бы забрасывать Элизабет, поскольку у нее дурь в голове, и она может переметнуться. Говорил так обтекаемо — будто желал выгородить женщину, но вместе с тем не в силах даже ради любви забыть о долге.

И опять потекли будни школы. Забродин неустанно делал в своей памяти отметки. Он надеялся, что ступит на свою землю и принесет информацию тем, кто его посылал.

Но когда это будет? И будет ли вообще?

Он подумывал снова начать вербовку среди переменного персонала. Приметил несколько человек, с которыми можно работать. Но вовремя притормозил. Слишком большое внимание ему уделяли немцы. Под очень плотным колпаком держали.

И однажды он решил больше не дергаться. И продолжал крутиться в заколдованном круге повседневных забот.

«Страна воюет. Соотечественники гибнут. А я готовлю парашютистов для заброски в тыл Красной армии. Отлично, старший лейтенант Забродин», — с горечью усмехался он про себя.

И на него накатывала волна дичайшей тоски. Он жалел, что согласился на эту операцию. Летал бы, сбивал немцев. Или уже давно сбили бы его. Но хоть погиб бы с честью…

Канула в Лету осень 1942 года. Настала зима.

На заснеженном летном поле Забродин проводил инструктаж перед прыжками. Около самолета остановился легковой «Опель». Из него вышел заместитель начальника школы и крикнул:

— Инструктор Лунь, в машину!

— А прыжки?

— Теперь это не ваша забота!

«Заброска? — В душе Забродина запела торжествующая струна. — Наконец-то!»

Потом его с двумя выпускниками в легковой машине отвезли в Минск. В лагере Абверкоманды-103 около Минского аэродрома их построили на улице. Офицер абвера представил мрачного, исподлобья смотрящего крупного мужчину:

— Ваш командир агент Ключник. Подчиняться ему во всем. Отныне он для вас и командир, и судья.

Ключник не проронил ни слова.

Потом была подготовка перед заброской, заучивание легенды и задания. На все про все ушло четыре дня. Момент заброски приближался.

Вечером группу вывезли на аэродром. Распределили по разным комнатам в спальном домике.

Забродина поселили вместе с Ключником, к которому он не только не испытывал симпатии — тот раздражал и напрягал летчика. Вообще, такой человек вряд ли подходил для роли командира. Одним своим присутствием он создавал невыносимые психологические условия. А как он поведет себя за линией фронта?

Ключник обычно не удостаивал подчиненных беседами, говорил только то, что необходимо, и ни слова больше. А тут перед отбоем неожиданно прямо поток слов пролил — штук аж двадцать.

— Я иногда во сне говорю всякую ерунду, — как-то нервно заявил он. — Не обращай внимания.

— Да мне-то что?

— Завтра в тыл к русским… Ну что, вернем свои долги и рейху, и Советам?

После этих двусмысленных слов Ключник завалился на кровать и заснул.

А Забродину так и не удалось сомкнуть глаз.

Мы пили в кабинете Вересова давно припасенный им для особых случаев коньяк — за победу в Сталинградской битве.

— А ты знаешь, что Сталинград спас Селивановский? — Вересов отставил опустошенную серебряную рюмку.

— Знаю, — кивнул я.

Когда в июле 1942 года у Сталинграда сложилась катастрофическая ситуация, командующий фронтом генерал Гордов, боясь гнева Сталина, тщательно скрывал истинное состояние дел. И начальник Особого отдела Сталинградского фронта Селивановский через голову всех своих руководителей направил шифротелеграмму лично Сталину: «Гордов не пользуется доверием в войсках, положение критическое». Верховный предпринял все возможные меры, сменил командование. Сталинград выстоял.

— Ведь едва не довел генерал свой фронт до катастрофы, шкот ему в глотку и китовый ус в зад! — выдал Вересов очередной словесный загиб. — Знаешь, учитель, катастрофы случаются, когда страх за свою шкуру перевешивает ответственность за порученное дело. И ладно если бы это дело было маленькое, даже не дело, а дельце. Но это Дело с большой буквы — жить или умереть нашей Родине, нашим родным, согражданам. И такое малодушие иначе, как преступлением, не назовешь.

— Твоя правда, — согласился я.

Сталинград стал для нас главным делом на всю вторую половину 1942 года. В самом городе я лично так и не побывал — мне поручили контрразведывательное обеспечение бесперебойности военных перевозок, а также безопасности частей, блокирующих подход к Сталинграду немецких подкреплений.

Армия наша была уже не та, что в сорок первом. Мы научились воевать и теперь бились с немцем на равных. И подавляющего господства в воздухе фашистских «стервятников» теперь не было. А советская артиллерия работала настолько филигранно, что вызывала ужас у врага.

Но война есть война. С ее вечными спутниками — паникой, трусостью, предательством. А поэтому и политрукам, и заградотрядам, и особистам всегда найдется тяжелая, а порой и грязная работа.

И борьбой с антисоветской пропагандой нам приходилось заниматься. К нашей чести, шашкой направо и налево мы не рубили. Наоборот, руководство нас наставляло:

— Осторожнее надо с привлечением за антисоветчину. Иногда принимаем за нее обычное недовольство красноармейцев недостатками в снабжении, деятельностью командиров, которые порой бездумно бросают подчиненных на пулеметы. Тут грань тонкая. А каждый обстрелянный солдат у нас на счету…

Но главной моей задачей оставалось противодействие абверу. Немцы забрасывали агентуру в огромном количестве. И похоже, теперь им это начало выходить боком. Через их перевербованных агентов мы организовали такую систему дезинформации, которая вскоре стала сказываться на ходе боевых действий под Сталинградом.

В результате титанических усилий РККА Сталинград стал для фашистов символом их поражения и воплощенным снежным кошмаром. И вот итог — наше кольцо окружения замкнулось, и 31 января 1943 года командующий группировкой фельдмаршал Паулюс подписал капитуляцию, сдав в плен более девяноста тысяч солдат вермахта. Таких потерь Германия еще не знала.

При известии о капитуляции Паулюса у меня покатились слезы радости, и я их не стеснялся. Огромное нервное напряжение последних месяцев, когда все висело на волоске, лопнуло. Мы победили!

— А ведь это перелом. — Я налил коньяк в серебряные стопки. — Теперь погоним супостата.

— Э, фашист еще силен, — поморщился Вересов. — На Гитлера вся Европа работает и за него же воюет. Немцы уже готовят мощный удар. И опять будет — кто кого. Перевеса нет ни у нас, ни у них. Почивать на лаврах нам рановато.

Да, война еще не закончена. Битв впереди немало. И работы для особиста хватит…

В начале 1943 года объявился генерал Власов. Как я и предполагал, возник он во всей красе своей убогой душонки.

Вересов после совещания протянул мне бумагу с карандашными отметками и невесело продекламировал:

— Смоленская декларация! Для борьбы с коммунистами создается РОА — Русская освободительная армия! Все русские, кто служит у немцев, теперь считаются ее военнослужащими. Подпись: Власов. Русская армия против русских. И на стороне немцев.

— Вот же паскудник! — Я даже опешил от такого.

— Представляешь, какая у нас новая головная боль! Придется организовывать оперативное прикрытие подразделений этой РОА, каленый болт ей в пятак!

— Больше всего ненавижу предателей, — сказал я. — Недаром им в Средние века в глотку вливали раскаленный свинец.

— И правильно, — кивнул Вересов. — Кто же, как не предатель, откроет ворота врагу, пришедшему жечь наши дома и убивать семьи.

— Да, подлее гада в мире нет. И пощады им не будет.

Вечерело. До выброски оставалось несколько часов. И Забродин, напряженно обдумывавший ситуацию, решился. Рисковать нельзя. Не в том он положении.

В штабном домике он нашел офицера абвера, который должен сопровождать группу до цели. Попросил разрешения войти. Отрапортовал четко, по уставу, немцы сразу добреют от этого, или звереют — в зависимости от настроения.

— Господин обер-лейтенант. Хочу доложить свои соображения по составу группы.

— Докладывайте. Если они хоть сколь-нибудь разумны. Но если вы попусту тратите мое время…

— Я не хочу лететь на задание с командиром группы Ключником.

— Что?!

— Он погубит нас.

— Меня не обманывает слух? Вы подвергаете сомнению решения офицеров вермахта?

— Я ничего не подвергаю. И допускаю, что у вас могут быть особые резоны. Хотя по профессиональным и организаторским качествам Ключник — последний, кого я хотел бы видеть над собой. Но дело гораздо серьезнее.

— Да?

— Мне думается, он не тот, за кого себя выдает.

— Поясните.

— Он не хотел ночевать со мной в одной комнате. Потом настоятельно советовал не обращать внимания на то, что он бормочет во сне. А бормотал что-то вроде: «товарищ майор НКВД», «в атаку», «немчура». Прочее — неразборчиво.

— Любопытно. — Обер-лейтенант насмешливо посмотрел на Забродина. — Нет, но я же говорил, что мы просто теряем время на эти венские вальсы с вами.

— Простите, господин офицер, что вы имеете в виду?

— Ох, агент Лунь. — Обер-лейтенант отхлебнул из офицерской фляги глоток, его щеки зарумянились, потом улыбнулся широко и открыто. — Я считаю, что вы давно должны быть в Москве и посылать нам донесения. И вся эта суета вокруг вашей персоны только отвлекает от решения более важных вопросов. Но Берлину виднее. Там вечно что-то просчитывают. На то это и Берлин. А мы лишь исполнители.

— Я готов выполнить любые приказы и Берлина, и местного командования.

— Скоро вам представится такая возможность.

— Как скоро?

— Опять лишние вопросы…

Это «скоро» наступило в начале апреля 1943 года.

Когда Забродину сказали, чтобы он готовился, у него возникла незыблемая уверенность — вот теперь все по-настоящему. Отныне начинается та самая работа, ради которой он прохлаждался больше года в немецком тылу…

Конечно, золота и наград за успешное выполнение задания Курган не ждал — немцы на это дело скупы. Но на обычное человеческое «спасибо» рассчитывал.

Во время аврального перехода через линию фронта его группа потеряла радиста — Феликс так и остался на нейтральной полосе. Сказать, что этот факт тронул Кургана, было бы преувеличением. Он просто произвел перестановку фигур. Одна вычеркнута, ну и ладно. Главное, жив король — то есть он сам. А другие… — так у него никогда не было любимых фигур. Оценивал их только с точки зрения голой функциональности. Феликс — жалкая пешка. Без нее ничего не изменится. Так и нечего горевать.

После перехода разведчиков прямо из немецкого окопа отправили в отдел полевой жандармерии. А оттуда их забрал в Минск представитель абвера с конвоирами, смотревшими на возвращенцев напряженными хищными взглядами.

Вышедших из советского тыла агентов в Минске встретили недружелюбно. Кургана препроводили в подвал — достаточно просторный, но на том его плюсы и заканчивались. Там было сыро, холодно, одиноко, беспросветно и голодно. Трое суток в одиночестве он с горечью размышлял о том, что коллекция подвалов и камер, в которые его кидали немцы, неизбежно растет.

Первый допрос вел здоровенный мордатый лейтенант. Говоря по-русски с безобразным акцентом, но свободно, кинул в лицо диверсанту обвинение:

— Ты не выполнил приказ командования, агент Ящер!

— Это как? — опешил Курган.

— Приказ был держаться до особого распоряжения. А не десять дней!

— Приказ был — по возможности.

— Вот именно! Признаю, что сперва командование было даже довольно вашей резидентурой. Но в самый напряженный момент оно лишилось разведывательного освещения важного стратегического узла. В результате сделаны ошибки, за которые заплачено немецкими жизнями. Немецкими! А не вашей поганой славянской кровью, что дешевле воды из лужи!

— На нас вышли сотрудники НКВД. Мы вынуждены были срочно эвакуироваться. Дальнейшая работа была невозможна!

— Да? И кто это сказал? Ты, который ушел с позиции вопреки приказу! Кто твои слова подтвердит? Погибли Феликс, Крестьянин. Все погибли. Не странно?

— Локоть жив.

— Жив. И знает только то, что ему сказал ты. — Лейтенант посмотрел на него уже с сочувствием и более дружелюбно. — Давай, агент Ящер, решим так. Рассказываешь, как тебя завербовал НКВД. Какое задание тебе дали. И тем самым сохраняешь жизнь. Мы вступаем с советской контрразведкой в игру.

— Какую игру? Какое задание?!

— Мы знаем все!

— А я ничего не знаю! У вас есть хоть какие-то доказательства?

— Будут. Для этого достаточно познакомить тебя с людьми, которые обучены вытягивать эти доказательства клещами.

— Клещами? Ну тогда, конечно, я во всем сразу признаюсь — не переношу боли. Вот только мои признания не будут иметь никакого отношения к реальности. И вы потеряете человека, который уже послужил рейху и готов служить дальше.

— НКВД ты служишь…

Опять камера. Когда Курган представлял, что его могут отдать в лапы немецких палачей, у него земля из-под ног уходила. Они такое делают с допрашиваемыми — не то что люди, камни говорят.

Через день Кургана извлекли из тьмы подвала и вытолкнули в ярко освещенный коридор. Глаза слезились от света, и пленник даже сначала не понял, кто стоит перед ним.

— Неважно выглядишь. Быстро в машину, — кивнул майор Вебер.

В салоне «Мерседеса» они ехали с комфортом — мягкие кожаные сиденья, жарко натоплено. И Курган с каким-то наивным изумлением смотрел на улицы Минска, еще живые в его памяти.

— Сынок, ты мне стоишь все дороже, — отметил Вебер.

— Я не виноват. На нас правда насели чекисты. Мы еле унесли ноги.

— Да верю я тебе, верю… Знаешь, мне сделали одолжение, отпустив тебя. А одолжения бывают только взаимными.

— Я возмещу все затраты верной службой.

— Куда же тебе деваться. На следующей неделе и начнешь… Знаешь, какое самое вредное насекомое на оккупированных территориях?

— Партизан.

— Вот именно. Так почему бы и нам не наводнить такой же саранчой русский тыл. Взрывать, убивать, прерывать коммуникации. Справишься?

— Зависит от состава группы.

— Нормальную тебе дадим группу. Только упаси тебя бог снова вернуться раньше времени…

Через неделю Курган с группой из пяти человек уже шастал в прифронтовой зоне, проникая все глубже на территорию противника.

За эту вылазку ему удалось поджечь советский вещевой склад, дважды осуществить подрывы железной дороги, что вызвало затруднение, пусть и ненадолго, движения воинских эшелонов. Напоследок диверсанты грохнули трех красных командиров и лесами ушли обратно к немцам.

Вебер оценил вылазку высоко:

— Молодцы!

— Не скажу, что много красных перебили, — сказал Курган в ответ. — Были трудности.

— Не забывай, что в докладах по инстанциям цифры имеют склонность к росту. Так что в Берлине результаты работы вашей группы выглядят куда более масштабными.

Потом была еще одна заброска. Курган влился в диверсионный отряд, уже действовавший в советском тылу. В основном эти бравые вояки пили самогон в непотребных количествах, занимались мародерством, грабежом населения, ну а еще боязливо скрывались в чащах от войск НКВД. При этом не забывали посылать победные рапорта в адрес «Сатурна» о несуществующих успехах.

Кургана его новые соратники чуть было не грохнули, поскольку обоснованно заподозрили, что тот доложит об их художествах в Центр. И ему пришлось притворяться своим — пьяницей и трусом. Однажды он ушел от них и самостоятельно пересек линию фронта в заранее обговоренном с руководством месте.

— Я так и думал, — удовлетворенно потер руки Вебер, выслушав его доклад. — Без немецкой плетки вы быстро спиваетесь и распускаетесь, как все славяне.

— Отряд небоеспособен.

— Ну, так это прекрасно!

— Почему?

— Потому что возникла необходимость разменять этих чудо-богатырей в игре с советской контрразведкой. А таких не жалко.

Скорее всего, Вебер выполнил обещание — разменял. Разговор об этом больше не возникал.

По плану транспортный «Юнкерс» должен был выбросить Забродина с подчиненными ему радистом и разведчиком как можно ближе к Москве. Немцы расстарались, снабдив группу пачкой самых надежных документов на все случаи жизни. Даже удостоверениями сотрудников НКВД.

Основная задача агента Луня — установить контакт с его родным дядюшкой Сергеем Ивановичем Забродиным, которому присвоено оперативное обозначение «Консул». Тот наверняка знает, что племянник пропал без вести и давно выпил по нему поминальную. Может, даже расстроился и всплакнул — отношения к делу это не имело.

Как Лунь объяснит дяде свое чудесное воскрешение? Да очень просто: был сбит немцами, попал к партизанам, вышел к своим. Ныне на долговременном лечении, но очень надеется вернуться в строй. На каждый чих, на каждое слово — соответствующая бумага и куча подробностей. С легендой немцы расстарались отменно.

Забродину терли плечи жесткие лямки парашюта. Салон трясло так, что зубы стучали друг о друга, сбивая эмаль. Уже глубоко над советской территорией по корпусу забарабанили осколки — это самолет попал в перекрестья прожекторов ПВО. Зачихал двигатель, и крылатая машина пошла на разворот — теперь у нее главной задачей было дотянуть до своих.

И вот — открытая дверь, за ней — черное морозное пространство. Резкая команда фельдфебеля Курца:

— Пошел! Быстрее!

Группу, похоже, выбрасывали в незапланированном месте. Но выхода не было.

