«Морская служба как форма мужской жизни» – это очередная книга из серии морских рассказов и повестей недавнего времени, вышедшая из-под пера Виктора Юрьевича Белько, больше известного флотскому читателю под псевдонимами «Ф. Илин» и «Старый Филин». Среди его книг, выдержавших иной раз и несколько изданий – «Легенды о славном мичмане Егоркине», «Море славного мичмана Егоркина», «Клио в тельняшке или исторические досуги в кают-компании», двухтомник «Новые легенды славного мичмана Егоркина», книга для детей: «О городе Коле, о Заполярье и о море» и некоторые другие. У этой книги намеренно «околонаучное» название, почти, как у монографии – «Морская служба как форма мужской жизни». По сути – это сборник коротких произведений, написанных по мотивам воспоминаний офицеров флота, для которых корабельная жизнь и морская служба означала главную и единственную форму существования.
… Это было недавно, это было давно! В то самое время, когда мы все были молоды, а наши друзья и родные – живы и здоровы, и все это было правдой!
Для кого-то это было вчера, а для кого-то − целую жизнь тому назад!
Из повести – «Отличная оценка или «Купите мину!»)
v 1.0 – создание файла
… Это было недавно, это было давно! В то самое время, когда мы все были молоды, а наши друзья и родные живы и здоровы, и все это было правдой!
Для кого-то это было вчера, а для кого-то – целую жизнь тому назад!
Как-то очень давно, просто ужасно как давно, одна миловидная женщина попала в нашу компанию и волей-неволей слушала разговоры. О чем разговоры? О море, о кораблях, о новых кораблях, ракетах и еще черт знает о чем, так или иначе связанном с морем и службой. С нашей жизнью – минувшей и настоящей. Есть такое состояние ума, когда несколько подогретые кое-чем и возбужденные нейроны возвращаются к служебным вопросам.
Закон викингов знаете? Ну да, в море о… женщинах, с женщинами – о море! Так и у нас. Так вот, выводом из наших разговоров был ее возмущенный вскрик:
– О море, о службе, сегодня, завтра, на следующий год… а жить-то когда?
Но в то время мы искренне считали, что то, чем мы занимаемся круглосуточно – и есть ЖИЗНЬ. Вот такая обычная форма мужской жизни! Других-то форм жизни мы тогда и не знали!.. А некоторые даже потом не успели узнать другие формы – уж так сложилось, тоже особенность этой формы жизни. Даже если это – вроде бы – и мирное время.
Те, кто дожил до увольнения в запас, вот те узнали, что, оказывается, бывает и другая жизнь!
Но тогда мы были молоды, море было нашим домом и… это были безусловно лучшие годы!
Некоторые читатели говорили, что мои герои – офицеры и мичмана флота, уж слишком положительные, прямо – лубочные. Не согласен, да и на всех-то не угодишь! Никогда не стремлюсь это делать!
Не все они «белые и пушистые», не все они картинки в рамочках, но вот рафинированных подлецов и бессовестных хапуг среди них нет. Не пишу о них – и всё! О них и так много пишут, так что, кто хочет, и даже – кто не хочет…
Говорят, у нас все руководящие социальные институты из них состоят. Не знаю, не уверен – а если не знаю – значит, не пишу!
Вот поэтому у книги «околонаучное» название, как у монографии – «Морская служба как форма мужской жизни». Ироничное, понятное дело. Тема эта неисчерпаема! Вся книга – сборник коротких произведений, написанный мною по мотивам рассказов и воспоминаний офицеров флота. Моих друзей и товарищей и моих собственных. Разумеется, в авторской обработке, поэтому имена вымышленны, названия некоторых населенных пунктов и баз – тоже. Кстати, в некоторых произведениях я объединял сюжеты моих товарищей и сплеснил их в одну снасть, как говорят боцмана. Во всяком случае, так говаривали в мое время, вот поэтому не надо искать места, где я «приврал», а где был точен. Сам не знаю!
Каждый пишет для своего читателя – он у меня есть. «Морская служба как форма мужской жизни» – это уже пятая книга серии морских рассказов и повестей недавнего времени, в которую вошли «Легенды о славном мичмане Егоркине», «Море славного мичмана Егоркина», «Берег славного мичмана Егоркина», двухтомник «Новые легенды о славном мичмане Егоркине».
Надеюсь, что очередная книга серии «Морская служба как форма мужской жизни» не разочарует постоянных читателей, а авторы подсказанных мне сюжетов в скором времени получат свои экземпляры. Получат свои экземпляры и все библиотеки, с которыми я сотрудничаю – традиция такая, а уж традиции надо блюсти! На них стоит и мир, и флот!
Посвящаю светлой памяти моих безвременно ушедших друзей по учебе и службе, моих старших товарищей и командиров.
Жду отзывов и новых «запускающих триггеров» для интересных сюжетов.
«…Вы Сагу хотели? Их есть у меня!»
Все когда-то заканчивается, все когда-то начинается. Отгремел выпуск надраенной медью оркестра и хлопками шампанского прямо на плацу, среди молчаливых коридоров старого корпуса славного училища.
Пролетел быстрой птицей долгожданный отпуск. Позади остались пять благословенных курсантских лет, когда на плечах не было никакой тяжести, кроме маленьких золоченых якорей.
Впереди – серьезная мужская жизнь. Здравствуй Север, здравствуй Флот! Начинаются настоящие «мужские игры на свежем воздухе». Примерно так думали мы все, прибывая из первого отпуска на флоты и получая назначения. На первый взгляд, мы были одинаковыми, но впереди нас ждали разные судьбы.
Мы не представляли себе тогда другой жизни, иначе как на службе Отечеству на флоте. Военно-морская служба как форма жизни…
И был среди таких, как мы, и Семен Геннадьевич Волынский. И это всё о нем!
Семен Волынский получил назначение на тральщик. Штурмана, всякие инженеры РТС с задранным носом, от гордости общения со всякой электроникой, серьезные и мудрые механики воспринимали такие назначения как божью кару за училищные грехи и тройки, а также за все преступления против человечности и нравственности, совершенные ещё в детстве.
Но он, выпускник минно-трального факультета самого лучшего в Советском Союзе Высшего военно-морского училища имени Фрунзе, другого назначения и не ждал. Для назначения в НИИ или в военную приемку его родственники по социальному статусу явно не дотягивали. Да и сам он искренне стремился на корабли, к морю и в море!
Флот же он выбрал сам, как отличник учебы и всяческий передовик. И вся интрига для него заключалась лишь в одном: на морской тральщик или на базовый? Тральщики стояли тогда в трех гарнизонах флота, а ему повезло – попал в Полярный. Какая никакая, а – столица. И всего в двух часах от цивилизации!
Хотелось бы на морской тралец, они в то время ходили далеко, даже в Африку, даже – за экватор, даже – в Индийский океан! Даже на Кубу!
Тем более, что стажировку он проходил на морском тральщике и полюбил эти корабли, заслужил уважение командира корабля и даже комдива.
Но судьба выбросила кубик не той стороной. Выпало на базовый тральщик. Хотя за Сэма даже просил комдив морских тральщиков, а вот комбриг решил совсем наоборот.
А все потому, что старший лейтенант Александрович, недавно назначенный командиром базового тральщика из числа самых отстающих, остро нуждался в помощнике. Прямо, как в поддержке для собственных штанов – иначе просто никак! Бездельник он был знатный, но прятался всегда за отсутствие помощника… За корабль комбриг всерьез боялся.
В то время на сленге базовые тральщики звались «шифоньерами», и «мыльницами». Первые были классическими деревянными, построенными из добротной карельской сосны. На морской волне они отчаянно скрипели и пощелкивали, как старая мебель, но были теплыми и уютными, служили пристанищем для множества крыс и тараканов.
Вторые – поновее, с современным хитрым наборным устройством корпуса из дерева и композитных материалов, с новой поисковой телеаппаратурой и гидроакустической станцией. Служить на них было, конечно, поинтересней – если с профессиональной точки зрения..
Жаль, конечно, что с морским тральщиком Сэм пролетел, как баклан над камбузом. Зато сразу же назначили помощником командира! Минуя первичную должность «бычка». Второй человек на корабле! Это вам не завскладом железобетонных конструкций! Так Сэм утешал сам себя.
Но, оказалось, и здесь не повезло: корабль перманентно стоял в заводе и лечил свою хроническую болезнь – шахта опускаемого устройства постоянно текла, чтобы с ней не делали, но чинить его, все же пытались, сколь прилежно, столь и безуспешно. Клеили, клеили – всё без толку! Сколько полновесных советских рублей угрохали – сплошная жуть. Всю палубу – наверное – можно было выстелить. Это ему наспех поведали просвещенные лейтенанты с других кораблей.
Сэм забрал свой чемодан, оставленный у товарища в каюте, и поехал в неведомый город Росту. Там среди прочих других, в одном из доков затаился его ПЕРВЫЙ в жизни корабль. И он был пока еще неведом ему самому!
На корабле ему обрадовались и навесили на него всё, что можно! В том числе, и все недостачи за последние лет десять. С этим тоже ему предстояло разобраться. Его предупредили об этом еще в штабе бригады.
А командир ему сказал:
– Пом! Задача тральщика проста, как инстинкт черепахи: отложил яйца в нужном месте, и тони себе спокойно! С этим ты справишься! – с этими словами Александрович хлопнул на стол целую стопку книг, затем – вторую. – Вот тебе «Азбука»! Учиться настоящему делу будешь военным образом! Поэтому, вот тебе первоисточники! И учти: это только секретные. Несекретные подберешь сам. А вот времени я тебе на даю! Срок сдачи – вот видишь – вчера!
И, вперед! Рога трубят! Давай-давай! Твое место на ходовом стонет в одиночестве! – резюмировал командир, спешно собирая в портфель какие-то вещички. Да, вот еще: – Остаешься ВрИо Царя! – сказал он, резко (и внушительно!) хлопнул дверью каюты и якобы пошел в заводоуправление. Началась служба корабельная! Сэм сел в своей каюте и задумался. Кроме него, из офицеров на корабле был штурман, который бился насмерть за перевод хотя бы на МПК, так ему тральщики не понравились и даже уже привили рвотный рефлекс одним своим видом. Был и механик, целый капитан-лейтенант. Он был старше всех на корабле, по званию, выпуску и возрасту. Кстати, а где он сейчас? Командир что-то ничего не сказал о нем!
Как раз в этот момент с вахты раздались призывные звонки. Через некоторое время объявился рассыльный и, переминаясь с ноги на ногу, почесываясь в разных местах в знак сомнений, доложил: – Товарищ лейтенант! Вас к трапу приглашают!
– Меня? – крайне удивился Волынский, но взял фуражку и двинулся на ют. Там уже стоял дежурный по кораблю, старшина, нагло ухмыляющиеся заводские работяги. У фальшборта, под ногами лежал какой-то черный тюк.
– Помощник командира! – гордо отрекомендовался Семен.
– Мне бы командира!?
– А командира нет!
– Значит – вы-то мне и нужны! Это – ваше? – презрительно глядя на лейтенанта, спросил мужик в белой каске. Сэм уже знал, что в белых касках ходят инженеры и цеховое руководство. А также важные труженики заводоуправления.
– Что – наше?
– А вот это! – и он указал на тюк. Приглядевшись, Волынский понял, что это не тюк, а тело капитан-лейтенанта в бессознательном состоянии. От него шел густой запах спирта, чеснока и еще черт знает чего. Этот офицер явно выпил меньше, чем хотелось, но – все-таки – больше, чем ему позволяла его ослабленная нервная система и тощая конструкция тела. И ему, надо думать, последовательно отказали ноги и сознание. Не управлялись – и все! И упал он без признаков жизни, там, где шел. И лежал себе на причале, под штабелем изоляционных материалов – чистый «груз-400», на морском сленге.
– Да не наше это! – возмущенно прорычал Сэм. Разве мог такой капитан-лейтенант служить на его корабле?
– Наше, наше! – хором закричали дежурный и матросы из БЧ-5, повылезавшие из своих недр как духи из преисподней.
– Ах, вы еще и врать? Я на вас, товарищ лейтенант, завтра докладную подам! Пораспустили тут свой личный состав! И сами товарищи офицеры напьются в хлам и валяются где попало, как вороны дохлые! Совесть где?! – мстительно грозился дядька в белой каске.
С этими словами, ворча себе под нос, работяги сбежали с трапа и пошли по своим делам.
У Волынского отвалилась челюсть, прямо, как аппарель на БДК. Сэм. не нашелся, что ответить, и лишь провожая важного гостя взглядом, вслух сказал, оставляя последнее слово за собой:
– На себя посмотрите! Ну и ни хрена себе! Дел еще не принял, но вот, похоже, клизму с патефонными иголками схлопочу за целого капитан-лейтенанта! Расту прямо в собственных глазах! – изумился он. Оглядев командира БЧ-5 и его бравых бойцов, он махнул на них рукой: – Тащите тело героя в его каюту! Раздеть и уложить лицом вниз!
Это значит, чтобы не захлебнулся в собственном соку. Такие меры предосторожности Волынский уже знал из рассказов своих старших товарищей.
Сэм сел, закурил сигарету. Он не знал, то ли плакать ему, то ли материться. Остановился на втором варианте и вызвал дежурного. Придется показать, кто в доме хозяин. Заодно и поспрашивать словоохотливого старшину о том, о сем. Он смутно подозревал, что картинка окажется даже более мрачной, чем он успел нарисовать сам себе.
С первого же дня Сэм увидел, что народ на корабле ходит голодный, а продуктов на корабле нет. То есть – абсолютно. В кладовых не было даже пшена и муки, которые в те времена валялись в провизионках (кладовые провизии, сленг) всех кораблей в изобилии.
А питаются матросы тем, что выклянчат на соседних кораблях – картошкой, крупой, причем – самых не популярных видов, а запах мяса даже успели забыть. Короче, полный Хичкок!
Командир об этом подозревал, но на корабле почти не появлялся, надеясь на помощника, которого забыл ввести в курс дела. У него была личная жизнь! Штурман и механик столовались на соседних кораблях у друзей, и личный состав их не интересовал – вопрос не по их окладу, отвечали они.
– Вот тебе надо – ты и занимайся! – говорил обиженный механик, которого он поднял на ноги перед подъемом флага, невзирая на терроризировавший командира БЧ-5 жестокий похмельный синдром. Сам капитан-лейтенант в это время поедал десяток котлет из буфета заводской столовой.
Абзац! Делать было нечего – славный командир опять куда-то пропал.
– У него – опять любовь! – хмыкнул штурман, отрываясь от корректуры карт и кучи «извещений». Сэм вздохнул, выругался – на его любовь ему было плевать, сплетнями он не интересовался, но дело надо делать! Потом вздохнул и взял кока за воротник робы.
От души тряхнув его, и пару раз приложив его о спиной о пластик обшивки камбуза. Пластик затрещал, а из кока полились откровения. Через минуту Волынский без труда выяснил, что уже целый месяц продукты на корабль не получались. Вообще! В том смысле, что – абсолютно.
Всё было просто, как апельсин: – уходя из базы в завод, с довольствия не снялись, командир такие мелочи в голове не держал. Перед самым отходом стало некогда, другие проблемы одолели.
Кок просто сначала поленился доложить о проблеме и задать сакраментальный вопрос: – А из чего мне готовить пищу братве, собственно? Потом забыл, а теперь боялся, что Александрович напрочь оторвет ему голову, если узнает. Вот и молчал себе в грязную тряпочку. Все то, что должно быть на камбузе белым, например – фартук, куртка и поварской колпак у кока, было мрачно-серым, или слабо-черным – как осенняя снего-дождевая туча. На приличном корабле, как понимал Сэм, надо было кока выбросить за борт и не давать спасать – какое-то время.
Матрос так устроен, что он никогда не будет делать больше того, чем с него спрашивают. А вот спросить с него было вообще некому! Впрочем, а почему только матрос?
Заниматься вопросами питания личного состава сейчас было некому. Естественно, доставлять продукты из Тмуторакани никто к ним на борт и не собирался, а Александрович искренне считал, что не царское это дело. Все как-нибудь само-собой рассосется!
Сэм плюнул, зашипел от злости и пошел к командиру. Тот, оказывается, смылся с корабля на какую-то из своих явок, никого не предупредив. Отчаянный был человек, никого и ничего не боялся!
Вообще-то Александрович хотел стать командиром главным образом потому, что ему очень надоело работать с утра и до ночи на протяжении трех лет в помощниках. Ему нравился командирский статус! Он честно думал, что командир, прямо по штату, сидит или лежит себе в каюте, а все остальные жужжат вокруг, как пчелки. Главно не дать тем влетать в свой улей! Чем не жизнь, а? Даже чай и жареную картошку носят прямо в каюту!
Он решил, что после назначения, с первого числа или прям с понедельника, будет раздавать задания, казнить и миловать. И начал!
И без того шаткий порядок без помощника рухнул в одночасье.
Александровичу все-таки приходилось кое-что делать. А тут, наконец-то, помощник прибыл.
– Значит, – решил Александрович, – у меня есть заслуженное право расслабиться и вдоволь отдохнуть! Устал же! Жить надо по собственному плану! Я уже перетрудился – вон, все подруги так говорят!
И исчез. Просто дематериализовался с корабля и даже с территории завода….
Волынский поднимать шума не стал, жаловаться не научен. «Если власть валяется – ее надо брать в свои руки!» – вспомнил Сэм флотское правило. Эту мысль ему внедряли в мышление его преподаватели и командиры еще в училище. И решил действовать!
Он записал в вахтенный журнал приказания для штурмана и механика, заставил их расписаться в ознакомлении, намекая на юридическую ответственность – чтобы не отвертелись!
– Значит, так! – сказал он штурману официально: – теперь ВрИО царя – вы! Вариантов просто нет! Держитесь! Командира бы еще найти! Слушай, штурман, даже сказочный царь – и тот заборы синей краской красил в мультике! Тунеядничать, бедолага, не хотел! А наш кэп совсем…
– У него – эйфория! Пока еще… Да и пасть ему никто не рвал, всё впереди! – заступился за Александровича штурман.
Потом, махнув рукой на все, прямо с утра Волынский поехал в родную бригаду. Только голодного бунта на корабле не хватало, чтобы стать знаменитым на весь Флот. С собой он прихватил четырех бойцов.
На береговой базе бригады он изложил в красках голод личного состава. Это самое бедствие в его описании выглядело солидно даже на фоне общесоюзного голода тридцатых годов. Командир бербазы мгновенно почувствовал себя неуютно в своем роскошном кресле. Ему показалось, что оно уже начало слегка дымиться. Он вспотел во всех популярных местах, а волосы встали дыбом сами. Он почему-то думал, что во дворе базы уже строится расстрельный взвод.
В случае ураганного развития событий ему бы тоже попало – прямой наводкой, как минимум – от комбрига: а почему не докладывал, что за целый месяц на корабль даже буханку хлеба не отправили? Почему не заставили встать на довольствие в бригаду ремонтирующихся кораблей в том самом заводе. А?
И на него выкатили боо-льшую пушку, с прямой наводкой! Минимум – НСС и парткомиссия! А то и расстреляют на досуге…
И он принял самое деятельное участие в выправлении положения, бодро вскочив с кресла!
К удивлению Сэма, к его проблеме отнеслись с пониманием. Ему готовы были выдать все, что задолжали за этот месяц, бухгалтерша сразу же принялась выписывать аттестат на корабль. Кладовщики-баталеры получили самые суровые указания, чтобы выдать все до последнего грамма, и сегодня! И не дай им Бог куда исчезнуть со склада до выдачи – приема…
А вот комбриг его не стал и слушать. После всех дрязг и приключений, форма одежды Волынского выглядела не лучшим образом, он и сам несколько стеснялся своего внешнего вида.
И комбриг начал общение с молодым офицером с разноса и поучений. То, что у лейтенанта могут быть свои служебные и личные проблемы, ему в голову просто не приходило. Да и попался тот ему под горячую руку, надо было на кого-то спустить пар, а замученный и помятый Волынский с покрасневшими глазами вполне подходил на роль громоотвода. Так сказать, потенциальная безответная жертва со всеми признаки виктимности.
И Сэм наслушался мрачных прогнозов и кровожадных обещаний в перспективах службы от своих высоких начальников.
Получался замкнутый круг – все его благие стремление упирались в непонимание и откровенное сопротивление начальников. Семен еще не разучился удивляться особенностям мышления командиров! А народная мудрость, что ни одно доброе дело не останется безнаказанным, еще не полностью овладела его наивным лейтенантским сознанием.
Тогда он, сжав зубы, решил делать все сам. При помощи бойцов получил целую машину продуктов, которые он разместил до лучших времен на одном из кораблей. Он загрузил своих бойцов всякими крупами, маслом – ровно на столько, сколько смогли увезти, пристроил их на рейсовый катер, купив билеты за свой счет, и выдав им еще денег на автобус. Есть-то на корабле что-то было надо…
Вернувшись к своему товарищу на корабль, он заметил, что кое-что из продуктов уже стащили.
Его выпускник и коллега Слава, смущенно извинялся. И то, правда – за всем не уследишь. Черт знает что, замкнутый круг получается! Сэм был уже готов расплакаться. Он пошел по причалу, не зная, что делать дальше.
Вдруг у трапа к штабу флотилии его остановил рослый, подвижный капитан первого ранга.
– Что такой невеселый, товарищ лейтенант! С какого училища?
– Имени Фрунзе, товарищ капитан 1 ранга!
– Ух, ты! У нас общая Альма-матер! – обрадовался он, словно старому знакомому и продолжал: – Служба только начинается, жизнь – вся впереди, а по твоему виду можно предположить, что ты похоронил любимую тещу и все надежды сразу! Теща-то есть? Нет? И жены тоже нет? Вот молодец! Везет тебе! Да ты счастливчик! Везун! Плюнь на остальное и разотри!
Эх, мне бы сейчас твой возраст! Давай, махнем не глядя – ты мне свои двадцать два года, а я тебе – свой орден и погоны! – пошутил он и улыбнулся: – Ну, рассказывай, что стряслось-то? Вместе помозгуем и решим, кой-какой служебный опыт у меня имеется!
– Да вот так, нескладно получилось, не знаю что и делать дальше! Вляпался я в полный рост! Что ни делаю, все получается наоборот! – вдруг поведал Сэм свою грустную историю незнакомому офицеру, неожиданно для самого себя поддавшись на доброжелательный, участливый вопрос. Он рассказывал о событиях последнего времени, о своих тревогах и чаяниях, о всем том, что накопилось в его душе. По большому счету, на корабле и поговорить было-то не с кем!
Тот его внимательно выслушал, задавая уточняющие вопросы, сочувственно кивал, давал короткие советы.
– Значит, так! – завершил разговор капитан 1 ранга. – Всё ты делал правильно! Желание есть, все остальное приложится! Учиться, я думаю, ты умеешь! Опытные командиры найдутся – у них таких, как ты много было! И есть среди нашего брата такие, которых хлебом не корми – дай поучить! Да и личный опыт это, знаешь ли, брат, тоже не баран начхал! Умный человек будет пользоваться чужим опытом, дурак – собирать собственные шишки! А сейчас иди-ка ты на свою бригаду, прямо к оперативному дежурному. Знаешь – где? Ну и хорошо! Посиди там какое-то время и никуда не уходи, даже если будут гнать. Вот увидишь – все будет нормально!
Он поймал недоверчивый взгляд Волынского и добавил:
– Иди-иди, все наладится, точно говорю! Я пару волшебных слов знаю!
И, приветственно махнув рукой, заспешил куда-то по своим делам.
– Тоже мне, Золотая рыбка! – проворчал Сэм и пошел на «Вычегду», где располагались штаб и управление минно-тральной бригады. На душе, действительно, стало легче. В первый раз за всю неделю его выслушали, посочувствовали и кажется, поняли.
Нашел рубку оперативного, присел на какой-то зеленый деревянный ящик.
– Чего тебе надобно, старче? – спросил его задерганный оперативный дежурный, его флагманский специалист, один из немногих офицеров, которых он знал в штабе бригады.
– Мне приказали сидеть здесь и ждать! – ответил он.
– Кто приказал? Чего ждать? – опешил минер.
– Не знаю! – честно ответил Сэм.
Но минут через пятнадцать начались звонки. Дежурный отвечал на них, озадаченно оглядываясь на Волынского. Сам звонил, передавал какие-то распоряжения, кому-то докладывал виноватым тоном.
Встреченный Сэмом капитан 1 ранга оказался целым начальником штаба флотилии. Не привыкший бросать свои слова на ветер, лишь только войдя в свой кабинет, он тут же вызвал к себе командира минно-тральной бригады.
Комбриг прибыл довольно быстро, не понимая, в чем дело.
– Ну и как там ваш, БТ-117, в заводе? – спросил начальник штаба флотилии, делая какие-то записи в большой черной тетради, утыканной закладками.
– Да вроде бы пока согласно плану! – опешил командир бригады.
В ответ начальник изложил ему проблемы этого корабля.
Не сказать, чтобы это было новостью для командира, но кое-чему он был удивлен.
– С людьми надо разговаривать по-человечески, тогда знать будете больше. Пришел лейтенант к вам за помощью, довела его вся эта обстановка за два дня службы. А вы… то не этак, это не так! Что, десять минут не подождать было?
– Да не тиран я! Так вышло, сработал рефлекс на неопрятную форму одежды лейтенанта, я его отправил приводить форму в порядок, а потом – забыл, только и всего…
– А он кинулся от вас сразу решать глобальный вопрос – как накормить свой голодный личный состав! По-своему стал решать, в меру сил… За свой счет матросов с продуктами на транспорте отправил, во как! Нам должно быть стыдно! В смысле – и вам, и мне лично, тудыт его в оперный театр с колоннами! Да и командира надо поправить, пока еще молодой!
– Поправим, пропарим и поправим!
– ???
– А кривое дерево можно выправить, только хорошенько пропарив! Думал уже об этом! Вожжи подтянем, болты подкрутим! Похоже, что разболтались в заводе!
– Сами и разбирайтесь! Дерево, говорите? Может, вы и правы! А, кстати, вы заметили, что если кто – чистый Буратино, то он не тонет, никогда не тонет по жизни, всплывет еще до кап-раза, посмотрите… Спорим на «Самтрест», а? Так бывает по жизни? – хмыкнул он и заключил: – Добро! Надеюсь, для лейтенанта за откровенность ничего не будет? А то я могу обидеться! – начштаба внимательно глянул на офицера.
Тот возмущенно замахал руками и гулко вдарил в свою грудь:
– Да что я. не понимаю? Так уж вышло!
Хозяин кабинета кивнул:
– Тем более, что он никак не собирался жаловаться, я его сам разговорил. А сейчас мы поступим вот так…
Выйдя из кабинета, комбриг ворчал себе под нос фразу из старого анекдота:
– Да не будет лейтенанту ничего, не волнуйтесь – ни шашки ему, ни бурки, ни автомобиля, ни сданных зачетов.
Вдруг на «Вытегре» раздалось пять протяжных звонков. Это на корабль прибыл комбриг. Заметив вытянувшегося перед ним Волынского, комбриг горестно вздохнул и почти благодушно укорил его:
– Ну вот, как что не так – так сразу к начальнику штаба флотилии. Никого ближе – не видим! Сами могли бы разобраться!
– Вы меня и слушать не стали! – храбро ответил Сэм.
– Дежурный, строить бригаду по большому сбору! – приказал комбриг, пропустив реплику Сэма мимо ушей. Стоявший рядом с ним командир дивизиона обиженно молчал, уже получив свой «фитиль до места» от самой души начальника и многозначительные обещания нетрадиционного общения с ним. Теперь он демонстративно игнорировал Волынского. Еще бы! Фитиль еще дымился!
«Наверное и ему перепало!» – справедливо предположил лейтенант.
– Вы бы еще к командующему флотом сходили – это рядом. Наискосок, через залив! – «посоветовал» комдив, вложив в эту фразу весь доступный ему сарказм.
Тем временем построились все экипажи, офицера штаба. Под руководством командира бригады началась перегрузка продуктов с тральщика на разъездной белоснежный катер командующего флотилией, стоявший на соседнем причале. Ухоженный и сияющий, как игрушка, он стоял и укоризненно покачивал мачтой. Командующий флотилией был где-то в отъезде и начштаба распоряжался за всех.
Похищенные продукты, как ни странно, тоже вернули – комбриг нашел волшебные слова для командира тральщика, на котором они были временно складированы.
Матросы тащили мешки с крупой и картофелем, ящики с консервами и овощами, свиные туши, коробки с «синей птицей» (так тогда называли пайковых кур, шкура которых отдавала какой-то потусторонней синевой). Все это аккуратно загружалось на катер, укладывалось и закреплялось на верхней палубе. Офицеры и мичмана строго контролировали, чтобы ничего не ушло «налево».
Комдив выделил несколько матросов для разгрузки, опытного штурмана на для управления катером на ходу и маршу по заливу. Тотчас катер отвалил от причала, помчался к заводу, тащил за собой бурун на уровне юта.
Без малого час хорошего хода, и уже швартовались к доку. Там стоял, пригорюнившись в ремонтной дреме, отсыревающей на морских ветрах, тральщик Сэма.
На причале был выстроен весь экипаж во главе с командиром, там же находился замкомандира дивизиона по политчасти Горнов, которого направили сюда с задачей разобраться и навести, наконец, хоть какой-то порядок. Он думал, как-то сомневаясь, – заехать Александровичу по лицу прямо сейчас, или дождаться ночи.
Сказать, что командир БТ-117 был поражен успехом Волынского, это очень мало. И надо было видеть, с каким восторгом матросы таскали продукты на корабль! Наконец-то у них будет еда! И завтра она тоже будет! – читалось в их мальчишеских глазах. На нового помощника команда смотрела снизу вверх, с верой и уважением.
Сэм облегченно вздохнул. Плевать, что на него будут обижаться! Плевать, что теперь наверняка будут вставлять ему там и сям палки в колеса, уделять самое повышенное внимание его промахам за сор, вынесенный им из избы! Он обещал матросам продукты и он выполнил свое обещание. Вот они, продукты, в провизионках. А как закончатся – будут еще. Он спохватился, что не поблагодарил начальника штаба флотилии и поклялся себе самому страшной клятвой, что сделает это при первой же возможности.
За какие-то неполных два часа Сэм испытал и полное отчаяние, и безнадежность и… форменный триумф!
А все благодаря случаю, который свел его в добрый момент с начальником штаба.
А действительно, он знал «пару волшебных слов» большой мощности! Как Золотая рыбка! А то – и покруче вышло! Иначе бы…
– Да, – вслух подумал Сэм, – как хорошо быть генералом! Вот мне бы так!
Все со временем утряслось и встало на свои места. Волынский втянулся в службу, получил выслуженное им звание старшего лейтенанта, проставился – как положено, накрыл «поляну», не скромничал.
Сменился штурман, распущенные «годки», с которыми он воевал насмерть, мстил неразумным хазарам, как мог, создавая уставной ад в одном отдельно взятом кубрике. Потом поняли друг друга, лучше напряженный мир, чем перманентная война – к обоюдному удовольствию. А теперь они ушли домой – к моральному облегчению обеих сторон. Бойцы, которых он воспитывал и защищал от обормотов с самого начала службы, уже оперились и стали его опорой, подымали носы. Но – с оглядкой… Сэм сразу отслеживал такие происки и провокации!
А служба шла своим чередом… Календари листались, часы перещелкивали даты. Сэму казалось, что темп жизни как-то ускоряется. Кто его знает?
Тральщики шли кильватерной колонной, вытягиваясь из Кольского залива. Над ними летели свинцово-серые рваные облака, восток полыхал багряной зарей, обещая сильный ветер по старой моряцкой примете.
Уже и сейчас легкие, плоскодонные корабли заметно покачивало, и Сэм морщился, чувствуя в животе очень неприятные ощущения. Качку он переносил не очень-то здорово, хотя давно уже вроде как и прикачался. Но и сейчас, не то, чтобы побаивался, но предпочел бы обойти, но куда денешься? Однако, в Баренцевом море штиль – редкость.
Как в песне:
Семен старался не отвлекаться от моря и корабля, внимательно следил за дистанцией до головного корабля, за флажными сигналами.
Он одернул сигнальщика, явно клевавшего носом, заставил его проверить флаги в ящике, набрать необходимые в самом ближайшем будущем сигналы.
Его минеры приводили в порядок ют, который вчера легкомысленно, словно художники-авангардисты, вдоль и поперек, жирным, приставучим тавотом, при получении и установке нового трала.
Кроме обычной рутины сегодня нужно было выполнить артиллерийские стрельбы и закрыть план сдачи задачи. Сыграли боевую тревогу: – корабль к отражению нападения воздушного противника приготовить!
– Семен Геннадьевич, а скажите мне, зачем тральщику тридцатимиллиметровые пушки? – спросил командир.
Тот пожал плечами и стал четко излагать положения корабельного тактического формуляра по артиллерии.
– Нет, неверно! – развеселился Александрович: – Для того, чтобы он смог отдать прощальный салют, когда его будут поднимать на палубу авианосца!
Сэм обреченно вздохнул – тоже мне шутка, ей лет 100 уже. Не ржавеет, сволочь!
– Корабль к выполнению артиллерийской стрельбы изготовлен! – доложил Сэм.
– Принять целеуказания! С приходом цели в зону поражения – уничтожить! – скомандовал командир.
Приняли целеуказание по условной воздушной цели.
– Орудия – правый борт 90!
– Цель в зоне поражения!
– Огонь! – скомандовал Сэм. С кораблей уже раздавались орудийные очереди, как будто рвали ткань. В небе расцветали черные цветы разрывов.
Ударило баковое орудие. Очередь, другая… А вот кормовое…
– Кормовое, огонь! Мать твою так! – рявкнул он изо всех сил.
И орудие открыло огонь.
– Комендорам – на ходовой! – прогремело из динамиков ГГС.
У провинившегося командора под левым глазом медленно, но уверенно наливался краснотой свежий фингал.
«Еще день-два, аккурат к возвращению в базу, под светлые очи комбрига и начпо – он аккурат будет празднично и весело переливаться и светиться всеми цветами радуги!» – уверенно заключил Сэм.
– Ну и что? Откуда снаряд «Айовы «прилетел? – насмешничал командир, облокотившийся на пелорус.
– Да я забыл снять с предохранителя, а мне вот подсказали… – смущенно ответил матрос.
– И кто же у нас такой просвещенный?
– А я не заметил! – нагло ответил боец. «Так, надо запомнить этого орла! И на досуге, обязательно, перья-то ему повыдергаю! А то может та-а-кое из него вырасти!» – пообещал Сэм сам себе.
– Душу выну! – вмешался командир. – Я и без тебя автора узнаю, обормот! Поймешь у меня, как родину любить! Станем на якорь – весь ют от тавота до блеска отчистить! Лично! Проверю! Мне не надо, чтобы вы устали! Мне надо, чтобы работали! Старшину минной команды ко мне! Семен Геннадьевич, вот чую остатками своей бедной печени – сей пейзаж сотворил кто-то из ваших минеров, больше некому! Иначе я съем свою шапку без кетчупа!
Шапку есть не пришлось – старшина пришел виниться сам, прикинув, что так дешевле обойдется. Корабли шли выполнять задачу обеспечения высадки десанта, для чего надо было расчистить подходы к берегу от противодесантных и минных заграждений. Вот для этого за кормой их корабля тащился на бакштове «шнурок», подпрыгивая на волнах, как мячик. «Шнурок», или на официальном языке «катер-шнуроукладчик», это такая несамоходная, буксируемая посудина из маломагнитного алюминиевого сплава. По форме его корпус был близок к скорлупе грецкого ореха и «шнурок» весело болтался даже на самой щадящей волне, исполняя безумный пиратский танец «Веселого Роджера».
На «шнурке» была смонтирована здоровенная вьюшка, на которую наматывался подрывной шнур. Это такая толстая и длинная-длинная «колбаса» из желтой синтетической плотной материи. Зачем? А в этой шкуре килограммовыми шашками были размещены несколько тонн мощной взрывчатки «морская смесь». Если этот шнур уложить в нужном месте и рвануть, то сила взрыва заставит детонировать все мины, находящиеся даже на большом расстоянии от взрыва. А если они и не взорвутся, то ударом взрывной волны будут покалечены все датчики, все внутренние приборы в минах, да и сам корпус сомнет, как трактор ржавую банку. И проход станет безопасным.
Предстояла интересная работа – надо было передать шнуровой заряд с плавучестями и радиобуем на специальный вертолет, а он его должен отбуксировать к берегу, там его сбросить и, затем вовремя смыться подальше после того, как Сэм замкнет схему на отделение якоря радиобуя и… волны поднимутся до самых небес!
Вышли в заданный район. Волынский перебрался на шнуроукладчик, танцевавший на волнах, сам себе аккомпанирую плеском волн по гулкому пустому корпусу в ритме там-тамов.
Сэм расхаживал по нему с носа до куцей кормы, осматривая вьюшку, мотки заряда. Смотрелся он живописно – в щегольской фуражке, в шинели с белым шелковым шарфом. С морского тральщика начали орать, чтобы он проваливал оттуда к этой самой маме, пока его не сбросило и не утопило.
В это время конец шнурового заряда со всеми плавучестями и подрывными гидростатическими приборами были поданы на подлетевший вертолет.
Опытные летчики подхватили его и шнуровой заряд отделился в точно заданном месте с эффектным подрывом.
Через некоторое время поставили шнуровой заряд, снарядив дублирующий узел подрыва. Когда же корабли отбежали на безопасное расстояние, в установленное время заряд подорвался. По корпусу как будто врезали здоровенным молотом, да так, что все забортные сальники стали сочиться водой. А шнурок выкинул такое «па», что чуть было не совершил акробатическое сальто-мортале.
Вода закипела от бешенного взрывного давления. На поверхность поднялись ил, водоросли, черная муть. А потом множество серебристых пластин, блистающих среди волн, сверкающих в скупых лучах солнца. Это всплыла рыба. Оглушенная морская рыба всплывает на поверхность на очень короткое время. А потом безвозвратно и бесполезно тонет.
С кораблей мгновенно были спущены шлюпки, которые полетели к всплывшей рыбе во всю мощь азартных гребцов. Вооружившись экологическими сачками и ведрами, бойцы собирали рыбу. Ее было много и всем хватило. Постепенно шлюпки заполнялись рыбой, да так, что от планширя до гребней волн было не больше полуметра.
На шкафуте уже стояли громадные камбузные лагуны, в которые разгружали эту нечаянную добычу. Надо было быстрей успеть на второй заход за добычей, как требовал рыбацкий азарт.
Умельцы-коки делали из этой рыбы – кроме всего прочего – нежнейшие котлеты, смешивая рыбный и жирный свиной фарши, щедро добавляя лук, чеснок – у кого был. Треску – её еще называют «морская курица», за нежный вкус, варили, запекали и жарили, на обед, на ужин, вечерний чай и завтрак. Свеженькая треска, если ее не испортить, как курятина, а то и, на любителя, даже лучше. Испортить приготовлением ее было трудно. Впрочем, честно сказать, некоторым народным умельцам-кокам это, все-таки, удавалось! И, странное дело, свежая рыбка не приедалась, пока не съедали последнюю тушку трески.
Корабельный кот тоже находился в состоянии постоянного переедания и благодушной лени, да так, что наглые крысы воровали куски рыбы из-под самого носа кота, прямо из его священной миски.
Однако, ветер усилился и тральщики получили команду укрыться за мысом Кильдин-Восточный.
Семен Волынский вновь оказался в центре событий. На этот раз – против своей воли.
Их тральщик подходил к «Минеру», который уже стал на якорь. Подали на него бросательный, вполне грамотно. С морского стали быстро выбирать конец, но уже у самого борта, замешкались, отчаянно мешая друг другу.
Кто-то поскользнулся, упал на колено, бойцы выпустили конец и толстый швартов ухнул в воду. И в этот самый момент, вот не раныне-не позже, командир решил подработать машиной. Звякнул машинный телеграф, рыкнул дизель. По недреманной теории подлости, конец попал под винт, его моментально затянуло в воду и намотало на вал и латунные лопасти. Послышался громкий удар. Корабль даже ощутимо вздрогнул. Из трубы пошел черный дым и машины встали. На палубу вылетел взбешенный механик, жаждая чей-то крови прямо сейчас. Бочками! Он всерьез опасался за линию вала, дейдвудный сальник и подшипники.
Швартовый Конец с вьюшки круто уходил под воду в сторону кормы.
Командир сразу же назначил виноватых: Сэм был командиром ютовой швартовой команды, которая и упустила швартов в воду. Правда, при самом деятельном участии в этом позоре швартовщиков с «Минера». Но на них юрисдикция командира никак не распространялась.
– Ну, что, Семен Геннадьевич, берите легководолазное снаряжение, бойцов из трюмной команды… ну, тех из них, у кого есть допуск к водолазным спускам и – вперед! Делать-то нечего. Надо освобождаться от удавки на нашем валу.
– Я не полезу! Там акулы всякие, опять же касатки огромадные, размером со слона, шныряют…
– Да они на людей-то никогда не нападают! – возразил командир.
– А почему их американцы зовут «кит-убийца»? Не все касатки прониклись уважением к человеку? А до них кто-то доводил, что они людей не кусают? Под роспись, а? – огрызался Волынский.
– Да мало ли чего супостат придумает? Америкосам вообще никакой закон не писан, балбесы напрочь зажравшиеся! Ты что, веришь этим наглым империалистам? – возмутился командир: – Ты, Сэм, запомни: на Севере нет ни змей, ни акул, ни волков. Сплошная благодать! Касатки на человека тоже не нападают, они китов, моржей и тюленей метелят. Нерпы и морские зайцы тебе не опасны, а зубатки, согласен, злыдни дикие, придурошные, если и есть, то глубоко на дне… Так что – влезайте в свои гидрокомбинезоны, проверяйте баллоны и – вперед! Да побыстрее – баллонов мало, а наш компрессор медицинского кислорода не выдает! На одной ноге мы просто не дойдем! И да прибудет с вами Нептун… или Посейдон, давно мифы не читал. А лучше – оба! Ибо на одной «ноге» притащиться в бригаду – чистый позор, да и ежели шторм, то нам достанется…
Командир БЧ-5 лично обеспечивал спуски водолазов, а Сэм, старшина трюмных и еще один боец спускались по очереди, подбирались к правой линии вала и, кусок за куском, водолазными ножовками, отхватывали куски пропиленового швартового конца.
Трос пружинил под пилой и резаться не хотел. Он намертво обхватил вал и винт, и уютно там устроился.
Сэм вдруг стал ощущать боковым зрением, а, может быть, и шестым чувством чье-то постороннее присутствие. Он повернулся в сторону и увидел длинную тень, как силуэт истребителя, теряющуюся в темно-темно зеленой воде на фоне дна. Какая-то большая рыбина вертелась около них, хватая падающие вниз разлохмаченные обрезки троса. Иногда эта рыба толкала Сэма под руку, переворачиваясь на левый бок, и так проскакивая за его спиной, играючи.
Может, она хотела его тяпнуть, но прорезиненный толстый водолазный комбинезон явно был невкусным. И отвратительно вонял новой резиной.
– Пошла прочь, килька пережравшая! – озлился Семен и стукнул, уж как мог, эту кильку ножовкой по носу, вложив удар всю злость. Озадаченная крупная рыба стрелой унеслась прочь.
Наконец, последний кусок троса ушел вниз, опускаясь по спирали на темное дно. Водолазов подняли наверх. Освобождаясь от гидрокомбинезона, усталый Сэм услышал восторженные вопли матросов, живо обсуждающих что-то.
Заурчал правый дизель, механик запрашивал «добро» на пробные обороты.
Он прислушался. Оказывается, когда Волынский изображал Ихтиандра, освобождая маленькой пилой свой корабль от пропиленового змея, вокруг корабля сновала акула, разрезая волны метровым спинным плавником. Этот треугольный плавник, как парус яхты, видели все бойцы. Они даже его пытались фотографировать, закидывали крюки с насаженными на них рыбьими головами. Но тщетно! Хищник, видимо, был сыт и чихать хотел на всякую приманку.
Сэму стало как-то нехорошо. Откуда, какая такая акула взялась на его бедную голову?
А через пару дней ему принесли вполне приличные фотографии акульего плавника на фоне бортового номера «Минера».
– Н-д-а-а! – только и смог сказать Сэм. Опознали по плавнику сельдевую акулу. При первой же возможности (Бог его знает, когда случится вторая?) он пошел в библиотеку и прочитал ряд статей про фауну Баренцева моря и Кольского залива. Черт возьми! Оказывается, сельдевые акулы здесь были совсем не редкость и еще в девятнадцатом веке ловля акул и продажа их шкур, плавников и зубов составляла значимую статью дохода жителей города Кола. И, оказывается, даже в наше скудное время рыбаки нет-нет, да и вылавливали экземплярчики до двух метров.
– Ну, Александрович, погоди! И на моей улице перевернется арба с арбузами! И мстя моя будет, пусть и не страшной, но очень памятной! Будешь ты у меня бредить и в поту просыпаться! Это блюдо надо подать холодным! Из морозилки прямо! – сказал он и затаил лютую обиду. Нет, конечно, спасать свой корабль он бы все равно полез, куда денешься! Зря, что ли он инструкторов по водолазному делу мучил? И на УТС тоже не просто время убивал, да? Но зачем своего ближайшего помощника «разводить», как последнего карася?
И с тех пор уже Сэма никто не мог заманить под воду никакими коврижками! Скоро корабль снова вышел в море и встал в точку дозора. Про свою обиду, при всей доброте характера, Волынский не забыл. Но…
Но… командир, оно понятное дело, лицо неприкосновенное и святое. А помощник должен блюсти авторитет своего кэпа! Но кто говорит о лице? И других деталей у командира хватает! А если его авторитет – настоящий, то его черта с два уронишь! Кажется, так?
Если мы очень хотим сделать не очень красивое, с точки зрения морали, дело, мы всегда сможем подогнать под его мотив благородную базу! Разве – нет?
Во время стоянки на якоре, по обычаю занимались рыбалкой. Это и времяпровождение и кое-какое разнообразие камбузного меню. А Семену попался на «дуролов» здоровенный краб. Бывает! Когда его занесли и бросили в офицерский коридор, размах его лап вполне соответствовал его ширине. И видок у него был устрашающий! Он шевелил своими клешнями, перебирал шипастыми лапами, таращил глаза на усиках и вообще…
– Ага! – сказал сам себе Сэм – я знаю что с ним делать! Я как-то говорил о холодном блюде? Так холоднее некуда!
К вечеру тральщик должен был сняться с якоря и зайти в базу для пополнения запасов. Командир корабля надеялся выклянчить у комдива сход домой к молодой жене, хоть на пару часов. А посему, он приказал командиру БЧ-5 запустить вспомогательный котел и подать пар в офицерский душ на полчаса.
– А остальные офицеры и мичмана будут мыться в базе! – громогласно объявил он и пошел в душ, завернувшись в простыню и размахивая, словно полководец – жезлом, пропиленовой мочалкой модельно-фигурной вязки. Плетение мочалок из обрывков пропиленового троса – это тоже был способ полезного убийства времени. Даже конкурсы на лучшую мочалку проводились. Но это уже во время длительных боевых служб в море и автономок. Этим искусством владели многие «рукастые» мичмана и офицеры, и матросы.
Офицерский душ на тральщике был крошечный, с квадратный метр. Александрович включил свет, повесил простыню на крючок, включил воду и стал регулировать температуру.
Вдруг, прямо под ногами он почувствовал что-то холодное, жесткое и колючее. И это отчаянно шевелилось! А пар уже заполнил маленькую кабинку, и что-то рассмотреть было трудно. Александрович присел, присмотрелся и увидел… огромного, со средний тазик (на флоте его называют «обрез») таракана-мутанта! Размахивая клешнями, он нагло лез на него из-под деревянной полки.
Командир заорал, как укушенный зулус, вылетел в коридор в естественном виде, сорвал с ближайшего аварийного щита какой-то инструмент и кинулся в бой, размахивая им, как копьем. Выкрикивая боевые девизы на чистом командирско-матерном наречии он быстро мобилизовал пол-экипажа.
Бедный краб пал в сражении! Штурман отнес его на камбуз и там его сварили и принесли в кают-компанию к вечернему чаю.
Александрович успокаивал свою нервную систему, сидя в каюте. Говорил, что пил исключительно валерьянку, но Сэм в это лекарство не верил.
Александрович закрылся в каюте и, вернувшись в Полюсный, на сход не пошел. Он сидел у себя, как в скальном замке, до глубокой-глубокой ночи листал какие-то учебники. Командир так и не нашел того, кто перенес бедного краба в душ. Это мог сделать любой – времени для этого совсем не требовалось. Он долго дулся на офицеров.
Только механик как-то сказал Сэму, что месть – это производное от гордыни. Но Волынский никогда набожным не был, и почему-то был уверен, что уж этот-то грешок ему простится. Не такая уже и гордыня, подумаешь!
Тральщик шел на восток, зарываясь форштевнем в набегающие волны, кивая каждой из них своей рубленной надстройкой. Командир и Волынский вглядывались в горизонт, пытаясь разглядеть там предмет, хоть издали похожий на плавающую мину. Молодой, но знающий штурман Серик Мурзин старательно выводил корабль в точку, где рыболовный траулер обнаружил «предмет темно-синего цвета, похожий на плавающую мину». Перепуганные рыбаки там даже обрывки минрепа разглядели!
Серик сверяясь со своими таблицами, прикидывал и вероятный угол сноса, "плавающего предмета", и упреждающий курс в вероятную точку встречи.
– Пожуем – увидим! – спокойно сказал Александрович, разглядывая море.
Но, кроме волн, переливающихся на солнце, ничего видно не было.
Командир даже объявил награду сигнальщикам, которые первыми обнаружат мину. Ни Сэм, ни сам командир в мину не верили, хотя и хотелось. Все-таки – «мужские игры на свежем воздухе», а офицеры были молоды и, представьте себе, любили свое дело! А вдруг? И хотелось сделать свое дело красиво! Чтобы и запомнилось, и похвастать было можно, не превирая! Ну, почти!
И вот, наконец, сигнальщик издал радостный вопль и заорал: – Пеленг 70, плавающий предмет!
Все шарахнулись на левый борт.
– Помощник! Боевая тревога! Кормовую артустановку к стрельбе по плавающей мине изготовить!
Мину, сорванную с якоря в каких-то неведомых просторах моря положено было расстрелять из артустановки. Если это мина, конечно.
Подошли поближе, рассматривая предмет в бинокли и в визир «Тромбона». Естественно, это была не мина! Который уж раз рыбаки «тренировали» миннотральные корабли плавающими бочками.
Вдоль побережья Баренцева и других северных морей, на больших и малых островах было много маяков, постов, разных метеостанций, воинских частей и научных станций, типа орнитологических. И все они получали топливо и масло в больших двухсотлитровых бочках. Пустая металлическая тара накапливались, сваливалась кучами на берегу. Вывозить их на материк – себе дороже! А шторма у нас, особенно зимой, бывают еще те!
Бешенные волны бросаются на берег, забегая в глубь побережья, на песчаные отмели и утаскивают за собой, все что попадется. Вы не поверите – даже приличные камни и тяжеленые ржавые остовы старых судов, казавшихся вечными в этих пустынных местах. И, в том числе, и бочки, которые потом бродяжничают по волнам годами, пока их вновь не выбросит куда-то на осушку, или не засунет ее меж острых камней, не разобьет об камни.
А моряки опасаются мин, еще с самого начала века. Мин было установлено в море великое множество, никто не знает – где и сколько! И до сих пор гремят взрывы, рвущие обшивку кораблей и судов.
Эта же была просто бочка. Обычная бочка, просто немного вздутая. Командир решил ее утопить – иначе нет гарантии, что не придется бегать за ней по морю еще раз. Как минимум.
Потренировали комендоров, постреляли. В основном – в белый свет, аки – в копеечку! Попадешь в нее, как же! Прям щас! Эта хитрая гадина подпрыгивает на волнах, то прячется за гребнями. Корабль тоже вовсю качает, и вовсе не в такт наглым прыжкам чертовой бочки! Комендоров всенародно осмеяли. Рукой подать, мишень – с корову, патронов – ящик, и – в белый свет… ага, уже – было!
И Сэм предложил старый, дедовский метод. Надо спустить шлюпку, подойти к бочке, навесить на нее подрывные патроны и ка-а-ак рвануть! А все это оформить как учение по уничтожению плавающей мины. На обратном пути Сэм сам же все и оформит. А кто еще?
Так и порешили.
– Аврал! Шлюпку – на воду! Подрывной команде – в шлюпку!
Лебедка взвыла и шлюпка уже на воде. Шторм-трап полетел за борт. Еребцы из минеров быстро попрыгали в нее, разобрали весла и расселись на банки. Сказались тренировки Сэма. Сам минер занял свое место на корме и взялся за румпель.
Подошли к бочке. Сэм решил показать своим бойцам, как надо это правильно все делать на практике.
Сближались с «миной» осторожно, будто и впрямь в ней дремала смерть. По приказанию Волынского, матросы делали маленькие, тихие гребки. Сам он и его старшина расположились на корме шлюпки, а Сэм даже свесился с нее, лег на заспинную доску, осторожно пристраивая на бочке подрывные патроны. Ему было сложнее – на настоящей мине всегда есть, за что зацепить подрывной заряд. А бочка была ровная, зараза, и гладкая. Он извернулся и все-таки прицепил заряд за пробку, еще и обвязал по кругу стропой из сигнального фала. Затем, укрепил детонатор и полуметровый огнепроводный шнур.
Сэм закурил папиросу. Дело в том, что минеры давно минувших лет при подрыве плавающей мины закуривали папиросы или сигареты. Причем, даже не курящие в обычной жизни. Вся штука была в том, что тогда у мины торчали во все стороны «рожки Герца». Этот самый Герц придумал такие взрыватели с мягкими свинцовыми колпачками. При навале или ударе колпачок сминался, ампула с электролитом внутри раздавливалась. Образовывался электроток и… Так вот, чтобы этого самого навала не случалось, старший минер в шлюпке одной рукой отталкивал мину, не давая шлюпке на нее навалиться, одной рукой держал огнепроводный шнур (его еще бикфордовым тогда звали) и поджигал его от огня папиросы. Русские офицеры курили, в большинстве своем именно папиросы – по примеру своего императора. А потом гребцы изо всех сил налегали на весла, а минер считал секунды. В нужный момент все бросались на дно шлюпки и гремел взрыв. Тут еще штука была в правильном выборе дистанции. Близко остановишься – взрывом достанет, опрокинет, оглушит. Далеко – получишь осколки и пополам с водой на свою голову. Умное это дело – быть минером! Заздря флотская молва нас подкалывает!
И Сэм все выполнил, как учили. Вот только водой все равно окатило! Рвануло сильнее, чем Волынский ожидал. Видимо, в раздувшейся бочке скопились какие-то газы.
Бойцы были довольны – настоящее дело с настоящей взрывчаткой. Будет, чем похвастаться перед братвой в базе! А потом – и дома, после долгожданного ДМБ! А про то, что это была простая бочка, а не мина – можно и промолчать. Никто за язык-то не тянет!
Только подняли шлюпку на борт, только штурман рассчитал курс в базу, как ожил приемник и голосом оперативного дежурного передал приказание следовать к острову Гирвас, там оказать помощь местному гарнизону. Они там пытались своими силами уничтожить мину, выброшенную на берег. Рванули. Мина – целехонька, заряд только корпус слегка проковырял. Дилетанты хреновы! Командование уже клюв кому надо начистило. Кому не надо – тоже… Теперь надо довести дело до ума, а то, неровен час, детки доиграются… Александрович только матерился на весь ходовой пост. Это было совсем рядом с ними, какой-нибудь час средним ходом, и он был железно уверен, что эта мина – родная сестра их бочки, только что эффектно отправленной на дно с порванным боком. И тогда, какого же такого огородного корнеплода…
Но пошли. Военный корабль в море – это совсем не то место, где обсуждают приказания и ищут уважительные причины, чтобы перевалить неудобное дело на кого другого. Не тот случай!
Нет, ругаться и искренне желать начальству диарею, критические дни всем их законным и незаконным женщинам во время редких свиданий – можно, не возбраняется! Но и только. Это еще никогда не мешало выполнению заданий.
К тому же, все, как вполне нормальные люди, понимали – лучше рвануть старую бочку, чем старая мина рванет под чьим-то судном.
Подошли к острову, опять спустили шлюпку, быстро-весело подскочили к месту с указанными по радио ориентирами. Местные борцы с минной опасностью еще и фальшфейер зажгли. Но и так бы не промахнулись.
Сэм вышел к матросам размещенного здесь поста, собираясь вдоволь над ними поиздеваться с высоты своей минной подготовки. Он глянул на запачканных в глине и песке матросов и офицера, как выпускник на первокурсников. Тем более, оперативный успел рассказать, что командир местной роты – из «военнопленных». Уже открыл было рот, чтобы выдать бессмертно-убийственную шутку, как вдруг его взгляд упал на большой цилиндр из меди или латуни. Сейчас он был зеленый от окиси. Только в месте, где, по всей видимости, грянул взрыв, корпус был цвета красной меди. На нем были закисшие круглые горловины, закрывавшие приборы.
Рот закрылся сам собой, а под ложечкой неприятно заныло. Он нервно сглотнул вдруг пересохшую, словно в песчаной буре, слюну. Семен вспомнил морской музей и его экспонаты. Вот он! Только не экспонат! А весь антураж вокруг на музей никак не смахивал… Живая история! Которая кое-кого из любопытствующих вполне может сделать и мертвым.
– Дела-а-а! – только и смог сказать Семен. Он озадаченно сдвинул пилотку на затылок. Это действительно была морская мина! Скорее всего – английского производства времен первой мировой войны. Воюя с Красной флотилией на Северной Двине, англичане со своих кораблей вовсю ставили мины против речных пароходов, кое-как оборудованных сухопутной артиллерией. Великая война-то кончилась, а мин этих осталось до елкиной мамы… да, много, очень. Здесь же были опробованы первые электромагнитные мины, а при разминировании специалисты Красного Флота впервые сконструировали электромагнитные тралы и применили их вовсе не без успеха.
Слышать-то об этом Сэм слышал, и даже читал чью-то монографию об английских минах, которые долгое время еще выносило в Белое море до самой Иоканьги. Но вот «живьем» сталкивался впервые.
Подорвать ее было не просто – БЗО (Боевое Зарядное Отделение) находилось у этой мины снизу, а сверху была емкость, придающая положительную плавучесть. И чтобы заставить ее сдетонировать, надо очень извернуться, даже обладая хорошими специальными знаниями и кое-каким практическим опытом подрывов.
На это ума и знаний у «аборигенов», понятное дело не хватило. Сэм осмотрел конструкцию. В развороченном боку, через рваную дыру были видны какие-то мешочки, надо полагать – целлулоидные, и, видимо – со взрывчаткой, (нет, – с пряниками, ага!) Судя по времени изготовления этого чуда техники – еще что-то из пироксилиновых порохов, или дремучего лиддита, (припомнил Волынский название одной английской взрывчатки, из самых первых – Взрывчатка такая, производилась в городе Лиде. Она же мелинит. Она же «шимоза», но уже у японцев. Применялась в английской армии еще с англо-бурской войны).
Она тоже впервые использовались для начинки мин, торпед и снарядов. До этого применялись разные пороха. Когда эти мешочки «спекались», а пороха темнели – взрывчатка становилась опасной сама по себе. И почему ее не убедил предыдущий взрыв – непонятно!
Мина, вся заросла ракушками, бородой водорослей. Была у минеров такая мифологическая примета – мол, если заросла – значит опасности взрыва нет, а если всякие водоросли и ракушки на ней селиться не хотят, то, значит, жди сюрприза. Но за семьдесят-то лет зарастет моллюсками сам Аид вместе с Плутоном. Взрывчатка со временем должна потемнеть, поляризоваться в общую массу и стать опасной…
Как быть? Корпус был толстый, можно его еще раз покорежить или сделать в нем еще одну дыру. А надо разнести ее на кусочки! Разнести на кусочки? – повторил он вслух. И тут Сэму вдруг пришла идея. Просто сама собой!
Вдвоем с офицером, через пробоину в корпусе они залили «англичанку» водой доверху. Вода не сжимаема! Это мы все знаем, однако, в большинстве своем выводов не делаем. А взрыв в воде многократно повышает давление, и ударная волна получалась мощнее в пять раз, снося все на своем пути.
Вот поэтому Семен сунул в отверстие один подрывной патрон, затем – второй, вставил детонаторы, подсоединил огнепроводные шнуры. Местных аборигенов и своих бойцов он убрал подальше – чтобы осколками не посекло или сорвавшимися скалами не подавило. Вообще матрос не зря полосат – это сама природа предупреждает командиров – будь бдителен, если матросы у тебя под носом, и дважды – если они вдруг оказались вне поля твоего зрения. Говорят. полосатая окраска зверя не только маскирует его, но и предупреждает окружающих об опасности! А что? Тигры, осы и матросы…
Сэм последовательно поджег шнуры и сам удрал за дальний высокий мысок, и упал на светлый, чистый песок.
Ох, и рвануло! Эхо еще долго гуляло по острову, отражаясь от отвесных скал. Кустарник напротив мины скосило осколками. Рухнули и сползли вниз большие обломки скал и пласты земли.
От самой же мины не осталось ничего! Разве что воспоминания. Воняло сероводородом, огромная воронка уже заполнялась морской водой.
Местные аборигены были обескуражены эффектом, и тем как старший лейтенант на ходу, по-быстрому разобрался с этой миной.
Командир роты представил на минутку, что могло бы быть, если бы они, наконец, доковыряли «англичанку». И что было бы, если он и его бойцы залегли бы просто за бугорком, а не за мысом, куда их матюгами и пинками отправил «пришелец». Бугорка просто не было! Сверху сыпался песочек и камешки. И вообще, бухточка стала просторнее! Он зябко поежился.
– Класс! – сказал Сэм, удовлетворенно улыбнулся и оглядел дело рук своих. Он снисходительно кивнул местному начальнику: – Ладно, не переживай. Все пройдет! Послужи с мое, научишься!
– Бойцы! – крикнул он, – в шлюпку! Чешитесь живее! Они уже дома, а нам еще топать и топать!
Провожая, им вынесли несколько увесистых живых крабов и большую сетку свежей рыбы. Не жалко! Отказываться не стали – затем обижать добрых людей? Да и вроде как заработали! Как там сказано: честным трудом, в поте лица своего"?
Через полчаса тральщик уже весело бежал домой, прожигая свои застоявшиеся главные дизеля. А на вершине сопки над островом вращалась, поскрипывая ревматическими подшипниками, антенна РЛС. Пост вновь заступил на боевое дежурство.
То есть – призванный из запаса на два-три года после окончания профильного института с военной кафедрой
Когда-то давно, у флота было много баз, гарнизонов и гарнизончиков, разбросанных по всему изрезанному губами-заливами побережью Кольского полуострова. Тогда система базирования была основана лишь на военной целесообразности, исходя из реалий и военной доктрины того времени, определяемой историками как «холодная война». Что, мол, ежели да коли что, то останется хоть что-то, что сможет сражаться.
«Помни войну!» – эти слова адмирала С.О. Макарова были на видном месте в почти в каждом гарнизоне.
Это сейчас флот сжался, словно шагреневая кожа, вокруг крупных – по нашим меркам – городов, по экономической целесообразности. И все строится только исходя из постулата, что войны не будет. Хотя бы потому, что ее нам очень не хочется. И даже самое высшее военное руководство внушает: – Ребята, войны не будет! Иначе мы опять окажемся к ней не готовы!
А если кто-то в это не верит (не должен военный иметь такую психологическую установку!) – тех вышибают на «гражданку», с треском или потихоньку. Странное время… Дай-то Бог! Но не все в этом мире зависит он нашего желания!
Тогда в этих гарнизончиках, на этих базах служили тысячи людей, ежедневно выполняя свою нелегкую работу, «преодолевая тяготы и лишения. Они были объективны и реальны. Эти тяготы, их хватало. Но были и искусственные, порожденные разгильдяйством и непрофессионализмом начальников и служб обеспечения. Они прикрывались этой уставной фразой, снимая с себя ответственность. Так было…
На одной из баз хранения вооружения и материальных средств, расположенных в живописном уголке полуострова, в глубине одной из губ с поморским названием, начальником отделения хранения минного оружия служил капитан-лейтенант Волынский по прозвищу Сэм. Попал он сюда не совсем по своей воле – прослужив помощником командира тральщика, и уже сдав часть командирских зачетов, Сэм совсем было собрался будущей осенью в Питер на командирские классы. Командование само предложило ему направление, отобрав из многих кандидатур именно Семена.
– Достоин! – сказал комдив, и одобрил: – Учиться, учиться и еще раз учиться – это ты хорошо придумал! Это всегда намного лучше, чем работать, работать и еще раз работать!
Сэм с этой теорией был согласен на все сто, и уже начал готовиться к суровой учебе в любимом им Питере.
Но тут он расстроил свое здоровье, не слезая больше суток, точнее, 40 часов с хвостиком, с мостика, заливаемого штормовыми волнами. Оно бы и ничего, дело-то обычное, да сутки эти пришлись на такой собачий холод, что птицы падали на лету! А еще и встречный ветер, пробиравший до ломоты костей! У него хватило ума не утеплиться должным образом… Начхал на элементарную осторожность и она ему отомстила – да так, что обычным насморком не обошлось. Прямо, как типичная женщина – уж если ты ей хоть раз пренебрег – тебе этого никогда не забудут. И получишь по-полной, рано или поздно, в самый неподходящий момент "ножом из-за угла"! Вот и был результат!
Упаковали его в госпиталь сразу же по приходу в базу. С борта "тральца" и до скорой тащили на руках, далее, на носилках – до самой палаты, от приемного отделения, в древнем госпитале медицинских лифтов не было. Как и других – тоже!
И молодой, перспективный помощник командира попался в руки военным врачам по этому поводу. А они обрадовались и открыли в нем заболеваний – что ты! Был бы человек, а уж болезней найдем! Если прикинуть – так на пару томов малой медицинской энциклопедии.
Всё бы опять ничего, но вот дорога в командиры – раз, а потом, в перспективе в Военно-морскую академию – два, раз и навсегда закрывалась, задраилась бронированной переборочной дверью. Медкомиссию даже адмирал не уймет! Такой закон!
А раз так, Волынский, махнув на карьеру флотоводца рукой, решил уйти на берег, на предложенную ему в кадрах должность.
На новом месте служил он хорошо. По живой еще в нем корабельной старпомовской привычке, вкалывал как проклятый, тянул на себя все чужие одеяла и радовался тому, что умеет и делает больше и лучше других… Он пока искренне не понимал, почему рабочий день вдруг заканчивался в 18 часов? А дальше? Сколько еще дел можно переделать! Над ним подсмеивались – ив самом деле, еще привыкнет!
Когда он приехал на новое место службы, гарнизон сидел без связи. «Нету связи никакой, даже связи половой!» – пропел ему частушку Феликс Перцевой, капитан-лейтенант, новый сосед по комнате в общежитии.
И действительно, связи не было. Совсем. Даже с пограничниками на тыловой заставе. А база хранения и подготовки минного и противолодочного оружия – это вам не склад бэушных сапог и тапочек. Тут может произойти всякое! Теперешние террористы максимум в детский сад тогда еще ходили, или даже находились в проекте программы созидания живых организмов. И наш народ про них слыхом не слыхивал! Если только спецы какие, а так… Славное было время!
Но с чем черт не шутит, когда у Бога отпуск? Следовательно, связь нужна!
И послали из самого Полюсного радиорелейный ретранслятор, смонтированном в кунге, в таком специальном автокузове, на потрепанном и разболтанном ГАЗ – 66. Но его надо было к чему-то подключить…
Начал Сэм с того, что взял схему коммутатора, разобрал ветеранскую технику, как трехлинейную винтовку и пытался понять, в чем тут дело. Технику связи он, понятное дело, в упор не изучал, но как неглупый инженер твердо знал: вся беда любой самой высокоточной электротехники в том, что контакта нет там, где он должен быть, или он затаился именно там, где его вовсе быть не должно. Вот отсюда он и исходил!
И что вы думаете? Справился! Запчастей, понятное дело, не было давным-давно, но он всем им нашел простейшую замену. Собрал. Осталось куча лишних запчастей. Будете смеяться, но вся эта конструкция прекрасно работала и без них! Как новая, а, может быть, и лучше – все давно забыли, когда у них работало хоть что-то новое! Затем он оседлал бывшую пожарную машину, переделанную в разъездную, и поехал к пограничникам. При помощи миноискателя повышенной чувствительности он нашел место обрыва провода и починил его. Связь с тыловой заставой была восстановлена.
Президент Ефимовки капитан 2 ранга Днепров был ошарашен. Весь личный состав вверенного ему войска безуспешно сражался за связь с внешним миром уже больше месяца, а Сэму на седьмой день творения чинить было уже нечего. Даже спутниковую телеантенну «Москва» настроил, и теперь народ смотрел не только «мутные картинки», но даже целых три канала. Все тетки гарнизона получили доступ к редким тогда «заокеанским» сериалам.
Вот чего-то регулировать в другой аппаратуре он отказывался, исповедуя старое правило Мэрфи: «Не чини того, что еще работает!»
– И ты все это сам сделал? – спросил Днепров.
Сэм оглянулся, но никого вокруг себя больше не увидел.
– Сам! Я же инженер, все-таки!
– А я – кто? – обиделся командир базы.
– Вы… э… командир! – нашелся Волынский, удержавшись от предположения, откуда у Днепрова растут руки. Говаривали же на флоте: не умеешь делать сам – учи других!
– Завтра приезжает контр-адмирал Плафон… э-ээ, то есть, – Матвеев, начальник тыла флотилии, с проверкой. Будете его сопровождать и обеспечивать связью.
Все равно спросить с вас еще нечего, только пошел в ход ваш первый пакет! Еще успеете! – распорядился несколько задетый командир. Он тоже числил себя неплохим инженером. До сего момента. Может, так оно и было, только никто этого упорно и в упор – не замечал…
И, правда, назавтра к обеду прибыл новенький УАЗ с офицерами тыла. Тыл же! Да отсохнет рука, обделившая себя. Кстати, официально этот УАЗ числился за корабельным соединением. Взял адмирал в аренду, без спроса…
На сиденье рядом с водителем восседал контр-адмирал. Несмотря на относительную молодость – ему было что-то где-то к сорока, он давно носил адмиральские погоны. Он так всегда поворачивал дело, что командиры кораблей и частей оказывались сами виноваты в трудностях снабжении, в загрузке имущества, в создании запасов. Причем, командующий сам начинал верить в это, хотя человек был очень грамотный, опытный, служилый.
У начальника тыла множественные глубокие мысли и тяжкие заботы вытоптали очень заметную площадку среди волос на голове. Точнее там, где они когда-то были. За что ему давно прилепили светлое прозвище, известное всей флотилии. Зато теперь ему не надо специально голову мыть, а просто умываться по большой площади – говорили местные острословы у него за спиной.
Сэм побаивался начальника тыла, слухи о нем ходили разные и достоверные. Но Волынский решил, что они вращаются слишком на разных орбитах, а клопов, опять же, танками не давят! И сегодня же Матвеев уедет и опять появится очень не скоро.
А на базе не хватало… всего. По тем временам отдаленным и обделенным гарнизонам уделялось большое внимание… командованием. Всякие начальники складов и служб тыла чувствовали себя вершителями судеб и управу на них найти было трудно.
На каждый случай резких нападок, Днепров спокойно предъявлял копии заявок с отрицательными, издевательскими резолюциями. Он хорошо подготовился.
– Почему ваши матросы меня не боятся? Вы их разбаловали! На своих бойцов вы и ваши офицеры должны смотреть так, чтобы из них от одного взгляда все анализы потекли!
Воспитанностью и сдержанностью большой тыловик отягощен не был! Пустое! Эти качества не способствуют карьере и росту благосостояния!
Завернул на топливный склад резерва. Это была часть его непосредственного подчинения. Естественно, он сразу наткнулся на то, что ему не понравилось. Надо отдать должное – специалистом он был хорошим, и знал, что и каким документом определяется, и каким требованиям что должно соответствовать. Над казармой управления и зданиями служб долго летели пух и перья. Он распушил всех начальников, найдя для каждого из них свои «добрые слова».
Выводы, сделанные им, не радовали. Надо было что-то делать – неровен час, нагрянет сам командующий лично, и тогда и ему перепадет от всей души. Он не будет размениваться по мелочам – получат самые первые лица, прямой наводкой! Кое-какой печальный опыт уже имелся.
И тогда Матвеев решил поделиться своим настроением с оставшимися в Полюсном подчиненными. Он потребовал от Волынского установить связь. А что? Взял и установил…
И понеслась песнь о вещем Олеге! Он вспоминал всех родственников начальников служб, их мнимые физические и умственные дефекты, гробовые доски и центры всемирного тяготения с якорями во все неприличные места! Причем он говорил очень громко. Многие из нас считают, что чем громче кричишь в наши микрофоны, тем лучше слышно в паре сотен километров…
И тут Сэм вспомнил, что все разговоры по радиорелейному каналу проходят чрез все телевизоры Ефимовки. Частоты-то почти совпадают! А время – к вечеру, у телевизоров собрались жены офицеров и мичманов посмотреть какую-нибудь «Рабыню Изауру», включили свои «телики». А оттуда… на фоне мутных кадров красивой жизни – пламенная речь Матвеева, отягощенная последствиями двух высших военных образований и двадцатилетней службы…
«Надо было как-то об этом сказать адмиралу» – запоздало подумал Сэм, набрался храбрости, зажмурил глаза и выдал. Ладно, что он выступил на весь гарнизон, вплоть до отдельно взятой женщины и ребенка, так – как обещал Волынский – его должны были слушать в радиусе еще 40 км, даже скучающие слухачи норвегов!
Адмирал опешил. Все-таки кое-какое прошлое воспитание, где-то в детские голы у мамы как-то давало о себе знать. Застеснялся, в первый раз за сто лет! Но в этом должен был быть кто-то виноват!
Матвеев отпустил тангенту микрофона, сказал в него для пробы – Раз, раз, раз! Ага! Динамики молчали. Он обрадовался – теперь можно! И заорал на Сэма: – Так какого же ты такого патефона мне об этом не сказал! Связнюга! Попов недорезанный! Я тебя…
Сэм хотел сказать, что он не связист, и ко всему этому делу он относится, примерно, как представитель ООН. Да куда там! В речь начальника тыла, катившуюся лавиной, вставить слово было невозможно, да и опасно…
Чего уж там – назвался кузовом – получай груздей! Вот не буду в следующий раз тянуть на себя чужое одеяло – опять чужие же блохи покусают! – в очередной раз зарекся Волынский. Да только ничего не вышло…
Но! Тон Матвеев сбавил, Пошумев и погремев, как уходящая к горизонту буря с грозой, раздав указания, пожелания, рыкнул еще раз в микрофон.
Затем, наспех попрощавшись, впрыгнул в машину, дождался королевской свиты и… рванул по ухабистой, вдребезги разбитой дороге в сторону мурманской трассы…
– Плюнь и забудь! – успокаивал Днепров Волынского, – он уже забыл! Зато у нас теперь будет полный ассортимент продовольствия, камбузное оборудование, новые одеяла для личного состава и форма одежды! Скатертью ему дорога!
Что в переводе означало… Сами знаете! Любят у нас начальство!
Сэм сидел у себя в кабинете, работая с документами. Уходящее лето принесло ему ряд неожиданных приключений. Не по доброй воле, понятное дело. Он-то не турист-экстремал, а старший офицер минной группы.
Прокручивая в путанных извилинах своего могучего мозга последние события и маячившие на горизонте перспективы, он потянулся до хруста в костях и вздохнул, это привело его к мысли, что пора включить чайник и сделать перерыв на кофе.
«Не везет! Пошла темная полоса, как на тельняшке. Но, очень похоже, что меня развернуло с нормального курса и несет вдоль этой самой черной полосы!» – думал Сэм. Совсем недавно он вполне мог бы взлететь выше сопок, ага! Говорят, командир базы до сих пор, как вспомнит, то сразу прикуривает сигарету слегка трясущимися руками.
Тогда шли плановые подрывы старых списанных боеприпасов, за которые и отвечал Сэм. Минер он был действительно грамотный, обстоятельный и аккуратный. Он, похоже, знал всё! Все схемы делал так, «как учили». И все заряды были собраны как надо, и все подрываемые боеприпасы уложены как надо в специальной яме – чтобы полностью сдетонировали, а не разлетались после взрыва этой самой легендарной маме в разные стороны в свободном полете. Тоже были свои хитрости, надо кое-что знать и уметь.
А Сэм еще, на свою беду был педантичным до занудства, за что и страдал от окружающих, периодически «подкалывающих» его за это. Зато для командования он был находкой – никто не мог к нему подкопаться, наверное, минер и должен быть таким – чтобы родные его подчиненных не рыдали. К слову, его собственные родители и родные его несколько беспечных начальников – тоже.
И, может быть, Семен Геннадьевич Волынский сам бы тоже разлетелся путешествовать по миру в виде молекул и прочих кварков, кабы не его занудный характер. Хотя и случаев авантюризма на его боевом счету хватало. О чем и речь в этом рассказе. Или в стихе, раз я избрал форму для своего опуса, как "САГА".
Начиналось все очень неплохо. Пришла телеграмма о флотском конкурсе на лучший расчет по подготовке мин. В расчет Волынский пока не входил, он занимался учетом и организацией хранения минных и противолодочных боеприпасов. Но Днепров принял решения об отправке всех офицеров минной группы для приобретения передового опыта. Пусть, мол, посмотрят на всю организацию сего выдающегося мероприятия. Познакомятся с коллегами – а вдруг пригодится? Военное дело – это такая профессия, где лишних знаний не бывает. Они просто аккуратно складываются где-то на потаенных полках мозга, и забываются – до поры, до времени.
А если вдруг приходит момент – возникшая Необходимость, да еще подстегнутая адреналином, сдувает с них пыль времен и включает в работу. И это часто позволяет оставаться в живых в стычке с противником, или просто целым и не порванным на куски родным командованием. Так мыслил Сэм – ему было интересно, да и дело-то, в самом деле, полезное.
Офицеры обрадовались – все-таки разнообразие. Больше всех радовался капитан-лейтенант Федосеич, по прозвищу Старый, так он действительно был старше всех по возрасту и выслуге лет. Что-то там не сложилось у него в кадрах, засунули его в Ефимовку и напрочь забыли о нем. Наверное, даже личное дело потеряли где-то.
Федосеич – это была его фамилия, но все, кто его еще не знал, всерьез полагали, что это отчество. А Петр Васильевич каждый раз доходил до бешенства, давая почувствовать разницу в разъяснениях, не всегда вежливых и печатных.
Собрались сами, собрали расчет из опытных матросов и старшин и двинулись во флотскую столицу, на главную минно-торпедную базу флота.
Все – честь по чести, приехали, устроили свой личный состав, ознакомились с программой конкурса. Конкурс должен был состояться утром следующего дня.
И до него – уйма времени.
– Так, товарищи офицеры! – сказал Петр Васильевич, на правах старшего. Правильно – если власть валяется – ее надо брать!
И Федосеич взял ее и направил мысли офицеров в нужный сектор планирования и восприятия.
– Сейчас мы с вами едем в одно чудное место, где можно отлично поужинать, но и не только!
И они поехали в один из городков на окраине Мурманска, в злачное место под названием «Бермудский треугольник». На небольшом пространстве здесь располагалось три ресторана, которые точно – можно было соединить условными линиями в большой треугольник.
Деньги были в достаточном количестве. А куда их девать в Ефимовке? Вот и скапливались понемногу…
Свободное время – тоже, аж до самого завтра! Обилие народа и впечатлений пьянило. Это вам не пол десятка домов, где с одной стороны – залив, с другой – река, вокруг сопки и лес! Тут кипела жизнь! Надувались и рвались пузыри приключений, ощущений и ярких эмоций! И что в этом плохого?
Вечер прошел ярко и впечатляюще – как и было обещано!
Но Петр Васильевич Федосеич занялся любимым делом, позабыв свои заклятья и обещания. Он опять ввязался в борьбу с Зеленым Змеем. И, как всегда, этот проклятый Змей победил. Без особых усилий, и не по очкам – а чистая победа! Пион!
Федосеич развязал свой язык, щедро отсыпал комплименты и целовал ручки дамам. Постепенно голова у него отключалась и подключилась головка самонаведения. Она уверенно брала управления на себя!
По прикидкам Семена, водки в коллегу поместилось столько, что ему было уже плевать на внешность дамы. И Старого захомутала какая-то нахальная тетка мощной комплекции и пышных форм и отбуксировала его бренное тело к такси. Всем хочется маленького счастья и простых удовольствий, и, желательно – так прямо сейчас. И какая скотина нас за это осудит? Особенно – если все это без вредных последствий!
Машина сразу сорвалась с места и исчезла, Сэм даже не успел среагировать. Начальник минной лаборатории тоже подался к выходу под руку с длиннющей рыжей девицей. А вот Волынский, расплатившись, решил двинуться в гостиницу. После дежурства, после бессонной ночи он ничего так не хотел, как просто выспаться. Причем – как следует! А ежели попадется подружка, то ведь опять придется трудиться до утра, доказывая ей и самому себе мощь и надежность офицерского корпуса Вооруженных Сил. А раз так – вдруг придется заступить на всенощную? Только не сегодня!!! В следующий раз!
Офицеры, стоявшие на своих кораблях в ремонте в приличных городах, говорят, из двух зол надо, мол, выбирать самое длинноногое. Лучше еще – Со свободной "хатой" для встреч.
Кое-какие сомнения Сэма все-таки терзали. Офицеры бы не поняли его поступка. А те, кто остался среди сопок и крошечных домиков – вообще бы осудили и подвергли обструкции! Да они бы презрительно заплевали его!
Но собратья ушли и… да, плевать. Свидетелей – нет, а подвиги на полях любви можно не только совершать, но и вдохновленно придумывать. Пусть потом проверят!
Приняв душ, он рухнул в кровать, усталость, чувство сытости и легкого опьянения обрушились лавиной. И сообща, без малейших усилий, без особых трудов склеили ему веки.
Зато утром он легко поднялся, голова была удивительно светлая. Если бы его кто пнул бы в этот момент – он бы что-то доказал из недоказуемых теорем!
Запросто!
Прибыв на базу, он пошел в цех, где уже собирались офицеры и матросы, за столами сидела авторитетная комиссия, инструкторы расхаживали между выставленных образцов мин, щелкая секундомерами. Они готовились к проведению конкурса, прикидывая по времени технологические операции.
И тут он получил первый удар под «ложечку». Аж дух перехватило! Как будто на ринге пропустил встречный! Федосеича не было! Совсем и нигде!
Назревал неминучий скандал с суровыми последствиями. Это же надо! Уровень флота! Начальник минно-торпедного управления контр-адмирал есть – а Федосеича-то нет! Ну, нет командира расчета! Мало никому не покажется! Вот гад-то! Днепрову порвут весь дейдвуд на британский флаг. Даже – на два!
После всего, Федосеича точно посадят на кадровую лопату, сколько раз предупреждали! Что Днепров сделает с ними, Семен старался даже не думать! Командир ведь нудно инструктировал убывающих офицеров об опасностях большого города, словно цельнозапечанных девиц полумонашеского пансионата перед первым балом… Всего-то сутки назад! Свежо! И, тем не менее, «вечер удался», тудыт его эфиопа во все места колючей ёлкой!
Поди теперь доказывай, что ты не бегемот! Даже со справкой об этом… Особенно, если Старый вдруг появится и хоть дохнет на контр-адмирала, возглавляющего комиссию! Вон он, уже сейчас нацепил на нос очки и рассматривал списки.
Фрондерский настрой Сэма и чувство офицерской солидарности не позволит ему даже намекнуть командиру, что он – хороший, а это всё они… Не школьник! Поэтому достанется от всей души и всем троим! Без особых разборов.