Забродин сделал шаг в темноту, навстречу бьющему в лицо холодному ветру. И вот — невесомость свободного падения. Привычный рывок — над головой расцвел ночным потаенным цветком дикого папоротника купол парашюта. Потом болезненный удар ногами о землю.

Приземление прошло удачно — прямо на опушку леса. Вскоре Забродин нашел агента Сивуша. Тот безнадежно повис на ветках, так что пришлось резать стропы. Спрыгнув с высоты, он больно ударился ногой и потом прихрамывал.

— Что, так и оставлять на деревьях парашют? — спросил он.

— Сейчас заберусь наверх, — сказал Забродин.

С трудом ему удалось сорвать с веток купол парашюта. Приметную шелковую материю закопали поглубже.

Оставалось найти радиста — агента Дикого. Тот куда-то запропастился и не реагировал на звуковые сигналы — условные крики под ночных животных.

Прикинув, куда могло занести радиста, Забродин сказал:

— Пойдем на юго-восток. Там он.

— Если уже не бежит в СМЕРШ, — зло произнес Сивуш.

— Не бежит. Ты же знаешь, что ему, как и тебе, к большевикам с повинной дороги нет.

Дикий и Сивуш были из полицаев, отличившихся в расстрелах евреев и коммунистов на Украине. Им явка с повинной — верная смерть. Свиту Забродину подобрали проверенную.

Дикого нашли через полчаса на берегу быстрой холодной речки. Похоже, у него на высоте погас купол парашюта, а запасной не раскрылся. Так что не было теперь ни радиста, ни рации.

— Ну что, выбираться надо, — горестно вздохнул суеверный Забродин, считавший, что если дело начинается так хреново, то и дальше ничего хорошего не будет.

Первые заповеди парашютиста: коснувшись земли, найди членов группы и немедленно двигай подальше от места десантирования. Истребительные отряды, НКВД и ПВО в тылу работали четко, многих гостей с неба брали сразу же в районе выброски.

Утром они вышли к небольшому тихому поселку городского типа. Военных там не было видно.

— Пойду, справлюсь, как тут и что, — объявил Забродин. — И на чем до Москвы добираться.

— Один не пойдешь, — неожиданно резко произнес Сивуш, его рука лежала в кармане, наверняка на рукоятке пистолета.

— Понятно. Инструкция присматривать за мной и в случае чего ликвидировать, — хмыкнул Забродин.

— У немца без присмотра не бывает. А ты для них очень уж ценный человек.

— Ты что же, так нянькой моей и будешь? Смешно даже как-то.

— Кому как…

В поселке выяснилось, что группа приземлилась в Московской области, притом совсем недалеко от запланированной точки.

Заброшенные агенты дождались военной грузовой попутки. Предъявили свои авторитетные бумаги. И старший машины добросил их до Егорьевска.

— Отсюда и до Москвы недалеко, — сказал Забродин, когда они шли по разбитому асфальту городка дальнего Подмосковья.

И тут по его спине пробежали мурашки. Он обернулся и увидел приближающийся к ним милицейский патруль…

Я только что прилетел с Южного фронта. Там нам удалось снять две резидентуры абвера.

Одна из них чуть ли не в открытую, поражая каким-то болезненно-безумным нахальством, работала по тылам 44-й армии, совершив три взрыва на железной дороге и пустив под откос поезд с бронетехникой. Понятно было, что вскоре, отработав на круглую «пятерку», диверсанты направятся к своим. Как их отфильтровать среди огромного скопления военнослужащих при том, что документы они имели надежные, если до сих пор на свободе?

Посоветовал я начальнику Особого отдела 44-й армии однажды испробованный трюк:

— Нужно издать приказ по всем частям и гарнизонам — несколько дней не носить противогазы. Все равно газовых атак не ожидается. А тех, кто с противогазом, брать за шиворот.

— До многих не дойдет приказ, — заметил начальник отдела.

— А, гребем всех. Потом разберемся.

Задержали в общей сложности полсотни человек. Из них трое были теми самыми диверсантами.

— Молодец, — похвалил меня Вересов, выслушав рассказ и расстегнув пуговицу на воротничке кителя с погонами.

Я никак не мог привыкнуть к этим погонам. Правда, военнослужащие с ними выглядят гораздо более бравыми и солидными — этого не отнимешь. Звания госбезопасности приравняли к общевойсковым. Вересов теперь не майор, а полковник госбезопасности, а я — капитан.

Мой начальник углубился в изучение следующей моей докладной. Хмыкнул, нахмурился. Улыбнулся язвительно:

— Ну, порадовал. Как назвать это художественное произведение? Повесть о походно-полевом гареме?

— Аристарх Антонович, но ведь разврат же! И как следствие — пересуды со стороны подчиненных, развал дисциплины, подрыв доверия к командованию. Смотри, чего творят. У комдива целый гарем турецкого султана — связистки, личная медсестра. Пьянки-гулянки. Даже у командиров рот свои походно-полевые жены. Командир бригады отделение молоденьких снайперш сформировал для личного употребления, да еще и отсыпал им щедрой рукой медали-ордена. Глянул я наградные листы, да еще агент, опытный снайпер, подсказал. Батюшки святы — от записей в снайперских книжках за милю липой разит! И награды липовые. Скоро война закончится, и эти вертихвостки будут перед школьниками выступать, как фашиста героически били. Позор же!

— Позор, — согласился Вересов. — Разобрался со снайпершами?

— Разогнали их к чертям. Командир бригады обижался, что такое боевое подразделение уничтожили. Не пора гайки закручивать, товарищ полковник?

— Закручивать? — Вересов задумчиво отхлебнул свой вечный чай. — Ты вот по фронту судишь. А даже не представляешь, какие червяки в тылу копошатся и языки распускают. Взгляни справочку по деятелям нашей социалистической культуры.

Он вытащил из папки обзорную справку, составленную по агентурным донесениям, и протянул мне.

Я читал, и волосы вставали дыбом. Классики соцреализма, едрить их!

Уткин И. П., поэт, бывший троцкист: «У нас такой же страшный режим, как и в Германии. Все и вся задавлено. Идеал власти, чтобы русский народ стал единым стадом баранов, почти достигнут».

Никандров Н. П., писатель, бывший эсер: «Мы прошлым летом ждали конца войны и освобождения от 25-летнего рабства. В этом году и произойдет освобождение».

Вальве Б. С., литературовед: «Два вида социализма: нацизм и большевизм, оспаривают мировое господство».

Колбановский А. Э., журналист, сотрудник редакции «Последних известий» радиокомитета: «Война будет продолжаться долго и не принесет нам победы. Мы значительно слабее немцев».

Чуковский К. И., писатель: «Скоро нужно ждать еще каких-нибудь решений в угоду нашим хозяевам (союзникам). Наша судьба в их руках. Я рад, что начинается новая разумная эпоха. Они нас научат культуре».

Голосовкер Я. Э., поэт-переводчик и историк литературы, арестовывался за троцкистскую деятельность: «Советский строй — это деспотия, экономически самый дорогой и непроизводительный порядок, хищническое хозяйство».

Кузько П. А., писатель, ранее примыкал к эсерам: «В результате войны гегемония компартии падет и уступит место гегемонии крестьянской партии, которая создаст новую власть и освободит народ от колхозов».

Краснов П. Б., журналист: «Я готов терпеть войну еще хоть три года, пусть погибнут еще миллионы людей, лишь бы в результате был сломлен деспотический, каторжный порядок в нашей стране».

Федин К. А., писатель, до 1918 года был в плену в Германии, поклонник «немецкой культуры»: «Все русское для меня давно погибло с приходом большевиков. Отдав свою честь, превратившись в нищих и прося рукой подаяния, — вот в таком виде мы сейчас стоим перед Америкой. Ей мы должны поклониться и будем ходить по проволоке, как дрессированные собаки».

— Да, хороши наши властители дум, — покачал я головой.

— Это еще цветочки. Вон братья Старостины — легендарные футболисты «Спартака», кумиры молодежи. Когда ополченцы своими телами не давали немцам прорваться к Москве, эти спортсмены чуть ли не открыто заявляли, что эвакуироваться не собираются, и озабочены только их руководящим положением в русском спорте при немецких хозяевах. Учили немецкий язык, копили продовольствие, скупали золото и валюту. А когда немцев отогнали от столицы, стали торговать вместе с военкомом бронью от призыва, прописывали за мзду в Москве мошенников и воров. Знаешь, сколько мрази их услугами воспользовалось?!

— И что, тоже сошло с рук?

— Не сошло. Лес пилят. А остальные пока балаболят про второй фронт, злокозненные колхозы и еврейское засилье в культуре. Или походным женам ордена дают. Если бы такое году в тридцать шестом вылезло, думаю, в ГУЛАГе народу сильно прибыло бы. Чтобы за языком следили. Но времена изменились. Слишком тяжелые испытания нам выпали. Слишком важен вклад каждого в войну. Так что теперь живем по принципу — многое прощаем, лишь бы человек делал дело. Грамотный командир сейчас на вес золота. Так что бог с ним, с его походной женой. И писатель-пропагандист тоже много пользы приносит острым пером, значит, можно ему трусливые и подлые разговоры простить, пока он реально вредить не начал. Ну, а с вредителем разговор особый.

— И чего, эту докладную в корзину? — кивнул я на мой рапорт.

— Зачем в корзину? — удивился Вересов. — Зарегистрируй в секретке. И в папочку вложим. Может, когда папочка и понадобится.

В кабинет постучались. Зашел взволнованный капитан Трофимов — брутальный двухметровый атлет.

— Агент Лютый вышел на связь по коду «Азимут»! — сообщил он взволнованно.

— Выкладывай. — Вересов аж выпрямился.

— Из Егорьевска сообщили. Там у них пыль, дым, стрельба. Они, знаете ли…

— Поехали. — Вересов поднялся с кресла. — По дороге доскажешь!..

Агенты абвера Лунь и Сивуш мирно шествовали по Егорьевску. Недалеко от грандиозного белоснежного пятикупольного четырехстолпного храма Александра Невского, переоборудованного под кинотеатр, их уже второй раз остановил милицейский патруль. Документы у военных проверять не стали — без крайней необходимости таких прав у милиции нет. Но въедливо поспрашивали, кто, откуда и как.

Когда милиционеры отправились дальше, у Сивуша нервно задергалось правое веко.

Нужно было искать попутку до столицы. В поисках таковой Забродин и Сивуш по широкой Советской улице дошли до невзрачного двухэтажного кирпичного здания.

— Вот волки где окопались, — сплюнул зло Сивуш, прочитав вывеску «Отдел НКВД Егорьевского района».

Там у дверей маячили два автоматчика в милицейской форме.

— Надо бы их навестить. — Забродин упер ствол пистолета в бок напарника. — Не дергайся! Пристрелю!

И тут же крикнул милиционерам:

— Товарищи, сюда! Это немец!

Забродин знал, что Сивуша в Москву тащить опасно — он непредсказуем, и неизвестно, какие еще инструкции получил в абвере. Вязать его надо здесь и сейчас. И решил воспользоваться подвернувшимся случаем.

— Ах ты, сука! — Сивуш неожиданно лягнул Забродина каблуком сапога по голени и рванулся вперед. Лихо перепрыгнул через груду пустых деревянных ящиков рядом с проезжей частью.

Забродин выстрелил ему вслед. Сивуш упал, держась за продырявленную ногу. Перевернулся, присел на асфальте. В его руке возник «Вальтер».

Автоматчики около райотдела сообразили, что происходит нечто экстраординарное и непонятное. А в таких случаях действует главный милицейский принцип: держать и не пущать. И вот один милиционер уже прицелился в Забродина. А второй бежал к Сивушу, вскинув ППШ.

Сивуш резко поднял пистолет. Стрелял он метко и имел все шансы попасть в Забродина. На его беду или счастье, оказавшийся в самом центре перестрелки случайный капитан-танкист футбольным ударом ноги выбил у него оружие.

Забродин отбросил свой ТТ, поднял руки и сказал автоматчику, державшему его на мушке:

— Срочно доставьте меня к начальнику отдела НКВД. Это компетенция военной контрразведки. Да, и с тем поаккуратнее. У него в воротнике яд зашит.

Хотя Забродин был уверен, что ядом Сивуш не воспользуется. Взбрыкнуть и затеять стрельбу бывший полицай от отчаяния мог. Но только не самоубиться. Зря абверовские хозяева на это рассчитывали.

Начальник Егорьевского отдела НКВД выслушал Забродина. Долго объяснять ничего не пришлось. У майора были четкие инструкции на такие случаи. Поэтому он приказал расстегнуть наручники на запястьях пленного. И набрал контактный телефон Управления особых отделов НКВД СССР.

До Егорьевска мы добирались часа три, с трудом обгоняя бесконечные военные колонны — грузовики, танки. Битва под столицей давным-давно закончилась, но через Московскую область уходили на фронт вновь сформированные подразделения и резервные части.

В Егорьевске мы с Вересовым прошли в просторный кабинет службы райотдела НКВД, где нас ждал Забродин. Во избежание эксцессов его стерегли двое милиционеров, которые исчезли при нашем появлении. Теперь пленный был не их заботой.

— Жив! — Вересов крепко обнял парня. — Я знал, тудыть твою перекатом через заднюю ляжку! Знал, что выползешь!

— Ну да, — хмыкнул Забродин. — Рожденный ползать везде проползет.

— Э, нет. Ты летать рожден, сокол ты наш сталинский. Это мы тебя ползать заставили. В крови и грязи. Но иначе нельзя было, Коля… Ну что, поехали!

Мы расселись по машинам. В нашу «Эмку» усадили Забродина. А в специальный крытый грузовик кинули его напарника — очередной абверовский экземпляр для внутренней тюрьмы на Лубянке. Похоже, фигура интересная…

В кабинете у Вересова мы, попивая чай, внимательно слушали рассказ доблестного летчика о его похождениях.

— Андрейченко дошел до наших? — спросил Забродин.

— Весточку мы от тебя получили именно с ним, — кивнул Вересов. — Сейчас в войсках воюет. Я справлялся о нем. Зарекомендовал себя хорошо, так что звание ему вернули.

— Больше я вербовать никого не стал. Под таким плотным колпаком был — ни вздохнуть, ни плюнуть.

— Это ты правильно поступил, — одобрил Вересов. — Иначе бы мы с тобой не разговаривали. Знаешь, сколько палится на таких попытках вербовки наших зафронтовых агентов?

— Много?

— Процентов шестьдесят. Лишнее слово, неправильная оценка объекта вербовки — и все, застенки гестапо. А ты слишком нужен нашему делу. Мы с тобой такие игры закрутим, капитан Забродин.

— Старший лейтенант.

— Уже капитан. Мы позаботились.

— Это приятно.

— А неприятно то, что нашумел ты со своим напарником. Концерт в Егорьевске тебе удался на славу. Лишь бы там немецких ушей не было. Непорядок, капитан.

— Так получилось.

— Дурака свалял. Довел бы этого Сивуша до Москвы, тут бы мы его без шума и пыли приняли.

— Боялся в столицу его пускать. Бог знает, чего у него на уме.

— Ладно, не это главное. Хуже всего, что рацию ты посеял.

— Радист шмякнулся без моего ведома, — хмыкнул летчик.

— Парашют лучше надо упаковывать, — проворчал я.

— Да вроде хорошо уложили. Не знаю, что там случилось.

— Что случилось, то случилось, — отмахнулся Вересов. — Резервную связь тебе не могли не предусмотреть.

— Предусмотрели. Слепневский переулок, дом 3, квартира восемь. Агент «Тетушка Агнесса». Это на самый крайний случай. У нее якобы старый канал связи с Берлином, которым нельзя злоупотреблять.

— Глубокого залегания тетушка, похоже.

— Да, довоенного, — кивнул Забродин.

— Так. — Вересов что-то прикинул. — Вас сбрасывают. Остаетесь без рации. Выдвигаетесь в Москву. Несколько дней на то, чтобы встать на учеты и оборудовать лежку. После этого можно выходить на контакт с местным агентом. Так?

— Так.

— Значит, три дня тебе — устроиться на конспиративной квартире. Оглядеться. А потом к Тетушке Агнессе в гости.

Так и получилось. Забродину выделили конспиративную квартиру на первом этаже — как и положено для таких заведений, в тихом переулке в Замоскворечье рядом с набережной Москвы-реки.

Там он перевел дух. Гладко выбрился. До зеркального блеска надраил сапоги и привел в идеальный порядок заляпанное в странствиях по лесам обмундирование. И на четвертый день отправился в гости.

— Ну и что вам надо от одинокой женщины, молодой человек? — через дверную цепочку смотрела на него полноватая дама с белыми кудряшками — на вид ей было далеко за сорок.

Анастасия Георгиевна Логинова — начальник группы секретариата в Наркомстрое. Одинокая. За какие-то заслуги получила на третьем этаже пятиэтажного дома в Слепневском переулке пусть крохотную, но отдельную квартиру, ставшую явочным помещением германской разведки.

— С фронта я. В Москву надолго, — произнес Забродин. — Ищу съемное жилье.

— Ох, жилья сейчас много, — ответила хозяйка квартиры. — Город опустел.

— Не скажите. В наше время трудно найти жилье с приличными соседями.

— Все соседи в эвакуации. Так что здесь тихо.

Все, пароль-отзыв произнесены.

Звякнула цепочка. Дверь распахнулась. Тетушка Агнесса пригласила:

— Ну таки заходите быстрее, молодой и красивый. Не делайте мне неудобство…

Первые месяцы 1943 года Кургана больше никуда не засылали, на его счастье. Немцы, пребывая в каком-то огорошенном состоянии после поражения в Сталинграде, забрасывали одну за другой едва подготовленные группы с сомнительными документами. Один за другим уходили в ночь самолеты специального авиаотряда. И расцветали над советской территорией купола парашютов. Большинство агентов-скороспелов с треском проваливались или сдавались. Но некоторые работали не за страх, а за совесть.

А самого Кургана не трогали. Роль инструктора в Рижской разведывательной школе вроде должна была его устраивать, но он ловил себя на непонятной мысли — сытости, тепла и хоть небольшой, но власти ему уже было недостаточно. Его тянуло в гущу кровавой борьбы.

«Выпускать из себя время от времени зверя», — вспомнил он оценку своей персоны со стороны майора Вебера. А ведь действительно он нуждался в том, чтобы выпускать этого чутко дремлющего в душе зверя и подкармливать его свежей кровью.

«Интересно, что подумает Вебер, если я попрошусь на задание, — усмехнулся про себя Курган. — Наверное, решит, что я сошел с ума. Или прикажет снова арестовать — мол, красными завербован, и теперь рвется домой с разведданными».

Поэтому он просто выполнял свою работу. Гонял в хвост и в гриву подчиненных ему слушателей. И осознавал, что ему все больше нравится размеренный немецкий орднунг.

Он что, становится немцем? Не по крови, так хотя бы по духу. Может быть. Правда, боевого духа и преданности рейху недостаточно — для немцев важны только немцы с их арийской кровью, да и то далеко не все. Однако у того, кто упорно идет к цели, всегда возникают шансы, — а в своем упорстве он был уверен.

В середине апреля, когда неожиданно потеплело и в реке купалось радостное весеннее солнце, Кургана доставили на легковом «Мерседесе» в штаб Абверкоманды-103 в Минске.

— Ты ведь москвич, сынок? — спросил встретивший его майор Вебер.

— Так точно.

— Москва. Сорок сороков золотых куполов. Всегда мечтал поглядеть на этот диковатый восточный город. Пока, к сожалению, этот миг откладывается. Но ты увидишь столицу Совдепии. Очень скоро.

— Готовиться к вылету в тыл? — напрягся Курган.

— Да. И очень быстро. Времени у нас почти нет.

Мы сменили обличье — правда, формально, а не по существу. В апреле 1943 года военная контрразведка была выведена из подчинения НКВД и передана в ведение Наркомата обороны, руководителем которого являлся сам Сталин. То есть отныне мы подчинялись непосредственно Верховному главнокомандующему.

— Когда Иосифу Виссарионовичу предложили назвать нашу организацию «смернеш» — смерть немецким шпионам, он поинтересовался: «А что, других шпионов у нас нет?» Поэтому появилось название — смерть шпионам — СМЕРШ, — пояснил Вересов. — Надо оправдывать.

И мы оправдывали. Отрадно было видеть, как на наших глазах, после страшных потерь сорок первого года, фактического уничтожения кадрового ядра военной контрразведки, из бывших учителей, партийных и хозяйственных работников, общевойсковых офицеров формировалась, набирала силу, профессионализм мощная чекистская служба. Война обтачивала, как алмазы, наших сотрудников, и они чехвостили хваленые абвер и «Цепеллин» со всеми их высокомерными кадровыми сотрудниками-аристократами и богатыми традициями. Ведь нет преград для людей, всей душой преданных святой цели. А целью у нас была Победа!

— Ладно, вернемся к нашим баранам, стричь их газонокосилкой без наркоза! — выдал очередную словесную загогулину Вересов, ознакомившись с моим рапортом. — То есть — к операции «Азимут».

С самого начала, затевая эту операцию, мы надеялись, что немцы не упустят возможностей, которые дает родство их новоиспеченного агента с заместителем наркома путей сообщения. Вот только сильно просчитались в сроках. Мы думали, они сразу разыграют эту карту. А они ее придержали. Но все же вбросили в игру.

Теперь ответный ход за нами. Мы не только надеялись в ходе этой партии вытянуть на нашу территорию под арест наиболее подготовленных агентов абвера — а иных на такое не пошлют. Главное, открывались волнующие перспективы по дезинформации противника, выявлению глубоко законспирированной агентуры в советских городах, а ее немало.

— Когда перед войной я по посольствам работал, мы смогли залезть в сейф немецкого военного атташе, — поведал мне Вересов. — И сфотографировали длиннющий список немецкой агентуры. После пакта Молотова — Риббентропа немцы в Москве себя как дома чувствовали. И народу немало завербовали. А некоторые агенты на них еще с Первой мировой работают. Приходят к человеку и предъявляют расписку, которую он дал еще разведке Генштаба Германии в 1915 году.

— Но так это по большей части скрытые ненавистники советской власти, — сказал я. — А эта Тетушка Агнесса. Член партии с 1919 года. Даже год прослужила в Одесской ЧК.

— Уверен, что это недодавленная троцкистко-бухаринская сволочь. Помнишь, что она Забродину сказала?

— Еще бы!

Летчик спросил Логинову, как жизнь в Москве. Она ему в ответ: «Спасибо. Вашими стараниями Сталин с его камарильей еще в Кремле. Тоже мне, освободители. Все пыжитесь, а Москву взять не можете». И то было искреннее такое негодование.

Некоторые агенты работают на разведку за деньги. При этом мечтают продаться подороже, а однажды могут продать и своих хозяев. Бывают пойманные на компромате, которые сотрудничают из страха и мечтают об одном — соскочить с крючка. Самые надежные — это агенты идейные. А самая крепкая идея — это ненависть. Похоже, Тетушка Агнесса питала свои силы и решимость именно в ненависти к Сталину.

— Никакого движения вокруг адреса пока нет, — проинформировал я. — Логинова ведет скромный образ жизни.

— И чем занята в свободное время, мы не знаем, — проворчал Вересов.

— Надеюсь, передачей информации в Берлин.

С самого начала мы решили не устанавливать за Тетушкой Агнессой наружное наблюдение. Конечно, вскрыть ее контакты — это заманчиво. Но у наружки есть нехорошее качество — время от времени она засвечивается. А нас куда больше связей Логиновой интересовало, чтобы до адресата дошло послание: «Агент Лунь на месте. Остался без рации. Ждет указаний по поводу дальнейших действий и способов связи».

В соседнем доме мы все же установили пункт наблюдения. Оттуда просматривались вход в подъезд Логиновой и окно ее квартиры, обычно закрытое плотной шторой.

Логинова назначила следующую встречу ровно через неделю. Это время Забродин провел на конспиративной квартире с нашими специалистами. По городу ему шататься пока было рановато. Зато самое время подготовить подробнейший отчет о его зафронтовой работе.

Он вспоминал, вспоминал, вспоминал. Подробности о разведшколе во Владече. О нюансах поведения преподавателей и кадровых сотрудников абвера. Приметы. Имена. Клички.

Глядя на стопки бумаг, которые заполняли наши оперативники, он удивлялся:

— И как в моей небольшой голове скопилось столько всего!

— Главное не размер головы, а ее наполнение, — хмыкал в ответ оперуполномоченный.

Информация была ценная. Она позволила нам обновить розыскные списки, внести корректировки в инструкции по выявлению агентуры. У летчика оказалась не только отличная память, но и способность замечать важные моменты, анализировать их.

— Молодец парень! — говорил Вересов, знакомясь с информацией, сведенной в машинописные листы, помеченные грифом секретности. — Неплохо бы, когда «Азимут» закончится, заполучить его к нам в штат.

— Откажется, — уверенно отвечал я.

— Почему?

— Потому что он — сталинский сокол. Его в небо тянет. Летчик он в душе, а не контрразведчик.

— А мыслит и анализирует как контрразведчик.

— Думаю, летает он не хуже…

Подходил момент новой встречи с Тетушкой Агнессой.

— Интересно, что там будет — инструкции или человек? — задумчиво произнес я, глядя из окна кабинета на тонувшую в ночной непролазной тьме площадь Дзержинского — в столице все еще действовал режим светомаскировки.

— Не волнуйся, — отмахнулся Вересов. — Нам в хозяйстве все сгодится. Главное, чтобы было…

И вот день настал.

Наша точка наблюдения находилась в квартире стандартного четырехэтажного жилого дома с желтым, без архитектурных излишеств, фасадом — такие строили в начале тридцатых годов, чтобы расселить как можно больше людей из рабочих бараков.

Я смотрел в бинокль на подъезд. И видел, как ровно в назначенное время туда вошел Забродин.

Вокруг расставлены наши люди, все перекрыто. Но сделано это максимально незаметно и ненавязчиво. Незачем тревожить шпионов раньше времени.

Текли вязкие, томительные минуты ожидания.

— Он уже полчаса там! Чего они делают? — горячился капитан Трофимов, в этой операции мой подчиненный и правая рука.

— Чаи гоняют, — предположил я.

— Как бы эта баба-яга нашего человека не траванула. Или не подстрелила ненароком. От такой вражьей морды что угодно можно ждать. Палыч, говорил же тебе — надо ее брать. И колоть. Сурово и надежно.

Двухметровый верзила и спортсмен Андрей Трофимов недавно прибыл к нам из фронтового Особого отдела. Привык там рубить сразу и сплеча. Только у нас уровень работы несколько иной. Так что его энтузиазм приходилось все время сдерживать.

— Да? — язвительно осведомился я. — А если Тетушка упрется? Если сигнал подаст? Если за ней присматривают?

— Так для этого наружка и предусмотрена, чтобы узнать, кто вокруг нее крутится. Сняли бы всю резидентуру. А тут сидим, ворон считаем. И ждем с таким нетерпением, что эта тварь нашему агенту скажет.

— Не суетись, Андрюша.

— Не, ну полчаса уже!

— Как тебя с такими нервами в контрразведку взяли?

— За боевую злость. Я врагу глотки готов зубами рвать.

— Уметь ждать для нас не менее важно. А в глотки мы все умеем вцепляться.

— Ну подождем. Чаи, говоришь, гоняют. Ха!

— Смотри!

К подъезду подошел мужчина в длинной зеленой брезентовой куртке, брюках-галифе, кирзовых сапогах и сдвинутой на глаза коричневой кепке. Огляделся как бы невзначай. И толкнул ладонью дверь.

— Вот и гонец из самого города Берлина, — улыбнулся я почти счастливо.

— Да, будет на ком поразмяться. — Трофимов выразительно хрустнул пальцами.

— Так что вы имеете мне сказать? — Забродин стал тоже невольно скатываться на одесский говорок.

— Я? — удивленно посмотрела на него Логинова. — Таки мною все сказано.

— Вы сообщили нашим друзьям?

— Я? Ну что за нескромный вопрос?.. Вы пейте чайку. Пейте. С малиновым вареньем. Девочки мои на работе наварили. Балуют меня. Уважают или боятся?

— Думаю, второе, — усмехнулся Забродин, успевший оценить властную манеру поведения Тетушки Агнессы и ее злой, острый язычок. — Мне очень нравится и ваш чай, и ваше варенье. Но хотелось бы и о деле подумать.

— Ой, о деле. Я думаю о нем неустанно. И чему вы можете меня здесь научить?

Отхлебнув чай, Забродин молча поставил блюдце на стол, покосился на хозяйку квартиры.

— Ну что вы смотрите на меня, как дворовый барбос на помойную кошку? — засмеялась та. — Ждите, молодой человек. Ждите.

— Чего?

— Новостей.

В дверь осторожно постучали.

Логинова пошла открывать дверь. Послышался звук отпираемых замков и звон цепочки. И церемонный голос хозяйки:

— Вас ожидают.

Сама она отправилась на кухню, показывая — мол, секретничайте, мешать не буду. А в комнату вошел гость. Оглядел Забродина своими зелеными колдовскими глазами. Произнес, скривившись в усмешке:

— Сегодня на улицах шумно.

— Шум и суета — они утомляют, не так ли? — кивнул Забродин.

Обмен натужными фразами. Ну почему все пароли звучат по-дурацки?

Пароль-отзыв Забродину дали перед заброской именно на такой случай — контакта с человеком оттуда.

Гость протянул руку в приветствии:

— Ну, здоров, соратник по борьбе с большевизмом.

— Здорово, партизан, — буркнул Забродин недружелюбно, руку пожал слабо, без энтузиазма.

— Чего, обижаешься за ту историю? — усмехнулся Курган, он же агент Ящер. — За то, что мы под видом партизан тебя проверяли? Ну так служба у нас такая была. Это мне обижаться надо — знатно ты меня приложил. Плечо до сих пор ноет.

— Какие обиды? — небрежно кинул Забродин. — Работать надо. Это главное.

— Золотые слова. Одному богу теперь служим.

— Адольфу, что ли?

— А кому же еще… А теперь расскажи-ка, как ты остался без связи.

— Потому что кое-кому хреново уложили парашют. Купол погас. А запасной не вышел. Ни рации, ни человека.

— Бывает… В общем, слушай указания. На контакт с объектом «Консул» выходишь по первоначальному плану. Радист у тебя новый. Встретишься с ним около ипподрома завтра. Пароль-отзыв, как найдете друг друга — позже скажу. Сейчас о главном. График выхода в эфир у радиста. С ним и будешь непосредственно работать. Об этой явке забудь. Используешь ее только в крайнем случае. Если опять рацию разобьете. Понятно?

— Понятно!

Курган выдал очередную порцию инструкций. И сказал напоследок, поднимаясь из-за стола:

— Ну, бывай! Может, еще и увидимся. Хотя не загадываю.

— Удачи в многотрудных делах.

— И тебе…

Когда связник вышел, Забродин приблизился к окну и отвел штору. Потом провел ладонью по лбу, вытирая пот…

Я увидел, как штора отодвинулась, и в окне появился силуэт человека, его ладонь скользнула по лбу.

— Все, встреча прошла, — выдохнул я с облегчением. — Этот в кепке и есть связной.

— Отлично! — сжал пудовый кулак Трофимов. — Ну что, упаковываем абверовский подарочек?

Перед началом операции мы долго обсуждали, что делать. В итоге мне сказали: «На твое усмотрение. Действуй по обстановке».

В таких случаях чаще всего мы просто арестовывали агентов абвера. И если необходимо, в спокойной обстановке склоняли к сотрудничеству. Или отдавали военному трибуналу, который со шпионами и изменниками Родины не церемонился. Но сейчас внутри меня все вопило: брать его нельзя!

— Пропускаем фигуранта, — сказал я в эбонитовый микрофон рации, занимавшей целый стол.

На втором наблюдательном пункте сигнал был принят.

— Палыч, ты сделал глупость, — досадливо произнес Трофимов. — Эх, под белы рученьки бы его. И в допросную. Много чего напел бы.

— Все. Решение принято.

— Понятное дело. Но очень хотелось с фашистской гнидой по душам поговорить.

— Тебе хотелось бы? А ты не представляешь, как мне этого хочется! Посмотреть в его блудливые зеленые очи. И раздавить эту гадину! — Я врезал кулаком по столу, так что рация подпрыгнула.

Трофимов удивленно посмотрел на меня. Обычно таких взрывов эмоций он от меня не видел. В нашем отделе к категории горячих парней относился он, но никак не я.

— А как ты его глаза рассмотрел? — спросил капитан.

— Была оказия. Старый знакомый.

— Что, задерживал его уже?

— Нет. В школе учил!

Рассмотрел я связника в тот момент, когда он выходил из подъезда, без кепки на голове, и подставился под зрачок моего бинокля. И я сперва не поверил своим глазам. Но это был он — Тимофей Курганов собственной персоной…

— Ваши документы, — потребовал сержант милиции на платформе Казанского вокзала, похожего по архитектуре на пряничный дворец, шумного, полного военных и гражданских с тюками и чемоданами.

За спиной сержанта маячил рядовой, его пальцы лежали на кобуре. И всем своим видом он выражал не только готовность, но и желание открыть стрельбу — только пусть повод возникнет.

Курган протянул паспорт и командировочные документы, из которых следовало, что он направляется от Куйбышевского механического завода смотреть, что осталось от паровых котлов на освобожденной территории Сталинградской области.

— Котлонадзор, значит, — недоверчиво хмыкнул сержант.

— Котлы — основа промышленности, — назидательно произнес Курган. — Котлы и давление.

— Давление — это да. — Сержант спрятал его документы в кожаную офицерскую сумку на боку. — Пройдемте.

Курган прикинул позицию. Попытаться сбить с ног сержанта — и в толпу? Но тут же будет крик, переливы милицейского свистка. А на выходе с вокзала — военный патруль. И еще полно служивого люда. Нет, не выпустят!

И вообще бежать — это, считай, засыпался. Гон на него объявят. А так есть шанс, что все обойдется.

Пьянящее чувство возвращения в родную Москву у него уже прошло. И теперь на ее улицах ему было стремно, как на минном поле. Слишком много здесь военных и сотрудников НКВД. Кажется, в столпотворении большого города легко затеряться, но еще легче засыпаться. Да и не так трудно нарваться на старых знакомых, которые спросят: «А чего это ты тут делаешь и давно ли сбежал из тюрьмы?» Поэтому он был рад, что быстро выполнил задание: лично убедился, что агент Лунь жив, здоров, полон энтузиазма, рацию вместе с радистом передал.

Теперь путь его лежал на юго-запад, в тыл войск фронта. Там ему предстояло взять под командование хорошо законспирированную диверсионную группу. И устроить в тылах красных шум и террор. И он этим вполне доволен. Все лучше, чем быть на побегушках при племяннике крупного советского чиновника.