Что делать? Начальник лаборатории Коркин наотрез отказался возглавить расчет, хотя уж он-то точно должен был знать все манипуляции на минах. Может, и знал, но откровенно сдрейфил, что ежели что не так, то с него спросят по полной. А он собрался переводиться куда-то на Балтику. Поближе к папе и маме жены, каким-то там светилам на административном небосклоне.
Семен Волынский, вздохнув, принял решение. Уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца! Он припомнил все, что знал о подготовке мин. В училище учился он неплохо, а уж учить там умели! И практику как-то проходил на минно-торпедном комплексе…
– Ну, Петр Васильевич, тудыт твою бабушку, тетю, маму и куму во все клюзы и порты, плохо смазанной вымбовкой! – прошипел Сэм вслух, призывая на голову Федосеича все мыслимые небесные и земные кары. Вот так всегда – у него в борьбе со змеем первой получала нокаут совесть. Потом она приходила в себя, он мучился и страдал… Но сначала за него страдали его товарищи, начальники и подчиненные.
Мысленно разодрав на груди тельник и распевая «Варяга», Сэм пошел к столу, где уже строились командиры расчетов. Выдали задания в конвертах. «Ефимовцам» досталась реактивно-всплывающая мина РМ-1. Волынский повеселел: именно по этой мине, ее особенностям и условиям постановок он в свое время писал диплом в училище!
Неожиданный поворот событий выплеснул в его кровь бочку адреналина, и все необходимые знания всплыли в голове сами собой. Их «рефери на ринге», молодой капитан 3 ранга подвел расчет к подготовленному экспонату, выдал весь полагающийся случаю инструмент.
Протяжно проревела сирена. Старт!
Быстро сообразив, что и как надо сделать, и как сократить время, Сэм поставил задачи и все дружно взялись за дело. Расчет был опытный и подготовленный, обладающий необходимыми навыками. При всех своих недостатках, залипухах и залетах. Федосеич все-таки сумел хорошо натренировать своих бойцов. Работа спорилась. Волынский тщательно проверял ввод установок в каждый прибор, положение всех элементов управления, состояние узлов.
Однак, самыми страшными конкурентами у них на однотипной мине были спецы с главной минно-торпедной базы флота, на территории которой и происходило все это действо. Естественно, у них было больше практического опыта, да и инструктора и судьи – свои доску офицеры, не должны дать в обиду. И этот факт тоже избавлял от излишнего волнения команду. Дома и стены помогают!
И вот уже виден финиш! В итоге командир расчета должен был поднести акустический имитатор и, если все собрано верно, пиропатрон мины должен был звонко хлопнуть, отделяя якорь от мины в боевой ситуации.
Командир «вражеского» расчета, глянув на Семена со снисходительно-торжествующим видом, поднес акустический имитатор к своей мине. И вот фиг там! Ничего не произошло! Где-то ошибка!
Куда девалось их спокойствие! Лихорадочные сумбурные действия ни к чему не приводили! В рядах соперников возникла видимая паника – уверенность улетучилась. И они ничего не могли понять! Еще бы пару-другую секунд – они бы рвали себе волосы на голове и некоторых других местах, покрытых шерстью! А Сэм тем временем тоже закончил все действия, согласно технологической карте. И тоже поднес имитатор к акустическому приемнику… И тоже безо всякого эффекта! Сердце сжалось, внутри как-то захолодело. Непонятно – всё было сделано верно, куда уж вернее…
Стоп, а где тут заглушка размагничивания корпуса на соединительной коробке? Ее не было! Сэм мгновенно сообразил, что мина ему досталась не учебная, а боевая, только без БЗО, и заглушки для размагничивания контактов соединительной коробки там быть просто не могло – поставленная боевая мина не нуждалась в размагничивании! И тогда Волынский понял, что делать дальше: замкнуть вручную гидростатическую группу контактов прибора ПП-58 – секунда – и корпус коробки размагничен, вторая – мина собрана, – включен акустический имитатор-схема отработала, третья гидростатическая и временная группа контактов прибора замкнута и пиропатрон якоря победно щелкнул!
Через пару секунд сработало и у соперников, которые, наконец, нашли, в каком месте на их мине закусило один из тросиков.
Победителей поздравил начальник минно-торпедного управления флота. Всё-таки «ефимовцам» дали не первое, а второе место, сказали, что работы выполнены не совсем качественно, придрались к разным мелочам.
– Ещё бы! – вслух съехидничал седоватый капитан 1 ранга, начальник минноторпедного комплекса с побережья, тоже обиженный на судей – расчет ГЛАВНОЙ базы не может быть даже вторым! Он же свой, блин, родной! И его успехи ближе к телу начальства!
Материлизовавшийся прямо из ниоткуда, Федосеич тоже поздравлял победителей, как ни в чем ни бывало, совесть, видно, еще не очнулась! И от него шел дух, как от дракона, вот-вот полыхнет на лампочку.
Вернулись домой. Скупо доложились командиру о событиях на конкурсе, не вдаваясь в детали. Днепров даже предложил отметить эту победу в узком кругу ограниченных и приличных людей.
Однако, через несколько дней, с очередной почтой в Ефимовку пришла грамота командующего флотом, который награждал капитан-лейтенанта Волынского за второе место в конкурсе боевых минных расчетов. С чего вдруг такая замена «капитана команды» прямо на поле?
У Днепрова брови полезли на лоб. Допрос Волынского и Коркина ничего не дал – молчали, как партизаны.
Сэм уверял, что ему самому захотелось попробовать.
Но Днепров не был наивным первокурсником на первом свидании с перезревшей девицей. Чтобы опытный офицер захотел выскочить, в трусах и без гранаты, на дорогу где бегают танки? Щ-а-а-с! Не то место и не тот уровень! Значит, у него просто не было выбора! А почему ему надо было принимать такое решение?
Командир сложил два и два, и сам получил однозначный ответ. И надолго заперся с Федосеичем. Казарма управления сотрясалась от рева гризли, развалившего дупло с дикими пчелами!
Через полчаса Старый вылетел из кабинета пробкой. Затем надолго пропал с глаз долой. Днями его просто не мог никто найти…
Когда Сэм после рабочего дня прибыл по вызову к командиру, там уже был Днепров, главный инженер, три рюмки, бутылка армянского коньяка и два блюда с легкой закуской.
Капитан 2 ранга сам наполнил сосуды.
– Уважаю! – Днепров скупо похвалил Сэма – за огонь на себя, за профессионализм, за любовь к нашему минному делу и даже за попытку покрыть выходку Старого обормота. Мужчина! – сказал он, и поглядел на Волынского как-то по новому, будто что-то этакое в нем только сейчас разглядел.
Это было вместо тоста. Выпили. Днепров повторил процедуру. Потом – третью. «За тех, кто в море!». А как же! Всем присутствующим приходилось в свое время «бороздить», у всех были там, море, друзья, сокурсники и коллеги.
В бутылке со звездочками «поручика» еще что-то оставалось. Посмотрев с сожалением на жидкость благородного цвета мореного дерева, главный инженер вдруг брякнул, предлагая тост: – А на трех ногах еще никто не стоял!
Все удивленно посмотрели на свои ноги, вроде бы пересчитывая, а потом, дружно, на главного инженера.
Днепров, хмыкнув, кивнул и разлил продукт армянских виноградников до последней капли и спрятал пустую бутылку в дальний ящик шкафа, подальше от чужих глаз.
– Семен Геннадьевич, а что же вы этакий талантище от людей прятали? Надо подумать, как его использовать в мирных целях, да с пользой для службы и вашей карьеры! Да сбудутся самые наглые наши ближние и долгосрочные планы!
Рюмки последовали на другую полку, ловко замаскировавшись вместе с другой троицей своих сестер среди баночек с тушью и гуашью для схем и плакатов. Командир нахмурился и тоном приговора сказал: – А Старого я больше никуда не выпущу, коли оно так, и даже «шила» он у меня здесь не получит! Хотя… Да вы ему все равно нальете… Слаб человек!
Через пару дней началась плановая утилизация устаревших боеприпасов. Это если по документам. А просто и без прикрас – уничтожение их путем подрыва в специальных глубоких ямах, куда свозили мины, глубинные бомбы и прочие смертоносные изделия, не использованные кораблями в море. Время им выпало мирное… Простую же разборку на мелкие части и детали хоть с какой-то пользой народному хозяйству конструкторы не предусмотрели – когда их создавали, никто не верил, что время долго будет мирным и планировалось, что их всех пожрет огонь боя. Но на наше с вами счастье, всё вышло по-другому.
Капитан-лейтенант Федосеич со своим личным составом возился в одной из полигонных ям. Личный состав тщательно укладывал глубинные бомбы на ее дне, обвешивая их подрывными патронами, вставляя детонаторы, опутывая все это саперным шнуром.
Всё пространство в округе было утыкано предупреждающими и запрещающими плакатами и знаками. На самой ближней тропинке торчал аккуратный плакат: «Стой! Опасно для жизни! Идут взрывные работы». Еще в паре метров от него – другой, написанный криво, жирно и без трафарета:
«По тропинке не ходить! Работает снайпер!»
Сэм отмечал, что по этой тропинке вообще не ходят, даже свои, привыкшие к таким хохмам, а уж чужие… вроде бы – ерунда, чушь собачья, но, а вдруг? Сработало! Честно сказать, эту идею он как-то сам подкинул бойцам из минной команды, а они ее не забыли.
В это самое время, радуясь открытию охотничьего сезона на всякую водоплавающую и боровую птицу, выше этих предупреждающих знаков и назревающих событий бродили два солидных дядьки, одетые в добротную охотничью одежду, с новенькими дорогими ружьями. Машину пришлось поставить где-то далеко. Дороги тут, все-таки, были, но только подходили больше для танков…
Пальнули пару раз, один из приятелей срезал влёт крупную куропатку, по-осеннему пеструю и пухленькую. Второй просто обзавидовался охотничьей удаче! И его, хуже и беспощадней канцера, жрала изнутри жажда реванша.
Он продирался осторожно сквозь заросли, стараясь не шуметь. Где-то здесь должно быть длинное озерцо, на котором часто дневали утки, жирные крякаши, собираясь к отлету.
И вдруг на дереве – что-то черное и увесистое. Аж ветка прогнулась! Не может быть! Самая желанная добыча в этих местах— тетерев! Молодой еще! Дыхание перехватило, а сердце громко заколотилось.
Охотник стал медленно поднимать оружие, затаил дыхание, прицелился прямо в грудь красивой птице и спустил курок, потом – второй. Вот этого, по всей видимости, делать было и не надо! Тетерев оказался заколдован!
От выстрелов вся земля в округе дрогнула, в болотце вода встала дыбом!
Волосы у охотников – тоже! На голову им посыпались листья, сучья и ветки!
И вдруг, откуда-то снизу, раздался дикий-дикий рёв. Затем черный змей с огненным хвостом взлетел над охотниками и вершинами самих больших берез и рябин. На долю секунды он завис в воздухе, а затем бросился куда-то в сторону сопок по нисходящей дуге. В стороне тоже что-то ревело и падало. Охотники в панике кинулись в сторону своей машины, но заблудились, потеряли ориентиры и еще долго блукали по лесу, продираясь сквозь заросли кустарников и каменные завалы, гадая, что же это было такое. Взрывы они слышали и раньше, но вот такого «ужаса, летящего на огненном хвосте» видеть и слышать не приходилось. Да, вот такие дела!
Стаи, нет, даже целые тучи всевозможных птиц разом взвились над долиной Ефимовки. Эта долина была глазаста лесистыми озерами, в которые гляделись облака, наскоро пролетая с моря над сопками и устремляясь в глубь материка.
На этих озерах собирались стаи уток, отлетающих в теплые страны. И вот – теперь вся эта орда, с криками и воплями рванула кто куда. Вслед за ними рванули крикливые местные вороны и сороки.
– К чертовой матери! Сколько можно? Никакого покоя! Задолбали! На юг, на юг, немедленно на юг! – орали они, неблагодарно проклиная родные леса.
Но ведь не дотянут до юга-то! Летная и штурманская подготовка нужна совершенно другая, чем у этих наглых и крикливых чернокрылых семейства врановых! Даже если лететь просто на юг полуострова? Там все давно занято, точно таких же, как они там – как гуталина у дяди кота Матроскина! И никому они там, на фиг, не нужны!
Так считали большие чайки, несколько разжиревшие на местной свалке, но еще не утратившие навык рыбной ловли с крутого пикирования. Они знали – погрохает, погрохает – и вновь наступит тишина. Вот такая им досталась родина, никуда не денешься. Здесь определенность! Даже – стабильность! Какая ни на есть! Но все-таки! А куда-то срываться, туда, где, говорят, хорошо… Да только пока нас там нет!
Как потом оказалось, весь этот птичий ужас нечаянно сотворил Федосеич, который готовил свою площадку, находясь в сильно потрепанных чувствах. Да еще был абсолютно трезв – что просто не вязалось со стереотипом его нормального состояния.
Подрывали старые реактивные глубинные бомбы, для которых уже и бомбометов-то, типа «Старый орган», почти не осталось. А по минерской науке, и по опыту все снаряды и тому подобное надо укладывать друг к другу плотненько, чтобы между ними и щели не оставалось. Иначе при взрыве детонации может не произойти, снаряд разнесет в клочья и разбросает его начинку-взрывчатку и порохА куда попало. Это знает любой. Даже начинающий специалист.
А опытный, оглохший от взрывов Федосеич явно сейчас «лопухнулся». И понял это! Второй раз подряд! Его бойцы выложили эти бомбы наспех, а он чего-то проглядел.
Когда грохнул взрыв, часть бомб сдетонировало, превратившись в столбы огня и черного дыма. А вот у нескольких бомб только сработали пороховые реактивные двигатели. Бомбы сначала поползли по дну ямы, а потом, одна за одной, стали взлетать над лесом, уносясь куда-то в сопки, разлетаясь по долине черными огнедышащими драконами или ведьмами на метлах… это уж по мощи воображения у свидетелей их последнего полета. Одна из бомб чуть не нашла охотников…
Сказать, что Федосеич, наблюдавший все это и сжимавший побелевшими пальцами пилотку в руке, был в шоке – это ничего не сказать! Более практичный Днепров оставил все критические вопли и командирскую тиранию на «потом». А сейчас он прикидывал, что такое – разэтакое могут разнести или поджечь разлетающиеся бомбы. Сколько и куда их улетело – поди – знай, да ещё при таком раскладе!
Вот поэтому следующую партию разных снарядов готовить к ликвидации поручили Сэму. Днепров не сомневался в своем выборе. Коркин тут вообще не годился – вся служба у него под лозунгом: «Как бы чего не вышло!». Но ничего хорошего из этого лозунга не получилось, скорее наоборот. Наконец-то у него наметилась более приятная перспектива… да и Бог с ним. Пусть ездит себе на морскую службу на метро! Во всяком случае, Днепров отпускал его с легким сердцем.
Короче, Сэм с вдохновением взялся за подготовку. Командира же ошарашили новостью – к ним на «джипах» едет целая группа наших генералов и военных представителей стран «вероятных друзей» для проверки хода ликвидации оружия в соответствие какого-то там очередного международного договора. А наши-то и рады стараться! Днепрову поручили, чтобы здесь грохнуло с ярким эффектом.
– Ага! С адмиральским… – проворчал Волынский.
– Но-но! Типун тебе на язык! – одернул его Днепров.
– А что? Вероятность неприятностей и всяких отказов, промахов и «залипух» тем выше, чем солидней уровень проверки и присутствующего начальства! – Сэм интерпретировал вольным стилем один из законов Мэрфи на войне.
– Умный, да? Вот иди и проверь, чтобы твой Мэрфи заткнулся и еще тут за себя не порадовался!!! А то еще отличимся до уровня мировой прессы и телевидения!
Сэм никого не собирался радовать всякими неудачами и классическими ошибками. Все было сделано как надо и он еще раз сам в этом убедился. А на всякий случай поубирал от греха подальше всех известных ему «вечных тормозов» из своего любимого «эльдробуса», строго-настрого наказав дежурному никуда не выпускать их из казармы. Пусть себе спят, ибо матрос безопасен только тогда, когда спит – желательно еще, чтобы зубами к стенке. Тогда командир спокоен, а если командир не нервничает – он способен заломать любую задачу, и, шутя, поймать удачу за яркий хвост!
Высокая делегация прибыла в гарнизон, сопровождающий персонал устроил им легкий полевой фуршет на природе. Потом они подъехали к полигону, не забыв о выпивке и закуске. И какой такой русофоб сказал, что везде и всюду могут всё-всё пить только наши? Щас! Представители «вероятных друзей» явно обогнали наших генералов. Не каждый может быть генералом, ибо это не звание, а – счастье! И закалка у наших покруче будет, да и знают они когда нельзя, а когда «льзя». Так что…
Но вот «адмиральский эффект», всё же, чуть было не состоялся, и совсем не по вине Волынского.
Что нужно человеку? Как учили всё население Земли товарищи руководители римской империи, – «Хлеба и зрелищ»! Так как с хлебом единым, то есть – с выпивкой и закуской все было более чем нормально, да еще и Днепров готовил «кулинарную агрессию» у себя в салоне, то оставалась лишь вторая составляющая.
Поэтому, рванув то, что было создано народом для своей защиты, и продемонстрировав мазохисткое стремление к саморазоружению, надо было еще и представить все это зрелищно и красиво. На дне ямы были аккуратно расставлены якорные морские мины, увешанные подрывными патронами. Рвануть должно было сразу несколько тонн взрывчатки.
И кто-то уже даже выстроил всех гостей на бруствере площадки в сторону взрыва. Чтобы, значит, все красоты зрелища наглядно узреть. Ага! Сэм сразу припомнил, как в обозримом прошлом взрывная волна положила набок пожарный «Урал». Эта не самая маленькая машинка в Вооруженных Силах и весила, вероятно, поболее всех этих генералов в сумме живого веса!
Если бы капитан-лейтенант Волынский еще раз не оглядел район оцепления полигона, то разлетались бы «гости» сизокрылыми пташками вместе с якорными тележками от мин!!
Сэм мысленно перекрестился. Похвалил себя за предусмотрительность, и позвонил Днепрову. Командир с трудом уговорил их спуститься в траншею или пойти в блиндаж и настоятельно порекомендовал открыть рот, чтобы при взрыве не оглушило.
Сэм подготовился, доложил командиру, и получил его «добро».
– Огонь!
Рвануло красиво! Земля как будто сдвинулась со своего места! Огонь, черный дым, куски валунов, тучи щебня, остатки минных тележек— все это стало вырастать страшным внеземным грибом.
– Как атомный! – пораженно прошептал кто-то из подрывной команды. Оказывается, не все гости смогли остаться на ногах даже в траншее. По матерным комментариям наших и ворчливым отзывам гостей, действо вполне удалось и впечатлило искушенную публику. Гости пошли осматривать место взрыва.
– Зачет! Семен Геннадьевич, планируй себе долгосрочную вылазку в Мурманск! Санкционирую! – Днепров хлопнул Сэма по плечу и убежал.
Представитель вышележащего штаба повел гостей в командирский салон, перекусить чем Бог послал, с ними, как хозяин пошел и командир базы. А Волынскому досталась рутина – осмотр места взрыва и составление отчетов.
У Сэма надвигалась серьезная проблема. Подходили к концу мотки саперного провода, а до конца серии взрывов было далеко.
Он был вынужден экономить, более того – при взрывах использовать обрывки провода, разбросанные взрывом, соединяя их меду собой кое-как.
Этот провод давно был выписан, его обещали привезти, но, приходила машина из Полярного, за ней другая, а провода все не было. Наконец Волынский решил использовать при взрыве длинный огнепроводный шнур (ДОШ), которого пока было в достатке.
Взрывные работы продолжались в соответствие с графиком, и командир, скрепя свое сердце, дал разрешение на такой способ подрыва, что допускалось существующими документами, но было явно опаснее и хлопотливее. Старательно уложив подрываемый боезапас, Сэм укрепил подрывные патроны, вставил детонаторы. Огнепроводный шнур он тщательно закрепил на патроне, чтобы не выскочил в самый неподходящий момент. Три метра шнура, горение которого было рассчитано ровно на пять минут, он подтащил к скату ямы, поджег срез шнура спичкой. Еще раз огляделся и пошел в сторону блиндажа командного пункта. Еще проверив всех матросов команды, он убедился, что они в безопасном месте. Все – до единого!
Вместе с командиром залез в блиндаж командного пункта и стал ждать докладов от старших патрулей оцепления.
А вот тут, и не раньше, и ни позже, появился мужичок со здоровенной корзиной, с грибами. Он выперся прямо из леса, жизнерадостно помахал рукой в сторону КП и двинулся к ним.
Как ему удалось пройти мимо патрулей оцепления и не заметить бессчетную тучу запрещающих табличек-плакатов, остается загадкой. Все люди вокруг знали об этих взрывах, сотрясающих земную твердь и водные хляби. «Не иначе, как чистый пришелец!» – решил Сэм про себя и пожалел, что зря фактически не положили снайпера где-то в кустах.
Хор возмущенных воплей и залп отборного многоступенчатого мата он просто не услышал. А шнур-то горел, его не остановишь! Внутри него трудолюбивый огонек целеустремленно бежал на встречу к отцу – детонатору.
Тогда одним махом Семен птицей перелетел через бруствер, пробежал до ямы спринтерским рывком, да так, что чемпионы бы от зависти обрыдались. Сколько оставалось времени до взрыва – Сэм не ведал. Бежал наугад. Внутри захолодело, под ложечкой противно засосало… Внутренний голос злорадно вещал нескончаемым рефреном: «Вот сейчас, вот сейчас, вот разлетимся на молекулы и кварки и пойдем гулять по свету с тучками и дождиком…»
Он спрыгнул в яму, не устоял, упал на четвереньки, перекатился и вновь вскочил на ноги. Шнура оставалось где-то с полметра, может, чуть меньше. Успел! Дернул за шнур – не тут-то было! Сам же крепил, на совесть и всякий случай! Нож остался в блиндаже, обрезать шнур было нечем. А шнур издевательски шипел. Теперь и удрать уже никак не получится. И вот, когда до взрыва оставалось секунд десять, ему удалось вырвать шнур вместе с детонатором и зашвырнуть его за бруствер ямы. А иначе некому бы было закончить рассказ о храбром минере!
Сразу же раздался резкий щелчок – детонатор сработал. Но силы у него самого не было, а до мощной взрывчатки было уже далеко!
Сердце колотилось о ребра барабанной дробью сумасшедшего марша, холодный пот струился по спине, лицу, стекал со лба и ел глаза. Да-а-а! Обошлось! Молекулы еще подождут…
Можно бы и отдохнуть, но… Оставалось еще одно дело. Волынский, сжав зубы от холодной злости и обуреваемой кипящей жаждой мести, решительно полез наверх.
Он подходил к дядьке-грибнику не спеша. По пути он спорил сам с собой, взвешивая за и против.
От сопок бежали два мичмана из патрулей оцепления, радостно крича, сбрасывая теплые бушлаты и доброжелательно засучивая рукава. От дороги бежал к грибнику командир караульной роты, приветственно размахивая черенком от лопаты.
А с КП уже шли быстрым шагом сам капитан 2 ранга Днепров и с ним Аргуненко, матерясь на весь полигон.
«Ого! Да у грибника сейчас будет очередь!» – понял Сэм и перешел на рысь. «Я хоть раз буду первым!» – решил он.
– Здравствуйте! – одевая перчатки, молвил Волынский: – а вы видели в сопках запрещающие таблички?
– Да! – радостно кивнул головой дядька, – там их много!
Всё! Предел терпения кончился. Дальше пошел беспредел! Сэм врезал ему с с левой, с правой, стукнул сверху! Серия, это уже на уровне подсознания. Подлетели мичмана с воплями «Где тебя носит, свинина такая!?» тоже приложились.
– Прекратить! – орал Днепров, – вы его сейчас совсем ушибете, матерь вашу! Но, когда подбежал, тоже не удержался. Стукнул его в грудину и пнул под зад.
– Тащите его к дежурному, пусть пишет объяснительную! Мы его сдадим соответствующим ребятам! Видите, у него в корзине куски взрывчатки!
У него действительно были какие-то осколки в кузовке, крупные и мелкие, похожие на темный янтарь.
Вернулись на КП. Бойцы там стояли удивительно тихие и ужасно уставные. Один командир орал на всех и матерился так, что охрип, а когда попытался закурить – руки заметно дрожали. Аргуненко, воровато оглянувшись, достал флягу и плеснул командиру в кружку добрых граммов сто светлой, чистой жидкости.
Днепров, абсолютно механически, хлопнул одним глотком все содержимое.
– Это спирт! – запоздало предупредил зампотех.
А Днепров уже махал руками, пытаясь или вдохнуть, или хоть что-то сказать. Наконец, кто-то сунул ему крышку от термоса с чаем, правда, не очень горячим, но все-таки… Короче, командир еще и губы обжег…
Волынскому зампотех тоже налил… Тот выпил и закусил салом, услужливо поданный мичманом из цеха подготовки мин.
– Еще! – он односложно обратился к зампотеху. Тот не замедлил с реакцией, и фляга забулькала над стаканом Сэма.
Днепров тоже закусывал чьими-то бутербродами…
Наконец, он сказал: – Я из-за тебя чуть не получил инфаркт вместе с инсультом! Вылетел, как пробка из бутылки шампанского, совершенно не вовремя и совершенно не туда! – командир судорожно сглотнул, еще раз переживая происшествие и продолжал:
– Я уже прикидывал, как тебя по сопкам собирать!
– А собирать было бы нечего! Ни от меня, ни от этого сукина сына ничего бы не осталось! Ну, может молекулы, атомы и кварки за пару сотен метров друг от друга! И летали бы наши души над Ефимовкой до конца света! – беспечно пошутил Сэм, еще не совсем отошедший от приключения.
– Вали отсюда и отдыхай! Я еще не решил, что тебе выписать: то ли Героя, то ли мешок звездюлей!
Фрондирующий Аргуненко проворчал: – А у нас за подвиги начальство чаще звездюлями расплачивается. Они и дешевле, и ближе к сердцу, однако!
Тем временем искали Федосеича, так как дело надо было доделать, а Семену впечатлений уже хватило на пару дней.
Через час на полигоне рвануло. Все прошло штатно, и Старый частично реабилитировался. «Еще бы! Пельмени слеплены, вода вскипела моими усилиями. А Федосеич только и сделал, что шнур запалил…» – ревниво прокомментировал Сэм.
Казармы закачало, из щелей посыпалась пакля и всякая замазка со штукатуркой. В рубке дежурного со шкафа выпали папки и книги.
– Мать твою! – испуганно выговорил пленный грибник, напомнив о себе. И тут же получил от мичманов по успокоительному подзатыльнику. Те тоже сильно испугались за дядьку, когда он проперся на полигон через их рубеж.
Так вот, несмотря на то, что все вроде обошлось практически без потерь, подвигов и приключений с тяжелыми последствиями, Днепров на Волынского был в обиде и демонстрировал это при каждом удобном, а, тем более неудобном случае.
– Семен Геннадьевич, я вас боюсь! – часто повторял он. И вспоминал, как Аргуненко его чуть не добил неразведенным шилом.
– Я вас реанимировал, из небытия достал! А вы!!! – огрызался зампотех при случае.
Вот такая история про минера Сэма, молекулы, атомы и кварки.
… А вокруг бушевала природа, процветала сумасшедшая рыбалка, отшибавшая начисто все другие мысли и раздражители у всех причастных и осчастливленных рыбаков – все условия к ней!
Быстрая река змеилась между лесистых сопок и пригорков, недовольно бурлила в теснинах, несла вырванные где-то из удалого бахвальства стволы деревьев и выбегала к заливу, выплескиваясь на песчаную отмель, вбегая, – радостно бурля, в морскую толщу.
Во время отливов, на толстых, "гофрированных" морских червей – "пескожилов", страхолюдных чудищ, ловилась камбала, размером с блюдо, брала семга на спиннинг. Кому везло – тому попадались и треска, и палтусы, и зубатки, и морские налимы… Но! для этого надо уже выйти в море на катере, на вельботе…
Правда, местные аборигены предпочитали снасти проще и надежней. Жить у реки и не напиться? Охота – тоже чудесная, и зимой, и осенью, а уж в сезон грибов и ягод – чистый рай, особенно для тех кто в этом что-то понимает! с августа по конец сентября все население было занято перманентными заготовками – солили, мариновали, сушили, вялили консервировали. И не то, чтобы продукт был уж так дорого, но сам процесс…
А такие деликатесы, как вкуснейшие крабы камчатские, размером с сервировочный столик, вы часто ели? Нет!? Так там, в Ефимовке, их тоже почти не вкушали – после первых двух недель они уже уверенно стояли поперек горла. Приедались. Как икра таможеннику Верещагину.
Салатом из этих самых «больших тараканов» местные хозяйки угощали только редких пришельцев из флотской столицы. А какие были там фото сюжеты с северной природой! Волынский уже всерьез подумывал о хорошем ружье и даже начал читать умные книги по охоте.
Все у него было хорошо, и даже лучше – в начале осени он осуществил свою мечту – купил себе мощный мотоцикл с коляской. Такого в Ефимовке не было ни у кого! Братва – его друзья-товарищи и сослуживцы враз окрестили его железного коня Одноглазым Боливаром, ибо, в отличие от другой техники на обозримом пространстве слегка дикого побережья, фара на нем была всего одна. А Боливаром, (имечко это стащили из старого фильма по рассказам О'Генри), тогда так звали верных железных четырех и более колесных коней с бандитскими наклонностями – иных тут обычно не держали.
Покупка сулила ему некоторую долгожданную независимость в передвижении во времени и в пространстве – даже до ближайшей автотрассы было почти 15 километров, да по рытвинам и колдобинам полевой дороги-грунтовки, вдрызг разбитой тяжелыми трехосными машинами, перманентно таскающими разные важные грузы туда и обратно. Да и танки с самоходками и ТЛБ – тоже сюда захаживали, и за собой следы не прибирали… ежели ты на танке, да еще в погонах, то тебе пофигу, какие там знаки и указатели! главный указатель – это твой командир, вон он, в головной машине!
Автодорожный батальон флотилии каждую весну пытался привести эту лесную дорогу по склонам сопок в более или менее приличный вид, старательно перемещая по ней кочки и ямы с места на место. Толку от этого было – чуть! Так, считайте, элементарное обозначение ремонтных действий для закрытия смет и нарядов и отчетов по выполнению учебно-производственных планов. Хватало такого ремонта не на долго!
Но для «жигулей» и «москвичей» того времени она уже к концу лета вновь становилась непроходимой. А вот мотоцикл – так это же совсем другое дело! Урча и пыхтя, он все-таки легко преодолевал эти препятствия, а где не мог – там его можно было прокатить и даже протащить на себе до более-менее вменяемого участка дороги.
Сэм, с детства знакомый с техникой и умеющий работать с различными инструментами, взялся за модернизацию своего боевого коня. Что-то удалось достичь… Сэм форсировал мотор, усилил бак, а в коляске разместил еще и мощный танковый аккумулятор – на всякий случай. Он был счастлив! Боевой конь был готов, так и просился вскачь, навстречу испытаниям. И, оказывается, они были уже не за горами!
Зима в тот год заглянула к нам рановато, засыпав снегом дороги, покрыв наледью опасные откосы. В небе ночами уже полыхало загадочным потусторонним светом Северное сияние, Сполохи, как издревле звали это явление в наших местах поморы. Это к морозам и ранней зиме – примета такая! Покрытие дорог стало скользким и опасным, участились аварии. Там и сям в кюветах можно было увидеть застывшие машины, слетевшие туда на зигзагах и поворотах.
Не миновала сия участь и машины базы, возивших грузы в сторону центральных складов. Вообще-то база располагала достаточным количеством машин, штатным гаражом и автомобильным подразделением.
Но «аяврики», как иногда звали матросов, доблестно несущие там срочную службу, сумели справиться со своей матчастью. Ломали и били свои машины старательно, и без замечаний и успешно обезвредили к зиме почти всю автотехнику!
Усилия же по восстановлению техники, тоже расходовались на «обогрев космоса» и весомого результата, увы, не давали.
Механик гаража ходил злой, лишенный за всё всех вознаграждений и морально порванный командованием на Британский флаг, и даже на мелкую ветошь от него. Зампотех Аргуненко тоже был бит чем ни попадя, причем хотя бы раз в неделю, лишенный всего. Он даже уже забыл – чего же его лишили? Чтобы хотя бы расстроиться.
Однако из отдела вооружений флотского объединения срочно потребовали документацию на сверку – неумолимо и опять неожиданно приближался конец года.
Делать было нечего – надо ехать. Сэм долго уговаривал командира разрешить ему эту поездку самостоятельно на своем «Боливаре». Тот упорно не соглашался – такая поездка в служебных целях уже содержала целую кучу нарушений всех действующих тогда документов, порядка и правил. И ежели бы да коли что произошло – никому бы из начальников и участников мало не показалось! Как говаривал иной раз командир, пугая сам себя, его бы за этот подвиг три раза подряд расстреляли на фоне развалин свинарника пулями из концентрированного навоза.
А тут – бац! «Последняя капля воды, переполнившая бочку с порохом»! Последняя живая машина гаража базы здорово обломалась где-то далеко на трассе, ее надо было срочно ремонтировать. Когда это еще случится – одному только местному Богу и его подмастерьям известно. А сроки отчета уже поджимали, словно струбциной, горло начальников, или некоторые другие важные детали тела. Из управления по вооружению неслись угрозы и предупреждения. Дальше могло быть хуже – в ход пойдут оргвыводы и дисциплинарные репрессии.
И командир решился!
– Черт с вами, Сэм! Сделаем так – я вам не разрешал, но и не запрещал! Так и скажу, в случае ежели да коли что – тьфу, тьфу, тьфу – сплюнул он через левое плечо суеверно, а потом еще и постучал по золотистому «дубовому» орнаменту на козырьке своей фуражки. Условное дерево же…
– Пусть уж будет, что будет! Лучше ужасный конец, чем ужас без конца! – подвел командир итог своим сомнениям.
– Но, командиры и начальники тебя ни за что не бросят! Мы с тобой одной крови – ты и я!!! Не знаешь, как будет по китайски: "Не волнуйся и не бойся, будь спокоен!" Да почти по – нашему: "Ни сцы!"
– Точно, что ли? – "изумился" Сэм дурашливо.
– Ага! Есть у меня трактат Конфуция на китайском – хошь ежели – вон, возьми почитай!
– Вот щас, как напьюсь как следует в следующий раз – обязательно! А зачем он вам?
– Жена как-то купила, теперь я его иногда кладу на еще мокрые фото, чтобы в трубочку не закручивались!
… Сэм подготовился к походу основательно – залился по самые уши бензином, проверил и перебрал на «Боливаре» все, что проверялось и перебиралось. Ко всему, запасся паяльной лампой, бутылкой спирта – это на всякий случай. Как известно любому моряку, случаи бывают всякие и караулят тебя за каждым углом – особенно, если ты никакой подлости просто не ждешь! И тогда лупят тебя по самым нежным и болезненным местам.
А уж экипировался Волынский, как по путевке в Антарктиду!
Добрая старая меховая куртка, крытая коровьей кожей, невиданный тогда еще простым народом горно-лыжный костюм с утеплителем, ботинки с ворсистым мехом, меховой шлем и большие очки. Это не считая более интимных деталей обмундирования! Стало тепло, но ходить было трудно. В этом костюме Сэм вполне понял муки древних рыцарей и проникся к ним уважением!
Рано-рано утром, в полной темноте, он вывел Боливара из гаража. Мотор легко завелся, заурчал и через минуту железный одноглазый конь рванулся в темноту, освещая узкую ухабистую дорогу. Над его головой высыпались звезды, над сопками катилась изрядно похудевшая к концу месяца, желтоватая, благодушносонная Луна, лениво распихивая с пути подвернувшиеся жидкие облака. День обещал быть погожим, решил было Сэм, – к добру! Правда, особо этим не обольщался – Север есть Север и никаких добрых примет на него не напасешься – он все равно сделает по-своему!
Долго ли, коротко ли, но Волынский выбрался на трассу, с облегчением вздохнул и, проехав пост тыловой погранзаставы, рванул во всю мощь.
Новые рубчатые шины всех трех колес мотоцикла хорошо держали дорогу, стрелка спидометра нагло ползла вправо, вопреки здравому смыслу и элементарной осторожности. Волынский был в приподнятом настроении, о такой поездке он давно мечтал. А на дороге он боялся лишь назойливых и коварных гаишников, остальные опасности и угрозы он, по молодости лет, в расчет просто не брал!
Так он и летел стрелой по прямой, А потом отчаянно вилял по виражам дуг и поворотов дорожного полотна. Шины лихо визжали! Холода он не чувствовал, блестящая льдом кромка обочины отсвечивала и позволяла уверенно держать дорогу.
Без особых приключений он добрался до места уже к самому началу рабочего дня. В минно-торпедном отделе его радостно встретили старые знакомцы.
Радость была искренней – его ждали еще и потому, что его отчет был одним из основных и срывал все сроки докладов в вышележащие органы, за что офицеры регулярно получали по голове и прямо по холке от своего начальства и командующего флотилией лично. А это было больно…! Дай финальное денежное вознаграждение было в опасности!
Все другие дела были немедленно брошены, офицеры активно взялись за Сэма. Был тогда такой порядок – если добирались до большого штаба представители из разных там «хорхояровок» с дикого побережья – им была «зеленая улица». Офицеры были с понятием – тоже не сразу и не прямо с Луны упали в отдел высокого штаба! Даже сурового начальственного вмешательства не требовалось – и так все и всё понимали.
В коридоре третьего этажа старинного здания причудливой для наших мест архитектуры южной Италии, слышались азартные голоса куратора базы Грушникова и отбивающегося от его нападок Сэма:
– А где отчет по минам хранения?
– А вот, по всем позициям!
– Да? Взрыватели? Запалы?
– А это что? Все как у вас – бьется один в один, я проверил!
– Угу, точно! А где подрывные патроны, почему не соответствует!
– Ха, так ты же сам их списал еще в мае – вот акт, завизированный вашим начальником! Кстати и подпись – твоя!
– Хм, всё – достали меня тетки! Вот сейчас бухгалтера, на фиг, грохну – свидетелем будешь! Побудь тут за меня, посиди, пока я ее душить буду! Опять вовремя не провела по ведомости! Она явно лишнее живет и смерти моей хочет! Кровь минерскую литрами пьешь, Рая! Была бы мужиком… я бы тебя этими твоими папками разукрасил бы под хохлому!
И так далее. Работа кипела! Световой день короток, и офицеры отдела даже на обед не пошли – обошлись чаем с сушками, да и у Сэма оказалась с собой добрая старая мужская еда – пайковая говяжья тушенка. Бумаги постепенно покидали чемодан и аккуратно раскладывались на столе. Свободного места в чемодане становилось все больше, а на столе оставалось все меньше.
Вопреки приметам и прогнозам, погода за окном нагло портилась, мела поземка, а ветер ехидно раскачивал уличные фонари и провода и подвывал – «Ага! Дождались?» Но, на полпути не бросишь, рукой не махнешь. А завтра – так и вообще, погода как вдруг раздухарится! На сколько дней – один бог ведает – Север, моря – под боком, океан – в двух шагах!
Всё! Наконец-то дела закончились – все сошлось, все билось, по всем многочисленным номенклаторам и наименованиям. Бумаги обратно перекочевали в старый чемодан и аккуратно улеглись на свои места по системе. От удовлетворения все аж запрыгали и заплясали! Трудно молодым активным людям столько времени заниматься нудной, монотонной работой! Будет, что завтра доложить командующему на утреннем докладе!
Сэм поблагодарил коллег за радушие и помощь, заторопился выезжать в обратный путь – о чем поставил в известность своего волновавшегося командира, пробившись к нему через лабиринты полудесятка коммутаторов и дежурных телефонисток оперативной проводной связи.
Он уже начал было облачаться в свои утеплительные кавалерийские доспехи, но не тут-то было!
– Ты куда? – искренне удивился старший офицер, капитан 2 ранга Петя Грушников, – еще не весь план у нас «вып». А без «вып»-а в плане – ты вроде бы и не работал! Уж лучше бы не работал, но «вып» поставил! А кто честно отпахал, а работу формально не зафиксировал – тот чистый преступник!
Сэм, замордованный напряженным и очень длинным днем, пока не понимал, к чему такая тирада Грушникова. Но его уже потащили, прямо за рукав новенького кителя, в другой кабинет.
Время рабочее уже больше часа, как кончилось, и там был накрыт немудреный стол для «мальчишеского» междусобойчика. Сам начальник отдела достал из сейфа пару бутылок подходящего случаю «натурпродукта» к столу. К тому же – была священная почитаемая народом «тяпница», конец рабочей недели. «Поди возрази – обидятся, так работаем же вместе и не в крайний раз! Тем более от души!» – безнадежно подумал Волынский и, горько вздохнув, махнул рукой. «Вывози, мол, мой Боливар!»
Подозревая еще с утра что-то такое подобное, он был готов – не ударил в грязь лицом! Сэм прибавил к столу еще соленую рыбу собственного засола, свежесваренного «таракана» в смысле – экземпляр крупного камчатского краба, розовый бекон, приготовления завстоловой базы гения продстужбы мичмана Тараса Убийбатько, копченую курицу и… «жидкую валюту». А куда деваться? Шила в мешке не утаишь – вытечет все равно!
Его вклад оценили – жмотов и халявщиков на флоте особо не жалуют. И никогда не жаловали – по неписаным законам морского братства. Правда, ситуации бывают разные! Никто тебя ни в чем не упрекнет, если оказался не готов (братва этого тоже не приветствует) – сегодня – ты, а завтра – я. Земля имеет форму чемодана, и встретиться еще придется, если вдруг когда не потонем! Так чтобы при встрече – там или здесь – стыдно не было!
Застолье несколько затянулось. Все было просто и душевно. Волынский «сачковал», как мог – не доливал себе, пропускал тосты, пил минералку вместо водки, но в голове все-таки зашумело.
Начальник отдела запретил ему ехать в свою базу, несмотря на слабое сопротивление Сэма – мол, уже предупредил о выезде, ждать будут… а Петя Грушников взялся пристроить его вместе с мотоциклом на постой к одной знакомой, доброй и любвеобильной, даме, с широкими гостеприимными бедрами, которая считала аморальным упускать моменты возможного удовольствия и мелких радостей. Время неумолимо! Моментов может больше и не случиться!
Дама как раз временно скучала. Кроме того, он брал на себя роль Вергилия по закоулкам города Полюсного.
Сэм вроде бы и согласился – это было разумно и, по военному, целесообразно.
Опять же – посильная помощь женской половине мирного населения, как успокаивал он свою вдруг невовремя проснувшуюся совесть.
Путь же предстоял дальний. За рулем мотоцикла, выпивка плюс усталость – вполне могла быть чреватой всякими внеплановыми приключениями!
Волынский где-то в душе все понимал, и совесть старого служаки нещадно колола его в самое сердце, но… Вот-вот, это самое «но»!!! Говорят, что самые трезвые мысли приходят в пьяную голову – однако, врут! Бывает, но – чаще всего – врут!
Дозвониться до дежурного по базе было вполне возможно, придумать причину задержки, обходя вынужденное возлияние в компании коллег-офицеров – тоже. Хотя бы ординарная поломка Боливара. А что? Железо – есть железо. И никто никогда по нему не может ничего гарантировать!!!
Вокруг Боливара, по-сиротски приткнувшегося к хилой ограде под углом здания еще довоенной постройки, метель намела большой сугроб.
Экипировавшись, натянув герметичные большие очки, Сэм взгромоздился верхом на холку мотоцикла и возился с ключами. На этой связке чего только не было – ключи от квартиры, кабинета, гаража, и сарая с удочками и сетями. Наконец, ему удалось завести своего ретивого коня. Тот недовольно фыркал и прокашливался.
Петя-Вергилий тем временем устроился сзади, и намертво вцепился в скобообразную ручку. Вдруг понял, что как только Боливар тронется с места, он моментально останется без фуражки. Он решил принять меры – натянуть подбородочный шнур. И, конечно, оставил ручку в покое, занявшись фуражкой. В то время умудренные опытом службы корабельные офицеры под «крабом»-кокардой фуражки носили уставной витой золотистый шнур, а с другой стороны, на муаровой «нельсоновской» ленте – кожаный, невзрачный но практичный ремешок. В случае штормовой погоды он опускался, натягивался на подбородок – и за свою фуражку вы могли быть какое-то время спокойны.
Но тут Сэм, убедившись, что Петя сел на круп его коня, готов ехать, лихо дал газ и рванул с места!
А Петя оказался в сугробе с фуражкой в руках. Урал-богатырь просто взял да и выехал прямо из-под него! Повисев немного в воздухе, он рухнул во что-то мягкое. Ошарашенный Грушников, сидя в пушистом сугробе, долго и внимательно рассматривал в руках свой черный суконный «аэродром» севастопольского пошива. Он утратил смысл сегодняшнего бытия – Сэм, которого он намерился было отвезти к Томке, вдруг куда-то исчез! Коньяк, обещанный ею за Сэма – тоже – тю-тю! Это он сразу понял!
А, затем, он подумал-подумал, и устроился поуютней, распихав из-под себя снежные барханы. Как он понял, ехать уже никуда не надо было, спешить – тоже, уже кругом опоздал… Тогда Петя завалился в снег и… спокойно заснул. Ему было хорошо и совсем не душно и не жарко! Он был пару раз у экватора, и даже – за ним, по полгода каждый раз, и с тех пор искренне любил холод! Вышедшие из-за здания его коллеги увидели, как в сугробе под фонарем что-то загадочно темнеет. Предположили, что у кого унесло ковер с балкона – но оказались не правы. Этот был их сослуживец Петя, ухода которого никто ранее не заметил… он свернулся калачиком и нагло наплевал на реальность.
Компания проявила участие, подняла, заботливо отряхнула от сверкающего снега и потащила его домой – через всю деревню и Чертов мост, домой, где жена, видимо уже подготовила ему «теплую» встречу! Начальник предусмотрительно смылся – не царское, мол, это дело! Народ же этой встречи тоже не желал и вслух обсуждал, как бы и товарища прямо в дверь вставить, и под залпы береговой батареи не угодить. Ибо все жены в этом одинаковы – они всерьез считают, что муженька спаивают исключительно друзья-товарищи, а сам он – ни-ни, только чай пьет, ага! Проблему эту удалось решить с минимальными потерями…
А где-то на Красном Горне – есть такая улица, заинтригованная было дама, ожидавшая романтической встречи, вздохнув, сняла парадный халат, смыла боевую раскраску. Оглядев себя в большое зеркало, опять вздохнула и поклялась отомстить Пете страшной местью. И лишь затем отправилась спать.
Оглянувшись, Волынский никого за спиной уже не увидел. В его замутненном слегка сознании мелькнула мысль, что Грушников передумал устраивать его на ночлег и подло сбежал. Заинтриговавшая его встреча с дамой лопнула мыльным пузырем! Бывает! А жаль! Уже было настроился…
Его опять атаковали Долг и Ответственность. В одиночку он уже не смог от них отбиться! В хмельном мозгу они прочно заняли командные места, поднявшись прямо из-под сознания и запустили свои мотивы! Но Сэм-то этого не знал!
– Еду домой, раздери меня черти со всеми демонами и бесятами! – рявкнул он в темноту. От него сразу же шарахнулась бабка-дворничиха и быстро скрылась за углом дома.
Через минуту он уже скрылся за поворотом, целеустремленно мысленно пришпоривая себя и Боливара. «Меня ждет командир!» – твердил он сам себе, мобилизуясь на подвиг.
Куда делся Грушников, Сэм не волновался. Он обиделся и сразу же за поворотом напрочь забыл о капитане второго ранга!
Непонятно – как, но он беспрепятственно миновал выездное КПП, не вогнав в ужас дежурных гаишников своим свежим спиртосодержащим выхлопом. Ветер разбросал – развеял прочь с дороги предательские молекулы спирта, да так, что походя их и не учуешь!
Прячущиеся от хлестких ударов снежных зарядов, постовые милиционеры, с изумлением оглядев живого Снеговика, без слов открыли шлагбаум.
Волынский помчался по заснеженной дороге, проскакивая переметы, напряженно вглядываясь вперед.
Постепенно встречный ветер и снежные заряды выбили у него из головы большую часть хмеля. Километров через тридцать он замерз, внимание рассеивалось, ветер ощутимо сносил Боливара прочь с полотна дороги… Тогда он понял, что явно погорячился, но возвращаться было нелепо и даже стыдно. Засмеют, ко всем свиньям с именами «Начпо» и «Комбриг» на бортах! Волынский припомнил как-то виденных им на острове-базе, таких откормленных хряков с кривыми надписями кузбасслаком. Они бродили по свинарнику бербазы одной бригады, на отдельном продуваемом всеми ветрами, но свободном от визитов большого начальства острове. Разве иногда только… Остров был с не совсем удобным названием… А веселые аборигены водили случайных гостей туда, поглядеть на этих свинок, как на выставку достопримечательностей.
Подъехал к перекрестку с главной трассой. Тогда он почувствовал, что его как-то здорово мутит. Несчастный метаболизм Сэма требовал избавления от всякой ненужной гадости, бессовестно болтающейся по страдающему желудку, подпрыгивая по всему организму на каждой кочке-ухабине.
Остановив мотоцикл и спрыгнув на обочину, он согнулся от спазма. Волынского раза два буквально вывернуло наизнанку. Измученный желудок извергался, как проснувшийся вулкан. Было скверно и противно. Во рту стоял вкус железа, медной окиси… Сэм клялся искренне: – Все. в последний раз, придави меня всеми конями Большого театра и его колоннами!
Но через некоторое время стало легче. С глаз напрочь слетела пьяная пелена. Из-за кустов к нему бросилась какая-то фигура. Сэм резко достал из-под куртки пистолет и замерзшей рукой неловко передернул затвор.
Заснеженная фигура притормозила и заорала охрипшим голосом: – Стой, свои! Пушку-то опусти! Ну и народ пошел – чуть что – так сразу палить – лишь бы человек хороший попался!
Волынский опустил руку с пистолетом. К нему приближался живой пингвин, весело хлопая своими короткими ручками-крыльями.
Отогнав наваждение, капитан-лейтенант вгляделся – это был коренастый парень, в короткой меховой походной «канадке», которую носили офицеры с подплава. Он был весь снегу – поднятый капюшон, даже брови, даже усы были густо облеплены снежинками.
– Куда едешь? – спросил он, и, услышав ответ, обрадовался. – Слышь, а? Брат! Возьми меня до Лицевской развилки, я тебе заплачу!
– Не нужны мне твои деньги! Видишь, как я одет, но все равно замерз, как пингвин! Я же тебя вообще насмерть заморожу!
– Наплевать! – беспечно махнул рукой попутчик, – мы сегодня лодку в док пригнали в Полюсный, да еще с маленьким пожарником на переходе. Но напугаться успели! Не могу я там оставаться – стрессом меня шарахнуло, снимать надо, а то на старости лет инсульт, инфаркт…
– Ты еще доживи до старости на своей «трубе», попробуй! – ворчал Сэм.
– Ай, как ни будь! Кэп меня до вечера понедельника домой отпустил, сюда доехал, а дальше – ни одной попутной машины, представляешь?!. Пятница – что б ее трижды через нитку… Шансов – как во время подвигов в вендиспансере триппер себе на конец не поймать! На тебя одна надежда! – взмолился подводник на заснеженного Сэма, как на прицерковную статую.
– Черт с тобой! Но я тебя предупреждал! – плюнул Волынский, ставя «макарыча» на предохранитель и пряча пистолет в плечевую оперативную кобуру под курткой.
А подводник уже втискивался в тесное пространство коляски рядом с чемоданом.
– Что там у тебя? Тяжелый, как голова на первое января! – недовольно бурчал он.
– Да так, шмотки свои от другана забрал! – не стал светить служебную тайну Сэм.
Понеслись. Сначала было все хорошо, но становилось все темнее, и кромка дороги терялась во тьме. Ветер словно издевался, забрасывая кучи снега прямо под колеса, переметы змеились по полотну то здесь, то там. Черные ветви голых деревьев укоризненно качали им вслед.
Над головой не было ни звезд, ни Луны, не было и обычного светового зарева где-то над Мурманском. Фонари тоже давно кончились. Тьма да колючий снег в лицо. Свет фары утыкался в снежную пелену и безнадежно терялся в ней.
Сэм сбавил скорость, вглядываясь в обочины и выискивая вехи с флуоресцентными полосками. Они лишь тускло проблескивали, когда мотоцикл уже сближался с ними почти вплотную.
Дорога делала крутой вираж влево, полотно вдруг исчезло. Боливар вильнул раз, вильнул два, вдруг сорвался и… полетел с откоса. То есть, он так и шел по прямой, а вот земля ухнула куда-то вниз! Мотор в ужасе заорал, переходя на вой. Сэм механически, озадаченно продолжал давить газ. Но там, куда ехали, дороги не было! Совсем! Под ним исчез не только асфальт, но и просто земля. И только далеко внизу что-то темнело!!! Жать на тормоз поздно – время стало тормозить само… и пространство превратилось в какой-то вязкий гель.
Дальше – только медленный полет, деревья, хруст веток, грохот за спиной и жалобный вой мотора. Бац! Приземление, упал грамотно – на руки, с переворотом, не удержался и поехал на пузе. Грудь и плечи въехали в в сугробище и дальше он уже полз по инерции, раздвигая снег, старые листья, голые ветки кустарника, пока не остановился в центре пахучего можжевелового куста. Там его догнало Земное притяжение и на короткое время Волынский отключился.
Все стихло. Выплыв из темно-красной тьмы, Сэм прислушался к себе – пока ничего не болит, только рука саднит и кожа на лице немного горит. Вот так вот, своей рожей, Сэму еще ни разу не приходилось прокладывать себе путь!
Остро пахло хвоей. Приподнялся на локте – нет, ничего, попробовал встать, обнимая березу. Получилось – значит, ничего не сломал! Дорожная насыпь была далековато – метрах в семи. «Это как же я летел? Как пушечное ядро по настильной траектории, спасибо, что деревья тормозили. Ох, спасибо! Я им все ветки по курсу посшибал!» – изумлялся Сэм чуду своей везучести.
«Стоп! А где пассажир?» – Волынского прошибло потом.
– Эй! Мужик! – заорал он во все горло. «Черт, даже не удосужился его имя узнать, не то что там фамилию… Ну вот, мужика убил, служебные документы потерял. Опять же оружие потерял, которое, к тому же, взял без разрешения.
Так, еще вождение в пьяном виде – перечислял он свои грехи. Интересно, сколько за все это дадут? Получалось много – по совокупности тяжких преступлений, то лет сто пятьдесят семь на лесоповале. Да и Боливару, похоже – окончательный абзац!
Странное дело, но голова совершенно прояснилось, от выпитого не осталось и следа. Сэм решил, что пора активно действовать. Первым обнаружился пистолет – он никуда и не пропадал, просто повис на длинной шлейке и съехал куда-то ниже пояса. Так, сидеть осталась чистая фигня – всего-то, что где-то лет сто! – прикинул Волынский.
Прямо под его ногой что-то блеснуло. Оказалось – ключи! Если бы искать специально – в девственном снегу и прелых смерзшихся листьях не найти ни за что. Хоть весь лес спали! А тут – вот они, – еще одна удача! Приободрился – Бог за нас!
Метрах в пяти что-то затрещало в непроглядной тьме. Это навстречу ему продирался подводник, извращенно матерясь, как учитель математики за проверкой контрольных в школе для умственно-отсталых.
– Мужик! Ты жив! – обрадовано заорал он, заметив силуэт Волынского на фоне снежного откоса.
– Жив, жив! А ты – цел? – ответил ему Сэм и подумал вслух: – Ну вот, осталось всего каких-то лет пятьдесят отсидеть!
– Да цел я! Куда там, на хрен! Веником не убьешь! – отплевался он от снега с землей пополам, которого наглотался поневоле, – По касательной к деревьям бомбой пролетел и по откосу скатился. Как на перине! А мотоцикл – он где?
– Я бы тоже хотел это знать!
Действительно, Одноглазый Боливар попросту исчез! Спереть его не могли, это – раз! Разлететься в мелкий хлам – тоже! Это – два! Не на небо же он взлетел!
Подводник с любопытством глядел именно в небо! То есть, не в небо, а на сплетавшиеся кроны старых берез и рябин. Сэм тоже задрал голову – чуть в стороне от них, на ветвях сидело что-то большое и черное! Блин, это явно не русалка! Вот это черное и большое угрожающе раскачивалось, ветки под ним жалобно трещали. Они сопротивлялись из последних сил чему-то чуждому и противно воняющему, давившему на них сверху. Спавшие было деревья, теперь словно просили о помощи, стараясь сбросить с себя это чудище.
Пригляделись – точно он, мотоцикл! «Урал» уютно разместился на дереве, слегка наклонившись вниз передним колесом, зацепившись, для верности, коляской. Боливар любопытно уставился на хозяина единственным глазом и нагло, ехидно подмигивал: «Ну и как?»
– Скотина ты подлая, понял? Нет на тебя кувалды! – ответил ему Сэм, разминая ноющую руку.
– Сам такой! Зенки залил, и едешь мимо дороги! А я тебе – не Пегас, и летать не умею! – сварливо огрызнулся Боливар свистом ветра, ночным шумом и треском веток.
Что-то булькало и стекало на вспаханный носом Волынского снег. Бензин! Тут не ошибешься – запах моментом разогнал к бесам всю эту свежесть лесной ночи.
– Ох, сволочь, бак открылся! Бензина-то может не хватить! – забеспокоился Сэм, воспрянувший духом. Призрак Тюряги из американских ужастиков постепенно рассеивался. Ну, может быть, вшивых лет десять-то и осталось!
Чемодана-то нет и не видно! Хотя бы так!
Сэм краем глаза отметил: – Наверху, на дороге, остановилась машина, бегали и кричали люди. Они включились в потешную игру. Всеобщими усилиями, ругаясь и мешая друг другу, стаскивали Боливара с дерева. Тот цеплялся за стволы и ветки и судорожно сопротивлялся, угрожая рухнуть на отчаянно ругающихся, тянущих вразнобой бурлаков. После неудачных попыток, чуть не передравшись, работу кое-как организовали и дело пошло.
Наконец-то удалось сверзить эту железную скотину на землю, потея и задыхаясь, несмотря на мороз и ветер. А потом, на тросе, по откосу, бросив под колеса какой-то лист жести и прелые доски из кювета, подняли Боливара на полотно трассы. Машина с ворчащими и перепачканными невольными помощниками-спасателями умчалась в Мурманск, встречать друзей с питерского поезда.
Странно, но Боливар после приключений получил, конечно, повреждения, но не такие, чтобы уж сразу на свалку, как мнилось Сэму в первые минуты.
Покривил основательно рулевую вилку, своротил на сторону фару, замок зажигания и… всё! Даже бак цел остался, так, через вентиляционное отверстие воздух выгнал немного топлива, и его еще оставалось как до Ялты и – даже – обратно. А что? На военном заводе это чудище одноглазое делали – с запасом прочности 30 %!
Чемодан тоже оказался на месте, с перепугу забившись в самый нос коляски. Его не было видно, пока попутчик не догадался оторвать фанерную переборку.
В поисках аккумулятора мужики дважды обыскали лес, потеряв уйму времени. Тепло одетые, они взмокли изнутри. Плюнули, сели на своего коня и закурили. Надо было что-то делать! И тут Сэм нашел этот большой зеленый ящик в… багажнике коляски, куда тот залез, легко проломив перегородку своим весом с разгона. Офицеры только руками развели – кто-то за ними следил, спасал, на руках носил – но при сём нещадно измывался. Кто-то из них родился в рубашке!
Сэм и его попутчик восстановили, что могли и как могли в полевых, кошмарно-романтических условиях. Сделав по глотку коньяка из фляжки воспрянувшего духом подводника, они двинули дальше.
– Ага! – восторгался пассажир, – я же знал! На лодке – не задохнулся при пожаре, на швартовке – волной не смыло с носовой настройки. Хорошо! И теперь – как бомба из коляски вылетел, десять метров пролетел, деревья протаранил, все сучья обломал! И – хоть бы хны! Только морду ветка поцарапала, словно злая баба за хреновую одноразовую ночь!
– Ничего, сейчас жена-то добавит! – успокоил подводника Сэм: – Что-то здорово повезло! Как бы расплатиться не пришлось! – сомневался вдруг ставший суеверным Волынский.
Вилку выправить до конца не удалось, фару вывести в диаметраль – тоже, колеса попинали, но толку было мало. Поэтому вести мотоцикл пришлось с трудом. Руль постоянно воротило в сторону. Он вихлял по дороге, как женщина не очень тяжелого поведения на пути в ванную комнату. К середине ночи дотащились до развилки, сделали крюк до КПП флотилии АПЛ, где и тепло расстались с попутчиком. Фляжку он свою все-таки допил – боролся с последствиями стресса.
Сэму стало жарко от борьбы с железным зверем, ставшим таким своенравным.
А вот и шлагбаум тыловой заставы! Передохнув и выпив чаю у знакомых пограничников, Волынский поехал к Ефимовке. Утренние морозы уже сковали выпавший снег и колея дороги стала колом. Колея-то была глубиной в метра полтора! Её продавили в глине тяжеленные «Кразы» да «Камазы». Любой «Жигуль», даже «УАЗ» на ней повесился бы без замечаний и всяких шансов.
И тут Волынский еще раз порадовался и поздравил себя с покупкой Боливара!
Он вытащил колесо коляски на гребень колеи, а многострадальное, кривое, как бумеранг, переднее колесо вставил в колею! И всё! Поехал, милый, как по рельсам! Класс!
Через час на КПП Ефимовской бойцы увидели движущийся сугроб, а верхом на сугробе – снеговика, который орал, махал рукой и грязно ругался на непонятливых вахтенных!
Разобрались. Позвонили дежурному – тот уже выбежал встречать Сэма к казарме. Оказывается, командир еще с вечера приказал держать для Волынского натопленную баню, горячий чай и ужин. Заботился! Он тоже не из книжки знал о зимней дороге…
Волынский с облегчением сдал родному дежурному пистолет и чемодан с документами, проверил, как тот их запер и сделал положенные записи. Словно десять пудов вериг с себя снял! И сразу же пошел в баню, раздеваясь на ходу, плюя на все приличия!
Сэм смыл с себя минимум пуд грязи и пота, сбросил провонявшуюся запахами дальней дороги, промерзшую, как заброшенное жилье, походную одежду в угол холодного коридора, выпил чаю и рухнул спать. Как убитый.
Утром его дважды пытались разбудить – для доклада командиру, потом звонил волновавшийся, слегка обиженный Ерушников. Ага, щас! Будили! Как же! С тем же успехом можно было будить и боксерскую грушу!
Лишь вечером Сэм смог вытащить себя из теплой постели. И первым делом пошел к Боливару…
По всему было видно – лето уже поворачивало к завершению. Ночи стали чуть короче и темнее, холоднее, звезды и Луна все чаще прятались в густые, темные облака. Когда выдавались свободные вечера, население домиков гарнизона устремлялось в лесистые сопки и собирало обильный урожай грибов и ягод. Опять же, заслуженный отпуск становился все ближе. А отпуск, братцы, это пятое, и всегда лучшее, время года!
Все эти мысли медленно и вполне мирно роились в голове Семена Волынского, более известного среди минерского люда как просто Сэм. Вроде бы все шло как обычно, и он не предвидел в обозримом будущем никаких подвигов и приключений. Даже как-то немного расслабился от благодушия. А зря!
В это самое время на стареньком плавпричале вовсю шла боевая работа. С востока и запада пирса стояли подкопченные пороховым дымом, побитые обозлившимся морем МПК, которые еще нынешней ночью отрабатывали задачи по учению.
А сейчас они принимали РГБ в свои опустевшие бомбовые погреба. Эти бомбы матросы экипажей тут же освобождали от дощатых укупорок и засовывали в жадные зевы элеваторов под установками РБУ.
Автокран разгружал длиннющие «КрАзы», освобождая их кузова от густо смазанных стальных чушек, в которых дремала до поры до времени «гроза подводников». По правде сказать, что ни одна вот такая «гроза» еще не поразила ни одного подводника. От китайских фейерверков их пострадало в разные праздники порядком поболее…
Очередной торпедовоз, отчаянно рыча стареньким ревматическим дизелем, пытался въехать на аппарель плавпричала. За рулем был Крошкин, лихой водила из молодого пополнения. Ему кто-то сказал, что он шофер и умеет водить машину. Сам «КрАз» не без оснований думал иначе.» Бессовестно на… обманули бедолагу!» и сочувственно качал свою длинную морду на скрипучих рессорах.
А весил этот великий воин примерно сорок килограмм. В мокром зимнем обмундировании и замоченных валенках, наверное «Опыта – никакого, но вот гонора!!!» – только и успел подумать Сэм, сдававший РГБ со своих хранилищ корабельным минерам на причале. Минеры и их старшины прилежно переписывали в свои блокноты номера серий на корпусах «чушек» и сверяли их с накладными. Вдруг, он каким-то шестым чувством отметил, что надвигается какая-то неминучая гадость.
«Сглазил, едрена вошь! Мысль материальна! Сколько раз уж было говорил себе!!!» – молнией промелькнуло в голове офицера и он заорал: – Берегись!
У него сжалось сердце в предчувствии грозных событий. И было – от чего! Крошкин не смог выкрутить вовремя тяжелое колесо руля, как видно, гидроусилитель не работал.
Длинный, несуразный торпедовоз, перекосило на аппарели, одна ребристая стальная дорожка встала дыбом, машина заскользила вниз, набирая скорость. Пшикали воздухом тормоза, но, как видно, не срабатывали и машина летела вниз, повинуясь всем положенным законам физики.
Сэм со сжавшимся сердцем заметил перекошенное от испуга лицо матроса-водителя. Офицер до боли, до белизны пальцев, сжал кулаки. Он уже ничем не мог помочь шоферу.
Матросы, офицеры, все, кто оказался на причале, прыснули от зеленого чудовища, кто куда.
Многотонный длинномер вместе с грузом бомб смял стойки ограждения и перемахнул через причал, с шумом и ревом двигателя, плюхнулся в серые волны и камнем ушел ко дну вместе с матросом.
Плю-ю-х! Этот звук отразился от гранитных крутых боков сторожевых сопок и зловеще прошумел над заливом. Затем протяжное, злое шипение жадно сомкнувшейся над машиной тяжелой воды. Брызги взлетели метров на пять и окатили всех, кто стоял на причале с открытым ртом. Наступила гробовая тишина. Рты закрылись, в головах взорвались ужасные мысли, витали страшные предчувствия.
Все разом бросились к месту падения, над которым расходились круги. А из глубин подымались большие пузыри воздуха, всплывал какой-то хлам, тряпки и коробки – как будто маскировочный снаряд с подводной лодки подорвали.
Сэм сбросил китель, чертыхаясь, на всю округу, на ходу освобождался от ботинок, которые не хотели сниматься с ног. Нет, он вполне понимал, что ему не донырнуть до машины, уже уютно устроившейся на грунте на глубине почти двадцать метров, но… а вдруг?
И тут среди лопающихся на поверхности пузырей появилась голова перепуганного насмерть белобрысого матросика. Он отгребал от себя плавающий вокруг него мусор, отплевывался от холодной, соленой воды, вытягивал голову над накатывающей волной. Недотепа вдруг увидел свой берет, сиротливо плавающий рядом. Ловко поймал его и нахлобучил на мокрую голову.
– Куда плыть-то? – заорал он с перепугу.
– Живой! – кто-то радостно выкрикнул. Весь народ, как по команде, зашевелился-заметался по причалу в бестолковом броуновском движении.
Тут же ему с бака МПК бросили большой пробковый круг с крепким линем. Крошкин судорожно вцепился в него, а за капроновый линь с другой стороны ухватилось минимум с десяток человек на борту корабля.
– P-раз, два, три! – командовал здоровенный старпом, сам вцепившейся в конец. Сквозь тонкую ткань кремовой рубашки можно было видеть игру тренированных мышц.
По счету «три» матрос практически влетел на причал, выдернутый из воды моряками.
– Жив? Цел? Где болит? – засыпали его вопросами, бесцеремонно тормоша «утопленника». К нему уже спешил фельдшер-мичман с одного из кораблей с сумкой первой помощи через плечо.
В сердцах Сэм отвесил ему подзатыльник. Это от облегчения, за бойца он искренне переживал. Незадачливый водитель закашлялся, плюясь водой во все стороны.
А несчастный «КрАз»-самоубийца «загорал» себе на холодном дне, едва просматриваясь черной тенью сквозь темно-зеленую толщу воды да удивленно булькал всплывающими светло-зелеными воздушными пузырями. Всполошенный известием об аварии, на раздолбаном бездорожьем, замученном временем и сумасшедшими водителями и неизвестно как сохранившемся музейном «ГАЗ-69», без тента и почти без краски приехал президент и диктатор Ефимовки Александр Днепров, в миру – капитан 2 ранга, командир базы и начальник гарнизона. За рулем его «кабриолета» восседал зампотех базы майор Аргуненко. Этот «газик» носил легендарное имя «Антилопа Гну». Он также, как и литературный прототип был собран из самых невероятных деталей.
Вот тут оно и началось!
Днепров минут десять разносил всех присутствующих и даже отсутствующих по всем сторонам света. Рикошеты и осколки взрывов долетали даже до ни в чем не повинных моряков с кораблей.
Крошкин стоял перед ним, прикрытый драным синим форменным матросским одеялом, и трясся всеми своими сорока килограммами, вполне оправдывая свою фамилию.
– Крошкин! О, позор своих учителей и стыдная болячка на интимном месте твоих несчастных родителей! Кто тебе сказал, что ты водитель? Дай, я плюну ему в глаза! Что ты пищишь в свое оправдание, прямо как мышь в заднице у слона? Я тебя и так боюсь!
Какой слепоглухонемой гаишник дал тебе права? Скажи – я откушу ему голову! Что рассказать твоим спящим под шапками командирам – я и так знаю! И расскажу, да такие ужасы впереди им обеспечу – любой режиссер ужастиков позавидует, да!
Кстати, а какой баран отпустил тебя со склада без старшего? Дайте его мне, я его поцелую! А иначе мы бы могли иметь хладный труп мичмана, упокоенный в этом убоищном саркофаге! Ибо ему не могло так повезти, как тебе! Скажи мне, родной, у вас там в Вятке что, сто лет неурожай? Почему ты худой, и мрачный, как скелет в биологическом кабинете?
Майор Аргуненко! Мать вашу и доктора с замполитом во весь перечень первооткрывателей мира! В какой такой черный треугольник вы засунули свои глаза, дети природы, а? Его же унесет первым зимним штормом в теплые страны!
Замполит! Напишите военкому, кто его призывал, что он – сволочь продажная и… как его?… олигофрен! Ты найди – кто это сделал – если буду проезжать через этот Рыбинск – заеду и утоплю его в… Какая там река? Ах, Волга! Сошла бы лучше речка-вонючка… Но… Ладно, подойдет!
Передать в продслужбу – давать этому вяленому Самсону двойную порцию прямо с сегодняшнего ужина, пока этот гигант не поправится как следует по нормам и не станет толстым и ленивым, как положено береговому матросу удаленной крепости! Иначе они у меня все, вместе с доктором, будут за него баранку крутить, растакую их развеселую маман через громовые раскаты в заблудшие души…
Он говорил, конечно, чуть-чуть не так, но обороты речи вызывали оторопь и восхищение знатоков.
– Будь проклят тот день, когда свои приказом я соединил тебя и этот несчастный драндулет! – завершил он свою тронную речь среди замерших в почтительной тишине подчиненных и моряков с кораблей.
Тогда он замолчал, соображая, что делать дальше.
Требовалось, во-первых, найти виноватого, (по военной традиции, матрос для этого был мелковат, и в расчет не шел), во – вторых – надо было как-то решить вопрос с извлечением «утопленника» и его груза. Дело было не простое – глубина была в этом месте метров 18–20. Как минимум! Благо еще, что здесь чудом оказался мощный плавкран. А иначе проблема бы разрослась до величины горы!
Естественно, виноватым назначили зампотеха майора Аргуненко. Все-таки боец был его непосредственный подчиненный. То есть – боец был, а вот зампотеха на погрузке не было! Почему? Непорядок? Конечно! Этого для командира было вполне достаточно!
Однако, извлечь машину на свет Божий зампотеху тоже было не по средствам. Как ни верти, но не было в отдаленном гарнизоне таких технических и специальных средств! Вот не предусмотрены были местным штатом такие подвиги и приключения с личным составом!
Скрипя зубами от злости, мастерски ругаясь на чем свет стоит, командир сам взялся за телефоны. Он мысленно прикинул неприкосновенные запасы топлива и заначку спирта и пришел к выводу, что их вполне хватит на оплату труда водолазов и автокранов, если придется идти неофициальным путем. Тем более, что материальную поддержку обещал и командир резервного топливного склада капитан 1 ранга Беловодов.
Этот склад, размещенный в Ефимовке, разбросал по долине реки десятки своих цистерн и хранилищ на замаскированных когда-то давно площадках. И вы удивитесь, но в них еще что-то было, даже по тому скудному времени. Они были залиты по самую горловину топливом. Вы будете смеяться, но оно даже не было разбавлено! Его образцы постоянно отправлялись на экспертизу, точно в установленные сроки! Не может быть? Может! Так когда-то нас учили! Так сказать, на всякий случай…
Впрочем, свидетелей всего происшедшего позорного безобразия было слишком много. Шила-то в мешке не утаишь – все, блин, протечет прямо в высокопоставленные замшелые начальственные уши. Вопрос времени и техники! Вы что, братцы, не слышали, что вся гадость непонятным образом, вопреки всякой физике, течет снизу вверх?
– Говорят, дятлы живут не долго, потому что стучат! – задумчивый командир вслух выдал свои сомнения: – Но, всё-таки, дольше, чем хотелось бы!
Поэтому, при здравом размышлении, Днепров произвел положенные доклады во все соответствующие инстанции.
Выволочка была неминуема, но… А куда было деваться!? Когда всерьез подозреваешь, что тебя слегка «заложат» – точно станешь кристально честным! Был у Днепрова кое-какой болезненный опыт, и повторять его как-то вообще не хотелось… Обошлось «малой кровью», но со строгим указанием восстановить «зеленое чудовище» своими силами и в кратчайший срок.
На следующий день прибыл катер с водолазами и с необходимым оборудованием, притащился еще один автокран. Как ни странно, но с подъемом машины справились быстро, хуже стало с поиском, строплением и подъемом бомб, щедро разбросанных по дну, словно бы взмахом руки гигантского сеятеля по вспаханной благодатной ниве. Кроме того, укупорки на многих бомбах оказались разбитыми, что усложняло подъемные работы. Тем не менее, дело двигалось.
Но всякая работа имеет не только свое начало, но и свой конец. Глаза боятся, а руки – делают! Мало-помалу все привели в порядок, все вернули на свои места.
Вокруг этого жалкого экспоната русского раздолбайства ходил зампотех Аргуненко в грязном рабочем комбинезоне с блокнотом в руках. Он внимательно осматривал его, делая пометки карандашом в замызганном «кондуите», ворчал и ругался.
Вся его «банда» стояла в строю в терпеливом ожидании. Крошкин выстаивал отдельно, лицом к строю, покаянно понурив голову и ожидая своей участи. Ему уже начальник объявил «фибинь» на вьетнамский манер, подвергнув его всеобщему позору и порицанию от каждого члена автомеханического коллектива. Обструкция носила формальный характер, по оперативным данным замполита, виноватому Крошки ну уже «навешали». Вполне заработал – решил Аргуненко.
– Кто тебе сказал, что ты шофер? Плюнь ему в морду! Скажи мне, какой такой гигант мысли посадил тебя за руль этого недовымершего диплодока? Где были его глаза?
– Вы, товарищ майор!
– Я!? Тьфу, черт, точно – я! А мне казалось, что мичман Тунгусов! И у гениев бывают ошибки – снисходительно к самому себе заключил зампотех, зажмурив глаза на секунду. Наваждение не исчезло.
– В мире, оказывается, совершенно нет вечных двигателей! Так почему же Бог создал столько вечных тормозов? И почему большинство из них досталось именно мне? Во, блин, теорема Ферма! А сейчас мы с вами поступим вот так… И тут началось – по команде майора, вооружившись ключами и прочим инструментом, все разом накинулись на «Краз» и вскоре от него остались рожки да ножки. Все что можно было открутить, было откручено и перетащено под крышу гаража, заброшено в корыта с керосином, и уже оттиралось ветошью. Грузовик являл собою жалкое, и одновременно, страшное зрелище, прямо какой-то звероящер, хлопая на ветру капотом, щерясь железом и проводами там, где у нормальных машин стояли двигатели и блестели всякие железяки навесного оборудования, кокетливо поблескивали декоративные решетки радиатора. Бойцы, которых нельзя было оставлять без присмотра, если у них была кисть и краска, проникнувшись мрачными ощущениями тут же намалевали на высоком борту корявыми буквами суровую надпись: «Смерть империализму» Белым по зеленому! Совершенно безапелляционно!
На заре XX века, когда в русской армии стали появляться первые бронеавтомобили, их экипажи стали присваивать им имена собственные – был «Гайдук», «Пластун», «Муромец», «Пересвет». А потом, во время гражданской войны знаменитый броневик, с башни которого выступал Ленин, получил название «Враг капитала», у дроздовцев был «Освободитель». Так что имечко на борту «зеленого чудовища» было вполне в духе традиций страны родных осин.
Впрочем, Сэму было наплевать на их возню – своих дел хватало. А «утопленник» все стоял как раз напротив окон его кабинета, безнадежно ежась под ветром и дождем, поскрипывая болтающимся капотом. Он явно навевал тоску и сбивал тонус Волынскому, который глушил по-черному кофе, который ужасно походил на коричневую пудру. Офицеры звали его «Звездная пыль на сапогах» и пили его потому, что другого просто не было… И это тоже не способствовало проявлением жизнерадостного характера. Сэм мысленно взял себя за волосы и засунул в шкаф с доброй сотней папок учета и хранения мин, бомб, взрывчатки и прочей взрывоопасной хрени, которая дожидалась своей очереди.
Понемногу отремонтированные, промытые, очищенные и просушенные железяки, обильно смазанные всякими техническими маслами, стали обратно таскать из гаража и ставить на место. Крошкин, чувствуя вину, изо всех своих хилых сил старался принимать самое деятельное участие в деле восстановления своей техники. Его оплошность простили – бывает! Ему пошло на пользу – теперь он до конца своей жизни, будет помнить как этот диплодок устроен. Что такое диплодок он не знал, а устройство грузовика ему виделось, лишь прикрой глаза…
В свою очередь появился из недр мастерской и встал на место дизель. С него смыли килограмм пятьдесят окаменевшей глинно-масляной грязи.
Тогда Крошкин вообще стал дневать и ночевать на машине и под ней, устанавливая, очищая и регулируя детали в силу своих возможностей и знаний, искупая свою великую вину. Купание ему прошло почти даром – даже насморка не подхватил, отделался парой синяков и ссадин, полученных при ударе машины об ограждение и о воду.
Так что трудился он по-стахановски, благо, что ночи были еще короткие, а день достаточно длинным. И день за днем. «Смерть империализму» начала оживать. Кстати, все в Ефимовке эту несчастную машину только так и называли. Промыли и присобачили на место радиатор, маслофильтр и все прочее. Даже движок стал запускаться, и, прочихавшись, уверенно рычал, воняя отработанной соляркой и оглушая все в радиусе километра. Крошкин радовался…
Рано, между прочим, радовался, да! Задачи возникали откуда не возьмись и настойчиво требовали немедленного разрешения. В ту пору гарнизоны. Войсковые части вели непрестанную «борьбу за живучесть», за собственное выживание себя и своих подчиненных в условиях всеобъемлющего дефицита. Вот и сегодня раздался требовательный звонок с пограничной заставы. Это жизнерадостно звонил их собственный «зам по тылу» Сергей Хапужников, нагулявшийся в Мурманске и направляющейся обратно в «родные пенаты» и требовал прислать хоть какой-то транспорт и забрать его, вернув в первобытное состояние. Он соскучился по службе, и кушать тоже очень хотелось…. У него оставался еще значительный кусок отпуска, мешало лишь одно «но». Это самое «но» навязчиво преследовало по службе и не давало нормально двигаться по ее лестнице.
Насидевшись в гарнизоне, и вдруг вырвавшись «на волю», Хапужников начинал ощущать, что деньги просто жгут ему руки и карманы. Он любил погулять, хорошо поесть и выпить. Но пить ему было нельзя, ибо выпив, Сергей становился щедрым и доверчивым. Как правило, его быстро обирали новые «друзья» – собутыльники. Сколько раз он клялся всем святым. Но… Вот зарекалась свинья не ходить на огород! Да, слаб человек!
«Наверняка с ним приключилась неприятная история. Причем, списанная под кальку с предыдущих!» – мрачно предрекал Волынский. Можно было бы поспорить на бутылку, да не с кем – все местные офицеры и мичманы думали бы так же! «Вот если не так – съем свою кожаную шапку. Впрочем, если Серега скажет, что не так – всё равно не поверю, если даже меня будут бить!» – злился Сэм. Да жаль его было – все-таки свой, опять же – на одного офицера больше станет, дежурства и обеспечения станут реже. На безлюдье и тыловик – человек!
Теперь ехал Серега Хапужников поближе к своим складам и камбузу – с голоду тут не дадут помереть, и всегда найдется добрая душа, которая иногда угостит «шилом» или даже водкой. Такие случаи у него бывали – с!
От заставы до Ефимовки, (так, для справки, между прочим), было тринадцать километров избитой, разъезженной грунтовой дороги между скал и зарослей деревьев и кустарника. Все попытки довести ее состояние до ума и порядка силами автодорожного батальона флотилии особыми успехами не отличались. Все сводилось к перемещению бугров и ям по полотну с места на место. Причем, эти работы проводились весной, а к концу лета бугры, ямы и кочки дружно собирались там, где на карте была обозначена дорога. Кочек на и ям на карте не было и высокое командование было вполне довольно. Это самое высокое командование заезжало сюда в исключительных случаях. И тогда доставалось всем, но чаще не тем, кому бы надо…
Вот поэтому все штатные автоединицы части больше ремонтировались, чем ездили. А если и ездили, то чихали и кашляли своими двигателями, изрыгая черный дым и стреляя глушителями, плевались полупрогоревшим топливом, как клиенты тубдиспансера. Водители из числа срочников тоже никак не добавляли срока жизни своим машинам. И, если честно, эти автомашины представляли собой избитую и изношенную инвалидную команду. И каждый из них был поражен разными хроническими болезнями.
Сегодня Волынский, помимо всех несчастий, еще был и дежурным по части. Именно поэтому ему позвонил рассерженный командир и приказал ему провести операцию «Возвращение блудного сына» и доставить в Ефимовку своего заместителя.
На стенания Сэма насчет того, что весь автопарк сегодня в полном хламе, и гарнизон полностью обездвижен, командир просто бросил трубку. Он не мог ему простить «геройского» поведения на недавних подрывных работах, стоившего Президенту целого клока седых волос.
– Ну вот, – сказал Волынский, – поздняя птичка еще глазки протирает, а ранней – уже и клювик начистили! До блеска!
Нет, командиром-то быть легко – надо только выучить три слова и произносить во всех сложных ситуациях. Слова эти в общедоступном виде звучали примерно так: «А не волнует!» Сэм это давно усвоил, еще на корабле!
Командиров себе мы не выбираем, их дает нам Бог! И, очевидно, за грехи наши тяжкие! И очень даже тяжкие! Как и правительство!
Сняв фуражку, он чесал свой затылок. Мыслей было много, но не видно было ни одного «света в конце тоннеля». Поэтому, он пытался их расшевелить, привычно массируя череп.
Даже его собственный «Одноглазый Боливар», его любимый мотоцикл «Урал» с коляской лежал в сарае, аккуратно разобранный на винтики, ожидая свободного времени хозяина, когда тот возьмется доводить до ума профилактику к зиме. Вдруг его взгляд остановился на надписи «Смерть империализму!» А что? Чем не выход? Осторожный Сэм задумался, а потом отчаянно махнул рукой: – А где наша ни пропадала?
Вызвал Крошкина, попрятал бумаги по ящикам и сейфам и вышел к машине. Офицер сказал строгим голосом с металлическими нотками приказа:
– Я поехал на обкатку на твоем танке, командир приказал!
– Так это, товарищ капитан-лейтенант, на нем даже аккумулятора нет. И вообще его лучше сразу поджечь, пока он вас не угробил! Нельзя еще! Опасно!
Сэм отрицательно помотал головой: – Война есть война, приказ есть приказ! Вот такая, брат Крошкин у нас интересная жизнь!
– А разрешите с вами?
– Сам говоришь – дело опасное, офицер может иной раз собой рисковать – хотя и он тоже государственная собственность. В случае чего – спрашивать будет не с кого. Во внеслужебное время он почти волен над собой! А дело представят так, что время всегда будет неслужебное. Это – как правило! А вот бойцом рисковать – дело совсем не оправданное. Тебя мамка ждет! Поэтому, офицер просто обязан сдать тебя маме твоей обратно живым и здоровым, по возможности в полной комплектации, как бы ты не старался себя покалечить и угробить за свой срок службы!
Еще успеешь нарисковаться в этой жизни! Тебе звание автоподводника еще не присвоили? Ну что же ты! Давно бы заявление бы написал – дали бы! – хмыкнул Волынский.
Вдвоем они кое-как завели двигатель, втихаря стащив аккумулятор от продовольственного «КамАза», заскучавшего после последней пробежки ввиду обострения болезней топливной аппаратуры. Волынский, мысленно помолясь, двинул «чудовище» с места.
Жалобно заскрипев своими ревматическими рессорами, амортизаторами, креплениями бедный, несчастный автомобиль, стал подминать под себя первые метры долгой дороги. Впрочем, вот ЭТО, по чему ехала эта страхолюдина, назвать дорогой можно лишь с очень большим авансом!
Машина одним колесом норовила провалиться в яму, тогда другое колесо пыталось влезть на здоровенную кочку. При всем при этом «парадный ход» был не более двадцати километров в час. Спидометр, конечно, не работал, но березы и рябины, не спеша шагавшие мимо окна машины, оптимизма насчет скорости в мрачную душу Сэма не вселяли. Гидроусилитель срабатывал через раз.
Но на горке эта самая «Смерть» приободрилась, побежала вниз. Да так, что Семен стал отчаянно притормаживать. Чудовище недовольно шипело пневматикой тормозов и показывало свой норов.
Впереди был мост, построенный еще инженерным батальоном горно-егерского корпуса сгинувшего вермахта. Совсем недавно, всего-то лет пятьдесят назад. Правда, настил и перила на нем все-таки иногда меняли и в более позднее время. А сейчас мост представлял из себя просто две широкие стальные балки, на которых просто лежали деревянные плахи, кое-как закрепленные народными умельцами.
Мост-ветеран оказался в центре поля военной игры удальцов-пограничников, учившихся настоящему делу военным образом.
И лихие воины его ловко подпалили с вертолета. Вертушка-«восьмерка», изображая из себя вертолет огневой поддержки, врезала по нему залпом НУРСов из подвески. И, представьте себе, попали! С первого раза! Да только попасть они должны были по островку, метров на пятьдесят выше по течению речки Ефимовки! Поправку ввели не с тем знаком!
Человеческий фактор сработал! Даже три человеческих фактора: один поставил задачи, да не проверил, насколько её уяснили подчиненные, второй забыл сказать, что стрельбы будут по реперу, а третий постеснялся спросить, что такое «репер»…
Вот если бы надо было бы на оценку – штурман бы, скорее всего, промазал. А ежели просто так – как в пивную бутылку, навскидку! Даже не накрытие, а самое прямое попадание! И кучность – прямо как из технического формуляра – красота!
Нет, их командование извинялось – конечно! И клятвенно обещало мост починить за три дня! И ни хрена не сделало, даже – до сих пор – тоже конечно! Ну, ничем не удивит офицера, который прослужил на флоте хотя бы пять лет. Добавив газу, Волынский прицелился, вцепился в «баранку» и влетел на балки бывшего моста. «Смерть империализму!» взвыла дизелем и окуталась густым сиреневым дымом с перепугу. Вот не хотелось ей снова лежать на дне, в синей прохладной мгле!
Уж лучше, млын деревянный, на грешной земле мучаться, перебираясь с кочки на кочку по этой такой-распроэтакой дороге!
Грузовик проскочил мост и въехал на берег, заскрежетав подагрической коробкой передач. Семен открыл глаза, с искренним изумлением отметил, что мост он перескочил, крепко зажмурившись, как только громадина понеслась с горки на эти самые балки, между которыми хищно щерился широкий и глубокий проем, и издевательски бросалась белой пеной быстрая, черная река.
«Так, первый этап – зачет!» – похвалил мысленно Сэм сам себя. И тут начался второй. Как раз здесь недавно пробежалась батарея самоходок – припомнил Волынский, и напрочь добила дорогу. Союзники из сухопутных войск отрабатывали задачу стрельбы батареей по морским целям с позиций на Рыбачьем. Что сделали с дорожным покрытием шесть тяжелых орудий вместе со своими КШМ – описанию не поддавалось!
– Ничего себе, долбаный «букетик»! – вслух ругался Семен. – У нас-то артиллерия – ну, чистая клумба, млын каменный! «Василек», «Акация», например, «Гвоздика», «Фиалка», «Гиацинт»… Юмористы, маман иху, во все их стрельбовые приборы и таблицы!! Да после того, что он сделал с этой дорогой, их комбат должен был бы на ней жениться!
Подпрыгивая на жестких скрипучих рессорах по крутым кочкам, срываясь в ямы и протоки ручьев, «чудовище» несколько раз мстительно стукнуло Сэма головой о потолок кабины, и грудью и ребрами – о рулевое колесо. Больно, однако!
– Ну, сволочь, если еще раз – я тебя на обратной дороге прямо с моста в Ефимовку, поставлю на заданную глубину твоей тупой, беззубой мордой вниз! Ты у меня довыеживаешься!
«Смерть империализму!» поверила офицеру и как-то присмирела. Грунт под колесами стал более твердым, справа высились высокие, мрачные скалы, к которым надо было прижиматься, ибо слева были глубокие, прожорливые обрывы.
Наконец, победно рыкнув, чудище вылетело на асфальт и аж запело от удовольствия. Еще бы! Этому чудищу ой, как редко приходилось ездить по ровной, ухоженной дороге! Даже давно, даже в годы его туманной юности не случалось такого счастья!
Здания казармы и других строений тыловой заставы, проволочные заграждения, наблюдательная вышка на сопке уже хорошо просматривались и Сэм прибавил ходу, лихо затормозив у КПП с вооруженными солдатами в пограничных камуфляжах.
Сергей явно скучал, ожидая транспорт до Ефимовки. Последняя бутылка пива была допита и отнесена в мусорный ящик – погранцы ребята культурные и аккуратные, разгильдяйства и свинства не допускали.
Соскочив с высокой ступени машины, Сэм не заметил, что пистолет выскочил из кобуры и повис на длинной шлейке. Он приветственно махнул знакомым пограничникам, выглядывая Хапужникова.
В этот самый момент, к аккуратному КПП подъехал шикарный, блистающий никелем и хромом, элегантный, как детская игрушка, норвежский автобус с туристами.
Волынский отметил про себя, что его водитель, рассмотрев эмблему с черепом и костями, а также девиз «Смерть империализму!» намалеванную на зеленом облезлом борту страшного грузовика, судорожно сглотнул слюну.
«Ага!» – догадался Семен – «Наверное русский язык знает!»
Испуганные туристы облепили окна, дивясь на диковинку. Чудище же нагло щерилось радиаторной решеткой и издевательски подмигивало пустыми глазницами фар.
В головах туристов враз всплыли газетные утки времен «холодной войны» о кровожадности и коварстве русских. Вроде бы все тут изменилось – «Glasnost», «демократия», Ельцин, водка. Безоглядная гонка разоружения русских даже поражала здравый смысл, но, поди ж ты…
У некоторых туристов противно заныло под ложечкой – черт понес их в это путешествие, лучше в какие-то Карловы вары, сосать воду через трубочку или пиво в барах. А тут… Сейчас начнут арестовывать и повезут в лагеря ГУЛАГа прямо в их автобусе…
Тут русский офицер ловко подбросил пистолет, вверх, поймал его рукой, не глядя, крутанул на пальце и вбросил в кобуру. Опять выхватил, щелкнул предохранителем.
«Ну, всё! Началось!» – обреченно подумал водитель, мысленно прощаясь с родными или даже с самой жизнью.
С другой стороны подходили молодые солдаты в камуфляже, весело переговариваясь между собой.
«Капут!» – смирился водитель. Но офицер лихим ковбойским жестом, опять не глядя, бросил пистолет в кобуру, болтавшуюся на длинных ремешках чуть выше колена и стал фамильярно обниматься с каким-то парнем, явно страдающим головной болью или похмельем.
Туристы-то не знали, что во время дежурств Сэм упорно осваивал ковбойские приемы. И стрелял он тоже, как киношный ковбой, ибо сам руководил стрельбами личного состава, выдавал и списывал патроны к автоматам и пистолетам в произвольных количествах.
– Ну, что, Серега, опять? – охрипшим голосом, тоном мультяшного волка спросил Семен Хапужкина.
– Нет, я… меня в тыл флотилии вызвали, отчеты, говорят… – неубедительно мямлил тыловик.
– Да хрен там! Нужен ты им как зайцу клизма! Ты для них – как геморрой, как зубная боль – только в заднице! Уж точно, скучать по тебе они не будут! – уверенно оборвал его Волынский.
«Вот только пусть возразит чего в грубом тоне – точно схлопочет! Сразу и за все!» – кровожадно решил Сэм, и чувствительно пихнул Хапужникова в плечо, двинулся к машине. Он легко вскочил на высокую ступень подножки и ловко скользнул на место, лишь чуть коснувшись ручки двери. Как приличный казак, никогда не касавшийся луки седла.
«Наверное, озверелый русский коммандос!» – с пугливым уважением оценил норвежец Сэма, отдав должное ковбойским повадкам. «А с виду и не скажешь! Интересно, а куда это он потащил унылого, плохо одетого парня? Неужто?» – перекрестился шофер, мысленно уже упокоив душу непутевого парня и осенил себя мелким крестом. Лес и откосы, если вдуматься, вполне подходили для такого мероприятия в злобной, диктаторской стране. Не знаю уж, как офицер, а потомок викингов о Сталине знал всё! Кто его знает? Пойди – проверь!
А солдаты же эти оказались пограничными контролерами, улыбчивыми аккуратными парнями приятного вида, делающими свою рутинную работу и даже вполне сносно знавшими несколько фраз на английском.
Вмиг туристы и сам водитель дружно и облегченно вздохнули и принялись обсуждать русских. И как это они сразу не догадались! Надо же, какие идиотские мысли смогли прийти!
А страшный грузовик, взревел и окутался густым дымом, как заблудший посланец самого ада. Он лихо развернулся, помчался по дороге, швыряясь комками грязи с колес в столпившиеся у шлагбаума малолитражки. Доехав до погнутого знака, монстр резко свернул прямо в густой загадочный лес, тут же растворившись в нем.
И лишь только после того мужчины в автобусе стали между собой соревноваться в иронии, издеваясь над русской техникой и офицером. Они поняли, что они больше их точно никогда не увидят. А то мало ли, что…
Меж тем, Сэм гнал грузовик по дороге, мечтая быстрее доехать до Ефимовки, сдать дежурство, поесть и упасть перед Великим Бормотателем (так называли телевизор, который далеко не всегда мог показать четкую видеокартинку), спокойно слушая сквозь сладкую дрему самые страшные новости и дурацкие рассуждения политиков.
Скальные языки слева старались подставить ногу под колесо на каждой петле дороги, а справа призывно разевали пасти жадные, лесистые овраги и кюветы. Хапужников стал делиться с Сэмом впечатлениями прошедшего отпуска. Сергей не баловал слушателя разнообразием сюжетов – пьянки да бабы, бабы да пьянки. Тоже мне, отдых! Стоило так далеко за этим ехать! Сэм был все еще зол и только презрительно фыркал. Он даже не слушал своего соседа.
Отметив такое дело, «зам по тылу» обиделся и даже на какое-то время замолчал, к тихой радости Волынского. Потом он подумал, что жизнь полна несправедливостей. Вот, например, когда машина прыгает по ухабам, он летает по кабине, собирая головой и тощим телом все острые углы этого чудища на колесах.
А вот Сэму было хорошо – вцепился себе в устойчивый, крепкий «бублик», уперся глазами в набегающую дорогу, выискивая возможности увернуться от бугра, объехать яму. Хорошо ему!!!
Ну почему так – как что хорошее, удобное или вкусное – так людям! А вот если что-то наоборот, так ему, Сереге Хапужникову!?
Он просто стал ныть вслух. Через некоторое время Сэм уже кипел, как старый, пробитый радиатор, извергая из себя рыжую пену.
– И какого хрена тебе надо? – вежливо и культурно спросил Волынский попутчика через междометия, которые мы здесь опускаем.
– А дай мне вести машину! – нагло предложил-потребовал тыловик.
– А не сходить ли тебе в дальнее экзотическо-эротическое путешествие? – в тон ему поинтересовался Семен. Тот обиделся, надулся и опять какое-то время ехал молча.
Сэм был отходчив, добр и мягок. Чем многие окружающие и близкие ему люди беззастенчиво пользовались. Поэтому, когда Хапужников голосом умирающего от жажды попросил его еще раз дать ему руль, тот в сердцах плюнул и остановил машину.
– Смотри, не вздумай заглушить двигатель! Тогда нам обоим точно – хана полная! Аккумулятора-то нет! И я тебя убью и прямо здесь закопаю – на радость твоей жены и к огорчению твоих кредиторов!
– Да что ты! Я вообще такие машины всю жизнь вожу! – успокоил Сэма Хапужников. Тот ему с опаской, но все-таки поверил. Процентов на десять… Как всегда – на свою голову, не послушав своего внутреннего голоса. Тот часто ему подсказывал верные решения, искренне жалея доброго Семена, но тот с тем же постоянством поступал ему вопреки.
Поменялись местами. Сэм прикидывал с тоской расстояние до моста, решив, что ни за какие такие коврижки просто не даст Сереге переехать через него по этим символическим балкам, ибо тогда им всем – ему, Хапужникову и «Смерти империализма» наступит большой и полный абзац!
Теперь грузовик истошно выл дизелем, натужно скрипел шестернями коробки передач, шипел закипающим от такого режима радиатором. Сэм всерьез жалел, что не задал тыловику самый логичный вопрос: – а умеет ли уважаемый сэр водить машину вообще? И не допросить ли его с пристрастием на эту тему? Тяжелый торпедовоз вилял своей кормой, как престарелая шлюха после суровой попойки.
Хапужникова все равно мотало по кабине.
– Крепче за шоферку держись, баран!
– Чё?
– Хрен тебе по плечо! Смотри, куда прешь!
Но мудрый совет запоздал.
В одном месте дорога делала крутой поворот влево, почти под девяносто градусов. И что же? Как положено, Хапужников прозевал поворот, гидроусилитель заартачился, зам не смог выкрутить руль, чудовище перескочило через вал и съехало с дороги, с размаху ткнувшись в кювет и заглохло.
Сэм больно ткнулся лбом в стекло. Огляделся в поисках фуражки. Оказывается, на ней удобно уселся гад Хапужников.
Наступила тишина… Впрочем, слышалось нарастающее шипение. Это медленно, но уверенно закипал Сэм от нахлынувшей злости.
– Ну, всё! – угрожающе прошипел он, рисуя картины жестокой мести.
– Сэм, я так саданулся об руль! Мне так хреново! – заканючил тыловик, чувствуя свою вину и предвидя осложнения в своей жизни в ближайшее же время…
– Тебе хреново? – переспросил Волынский Сергея. Тот кивнул в ответ.
– Не-е-ет, тебе еще не хреново, тебе вот сейчас амбец будет! – клятвенно пообещал ему Сэм, вытягивая из-за сиденья увесистый дрын.
Хапужников рывком открыл дверь и резво выпрыгнул из кабины прямо в лес, и рванул влево от машины, полагая выиграть время, пока Волынский будет оббегать машину вокруг ее огромного носа.
Пока Сэм подбежал к распахнутой водительской двери, он лишь услышал треск сучьев и топот ног удирающего Хапужникова. Тот ломился сквозь лес как перепуганный кабан.
– Стой, гад! Стой, скотина! – орал он ему во след, швыряя на звуки комья земли и большие булыжники. Да куда там… Падающие рядом с ним камни только придавали тыловику прыти. Семен уже почти догнал балбеса, но тот, споткнувшись о вздыбившейся корень здоровенной березы.
– Лежачего не бьют! – жалобно завопил Хапужников. Сэм, не успев затормозить, пробежался прямо по тыловику. Другого пути не было, не на дерево же прыгать? Да, лежачих у нас не бьют, по ним просто ходят, о них вытирают ноги.
Волынский вылез на дорогу. Длинный кузов торчал из кювета, почти перегородив всё пространство от оврага до скалы. Да и кювет был здесь совсем не глубокий, так что шансы на вытаскивание «Смерти империализма» на дорогу были довольно неплохими.
Вообще-то машины на этой дороге были редкостью, и оставалось лишь ждать, что Волынского и Хапужникова хоть когда-то хватятся и найдут какую-то машину для их поисков.
И вдруг он услышал трудолюбивое завывание дизеля где-то уже совсем рядом. «КамАз»! – определил Семен по звуку и обрадовался, как высшему чуду!
Это действительно был «КамАз», пробирающейся по дороге на Рыбачий, где экспедиция какого-то института вела изыскательские работы по геологии или по геофизике, Сэм так и не понял. Да и – плевать! Главное, что это был новенький мощный тягач, полноприводный трехосный вездеход!
Кстати, «чудовище» так удачно увязло, что водитель грузовика и его пассажир были просто вынуждены помочь Сэму. Слева – скала, справа – овраг, а прямо на дороге бедное, несчастное чудовище, плачущее водой и каплями масла.
Кроме того, Сэм пообещал им и дорогу показать, и кое-какую техническую помощь оказать – на «КамАзе» что-то там сломалось и нуждалось в небольшом, но неотложном ремонте. А мастерская в Ефимовке была вполне приспособлена для таких работ.
Чертыхаясь и ругаясь, все-таки с третьего раза выдернули «Смерть империализму!» на дорогу, с рывка запустили двигатель да так и поехали колонной. Для пущей надежности и безопасности.
Через пару поворотов Сэм заметил Хапужникова, который испуганно выглядывал из-за дерева. Он молча сунул ему под нос перепачканный грязью и смазкой кулак. Тому и так было стыдно. Он бросил товарища и двинул пешим ходом домой, в Ефимовку, до которой осталось не так уж и много!
– Да, тыловик ты, и училище твое тыловское! И фамилия твоя подходящая к должности! Что с тебя взять, кроме анализа! И на запчасти тебя не пустишь – и печень и почки ты свои алкоголем пропитал, как чувствовал! Одно слово – тыловик. А тыл, это организация, презрительно повернутая к флоту задом! Корабль – лицо флота, а вы его э… прыщавая наоборот, да!
Сэм ворчал и отчитывал Хапужникова до самой Ефимовки. Тому сказать в ответ было нечего…
Волынский доложил встречавшему их Днепрову о деталях поездки. Тот опять хотел было устроить разгон Сэму за угнанную «Смерть империализму», да махнул рукой в сердцах, и ушел. Обернувшись, он приказал оформить поход зеленого монстра, как обкатку.
Капитан-лейтенант Волынский, верный своему слову, не смотря на усталость, занимался гостями, которым была нужна конкретная помощь, а позже гостеприимно разместил их на ночлег у себя в квартире.
Хапужников таинственно исчез, даже не поблагодарив. Да что с него взять – тыл, однако, да и только… как верно говорит наш командующий, это не лицо флота, это его наоборот!
А вокруг машины с девизом «Смерть империализму» и мрачной корявой эмблемой уже суетился Крошкин, с огорчением разглядывая новые повреждения, торчащие винты с потерянными уже гайками, любовно оглаживая остывающий двигатель и теплое железо под капотом. В сердцах он стукнул кулаком по капоту. Обидевшись, вывалилась фара. Парень чуть не заплакал от огорчения. Работу надо было делать заново, машину было жаль. И эти чувства не добавили ему любви к офицерам…
Дел предстояло много! И Крошкин начал с того, что соскреб с борта издевательскую надпись и закрасил ободранное место свежей зеленой краской. Пусть уж лучше снова будет «Зеленое чудовище»! – решил он. Капитан-лейтенант Волынский рассказывал ему как-то, что был такой рекордный гоночный автомобиль в шестидесятых годах, носившийся на бешенной скорости по какому-то высохшему соленому озеру в Штатах. А его машина, после сегодняшних-то подвигов, была вполне достойна этой легенды!
Бардин отдыхал в санатории и откровенно скучал. Честно сказать, все было неплохо – лечение, питание, врачи внимательные. Опять же книги хорошие, и… возможность не включать телевизор. Пока процедуры – куда ни шло, а вот после… делать нечего, а бездарно убивать время он не любил.
В спортзале волейбол сразу как-то не задался, Николай даже расстроился – ни тебе уже прыжка, ни особой реакции и техники… Он и не думал, что дела уже так на самом деле хреновы… Потихоньку он отошел – чтобы старых товарищей не подводить. Так, нормативы группы «Здоровье» – посмеялся он сам над собой.
Эх, вот бы к братану на рыбалку бы, на дачу, на коренную Волгу… А рядом разные речки, затоны и протоки…
Катер, резинка-шлюпка… А тут тебе организованный отдых! С самых ранних курсантских времен Николай Сергеевич последовательно ненавидел две вещи – общепит и организованный отдых. И того, и другого хватало! Хотя бы обязательных санаториев после автономок, которых у него было больше, чем пальцев на руках…
А в санаторий его «сосватала» его боевая подруга. Врачи раскопали какие-то шумы в сердце, какие-то сбои и кривые на кардиограмме, сосуды и предложили в санаторий. От врачей-то он легко отбился – чай, не впервой, но те применили запрещенный прием – вызвали втихаря к себе его Людмилу и просветили. Много ли надо, чтобы перепугать стареющую женщину, сосредоточившуюся на том, чтобы замучить мужа своей заботой о верном, но безудержно стареющем супруге… Куды ж денешься?
Вот с ней-то Бардин успешно бороться уже не мог – она была его царевной, давным-давно и просто – единственной. Но ведь, блин, пока в этой жизни найдешь свою царевну, то перецелуешь столько жаб! Поэтому экспериментировать больше не хотелось, да и время не то… И было бы из-за чего устраивать Фермопилы! Приходилось терпеть.
Обреченно плюнул, разобрался со своими рабочими делами, справился с формальностями по путевке. А потом – собрал чемоданчик, купил билет на «Арктику» и поехал в один из городков в Подмосковья, где среди хвойных лесов прятался санаторий ВМФ.
Бардину когда-то приходилось и там бывать – после пары автономок. Тут можно было зимой хорошо побегать на лыжах, походить по тропинкам в лесу между вековых деревьев, на которых резвились белки и трудились дятлы в кардинальских шапочках, оглашая весь лес прерывистой барабанной дробью. Там был просто изумительно чистый воздух! Летом можно было рыбачить в зарыбленном пруду, покупаться, да и загар тут не хуже южного. А сейчас – ни зима, ни лето! И что делать? Записаться в библиотеку?
И он героически все это терпел – впору было рисовать палочки за каждые прошедшие сутки, или перечеркивать даты в календаре, как когда-то он делал, отмечая сутки автономки в своем блокноте-ежедневнике, среди деловых записок…
Однако, скоро он повстречал достойную компанию ровесников и бывших сослуживцев. Вместе ходили в бассейн. Резались в настольный теннис и волейбол. Вспомнили и забытый уже преферанс. Прямо скажем, все игроки были еще те, но навыки восстановили, правила вспомнили и играли «по маленькой».
Но главное – они сами собой, совершенно ненавязчиво, перешли к рассказам о своем прошлом. Это возвращало их в молодость. Психотерапевты говорят – это да еще просмотр старых альбомов и фотографий – хоть немного, но омолаживает! Пусть и внутренне, но…
Говорят, что один из рецептов неувядающей молодости состоит в том, чтобы хоть иногда возвращаться в свое прошлое – посещая малую родину, рассматривая выпускные альбомы, встречаясь с друзьями-товарищами. Нет, ну действительно, кто теперь сможет вас назвать детским, уменьшительно-ласкательным именем? Только близкие родственники да друзья-ровесники!
И потекли, сами собой, реки красноречия. Простого, бесхитростного…
А Бардин вспоминал далекое-далекое время. По теме и по случаю. И один раз рассказал вот что:
– Были мы еще второкурсниками, точнее – только-только ими стали, и бегали во всю прыть по коридорам училища, скользя по зеркально надраенному паркету цвета красного дерева. Запах свежей паркетной мастики висел везде!
И на одном из поворотов чуть-чуть не сшибли напрочь высокого стройного капитана 1 ранга с папкой в руках.
Мы прятали глаза и мямлили какие-то извинения, а он, в ответ, посоветовал нам, в другой раз, не очень быстро бегать без особого повода, Особенно с риском для жизни старших офицеров. Выходить надо заранее, не распыляя времени по мелочам – еще посоветовал он. Затем, вновь оглядел нас и, безнадежно махнув рукой, пошел куда-то по своим делам.
Только тут мы заметили золотую звезду Героя над нагрудным карманом щегольской, чуть удлиненной тужурки, даже с виду не такой как у наших преподавателей.
Чуть ниже звезды были три скромненькие планочки. А у наших преподавателей их было всегда много – штук по десять-двенадцать. По этому поводу мы перебросились парой фраз с другом Геной.
– Вот серость пожарная! – услышали мы удивленно-презрительную реплику. Причем, явно в свой адрес. Голос был знакомый.
И из-за моей спины вдруг вырос «пятак» Сырцов, отбывающий в нашей роте повинность в качестве ее старшины. Старшина он был хороший – требовательный, знающий и вездесущий. Кроме того – борец-классик, всяческий чемпион, уже замучивший нас, всю роту, спортом почти насмерть. Надо сказать, честный и порядочный, где-то снисходительный к курсантам. Многие ротные балбесы с его помощью пересдавали свои неудовлетворительные знания на «хорошо» и «отлично». У Сырцова был авторитет и среди преподавателей чуть ли не на всех кафедрах.
– Это планки орденов Ленина, Красной Звезды, медали «За Боевые Заслуги», серьезная и уважаемая правительственная награда, чтоб вы, детки, знали! Ни у кого из наших преподавателей таких просто нет! У них всякие юбилейные и «песочные» медали. (Мы с Генкой уже знали, что такое «песочные», то есть – ведомственные, за выслугу лет.).
А он специально носит планки только боевых орденов, которые есть только у него, у начальника училища и еще у кого-то. Некоторых это бесит прямо до пены изо рта, что, видимо, ему и нравится. Кстати, знаете, что орденские планки стали носить первыми на русском флоте, еще в апреле 1917 года? А в Советской армии – уже аж в 1943 году! Да откуда вам! Книжки читать надо, в библиотеки ходить, а не в «чай-хане» родительские денежки просиживать!
– А Герой у него за что? – хором спросили мы.
Сырцов заговорщицки понизил голос и, оглядевшись по сторонам, сказал: – За Карибский кризис, он тогда дизелюхой командовал. У Кубы ходил под американскими авианосцами. Вы про Карибский-то кризис знаете?
– Ну, конечно, в общих чертах… – храбро ответил я.
– Значит – ни черта вы не знаете! – удовлетворенно заключил Сырцов, – Летите сейчас в свою поточную аудиторию, а то опоздаете! После занятий зайдете в старшинскую! Поговорим!
Нас тут же сдуло, день пролетел незаметно в привычных заботах, а уже перед отбоем завернули к старшине, заинтригованные его рассказом.
Он откуда-то знал про таинственные события большой политики того времени. И важно рассказывал, как там наши лодки ходили, и как супостат за ними охотился. Старшина намекал на какие-то свои доверительные источники.
– Вы представляете, среди всего американского флота! – восторженно пояснял он, – Еще бы чуть-чуть – и такая бы драка была! Бомбить их не бомбили, но вот долбануть форштевнем – старались супостаты, как могли. И наши знали, что в случае чего им домой уже не вернуться! Дизелюха – это тебе не атомоход, хочешь – не хочешь, а всплывать приходится, и иногда не в самые подходящие моменты. Опять же скорость ползущей черепахи, а чуть добавь хода, когда прижмет – вмиг батареи посадишь, особенно если они уже заслуженные! Вот там Окунев и еще три командира лодок получили Героев! Даже в ЦК КПСС не знали, что это были обычные дизельные лодки! Атомных-то было – раз-два – и обчелся, да и еще не доведенные, как следует, до ума…
Сырцов важничал перед второкурсниками. И сам для себя играл роль бывалого моряка, обросшего ракушками во всех приличных и неприличных местах. На нашем бледном фоне, это действительно впечатляло! Но нам-то тогда было уже ясно, как божий день, что все его эти познания и рассуждения из учебников и книг, которые мы тоже обязательно прочтем! Вот обязательно!
Сырцов рассказал, что командиров этих лодок, выполнявших задания дальних походов в Карибском море и у побережья США даже собирались наказать – на самом высоком уровне. На этом самом уровне всерьез считали, что атомных подводных лодок на флоте уже много, и искренне удивлялись, чего это они там всплывали на виду у противника. А еще никто не знал, что одна из ракетных подлодок 629 проекта была отправлена в поход так срочно, что на ней был не в строю один дизель, на борту не было части офицеров, в том числе старпома и командира БЧ-4. К счастью, она не успела далеко отойти от своих берегов, большие люди между собой договорились, военная угроза остыла, еще как следует не раскалившись до взрыва, и надобность в походе такой лодки-ракетоносца, отпала.
Наверное, наше военное руководство «постеснялось» честно рассказать Н.С. Хрущеву и Политбюро, что дело обстоит не совсем так, как бы хотелось. И этот героический переход, и эти демонстрационные действия вблизи берегов США, среди подавляющего превосходства сил противной стороны, осуществляли обычные дизельные лодки. Они прорывали рубежи Нордкап-Медвежий, Фареро-Исландский, подвижные рубежи, уклонялись от противолодочных корабельных соединений, от коршунов базовой патрульной авиации. А «Орионы», «Нимроды» рыскали над океаном круглосуточно, высматривая наши лодки, засекали малейшие признаки их присутствия.
Именно в те времен и была развита повсеместно такая кадровая политика – если что-то произошло, надо кого наказать и привлечь к партийной ответственности. И быстро! Иначе строго накажут тебя и можно утратить кадровую перспективу. Впрочем, а почему только в те времена?…
Но командующий Северным флотом адмирал Владимир Афанасьевич Касатонов не дал. Он открыто выступил в защиту своих командиров! Рьяно и обоснованно!
В авторитарной военной системе – вообще, а в те времена – особенно, такие случаи, когда адмирал заступается за своих командиров перед высшим командованием или даже правительством – единичны! Это был поступок! Владимир Афонасьевич – сам из командиров-подводников. И цену командирам знал! К делу не относится, но… в биографии адмирала В.А. Касатонова много разных деталей. Вот об этом поступке как-то вскользь сказано, и то – в мемуарах подводника тех времен.
В этой связи припоминаются только командующий Балтийским флотом РИФ фон Эссен, который спас командира, в тумане посадившего миноносец на камни. Точность плавания была еще та! Морской министр Григорович предлагал отдать его под суд, а фон Эссен напрямую обратился к императору, обосновал свою просьбу и получил добро.
И первый Главком Советского ВМФ Н.Г. Кузнецов спасал будущего главкома С.Г. Горшкова от самого Сталина. По тем временам это вообще подвиг. Почему мы знаем об этих случаях? Да потому, что все они – из ряда вон выходящие! Через короткое время политическая конъюнктура изменилась, на этот поход группы подводных лодок посмотрели по-другому и… срочно затребовали представления к Герою на всех командиров.
А потом был Указ о присвоении звания Героя Советского Союза. Как и все подобные Указы, он был оглашен ограниченному кругу лиц, хотя и популярные журналы осветили сам этот факт и даже опубликовали фотографии. В момент обострения международного положения нужно было поднимать престиж нашей Армии и Флота.
И тогда большая группа моряков и ракетчиков получила серьезные государственные награды, ордена и медали!
С этими словами Сырцов тут же, в назидание сунул нам приказ по ношению формы одежды и отметил, такую увесистую книгу с цветными вклейками, что нам нужно «быстренько» изучить все орденские ленты наград и сдать ему на оценку. В то, что мы без такого указания стали бы читать эту книгу – скорее всего, он не верил – сам был такой!
А потом мы встретились с Окуневым еще раз. Стоял я как-то раз дневальным по роте, как положено, и читал себе взахлеб Штильмарка, «Наследника из Калькутты». И шагов по трапу я не услышал!
Глубокой ночью зашел к нам дежурный по училищу капитан 1 ранга Окунев. Я ему доложил бодро-весело. На мой звонкий доклад вышел из старшинской Сырцов, который готовился к какой-то своей контрольной, не смотря на жутко позднее время. Зато ему никто не мешал – ни мы, ни начальники. Мы еще не знали, что тоже полюбим ночное время – на своих лодках, во время подготовки ко всяким зачетам. И так будет от командира группы до командира лодки – никто специального времени на учебу никогда не выделяет. Только и остается, что ночь да отпуск…
Пройдя с ним по ротному помещению, и видимо, оставшись довольным, Окунев пошел было к выходу и вдруг, усмехнувшись, спросил у нашего старшины: – Как вы думаете, что читает ваш дневальный?
Сырцов бегло глянул в мою сторону и несколько удивленно ответил: – Сборник общевоинских уставов, товарищ капитан 1 ранга!
– Нет, книжку и её название я прекрасно вижу, но вот в то, что курсант в трезвом уме и твердой памяти будет читать «Устав» в три часа ночи – не верю! Хоть тресни – не в-е-рю, и всё! Против этого видения восстает весь мой служебный и командирский опыт! Если это действительно устав – то с меня бутылка – он глянул на якорь на погончике Сырцова и добавил, чуть смутившись – лимонада!
С этими словами он взял книгу у меня из рук, раскрыл и быстро пролистал. Лимонада Сырцову было не дождаться уж я-то знал! Обложка от «Уставов» была мастерски и с выдумкой модернизирована и в ней закреплялась любая книга разумного формата. На инженеров же нас, чай, готовили! Умище-то куда денешь? Да и приёмчик был староват и распространен…
– Ха! А я что говорил! На этот раз – Штильмарк! Моряком никогда не был, но о пиратах писал самозабвенно! Врал, конечно, но как красиво! Одно имечко пирата Бернардито Луис эль Гора чего стоит! – продемонстрировал свою память и, уже обращаясь ко мне, спросил: – А Станюковича, Соболева, Колбасьева – все прочли? А из пиратских книжек, если хотите, так на мой вкус нет ничего лучше «Одиссеи капитана Блада» и прочих книжек Саббатини… Правда, читал я ее еще в детстве, когда с мамой в эвакуации жили. Прочтите внимательнее эти книги! А еще – Лухманова, он может и менее увлекательно пишет, но здорово, а главное, чистая правда о море и парусных кораблях. Парусов лучше него никто не знает! Легендарный парусный капитан! – увлеченно говорил офицер, убеждая нас с Сырцовым.
– Молодежь! У вас все впереди, умейте радоваться каждой мелочи, не уделяйте внимания каждой сволочи! – добавил он не очень веселым голосом. Мы не поняли, кого он имел ввиду?
– А вы, Сырцов, не всегда верьте своим глазам, а умейте складывать свои наблюдения, как два плюс два – очень пригодится на службе! – и закрыл за собой дверь.
Старшина молча отобрал у меня книгу, сунул под нос здоровенный кулак и пошел к себе.
– Библиотечная! – безнадежно напомнил я.
– Прочту – верну! – буркнул он – потерпишь и ты, и твоя библиотека! Скажи «спасибо» Окуневу, балбес, а то бы еще раз сделал дубль дневальным, и длинный «увал» твой накрылся с реактивным визгом! – и закрыл за собой дверь в старшинской.
Окунев вел тактику на старших курсах. Требовал с курсантов нещадно, но и сам был набит знаниями своего предмета и примерами из опыта всех войн. "Теперь я знаю, как и чему надо учить!" – огрызался он несколько самоуверенно на замечания коллег, но, видимо, имел на это право…
Рассказывая об исторических примерах, он заставлял решать задачи, ставил курсантов в реальные условия, а потом только уже просвещал их, как оно все было на самом деле. Он тренировал не только нашу память, сколько старался расшевелить мышление, привить способность к командирскому анализу.
… Окунев оторвался от преследования и всплыл. Батареи находились на последнем издыхании и уже вовсю «газовали». В последнее время их нещадно гоняли. Дело было опасное – водород в аккумуляторных ямах отправил на дно уже не одну лодку, унес жизни не одного десятка подводников.
А тут и «Нимрод» тут как тут… Свои эсминцы и фрегаты на помощь пригласил, сволочь! Вскоре они появились на горизонте. Один из эсминцев понесся прямо на лодку, за ним развивался шлейф дыма. Моряки у американцев были тоже храбрые и хорошие. Но Окунев держался до последнего… Нырнули… Винты эсминца прогрохотали прямо над ограждением. Замешкались с продуванием «быстрой», (так моряки называют цистерну быстрого погружения на ПЛ), и провалились. Но корабли потеряли лодку. Хотя упорно молотили глубины посылками своих сонаров. Встав на стабилизатор глубины без хода, и выждав время, командир затем вывел лодку под крупнотоннажный танкер (тот как раз шел самым малым), и покинул район, оставив «охотников» с носом!
«Пятаки» его боготворили, и за биографию, и за подчеркнуто-уважительное отношение к ним, как к коллегам…. И за мелкие «подвиги», ставшие легендой. То он отбил двух девчонок у пьяных хулиганов, то с парапета за упавшим в воду рыбаком бросился… А в городской старше-офицерский патруль он часто выходил со словами: «Ну все, держись зелень болотная!», имея ввиду армейцев.
Это в отместку за то, что патрули армейских училищ нещадно хватали подводников.
Он как-то уел проверяющего «зеленого», армейского генерала, который ему сделал замечание за шикарный подводницкий «грибан», это такая перешитая особым хитрым образом белая форменная фуражка, где-то отдаленно похожая на гриб.
Мало того, что он отговорившись, даже не моргнув глазом, сказал генералу, что это специальная морская фуражка особой аэродинамической формы, не сдуваемая ветром. Нет! Он решил добить генерала, и пришел в кабинет начальника училища, где сидел этот «зеленый» проверяющий и принес ватманский лист, на котором была нарисована фуражка и все встречные воздушные потоки, раскладки векторов силы, прижимающие «грибан» к голове его носителя. Он докладывал, пересыпая математическими терминами свою речь.
Начальник училища потерял дар речи. Увидев золотую звезду и всего пару орденских – именно, орденских планок, на кителе капитана 1 ранга, генерал сделал вид, что понял объяснения, и они мирно разошлись, пожав руки друг другу.
Но курсанты остались уверенными, что он «забодал» недалекого генерала чистой физикой с интегралами, о чем всем рассказывали потом лет десять.
А потом, будучи офицером, отрабатываясь в учебном центре в одном из заграничных ныне городов, я познакомился с инструктором кабинета, мичманом, который долго служил с Окуневым. Мир – тесен, а флот – тем более!
Командир таскал своего штурманского электрика за собой по всем своим лодкам. Хороший командир знает цену людям! От него я узнал, как Владимир Тихонович Окунев стал преподавателем в нашем училище. Тоже – легенда!
А дело было так – После возвращения на флот из Москвы, Окунев был назначен командиром ракетной дизельной подводной лодки проекта 629 «А» и ему было присвоено звание капитана первого ранга.
Лодки этого проекта были первыми серийными советскими подлодками с баллистическими ракетами, сначала с надводным, а затем и с подводным стартом. Такая лодка, «К-102», единственная в мире произвела боевой пуск баллистической ракеты с термоядерным зарядом мегатонного класса по полигону на Новой земле.
Дело было новое, тактика использования ракетных ПЛ только-только нарабатывалась. Дальность стрельбы ракетами была недостаточной, и лодке требовалось подойти к цели близко, явно попадая в зоны действия противолодочных сил НАТО.
Их постепенно вытесняли сначала атомные лодки 658 проекта, а затем и типа «Иван Вашингтон» если на сленге, а именно – наши первые крейсерские РПКСН проекта 667 «А» с шестнадцатью ракетами на борту.
Но лодки-ветераны несли свою службу еще долго, хоть и ушли с Севера до самого конца восьмидесятых они стояли в Лиепае и несли боевые службы на Балтике, назло «Томогавкам» и «Першингам» до скончания Советского Союза. И вот однажды, в самом начале семидесятых, лодка Окунева была направлена на боевую службу в автономное плавание в самый популярный район морского противостояния – в Средиземное море.
Условия обитания на таких лодках были еще те. В холоде вод арктических морей – еще туда сюда, а вот в условиях противно-теплых вод юга – вообще ни к черту!
Аппаратура ракетного комплекса и связанных с ним приборов требовала энергии, энергии и энергии. И – холода! А где его взять? Тогдашние электрические кондиционеры вовсю жрали энергию, но на выходе охлаждали слабо, на Севере еще кое-как, а на юге…
Это все зависело от плотности электролита, требовало постоянных подзарядок, в аккумуляторных отсеках стояла невыносимая жара, естественно. Как всегда на дизельных лодках холод кондиционеров прежде всего получала техника, точные приборы станции, а люди – в самую последнюю очередь. И уж в крайнем случае! Вот такая интересная была жизнь!
Именно на этих подлодках были установлены первый навигационный комплекс «Сигма», ЦВМ «Ставрополь-1», «Изумруд-1». Вот им-то и требовался холод, ибо без холода они сами останавливались или начинали показывать «погоду в Австралии». Четвертый отсек был ракетный, там стояли огромные как башни, три ракетные шахты, выступавшие за прочный корпус как сверху, так и снизу, что не придавало лодки управляемости. Там жили и несли свои спецвахты представители новой подводной профессии ракетчики. Из-за большой плотности населения, отсек называли «китайским», а ракетчиков – китайцами.
Вода за бортом – градусов 30, в отсеках все сорок – сорок пять!
Когда шли под водой, механик расхаживал по отсекам и все высматривал, чтобы еще такое выключить.
Народ почти ничего не ел – жара и духота никогда не располагает к аппетиту. Когда жарко – кусок мяса в глотку не полезет!
Голубая «разуха» была синей от пота, вентиляторы почти не спасали!
И вот приказ выйти в заданную точку, встать на якорь и ждать танкера. Ночью высыпали звезды, стало чуть прохладней, вентиляторы с ревом закачивали пряный воздух ночи южного моря.
На следующий день выбросили сеть и брезент и разрешили купаться. Вся штука в том, что если просто прыгнуть в голубую прохладу – есть все шансы быть унесенным от лодки. Течение такое, что не всякий разрядник выгребет! Вот и плескались – то в брезентовом «бассейне», или держась за сеть, лениво отмокали от жары и зноя.
Но вахтенный офицер зорко следит за всей этой процедурой и ведет учет всем подводникам, кто на легком корпусе.
В кают-компании прохладно, переборки отдраены и вовсю трудится вентиляция, вытягивая застоявшиеся запахи и извечную сырость, оседавшую на подволоке и бортах, на вентилях клапанов арматуры увесистыми каплями конденсата. Офицеры все были в привычных кремовых рубашках, в синих шортах «тропички». Таковы порядки на лодках! Нельзя давать упрощаться даже в совершенно ограниченных спартанских условиях. Нужно держаться и держать людей на уровне – иначе в пещеры полезут или на деревья вернутся – говаривал как-то один старый командир-подводник. Правда говорил он проще, но так не напишешь… Опять же – не упрощаясь!
Меню было бедненькое, провизионки уже порастрясли, ждали с танкера, и из его рефкамер – свежестей и вкусностей. Подводники давно сидели на консервах. Рефкамера лодки, даже такой большой, не вмещает достаточно свежего мяса или рыбы. А у мясных консервов есть такое подлое свойство – они очень быстро надоедают! Поэтому, подводники брали с собой в море не менее пяти разновидностей мясных консервов. Именно! Не пять – а не менее пяти! И всё же, всё же, всё же…
На обед – те же консервированные фрукты, суп с консервами, плов из баранины – тоже «баночный».
– И сами мы – как консервы! – заключает оптимист доктор: – зато дольше сохранимся в молодом состоянии, выйдя на пенсию еще останемся конкурентно – способными любовниками!
Окунев прокомментировал его юмор, промычав что-то невнятное, он как раз пережевывал то, что помощник назвал в меню «пловом» – рис с какими-то разноцветными волокнами.
– Вы бы, уважаемый Андрей Никитович, – обратился командир к замполиту, – оказали бы помощнику методическую помощь в изобретении названий для блюд, а то…. И коков пора пинать во все ворота – вообще обленились! И «китайцы», которые стоят в наряде на камбузе, тоже могли бы заняться чем-то полезным, кроме объедания личного состава! А то перерабатывают продукты и только заполняют баллоны гальюнов!
– У них там – горячий цех, их понимать надо! – вступился доктор.
– Привыкли им потакать, – упрекнул его командир, – нет бы, собраться вам с замом и помощником да придумать какое-то простое меню, чтобы и в жару есть можно было – кисели там, мусы. Свекольник какой холодный, да мало ли.
… Мозгами надо пользоваться и в такой духоте, а не то… Вон ваш Хрякин, говорят, в ресторане даже работал в своем Липецке. Никто не будет делать по своей должности больше того, чем с него спрашивают! Все ведь продукты есть, да только вот лени больше выдали в этот раз, поэтому гонять их надо, товарищи офицеры, мать вашу!
– Владимир Тихонович! – замполит укоризненно покачал головой и кивнул на большую блестящую консервную банку из под яблочного сока, с пропилом в верхней части крышки. На ней было написано «Фонд Культуры». Офицеры, опустив глаза к своим тарелкам, захмыкали.
Это была затея самого Окунева: кто нечаянно матерился в кают-компании, тот бросал в этот «Фонд» по 10 копеек за каждое непечатное слово. Уровень монет в банке заметно подрастал, не в последнюю очередь и за счет командира. Но работало: материться все-таки стали меньше, а следить за своим языком – больше! И не только в кают-компании…
– Ладно! Запишите на меня в свой кондуитик – где я вам сейчас мелочи найду? А вот когда мне помощник доложит по отчету, так я быстро до рубля его докритикую, а то и на целых два! – пошутил командир.
Офицеры, между тем, обсуждали дела насущные. Согласно разведсводке, где-то рядом паслась АУТ с «Констелейшеном» во главе. Авианосец был такой старенький, «Созвездие» в переводе.
– Учения у них, жгут мазут, практическими пуляются. Готовятся, империалисты клятые! – ворчал замполит.
– Андрей Никитич! А как же постулат насчет того, что добро всегда побеждает?
– Конечно, побеждает! – ехидно ввернул командир свое мнение, – Вот посмотрите – как мордобой какой случится, так кто победил – тот и добрый! А, Андрей Никитович, разве не так?
И тут штурман, что-то прикинув в голове, задумчиво молвил: – А ведь, мужики, если нам сейчас поднять перископ, или там РДП, да влезть на него, то вполне можно будет увидеть этот авианосец! Во всяком случае, его надстройки Окунев тоже был штурманом в свое время, и, говорили, очень неплохим. Как и все штурмана, на веру он ничего не брал – уж это где-то в крови. Они с командиром БЧ-1 втиснулись в крошечную штурманскую рубку и прикинули на карте. Действительно, так и выходило. Сам Окунев рассчитал радиус видимости с точки наблюдения и сектор пеленгов. Получалось…
– Механик! – заорал он, – живо в центральный!
Появился уже переодевшийся в рабочее командир БЧ-5.
– Значит, так – сказал Окунев, – сейчас поднимите РДП минут на пять, а на нем – меня!
– Первый раз получаю такое… э-э… странное приказание! – проговорил ошеломленный механик, – это же за какой такой надобностью?
– А для разведывательных целей! Вдруг на будущее пригодится! И вообще, вы припоминаете, что командир на этом самом ракетном крейсере – все-таки я? – буркнул в ответ Владимир Тихонович. Он пытался быть демократом, но ровно до первой попытки несогласия с его генеральной линией или сомнений в его правоте. Как и все приличные командиры, он терпеть не мог если кто-то ему возражал, после того как он принял решение.
Командир БЧ-5 был опытным служакой, целым капитаном 2 ранга, и продолжать беспредметный спор и опасную критику он не стал. Себе дороже – тиран он и есть тиран, что с него взять? Кроме того, Окунев был умнейший мужик, командир – почти гений. К тому же – Герой Советского Союза. И механик искренне считал – такие люди имеют право совершать мальчишеские поступки вплоть до старости. А лиши их такой возможности – они сморщатся, заплесневеют и протухнут!
С командиром БЧ-5 они обсудили весь процесс, нашли страховочный пояс, еще какой-то ремень, которым Окунев должен был привязаться к шахте перед подъемом.
Сигнальщики помогли командиру закрепиться в этой «скворечне», дали ему самый мощный бинокль, который Окунев повесил на шее. А что, капитаны далекого темного прошлого часто сами поднимались на марсовые площадки мачт своего корабля и оттуда осматривались, приближаясь к противнику или к неведомой земле. Я так думаю, что в таких случаях капитану лишние впечатления не вредят. Если они бывают лишними эти впечатления.
Заурчал – заныл сервомотор гидравлики подъемника. Перед Окуневым расстилалось море, непривычно уходило куда-то вниз, и пенные барашки на его поверхности, а горизонт отодвигался вдаль. Заметно качало, его «воронье гнездо» описывало заметную амплитуду, и где-то в животе, внизу, начинал чувствоваться неприятнейший холодок.
Где-то к норд-осту у самого горизонта он увидел в бинокль смутные очертания авианосца, искаженные рефракцией воздуха. Рядом были еще корабли, эсминцы и фрегаты охранения. Громадную лодку в надводном положении они явно прозевали или, по ошибке, приняли за какую-то свою.
Авианосец поднимал палубные самолеты. Пара за парой самолеты уходили на восток.
«Наверное, отработка экипажей!» – подумал Окунев. Он услышал нарастающий грохот и прямо над ним пролетел «Корсар» А-7. Командиру даже показалось, что он почувствовал запах отработанного керосина.
– Ну, всё! Сейчас вертолет пришлют! А чего ему – лететь-то всего пару-другую минут, а раз полеты, то спасательный вертолет в горячем резерве, сейчас же и взлетит по первой команде!
Впрочем, дело сделано, он сделал, что хотел, и увидел, что хотел. Пора и честь знать!
И он стал кричать вниз: – Старпом! Давайте опускайте меня и готовьте лодку к срочному погружению!
Тут же раздались сигналы ревуна боевой тревоги. Странно, но шахта под ним даже не дернулась и вниз не пошла!
Кроме того, на ходовом мостике он наблюдал какую-то нервную суету. Размахивал руками и явно ругался старпом, отчаянно жестикулировал и тоже ругался механик. Вместо того, чтобы всем скрыться в ограждении рубки, на ходовом мостике плотность населения явно возросла.
Со стороны «Констелейшена» приближался вертолет. От палубы оторвался противолодочный «Викинг» и заложил крутой вираж, явно собираясь всерьез и надолго, заняться лодкой.
Свою РЛС запускать было нельзя. «Лопата» ее антенны не вращалась, иначе был бы хороший шанс поджарить собственного командира прямо живьем. Зато «свиноматка», станция радиоразведки, обнаружила нарастающий сигнал РЛС эсминца типа «Гиринг». Впрочем его можно было уже и в бинокль заметить, а точнее – не его, а черный дым не полностью прогоревшего мазута из трубы.
– Вниз! Давайте меня вниз! Срочно! Мать вашу в загробные рыдания, в крестовину и метацентр мироздания! Спущусь – всех поубиваю! Начну с механика! О, сын свиньи и монаха и отдаленный родственник крокодила!
А у механика, оказывается, сдох подъемник. Гидравлика к нему подходила, давление в норме… Но механизмы только ревматически скрипели и беспомощно визжали. Подъемник – ни с места!
Командир крутился и вертелся, как грешник на сковородке! Пока он был просто чертовски зол – стыдно будет потом!
А вертолет уже завис в метрах десяти на одной высоте с Окуневым. Его штурман-наблюдатель с удовольствием делал снимки, приветственно махал рукой. Если бы не страховочный пояс, крепко – накрепко привязанный к шахте РДП, то Окунева бы сбросило вниз закрученным потоком воздуха воздушного винта.
Дело начинало принимать скверный оборот с гнусным политическим запахом. Крепко зажмурившись, зам уже представлял фотографии в американских (и не только!) газетах, а также сюжеты теленовостей. И все те определения, которые ему выдаст родной начпо дивизии лично.
Вдруг выдвижное дернулась, подъемник завизжал и все сооружение пошло вниз. Еще полминуты – и Окунев уже стоял на мостике.
– Всем вниз! – заорал он во всю мощь своих легких. Все, кто был в ограждении рубки и на мостике, принимая кто деятельное, а кто – сочувственное участие в спасении командира, прыснули в разные стороны, прыгая в люк и соскальзывая по поручням трапа, почти не касаясь его балясин. Тренировка! – Проверить надводный гальюн! – заорал он сигнальщику. С давних, еще помошничьих времен, во время погружений его терзал страх: забыть кого-то запертым в надводном гальюне! Этот гальюн часто перевязывали всякими фалами, чтобы никто не лазал, но… печальные случаи бывали!
Окунев шел последним, задраив за собой верхнюю крышку рубочного люка.
– Стоп дизеля! Три мотора вперед полный!
– Проверить наличие личного состава! Есть первый! Есть восьмой!
– Принять балласт, кроме средней!
Воздух вырвался из цистерн, выдавливаемый быстрой водой.
– Срочное погружение! Вахтенный офицер! Погружаемся на глубину 15 метров! Боцман, ныряй!
Дифферент на нос нарастал, но опытный боцман быстро выровнял лодку.
– Глубина 15 метров!
– Погружаемся на глубину 100 метров!
Плотность аккумуляторов была в норме, и на высоких оборотах всех моторов лодка уходила от места погружения.
Гидроакустики слышали работу сонаров сразу двух эсминцев, где-то сериями плюхались сбрасываемы с воздуха гидроакустические радиобуи.
Чего уж теперь… Впрочем, особой скрытности сейчас и не требовалось… Кое-как смылись от навязчивых провожатых.
Лодка шла заданным курсом, в центральном посту привычно устроился старпом. Уже успокоившийся командир зашел в кают-компанию.
– Андрей Никитович! – позвал он замполита. – Давайте, я сразу рубля три в этот самый «Фонд Культуры» брошу, а потом уже буду разговаривать с механиком. Сейчас в каюту схожу, у меня в столе и мелочь, и мелкие бумажки – как раз на такой случай припасены! Пока, по Достоевскому, красота спасет мир, уроды его всё-таки угробят! – мрачно предрек Владимир Тихонович.
А тут и сам командир БЧ-5 пришел виниться. Ох, и досталось же ему! А виноват оказался человеческий фактор. Боец, как положено, поставил подъемник на стопор в верхнем положении, а потом – как совсем не положено, ушел куда-то по своим делам… и вдруг началось… Так вот и стал Окунев в один момент самым известным американцам офицером флота. Ни до, ни после никому не удавалось увидеть командира лодки ни на перископе, ни на шахте РДП.
Вот тут Окуневу крупно повезло, что он был Героем и лично известным самому Главкому и его первому заместителю командиром ракетной подводной лодки. Разбирая досадный случай, Главком решил, что – хватит, и что курсанты должны быть уверены, что можно быть ещё и живым героем, да и военная эрудиция Окунева, его теоретическая подготовка и умение работать с подчиненными ни у кого сомнений не вызывали. Да плюс ещё и почти законченная академия, пусть и заочною.
Долгое время эта история была не то, что бы секретной, но закрытой… А нашего старшину Сырцова до сих пор жаль – уже будучи помощником командира ПЛ, погиб в море, спасая своего матроса..
Вот так уж сложилось – постепенно все в этой жизни «протекает», обрастает переменными деталями, героическими подробностями – и превращается в легенды – и Бардин принялся за кофе, втихаря щедро разбавленный хорошим коньяком.
Старые привычки, они нас связывают с нашими лучшими временами, когда мы все были молоды, а наши родные, друзья, учителя и командиры – живы…
А начинались эти мистические истории просто. Понятное дело – Первоисточники с достоинством непререкаемо заявляли, что все так и было на самом деле. От себя скажу – нет у меня оснований не верить «Первоисточникам». Жизнь не раз убедительно показывала, что приукрасить, они, конечно, могут что угодно могут! И – ещё как! Но вот солгать в корыстных целях— да никогда! Отвечаю!
К тому же на флоте как-то не принято заявлять сомнения в правдивости байки вслух при рассказчике. Недаром есть такой термин – «морская травля». И час морской травли тоже существует! Чуть ли не установленный Корабельными правилами и уставом! Свято, почти как политзанятия в былое время, да! Согласны? Ну, так внимайте!
Итак – лето, палящее солнце, морской безобидный ветер над пляжем и ленивая расслабленность и однообразная определенность отпуска.
В одном из южных городов вдоль побережья теплого моря стояли разные уютные кафешки и ресторанчики. Отстроили их предприимчивые люди почти в линейку, общей длинной километра полтора, а, может быть, и все три. Кто эту линию-то мерил?
Они все, как на подбор, назывались с претензией на морскую романтику или местный колорит. Каждый хозяин старался, чтобы броское имя этого заведения для услады желудка и отдыха души привлекло гостей именно к нему, тянуло в обход приветливо распахнутых дверей его конкурентов. Вроде как «Якорь», или там «Парус». Скажите-ка, в каком таком морском городе нет «Якоря» или «Нептуна»? «Таверна «Адмирал Бенбоу», «Тартуга» – это еще из детско-юношеского чтения, ресторан «Алые паруса» – дань Александру Грину, смертельно влюбленному в Черное море. И так далее – это уже продукты новых веяний, оборудованные соответствующей вывеской, заманивающей легковерных туристов, жаждущих экзотики. А уж если кургузые подобия парусников… так и вообще – да нет таких морей и рек, где бы их теперь не было! А как здорово, сидя за столом на полубаке этого создания именно так и говорить, медленно пережевывая сладкие слова из детства: марс, салинг, гафель, фальшборт, орудийные порты, ванты, талрепы… ах, да – еще юферсы, ганшпуги, клотики, тали!
А еще говорят, что мы – не морская нация! Префразируя известное выражение и политике, скажу – кто в пятнадцать не болел морем… да у того просто нет души! Хотя, время теперь совсем другое, и душа может у этого поколения живет в хранилище банка или в синекуре паутин Госдумы. Грустное поколение!
«… Старый корабль, грозное чье-то судно, тешит толпу и украшает пляж…» – помните у Макаревича? Но нет, теперь это не корабли, так муляжи… «Тяп да ляп – вот тебе и корапь!» Кстати, в доверительном разговоре часто выясняется, что хозяин ресторана, создав такой «корабль» осуществлял свою детскую или юношескую мечту о бригантине, или даже – о фрегате.
Здесь никакие неприкаянные духи славного прошлого уже не бродят по палубам, шкафутам, не шатаются морской походкой вразвалочку между столиков, не рвут паруса и не скрипят натруженными шпангоутами… да и слава Богу! Духи приличных моряков должны от них просто с ужасом шарахаться!
И все они были рады гостеприимно принять отдыхающих.
Выбор был, на все вкусы! Аншлаг и очереди в дверях отсутствовали даже в самый сезон. Но никто из многочисленных хозяев этого общепита на бедность не жаловался.
Блюда были без особых изысков, по крайней мере, днем, но вкусные и добротные, выбор вин радовал глаз и урчащий желудок. Чтобы насладиться изысканными блюдами из серии гастрономических шедевров, надо было тащиться куда-то в город. По жаре? Вдаль от моря? Вверх, в гору? Щас! Аж два раза! И так хорошо!
Эти кафешки наполнялись чаще всего в дни штормов, когда море бесилось и бросалось на берег, как настоящее. Купающихся и загорающих было намного меньше, а деваться куда-то надо – отпуск, однако…
Да, море – оно всегда море! Его еще в глубокой древности звали «Русским морем» вездесущие и любознательные греки. А именно на этом море наши моряки со всех флотов чаще всего проводят свое «пятое время года». И дело было как раз в один из таких дней. Небо было в частых серых облаках, а море грохотало волнами, вспенивалось взбитой пеной прибоя, перекатывало крупную серую гальку по пляжу.
В одном таком ресторанчике, «У Джона Сильвера», за столиком на веранде, самым что ни на есть видом на море, расположилась троица мужчин. Ветер бросал на них мелкие брызги разбившихся волн, капризно разбрасывал по столу салфетки, игриво ронял вазочки с цветами. Было прохладно, уютно и располагало к неспешной беседе.
Компания крепких мужчин спокойно поедала шашлык. Вкусное, пахнущее березовым дымком, мясо они обильно запивали прохладным рубиновым вином. Гости кафе встретились здесь, на побережье совершенно случайно – так как отдыхали в одном военно-морском санатории. Когда-то они вместе учились, потом – рядом служили какое-то время. Как водится, военно-бродяжная судьба всех разбросала. Понятное дело, встречу надо было вспрыснуть – но не «пепси-колой» же! Моряки же! Офицеры же! Друзья же!
Пиво и дома не хуже! А вот вино! Хозяин ревниво заботился о марке своего ресторанчика. Да и местный коньяк, если брать в проверенных магазинах у доверенных людей – тоже очень даже ничего! Впечатляет и запоминается. Теперь у них совершенно случайно появилась такая возможность – вспомнить былое, помянуть тех, кого уже не придется увидеть в этом подлунном мире. Пятое время года и Случай свели их вместе и предоставили такую редкую возможность.
Общество было мужское – жены, как положено, были еще заняты на всяких основных и дополнительных медицинских и косметологических процедурах в лечебных корпусах санатория. Они всегда их набирают у ведущего врача – сколько можно выклянчить, а мужчины – в основном своем большинстве – сколько необходимо, или сколько дадут! Особенно, если нет видимых болезней, а санаторий – не госпиталь, никто к тебе с лечением приставать не будет! У мужиков свои собственные взгляды на технику лечения!
Мужья, пользуясь минутами сладкой свободы, не теряя этих самых сладких моментов – смылись на побережье и спрятались в ресторанчике «У Джона Сильвера». Этот персонаж был большой мастак готовить вкусные блюда даже в скромных условиях крошечного камбуза «Эспаньолы», даже в условиях скудного морского пайка тех времен! Это если, конечно, верить Стивенсону. И, если помните, Сильвер собирался после всех приключений как раз открыть такую прибыльную таверну… Мечта старого пирата исполнилась, жизнь удалась!
Разлив из большой темной бутылки до последней капли густое красное вино, один из гостей вертел пустой сосуд в руке, не зная, что с ней делать дальше. На стол ее ставить не полагалось по традициям флота, а под стол – по приличиям. Заметив проблему, подскочил официант, понимающе кивнул. Он взял бутылку и понес прочь. Вслед тут же получив команду пополнить боекомплект на столе. Сразу – от троих. За столом были явные единомышленники!
– Ага, Жора, точно – рефлекс замучил! – понимающе смеялся седой круглолицый крепыш, отчего в уголках его глаз собрались смешные морщинки. – Да уж, забудешь! – усмехался другой, тоже с проседью в густой, когда-то смоляной шевелюре, – Помнишь, Вадик, как тогда в Мысовой, в ДОФе, в «Лопарке», когда у Самсона день варенья справляли? Так я забылся и плюхнул пустую бутылку прямо под нос старпому!
Друзья разом понимающе хмыкнули.
– Что тогда было! – продолжал рассказчик, – Циклоп чуть не задохнулся от возмущения и мне чудом по ушам не надавал, ага! Как встал надо мной во все свои 194 сэмэ и семь пудов, и глаза ка-а-ак выкатил…
– А зам наш чего? Защитил? – спросил третий товарищ, посмеиваясь в густые усы.
– Чего-чего? Да сейчас! Конечно же, еще и добавить от себя обещал! От всей широкой комиссарской души! – фыркнул Георгий – я же по их мнению, проявил махровую серость, как пьяный пожарный на приличном корабле. А они-то оба думали, что уже достаточно воспитали меня к тому времени! Да и в автономку, под полюс тогда собирались… а перед боевой службой, сами понимаете, такая примета… Могли бы и нос напрочь отвернуть, или кое-что понужнее оторвать… Да, спасибо, все-таки добрые начальники попались!
– Бывают и среди нас гуманисты, местами…
– А ты-ы не знал, что ли? – откровенно заржал усатый Макс.
Названый Вадиком солидный мужчина утвердительно кивнул: – Еще бы! Бутылку-то пустую на русском флоте звали «покойник», это я знаю. А стол в кают-компании на паруснике – единственное место, где господа офицеры столовались, где и операции доктор делал, как мог, и упокоенных прибирали, перед тем как на доску положить и флагом прикрыть. Так что, даже на сто пушечных гигантах того времени было не разгуляться! Поэтому, пустая бутылка на столе ассоциировалась как дурная примета – к покойнику, мол. Не помнишь, что ли, еще преподаватели нам эту традицию ненавязчиво намекали?
– А чтобы наоборот удачу приманить – так тоже нехитрые ритуалы обязательные были! Например, в проливах с дурной славой надо серебряную или медную монетку кидать в море, а уж если совсем гиблое место, вроде как за сороковыми ревущими широтами в Тихом океане, так и вообще настоящее золото капитаны парусников кидали. А теперь даже меди мало становится – монетки сейчас делают из какой-то хреновины, не поймешь!
– Всё в этом мире портится! – согласно кивнул Жорж с грустным сожалением.
– Да знать-то я знал про эти традиции – а вот в привычку тогда еще не въелось.
– А попробуй-ка посвистеть на лодке, в прочном корпусе, особенно в подводном положении? Враз по крыше настучат, кто бы ты ни был! – смеялся Георгий, – При мне одному доктору наук наш кэп журналом врезал от души с разворота! Он что-то сдуру насвистывал себе под нос. Этот дядька еще с перепугу весь поход извинялся – так его командир впечатлил, что ты!!!
– А если закурить в аккумуляторном отсеке, да в подводном положении – так это, вообще, верная примета – к взрыву! – издевательски ввернул Вадим, – Правда, нашим орлам такие славные героические мысли просто в голову не приходят. Но разве только, если наших киношных подводником американские актеры тупо изображают – дурачился он.
– Погоди, еще научатся! – хмыкнул Макс.
– Типун тебе на язык! – пожелал старому другу Георгий от всей своей доброй души.
– Да-да! А я как-то, давным-давно, почти в щенячьи годы, зашел к командиру одного крупного корабля, надо было по штабной службе. Совершенно бездумно бросил фуражку ему на стол. Так этот капраз, ни на секунду даже не задумываясь, тут же выбросил ее в коридор! Прямо как метатель дискобола! С фанатичной ненавистью, даже не вставая из-за стола! Да еще обвешал меня всякими именами прилагательными к интимным существительным – всего-всего, с головы до самой…
В этот момент официант начал разливать вино по бокалам. Возникла короткая пауза и моряк продолжал:
– Да еще так обидно! Тогда я даже еще не знал, что такие убийственные характеристики вообще существуют, и что можно сделать при соответствующем опыте из простого русского языка!!! Там даже корабельная кошка покраснела и сбежала из его каюты! Тогда я искренне думал – «Вот Бурбон проклятый!».
А лет через пять, когда меня самого назначили командиром вполне приличного корабля, делал тоже самое, бездумно зверствуя над молодежью! Называли меня мои подчиненные за глаза суеверным психом, и даже «Дракулой», я точно знаю! Но – по той же причине – старались не нервировать. Приметы я соблюдал! Так ли, нет ли – может быть, и по этой причине я за всю службу ни одного бойца не потерял! – похвастался усатый.
– А помнишь, Вадим, как наш кэп в море ходил всегда и только в старой шапке? – Ага! Точно! Каракулевая такая, с кожаными завязками, седая, с плесенью цвета старой бронзы среди завитков. А краб на ней, когда-то свитый мастером из золоченного шнура, был зеленый-зеленый от окиси меди! Почти как бутылочное стекло! Капитуся с этим раритетом в море никогда не расставался. Как только видишь его в этой шапке – знай, сейчас команда «Отдать кормовой!» будет, с минуты на минуту. И после всплытия в любой шторм на мостик только в ней вылезал, собирая на нее все ручьи и капли холодной морской воды. Мы еще над ним потешались…
– Наш механик, которому вовсю доставалось от него за всякие инженерные чудеса, втихаря называл эти завитки вылезшими наружу и позеленевшими от злости извилинами! А это – талисман его был! И никаких чепух за столько лет! Пятнадцать автономок теперь даже многим командирам и не приснится! Еще на дизельном «плавзаборе» начинал!
Взгромоздится на ходовой, капюшон поднимет, врастет в обстановку – и все. Волны ему – по барабану, слетит вниз, перекусит – и обратно. Шапку свою только подсушить успеет.
Мистика – мистикой, но командир в ней чувствовал себя очень уверенно! А согласитесь – это уже много, особенно если что-то в море вдруг навалится! Да и обстановка, если что-то побежит как-то не так, страшной не покажется и из колеи не выбьет.
– А наш док? Помнишь Степаныча-то? Так вот, он как-то рассказывал про своего профессора, который перед любой операцией должен был выпить спирт из серебряной старинной стопочки. А эта самая вещица якобы когда-то принадлежала самому Пирогову во времена Кавказской войны и попала к нему, как подарок от горского вождя, вот! Этот ученый муж от медицины сам Великую войну еще как-то зацепил, а на ТОФе главным хирургом когда-то был! Помнишь?
– Да-да! Вспомнил! А растяпа-медсестра куда-то её, эту стопочку заветную, единственный раз затырила в неведомою «шхеру», и он выпил «шильца» из хрусталя. Так что ты думаешь – не то тампон, не то зажим забыл в тот раз в больном! После разрезать пришлось!
– Брехня, наверное! – сказал Макс, – Или пострадавшее медсветило хлопнуло с расстройства не рюмочку, а целый фужер! А нашли стопку-то?
– Куда бы она делась!? Еще бы – всем госпиталем носом рыли! Ежели бы нет – то вынул бы старичок всему персоналу все аппендиксы и грыжи прямо без скальпеля через некое естественное отверстие!
– Вот-вот, врачи тоже суеверные! И еще какие! Без крайней необходимости операцию в понедельник ни за что операцию кому-то делать не будут!
– Ну, за врачей! – сказал Вадим, – чтобы поменьше с ними встречаться на операционном столе!
– Уж лучше с санаторной врачихой – которая помоложе, и в неформальной обстановке! – поддакнул Вадим и включился в тему:
– Как-то я валялся в госпитале по молодости, было. Лодыжку тогда сломал, на лыжах по-дурному скатился, выпендрился, ага! Так разок пришлось наблюдать, как бойцы из команды выздоравливающих больного на операцию ногами вперед из палаты вывезли… Им-то что, нашим бойцам все по-фигу! Служат они, сердешные, не применяя мозгов, тщательно оберегая их от всяких нагрузок, сберегая для «гражданки», да!
А хирург там был интеллигентный человек, стихи на память читал, ко всем больным на «вы» обращался, Шекспира к месту и не к месту применял!
– Ух ты! Молодец! – дурашливо восхитился Георгий, поцокав языком.
– И тут… слушайте, он так бойцов в тот раз приветил! – продолжал рассказчик: – Наш начальник штаба, Артемыч, записной матершинник, у него даже был «фитиль» от комфлота за мат, редчайший случай на флоте!!! А на разборе происшествия – когда у него обострение бывает… Тогда подумал я, что он на фоне доктора в тот раз предстал в сравнении, просто как сама воспитанность и вежливость! Артёмыч бы от зависти горькую бы запил! У меня челюсть отвалилась, один мичман в изумлении съел сигарету, которую уж было приготовил к походу в курилку! Сестры в страхе разбежались, чтобы под горячую руку не угодить, больные офицеры утратили дар речи, неходячие матросы в ужасе расползлись кто куда… причем – почти бегом, даже не опираясь на костыли! И заставил доктор несчастных недотеп закатить каталку в палату, развернуть на 180 и вновь ее выкатить – уже как положено! Потом пошел, как ни в чем ни бывало, и сделал сложную операцию. А вы говорите – пустая бутылка!
– Моряки народ тоже суеверный и предусмотрительный! А уж амулетов и «оберегов» всяких я насмотрелся. Все, конечно, держат в тайне – так положено, иначе работать не будет! Точно говорю! Сам проверял!
– Ага! Вот, помнишь Мишку из второй роты? Он перед академией дизелюхой на Севере командовал. Так мужики рассказывали – швартовался он как-то после очень удачной автономки. «Контактов» в тот раз привез – целый мешок. На причале – адмирал встречает, делегация бербазы с поросёнком в скромном ожидании, оркестр в сияющие трубы дует, даже тучи разогнали, ветер выключили и небо ветошью протерли – все в лучших традициях колыбели подводного флота! Михаил снимает пилотку, и тянет руку вниз – за своим счастливым грибаном. Все этот его жест хорошо знали, все у Михаила отработано на лодке было. Рулевой ему сразу, без лишних слов сунул «гриб» в руку. Только он надел свою знаменитую фуражку— сигнальщик нечаянно ее рукой – бац! Она полетела – и прямо на боцмана, тот рукоять от неожиданности дернул… рыскнули влево. Смотрит командир – а на причале оркестр разбегается, за ним – командование, потом – шварк, и доски причальные— хрясь, дыбом встали, прямо как забор. Другие полетели в разные стороны мелкими щепочками. Кранец он, конечно, оторвал и тут же запустил в свободное плавание! И поплыл этот важный пузырь, на тюленя похожий. У всех на виду! Ну и морду себе немного помял, обтекали торпедных аппаратов ободрал.
Вот тебе и радостная встреча!
Одна ему удача была, что кучу «контактов» привез – простили, слегка пожурив! Адмирал его с собой в штаб увел – от греха подальше, дав указания к утру «обнулить» все разрушения и их последствия. А вот ежели бы в пилотке докладывать пошел…
Это – судьба, тут не угадаешь, но традиций нарушать не надо! Если сошло пару раз таким образом на пять шаров, так и держи марку!
– Бывает! А у нас примета была – вспомнил Жорж – никого чужих на борту, когда на стрельбы шли. Нет, конечно, комдив или начальник штаба не в счет – это свои. А один раз шли на торпедные стрельбы, конвой атаковали. Взяли тогда с собой наладчика аппаратуры – так получилось, дивизия за горло взяла! Так вместо главной цели стреляли по эсминцу охранения. Один черт знает, как перепутали, хотя первоначально все определились, как надо! КБР сработал, комплексы подтвердили… но данные ввели в суматохе не те! Какой-то бес попутал! Еле-еле «трояк» нам натянули! А ведь шли на чистейшую пятерку! Тьфу! – сплюнул он с досады, видно, до сих пор переживая неудачу.
– Расскажу-ка я вам, братцы мои, в связи со всеми этими байками свою историю. И – хотите верьте, хотите нет! Свидетелей тогда было предостаточно! И сейчас даже их можно найти – что с ними сделается-то!
Было это на Севере, в приполярных районах, в одной из моих первых автономок. А у нашего командира мы как-то видели боцманский нож со странной гравировкой на добротной костяной рукояткой из потемневшей слоновой кости.
– «Щ-495». Этот нож был подарен ему кем-то из друзей-спасателей. Тогда как раз подняли старую подводную лодку, погибшую здесь во время войны – добавил он подробности в тему и закурил очередную сигарету, удовлетворенно кивнув, продолжал:
Идем мы малым ходом, рабочую глубину – около ста держим, акустики нюхают море, супостата ищем какие сутки, но ни одного достоверного контакта! В округ – полная тишина, даже рыбаков не слышно, только киты и касатки иногда где-то далеко общаются. Была глубокая ночь, командир у себя в каюте, старпом – в центральном. И тут вдруг по корпусу снаружи раздаются тихие удары – тук – бо-ом – бо-ом. Сначала в первом отсеке, потом – дальше, в корму. Отчетливо слышно – «Веди» кто-то выбивает, курс ведет к опасности, значит! И настойчиво! И все громче!
В центральном встревожено зашептались. Азбуку Морзе знали-то тогда многие! Команда забеспокоилась, еще бы – какие такие забортные удары, откуда! Глубина – сто метров, над нами толща холодной, тяжелой воды! Удары пошли назад, с кормы в нос, повторились на легком корпусе над вторым отсеком, еще два раза и исчезли. Вздрогнула не только вахта, но и те, кто отдыхал сразу проснулись. Сон подводника чуткий!
У меня волосы на загривке дыбом встали, и даже захотелось перекреститься, по примеру моей старой бабушки, образ которой мне подсунула не в меру услужливая память. Очень-очень захотелось, да! Потребовалось напряжение всей воли, чтобы сдержаться! Только наш зам, профессиональный атеист согласно штатному расписанию, никак внешне не отреагировал. Он сказал, что это от давления потрескивает корпус. Причем, говорил он как-то не очень уверенно, вглядываясь в глаза вахтенного механика в поисках поддержки. Тот с сомнением покачал головой.
С чего бы это? Все притихли и в этот самый миг отдраивается носовая переборочная дверь и командир орет во весь свой трубный глас, аж пробка из обшивки высыпается: – Погружаемся на глубину 150! Боцман, ныряй! Живей, твою мать! Вахтенный офицер! Боевая тревога!
– И тут же гремит доклад акустика на всю мощь: – Пеленг… цель подводная! Шум винтов подводной лодки! Протяженность цели… Тут уже и БИП подключился: – Пеленг не меняется!
Уверенный такой контакт! Все слышим! Аж шкура захолодела! На затылке иней выпал.
На дифферентометре стрелка дрогнула, а на шкале побежали испуганные цифры. Глубиномер тоже ожил, пошли доклады об изменении глубины. С приборов полетела на палубу какая-то мелочь, в боевой рубке что-то грохнулось. Старпом аж зубами заскрипел! По трансляции пошли доклады из отсеков – завертелась обычная работа.
На ходу протирая глаза, КБР стал сбегаться в центральный по готовности раз, экипаж привычно бросился по боевым постам в трусах, с «РБ» в руках… Мы теперь безо всяких там гидрофонов услышали глухой, приближающийся шум, как будто подходил поезд. А теперь уже этот шум был прямо над нами, нашу лодку ощутимо качнуло, мы могли бы, при желании даже посчитать обороты винта. Эта громадная «бешенная ромашка» месила океан прямо у нас над головой! Ощущения такие, как будто стоишь в тоннеле под железнодорожными путями, а сверху грохочет товарняк. Только с одной разницей – там ты точно уверен, что он ни за что не пойдет ниже сводов тоннеля! А когда над тобой такой монстр на семь тысяч тонн с трехэтажными винтами океан вращает… И черт его знает, что у его командира в злых НАТОвских мозгах? Как-то не по себе стало, но виду не подаю…
– «Лось»?
– Конечно! Он, типа «Лос Анджелес», старый вражина, тоже пахал приполярную зону!
– Но – обошлось! Прогрохотал где-то над нами и скрылся на своих табунах лошадиных сил. А если бы командир не скомандовал, да мы не нырнули? Долго бы нас потом искали! Водоизмещение у него раза в два больше нашего! Так вот, командир потом рассказывал, что когда раздались эти стуки, нож выпал из настольного прибора на столешницу и развернулся сам по себе.
– Дифферент увеличился?
– Мы тоже так подумали, но командир вспоминал, что его как будто кто толкнул во сне. Проснувшись, он уже откуда-то знал что делать.
– Хорошо, что это был командир, в чьих словах на флоте не положено сомневаться, а кто другой? Так ему бы сразу сказали – со сна или с бреда, послали бы дружно далеко и надолго, да и на дне бы очухались! Повезло! Счастливый у командира нож-то оказался! Кто-то из подводников с этой лодки предупредил! А уж потом додумали мы – кто-то или что-то хотели предупредить именно командира и знали, где он в данный момент! Вот!
– Да-а! – протянул Макс – Ты веришь в это?
– За нашу службу, брат, и не в такое еще поверишь! Да сам знаешь! – отозвался друг.
– А бывает и наоборот, что и какие-то вещи прямо-таки притягивают всякие неприятности. И даже беды с несчастьями! Были мы как-то в одной стране, где-то там – Максим неопределенно махнул рукой в сторону юго-востока. Всякие делегации были на корабле, мелкие сувениры дарили, мы отдаривались. Словом, все как обычно! Да кто-то и подарил нам какую-то морскую раковину, неописуемой красоты, с радужной окраской.
Водрузили мы ее в одну витрину в кают-компании, где всякие сувениры собирали в дальних-то странствиях. Командир гидроакустической группы какие-то крепления придумал – чтобы в качку она не летала по шкафу и ничего не крушила. Все вроде бы в норме, вышли мы в море.
И началось – то вестовой руку ошпарил, то гидроакустик кислотой себя полил – в качку какой-то свой генератор паял, то доктор докладывает: работать, мол, устал, всякие ссадины мазать, да раны зашивать. Да никогда не было такого! Мучили меня предчувствия недобрые!
Я-то что, все не на невезуху грешу, а на обычное наше раздолбайство.
И мозги экипажу вправляю – мол, клювами поменьше щелкайте, марсофлоты, матерь вашу, да под ноги смотрите, мозгами тоже почаще пользуйтесь – не лишняя это комплектация. Да только нет-нет, да и приключится что-то.
А тут еще ночью чуть-чуть яхту по их миделю не переехали! Я сам на ходовом был. Откуда взялась – до сих пор не пойму! Прямо выпрыгнула под самый форштевень, ели успели отскочить. Прошли впритирочку. Даже пот прошиб! Что-то нехорошее стало скрестись у меня в душе холодными когтями.
Доктор наш из гражданских был, «военнопленный», медфак университета в столице закончил, грамотный такой. Он со студенческой скамьи еще увлекался этой новомодной восточной заумью, экстрасенсорикой всякой и на буддизме был слегка «повернут». И говорит он мне после этого случая – от раковины это дареной, все наши несчастья и еще не известно, чем все кончится!
Рисунок на ней, мол, похож на какой-то там знак, который не совместим с морем. И как-то намекает – всякие порезы и ушибы у бойцов очень плохо заживают, а пища слишком быстро портится. С одной стороны ерунда, авитаминоз всякий, жара и влажность… а с другой – так все эти условия были и раньше – уже больше четырех месяцев! Может, связь какая есть?
Я задумался – а ведь верно, до этого «подарка» от хитроумных граждан этой очень полумистической восточной страны у нас-то все было нормально!
Никаких тебе приключений и недоразумений, да! А по их-то физиономиям хитрым ничего не разглядеть. Даже улыбаются, как змеи – одними глазами!
– А что? Змеи улыбаются? – удивился Вадик.
– А ты не видел! Да еще как! – ехидно поддержал друга Георгий: – я вот сразу тещу в этой связи припомнил, и еще одну бухгалтершу в нашей финчасти. Точное сравнение, да! – вспомнил он и даже завертелся на месте.