В общем, он с радостью готов был распрощаться с Москвой. И надо же: наткнулся на этих проклятых милиционеров!

А, была не была! Курган решился бежать. Нельзя ему в милицию.

— Гражданин, чемоданчик свой не забудьте! — хрипло произнес рядовой, который будто почувствовал его настроение и достал из кобуры револьвер системы «Наган». И ведь пустит его в ход, не задумываясь.

— Кто же свое имущество забудет? — хмыкнул Курган, поднимая чемодан, благо в нем не лежало ничего предосудительного.

В железнодорожном отделе НКВД дежурный оперативник долго изучал документы доставленного.

— Да вы скажите хоть, что стряслось-то? — нервно спросил Курган.

— Да ничего, — спокойно ответил милицейский оперативник. — Рутинная проверка.

— А у меня рутинная командировка. Для рутинного восстановления народного хозяйства. На нужды фронта. А вы задерживаете.

— Да что вы так беспокоитесь? Разберемся…

И Курган опять оказался в камере — правда, уже советской.

Это ему на роду написано — чтобы за ним с лязгом закрывались тюремные засовы. Только они потом всегда отпирались.

В камере скучала пара воров-майданщиков, чья специализация — кражи вещей у пассажиров поездов.

— Что за гусь? — лениво спросил один, тощий и фиксатый.

— Гуси на пруду крошки жрут. А перед тобой человек, — бросил резко Курган.

Хотел добавить что-то по воровскому укладу и понятиям, но решил не светиться.

Провел он в камере в полном молчании примерно час. Эх, если сейчас начнут досконально проверять легенду — она не устоит.

А если это провокация со стороны агента Луня? В свое время, еще при той «партизанской проверке», Курган был уверен, что он — сюрприз от советской разведки в красивой обертке. И во время вчерашней их встречи на конспиративной квартире не покидало ощущение, что его сейчас будут брать чекисты. Липкий пот так и тек по спине. Однако не только не взяли, но даже, сколько ни старался, не смог обнаружить за собой хвоста. И решил, что этот парень и правда честно работает на рейх. В противном случае контрразведчики ни за что не отпустили бы связника или хотя бы проследили за ним. Вроде бы все обошлось. И теперь это задержание. Почему из всей толпы именно к нему подошли милиционеры? Это провал? Эх, судьба злодейка, а жизнь копейка! Провал автоматически означал смерть. А Кургану хотелось еще пожить. Очень хотелось.

Он с каким-то пустым гулким страхом ждал, когда распахнется дверь камеры. И кто за ней будет? Конвой из контрразведки?

Наконец дверь со скрипом открылась. И бодрый милиционер звонко крикнул Кургану:

— На выход!

На столе Вересова зазвонил внутренний телефон.

— Слушаю. А?.. Что!.. Эх, ваши колеса да на колдобину! Ну что это такое?! — воскликнул в сердцах мой начальник.

Я вопросительно посмотрел на него.

Он отвел трубку в сторону, прикрыл микрофон ладонью:

— Это Трофимов. Говорит, ему с железнодорожной милиции на Курском вокзале позвонили. Они взяли Курганова!

— С чего это?

— Его приметы в ориентировке числятся. Лицо, сотрудничающее с фашистами. И мы — инициаторы розыска. А внешность у него, сам знаешь, какая.

— Невыгодная для шпиона внешность. Глаза и шрам. Поисково-значимые приметы.

— Вот именно, учитель. Умеешь словами выразить то, что у меня на эмоциях. И что делать? В оборот будем брать?

— Ни в коем разе! — воскликнул я. — Отпускать надо!

— А он неожиданное свое задержание и странное освобождение со своим визитом к Тетушке Агнессе не свяжет?

— Да ерунда это! Ну, задержали. Сейчас на вокзалах через одного для проверки задерживают. Главное, что отпустили.

— Ох, комбинатор ты. Может, Трофимов прав — надо грубее работать?

— Надо так работать, как работаем.

— Уговорил. — Вересов снова поднес трубку к уху и сказал: — Отпустить! Ну, успокойте его. Мол, ошибочка вышла, с известным вором-майданщиком спутали. Или еще какую финтифлюшку на уши ему повесьте, порадуйте изысканностью стиля и фантазии. Андрюшенька, мне, что ли, тебя, записного говоруна, учить? Но не переигрывайте. Он нам нужен спокойным, радостным и без признаков подозрительности. Понял, да? Ну давай, действуй, капитан!

Он с треском хлопнул трубкой об аппарат:

— Ох, заигрались мы с тобой. Если что не так пойдет, нас по головке не погладят. Ведь мы матерого фашиста отпустили.

— Мы же не знаем, сообщил он в Центр о выполнении задания или нет.

— Эх, — махнул рукой Вересов. — Что сделано, то сделано.

— Этот Курганов, — покачал я головой. — Веревками мы с ним, что ли, связаны? Уже который раз на моем пути возникает.

— Значит, судьбы у вас рядом идут.

— Какие такие судьбы?

— А знаешь, что я тебе скажу, как коммунист коммунисту. Бог все-таки есть. Конечно, это не бородатый добрый дедушка, обожающий молитвы, дым свечей и кадила. Это нечто большее. Это наш Бог, большевиков. Именно он толкает людей, еще недавно обезьян с шерстью, в светлое будущее, где мы встанем вровень с ним и тоже станем богами.

— Эка ты загнул. Услышали бы тебя наши политработники.

— Не услышат. А если и услышат — не поймут. Они догматики и живут в своем ровном простом мире. А мы, чекисты, всегда на острие удара. А значит, на острие жизни. И обязаны смотреть глубже и яснее.

— Ну и зачем этому богу меня с Кургановым связывать?

— Это одному ему известно.

— Успокоил.

— Мне кажется, вам еще встречаться и встречаться. Так просто такие якобы случайности не заканчиваются.

В ответ я только прицокнул языком. Умеет же Вересов удивить. Бог у него светлого коммунистического будущего. Да, двадцать лет на чекистской работе для психики даром не проходят…

Странное существо — человек. Сперва мне казалось, что невозможно привыкнуть к адской жизни в условиях самой страшной за историю человечества войны, к перенапряжению сил, смертям и неисчислимому множеству бед. Сегодня же я ощущал, что война эта была всегда. И себя уже не представлял вне ее.

А она катилась, месяц за месяцем, год за годом по людским судьбам, по сжигаемым в пепел городам и разбитым снарядами безымянным высотам. Весы этой войны качались то в одну, то в другую сторону. Но неимоверным усилием всего нашего народа, бойцов и рабочих, лидеров государства и крестьян весы эти клонились в нашу пользу.

Заканчивался 1943 год. Год горьких поражений и воистину великих побед. Сталинград и Курская битва стали для немцев страшным откровением, а для нас — долгожданным триумфом. Тем самым, о котором мы мечтали, отступая в сорок первом, выходя из окружений и намертво врастая в каменно-мерзлую землю около нашей родной столицы.

Война вогнала меня в свой ритм, в свою систему мироощущения, где не было места мягкотелости и сантиментам. Окутала своей тьмой, где на горизонте уже маячили лучики занимающейся зари. Мы все стали людьми войны. И вместе с тем нам было за что переживать и что терять.

В глубине моей души лежало тяжелое ожидание, которое не отпускало ни на миг. Я боялся дурных вестей о родных — похоронку или звонок по телефону. Когда представлял это, в моей душе что-то обрывалось.

Сколько дней я не видел сыновей, жену, дочь? Это не поддается подсчетам, потому что цифры здесь не значат ничего. Тут одно слово — вечность. И целую вечность я мечтал об этих встречах. И всю эту вечность боялся, что они не состоятся никогда.

И вот прямо под Новый год я получил воистину царский подарок. Мы ждали группу диверсантов, которую абверовцы обещали выбросить нам на суд и расправу. Точнее, обещали не нам, а их же радисту, работающему под нашим контролем.

Операция прошла успешно. Улов богатый — в наши сети попалось аж одиннадцать диверсантов. Семеро живыми-здоровыми, двое ранеными, а еще двое — восстановлению не подлежащими. Взяли и их богатый багаж в виде взрывчатки, детонаторов и машинок подрыва. Немцы все чаще становились на путь откровенного террора. Мне кажется, они просто утомились распутывать клубки разведывательных сведений и выяснять, где мы им кидаем дезинформацию, а где идут реальные данные. Поэтому решили делать упор на уничтожение наших коммуникаций и живой силы посредством диверсий.

Я допрашивал старшего группы диверсантов — функционера Русского военного союза, бывшего белогвардейского офицера. Он говорил о своих планах без утайки:

— Наша задача — сеять хаос и неразбериху. Бить по всему, до чего дотянемся.

На его карте были вполне соответствующие нынешним реалиям отметки расположения наших частей и подразделений.

— Планировали выйти в село Старобогатово, там уничтожить пункт НКВД и склад вещевого снабжения. Потом — в район Тропаревки.

— Что вы там забыли?

— Госпиталь. Охраны почти нет. Живой силы, находящейся пока что не в боеспособном состоянии, полно. Легкая добыча, — оскалился белогвардеец.

Бог мой, а ведь передо мной уже не человек, а просто осатаневшая зверюга.

— Вы убивали бы больных и врачей? — сдерживая ярость, спросил я.

— Это противник.

— Вы русский человек. Офицер в прошлом. Воевали в Первую мировую с немцами. И готовы убивать русских людей?

— Моей России нет. И русских людей в СССР нет. Есть низкорожденная мразь, предавшая и растоптавшая старые святыни. Свергнувшая императора. Проклявшая свое имя в веках.

— Императора свергли ваши же, которые стали потом беляками. Православная церковь служит молебны за победу СССР. Мы спасли Россию, которую вы гнали на убой. Победи вы в Гражданской, союзники бы отобрали наши земли вплоть до Московской губернии, и русский народ горбатился бы на французских банкиров и английских буржуев.

— Пусть. Со временем мы бы воспряли. А при вас — только ЧК, ГУЛАГ, соцсоревнования и жиды-комиссары. Что толку с такой России? Так что вы заслужили право сдохнуть. Все до единого. И немцы еще гуманны к вам! — В его глазах вспыхнуло безумие.

— Понятно, специалист по госпиталям и раненым. — Я удержался, чтобы не залепить ему в ухо со всей дури. А еще бы лучше пристрелить сволочь. Но я не принадлежу себе и своим чувствам. Я принадлежу рациональной логике войны. — Будете сотрудничать?

— У меня есть другой выход? Буду!

Его увели к следователю отдела контрразведки армии, который, насколько я его знал, с бухгалтерской дотошностью вытянет из эмигранта все, что тот знает и не знает.

А я поглядел на карту. Целью диверсионной группы обозначен девяносто пятый фронтовой госпиталь. Меня как молнией пронзило. Моя Алевтина! Это же ее госпиталь! И эта нелюдь хотела убить ее!

Хорошо, что диверсанта уже отконвоировали. А то я мог бы и не сдержаться…

Я подошел к старшему прикомандированной ко мне группы армейского СМЕРШа майору Гладилину.

— Слушай, Сергеич. Тридцать первое декабря. Новый год на носу. Помоги. У меня тут жена рядом. С пустыми руками к ней как-то…

— По адресу пришел, москвич, — радостно захохотал оптимистичный майор. — Есть у нас кое-что особенное.

Он провел меня в избушку, у которой стоял часовой. Внутри — прямо трофейная сокровищница. В числе разных богатств штабелем стояли деревянные ящики.

— У немцев неделю назад наша пехота отбила. Вместе с дивизионным командным пунктом. Шнапс, шоколад и шампанское к Новому году. Лежит здесь во избежание злоупотребления. Бери. Этого компота не жалко, — Гладилин всучил мне три бутылки французского шампанского.

А еще выделил в мое распоряжение до утра свой «Виллис».

Заснеженная дорога. Проверки патрулей. И вот — госпиталь…

В своем кабинете, крепко, до боли, обняв меня, она расплакалась. Война упорно разводила нас в разные стороны. И вот мы встретились. Мне тоже хотелось заплакать, но мужчины не плачут — этому меня научили еще с детства. Разве только от больших побед.

— Господи, как я ждала тебя, — шептала Алевтина.

— А я тебя…

Потом, взявшись за руки, мы говорили, говорили, говорили.

Она снова всхлипнула:

— Левке ступню отняли. В море не ходит. Но комиссовываться отказывается. Пишет, что все равно плавать будет.

— Мариманы ходят, а не плавают, — усмехнулся я с горечью.

Сын был серьезно ранен в поединке его эсминца с немецкой подводной лодкой. Проявил себя геройски. Получил орден Красной Звезды. И стал инвалидом. Всеми правдами и неправдами избежал комиссования, и теперь в штабе Северного флота в группе шифрования — с его математическими способностями это неудивительно. Да, покалечен. Но главное — жив. А Танюшка колесит на своем санитарном поезде. Поцарапало мою доченьку ненаглядную три месяца назад осколком — будто по мне этот хищный кусок металла прошелся. Но обошлось. И опять у нее — перестуки колес, крики раненых, черная и такая нужная работа. Хоть за младшего, Витьку, спокоен. Пусть он и мечтает сбежать из Сибири на войну сыном полка, но от деда далеко не убежишь.

— Главное, мы все живы, — ласково улыбнулся я. — Ты же знаешь, что не многие семьи могут похвастаться тем же. Мы живы. И вскоре будем все вместе вспоминать эту проклятую войну.

Потом мы пили с персоналом госпиталя из мятых металлических кружек привезенное мной шампанское. Наступающий Новый год — это смесь горечи, радостей и надежд. Мы знали, что страшные испытания никуда не денутся. Но во тьме этой войны уже вставала заря надежды на новые, лучшие времена.

— Следующий Новый год встречаем в Берлине, — улыбнулся я. — Выпьем за это!

Шампанское в кружках и отдаленная канонада. Два разных мира, праздника и войны, соприкоснулись в этот момент — наступления нового, 1944 года…

Курган посмотрел на себя в зеркало. Немецкая военная форма ладно сидела на нем, а от погон лейтенанта вермахта он не мог оторвать взгляд. Он попал-таки в элиту, стал полноправным, ну, почти полноправным винтиком великой немецкой военной машины. И вот новая деталь в его отражении — Железный крест второго класса на кителе.

И, черт возьми, этот немецкий орден ему нравился! Он оплачен риском и кровью. За ним — распыленные жизни большевиков и их прихвостней.

После того визита в Москву Курган успешно добрался до Юго-Западного фронта. Вышел на явочной квартире на связь с разведывательной группой и принял руководство ею. Они неплохо поработали на ниве разведки. Месяц он передавал в абвер данные о передвижениях советских войск. А когда их обложил со всех сторон СМЕРШ, умудрился вывести всю группу на немецкую сторону. Был отмечен благодарностью.

Потом была еще одна заброска с диверсионно-разведывательными целями. Из пяти человек вернулись только двое, включая его. Агент Кунак в самом начале задания высказался своему другу по разведшколе, что пора бы к своим уходить, от немцев же вырвались. И этот друг его не только заложил командиру, но и самолично поставил на колени в снегу на лесной опушке.

— К краснопузым решил переметнуться? — спросил предателя Курган.

— Это для тебя краснопузые, сучье вымя! — крикнул Кунак. — А для меня они свои! И вас, мразь фашистскую, скоро додавят. А тебя повесят. Потом приотпустят. И снова веревочку натянут. И так, пока ты сам себе вены не перегрызешь! Ну, стреляй! Только знай, никогда вашим я не был!

— Слабое звено, — кивнул Курган и выстрелил…

Он встряхнул головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания. Да, Железный крест заработан честно. И этот факт наполнял его гордостью.

Курган сильно изменился. Никогда не думал, что когда-нибудь будет гордиться чем-то честно заслуженным, как например этот Железный крест. Он всегда считал, что по возможности нужно урвать как принадлежащее тебе по праву, так и то, что пока принадлежит другим. Но незаметно существование рядом с немцами, в орбите их порядка и устремлений, сделало то, что не смогли сделать пионерия и комсомол. Он стал видеть в жизни цель.

Новый Курган нравился сам себе. Это был человек плана и цели. Вот только одна неувязочка. Восточный фронт.

Дела у немцев там шли, прямо скажем, неважно. За последнее время они пережили такие поражения, которые иначе чем военной катастрофой не назовешь. Комиссары слишком быстро научились воевать и даже иногда побеждать.

Сперва Курган думал, что Советам просто везет. Не бывает войны без поражений, однако у немцев они временные. Но ситуация становилась все хуже и хуже. И однажды советские войска вступили на территорию Украинской ССР. А потом и Белоруссии.

Разведывательную школу из-под Риги переместили в Восточную Пруссию — ухоженный край с городками-картинками, бетонными автобанами, прикрытыми пирамидальными тополями, и оплотом прусского духа — неприступным Кенигсбергом.

Гоняя слушателей разведшколы в хвост и в гриву, Курган в душе ждал своего куратора и нового задания. Теперь забросок он не боялся. Наоборот, хотелось живого дела. Самое трудное — это ожидание и неучастие в борьбе. Хотелось бить коммунистов, чтобы они опять уползли под шконку, поскуливая, как в сорок первом. Бить, бить и бить. На их территории, в глубине!

Однажды его ожидания оправдались. Но только наполовину.

За Курганом приехали из Абверкоманды-103. А потом опять был Минск. Просторный кабинет в здании в самом центре города.