– Очень мне это все стало интересно. Тем более, что доктор теперь подолгу общался с одним «Оолычем», так на корабле звали тувинцев. У них ко второму имени добавлялось «Оол» – сын, значит! Говорит, он сын шамана какого-то горного, а его бабка – вообще многопрофильная колдунья натуральная. Кое-какие фокусы он и сам творил – мне докладывали. Пропажи искал, воров выявлял, язвы на руках турбинистам залечивал простым «детским кремом», который он заговаривал обязательно на закате солнца. Но об этом когда-то потом!
Я сначала не верил, хмыкал недоверчиво, но вот когда взбесился самый мирный электрочайник, в котором чай по-быстрому, для вахты на ходовом кипятили… Так этот самый чайник как-то раз взял, да и взорвался. При этом уж как-то очень ловко посек осколками трех офицеров и вестового.
– Всё, – говорю! Сейчас я эту самую раковину собственноручно утоплю в море, да зашвырну куда подальше, да на полном ходу!
А зам и старпом, то вроде бы грызутся-грызутся друг с другом, а тут скооперировались против меня на этой почве: – Товарищ командир, – говорят, вы суевериям потакаете! Надо ее оставить – не могут же эти самые неприятности и неудачи продолжаться вечно! Пусть офицеры и матросы тоже в это поверят! В команде тоже оказывается, слухи вовсю бродили – как квас в банке! Как и следовало ожидать, впрочем! Вот так все завертелось!
Я их, конечно, немного «построил» за внеплановую демонстрацию протеста – я им еще покажу демократию, моя каюта им – не Гайд-парк! Ишь, самого Папу воспитывать пришли! А потом решил:
– Черт с вами! Не такой уж ваш кэп и тиран, каким вы меня рисуете своим корешам! Валяйте! Ведите свою работу против суеверий! Но ежели да коли что… тут я им по очереди кулак свой под носы-то подсунул! Прониклись… Да видно зря я в этом вопросе в демократа поиграл. Конечно, суеверным я себя не считаю, но неписанные еще дедовские морские законы стараюсь не нарушать – на всякий случай!
А той же ночью меня механик будит. Тогда только-только я в койку упал после командирской вахты на ходовом! Показывает мне мой Валерий Тимофеевич, умнейший механик, какую-то маленькую запятую из пористой стали.
– Черт, – говорю, – из подшипника? – моментально сообразил я и окончательно проснулся.
– Так точно, – подтверждает он, – Черт из подшипника!!! В масле нашли! Пока смотрим, но…
Никогда у нас такого еще не было! Вот только этого нам и не хватало! – Следить! – рявкнул я, – Как за мамой! Ежели да коли что – мне доклад. Где бы я ни был! Хоть в гальюне! Хоть на Альфа-Центавре!
А сам бегом, да к доктору. Поднял его тоже на ноги, да в кают-компанию. Тот своего Ооловича быстренько высвистал. Сразу все понял, без слов! Я моментально вестовых из кают-компании на камбуз зачем-то спровадил. И правда: – на фиг мне свидетели, как их отец-командир, с мятой спросонья физией, с барабашками борется! Потом от психушки не отбадаешься! А сам вместе с доком да с шаманом к шкафу, почти бегом, выдрал из креплений раковину и на полуют мы пошли всей компанией. Догадывался я, что все не так просто: поэтому Оолыч травками обкурил, что-то пел, доктор ему что-то подсказывал. А потом я ее ка-а-к зашвырнул в кильватерную струю, а шли мы узлов тридцать, бурун за кормой выше юта.
– И что? – почти хором спросили Георгий и Вадим.
– И всё! – сказал довольный Макс. – кончились все неурядицы, даже наоборот! Никаких поломок, на работу своей матчасти механик просто нарадоваться не мог! Выловили какой-то супостатский радиобуй с новой кабель-антенной, с «колбасой» подводной. Доложили – с флота нас даже поздравили, наградить, чем попало обещали – как всегда!
А я с дока и с Оолыча содрал страшную клятву о молчании, с пристрастием с ними пообщался! Впрочем и они сами меня о том же просили – тоже условие этой магии, что б ее… А зама и старпома я заставил пропажу искать – куда делась, никого не было – а дорогого сувенира нет! У меня свидетели были, когда я в кают-компанию заходил! Вот то-то!
– И, все-таки, ты сам-то в это верил? – теперь недоверчиво пытали самого Максима.
– Да верил или нет, но очень жалел, что не смайнал раковину за борт, как только доктор первый раз про этот дар данайцев заикнулся!
Народ замолчал. Макс погрузился в живые воспоминания, а Георгий с Вадимом не спеша, со вкусом переваривали рассказ друга.
– Хм-хм – хмыкнул Георгий, прочищая горло и разминая голосовые связки – Когда так, то слушайте! Если от таких ребят, у которых задницы давно в ракушках, можно услышать подобные рассказы, то… Каждый из нас встречался с какой-то чертовщиной! И в море, и дома! А расскажу я вам… – тут он вновь наполнил бокалы густым, как кровь, вином из новой бутылки. Тоже, кстати, традиция, основанная на приметах – руку разливающего в наших компаниях в течение застолья не меняют! Или почти никогда не меняют.
Итак, есть у меня друг – командир такой же лодки, как и моя. Тоже на ТОФе, на Камчатке. Вы его, наверняка, не знаете, хотя наш большой мир настолько тесен, что даже удивительно! А приключилась с ним, не так, чтобы и совсем давно, вот такая история. Буду вспоминать по ходу пьесы, так что постарайтесь не перебивать – я и сам собьюсь. Никому пока не рассказывал, да и впредь не расскажу. А сейчас, старым друзьям, да уж коли речь об этом зашла…
Как говорят маститые преподаватели – вопросы после лекции. Был он неплохим старпомом, рвал службу, классы с отличием закончил. Созрел – решило командование, пора в командиры! Долго ли, коротко ли, но вызвали его за назначением в штаб флота. Процедура обычная – собеседования, подтверждение зачетов и всякое такое. Справился! Жену он свою тоже с собой взял – пусть развеется. Детки по летнему времени у бабки с дедом, на Кавказе. Когда было время, гуляли по городу. Даже в театр ходили – процесс не такой у них там быстрый. Это не на Севере, где теперь всё относительно рядом. Да и Владик – не чета Мурманску, раза в три поболее будет!
Дело серьезное, принимать придется какой-никакой, а – здоровенный ракетовоз, хоть и толстая черная его шкура давно уже как молью побита, и его радикулитная механика давно о заводе мечтает.
И здесь, и там торчат наружу суриковые кровавые пятна стали легкого корпуса – листы рупорной резины антисонарного покрытия сорваны ударами, или отвалились от времени. И сам он уже по годам, в свете последних веяний военного кораблестроения, на музей вполне тянет. Но – еще не «Аврора» и кое-что может, да и все равно – других-то нет. Впрочем, это лирика. А суть – вот вам она!
Идут они по улицам, а жена по витринам магазинов глазами бегает. Деньги-то есть, а вот тратить – так особых возможностей у нас, если сравнительно, не очень много. И пошла она, скупая всё на своем пути! Я – терплю… то есть – друг мой героически терпит! Только морщится, как от зубной боли – представляете, идет капитан 2 ранга в наглаженной форме с пакетами в цветочек в руках. Ужас! Особенно для порядочного моряка, и особенно – старпома. Пакетов – все больше, все – фирменные. Но – терпит! Ага!
– Ну да! – авторитетно вставил Вадик – своих подруг убить обновками мечтала! Женщины одеваются для женщин! Для мужчин они раздеваются! Они для них надевают такое, чтобы тем захотелось все это немедленно стащить прямо на месте!
– Ты – циник, Вадик, как был – так и остался! – кивнув, удовлетворенно резюмировал Максим.
– Постоянство – признак зрелости! – в тон разговору отметил Георгий, – ни возраст, ни образование, ни высокое звание тебе просто не мешают!
– Циник прямо говорит то, что приличные люди тоже бы очень хотели сказать. Но им мешают эти самые созданные кем-то нормы приличий – немедленно парировал Вадим, а Георгий снова согласно кивнул, продолжая рассказ: – И начинается моя история: – подвернулся навстречу магазин «Интим», что ли? Короче, «разгул интима», в английском не настолько силен, чтобы оттенки отличать. Это магазин женского эротического белья. А цены там – за пару комплектов таких экономных тряпочек для женского тела можно машину на все четыре ноги переобуть или компьютер полностью на новые железки перевооружить, запросто! Жена говорит – пойдем, и тянет внутрь, а я… то есть друг мой говорит: – вот уж фиг вам. И упирается всеми четырьмя – еще чего, вообще позор джунглям! Чтоб я – да среди вот всего этого? Жена, как обычно, пошла одна – да я бы в таком магазине тоже ходил бы с красной рожей, как их белье! Нет уж, каждому – свое! – рассказчик перевел дыхание и продолжил:
– Я же не заставляю ее краснеть в автомагазине! Почему краснеть? Да она до сих пор, только и знает про машину, что самая большая железяка в переднем багажнике называется мотором!
– Чего ржете? У вас – по другому? Повезло! Так вот, смотрю я на дверь, жду подругу, то есть – мой друг ждет свою жену. А на двери – рекламка, там девица одетая ни во что, то есть, в комплект из какой-то красной сетки и в красные широкие веревочки в некоторых необязательных местах, пялится на меня с какой-то ехидной ухмылкой. Вот, думает он, дура! Солнце блеснуло – она язык показывает! Тряхнул головой – да нет, реклама как реклама, глянец, игра цвета… вышла жена и пошли дальше. Забылась эта сцена, завертелся… мой друг, как белка в колесе.
Дело к осени. Назначение состоялось, лодку принял, с экипажем знакомится – скоро в море, на всю автономность, знать хочется, кто чего хочет в экипаже, а. главное – кто чего может, кого надо подучить еще.
А жена у него – учитель литературы, красавица. Но, однако, экзальтированная особа, рассуждает со своими подругами о поэтах, с которыми… друг знаком очень шапочно, а уж если дело заходило о современных поэтах – так это вообще забег по темному лесу в безлунную ночь – в перспективе сплошные синяки да шишки. А кому нравится чувствовать себя дураком? Тогда он, коллега мой, требовал немедленно доложить рецепты борща или супа харчо… Тогда настроение супруги мигом портилось и можно было говорить с ней по человечески, безо всякого театра.
– А еще есть верная примета – у тех, кто в школе бьет самых красивых девочек класса по голове – тому непременно достается в жены очень хорошенькая… дурочка. А как же иначе? – ввернул Вадим.
Мужики дружно фыркнули, а Георгий добавил: – Вот ты ей это сам и расскажи – думаю, понравится! – глотнул вина, и продолжал:
– А тут еще женские романы у нее появились… не читали? Нет? И не дай вам Бог! Пытался когда-то и я – чисто из академического интереса, чтобы хоть мнение какое-то составить. За неделю прочел восемь страниц и решил, что остальное – только по приговору военного суда, или в обмен на 25 лет каторги, не меньше!
А жена начиталась этих романов, и дурацких рекомендаций в них, высосанных из пальца, какой-то хитрой бабой. Причем, она принимала и события, и рецепты, изложенные в них сумасшедшими авторами за чистую монету. И ну внедрять их в жизнь с энтузиазмом на перевес! И применяла их по мужу прямой наводкой – а по кому еще?
Не то, чтобы мой коллега был сам-собой чистый дуболом из сказки про Урфина Джюса, но… Хотя, это делали и раньше – свечи там зажечь, вкусный ужин на двоих, арома-свечи, коктейли, вино… Что еще? Да, еще музыка, соответствующая. Все-таки, любовь, красивая (пусть даже и своя привычная) женщина – великая сила! Будете смеяться, судари мои, но такие милые благоглупости можно делать и с собственной женой! Точно-точно! Ты, Вадик, мне, конечно, не поверишь – наши тетки тебя еще по лейтенантству подкалывали – что ты при виде более-менее красивых женских ног выше колена, сразу переходишь на управления головкой самонаведения! Эдакой многоцелевой…
– Ну уж и прямо! – обиделся Вадим и взъерошил пятерней свою седину…
– Ладно, это уже к делу не относится! – вмешался рассудительный Макс, заинтересованный рассказом: – Валяй дальше!
Георгий не забыл налить еще по бокалу вина друзьям. Официант, зная вкусы гостей, сам принес блюдо с соленым сыром – отличной настоящей осетинской брынзой – и еще одно, с разной-разной пряной зеленью.
– Так вот притащился, хм-хм, мой друг домой, а там жена поднесла рюмку коньяка, ужин… Друг расслабился – завтра выходной на дивизии дали, друзья рыбалку организовали… Жизнь – рай! А подруга ему нежным голосом предлагает: – давай, мол, романтический вечер!
– А почему бы и нет? – поет мой друг по-русски и по-французски. Тут же принимает самое деятельное участие в подготовке романтического антуража, варит глинтвейн, то, сё! Роется в музыкальном архиве, и ждет жену из ванной уже с некоторым нетерпением.
Тут она появляется из-за шуршащих колыхавшихся шелковых занавесей, в красной маскарадной маске и… блин, в том самом красном белье, которое я… то есть он…
– Жорж, тудыт же твою дивизию во все причалы, в драный забор и бербазовские склады! – почти хором заорали возмущенные друзья. Народ в зале вздрогнул, а горбоносый охранник проявил к ним самый живой интерес и вышел из-за бара. Макс махнул на него рукой – да все нормально – мужчины разговаривают! Тот понимающе кивнул и сосредоточился на созерцание живой картины за верандой заведения, словно для кисти нового Айвазовского.
А возмущенный Вадим на повышенных тонах втолковывал Георгию, что все-все – (это в смысле, оба его училищных друга) давным-давно поняли, что он рассказывает свою собственную историю. Дело хозяйское, конечно, но на хрена так неуклюже маскировать танк, запихивая его под оренбургский платок? Тем более, что трещать об этом на каждом перекрестке друзья не станут. – Ив чем, черт тебя подери, здесь связь с магией и суевериями?
– А вот в чем! Дальше было вот что – только я ее обнял, намереваясь немного покружить красавицу в танце, как раздался звонок! Хватаю телефон, там старпом! Тревога, пожар! Горит трансформаторная подстанция на корне причала, причем хорошо так, и уверенно горит! Тушат ее пожарные, да не очень здорово получается – рассказчик промочил глотком вина пересохшее горло и продолжал:
– А командир дивизии двум нашим лодкам приказал перешвартоваться, даже буксиры рейдовые выслал. Нет, ну твою маман, такой облом на самом интересном месте! Раньше мне везло как-то, а тут…
Быстро влез в форму и помчался на свой мастодонт. Пока то, пока сё, возвращаюсь – понятное дело, жена уже спит, весь праздничный антураж приведен в исходное. Глинтвейна – нет, то ли – вылила, то ли выпила в одиночку! Ладно, выругался шепотом, залез в душ и тоже заснул… прямо на диване под телевизором. И красотка на брошенном фирменном пакете опять криво мне усмехается. Сволочь, однако! И снятся мне всякие кошмары с ее самым активным участием!
– Ну и что? – удивился Макс, – Простое совпадение!
– Да конечно, но… если бы одно!
Проходит какое-то время, вернулись мы в тот день из гостей, слегка-слегка навеселе. Дети мирно спят. А Люба моя опять решила показаться мне во всей красе. И опять! Только переоделась, только я снова увидел это чудо интимного белья, как… Ё-П-Р-С-Т! Тревога! Стояли мы в тогда в боевом дежурстве в базе с ракетами. И внезапно прибыла к нам комиссия с проверкой нормативов. На вертолете! Опять я – в машину и на причалы, по дороге своих офицеров подбираю, человек семь впрессовалось в мою «Тойотку». Все нормально – да сколько раз тренировки да учения проводили! Нормативы все перевыполнили, «хороню» получили. Говорили еще, что на отлично только сам Господь Бог приводится к бою в базе. Домой не поехал – поздно уже было, упал в каюте почти без сил, и заснул, как убитый. Но снится мне опять эта стерва и шепчет: «Аварийная тревога!». Вылетаю в отсек, просыпаюсь до конца, и понимаю, что отрывистые звонки тревоги звучат только у меня в голове! Вот до чего дошел!
А в третий раз – на мой день рождения. Все хорошо, настроение – блеск, подарки, славословия! Узнал, какой я хороший, душа поет! А она: – А сейчас будет тебе от меня самый-самый лучший подарок! Гран-При!
Точно, где-то в своих романах речь стырила! Догадался я, еще бы – свою мадам-то я изучил уже. Млею вроде бы, а сам мысленно перебираю ситуации – ну не должны меня сейчас на лодку или в штаб вызвать. В навигационном ремонте стою, кое-какое важное железо разобрано. Ну, просто – не дол-жны-ы! Быстро-быстро – в душ, быстро-быстро – свечи, арома-лампа там и прочее! И вот – Любаня почти в естественном виде! А комплектик выглядит эффектно, слегка и изящно прикрывая костюм Евы. Гормоны ка-ак врежут мне по хмельной башке! Схватил я ее в объятия, сейчас, наконец-то узнаю, как эта вся конструкция с нее снимается! И только вспыхнула любовь, как вдруг шум какой-то на кухне. Сначала, как стук барабашки, а потом – как горный водопад. Она кричит: – Потоп!
Я – на кухню! И точно – по стенам потоки! Ниагара! Что-то накинул на себя, бегом наверх. К соседу, тарабаню, он ни в чем выскакивает из двери. Прямо как собака – все понимает, но говорить не может. Расслабился у друзей, и сдуру заснул прямо в ванной!
Возглавил я борьбу за живучесть на двух этажах, соседи палубой ниже меня уже тоже подключились… Короче, обгадили мне финал моего личного праздника! А так все хорошо начиналось! Ну что, Макс, опять скажешь – совпадение? – ехидно спросил он приятеля. Тот – на этот раз – молча тянул вино из бокала.
– После победы в сражении я первым делом я порвал на мелкие кусочки портрет наглой девицы в красном! Жене строго-настрого запретил даже думать об этих сеточках, веревочках и тряпочках! Отнял у ребенка любимую игрушку! Думал, – всё! Даже забыл!
А потом, где-то через полгода, в середине отпуска поехали мы в санаторий на море – здесь, рядом. И все-то было хорошо, все-то было по плану – до поры, да до времени!
Играли мы в волейбол как-то допоздна – компания неплохая подобралась, фанаты! После всего возвращаюсь я в номер, на столике – шампанское, фрукты, вино, сыр. Свет притушен, шторы затянуты. Любаня – в халатике, а из-под цветного шелка…
– Роковое белье? – не выдержал Вадим.
– Точно! – подтвердил Георгий, – внутри у меня похолодело. Протащила-таки запретный груз! В ту же самую секунду дежурная сестра стучится – вызывает меня дежурный врач. Передает, что меня кто-то хочет по закрытому телефону. – Не к добру – заявляю я жене и показываю на эротическое белье.
Оказалось – наш командующий, очень я ему понадобился. Просит – понимаете, именно ПРОСИТ, немедленно прибыть на службу обещая все земные и небесные блага. Моя-то лодка в заводе стоит, а на другой командир попал в аварию и переломал себе обе ноги. Лоб в лоб!
Чувствую – в море придется идти – так и звучало это между строк – мол, больше некому! Это приятно, когда начальство просит и предлагает – когда оно вполне может приказать и назначить. Так и будет – в девяти случаях из десяти – но попозже! Я согласился – дело есть дело, служба есть служба! Но я еще кое-какое решение принял…
Пришел в номер и ледяным тоном говорю – снимай-ка свои тряпочки! Люба насупилась, как шарпей, разделась, влезла в купальный халат, а я все это взял и скомкал» – Ты – фетишист! – осуждающе воскликнула она.
А я пропустил крик ее души мимо ушей, вытащил из чемодана фляжку стальную с НЗ – было у меня немного «шила» с собой! На всякий-всякий случай! Еще и пакет от этого белья прихватил! Чтобы выбором не мучиться!
Спустился я вниз, прямо на газоне разложил эти тряпочки, этот красивый пакетик. Жена смотрела с балкона. Тогда я обильно полил все это спиртом и щелкнул зажигалкой. Во флотском «шиле» ни одна нечисть не живет! И «оборотни в погонах» шила тоже пить не могут! Всё «Хеннеси» балуются! Помните, начпо соседей, по прозвищу Отец-Иезуит, шила пить не мог! Весь в краску вгонялся, пятнами! А кровушки-то попил, чистый вампир! Чуть меньше товарища Дракулы. Даже замполиты от него рыдали!
– Вампир? – хмыкнул Вадим. – кровь пил?
– И кровь пил! И мозг у них сырьем ел и не только у них – у других тоже!! – подтвердил Георгий. – Потом на Украину сбежал, знамя национализма подымать! С КПСС-то брать стало больше нечего…
– Опоздал, наверное! Жорж, не отвлекайся, не рыскай с курса! – одернул его Макс.
– Ладно, слушайте! Любаня спокойно наблюдала за костерчиком. Выбежал было охранник, ошарашено поглядел на меня, на мой ласковый вид взбесившегося тигра, и скрылся молча и быстро.
Вернулись домой, сходил я на два месяца в море, совершенно без приключений. И зловещая улыбка девушки в красном мне больше даже не снилась! А романтические ужины и вечера мы с Любой иногда проводим. Но что интересно – ни одна сволочь НИКОГДА нам больше не мешала! Вот такие злые вещи были у меня дома! А жена мне больше не перечит в домашних делах! Вот что настоящее флотское шило с нечистью делает!!!!
Георгий поглядел на ухмыляющихся друзей и добавил – из любви к правде: – Ну ладно – почти никогда не перечит.
Наступало время расплатиться и топать восвояси в санаторий, навстречу поджидающим их супругам.
Такие вот попадались морякам добрые и злые вещи на суше и на море – спросите – вам расскажут…
Посвящается моему первому командиру С.Н.Н.
Произошло это в начале восьмидесятых годов в одном из дальних морских гарнизонов Северного флота. И стояла там бригада дизельных подводных лодок и бригада кораблей ОВР, то есть – охрана водного района.
Так вот об «овровской» службе написано все-таки до обидного мало. Пишут все больше про подплав, особенно – атомный, особенно – атомно-ракетный. И, конечно, про дальние походы крупных кораблей в штормовые в ультрамариновые дали. А разве не морские дали и походы, не южные моря, не ледовитый океан были первым мотивом выбора морского пути, выбора Высшего Военно-морского училища вместо института или факультета универа?
Само понятие «ОВР», в просторечье – ОВРа, носило противоречивый характер, и вызывало у служилого люда диапазон восприятия от пренебрежения – до – даже – некоторого преклонения и уважения. По количеству суток, проведенных в море, наши корабли могли сравниться с большими кораблями, но – и труба была пониже, и дым – пожиже. Форма службы – это различные виды боевого дежурства. В том числе и дозоры, дежурства ПВО, ППДО, дежурные КПУГи прочие виды боевых дежурств – всего уже и не перечислить! Плюс к тому: выходы в море на различные обеспечения мероприятий, закрытие районов стрельб, силы обозначения. Причем, подход к этому был самый серьезный. Все эти дежурства подразумевали неотлучное нахождение офицеров на корабле. Фигурально выражаясь, и дом был виден, и дойти нельзя.
С женами часто были только что свидания на причале. Или, после заступления во второе подряд двухнедельное боевое дежурство, отпускали сбегать домой – на час, другой – как поощрение, но с обязательной адекватной заменой коллегой с другого корабля, на всякий случай. Такое уж время было! И все было серьезно! А в то время, как правило, боевые корабли стояли у причала только в случае неотложных уже планово-предупредительных ремонтов и серьезных поломок. Особенно летом.
О самих поломках, не говоря уж об авариях, о которых, кстати, тогда запрещено было говорить открыто. У нас же не могло быть военной техники, советской техники, которая бы ломалась! Без подрывов и боевых повреждений! Корабли же были уже давно «заслуженные», честно говоря, уже на тот момент устаревшие и морально, и физически – МПК проекта 204, а это были наши первые корабли с комбинированной дизель-газотурбинной силовой установкой, причем при ходе под турбинами движитель был водометный. Гидроакустическая аппаратура была слабенькая, разработки еще 50-х годов, а бытовые условия – вообще спартанские. По компоновке и организации он был некоей переходной конструктивно-организационной единицей от катера к малому кораблю.
Когда однажды внезапно вышел из строя один из блоков главного двигателя, то на нашем корабле ремонт производился днем и ночью, ускоренными темпами, в условиях жесткого цейтнота перед большими учениями Кольской флотилии. Причем, своими силами, лишь при участии специалистов бригадной судоремонтной мастерской. А осуществлялась, по сути, заводская операция, по замене блоков на главном дизеле. Как и положено было по законам Мерфи, а, по-русски, по теории подлости, «вылетели» именно нижние рабочие блоки, что сделало эту операцию еще более сложной в корабельных условиях. Командир корабля и командир БЧ-5 постоянно докладывали старшему командованию о ходе выполнения почасового графика ремонта.
Дело было в том, что в ходе предстоящих учений дивизион малых противолодочных кораблей должен был выполнять призовой поиск дизельной подводной лодки. На их фоне наш корабль спланирован выполнять зачетные торпедные стрельбы новыми, по тем временам, торпедами на этом тактическом фоне.
И ремонт был выполнен даже с опережением графика, за что нашего механика даже пообещали представить к правительственной награде. Но именно – пообещали… Даже – первоначально – представили. Как стали говорить теперь: «Обещать не значит жениться!!!» Что-то не вышло, документы оформили как-то не так в свете требований всемогущих кадровых органов, а потом – забыли…
А на дворе стояло северное лето, самый разгар. Погода была необыкновенно теплой, и в природе было относительно тихо. Но отдыхать и любоваться природой, как сейчас принято, нам было некогда – на корабле шли непрерывные тренировки КБР, различные учения – словом, обычные флотские будни.
Надо сказать, что офицерский коллектив на корабле подобрался очень неплохой, разнообразный. Обстановка в кают-компании была здоровая, без склок и хамства. Конфликты, конечно, были, (а как же без этого?), но какого-то длительного и враждебного характера не носили, и разрешались сами собой.
Мы все читали и знали книги Л. Соболева, С. Колбасьева и стремились к тому, чтобы наши взаимоотношения соответствовали духу кают-компании миноносцев русского флота. Сейчас офицерская молодежь как-то стесняется этого слова, или произносят его только в насмешливо-ироничном контексте, но я считаю, что необходимая, здоровая, без эйфории, морская романтика у нас имела устойчивый вид на жительство. И именно она, помогала выдерживать физические и психологические нагрузки непростой и напряженной «овровской» службы в те, уже далекие годы. Мы знали, по большому счету, для чего все это. Для командира, Сергея Николаевича Н. этот корабль был первым в его жизни. Званием командира Сергей ужасно гордился, он не утратил еще задора и здорового честолюбия, много знал сам и продолжал учиться и учить всех нас. Молодой командир поддерживал и развивал любую разумную инициативу, поддерживал наши начинания и не давал им затухать – когда мы, и, в частности я, «остывал» к внедрению своих же собственных «идей». Помощник тоже был влюблен в корабельную службу, отлично знал противолодочное оружие, а «хозяйственником» вообще был с большим талантом. На этом корабле только у командира, у меня и механика название должности состояло из одной ипостаси. У помощника, через запятую дальше шло: «командир БЧ-2-3», у штурмана – «командир БЧ-4, начальник РТС». Все бы ничего, если бы эти должности исполнять только фактически, но ведь они еще предполагали и требовали ведения документации в огромных объемах за все перечисленные боевые части. Безо всяких скидок, что он один на три боевые части, что боевые части насчитывали четыре-пять человек… нет! Писать заставляли минимум за БПК! Устав и всякие регламенты и инструкции были почти одинаковы, не взирая на тип и класс корабля.
Бумага всегда успешно боролась с фактической боевой готовностью, причем, что удивительно, во все периоды истории и при всех политических режимах, как бы их там не называли. На дивизионных построениях по своему росту наш офицерский коллектив выделялся на фоне остальных – только помощник, Сергей Владимирович Я. едва дотягивал до 170, а я со своими 185 сантиметрами был следующим, механик и командир были еще выше, а штурман – так вообще 194 сантиметра. Подначки от соседей были постоянные, тем более, что командование «убедило» наш экипаж взять на себя повышенные обязательства, что превратило нас на некоторое время в мишень и для дружеских подначек, и для придирок «конкурентов».
В море ходить любили. Как тогда говаривали: – «любовь к морю прививалась невыносимым перманентным дёром на берегу.
Поэтому и выход на учение ждали с нетерпением.
– В море! В море – да подальше! Век бы «проверял» не видеть! Хотя бы – неделю! – торопил время командир.
И вот – одним, ранним туманным утром получили сигнал «неожиданной» тревоги, на реях кораблей взвились «тревожные» сигнальные флаги. Запустили дизель – генераторы, а затем и главные двигатели, окутавшие все причалы едким сиреневым дымом, и глухо урчавшие, в ожидании отхода, как будто катились камни с горы.
На дороге к причалу откуда-то появился странный офицер, из проверяющих, задававший всем встречным дурацкий вопрос насчет «тревожного чемоданчика». Те удивленно пожимали плечами, так как, будучи корабельными офицерами, все необходимое, на все возможные случаи походной и даже боевой жизни, от элементарных бритвенных приборов, запасов сигарет и разных приятных мелочей и вплоть до парадных мундиров, держали в своих каютах. Корабельная жизнь – она такая, никогда не сможешь знать, где вдруг окажешься не то чтобы завтра, а вообще – через несколько часов. А уж тем более – предположить, что именно тебе будет там нужнее всего. Поэтому, на всякий случай, у нас было все.
А он, хоть и был одет в военно-морскую форму, да еще с нарукавными шевронами капитана 3 ранга, знай себе – записывал, как будто этого и не знал. Одно слово – проверяющий! Это не должность, а форма менталитета!
С ходового мостика корабля мы с командиром увидели, как он остановил даже нашего комдива, Андрея Владимировича Б., личность колоритную, с огромной «пиратской» бородой-шотландкой, крайней нетерпимостью к паркетным морякам. Проверяющий огорошил комдива, ввергнув того в ступор, наверное своим дурацким – на наш взгляд – вопросом.
Конечно, из-за грохота дизелей и приличного расстояния мы не могли ничего слышать, а только видели его жестикуляцию, но мы хорошо знали его лексикон и темперамент, и дружно рассмеялись, представляя, и озвучивая вслух, как этому «проверяле» наш «Борода» разъяснял его заблуждения. Проверяющий, по всей видимости, сильно обиделся на него, и куда-то ушел. Скорее всего, искать кому бы пожаловаться, наверное! А, может быть, и был «послан» по старой трассе. Комдив это умел!
Всё! Мы наконец, получили желанное «добро» оперативного, снялись со швартовов и пошли по длинному горлу Печенгского залива, чьи скалы помнили еще драккары викингов и ладьи поморов.
На ходовом мостике нашего корабля собрался весь штаб дивизиона, и над нами заполоскался брейд-вымпел его командира, с шикарно шкиперской бородой.
Море было относительно тихое и спокойное. По УКВ слышались переговоры кораблей других соединений, так же выходящих на учения. Где-то высоко над нами чертили небо тяжелые самолеты, и совсем низко – рукой подать, пролетали пары истребителей палубной авиации, «летающие огурцы», как тогда называли за форму и окраску ЯК-38. От чувства причастности к великому флоту было как-то по особому приподнятое настроение, задор был заметен у всего экипажа. Все команды выполнялись быстро и даже весело.
Тем временем, вышли в заданный нам квадрат, или, как говорят, в «квартиру» полигона боевой подготовки, и начали плановый поиск. Корабли перестраивались, меняли галсы, использовали опускаемые станции, азартно применяли «хитрые» технические приемы, и, наконец, получили уверенный контакт с лодкой. Тут же лодку «схватили» и подтвердили контакт акустики с нескольких МПК.
– Нашли, как жена заначку! – восхищенно прокомментировал дивизионный РТС-овец.
Итак, корабли обнаружили лодку и начали за ней слежение. Пользуясь погодными и гидрологическими условиями, гидроакустики «набирали время контакта», необходимое по нормативам, старшины команд тренировали матросов последнего пополнения, которых на кораблях дивизиона было много.
В других боевых частях на нашем корабле тоже шли постоянные учения, чтобы дать почувствовать экипажу, что такое боевая работа. Медленно двигались установки РБУ, отслеживая перемещение невидимой лодки, глухо урчали сервомоторы наводки орудия, где-то в небе выискивающего своими стволами незримую глазом воздушную цель. Командир любил говорить, что каждую тонну соляра нужно спалить с толком. И ему удавалось этого добиться! Приближалось время нашей зачетной стрельбы. Уже за приборы в рубке гидроакустики взялся сам старшина команды, доклады стали четче, уверенней и точнее. На палубе у аппаратов правого борта суетились торпедисты вместе с дивизионным специалистом, с командирами БЧ-3 – с нашего и с соседнего корабля (а как же – практический опыт с новым оружием – раз, да и поддержка – на всякий случай – два!), еще раз проверяя все положенные установки.
Обычное в таких случаях напряжение нарастало! И вот посыпались установленные команды атаки подводной цели. Корабль увеличил ход и лег на боевой курс торпедной атаки.
Залп! С интервалом в несколько секунд аппараты окутались слабым сизым пороховым дымом, уносимым встречным потоком свежего воздуха, и торпеды рванулись с борта прямо в серо-зеленые, с редкими белыми задорными гребешками, волны, уткнувшись в них своими ядовито – красными «практическими» головами. Насколько мне известно, на наших кораблях стояли последние торпедные аппараты, выстреливающие торпеды с помощью ПВЗ, т. е. порохового вышибного заряда, а не сжатого воздуха Все! Экипаж, команда торпедистов, КБР, и сам командир что могли, уже сделали! Теперь все зависело только от того, насколько правильны были расчеты и решения, а также от исправности механизмов самих торпед. Оставалось только ждать! Мы вглядывались в изумрудную воду и молча переживали, найдут ли ее наши «умные» торпеды.
Где-то там, не очень далеко, в зеленой глубине, всего на каких-то ста метрах шла своим курсом невидимая черная лодка. Так мы тогда считали, что на ста метрах, но…
А на лодке же, которая уже несколько часов участвовала в этом учении, как и положено, личный состав находился на своих боевых постах по расписанию по боевой тревоге. Монотонная работа, убаюкивающий тонкий шум разных электрических приборов, похожий на заунывное однотонное пение, не способствовали поддержанию высокой бдительности. Тем временем, в одном из отсеков обнаружили течь из одного из фланцев трубопровода охлаждения дизелей, и механик упросил командира немного подвсплыть, для того чтобы уменьшить давление забортной воды и наскоро провести ремонт, устранив эту течь.
Командир лодки буркнул что-то, насчет худой кобылы, у которой некоторые мероприятия и процессы всегда не вовремя, поинтересовался насчет того, откуда растут руки у мотористов, позавчера собравших этот несчастный фланец, а также, насчет необходимого времени на устранение течи. Предчувствуя что-то, по интуиции опытного командира-подводника, скрепя свое сердце и протестующий разум, он все-таки принял решение на изменение безопасной глубины. Авось, обойдется! В дизельном отсеке закипела работа.
Но, как говорится, нарушение инструкции будит мирно дремлющее лихо. А вот оно уже делает все остальное руками нашего личного состава…, а так же с помощью «добрых» соседей.
Но на верху, конечно, никто не знал об этом, и торпедная атака прошла, как по учебнику. После залпа на ходовом мостике наступила напряженная тишина. Минеры ждали результатов – заинтересованные больше всех, и больше всех понимающие – что же там, на глубине, происходит! Акустики пытались услышать хоть что-то. Все вглядывались в горизонт, по пеленгу залпа. Вот-вот, где-то там у горизонта должны были всплыть честно отработавшие свою задачу практические торпеды.
И, действительно, через несколько таких непередаваемо-длинных минут, их ярко-алые «головы» показались над серо-зелеными волнами.
Тут же ожидающие этого момента наблюдатели, радостно звенящими голосами выдали на них пеленг, с соседнего корабля тоже сообщили, что видели всплывшие торпеды. Но… через короткое время они пропали из поля зрения, как бы мы не старались их разглядеть! Что за мистика?
Корабли на среднем ходу подходили к предполагаемой точке всплытия отработавших торпед. Вот они уже подошли почти вплотную, а ни одной торчащей из воды «красной головы» видно так и не было. Что за чудеса! На мостике находились и комдив, и дивизионный минер, и другие офицеры штаба, которые всматривались в волны вместе с сигнальщиками.
Дивизионный минер, грамотнейший и образованный офицер, обладавший фундаментальными знаниями своей специальности и острым природным умом, ревниво защищал корабельных торпедистов.
Высказывались разные версии и предположения, почему эти торпеды могли утонуть, но минер стоял на своем – торпеды – новенькие, вообще впервые используемые на этой торпедо-технической базе, с которой он сам их принимал. А уж он-то знал, как проверять и готовить оружие!
По розовым пятнам на лице и тону его голоса чувствовалось, что нешуточно задета его профессиональная честь!
Корабли КПУГа продолжали ходить галсами, «прочесывая» квадрат плотной гребенкой. И ничего! Однако, согласно полигонного времени, всплыла у заданной кромки полигона подводная лодка, наш учебный «противник». С ней была установлена связь, комдив покинул мостик и спустился в радиорубку. Через некоторое время он вновь появился на нем, застегивая свое видавшее виды меховое командирское пальто, зло плюясь сквозь свою роскошную бороду, и ругаясь на чем свет стоит.
– Подводники что-то слышали, но ничего не знают – так можно было перевести в печатную форму его возбужденную речь, исключая некоторые эпитеты и междометия, отражающие его возбужденное состояние.
– Д-а-а, – протянул минер, – похоже, что торпедам – капут, они затонуть могли только от разрушения корпуса. А от чего корпус торпеды мог безнадежно крякнуться? – с видом экзаменатора обратился он к нашему корабельному минеру.
– От прямого удара во что-то достаточно большое и твердое! – ответил тот.
– Правильно, лейтенант, от удара. А до дна здесь метров шестьсот – семьсот, скал подводных на карте не обозначено, значит – от удара о цель. А о какую такую цель? А, и даже без вариантов, – о ту самую, по которой и стреляли! Вон она, в базу направилась, громыхая дизелями. От такого удара корпус у «изделий» треснул, их просто выбросило на поверхность, а затем они уверенно набрали воды внутрь и затонули. Мы ведь ясно видели, что они всплыли, засекли точку всплытия и уж точно бы их обнаружили, если бы они уцелели. И, раз они обе накрылись, значит – это из-за подводников. Наша ошибка не может повториться сразу на обеих, и никто меня в обратном не убедит! Подводники что-то знают, ну не могут не знать, однако – темнят.
А почему? Они, естественно, боятся. А чего боятся? Да, конечно, почему-то нарушили какие-то требования. Ничего, шила в мешке не утаишь. Особенно флотское. Или вытечет само, или всегда запах выдаст! – пророчески завершил свои логические построения Петр Семенович.
Все выходило логично. Бородатый комдив с доводами полностью согласился, буркнув: – Ну, ты, Семеныч, прямо Шерлок Холмс, на пару вместе с патером Брауном. Тогда на корпусе у них должны остаться отметки от наших торпед, вечная им память!
– Конечно, найдутся, куда они денутся! – заверил Петр Семенович, – Даже спорить на бутылку не буду ни с кем, это нехорошо в данном случае – ибо, когда спорят военные, да еще в разных званиях – откуда, к чертям, истина родится? – разминая сигарету, заключил Потапов. В логике Петру Семеновичу не откажешь. Он был известен всей бригаде, как эрудит, шахматист и уникальный специалист по модному тогда «кубику Рубика». На спор, он с завязанными глазами собирал его из любого состояния за десяток-другой движений. Это был своеобразный тест на логическое мышление.
Как выяснилось позже, с подводной лодкой так и было. «Авось» не помог! Подвсплыв для ремонта системы, она оказалась аккуратно на заданной глубине хода торпед, на траектории «мешка» их боевого курса. Из рассказов очевидцев, уже потом и под некоторым секретом, в теплых компаниях, мы узнали, что удар был настолько чувствителен, что все, кто занимался своими делами или подремывал где-то в укромном уголке, без команды бросились по своим штатным местам по расписанию. Это – рефлекс подводника. Чуть позже из центрального поста прозвучала команда осмотреться в отсеках, но течи, слава Богу, нигде не было. Однако впечатление у всех осталось не самое приятное.
У людей – впечатления, а на бортах лодки вмятины и силуминовые обломки корпуса торпед. Те даже торчали в зазубринах на легком корпусе, как потом все увидели.
Наши корабли, больше для приличия, еще поутюжили квадрат полигона, и уже через некоторое время получили команду возвращаться в базу. Выстроившись в строй кильватерной колонны, МПК, временами окутываясь косматыми клубами бело-голубого солярового дыма, шли в сторону Печенгского залива. Ветер крепчал, смяв гладь моря как цветную бумажку, и волны, разбиваясь об форштевень, с громким плеском били в скулы и с шумом оглаживали серые борта.
На ходовом посту продолжали обсуждать событие. Дивизионный минер с комдивом и командиром корабля, прикидывали стоимость торпед и уже обсуждали бюрократический механизм их списания, а так же возможные вытекающие из этого административные последствия и неизбежные визиты «всей вертикали» минно-торпедной службе, в ходе которой будет доказываться не то, кто виноват, а традиционное – «виноват не я».
Заступивший на вахту рулевого боцман заинтересованно спросил флагманского минера:
– А сколько же они стоят?
Занятый своими невеселыми мыслями, дивизионный минер меланхолично ответил:
– Примерно четыреста сорок тысяч рублей!
Боцман помолчал с пару минут и совершенно серьезно изрек: – Это пять тысяч шестьсот ящиков водки! Или даже чуть больше! Целый товарный состав пульмановских вагонов! Какой кошмар!
Его восклицание разрядило обстановку на ходовом посту. Даже мрачный комдив улыбнулся и махнул рукой: – Кто о чем, а вшивый – про баню! Леня, ты прямо арифмометр «Феликс», только в кителе. И, смотри-ка, ты даже не задымился из-под шапки, напрягая свои мозги! У тебя другие ценностные ориентиры, кроме водки, еще имеются? Скажи – какие?
Между тем, мы втянулись в горло залива и стали поочередно швартоваться, борт к борту. Ошвартовавшись, стали приводить корабль в порядок, смывая с палубы, оружия и надстроек остатки морской воды, чтобы потом не проявились проплешины соли, которые отмывать будет труднее, если эта соль успеет подсохнуть.
Командир ушел на «летучку» в дивизион, но скоро вернулся, встал на причале напротив корабля, и, разминая сигарету, стал внимательно осматривать его борта и надстройки. Заметив, что все мы собрались на шкафуте, он приглашающе махнул нам рукой. Офицеры корабля подошли к командиру, попросили разрешение курить. Закурили, в наступившей тишине явно витала какая-то недосказанность, и чувствовалось, что командир вырабатывал какое-то важное решение.
– Короче так, мужики! Завтра нас по этому случаю будет смотреть высокий штаб нашей славной флотилии – сделал он эффектную паузу – во главе с самим командующим!
«Мужики» задумались. Этого только и как раз, не хватало нашему славному кораблику!
Командующий был Моряк, именно с большой буквы, дело знал, не гнушался лично лазать по самым скрытым корабельным закоулкам. И знал сам, без подсказчиков, что, где и как должно быть на корабле. И также был строг и взыскателен. Это понятно – чтобы добиться хотя бы приличного среднего уровня, планку требований надо поднимать повыше. Достигнут или нет, вопрос открытый, но стремиться будут. Это-то нам было ясно уже тогда… А чтобы облазить наш «крейсер» с форпика до ахтерпика и от киля до клотика, времени много не надо, часа будет более чем достаточно. А наши недостатки мы знали сами….
– Дело, похоже, труба, но лапки задирать сами не будем! Ночь – длинная и белая! Помощник, стройте экипаж! – уже уверенно, явно с созревшим решением, сказал командир.
Да, поработать пришлось! Надо отдать должное находчивости, распорядительности и запасливости помощника – нашлись и нужная краска, и инструменты. Матросы и мы работали весело и зло, дело двигалось, да так, что объем выполненной работы превышал обычный раза в три, к нашему собственному удивлению. У «пома» нашлись «излишки» продуктов, мы устроили «ночной чай» в кубриках, чтобы поддержать и как-то стимулировать всех участников «аврала». Я носился и кубриках, и в машине, где – подбадривая, где – следя за тем, чтобы не переусердствовали и не «угорели» от паров синтетической краски. Из динамиков летела веселая музыка, даже по верхней палубе, не смотря на глубокую ночь. Соседи и дежурная служба не возмущались – понимали «вкус момента».
К утру мы сделали почти все, что хотели. Всё – это идеал, линия горизонта – цель недостижимая!
А помощник, Сергей Владимирович, продолжал удивлять – экипаж построился на подъем флага в совершенно новом рабочем платье и новых же сапогах. На флагштоке заполоскался новенький, тщательно отглаженный, новый, Военно-Морской флаг.
Все командиры боевых частей, старшины команд доложили о готовности к смотру, предъявили командиру свою документацию. Все! Теперь началось время тревожного ожидания. Готовы-то мы готовы, но… Пути начальства неисповедимы…
Потом, забегавший в нашу кают-компанию глотнуть чаю с сушками, дивизионный минер Петр Семенович сообщил, что представители МТУ флота действительно обнаружили свежие вмятины на легком корпусе лодки. Следы, как говорится, были налицо. Скрыть, если кто-то и хотел, факт попадания торпед, не удалось. Да и в гарнизоне об этом знали, в женских устах все обросло утрированными подробностями, в очередях магазинов женщины говорили о подлых «овровцах», чуть было не угробивших своими торпедами их героических мужей-подводников.
Все эти слухи нам принес из поселка, вместе с почтой и сигаретами, один из наших мичманов, посланный для сопровождения почтальона и киномеханика. Ближе к обеду, мы заметили двигающиеся в нашу сторону «Волгу» и несколько «УАЗ»-иков. Явно наступал «момент истины» для всех нас.
Машины подошли к учебным корпусам дивизиона. В гарнизоне это место называлось – «там, где кончается асфальт». Дальше дорога, доставшаяся нам еще от немцев и финнов, шла к топливным складам, но асфальтом наши флотские дорожники ее уже обделили. Все руки не доходили… были места и поважнее.
Из машин стали выходить офицеры, ожидая, как видно, распоряжений командования. Командующий неторопливо вышел из машины, подождал комбригов – и нашего, и подводников, наших же соседей по гарнизону, (откуда и была «пострадавшая» лодка), а также командира минно-торпедного комплекса, готовившего эти торпеды и кровно заинтересованного в «нужных» выводах.
Экипаж стоял в ожидании. Командир и я встали у трапа. Внимательно и оценивающе адмирал осмотрел борт и настройки корабля и что-то одобрительно сказал сопровождавшим офицерам. Первое впечатление – штука важная. И его второй раз не произведешь!
После чего, адмирал зашел на борт, принял доклад, громко и четко поздоровался с экипажем, затем – за руку – с каждым офицером и мичманом, попутно задавая простые вопросы. Кто-то из сопровождающих офицеров штаба флотилии, осмотрел матросов и восхищенно сказал: «Обратите внимание, товарищ командующий, у них – новые сапоги и робы!», командующий нашел взглядом помощника, чуть заметно улыбнулся, и сказал:
– Смотрите, товарищ лейтенант, социалистическая предприимчивость – это похвально, но она должна иметь четкие ограниченные и, главное, законные границы!
Выслушав доклады, лично посмотрев карты и кальки маневрирования, он остался доволен: – Ну, что, товарищи комбриги – за торпедную стрельбу кораблю утверждаю оценку «отлично». Попадание даже не условное! Подводники не возражают? Все отчетные документы – потом! Начальник отдела ПЛБ – займитесь проверкой соответствия и качества.
Стоявший за его спиной начальник отдела ПЛБ флотилии заметил – В реальных условиях при попадании торпеды корпус лодки разламывается в 80 % случаев. Так что – имели бы мы масляное пятно на волнах, а командир крутил бы на тужурке дырку для ордена!
Тут командующий сказал, обращаясь к нашему комбригу: – Заметьте, Сергей Сергеевич – я не требовал этот корабль под смотр, вы сами предложили! А теперь – пойдем вместе с вами и посмотрим!
– Ага! – подумали мы – вот где правда-то пряталась!
Как мы и предполагали, смотр был серьезный и внимательный. Нас, корабельных офицеров, сразу куда – то оттеснили «гости», лишь командира никто не решился отодвинуть от командующего – командир на флоте – он и есть командир, несмотря даже на его скромные «две с половиной нашивки» на фоне широких шевронов. Замечания были, конечно, но – больше рабочие, чем «криминальные», достойные немедленной административной реакции. Да и высказывал их командующий лично командиру, доброжелательным тоном, в виде советов более опытного старшего коллеги.
Зайдя в нашу «игрушечную» кают-компанию, где стояла наша гордость – единственный на всю бригаду – 10-ведерный аквариум, добытый где-то старшиной команды гидроакустиков (и секретарем комсомольской организации – по совместительству). В нем, среди густых водорослей, ракушек и камней, лениво плавали разноцветные и разнокалиберные рыбки. Вот это-то адмиралу и не понравилось!
Он сказал, что у него когда-то, на корабле 1 ранга, был один офицер, которого рыбки довели до депрессии и бездеятельности, введя его в созерцательный образ жизни.
– Пришлось с ним расстаться! – многозначительно сказал адмирал. Вокруг все молчали и внимали ему. Я мог бы поспорить с этим, почти двухметровый мой командир, главный идеолог создания этого «живого уголка», – тоже. У нас были свои резоны, но мы скромно держали их при себе – ну зачем же расстраивать уважаемого человека? И тут командующий разглядел лежавшую среди камней на песчаном дне маленькую пластиковую модель подводной лодки 613 проекта, обросшую зеленью от спокойной жизни в соседстве с рыбками.
– Ага! – иронически воскликнул он, и подозвал к аквариуму комбрига подводников: – Теперь вы поняли, почему они в вашу лодку так аккуратно влепили обе свои торпеды? – и обращаясь уже ко мне – А зачем она там?
– Это, товарищ командующий, как символический поверженный враг. Мы же противолодочники! – нашелся я.
– Вы, товарищ политработник, тогда хоть бы на ней букву «и» – от немецкого «unterbot», написали, что бы всем сразу понятно было, что она – вражеская.
– Есть, сейчас они исправятся! – вступился за меня наш замначпо Виктор Павлович.
– Ну, вот, то-то! – усмехнулся командующий, взглянул на свои часы и заторопился, вежливо отклонив наше приглашение к обеду из-за полного дефицита времени.
А вот это он зря – кок у нас был еще тот, с талантами от Бога, и когда у него случался полет вдохновения, то он готовил на весь экипаж ресторанные блюда, причем из самых что ни на есть простых продуктов. Об этом можно было написать целую историю, как он это делал! Но настаивать мы не стали… Адмирал приказал экипажу заниматься по плану, и построения по случаю его проводов не организовывать. Поговорив с командиром еще немного на причале, он и старшие офицеры его штаба сели в свои машины и уехали дальше. Флотилия тогда была большая, даже очень большая…
Вернувшись сразу после проводов командующего в кают-компанию (обещания надо выполнять! особенно, когда это найдется кому проверить…), мы с Виктором Павловичем уже застали в ней нашего комсорга.
Он был уже в курсе – вестовые сообщили. Мичман выловил со дна позеленевшую от микроводорослей модель лодки, протер ее, приготовил паяльник, бутылочку с черным лаком и кисточку. Просверлив дыру паяльником в корпусе модели, стилизовав ее под рваную пробоину от торпеды, Василий, закусив от усердия кончик языка, лаком вывел на ограждении рубки букву «и». Не сговариваясь, мы втроем переглянулись и… комсорг вывел еще и номер 439. Это был действительный бортовой номер нашего «условного противника», которого мы вчера так «огорчили». Все понимающе засмеялись. Лодка была торжественно возвращена на свое место, на мгновение распугав ярких обитателей аквариума. А тут в кают-компанию прямо-таки ворвался возбужденный командир, и, бросив на диван фуражку, плюхнулся на свое «святое место» за столом. Подозрительно оглядел наши цветущие физиономии, проследил наши взгляды, затем заглянул в аквариум и тоже улыбнулся, поняв причину. Достал сигареты, попросил у вестового чаю для всех, и сказал, после первой затяжки, успокаиваясь: – Да, кстати, через три дня эта самая лодка будет тоже стрелять торпедами, но уже – в нас. Мы ее НТ-3 обеспечиваем! Сегодня же беру с собой самую большую бутылку чего ни будь, и иду к ее командиру со словами: «Женя, честное слово, извиняться пришел!» У них торпеды-то побольше будут, а у нас корпус – не в пример, потоньше чем у них! Заранее предупредить событие – это стратегия! Принесенная даже врагу бутылка «шила» – на флоте всегда была символом добрых намерений и взаимной заинтересованности! А тут – свои, даже – соседи!
Вот так и закончилось наше морское приключение. Насколько известно, это был единственный случай на флоте, когда торпеды попали прямо в учебную цель, и на практике убедительно подтвердили, что это оружие действительно надежное и хорошее. Это проверил по документах о происшествиях с оружием наш дотошный Петр Семенович.
Много чего было за службу, и не обо всем расскажешь. Да и сквозь фильтр лет отсеиваются куда-то разные глупые мелочи и несуразности поступков, и окружающих, да и своих, собственных. Много времени прошло с тех пор. Командир, Сергей Николаевич, закончил Военно-Морскую академию, за службу в далекой Анголе награжден орденом, до недавнего времени командовал последней на флоте бригадой кораблей ОВРа. Наш помощник, Сергей Владимирович трагически погиб от нелепой случайности, принимая корабль 1 ранга в качестве старпома в ныне враждебном городе Николаеве, а механик Сергей Михайлович, трудится где-то в Санкт-Петербурге, давным-давно уволившись по сокращению. У каждого своя жизнь, своя судьба. Мичманы наши перешли в пограничную службу, когда корабли ВМФ ушли из Лиинахамари. Уж не знаю, вспоминают ли бывшие сослуживцы наш «горбатый» МПК с его крошечной кают-компанией с аквариумом, где мы все вместе проводили короткие часы досуга и корабельные праздники, приглашая туда и наших жен.
Все эти воспоминая дороги нам, как дни нашей молодости. Корабельная служба она, объективно тяжела, но, как правило, именно она оставляет самые светлые воспоминания, ибо только там, на корабле, в море, занимаешься именно МОРСКОЙ СЛУЖБОЙ, ради чего в юности и выбирал СВОЙ ПУТЬ.
Давно это было – почти тогда, когда по земле бегали мамонты, сотрясая земную твердь и юные моря с океанами. Может быть, все-таки, чуть позже… но как-то я не уверен.
Кто родился в тот год и связался потом с флотом, тот уже носит погоны капитана 1 ранга, или жизнерадостно трудится в запасе, скучая по флоту. А большинство тех кораблей теперь моряки знают лишь по картинкам. А если и не знает – так все знать теперь просто не модно! Как там, синапсические межнейронные связи на контактах подгорают, вот! История же у нас вообще никогда особо модной не была, зато с годами становилась такой разнообразной! Вот пойди проверь! Куда ни ткнись, где ни пошаришь в потемках истории – упрешься в миф, в который вся братва верит, как в Писание!
Служба заполняла всю нашу сущность, легкой не была, но была просто – службой. А как иначе? Тогда было модно знать и уметь все, что требовалось моряку. И мы старались быть «модными». И корабли бегали и резвились по морям, дождь был мокрее, а «шило» крепче, командиры лучше…, матросы надежней и смышленней. И все были сильны и молоды, и все были живы… И всё это было правдой!
В одном дальнем-дальнем гарнизоне флота, в штабе бригады кораблей ОВРа с раннего утра наблюдался ритм встревоженного улья. Ну, примерно, если бы этот самый улей вдруг уронил толстый медведь…
Офицеры штаба бегали туда-сюда, с бумагами влетали в каюту комбрига, и вылетали оттуда взъерошенные, иногда сопровождаемые громами и молниями вдогонку. Так же как и пчелы, они понимали, что надо срочно кого-то покусать, пока самих не съели. Только вот пока не знали – кого именно… И бежали на корабли – а куда же еще?
Еще вчера жила себе спокойно ОВРа, никого не трогала, согласно плану боевой подготовки. А ночью пришло боевое распоряжение штаба флота. Начиналась противолодочная операция, в которой важную роль предстояло сыграть и дивизиону противолодочных кораблей.
Незадолго до этого флот проводил большие учения, оценивая возможности проводки конвоев судов через проливы к сибирским портам в условиях противодействия подлодок противника.
Военная игра шла с переменным успехом согласно сценариев, согласно тому же сценарию, в заданном полигоне БП два новых БПК обнаружили дизельную подводную лодку, вцепились в нее посылками мощных гидролокаторов и успешно долбили ее корпус, наматывая себе время контакта и отрабатывая соответствующие приемы поиска.
Лодка честно пыталась оторваться от кусачей стаи и смыться восвояси. Море-то большое! Но не тут-то было! А насчет того, что море большое – так это только до определенного момента!
Эхо было четким, акустики давно классифицировали контакт, предполагая одну из наших подлодок. А тут вдруг – доклад сигнальщика об обнаружении перископа, а затем самой всплывающей лодки. И все кто был на ходовом посту увидели ее хищные обводы. ПЛ закачалась на волнах. Тут же на мостике оказались люди, демонстрируя хорошую отработку, а на флагштоке – флаг королевства Норвегии.
– Ничего себе, сюрприз, твою дивизию!! «Кобенюга», тудыт его в загробные рыдания! – удивленно выругался начальник штаба бригады противолодочных кораблей, моментально опознав намозоливший глаза черный силуэт. И, медленно закипая, вызвал начальника РТС корабля и командира группы акустиков. Так сказать – для наглядного обучения и обмена мнениями.
А на «Коббене» (или его систершипе, кто их там разберет, это такие ДПЛ ВМС Норвегии, типа «Коббен» из модернизированной германской ПЛ пр 205, пр 207. Коббен – с норвежского – «компетентный» Говорят. Какая-то такая мифическая зверюга была еще при Одине) заработали дизеля, лодка дала ход. Их командир по УКВ вежливо пожелал советским морякам успехов и счастливого плавания. Через некоторое время нахалка уже превратилась в маленькую точку на горизонте. О контакте доложили немедленно в штаб, там сложили этот и другие случаи, факты, фактики, данные разведки и сделали свои выводы, поставили задачи силам.
Самолеты ПЛО и подлодки на рубежах смогли обнаружить и чужие многоцелевые АПЛ, вошедшие в Баренцево море. Что-то им ведь понадобилось! Естественно, командованию было необходимо узнать – что именно, и где, на каких таких подводных полях паслись эти стальные киты, сработанные на заморских верфях…
И – началось! Уже ночью скрытно исчезло из своих баз несколько дизельных лодок, многоцелевые «охотники» вводили свои реакторы, готовились покинуть свои причалы «мастодонты» – БПК, чадящие черным сладковатым дымом мазута, сгорающего в топках экстренно разогреваемых котлов, (были такие – 1134 А, например. Газотурбинные корабли уже выскальзывали из лабиринта заливов и губ в море, сохраняя полное радиомолчание, минимально используя свои РЛС. Как учили… Дело-то серьезное, это вам не просто картошку на картах двигать!
Здесь, в отдаленной базе, корабельные секретники тем временем получали боевые распоряжения, на причалы сторожевых кораблей подъезжали машины с продовольствием и свежим хлебом. Спокойно, без суеты, матросы расходных подразделений таскали лотки, ящики и коробки в распахнутые глотки переборок и провизионных кладовых. Трюмные и электрики отключали свои кабеля и шланги от береговых систем, дизеля генераторов торопливо грохотали, дым стелился по влажным от утреннего тумана причалам и сливался с серым скучным небом, с которого срывался мелкий, противный снег.
На дорогах и на улицах города было черным-черно от шинелей – офицеры и мичманы спешили на свои корабли и подлодки. От береговых казарм строем, споро, шли экипажи.
В штабе флотилии атомных лодок тоже царило оживление. У входа стоял матрос комендантского взвода, с короткоствольным автоматом на груди и недвусмысленно преграждал дорогу всем входящим. Второй, преисполненный гордой ответственностью, тщательно проверял документы у всех офицеров и мичманов без изъятия. Это как-то настраивало само по себе на серьезный лад. Что-то произошло! И все спешили по своим рабочим местам, проверяя карточки-заместители на оружие, вытаскивая противогазы снаряжение из пыли шкафов. Более того, у дверей конференц-зала, тоже стоял вооруженный вахтенный с четкой инструкцией – во время доклада никого даже близко не подпускать к двери. Самого его тоже поставили на противоположной стороне коридора, цыкнули на него, приказав не сходить с места. Предполагали, что оттуда он тоже ничего не расслышит. Такое бывало не часто! Явно назревало что-то серьезное! Кроме начальников отделов штаба, в зал вошли еще несколько командиров атомоходов и комбриг ОВРы.
Совещание было предельно деловым и коротким, по существу. Как сказал начальник штаба, «как будто мы сейчас на лютом морозе». Он честно верил, что только в таких условиях можно провести совещание с идеальным сочетанием затраченного времени и полученного результата. Раздав указания, назначив контрольные сроки, всех отправили по местам. Адмирал, мужчина крупного телосложения, мощный, но не грузный, прихватив кого-то из офицеров штаба, шустро влез в скромный разъездной «УАЗик» и поехал на причалы к лодкам. Но ему пришлось остановиться на площади поселка, где вторые экипажи ракетных подлодок, сидевшие сейчас без «железа» и всякие околоморские береговые части отрабатывали прохождение торжественным маршем. А – правильно! Первые экипажи – пусть моря бороздят, хотя они их и не наливали! А у вторых экипажей, от безделья в сосудиках ниже пояса дурь закипает! Чтобы матрос был управляем и прилежно учил устав и муть на политзанятих, он должен был предварительно быть замучен строевыми, физподготовкой и соревнованиями по бегу в полной выкладке! Хотя, какая там, нахрен, полная выкладка у моряков?
Под руководством коменданта гарнизона и офицеров ОУС вовсю шла подготовка к параду ко Дню Победы. Он, правда, был еще далеко, но готовить сани уж лучше летом. Тоже вполне функционально и годится!
Гремел оркестр, барабаны отбивали ритм.
Заметив начальника штаба, командир одного из парадных расчетов, проходивших мимо, скомандовал: – Смир-р-рно! P-равнение На-а ле-во! Адмирал вытянулся и четко приложил руку к козырьку фуражки.
Строй экипажа прижал руки по швам и загрохотал по спрессованному за зиму снегу. И лишь один маленький мичман, замыкающий в последней шеренге зазевался, отчаянно отмахивая рукой.
Этого адмирал выдержать уже не мог. Терпелка лопнула! Он вырвал из рук подбежавшего с докладом коменданта мегафон и заорал на всю главную поселковую площадь и окружающие ее дома:
– Ты еще хреном, хреном помаши!
Строй заржал, чуть вздрогнул и смешался, но потом выровнялся.
С чувством исполненного долга, начальник штаба, походя, «навтыкал» замечаний коменданту и ОУСовцам, опять влез в машину и помчался к причалам, где назначенные лодки уже сыграли приготовления и шел ввод реакторов. На причалах стояли грузовики – тыл, все-таки, проснулся и доставлял необходимое продовольствие и имущество прямо к лодкам удовлетворенно отметил адмирал.
Начальник штаба должен быть вездесущ (К урологии решительно никакого отношения эта формула не имеет) и всеобъемлющ! – бывало внушал он начальникам штабов подчиненных соединений и сам в полной мере следовал своей теории.
Уж лучше пусть доставят продукты и имущество заранее, чем через пятнадцать минут… после отхода лодки! – проворчал он сопровождающим, наблюдая эту картину. Эх, чего-там, было в его службе и такое явление! И морду командиру Бербазы ходил бить – прямо сразу после швартовки! Трое суток в море – на одной квашеной капусте и пшене! По два офицера, в том числе его собственный замполит повисли у него на руках, пока виновник улепетывал большими прыжками по старому трапу! А не то бы….! Вот была бы ему «акамедия» в том году! Приятно вспомнить – здоров был, как лось! – улыбнулся НШ флотилии про себя.
Как ехидно сообщил матерый надводник, комбриг ОВРы, капитан 1 ранга Постышев, инструктируя командиров кораблей, командование не захотело рисковать крупными кораблями первого-второго рангов, и решило отправить на норд-ост, в район Новой Земли чего попроще – сторожевики 159 проекта, в том числе – и наши… Там наблюдалась подвижка ледовых полей, опять же супостат там маловероятен.
Чего уж там, пилюлю нам подсластили, сказав, что якобы у их командования есть знание театра и условий плавания… Нет, чтобы прямо сказать, что не больно-то жалко, ежели да коли что с вами!
А завестись и выйти – это как «здрасьте», «159» и звали за такую мобильность «мотоциклами» – сел и поехал! Когда нужно, куда нужно… И скорость, надо сказать, была вполне приличной – даже если командующего флотилией куда доставить по срочному делу, то совсем не стыдно – и лихость маневра, и бурун выше юта за кормой, и ветер от гюйс-штока… опять же – вполне симпатичный летящий силуэт. Романтика, блин, в полный рост! Чего там стесняться: командиры грамотные, в меру наглые и отчаянные, не подведут! Так уж принято в ОВРе, еще со времен угольных миноносцев. Туда еще в начале века ссылали самых задиристых, но и грамотных офицеров, влюбленных в службу, не имеющих мощных военно-морских корней в своём генеалогическим древе…
Глянув в свои графики боевой подготовки кораблей соединения, комбриг дополнительно «навешал» командирам выходящих кораблей заданий по выполнению боевых упражнений, отработки элементов курсовых задач. А чтобы все прошло как надо, а не «электронным» пуском – в смысле – условно, (знаю я вас, хитрых лисов!) мудрый флотоводец и насажал на корабли почти всех бригадных флаг-спецов. Кстати, чтобы те не забывали, собственно, за что им «морские» платят! Впрочем, по тем веселым временам, наплаванность «флажков» в сумме превышала этот показатель у корабельных офицеров. Иной раз, доктор бывал в море чаще штурмана… Доктор – один, а штурманов – много! Честно сказать, практичный комбриг не очень-то верил, что всякие там «Стерджены», «Вэлианты» и еще редкие в то время, но уже известные противолодочникам малошумные, скоростные «Лоси», мгновенно развивающие ход, так уж и полезут под посылки стареньких гидролокаторов. Его уже пожилые сторожевички должны были больше «стриптизировать», обозначая подвижные рубежи, закрывая вероятные районы с севера и востока. А вдруг! Задача лодок супостата вполне очевидна – выявление районов развертывания наших атомоходов, районов их боевого патрулирования. И вряд ли они совпадают с районами контрольного поиска наших кораблей. Хотя… все бывает, наглость незванных «гостей» растет вместе с ростом интереса к нашему флоту. И командиры подлодок у них тоже отчаянные. Как положено… Подводники – они и есть подводники!
Кроме того, согласно боевому распоряжению, у наших сейчас был «туз в рукаве», но командиры об этом узнают позже, в нужный момент.
А чего, спрашивается, тогда топливо зря палить, моторесурс выбивать? Вот то-то, вот пусть и тренируются, планы закрывают, а то уже и так сроки поджимают! То шторма, то льды – откладывать приходилось. Эта зима была на редкость ветреная, по штормовым готовностям насиделись вволю!
На флоте же постоянно действует такой подлый и неумолимый закон – стоит лишь раз перенести мероприятие «вправо» по срокам, как тут же возникнут железные причины, чтобы и дальше откладывать его проведение. Да и с практической «кочки зрения» – нечего в море скучать – приятное с полезным, понимаешь ли, надо совмещать!
Правда, что здесь было приятным, а что – полезным, он подчиненным не сказал. Видимо и сам еще для себя не решил!
Вот и пошли-поехали… чтобы и овцы целы были, и волков тоже не здорово обрили… А если еще «пастухи» как надо сработают и повезет на улов… С чем черт не шутит, когда на «мосту» авантюрист не спит, да еще вдали от осторожного умничающего по всякому поводу, начальства? У командира малого корабля еще нет опыта личного болезненного опыта начальника. У него есть здоровые амбиции! Ради которых иногда можно и пренебречь действиями «в свете» там всяких инструкций и наставлений. Пусть и в разумных пределах? Вся военная история гласит, что победы на войне (вот именно – на настоящей войне) добиваются не благодаря, а вопреки этому самому «свету» руководящих документов… Противник их тоже, представьте себе, изучает не с меньшим рвением, но с большим интересом. А поэтому способен вполне точно предсказать действия наших сил и командиров.
Но вот, если ты вдруг чего нарушил, и, всё же, не победил – вот тогда ты получишь… от всей души и по всей виноватой морде! Риск – непременная составляющая нелегкой командирской доли! Без риска нет командира, без крылатой военной удачи нет победы! И командирский риск позволяет найти тот самый миг, может быть, один-разъединственный, чтобы ухватить эту Удачу за воротник! Или – уже за хвост!
Кильватерная колонна сторожевиков дивизиона вытянулась из губы, прикрытой по всей длине островом, и взяла курс на восток.
Весна в этом году была ранней, даже пару уверенных дождей прошло, смыв кое-где снег. То здесь, то там из-под грязно-серых пористых покрывал повылезали скалистые склоны и серые вершины сопок, как бы отряхиваясь от зимней спячки.
Над сине-зеленой кильватерной струей кружились хлопотливые чайки, выглядывая серебристую рыбку и, по обыкновению дожидаясь подачки – а вдруг выйдет на ют матросик и шуганет за борт ведро-другое остатков после обеда команды? То-то пир, не прозевать бы!
Комдив капитан 2 ранга Василий Максимович Сенявин, закутавшись в свой заслуженный, просоленный насквозь вахтенный тулуп, натянув поглубже любимую шапку, уже пристроился на крыле открытого всем ветрам ходового мостика. Он обосновался здесь обстоятельно и надолго.
По привычке, тут же прицепился к штурману за редкие, по его мнению, определения места в море. Заставил вахтенного офицера тоже определить место, обругал сигнальщиков за грязные, по его мнению, флаги… Потом, с чувством удовлетворения от не зря прожитого часа, закурил, ловко прикрыв от встречного ветра огонек зажигалки полой тулупа. Курил он часто – ибо в море и на вахте курить – это не только дань вредной привычке, это еще и осмысленное уничтожение целых пяти минут нудного времени! Кроме того, он всерьез считал сигарету средством концентрации мышления, помогающим находить удачные решения проблем в кратчайшее время. И отстаивал он свое мнение вплоть до драки с врачами, его постоянными оппонентами!
Сенявин оглядел короткий строй своих кораблей, неспешно раскачивающихся на короткой зыби накатной волны ушедшего шторма.
Стройные СКР-«полтинники», красивые, с летящим силуэтом классического эсминца былых времен, отвернули от общего курса и, прощально покачивая головами постов артиллерийских дальномеров, пошли в свой район, поближе к берегу.
Его же сторожевые корабли 159 проекта когда-то были гордостью советского военного кораблестроения в своем классе. Собственно говоря, они были логическим развитием «больших охотников». Разработанные в Зеленодольске, аккурат на рубеже пятидесятых-шестидесятых годов, Эти корабли были несравнимо более энерговооруженные, с новейшей, по тому времени техникой и вооружением, а водоизмещение превышало 900 тонн. Многое на нем было впервые в истории отечественного кораблестроения – и маршевые газовые турбины, и малогабаритные противолодочные торпеды в пятитрубном наводящемся аппарате, и автоматический артиллерийский комплекс, и титановый обтекатель гидроакустической антенны ГАС «Титан» и гидроакустическая станция целеуказания для ПЛО «Вычегда» с выдвижной антенной – все было новым. Кстати – насчет титановых конструкций – это действительно исторический факт первого применения титановых материалов в русском кораблестроении! Именно на 159-х стали красить кормовую часть бортов в черный цвет – чтобы на корабле не были видны неопрятные разводы черной жирной сажи от газовыхлопов, за что и получили они – в свое время – название от флотских острословов, примерно звучащее как «Чернозадый».
Но время неумолимо – все стареет, на смену им давно уже пришли более мощные и совершенные корабли с ракетным оружием, но во многих из них Сенявин ревниво узнавал развитие технических идей, когда-то заложенных в его «159»-е, средний возраст которых уже уверенно приближался к двадцати годам. Для малого корабля, да еще во времена стремительного развития ВМФ СССР времен бессменного океанского Главкома – возраст, более чем солидный. Но высшее командование расставаться с ними не спешило, своевременно отправляя их на СРЗ, для ремонта и модернизации. Обо всем этом комдив размышлял, по привычке вглядываясь в горизонт, механически отмечая доклады с технических постов по боевой корабельной связи.
Сенявин давно уже обратил внимание – на корабле шла какая-то возня, уже дважды на мостик выбегал начальник РТС, о чем-то загадочно шепчась с командиром. Тот шепотом ругался, размахивая перед носом у лейтенанта увесистым кулаком. После чего тот сокрушенно вздыхал и вновь исчезал в недрах корабля.
До поры, до времени комдив делал вид ООН-овского наблюдателя, изо всех сил претворяясь, что ничего не видит. Наконец, это ему надоело. Во-первых, достала рутина, а во-вторых он привык быть в курсе всех событий на кораблях своего дивизиона. Кроме того, судя по этим телодвижениям, обстановка к лучшему не менялась! И вообще – статус требовал!
Комдив, раздавив окурок очередной сигареты в пепельнице из стреляной гильзы, устремился за молодым офицером.
Как он и предполагал, блоки РЛС были разобраны, как автомат Калашникова. Везде валялись схемы, инструменты, приятно пахло сгоревшей канифолью, и вовсю кипела работа. Остановив попытку лейтенанта что-то доложить, буркнул:
– Чего уж там, сломали – чините, а то если тумана или заряды какие натащит, в дрейфе или на якоре припухать будем? Я вот вас на бак всех выставлю – вальками отпихиваться от всего встречного!
– Никак нет – уже виден свет в конце туннеля! – похвастался коротко стриженный, лопоухий мичман, впаивая проводки в штекер разъема.
– Свет! В конце туннеля… Зоркий ты наш оракул! Ишь, оптимист! Смотри, чтобы тебя встречным паровозом не раздавило и не переехало! Ты, верно, свет его фар и видишь! – саркастически скривил рот в усмешке комдив, сдвинув походную, порыжевшую от времени, шапку на затылок.
– Так товарищ капитан 2 ранга, этой станции уже – сто лет в обед, все матросы наши младше ее, даже я старше ее всего на пару лет! – оправдывался начальник РТС.
– Даже вы? Ну, так вы же у нас совсем записной старик! Долгожитель, блин! – согласился комдив и иронически качнул головой из стороны в сторону. Вокруг все сдержано хмыкнули. Даже усы «щеточкой» не могли никого обмануть насчет возраста лейтенанта.
– Кстати! По приходу в базу постричься и доложить – мне или начальнику штаба! А то прическа у вас молодежная, не по возрасту как-то!
– Вот и напросился наш начальник! – пробурчал себе под нос мичман, заканчивая пайку тоненьких концов провода, ловко удерживая их пинцетом.
– У доктора спер, наверное! – уверенно заявил комдив, позавидовав ухватистому инструменту: – Проходили и мы такое дело, в свое время! Медицина страдала и от нас когда-то! – заявил он, довольно хмыкнув.
Заняв свое место на мостике, Сенявин выговорил командиру корабля за попытку скрыть неисправность РЛС, «сдохшую» прямо на выходе – или еще до выхода, поди знай – в режиме «радиомолчания» ее пока не включали.
– А то сам не узнаю, я же тебе не адмиральский сундук – стоять там, куда занесли и поставили! – ворчал Сенявин. Вот чего – чего, а спокойно сидеть и не куда не соваться он не умел.
Наконец, антенна над головой заскрипела ревматическими подшипниками, послышались какие-то команды между РТС-овскими постами, последовал доклад командиру
Выйдя в заданный район, начали маневрирование, согласно плану. Строй кораблей перестраивался то в «пеленг» то «в строй фронта». Команды выполнялись по световым и флажным сигналам. Это комдив любил! Поэтому во время стоянки в базе тренировки сигнальщиков были святым и обязательным делом. Никому не хотелось слушать издевательски-точные характеристики комдива в свой адрес. Вахтенные офицеры тоже свободно читали светом, комдив спуску не давал!
– Минер! – прицепился он к командиру БЧ-3, вахтенному офицеру, которому-то никуда не деться из цепких лап комдива – А доложите мне, пожалуйста, какого такого «Осетра» мы тут можем найти, если очень повезет. И в какой-растакой «Лос-Анжелес» мы можем въехать во время нашего сегодняшнего похода?
«Началась в деревне пьянка!» – обреченно подумал старший лейтенант Вадим Подкумок. Манеру изощренных пыток комдива знали все офицеры дивизиона. Ему досталась еще не самая худшая!
И он стал докладывать: – Атомные многоцелевые подводные лодки типа ««Sturgeon» выпускались в разных сериях с 1963 года по 1975 год. Их было произведено 41 «хвост». Самая распространенная АПЛ на флотах США в настоящее время…
Подкумок перевел дух, надеясь что его бодрый жизнерадостный доклад остановит комдив. Но не тут-то было! И он продолжал, подавив раздраженный вздох: – На лодке установлены четыре торпедных аппарата для стрельбы торпедами Мк48, противолодочными ракетами САБРОК и противокорабельными УР "Гарпун" и КР "Томагавк", а также для пуска имитаторов Мк30. Они могут использоваться и для постановки мин Мк57 – и еще нес какой-то технический бред. Закруглившись, Подкумок облегченно выдохнул. Больше ничего для доклада в голове не нашлось. С уточняющими Грамотные ответы комдив любил, и всегда поддерживал тех, кто вопросами он тоже кое-как, но справился.
– Доклад на уровне! – сдержанно похвалил комдив молодого офицера, – Тащи вахту дальше, будь бдителен! Если что – на твои «оргАны» (реактивные бомбометы устаревших конструкций) и торпеды одна надежда и останется! стремился учиться. А уж учить Сенявин любил, как многие начальники. Но он еще и умел это делать, в отличие от других. К сожалению, действительно – хорошо научить умеют не все!
Кстати, товарищ помощник, уважаемый наш капитан-лейтенант Ребров, свет Виталий Владимирович! Идите сюда! Вот, извините, нах…, в смысле – зачем надо было говорить дивизионному доктору, что у Норвегии семь атомных подводных лодокь? Он же мне об этом четко доложил при своей робкой попытке сдать зачеты для оправдания «морских» и права на «краб» на фуражке! Кстати, а почему – семь?
– А цифра хорошая, товарищ капитан 2 ранга!
– Правда, хорошая! А кто ему вместо родных «тёщ с мороженным» танки на погоны привертел? Я на вас еще посмотрю, когда вы начмеду флотилии будете его вопрос сдавать на допуск! У врачей сильная корпоративная солидарность!
Он на вас найдет семь клизм с патефонными иголками! Злопамятный, гад, знаю его!
– Танки – это не я! Факт! Такими вещами лейтенанты грешат, для меня уже – пройденный этап, да! А у нас, у командиров, что хуже? Эта солидарность-то, я имею ввиду!
– Вопрос некорректен – обиделся командир корабля, – и провоцирует однозначный ответ. Иначе надо признать, что мы, отцы-командиры всех степеней еще сволочнее докторов!
– Но-но, разошлись, юмористы, блин! Нет, наверное, но кое-где, в самом деле, просматривается желание съесть себе подобного, но более молодого. Как, например, у крокодилов! Читал, наверное? Так и мы, начальники, злые, не выспавшиеся и зубастые! Понятно? – жизнерадостно ухмыльнулся комдив:
– Ну ладно, а теперь скажите: как называется французская ПЛАРБ?
– Это… сейчас… «Ла худр», нет «Ла Фудр»!
– Лахудры – это затасканные девицы в хреновых портовых кабаках, и мне где-то понятны ваши ассоциации. «Ла Фудр» – название пиратского корабля Лавасера из «Одиссеи капитана Блада», Саббатини». А как лодку-то зовут французскую, о светоч военных знаний, а? Ту самую, их первую с ядреными ракетами?
– Фудроянт! – полушепотом подсказал минер Подкумок, но был услышан.
– Верно! – кивнул капитан 2 ранга, – только я не вас сейчас спрашивал. Молчите, а то сейчас будете рассказывать про комплексное применение противолодочного оружия при атаке подводного противника… А «Фудроянт» как раз сейчас на боевой службе где-то на севере Норвежского моря.
– А я зато знаю, где у французов стоит штаб командования морских стратегических сил! – похвастался Ребров.
– Ну, и где же? – заинтересовался командир.
– В городе Уй!
Наступила тишина. Комдив спросил: – А вы, Ребров, все буквы в названии этого города запомнили?
– Так точно! – зубоскалил помощник – это почти под самым Парижем.
– Ну, надо же! – развел руками командир – знает! Вот если в каком-то более приличном городе было это командование – да ни в жизнь бы ты не запомнил! – Интересуюсь я! А этот город появился там после 1814 года или раньше?
– Думаешь, в наследство от казаков достался? А «лягушатники» одну букву в названии потеряли?
– Это представляете, командирам говорят: Всем быстро на Уй, на совещание к пятнадцати часам! Только на французском языке эта фраза, надо отметить, просто не звучит!
Следующим в пыточной оказался командир БЧ-2 Игорь Саврасов, явный кандидат в помощники командира при очередных кадровых перестановках.
Этому досталось серьезнее – кораблевождение, правила, полигоны, театр Капитан 2 ранга Сенявин остался недоволен. Знать-то он знал, да как поверхностно. Поэтому артиллерист получил вливание в полной мере.
С комдивом скучно не было, но и такое «веселье» уже утомило.
– Слушай, Виталий Владимирович, – спросил Саврасов у помощника, прикуривая сигарету. – А чего это у нас еще тревоги ПВО не было?
– Вопрос не по окладу! – ответил Ребров, незаметно кивнув в сторону комдива. – Но ты не очень переживай – дойдет дело и до тебя! До обеда – еще целый час! Вот где-то через десять минут и начнется. Чтобы до смены ходовой вахты успеть.
И – началось! Стрелять комдив любил, это ладно. Он умел это делать очень хорошо! И происходил он из «рогатого» племени. Так давно звали артиллеристов – комендоров на кораблях. Его корабль в свое время стрелял чуть ли не лучше всех, да и сейчас… И вводные отрабатывал – сам придумывал. В море корабли поддерживались в этакой нервной готовности к воздушному нападению. В те времена – а это было еще до англо-аргентинского конфликта вокруг Фолклендов – официально готовились стрелять по носителям, а не оружию. А вот Сенявин тренировал экипажи по внезапной стрельбе по крылатой ракете. И успешно.
Один раз корабли дивизиона даже сбили ракету с подводной лодки, тяжелую ракету с надводным стартом и бронированным фюзеляжем. Она «заблудилась» при выполнении учебных стрельб. Сбить ее было трудно, но удалось – чей-то снаряд разнес ей сопло и отбил стабилизатор хвостового оперения. Начисто! Та аж штопором пошла с перепугу, стукнулась об волны и развалилась, во как!
Говорят, что у Сенявина «Звезда шерифа» именно за этот случай. А то бы красотка ввинтилась бы кому-то в борт, а весила она около двух тонн и полетная скорость метров 200 в секунду, в пикировании еще и поболее будет… мало бы не показалось и крейсеру.
Отстрелялись! Наконец-то удовлетворенный комдив сошел с ходового и устроился пить чай в каюте командира. Видно, от воспитательных процессов горло просто пересохло. Мозги тоже…
Боевые упражнения со стрельбами пока не выполняли – если лодка и окажется в районе, так услышав грохот взрывов бомб, сразу смотается отсюда – как бы и ей не перепало!
– Да ну! – пренебрежительно махнул рукой помощник, они же знают, что на наших кораблях ГАС – а-ля «Каменный век», мы их учухаем только, когда наткнемся или прямо им на рубку наедем! Чего стесняться-то?