— Ты опять потребовался мне, сынок, — по-отечески улыбнулся Вебер.

— В тыл Советам?

— Не совсем так. Точнее, пока что не совсем так. А дальше — посмотрим. — Майор налил коньяка себе и гостю. — Пей. Мы уже вроде как и родные. Немало вместе прошли. Сколько я тебя от виселицы спасал, а?

Он никогда не забывал напомнить Кургану о том, кому тот обязан — чтобы сверчок знал свой шесток.

— И я был прав. — Вебер отставил пустую рюмку из тонкого хрусталя. — Ты очень неплох в своем деле. Будь в тебе хоть капля немецкой крови, дослужился бы до больших высот. Но и сейчас имеешь все шансы достичь их.

— Я сделаю для этого все! — воодушевленно воскликнул Курган.

Он знал, что нацизм победит. Что СССР будет поставлен на колени. И на восточных территориях воцарятся новые реалии — жестокие, но справедливые. Каждый будет занимать определенное ему судьбой место. И его место будет в иерархии Третьего рейха наверху — максимально, как только возможно для лица без арийской крови.

Он будет присматривать за оккупированными землями и покоренными людьми. Будет наказывать, миловать, уничтожать. Станет карающей дланью и созидателем нового мира. И осознание этих перспектив пьянило.

Он больше не вор и бандит. От того Кургана осталось мало. Теперь он носитель нового порядка. Человек, которому свыше дано право убивать и прощать.

Уже не испепеляла его былая свирепая радость, когда он расстреливал людей. Раньше он сладостно тешил свое животное начало. Теперь выполняет, размеренно и четко, свою работу. Правда, еще радостно взвывает спрятанный в глубине сознания зверь, ощущая вкус крови врагов. Но Курган и не собирался давить в себе зверя окончательно. Просто тот теперь дрессированный, как немецкая овчарка, и крепко сидит на цепи. Теперь нет места лишним разрушительным эмоциям. Теперь есть суровая необходимость борьбы.

— Мы сделаем так, чтобы не только мы, но и большевики испытали на себе, что такое кошмары белорусских лесов, — сказал майор, заново разливая коньяк. — Мы будем бить их оттуда. Мы сами станем партизанами, сынок!

— Вы считаете, что Белоруссию придется оставить? — напряженно спросил Курган.

— Очень может быть. Во всяком случае к такому повороту событий надо готовиться.

— А потом?

— А что «потом»? Максимум, на что способны русские, — это выбить нас за границы СССР. Они не такие идиоты, чтобы лезть дальше, на наши неприступные укрепления, которые строились веками. И это самый наихудший для нас вариант развития событий. Русские выдыхаются. Они бросают последние резервы, выскребают последнюю сталь и бензин. Ленд-лиз — ну да, США что-то там поставляют. Но это не спасет Советы в противостоянии со всеми ресурсами единой Европы. Они отбиваются, как крыса, загнанная в угол, — из последних сил. Крыса может укусить овчарку. Но она ее никогда не загрызет. Ты в этом сомневаешься, сынок?

— Никак нет, господин майор. Я верю в победу рейха! Иначе быть просто не может.

— В общем, ты с командой создаешь склады в лесах, куда не доберутся ни НКВД, ни партизаны. Запасные базы. Тебе будет передана агентурная сеть. Когда русские углубятся в земли Белоруссии, ты должен быть во всеоружии.

— Буду, — заверил Курган.

И стал подбирать людей. Подготавливать схроны, наполняя их оружием, снаряжением и продовольствием.

Стояла трескучая зима. Советы были все ближе, и у Кургана появлялась уверенность, что работает он не зря, что скоро ему все это пригодится. Скоро эта земля будет тылом советских войск.

И еще он знал, что такая команда не одна. Немцы масштабно подошли к подготовке подполья. Они не только использовали свою агентуру, но и достаточно широко привлекали националистические элементы, присягнувшие им на верность или просто находящиеся в круге их влияния. Это и Организация украинских националистов, которая заполонила всю Украину, но неплохо себя чувствовала и в Белоруссии, и белорусские националистические организации, в том числе боевые — «Черный кот». Всех их немцы натравят на советские тылы, которые превратятся в пылающий ад.

В январе 1944 года Вересов назначил меня своим заместителем, одновременно вручив погоны майора госбезопасности. И у меня резко прибавилось управленческих забот. Непосредственно от проведения мероприятий по операции «Азимут» я отошел. Но продолжал осуществлять контроль.

Там дела обстояли неплохо. Наши ребята работали с азартом и даже с долей юмора. Никто не предполагал, что так долго удастся водить абвер за нос. Умельцы СМЕРШа вдохновенно сочиняли радиограммы в Берлин, которые все больше походили на бульварный роман.

В них расписывались трудности, с которыми столкнулся агент Лунь при легализации. Но он преодолел их все, вышел на своего дядю — объект «Консул». Последний находится в тяжелых думах, поскольку от него отвернулся его покровитель — «железный» нарком путей сообщения Лазарь Каганович. И «Консул» уже задумывается о том, что карьера может резко покатиться под гору. А вообще он не сильно доволен сталинским режимом, но и немцев не переваривает, так что вряд ли будет на них работать вот так сразу. Но кое-что агенту Луню у него удалось вынюхать.

Дальше мы бросали зерна дезинформации на уже хорошо удобренное и перепаханное нами поле. Мы его массированно засеивали ложными сведениями всю вторую половину 1943 и начало 1944 года — и по поводу Курской битвы, а потом создания Степного фронта, и по освобождению Харькова, Киева и других городов Украины. Самое интересное, немцы даже после выявления случаев недостоверной информации часто не могли понять, что их водили за нос именно мы. Или не хотели понимать.

В абвере тоже были азартные люди, да еще и большие выдумщики. Они предложили агенту Луню провести вербовку объекта «Консул» от имени американской разведки. Тем более заместитель наркома в Америке бывал и якобы испытывал перед этой страной благоговение, как перед лидером технического прогресса.

Радист, приданный Забродину, честно отстукивал радиограммы. До поры до времени мы его не трогали, и он был уверен, что честно работает на Третий рейх. Когда же он начал ерзать и что-то подозревать, мы арестовали его и быстро поставили в строй. Он хотел жить и был согласен на продолжение радиоигры.

Немцы загорелись идеей лжеамериканской вербовки «Консула». Настолько, что ночью забросили самолетом в тот же Егорьевский район профессионального разведчика абвера — проверенного не раз в самых деликатных и серьезных делах капитана Марка Штейнера.

Тут уж мое руководство не выдержало.

— Этого надо брать! — хлопнул ладонью по столу Вересов, едва не снеся подстаканник.

— Может, пусть поработает под наблюдением? — проговорил я, понимая, что это бесполезно.

— Раскусит он нашу игру влет. Брать, и никаких гвоздей. Абвер, елки-палки! Я их фисгармонию кирзовым сапогом топтал!..

Капитан Штейнер прибыл к нам в гости с новой рацией, элементами питания, пятью тысячами долларов и полумиллионом рублей для вербовки крупного советского чиновника. А также с подробными вербовочными инструкциями.

Его взяли в Москве, на встрече с агентом Лунем. Аккуратненько и тихо, вдали от посторонних глаз.

В отличие от своих коллег из СС, гестапо и СД, абверовцы, зажатые в угол, обычно без особых душевных терзаний шли на сотрудничество. Тем более в 1944 году, когда военная мощь вермахта зашаталась, и для Германии уже маячили перспективы поражения в войне.

Штейнер не стал исключением. И вскоре от него ушло в Берлин сообщение: «Объект «Консул» готов к сотрудничеству с американской разведкой».

И пошли от абвера особые задания, типа получения информации о передвижениях и системе охраны Лазаря Кагановича. Немцы не без оснований полагали, что именно благодаря железному наркому, его могучей воле и организаторским способностям так четко, насколько это только возможно, работает система железнодорожных сообщений в СССР, идет бесперебойное снабжение фронта. И вынашивали планы его ликвидации.

— Звоночек тревожный, — отметил Вересов. — Похоже, они начинают всерьез готовить акции против первых лиц нашего государства.

Несмотря на понесенные потери, немцы не сбавляли диверсионной и разведывательной активности. А я все так же мотался по фронтам. И готов был поклясться, что абвер мы теперь переигрываем вчистую. Количество активных радиоигр уже исчислялось десятками. И немцы сбрасывали нам, как они искренне считали, для своих резидентур рации, оружие, новых агентов. А мы щедро кормили их качественной дезинформацией.

С начала 1944 года активнее пошло освобождение Украины и Белоруссии. А вместе с этим кардинально поменялся характер деятельности наших подразделений.

Теперь проблемой стали не столько гитлеровские парашютисты, сколько оставляемые германскими спецслужбами агентурные сети, прикормленные фашистами националистические организации и целые подпольные националистические армии, типа УПА — Украинской повстанческой, или Белорусской освободительной армии «Черный кот». Нам противостояли десятки тысяч фанатиков с промытыми мозгами, мечтающих о независимости своих республик, а также различных борцов с коммунизмом, москалями, разношерстных фашистских прихвостней. Одной из задач СМЕРШа стала борьба с этим отребьем.

При дележе полномочий в отделе меня сделали ответственным за Белорусское направление. Там теперь каждый день Красная армия выбивала немцев из городов, деревень и поселков. И вместе с передовыми ударными частями туда входили СМЕРШ, территориальные подразделения НКВД и НКГБ.

Первое, что мы делали на освобожденных территориях, — вычищали немецкую агентуру, по которой имелась оперативная информация. Арестовывали полицаев, палачей, а то и скрывавшихся в подвалах и амбарах гитлеровских солдат и офицеров.

Некоторых особо отличившихся фашистских карателей по приговору трибунала вешали принародно на центральных площадях. Конечно, возбуждать казнями у населения низменные чувства никак не входило в планы нашей власти, которая с первых дней своего существования взяла курс на воспитание нового, благородного и честного человека. Но в данном случае это было оправдано. Слишком велика была у народа ненависть к нацистским палачам, и она требовала выхода…

Оттрещала хрустящими стеклянными морозами зима. Прошла холодная весна. Настало победоносное лето. В июне 1944 года наши войска освободили Витебск и Могилев. В июле Красная армия вернулась в покинутый в июне 1941 года Минск — ныне практически стертый с лица Земли.

Националистическое подполье и немецкие диверсанты не дремали. И за тылы мы спокойны не были. Накал вражеской диверсионной работы и силовых акций вырос на порядок. На территории РСФСР фашистские приспешники все больше ощущали себя гонимой дичью. А в украинских и белорусских лесах превращались в охотников.

При изучении сводок я отмечал, что особенно тревожное положение для нас складывалось в Минской и Витебской областях, в тылах Второго Белорусского фронта. Там чуть ли не ежедневно шли нападения на советских и партийных работников, мирных жителей и даже на военные колонны, в основном тылового обеспечения. Шла рельсовая война — постоянно предпринимались попытки подрыва железнодорожных путей, иногда даже успешные.

Под прикрытием окрасившихся в зелень дремучих лесов враги совершали все более дерзкие вылазки. Нанеся удар, они уходили в «зеленку», умело отрываясь от преследователей, выставляя ловушки.

При этом фашистские прихвостни и на освобожденных территориях продолжали свои подлые трюки, проработанные их кураторами из СД и абвера. Вот в своем тесном кабинете на Лубянке я перелистываю свежие сводки, красным карандашом отмечая наиболее важные строки:

«В деревню Пореченка зашла бандгруппа количеством до десяти человек, переодетых в форму РККА. Якобы за содействие фашистам произвели казнь пятерых местных жителей, имея целью вызвать озлобление в отношении Красной армии и советской власти».

И ведь это далеко не первая и, к сожалению, не последняя подобная провокация в лучших традициях ягдкоманд и карательных полицейских подразделений.

«Минская область. Группа неизвестных преступников под видом поста НКВД остановила на отдаленной дороге автомашину, в которой передвигались начальник штаба двести пятидесятого артиллеристского полка с водителем и ординарцем. Начштаба и ординарец расстреляны, водитель тяжело ранен».

Опять эти фальшивые заслоны. Ведь гады такие и форму НКВД достали, и научились так хорошо роли играть, что мало у кого возникла мысль: «А заслон-то фальшивый».

При этом внимания бандитов удостаивался не каждый. В основном уничтожали тех, у кого больше звезд на погонах. И отрабатывали ювелирно, убивали наших солдат и офицеров, а сами уходили в леса, затаивались, готовя очередной удар. Мы теряли людей, а они наглели от безнаказанности.

Две недели назад по такой схеме убили курьера штаба фронта, забрав портфель с секретными документами. Тем самым привели командование фронта в ярость.

Проанализировав сводки и оперативную информацию, я доложил о ситуации Вересову:

— В Минской и Витебской области работает одна разветвленная диверсионная сеть. — Я очертил указкой на карте район. — Вот в этих лесных массивах. Партизаны там как-то не прижились. А эти обосновались крепко. И больно нас кусают. Абверовский почерк. Сто процентов — их агентура работает.

— Может, просто мародеры? — спросил Вересов. — Вроде бы выжившие военнослужащие опознали в нападавших двух дезертиров.

— Какие дезертиры? Если они там и есть, то примкнули к большому отряду. А тут ощущается рука опытная и подлая.

— Может быть. Уж не зеленоглазый ли твой? — усмехнулся Вересов.

Он время от времени шпынял меня Кургановым, мол, когда новая встреча? Шутка такая, сильно поднадоевшая.

— Да сгинул он уже, надеюсь, — отмахнулся я.

— Хорошо бы… Ладно, давай свои предложения по этой группе. Как ты их назвал?

— «Термиты».

— Во-во, по твоим жукам-короедам, жвало им в дышло.

Мой план Вересов одобрил, и уже на следующий день я вылетел на «Ли-2» в Витебскую область. В кабинете начальника областного управления НКВД мы провели совещание с участием его хозяина, а также руководства СМЕРШа гарнизона и других ответственных лиц.

— У них информационное обеспечение хорошо поставлено. Знают, где мы им кислород будем перекрывать. Куда можно идти, а куда нельзя. Просчитывают наши ходы наперед и наносят удары там, где мы не ждем, — сказал начальник Отдела по борьбе с бандитизмом областного УНКВД.

— То есть у «термитов» разветвленная сеть резидентур в вашей и Минской областях? — поинтересовался я.

— Получается так.

— Немцы им в наследство оставили?

— Скорее всего, — угрюмо кивнул начальник областного УНКВД. — Вчера наш радиоконтроль наконец-то порадовал. В этих чащах рация работает.

— Сколько раз перехватывали сообщения? — спросил я.

— Пока мы знаем о двух. Но думаю, сеансов было куда больше.

— Скорее всего связь держат с Абверкомандой-103 в Кенигсберге, — предположил я.

— Не исключено, — согласился начальник гарнизонного СМЕРШа.

— Товарищи дорогие, — сказал я. — Наши противники вовсе не невидимки. Они должны передвигаться по нашим дорогам. Встречаться со своими агентами в наших городах. И попадаться на глаза нашим людям.

— Так с документами, думаю, у них все в порядке, — отметил начальник ОББ. — А такие волны народа — военных, местных, приезжих по линии нархоза и сельхоза — не проконтролируешь.

— Комендатура, подразделения СМЕРШа — все сориентированы и должным образом стимулированы, — объявил начальник гарнизонного СМЕРШа.

— Опознаватели? — повернулся я к нему.

— Работают. У нас действует три группы.

— Мало, — постучал я пальцами по столу, прикидывая, сколько у нас в резерве сейчас опознавателей. — Перекину еще десяток. Но под них нужны оперативные группы из опытных сотрудников с навыками личного сыска.

— Найдем, — заверил меня начальник областного УНКВД.

На следующий день после этого совещания бандформирование из нескольких десятков человек напало на поселок Кулишино в Витебской области. Вошли туда с двух сторон, пресекая попытки местного населения к сопротивлению и бегству. Покуролесили знатно, с толком и расстановкой, ничего не боясь и никуда не торопясь. И чинно удалились в леса.

Я незамедлительно выехал на место. И глядел на догорающее двухэтажное здание, где еще недавно располагались поселковый пункт милиции и небольшая контора снабжения РККА. Милиционеры и двое военных отстреливались до последнего. Нападавшие подожгли дом из немецкого ранцевого огнемета.

— Ироды! Палачи! — истошно кричала женщина лет тридцати на центральной площади поселка. Вокруг нее толпился хмурый народ.

Выяснилось, что это жена бойца добровольного истребительного батальона.

— Как было, расскажите, — попросил я ее, отведя в сторону, к зданию сельсовета.

— Зашли, ироды, в хату. — Она всхлипнула, но собрала волю в кулак. — Главный кровосос и двое его прихлебателей. Меня, мужа и свекра прикладами выгнали во двор. А потом… Потом… Мужа на воротах повесили. Самый здоровый упырь ему на шею ремень накинул. А потом всем весом налег, к земле его тянул… И свекра застрелили. А ирод подошел ко мне и говорит: «А ты, курва, живи. Нам еще молодые бабские тела понадобятся».

— Так и сказал?

— Ну да. И улыбается так криво, поганенько. И в глазах его зеленых такая злоба! Ох, страху натерпелась… А мои…

— Зеленые глаза, — кивнул я, уже ничему не удивляясь.

Ну что, Вересов как в воду глядел. Неожиданные встречи со старыми знакомыми…

Немцы оставляли Белоруссию. И это наполняло Кургана глухой тоской. Рушились надежды и планы. А главное, совершенная немецкая военная машина начинала не просто буксовать, а откатываться назад, что еще недавно казалось невозможным. И он сам был в кузове той машины, и спрыгнуть уже не мог. Оставалось только надеяться, что мотор заработает снова, и колеса встанут на плотный грунт. Он все еще свято верил в незыблемое немецкое превосходство.

Были и радостные моменты, наполнявшие его гордостью. Созданная абвером подпольная структура, в которую столько сил вложил и он сам, заработала четко и эффективно, как отлаженный двигатель «Мерседеса».

Первоначально лично у него в прямом подчинении была пара десятков агентов, прошедших подготовку в разведывательных школах. При приближении советских войск вместе с Курганом они растворились в лесах, зарылись в заранее подготовленных базах и схронах. И не нужны никакие заброски с самолетов и переходы линии фронта. Саму эту линию продвинула Красная армия так, что в марте 1944 года диверсанты оказались в ее тылу, не приложив для этого никаких усилий.

В апреле диверсионному отряду сбросили с самолета подмогу в количестве восьми человек. В мае прибилась группа дезертиров из Красной армии. Они сильно накуролесили, подожгли продовольственный склад и, чтобы не попасть в штрафную роту, в количестве пятнадцати человек ушли в леса. Лихо разграбили пару деревень, убили троих селян. И потеряли пятерых своих, пытаясь уйти от наступавших им на пятки красноармейцев. Когда их дорожки пересеклись с Курганом, тот сперва посчитал, что это чекистская хитрость. Но быстро разобрался в сути вопроса и добровольно-принудительно взял дезертиров под свое покровительство.

Постепенно к отряду прибивался другой неприкаянный люд. Пяток полицаев. Сельский староста, которого большевики настойчиво искали, чтобы расспросить о верной службе немцам и выдаче партизан. Сотрудники созданных немцами белорусских волостных и районных органов самоуправления.

Однажды в лесу бойцы отряда нашли с десяток продрогших и почти обезумевших, худющих парней. Это были обычные селяне, которым не хотелось воевать ни в Красной, ни в какой другой армии. Когда советский военком погрузил их на грузовики и повез на призывной пункт, они спрыгнули на ходу и дали деру — ушло тридцать человек. Кто-то попался в руки военных и милиции, кто-то погиб на минном поле. А эти десять ждали в чаще незнамо чего. Теперь они тоже в отряде.

Происходило то, на что надеялся майор Вебер, — абверовский отряд становился зерном кристаллизации антибольшевистского движения. Правда, было оно какое-то хиловатое, в основном подтягивались напившиеся человеческой крови преступники или запуганные, озлобленные, потерявшие надежду беглецы и бродяги.

Однажды Курган твердо решил — новых людей в отряд брать только в случае крайней необходимости. Ему Минск в атакующем строю не штурмовать. А служенье музам диверсий не терпит суеты и многолюдья. Чрезмерное расширение отряда чревато дополнительным риском. Вон, однажды к ним чуть не пролез агент НКВД. Хорошо, один из местных нашептал: парень не тот, за кого себя выдает. Агент даже под пытками ничего не сказал. Да в общем-то от него ничего и не требовали. Стрельнули и забыли.

Отряд довольно успешно терроризировал деревни и маленькие поселки. Там и сопротивляться особенно некому, так что можно было вспомнить лихие времена ягдкоманд — вдоволь пограбить население. Также делали полезное дело — безжалостно уничтожали сторонников советской власти, партработников и большевистских бюрократов. На территории, куда вернулись Советы, должен поселиться страх. Уж что-что, а нагонять его Курган умел.

Припомнил он и старый трюк — жестокие карательные акции под видом большевиков. Только раньше косили под партизан, а теперь под РККА и НКВД. Он отлично знал, насколько это эффективный инструмент возбуждения злости и недоверия к Советам. Пусть большинство населения и поймет, кто реально стоит за этими показательными казнями, но многие купятся: «Это что же, большевики против своего народа! А ну, где там папин обрез?!»

Впрочем, «работа с населением» была своеобразной нагрузкой к основной деятельности. Абвер неустанно требовал три вещи: диверсий на транспортных артериях, уничтожение командного состава РККА, получение разведывательной информации о концентрации войск.

Об отряде кураторы заботились даже как-то трогательно. С самолетов сбрасывали лекарства, бинты, банки с консервами — ну прямо посылка родным людям. Так же, с небес, прилетали взрывчатка и спускались на парашютах специалисты по минно-взрывному делу. Оно и понятно — особое внимание абвер уделял уничтожению линий железнодорожных сообщений.

С этими самыми железнодорожными подрывами было сложнее всего. Войска НКВД берегли железную дорогу, как крестьянин — последнюю кобылу.

Во время самой первой вылазки к «железке» Курган с бойцами напоролся на секрет. Тогда потеряли троих. Несмотря на то что после этого диверсанты стали осмотрительнее, в течение месяца отряд на этих вылазках лишился еще двоих бойцов. Их жизни разменяли на пущенный под откос армейский эшелон. Еще время от времени взрывали рельсы — но происходило это, как правило, на объездных второстепенных ветках, движение войск и воинских грузов это не тормозило, а поврежденное железнодорожное полотно быстро восстанавливали. Ну и ладно. Главное, в абвер летели красивые отчеты, и немцы не уставали выражать благодарность за проделанную работу и забрасывали новые грузы.

Кстати, эти благодарности абвера нервировали Кургана. Чем хуже у его обычно высокомерных и заносчивых руководителей шли дела, тем вежливее и предупредительнее они становились.

Странно, но Кургану теперь больше нравилось не выслуживаться перед немцами, хотя это и важно для его дальнейшего обустройства в новой жизни. Ему хотелось большого результата, как путнику в пустыне хочется воды. Чтобы это были не взорванные и никому не нужные рельсы с последующими победными реляциями, а реальный ущерб проклятым коммунякам. Он желал, чтобы, когда вермахт снова двинет к Москве, в этом была бы и его заслуга.

После потерь на железной дороге Курган решил основное внимание переключить на автомобильное сообщение. Воевать с войсковыми колоннами возможностей не было. Поэтому диверсанты оседлали объездные автодороги. Если дорога проселочная, грунтовая, это не значит, что по ней не поедет военная машина. И тогда по ней врежут из засады со всех стволов.

Война на дорогах шла с переменным успехом. Когда команда получила отпор, потеряв двоих человек в такой стычке, бывший полицай по кличке Хряк, собаку съевший на проведении различных полицейских мероприятий, предложил:

— Чего мы их из засады пуляем? Давайте шлагбаум поставим.

— Какой шлагбаум? Ты рехнулся? — уставился на него Курган.

— Простой шлагбаум. Деревянный. С НКВД во главе.

Курган выругал себя за то, что сам не додумался до этого. Учили его, учили. Ведь простая же военная хитрость. Хотя, если разобраться, не совсем и простая. Она требовала тщательной проработки и подготовки.

Форма НКВД у отряда была — разжились, когда раздавили поселковое отделение милиции. Но еще нужны были исполнители с железными нервами, артистическими навыками, врожденным нахальством и хорошей стрелковой подготовкой. Те, кто не испугаются, не спасуют, не выдадут себя.

И такая команда подобралась. Соорудили в одном месте на скорую руку шлагбаум. На первую акцию пошел сам Курган.

Его поразило, насколько органично Хряк сыграл туповатого и исполнительного сержанта НКВД. У ехавших в «Виллисе» двух капитанов-артиллеристов даже мысли не возникло, что перед ними враги, пока каждый из них не получил по своей пуле.

В общем, из Хряка и еще нескольких наиболее подготовленных, смелых и непримиримых бойцов Курган организовал специальную группу с отдельным местом дислокации. Руководил ею его верный помощник по кличке Свояк.

— Мое условие, — объявил ему Курган. — Каждый удар готовится тщательно и наносится наверняка.

— Сделаем, — пообещал Свояк.

И пока сбоев не было. Только один раз за группой увязались бойцы НКВД. Пришлось уходить через леса, таща на себе раненого Хряка. Ничего, ушли. И Хряк уже в строю, переполненный жаждой мести.

Результаты этих «заградительных мероприятий» сильно радовали кураторов. Из «Сатурна» пришел приказ активизироваться, при этом не обращать внимания на солдат и тыловые обозы, а бить командиров и генералов.

Ну что же, пусть так и будет. Хотя и не так все это просто, как кажется с немецкой стороны…

Немцы продолжали отступать. И надежды на скорый новый удар по Москве и Ленинграду у Кургана начинали таять. Но он цеплялся за мысль, что дальше границы русские не пойдут. Значит, в любом случае ему будет куда возвращаться — в Кенигсберг, где теперь была родная Абверкоманда-103. А чтобы возвращаться с почестями, нужно работать добросовестно, упорно и эффективно.

И он работал, планируя новые удары…

А потом на главную базу после разведывательной вылазки в город заявился Свояк и притащил с собой какого-то парня.

— Это Гном. Вместе подготовку в разведшколе во Владече проходили.

— Понятно, — внимательно посмотрел на неожиданного гостя Курган. — Однокашники, значит. Это хорошо.

Добровольно сдавшихся или согласившихся на сотрудничество агентов абвера мы использовали с толком. Военная прокуратура приостанавливала в отношении них уголовные дела, но производство можно было возобновить в любой момент. Да они и так прекрасно понимали, что плотно насажены на наш крючок, с которого сорваться — шансов никаких. В основной массе эти люди работали добросовестно, порой с риском для жизни, изо всех сил стараясь искупить вину и доказать: «Я свой! Верьте мне!»

Из числа таких раскаявшихся перебежчиков мы набирали агентов-опознавателей. Они знали в лицо своих сослуживцев по разведывательным школам и с готовностью описывали их. Но описания обычно были такие: «рожа круглая, нос, уши и брови — все на месте». По подобным поисковым признакам много не наловишь. Но сами они вполне могли узнать своих бывших коллег.

Использовали мы опознавателей в прифронтовой зоне и в тылу. Они разъезжали на поездах, толпились на вокзалах, работали в пунктах фильтрации. И результаты были убедительные. Схема действовала.

Мне удалось договориться с моим руководством в Москве, и нам перебросили, правда, не десяток, но семерых подготовленных и зарекомендовавших себя агентов-опознавателей.

Их доставили на самолете на военный аэродром, а потом привезли на грузовике в бывшую контору заводоуправления под Витебском. Сам завод был разрушен еще в 1942 году, но административные постройки уцелели. И теперь здание заводоуправления использовалось в качестве конспиративного помещения областного УНКВД.

Прибывшие опознаватели выстроились во дворе. Было жарко. В лесном массиве поодаль ухала птица.

Я прошелся вдоль строя и остановился напротив низкорослого и широкоплечего Семена Билибина — бывшего сержанта-химика, а позже слушателя Владеческой школы абвера, где его наградили кличкой Гном. При первой же заброске он пристрелил своего резидента и сдался в ближайший отдел НКВД. Три месяца назад я с ним работал. У парня хорошая оперативная хватка, прекрасные наблюдательность и зрительная память. Благодаря ему мы обнаружили агента абвера, а за ним вытянули и всю резидентуру. На его счету еще один задержанный. А это хороший результат.

— Ну что, сержант, поработаем? — спросил я.

— Так точно, товарищ майор. Работать и работать. Только так задушим гадину.

Опознавателей распределили по оперативным группам. Как правило, каждому в прикрытие выделяли двух-трех сотрудников НКВД или СМЕРШа — для задержания выявленных врагов и проведения иных неотложных мероприятий.

И оперативные группы начали действовать. Колесить по дорогам, тереться в местах скопления людей. Каждой был определен свой маршрут.

Долго результат ждать себя не заставил. Не зря я надеялся на сержанта-химика. Через два дня в Жданске он зашел в нищий вокзальный буфет, где без карточек давали только кипяток. И там наткнулся на своего бывшего сослуживца по разведшколе Свояка.

Сперва Билибин даже не поверил в такую удачу. Потом прошел мимо фигуранта, кивнув ему — мол, выходи, есть о чем поговорить.

Они уединились около черного входа в буфет, за алюминиевыми баками.

— Какими судьбами, Гном? — спросил Свояк.

— Со Смоленска сюда добираюсь, — сказал Билибин. — После заброски отработали мы пару сеансов по рации. Потом нас запеленговали. Радиста хлопнули чекисты. Связи у меня нет. Явок нет. Шатаюсь, как неприкаянный. Даже мысли были сдаться. Но ходу мне к коммунистам нет… Тебя тоже потрепало?

— У меня получше дела обстоят. Связь есть. Группа есть. И большевикам мы даем прикурить, — улыбнулся Свояк самодовольно. — Режем их, как кур в курятнике. Я лично полковника завалил. Тот мне чего-то типа «равняйсь, смирно» орал. За своего принял.

— Это где же ты его так?

— Места надо знать.

— Покажешь?

— И покажу. Ты парень надежный.

— Это как бы приглашение?

— Как бы — да…

— Ну, и как теперь нам?

— А чего тянуть кота за хвост. Пошли?

— Пошли. — Сержант огладил на груди пиджак, хлопнул товарища по плечу. И они направились в город.

Старший оперативной группы, издалека наблюдавший за этой встречей, увидел, как опознаватель огладил пиджак. Конечно же, ради удобства, красоты, ну, и условного знака. Он означал: контакт с фигурантом установлен, он из диверсионной группы «Термиты».

Это был подарок судьбы. Наконец-то появилась возможность выйти на всю шайку-лейку. И теперь старшему лейтенанту НКВД предстояло быстро решить — задерживать диверсанта или отпускать.

Задержать, расколоть — это хорошо. А если не расколется? А если не знает ничего конкретного? Вместе с тем появлялась реальная возможность заиметь своего человека в логове врага. Если только не пороть горячку и дать им уйти.

Все эти ситуации прорабатывались и обдумывались нами не раз. На случай продолжения контакта опознаватели имели задание на установление состава, численности и вооружения диверсионной группы, а также, при наличии соответствующих возможностей — на задержание или ликвидацию ее участников. Самая большая загвоздка — как передать информацию нам. Для этого предусмотрена широкая сеть явок, закладок, сигналов, но она не гарантировала доставку адресату полученных с таким риском сведений.

Старший группы принял решение — отпустить. Опознаватель подал сигнал, что все в порядке, контакт проходит в конструктивном русле. Ну как упустить такую возможность?

Оперативники проследили за встретившимися в бушующем море войны соратниками. Осторожно, на длинном поводке, прошлись за ними по привокзальному району. Довели до торговых рядов, превращенных в шумный рынок, где собирались колхозники со всех окрестностей.

Потом диверсант начал проверяться — следят ли за ним. И старший группы решил оставить их в покое.

Теперь оставалось ждать вестей…

Это была единственная хата, уцелевшая на сожженном хуторе.

Курган внимательно глядел на пришедших — своего помощника Свояка и крестьянского вида низкорослого широкоплечего парня.

— Итак, ты Гном, — кивнул Курган, выслушав внимательно рассказ о похождениях гостя после заброски на территорию Советов.

— Ну да, так меня немцы крестили, — кивнул сержант Билибин.

— И что же ты здесь шатаешься?

— Пытаюсь перейти за линию. Надеялся найти кого-нибудь из своих. Знаю, что наши работают в прифронтовой полосе. Или сам бы отважился перейти. В общем, ждал счастливого случая. И дождался.

— И что ты хочешь, агент Гном?

— Выполнять то, для чего меня забросили в тыл к красным.

— Сознательный?

— Обычный. Просто пути обратно к большевикам у меня нет. Шлепнут за мои былые заслуги в любом случае.

— Это ты верно мыслишь. Что умеешь такого, чего мы не умеем?

— Ящер, это же Гном! Он лучший по минно-взрывному делу! — отрекомендовал товарища Свояк. — У него и вода с горохом взорвется — не то что динамит.

— По взрывному. Это хорошо. Взрывать нам тут еще и взрывать. Пока все не взорвем…

Курган задумался. Встал с лавки. Пошел в угол избы. Взял прислоненный к стене автомат и навел на гостя:

— Давай-ка на улицу, Гном. Там договорим.

— Нехорошо в своих стволом тыкать, — нахмурился Билибин.

— Ты меня не совести. Не по чину.

Во дворе около обуглившейся яблони лениво беседовали несколько вооруженных людей — кто в грубой крестьянской одежде, а кто и в фельдграу без знаков различия или в советской военной форме.

— Ну-ка, расступись, соколики! — прикрикнул Курган и кивнул сержанту. — А ты к стеночке становись.

Билибин выполнил приказание и произнес с укоризной:

— Ну зачем ты так? Одно же дело делаем!

— Только с разных концов заходим. Я — от абвера. Ты — от ЧК. Чего, не прав?

— Нет!

— Давай. Ты признаешься, как скурвился. И мы решаем, что с тобой делать. Годится?

— Я не курвился.

— Минуту жду. А потом… Нет, не надейся, сам стрелять не буду. Отдам хлопцам. У них камни говорят, да еще кричат: «Больно!» Время твое пошло. — Курган посмотрел выразительно на маленькие часики со скачущей секундной стрелкой на кожаном ремешке.

— Ну хватит, Ящер, — заволновался Билибин. — Что ты бросаешься на людей, как зверь лесной? Свой я!

— Время пока еще осталось… Ну, надумал?

— Никакому ЧК я не продавался. Заброшен Абверкомандой-103. Куратор капитан Шнайдер. Моя резидентура погибла. Я жив, и только в этом виноват.