– Врубим ему винт в самую рубку! А пусть не лезет!
– Но-но, что за недоверие к своей родной технике! – ревниво возмутился командир, задетый за живое. Мало ли что он думал о своей технике и престарелом корабле, но никому другому позволять крамольных высказываний не собирался.
А тем временем… Где-то в глубине, маневрировала американская многоцелевая АПЛ. Её гидроакустики давно засекли отдаленные посылки гидролокаторов четырех кораблей класса «Petya» и теперь прилежно записывали на пленку характеристики станций. Старпом лодки предложил командиру рискнуть – приблизиться к кораблям и записать шумы их винтов, условно выходить в атаки на корабли вероятного противника, попытаться прорваться сквозь строй противолодочных кораблей. Боевая учеба в реальных условиях! У супостата тоже были планы БП!
Командир задумался – самому лезть навстречу кораблям, рискуя утратить скрытность? А вдруг зацепят?
Вслух же сказал: – А если под бомбы попадем? Торпеды – нет, тут нет их полигонов боевой подготовки, а практическими бомбами врезать могут!
– В нейтральных водах? Не может быть – даже если бы в своих водах – только предупредительная стрельба, по обратному пеленгу обнаружения, не война же пока! Читал я их инструкции! – возразил умный старпом. – Да маловероятно, что засекут и устойчивый контакт установят – легко уйдем!
– Вот именно – хорошо сказал, «если засекут». Ключевое слово! А если – не засекут? Да и врежут по условному противнику? Кто-то уже привозил такую бомбу в своем ограждении рубки, не помните эту историю, старший офицер?
Вот именно!
Четверка кораблей вдруг увеличила ход, перестроилась, посылки гидролокаторов стали сильнее, шумы винтов – ближе! Вдруг ультразвуковой импульс достиг лодки. Раздался характерный звук глухого удара по защитному слою. Затем – второй!
– Начать уклонение от кораблей сил поиска! – резко скомандовал командир лодки. Надо сматываться – пока там, наверху, русские гидроакустики ничего еще не поняли.
А потом послышался грохот разрывов глубинных бомб – слава Богу, еще далеко и где-то в стороне, слева по курсу.
– Русские начали выполнять боевые стрельбы! – утвердительно сказал кэп атомохода. Старшему офицеру в ответ сказать было нечего. «Откуда он только знал, хромой черт!» – с некоторым уважением к нему подумал молодой лейтенант-команд ер.
– Как бы действительно не поймать нам бомбу в ограждение рубки! – в тон его мыслям забеспокоился командир, еще прихрамывающий после падения при катании на лыжах в недавнем отпуске в австрийских Альпах.
– Доложить тип гидрологии! – скомандовал он на гидроакустический комплекс – выдать рекомендации в центральный пост.
Компьютер был беспристрастен, но ответ его устроил. Командир удовлетворенно кивнул, и устроился в кресле поудобнее, но так, чтобы в поле зрения были основные дисплеи обзора.
Операторы увеличили мощность реактора, увеличилось давление раскаленного пара, быстрее завращались валы турбин, гигантский винт отбросил назад тяжелую воду Ледовитого океана. Набрав скорость, лодка быстро скрылась в его пучинах. Где-то далеко за кормой продолжали рваться бомбы.
– А теперь – ловите, если сможете! – удовлетворенно кивнул командир, приняв доклад о завершении маневра уклонения.
На кораблях дивизиона было все готово к выполнению группового упражнения по стрельбе глубинными бомбами из РБУ-2500. Выполнив необходимое маневрирование, корабли получили команду на атаку подводного условного противника полным числом бомб.
И всего за минуту до атаки акустик флагманского корабля доложил о предполагаемом контакте с ПЛ и выдал пеленг и предполагаемую дистанцию – почти по курсу, в кабельтовых 30 – совсем рядом, но за пределами дальности полета реактивных бомб.
– Классифицировать контакт! Отставить атаку! – рявкнул комдив, вырвав «банан» у вахтенного офицера.
Но тут заревели РБУ на соседних кораблях. Где-то далеко, справа и слева, к небу поднялись всплески взрывов. Бомбы продолжали рваться!
Тут уж не прекратить! «Стой, не пли! Бомбы в трубы!» – так только в анекдотах бывает. Остается только верить, что вероятность попадания в таких случаях низковата. Опять же – дальность небольшая, не совсем же подводники идиоты соваться под самые форштевни кораблей!
Комдив вызвал «шамана» на мостик и продиктовал текст донесения об обнаружении предполагаемой подводной лодки.
Через какое-то время в небе закружил четырехмоторный «Ил-38», с торчащей прямо за килем стрелой магнитометра. Летчики начали свою привычную работу по поиску субмарины и наводке кораблей.
На «супостате» гидроакустики схлопотали по ушам – как раз в это время они, в режиме шумопеленгования они пытались определить звукотехнические характеристики кораблей – для тренировки и так, вообще… А там посыпались бомбы – далековато, конечно, но все равно – приятно!
Американцы, сматывались на всех табунах лошадей, а командир непрерывно чертыхал того «Петю» который зацепил своим сонаром его «осетрину», а затем вызвал свой самолет по их душу. Сброшенные им «квакеры» уже засекли его акустики, и легкой жизни на ближайшее время ждать не приходилось.
Естественно, русские сейчас уже перераспределяют силы и к их квадрату подтянутся корабли помощнее и посовременнее этих сумасшедших недомерков, типа «Petya». А для подводника во все времена самым важным было вовремя смыться! Благо, это не «дизель», машины позволяли!
В это время из залива выходила корабельная тральная группа, фактически поставившая тралы. Тральщики всерьез тралили фарватер. А на установленной дистанции шли атомные ракетные подводные лодки первого поколения, те самые первые серийные атомные лодки с баллистическими ракетами на борту. И было этих ракет по три на брата. Ракеты эти были размещены в длинных и высоких надстройках, встроенных в ограждение рубки. Их называли тогда «плавзабор» или «атомный забор».
Летали они недалеко, и требовали от командиров ловкости маневра для выхода в районы стрельбы почти у побережья противника. А как они это делают – противнику было интересно. Прорвать два рубежа ПЛО?
Эти ревущие на весь океан атомные тихоходные коровы стали погружаться сразу же после выхода из залива, огороженного длинным островом. И двинулись в свои назначенные квадраты, нимало не заботясь о скрытном маневрировании.
Американские командиры получили предложение, от которого они не могли отказаться – так говорят почти в каждом фильме XXI века.
И ведь, действительно, хитроумный начальник штаба флотилии подсунул «охотникам» этих самых «коров». Старье? Конечно! Но задача командирам поставлена – выявлять все районы. Приказ есть приказ! Вот и пришлось им тащиться за ними туда, где их уже ждали новые, совершенные по тому времени русские лодки-охотники.
Вот такой сюрприз им подкинули, не заржавело… И когда те начали проводить осторожное маневрирование в подсунутых им районах, на кормовых курсовых углах у них вдруг обнаружились новые лодки, грамотно осуществлявшие слежение, получив уверенные контакты и записав индивидуальные технические характеристики обнаруженных лодок. Даже одна нахальная «кокетка-француженка» попалась – даже по тем напряженным временам противостояния редкая гостья. Конечно, не «Фудроянт», ему-то здесь точно делать было нечего, но все-таки…
Закончив «стриптизировать», то есть – нагло и демонстративно изображать какие-то действия, так было принято между собой называть такие демонстрационные действия по введению противника в заблуждение, или для обозначение развертывания и действий сил в море, корабли дивизиона приступили к другой части задания.
Главной, важной и скрываемой от досужих или чересчур любопытных глаз и ушей, тем более – от средств технической разведки была одна особенность задания. Тогда, лет так уже 30 назад, то о чем пойдет речь, было новинкой, а, возможно и ценной находкой. А посему – дело было повышенной скрытности.
В то далекое время, когда кошки-мышки подводных лодок были обыденностью, тогда боевой готовностью и военной безопасностью всерьез занимались профессионалы высокого класса, не жалея ни средств, ни сил. С обеих противодействующих сторон шел поиск решений и тактических приемов, который бы позволил в решительный момент получить преимущество над противником. Причем во всех сферах – во времени, в позиции, результативности боя. Они-то знали, что холодная война может как-то сразу вспухнуть и вскипеть., разразиться ударами и взрывами и превратиться в реальную страшную, небывалую войну А вот в этом случае любая экономия на безопасности вылезет стране боком…
Один из кораблей – с комдивом и частью штаба – остался в районе изображать всю группировку, и вести радиоигру, создавая видимость присутствия других кораблей дивизиона – пока со спутника или с залетного «Ориона» в этом до конца не разберутся.
А вот те, другие корабли скрытно, на полных ходах, двинулись к своим строго определенным районам. Зачем – вы спросите?
Один из участников этих напрочь забытых событий почти сорокалетней давности рассказывал, что в этих районах, с блуждающими ледовыми полями и отдельными льдинами, особые группы инженеров военных НИИ делали свою работу важную работу просто, по-тихому. А какую такую работу?
Денно и нощно, в специальных, палатках натянутых над пробуренной полыньей, прямо у аппаратуры, несли круглосуточную вахту. Они записывали шумы, изучали гидрологию моря, искали подводные звуковые каналы на различных глубинных слоях – дело было новое, и надо было испробовать все. Люди военные, к лишениям привычные, ученые – своим делом увлеченные… Вот, даже рифма сама собой пошла…
Для чего это все было – спросите вы? Как говаривал персонаж одной оперетты, мы все находились тогда «накануне грандиозного шухера». Слова «военная и политическая напряженность» не были абстрактными и носили вполне конкретный и ощутимый характер. И в это многие верили!
И вот, если бы события повернулись к развязыванию открытых боевых действий – наши РПК СН вышли бы в районы боевого патрулирования, а к ним вражеские многоцелевые лодки – ага! А откуда? Да из-подо льдов «полярной шапки». Почему? Да потому, что они тоже не дураки и понимают, что их никто там не найдет! А найдет – еще не факт, что достанет! А стрелять оттуда можно в таком широком диапазоне подлетных курсов, что никаких средств ПРО не напасешься! Так что…
И наши подводные сверхмощные «ракетовозы» будет ждать неприятный сюрприз о последствиях которого даже думать страшно. Их ПЛАРБ, – кстати, – тоже!
Вот для этого тогда и планировали использовать такие группы. А этот массовый заход супостата в районы северного Баренца давал реальную возможность опробовать и аппаратуру и технологию, и тактические приемы на практике. Наконец – получить, не мудрствуя, точный ответ на вопрос – куда и зачем? Что – зачем? Зачем и куда ходят под «ледяную шапку мира» атомные подводные лодки!
В тот год, также скрытно, с особых транспортов и БДК на мощные льдины были высажены эти закрытые опергруппы – с минимумом техники. Там были новые опускаемые станции с аппаратурой, радиосвязь, гусеничный тягач с генератором, со скоростным ледобуром. Жили люди скромно, в палатках, экономя горючее, тепло и продукты. Нет, всего было достаточно – но случиться могло всякое. Люди бывалые, и каждый мог вспомнить какой-то «особый случай» сидения на консервированных овощах и сухих концентратах. Бывало, что ж…
Флот – это, действительно очень дорогая игрушка, даже для самых могучих государств! Вот поэтому умные правительства и патриотичные граждане холят и берегут родной флот!
А престарелые СКР, строй которых молодые офицеры с кораблей океанской эскадры называли не иначе, как: «Дом престарелых на прогулке», должны были обеспечивать эти группы на всякий случай.
В реальных условиях – врезать по обнаруженному подводному противнику, выходящему в атаку, или кому там еще, всем, чем богаты – и от души! Да и обеспечивать радиомаскировку. Должны же эти группы передавать результаты своей работы, в случае обнаружения АПЛ в свои штабы, на корабли и силы?
Вот именно! Естественно, на береговых станциях РТР, на РЗК вероятного противника возникнет здравый вопрос – откуда радиостанции в этом районе? А болтающийся где-то неподалеку «Орион» осмотрится и даст ответ: «А там болтается «Петя» (такое вот простецкое имя дали НАТО-вцы сторожевому кораблю проекта 159 и его модификациям – добавлением соответствующих цифр, как обычно, по возрастающей. Чего он делает? Да черт его знает, наверное, пасется среди полярного планктона или рыбу ловит!
Тем временем, мужики на льдинах трудились вовсю – бурили шурфы, в проруби опускали стальные и титановые цилиндры станций на толстенном кабель-тросе, который и сам был антенной… Что и как они нашли, об этом корабельным офицерам знать было не положено, и они честно отрабатывали свое задание – добросовестно, и невзирая ни на что. Уж так положено моряку – получил приказ, выполняй, хоть умри. Поскольку такие массовые визиты НАТО-вских лодок стали редкостью, результат, похоже, был. Те тоже не хотели вскрывать без крайней нужды районы своего боевого патрулирования «в особый период». Военные – они не политики, и очень не любят слова «война» в отношении будущего. Они-то знают, что тогда будет, в реальности. А политик представляет войну в виде фильма или игры для компьютера…
А пока «чернозадые» прилежно ходили вдоль кромок ледовых полей, обменивались короткими, как пронзительный писк случайной атмосферной помехи, контрольными сообщениями со своими научными группами.
Моряки видели, как с ледовых торосов бросались тюлени-лахтаки, пару раз видели здоровенных моржей. С кромки отливающих изумрудным свечением льдин за кораблем наблюдали мощные хозяева этих сияющих пустынь – громадные белые медведи в грязновато-желтых шубах по случаю весеннего времени. С высоких торосов, то там, то здесь, с грохотом и шумом падали в море отколовшиеся глыбы льда. А кто мерил подводную толщину льдов?
Но что-то поменялось в океане, куда-то дунул не спрогнозированный ветер, ледовые поля дрогнули и двинулись, раскалываясь под ветром и течением. Приближалось полярное лето… Ледовые поля были нестабильными. Они «задышали» и заходили волнами. Некоторые торосы грозно поднимались над ледовым полем и ухали в открывшуюся темную бездну.
А над кораблями вовсю светило солнце, в небе были разбросаны высокие серебристые облака, и все было красиво и здорово. Хотя, надо сказать, краски были умеренно – яркие, якобы из-за недостатка кислорода в высоких широтах. Так говорят!
СКР-150, по бригадному прозвищу: «Сто с прицепом», честно отпахав свой квадрат на протяжение целой недели, изрядно опустошив свои топливные и питьевые цистерны наконец-то получил «добро» на возвращение домой, рассчитал курс и на экономичном ходу двинул к родной базе. Командир СКР, капитан-лейтенант Егор Левин, облачившись в походное командирское пальто, уютно устроился на крыле ходового мостика. Уютно – сильно сказано про открытый ходовой мостик ранней северной весной. Но настоящий моряк сможет найти себе уют даже среди ледяных игл после шторма – и такое у Егора бывало. На горизонте, на севере и северо-западе лучи солнца вовсю играли свои игры света. Они отражались от ледяных полей, засвечивали всю оптику, били в глаза сигнальщикам. На сигнальных мостиках были припасены – на этот случай очки с черными стеклами. Без них яркое солнце слепило иглистыми бликами и слепило наблюдателей. От него еще долго в глазах сверкали «солнечные» зайчики.
В визир можно было разглядеть вздымающиеся под небеса, торосы. Лед был местами синим, местами белоснежным, как ванильное мороженое.
В разломах ледовых скал, в нагромождении торосов не было видно воды, глыбы местами громоздились выше надстроек корабля. У некоторых офицеров тоже нашлись в каютах черные очки – на этот случай. Замполит Роман Колотунов насобирал их добровольно-принудительно, еще уезжая из санатория «Аврора», что в Хосте выклянчил эти очки у отъезжающих подводников. И в самом деле, на кой черт они в северных гарнизонах?
И, теперь, в очередной раз заступив вахтенным офицером, надел такие очки на всю смену верхней ходовой вахты. К полудню локация стала показывать плотные ледяные поля и на западе, и на юго-западе. Льдам не было ни конца, ни края. Похоже, что они загоняют корабль в ловушку, медленно, но осмыслено и уверенно смыкаясь вокруг него. От такой мысли становилось не по себе. Связались с базой, оперативный флота сообщил, что с ближайшего аэродрома был выслан самолет полярной авиации.
Вскоре над кораблем появился старый Ил-14, двухмоторный поршневой самолетик, плоскости которого были раскрашены в ярко-алый цвет. В соответствие с зарегистрированными знаками опознавания.
Полетав над ледовыми полями, тихоходный самолет выдал пеленг на ближайший разлом поля, где, по словам штурмана самолета, начиналась длинная-длинная полынья, смыкавшаяся с чистой водой. И льдины там были заметно тоньше.
Командир дал команду, и осторожно маневрируя, корабль стал ложиться на рекомендованный курс.
Шли малым ходом, опасаясь пробить себе борта, или влезть в клыки очередной ледовой ловушки.
Но вместе с тем, продвигаясь заданным курсом, никакого разрежения плавучих ледяных скал не заметили. Наоборот, гигантское, неоглядное поле стало волноваться, угрожающе скрежетать. Ледяные курганы вздымались над полем и кораблем и со вздохом проседали. И, наконец, последовал удар и явный навал всего поля на правый борт СКР на метр выше ватерлинии. Острый тяжелый зуб сверкающей скалы сначала стал крошиться, потом сталь стала проминаться, и… зуб влез внутрь корабля продавило!
Замполит и механик бросились в носовой отсек. Форпик явно сплющило. Вода пока не поступала, но скрежет стоял ужасающей. Поступили доклады еще о нескольких деформациях и пробоинах. В это время командир отчаянно ругался с полярной авиацией, выражая свое недоумение в соответствующих случаю выражениях.
Помощник Андрей Белошлыков записывал все события в вахтенный журнал и. по приказанию командира, готовил плоты, продовольствие, горючие материалы, сигнальные средства и оружие. На случай, если станет совсем худо, корабль начнет тонуть, а команде и вдруг придется выбрасываться на лед.
Самому ему дело не представлялось таким безнадежным, но готовым надо было быть ко всему.
Он объяснял летчикам, что бывает за такую проводку между порядочными мужчинами. Злющий пом клятвенно обещал собраться с офицерами и приехать к ним на аэродром с большой дубиной. И еще прихватить желающих, которых уже очередь – хоть отбавляй!
Через полчаса опять закружился над ледовым безмолвием красный самолет.
Он долго летал, и над самым мостиком, и даже – повыше, но никаких рекомендаций не выдавал.
– Та-а-ак! – чего-то мне поиски выхода из этой самой задницы не нравятся! Похоже – влипли! Мы приключений на это самое место не искали. Но, похоже, они нас сами нашли! – мрачно отметил Левин.
В трюма уже поступала вода из пробоин и трещин. Осушительные насосы захлебывались. От холода повысилась вязкость топлива в цистернах. Топливные фильтры машин стали забиваться смолистыми нитями в соляре. Появлялись и какие-то комки природной смолистой консистенции.
Но мало – помалу, чистая вода засинела прямо по курсу густым насыщенным ультрамарином. Колотунов вместе с механиком Сергеем Жериховым носился по трюмам. В ход пошли все пробки, клинья, раздвижные упоры – все то, что аккуратно стояло на штатных местах в корабельных отсеках долгое время и лишь изредка изымалось оттуда – когда отрабатывались учения, когда надо было привести их в порядок и предъявить каким-то проверяющим. А теперь приходилось применять и инструмент, и полученные на тренировках навыки. Никто всерьез не предполагал, что все это может пригодиться.
На корабле оказалось около трети молодых матросов, из осеннего пополнения. У Колотунова были опасения на их счет, и он, занятый борьбой за живучесть, старался держать бойцов в поле своего зрения. Ни запаниковавших, ни впавших в ступор не было. Чувствовался какой-то азарт, все старались делать то, что положено. Вместе со всем экипажем – предаваться мыслям об опасности в таких случаях просто нет времени! На корабле было холодно и сыро, но, казалось, что от людей шел холодный пар.
Донесли о своем положении и действиях по команде, доложили свои координаты, курс скорость.
Командование оценило ситуацию и ее перспективы, как серьезные. В штабе флотилии, в зале у оперативного дежурного, развернули штабную группу. Начальник штаба, контр-адмирал Александр Иванович Устименко, несмотря на позднее время, тоже прибыл, расположился за столом с оперативными телефонами. Зная пристрастия начальника, немедленно принесли стакан горячего чая с лимоном, в массивном мельхиоровом подстаканнике. Значит, всерьез и надолго.
Он принимал доклады, занимался текучкой – никуда не денешься. Командующий был далеко в море, на одной из подводных лодок.
Он, по привычке, разминал свои, по-крестьянски, большие руки. Ладони – с хорошую совковую лопату. Как замечали окружающие, так он всегда делал, предаваясь раздумьем перед принятием непростого решения. Офицеры подшучивали, что таким образом он как-то влияет на процесс мышления. Принесли докладную от коменданта. Тот жаловался на старпома атомной подводной лодки, с которым повздорил в кафе во время обхода. Честно сказать, адмирал про себя считал, что подводник, в силу специфики своего служебного воспитания, имеет право на кое-какие послабления на берегу. Вплоть до мягкого хулиганства, как производное морского юмора. Но – меру! Он сам был подводником, до мозга костей, до волос на груди!
Он учился у еще у командиров подводных лодок военного времени, службу проходил под началом офицеров, захвативших войну… И как мог, воспитывал своих офицеров в таком же духе. Он знал наперечет всех командиров, старпомов и даже многих командиров боевых частей. Так требовали законы подводной службы! А комендант… тот явно нарывался! Зачем, спрашивается, было требовать от старпома, отдыхавшего с товарищами в кафе, и, вопреки каким-то там нормам, одетого в китель, покинуть кафе? Можно было сделать замечание, даже записать фамилию – и все! Но для этого надо было иметь мозги… А ежели их не выдали в комплектации? А так – нарвался на грубость, и теперь с этим старпомом надо что-то делать! А старпом – хороший. Ему в автономку менее, чем через месяц! Где я, иху маму, другого возьму?
– Начальник отдела кадров! Вот вам тема для диссертации: «Откуда берутся коменданты? Что первично – исходные качества или они их приобретают в ходе службы?» Вот ведь вопрос вопросов – всю службу удивляюсь! Бесплатно, дарю – может быть, когда сто грамм нальете! Кстати, возьмите, вот – на одной из лодок у зама отобрал! Интересно!
Он протянул капитану 1 ранга аккуратно напечатанный на машинке листок. Там было следующее:
В помощь внештатному "кадровику". Заготовки типовых формулировок аттестаций и характеристик.
A) с подчиненными беспощадно добр…
Б) в работе неутомимо медлителен
B) с товарищами и начальниками единодушно двуличен
Г) решительно не принимает никаких решений
Д) в сложной обстановке ориентируется хорошо – без письменного приказа начальника никаких действий не предпринимает.
Е) Последователен: постоянно меняет свое мнение
Ж) открыто высказывает критические замечания в отсутствии критикуемого.
3) гостеприимен за счет корабельной кают – компании.
И) специальность любит платонически – приборы и системы руками не трогает
К) водку пьет с отвращением, и иногда бывает трезв. После перепоя даже на нюх ее не переносит!
Л) регулярно бросает пить.
М) в распитии спиртных напитков участвует только из любви к закуске.
Н) горячо любит морскую службу на берегу.
O) слова у него никогда не расходятся с делом – молчит, гад, и ничего не делает!
П) деятельный, последовательный и неутомимый бездельник
P) находчив в поисках ответственных за свои ошибки
C) его военные знания отличны – от необходимых и требуемых
Т) учиться любит – с удовольствием ездит на все курсы в столичные города за государственный счет и в служебное время.
У) к чужим недостаткам нетерпим, в чужие достоинства не верит
Ф) готов выполнять любые рабочие поручения – лишь бы не работать!
X) обладает служебной интуицией, и уже умеет представлять дело так, что в его личных провалах и ошибках виноваты только его подчиненные.
Ц) Военную тайну хранить умеет, но каждый раз пытается выяснить, что же такое тайное он знает.
Юмористы! – хмыкнул тот, – но здравое зерно есть!
Карты и планшеты вокруг отражали всю ситуацию. Корабли, спасательные буксиры и вылеты авиации, стрелы циклонов и овалы антициклонов, сборище ледяных полей.
Принесли пачку шифровок и телеграмм ЗАС. Раздавались звонки из штаба флота.
– Ишь, ты, еще ничего не знаем, ни как началось, ни чем кончится. А уже требуют подать фамилии виновных в приказ о наказании. Списком! Какие исполнительные и предусмотрительные! – саркастически протянул он последнюю фразу и затянулся дымом сигареты.
– А вы знаете, Валерьян Аристархович, – обратился он к замначпо флотилии, стоявшему рядом – Моряки бывают двух видов: одни учат, как брать пеленга, а вот другие всю жизнь только и делают, что сами берут эти самые пеленга! Вот так! И некоторым не понять, как оно в море бывает! Они всерьез предполагали, что утонуть можно тольку спьяну на рыбалке! А ежели командиров бить за каждую… хм, ерунду, то они будут бояться моря, как черт ладана! А ежели – в море да на настоящего противника? Так не выгнать будет! А этим что, наказали, «вып» поставили – ага, поработали! А если и с должности сняли – вообще, порядок! Для них… А где мы с вами подготовленного командира или замполита возьмем? – заводился Устименко – «моряки с Москвы-реки» этим не озабочиваются! – затянувшись сизым дымом, адмирал рявкнул:
– Оперативный дежурный! Запишите и передайте телеграммой ЗАС ОД флота: предлагаю наказать по всей строгости начальника штаба флотилии контр-адмирал Устименко, как допустившего выход корабля в море… Подпись моя – контр-адмирал Устименко.
Хулиганит, говорят командир корабля? А что они хотят – загнали его, как в тиски этими самыми… Морду бить пилоту собирается? Ух, ты! За такие вещи летуны честно заработали! Пусть меня позовет. Вместе пойдем – морду пилотам бить! Запишите в очередь я – тоже участвую!
Пусть комфлота придет завтра на службу, а они ему – такой проект приказа! Посмотрим, что он им скажет!
– Товарищ адмирал! Буксиры подошли к СКР-150, готовы брать на буксир. Лидирует БПК «Адмирал Корнилов» – последовал доклад оперативного дежурного. Доклад звучал уже как-то веселее…
А на СКР в трюмах было уже по колено воды. Трюмным, чтобы очистить приемник осушительного насоса, иной раз приходилось даже нырять. Замполит Колотунов носился от одной аварийной партии, к другой. Ноги уже замерзли, промокли по колено. Он плюнул, и перестал обращать на это внимание – другие были не в лучшем состоянии.
– Мех! – ворчал мокрый с ног до головы Башлыков – у меня такое впечатление, что мы просто перекачиваем море с одного борта за другой!
– А ты бы взял, да научил, как по-другому-то сделать! – огрызался Жерихов.
Но научить помощник не мог, сейчас он предпочитал действовать, подбадривая и поддерживая бойцов. Здоровье позволяло, а с упорами и брусьями он явно умел обращаться лучше, чем бойцы!
Электрооборудование неприятно било током. Было опасно – сопротивление изоляции снизилось и часть аппаратуры пришлось отключить. Как бы не полыхнуло чего!
Артиллерист старший лейтенант Анвар Рашидов не слезал с ходового мостика, часов шесть или восемь – просто потерял счет. Не до отдыха! Остальные офицеры были заняты не меньше! Его матросы и старшины сидели в погребах артбоезапаса. Там пока не текло, но бойцы были наготове! Мичмана были с ними. Комендоры и артэлектрики тоже боролись в аварийных партий. Чертовски хотелось есть и отчаянно сосало под ложечкой.
Кишки зло ворчали и гонялись друг за другом с мстительным рвением. В такт качки.
Камбуз отключили давно – плиты дрались ударами тока, пакетники на щитах камбуза искрили. На них попала струя воды.
На корабле был только кипяток, который был лишь в титане кают-компании, и сухари в больших жестяных блестящих банках. Сначала помощник приказал выдавать немного тушенки на каждый бак, да она уже кончилась. Ну а сырое подмороженное мясо особого аппетита не вызывало.
Анвар откусил кусок ржаного сухаря и спросил фельдшера, стоявшего на мостике: – Слушайте, доктор, а таблетки от голода бывают?
– Бывают! – согласился Синичкин, – большие такие! Котлетами зовут! – Да, котлеты… – мечтательно протянул Рашидов, – вот бы сейчас пару таких таблеток! С луком, можно даже без горчицы!
Сигнальщик сглотнул голодную слюну и незаметно потащил из кармана ржаной сухарик.
– Ничего, ничего! Станем к причалу – будут вам котлеты! По две, нет – даже по три! – поддержал их командир. – мы помощника хором подрастрясём! Самому же Левину было как-то не до еды! Курил зато. Как маневровый паровоз!
Механик был бледен – в полупустых топливных цистернах от качки поднялась со дна всякая муть, ошметки смолообразной массы плавали в них и вполне могли забить фильтры насосов и трубопроводы. А потом будет остановка двигателей, дизель-генераторов и… полная беспомощность корабля на неопределенное время. Волны – как горы, а до берега еще – как до Китая на верблюде!
Мало-помалу уровень воды в трюмах повышаться перестал. То, что спасатели шли уже рядом, а в паре кабельтовых было видно силуэт БПК, тоже придавало уверенности. Струйки воды сжались, фонтаны превратились в капельные течи.
А впереди, прямо по курсу, были видны навигационные огни Кольского залива. Офицеры перевели дух и на душе стало спокойнее. Дошли! Сами живы и люди целы! А что еще нужно?
Ремонт – это не действие, это состояние!
Слева и справа – берега залива, подмигивающие усталому и потрепанному службой и морем кораблю. Истекающий солеными слезами из своих шести ран, СКР «150» вошел на территорию завода и устало ткнулся к причалу. Буксиры не понадобились, спасатели – тоже. Отработанные частыми перешвартовками в родной базе, под колючими отжимными и упрямыми прижимными ветрами, швартовые команды быстро и грамотно завели все положенные концы. Помощник, охрипший еще в море, уже не мог орать своим зычным голосом и только размахивал руками, тыкал куда-то указующим перстом, иногда вертел пальцем у виска и показывал кулаки бойцам, и шепотом матерился. Не со зла, а так, по привычке. Впрочем, и без него справились прекрасно. Рослый, нахмуренный адмирал, наблюдал за всем этим издали, не вмешиваясь. Опыт не купишь! Это чтобы не мешать швартовщикам и не схлопотать ненароком легостью или еще чем! В итоге, не сделал ни одного замечания. А что – участие большого начальства в превращает простое мероприятие в сложное, затягивает его по времени и порождает большие и малые приключения. Это знает каждый моряк, а он был опытным, и не паркетным, а «палубным» адмиралом Поэтому адмирал просто принял доклад командира и задал несколько деловых, уточняющих вопросов по существу и сразу прошел на корабль.
В трюмах раздольно плескалось зябкое Баренцево море. Офицеры и матросы были одинаково мокрые, не выспавшиеся и злые, косились исподлобья на приехавшее начальство.
Адмирал из штаба флота, переоделся в куртку рабочего комбинезона командира, которая была ему коротка. Затем внимательно, со знанием дела, осмотрел СКР, даже пролез по трюмам, где были установлены раздвижные упоры, торчали чушки клиньев, лежали пряди кудели, струились присмиревшие струйки воды. Впечатление было такое, что корабль недавно вышел из боя. Рваные раны на бортах выглядели особенно живописно, особенно в кормовом машинном отделении. Инженер с завода, сопровождавший адмирала, только сокрушенно цокал языком.
– Дошли-то как! – удивленно покачал он головой, втиснувшись в каюту командира и присев на диван. – Да еще – и по штормовому морю?!
– Старались! – лаконично ответил командир, еще не успевший снять походное меховое пальто, волглое от недавних брызг волн, заливавших ходовой мостик:
– Не забывайте, мы тоже были на этом корабле! Тонуть – холодно и бездарно!
И на берег очень хотелось – с иронией добавил он, – опять же семьи у многих, расстраивать не хотелось!
В трюме гудели, захлебываясь, водоотливные насосы. Уже вооружили и запустили береговую осушительную линию.
– В док мы его поставить сейчас не можем! – безапелляционно заявил представитель завода, – корабль не разгрузил еще артиллерийский и минный боезапас!
– И что – экипажу песню «Варяга» учить надо? – хищно ощетинился адмирал, рассматривая инженера через прищур глаз – как будто в прицел. Его густые брови грозно топорщились.
– Да мы ему сейчас же дублеры временные наварим, линию от береговых насосов соорудим, на всякий случай! А то и две! – сразу сбавив тон, оправдывался инженер корпусного цеха, продолжая артачиться против немедленной постановки в док в аварийном порядке.
– Себе дублера найди! Соплями клеить будете? Ежели что, я тебя подброшу в одних трусах на дорожку, где бегают большие танки с острыми мелкими траками! Можешь мне поверить – если хочешь, поклянусь! А если бы – война, и корабль вышел бы прямо из боя, с повреждениями, вы бы тоже оставили бы его спокойно тонуть, не по правилам, мол?! – рявкнул адмирал, ходивший в морях не одну тысячу суток, просоленный во всех океанах. У него было свое мнение о разных правилах и инструкциях!
Но с заводчанами адмирал долго не спорил – он сошел с корабля и быстрым шагом прошел в рубку дежурного по дивизиону, к оперативному телефону. Полноватый, коротконогий корпусник за ним просто не успевал, отдувался на ходу и вытирал платком пот, обильно стекающий из-под белой каски Раздраженно сплюнул, взгромоздился на шаткий стул, жалобно взвывший под его весом, адмирал выгнал из рубки дежурного по «рембанде». Он подумал секунду-другую, снял трубку разболтанного телефона и просто позвонил, кому надо.
А его неведомый, но, видимо, довольно высокий собеседник, выслушал его и многообещающе завершил разговор словом «Хорошо!». Правда, голос стал с металлическим отливом. Этот неведомый собеседник, тут же, не мелочась, позвонил самому начальнику завода и прямо домой… Они просто и по деловому поговорили об аварийной постановке в док героического корабля – как профессионалы, без лишних слов и эмоций. Собеседник, тем не менее, в учтивых выражениях, высказал все, что он думает по этому поводу. Он разъяснил все заблуждения подчиненных директора и положил трубку – я, мол, сказал, а уж решать вам. Лично ему – ни одного слова укора. Это если не понимать, что за этой учтивостью подразумевалось!
Директор постоял с трубкой в руках. Она еще издевательски нудела короткими гудками отбоя. Лицо начинало гореть – это значит, кровь уже прилила и щеки покраснели. Он не часто попадал в идиотское положение и совесть у него была на месте… Вот поэтому глава завода тихо закипал и прикидывал в уме, с кем первым «поделиться» нахлынувшими эмоциями. Ага! Нашел! И набрал номер…
Что может сказать раздраженный человек, которому досталось – и поделом – за формальную дурь своих подчиненных, можно догадаться.
«Инструкции как раз и создаются для того, чтобы люди пореже пользовались своими собственными мозгами» – думал он, а также – чтобы всякие недоделанные перестраховщики всегда могли прикрыть свою нерешительность и откровенную трусость соответствующим пунктом-пунктиком!»
Вся его жизнь, с самых низов судостроительной иерархии, прошла среди грохота заводских механизмов, визга пневматических машинок и огня сварки.
Он руководил десятками, потом и сотнями. А теперь – достаточно давно – и тысячами сильных и гордых людей, которым не всегда нравились его указания. Он часто убеждал и доказывал свою правоту. Часто – на эмоциях и междометиях, и не выбирая выражений, как обычно бывает в мужских коллективах. Отсюда и лексикон у него выработался соответствующий… Впрочем, всегда адекватный обстановке. И знавшие его люди прекрасно понимали – если пошли в ход энергичные выражения, значит, надо заткнуться и быстро-быстро начать выполнять указания. Причем – самостоятельно, активно применяя собственные мозги по прямому назначению, решая поставленные задачи.
Так что, его собеседнику с той стороны телефонной линии было что послушать! Вопрос с доком быстро решился, и на причале вовсю засуетились работяги со сварочными аппаратами. Прибыли грузовики со стальными листами и всем прочим… Посовещавшись, приняли решение разгрузить боезапас сразу после постановки в док прямо на его стенку.
По какой-то хитрой и неубиваемой традиции, доковые операции хронически проводились по выходным дням. И здесь побитому «Сто с прицепом», как звали СКР-150 на родной бригаде, повезло еще раз – сегодня была пятница. Поэтому ставить решили в ночь на субботу, в одну камеру с целой ватагой уже стоящих там малых кораблей и судов – как только на стапель палубе будет установлен набор под СКР, а на судах в камере дока будет восстановлена забортная арматура или заглушены все бортовые отверстия, вскрытые в ходе ремонта. Корабельный механик Сергей Жерихов вместе со своим механенком Сашей Мигалкиным, молодым командиром группы, простывшим во время морских приключений, тут же отправились к докмейстеру. Тот уже с садизмом топтал свою «банду» работяг прямо на стапель-палубе, требуя немедленно начать установку набора кильблоков для аварийного сторожевика и суля им страшные земные и небесные кары – ежели да коли что будет не так и не в срок.
Понятно было, что хвост ему уже накрутили и ему все стало ясно, да и он не возражал – дело есть дело!
Командир Егор Левин и замполит Роман Колотунов пошли представляться в рембанду – в штаб дивизиона ремонтирующихся кораблей. Так было положено – по правилам службы и хорошего тона офицерской воспитанности. Штаб располагался на одном из заводских ПКЗ. Эти самые плавказармы были когда-то закуплены в массовом количестве у соседей-финнов якобы для плавучих общежитий лесорубов на северных реках. Но уже в начале семидесятых они стали пристанищами экипажей кораблей быстрорастущего атомного подводного флота. Для многих подводников они были вообще единственным домом, ибо жилье для семейных офицеров и мичманов тогда было делом отдаленной перспективы. У моряков складывалось впечатление, что современный атомный ракетоносец заводу в Северодвинске построить быстрее и проще, чем стройбату в какой-то базе – 105 квартирный дом. Вот и ютились на ПКЗ, даже не помышляя о нормальном жилье.
Они скоро заполнили причалы флотских баз и судоремонтных заводов, став вполне привычной частью берегового пейзажа. Кроме того, они исполняли еще массу функций – штабов соединений, складов, общежитий и гостиниц.
По мнению замшелых военно-морских аборигенов, эти суда уверенно стояли на горах пустых бутылок и утонуть уже просто не могли – по крайней мере, без посторонней помощи.
Комдив, начальник штаба и замполит дивизиона ремонтирующихся кораблей оказались на месте и тихо-мирно пили чай. Они уже были в курсе событий. Офицеры представились и познакомились. Однако, чаю им не предложили. Как правило, командование соединений ремонтирующихся кораблей считало себя богоравными небожителями и с офицерами с дикого побережья общалось примерно оттуда, из заоблачных высей.
Выслушав доклад по ситуации, комдив поинтересовался, как же так им удалось пробить свой корпус, что, мол, другой «дороги» не было?
Левин не стал оправдываться – зачем? Местное начальство уже «априори» было настроено против корабля, неожиданно свалившегося им на голову, да еще под контролем грозного начальства, отметающего все устоявшиеся нормы. Да и введение в строй аварийного корабля тоже будет под высоким контролем, за что может – косвенно, но все же – больно достаться и дивизиону. Ранее командование определило, что все организационные трудности должны стать трудностями корабля. Однако штаб флота однозначно определил, что все, что касается «150» – это трудности дивизиона, а не то…
«Можно подумать, ремонтировать корабль их заставляют за свой счет!» – иронично фыркнул командир про себя. Зная нелюбовь местного командования к корабельным офицерам, Левин платил им тем же уже заранее, пока без оснований.
Однако, ясно было одно – вот теперь нам будет гарантированно предвзятое отношение с пристальным вниманием. Еще бы – мы временные, даже не приняты в состав дивизиона ремонтирующихся кораблей, и обо всех вероятных подвигах и приключениях (А кто от них может с уверенностью застраховаться? Вот то-то!) будут докладывать прямо на флот, те – на флотилию. А там, не долго думая, заточат комбригу неструганную морковку и вставят ему в соответствующее место… А уж он-то… о том, что сделает после такой противоестественной операции наш добрый комбриг, думать просто не хотелось. Было страшно! Как минимум, порвет весь корабельный триумвират на мелкие тряпочки для протирки часов… Но непременно начнет эти процедуры с командира!
Впрочем – если честно, то были и исключения из правил. Командование тоже приходило в заводы не с Луны, а с кораблей и не сразу забывало корабельную службу и друзей-товарищей, коллег и сослуживцев.
Начальник штаба обстоятельно разъяснил порядок докладов на дивизионе в период докового ремонта, организацию снабжения, живучести и другие технические вопросы. Когда местное командование выдохлось, то, запросив «добро», офицеры двинулись на свой корабль. Там уже вовсю кипела работа под руководством неутомимого помощника, совсем недавно назначенного на эту должность.
Он еще не утратил боевого задора и ежедневно был в состоянии замучить весь личный состав от подъема и до отбоя. Егор Левин даже как-то пытался умерить его пыл, поправлял, учил… Но потом махнул рукой – пусть сначала наиграется как следует. Мудрый командир решил так с высоты своего опыта – ему уже стукнуло целых 28 лет!
На доке начиналась суета, на кораблях объявили боевую тревогу. Через четверть часа начиналась доковая операция. В крайний раз докмейстер и строитель проверяли установку набора под СКР на стапель-палубе.
На «150» тоже было уже все готово.
Да, удача после такого отдыхает. Как бы чего хуже не вышло – на службе без Госпожи Удачи – никуда! А док – дело не простое! «Сто с прицепом» особой везучестью не отличался – он даже как-то, не так уж чтобы и давно, схлопотал себе в корму учебную ракету, обеспечивая стрельбы берегового ракетного дивизиона, даже киль ему погнули. А теперь вот…
Хотя – справедливости ради отметил Егор, – тем, кому совсем не везет, уже отдыхают на кладбище или пилят дрова на просторах бескрайних и малонаселенных территорий с нетронутой экологией, да! А мы-то пока все живы-здоровы (он украдкой три раза стукнул по дереву букового поручня леера ограждения мостика). Удача – вещь расходуемая. И чем больше тебе везло, тем ближе случай, когда… наоборот! Так еще в старину говорили бывалые моряки.
А еще местный дивмех, стоявший вместе с ним на ходовом мостике «сторожевика», наблюдая за телодвижениями доковой команды, рассказал такую вот страшилку-пугалку, на всякий случай, новым офицерам.
– Вы тут поосторожнее будьте! Пропуска еще не выдали, а у вас офицеры и мичманы – молодые и дикие, как ваше девственное Побережье, даже еще более близкие к истокам природы… особенно у вас – в Громыхалово! Ваших «земляков» – подводников, на свободном выгуле даже комендант боится! Механик иронически улыбнулся и продолжал: – обиделись покорители глубин как-то за его прихваты, дали в глаз один раз и смылись. Причем – прилюдно! Даже – при патруле! А он-то всего и хотел, как только выставить их из «Океана»… Так и не нашли никого – даже деньги за столик через третьих лиц официантке передали с плюсом за волнение. Чтобы значит, по совести… Джентльмены, блин! – хмыкнул дивмех. Егор знал и эту историю и даже ее участников, но хвастаться этим, из скромности, не стал.
– Как в город со своих черных обрезиненных горбатых чудищ сойдут – так сразу – бац! – головки самонаведения, которые внизу, включаются. А верхние головы автоматически отключаются! Сразу после пары первых же рюмок! – резюмировал дивизионный механик Берендейкин, затушив в пепельнице очередную сигарету.
– А какие здесь «вохрушки», знаете!? Ну-у-у! Ведьмы гоголевские! Вот! Чуть что – стрелять по нарушителям навскидку, по-ковбойски. А потом закладывать – да сразу на самый верх! Чтобы премия за бдительность! А снайпера! Что ты! – насмешливо продолжал он:
– Вон, кстати, всего пару недель тому назад было! Не пустили одного капитан-лейтенанта, помощника по снабжению с БПК, обратно через КПП – вроде пьяный. Тот плюнул – что с дур взять? – и рванул по «Тропе Хо Ше Мина». А там «вохрушка» Нина в засаде сидит. Форсировал он «колючку» драную, через самую дырку в ней, в снегу извозился, и тут сзади слышит вопль: «Стой! Стрелять буду!». Это Нина заорала во весь голос, как учили.
«Стою!» – говорит капитан-лейтенант. «Стреляю!» – радостно восклицает вохрушка. И – ба-бах!!! В воздух, не целясь. Но ловко, прямо по-ковбойски, попала в бетонную опору фонаря. Со страху, наверное – шпиона же поймала или диверсанта. А пуля завизжала от неожиданности, встретившись с бетонным лбом столба, и – рикошетом – вниз! Да так удачно, слушай! Прямо в левую половину зада кап-лея. А если бы целилась, а? Да не в воздух!? Кровь, вой, вопли. «Скорая», носилки и всеобщий «аврал» на уровне командующего флотом. Половину ягодицы ему эскулапы враз оттяпали в госпитале, что-то у них пошло не так – дело было вечером, в субботу, а врачи – они, знаете ли, тоже люди!
А собирался кап-лей этим же летом поступать в свою любимую академию имени «Тапок и Тряпок», а тут…
Понятное дело – засветился весь наш завод по приказам всех уровней, обвешали и кап-лея и нас звездюлями – кого за что. Но мало никому не показалось! Да и у парня все жизненные планы враз накрылись медным банным тазом! По этой тропе не он первый, не он последний ходил – да вот звезды в тот раз не сошлись! – с явным сожалением отметил рассказчик.
И эти вохрушки появляются неожиданно, сидят в засадах – и все из-за премии. Тут еще одна история, как мой коллега, из одного класса «Дзержинки» мы с ним, нашел себе приключение на то же самое место, ага! Так сказать, там, где спина теряет свое благородное название…
Берендейкин опять закурил и продолжил обмен опытом: – Возвращался он как-то с праздника души на свою лодку, да прихватил с собой бутылку портвейна.
Но прорывать противолодочный рубеж через КПП не решился, а полез через забор. Спрятал он бутылку в задний карман, за ремень зацепил, чтобы не вылетела. А там тетя Клава в засаде. Стал он слезать с забора на той стороне, а она как заорет! Тот испугался. Отпустил руки и упал. Да прямо бутылкой и на камень. Бутылка – бздынь! Осколки – хрясь, прямо по живому! И осколками теми ему шкуру на филейной части порвало. Эскулапы ему эту шкуру сшивали, прямо как бабкино лоскутное одеяло! Так, представляете себе, он потом месяц на всех совещаниях стоял, а все документы исполнял исключительно лежа! Это я вам, молодежь, в назидание говорю! Люди, будьте бдительны, я вас любил!
– Безуха нужна не только в море – везде – наставительно заключил дивмех. – Так что вы просветите своих офицеров и мичманов, и все в оба глаза следите за своими «отличниками». Максимум через неделю ваши «аяврики» узнают от своей братвы с кораблей-«старожилов» о том, как нужно делать то, чего делать нельзя. Да и с девами из малярного цеха познакомятся, прошвырнуться по жаждущим бабам захочется – а не пускают! Тем тоже хочется! Состряпают они консенсус рано или поздно – дней через десять! Природа, зов, мать её! Они быстро узнают адреса пышнотелых красоток с гостеприимными квартирами и приемистыми бедрами! Вот и пойдут по тропам «дядюшки Хо»… Здесь где они, командирские неприятности прячутся, куда там походы среди ледовых полей! В каждом рундуке подчиненного лежит «фитиль» его начальнику! Буксиры осторожно впихнули корабль в батопорт дока, команда дока свое дело знала хорошо, докмейстер распоряжался уверенно и спокойно.
Корабль точно встал на предназначенные ему кильблоки. Всплыли. Из забортных отверстий корабля еще сбегала вода, но рабочие уверенно и ухватисто устанавливали строительные леса вокруг его бортов, ладили сходни.
– Всё! Можно бы и отдохнуть – завтра, несмотря на субботний день, придется вдоволь потрудиться и побегать. Помощник инструктировал вахту, расписывал смены, ругался с дежурной вахтой дока.
Наутро Егор Андреевич чисто выбрился, достал из шкафа выходной вариант наглаженного синего кителя, сшитого ленинградским портным, известным Ароном Исаковичем… Его полы достигали середины бедер, что было неким непонятным нарушением и раздражало Громыхаловского команданте и кое-кого из его прямого начальства. Осмотрел шелковый подворотничок, длинные и широкие шевроны, сияющие золотом надраенные самолично пуговицы, граненые звездочки алмазной формы – остался доволен. Надел китель, посмотрелся в зеркало, оценил свой внешний вид и удовлетворенно хмыкнул.
Ну и пусть начальство иногда цепляется – зато видно сразу орла и… немного фрондера. Себя уважать надо! А то и другие охамеют…
Вежливо постучал, вошел озабоченный и еще не бритый механик со стопкой бумаг. Всю ночь ему и его лейтенанту пришлось трудиться – док, тем более аварийный – это профессиональный бенефис механика, ответственный и суровый.
– Разрешите!?
– Входите-входите, о инфаркт моего много дырчатого сердца! Садитесь на диван, я ваши бумаги буду долго листать – надо самому мне, как следует, вникнуть – что да как! И хоть что-то понять!
Выслушал доклад механика, прочел рабочий вариант ремонтной ведомости, лист дефектации, внимательно рассмотрел схемы и эскизы, любовно вычерченные групманом, еще не забывшим училищную науку.
«Инженер он или как? Молодец, уважаю! Отличник!» – хмыкнул про себя Левин.
– Черт возьми, Сергей Петрович, борта-то у нас из чего – из стали или папиросной бумаги? – изумился он, вникая в расчеты и справочные данные в пояснительной записке – Я теперь даже сильно топать на палубах бояться буду, когда дежурного придется в очередной раз воспитывать!!!
– В формуляре написано – из семи и даже – кое-где – десяти миллиметровой стали – невозмутимо буркнул не выспавшийся и слегка помятый командир БЧ-5. Он до глубокой ночи со своим командиром группы и старшиной команды лазал по темным, сырым трюмам, уточняя, зарисовывая, измеряя. Так что ехидные подколки командира он пока не воспринимал..
– Да и еще – в цистерне пресной воды, похоже, есть отверстия – вот отсюда и солоноватый вкус чая, за что вы меня мордой каждый раз в… это самое… тычете.
– Прогнило что-то в трюмном королевстве! Ага! – удовлетворенно отметил командир, радуясь своему предвидению – А я что вам говорил? А вы мне – кажется, кажется… а оно вон как окажется! – тут он перевернул еще одну страницу и удивленно присвистнул, огорчаясь:
– Когда же я стану вас звать – ну например, «О, покой моей души!», или: «О, услада моих ушей!». А, Сергей Петрович? Когда наступит это время?
– Вот это – вряд ли, на пенсионе если только, в каком-то пивбаре-«поплавке» в Питере, когда встретимся за мемуарами… – ворчал подчеркнуто серьезный механик, упрямо не желая менять мрачный тон своего настроения.
– Кстати, – добавил он, подумав, – надо топливо из всех цистерн на анализ на соль сдать— есть у меня подозрения, что мы его забортной водой обводнили! Сепарировать надо – несколько раз, по методике, если заменить не получится!
– Вот черт! Спасибо! – ругнулся Егор, делая пометку себе в записной книжке, и заключил: – Нет, дорогой мой друг Сергей, светлый инженер-сан, вы и тогда, на далеком пенсионе, скажете – крен у «Поплавка» 7 градусов, в трюмах его – явно вода, грузы приняты не правильно, а освещение над столиком из пивной бочки явно не дотягивает до 220 вольт… знаю я вашу инженер-механическую сущность! Вы и напиться можете, как все остальные приличные и образованные люди, то есть – в чистый хлам – только тогда, когда ваше дорогое железо стоит от вас в недосягаемой дали!
Вместе с замполитом они пошли на уже знакомое ПКЗ, где по случаю субботы на «Утренний Намаз» совещание по планированию и подведению итогов, собирались командиры и замполиты всех ремонтирующихся кораблей дивизиона.
Здоровались с коллегами, узнавали знакомых, знакомились с офицерами ремонтирующихся кораблей, которые уже стали «аборигенами». Ремонты могли длиться годами – это как повезёт!
Вот от них-то Левин надеялся получить толковые и вразумительные рекомендации на время стоянки в доке и в заводе. К Левину подошел капитан-лейтенант, дежурный по дивизиону, с красными от бессонной ночи глазами, поздоровался и сунул ему планшет из фисташкового пластика, на котором был написан карандашом аккуратный список всех кораблей с фамилиями командиров – и лаконично попросил, протягивая остро заточенный по-штурмански карандаш:
– Впишите свой корабль, там, в конце списка, и вашу фамилию и инициалы. Егор Левин в соответствующей колонке написал: «СКР-150», Грохоталово, 175 брковр, капитан-лейтенант Левин Е.А.
В кают-компании ГЖЗ было шумно, офицеры ходили туда-сюда, как броуновские молекулы. Все были заняты. Все спешили решить свои вопросы, пока командование не отбыло восвояси. Оно понятно – суббота есть суббота! В субботу менялись смены на кораблях – одни прибывали на корабль, другие уезжали к семьям на короткое время.
На секунду задумавшись, и оглянувшись (тут его какой-то бес, родом из курсантских времен, попутал!) – не наблюдает ли кто – в конце списка командир вписал еще названия кораблей: «Сайпан» и «Тарава», подумав, добавил фамилии командиров – кап. 3 р. Д. Смитин и кап. 2 р. Д. Доу, вернул планшет дежурному. Он злорадно хмыкнул и пошел к Колотунову. Тот уютно устроился под прикрытием фанерной трибунки и развернул свой блокнот, по обыкновению, чего-то в нем рисуя, в полете мысли.
Вошла «святая троица» – комдив, начальник штаба, и замкомдива.
– Товарищи офицеры! – скомандовал дежурный.
Поздоровавшись, начальники начали мероприятия – сделали объявления, зачитали приказы по флоту с перечислением подвигов и приключений, виновными и наказанными.
«Рутина!» – вздохнул Левин. Придется привыкать – один только Бог знает, сколько придется тут простоять – вдали от базы, семьи и обычных служебных забот. Впрочем, в борьбе за скорейшее восстановление боевой готовности, ему и его офицерам уж будет чем заняться!
Было заметно, что комдив отчаянно боролся за трезвость своего ума. Ему было тяжело! Вчера у них была продолжительная баня, где традиционно отмечали очередной юбилей члена руководств завода. Ну и вот, ну и как всегда. Благие намерения были, ушли. Осталось похмелье… Хорошо гражданским – их-то никто не беспокоит, да и пива можно выпить – сглотнул вожделенную слюну комдив.
Мозги просто не хотели включаться в работу и героически сопротивлялись. Память вовсю давала сбои. А подлечиться пока было нельзя – длительная служебная закалка запрещала это до конца рабочего дня…. Заму было несколько получше, (его вчера сан обязывал сдерживаться), он напомнил о политзанятиях и даже принял доклады замполитов о готовности к ним.
Начальнику штаба было хуже всего – он и сегодня должен был что-то говорить, что-то читать, кого-то критиковать – служба обязывала. Тогда как в это самое время комдив и его замполит могли только согласно кивать или поддакивать вслух, лишь изредка вставляя замечания – для соблюдения статуса… А ему пришлось мобилизовать все свои силы и держать порядок и аудиторию в достойных рамках.
Закончив подводить итоги былой недели, начальник штаба вознамерился устроить перекличку и разобраться, наконец, с теми, кто игнорирует свое командование, не желая по утрам в субботу являться под его светлые очи.
– МПК-113! Ага, есть оба! СКР-54! А где командир? Вы за него? Ясно! Мпк-77? Понятно? Почему не забрали до сих пор график внешних нарядов? Садитесь!
И так далее. Дойдя до «Ста с прицепом», начальник штаба представил офицеров. Рассказал, как они выбирались из ледового поля и шли в базу. Упомянув, между прочим, что корабль здесь ненадолго, чтобы некоторые аборигены губы особо не раскатывали – в дежурство по дивизиону офицеров не включать. Им дел хватит и на их покореженном корабле!
Затем он громко зачитал название очередного корабля: – «Сайпан» и оглядел публику. Никто не отозвался. – Ах, так, да! С первого дня? Ладно, – мстительно прищурился начштаба – запомним!
Затем продолжил: – «Тарава»?
Ответом ему опять была тишина и непонятное фырканье и хмыканье. Названия этих кораблей ему о чем-то говорили, вот только о чем??
Нет, не было бы вчера юбилея, начальник штаба Константин Михнев что-то бы сообразил, он вовсе не был заповедно-дремучим, как Муромский лес, но сегодня… да, именно сегодня его интеллект как-то обиделся за вчерашнее отравление и на запросы упорно не отвечал.
Тут подключился комдив, усилием воли, преодолевая упадок сил поврежденного юбилеем организма. Стряхнув с себя остатки ленивой дремы, он грозно вещал: – Это уже бардак, эта наглость ни в одной голове не помещается! Забыли бояться, товарищи командиры! И сами не ходите и даже старпомов своих не присылаете!
– Это новые корабли! – подавляя смешок, пояснил командир загрядинского МПК, сидевший в первом ряду, – Их командиры про вас еще не знают!
– Ах, так! – взорвался начальник штаба, – Еще узнают! Я им напомню!
Тут комдив припомнил, что вчера действительно должны были встать в завод два больших вспомогательных судна – второго ранга – ракетовоз и большой спасатель. По названиям – какие-то не совсем русские, реки или горы. А может – острова? – точно вспомнить не мог, те или не те, но почему бы и нет? Память упорно не хотела входить в рабочий режим.
«Вот блин! – злился комдив на самого себя – всё – больше ни-ни! Только сухое вино, а спирт даже нюхать не буду». Тут он нечаянно припомнил запах вчерашнего теплого «шила» и к горлу подкатилась дурнота.
«Завязываю – по крайней мере с шилом!» – повторил он более решительно, прислушиваясь к взбунтовавшемуся против насильственного отравления собственному организму.
Народ уже начал откровенно смеяться.
«Ах, вот как!» – решил комдив и вынес вердикт: – Значит, так! Дежурный, передать на этот хренов «Сайпан» и на эту долбаную «Тараву», что капитан 3 ранга Смитин и капитан 2 ранга Доу – старшие командиры на дивизионе, сегодня – пусть будет Смитин, а завтра – Доу. Вот так! – заключил он и хищно оглядел публику. А пусть знают! С ним не забалуешь! Мореходы, блин, будущие флотоводцы! А он так даже до академии не сподобился – и вот попал в «кадровый тупик» дивизиона не ремонтопригодных кораблей, так называемый – днрк.
Егор даже не ожидал, что его шутка будет иметь такой успех, он полагал, что эту нелепость разоблачат сразу же при прочтении…
А тут стечение обстоятельств – замученно-задерганный дежурный, не вникший в этот бред, ну и слегка поврежденное восприятие у Михнева, отсутствие, так сказать, обратной связи с интеллектом… Да и командиры решили позлорадствовать над местным начальством – маленькая месть!
На доске дежурного фамилии старших на борту написали уже чисто автоматически. Помощник дежурного, мичман, проявил инициативу и добавил еще один тяжелый ляп: вписал на доску объявлений: – «Патруль по заводу выделяет «Сайпан»».
Народ, откровенно посмеиваясь, с явным удовольствием разглядывал записи на доске. Потом все разошлись по кораблям – кто уже не помнит, то во время заводских ремонтов политзанятия на кораблях проводились именно по субботам, и даже иногда по воскресеньям.
Почему политзанятия проводились по понедельникам? О-о-о! Это придумал кто-то очень мудрый! Это для того, чтобы пришедшие со сходов офицеры, не отошедшие до конца «после вчерашнего» мичмана и сверхсрочники не трогали технику руками, не подвергались риску электротравматизма, не угрожали технике и вооружению. Ну, максимум могли упасть головой на стол, засыпая, или пораниться ручкой. Ну, уж это вообще… а вы не знали? Да что вы, на императорском флоте такие потери были, что сначала запретили все выходы в море по понедельникам… А на РККФ пошли дальше, и по понедельникам с утра ввели только политзанятия, вот так!
В традиционный понедельник рабочие трудились на кораблях, выполняя свои наряды, а сварщики изо всех сил пытались запалить ремонтирующиеся корабли с четырех концов сразу… Так что весь экипаж был занят все рабочее время обеспечением сварочных работ, и зорко следил, не загорелось ли что-либо, где-либо… Не сперли ли чего-то ценного, не потащили ли на соседний корабль славные труженики завода-героя! А такие случаи бывали-с…
Вот именно с целью проверки хода этих самых политзанятий и прибыл Вася Оглоблин, тогда офицер политуправления, на завод. Он начал со штаба дивизиона… и дальше не пошел! На доске дежурного он прочитал такое, что сразу и не поверил своим глазам! Ни хрена себе! Да это будет хитом сезона… тьфу, как его – Всего учебного периода! Начальник управы скажет об этом раз сто!
Протерев очки, а потом и глаза, он медленно, по слогам вновь все прочел и понял – идеологическая диверсия. Старший на этом заводе советского ВМФ нынче, оказывается, командир американского десантного вертолетоносца «Сайпан»! Так и еще патруль с него – будет гонять по заводу советских моряков! Вот оно!
У него в голове взревела сирена! Зажглись тревожные огни и прожектора… Тревога! Дальше ходить по дивизиону смысла не имела! После такого вопиющего идеологического ляпа в святое время политзанятий, остальное замначальника управы и смотреть не будет! Это ему как вмятина на крыле родной машины! Уж он-то развернется!
Офицер Оглоблин был настоящим природным проверяющим и просто обожал выкопать какие-то жареные факты и подать их начальству на тарелочке, прямо горячими… Причем, умолчать об этом самим проверяемым. А там сюрприз – бац! Эх, проверка-проверочка! А вот если начальник, адмирал какой-никакой, не поймет подарка и не оценит, то Вася ему пару раз напомнит, пока тот не поймет! Как тогда говаривали: «Если сам не умеешь ни хрена делать – тогда проверяй!», пусть потом и скажут коллеги – политработники, даже его выпускники с его роты – Вася, мол, сволочь! Но что-то в этом было – как наркотик! Сладко, и от власти голова слегка кружилась… пусть пока не от своей, так от чужой. Так и до своей власти вернее подняться!
Вот были такие «индивидуи», и их всегда находили и приближали к начальству – они любили не только подать, выявленные ими факты-фактики, но и приукрасить, драматизировать, чтобы начальство само напугалось! А еще, если начальство сразу не врубилось «во весь этот ужас», то ненавязчиво повторить – раза два – три, пока начальство поймет и захолодеет от ужаса! Смотри, какую такую ценную находку сделал «засланец»-проверяющий. И вовремя! Стратегия, однако! Таких Вась искать надо! Их не любили, но административно-бюрократическая машина без таких не шла! И началось – дежурный бросился вызванивать только что убывшее «Руководящее трио». Капитан-лейтенант уже понял – с памяти как пелена спала – что командира «Сайпана» вызывать бесполезно – не придет! Как и не будет никого с «Таравы»…
Левин почувствовал себя крайне нелепо – на такую мощную откатную реакцию своей мальчишеской выходки он не рассчитывал. И оценки – прямо политические! Это надо уметь! Хохму должны были разоблачить сразу, но, тем не менее – вон во что вылилось… Все одно к одному… везучесть его закончилась, когда он вытащил свой израненный корабль из того проклятого ледового поля и довел его сквозь штормовое море до стенки завода, не потеряв ни одного человека… Даже травмированных и капитально простуженных нет – а за это надо платить, по сути законов теории вероятности.
Признаваться в содеянном пока не хотелось – не боялся, нет. Просто как-то нелепо получилось… По-мальчишешки совсем! Да и про проверяющего узнал поздновато. «А, плевать – разберутся!» – решил он.
Хотел было пойти и сдаться проверяющему, да того уже сдуло. На флоте произошло что-то более серьезное, чем дурацкая шутка, и Васю срочно затребовали в столицу флота, еще и хвост накрутили за опоздание. Так и забыли о заводском дивизионе, более и не вспоминали – не было бы счастья, да чужое несчастье помогло.
Утром следующего дня, пробираясь вдоль причальной стенки в опыстылевшее в своей безнадежности, заводоуправление, на установочное совещание к главному строителю, командир бросал искушенный взгляд на соседние корабли – как там порядок. Часть надстроек кораблей было окружено лесами. Что-то варили, что-то чистили, куда-то загружали агрегаты и аппаратуру – это ремонт. Вдруг Егор обратил внимание на шум и крики около одного из кораблей.
Он узнал своего старого знакомого, еще по учебе на командирских классах в Ленинграде, Вадима Рыкалова. Вадим командовал однотипным СКР из бригады противолодочных кораблей, стоявшей в дальнем гарнизоне флота, в одной из укромных глубоких губ у старого рыбацкого поселка.
Мельком пробежавшись взглядом по причалу, Егор все же отметил, что на сторожевике чего-то явно не хватает. И тут же понял – чего!
Рыкалов, распалившись до красна, кого-то отчитывал, не стесняясь в сочных выражениях.
– Ну и где ваше баковое орудие, товарищ командир БЧ-2? Куда вы его дели, я вас спрашиваю? А, матерь вашу в загробные рыдания в крестовину, и оград очный шпингалет? Где ваша гордость, артиллерист? Почему я вашу башню не вижу? Умело замаскировали? Когда дежурный по кораблю мичман Ластиков мне доложил, что пропала пушка, я, по своей простоте подумал, что вы куда-то засунули пистолет. Хреново, но – бывает! Ладно, думаю, найдем! Подхожу к нашему еще не очень прославленному кораблю – смотрю – а чего-то явно не хватает! Ага, нет бакового орудия, туды его два раза через брашпиль!
Где пушка, говорю, обормоты, лихорадку вам на все ваши вялые конечности!? Артиллерист, блин, что вы мне можете показать, кроме вашего деятельного раскаяния? Где тот самый Гарри Гудини, стыривший вашу матчасть, как он к нам на причал проник без визы и взвода слабоодетых ассистенток и поклонниц? Или это был Дэвид Коперфильд? Хоть какую «визитку с автографом вам подарил?
Командир перевел дух и лег на новый боевой галс.
– Помощник!!! У вас в составе дежурства и вахты – цельный десяток человек!
И что – как только я сошел с корабля, все услышали команду «смирно» и увидали три зеленых звонка в тумане, и – сразу же, как в той детской колыбельной – «Рыбки уснули в пруду, службу послали в…» Да, помощник, да! Именно туда и послали! По рифме! Скажете – нет!
Сразу и надолго! Ваша-наша вахта так устроена – кого не возьми – у всех мысли в том самом «черном треугольнике» Это не обязательно у матросов – у офицеров тоже, в тех же координатах!! Ну, дождетесь у меня!
Егор пригляделся – первой башни точно не было, на ее месте над палубой сиротливо возвышался лишь нагло распахнутый беззубый зев открытого барбета. Н-да-аа! Такое не часто бывает!
Стакан барбета выделялся на общем фоне девственностью своей окраски. Завод, однако, не зря дивмех предупреждал – знал товарищ сермяжную правду! Чудеса! Куда там этому Гудини – замучается!
– Дык это, была вчера… я же два раза ночью корабль обходил, и верхнюю палубу тоже. Была, чтоб мне шляпу съесть – была! А утром – нету! – растерянно отвечал мичман с повязкой «рцы» на рукаве потертой шинели.
– Ага! Нетути, значит? Пропили! Чую, пропили пушку-то вместе с артиллеристом! На дачу кому – ворон пугать? – издевался взбешенный командир – Что, скажете вы, кто-то положил орудие в карман и незаметно вынес? А? Ваши версии, о бдительные стражи? Говорите же, о обширный инфаркт организации корабельной службы!
Помощник командира, командир БЧ-2 тихонько стояли рядом, лихорадочно соображая. Чуть поодаль (чтобы не слышали разноса офицерам) стояли все вахтенные у трапа, дежурный по низам, дежурный по артиллерийской боевой части. По всей видимости, никто ничего вразумительного сказать не мог. А если и мог – то по своей дремучести не признавался. Однако, рано утром барбет был прикрыт выцветшим брезентом орудийного чехла.
Рыкалов вертел в руках фуражку, рыжие волосы стояли дыбом. Он повел всю толпу причастных лиц прямо на бак. Все расположились кружком, как раз там, где еще вчера ночью была башня с грозно торчащими стволами двух семидесятишести миллиметровых орудий.
Там все дружно, не сговариваясь, заглянули в издевательски скалившийся зев стального стакана подбашенного барбета, стараясь что-то там разглядеть, а вдруг башня, в самом-то деле, просто туда провалилась? Ведь загоняют же некоторые умельцы целое яйцо прямо в горлышко бутылки из-под портвейна! Увы, кроме разных приводов и прочих железяк там ничего не было. От избытка чувств Рыкалов плюнул вниз.
Башня не появилась, морок не рассеялся! Холера ясна, как говорят наши бывшие заклятые друзья поляки! Это был не страшный сон, не кошмары похмелья, эта была жизнь!
Дело небывалое – надо докладывать, орудие все-таки, но тогда точно станешь посмешищем на весь Краснознаменный флот! Рыкалов чувствовал, что объяснение этому существует самое простое, из серии «головотяпства со взломом», как говаривали бессмертный Остап Бендер и начальник штаба родной бригады.
– Вы, о жертвы недосдачи хромосом и порождения греха махрового размандяйства! Начинайте расследование, подымите на дыбу всех вахтенных и дежурного по низам! Они все точно знают, но не признаются! Я пошел в заводоуправление! Буду через полчаса!
– Артиллерист! – глянул он на старшего лейтенанта Целкина уничтожающе-испепеляющим взглядом: – А вы берите корабельного пса Полкана, называйте его Мухтаром и ищите свою пушку по следам и запаху пушечного сала – надеюсь, хоть стволы-то иногда ваши обормоты смазывали?!
Надев фуражку, решительно сдвинув ее на затылок, он заспешил к Левину.
– Ты понимаешь – сказал Вадим, пожав на ходу руку Егору, – пушку еще вчера должны были увезти на артзавод – что, верно и сделали. Только как и когда – пока не знаю! Куда она еще, к дьяволу, денется? Кому она нужна? Но весь ужас в том, что никто и не дернулся. И правды на корабле, похоже, мне не найти, как у змеи ног! И— точно! В диспетчерской завода нимало этому не удивились, и поведали им простецкую историю. Даже подтвердили ее документально: материальные пропуска. Номера автомашин, фамилии старших, допуск к погрузо-разрузочным работам, виза диспетчера завода. А дело было так – в четыре часа утра, предъявив на КПП судоремонтного завода пропуска и накладные, все – честь-по-чести, две спецмашины – автокран и здоровенный тяжелый грузовик, облепленные знаками всевозможных допусков, въехали на территорию и двинулись на причальную стенку. Дело-то знакомое! Разыскав нужный корабль по лаю собак, опросу местных жителей и бортовому номеру, они подкатили к нему. Бригада рабочих была опытной, спокойно прошли на корабль – вахтенный и дежурный по низам были чем-то заняты Они сами нашли кубрик комендоров, растормошили ворчащего старшину первой статьи, вручили ему накладную с печатью, уже подписанный акт демонтажа орудия, размонтировали крепления, застропили башню, крановщик ее подтянул и – на раз-два – перегрузили ее в кузов грузовика на специальные подушки, закрепили и отбыли восвояси, сопровождаемые сонным взглядом зевающего вахтенного.
Он думал – до появления взбешенного командира – что так оно и должно было быть! Заботливо прикрыв осиротевший барбет чехлом, работяги споро покинули «пароход» – смена заканчивалась. У Рыкалова отлегло от сердца, теперь он выхватил из ножен остро заточенную саблю имени справедливого гнева, и резво помчался воздавать по заслугам честно заработанные звездюли всем причастным. Их у него в запасе было много – все аккуратно разложенные, с индивидуальным подходом! Хватит всем причастным и отмеченным его метким глазом! Вот так-то! А оказалось, что героический отличник, старшина-годок Леха Водограй не без оснований решил, что он ударно потрудился ночью, и, следовательно, имеет право поспать до обеда. А чтобы его не разбудили раньше, он пошел досыпать на свой любимый боевой пост, где была оборудовано по-спартански простое, но вполне уютное и теплое лежбище деклассированных котиков, как говорил замполит. И никто его точно не нашел – пока помощник не построил экипаж по большому сбору. Посланный за ним молодой матрос, рискуя получить по голове, тряс старшину Лёху минут пять, пытаясь вырвать его.
– Мать-мать! – испуганно воскликнул Водограй, и, с лицом человека, узнавшего о потере всего своего состояния, простонал: – так они гирю вместе с башней умыкнули! Она там пришхерена мною была! Во гады, во ворьё! – возмущался старшина.
– Я тебя сейчас положу! За борт! Прямо на грунт! С твоей гирей на шее! – мстительно шипел разъяренный «Бычок» – 2. – Мать-мать! – испуганно воскликнул Водограй, и, с лицом человека, узнавшего о потере всего своего состояния, простонал: – так они гирю вместе с башней умыкнули! Она там пришхерена мною была! Во гады, во ворьё! – возмущался старшина.
– Мать-мать! – испуганно воскликнул Водограй, и, с лицом человека, узнавшего о потере всего своего состояния, простонал: – так они гирю вместе с башней умыкнули! Она там пришхерена мною была! Во гады, во ворьё! – возмущался старшина.
– Нет, вот она, твоя хохляцкая природная натура – что пушку увезли, в неведомые дали – это фигня. А когда родную годковскую гирю прихватили – так это чисто шекспировская трагедь! Ну, Водограй, ну, обормот!
Мрачные мысли одолевали и помощника Кошкина – всё-таки блестяще проваленная организация службы – это, как не крути, его вина. В кубрик служб и команд, называемый бойцами заглазно «Кошкин дом», были собраны все прямо- и косвенно – виновные или назначаемые виноватыми.
И им был устроен полный разнос – с применением Уставов, организацией зачетов, определением новых графиков нарядов и вахт. Этот исключительно похабный случай должен остаться в памяти!
Дело еще в том, что служить строго по уставу боятся все – независимо от возраста, служебного положения и звания. А вы не замечали?
Прибывший командир сначала продолжил воспитательный процесс, и лишь потом смилостивился, объявив, что все обошлось, но выводы будут в специальном приказе о кастрации личного состава.
– Помощник! Карательную экспедицию распельменить, потом назначим полномасштабный строевой смотр – вроде как в благодарность!
Старший лейтенант Целкий заспешил на артзаваод – оформлять все должным образом.
Водограю тут же всей братвой утвердили прозвище – Гарри Гудини. Со временем оно упростилось до Лехи-Гудка. Все в этом мире со временем и возрастом портится…
Сам Егор Левин и его экипаж вполне удачно втягивались в ритм заводской жизни. Начальник штаба флотилии контр-адмирал Устименко дерхал ход ремонта под контролем, а для этого развернул и мобилизовал свои широкие связи во всех сферах.
На заводе слегка побаивались провалить на СКР-150 план ремонтных работ. Механик летал по заводу «на крыльях ветра»! Это же надо – так подвезти! Правда, обиженные заводские аборигены придирались, и требовали пунктуальности. Но за хорошую работу можно немного и пострадать!
Помощник проявил нашел в себе способности к социалистической предпримчивости. Неведомым командиру путем и образом, на корабле стали появляться всякие нужные и красивые вещи, материалы.
Потом пришли работяги, ободрали обшивку на камбузе, выкинули прочь разные столы и кое-какое оборудование. Пом как-то решил проблему с питанием личного состава на одном из кораблей у соседнего причала, куда своевременно были переданы продукты.
Затем, что удивительно, на следующий же день все было вновь зашито гигиеническим пластиком, смонтированы новые котлы, духовые шкафы для хлеба и электросковороды с закрепляющимися на барашковых винтах крышками. Предлагали еще и машину для производства мороженного, но даже впихнуть ее было некуда – «Petya» даже не БПК.
А помощник нашел пути к сердцам или еще куда, и сумел стать на противокорабельной базе и в техотделе «не как все».
В кают-компании частично поменяли мебель на новую и стильную, выдали новенькую посуду, сервиз «ВМФ» в полной комплектации.
Старший лейтенант Андрей Белошлыков просто сиял, высоко задрав свой курносый, чуть конопатый нос. Как тульский самовар на пасху!
По такому случаю, в одно из воскресений помощник командира давал праздничный обед.
– Открой тайну, несчастный! – шутливо забасил командир, – кто ты, как вселился в нашего помощника? Где ты взял волшебную лампу Алладина или как ты умудрился в доке выловить Золотую рыбку в грязной, замазученной воде??? Признавайся, а? А иначе прикажу Мигалкину мегометр принести!
– А мегометр – зачем? – удивился Белошлыков, – это же не полиграф?
– А для пыток! – добродушно пояснил Колотунов. – Один, значит, рукоятку крутит, а второй «крокодильчики» к… ой, не за столом, сказано будет! Короче, к самым нежным местам… а потом эти самые места опухнут! И если еще и водой напоить…
– Вот-вот, слушайте Романа Анатольевича, – он знает! В гестапо или в ОУН практику проходил! – ехидничал механик.
– А откуда дровишки? Колитесь, Андрей Викторович!
– Мобилизовал внутренние резервы! – скромно ответил тот, – документы полистал и выяснил, что по нашему камбузному оборудованию уже лет десять, как склад «вторчермета» плачет… и продуктов мы хренову тучу недополучили, за обозримый период из-за отсутствия оных на складах в Громыхалове. Плюс некоторые личные запасы «свободно-бутылируемой валюты»… и в тылу я еще земляка нашел…
– Короче, основной закон снабжения: «В тылу есть всё! Но не для всех!» – подвел итог Колотунов, а вы знаете, как появился этот самый тыл на флоте? Так вот, увидел Бог, есть люди, есть деревья, есть реки, моря и даже океаны. И создал флот. Посмотрел – а вроде как ничего получилось! Ходит довольный, взглянет на моря и улыбается делу рук своих. Ага! Посмотрел на всё это и дьявол. Позавидовал. Подошел он в порту к морякам и спрашивает: – Как живете, как служите, морячки? Что вам еще нужно?
– Хорошо живем, служим отменно. Все у нас есть! И вовремя, к тому же! – отвечают моряки.
– Ага! – сказал довольный Сатана, – и тут же создал Тыл, а уж тыл сам создал МИС, техотдел и прочее.
– Как живете, морячки? – вновь спрашивает черт, – что вам нужно?
– Хреново живем, все кончается, а как кончится – так ничего просто так не получить. То не тот сорт, то не тот размер. А если с тылом не делишься – вообще ничего не получишь, и ни царь, ни псарь им не указ! То в тылу переучет, то ревизия, то ждут тыловики, пока заявки сок дадут… побеждает бумаго-то флот!
– А как вы хотели? Я сам планировал, сам и кадры в тыл подбирал! – ехидно сказал тот, И. пошел себе, довольный, как слон после бани!
– А вывод такой – если у тебя все хорошо, не фиг болтать об этом кому попало! И о планах своих не болтай – не сбудутся! – заключил мрачный механик Сергей Жерихов, ему-то в заводе доставалось больше всех – с утра и до вечера он был всем нужен…
Работы шли. Заменили стальные листы корпуса, наложили новенькие стальные дублеры на проблемные места. Всю забортную арматуру перебрали, что надо – заменили, что могли – восстановили. Заменили, к удивлению, на красномедные, между прочим! Только для своих людей выдавали!
Стали готовить корпус и надстройки к покраске. А вот для этого надо было отчистить всю старую краску до метала, покрыть корпус суриком. Просушить. Еще раз покрыть. Зашлифовать. А уж потом…
Чувствовалось наступление весны. Снег становился грязным, рыхлым. Сроки выхода из дока неумолимо приближались. Левин «потравливал» своих офицеров мичманов на побывки к семьям. Посменно. Артиллерист Анвар Рашидов и старшина команды турбинистов Илья Зосимович Алаколин сняли себе квартирки на окраине Мурманска. Такие квартирки переходили по знакомству от одних офицеров к другим, а иметь такую квартирку считалось большим везением. Приезжали жены из Громыхалова, а режим служебного времени олфицера или мичмана в заводе, что ни говори, а все-таки был вольготнее! Никаких тебе морей! Заканчивались занятия в школах, наступало время отпусков, в северных гарнизонах начинался «кобелиный сезон».
Служилые мужики оставались «одни дома». Что уже было чревато…
Приезжала жена и к Егору, привозила сына. Она была проездом – внука уже снетерпением ждали два деда и две бабки – в разных краях Союза.
«Как бы не передрались там из-за него!» – усмехнулся своим мыслям Егор. Он часто оставался на корабле, отпуская офицеров отдохнуть. А сам предавался чтению. Только сейчас он мог наконец, добраться до любимых книг.
Начальник РТС, лейтенант Николай Михайлов возвратился из города что-то очень рано. А ведь вчера еще он приставал к минеру с просьбой «махнуться» с ним сменами. Он вернулся поздно, счастливый и возбужденный и сразу же запросился назавтра, видимо, имея далеко идущие планы. Женат он не был, и, вообще, был самым молодым офицером на корабле.
«А пусть гуляет, пока можно!» – махнул рукой командир, Скоро восвояси, в Громыхалово, а там – море, дозоры, стрельбы… Пусть отвязывается, были когда-то и мы рысаками!
И вот, он вернулся, на часах – и двадцати одного еще нет, и стоит – грустный-грустный.
Колотунов, тоже оставшийся на корабле, беззастенчиво привязался с расспросами. Из-за двери каюты слышно было плохо, но кое-что Левин понял. Встретился вчера с девушкой в ресторане, познакомился, попили-погуляли. Договорились о встрече на сегодня….
– А сегодня, Роман Анатольевич, пришел я в назначенное место в назначенное время, увидел ее и… – тут он сокрушенно вздохнул: – И понял я, как вчера насвинячился! Вот урод плюшевый! Она мне такой красавицей-то показалась! – ударился в самокритику минер.
Левин засмеялся, затыкая себе рот ладонью. Он уже не слышал, как успокаивал его замполит. Да уж, ситуация нестандартная, это вам не мордобой у бойцов и не пьянка в служебное время. Давай, Роман Анатольевич, инженер по человеческим душам! Впрочем, наглядные уроки жизни, пусть и болезненны, но эффективны!
Вернувшись как-то с совещания в заводоуправлении, Егор услышал разъяренные крики Колотунова и Башлыкова. По сути, явно назревал мордобой, решил он и заспешил в кают-компанию. Оказывается, вестовые были предусмотрительно изгнаны из офицерского отсека.
«Значит, дело принципиальное и серьезное!» – решил командир.
«Сейчас замполит убьет Башлыкова, его посадят, а я останусь без обоих помощников!» – хмыкнул он и толкнул дверь кают-компании. Колотунов загнал помощника в угол, за широкий стол и пытался того достать длинными руками. Тот слабо отбивался – развернуть баталию в полную силу мешал стол, к счастью для помощника и всего корабля. При желании, из одного замполита можно было выкроить полтора помощника, а то и даже двух!
– Выходи, если у тебя совесть еще осталась! Будь мужиком! Умри, как офицер! Работорговец хренов! – рычал Роман Колотунов.
– Стоп! Брэк! Боксеры – по углам! Кто-то может внятно доложить, что случилось, и что за попытки мордобоя в святая святых офицерского сообщества на корабле? Слава Богу, ума вам хватило хоть вестовых прогнать!
– Докладываю! – заявил замполит, переводя дух – Этот Остап Бендер корабельного массштаба встал на черный скользкий путь работорговли! Он продал на три…
– На два дня! – возразил Башлыков.
– Хрен с ним – на два! Не принципиально! Так вот. Он продал нашего бойца из БЧ-5 тетке из инструментальной кладовой.
– Как – продал? – опешил командир. – Зачем? И за что продал?
– Вот, товарищ командир – ключевой вопрос – за что продал?