Курган опустил ствол автомата и задумчиво посмотрел на сержанта. Потом протянул:

— А знаешь, я тебе поверю. Скорее всего, не врешь.

Сержант ощутил, как испарина выступила на лбу. Не мог Ящер узнать о его связи с НКВД. Просто брал на пушку. Это такая проверка, которой так любят баловаться немцы. Но вроде пронесло.

— Да, хорошего взрывника мне как раз не хватает. — Курган вскинул автомат и дал короткую очередь, которая переломила пополам фигуру стоящего перед ним человека. — Но придется обойтись без него.

— Ящер, ты что делаешь?! — крикнул Свояк.

— А что? — Курган кивнул на дергающееся тело, из которого вытекала жизнь. — Кто он? Где был? С кем якшался? Ты знаешь? Нет? И я не знаю. Может, он наш человек. Может, он пустил бы под откос не один совдеповский вагон и самого товарища Калинина. Но где гарантия? Нет. Значит, он нам не нужен… Можешь его закопать, если он тебе так дорог.

— Нельзя же так с людьми!

— Да не тоскуй, Свояк. В нашем деле так: сегодня друг — завтра враг. А у тебя работа. Немцы готовят контрудар и хотят перед ним навести как можно больше шороху среди командного состава РККА. Так что будешь опять бить по комсоставу на дорогах. Только с удвоенными усилиями. И не предлагай каких-то подполковников. Я от тебя пару генералов жду.

— Где ж на вас генералов напасешься, — буркнул едва слышно Свояк, который все еще не мог опомниться от убийства своего товарища.

Ладно, единственный способ не свихнуться — не переживать ни о чем. Был Гном — и нет Гнома. Главное он, Свояк, пока еще топчет землю и может держать автомат в руках.

К излюбленным районам действия «Термитов» подтянули бригаду внутренних войск. Был задействован оперативный состав СМЕРШа, НКВД и НКГБ Белоруссии. Мы даже проводили аэроразведку.

Но надежда у меня была на другое — на дезинформацию противника. Мы предприняли ряд мер — ложные выезды, запутывание направлений выдвижения войск с учетом того, что у врага везде глаза и уши. Надували слухи, подставляли, где только можно, пьяных военнослужащих, по секрету трещавших встречным и поперечным о том, куда их ведет суровая солдатская стезя.

И сработало! Именно на такую засаду, выставленную там, где никто ее не ждал, натолкнулась диверсионная группа. Трое бандитов, груженные оружием и взрывчаткой, пробирались по укромной тропе к полотну железной дороги. Хотели заложить бомбу в таком месте, чтобы эшелон, слетев с рельс, рухнул вниз с тридцатиметровой высоты.

При огневом контакте двоих диверсантов уложили на месте. Третьего бойцы внутренних войск взяли живым — на радость нам. И нам же на огорчение ничего важного он сообщить не мог. Правда, поведал, что в диверсионном отряде десятки человек, разбросан он широко, по лесам и схронам. Сообщаются отдельные группы между собой посредством связников, знающих местность. Сам пленный главаря не видел ни разу и рассказать о нем ничего не может.

Диверсант вывел оперативную группу на единственный знакомый ему схрон, где он прятался последние три месяца со своими товарищами — все из бывших полицаев. Изредка они выбирались на акции или к тайникам, где им оставляли оружие и продовольствие.

В схроне сотрудники ОББ ухлопали еще одного бандита. Тот заметил их приближение и сдаваться отказался, что с учетом его биографии бойца карательного полицейского батальона было разумно — на снисхождение ему рассчитывать не приходилось.

Оперативники организовали около схрона засаду, предполагая там дождаться связника. Но в ловушку никто не спешил.

Внедренный нами к «Термитам» агент-опознаватель куда-то запропастился. И мы уже думали о худшем. Скорее всего, сержант Билибин погиб. Было, видимо, ошибкой посылать его в логово. Вычисленного им диверсанта надо было брать на вокзале сразу после опознания…

Войска двух Белорусских фронтов двигались вперед. Взяли Гродно, Белосток, Брест. Немцы дрались отчаянно, используя все силы и средства. В том числе и по линии военной разведки. Поток агентов не только не спадал, а увеличивался. Хотя былые, продуманные до мельчайших деталей, идеально подготовленные операции абвера постепенно уходили в прошлое. Качество документов и легенд стремительно падало. Агенты проваливались десятками, но немцы забрасывали новых.

У меня складывалось впечатление, что гитлеровцы в панике сжигают невосполнимые резервы. Они в ужасе от перспективы, что советские войска не остановятся на границах СССР. А мы не остановимся — это факт.

В общем, работы у нас меньше не становилось, даже наоборот. И к сожалению, удавалось нам далеко не все. «Термиты», на которых бросили все силы, затаились, успехов по ним у нас не было.

Помимо внутренних войск к поиску диверсантов привлекли специальное подразделение, которым руководил мой старый знакомый, командир партизанского отряда, ныне подполковник госбезопасности Анатолий Гриневич. Тот самый, с кем мы пеленали заместителя начальника Владеческой разведшколы.

При освобождении Украины и Белоруссии встал вопрос: что делать с партизанами. Часть из них призывали в Красную армию, другие возвращались домой. Наиболее опытных и подготовленных сводили в специальные отряды НКВД, нацеленные на борьбу с вражеской агентурой, окопавшимися в чащобах «лесными братьями» и немецкими диверсантами. Никто лучше самих партизан не знал местность и методику партизанской и контрпартизанской войны, повадок фашистов и их пособников. Засады, гонение по следу, работа с населением — всем этим они владели мастерски. И все же даже им не удавалось зацепить «Термитов». Правда, в боестолкновениях они уничтожили трех диверсантов. Да и в других операциях мы немножко проредили противника. Но в том-то и дело, что немножко. Пока у «Термитов» есть штаб и командир, эти насекомые будут болезненно подтачивать наши тылы.

На меня навалились другие неотложные дела. Пришлось срочно ехать в Гомельскую область. Там мы приняли груз с оружием и рацией, а заодно и пару диверсантов, которых сбросили в наши лапы немцы, обманутые очередной радиоигрой.

Чем-то наша работа в последнее время походила на стол заказов. Мы посылали заявку немцам, и те с готовностью присылали людей и товар. Их раций у меня накопилась уже целая коллекция. И многие из них исправно работали, дезориентируя противника.

Когда в кабинете гарнизонного СМЕРШа в Гомеле я допрашивал попавших к нам в ловушку парашютистов, прибежал оперативный сотрудник. Объявил, что меня сей же момент требуют к аппарату ВЧ для сурового разговора с Москвой. И повод для разговора обозначил: сегодня «Термиты» расстреляли машину начальника штаба армии генерал-лейтенанта Лодочникова. Отработали его по той же проверенной схеме — лжезаслон НКВД. Правда, диверсанты действовали немного в стороне от своего привычного ареала обитания, ближе к линии фронта.

Москва была в ярости. Я много чего услышал в свой адрес от заместителя начальника СМЕРШа по связи ВЧ.

Чуть позже мы вместе с начальником Управления контрразведки Второго Белорусского фронта удостоились разноса заместителя командующего фронтом:

— Генералов убивают не на передовой, а в тылу!

— Мы давно работаем по этой диверсионной группе, — пытался оправдываться начальник УКР генерал-лейтенант Едунов. — Она частично уничтожена.

— Уничтожен пока что штаб армии в лице его начальника.

— Мы предпримем все меры.

— Еще немного, и меры предпримут в отношении вас…

Эти диверсии на дорогах стояли поперек горла всем. Два дня спустя на объездной дороге диверсанты расстреляли полковника и майора из тыловиков. Директивы следовать в колоннах по проверенным дорогам ничего не давали. Обязательно находились те, кому нужно было срезать путь, успеть вовремя и вообще плюнуть на вышестоящие указания. И они ломились через леса, где их уже ждали.

Проблему нужно было решать срочно. Мне приходил в голову только один радикальный способ, правда, и он был «вилами на воде писан» и из разряда «повезет — не повезет». В телефонном разговоре Вересов со мной согласился. И даже позаботился о том, чтобы мы получили инструмент рискованной авантюры.

Я и начальник Особого отдела фронта поздней ночью встречали на сортировочной станции под Витебском эшелон с бронетехникой, на котором прибыла и наша посылка из Москвы.

— Вот она, родимая, — сказал я, поглаживая корпус легкового, черного, блестящего, как рояль, «Мерседеса», только что спущенного с платформы.

— Посылка доставлена, — с высоты своего двухметрового роста с усмешкой оглядел нас капитан Трофимов — основная боевая единица нашего отдела. Он выразил желание лично участвовать в операции и прибыл с грузом из Москвы.

— Проедемся к полигону? Испытать-то надо! — азартно воскликнул начальник фронтового УКР.

— Поехали, — кивнул я.

— Тайное оружие. Ха, — хмыкнул генерал.

— Много чести яму копать. Забросайте ветками. У нас и так дел по горло, — велел Курган.

— Не по-людски это. Не по-христиански, — пробурчал стоявший в стороне грузный и вечно угрюмый Артемий.

— А ты и не христианин. И не человек. Ты — слуга вермахта. Существо без собственных желаний и чувств. Желать и чувствовать за вас будут другие. Ваше дело — выполнять.

— Понял, — буркнул Артемий, боец из прибившийся к отряду ячейки подпольного Белорусского краевого войска «Черный кот».

Это войско было создано под крышей марионеточных профашистских белорусских политических движений и германских спецслужб. Хотя на словах его целью декларировалось создание независимого Белорусского государства, на деле это была просто немецкая игрушка для того, чтобы доставить как можно больше неприятностей большевикам на возвращенных ими территориях. Руководил этой шарагой из Варшавы отличившийся в борьбе с партизанами майор сформированного абвером десантного батальона «Дальвитц» Михаил Витушко.

Бойцы «Черного кота» сами любили зверствовать, особенно в отношении большевиков и их сторонников. Но механическая рациональность Кургана пугала даже их. Вот так запросто уложить восемнадцать человек. Даже у видавших виды убийц из бывших полицаев это вызывало ропот. Другим же, наоборот, данный процесс пришелся по душе. Оценили — командир человек серьезный, ему палец в рот не клади.

Кургану было плевать и на тех, и на других. Никогда никого он не жалел — поздно и начинать. От немцев он набрался многого. В том числе и рационального отношения к человеческому материалу, который всего лишь инструмент для достижения целей. Нужный инструмент необходимо содержать в порядке и затачивать. Ненужный — выбрасывать.

Вот и сейчас он списал в утиль восемнадцать человек — целую лесозаготовительную бригаду. Они стали не нужны.

Бригада эта пилила строевой лес в чащах, сплавляя его по реке. Шабашили на свой страх и риск они еще при немцах, продолжали заниматься этим и сейчас. Курган знал о них и до определенного времени не трогал. Имел на них кое-какие виды. И наконец их время пришло. И прошло… Теперь лесорубы лежат на земле, каждого нашла своя пуля, от которой они прятались в лесах всю войну. Но зато они сделали все, что от них требовалось. И внесли свою лепту в борьбе с Советами. Теперь дело за немцами. Эх, только бы все получилось!

— Так, кончай шабаш! — прикрикнул Курган. — Свояк со своими мужиками — за мной. Агафон — ждете здесь и готовите прием.

Время не терпит праздности. Надо работать. Немцы стали чаще сбрасывать оружие, продовольствие. Но в ответ требовали результат. Убийство начштаба армии генерала Лодочникова их порадовало, но им нужны были новые подвиги. Ну что же, будут им подвиги.

Позавчера Свояк с его людьми выдал очередной результат. Правда, грохнули не генерала, а полковника. Но и полковники на дороге не валяются. Они по ним ездят.

Диверсии на дорогах — это, конечно, хорошо. Но далеко не главное. Главное дело делал сам Курган — организовывал плотную разведку по трассам, военным объектам и складам в районе Синеречья.

Когда абвер стал настоятельно требовать работы в этом направлении с ежедневными разведывательными отчетами, он решил, что готовится что-то серьезное. И его отряд будет на острие удара.

Эти подозрения подтвердились, когда из Кенигсберга поступил приказ о подготовке лесного аэродрома для принятия самолета с бойцами группы «Альпийский лев», состоявшей из опытных диверсантов, исключительно немецкой крови.

Видел Курган этих псов войны и раньше. Конечно, их прилично повыбили на Восточном фронте. Но еще остались отдельные хищные экземпляры. Те, что прошли Грецию, Францию, мясорубки русских котлов. Часто они совершали невозможное, выполняя особо важные задания фюрера. На простые дела их не разменивали.

Кургана охватило нервно-приподнятое настроение. С одной стороны — впереди риск, дыхание смерти в затылок. С другой — там же и долгожданные перемены. Видимо, немцам надоело получать удары, терять позиции, отступать. Свершилось то, о чем мечтал Курган — вермахт наконец собрался с силами и теперь покажет, кто на этой войне хозяин. Несомненно, готовится прорыв русских позиций. И немецкая военная машина покатит вперед, опять на Москву и дальше. От этих сладких перспектив кружилась голова.

А начнется все здесь!

Для обеспечения прорыва немцам нужно дезорганизовать русский тыл. А это атака на склады боеприпасов и ГСМ, перерезанные транспортные артерии, для чего район Синеречья подходит прекрасно. Вот та великая роль, которая отведена отряду Кургана и «львам».

Ну что же, аэродром для приема диверсионной группы подготовлен. Лесорубы расчистили участок леса, сделали пригодную посадочную полосу, скрытую от посторонних глаз. И получили за это щедрую плату — смерть, избавившую их бесполезные тела от дальнейших мучений на этой планете. И послезавтра Курган встретит посланцев из-за линии фронта. И тогда пойдет настоящая потеха.

А пока ему предстояло добраться до районного центра Синеречье. Снять информацию с разведывательной группы, отслеживающей перевозки военных грузов по шоссейной дороге, — эти сведения требовали из «Сатурна» все для той же широкомасштабной диверсии — теперь это было очевидно. Ну а заодно надо дать указания на время «Ч».

Впереди горячая работа. Курган был уверен, что при активных боестолкновениях его отряда, да и «львов», надолго не хватит. Большевики их быстро перемелют. Но это его не смущало. Дело того стоило. Сам он выживет при любом раскладе. Он всегда выживал. И ничто не помешает ему пожать сладкие плоды своего триумфа, когда русские побегут, оставляя с такой кровью занятые ими города…

Курган со своими людьми через лес добрался до основной «лежки» отряда — углубленного в землю, тщательно замаскированного бетонного бункера. Несколько таких убежищ немцы построили в лесах руками специальных команд военнопленных, которых потом ликвидировали.

Об этом месте мало кто знал даже из близких подчиненных Кургана. Потому что здесь была одна из главных составляющих их агентурно-боевой системы — рация и радист. А также склад с оружием, боеприпасами, медикаментами и продуктами.

А еще в бункере витало ощущение надежности и безопасности. Курган всегда с неохотой покидал эти стены. Но теперь его гнал вперед азарт предстоящей большой схватки. Здесь ему уже не отсидеться. Труба зовет гвардию абвера в бой!

— Мне пора, — сказал Курган радисту, поднимаясь со скамейки. — Дадим красным прикурить.

— Свояк обещал в духе вождей индейских племен притащить новые скальпы русских, — усмехнулся радист.

— Надеюсь, не буквально, — хмыкнул в ответ Курган.

Да, не буквально. За скальпы вполне сойдут офицерские удостоверения и красноармейские книжки. А их Свояк немало принес в этот бункер. Надо будет отослать трофеи за линию тем же самолетом, который привезет в своем чреве «львов».

— Пост НКВД Белоруссии. Проверка режима передвижения. Предъявите, пожалуйста, документы, — четко откозырял крупный, похожий на кабанчика сержант в форме НКВД, приблизившись к машине.

На грунтовой дороге стоял мотоцикл, преграждавший дорогу. Позади сержанта маячили трое бойцов в обычной армейской форме с автоматами ППШ.

Я приспустил стекло, погладил руль и возмутился:

— Сколько можно проверять? Проверяют и проверяют. Полковника из штаба фронта везу. Полковника! А ты сержант!

— Твое дело баранку крутить. Полковника дело — командовать. А мое — проверять.

— Товарищ выполняет свои обязанности. — Капитан Трофимов с переднего сиденья справа от меня протянул документы.

Выглядел атлет Андрей Трофимов хотя и молодо, но солидно, и полковничья форма ему шла. Молодых полковников в Красной армии немало. Война щедро сыплет на кителя ордена и звезды — тем, кому не досталась шальная пуля.

На заднем сиденье, зевая, озирал происходящее коренастый и серьезный лейтенант Русов из армейского СМЕРШа — сейчас на нем были майорские погоны.

Сержант НКВД внимательно посмотрел документы:

— Выйдите из машины. Нам нужно досмотреть салон.

— Почему? — недовольно осведомился Трофимов.

— В лесах бесчинствует диверсионная группа абвера. Досматриваем весь транспорт.

— Нет, эта машина штаба фронта досмотру не подлежит! — резко бросил Трофимов. — Можете сообщить о нас наверх, если у вас есть связь.

— Сообщим, — широко улыбнулся сержант.

Он сделал шаг назад. И дал отмашку взмахом руки.

В этот же момент на лобовое стекло передо мной налипли прозрачные паучки — это следы от пуль. Оглушительно загрохотали автоматные очереди.

Бронированное стекло выдержало.

А дальше — звук распахиваемых дверей. Трофимов и Русов вывалились из салона, стреляя в движении из компактных автоматов Судаева.