– За пять пневмотурбинных мащинок с образивными кругами! – гордо заявил Башлыков.
– Ну-ка, Андрей Викторович, поясни! – хором потребовали от помощника командир и замполит.
Тот обреченно вздохнул и начал:
– Короче, к покраске готовится сейчас сразу несколько кораблей. И эти самые машинки нужны всем. Решением главного инженера, чтобы не было скандала, была определена норма – по две турбинки на смену.
– Ну и?
– Так вот, подходит ко мне Елизавета Петровна и просит отпустить нашего Ярмоченко к ней на выходные.
– Это – кто? Неужто сама императрица? Та самая!? Дочь отца-основателя? Ух, ты!
– Куда как круче, товарищ командир! Она и заведует всеми этими турбомашинками и не только! – съехидничал Колотунов.
– Родственник, что ли? – поинтересовался Левин, не сразу въехавший в суть дела.
– Ага! Примерно! Да в сексуальное рабство его он продал! – опять взорвался Колотунов.
– В рабство? Сексуальное? – опять опешил Егор. Он чего-то не понимал, какая-то игра…
– Так эта Елизаваета Петровна обещала мне выдавать по шесть, а то и по семь машинок в смену. Между прочим, сегодня уже выдала пять вместо двух! А Ярмаченко будет с пятницы вечера по утро понедельника как сыр в масле. Она обещала! Торты там, шалык и голубцы… пельмени сибирские…. С водкой! Он – махровый лентяй, так хоть пусть таким образом порадеет за родной корабль. А для корабля – потеря не большая!
Левин захохотал, за ним – Колотунов, у которого слетело грозное выражение лица и появилась улыбка.
– Ну и дела! А кстати, Роман, а почему именно Ярмаченко? У нас сто человек экипажа, и. если она так страждет, так почему и не помочь бедной женщине, а? Что говорит об этом народ и ваша оперативная информация?
– А у него, товарищ командир, мужское достоинство оч-чень выдающегося размера! Она сама сказала мне – вмешался Башлыков.
– Так-так-так! А кто сделал рекламу?
– Не знаю!
– Нет, он не знает! Что наши бойцы, железные? Бегают по вечерам и в обеденный перерыв к любвеобильным теткам и девицам. Вон, фельдшер уже двум орлам гонорею изничтожал, еще какие-то болести, попроще… орудийные стволы подправил, так сказать! – хмыкнул Роман.
– Нет, мне это нравится! На корабле венерические заболевания! А я – ни сном, ни духом! Роман Анатольевич, вам ставлю на вид – так нельзя держать командира в неведении. А вы, Андрей Викторович, фельдшеру мичману Синицину натрите как следует клюв до блеска. Прямо с утра! Он ваш подчиненный и согласно Уставу, обязан докладывать командиру о всех заболеваниях. Вбейте в него воинский дух, а то он до сих пор в своих мыслях заведует медпунктом в деревне Пендюровке Размахайского уезда. Дайте ему какие ни будь уставы – какая разница, все равно их не знает, пусть учит и сдает вам зачеты!
– Так что с Ярмаченко делать будем? – перепросил Башлыков с надеждой.
– А, пусть идет на ударную вахту во имя корабля! Передайте ему – пусть дома сидит, а если попадется кому на глаза – я ему лично на ДМБ ёлочку подарю, ибо он раньше 31 декабря у меня не сойдет!
– Надеюсь, ума-то хватит, не звонить об этом больше никому? – поинтересовался Левин.
– Обижаешь, начальник! – Колотунов возмущенно грохнул с размаху себя кулаком в грудь….
На том и порешили…
Итак, неизбежно наступила пятница и Егор договорился сходить в гости на корабль к Вадиму Рыкалову. Он давно его приглашал, хвастался новой сауной с можжевеловыми вениками и каким-то озонатором, подаренным с друзьями с БМРТ.
Да все было как-то недосуг – не совпадали по фазе их сходные смены и свободное время. Наконец, пятничный вечер оказался свободным у обоих командиров.
Проходя по трапу на палубу Рыкаловского корабля, Егор отметил, что первая башня спокойно стояла себе на заслуженном и положенном месте, поблескивая свежей краской, и выделяясь на фоне лесов новеньким чехлом.
В сопровождении рассыльного прошел в каюту командира. Постучал в дверь условным стуком и вошел. Поставил в угол в портфель, где были шильно-мыльные, как говорят на флоте, банные принадлежности и кое-что к дружескому ужину. На флоте и на Севере с пустыми руками в гости ходят уж только совсем заскорузлые чудища. И такие бывают – не от скудности бюджета, а от скудности ума.
Поздоровавшись с хозяином, Левин огляделся.
На столе была разложена карта Тихого океана. На ней стояли крошечные фигурки-силуэты кораблей двух цветов. Рядом – раскрытая книга Роскилла – «Флот и война», заточенные карандаши и офицерская линейка.
– Воюем? – поинтересовался Егор, рассматривая разноцветные стрелы и пометки рукой Вадима – всех японцев потопил? Учишься воевать в прошлый войне? О генералов это модно! А ты?
– Да так, пытался сам себе ответить на некоторые вопросы по войне и истории, по командирской удаче на войне… – ответил Рыкалов, пропуская колкости мимо ушей. Он несколько смущенно и сгреб в ящик стола всю вторую мировую войну на Тихоокеанском ТВД.
После действительно хорошей сауны – с парилкой, душистым хвойным паром, с холодной ванной и прочим, вновь прошли в каюту и переоделись.
Принесли типовой корабельный ужин – жареный картофель с мясом, рыбные консервы, горошек. Чайные стаканы в красивых подстаканниках, заварной чайник уже стояли на полочке красного дерева..
Когда вестовой вышел, Вадим достал фляжку, две хрустальные рюмки. А как же? Еще Александру Васильевичу Суворову приписывают слова, что, мол, рубаху продай, а после бани выпей!
Егор заметил гитару, стоявшую у изголовья командирской койки.
Спросил разрешения, взял в руки, попытался вспомнить хоть некоторые аккорды. Удовлетворенно кивнув, поинтересовался: – У тебя тухлые яйца и гнилые помидоры есть? Ах, нет!? Правда? Значит, не закидаешь со всей пролетарской ненавистью? Тогда сейчас спою!
– Знаем, как вы давненько не брали в руки шашек! Пой, Егорий! Не кокетничай! Если бы плохо пел – то пел бы для себя в загерметизированной насмерть каюте… с усиленной звукоизоляцией, а раз сам напрашиваешься, то наверняка умеешь, да и знаешь об этом!
И Левин, засмеявшись шутке товарища, запел сильным голосом песню из кинофильма «Океан».
Левин пел, а его мысли уносились куда-то в свое прошлое, вспоминались разные приятные моменты. Нет, все-таки не зря он в море ходит, не зря служит! Пусть и море испытывает его – как в этот раз. И это без красивых слов – перед собой-то рисоваться нечего. Наверное, нельзя служить на море просто так, с черствой, холодной душей, меряя службу как-то только из материальных соображений…
Насчет материальных – есть совершенно другие сферы, более спокойные, с гарантированным обогащением!
Песня закончилась, он выдал финальный аккорд.
– За тех, кто в море! – предложил тост хозяин каюты. Выпили, не спеша закусили.
– Слушай, дело, конечно, не мое, но мои балбесы говорят, что ты своих женатых офицеров и мичманов на сход, в ресторан не отпускаешь? – поинтересовался Левин.
– Ну уж и прямо, – не отпускаю! Отпускаю, конечно! Что плохого сходить в приличный ресторан? Правда, насчет приличного – штука относительная! Но! Уж будь добр, вернись к «нолям» и доложи!
– Даже холостяков?
– А у меня еще зимой холостяки кончились. Молодых мичманов нет, а последний из офицеров, артиллерист, женился в январе. Я его в Питер отпускал. Нечего ерундой заниматься, болезни приносить, да и вообще – как-то нечестно это. А жены еще как возьмут и с меня спросят… а я что скажу? – отшутился он.
– Вон мой друг, старпом с «раскладушки», старые подлодки с ПКР надводным стартом, как-то на побывке из завода, пытался поджечь диск электроплитки спичкой. Bo-как! В его доме сроду не было газа, зато в Росте, где он уже второй год ремонтирует свой металлолом, в домах около завода – газ есть. Пояснения нужны? Жене его доказательства не нужны – не в суде, поэтому по голове он все-таки получил! Слушай, хорошо, сковородка из алюминия под руки попала, и легко погнулась, изобразив форму Санькиного хранилища интеллекта, а если бы чугунная, вот такая, вроде как для отбивных? Вот была отбивная из бычьих мозгов, да-а-а!
Егор хотел что-то возразить, даже прокашлялся, но стало как-то неудобно и он решил не озвучивать свое мнение. Тут отстаивать свои принципы и ориентиры – чревато. Его еще дядя, капитан 1 ранга с ТОФа, в свое время поучал курсанта-пятикурсника…
Да, да, как раз насчет того, что нормального моряка женщины ждут в каждом порту. Особым кобелизмом Левин не отличался, но и к подвигам других относился вполне лояльно – просто не надо о них болтать! Вот этого он не любил и такой треп жестко пресекал. Даже у друзей. Женщина доверилась тебе, так храни ее честь, кто не умеет хранить честь женщины, у того и со своей – явные проблемы!
Да уж, каждому свое… Но Вадим был уж очень правильный, Левин его уважал, и выглядить ловеласом в его глазах тоже не хотелось. Не самая лучшая маска на нашем театре…
Вадим тщательно вытер руки вафельным полотенцем и взяв гитару в руки, подстроил под себя и запел. Его глаза были полупикрыты, смотрел он, видимо, куда-то в себя, в свою душу. А пел он вот эту песню:
Видяевский вальс…
– Та-ак, святой Антоний! Ага-а-а! Твоя?
– Что – песня? Моя! Только ты без рекламы!
– Ну, что ты! – Егор возмущенно грохнул себя кулаком в грудь.
А тогда… Чувствую, зацепило тебя как следует! Фея с Амуром. – понимающе протянул гость.
– А, с чего ты взял? – несколько смутился хозяин каюты.
– Ты уж, брат, извини меня, но надо быть очень крупным идиотом и ханжой, чтобы вот этого не понять! Причем – по-настоящему! Такие стихи не пишут, и песни не поют просто так, на базе кратковременных романчиков в свете подогретых алкоголем гормонов! И про жен уже тоже такое не поют, тем более и смысл тут…
– Вот-вот, двойственное такое положение с женами!
Егор пожал плечами – дело, с точки зрения закоренелой морали и некрасивое, но житейское… Мы живые люди, а человек не может спрятать свою сущность ни под китель, ни под броню.
Вадим кивнул – у его старого училищного друга на этот счет была целая теория, что не ходить налево – явление аморальное, и где-то даже социально опасное. Причем – теория почти научная! Мы вообще можем оправдать все, что угодно в собственных глазах!
– Значит, зацепила… – протянул тихо Вадим и сменил тему на служебную, про корабли, про командиров, про кучу курсовых задач и боевых упражнений….
Пора было прощаться. И Егор потащился к себе на корабль, чувствуя расслабленность, предвкушая отложенную книгу Стругацких, но понимая, что долго он сегодня не почитает – книга упадет из его ослабевших рук, он получит легкую, но целевую контузию и потеряет сознание до самого утра. Проверено не раз!
Наконец-то корабль вытащили из дока и поставили к причалу. Все вздохнули с облечением. Дело в том, что, стоянка корабля в доке с командой приносит много бытовых неудобств и разных ограничений. Поэтому, во время стоянки корабля в доке, ни на одном приличном заводе, ни в одной стране, кроме нашей, команда на нем не живет!
А у нас – экономия, и постулат начальников: трудности должны быть трудными! Если трудностей не будет у матросов и офицеров, значит, у начальников и командиров – они вполне могут возникнуть! И с них могут строго спросить! Так для всех удобней – кроме своих собственных офицеров и матросов родного флота, одного из двух друзей и союзников великой страны… Так что, при всем при том, кое-какие трудности все-таки закончились! Механик и все другие командиры боевых частей тщательно проверяли свою материальную часть. Покрашен корабль был «как учили» и теперь занимались нанесением разной маркировки. А то! Приближался «путь домой» – а там все проверят! С садизмом! И выворачиванием наизнанку – ровно, как цыгейковую рукавицу!
У Андрея Башлыкова появились новые заботы – учения, которые следовало как-то совместить с завершением ремонтных работ и устранению замечаний различными подразделениями завода. Главный строитель корабля пытался сначала надавить на командование. Потом его обоять – но варианты не прошли. Был достигнут здоровый компромисс и работяги трудились на корабле вполне по-серьезному. Дутые результаты не проходили – несмотря на рыдания об обездоленных рабочих к революционным и государственным ионным праздникам, напрочь лишенных положенных премий.
Егор резонно отбивался – мол, если что и во время «ШУХЕРА», ваши работяги петь «Варяга», стоя по грудь в заливаемом отсеке – не будут! Так что – а сделайте – ка мне отсек таким, чтобы его никогда не заливало! Идеал недостижим – но стремится надо!
Командиры боевых частей занялись документацией, проверки и налеты проверяющих всех степеней и ведомств.
Левин тоже засел в каюте, разрабатывал для офицеров «тактические летучки», внедряя в них всякие хитрости. Он хорошо понимал, что начальник штаба дивизиона их в покое не оставит. Он даже мысленно видел его «гроссбух», где раздел «СКР-150» сиял девственной белизной против всех фамилий офицеров. Любил он это дело, терроризировать офицеров своими летучками в удобное, а, тем более, и в неудобное время!
Чувствовалось изменение настроения офицеров – скоро в море! Ибо кто не знает, но на кораблях флота любовь к морю воспитывается и возбуждается невыносимым садизмом у причалов. Старая. Но до сих пор верное наблюдение. Офицеры и мичмана о чем-то шушукались. Наконец, к Левину подошли Колотунов, Башлыков и даже вечно инертный в таких делах механик Жихарев.
– С чего бы это такое Великое посольство? – поинтересовался Егор, закуривая сигарету, – Неужели – пора? – дурашливо изумился Егор.
– Товарищ командир! – обратился Колотунов к Левину. – А не организовать ли нам вылазку в Росту? В составе всего офицерско-мичманского коллектива вверенного вам корабля, а? За вычетом вахты?
– Заманчиво, конечно! Опять же – экипаж сближает, корпоративная солидарность укрепляется! Но… Тут с МПК обращались с аналогичной просьбой к командиру и замполиту дивизиона. Так и получили полный отлуп. И пошли по старой, утоптанной трассе! Не время, говорят, лакоголизм и разврат разводить, когда на дворе сплошные происки империализма и еще оргпериод! И будем мы сидеть за колючей проволокой как проклятые, чтобы прониклись насквозь идеей, что служить строго по всем Уставам даже десять дней – тяжело и страшно! Во как! Прослушали теорию – дарю! Пользуйтесь!
– А военная теория, Егор Андреевич, гласит, что если в лоб не выходит, то в обход и в охват может и получиться! А давайте, товарищ командир, запланируем культпоход по местам боевой славы, а? В Росте, между прочим, в Доме офицеров флота есть еще и очень хороший, и, пока единственный – музей Северного флота, который наши офицеры и мичмана еще никогда не видели и, может быть никогда больше в этой жизни не увидят! Во-как! Так что… А чем хорош оргпериод? А вот именно тем и хорош, что все запланированные мероприятия строго выполняются под контролем командования! Оставим помощника и механенка, пару старшин команд – справятся!
– Да? А, впрочем, блин, ну и пуркуа па? – ответил Егор! – Вперед! Кто не с нами – тому дубьем по голове и хрен вдогонку!
К комдиву пошли, подготовивщись. Любой вопрос – любой ответ!
Колотунов подготовил задним числом месячный план партийно-политической работы, план самого культпохода и сценарий мероприятия.
После недолгого беспорядочного сопротивления, эфемерная бюрократическая крепость командования «дивизиона неремонтопригодных кораблей» пала!
И офицеры и мичманы, нарядившись в выходную форму одежды, гордо двигались на выход из завода. Никто из аборигенов просто не нашел такой лазейки в оргпериоде, которая пришла в голову Колотунову.
Культпоход прошел насыщенно и весело. А что вы думаете: командование дивизиона все-таки не поверило своим глазам и дважды звонило начальнику ДОФа, интересуясь, как идет мероприятие. А мероприятие проходило в в местном кафе, с выпивкой и закуской, и даже с концертными номерами. Персонал отметил, что они уже давно не видели такого сплоченного и веселого экипажа. А уж когда женщины узнали, что они из Еромыхалова…
На обратном пути посетили пивбар со свежим, нефильтрованным Кольским пивом, на любителя, оценили продукцию заполярных пивоваров. А чем не пункт мероприятия?
У ворот завода Левин построил всех участников воспитательного мероприятия и оптом показал свой кулак: – Если кто будет хвастаться итогами культпохода… Все поняли и рассказывали о мероприятии как о скучном тематическом вечере, не вдаваясь в подробности.
Наступали праздники, в Мурманск приезжали разные популярные артисты. Это сейчас есть такая примета – если «звезда» долетела до гарнизона – значит, она уже приближается к горизонту заката. А в то время приезжали лучшие, и выступали во всю мощь, без «фанеры»… Нет, конечно, были и исключения из правил. Но…
Колотунов, прихватив с собой пару матросов, поехал в столицу, мечтая закупить всякие краски и гуаши, кисти, шахматы на вырванные из горла бухгалтерии завода культмассовые деньги от «министерства нападения».
И, совершенно неожиданно, случайно он встретил в кафешке своего одноклассника по средней школе. В ходе радостных похлопываний по плечам и беглых воспоминаний, удалось выяснить, что Дима теперь – большой человек, художественный руководитель очень известной после одного удачного новогоднего фильма актрисы Ставриди. Обменялись телефонами и разошлись, пообещав друг другу еще встретиться.
В кают-компании зашел разговор об артистах, и замполит нечаянно похвастался своим старым знакомым.
– А слабо ее пригласить к нам на концерт? Скажем, на верхнюю палубу или в кубрик? Петь живьем, перед матросами и офицерами корабля?
На «слабо» ловится любой молодой офицер. Или три из четырех. Где же ума на всех-то набраться и провокации разоблачать? Колотунов исключением не был!
– Спорим?
– На что? Бутылка коньяка идет?
– Идет!
Командир заметил, не отрываясь от свежей газеты: – А кто спорит, то один – дурак, а один – подлец! – и прихлебнув чая, задал вопрос мудрому механику:
– Как вам кажется. Сергей Петрович, кто из них – кто? Мне вот, например, кажется, что Колотунов на дурака не похож!
– Не похож! – подтвердил механик. – Я бы на помощника поставил!
– Сам ты это слово! – вдруг обиделся Роман, хотя слово-то как раз произнесено не было.
– Мысли читает! – восхитился Левин, здорово их в Морполите учат!
Но спор все равно состоялся, а артиллерист разбил руки спорщиков.
И что вы думаете? Концерт состоялся! Когда комдив подписывал отношения на пропуска артистам, где первым в списке было имя Ставриди, он подумал, что подлый «сто с прицепом» опять его разыгрывает, и собрался обидеться. Ан – нет!
Ставриди оказалась молодцом! Наш человек! И её команда – тоже!
Ребята выкладывались вовсю! Она спела весь набор песен из фильма, экспромтом пела морские песни, всякие популярные лирические, которые нравились матросам. Моряки были готовы носить ее на руках!
Естественно, потом был торжественный обед, где офицеры проявили чудеса гостеприимства и воспитанности.
Потом пешком пошли провожать артистов до самых заводских ворот и уже вместе распевали полюбившиеся песни…
Башлыков пригласил к себе в каюту замполита Колотунова, с которым у него нет-нет, да и вспыхивали трения. Типа «нашла коса на камень», или никто не хотел умирать. Левин только посмеивался, вреда большого в этом он не видел. Но в тот раз он достал из сейфа две бутылки коньяка. Одну он торжественно вручил Роману при артиллеристе, а вторую щедро разлил по стаканам – ну, не обзавелся помощник наш еще рюмками. Во-первых – недосуг. Во – вторых – «облико-морале», должность хранителя морского порядка обязывала вести совершенно трезвый образ жизни. Ну, хотя бы иногда, и по возможности.
Роман расчувствовался, глядя на такое поведение помощника.
– Вот она, благородная сила искусства! – объявил он. Все безропотно согласились. Без возражений – случай небывалый!!!
Но на сём концерт не закончился, представьте! Завистливые моряки с соседнего корабля, встретили гуляющих по причалу бойцов Левина. Началось с критики концерта.
Слово за слово, насмешки стали грубыми, а уж когда СКР-150 внаглую, совершенно без стеснения, был назван старым корытом, то легкие словесные, совершенно неубедительные доводы с обеих сторон перешли к обмену увесистыми плюхами и приемами бокса. Потом все переросло в нормальную, вполне грамотную драку. Почти в стиле Брюса ли и Джеки Чана. На лицах гладиаторов обеих сторон появились боевые шрамы. Кое-кто слетал в освободившиеся от снега кусты.
Эту драку прекратил сам падагрический комдив ремонтирующихся кораблей, оказавшийся рядом. Как-то раз он простоял в залитом холодной водой трюме, вместе с бойцами заделывал течь дейдвуда – отсюда и злая падагра, в смысле – «несгибаемость» суставов.
Он просто с концерта возвращался! И подкрался, словно северный лис – песец – незаметно! И зверски напал! Но он взял в плен только громыхаловцев.
И вот потом – понеслось! В штаб ушла телеграмма, в которой, естественно, виноватыми выставлялись лично Левин и Колотунов. А как же! Маленькая месть мелочных сукиных детей! Впрочем, сукины дети бывали и куда как побольше!
Вот бывает, что наглядно срабатывает социологический закон: Офицеры делятся, собственно, на офицеров и чиновников в погонах. Первых интересует военно-морское дело, по существу и содержанию. Вторых – создание его видимости. Тех много, не меньше, чем корабельных и строевых, и от души травят жизнь первым… Причем, место службы особой рояли не играет! Это генетическая программа – вывел закон Егор Левин, да так, что самому автору он понравился! Впрочем, такие люди нужны наверное, но почему именно у нас?
…. Утром комбриг кораблей ОВР был уже у начальника штаба флотилии, легендарного подводника контр-адмирала Устименко, в просторечье на весь гарнизон, без изъятия на звание и категории – у Дяди Саши. Между прочим, не всякому такой уважительно – надежный позывной на всю жизнь приклеят! Переговорив с командиром СКР-150 по оперативному телефону и обматерив его слегка, он все-таки подготовился к неприятному разговору.
Вошел в кабинет, доложил о прибытии, поздоровался за руку с Устименко и сел на предложенный стул. Адмирал не упустил случая беззлобно подшутить над ним. «Все-таки у подводников начальники как-то человечнее! – отметил он про себя.
Рядом скромно сидел новый замначпо флотилии, с которым он пока еще лично знаком не был!
«Ну все, сейчас еще на парткомиссию поташат!» – решил Постышев, не совсем, чтобы в шутку. Даже взгрустнул в унисон моменту.
– Они, конечно, обормоты! Воспитательный процесс во время ремонта запустили, народ – распустили и расслабились! Ремонт, одно страшное слово для воинской дисциплины! А, если взглянуть в суть? Так ведь за дело! Вот обозвали бы мою бригаду какой-то ржавой бандой, так я бы… А мне уже – под сорок! А двадцатилетние пацаны? У них руки-то, быстрее мысли! И, опять же – за правое дело, за корабль, за командира вступились, а не просто набили морду карасю! – храбро защищался комбриг. Поговорили!
– Значит, так! – Подвел итог адмирал, поглядывая на часы. Времени ему всегда не хватало. – Где-то – вы правы, но так нельзя! Я вот вас всех выслушиваю, вы все мне такие сюрпризы подкидываете? А я ведь никому из вас еще клюв не начистил. Ни разу! А ведь, наверное, иногда кулаки чесались! Ну, если только фигурально! А иногда – так ведь хотелось! Но – терпел!
Поэтому он позвонил адъютанту, тот вызвал девушку-мичмана. Пишущая машинка уже стояла в углу кабинета, на журнальном столике. Видимо, дежурное место. Симпатичная девушка привычно устроилась за ней, и тряхнула гривой шикарных волос. По всему кабинету разлетелись волны какой-то волнующей энергии!
– Пишите, Лена! Приказ… ага. Вот примерно так: – На 175 бригаде кораблей ОВР в последнее время совсем потеряли нюх и превратились в ООН-новских наблюдателей, хрен знает – за чем! Кубрики представляют собой в лежбище деклассированных котиков, где черт ногу сломит! Но даже черти туда не ходят и ноги не ломают! Умные стали!
Так, например, на СКР-150 произошел исключительно похабный случай, их орлы устроили с бойцами соседнего корабля вражеской бригады бездарную, непродуманную драку, и, даже не смогли начистить тем чайник по-человечески. Кроме того, не смогли вовремя смыться и вляпались в плен, были захвачены пожилым, почти престарелым комдивом, скрипящим своими падагрическими суставами на пол-мили! А посему, раз так, то:
Приказываю: комбригу капитану 1 ранга Постышеву Аз Веди за учиненный бардак – клизму ведерную с патефонными иголками, комдиву – тоже глаза протереть и вздрогнуть! Иначе… сами знаете! А остальное ваше стадо – спускайтесь вон с ваших олимпов и дерите сами! Не царское это дело! И весь этот тихий ужас прекратить в кратчайший срок. А не то…
Подпись: ВрИО командующего флотилией – Я!
– Лена, прочтите, что там получилось в сухом остатке?
Девушка встала со стула и торжественно зачитала следующее:
Приказ
По строевой части
О низком уровне дисциплины и организации службы в войсковой части 12345 и наказании виновных.
В текущем учебном периоде боевой и политической подготовки в войсковой части 12345 командование и офицеры бригады утратили действенный контроль за морально-политическим обликом и внутренним порядком на кораблях и самоустранились от руководства мероприятиями по укреплению воинской дисциплины и уставного порядка.
В кубриках не соблюдается порядок в свете требований корабельного и общевоинских уставов, соблюдение распорядка дня командованием не контролируется, осмотры корабля не должностными лицами соединения не проводятся.
На СКР-150 имел место грубый проступок, совершенный группой лиц в форме неуставных отношений и физических оскорблений с военнослужащими взаимодействующего соединения.
В ходе проверки выявлен низкий уровень физической подготовки матросов и старшин команды СКР-150, которые не смогли выполнить установленные нормативы ФП на «хорошо» и «отлично».
Приказываю: за упущения в службе и низкий уровень воинской дисциплины объявить командиру войсковой части 12345 выговор. Командиру войсковой части 23456 – строго указать.
Остальных виновных командирам означенных воинских частей наказать своей властью.
Спланировать и провести ряд организационных мероприятий по укреплению воинской дисциплины и уставного порядка на кораблях, итоговую проверку провести под моим личным руководством!
ВрИО командующего флотилией…
Начальник штаба одобрительно кивнул и даже удовлетворенно присвистнул.
– Вот так! – сказал адмирал. Мне на подпись, в канцелярию, регистрируйте и копию телеграммой ЗАС – на флот. А то там опять крови жаждут! Кстати, Елена Игоревна! Если кому-то и чего-то будет там, на Флоте мало – скажите ЗНШ – пусть все валит на меня! А я отобьюсь! Я – здоровый!
Мичман собрала бумаги и вышла из кабинета.
– Во! Видали? – спросил он у офицеров, с гордостью оглядывая поле боя – У кого еще есть такие кадры? Надо же – с полуслова понимает! Никому не отдам, даже за сундук золотом, по её весу! Сами воспитывайте!
Из Громыхалово прибыла приемная комиссия штаба родной бригады, Флагманские специалисты дотошно проверяли корабль, и отмечали действительно хорошее качество ремонта, еще бы! Ход ремонта находился под постоянным прицелом начальника завода и технического управления флота.
Комдив капитан 2 ранга Сенявин выругал командира и замполита, провел с ними разбор «исключительно похабного случая». Он пообщался с местным командованием, которое с садизмом поведало о всех подвигах и приключениях экипажа «сто с прицепом». Уж что он говорил местному комдиву – не известно, но Левину он сказал, что, конечно, награждать никого не будут, засветились в отдельно взятых местах, да ладно, а и наказывать – так тоже вроде бы и не за что! И если бы все так переживали аварийные и даже плановые ремонты, то ему, Сенявину, не пришлось бы так седеть и пить валерьянку стаканами! А эти-то, из дивизиона ремонтирующихся кораблей… так у них задача такая, чтобы вам, да и – нам, жизнь и служба мёдом не казались!
Прошли ходовые испытания на разных режимах дизелей и турбин.
Обрадованный замкомбрига по ЭМЧ подошел к Сенявину и сказал: – А мы-то с комбригом гадаем – кого к Новой Земле на боевую службу отправить! А у тебя, смотри-ка, «сто с прицепом» совсем как новенький стал!
– Нет, гад ты все-таки. Сеня! – сплюнул комдив и отвернулся. У него планы другие на 150. Были, блин!
… И все-таки, без ляпа не обошлось! Когда штабы за дело принимается, то дремлющее лихо просыпается!
Среди приемной комиссии оказался и флагманский артиллерист. Между прочим, сам напросился! С далеких «югов» приезжала его жена, а тут такая возможность встретить ее в аэропорту и проводить прямо до дома в каюте комфортабельного теплохода! Комбриг охотно дал «добро»… И флагарт оказался на «стопятидесятом».
В нужный день он встретил жену с букетом цветов прямо в Мурмашах! Он вручил ей букет роз, сам схватил два её чемодана и проводил к такси. Шик! Блеск! Песня!
И – с корабля на бал! В ресторане, что в гостинице «Арктика» представлялись два офицера: Башлыков «обмывал» долгожданную четвертую звездочку, а Рашидов – день рождения.
Вечер пошел, даже полетел в искрометном ритме корабельных офицеров, вырвавшихся на волю.
Вдруг с номером в гостинице у флагарта внезапно возникли проблемы. В те времена заполучить номер в гостинице – это нужно было везение и удача. Тогда Рашидов просто протянул ему ключи и записку с адресом. Он снимал квартиру в Росте, а жена уже отбыла на Большую Землю, а «жилплощадь» еще хозяевам не сдали.
Рано или поздно, но все хорошее заканчивается!
Тепло распрощавшись с офицерами, флагарт поймал такси. Они с женой доехали до указанного дома на одной из светлых, по случаю полярного дня, улицах Росты.
Дальше сказка продолжалась, с женой они не виделись почти два месяца, и захваченные две бутылки шампанского оказались кстати…
Но как тяжело было просыпаться утром! В голове гудели колокола громкого боя, сознание никак не хотело смириться с реальностью…
Рядом, лицом к стене, лежала большая, теплая женщина, в ночной рубашке игривого фасона.
Вчерашние события восстанавливались с трудом, в памяти обнаруживались заметные провалы.
Женщина сладко спала, обдавая его горячим дыханием. Надо было вставать, хотя бы для того, чтобы разобраться со временем. Кроме того, обстановка, цветы и ковры были совершенно незнакомы. Интересно, на каком я свете? – мучился флагарт вопросом.
Надо было на что-то решаться!
Офицер нежно погладил женщину по плечу, и самым ласковым тоном, на какой только был способен, проговорил:
– Дорогая! У нас вчера была отличная встреча, волшебная ночь! Я помню каждый ее миг, но… Скажи пожалуйста, как тебя зовут!
Черт побери его язык во все омуты и закоулки преисподней! Что-то взорвалось! Безо всякой пентограммы и призывного заклинания, Фурия взвилась над кроватью, разбросав в разные стороны подушки и одеяла! Она с шипением вцепилась в левую щеку бедного флагарта, уже успевшего впасть в ужас, и во второй раз истово помолиться! Первый раз он молился с бабушкой лет двадцать пять назад!
Как вы догадались, в мифическую фурию превратилась его жена, которая почему-то не оценила красоту своего романтического пробуждения!
Заверения мужа, что это была обычная веселая шутка, она просто не восприняла. Бедный флагарт на «СКР-150» больше не появился, они с женой проникли на борт «Актрисы» Актрисы – это пассажирские теплоходы, снующие по прибрежным городам-гарнизонам на побережье Баренцева и Белых морей. У-Черта-На-РОГАХ, кроме одного, «Вацлава Воровского», по прозвищу Васька, носили имена великих русских актрис – соответственно «Алла», «Клава»… кто-то еще, кажется. Или нет? и заперлись в каюте, уйдя в глухую оборону на 18 часов.
Когда же утром следующего дня он прибыл к родному начальнику штаба, тот увидел живописный автограф жены на левой щеке офицера. Не говоря ни слова, он дал команду оформить флагарту десятисуточный отпуск – пока следы от рысьей лапы не заживут! А то, неровен час…!
Через несколько дней, когда завод устранил все замечания, корабль поставили в Североморск, под проверку. Уходить в базу надо было вечером. И тут, как вдруг – сюрприз! Оперативный дежурный флота корабль «придержал» и объявил командиру, что с ним идет адмирал, очень известный своей дотошностью и опытом моряка-надводника. А идти предстояло всю ночь. На скр проекта 159 флагманских кают не было, и Левин охотно уступил ему свою. Все равно поспать просто не получится – как его предупреждали, «беспокойный адмирал» любит по ночам ходить по корабельным отсекам и боевым постам и задавать разные-разные вопросы.
«С последним «пиком» назначенного часа, отошли от причала, прошли по тревоге узкость – нет адмирала на ходовом, нет его и в кают-компании. Никто не видит! Обогнули Кильдин, легли на генеральный курс – нет адмирала.
Потом рассыльный доложил, что адмирал просит командира подойти к нему.
Ну что же, надо так надо! И Егор Андреевич спустился с ходового поста в свою каюту.
Тут-то все и прояснилось – адмирал решил немного отдохнуть, не смущая командира и КБР в момент прохождения узкости. Разделся, прилег и задремал. Когда проснулся, то своих брюк просто не обнаружил. Ему было страшно неудобно, но выйти и пойти по боевому кораблю в море в спортивных штанах он тоже не мог – не так воспитан! Это все равно – как голым!
Что же, оставалось изучать литературу, которую, видимо, читал командир в свободное время.
Брюки не появлялись. Долго-долго, а потом появились они так же внезапно, как и исчезли!
Смущенный Егор Левин сказал адмиралу, что у них так принято – если офицер вешает свои брюки не на вешалку, а на стул., то это значит, что вестовой их должен забрать и отгладить.
– Барство какое! А в мое время такого не было, – пробурчал адмирал. Была глубокая ночь. Мерно пели турбины, грохотал дизель-генератор – всё, как надо, вроде бы… Куда-то идти уже не хотелось… Справятся и без меня!
Утром, разбирая межбазовый переход, командир выяснил, что Башлыков так и сделал – поручил вестовым отгладить адмиралу брюки, причем, особо не спешить и сделать это обстоятельно, а потом хорошенько их просушить после отпаривания… Вот такая «услуга»!
Пришли в бригаду и им объявили, что кораблю предстоит трехмесячная боевая служба у Новой Земли и с завтрашнего дня начинается подготовка к ней… а план подготовки вступил в силу еще… вчера!
Вот такая корабельная служба как форма мужской жизни…
Корабли стареют быстрее, чем люди. И уже лет через семь восемь все СКР такого типа были выведены, один за одним, из состава флота. Что делать! Настало время такое, что и более новые и совершенные корабли и подводные лодки океанского флота оказались под разделочным ножом гильотины на разных заводах…
Офицеров же тоже ждали разные судьбы – перестройка и демократия перевернула судьбы миллионов людей, не оставив в стороне и судьбы офицеров и мичманов… Но офицеры до сих пор вспоминают свой старый корабль и свою молодость на нем – среди моря, среди волн и льдов… А во сне их еще иногда зовут колокола громкого боя!
А в наше время килограмм был тяжелее, «шило» – крепче, а волны – выше, да и командиры лучше…
Что такое «байка»? А вот что!
Байка – поучительный или юмористический рассказ, иногда основанный на реальных событиях.
Достоверность байки несколько выше, чем анекдота, но это не исключает прямого вымысла или литературных приёмов, с помощью которых рассказчик «подаёт»
Корабли предназначены для моря. А сколько ходовых часов, суток проводят за свою жизнь в море офицеры и мичманы, посвятившие себя морской службе? Трудно сказать, ибо никто этого не подсчитывает. Как правило. В море дома, на берегу – в гостях. Об этом девизе адмирала С.О. Макарова морякам известно еще с курсантских лет. А тем, кто с этим временно не согласен, напоминают об этой участи моряка всякие статьи Корабельного Устава. Особенно – про тяготы и лишения, которых хватает, но, как правило, по молодости лет особенно не учитываются – ежели да коли что – старшие товарищи помогут!
И какие только истории не приключаются в море! И героические, и трагические, и веселые, и смешные. Морская служба – дело суровое. И драмы, и трагедий, и места для подвигов и героизма в море хватает.
Но, например, ветераны разных старых и новых войн любят между собой – и для досужих слушателей – рассказывать смешные и забавные случаи гораздо чаще, чем о героизме, жертвах, трудностях и подвигах. Вот и бывалые моряки – тоже. Помните у Александра Сергеевича Пушкина – «Бойцы вспоминают минувшие дни и битвы в которых рубились они…» Иногда – и за столом, и вокруг костра, когда все свои и нет чужих ушей!
На каждом соединении найдется собиратель, хранитель и даже участник таких вот историй. Наиболее интересные и забавные случаи обрастают такими подробностями, домыслами, что превращаются в вечно живущие мифы и легенды. И никакой действительный участник этого события ни за что не убедит публику, что это было не так, как им известно, а как-то иначе… И попробуйте кого-то убедить, что это было не на его родном флоте, не в его дивизии каких-ни будь ««убийц городов» или «охотников за авианосцами», а где-то еще…
А байкой становится далеко не всякая история, а та, которая как-то зацепила слушателя, запала в душу и вызвала непреодолимую потребность кому-то пересказать, слегка модернизировав, обострив и приукрасить… Вот это – будет байка, все остальное – отчет в журнале.
Итак, «дела давно минувших дней, в преданьях ветеранов флота». Не буду загружать ваше внимания тем, как корабли в море выполняют задачи и чем занимаются офицеры в морские будни. Но при любой самой напряженной боевой работе бывают минуты, когда в кают-компании или в чьей-то каюте собираются офицеры, коротающие время до следующей учебной тревоги или до близкой ходовой вахты. Укладываться спать – глупо, а как-то разрядиться и отдохнуть, пожевать чего-нибудь для настроения – надо. И вот тогда можно услышать много интересного. И эта традиция пришла к нам еще с парусного флота…
Как-то, на одном из выходов, в море нашим вниманием в кают-компании завладел флагарт дивизии, то есть – флагманский специалист по ракетному и артиллерийскому оружию, грамотный специалист, разносторонне эрудированный. А еще и жизнерадостный, общительный человек, великолепный специалист и большой умница, известный знаток разных историй.
Корабли только что успешно выполнили ракетную стрельбу, так что настроение было приподнятое, особенно у «именинников» – офицеров БЧ-2. Их «бенефис» успешно состоялся и «Папа Мишка» или Балу, как за глаза называли его молодые «подопечные», источал само благодушие. Чтобы не мешать корабельным офицерам, по мудрому решению нашего начальника штаба, «испить вечернего чаю» штабные офицеры, прикомандированные на учения, собрались в самую последнюю смену. Мы поговорили о том, о сем, речь зашла о стрельбах и оружии и тут флагарт начал свои рассказы, с удовольствием прихлебывая чай из стакана с подстаканником.
Моя жена иногда делает мне замечания, что я не вынимаю чайную ложку из чашки, когда балуюсь чаем или там кофе. Короче – фу, как не культурно! Я делаю выводы – ровно до следующего раза. И – опять! Потом до меня дошло и я сделал открытие, почему. Кто скажет? – обвёл он слушателей хитрым взглядом.
Народ скромно безмолствовал. А чего умом и эрудицией хвастать? Гордыня это!
– Не знаете? Личный опыт маловат! – удовлетворенно заключил флагарт.
– Как у вас все сложится, не знаю, но я абсолютное большинство лет сознательной жизни пью чай по каютам и кают-компаниям, А в этих местах – только стаканы с подстаканником, Заметьте – без блюдечка! Следовательно, ложечку класть некуда! А блюдечки-розетки появляются исключительно при большом начальстве, вот! То есть – получается профессионально – обусловленный навык. Все просто, как апельсин! И, представьте себе, это у двух третей моряков! Служба – долгая, путь – ухабистый, а на этом пути столько случаев – что ты!
Вот, например…
И капитан 1 ранга начал свои рассказы.
Ну, так вот, – начал свой рассказ флагарт, – У меня когда-то давно был командир, который, пугая офицеров, любил говорить о себе, что он был дважды удостоен присвоения звания капитана третьего ранга – один раз своевременно, а другой – досрочно. А случилось – по его воспоминаниям – эта космическая катастрофа в начале шестидесятых годов, когда флотом вовсю осваивались наши первые эсминцы УРО, вооруженные «КСЩ».
Тут он обратился к своему юному коллеге, скромно устроившемуся в укромном уголке просторной кают-компании. В этот самый момент тот щедро намазывал кусок белого хлеба толстым слоем масла и старательно устанавливал на этом сооружении кусочки слабосоленой скумбрии.
– А скажите мне, комбат, и что же это такое – КСЩ? А, не знаете? Не удивляюсь! Из ныне живущих, эту штуку в глаза живьем, наверное, уже никто не видел. Я – тоже, не смотря на то, что вы меня за глаза, считаете ровесником мамонтов и пещерных медведей. Но историю своего военного ремесла неплохо бы и знать. Доказано, что только любопытные люди находят свою нишу на этой планете.
– Наверное, это так! – согласился доктор.
– Так вот, это была наша первая, рожденная в адских муках, серийная крылатая противокорабельная ракета для крупных кораблей. Кстати, крылатые ракеты у нас назывались тогда «самолеты-снаряды», Надо полагать, еще с войны от Фау-1 название вида им досталось. Эта же персонально называлась так: «Корабельный самолет-снаряд «Щука». И ни больше, и ни меньше!
А внешне она очень походила на слегка уменьшенную копию героя напрочь забытой теперь корейской войны – реактивный истребитель «МИГ-15». Как она, эта ракета, приготавливалась к стрельбе, как проводились стрельбы этой самой «щукой» – этот отдельная песня, причем, скорее – стон бурлаков вместе с плачем Ярославны в исполнении личного состава БЧ-2. Ее надо было заправлять жидким топливом прямо в море, даже при качке!
(Комбат, кстати, какая такая Ярославна столь известно плакала, что этот самый плач поминает на всех докладах и «раздолбонах» ваш горячо любимый комбриг? Ага, ну, хоть это вы знаете!)
Хотите, дам почитать статью про эту ракету, чтобы вы поняли, как вам повезло, что стали ракетчиком только в наши технически далеко продвинутые времена и впали бы от этого счастья в глубокую эйфорию? Ага, не любите «ужастики»? Или загружать свои извилины не хотите? Смотрите, вдруг распрямятся, что будете делать в академии? Не хотите? Ах, на гражданке! Тогда – тем более! Там надо думать и работать одновременно!
– Итак, – продолжал он, закончив втыкать шпильки в очередного лейтенанта, – пошли они на своем эсминце, а то и целой ударной группой, в даль дальнюю – в полигон боевой подготовки, специально оборудованный для ракетных стрельб. Чтобы шарахнуть, значит, этим летающим сараем по ни в чем не повинному артиллерийскому щиту, который тащился беспечно за зачуханным буксиром.
Захлебываясь от белой зависти, должен вам сказать, коллеги, что стреляли тогда они практическими ракетами не в пример нам – чуть ли ни каждый квартал, а то и чаще. И поэтому супостат их уважал и боялся! А наши полигоны совался лишь с краешку, да и то – с опаской, ибо знала кошка, чье мясо съела! А вдруг что пойдет не так?
Итак, занимается личный состав БЧ-2 предстартовой подготовкой на этой перворакете. Вот, братцы мои, бывают первоптицы, перволюди, а бывают и перворакеты, точь-в-точь такие же бестолковые и малосовершенные, а, следовательно, и малоуспешные, которые только-только вступили на долгий путь эволюции. Как бы то ни было, но вот без этого раннего этапа никому еще обойтись не удавалось. Говорят, потом не было ракет, которыми стреляли бы чаще, чем КСЩ – ни у нас, ни у супостата. Все ее совершенствовали, и, надо сказать, очень прилежно отрабатывая все пункты инструкции, не в пример вам. Теперь-то ракету суют в специальный контейнер еще на базе, от золотых ручек «человеческого фактора» подальше, что совершенно правильно! А в те замшелые времена…
Да, тогда… Вот тем самым временем из пункта А в пункт Б, заданным курсом чапает, себе зачуханный, весь в пятнах, на мазуте в своих котлах, вальяжный работяга-буксир, никого не трогая. Издали это чудо кораблестроения напоминало турецкую туфлю с задранным носом-полубаком и высокой рубкой, громадными вьюшками троса на юте. Он на длинном-предлинном буксире тянул за собой новенький артщит. Чтобы потом на сетках, натянутых между его мачтами, яснее ясного была видна свежая дыра, пробитая в ней прилетевшей издалека крылатой «щукой». Если она, конечно, туда попадет.
И лежать этому буксиру вместе с приговоренным к расстрелу щитом на заданном курсе предстояло часа четыре. Понятное дело, ну кто же из гражданских взрослых мужиков выдержит столько времени монотонной, унылой работы? Тем более, если они ее делают регулярно, чуть ли не каждый день. В смысле – таскают щиты для всяких стрельб, переживая некоторую опаску в отношении точности орудий и ракет и выучки «человеческого «фактора.
Сейчас бы сказали – стресс. Поэтому рабочий регламент команда выдержала очень недолго. Через некоторое время, весь личный состав верхних команд в количестве аж пяти человек собрался в каюте боцмана. Там они занялись обычной морской мужской травлей, потом перешли на игру в домино, в «козла» – на вылет, в кошу – на чемпиона, а потом вспомнили, что у кого – то с собой было… Опасное это, братцы мои, дело, когда больше двух взрослых здоровых мужиков вынужденно бездействуют длительное время! Сами знаете! Наверное, даже – больше одного, но больше двух – это уже наверняка! Особенно – если это просоленные морские волки, не избежавшие в юности и службы в стройных рядах ВМФ.
Кстати, комбат, намотайте себе на ус – ваших подчиненных это тоже касается! Они тоже нагло считают себя «морскими волками», кильки еще зеленые, но от того и озверевшие! Это дойдет до них… Наверное, когда-то потом…
Флагарт перевел дух и осмотрелся. Начальник штаба дивизии улыбался. Пока. – Так вот, в коридоре буксира уже запахло яичницей с луком и салом, которую готовили на крошечном камбузе. Эх, яичница, самая простая и эффективная мужская еда, и самая популярная закуска – чтобы там врачи и эстеты не говорили! Даже поэт Твардовский это отмечал в своем «Василии Теркине». Вот, мой замученный диетой желудок вечно переключает меня на кулинарные темы в самое неподходящее время!
– Так в чем же вопрос? – почти обиженно вскричал комбат – Хоть с салом, хоть с беконом – мигом организуем!
– Э-э-э! – мечтательно протянул Папа-Мишка, – спасибо, конечно, но – нет! Диета есть диета, себя не обманешь! Вот жену и начальника с фарватера сбить – святое дело! А себя – сердце кошки потом грызть будут!
– Так вы настоящая мечта врача! – иронично хмыкнул флагманский доктор, – а то, в кого ни ткни, лекарства прописанные не пьют, а рапортуют с честными глазами. Один адмирал мне жаловался, мол, целый месяц ваши лекарства в кармане таскаю и – никакого толка!
– Ага! – кивнул флагарт, хлебнув чаю, – я полагаю, что мы тут все этого адмирала знаем! – и продолжал:
– Ну, и понеслась! Постепенно внизу, в каюте собрался весь наличный состав – кроме моториста, наверное. Даже рулевой поставил свой инструмент «на автомат» и спустился вниз. Полигон закрыт, ни встречных, ни поперечных целей нет и не предвидится.
К этому времени, похоже, капитан этой боевой единицы вспомогательного флота возражать уже физически не мог. Вот так они и «плыли», к их общему удовольствию. А на гордо пашущем морские волны эсминце завершили, наконец, приготовление к стрельбе и предстартовую подготовку чуда ракетной техники. Стреляли по данным собственной РЛС, обнаружили цель, определились, где – щит, а где буксир, утвердили условия стрельбы. Да и стали ложиться на боевой курс, согласно плану, с последним «пиком». На ходовом – все начальники нервно курят «Беломор», БЧ-2 все в холодном поту, весь экипаж загнали по боевым постам, от греха подальше. Там у них тоже на ГКП собрался весь походный штаб. И непонятно – от чего их слегка потряхивало – то ли от дрожи вибрации турбин эсминца, то ли от нервного ожидания.
И вот, наконец, ревун, залп! А этот летающий сарай, размером с «УАЗ» – батон, бешено взревел и сорвался с направляющей. Где-то высоко он фыркнул огнем стартовика, тот послушно отвалился, а всё остальное с ревом усвистало куда-то за ясный горизонт. Летала ракета эта километров на 40, и у нее было два канала самонаведения – радиолокационный и тепловой, а сектор захвата – градусов 60, по тридцать на каждый борт. И черт его знает, или они тепловой канал не отключили, или он тогда не отключался, но остался он, гад коварный, в боевом положении. Говорят, это была типовая ошибка в спешке и напряжении стрельбы. Все бегают, все орут и…
Про условия стрельбы сия история умалчивает, а я, за что купил, за то и продаю. Но как положено, все возможные «залипухи» и ошибки собрались в кучу, в результате же получилась лихая ракетная атака… по реальной цели. Отлетела, значит, эта «Щука» на телеуправлении на положенное расстояние, а тут и «мозги» головки самонаведения включились. А «мозги» тогда были знатные – все на лампах да на полупроводниковых приборах, сельсинах и трансформаторах. Причем каждый логический элемент весил тогда по полкило и выглядел солидно – не то, что наши «заморыши»-микросхемы.
Эта ракета раскинула свои крылышки над морем, как горьковский буревестник, и оглядывает седую равнину моря, щурится датчиками своих приборов.
Смотрит она, а справа где-то манят к себе яркие отметки от «уголков» щита, но такие они хоть и большие, но все холодные и неуютные. «А оно мне надо? Небось, ловушка какая, а вот слева – пусть отметочка-то и не очень, зато такая приятно-тепленькая и родная…» Подумала так, наверное, своей головой самонаведения эта самая «щука», да и стала ворочать на буксир, хищница хренова. Развернулась она и весело помчалась с визгом и ревом, как пьяный камикадзе, и прямо на надстройку ничего не подозревающего работяги-буксира!
– Значит, не очень умная эта «щука» была! А телеуправление было? – прицепился старший лейтенант с профессиональным интересом.
– Да было, только проспали, наверное! – пожал плечами флагарт, – А на стреляющем корабле этот самый радостный момент «зевнули» и не включили вовремя самоликвидатор или рули на пикирование не переложили – вот уж точно не знаю. Разные у КСЩ типы были… что интересно – фюзеляж у нее бронированный был, еще не всякое попадание его завалить могло. Труженики вспомогательного флота, тем временем, допили все, что нашли в каютах механика, боцмана, в радиорубке. У них на посудине ничего давным-давно не случалось, и команда свой нюх окончательно потеряла, как часто бывает.
Но есть такой закон – если персонал перестает ожидать и бояться аварии – она случается. Да-да, на флоте есть аналог этого закона, но звучит он очень неприлично, и в кают-компании мы его цитировать не будем. Меж тем, время на буксире шло так медленно, что его надо было чем-то заполнить, и, следовательно, ситуация требовала дальнейшего развития. В этот самый момент где-то недалеко угрожающе заревело, грохнуло, затрещало железным треском, да так, что старый буксир аж присел на корму и жалобно застонал всеми шпангоутами.
Хрясь! – раздался протяжный, противный хруст сминаемой жести. Что это самое «хрясь» их касается напрямую, славные моряки и подумать не смогли.
– Алкогольная эйфория! – вставил «свои пять копеек» всезнающий корабельный доктор, явно ревнующий к вниманию публики.
– Ну, вот и все, – обрадовался капитан, – военные-то отстрелялись! Предлагается выпить за их успех и наше скорое возвращение домой на сегодня!
– А что пить-то будем? – деловито поинтересовался боцман, догадываясь, что тост капитана чем-то реально подкреплен в ближайшей перспективе.
– Ты меня помоложе-то будешь, – сказал капитан и влез огромной своей лапой в обвисший многофункциональный карман чистенького, но изрядно вылинявшего морского синего кителя.
– Вот тебе ключи, подымись-ка в мою каюту, там под койкой – трехлитровая банка «шила», вчера ракетчики дали, чтобы, значит, мы вовремя вышли в район, ну и вообще… Так вот, тащи ее сюда, а мы пока с закуской подшустрим.
Боцман лихо поднялся по трапу в надстройку, вдруг застыл и тут же тихо-тихо, задом-задом, начал спускаться обратно. Его шаги гулко и размеренно гремели по трапу, как стук судьбы. В дверь. Как там у товарища Бетховена… Все разом притихли. И, наконец, страшной тенью отца Гамлета, боцман показался в распахнутых дверях каюты механика. Он заметно побледнел, глаза были выпучены, губы и руки тряслись.
– Нету – хрипло прошептал он осипшим от чего-то голосом, – Ключи свои возьми назад, не нужны они тебе больше…
– Чего нету-то? Как это? – испуганно вскричал капитан: – Шила? Иди ты! Сперли? Кто-о-о?! – подскочил он с диванчика, сразу трезвея где-то на полбутылки полновесного «шила», ну, ни как не меньше.
– Да нет, самой каюты нету – Совсем! – с трудом выдавил из себя боцман. И продолжил свою красноречивую речь отдельными словами, перемежая их заметными паузами: – Снесло. Военные. Самолет упал. – Затем он перевел дух и закончил свое выступление душераздирающим ругательством с морскими присловьями, в которых он устно, но красочно проиллюстрировал, в три этажа, где он видал этих военных с их стрельбами, а также вот такую-разэтакую реально-опасную работу за такую-растакую символическую зарплату.
От этого все немедленно пришли в чувство и рванули к трапу наверх. Вылетевший наверх экипаж долго разглядывал развороченную надстройку буксира, в носовую часть которой угодила ракета, которая, на счастье, выработала все топливо и не рванула. Она действительно похожа на маленький реактивный самолет, А вот сам ее дюралевый планер стал похож на мятый рубль, давно завалявшийся в кармане. Тут капитан буксира заплакал от жалости к своему старому судну, сразу вдруг ставшему «инвалидом» в результате очень близкого и нечаянного знакомства с новой военной техникой… И что самое удивительное во всем этом стечении обстоятельств, все остались живы, поэтому все виновники этой лихой стрельбы достаточно легко отделались, хотя в соответствующие приказы по всей восходящей линии, конечно, попали. Вот так мой бывший командир и получил «досрочно» звание капитана третьего ранга – прямо из капитанов второго ранга, да!
– А вот теперь представьте себе, на минуточку, фантастическую ситуацию, если бы весь экипаж этого славного буксира был бы весь на своих боевых постах согласно штатному расписанию по судовой тревоге? И тогда человек пять бы мигом переселилось в мир иной, пару осталось бы калеками, а еще человека три, сняв свои погоны с двумя просветами, пилили бы дрова в Архангельской губернии, лет этак по шесть за убийство по халатности. Конечно, как положено, наказали офицеров корабля и даже флотских руководителей, а вот наука и промышленность, как всегда, остались в стороне, убедив высшее командование, что всему виной малограмотность личного состава и разгильдяйство командиров.
На том все и кончилось, а моего командира в его звании восстановили уже через год – и тоже за отличную стрельбу, вписавшуюся, на этот раз, в рамки наставлений. Вот такие бывают страсти, когда полное отсутствие дисциплины и организации на судне спасает жизнь и здоровье личному составу, и вдруг выясняется, что не все еще мы знаем о своей технике – завершил флагарт свою историю, и знаком попросил вестового наполнить его стакан еще раз.
Как-то при очередном нашем «перекуре» флагарт прицепился к слову «флотское гостеприимство» и рассказал вот такую историю: – Нет, гости на корабле – это хорошо! – начал он издалека: – Для них, для гостей! Я думаю, думающих иначе – нет? Если есть, то вы еще ни разу не были ответственными за их прием на вершине международных стандартов.
С одной стороны, конечно. С другой стороны, они всегда ломают устоявшиеся порядки и распорядки, генерируют беспорядки. Вот уж хотят они того, или нет, но так получается, и в этом их прелесть и беда. Прием гостей для экипажа – это как для лошади свадьба, по поговорке. Вот-вот, голова в цветах, а все, что наоборот – то в густом обильном мыле собственного производства. Только принимающий гостей старший начальник – может быть – выскажет потом мягкие критические замечание или снисходительную благодарность. И тут же забудет об этом!
– А, вот говорят, что женщины, даже кратковременные гости, на корабле – к несчастью? – спросил кто-то из молодых офицеров.
– Да ну, ерунда, – отмахнулся он рукой со стаканом в блестящем подстаканнике. Флагарт, однако, умудрился не полить, при этом, чаем свой рукав, скатерть и своих соседей: – Вон, американцы и даже англичане, старая морская нация, давным-давно допустили к службе на военных кораблях женщин даже офицерами, и, причем, даже в святую святых флота – в подплав, где всякие традиции чтут, как Конфуций – ритуал. Подводники кое-какие собственные суеверия втихую уважают и соблюдают, так, как нигде! Ну, может быть, еще и у летчиков. Потому что и те, и другие каждый день очень близко ходят у самых ворот ада или рая. Это без красивых слов! Они нормальные, современные люди, только лучше не пробовать их достоверность. Стыжусь, но я с ними солидарен! Имел тому в жизни наглядные и весьма впечатляющие примеры! Они стараются не нарушать всяких там примет и условностей. Они, эти приметы, традиции и условности у тех, и у других вот так, прямо Луны не падали, а накапливались в опыте поколений! На всякий случай!
– Во как я вам мудро и неотразимо завернул! – похвастался флагарт.
– Кстати, а еще каких-то 30 лет назад считалось, что женщина не сможет служить на лодке чисто по физиологическим причинам. Доктора спросите – он знает!
– Вот это придумали сами бывалые хитрые подводники, чтобы под благовидным предлогом не пустить женщин на свои лодки, не нарушив их общечеловеческие права! Какое-то время они держали оборону, но суфражистки и им подобные, все-таки ее взломали! Говорят, у них и командиры ПРЛ есть – для примера. Нам на полном серьезе об этом в академии преподавали. Как положительные результаты якобы научных исследований. Еще бы, столько трогательной заботы о здоровье дам и защите их права на материнство! Только потом выяснили, что это обычная конъюнктурная подтасовка! – вставил корабельный «доктор», наконец, прожевавший свой бутерброд.
– Может быть, может быть – подозрительно легко согласился флагарт, – а вот я знаю один очень интересный случай, когда женщины стали причиной неприятностей у очень значительного количества матросов и офицеров. Даже у целого легкого крейсера, попавшего из-за них, нежно любимых, в насмешливый флотский фольклор. Это не считая «мелких брызг», вроде «фитилей» всякому начальству.
Вообще, для справедливости ради – по части общения с дамами, у офицеров флота был традиционный приоритет – еще с времен русского императорского флота, о чем ходили анекдоты, в том числе и такие, что при нашем рождении они уже имели бороды, как у сказочного Черномора, ну такая длинная, на которой он еще Руслана над Русью, как на вертолете катал.
Папа – Мишка оглядел слушателей, и удивился, не встретив горячей, понимающей поддержки.
– Что, не слышали? – удивился он, – Что вы вообще в училищах делали?
А? Нам, так еще на второй недели КМБ раз десять старшекурсники и курсовые офицеры поведали эту балладу – как пример… М-да-а! Ну – по моим теперешним нравам, анекдотец нудный, и весь его смысл и содержание в трех последних фразах. Образно, в двух словах это выглядело так: Повез свитский генерал-лейтенант свою дочь на первый балл во дворец кого-то из тогдашних вельмож. Это были неформальные регулярные смотрины, о которых все знали.
Заботились о поддержании аристократической породы – как сейчас знатных сучек возят к знатным кобелям.
– Фу, как пошло! – фыркнул доктор, делая приличный вид.
Папа-Мишка кивнул и продолжал тему: – А для дочек знати приглашались в кавалеры для танцев молодые офицеры гвардейских столичных полков и даже юнкера и гардемарины элитных военных училищ.
И вот эта девушка успела перетанцевать с лейб-гусарами, Конногвардейцами, Преображенцами, с Павлонами, – все не то – ржут, как жеребцы, притом, не там где бы надо. Сплошь и рядом наступают на бальные туфельки, цепляют шпорами, которые снять не захотели или забыли… Но – все не то, хоть плачь! Настроение у девочки – на нуле! А это – первый бал, как у Наташи Ростовой! Тут папенька резко извернулся, хвать молодого, нафуфыренного мичманка, маневрирующего у него на траверзе – и представил дочке. Мичман, не будь дураком, сразу понял – что требуется, и пригласил даму.
Стали они танцевать – один танец, второй тур… В перерывах то крюшон преподнесет, тот разносчика шампанского подтянет… Щебечут то по-французски, то по-английски… Восторг и у девочки, и маменьки!
Генерал диву дался, задумался, хвать за рукав, к столику, хлопнули по фужеру «шустовского» и сатрап пытает молодца – Где, мол, нахватался? Как это у вас поставлено на флоте? – А польщённый мичман и отвечает: – Ваше высокопревосходительство! А у нас, на миноносцах всегда так строго, не забалуешь! Командир – змей, старший офицер – тигр, все видит, все знает! Кто с женщинами обращаться не умеет, говорить на светские темы не горазд, непечатными словами как по печатному без оглядки шпарит, ненадушен, не наглажен – так запросто – сразу за… хм-хм, скажем – форкоп, и – нах… за борт. Во как!
Говорят, что автором этого анекдота был сам Бухар Эмирский, старший артиллерист с канлодки «Эмир Бухарский», Бухаром его не зря назвали, любил он это дело, стопки мимо рта не проносил, но и головы не терял. У него даже работы научные были по баллистике А стрелял он так, что за 15 кабельтовых вторым снарядом попадал в плавающий артельный бак – кастрюля такая, литров на 10! На спор, за ящик «шампани», не раз и не два! Дед моего друга – однокурсника его еще лично знавал!
Задремавший в тепле, под монотонный звук вентиляторов начальник штаба проворчал: – Михаил Сергеевич, уж больно издалека заходишь для боевого галса-то! Не надейся – не разойдемся, тревога скоро!
– Ну, тогда внимайте! – хмыкнул флагарт и, допив свой чай, решительно отставил стакан в сторону.
– Давным-давно, (Боже, действительно, просто ужас, настолько давно! Неужели я уже такой замшелый?) попали мы на крейсерскую практику на Черноморский флот. Там вся дивизия крейсеров стояла на рейде прямо посреди бухты, а вокруг нее лежал вальяжно-разморенный на солнышке южный город. Условия проживания на крейсере, да еще прикомандированных курсантов-первокурсников, были самые спартанские. Точнее говоря – кошмарно-романтические. Кубрики мы честно делили со стадами крыс, чешуйчатые хвосты которых нагло свисали с кабельных трасс. Это – отдельная история!
Так что, эти последние классические легкие крейсера вполне заслуженно назывались в курсантской среде, скорой на всякие точные, клейкие, как к заду банный лист, иронически-юмористические прозвища, «тюрьмой народов». Был тогда такой пропагандистский штамп, означающий агрессивно-загнивающий империализм. Из всех развлечений у нас было – если везло – разглядывание в визир или в бинокль гуляющих туристов, и купающихся у набережной представителей местного населения. Меня повергала в дрожь одна только мысль об их беспечности и небрезгливости, так как экипажи на множестве кораблей, успешно перерабатывали флотскую калорийную пищу… А продукты этой переработки так же успешно, без замечаний, стекали в эту бухту со всех боевых и вспомогательных единиц. А они, эти туристы и жители, туда восторженно ныряли и во всем этом плавали и резвились! Вот тебе и «самое синее в мире»! Б-р-р!
А попали мы тогда по расписанию в дивизион универсального калибра. Это были такие двухорудийные башни со 100-мм пушками. По три с каждого борта! Отдельное внимание – постам наводки! Именно туда я был расписан по тревоге. Все счетно-решающие приборы состояли из каких-то шестеренок, кулачков и еще чего, и очень напоминало разросшийся арифмометр. Однако, должен сказать, на его работу никакие компьютерные вирусы и всякие штучки РЭБ никак подействовать не могли на его 152 и 100 миллиметровые снаряды. Сплошная голая механика. Логарифмическая линейка! Это факт!
Командир дивизиона, капитан-лейтенант, выпускник нашего родного училища, занимался с нами по специальности лично. Он был далек от мысли, что нас угораздит попасть на таких вот «бронтозавров», но справедливо считал, что лишних знаний не бывает.
Теперь-то я тоже так думаю, но тогда…
Представьте себе: блеклое море, жара, духота, запах перегретого металла и машинного масла, а в паре-другой кабельтовых полуобнаженные красотки дефилируют по набережной, загорая. А тут тебя всякие садисты насильно пытаются заставить запомнить калибры и дистанции, гироплощадки, всякие дурацкие переменные и постоянные математические величины. Плюс разные типы снарядов да способы стрельбы! А нам так хотелось отдохнуть от «тяжелых боев» недавней сессии и морально подготовиться к первому военному отпуску!
Поэтому, против такой информации размякшие от жары наши мозги отчаянно сопротивлялись и активно ставили помехи попыткам этих знаний закрепиться в памяти, прячась среди размякших извилин и загогулин.
Наконец, комдив сжалился над нами и второй час занятий решил провести в тени одной из башен главного калибра. Отлично понимая наше нерабочее настроение, в конце занятия он рассказал нам историю, в которой убедительно показывалось, что излишние усердие на службе может привести к непредсказуемым последствиям.
– А дело было так: на одном из наших черноморских легких крейсеров экипаж встречал своих шефов. Как обычно шефы привезли с собой в качестве подарков много нужных вещей, даже новые, сияющие радостным солнечным цветом свежей меди, инструменты корабельному оркестру.
А самое главное – еще они привезли с собой какой-то профессиональный ансамбль песни и пляски своей областной филармонии, да еще, преимущественно, женский. Что и взбудоражило весь военный коллектив, особенно матросов. Каждый хотел посмотреть на их выступление! Да вот беда: даже на палубе крейсера невозможно разместить и сцену, и зрителей.
Поэтому, дали команду связистам подготовить трансляцию концерта по внутренним помещениям по корабельной громкоговорящей связи, чтобы все могли, если не увидеть, то, хотя бы, услышать концерт приезжих артистов.
Тогда на ют, за четвертую башню притащили и банки из кубриков, и стулья из кают-компании, даже кресла из салона командира для особо почетных гостей. Среди них были и секретарь обкома партии от шефов, какой-то бонза из Севастопольской верхушки и так, по мелочам…
И начался концерт! Честно говоря, артисты не халтурили и от души демонстрировали свое уменье морякам. По кубрикам, каютам и боевым постам вовсю звучали народные и эстрадные песни, музыка к танцам, шутки конферансье. Все было здорово! Час концерта пролетел незаметно.
Настало время командиру поблагодарить артистов. Им вручили традиционные подарки: матросские тельняшки, бескозырки, значки и сувениры, а руководителю ансамбля расчувствовавшийся командир подарил свою знаменитую на всей дивизии белую фуражку севастопольского пошива, с полями, по фасону, чуть-чуть меньше вертолетной площадки.
И, наконец, по традициям флотского хлебосольного гостеприимства, командир пригласил артистов и гостей в кают-компанию на «легкий флотский обедо-ужин», часто угрожающий перерасти и в завтрак для более узкого круга чиновников.
Младшие офицеры, заранее расписанные по маршруту, провожали девушек из ансамбля в кают-компанию, помогая преодолевать высокие комингсы броневых дверей и крутые трапы. При этом, они отчаянно старались не заглядывать под широкие концертные юбки своих сопровождаемых, старательно отгоняя собственные взгляды на всякие там маркировки дверей и люков.
Офицерская галантность плюс крейсерская организация! Красота! В это время дежурный по кораблю вывел расходное подразделение на ют. Матросы этого подразделения должны были побыстрее разнести по местам банки и стулья, как это у нас называется: «привели ют в исходное». Организовав их на трудовой подвиг, офицер занялся своими неотложными делами, которых у дежурного по крейсеру всегда непочатый край.
В кают-компании крейсера в это самое время уже вовсю пошли взаимные поздравления и тосты. Слово взял командир корабля, и начал свое красивое эмоциональное выступление, дополняя его стихами. Он к нему готовился сам лично, причем, долго и с чувством. Рояль в кустах, корочке!
И в это самое-самое время на опустевшем юте командир расходного подразделения подошел к леерам, с сожалением и завистью разглядывая население Севастополя, мирно гуляющее на набережной.
Но оставшиеся без командирского присмотра молодые матросы, (а именно они попадают в расходные подразделения, особенно на праздник, хоть ты дерись с командирами боевых частей), не дремали и тут же начали дурачиться, резвиться и носиться друг за другом. И тут один из них, маленький, рыжий и конопатый, подбежал к неубранному еще микрофону.
Кривляясь и пародируя конферансье, рыжий загнусавил, вцепившись в микрофон обеими руками: «Здрасьте, ребятишки, черные штанишки! Сейчас тут будет выступать медведь, он будет гири чем-то там вертеть» И так далее, а потом звонко запел деревенские матерные частушки.
Но именно вот этот самый микрофон радисты по своей природной тяге к длительной раскачке еще не отключили! И весь «бенефис» этого конопатого обормота полностью прослушали по всему кораблю! И в кают-компании, между прочим, – тоже. Частушки как раз напрочь заглушили попытку командира красиво завершить свой тост. Раздались подавляемые смешки, слышались зачатки рыданий, неумолимо назревала неловкость. А быстрый, красный, как пожарная машина в сугробе, замполит метнулся к двери, не дожидаясь указаний командира. Но там, как раз, находился в ожидании старпом – мало ли чего! И он махнул рукой заму – понял, оставайся, сам, мол, справлюсь.
Как и положено, гроза корабельных бездельников и негодяев решительно взял инициативу на себя и резво побежал к юту, закипая по пути благородной местью. Добежав до юта, даже не переводя дух, он начал:
– Ага, вот тут кто куролесит, едрит-дрит-дрит-дрит! Командир расходного подразделения! Вы тут ушами сено стрижете, а ваша шайка деклассированных бабуинов в белых робах засыпала весь крейсер и его окрестности миазмами похабной матерщины, мать в перемать, в холодный вас дизель и многоцветную верблюжью колючку на геморрой в самый дейдвуд.
Забрав ветра в паруса, старпом продолжал:
– Полный корабль… (допустим, блондинок – прим, автора), а вы тут ругаетесь исключительно похабным матом! Вон, посмотрите, по набережной даже все местные… (опять же – блондинки) разбегаются, зажав ручками свои хорошенькие ушки. А ну, чтоб через десять минут ют был в исходном! А не то…! – старпом перевел дух, забрал новый ветер и продолжал:
– А ты, хренов рыжий рифмоплет, будешь завтра после отбоя учить Пушкина наизусть, до посинения, стоя у меня под каютой! Чтоб до тебя, мать-в мать-перемать, тудыт ее в плазменные двигатели и шаровые опоры, наконец-то дошло, какой язык ты, мать твою так и разэдак, в загробные рыдания, позоришь! Сегодня… (кое-чем) принесло высоких гостей, а вы тут все хренами позасеяли! Теперь они про нас всю правду подумают! А все из-за вас! – он многозначительно оглядел всех, у кого не хватило ума или скорости куда-то дематериализоваться.
– А они же должны считать, что флот – эта самая образованная и культурная часть наших доблестных Вооруженных Сил, и что у нас за матерные слова – так сразу за этот самый пещеристый фаркоп – и за борт!», как всегда было на славном русском флоте!
Ну, и так далее по тому же курсу…
И вот тут появились связисты, да еще в тапочках на босу ногу. Очень вовремя, к самой раздаче! Вот только этого и не хватало ревнителю Корабельного устава и флотских традиций! По сравнению с этим вальяжным выходом связистов – да красный плащ тореро для быка – так это еще леденец с валерьянкой! Не более того! Особенно, по сравнению с тем, когда порядочный старпом видит бойца на верхней палубе гордого крейсера, обутого в милые, уютные домашние тапочки в красно-черную клеточку. Да, именно – тапочки! В радиорубке, на КПС, в сапогах или ботинках очень дискомфортно, даже просто долго не высидеть. И крохотное, прогреваемое помещение от аппаратуры… Можете представить запах от обуви, коли так. Форменных «тапочек с дырочками» тем, кто не ходил на боевые службы на Юг не выдавали, вот они и доставали сами, где могли и что могли. Он тут же закипел, как старый ржавый радиатор, разбрызгивая в разные стороны пену, и забрал прямо из космоса вдохновения для благородного гнева: – А-А-А! – закричал он, победно бросаясь на бедных связнюков, как крестоносец на сарацин: – Явились бойцы вечно неслышимого фронта! Какого вы… шланга до сих пор не поубирали свою аппаратуру! Я сейчас эти ваши микрофоны и кабели знаете куда вам засуну? (Бойцы знали). А вашему командиру и колонку вот эту лично на голову одену!
А ну…
И все вокруг быстро-быстро забегали, сделав за пять минут все то, и даже больше, что пытались сделать целых полчаса до этого.
Крейсерский порядок и личный статус-кво старпома были быстро восстановлены. А он сам, переведя дух, довольный собой, с чувством исполненного долга, двинулся обратно к кают-компании, поправляя сияющие юбилейные медали на тщательно наглаженной белой тужурке. В небольшом холле перед ней стояли молодые офицеры, с трудом подавляющие смех. Некоторые собирали слезы и сопли в накрахмаленные свои платки.
А из самой кают-компании слышались странные хрюкающие звуки и прорывающийся откровенный «гомерический» хохот!
«Интересно, что там такое смешное рассказывают! Опять чего-то интересное пропустил! Эх, служба чертова! Вот ужо, наверстаю, вот стану когда-то, наконец командиром…» – сокрушенно-мечтательно подумал старпом. Мы всегда откладываем хорошее, плохое и приятное на момент достижения более высоких ступеней служебной лестницы.
Старпом довольно заглянул за дверь. Зрелище его сразу потрясло. Все, находившиеся там, буквально, лежали на столах или сползали со стульев от смеха. Из глаз «главного шефа», секретаря обкома партии, ручьями текли скупые мужские слезы. Он уже не мог смеяться, а просто икал. Веселились все – кроме командира крейсера, начпо дивизии и замполита корабля. И хоть они тоже прослушали пламенную, красочную тираду старпома, усиленную корабельными динамиками, но смеялись как-то скупо, без аппетита, разве что из вежливости – так сказать, для поддержания компании.
– Да, ты навел порядок, – медленно процедил командир. Интонация его предвещала неприятный разговор для старпома tet-a-tet, обучение этикету и протоколу, а также долгую душеспасительную беседу с начпо дивизии, который может, в связи с этим, несколько отдалить его чудесное превращение в командиры…
«Да, придется, бабочке-«адмирал» побыть еще невылупленной куколкой!» – заумно посочувствовал сам себе героический старпом.
Но возникшую неловкость быстро замяли, ведь гости юмор ситуации понимали, чему способствовали и хлебосольство хозяев, и состояние благодушия, определяемое нашим народом как «навеселе» после примерно пяти тостов. Праздник!
Вот тогда меня сняли с дежурства, отстранили от вахт, лишили допуска, и старпом принимал все зачеты у меня лично, с пристрастием первой степени… – завершил наш словоохотливый комдив. «Вот и проболтался!» – поняли мы.
– Ну, должен же был бы кто-то в этом виноват! Как и что досталось старпому – история умалчивает. Он сам не хвастался, а командир с нами, понятное дело, не делился. Это основной постулат военно – морской системы управления – во всем должен быть найден кто-то хоть как-то виноватый! – завершил свою историю наш рассказчик. Вдруг, комдив и сам понял, что нечаянно проболтался. Улыбнувшись, он сказал: – Только сами не проболтайтесь, нечаянно, особенно при старпоме, это ему как красным сапогом между ног, он тут и офицеров-то съест без соли за это напоминание, а уж вас-то… – закончил свой рассказ наш комдив.
Вот такие вот трудности экипажу создают даже хорошие гости. Хотя и говорят, переделывая широко известную крылатую фразу, что человек сам проектировщик и успешный искатель собственных неприятностей…
После, уже в годы своей длительной, прямо-таки, бесконечной офицерской службы, я слышал нечто подобное от подводников, с других флотов… Но – по-моему, история комдива – ближе к оригиналу! – завершил флагарт свой рассказ, и взглянул на часы.
А вот еще был случай… начал было он, да тут раздался протяжные звонки учебной тревоги.
– Ну, что, товарищи офицеры, по местам! Продолжение следует!
– Вот нельзя быть слишком нервным и так уж всерьез воспринимать даже самые серьезные моменты. А то выйдет еще смешнее. Вот как-то раз вышли на ракетные стрельбы катера целым дивизионом, а на стреляющем корабле собралось полштаба дивизиона, мой одноклассник по училищу – среди них.
Опять же – флагарт дважды орденоносной героической бригады… Короче – как обычно, – чума на оба ваших штаба! Как сейчас помню, товарищ Шекспир так говаривал!
– Что? Про штабы? – удивился НШ дивизии.
– Вот будет вас английский классик поминать всуе! И так – надоели, словно перловая каша в конце дальнего похода!!!
Между прочим, еще американским инженером ВВС Мэрфи замечено, что наличие на ответственном объекте высокого начальства ничуть не гарантирует быстрого и высококачественного исполнения задания, но способствует возникновению нервозности и случаев аварийности. Во-как!
Мероприятие-то серьезное и ответственное, что ты! И прямо, как у нас – все лезут подсказывать. А теснотища там – еще та! Как в метро, в семь тридцать в Питере. Может – и круче!
Катерок-то рассчитан на маленькую команду! Старые еще были, такие еще в Египте отметились, израильский эсминец утопили. Это вам не катера 1241 проекта, те уже – вполне приличный корабль.
Вот уже построились они в строй пеленга, время неумолимо приближается. Командир ушел весь в себя, все ждет команду от руководителя, да за выходом в точку залпа следит. Сердце от волнения провалилось в желудок, желудок куда-то в холод, да еще мурашки нервные по спине бродят. Ему уже хочется, чтобы все скорее, и уже наплевать – как! Пот со лба и, надо полагать, еще в некоторых местах – ручьем. В таком же «мандраже» и дивизионный ракетчик, все разом и наперебой интересуется всякой ерундой по подготовке. Перед смертью не надышишься – говорят о таком моменте. А что интересоваться – все десять раз проверено, но… а вдруг!
А тут уже подходят к заветной расчетной точке. Вдруг видит командир, «сосед» открыл крышку контейнера, да и сам по кнопке – бац! Чтобы крышку открыть первого контейнера, пора, мол! И не услышал он свинячьего взвизга сервопривода, да и показалось ему, что привод крышки не сработал! Спина покрылась холодным и колючим инеем плохого предчувствия. И вот тут, ей-Богу, рука сама, вопреки воле, еще раз по кнопке – бац! А там второй нажим на кнопку уже запускал стартовики, те срезали стопора и – привет! Получите и распишитесь! А что с одной кнопки – это чтобы, кто с перепугу не влепил ракету в закрытую крышку. Но, как всегда, в дело вмешался человеческий фактор с дрожащими руками.
Тут рев, все оглохли от неожиданности. Полыхнул форс огня – вот, пошла она, родимая! Что-то за борт полетело и скрылось за кормой – удар приличный, да и скорость – тоже. А командир орет: – Стой, сволочь, куда! Вернешься убью!
Да куда там – ее уже и не видно. Комдив – в ужасе, дивспец – в обмороке, а командир впал в ступор. В рубке – тишина, как ночью на кладбище. Только что-то зуммерит на ходовом.
Потом все забегали – привычных и положенных к случаю предупредительных команд не было, все как-то само-собой, вдруг кого «поджарили», и вот тогда…. Отрежут всем все передние мужские подвески, и отрезать-то будут по одной детали… Что – достаточно долго и мучительно!!!
Командир дивизиона грозно глянул на размазавшихся по коридору и переборкам курсантам-практикантам, пожирая всех глазами, в поисках подходящей случаю жертвы, как сказал бы мудрый зам – с признаками виктимности на челе.
Но – если по-крупному – обошлось – все потери заключались в унесенной форсом огня лагуна, большой кастрюли для первого, забытой коком. Его впопыхах согнали с палубы задолго до того, а этот самый лагун остался.
А ракета, в отличие от всех, умницей оказалась – сектор захвата у нее был 60 градусов, – будь здоров, так что по цели шарахнула, как снайпер в «десятку». Так вот потом, чтобы в меридиан войти, все командование коньяку приняло совсем не по пятьдесят грамм, как у ракетчиков положено – за каждый успешный пуск.
– Вот что значит, надраить свои нервы как трос при швартовке. Так и лопнуть недолго! Потом они это все со смехом рассказывали, но у командира при каждом нажиме кнопки руки еще долго подрагивали…
Пока командиром роты в училище не ушел, учить как стрелять…
Ответить адмиралу было нечего. Вся работа со скоростью «Красной стрелы» уверенно летела псу под хвост!
Корабельный минер, в ожидании худшего, готовился петь «Варяга», но понимал, что больше одного куплета спеть не дадут. Он по-научному прикидывал, каким слоем и по какой площади его сейчас размажут начальники за сей полный афронт.
Как всегда, флагарт первый разрядил обстановку и сломал затянувшуюся паузу:
– Я вот смотрю, молодые минеры приходят в восторг от ракетно-артиллерийских «ляпов». Конечно, это по-нашенски – мало, чтобы тебе грамоту дали, но для полного счастья надо еще, чтобы соседа с садизмом изодрали начальники, вот!
У них, минеров, с оружием тоже много чего интересного происходило, да. Любая боевая система – вещь капризная. Что торпеда, что ракета – они женского рода, если заметили, очень такие утонченные, наукоемкие штучки. И даже – красивые! А, поэтому, цену себе знают, это вам не бомбы, те простые, как девушки из портового кабака. А тут нужен ласковый подход, постоянное ухаживание. И как только переключился куда – тут же ревность и фортеля разные.
– Слушайте, молодежь, слушайте! У флагарта – бога-а-атый опыт по части интеллигентных дамочек – немедленно «подкусил» старого приятеля начальник штаба, с удовольствием затянувшийся очередной сигаретой.
– Я имею ввиду ракеты всех систем, конечно! – добавил он, двусмысленно улыбаясь.
– Да мы именно так и поняли, товарищ капитан первого ранга! – заухмылялись догадливые старлеи.
Флагарт меж тем невозмутимо продолжал: – Вышли мы как-то на большие учения в составе походного штаба под флагом нашего командующего.
Все понятно – поиск попутный, противолодочное обеспечение «мастодонтов», крупных кораблей первого ранга, маневрирующих прямо у нас под носом, совместное плавание, то да сё – словом, обычная рутина.
Прошло двое-трое ходовых суток, настало времечко для зачетных боевых упражнений, да еще на всякие призы Главкома. Год-то заканчивался! А то!
Были мы в основных претендентах по нескольким видам, вот! Итак, атакуем мы условного подводного противника новым тогда оружием ракето-торпедой. Причем, по все правилам – чистая дуэль с лодкой, кто кого. Кто вперед, да еще попал, – тому «отлично», кто опоздал или не попал – «неуд» по всей морде.
Наш командующий – человек эмоциональный, живой, и неутомимо катался он, как бомба, по всему затемненному ГКП и ходовому, не давая никому спокойной жизни.
А там был полный аншлаг – на каждого оператора – по два флагманских спеца.
И все орут, искренне думая, что этим организуют боевой процесс. Впрочем, могли и не думать – некогда, нервы – на пределе и больше всего хочется, чтобы это все скорей закончилось, но лучшим образом, конечно!
Тут азартный голос штурмана: – Корабль в точке залпа! А командир уже орет:
– За-а-алп!!!
Все свободные бросаются к иллюминаторам левого борта… И, вдруг, оглушительная… тишина!
Опять команда дублируется, громко звучит, но уже не совсем по наставлению, как следует окрашенная негативными эмоциями: – Минер, мать… залп, в чем дело, тудыт твою…!
Командующий явно мучился сложным выбором – что начинать топтать – свою фуражку или тушку командира корабля. Командир, похоже, сейчас больше всего в жизни хотел провалиться сквозь все палубы и земной шар в придачу, ибо Начальники уже строились для этого в угрожающую очередь… Однако, смотрю я, и краем глаза вижу: флагмин, зная не только оружие, но и людей, видимо, сложив в голове известные только ему одному «два и два». И быстренько, бочком-бочком, с нарастающей скоростью бросился к выходу с ГКП и тренированно, в два прыжка, скатился по трапу. Он один знал куда бежать, чтобы героически спасти ситуацию.
А тем временем, один из будущих флотоводцев, пребывающих пока что в звании лейтенанта и в досадной должности командира батареи управления, решил запечатлеть на видеопленку свои первые в жизни стрельбы.
Пристроился он в укромном уголке и ждет, бедолага, когда эта мадам, в смысле ракета-торпеда соизволит выйти в свет. А та, обиженная незнанием некоторых своих особенностей со стороны этого «папарацци», вылетать из своей трубы не желала. Ну, совсем!
Штука в том, что бедный лейтенант забыл, а может и не знал по своей простоте, что без него этот «бенефис» просто не может состояться!
В решительный момент хитрая блокировка снималась простым нажимом на вульгарную кнопку – и без нее старт был никак невозможен! Нажатие кнопки и было его единственной обязанностью по команде: «Залп!»! Долго бы он ждал вылета этой дамочки и ее эффектного нырка в сине-зеленые волны, но… тут подлетел взбешенный флагманский минер! Как он разъяснял лейтенанту его ошибки – история умалчивает, но сделал это настолько доходчиво и популярно, что уже через пару секунд с левого борта что-то взревело, еще через несколько секунд ракета вырвалась, вся окутанная шлейфом дыма, и скрылась в заоблачном пространстве. В итоге – оценка «отлично»! Ракета тоже оказалась умненькой барышней и сумела найти подлодку, несмотря на присущее дамам некоторое опоздание. Вот так все окончилось малой кровью. Все участники надолго запомнили этот случай. Командующий принял от доктора целую рюмку валерьянки, явно мечтая о припрятанной в походном портфеле бутылке «Армянского».
Флагманский минер проявил скромность, и не дал лейтенанта в зубы большому начальству и все кончилось ординарным разбором учений с дежурными замечаниями. Так что, оружие внимание требует, и капризы выкидывает, не хуже красоток! Но бывает намного к нам благодарнее за проявленное внимание и заботу! Этой фразой, как всегда эффектно, флагарт завершил свой очередной рассказ.
Друзья мои, как представители морской профессии, мы все не чужды разной прикладной математики. И, хотелось бы думать, что, все-таки, мы что-то в этой сфере припоминаем и что-то понимаем. А вы обращали внимание, что вектор суммы случайных ошибок всегда направлен в сторону наибольшей неприятности или опасности. Это как кому удобно! Это нам ясно и без пятиэтажных выкладок. А когда такие случаи все-таки происходят, мы чаще употребляем трехэтажные. Вот, например:
А дело было так: Жил-был сторожевой корабль 159 проекта, обычный, номерной. Тот самый, которого супостат в то время звал «Petya». Петя, или – Петруха, если по нашему. Таких кораблей давно уже нет. То, что осталось от последнего из них, жалостливо торчит из воды во время отлива, где-то около Мишукова. (Уже распилили и вывезли бедолагу) Даже самый умный из вас, дорогие мои лейтенанты, о таких старых монстрах и не слышал!
Что, слышали? Это я понял по возмущенному хору воплей. Причем комбат Вересков… простите, как вас зовут? А, Слава! Извините! Честно промолчал… Верю! Вон, у него уши зажглись, как красный клотик. Ерунда, Слава, все знать невозможно, это вам не устройства вашей системы наведения! Вот за это вам бы голову-то откусили! С садизмом! За что? За то, что если бы вы это устройство забыли и вдруг не справились с боевой задачей! Сгрызли бы и не подавились! А я бы участвовал…
Ну да ладно, продолжаю… И был этот корабль самой маленькой матрешкой в матрешнице. Ага!
Поясняю: флотилия атомных подводных лодок, входившая в Краснознаменный Северный Флот и базировавшаяся поселке У-Черта – На – Рогах. Почему такое название? Там автодорог отродясь не было, ибо с одной стороны – скалы и тундра, с другой – скалы и море, острова, а там тоже тундра. Впрочем – есть одна, с километра 4. Веселенько так…
Добраться же в этот центр цивилизации можно только морем, или изредка – воздухом. Ветра дули там такие, что погода в трех из четырех случаях была нелетная.
В это действительно могучее объединение, кроме всех прочих дивизий грозных АЛЛ, «убийц городов», и тому подобных – входила и скромная бригада ОВРа. А в эту бригаду входил дивизион сторожевых кораблей, а уж в этот дивизион и этот самый «Петя».
И пришло кораблю время сдавать всяческие курсовые задачи, со стрельбой артиллерии. А ракет на этих сторожевиках не было никаких, если не считать ПЗРК на турелях да сигнальных в ящике у вахтенного офицера…
И в это самое время начальник штаба флотилии послал своего флагманского РО принимать эти стрельбы. Но вот в чем дело: этот капитан 1 ранга, талантливый флагманский специалист, прекрасно знал все ракетные комплексы лодок, и действительно мог разобрать всякие мудрые железяки и приборы, как трехлинейную винтовку – даже с закрытыми глазами. На некоторых лодках он сам кидался на самые глухие неисправности с паяльником в руках и тестером наперевес, спасая от позора подчиненных…
И правила стрельбы этими комплексами он бы тоже смог изложить, пни его среди глубокой ночи, сунь ему в глаза фонарь и поставь такую задачу. А уж «Быков-2» он пушил и жучил… Я в сравнении с ним, обращаюсь с вами просто как мать Тереза с детьми индийских нищих. Во как!
Узнали об этом и в штабе бригады.
– Ага! Вот так вот! – обрадовался комбриг, – уж чего-чего, а производить туман в невероятных количествах мы умеем! И правильно: не фиг выносить нашу пыль из избы – ее надо пускать в глаза всяким проверялам и случайно-подвернувшимся начальникам! Не мы, мол, такие – закон такой!
Надо сказать, что с давних-давних времен, уже лет сто, надводники снисходительно считают подводников полноценными моряками, но с этакой натяжкой. Между собой называют «трубачами», ибо любая подлодка – по сути труба. Или труба в трубе… Вот видите, и у меня взыграл надводный шовинизм! Но на словах восхищаемся их службой. И ведь есть – чем! Подводники же втихаря считают надводников… ну, вроде как они несколько недорабатывают и недополучают трудностей и прелестей морской службы. Просто как пижоны на курорте… или пассажиры круизных пароходов.
Но капитан 1 ранга был опытен. Он точно знал, что под лежачего флагмана даже шило не течет! Подтверждаю лично – так оно и есть! И, зная о поставленной задаче, внимательно пролистал еще с вечера всякие ПАС, решения на стрельбу и прочие руководящие документы, которые вы знаете в своем объеме.
Кроме того, он сразу ударил комбрига под дых! Чего вы вздрагиваете, доктор? Я фигурально выражаюсь, надеюсь, остальным это вполне понятно.
Пользуясь правом, данным ему командующим флотилией выбрать любой боеготовый корабль, он его сам и определил. Невзирая на ненавязчивые рекомендации командира ОВРы, совершенно честно, по случайному закону. Он зажмурился и ткнул куда попало. Попало на корабль, которым командовал капитан 3 ранга Артем Лосев. И верно, он был не хуже и не лучше других, но Флагарт сделал загадочную паузу и весело оглядел публику. Затем со вкусом сделал пару глотков из стакана, откусил кусочек сушки. Прожевав его, прищурился, как бы припоминая событие. Кивнув, видимо своим мыслям, продолжил:
За день до этого события, начальник РТС этого сторожевика, упрямый и деятельный старший лейтенант Денис Усердии, одна фамилия чего стоила, запросил разрешения разобрать стрельбовую РЛС «Фут-Б». Лосев, было, засомневался и собрался запрашивать «добро» по команде. Но храбрый старший лейтенант рванул на груди тельник и заверил, что в случае «грандиозного шухера» он соберет всю станцию, как школьник велосипед. Минут за сорок – в самом крайнем случае.
Видимо, черт дернул Артема Лосева «закрыть глаза» на все это безобразие, хотя докладывать начальнику о всяких мелочах – дело не шибко достойное, но требующее ответственности.
Да и не собирался Лосев никуда выходить и никаких планов относительно своего СКР не ведал.
Но была тогда такая концепция – могли действительно ткнуть в любой корабль первой линии и отправить его куда угодно, хоть на Новую Землю, хоть в главную базу в сроки, установленные соответствующими приказами по готовностям, заставить стрелять по условной цели прямо в базе или «сразу за воротами». Все это заставляло командиров держать этакую хорошую форму. Сыграли приготовление. Приняли на борт флагманского ракетного оружия флотилии, и родного комдива капитана 2 ранга Сенявина.
Лосев осторожно, за руку, завел комдива, уже облаченного в походное меховое пальто на открытый ходовой мостик и покаянно поведал ему обстановку.
Комдив только выругался и сплюнул. Но, ничего, как на войне, мол.
Вызвали начальника РТС. Поговорили. Правда, говорил только капитан 2 ранга Сенявин, в перерывах между энергичными встряхиваниями старшего лейтенанта за борта новенького кителя. Отпустив его восвояси, комдив взялся за Лосева. С тем он просто проводил сеанс психоанализа, давая оценки его образу мыслей, мотивации и удивлялся, что тот ничего не боится, выкапывая корни его спокойствия. Типа – по старине Фрейду.
Лосев молчал, потому, как был виноват! А что тут скажешь?
Но делать было нечего. Утешало то, что до полигона было еще, как минимум, час, а за шестьдесят минут можно сотворить и наворотить столько, что хватит всем! Вон Творцу шести дней на сотворении Вселенной хватило, а СКР все-таки был чуть-чуть меньше.
Задача кораблю была поставлена элементарная, без садизма и заковыристого фанатизма.
Надо было в знакомом полигоне просто выполнить стрельбы по подавлению береговой батареи противника, а на обратном пути – вторую часть – отражение нападения воздушного противника одиночным кораблем.
Сторожевик несся на полных оборотах своих дизелей, оставив в покое турбины. Турбины были почтенного возраста и, по – стариковски, капризничали, воняли и дымили. Поэтому без особой необходимости их предпочитали не трогать.
В постах РТС шла лихорадочная работа. Схему собрали, отрегулировали. Осталось только настроить работу станции на разных режимах.
Мичман Крутиков держал несколько мелких винтов в зубах, наживляя и закручивая на крышке блоков прибора остальные.
– Чешитесь быстрее, интеллигенция хренова! – рычал помощник. В морской печати специалистов РТС и иже с ними называли именно «корабельной интеллигенцией» и те задирали нос. А помощник был из минеров, этакая рабочая лошадка, и к этим задавакам, особенно к гидроакустикам, называя их со значением и скрытым презрением – «глухарями – у него были свои старые счеты…
Капитан 1 ранга вместе со штурманом и командиром корабля внимательно изучали предварительную боевую прокладку на стрельбу по берегу.
Полигон был старый, пристрелянный. Батарею противника всегда изображал корпус старого буксира, выброшенного на осушку, под скалы, могучими бешенными волнами лет сорок назад.
С тех пор его бренные останки ежегодно молотили снаряды корабельных пушек, которые давно разломили его на несколько неузнаваемых частей. Вот туда-то и направлялся СКР.
Специалисты РТС закончили сборку. Старший лейтенант Денис Усердии открыл щит, снял табличку «Не включать! Работают люди!» и подал питание. Включили станцию. Антенна было завращалась и вдруг – бац!
Где-то полыхнуло, стало темно и наступила тишина. В воздухе запахло паленой изоляцией и крупной головомойкой от командира и неизбежной разборкой с механиком. Его гневные комментарии уже вовсю неслись по вдруг загрустившему кораблю.
Накрылись предохранители… репитеры гирокомпаса застыли. Гировертикаль и гирогоризонт, похоже, накрылись.
Магнитный компас безбожно врал. Девиацию либо не делали, либо, впопыхах, ввели поправку с обратным знаком. Бывает у молодых штурманов такое!
– Штурм-а-а-ан! – заревел трубным гласом Лосев. – Ах, тудыт твою бригаду поперек мироздания! Ну, всё!!!
Но корабль продолжал идти прежним курсом. С берега тянуло густые клубы тумана, закрывавшие очертания скал с правого борта и сводившие на нет всякую видимость.
Море было спокойным, но вблизи берега корабль ритмично раскачивало волнами наката вчерашнего шторма.
– Усердии! Ты живешь последний понедельник! Точно говорю! Я тебя съем! – зарычал Артем Лосев, сквозь угрожающий скрип зубов.
Корабль вошел в полигон! – доложил штурман – Ложиться на курс 210! Есть – курс 210!
– Орудия – правый борт 90!
– На боевом курсе!
– Секундомеры – товсь! «Наш» – с правого борта – до места! Огонь! Ударили орудия. Обстановка была – чистый экстрим. Как для фильма! Стрельбовая станции показывали на своих индикаторах погоду в Африке, в призмы прицелов было видно чистое молоко. Старенький «Дон» тоже закапризничал.
Электрики из БЧ-5 со своим командиром во главе, и вся героическая РТС вела отчаянную борьбу за восстановление боевой готовности и работоспособности своей матчасти. Старались! Командир слов на ветер не бросал, и на орехи достанется всем виновным и не очень, но все равно мало не покажется!
Наконец, в коридорах появился свет, завыли преобразователи и генераторы, занудели сервомоторы.
Заметно качало. Датчики по качке могли заблокировать стрельбу из-за запредельных значений крена. Но хитрый артиллерист принял кое-какие меры. Надо было отстреляться!
Командир БЧ-2 наводил баковую башню через распахнутую броневую дверь. Дружный грохот выстрелов. Зазвенели по палубе стреляные гильзы, раскатившись от башен.
Пристрелочные снаряды унеслись в туман, где должен был быть многострадальный остов буксира. Куда они грохнулись, никто не видел.
Перешли на стрельбу на поражение обеими башнями. Десятки трехдюймовых снарядов понеслись к цели. По корпусу грохали удары выстрелов, с кабель-трасс летела пыль и сыпались контуженные крысы. Плафоны светильников были предварительно сняты, уложены на койки и прикрыты подушками. Иначе их не напасешься, а в техотделе и снега зимой не всегда выпросишь, да и механик наш был там не в почете.
Туман рассеялся, как будто кто-то вдруг раздернул театральный занавес в разные стороны.
И сразу стало видно, что у подножья скал оседают столбы пыли и гранитной крошки. По скалам бездумно билось испуганное эхо.
Но, согласно амплитуде накатной волны, стволы орудий задирались вверх. И следующие снаряды ударили по скалам, а следующие за ними….
Боже мой! На крутобокой скале, из зеленоватого мха и низких кустарников вырастал деревянный сарай. Над ним – крыша из ржавого, мятого железа. А дальше стоял обычный поморский дом на бревенчатой подклети, с крылечками на сваях. Прямо как видение и морок! Его окна были закрыты глухими ставнями, входная дверь забита крест-накрест широкими старыми досками.
А Лосеву с ходового поста, через мощные окуляры бинокля было оч-ч-ень хорошо видно, как стальные болванки прошивали насквозь стены сарая, вылетая с другой стороны вместе с обломками бревен и каким-то мусором. Следующая пара снарядов просто вынесла в небо здоровенный кусок крыши. Полетели куда-то очередные снаряды, скрываясь по навесной траектории от наблюдателя.
… А за высоким мысом стоял себе и никого не трогал БГКГ31. Тоже чинился, наверное. Бухточка там была укромная. А может быть, из каких-то браконьерских побуждений капитан завернул в одну известную только ему и его «подельникам» «берендейку».
Вдруг что-то зашуршало прерывистым шорохом в небе, потом – над самой головой, потом еще. В метрах двухстах с шумом встало два высоких, метров по двадцать, водяных, пенных столба!
Экипаж БГК, завернувшего в эту бухту без уведомления оперативного и вопреки плану, вздрогнул и кинулся выбирать якорь.
Встало еще два столба – уже поближе, затем еще один… Следующий должен был врезаться им в рубку.
– Всё! Приплыли! – мрачно предрек пожилой капитан в военной фуражке, видимо из бывших мичманов. Он-то знал, как стреляют корабли… Только откуда здесь взялся корабль? И где он, откуда стреляет? С того света, что ли? Он выпрямился, как на параде, застегнулся на все пуговицы и… приготовился к вознесению.
Но всплесков от падения снарядов, шуршания и воя в небе больше не было. Все, кто был на палубе, сейчас же дружно перекрестились. Даже единственный среди них мусульманин.
– Поднять якорь! Якорь – в клюз! Назад – полный! Самый-самый полный! Шевелись, матерь вашу, черепахи беременные, волдырь вам всем на концы, тюфяки лежалые!! Поддался на ваши провокации! Двигаем отсюда что есть мочи! Сейчас на обратный галс лягут и тогда нам точно – хана!
Но об этом на корабле знать не знали, ведать не ведали!
– Дробь! – заорал в этот самый момент Лосев. Последний снаряд уже шарахнул прямо в ставню дома. Только щепки полетели! Причем с обеих сторон. Наступила тишина.
– Орудия на ноль! Осмотреть стволы!
С Лосева сошло семь потов. Он стащил с головы шапку, подставив лицо и мокрые волосы холодному ветру.
Дотошный штурман что-то раскопал в своих тетрадях и теперь бубнил – Товарищ командир! Это мыс Тупа, на нем законсервированная лет пятнадцать назад и всеми забытая и заброшенная орнитологическая станция. Там никого нет и быть не может! Хрен туда доберешься!
Самое смешное, что сразу же после стрельбы вся вышедшая из строя матчасть заработала с новым энтузиазмом.
А вы знаете, дорогие мои друзья, что будет, если вдруг взять и ударить как следует по компьютеру? Например, деревянным молотком?
Ученые говорят, что девяносто девять из них помрут безвременно, а вот сотый начнет выдавать гениальные решения! Только не надо экспериментировать! А то весь наш флот с вашей посильной помощью без компьютеров останется! Раз ученые говорят – вот пусть они и делают! И по голове себя тоже не бейте – вероятность низкая, да и не всех людей мозги ЭВМ напоминают…
Но на СКР Лосева случилось именно так! РЛС заработали, всякие цепи и системы – тоже!
Поэтому, «воздушное нападение противника» «отразили» в штатном режиме, показав хорошую выучку офицеров и комендоров.
Флагманский флотилии выставил кораблю твердую четверку, ибо пятерок он не ставил никому. На пятерку, по его твердому мнению только Сам господь Бог стреляет, а он никогда огневых задач флагманскому не сдавал.
Бывают в нашей службе такие истории, что самому никак не придумать, а вот вляпаться в такую историю – да запросто!
– Нет, конечно флот – это флот! И ничуть не жалею, что всю жизнь ему отдал! И служба как-то быстро пробежала – в делах и заботах. Эх, как пели в двадцатых годах: «По морям, по волнам – нынче здесь, завтра – там!» – резюмировал флагарт своё выступление.
Флотский – он всегда наготове, внутренне. Его хорошо учили, на совесть. В море техпомощь, «Скорую» и милицию не вызовешь – сама, сама, сама!
А то эти гражданские даже родить без нас толком не могут! Вот чего смеетесь, а?
Народ замолчал, перестал греметь ложечками в стаканах, и с интересом, привычно превратился в слух.
Ага? Усомнились? Так внимайте! Главных участников имею честь знать лично! Приходилось мне когда-то служить на побережье, в одной из бригад. А вот там и произошел случай. Породивший эту самую байку:
…На одном из кораблей одному из матросов сломали челюсть – просто так и совершенно случайно. Налетела прокуратура, начали выяснять у командиров кто кого в пионеры принимал, пострадавшего бойца Синичкина, который отчирикался минимум на месяц, пришлось отправить, вместе с доктором. Поехали они на беленькой, как Полярная ночь, «Волге» механика прямо в Полярный. Врачи там были поопытнее, а условия – получше, первый госпиталь в Заполярье.
Докладывать командующему о случившемся – все равно придется, как ни крути. Покрутишь – так только терпение адмиралу накрутишь, ещё хуже будет! Как достанет он свой ятаган заточенный….
Как там? Ага!
Дело сделано, Синичкина сдали в «травму», пухлую папку с материалами расследования – дежурному по штабу флотилии, для передачи по команде. Загрузились чем-то жевательным и вкусным – есть хотелось вовсю, точнее даже – жрать. Желудок прилип к позвоночнику, а весь живот громко и недовольно бурчал. Было слышно, как пустые кишки ругались друг с другом злыми голосами.
Офицеры решили поехать по окружной – были у Родина кое-какие виды на эту окружность. Механик был известен еще и тем, что великолепно знал, кроме кораблей, любую автотехнику. Он по одному шуму двигателя и шуршания колес ставил сложные диагнозы, подтверждавшиеся потом «на все сто». А теперь он отрегулировал свой двигатель, и хотел посмотреть, что из этого вышло – по скорости и расходу топлива. Но для этого нужен километраж, намотанный на спидометр в достаточном количестве!
И именно от этого выбора Родиным дороги кое-кому повезло! Даже – очень!
Полярный день был на излете и за окнами машины заметно темнело. По шоссе неслись уже в матовых сумерках. Подслеповатые фары встречных машин хлестали по стеклам. Ветер шумел в приоткрытых окнах, шуршали шины, повизгивая на поворотах.
Глядя на пролетающие мимо столбы и деревья, догорающие лиловые свечи иван-чая на обочинах, сливающиеся в одну цветную темно – лиловую линию, слушая взывающие встречные машины, Анвар зябко поеживался.
Вообще, ездить с капитаном третьего ранга Родиным в машине – одно это уже, само по себе, чистый экстрим! Адреналину-то будет – не унести! А у кого нервы послабее – так и полные штаны! Ага, напрочь переработанного адреналина с сероводородным запахом….
Мало того, что, будучи действительно талантливым инженером и закончившим все, что можно с золотой медалью, он усовершенствовал свою «Волгу» изнутри, как мог. Еще и форсировал мотор до невероятной для своего престарелого авто, мощности.
Этого тоже мало – так он еще был гонщиком – по рождению, и еще со школы имел некоторый опыт на практике. Доктор знал, что Владимир Родин соревнуется – сам с собой – по скорости езды от своего подъезда в Обзорново до подъезда родительского дома в Питере. Побив очередной рекорд, он каждый раз заявлял приятелям: – Это не предел!
«Если его в академию не отпустят – хана, когда-нибудь он будет доезжать до цели за пять минут! Ему хорошо – вцепился в «бублик» и ест глазами спидометр и дорогу, а я всё кюветы для себя приглядываю, куда мы поместимся вместе с машиной!» – враждебно думал Гайнутдинов. Иногда он просто тосковал по пешей прогулке… и даже давно был готов к ней – морально, но врожденная татарская вредность не давала ему потребовать от механика ехать потише, чтобы деревья не так противно мелькали перед глазами, с шумом растворяясь в изумленных сумерках.
И они оба, одновременно, вдруг увидели в «кармане» на обочине дороги «УАЗ» – «таблетку» с красными крестами. Тревожно мигали тусклые габаритные огни, вокруг машины бегала брюнетка-толстушка в белом халате и размахивала белой тряпкой, стараясь привлечь внимание водителей.
Родин затормозил, но они пролетели еще метров двести, и пришлось, лихо развернувшись «на пятке», возвращаться.
– Ой, людоньки, ой, рятуйте! – почему-то по-украински кричала большая заплаканная девица в белом халате в обтяжечку, который буквально трещал на её пышной упругой груди. Растирая по щекам обильно растекшуюся от потоков слез жирную тушь, она пыталась остановить машину. По вечернему времени, машин было очень мало… Но ей повезло – Родин ни за что не смог бы равнодушно проехать мимо «Скорой», которой самой явно требовалась помощь! Выскочивший из машины Гайнутдинов не смог добиться хоть чего-то внятного от истерившей девицы, махнул рукой и поспешил к распахнутой дверце медицинского отсека кареты «скорой помощи». Там был пожилой мужик, весь в поту, и женщина – явно роженица. И как она стонала и изгибалась – очень-очень не понравилось Анвару. Медицинский отсек машины был весь пропитан густым солоноватым запахом крови.
Одного взгляда хватило опытному врачу: – стремительные роды!
«Во, блин, влипли!» – подумал он, а вслух спросил: – Давно?
– Минут двадцать как! – ответил мужчина.
– А ты – кто?
– Водитель я этой старой колымаги!
– А кто там орет и бегает?
– Это? Это фельдшер, девка, два месяца только как из медучилища!
– Интересный у нее подход к приему родов! – восхитился доктор. – Везет мне сегодня! И вчера, и позавчера – тоже! – припомнил Анвар.
Он вылез из машины и закурил, что-то вспоминая и обдумывая возможные в этих условиях действия. Потерпеть – не получится и, уж точно, проблема сама не рассосется. Не тот случай! Кое-какой опыт был, в академии, втихаря он подрабатывал на «Скорой». Преподаватели делали вид. Что не замечают. Пусть его! Хрен знает, что именно потребуется военврачу на службе? Может. Кому-то такой опыт и жизнь спасет! Лишних знаний и навыков – не бывают. Лежат они пока. Как на складе боепитания – на всякий случай… И вот он – тот самый случай!
Родин, тем временем, пытался привести девицу в чувство. Без особого, впрочем, успеха…
– Нужны вода и… А спирт есть? Да еще и свет нужен, движок у них заглох, а аккумулятор тоже дохлый… – поведал ему Гайнутдинов.
– Обижаешь – сказал механик, вынимая канистру родниковой воды из багажника.
Полную пластиковую бутылку-«полторашку» спирта офицер вытащил из салона. Механики – народ запасливый!
Все это он передал начмеду, а сам, прихватив какую-то хитрую отвертку своего собственного производства, двинулся к «таблетке».
– Сейчас глянем, чай, не «летающая тарелка»! – он с трудом подлез к по-дурацки размещенному двигателю, отчаянно матерясь в адрес конструктора, и тыкая куда-то своей отверткой. Нашел! Все оказалось так, как он сразу и предположил.
– Опыт не пропьешь и умище никуда не денешь! – пояснил он водителю старенького драндулета. И добавил – для остальных – Подумаешь – задачка для выпускного класса детсада с автомобильным уклоном! – Родин пренебрежительно хмыкнул и тронул ключи. Пристыженный водила посмотрел на молодого моряка с тайной завистью.
Движок фыркнул и завелся, как миленький. Загорелся свет в салоне, ожила рация, которая тоже, оказывается, не хотела работать – аккумуляторы и здесь подвели.
Какая-то девица сказала сквозь трески и нудный писк, что бригада акушеров вовсю мчится на помощь и нужны координаты. Владимир обстоятельно рассказал, да и теперь света вокруг столько – никак мимо не проедут!
Гайнутдинов мыл руки спиртом, который щедро лил на его ладони Родин. Водителя Анвар тоже заставил тщательно вымыть руки – чуть не до локтей. – Помогать будешь!
– Спирта не жалко? – буркнул пожилой шофер.
– В другом бы случае – сердце бы сжалось! – честно подтвердил Владимир. В это время из салона «таблетки» послышались крики женщины.
Началось! Гайнутдинов с водителем принимали роды. Руки сами делали то, что нужно – к удивлению самого корабельного врача. Попытки привлечь фельдшера к работе результата не дали. Какое там! У нее буквально тряслись руки-ноги…
Тогда за дело взялся сам Родин. Для начала он слегка хлестнул девицу по щеке перчаткой. Та опешила, но подвывать прекратила. Офицер удовлетворенно кивнул, достал из «бардачка» фляжку с коньяком, стальной стаканчик и налил доверху и протянул девушке.
Сказал просто: – Пей, надо!
Та выпила залпом весь стаканчик, и закусила протянутым кусочком шоколада.
– Ты – хохлушка? – поинтересовался офицер, вдруг припоминая ее крики на украинском и протянул ей новый стаканчик, налитый доверху.
– Нет, мать с Украины, а я даже там ни разу не была, даже языка не знаю! – поделилась девица и механически опрокинула в себя коньяк.
– Ни фига себе, память поколений с перепугу как проявилась! – вслух удивился Родин. И добавил ледяным командным тоном, повысив голос: – А теперь – к больной, в машину – марш, исполнять клятву Герострата… тьфу, как, черт, его… но ты поняла! А, Гиппократа! Все равно – вперед! Это водила должен был бегать и орать вокруг своей сдохшей машины, а не ты! А то мужики любить тебя не будут! Пропадешь впустую – а зря! Будет о чем жалеть, точно говорю!
Фельдшерица кинулась исполнять военную команду. Довольный механик прислонился к капоту свое машины и закурил. «Надо бы тоже тяпнуть – стрессик снять. Да нельзя, еще сколько ехать, да два КПП впереди, обойдусь вообще или потерплю до корабля!» – решил он.
Девица влезла в салон и включилась в работу понемногу. Тем временем Анвар справился, делая все скрупулезно и проверяя каждый свой шаг! Это тебе не фурункулы на задницах вскрывать!
А тут и акушеры из Колы подлетели. Нормальный, толстенький пацан орал во все горло! Говорят – так и должен! Все сделали как надо. А доктора похвалили, но обидели – сказали, что таких знаний и умений от военного врача не ожидали. – Тоже мне, аттестационная комиссия! Да я ещё и не то могу! Я раны и порезы. как трусы зашиваю! – по национально-обусловленной педантичности и справедливости ради добавил: – Иногда!
Он обиделся за всю военную медицину и полез в «Волгу» – на свое место. Усталость сумасшедшего дня тяжелым мешком навалилась на него. Даже глаза стали сами закрываться!
Механик тоже устал, но возбуждение от вида крови и всех этих подвигов насытило эмоции, взбудоражило нервы и напрочь прогнало всякий сон.
Родин с присущей обстоятельностью, собрал свое имущество и поскладывал всё в багажник – каждую деталь – на своё место… Остатки спирта отдал шоферу «таблетки» – за храбрость! Показал фельдшерице кулак – чтобы больше так никогда не делала!
Потом налил коньяк в два стаканчика и отрезал два увесистых куска колбасы и еще теплого хлеба. Протянул один стаканчик доктору – тот выпил, протянул второй – вдогонку, мол, за здоровье малыша и молодой мамы! Анвар снова выпил, не поморщившись, видимо все еще находясь мысленно в процессе приключения, вспоминая, все ли он сделал так, как надо. Затем принялся, совершенно механически, жевать копченое мясо. И Владимир тоже с большим удовольствием пожевал колбасу, вкусно пахнущую чесноком и дымом.
– А теперь – спи! – скомандовал он Анвару и рванул с места. И тот действительно, сразу заснул – спокойно и без сновидений. И ему уже было наплевать на летевшие навстречу деревья и истошно визжащие шины…
Только потом акушеры сообразили, что не спросили у офицеров ни имен, не фамилий, даже номер машины не запомнили.
А офицерам просто не пришло в голову дать свои координаты – да и зачем?
… Только через месяц, молодой папаша, рыбак, вернувшийся из рейса, на своем траулере из Атлантики, нашел офицеров. Неведомыми путями он проник на корабль и успешно споил половину кают-компании – вместе с Громяковским. А кто узнал прототип, помнит – споить прототип было ой, как не просто! Я бы сказал – невозможно, но долгая служба приучила к тому, что ничего невозможного не бывает … Но это было потом! Когда им и прицепили прозвище: «акушер – механик». А что? И ничего, нормально!
Вот так, братцы, растет пацан в рыбацкой семье. И не знает, что его мамка, да и он сам – флоту уже обязаны!
После этих слов, флагарт салютовал стаканом с чаем корабельному врачу, скромно ожидающего вестового с розеткой с лимоном.
– Это было недавно, это было давно! В то самое время, когда мы все были молоды, а наши друзья и родные живы и здоровы. Для кого-то это было вчера. А для кого-то – целую жизнь тому назад, – рассказывал Виталий Бобровский, запивая свои слова виноградным соком.
– А что делать – на работе без машины – никуда. А пьяный за рулем – преступник! А ты не знал? Вот так-то! – пояснил он.
Кстати, а ты не слышал, как я разок пошел в море за отличной оценкой, а, в итоге, взял да и купил мину? Ну, не один, конечно, а в складчину, с несколькими коллегами. Да что ты? Так вот и получилось, по всем правилам!
А дело было так: Севастополь, Черное море, и цветущий Крым. Вокруг – куча слегка одетых миловидных, загорелых женщин, с горящими глазами.
На рейде – всякие суровые, ветеранистые, классические крейсера, последние символы уходящей эпохи, и относительно новые красавцы-БПК, изящные эсминцы….
У запрятанного в древнюю бухту причала покачивались на ленивой волне новенькие МПК, ухоженные и щегольски – красивые, как игрушки. Они были лишь недавно приняты от промышленности. Сейчас же готовились к вводу в боевой строй и сдавали все положенные по «Курсам» задачи, с выходами в море и боевыми стрельбами всеми видами оружия.
Принимало же эти задачи и боевые упражнения местное командование, коренные, замшелые черноморцы. Эти офицеры считали командиров и других офицеров «кораблей-пришельцев» с Северного флота и Балтики… ну, несколько неподготвленными. Это если в мягкой, цензурной форме. И, конечно же, подготовленными классом ниже собственных местных кадров черноморской выучки.
А, посему, их считали, априори, виноватыми во всех срывах контрольных сроков, низких оценках и тому подобное. Потому, что с Севера! Варяжские гости, понимаешь ли, блин с вареньем! Об этом они не уставали докладывать вышележащему и высоко сидящему командованию.
А уж моральный облик всех северных экипажей, включая командиров, был всегда в перекрестье прицела строго наблюдения местного политотдела. Про все подвиги и приключения можно было смело докладывать на самый-самый верх! Ибо за пришельцев их там не ругали! И то, правда – воспитательным воздействием пропитать не успели, партполитработой охватить не сумели – сверх норм, штата и плана, так что… взятки с черноморских политрабочих и дисциплинаторов гладки!
Но даже командирам новеньких МПК тогда было еще очень далеко до тридцати лет, офицеры и мичмана – вчерашние выпускники соответствующих и училищ и школ техников. Монстры-мичмана на новостройки не ходили – не царское это дело! Они остались на Северах, ждать, чем это все кончится. А молодежь – никто спрашивать и не собирался. Они все они знали, как выполнять команду «Вперед»! Фрондировать и артачиться тогда было не принято.
Так что средний возраст офицеров и мичманов их экипажей явно не превышал 23–24 лет. Всем хотелось вкусить соблазнительные прелести жизни, которая только начиналась… А они были, их было много и они начинались прямо за КПП бригады противолодочных кораблей! Но, если хочется – значит, можно! А уж если очень хочется, то – тем более! Но! В меру, и без рекламы! А там, как получится!
Виталий Бобровский был в этом искренне уверен… Кстати – до сих пор!
Кроме того, гражданский человек может откладывать свою жизнь «на потом». Но вся штука в том, что у военного моряка вот этого самого «потом» может и не быть! Вообще никогда! И это вполне объективно! Отсюда их кипящее жизнелюбие, лихость и решительность! Все надо успеть! А если есть соблазны – завсегда найдутся змеи-искусители! Закон такой!
В тот самый вечер завершающая часть музыкальной программы ресторана «Близнецы» в Севастополе подходила к концу. Аккорды неслись из динамиков с песнями, вызывающими слезу у посетителей: мужчинам хотелось защищать, а женщинам – не слишком обороняться.
Капитан-лейтенант Виталий Бобровский, одетый в шикарную, пошитую на заказ у частного модного на флоте портного Абрама Моисеевича, тужурку из габардина для старших офицеров, небрежно откинулся на стуле и оглядывал разношерстную публику.
Конечно, в ней было как-то жарковато, не смотря на осень (тоже мне осень – у этих черноморцев!) Эта тужурка, к тайной гордости Виталия, была пошита… ну скажем так, с некоторыми нарушениями соответствующих «Правил…» и украшена широкими золотыми шевронами. А чего их точно мерить, эти самые миллиметры-то, золотистого галуна? На ней красовались тяжелые литые латунные пуговицы с якорями, купленные за сумасшедшие деньги. За сколько – даже жена не знала. Зачем же шокировать рачительную, домовитую хозяйку? К тому же – признанную красавицу! Все это демонстрировало отличный вкус офицера и любовь к военно-морской форме. Под неказистой формой производства «Красной швеи» просто не могло быть яркого содержания! Испокон века так считалось у моряков!
А бабочки-однодневки и одноночки, очертя голову, сами летели на её блеск! А за ним они – как правило – встречали отличное содержание. Давным-давно… Было ведь, ёперный театр в тринадцать колон! Эх…
Командир новехонького МПК, еще не намотавшего на свой лаг даже свою первую тысячу миль, сидел и размышлял над своей нелегкой судьбой.
Местные начальники взяли да повесили ему на шею, вместо ярма, четыре мины РМ-1. Эти штучки были хитрые, новые и дорогие, пусть и практические Что немаловажно.
Эти самые мины его корабль должен был выставить в нужное время в нужном месте в ходе сдачи задачи С-1. Но запланированная минная постановка группой кораблей не могла осуществиться уже в течение недели. Попробуй хоть раз перенести плановое мероприятие боевой подготовки вправо, и оно само так и покатится и дальше, в том же направлении!
Черное море было взволновано «Ветром-2» и успокаиваться не собиралось. Ветер таскал по небу обрывки туч, тяжелые волны горами перекатывались уже сразу за Константиновским равелином.
Вечерний доклад дежурного по кораблю, минера Юрия Блясова, был снова неутешительным и безнадежным. На факсимильной карте погоды висел застаревший циклон, раскинув над Севастополем свои стрелы, скобы и овалы. Вот уже неделю экипаж сидел на борту, так как объявлена готовность кораблей к походу была высока. А местное командование снижать ее никак не собиралось и все ждали, по поговорке, «у моря погоды».
– Вот только попробуйте куда-то смыться! Если зайду на ваши корабли и кого-то не найду – пеняйте на себя! Бить буду сильно и больно! – комдив пугал командиров на каждом вечернем докладе.
Перманентный режим ожидания уже поднадоел. Душе хотелось пусть хоть маленького, но – праздника.
А еще и дивизионный минер Семен Рыбкин, однокурсник по училищу, по прозвищу Мина, сразу же после смены дежурных расслабил стальное сердце командира корабля фразой: – Слушай, кэп, пора в кабак заскочить. Сколько можно ветра бояться? – молвил он сладким тоном змея-искусителя.
«А в самом деле – доколе!» – возмутился Виталий, мысленно рванул на груди не существующий в реале просоленный тельник и бесшабашно вымолвил: – А, плевать!
И махнул Бобровский рукой на комдива: – Пуганые уже! Кто не наглеет – тот и врага не топит! – заявил он фрондерским тоном.
– Но и сам не тонет! – резюмировал Мина бродящие в атмосфере сомнения.
– Угу! По правилу: «Оно не тонет!»
– Однако, и сравнения у вас, сэр! Не камильфо!
Курок потехи был спущен и время понеслось, как выплюнутая из трубы торпеда. Помывка, дежурный глоток шила перед выходом, почти не морщась (для стабильности настроения), проверка бумажника (а вдруг там что-то выросло-приросло?), последние вводные строгим железным тоном дежурной службе и помощнику командира, несколько остановок троллейбуса и… симпатичные лица противоположного пола уже начинают волновать кровь.
Надежды и фантазии рождаются автоматически и одновременно. Уж если выбирать зло – так лучше бы на длинных стройных ногах из под короткой юбки… и со свободной квартирой – совсем замечтался Бобровский. «Уж нам бы шанс – так мы не оплошаем!»
Пустых столиков не было. Перспективный вариант: «Подсадка» к двум скучающим теткам тоже не сработал – таких не оказалось. Подсадили к мужскому столику – выбирать было просто не из нечего! Время было горячее, бархатный, понимаешь ли, сезон. В те дремучие времена ресторанов было намного меньше, чем сейчас, а желающих – примерно столько же. Но – как-то справлялись, и знакомство с официантами и «мэтрами» были в цене. Хоть – в прямом, хоть в переносном смысле…
Легко завязалось знакомство с двумя молодыми людьми, сидящих с одинаковыми дипломатами под крокодиловую кожу у каждого… По тем временам, такие дипломаты были далеко не мелочным украшением, а, скорее, статусным аксессуаром. Тем более, что уже заказанный парнями коньяк и закуска, были уже на столе и как нельзя кстати.
Слово за слово – разговорились и познакомились. Получалось так: это были моряки торгового флота, их судно стоит на рейде, а они с «паспортами моряка» на всю команду здесь. Собрали документы для оформления виз, в одну латиноамериканскую страну, подвернулся шикарный рейс. Дело сделали, формальности утрясли быстро… И вот никак не могут добраться до «лайбы» и обрадовать экипаж. Опять пресловутый ветер путает карты, туды его маму во все карстовые пещеры под земную мантию!!! Всякие катера и портовые разъездные плавсредства прикованы у причалов погодой.
Конечно, у приятелей не было предварительного расчета углубиться в случайное знакомство с дамой (как бы не хотелось, в командирском рюкзаке, фигурально выражаясь – четыре реактивных мины, пусть и практические, но ночью кто их там разберет…).
А вот эти парни спутали все карты, так как хлебосольный командир добра не забывает.
– И вечно черт его тянет за язык! – добавил вполголоса капитан-лейтенант Рыбкин. – Если никто не замечает твое величие – расскажи о нем сам! Последовало приглашение на корабль. И даже туманный, сумасшедший, намек на возможность при выходе в море втихаря швартаиуться к заскучавшему родному судну моряков для передачи их на борт. Назавтра начинался очень выгодный рейс «за бугор». Твердо обещать Бобровский постеснялся – привык держать слово офицера, а тут бабка надвое сказала…
Погода непредсказуема, как красивая блондинка! Может приласкать, а может – с той же вероятностью и вовсю «продинамить». Плавали – знаем!
Но телефон от очень симпатичной девушки с черными, с блюдце, глазами, из заводоуправления, он все-таки получил. Пусть он его где-то потерял, но все офицеры в ресторане видели перспективный успех «северянина»!
Из ресторана до причалов добрались на такси. Четверо, несколько подвыпивших, человек в форме прошли на корабль мимо рубки дежурного по дивизиону, отчаянно притворяясь трезвыми.
Дивизионный минер, командир и два гостя скользнули в коридор и прошли в крохотную каюту командира напротив кают-компании. Служба и ухом не повела.
– все-таки, курортное, блин, море! Душит его дух на корню останки бдительности, да! То ли дело на Севере: куда глаз ни кинь, всюду написано: «Североморец! Не щелкай клювом!». Тьфу, блин! В смысле – «Будь бдителен»! Или: «Помни войну!» Механик как раз запустил котел и подготовил баню. Так, на всякий случай, сам попариться собирался!
Баня, пар, незабвенные маринованные патиссоны и яичница с тушенкой и луком под старое, доброе «шило» – нехитрый рацион флотского гостеприимства, приправленные четко отработанными движениями вышколенных вестовых-азербайджанцев. Бесконечная беседа о будущем флота, мира, и конечно о морской службе, завершилась топотом ног дежурного по низам. Он решительно шел по офицерскому коридору. Еще били каблуки о сталь палубы под линолеумом, а командиру уже была ясна картина: – Выход в море? Интересно только, во сколько?
Раздался стук в дверь каюты.
– Всё! Угадал! – подумал Бобровский, и настроение резко дало негативный крен и увеличило опасный дифферент на нос. Нос-то и повис… временно.
– Товарищ командир! Объявлено экстренное приготовление к бою и походу для выхода на практическую минную постановку! – четко рапортовал дежурный по низам, как учили. Молодец, елки пушистые!
В голове командира еще клубились винные пары, некий туман от полного отсутствия сна в уходящую ночь. Перед светлыми очами – безмятежно лежащее на диване тело дивизионного минера. Вот гад, успел ведь пару часов вздремнуть! Повезло человеку!
Впереди – неминуемый инструктаж командира дивизиона, потом – собственно, сам выход в море. Как не верти – продолжительное бодрствование! Такие перспективы сильно напрягли воображение командира. Он внутренне встряхнулся, освобождаясь от пустых слов, и всяких нелепых мыслей и мечтаний.
Лавровый листок уже автоматически жевался для отбития запаха, параллельно, чуть ни горстью, лузгались семечки, обязательно припасенные для подобных случаев. В ящике стола всегда был такой запасец…
Глянул в зеркало – тьфу, ну ничего, вполне сойдет, бывало и хуже! Физиономия соответствует суровости момента. Щеки и сурово выпяченный подбородок гладко отполированы «Шиком». Схватил с полочки умывальника французскую туалетную воду и поставил ее ароматом устойчивую дымзавесу по всей физиономии и верхней части любимого походного кителя.
Шлейф аромата был призван отбить предательский запах ночных посиделок и отвлечь внимание бдительного комдива. Во всяком случае – отвлечь его чуткое обоняние, настроенное и тарированное на строго определенный диапазон запахов.
Через пять минут вместе Бобровский вместе с Миной вошел в «пыточную». Так остроумцы местного разлива звали комнатку для совещаний в домике совсем не военного вида. Здесь иногда обитало управление дивизиона, и решались служебные вопросы. Эпизодически здесь же проводились разборки с проштрафившимися офицерами, а также прием всяких контрольных «летучек» и зачетов у офицеров.
На обшарпанных стульях, банкетках и скамьях уже рассаживались командиры, замполиты и специалисты дивизиона.
Комдив начал с места в карьер: – Итак, уважаемые отцы – командиры, повторяю: сначала будет тренировочный галс, а потом будем реально ставить мины. По возможности – именно в расчетных позициях!
Работаем в полном радиомолчании, при полной светомаскировке, только фонари направленного действия для связи. Как на войне!
Предварительный сигнал – включенные красные клотики. Начало постановки в этих координатах после поворота «все вдруг» на курс… и выключение красных клотиков. Расчеты работают по своим назначенным нормативам и в результате получаем три линии мин с разносом по нашим траверзным дистанциям. Все! Быстрым взглядом комдив обвел собравшихся офицеров, как будто стараясь угадать, насколько они поняли и «прониклись». Он остановился на Виталии:
– Бобровский, что-то мне не нравится твое настроение. Ты смотришь как-то сквозь меня! Здоров или как?
– Так точно, товарищ комдив! – бодро ответил сонный командир, расстегнул крючки на воротнике и выскользнул из комнаты. Спертый воздух тесной комнатенки действовал усыпляющее. Спать было нельзя, расслабляться – тоже! Только упади – потом самого себя в кучу не собрать!
Комдив, конечно же, заподозрил неладное. Учуял, старый пёс! Но 4 утра есть очень дурное время и многие (как и Бобровский) вечером позволили себе выпить за неблагоприятный прогноз погоды. Выпитое спиртное и долгое время без сна – давали о себе знать. Как-никак, самое волчье время! На Севере у МПК. видимо, не зря был групповой позывной «Волки» с легкой руки гвардейского комбрига. Тяжко! Ну, кто, черт возьми, знал? Кроме комдива, наверное, да и то – сомнительно…
В эти самые минуты корабли готовились к выходу на минную постановку. Приготовление проходило в режиме полного радиомолчания и тишины. Не давались команды по верхней палубе, не проверялось световое и звуковое оборудование. Палубы были лишь чуть подсвечены загадочным синим светом маскировочных ламп.
Работали деловитые дизель-генераторы с выхлопом в воду, напоминая шум всплывающих китов. Главные машины были прогреты и готовы к запуску. Бобровский сам изобретал тактическую летучку по этому вопросу. «Играть в войну» он любил, знал много и умел тоже немало. Во всяком случае, читал он много специальной литературы и на командирских классах ВМФ не только по музеям и кабакам ходил, но и в секретной библиотеке был постоянным «клиентом», и в читалке вечерами сидел, как проклятый и преподавателей расспросами мучил. А экзаменационную работу там он не списывал, а сам набрал все данные, рассчитал все условия, сделал грамотный анализ, пролив бальзам на сердце своего куратора. Кстати, в свое время его, первого среди равных, назначили командиром корабля, еще старшим лейтенантом. Наверное, не зря!
Виталий с некоторым удовлетворением теперь воочию видел плоды своего творчества. Именно его летучка была одобрена командованием и рекомендована к внедрению на других южных кораблях. Лучшего варианта все равно никто придумать у них не мог! Они тут все давным-давно поросли своими шипастыми мидиями во всех самых интересных местах! Даже под фуражками, выше извилины. И им уже ничего не надо, кроме мирного выхода на пенсию и должности по охране склада очень тяжелых железобетонных конструкций. Чтоб не смогли украсть.
Да, братцы, молодость, увы, жестока и безапелляционна в суждениях! А Бобровский был еще чертовски молод!
Машины кораблей тихо урчали в полной темноте, словно довольные коты. Лишь изредка доносился стук кованных каблуков и грохот задраиваемых дверей и люков, да вырвется на мгновение свет из коридора. Вот-вот будет команда отдать швартовы и дать ход.
Командир пошел в кают-компанию, прислушиваясь к четким, заученным командам помощника, проводившего экстренное приготовление. Пока тот держался молодцом.
Перепуганные непривычным шумом и грохотом, визгом сервомоторов механизмов оружия, гости тихо-мирно сидели на диванчиках и ждали какого-то разрешения неоднозначности своей ситуации.
– После выхода из Стрелки будет 15 минут радиообмена – тогда и решу ваши проблемы, – ответил на немой вопрос гостей командир. Он напустил на себя видимую суровость, соответствующую моменту.
Не стал Бобровский рассказывать гостям, что не с руки ему было говорить с комдивом по причине алкогольного запаха. Сразу бы понял и озверел, как раненый носорог! Растопчет! И тогда уж точно: всем – хрен по усам!
«Надо держаться, держаться и держаться, как учил сам Вождь. И через 10… 12 часов все будет нормально! Ос! Терпи, как учило дзю-до в детстве» – про себя думал Бобровский и тихо завидовал дивизионному минеру, которому выпало выходить в море на его корабле, как на самом передовом. Он первый начнет выкладывать минную линию, медленно и без шума, как черепаха – яйца.
– Вызовите дивизионного минера наверх! – дал команду посыльному.
– Виталий, ты как? – участливо спросил командира дивмин, поднимаясь на мостик.
– Спасибо, Сёма, хреново! Хэлп ми, а то – хана! Но прихожу в себя и начинаю припоминать, на каком я свете… Завидую тебе, дружище! Ты ночью хоть немного поспал, теперь еще на переходе восстановишься – вздохнул командир и обратился к приятелю тоном приказа:
– Мина, если хочешь быть человеком, сделай первый шаг. Возьми на себя все вопросы по организации минной постановки с минерами на юте, потому что мне совершенно не по себе. К тому же надо позаботиться о гостях и решить проблему с комдивом по поводу их пересадки, а чувствую я себя не ахти. Договорились? – тоном, не терпящим возражений завершил беседу Бобровский.
– Лихо у тебя получается договориться, кэп! – усмехнулся дивмин, согласившись. Но в голове у него был созревший совершенно другой план. Слаб человек!
Корабли поочередно отваливали от стенки и медленно вытягивались в кильватерную колонну. Помощник Сергей Первов уверенно распоряжался на ходовом и ГКП. Офицер был грамотный, учился, овладевал наукой, даже пользовался мозгами и на службе. Ои лихо сдавал все положенные зачеты и уверенно рвался к ручкам телеграфа – это так! Но Виталий еще и сам бдительно отмечал ориентиры, сравнивал рекомендованные курсы, по командирской привычке и врожденному «чувству опасности».
Вышли!
Бобровский передал командование кораблем помощнику, заинструктировав того до полного безобразия. Чтобы, значит, проникся… Теперь он будет бояться даже вздохнуть не по инструкции и пренебрегая уставными нормами! Так он искренне считал.
Командир слушал переговоры Мины с его родным комдивом, удивленно-возмущенные вопли последнего. Обещая всяческие кары и минеру и Бобровскому, «добро» подойти к «лайбе» на пять минут он всё же дал – раз командир обещал, подводить не надо! А то гражданские моряки о противолодочниках всю правду подумают! А потом перед ним Бобровский сам ответит, прибыв под светлые очи! Заодно – и по итогам минной постановки, которая и станет критерием итоговой оценки!
Бобровский встряхнулся и стал подходить к гражданскому сухогрузу сам, привычно отдавая команды на руль и телеграфы. Ничего себе – «лайба» – тысяч двадцать пять водоизмещения!
У Виталия на корабле были отличные кранцы, в свете последнего писка морской культуры. Получены на черноморских складах. Он терпеть не мог старых, тертых шин, по-сиротски выброшенных за борт. Прямо драный портовый буксир, а не боевой корабль!
Старший боцман был хоть и молодой, но школу прошел хорошую, у достойных и уважаемых «мариманов», прошедших крейсерскую школу в боцкоманде на этих монстрах.
Виталлий с первых дней взял воспитание боцмана под свое собственное начало.
– Рындин! – вещал он ему ежедневно: – Боцман – это не персонаж матерных анекдотов о флоте, он – хозяин верхней палубы и эксперт покрасочных работ! Ты удивишься, наверное, но боцман, оказывается, плетет маты не только языком, но и руками!
В итоге, кое-чего добился и за многие элементы содержания корабля мог быть спокоен.
Службу молодой мичман любил и своими знаниями гордился. Все-то на корабле было оплетено, оклетневано, окрашено, матики и кисточки всякие, обвесы с претензией на щегольство в положенных местах… Военный корабль! И перед крейсером нам не стыдно!
Поэтому, подошли и ткнулись к «лайбе» грамотно, но вот шкафутовые малость «зевнули», свой борт об их старую шину протерли. На память осталось грязное пятно на блестящем шаровом поле правого борта – к огорчению боцмана.
– Матерь вашу, серость гребаная! Спите под шапками, как пожарные лошади! Скиньте за борт вашего боцманюгу-бездельника! – орал он на всё Черное море.
– Молод еще – пожилым людям в глаза тыкать – послышался ответный возмущенный рёв. Гражданский боцман был прилюдно задет в лучших чувствах да ещё – в профессиональной сфере – Карасина хренова!
Молодой мичман в долгу не остался… А то! Короче, поговорили! Грудастая буфетчица, заступаясь за родного боцмана, возмущенно плеснула сверху компотом на шкафутовых швартовщиков. Те разбежались, бросились к кранцу с картошкой у надстройки, желая достойно и прицельно ответить. Однако, помощник Первов с крыла мостика восстановил статус-кво двумя-тремя убийственными фразами.
Гости и командир корабля перебрались на борт сухогруза, прошли в каюту капитана.
Тот сразу налил всем по пол стакана «Белой лошади» из красивой литровой бутыли.
– Нет! Ни за что! – почти испуганно заорал Бобровский.
– А в чем дело? – слегка удивился благодушный капитан, – Язва? Комбриг на борту? Триппер лечишь? – услужливо предложил он достойные моряка варианты причин отказа от угощения.
– Нет, я это… на службе… вроде как мины ставлю… НАТО-вскую подлодку ждем! – сам не зная почему, ляпнул Бобровский.
Капитан как-то удивленно икнул, отстранился, заткнулся и стал усиленно соображать. Судя по приятному запаху коньяка и хороших сигар в каюте, у него тоже была не простая ночь.
Прибыл старпом. Радостно поздоровался и уже готов был всех пообнимать и утопить в коньяке. Не дали!
Проверяя дипломаты, старпом обнаружил в одном из них «паспорта моряка» согласно прилагаемому списку, а в другом… А вот в другом дипломате были аккуратно, домиком, выложены пачки десятирублевок, перехваченные резинками и банковскими упаковками с подписью кассира, и внушительная пачка долларов.
Бобровский судорожно сглотнул – этот дипломат свободно и совершенно бесхозно валялся всю ночь на диванчике его каюты – рядом с мертвецки вырубившимся Миной.
– Да-а-а! А ежели бы мои вестовые порезвились? Открыть-то его – задачка для мальца из средней группы детсада. Стал бы знаменитым на весь ВМФ и должным по гроб жизни… Хрен бы чего доказал! – подумал вслух Виталий. Тогда старпом в приступе русской благодарности предложил на выбор подарки за проявленное участие и помощь для командира военного корабля.
А вот выбор был не прост, и Виталий соображал целых две минуты, через силу мобилизовав дремлющие блоки мышления. Ну, судите сами – коньяк – ящик, водка – ящик, кубинский ром – опять же ящик. Кроме того, заикнулись о целой свиной туше, насмерть замороженной и средней жирности. Мясо – что надо! Не наша свинка-то была – те – сплошное безобразное сало! А это мясо! – отметил старпом.
О-о-о! Сработал командирский статус и вечная установка на заботу о родном «эльдробусе», сиречь – личном составе!
– Вот именно! Подложили мне свинью! Запрещенный прием! Куда денешься! – думал он и о минной постановке, и о неминучей беседе с взъерошенным комдивом. Попросить хотя бы пару бутылок коньяка – совесть не позволила, опять же – гордость за военный флот. Сами-то не предложили в «довесок», хотя и могли! Забыли наверное, тоже не компот всю ночь пили! А то обзовут еще жадиной и хапугой…
С матюгами и воплями тушу перегрузили на палубу МПК. мерзлая свинья была скользкой, и норовила сбежать, прыгнув за борт из рук размандяев дежурного подразделения. Ловили дружно, всей шкафутовой командой, под вопли и убийственные пожелания дирижирующего этим цирком помощника.
Поклялись в вечной дружбе и Бобровский ловко спрыгнул на палубу своего корабля.
От борта отошли спокойно. При отходе в мареве гражданских огней и прожекторов судна Бобровский отметил, как на юте тренируется минная команда для постановки. Там был и дивмин с секундомером на шее. Прямо, как тренер приличной команды по легкой атлетике. Он, как мельница, размахивал руками и что-то рассказывал морякам.
– Ют – мостик! Дивмина на связь! – скомандовал в банан «Лиственницы» Бобровский.
– Дивмин на связи! – послышался флегматичный доклад из динамика.
– Как обстановка? – спросил Бобровский.
– Завидую я тебе, отец – командир! Экипаж отработан на совесть. Даже меня начали обучать вашим северным премудростям. Расчет отработан на отлично. Отличная оценка, кэп, у тебя в кармане! Я сам словечко замолвлю! Минера надо поощрять! – подхалимничал Семен, рассчитывая на роскошный ужин со свиными отбивными.
– Отличная оценка, говоришь? Ага! Сейчас! Сниму, для начала, ранее наложенное взыскание – потом, когда мины поставим, там где надо, и как надо! – буркнул Виталий в «банан» микрофона. И, испытывая какое-то внутренне беспокойство, проникновенно сказал:
– Мина! Еще раз прошу: организуй инструктаж по постановке! Как следует!
– Кэп, это самая простая задача на свете! После поворота корабля на боевой галс и выключенным клотикам сбросить с заданным интервалом четыре мины и дело в шляпе! Тоже мне – теорема Ферма! С твоими бойцами такую задачу исполнить проще пареной репы! – не остался в долгу дивизионный минер.
Если чего-то делать не хочется – можно всегда подогнать под это дело благородную базу, как учат нас отцы мировой и советской дипломатии.
Именно в этот момент он понял, что пора снова поспать. Тихо растворившись в утреннем тумане, он побрел в каюту. Дивмин сделал свое дело – дивмин может уйти! В смысле – отдыхать… Восстановить подорванные силы и запастись энтузиазма на военные подвиги! – сказал сам себе Рыбкин.
Слышавший эту беседу Юрий Блясов был полностью удовлетворен своей работой. «Наконец-то командир отметит мою работу и подготовленность моей минной команды и расчета по минной постановке!» – свербило в мозгу старлея. Блясову казалось, что командир его как-то недолюбливает. Он знал точно, что путь к сердцу командира лежит через четко отработанный экипаж, маневр, доклад и все такое прочее. Как раз наступил момент истины, чтобы отличиться. И командир БЧ-3 Юрий Блясов подготовился на славу к этой минной постановке. Жаль, что не был на инструктаже, но дивмин и командир только что еще раз подтвердили порядок действий. Как в плане было, так и утверждено! – завершил мозговой штурм минер и занялся делом, проверяя на юте готовность людей и материальной части.
Хороший офицер должен знать всё, что ему требуется делать не хуже, а даже лучше командира. А кто считает себя плохим офицером в двадцать три года, а? Между тем, после смены ветра море успокаивалось: еще не набрало новой силы для волн, но уже потеряло прежнюю. Качка была мерной, убаюкивающей. Виталий сидел в своем самолетном кресле в левом углу ходового поста, разглядывая море по курсу в большой телевизор, в смысле – иллюминатор.
Где-то далеко увидел огни большого судна, пересекающего курс. Вдруг прямо под форштевнем, в луче прожектора, вылетела белоснежная яхта с надутым пузом спинакера.
Бобровский взвился над креслом, заорал: – Право на борт! Стоп обе! Полный назад!
Он орал во весь голос, а ни вахтенный офицер, ни рулевой даже ухом не вели. Волосы вставили дыбом и он… проснулся. Ни тебе прожектора, ни тебе яхты, ни тебе парусов… Ф-фу. – отлегло от сердца, это всего лишь сон… кошмар! – поправился он. – Всё, больше никакого «шила» на ночь! А не то… Черт бы побрал этих гостей!
Впереди был виден чей-то кильватерный огонь, вахтенный офицер деловито управлял вахтой, штурман определял место по АДК. Все тихо, все нормально, даже привычная ругань механика и начальника РТС.
Вдруг РБУ на полубаке стало крениться. Сначала он подумал, что просто не застопорено, а тут увидел, что мощные болты, крепящие тумбу и фундамент барбета установки погнулись, и сама установка начинает выделывать па в такт качки…
Черт, так нельзя! Он опять понял, что задремал, а усталое воображение тут же подсунуло очередной кошмар. Таким образом и мозги насовсем вывихнуться могут! Нет, надо что-то делать!
– Пом, сдается мне, что засыпаю. Что тебе не ясно, Сергей Владимирович?
– Товарищ командир, мне как бывшему минеру, все ясно. Подтверждаю, что экипаж подготовлен на отлично. Даже дивмин удивился. У них в дивизионе моряки между собой уважают отработанность нашего экипажа.
– Знаю я это. Но побаиваюсь я этой четкости иногда! Как бы не промахнуться где-нибудь? – поддержал командир, – Но вроде все в порядке: дивмин возьмет на себя работу на юте, тебе со штурманом и БИПом не привыкать выполнять эту задачу. Главное, когда начнется постановка – разбудить меня и проконтролировать дивмина, чтобы он распорядился согласно инструктажа, – зевнул Бобровский, поерзал, удобнее устроился в кресле и почил чутким командирским сном.
Сон этот, как главное богатство любого опытного командира. Спит командир, давая отдых своему мозгу и нервам, но стоит только какому-нибудь механизму заработать по-другому, остановиться дизелю или преобразователю… Да стоит любому моряку на мостике вздохнуть взволновано, стоит только прозвучать из динамиков УКВ любой команде – и сна как небывало! Мгновенная реакция командира на ситуацию будет враз адекватной, верной и своевременной. Иногда создавалось впечатление, что командир притворяется спящим, потому что любой нюанс морской службы мгновенно просчитывался. Но это действительно был такой сон. Точнее не сон, а состояние заторможенной психики.
Надо сказать, что сам Степан Осипович Макаров отмечал, что моряк должен уметь спать в любой обстановке, если она это позволяет. Ибо уставший и не выспавшийся офицер сам представляет опасность для корабля.
В голове спящего командира работал заведенный им же метроном вахтенной службы. Как у дельфина – у него никогда не спит весь мозг, а лишь одно полушарие – а то сразу капут. Или зверь задохнется, или утонет, ибо он не рыба и процессы дыхания, погружения и всплытия у него управляемы.
Вот и сейчас Виталию привиделись новогодние огни – белый, красный, зеленый… красиво! Вокруг стояла деловая тишина.
– Сигнальщик! Где твои глаза? В черном треугольнике? Вынь нос оттуда!
Сигнал с флагмана «Белый, красный, зеленый» огни заметил? Что значит?
Верно, «Дал малый ход»! Передать на мателот! Вахтенный офицер! Вперед малый! – выдал свою рассерженную арию командир и опять откинулся на кожаный подголовник кресла и погрузился в дрему.
«Досталось же кэпу последние два дня!», – с сочувствием подумал старший лейтенант Первов.
«Гости с дипломатами, огромная туша свинины, которую спускали с борта лайбы и чуть не уронили за борт, бурные эмоции, а, главное, две ночи без сна любого уморят!» – помощник с сожалением глянул на командира, впавшего в свой чуткий сон.
Еще отметил для себя помощник такую особенность: командир мог позволить себе такое состояние на определенное время в зависимости от шкалы радиометриста и собственной скорости корабля.
«А что, если не будить кэпа? Ведь он не проснется, если все будет тихо и спокойно!» – светлая мысль посетила Первова, но не совсем, чтобы вовремя. «Действует режим полного радиомолчания – только сигнальщики стучат направленными фонарями, передавая команды флагмана. Если сигнальщик будет докладывать мне, то кэп не проснется. Представляю, как он удивится, когда все будет закончено. Молодцы, скажет! Думаю, что может и пропустить меня через собеседование. Уже три раза не сумел защититься от его нападок по штурмании, кораблевождению, противолодочной борьбе и другим вопросам» – Идея укреплялась в мозгу помощника, понравилась ему и начала обретать четкий смысл после команды сигнальщику:
– Докладывать голосом обстановку. Микрофон выключить! А то орешь – в Турции слышно!
– Есть! – ответил сигнальщик.
И история начала потихоньку-потихоньку выползать из-под контроля и набирать разбег, раздуваться и множиться на всякие непредсказуемые нюансы и события. С чем черт не шутит, когда Бог спит! Эта фраза придумана не нами и, даже не нашими дедами!
Помощник командира изменил (всего-то на всего! И то – вовсе не надолго!) заведенную не им, и даже не его командиром систему докладов и…
Молодые и бравые, уже – (надо же!) целые старшие лейтенанты решили сделать доброе дело и услужить командиру, проявить морскую выучку. Но!!! Благими-то намерениями выложена дорога – мы знаем куда! А то! Сами иногда усердно мостили ее участки – в свое время!
Семен Рыбкин в это время уже отдыхал в каюте, по-хозяйски устроившись на койке минера.
«Хороший специалист на дороге не валяется! Он уже валяется на диване в чужой каюте, в рубашке, в носках, отдыхая замученным телом, и умело руководит оттуда славным личным составом!» – оправдывал он свою нынешнюю слабость с некоторым удовлетворением жизнью.
Он прилег на минутку и… срубила его усталость и остатки алкогольных паров, как бандитской шашкой – по голове! Проспал он всё на свете, убаюканный мирным шумом корабельных механизмов.
Снились ему знойные восточные дивы, целых четыре, в дразнящих газовых одеяниях, с надписями золотой мишурой «РМ-1» почему-то. Действо обещало быть захватывающим, и просыпаться не хотелось!
И спокойного бы ему сна, да вот он напрочь забыл заинструктировать корабельного минера до полного изумления, чтобы от зубов отскакивало!
Во сне явился к нему Дух Корабельного Устава, разогнал эротические видения прочь и упрекнул: – Эх, ты, Сёма. Сёма…
– Да знает он и без меня! – слабо отбивался Мина…
А старший лейтенант Юрий Блясов, в свою очередь, тоже решил сделать приятное своему начальнику по специальности, оберегая его священный сон!
Да, на МПК незаметно вступал в силу непреложный флотский закон – если кажется, что вокруг все тихо и спокойно – значит, назревает какая-то крупная неприятность. На флоте этот закон звучит, правда, не совсем так, гораздо понятней и даже красивее, но по смыслу… «Закон «Малой и большой «Живете» – так его звали при рождении. А у командира – в обязательном порядке – должно быть в недремлющем состоянии чувство этой самой «Живете».
Поэтому в такое время офицеры, даже отдыхая, не расслабляются!
А вот если человеческий фактор организует экстрим так или иначе – тогда и именно тогда флотские офицеры готовы явить чудо! И даже совершать подвиги! Наши беды – в сложной системе управления, смысл которой – заумное переплетение мероприятий типа: «Как бы чего не вышло!»
Причем, главное – сделать так, чтобы начальник сам не оказался виноватым и успел бы перенаказать подчиненных, пока до него доберется начальство…
А крайним оказывается матрос или старшина, до которого все инструкции доходят в форме очень непечатных выражений в трехэтажных конструкциях. Честно сказать, офицерам достается тоже чувствительно. И не всегда за личные подвиги. Это – да!
Если на корабле нарушается установленный и традиционный порядок, это вызовет следующее нарушение и даже целую цепочку. А вектор всех нечаянных ошибок стремится к большой неприятности. Это еще один закон «Малой и большой «Живете».
Но самое печальное, что в отлаженную корабельную схему вмешиваются другие силы. Силы и явления бывают разные – случайные, добрые и злые… Роль запускающего триггера для этих сил невольно сыграл дивмин. Он вместо инструктажа командира минной команды, мирно лежал в каюте и радовался жизни: обалденный экипаж, мне бы таких моряков и офицеров, вот бы я…
– Сигнал с флагмана! Поворот влево на курс 135 градусов! – почти в ухо помощнику командира доложил сигнальщик. – Слева чисто! – также тихо добавил он.
– Сигнал с флагмана! Поворот влево на курс 135 градусов исполнить! – вновь прошипел помощнику прямо в ухо сигнальщик.
– Наблюдаю красные клотики на флагмане и мателотах! – звучит новый доклад.
– Лево руля, на курс 135 градусов. Включить красные клотики! – также тихо ответил помощник сигнальщику и рулевому.
Командир, не просыпаясь, заерзал в кресле, меняя положение. Он продолжал оставаться в счастливом неведении относительно самовольных новшеств, внедренных помощником. Он просто не мог догадаться, что его система докладов так пострадала. Кроме того, на него обрушилась вся тяжесть усталости, столкнула его во тьму сонного забытья. Он просто потерял счет времени, как любой молодой уставший человек.
– Может быть, толкнуть кэпа? – возникла правильная мысль у помощника.
Но… лишь мелькнула и угасла. Он ее стыдливо отогнал куда-то вглубь сознания.
– На юте ведь дивизионный минер находится, поэтому все будет в порядке, – оправдал себя Сергей Первов. Он искренне в это верил!
– Ют – мостик! Приготовиться к постановке мин. Начало постановки по выключенному сигналу красных клотиков на мачте без трансляции по ходовому мостику! – тихо скомандовал помощник на ют.
И добавил дружеским голосом: – Юра, у тебя все в порядке? Как по обстановке?
– Полный порядок у нас! Все как по нотам! Мы готовы и находимся на низком старте. И официально:
– К постановке готовы! Замечаний нет! – отрапортовал командир БЧ-3, но, к сожалению его услышал только помощник командира.
– Как там дивмин? Доволен? – почему-то волнуясь, спросил помощник у минера. Его что-то волновало, но он не мог себе объяснить причину. Командирское шестое чувство болыниой и малой «Живете» в нем еще только-только зарождалось!
– Дивмин в порядке. Доволен! – ответили с той стороны. И это было чистой правдой. А чего это, интересно, ему не быть довольным? Самый главный минер на этом дивизионе в это время лежал в каюте, уткнувшись в тощую заслуженную подушку и видел продолжение сновидений яркой эротическо – приключенческой направленности.
– Сергей Владимирович, мы находимся не в точке постановки! – как-то уж очень обыденно прозвучал доклад штурмана.
– Да? Странно! Наверное, изменили что-то на инструктаже, штурман! Впереди ведь ухудшение погоды, сам говорил? Вот, видимо, и решили сделать постановку пораньше! – подогнал ситуацию под желаемую помощник. В воображении и аналитике он не знал себе равных!
– Но командир не говорил ничего о смене маневра! – продолжил штурман уже более взволнованно. Ему все это нравилось все меньше и меньше…
– Мне говорил! – спокойно отрезал помощник. В голове пронеслось: «Точно говорил, ведь, что дивмин все знает! А поскольку дивмин на юте – чего же нам волноваться! Режиссер-то он! Так сказать – в мировом масштабе!»
– На флагмане погасли красные клотики! – изрек сигнальщик, не отрываясь от бинокля.
– Штурман! Выводи в точку постановки первой! – повторяя тренировочные упражнения и интонацию командира, но только тихо в штурманскую рубку и на ют.
– Товсь, первая! – мгновенно изменив кальку постановки на карте, доложил штурман. А про себя отметил успокоившись: – Решили ставить раньше на полчаса, но полигон прежний.
– Товсь выполнил! – донеслось с юта.
Выполнять сбросы по команде штурмана! – ушла команда минеру.
– Первая! Пошла!
– Есть, первая пошла!
– Вторая – товсь!
– Товсь выполнил!
– Вторая! Пошла!
Мины скатывались по рельсовым дорожкам и уходили в волны по минным скатам.
Дальше уже работали не люди, а автоматы.
То есть – те же люди, но уже не сознанием, а рефлексами! Их уже охватил азарт боевой работы! Долгие часы систематических тренировок давали о себе знать. Моряки работали, как черти, так принято говорить на Руси. Блясов проверял их действия по технологической карте – сбоев не было!
– Товарищ командир! Докладываю: расчеты отработали на твердую хорошую оценку. Три норматива выполнили на отлично, только четвертую задержали на 30 секунд. Все четыре чеки на месте! – доложил Блясов и пояснил: – Замешкались с отдачей стопоров минной тележки! Не пошло чего-то! Старшина переволновался! – с сожалением говорил Юрий Блясов, вытирая руки, которые были в тавоте. Чека – механический предохранитель на одном из минных приборов. Эта чека освобождала гидростат мины, который потом выдавал сигнал на подрыв пиропатронов и отделение мины от якоря. Чеки были обязательны к предъявлению – как свидетельство того, что расчет ее правильно подготовил и установил.
Услышав последнюю фразу, Бобровский вздрогнув вошел в курс дела почти сразу, будто вовсе не спал.
– Если на тренировке ты за моряков мины и талрепа дергаешь, то как можно оценить на отлично работу расчетов?! – еще надеясь на собственную ошибку с надеждой произнес командир.
– Нет, товарищ командир, на тренировках расчет работал только на отлично, а вот на фактической постановке дали слабину! Чего-то не пошло! – отобрал последнюю надежду минер.
«Так, при постановке… приехали!». В душе Бобровского ударил зимний мороз. Волосы на груди покрылись иглистым инеем. И сразу же скомандовал:
– Где этот хренов дивизионный минер? Достаньте его из-под земли и на мостик, срочно! Прыжками! – а вдруг что-то не так, как уже случилось. Бредовые мысли терзали голову командира. «Боже праведный, что же это такое делается! Позор на весь флот! Даже на два: на Черноморский и Северный!» – Бобровский уже живо вообразил, как его представление на очередное воинское звание капитана 3 ранга кладется кадровиками под проеденное мухами зеленое сукно и уже видел ехидные улыбки «кабинетных крыс»!
– Виталий, как дела? – благодушное сонное лицо дивмина вызвало непреодолимое желание врезать ему в челюсть. Со всем пролетарским гневом! Бобровский вскочил на ноги и жестким напряжением воли сдержался, чтобы не ударить минера. Вместо этого он изо всех сил врезал по поручню кресла.
Тот, в свою очередь, зная крутой нрав командира, сразу понял, что лучше немедленно драпать через ГКП, скрыться в недрах корабельных коридоров. Бобровский закурил, стараясь успокоиться и собраться.
Корабли находились в дрейфе после ТРЕНИРОВОЧНОГО галса. Минные команды на них готовились к фактической минной постановке. Помощник командира и командир БЧ-3 нервно переглядывались, еще не осознавая произошедшего до конца. Но явно что-то было не так! Это они почувствовали всем нутром…
Только Бобровскому была ситуация полностью ясна.
Надо было что-то делать, вот только – что?
– Дивизионного минера – наверх! – полетела команда в офицерский коридор.
Голос был напряженный и уже сам по себе бил током. Мина услышал команду и вздрогнул. По спине забегали неприятные, холодные мурашки. Он судорожно сглотнул, и сказал:
– Давай спокойно, Виталий! Без эмоций, хорошо? – осторожно поглядывая в сторону ходового, спросил Рындин.
От Бобровского шел боевой пар, но ничего тяжелого у него в руках пока не было. Мина понял, что еще какое-то время поживет…
– Твои предложения, Мина! Шевели извилинами! Еще не все отоспал, а? Все по очереди высказывают свои соображения по ситуации и принимаем решение. Такого, ребята, я и представить не мог. Всем спасибо, все смеются… Я щаз тоже с вами ржать начну – как в желтом доме, где ручек нету! Сначала нервно, потом – по-садистски… Вы меня, братцы, доведете!
– Дык мы это… думали, как лучше хотели!
– Думать надо головой! Считается, что там бывают мозги. Так делают умные люди! Рекомендую! Но некоторые, правда, используют в этих целях другие части тела! Вот поэтому мудрые командиры и не могут предсказать действий своих офицеров даже на час вперед! – рычал командир.
– Да уж, расслабился. А на флоте так: только расслабился, так сразу с садизмом весь дейдвуд раздерут! Опять же – закон такой!
– Да, товарищи офицеры флота! Проспали мы с вами наше военное счастье! Как там поется в старой детской колыбельной, помните? Ну, вот в этой:
Куда послал, говоришь??? Сходи – узнаешь!
– Вот сколько раз слышал эту песню – только сейчас понял, какая она пророческая! – с удивлением покрутил головой Первов Потребовался малый военный совет кают-компании, по старой традиции русского флота. Это вам не решение храброго командира знаменитого брига перед дракой с турецким линейным кораблем, там было все однозначно и понятно! А тут с этими минами дела покруче будут!
Начали с младшего, им оказался Блясов.
– А что, если доложить о полученной команде по УКВ? – выдал он идею.
– И признать себя клиническими идиотами с лопушистыми ушами? Кто еще принимает приказы полупьяных рыбаков по открытой связи? Дальше!
Штурман неуверенно сказал что-то о самопроизвольной постановке мин. Корабль, мол, качнуло и мины взяли и съехали, так как они уже были подготовлены… Ответом ему было истерическое, убийственное ржание стоялых жеребцов.
– Чего ржем? – поддержал навигатора Бобровский: – Сейчас бы сам Мюнхгаузен прижал штурмана к груди, как родного, и зарыдал от зависти! Версия хороша, но не пойдет! Дальше!
В ходе выступлений выяснилось, что не виноват лишь один командир БЧ-5, ныне стоявший в строю, «весь в комбинезоне», с какой-то железякой в руках и маленьким штанген-циркулем в кармане. Он предложил доложить так, все как есть. Все равно кто-то проболтается или сами запутаемся… пропадай моя телега все четыре колеса!
– Да уж, точно сказано: механик – это тот офицер, которому легче думается с гаечным ключом в руках… – мрачно заключил Виталий.
А тем временем корабли ложились на боевой галс и выходили в заданный район. Бобровскому ничего не оставалось, как занять свое место в строю…
Заняли. Вышли в точку постановки первой. Выполнили весь положенный ритуал. Да только ставить уже нечего…
Получили семафор с флагмана: «Не наблюдаю сброшенных изделий. Доложите ваши действия».
Значит, у комдива тоже сработало командирское чувство «Живете»…
Ответил словами чистой правды: «Минная линия уже выставлена!» А что, разве нет?
– Что-то у них все это получилось быстро! Однако мин действительно на борту нет – раздумчиво произнес комдив, разглядывая корабль с крыла мостика. Виталий уже принял решение доложить все, как было – младшие офицеры не причем, и сваливать на них вину – не разбудили, про тренировочный галс не знали, инструктаж не проводили… Смешно, да? Повинную голову меч не сечет, но административно-дисциплинарная дубина – тоже иногда бьет не слабо! До сотрясения последних мозгов!
Но вот такие доклады и решения – одна их сторон нелегкой командирской стези. Конечно, Бобровский не считал себя ни трусом, ни непорядочным человеком, никогда не отказывался от своих неудачных приказаний, распоряжений, не валил на подчиненных, осуждая тех, кто трусил признавать свои ошибки и неудачи.
Кто и что такое командир корабля – усвоил еще с училища! Сейчас решение принял сразу. А куда денешься? А весь «военный совет» он придумал тоже не для того, чтобы блеснуть честностью и порядочностью, а чтобы молодые офицеры «прониклись» содеянным и извлекли для себя уроки.
Корабли выставили минные линии, как положено и легли в дрейф. Дело сделано, курсовое упражнение выполнено! Только офицеры Бобровского и дивизионный минер чувствовали себя не в своей тарелке. Сам Виталий уже прикидывал размеры клизмы с патефонными иголками для себя лично. Но уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца! Урок неприятный, но хороший и памятный! Служба завтра не кончается!
Приближалось время всплытия мин, с северо-востока подходили тральщики, мерно покачиваясь на волне. Им еще предстояла работа – поднять практические мины на борт.
Раз так, ограничения по связи снималось. И в этот самый момент командира пригласили на командный пост связи. С ним очень хотел пообщаться комдив в закрытом режиме, отстроившись от рабочей частоты и уйдя на запасную, создавая себе возможность не выбирать выражения. Иначе потом нарушение пришьют, хочешь – не хочешь, а пара-другая чистых русских слов сорвется и улетит в эфир, достигнув ушей тех, кому они вовсе не предназначались!
Подошло заданное время. Где-то в изумрудной глубине на минах сработали пиропатроны, и они отделились от якорей и рванулись к поверхности. Их красно-полосатые головы закачались на волнах. Их удерживали тонкие прочные тросы-минрепы вьюшек минных якорей.
Мины Бобровского всплыли первыми. Не там, где бы положено согласно плану боевого упражнения, зато прямо в точках, с координатами по карте штурмана. Помощник выводил головной тральщик на первую мину. Но яркую «боевую раскраску» практических мин не разглядел бы только слепой.
Первую мину ютовая команда тральщика быстро выбрала на борт, захватили минреп, сорвали со дна якорь и стали выбирать его с глубины. Не спеша подошли ко второй, затем к третьей… а вот четвертая сорвалась при подъеме, плюхнулась обратно вводу. Погрузилась, всплыла. Снова погрузилась… и – с концами. Только большой светлый пузырь вырвался из глубины.
– Блин! – взревел Бобровский – тральцы поставили мину на заданную глубину! Надежно и насовсем, иху маман! И, надо же, именно нашу! Других им мин мало было! Теперь нам все припомнят!
Дивизионный минер даже вслух застонал, наблюдая всю эту картину. Мина утонула!!! Буль-буль – и абзац! Кто виноват? А этот самый прибор стоил, наверное, не менее двух грузовиков водки! А вы как думали? Это вам не семечки и даже не бочка «шила»!
– Распротак твою разэтак! – вновь выругался Бобровский. Вот теперь никто никогда не докажет – кто виноват: минно – торпедная база, минный расчет мпк и дивизонный минер, или эта самая шайка деревянных тральщиков-«шифоньеров» с дубовой командой – злился Виталий:
– База – Севастопольская, тральщики – черноморские… отгадайте, кто будет признан виноватым при таком раскладе, тем более объективные причины скрыты на стометровой глубине?
Минер от таких же мыслей впал в полную прострацию.