Один из нападавших на нас тут же ткнулся носом в траву. Другой не надолго пережил товарища — автоматная очередь вспорола ему живот. Третий бандит оказался шустрее всех — успел отпрыгнуть в сторону, упал на землю, дал очередь. И тоже затих, нафаршированный пулями.

А мне достался тот самый лжесержант НКВД. Его автомат так и висел на плече. С самого начала он решил не принимать участия в схватке, а подождать, пока его подельники сделают из машины сито. Расслабился. Не успел включиться в бой. Это его и спасло.

Я не стал стрелять, а, пихнув плечом дверь, прыгнул вперед, под ноги противнику, свалил его на землю. Ударил кулаком по голове, выбив на миг дух. Заломил руки и защелкнул наручники.

Уф-ф, одного взяли…

Комбинация наша увенчалась полным успехом. Мы приблизительно просчитали, где работают диверсанты, где у них могут быть информаторы. И начали колесить по дорогам на черном «Мерседесе», привлекая внимание противника. Враги клюнули. Не знали, что машина с сюрпризом.

Этот «Мерседес» наши войска взяли в качестве трофея на Украине. Он являлся машиной-ловушкой, которую немцы использовали для борьбы с партизанскими засадами. Бронированное днище выдерживало взрыв гранаты, а стекла с синеватым отливом держали пистолетные и автоматные пули.

Русов и Трофимов поднаторели в скоротечных огневых контактах. Так что, когда машина выдержала первые очереди, они успешно уложили растерявшихся диверсантов. Ну и я постарался.

Меня отговаривали от участия в операции — мол, староват для подобных танцев с хлопушками. Ничего не староват, если единственного живого языка взял именно я. Горжусь и не стесняюсь этого!

Мы заняли позиции, прислушиваясь к лесу. Там могли оставаться другие бандиты — вот-вот ударят по нам из всех стволов…

Но в «зеленке» никого не было. Ну что же, можно приступать к задушевному разговору с лжесержантом.

Сидя спиной к березке, пленный одичало глядел на меня.

— Оперативный псевдоним? — осведомился я.

— Что?

— Твой оперативный псевдоним в абвере? Ну! — Я ударил ногой его по коленной чашечке, вызвав всплеск боли.

В таких ситуациях стесняться вредно. Пока человек ошарашен и деморализован, его надо додавливать всеми средствами. Эту прописную истину я уяснил еще со времен службы в ЧОНе.

— Я не знаю!

— Сейчас отстрелю тебе обе ноги, а потом буду медленно вспарывать брюхо. Ты не военнопленный, а диверсант. Повторяю вопрос…

— Агент Хряк!

— Добрый псевдоним. Где база вашего зеленоглазого черта?

— Я не знаю!

Я поднял пистолет.

— Мы отдельно, — забормотал Хряк. — Связник приходит от него. Только Свояк место знал. Но вы его грохнули. Вон он лежит.

Это соответствовало информации, полученной от задержанного на днях диверсанта.

— Когда придет связник?

— Через три часа.

— Не доверяет вам зеленоглазый?

— Ящер никому не доверяет.

— Ну что же. Живи пока. Будем сотрудничать…

Лазарь обладал феноменальной памятью и наблюдательностью. Он никогда ничего не записывал, не носил никаких бумажек и блокнотов, за которые можно зацепиться при досмотре. Он был прирожденным разведчиком. И удачливым вором.

Курган встретился с ним во второй половине дня в скобяной лавке в райцентре Синеречье. Ее держал старый Богуслав, внешне очень похожий на еврея.

Во время немецкой оккупации Богуслава помариновали несколько дней в концлагере и вернули на место живым, здоровым и злым. После этого он принародно иначе как матерно об оккупантах не выражался. На самом деле это была игра, он являлся немецким агентом еще со времен Первой мировой войны. Понятное дело, сам ценной информации хозяевам не давал, но использовался ими как связник и содержатель явочного адреса. И был передан на связь отряду Кургана. Эта лавка стала удобным местом для конспиративных встреч.

За помещением, являвшимся одновременно торговым залом и мастерской, располагался небольшой склад, где штабелями стояли тазы, ночные горшки, у стены выстроились грабли и лопаты. Именно там Курган принимал у Лазаря новую развединформацию.

Лазарь, как всегда, излагал добытые сведения четко, аргументированно, с выводами. И неожиданно спросил:

— Что, немцы все же решили ударить?

— Скорее всего, да, — не стал напускать туману Курган, который именно с Лазарем позволял себе иногда пооткровенничать. — И мы ждем от них подкрепления.

— А, — махнул рукой Лазарь. — Все это зря, Ящер. Все зря.

— Ты чего разнылся?

— Знаешь, та Красная армия, которую мы видим здесь, — это сила. Сейчас не сорок первый год. Сегодня красные — это несокрушимая военная мощь. И немцу с ними не сладить. Выбьют их с Белоруссии. А потом большевики и о Берлине подумают.

— Ты что такое городишь? — хмыкнул Курган. — О Берлине.

— А он не так далеко, Берлин-то… Слушай, брат ты мой названый. А нам все это надо? Мы же воры. И должны воровать. Никогда ни с какими властями не якшались. А у немцев вдруг стали на побегушках. Танчики и пушечки считаем.

— Были воры, да вышли, — прищурился Курган недобро.

С Лазарем он был уже на третьей операции. Надежный, как сейф, тот никогда не подводил, обладал живым умом и не раз вытаскивал их из смертельно-опасных положений. Бывший вор имел злой кураж, такой необходимый для их рода деятельности. Но сейчас, похоже, этот самый кураж понемногу утихал.

— Наша война заканчивается, Ящер, — горько вздохнул Лазарь. — И смирись с тем, что мы поставили не на тех.

— Значит, так, да? — Курган с силой сжал кулак. — На тех мы поставили, Лазарь. На тех самых! Большевики выдыхаются.

— Ну да. Они на последнем издыхании все больше пушек штампуют и бомбардировщиков.

— А, — неожиданно Курган почувствовал, что на него навалилась какая-то неподъемная тяжесть, высасывающая все силы и желания. — Думай, как хочешь.

Он всегда позволял и прощал Лазарю такое, что не простил бы никому другому. Любого из своей команды он уже пристрелил бы за паникерство. Но старый вор действительно был близкой душой и попутчиком — верным и суровым. Теперь, видимо, пути их расходились.

— Ты решил спрыгнуть с нашего поезда? — спросил Курган.

— С тобой вместе.

— Нет, Лазарь. Я уже не спрыгну. Буду биться до последнего вздоха. И надеяться, что наша возьмет. Наша — это рейх. Почему, спросишь? А именно рейх дал мне ощущение принадлежности к великому. Но тебе этого не понять.

— Да уж, я всегда малым довольствовался, — хмыкнул Лазарь.

— Я понимаю, что ты мог уйти просто так. Но ты надеялся уйти со мной. Поэтому я тебя прощаю, Лазарь. Но давай условимся. Мы делаем наше последнее общее дело — принимаем десант и прочесываем с ним советские тылы. Потом поступай, как хочешь. Я тебя отпущу на волю. И даже помогу.

— Перемелют твой десант. Вместе с нами…

Неожиданно со стороны торгового зала послышались шорох и шум. У Кургана холодная волна прошла по спине, внутри он весь будто замерз. Но тело действовало без обращения к разуму. Рука метнулась в кожаный ранец и зажала гранату.

Дверь с грохотом распахнулась.

Курган выдернул чеку…

Для проведения мероприятий были задействованы два полка внутренних войск НКВД, пограничный отряд и минометный батальон.

Нам приходилось действовать в таких чащобах, которые могли поглотить не то что диверсионный отряд, а целую армию. Без четкой наводки шерстить их бесполезно. Но теперь такая наводка у нас была — плененный диверсант Хряк, ведущий к схрону. Да еще ожидался связник, которого обязательно необходимо во что бы то ни стало взять живым.

Для таких операций нужно уметь двигаться в лесу ветром, смешиваться с деревьями и тенями. Поэтому главной нашей ударной силой был специальный отряд бывшего партизана Гриневича.

Хряк честно довел нас до логова. Мы выставили там засаду. Бойцы Гриневича слились с местностью. Даже когда знаешь, что они там, черта с два различишь, где именно. Мастера своего дела!

Можно было попробовать проследить за связником в лесу. Такие мероприятия в принципе возможны, особенно с учетом специфических разведывательных навыков бывших партизан. Но это рискованно. Поэтому гостя решили брать.

— Вдруг не заговорит? — опасливо произнес я.

— У нас говорят все, — заверил подполковник госбезопасности Гриневич.

Связник появился точно в назначенный час. И наверное, решил, что на него налетела нечистая сила, настолько неожиданно, казалось, из ниоткуда, материализовались фигуры в лесном камуфляже, обвешанные листьями и ветками для слияния с местностью. Даже дернуться не успел, как уже лежал на траве, умело связанный ремнями.

— А вот теперь поговорим, нацистская морда, — многообещающе произнес Гриневич.

Упирался наш пленный недолго. Помолчал ради приличия пару минут. Получил пару затрещин. И из него бурным потоком хлынула информация:

— В бункере бетонном главный схрон. От немцев остался. Там и склады, и рация.

— И радист там?

— Там.

— А сам Ящер?

— Сейчас нет. Думаю, готовит встречу десанта.

— Что?! — чуть не подпрыгнул я.

— Встречу немецкого десанта. Не сегодня-завтра немцы хотят громкий хлопок устроить. Взлетную полосу лесорубы в лесу проложили. А Ящер их того… восемнадцать человек. — Связной судорожно вздохнул. — Зверь он.

— Восемнадцать. — На меня дохнуло чужой бедой. К ее морозной безысходности привыкнуть невозможно. Еще восемнадцать душ смыла проклятая война.

Связник оказался знаком с картографией. Обрисовал на нашей карте, что и где расположено, наметил несколько схронов. А потом пообещал провести к бункеру.

Дальше мы все разыграли как по нотам. С использованием этих данных расставили оцепления и секреты. Потом партизаны незаметно сняли дозор у главного бункера. Связной крикнул пароль и проник в само укрытие. А за ним хлынули мы.

Постреляли мы при штурме немного — куда без этого. Прикончили четверых диверсантов. У нас — двое легкораненых. Счет в нашу пользу, но так и бывает, когда у тебя эффект неожиданности и троянский конь.

Главное, мы взяли радиста и рацию. Целыми и невредимыми.

Надо же — сознательный диверсант пошел. Радист тоже, как и его соратники, выразил искреннюю надежду на наше долгое плодотворное сотрудничество. Правда, для этого его пришлось пару раз отвезти на расстрел и вернуть обратно.

Радист числился первым заместителем Ящера, потому был в курсе всех дел. Подтвердил, что ожидается десант. И поведал, что сегодня Ящер должен будет сбросить в «Сатурн» последние разведданные о состоянии дел в районе Синеречья, а также отрапортовать о готовности взлетно-посадочной полосы.

— Сможешь без Ящера послать такое сообщение? — спросил я.

— Смогу, — кивнул радист.

— Где сейчас Ящер?

— В Синеречье. В центре городка — оловянная лавка старого Богуслава. Это наша явка. Ящер встречается там с командирами двух разведгрупп. Сначала с Лазарем. Потом с Гурзуфом.

Через два часа мы были в Синеречье, думая лишь о том, как бы успеть. По дороге заскочили в местный отдел НКВД на окраине городка и прихватили двух оперативников в штатском. Сам я натянул телогрейку, которая была в нашем «газике».

Я и местные оперативники пешком двинули в центр городка — присматриваться к месту захвата. Главный вопрос — там ли еще Ящер?

Скобяная лавка располагалась в одноэтажном дощатом домике. Парадный вход — с улицы Маркса. Черный ход выводит во дворик, а дальше идут сады, палисадники, домики. С той стороны вторая группа уже перекрыла пути возможного отхода противника.

— Во, контрнаблюдение, — отметил капитан Трофимов, тоже вырядившийся в гражданскую одежду.

Хорошо, что бандита мы срисовали на дальнем подходе к скобяной лавке, едва выглянули за угол. Тот притворялся слегка поддатым работягой, в сапогах и телогрейке — ну прям только что из-за токарного станка ремонтных мастерских МТС. Только взгляды бросает настороженные. Это хорошо, что он здесь. Значит, и его командир на месте.

Теперь надо этого наблюдателя снять так, чтобы он не поднял шум.

Трофимов метнулся в проулок, схватил там оставленное хозяином дома около водяной колонки алюминиевое ведро. Подошел к боевику и, пьяно качнувшись, спросил:

— Земляк, где тут ведра паяют?

«Земляк» кивнул молча на вход в скобяную лавку и отвернулся, всем своим видом демонстрируя, что разговор закончен.

И тут же получил мощный удар по голове и сразу выключился. Так бы и рухнул на землю, если бы Трофимов его не поддержал и не уложил заботливо, как отца родного, на пыльный тротуар.

Путь открыт. Мы ринулись вперед.

Я влетел в помещение вслед за Трофимовым. Отшвырнул маячившего на табуретке у входа хозяина лавки. Ничего, подберут те, кто идет за мной.

Вот и вход в складское помещение, которое, со слов радиста, используется для переговоров и встреч.

Я двинул ногой по двери. Заскочил внутрь.

Сознание мое ухватило разом всю картину. Точнее, главные ее детали. Ящер, он же Курган, он же мой бывший ученик Тимофей Курганов стоял в центре узкого, с крошечными окошками под потолком складского помещения. За низким железным столиком сидел худой, лысый и блеклый человечек — Лазарь.

А еще я видел гранату с выдернутой чекой. Курган, как-то странно улыбнувшись, выпустил ее из рук и толкнул ногой в мою сторону.

Поразить взрывом должно было всех. Граната наступательная, не слишком сильная, но в закрытом помещении хватит.

Тут я и совершил незабываемый кульбит. Я рванулся не от гранаты, а навстречу ей. Точнее, навстречу Курганову. Схватил его и дернул с силой на себя.

Сознание в критических ситуациях порой действует с поразительной четкостью и фантастическим расчетом. От моего рывка Курган рухнул пузом прямо на эту самую гранату.

Ухнуло. Тело Кургана подпрыгнуло. Лазарь уже лежал на полу, прикрыв голову руками. А наши стояли около стеночки, хватая ртом воздух…

Все кончено! И мы живы! И даже здоровы! Только в ушах стоит звон.

Я перевернул Курганова на спину. Его живот разворотило. Но самое удивительное, он был еще жив. Как какой-то румынский вампир — все никак не мог подохнуть. Стекленеющими глазами, лежа на спине, смотрел на меня, явно узнавая:

— Учитель… Сука…

Потом прохрипел:

— Будьте прокляты… С немцами жил бы да жил… А вы…

— Немцы что тебе дали? — Я нагнулся над умирающим.

— Все что я хотел. Рвать на части! Стрелять… Рвать вас, сук, и стрелять. И владеть… Владеть… — В его глазах металось темное бесовское пламя.

Чем владеть — он так и не пояснил. Но видимо, чем-то важным, если для этого нужно стать такой мразью.

Он дернулся и затих.

Ну что же, судьба, наконец, вынесла свое решение. Наша странная связка разомкнута. Курганов мертв. А я жив. И меня ждет масса важных дел. Например, близится час радиоконтакта, и радист еще должен отбарабанить в «Сатурн», что мы готовы принять самолет…

На лесной полосе светились огни — это в алюминиевых баках пылала солярка. Они выдавали что-то вроде буквы «Т» — самый распространенный посадочный знак. Летчики отлично знают его.

— Интересно, прилетят или нет? — Гриневич нервничал.

— Что, самолетов немецких не видел? — спросил я.

— Видел. Но себе их пока еще не забирал.

— Время?

— Уже впритык.

— Полночь близится, а «Мессера» все нет…

В лесу умело расставлены бойцы — бывшие партизаны и пограничники — так, чтобы держать всю полосу в секторе обстрела, но не перестрелять друг друга. На посадочной полосе подготовлены ловушки — рытвины. К их сооружению мы подошли тщательно. Вон недавно в Калмыкии мы создали целый фальшивый повстанческий калмыцкий отряд, чтобы приманивать немцев. Те и прислали в помощь десант, который должен был явиться первой ласточкой широкого наступления и национального калмыцкого восстания против советской власти. Самолет приземлился на такой же посадочной полосе, только в степи. А когда немцев начали уничтожать и брать в плен, крылатая машина развернулась и ушла в небо, несмотря на отчаянную стрельбу по колесам. Оказалось, что это был «Мессершмитт» новой модели, специально сконструированный для высадки разведгрупп в глубоком тылу противника. Вместо обычных шасси у него каучуковые траки, позволяющие приземляться даже на заболоченной местности и глотающие пули, как воробьи крошки. Ну что же, мы учли неудачный опыт, и теперь «мессер» не уйдет.

— Ну, родной, где же ты? — уговаривал неизвестного ему летчика Гриневич, надеясь, что его призыв прорвется через колебания вселенского эфира и войдет в сознание гитлеровского аса, ведущего свой самолет в тыл врага.

Будто откликнувшись на его мысленный посыл, в воздухе стал нарастать низкий гул.

— Ну вот и гости пожаловали, — кивнул Гриневич, глядя из укрытия на заходящий на посадку, красными бликами отражающий пламя костров хищный силуэт самолета.

— Добро пожаловать, птичка Геринга, — кивнул я, передергивая затвор ППШ. — Встретим честь по чести…