– Ты, Мина, вчера весь день изображал черта: то, как змей искуситель вытащил меня из каюты и отволок в кабак, это раз! Я даже сопротивлялся, не помогло! Куда мне против беса? – врал Виталий. Полушутливо-полусерьезно, Бобровский разбирал дивмина на запчасти: – Что было дальше? Пал на мою койку, пока я агитировал моряков с лайбы за ВМФ и стойко защищал его честь! Ты даже полчаса не дал мне поспать – это два! Полил мое раненое командирское сердце бальзамом насчет отработанности моего минного расчета и подготовки корабельного минера, чем усыпил мою бдительность – три. Наконец, не довел до конца свое дело, не проинструктировал, даже не ввел в курс дела минера по поводу тренировочного галса, подло обменяв высокую военную славу на низменный сон – четыре! На приличном корабле тебя бы спалили на костре, даже за половину вышеозвученного! Разве что, из жалости полив шилом! Наконец, выбрав все выставленные практические минные линии, тральщики вытянулись в кильватерную колонну и двинулись в базу. Корабль с комдивом на борту двинулся за ними, мпк выстраивались в кильватерную колонну… Раздосадованный и обиженный в лучших чувствах комдив даже не удостоил Бобровского своим вниманием.
Швартовался Виталий лихо и красиво, кормой. Причем вновь разгулявшийся ветер был отжимной. Однако он не хотел спасовать перед многочисленными зрителями. Спина под кителем взмокла, зато со сторожевиков один знакомый командир показал два больших пальца вверх, в смысле – класс! Перенесли флаг. Делать нечего – пошел к комдиву. Дивмина сдуло с борта, как только борт корабля коснулся стенки. Понес куда-то свои растрепанные чувства. Ну да ладно, ему от начальства не меньше достанется. Черноморский флот – флот славный. По сравнению с нашим – маленький и семейный, все всех знают! Живут, как в одной деревне, от лейтенанта до «кап-раза».
Комбриг был уже вызван к замкомандующего флотом. Командир миннотрального дивизиона быстро-быстро доложил о случившемся: – Я, мол, не я, и мина не моя! Тут главное доложить первым и создать у начальника нужное мнение. Легче убедить, чем переубедить! Мнение создали и эта версия крепко засела в мозгу адмирала.
Поэтому, командир бригады противолодочных кораблей был немедленно вызван к нему с докладом.
Сказать, что заместитель командующего был зол – это погрешить против правды! Он с трудом подавлял тихое бешенство!!! Ему хотелось порвать всех на нано-тряпочки, словно салфетку! Он даже не предложил комбригу присесть, несмотря на давнее знакомство! Впрочем, сам он тоже не присел, почти бегая по кабинету от кипучего гнева.
– Это же надо! Утопить мину в таких санаторно-курортных условиях! Видимость – десять на десять, море – два балла, а вы…
– Так тральщики все мины обнаружили. А мина сорвалась и утопилась, стерва такая, уже в процессе подъема! Прямо с борта одного из них сиганула! Они сами растяпы безрукие! Наш минер говорит. Точно, какой-то приборный лючок сорвали на ней. А как иначе? – оправдывался седой комбриг.
– Конечно, а куда вы их поставили? Где надо было? И почему сразу не доложили?
– Уже и это заложили!? – возмутился бывалый флотоводец. – Так мы эту линию выставили как контрольную, согласно легенде и плану летучки. Вот!
Он победно развернул кальку со всеми маневрами и показал адмиралу курсы, точки постановки. Выглядело красиво!
– И потом, спецы с МТБ говорят, что скорее всего, на тральце команда сковырнула какой-ни будь из лючков, такие случаи бывали!
Но адмирал не купился на красоты – и не такие дали видали! Про мины он тоже много чего слышал! Красота спасет мир – все-таки, классик сказал! Наверное! Только уроды все равно его прикончат – но – чуть позже!
Выкатив от злости глаза, он глянул в самую душу комбрига и заревел: – А-а-а!!! Подготовились! Кому очки втереть хотите! Мне? Да я этих мин за свою службу наставил больше, чем ваш командир корабля бутылок водки выпил, включая первый курс! Он парень – правильный и явно не злоупотреблял! Готов шапку съесть в этом!
Оценки, говоришь, вам отличные нужны? А хрен вам! Вы у меня, матерь вашу в громы поднебесные и адские сковородки, купите эту мину! Купите! Вы – это вы лично, комдив и командир! Все! Вас я лишаю вознаграждения по итогам года!
Расслабились там все, забыли, как выглядит трехведерная клизма со старыми патефонными иголками? Ничего, я вам всем ее наглядно продемонстрирую! И даже наш варяжский гость думает, что его экипаж на курорт попал! А свое стадо уж… да, да спускайтесь на корабли со всем своим штабом и… того этого… дерите сами все свое стадо – по честности и справедливости! Не царское это дело! Я руки, как Пилат, не умываю от этого дела, но вот ноги о вас еще вытру! Очковтиратели бездарные! – плевался он натурально.
– Я еще к вам сам спущусь на днях! – он с шумом подтянул свое кресло и плюхнулся в него и подтянул к себе папки с документами. Всем видом адмирал показывал, что аудиенция окончена и больше он не желает разговаривать со всякими двоечниками…
Административно-дисциплинарное бешенство – вещь заразная. Уже взбешенный насмерть командир бригады примчался на причалы бригады, разодрал – на всякий случай – оперативного дежурного, и предложил ему немедленно сдать повязку.
Флагманский минер был порван на тряпки за то, что административное расследование еще не было готово. Дивмина Рындина до сих пор не нашли – где-то сидел и писал отчет.
Оперативный дежурный вздохнул, и стал готовиться к сдаче. Дело обидное, но не новое и не редкое… Журналы, схемы, пакеты, печати, обстановки и всякие сводки и донесения надо было передавать кому-то их флагманских. Кому? Доложил НШ. Раздраженный начальник штаба выругался, и размашистым шагом заспешил к комбригу, через пару минут выскочил из его кабинета с пятнами на лице.
– Ну вот, я тоже отгреб! – радостно сообщил он, – что-то где-то рвануло, а нас волной и осколками достало! Складывайте все свое хозяйство по местам.
Повязку – до места! И тащите службу дальше!
Комбриг немного успокоился и собрал офицеров на подведение итогов. Проехавшись – для затравки интереса, по итогам выполнения боевых упражнений, он рассказал, как добиваются высоких показателей в боевой и политической подготовке герои-черноморцы, и как им из чувства зависти гадят всякие варяжские гости, не умея выполнить даже элементарного упражнения.
– Так мины каждый год то теряют, то топят! Соседи, вон, торпеду новую утопили, а она ужасно дорогая, пару сотен тысяч советских золотых рублей стоит! Так еще и схема секретная! А вдруг кто из соседских аквалангистов глянуть захочет? Кстати, еще неизвестно, кто мину-то угробил… – храбро возмутился Мина из-за чьей-то спины, но вовремя заткнулся, ибо комбриг уже метал взглядом молнии и в воздухе проскакивали электрические разряды. Могло и его достать молнией Зевса, прямой наводкой!
Бобровский тоже возмутился – кроме досадного случая, который переживали все на корабле, оценки за боевые упражнения у него были не хуже, а где-то даже и повыше, чем у «хозяев»-аборигенов бригады.
Терять особо было нечего, и кое-что из этого, приправив сарказмом успел высказать комбригу при всех. Во время «песни варяжского гостя» за одну полу тужурки его тянул назад на стул комдив, за другую – дивизионный минер. Но он выстоял…
Все-таки они «купили мину». Приказом комбрига их лишили так называемого «денежного вознаграждения по итогам года». Было обидно, но ничего не поделаешь. Бобровский и дивизионный минер долго не знали, что к ним присоединился и комбриг, лишенный того же, но уже приказом комфлота. Естественно, уязвленное самолюбие седого капитана 1 ранга не позволило ему поделиться впечатлениями со своими офицерами. Одно радовало – мина стоила намного дороже, и офицеры «купили» только ее часть! Остальное списали по инспекторскому свидетельству – «за ради для» справедливости!
Про его представление к очередному званию забыли, оно было вовремя реализовано, его фамилия уже попала в приказ Главкома. И, тогда звезда с неба вовремя упала на Бобровского – как раз между двух просветов новеньких погон. Виталий щедро «накрыл поляну» для командиров и офицеров штаба, слушал хвалебные тосты в свой адрес, но холодок отчужденности он все-таки чувствовал. Поди-ка, докажи!
Бобровский выводы сделал, и выводы правильные. Они ему пригодились в его долгой командирской службе. Ну, а его экипаж с того времени отличался во всех вопросах боевой подготовки, будь то стрельбы изо всех видов оружия, комплексные упражнение и поиск подводных лодок, стрельбы по воздушным мишеням. Он иной раз «посылал» по старой трассе всякие авральные приборки, но вот мероприятия БП и всякие тренировки и учения – старался проводить по плану и по возможности. Даже когда за это ему чистили клюв соответствующие начальники.
Выводы сделали и его корабельные офицеры, успешно продолжавшие морскую службу. Уже на Севере корабль не раз отмечался высоким командованием за отличные успехи. Вот это и стало отличной оценкой за полученный урок в Черном море.
Лодка рыскала в море уже вторую неделю. А сколько их еще – спроси Нептуна! Или кого-там еще, заведующего северными морями и океаном. Он на такие мелочи не реагирует!
Даже Главком – и тот здесь ничего не гарантирует, как и Госужас, единственное страховое агентство Союза.
Нет, формально – оно по плану, даже время в день возвращение четко прописано, даже все контрольные точки обозначены… А как же!
Но в прошлый раз, к слову, на лодке соседней бригады, выходящей, по плану, им на замену, вдруг потекла шахта перископа. И Новый год встретили на глубине 100 метров, на последних продуктах, на одном пшене, квашенной капусте и по сто грамм тушенки на брата. Вот так-то, вопреки всем ожиданиям и личным планам. Так что, кроме всего прочего, в морском деле без удачи – ну никак не обойтись.
Сейчас зима была в самом разгаре – где-то над головой бесновались волны, неслись циклоны, засыпая далекий берег непроходимыми снегами, закрывая морозными туманами, парениями моря и всех заливов. В записанных новостях на сеансах связи с тревогой вещали о сумасшедших морозах, рвущих рельсы на железнодорожных перегонах, о ветрах срывающих крыши и о других природных ужасах. Как это все переносят семьи на берегу – никто не знал… Что не способствовало подъему настроения.
Всплывали на связь по графику, и бешеная карусель злых, как собаки, волн раскачивала подлодку с борта на борт даже на перископной глубине.
Дизельная подводная лодка, а в просторечье – дизелюха, это вам совсем не атомоход. Хочешь или не хочешь – а всплывать на зарядку батарей приходится, да еще регулярно, да и невзирая на погоду и ночную видимость.
Боевая служба – не игра в кошки-мышки, всегда должна быть достаточная плотность электролита. На всякий случай! Это азбука. Прописная, конечно, но – истина! Дадут ли всплыть следующий раз всякие «Орионы», да и без них есть, кому усложнять вам жизнь…
Бывало, что волны заливали лодку, перебрасываясь через ограждение рубки. Вахтенные офицеры, командир, старпом несли свою вахту, промокшие, а иной раз, и покрытые коркой льда. Ветер с арктических пустынь делал свое дело! Это не смотря на всякие водонепроницаемы костюмы, канадки и тому подобное.
Говорят, что уже где-то есть термокостюмы с электроподогревом, да, видимо, кому-то они нужнее! Всякие там атомные, бесшумные новейшие охотники за супостатом и гигантские «ракетововозы», размером с хороший поселок или даже завод.
Подводники – люди находчивые, даже изобретательные и где-то оригинальные. Сами устраняют недоработки промышленности. Так что – не зевай!
В прошлое всплытие командира торпедной группы научили, как сделать сапоги новые добротные, в которых приходилось стоять на заливаемом ходовом мостике, совершенно не промокаемыми. Да-да! Не знаете? Да просто, как апельсин! Надо взять и промазать швы сапог… сгущенкой. Вот так!
А все потому, что… Как-то раз он обратил внимание на то, что у швы сапог у старшего товарища – помощника, минера в недавнем прошлом, Анатолия Петровича, явно отливают чем-то белым, похожим на густую, жирную смазку.
– Анатолий Петрович, а чем вы сапоги смазываете? – спросил лейтенант, Его давно уже волновало то, что после каждой вахты носки и всякие утепленные штаны были мокрыми.
Припомнив аналогичный разговор у Гоголя, помощник не задумываясь ответил:
– А сгущенкой, Павел, сгущенкой! Проверено!
Павел, скептически пошмыгал носом, что-то ему не верилось в такой волшебный способ, сомнительно, простовато как-то, да и опыт товарищеских розыгрышей был. Лейтенант – то на лодке был всего один, и это – он, Павел. Все доставалось ему.
Перед следующей вахтой все офицеры украдкой и без комментариев вслух, наблюдали, как лейтенант старательно смазывал сэкономленной пайковой сгущенкой яловые сапоги, вслух советуя, сам себе, как это сделать надо. До тех пор, пока это не поднадоело старпому, шикнувшему на юмористов. Да, без подначки в море не обойтись! Она заставляет моряков быть в некоем тонусе!
Павел обиделся на товарищей и поклялся не есть сгущенки, пока не отомстит страшим товарищам! Но как? Не убивать же их? Хотя – очень хочется! Но… Придется думать, соображать, рассчитывать… А что, он сможет! Времени хватит! Служба, считай, вся впереди!
Кто знает, дадут ли тебе всплыть в следующий раз, и сколько придется идти под водой до этого самого «следующего раза». Задачи перед кораблем стояли вполне конкретные – поиск и обнаружение чужих субмарин, слежение за ними. Вероятные противник в эти воды тоже ходил не на прогулку – искал районы боевого патрулирования атомных ракетоносцев, районы действий многоцелевых лодок. Тоже – на всякий случай. Все надеются, что до этого самого случая дело не дойдет – но, а вдруг? Не все же зависит от человека…
Поэтому и всплывали, дизеля гремели на все море, сотрясая стихию, а газовыхлоп соляровой отработки летал над океаном. А над ним, над этим самым выхлопом – летали «Орионы», а у них – газоанализаторы и – ага!
Даже полусонная, висящая где-то прямо над головой Луна – Волчье Солнышко, тоже морщилась от их грохота, прикрываясь обрывками туч, словно ватными одеялами. В отместку, она предательски подсвечивала лунной дорожкой вытянутый изящный черный силуэт всплывшей подлодки, раскачивающейся на волнах, словно в танце. Супостат так и называл эти лодки – «Foxtrot”. Видимо из черной зависти. Набив батареи до норм, вновь погружались, раздвигая океан, как ножом.
Иногда станция радиоразведки обнаруживала работу радара (РЛС) «Ориона», зло и тревожно, прерывисто рычал ревун, по отсекам гремела команда «Срочное погружение!», люди бежали по боевым постам, лодка скрывалась под волнами, а там – давай, Бог, ноги! Меняли скорость, курс, глубину, иногда слышали «плюхи» сброшенных буев, посылки «квакеров», гидроакустических авиационных буев.
А то наш старый, но недобрый, приятель, четырехмоторный самолет базовой патрульной авиации «Орион» пригласит сюда противолодочные фрегаты на вечеринку, и начнется такая свистопляска, что ты!
Чего-чего, а искать они умели. Весь фюзеляж самолета был набит всяческой аппаратурой, с десятком опытных грамотных операторов.
Эти ребята – не кучка киношных размандяев из боевика, они дело свое знали, а воздухе они вряд ли бывали реже, чем ходили по земле.
Русских подводников они тоже уважали и подходили к ним со всей серьезностью, вцепляясь в обнаруженную субмарину с остервенением и азартом охотничьих псов в кабанью ляжку. Кто говорит, что оторваться от преследования легко – тот или лукавит, или никогда этого не делал!
За все время автономки в этих квадратах только пару раз гидроакустики засекали подозрительные шумы на пределе дальности. Они исчезали примерно через несколько минут и уж никак не могли считаться достоверным контактом. Да и станции были старые, о поиске по дискретным составляющим тогда и не мечтали. На то были другие лодки, поновее и по-технологичнее.
Как ни колдовали над картой командир, старпом и штурман, как ни пытался сделать аналитический прогноз начальник РТС, используя карты гидрологии моря – реальных результатов не было, хоть тресни! Данные разведки из полученных радиограмм, отрывочные радиоперехваты «осназовцев» тоже не помогали. Командир очень не любил ходить в неудачниках, сейчас его воображение рисовало мрачные картины предстоящего отчета командованию, уничтожающе – презрительный взгляд комбрига, и его укоризненное: «Ну, что же вы, любезный Валерий Александрович…»
После этих слов он искренне был готов провалиться сквозь перекрытия этажей штаба, воду, землю – вплоть до самого ада – только бы не видеть комбрига и не слышать его ироничных укоров, в издевательски-гротескной форме. Бывало-с… Таких случаев с ним было не много, и, как правило, к его личной квалификации командира-подводника они особого отношения не имели. Он, конечно, нес полную ответственность за все, и никогда не увиливал и не старался подставить других. Но сам про себя, в тайне считал, что виновен в «проколах» и мелких провалах кто-то из его подчиненных или начальников— в каждом конкретном случае…
В конце концов, в любой военной организации, в любой военной структуре всегда есть главные специалисты, обязанные выдавать рекомендации командиру, по восходящей. Вот только вот в чем штука – командир лишен такой возможности подбирать себе этих специалистов… Вот отсюда все беды и противоречия – считал он. Иногда он шутил в обществе таких же командиров подлодок, что его офицерам очень повезло с командиром, а вот ему с офицерами – не всегда! Что думали об этом офицеры – он не знал! Впрочем, у него тоже были командиры, целая восходящая лестница, и он не особенно радовался общению с ними. Они его вслух не критиковали, а вот что думали…
Сейчас – все другое, и он сам был недоволен собой – ЛИЧНО. Как ни верти – что-то шло не так, что-то он недоделал, недодумал!
Но вот что? Вот бы «просветление» какое снизошло сквозь прочный корпус и подволок Центрального, да прямо к его командирскому креслу!
Опять всплыли, соблюдая осторожность. Но не успела стечь с надстроек вода, как послышался отчаянный вопль оператора станции радиоразведки: – Пеленг 245, предполагаю работу РЛС самолета!
– Срочное погружение! – отдал команду командир.
Опять ушли на глубину. 100 метров, 120… маневр уклонения, – разворот. Акустики обнаружили всплески от падения серии «квакеров», гидроакустических радиобуев, выставленных самолетом. Вторая линия барьера легла уже прямо по курсу.
Просто так удрать не получалось… А вот тут, в паре миль, есть чудесная банка, вроде отдельно стоящей высокой скалы над подводной долиной – вспомнил командир, Как раз с глубиной метров в сто, и если зайти за нее, то у экипажа «Ориона» будут трудности. А с чем черт не шутит, когда у Бога обеденный перерыв? Штурман – молодчина – вывел лодку к банке, как «жигуль» к родному гаражу.
А дальше все вышло так, как и задумывалось… Разочарованный «Орион» улетел, не было больше никаких «квакеров», которые поквакали да заткнулись… Подвсплыли, подняли «свиноматку» – признаков работы чужих РЛС не выявлено – доложил начальник РТС.
Продолжая выполнять задачу, следовали заданным курсом. Все шло спокойно. Обычно… как вдруг акустики отметили работу мощного гидролокатора. Это не мог быть фрегат, или какой-то сторожевой катер! Куда там! Совсем не та мощность, не те диапазоны, да и место…
Сначала слышали отдаленные посылки в круговом режиме. Потом они стали интенсивными. В секторе, который определенно сжимался вокруг их корпуса.
И скоро в центре этого самого сектора оказалась и их подлодка. Противный звук ультразвуковых посылок стали слышать и без акустиков. Кто из подводников слышал такие посылки с противолодочного корабля, тот не скоро забудет их звуки.
Начали маневрирование на уклонение. Безуспешно! Неизвестный корабль вцепился в них собачьей хваткой, как обученный охотничий пёс.
Начальник РТС находился в посту гидроакустики, туда же подошел и командир, передав командование старпому.
– Что-то новое, в нашей фонотеке: нет таких шумов и характеристик гидролокатора! Мы записали, но это уже в базе, в разведуправлении – доложил начальник РТС, как будто оправдываясь. Да, аппаратура была древненькая, примитивненькая, таких на всем флоте осталось раз, два – и обчелся. Как и таких же лодок, конечно.
– Но, Вадим, Максимович, другой-то аппаратуры все равно нет! Будем выкручиваться!
Валерий Александрович сам надел гарнитуру и вслушивался.
– А вы что думаете, Вадим Максимович? – спросил он опытного старшину команды.
– По шумам винтов – соответствует большому морозильному траулеру на малом ходу – отметил мичман, пожав плечами.
– Что за зверь за такой в наших угодьях объявился? Интересно даже, что разведчик бригадный скажет завтра комбригу, а? «Орион» его навел, конечно.
Но с чего бы такая честь нам? – подумал командир вслух, вроде бы советуясь с акустиками.
Закрылись имитационными патронами, выпустив их через ВИПС. Сигналы ушли в сторону, но ненадолго. И еще раз пожалел командир, что нет у него скорости атомохода – давно бы смылись, как только обнаружили бы слежение.
Поисковая скорость невелика, фон моря на большой скорости забьет полезный сигнал. Но уж что есть – то есть… Другой скорости не будет! Опять! Но пока еще не бомбят, не война – и то удача!
И, вдруг, как по взмаху волшебной палочки, ультразвуковые укусы-посылки прекратились.
– Потерял или – нас, или к нам – интерес! – хмыкнул начальник РТС, – Товарищ командир, он записал все наши характеристики во всей красе! А я его – тоже!
– Цель… пеленг… цель удаляется! – последовал доклад акустика.
– Всплываем на перископную глубину! – приказал командир и поднялся в боевую рубку.
«Черт с ним, а поглядим на тебя, что ты за зверь за такой? Бояться уже нечего, пугнем его по-нахалке!»
Перископ пошел вверх, в окуляре плеснулось море. Быстро довернул его в сторону последнего пеленга. На горизонте, в неверном свете сумерек уходило судно, действительно похожее на траулер.
«Ух, ты! Опытовое судно «Руаид», ВМС соседей. Сразу же нашли по справочнику с характерной фотографией, которая могла бы быть и лучше, да и сами сфотографировали с разных курсовых. Судя по огромной «катушке» на полуюте, судно было оснащено гибкой антенной с кабель-тросом! Можно было бы и догадаться! – кольнуло разбуженное чувствительное профессиональное самолюбие.
– Убрать перископ! Погружаемся на глубину сто метров!
Дифферент на нос, стрелка глубиномера уверенно шла к цифре 100.
– Глубина 100 метров!
– Есть глубина сто метров!
– Вахтенный офицер! Боевая готовность номер два! Второй боевой смене – заступить!
Валерий Александрович пошел к себе в каюту. Надо было поразмыслить кое-над – чем… В крошечной каюте ему никогда не удавалось вытянуться во весь свой рост, как он ни старался. Приходилось подставлять вертящееся кресло. И на него класть ноги.
…Среди подводников ходил старый анекдот – в Англии во время первой мировой войны осматривать новую подводную лодку прибыл адмирал с шевронами на весь рукав. Командира на борту не оказалось, и сопровождал грозного флотоводца старший офицер. Толкнув какую-то дверь, он прорычал: – А это что за такой дурацкий книжный шкаф?
– Так точно, сэр! – невозмутимо ответил подводник, – вот поэтому мы и зовем его «каютой командира». К слову, каюта там была единственной. Площадью «целых» четыре квадратных фута.
Сколько лет прошло, а с этим вопросом на «дизелях» мало что изменилось. То ли дело на атомоходах – на некоторых у командира есть салон и – даже – спальня! Но это уж как повезет. Каждому – свое, завидуй или нет!
Так, все-таки, что же происходит? Сегодняшнее всплытие, например?
Командира не оставляло чувство, что их где-то здесь уже ждали! Ритм их деятельности, режим всплытия на сеанс связи и подзарядку батарей противник уже просчитал. В следующий раз можно нарваться или на норвежскую подлодку в районе всплытия, или на подвижный противолодочный рубеж – им тоже интересно, чем я тут занимаюсь. А опытовый «Руаид»?
Вот кто скажет – случайно сюда притащился или нет на свидание со мной? И такие действия вполне естественны! – размышлял Валерий Александрович. То есть, где-то там, в чужом штабе или в центре ПЛО, решили, что они просчитали его, такого вот умного и грамотного подводника, надежу и опору дизельного подводного флота?
– Обидно, да?! – говаривали жители одного очень южного города, где он заканчивал училище. Вот именно! Я им не старый детективный роман, где можно угадать финал с третьей страницы. Есть конкретное предложение – надо что-то делать! – фыркнул он, припоминая шутку старого приятеля.
Он вертелся на узком диванчике, на котором не умещались его длинные ноги. Сон упорно не шел, невзирая на усталость. Дан кофе перехватил через край, вместе с гидроакустиками – натуральный, молотый. Пытался что-то читать, но мысли куда-то убегали прочь от содержания книги. Окончательно потеряв линию сюжета, он вытряхнул себя из койки, затем стряхнул с себя остатки сетей тревожной дрёмы.
В кают-компании никого не было, глубокая ночь. Офицеры спали в «четырехместке» измотанные тревогами, которых вчера хватило. Только вестовой читал какой-то затрепанный роман в мягком переплете, да доктор, несущий «односменку», что-то записывал в свои журналы.
«Явно спер у кого-то из БЧ-5!» – решил командир, разглядывая следы масла и черные отпечатки на обложке и страницах тома Джека Лондона.
Заметив командира, вестовой подскочил и мигом наполнил стакан чаем, вставил его в «записной» его подстаканник, из холодильника вылетело блюдечко с нарезанным лимоном и второе – с сушками и ванильными сухарями. Банка «сгущенки» уже стояла рядом.
Чай он выпил механически, мысленно решая обозначенную проблему. Поблагодарив вестового, пошел в центральный – пора и старпому подушку ухом придавить, а ему самому пообщаться с ночной вахтой, где вахтенным офицером – молодой минер, а вахтенным штурманом – КЭНГ, «штурманенок», тоже первый раз в «автономке» Вот сумел перебежать с тральщика, да! Романтика глубин и слава русского подводника спокойно спать не даёт! Лавровый венец победителя морей и грозы врагов во снах снится, Небось, – еще с Нахимовского.
Будет им пыточная! Вреда особого нет, а польза, может быть и будет – интеллект любит, когда его тренируют! Ну чем он хуже бицепсов? Правда, никто ему еще не говорил, что кто-то особенно этому радуется. Когда этот самый интеллект пинают в полпятого ночи… или уже утра? В лодке время суток – сплошная условность. К этому привыкаешь, да так, что уже дома, в отпуске все равно идешь к родному холодильнику точно в назначенное время.
Решение постепенно вытанцовывалось, младшие офицеры потели, напрягая свои извилины, вспоминая строчки, группы цифр и параграфы. У него самого была отличная, почти фотографическая память. Командир не просто вспоминал положения документов, а как будто читал книгу. Он их безжалостно направлял к первоисточникам, соглашался с ними или нет, по памяти цитируя целые абзацы из документов, задавал им вопросы на сообразительность. Делать быстрый анализ из обстановки и правильные выводы – для офицера-подводника просто жизненная необходимость. Сами того не зная, они помогали ему отточить решение и план.
Утром, после смены очередной вахты и завтрака, командир собрал в кают-компании всех свободных офицеров.
– Итак, – начал он, – прошло уже десять дней боевой службы, и я прихожу к выводу, что мы абсолютно даром едим высококалорийный подводный паек, определенный нам Родиной. Пока мы лишь только регулярно тренируем базовую патрульную авиацию нашего соседа. А сосед у нас кто – вероятный противник! Очень вероятный! НАТО! Так было и будет, даже если мы с ними вдруг, когда ни-будь, будем пить по воскресеньям! Русский Генеральный Штаб, еще более чем сто лет назад, полагал считать всех соседей вероятным противником! Ибо соседям всегда есть что делить, всегда очень много общего, и всегда мадам История может повернуться по-разному и подкинуть повод!
– А никто не думал, что они уже нас по нюху из-за горизонта узнают!?
То, что слышали наши «глухари», даже в отчете указать стыдно – не то лодка, не то – кит, не то «Летучий голландец» в подводном положении, а то и неведомые пришельцы! И перспективы у нас еще мрачнее – наверняка, разведка, центр ПЛО Северной Атлантике оповестил о нас всех командиров лодок НАТО в этом районе. Они очертили наш район патрулирования жирным красным карандашом и сюда просто не сунутся! Ни за какие коврижки! – Валерий Александрович замолчал, пробарабанил по столешнице барабанную дробь, и внимательно оглядел своих офицеров.
– Что будем делать, дорогие мои заместители и боевые товарищи? – задал он прямой вопрос.
Офицеры знали, что этот вопрос – скорее всего, уже риторический. Командир на выдумки был горазд, играть в войну любил и, надо сказать по справедливости, умел.
Во время прошлой автономки он неожиданно заставил вздрогнуть весь экипаж, пробудил от самоуспокоенности и рутины, а офицеров – опять же, задуматься над насущными вопросами боевой подготовки – как, для чего и что должны иметь в сухом остатке?
А все было просто, как в сценарии слабого фильма: после всплытия на сеанс связи, СПС как обычно, закрылся вместе с замполитом в каюте, и принес раскодированную шифровку командиру в центральный. Тот ее какое-то время изучал. Потом собрал офицеров и объявил, что международная обстановка и противоречия между нашей страной и НАТО обострились до безобразия, объявлена мобилизация и у них, и у нас. Отряды кораблей вышли в море. И зачитал приказ командования, который рублеными фразами обязывал: с обнаружением кораблей противника атаковать их, выставить мины (подводная лодка загрузила оружие на боевую службу в минном варианте), ядерное оружие не разблокировать до особого указания.
Наступила тишина, кто-то удивленно присвистнул. Ну, вот оно, началось! К такому повороту событий готовились, но, в глубине души, в это не верили.
Такого быть было не должно!
Зачитали информацию личному составу. И ничего – никаких особых эмоций, занялись своей матчастью, еще раз проверяя ее – раз без дураков, то, не дай Бог, какая залипуха в крайний момент. Чувствовалось некоторое возбуждение, кое-кто заметно побледнел, но все старались не подавать виду. А как же – мужчины! Подводники!
Через несколько часов, после очередного всплытия, командир объявил отбой, а потом уже признался, что это было учение. И не сказать, чтобы кто-то испугался, но вот об отмене боевого приказа никто не жалел, и общий тонус настроения в тот день заметно повысился, факт! Втихаря офицеры и даже матросы подтрунивали на эту тему.
Что-то он затеял в этот раз? С него станется!
Выдержав интригующую паузу, он сказал: – Что мы здесь делаем? По существу, если откинуть всякие терминологические условности? Охотимся! А для охоты – главное условие – скрытность и тишина! Верно я говорю? – обратился он к минеру Тихонову, кряжистому Вологжанину, который как-то похвалялся, что у него дед – лесничий по образованию, и завзятый охотник. – «по жизни». Минер еще со школы хаживал на охоту, даже на серьезного зверя.
– Верно! – Подтвердил тот, польщенный вниманием к его авторитетному мнению.
– А мы, считайте что, ездим на охоту на лося на тракторе, даже мотор не выключаем! Кстати, удачный пример – лосями мы, сами знаете, «Лос-Анджелесы» зовем… Поэтому – сейчас нам нужна тихая охота! По максимуму! Командир вновь оглядел офицеров – поняли ли они его иносказание?
– Поясняю! Итак, есть много решений данной проблемы – одно – моё, а остальные не верные! Короче, я решил сделать вот что: сейчас мы переходим вот сюда – командир ткнул остро заточенным, по-штурмански, карандашом в точку на карте, далеко в открытом море.
– Затем, по готовности – всплываем и производим полную зарядку аккумуляторных батарей.
В этом месте он сделал эффектную паузу: – После этого погружаемся, сматываемся отсюда, и проводим грамотный поиск вот в этом районе – карандаш командира очертил почти правильную окружность на карте.
– И, главное на сегодня – поиск будем проводить в течение 120 часов – разумеется, в подводном положении! Ну, как? – командир еще раз обвел взглядом офицеров.
– Командир БЧ-5! Потянем такое время?
– Должны, товарищ командир!
– Тогда – технические и организационные вопросы: например, надо отключить все грелки в каютах и в отсеках, продуть баллоны всех гальюнов, вынести весь мусор без остатка. Особенно всякие пищевые отходы. Будет холодно – достать и приготовить водолазное белье, заполнить питьевые бачки, приготовить регенерацию.
Особое внимание – на газовый состав воздуха в отсеках. Бодрствует одна смена.
Две другие находятся в горизонтальном положении. В койках, чтобы по лодке не шатались, чтобы дифферентовочные насосы не запускать. Режим полной тишины! Напомните своим бойцам – переборочная дверь – не сарай. Не громыхать ею, не хлопать, а закрывать осторожно. Каждый такой удар за десять миль слышно! А то уже и некоторые офицеры…
Помощник – организация питания такая – горячее, первое и второе блюда варим один раз в сутки – на обед. Продумайте сытное и разнообразное меню. На завтрак и ужин – чай и консервы, что-то повкуснее. Организуйте приготовление и доставку заварного настоящего кофе непосредственно на боевой пост гидроакустикам. Замполит! Прошу вас – внимание на вахтенных, где-то со вторых суток будет повышаться сонливость! Хотим или нет, а процент углекислого газа будет все равно повышаться. А это чревато!
– Доктор, подключайтесь! Вместе с замполитом постоянно следить за состоянием людей, мало ли… И опять – воздух, контроль газовой среды, в аккумуляторных отсеках! Витамины, наконец, спиртовые тампоны… Сами знаете! Это не шутки! Все остальное – по ходу пьесы и в рабочем порядке!
– Вопросы? Впрочем, думаю, пока все ясно. Потом их много всплывет. Решать будем в процессе поступления!
В назначенный час всплыли. Повезло, видимость – сто – на-сто, тучи разогнал порывистый ветер, бархатный полог неба был усеян яркими, алмазными звездами. Луна была уже ущербная, засветки звездам почти не давала. Первым поднялся на мостик астрономический расчет – и командир, и штурман хотели заручиться точным местом перед началом поиска. Начали «качать звезды», штурман щелкал секундомером, командовал «Товсь!» «Ноль!» наконец, точность места удовлетворила все заинтересованные стороны.
Лодка медленно раскачивалась на мерной волне. Она вскарабкивалась на надстройки, билась об ограждение рубки, и, обессиленная и разбитая, скатывалась обратно в море, темное, как банка чернил.
Грохотали дизеля, начали заряд батарей. Вентилировались отсеки, изгоняя из себя затхлость и сырость боевых постов и кают, трюмов и палуб. Тащили наверх мусор. Просто удивительно, сколько его скапливается несмотря на спартанский быт и минимальные запасы всяких обычных мелочей.
Сколько времени удастся «пробивать» заряд – неизвестно. Пока море и небо над ним было чистым. От каждой минуты, от каждого часа зависит живительная плотность электролита, а от нее – жизнеспособность подводной лодки, успех запланированной командиром операции!
Разрешили команде подниматься наверх по пятеркам – кому курить, кому просто подышать свежим, морозным воздухом и поглазеть на темное море и те же звезды. Тут кто и не курит – закурит, так – вкуснее!
Находчивый доктор курил, глубоко затягиваясь, сразу две сигареты: тоже заряжался, как аккумулятор, прямо до тошноты. От качки и запаха дыма молодому матросу Селикову стало плоховато. Он слегка побледнел, но держался. Стараясь надышаться свежим воздухом впрок.
Наконец-то погрузились. Стали уходить от места зарядки. Командир осторожничал: периодически прослушивали кормовые курсовые углы, «зависали» на стабилизаторе глубины без хода.
Кто знает, кто притащится сюда вслед за надоевшим «Руаидом»?
– Центральный! Горизонт чист! – был слышен доклад акустиков.
В отсеках – минимальное освещение, тишина. Даже вахтенные между собой переговариваются почти шепотом! Народ проникся!
Самые нетерпеливые ожидали, что «контакты» посыпятся прямо сразу и уже на второй день стали испытывать к гидроакустикам некоторую враждебность и презрение. За орденами никто не собирался. Но вот отличиться – хотелось!
Вот, мол, мы тут делаем все, что можем, опять же – тяготы и лишения испытываем! Ищите супостата-гады! Этих лодок тут – стада бродят, а вы, глухари, только спите да в носу ковыряетесь!
Старослужащие, в основном, взявшие на себя всю тяжесть вахт, чуть было не заставили кока съесть целый бачок непонятного варева, сильно напоминающего – хоть по вкусу, хоть по консистенции, – обойный клейстер. Пришлось спасать сукина сына! Вообще-то, этот кок был совместной находкой помощника и замполита!
А дело было так: среди прибывших после учебного отряда молодых гидроакустиков, листая их документы случайно обнаружили страшный дефицит: один из них оказался поваром третьего разряда, окончившим специальное училище и даже успевшим поработать в ресторане. А на лодке, нормального кока нет, только самоучки! И у замполита были серьезные опасения, что и того прибьют, причем в самом скором времени, За абсолютную бездарность и подчеркнутое презрение к кулинарии – например! Чревато конфликтами такое состояние!
Рассмотрели свидетельство повара. Ух, ты! И тут же помчались – пока никто не узнал, в строевую часть бригады. Те – ни в какую – акустик, редкая интеллигентная специальность на флоте, ага!
И чтобы изменить ему профиль – бутылки «шила» и нескольких банок тушенки и языков в желе (это на добротную закуску) будет мало! Так, ненавязчиво, намекнул мичман из отдела по комплектованию. Но попался им по дороге командир, тот пошел сразу к начальнику штаба и вопрос решился за пять минут, безо всякого «шила» – в свете приближающейся боевой службы, как тогда ее называли подводники – автономки. Мичман остался и без выпивки, и без закуски – не жадничай наперед! Решили вопрос, но, как потом оказалось, на свою голову!
А потом уже выяснилось – что ничего, кроме шашлыка, этому воину в жизни готовить не приходилось, а ресторан, где он работал до призыва – большой сарай из ДСП, где в летний сезон готовили шашлык из чего придется, может быть – и из собачек. А зимой в нем можно было купить дешевое вино местного производства и перманентно-черствые беляши и чебуреки.
Когда он посвятил офицеров в некоторые шашлычные тайны – помощник и замполит зареклись на веки-вечные есть шашлыки в курортных городах!
Честно доложили командиру. Тут он поорал на них – что же, за дело! Виноваты, купились на недобросовестную бумажку, как балбесы на шулера! Сказано ведь – не верь глазам своим! В смысле – документам! Надо было сначала поговорить – тогда он им и так бы не глянулся! Да какая-то эйфория разум затмила!
– Учите его теперь – делать нечего! Я не хочу, чтобы начштаба надо мной ржал, словно табун диких жеребцов, кося карим глазом!
И особо не переживайте – гидроакустик из него еще хуже, чем кок! Я бы убил его учителей физики и математике! Размандяй! И неизвестно что хуже – бойцы ли его немного отбуцкают за кулинарный шедевр, или старшина команды ГАС Магранов раздвижной упор погнет об его голову! Диалектика жизни! Все к лучшему! – заключил командир и подался в штаб.
А потом началась автономка и кулинарные сюрпризы, как сейчас… Однако, все-таки разнообразие. Пришел ему на помощь мичман из радиоразведки, вподводном положении его команда вынужденно бездельничала. Совместными усилиями они что-то сварили. Быстро и вкусно – хоть и режим тишины, а есть-то хочется!
К концу третьих суток (уж и командир как-то разуверился в своей затее), Валерий Александрович сказал сам себе: – ладно, повезет в следующий раз! Видно, здорово «Руаид» о нас раззвонил на все море! И в этот самый момент раздался вопль акустиков из динамика в центральном: – Пеленг… шум винтов подводной лодки… цель подводная… И держали они эту цель минут двадцать, командир довернул лодку, начальник РТС принял самое деятельное участие.
На магнитофон записали вполне конкретные шумы и даже предварительно опознали тип лодки! Конечно, лаборатория во флотской столице – главный судья этих соревнований, но все же…. Акустики воспрянули духом! Сам помощник организовывал им особый завтрак – прямо на боевом посту! Поджаренные «спиртовые» батоны, масло, ветчина, яйца… И все это доставил кок в белой куртке и колпаке. Еще бы – проходить-то нужно мимо каюты командира, дверь приоткрыта, а он, если что не так… страшен в гневе отец-командир! Иным предлагалось проползти в такие часы… под линолеумом второго отсека.
Подвсплыли на сеанс связи выдали донесение и опять – в глубину.
Лиха беда – начало! Ночью – еще один контакт, а под утро на них попер озверевший супостат, типа «Лос-Анджелес».
Сначала – доклад гидроакустика: – Цель – Пеленг… шум винтов, предполагаю атомная подводная лодка!
Начальник РТС, в голубой «разухе», с курткой комбинезона в руках, полетел во второй отсек, скользнул в рубку ГАС.
«Каштан» взволнованно прорычал: – Цель подводная! Пеленг… Пеленг не меняется!
Дело плохо! Подводные лодки неумолимо сближались! В «Лосе» подводное водоизмещение – 7 тыс тонн с хвостиком, да и скорость – около 30 узлов… а у нас и трех тысяч тонн, вместе со всем содержимым баллонов гальюнов нет.
Возможно его «зацепила» наша авиация, и он уходил от поставленных самолетом барьеров, кто его знает! Он проскочил на бешеном ходу у них буквально над головами. Даже лодку закачало, а шум вращающихся винтов слышала вся команда, поднявшаяся на завтрак. Стало как-то не по себе от такого близкого знакомства!
Потом – еще один, а крайний контакт записали уже на сто первом часу, набрали время контакта вполне уважаемое, где-то рекордное для бригады.
Гидроакустики чувствовали себя победителями. И были вполне готовыми к приему венков и прочих наград. Им даже стенгазету посвятили! С фотографиями! И торт, обильно политой сгущенкой, вручили! Вот этим и ограничились – на награды у равнодушных гобсеков в штабе флота щедрости не хватило…
Причастными к успеху чувствовал себя каждый член экипажа.
Правда, до конца автономки других ярких достижений не было, но все полученные данные подтвердились.
По приходу лодки в базу все материалы флагманский бригады и начальник РТС отвезли куда-то в центральную лабораторию. К удивлению флотской разведки, даже редкую «француженку» за шлейф поймали и уверенно держали!
А дальше – все по-старому – командира, старпома и механика, представили к правительственным наградам, потом что-то сделали не так, а потом представления потеряли. Только командир почему-то этому не удивился!
… А сам метод «Тихой охоты» остался, изучался и даже был включен куда-то в научное издание… О чем Валерий Александрович прочел уже в академии.
… Некоторое время назад встретился я с одним ветераном Северного флота. А рассказов и баек в нем набито по самую горловину, на все случаи жизни. Он и сам как-то порывался писать, но откровенно заявлял – мол, лень-матушка после службы совсем одолела! Вот хочешь – опиши – дарю!
И вот, за рюмкой чая, он как-то рассказал нам про другие измерения – есть оказывается, такие и на нашем славном флоте! Скажем так – во всяком случае – были! И, наконец – охотно разрешил мне доверить его воспоминания всему досужему люду, однако избегая достоверных имен, фамилий, наименований. Так же щедро дал мне право изувечить правду жизни так, как мне заблагорассудится, в свете моих нонешних борзописных увлечений. Так он и сказал. Что я и сделал с удовольствием! Так вот, слушайте, а точнее – читайте и внимайте, что и о чем он мне рассказал:
– Да, мужики, и такое было! А что вы думаете? Дело, как говорится, прошлое, можно бы и приоткрыть завесу тайны. Иных уж нет, а те – далече… Кое-что, я уже немного подзабыл, но, в основном и в главном…. Остальное – тебе, на разгул фантазии.
Значит, все было так: Довелось мне давным-давно, еще в те самые времена замшелого застоя, служить на десантном корабле. Такие старые корабли у нас звали шутливо «лесовозы» – за тип исходника этого БДК при проектировании. Конструкторы разнообразием не баловались, сроки поджимали, а по техзаданию как-то билось и соответствовало… Да и для легенды по запудриванию мозгов вероятному противнику годилось даже лучше…
А эти корабли в Анголу ходили, да и мало ли – еще куда? И вот, в самом начале весны, пошли мы в Загрядье, где всегда отрабатывали посадку и высадку морской пехоты. Как раз к весне молодые механики-водители всех видов плавающей и ползающей боевой и транспортной техники «становились на крыло», и должны были отработать элементы посадки и высадки на десантные корабли. Причем – фактически, а не на тренажерах. Да и многие из них еще ни моря, ни кораблей и в жизни-то не видали ни разу.
Выползли мы на самом малом на знакомую осушку, открыли батопорт, вывалили аппарель. Чай, не впервой! Тренируйтесь, ребята, на здоровье! Нам не жалко! А там уже по всем дорогам техникам построена – и танки, и самоходки, и БТР-ы всех мастей и назначений, да! К этому шоу и все местное население поселка привычное было – детвора все борта облепила, а морпехи гордо им все про свою технику рассказывали – а как же – уже не просто пацаны – суровые воины! Все-таки хоть что-то новое в жизни и в пейзаже поселка.
– Машка! – кричала молодая бабушка малолетней внучке, – а ну, вернись, под танк попадешь!
Та оглядывается на секунду и отмахивается от нее: – Нет, бабуля, это – самоходка!
Вот такие детки были в том поселке! Погуляли мы от скуки по поселку, знакомцев разных поискали, с мужиками пообщались… Да везде, оказывается, как у нас – вахты, море, корабельное железо. Короче – жизнь корабл… эта самая! Ну, согласен – пусть её – корабельная! Долго ли, коротко ли – накатались морпехи вдоволь, мы тоже в погрузке попрактиковались. И у нас-то тоже молодых матросов хватало, так что дело взаимовыгодное, пусть привыкают по боевому расписанию.
По планам выхода предстояло нам еще одно мероприятие – ночные стрельбы по берегу реактивными снарядами и корабельной артиллерией. Учебный-то период к концу двигался, и план боевой подготовки закрывать надо, и всё командование было этим озабочено, как торгаш сроками годности – ежели просрочить с чем, то никакого проку – одни убытки.
Распрощались мы с местными, поблагодарило нас командование морпехов – за хорошую работу. Одно дело делаем – всегда пожалуйста! Настроение – отличное! А что, отстреляемся сейчас по-быстрому, и – в столицу флота, домой! Папа даже внеочередной выходной офицерам и мичманам пообещал, с оговоркой, если нам вышележащее командование еще что-то для развлечения не придумает. Вышли из длиннющей губы Сосновки в ночь – а ночи-то уже всё короче становились. Только выползли за скалистые берега губы – в необъятный Варангер-фиорд, а там косматый туман вдруг подкрался и нас окружил. Вокруг – ни черта, ни огонька не видать, того и гляди в кого въедешь! А что делать – идти надо, все по времени, полигон ждет! Идем исключительно по локации, а штурман еще молодой, мечется то на ходовой, то в свою рубку, всякими другими методами определяется, проверяется. Это не сейчас – глянул в «очко» какого – то спутникового прибора, взял шир-дыр. А тогда штурман – как шаман племени, должен был столько знать всякого разного! А к осени так еще и на боевую к Африке идти, и мудрый отец-командир ему вообще жизни спокойной не давал, да – чтобы здесь потренировался от всей души. «Космоса»-то тогда еще и в помине не было на таких кораблях! Наконец-то пришли – сверился штурман, вроде убедился по ему одному ведомым приметам – мы в полигоне назначенном, доложил командиру уверенно и бодро. Тот боевую прокладку проверил – доволен остался. По кораблю – боевая тревога, контролеры, расчеты всякие по местам. Замполит, вахта народ гоняет, самые ведьмины часы, глаза аж сами слипаются! По постам разгоняют, чтобы кто посмотреть на стрельбу на верхнюю палубу не вылез, да под форс огня не попал. Бывало и такое…
Словом – обычная организованная суета, волнуемся все немного – не без того! На востоке зарозовело, предутренний ветер стада клоков тумана разогнал. Штурман метнулся к репитерам, по береговым ориентирам определился – вроде опять совпало. Повеселел он, бодро командиру доложил – в точке мол! Еще полминуты и командир командует: – Товсь! А затем, совсем торжественно – Залп!
Установки залпового огня заревели, весь корабль осветило, в сторону берега, через какой-то островок полетели дымные стрелы «градовских» РС-ов, за береговой чертой раздались разрывы, пыхнули вспышки взрывов, каменюки вверх подскочили – прямо как в кино! Кругом – дым, пламя! Красота – кто понимает! А тут и корабельные пушки подключились – отстрелялись по берегу, в белый свет, как в копеечку влет! Ни тебе перекоса снаряда, ни «клина» гильзы! Всё! План наш «вып»!
– Дробь![1] – командует довольный командир. Боевые части доложили – все без замечаний, как учили. Личный состав цел, невредим и, как водится, голоден!
Объявили готовность «два», штурман вывел корабль четко на фарватер и пошли мы, не спеша, в родную базу, умиротворенные и довольные, как мужики с работы. Ветер дует в высокие борта и надстройку, подгоняет! И ни о чем таком плохом не думаем, не знаем, не ведаем! Проходит, час, второй… И вдруг, вся ходовая вахта слышит через динамик ВПС, подключенный связистами к сети управления, рёв разбуженного медведя. Причем, разбуженного крайне некультурно и не в добрый час!
А это наш родной комбриг вызывал нашего командира на связь, поминутно поминая всю его родню. – «Горгона»! Эфиоп твои моря со всеми проливами, заливами и мысами! Вы когда уже выспитесь? Доложить время исполнения боевого упражнения согласно плану! Ваше время заканчивается! Береговая команда контроля вас не наблюдает! Ваш шир-дыр на 4.30 немедленно доложить! Я вам всем организую трехведерную клизму с патефонными иголками из топливного шланга, который сам же вам и вставлю! Дождетесь! – Мать-мать-мать! – глубокомысленно изрек отец-командир. В голове Коломейцева с бешеной скоростью пронеслись все местные карты, маяки и отдельно стоящие обитаемые строения. А так же все статьи наставлений и соответствующие статьи Уголовного кодекса страны.
Черт его знает! По ранней весне на побережье еще не должно было быть всяких орнитологических, геологических и прочих групп сумасшедших – тьфу, тьфу, тьфу – тут командир трижды сплюнул и стукнул по деревянному планшету. А по спине его уже пополз арктический холод, и вся растительность на ней – от загривка до самого-самого того места, где спина как-то утрачивает свое благородное название, вдруг встала дыбом и слегка поседела! Сердце предательски застучало… на висках выступил холодный пот. Штурман побледнел и чуть не хлопнулся в обморок прямо у кресла командира, которое тот уже покинул и забегал по ходовому посту от борта к борту. – Не будь бабой, штурман! Быстро мне место, курс и скорость! – рявкнул Коломейцев, лихорадочно соображая. Докладывать что-то было надо, вот только – что! А капитану 2 ранга Борису Коломейцеву самому очень-очень хотелось бы знать, куда это он так ловко и без замечаний отстрелялся. Да еще так, что команда наблюдателей всех его залпов не почувствовала и не заметила даже краем глаза! Кстати, примерно в то же время, ну там – небольшой плюс-минус, должны бы были стрелять еще два корабля, и с них тоже ничего не заметили – иначе бы завопили на весь эфир, как свинья в заборе! И эти корабли на берегу засекли, а нас – нет! Командир долго и обстоятельно докладывал комбригу место корабля, местные приметы, его курс и скорость, итоги выполнения задачи по отработки высадки-посадки техники… Ровно до того момента, пока вконец рассвирепевший комбриг не взорвался: – Ты по существу хоть к пенсии докладывать научишься? Когда будешь готов исполнять стрельбы согласно плану? – Прошу перенести выполнение боевого упражнения вправо, так как не готов технически. Выполнение БУ в данный момент считаю невозможным по соображениям безопасности личного состава!
– А что – раньше доложить не мог? Забз… своего комбрига? – хищно рычал динамик ВПС-а хриплым голосом не выспавшегося капитана 1 ранга Гризлина:
– Надо быть мужиком, раз погоны надел!
– Не был готов – связь восстанавливали! – Нет, ну туды твою через брашпиль в полуклюз! Какая-то банда луддитов – знай себе, крушат свою собственную технику, которую им народ по простоте душевной поиграться доверил!
– Наш народ мог и получше чего своим защитникам доверить! А то – чистый конструктор «Сделай сам»! – огрызнулся Коломейцев.
– Ты мою новую «Волгу» не видел! Вот где конструктор! Вы послушайте этого пенителя морей! Он комбрига учит! – патетически возопил комбриг, обращаясь, видимо к самому Господу Богу, призывая высшую силу к себе в свидетели!
– Еще и связь накрылась! Больше ничего, а? Валяй, говори дальше, рви мое штопанное сердце! У тебя что – в строю один бортовой номер остался? – издевался замшелый «Курган»[2]
– Ну почему – один? – обиделся Коломейцев, – два, как и положено! Похоже, терять ему было уже нечего. «Сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!» – до места!» – мрачно ухмыльнулся командир.
– Он еще шутит! Я еще тебя заставлю горчицу с раскаленной сковородки-то лизать! – совсем взбесился Гризлин, – По приходу мне – расследование по всем неисправностям! На стол, говорю, все бумаги! – и обиженно отключился. Делать стало нечего – быть бы живу к вечеру!
Документы составили, учли все возможные «крючки». Что надо – дописали, что надо – переписали… опыт был! Старались! Кто из нас не переписывал вахтенный журнал хотя бы раз? Интересно, вдруг какой из этих документов вечного хранения кому для диссертации понадобится? С темой, вроде: «Боевая подготовка и морские походы кораблей флота в 70-е – 80-е годы XX века». Да-а-а, то-то будет достоверность! Одна только мысль утешает – никто эти диссертации толком не читает, даже оппоненты… Ну, может быть, еще сам автор иногда. Нет, я понимаю и уточняю – если, конечно, пишет сам, а не его подчиненные…
Вечером, ошвартовавшись у родного причала, побрившись, наодеколонившись и переодевшись во все свежее и новое, Борис Коломейцев пошел с докладом к комбригу. Тот пил чай из классического стакана в серебряном массивном подстаканнике, закусывая пряниками.
– Садись! – пригласил Гризлин, недовольно просматривая какие-то бумаги. Оказалось, что во время таких же стрельб на БДК-177 PC застрял в пусковой трубе. И теперь его надо как-то извлечь, без лишнего шума. При этом никого не зажарив и ничего не разбросав по родным причалам флотской столицы… Он поделился этой проблемой с Коломейцевым. – Вот гадский пароход! – сплюнул он, – Не зря ему стройбат в прошлом году ветвистые оленьи рога подарил! Помнишь? Когда они с ними на Новую Землю ходили? И надпись золотыми буквами на доске захреначили в полный рост: «Военным морякам – благодарные военные строители!» Ты, Борис Олегович, только вдумайся, а? Рога морякам от зачуханного стройбата. А? Нет бы эту самую доску за такие слова тут же к заднице этого стройбатовского майора рогами вперед прибить, так они ее в кают-компанию на почетное место вывесили! Я как первый раз ее увидел – обмер, вот не поверишь! Сначала хотел сорвать ее, а потом думаю – да пусть народ знает, кого им за своих детей-то благодарить при таком режиме кора… да, корабельной службы!
Выслушав все это, Борис обреченно вздохнул. Набрал полную грудь воздуха, чуть зажмурился и – выложил комбригу, все как на духу. Чего бы там себе не наобещал сам Коломейцев по дороге к штабному «Бунгало», но не смог он обмануть своего командира. Не смог – и все тут! В конце-концов, лично ему комбриг пока ничего плохого не сделал! Пока… Выслушав все это, повертев все эти объяснительные и расследования и так, и эдак, комбриг отставил свой чай. Аппетит у него пропал сразу и начисто. Не спеша закурил сигарету и раздумчиво забарабанил по столу дробь военного марша. Коломейцев упорно ждал решения своей судьбы. Куда он выпустил десятки РС-ов и артиллерийских снарядов, было вовсе не ясно. Растворились, что ли?…
– Куда девались звезды, упавшие в моря? – процитировал комбриг популярного тогда Визбора безнадежным тоном, думая о чем-то своем. Гризлин медленно, что-то обмозговывая, грыз штурманский карандаш. Приняв какое-то решение, снял трубу оперативного телефона. «Всё!» – решил Коломейцев, сейчас будет докладывать Самому, то есть командующему. Но комбриг подумал еще с минуту и… позвонил своему дружку по академии, который служил теперь в самом большом штабе и всегда был – по долгу службы – в курсе всех-всех событий на флоте и даже в области. Поговорили о том, о сем и ни о чем. Ничего интересного на флоте за истекшие сутки не произошло, тогда Гризлин ловко перевел разговор на предстоящую рыбалку на Серебрянке и распрощался, сославшись на необходимость принимать доклады командиров. Складывалась чудесно-непонятная история – ни посты наблюдения, ни вездесущие в тех краях пограничники – ни о каком шквале огня по побережью или островам не доложили… команда контролеров-наблюдателей тоже – ни сном, ни духом! Ну не могли же они сладко спать под грохот выстрелов и разрывов. Наш моряк, безусловно, талантлив насчет сна в неположенном месте в неположенное время, но, братцы мои, не настолько же! Комбриг достал карту Рыбачьего и вместе с Коломейцевым, внимательно еще раз прошелся по ней в поисках неведомых бухт и заливчиков, куда могли уложить весь свой боезапас. Версии были, но, при здравом обсуждении, их всех отмели, как несостоятельные. Ответа так и не нашли! Капитан 1 ранга сам налил крепкого чаю – себе и своему гостю. Но не долил стаканы на добрую треть. За этим что-то стояло…
– Не за рулем? – спросил Гризлин Бориса. Тот отрицательно мотнул головой, тогда комбриг достал из-за здоровенного тома «Морского атласа» слегка початую бутылку «Самтреста» и долил стаканы доверху. Конфеты, сахар и лимон, ломтиками, в блюдечке уже стояли на столе. – Горло вот лечу! – пояснил он вслух, – наорался вчера, как председатель на колхозном собрании.
– Я принял такое решение, – заявил капитан 1 ранга, – Короче, Борис Олегович, садимся в тихую засаду! Никому ничего не докладываем, ждем чьих-то воплей и сообщений о всех загадочных явлениях отсюда и до Новой Земли. А тебе прямо с утра выходить в полигон и выполнить боевое упражнение – там, где положено – с флагманским артиллеристом и флагманским штурманом на борту! Сейчас же подам в план флота! А вот если воплей не будет…
Ранним утром «лесовоз» Коломейцева вышел в море и в назначенное время выполнил все положенные упражнения. Заодно списав и боезапас, выпущенный в никуда недоброй позавчерашней ночью. Докладывая комбригу и предъявив ему все положенные схемы, таблицы и кальки, он получил от Гризлина высокую оценку за выполнения боевого упражнения. Обжегшись на горячем молоке, дули и на холодную воду! – … Мы все пройдем, но флот не опозорим, мы все пропьем, но флот не посрамим! – довольным голосом комбриг опять процитировал Визбора. Официальная часть закончилась, офицеры штаба разошлись по своим делам, а Коломейцева комбриг попросил остаться. Рассматривая сквозь клубы табачного дыма силуэт модели БДК в застекленном шкафу, Гризлин вдруг спросил:
– Борис Олегович, а вы про параллельные миры и другие измерения слыхали?
– Конечно! – хмыкнул тот/
– Так вот – с сегодняшнего дня давайте с вами числить, что вы случайно, благодаря сильному туману и слабому штурману, просто завернули в другое измерение и от души по нему жахнули!
– Есть, товарищ комбриг! Тем более, что ничего правдоподобнее мне в голову тоже не приходит! – Ну, что ж, решение утверждаю! А потом мне Борис Олегович это рассказал под большим секретом – когда мы с ним уже в одном училище растили себе боевую смену. Вот как оно бывает – был я ином измерении, и знать не знал! А штурман, поди, и по сию пору не знает!
Стоя у иллюминатора своей каюты, заслуженный командир передового корабля, капитан-лейтенант Борис Хмарский наблюдал, как большие холодные капли дождя, сорванные ветром с мрачных серых туч, нещадно били по матово-серой надстройке соседнего СКР.
Эти всклоченные и хмурые, как с тяжелого похмелья, тучи плотно закрыли все небо и неподвижно подвисли над свинцово-серыми водами гавани. Невеселая картинка! Настроение тоже было под стать погоде. Отсюда и такие нестандартные сравнения – с похмелья. Вот-вот!
«Понедельник начинается в субботу» – он уныло, вслух, процитировал название фантастической повести братьев Стругацких, потер разламывающиеся виски и усмехнулся. «Что верно – то верно, и, главное, – ну никакой фантастики!».
Дело в том, что в минувшую субботу в одном укромном «комплексе отдыха» была проведена рядовая «баня» для знатоков и любителей такой божественной процедуры. Все должно быть классически правильно, но…. В духе традиций запланировано было только употребление травяных чаев, кваса и пива – как самого – самого тяжелого напитка, уже на финише. Нет, честное слово, так оно должно было и быть, чинно и благородно! НО!!!
Эх, вот уж это русское многозначительное «но»! Никто никогда у нас не собирается злоупотреблять алкоголем! Точно! Вспомните сами! Потом всё случается само-собой, спонтанно, как-то, по непонятным мистическим причинам и обстоятельствам!. Видно, где-то что-то ломается! Как говаривал профессор Преображенский – в головах! Скорее всего…
Вот, там у одного участника «неожиданно» образовался день рождения. Совсем неожиданно! Наверное, он и сам не знал, да! И, как говорится, «у него с собой было». Причем, в обеих руках по сумке, которые просто физически не могли быть застегнутыми!
А день рождения – это именно тот один из немногих поводов, когда отказаться от тоста может совсем не каждый. А тостов бывает много, и все – за виновника. Хоть мы и не кавказцы, но обидеться, если нас игнорируют тоже можем… без замечаний! Так что…
И в воскресенье состоялось тоже самое мероприятие, абсолютно по тому же поводу, но – в более расширенном кругу, с женами, с официозом и церемониалом в цивильной обстановке на квартире у именинника. На всякий случай, женам не сказали, что репетиция дня рождения у Левы уже состоялась… Они могут не так понять, а юмор у них несколько иной, и реакция не всегда адекватная… Все было по второму кругу, и все было снова весело и здорово!
Но вдруг, да так подло и внезапно, без объявления войны, взял и наступил понедельник. Прямо, как расплата, как карающая длань Немезиды. (Или кого там еще? О Боже, как туго сегодня открываются крышки сундуков памяти!) Заедают и скрипят!
По дороге на корабль, он клял себя на чем свет стоит за вчерашнюю несдержанность, покаянно клялся сам себе что больше так не будет и сам себе же искренне верил. Ситуация! Организм твой отравлен, а ты пытаешься его заставить не только существовать, но и нормально функционировать, притворяясь, как ни в чем ни бывало. А он, бедолага, страдает и отчаянно сопротивляется. А матерится!!! Иначе чего так бурчит желудок и кишечник, а?
К тому же, чтобы не смущать своих начальников и подчиненных утренними напоминаниями о вчерашнем застолье, отчаянно морщась, Борис (древний рецепт, призванный не дать смраду перегара вырваться наружу), проглотил целую столовую ложку подсолнечного масла. Противная вещь! И теперь от этого (а может, и не только) его слегка мутило.
Кефир, чай, кофе – слабоватые лекарства против такого «отравления». Но применить радикальные средства не давала совесть. С утра дышать «свежачком» на подчиненных – очень дурной тон! Тем более, требовалось выполнить ряд обязательных для понедельника командирских мероприятий, что уже предполагало общение со многими людьми. При попытке извлечь что-то из памяти, Борис прямо-таки слышал, как эти самые пресловутые шарики, отвечавшие за мыслительный процесс, грохотали, катаясь в опустевшей голове по ржавым логическим дорожкам, вызывая мучительную боль и задерживая ответы на запросы к этой самой памяти. Б-р-р-р!
На сигнальном мостике шла предобеденная приборка и над головой невыносимо грохотали сапоги матросов, затеявших какую-то возню. «Здоровье им девать свое некуда!» – завистливо поморщился страдающий Борис. Наконец-то это мучительный для сегодняшнего дня процесс, завершался. Наступал долгожданный обеденный перерыв. Скоро обед, а там – каюту, и спать, спать, спать, – хотя бы минут семьдесят!
И тут он решился. Ей-Богу, не из-за любви к процессу, а только от безвыходности и для восстановления личной боеготовности в послеобеденный период. Из припрятанной в сейфе бутыли налил себе в чайный стакан с фирменным командирским серебряным подстаканником чистого спирта, на треть объема, и двинулся к умывальнику, открыл было кран, и…
И вот тут раздался вежливый стук в дверь каюты, затем деликатное:
– Разрешите? – и дверь в ту же секунду распахнулась. В проеме стоял замначпо бригады, который зашел на корабль к замполиту по каким-то своим делам, но, как воспитанный офицер, счел своим долгом, как гласят документы, представиться командиру, а, попросту говоря – с ним поздороваться.
Прятать стакан было глупо, доливать стакан водой – еще глупее. Сразу пойдет запах по всей каюте.
И Борис героически отхлебнул спирт, не моргнув и глазом, и сделал приглашающий жест. Заходите мол, дорогой Виктор Павлович! Но тот отказался, и офицеры обменялись парой-другой малозначительных фраз, стоя у дверей. Во время этого разговора Хмарский «непринужденно» прихлебывал, как воду, спирт из стакана, выдыхая во внутрь себя. Так ему казалось, по крайней мере. Но вот, наконец-то, дверь за капитаном 3 ранга закрылась.
Политработник или не обратил внимания на стакан, или дипломатично сделал такой вид.
Хотя – вряд ли! Кого хочешь передернет, если наблюдать такую пытку воочию, зная суть происходящего. Значит, не обратил внимания – успокоил себя Борис. Он перевел дух и удивленно покачал головой: – ну, надо же, выхлебал мелкими глотками граммов сто двадцать чистого «шила»!
Это был поступок, достойный удивления! Ладно бы – залпом, бывало и не раз, но «смакуя», и мелкими глотками?! И тут же, почувствовав пожар первой степени внутри себя, он опрометью кинулся заливать вулкан в организме водой из умывальника. Все нёбо, щеки и гортань онемели, как от анестезии. Еще бы!
Так, чем бы теперь закусить? Осмотр ящиков стола не дал никаких результатов. Там все было расположено на своих местах, а вот места для закуски в рабочем столе, у аккуратиста Хмарского, естественно, предусмотрено не было.
Надо бы вызвать вестового! Рука потянулась к кнопке звонка в буфетную, но тут опять распахнулась дверь.
О, Боже! Это когда-то кончится? Без стука и формального запроса разрешения, (признаками воспитанности и внутренней культуры можно пренебречь, какие условности между друзьями?), заметно пригнувшись, в нее вошел рослый друг-приятель и командир соседнего корабля Лева, косвенный виновник его сегодняшних страданий. Впрочем, резонно опроверг самого себя Борис, никто насильно в него ничего не заливал! Это если быть справедливым к себе до конца…
Лева плюхнулся на свободный стул, и стал жаловаться на головную боль, и живописно сравнивать свое состояние с состоянием кошки, прокрученной в стиральной машине.
– Все! С такой пьянкой я решительно завязываю! – подытожил он свое выступление.
– Оригинально! Уж кто бы говорил! – саркастически поддел его страдающий Хмарский, – А кто начал-то?
– Ты тоже не лучше выглядишь – «успокоил» его, парируя выпад. Лева, – а если бы я не проставился за день рождения, вы бы меня съели, и ты не был бы в числе защитников!
Замечание Левы обидное, но – по существу! Так бы оно и было.
– Да нет, я это… у меня… отравился, короче… или аллергия, какая-то… вот! Организм озверел из-за какого-то проглоченного в злой час продукта, наверное. А в это время, «шило», бесцеремонно продравшись по пищеводу, и смешавшись где-то там с проглоченным маслом и со всем тем, что вчера вечером украшало стол, растревожило страдающий желудок. Тот возмущенно взбурлил, потом еще раз, и еще… Борис опасливо покосился на Леву – слышит ли? Заподкалывает же ведь своим недремлющим ироничным сочувствием!
Хмарский хотел было поделиться с другом своим недавним «подвигом», но вовремя прикусил язык – Лева, конечно, друг, но ужасно любил разные анекдоты «из жизни», и это могло стать достоянием «широкой общественности». Ведь не удержится же, как пить дать! Ради красного словца не пожалеет и отца, говорят в народе – так вот – это именно про Леву Птицина!
– А что? Вполне может быть! Консервы там, опять же рыба копченая и соленая, оказалась с какими-то бактериями на маленьком кусочке, который именно тебе и достался. Сколько хочешь таких случаев! В прошлом году у этого… как его… ну из тыла кап-лей, так две недели в госпитале… дальше чем видел…, слышал, ведь, небось?
У Левы жена работала врачом в местном госпитале, и на этом основании он любил вставить к месту и не к месту свое «авторитетное медицинское мнение».
– А может… ботулизм? – достал он из уголка памяти научное словечко.
– Ну, ты сравнил, ага! Нечего было столетний окорок на закуску-то пускать…
– А где ты видел, чтобы свежий личному составу давали? Они его специально держат до последней возможности, а уж потом – на корабль или на паёк.
У Лёвы еще в училище были на все ответы, основанные на свих наблюдениях и доверительной информации. Похоже было со стороны, что с ним делился сам министр обороны…
– Ну, уж для себя-то могли бы… Слушай, ты вот нашел время, и без твоих красочных картин плохо… Бурлит вон внутри, сейчас своего фельдшера вызову, таблетку какую, или чего!
– А на фига тебе фельдшер? – искренне удивился Птицын, и уверенно добавил:
– Сейчас я тебя сам вылечу! – оживился Лева и достал из кармана новенькой «канадки» фирменную «северодвинскую» фляжку из «нержавейки», на которой была нарисована выпуклая фигура охотника, спешившего, наверное, к привалу.
Говорят, эта фляжка была кем-то спроектирована как раз под внутренний карман флотской офицерской шинели.
– Глотни-ка вот, полечись!
– Да ну тебя, только этого не хватало – возмущенно отказался Хмарский. Запах спирта, и так густо витавший в каюте, раздражал его и вызывал тошноту.
– Впрочем, верно! Опохмеление – верный путь… и, наверное, даже уже признак какой-то там стадии алкоголизма, я где-то читал! – Лева решительно, но с сожалением завернул крышечку на фляжке.
– Да какое опохмеление?! – внезапно озлившись, проворчал Борис: – Говорят тебе – аллергия или отравление.
– Слушай, у врачей есть такая уловка профессиональная, простой приёмчик. Надо последовательно представить себе все, что ты ел, и когда будет тот продукт, который и вызвал отравление, то тебя сразу замутит…
Выбор для представления у Бориса был совсем не богатый, точнее – его не было вовсе. И представилось оно автоматически, само по себе, безо всяких усилий… Не успел Лева закончить свою тираду, как Хмарского точно замутило, тем более, что запах спирта, по его мнению, уже плотно заполнил всю каюту.
Он бегом бросился в командирский гальюн и захлопнул за собой дверь.
«Их-тии-а-а-ндр-р-р!» – примерно так раздалось из-за двери. Затем: «Лева, сволочь!» и опять: «Ииих-ти-и-и – а-а-а-ндр!», и снова: «Садист, гад!». И – еще! Через несколько минут он появился из-за двери гальюна, обшитой «под красное дерево», и на ее фоне выглядел лицом белее школьного мела.
– Ну вот, я же говорил! – изрек Лева, довольный результатами своего медицинского эксперимента. – Полегчало, ведь? А ты все – фельдшер, фельдшер…, скажи «спасибо», что у тебя друг такой… разносторонне подготовленный!
– Спасибо…… твою маман! – галантно, почти по-французски ответил Хмарский. – Эх, знал бы ты…. Но – полегчало, факт, это точно! Только флягу свою убери с глаз долой, да и вот еще что… – тут Борис достал из сейфа свою бутыль с «шилом», сунул ее в темный пакет и вручил другу.
– Унеси ее к себе, от греха подальше, до лучших времен… видеть не могу, а вылить – тоже рука не поднимется! Не фашист же я какой, а природный русский!
Хмарский действительно «шила» больше не пил. Целую неделю! А Лев Птицин все-таки догадался и, конечно, проболтался, якобы об одном знакомом, но «вся деревня» догадалась – о каком. А Борис Хмарский потом долго ловил на себе сочувственные, а когда и ехидные взгляды.
Давно это было, в гарнизоне, в красивом поселке, который тогда звали – с кажем, так – У-черта – за рогами, примерно так…
Когда меня туда назначали, то вышележащие товарищи, увешанные крупными, и – даже – шитыми звездами, так называемыми тогда на флоте – «мухами», успокаивали – мол, кому-то и там нужно служить. И я радовался… не от большого ума – впрочем, теперь об этом не жалею…
В этом действительно красивом месте уже сто лет никто не служит, одни рыбаки, браконьеры, неудачливые «бизнесмены», пограничники, лавирующие между теми и этими. Жить как-то надо всем и – хотелось бы – хорошо. Закон такой – если кто-то борется с представителями зла – тот постепенно принимает их облик – и полиция, и таможенники, и пограничники.
Так вот, после того, как оттуда ушли последние корабли и части министерства обороны – мир не рухнул, и даже не покачнулся, и не пришла беда, откуда не ждали – своих собственных, рукотворных бед хватило!
А тогда было, всё в абсолютно в пределах нормы и законам времени – вот что: как-то вечером мы с командиром обсуждал какие-то новости и задачи, и вдруг в дверь его каюты постучал один матрос, минер ПЛО, очень добросовестный, призванный на флот из Одесской области. Из представителей редкой национальности – гагауз. Ну, а кто теперь встречал их представителей живьем? Вот то-то – и – оно! Теперь они живут за границей недружественного государства.
В руке у него было письмо от матери. В двух словах, не вдаваясь в особые детали – он изложил проблему: – отца у него нет – умер от болезни, мама у него – инвалид труда, с 14 лет работала дояркой на колхозной ферме, ночами она стонет и плачет от боли… Наш матрос – её единственный сын. Не должны были его брать на службу – это мы с командиром знали, военком что-то схимичил во имя плана или каких личных целей. А его маме – сейчас где-то под 40, жизнь так сложилась. Страдает артрозом, суставы рук вообще не действуют – типовое профессиональное заболевание доярки. Дом – ну какой дом может быть в украинском селе? А вот такой: – печное отопление, крыша – старая, ремонт не делался, климат-то сухой, но вот начинается осень и во время дождя приходится подставлять всякие емкости, чтобы не заливало… Он просил отпустить его в отпуск – служил добросовестно, ни в чем дурном замечен не был, наоборот – стремился в лучшие, в отпуск хотел.
– По совести, отпуск-то мы ему объявим, – сказал командир, но позже. А что успеет сделать в этом случае пацан за неделю? Да еще и гулеванить будет с девчонками и своими друзьями, напропалую, даже если сейчас он так и не думает!
Решили написать в райком партии и райисполком – параллельно. Изложили – все как есть, в красках и эмоциях, призывая партийцев и патрициев сего культурно-промышленного центра чести и совести – наивно предполагая, что эти рудименты у них имеются. Мол, у воина-североморца, который боле трех четвертей своей службы бороздит полярные моря, не досыпает, не доедает, мерзнет на ходовых вахтах… А вот его мама, у которой нет другой защиты и поддержки, лишена всякого внимания руководящих органов… и так далее.
Через какое-то время – почта ходила в те времена – неплохо, получаем из райисполкома ответ: получили ваш сигнал, вняли. Прониклись, взбодрились – ща всё будет…
…Ага! Сказали мы друг другу с командиром, и как-то успокоились и где-то загордились сами собой. А вот – зазря!
Проходит еще с месяц, наступает глубокая осень не только в Лиинахамари, но даже на благодатной в те времена Украине.
И тут к нашему бойцу, тому самому минеру ПЛО, приходит еще одно письмо: – Мол, никто даже не почесался ничем помочь, уже начались дожди, ни дров, ни угля нет, хотя и положенных колхозникам-передовикам, и крыша протекает. Подставляет женщина тазики и баночки…
Эти вести пронеслись по каютам и кубрикам нашего «крейсера», типа – «С бака плюнул – за ютом упало!»
Ага! Командир ехидничает в адрес власти и партии, помощник наш тоже подкалывает, прямо за столом кают-компании. Нарывается! Тоже в направлении политики, к партии, и нужности нашей профессии. Очень хотелось ему популярно – разъяснить прямо на месте, и лучше бы – руками и ногами – уж как получится. Но – сдерживался! Свидетелей и доброжелателей было много! Что – у помощника, что у меня. Должности такие.
И вот тогда я внутренне тихо вскипел и написал в редакцию газеты «Правда». Написал много – листа три, выплеснул все накопившиеся обиды, сомнения и возмущения, предложения….
Пошел на почту рано утром следующего дня, сразу после подъема флага – и – отправил, заказным письмом, ускоренной почтой. Уж не помню, как она тогда называлась, кроме как авиапочта и еще чего-то…
Проходит какое-то время – это я уже потом, получив диплом психолога, узнал и понял, что когда вот напишешь все свои проблемы на белый лист, то есть – вербализируешь их – почувствуешь облегчение де-факто. И актуальность зверского убийства кого-либо из окружающих достойных этого – по субъективному мнению – уже уходит на второй план. Да-да! Я проверял!
И приходит вдруг, не кому-либо, а лично мне, правительственная телеграмма из обкома партии Одесской области, за подписью первого секретаря обкома, ни больше, ни меньше.
– А там кратко, почти по-военному, пишут: – Ваше обращение прочли, вникли, приняли меры. Матери старшего матроса Караманова завезено столько-то центнеров угля, столько-то кубометров дров, початков кукурузы, (это там тоже топливо). В течение трех дней завершили перекрытие крыши, заменили на новые цинковые перекрытия. Ну, и так далее. Вплоть до выдачи положенных ей продуктов из колхозных закромов. Нашли статьи и возможности, когда клюнули и пнули. Случай, когда райисполкомы партии не выполняют своих собственных решений, рассмотрены на бюро обкома, приняты меры, двоечники заслушаны и предупреждены с садизмом. Ну, и так далее…
Из редакции «Правды» пришло тоже письмо, с сухим отчетом на реакцию по письму.
И добавление от руки – от имени завотделом – что, мол, мужики, все нормально, все будет сделано, бейтесь за своих матросов – они того стоят! Успокойте своих бойцов. С приветом, целую…
Ага!
Тут приходит письмо Караманову от его мамы и дяди. Оказывается все правление колхоза принимало в загрузке и погрузке всякого топлива и продуктов самое активно участие. Все происходило в присутствие инструктора обкома, а ремонтом крыши руководил сам председатель райисполкома. Всё, что было – вроде бы – сделано как-то не так – тут же переделывалось… Население и соседи принимали активное участие, а злорадствуют над своим начальством по сию пору… Кто бы сомневался? Любят у нас начальство! И то сказать – вот какая такая газета Единой России хотя бы дернулась, да и то – никто бы и ухом не повел в ответ.
О правительственной телеграмме узнал начпо бригады, который зачитал всю переписку на подведении итогов. А о сути событий было доведено до всего личного состава: мол, не рвитесь в отпуска, если вот такое положение (были случаи такие не особенной редкостью) Есть более надежные и жесткие пути… Вот, как-то так. Да, вот именно – Четвертая власть! А сейчас на все выступления радио и телевидения – … реакция положительная… Кладут на все. короче… и длиннее. Хотя – есть люди – и есть люди, вне зависимости от режимов и властей.
Есть на севере Мурманской области поселок с древним названием Лиинахамари. Краеведы до сих пор спорят о значении и происхождение его названия, но единого мнения нет, есть только растущая куча версий.
Еще два десятка лет тому назад, в его долгой губе ГГеченга, в красивой гавани Девкина Заводь стояло полтора десятка кораблей, семь – восемь единиц подводных лодок и разные части обеспечения.
Вся жизнь нескольких тысяч его жителей была посвящена флоту. Даже работники детского сада, даже учителя общеобразовательной и музыкальной школ, официантки единственного поселкового кафе, библиотекари и музыканты служили флоту!
А корабли ходили в море, подводные лодки доходили даже до Африки и Средиземного моря. Шла служба, шло время – офицеры переводились к новому месту службы, поступали в академии, мичмана увольнялись в запас.
Тогда на их место ежегодно, в конце лета приезжали выпускники военных училищ и школ мичманов.
Они получали назначения в соответствующих отделах кадров и с площади Мурманского автовокзала их вез в Лиинахамари единственный автобус в сутки, видавший виды, потрепанный на ухабистой дороге «ЛАЗ».
А водил его пожилой шофер, коренной северянин в третьем поколении. Все – от лейтенантов и до комбригов звали его дядя Миша. Он был высок, крепо, типичный русский мужик, опора родной земли. Волосы его были щедро украшены сединой, всегда свежая светлая рубашка, слегка потертая короткая кожаная куртка.
Новичков ему было видно сразу, по золоту парадной формы, по необмятым погонам, по выглаженным черным флотским тужуркам цвета воронова крыла.
Автобусы почти ходили полными, а некоторые припоздавшие даже ехали стоя. Личного транспорта, всяких там «Москвичей», «Жигулей» и совсем уже редких «Волг» было мало до обидного. Тогда было не так строго, уж стращали дядю Мишу всякие инспекторы или нет – не знаю, но он никогда никого не оставлял на площадке. Понимал – служба!
Проехав больше сотни километров по серпантину перевалов, по мятому и битому тяжелыми машинами полотну дороги, миновав пограничные и другие КПП, автобус гордо въезжал в поселок, который рассыпал десяток своих домов вдоль озера, заросшего ивняком и осокой. Несмотря на вечернее время, светило непривычно высокое солнце, и наглые утки вылезали из зарослей.
Автобус здесь уже ждали!
Кто встречал своих родных или друзей, а кто дожидался передач – вещей или документов. Их тоже пересылали из Мурманска или Североморска через дядю Мишу. Быстро и надежно!
А потом он вез лейтенантов и их жен за край поселка, почти к самой Девкиной Заводи. Там, в старом двухэтажном здании под двухскатной крышей, еще «белофинской» постройки располагался штаб бригады кораблей ОВРа. Лейтенантов встречал мичман, дежурный по штабу и провожал к оперативному. Жены и чемоданы оставались у крыльца штаба. Это когда не лил дождь, или не хлестал штормовой ветер – тогда, конечно, жены проходили в здание штаба.
Все – с этого момента заканчивался первый офицерский отпуск, курсантская беззаботность и начиналась СЛУЖБА.
Это не только особая сфера деятельности, но и еще состояние души. Не даром же называют свою жизнь службой те, кто избрал свой ПУТЬ в силовых структурах, а еще – священнослужители и актеры. У всех остальных – просто работа!
Но дядя Миша не уезжал, а вроде бы ждал чего – то. Оперативный брал у молодых офицеров предписания, другие документы, составлял списки, и непременно с кем-то ругался…
Потом холостяков он направлял по кораблям, где их ожидала койка в одной из скромных кают малых кораблей, и горячий чай – обязательное условие флотского гостеприимство.
Комбриг, настоящий моряк и человек с юмором, делясь опытом службы с молодыми офицерами, в таких случаях говорил: – Если вам нечего дать человеку, напоите его!
И уточнял – Хотя бы чаем!
А вот женатых подбирал дядя Миша и вез в местную кэчевскую гостиницу с крошечными холодными номерами. Тепла не было: солнечного – уже, отопления – ещё. Размещались, как могли – чуть ли не штабелями! До завтра… – Завтра с вами разберутся и все будет нормально! Вы еще не знаете, как вам повезло, что попали в Хамари! – успокаивал он наших жен. И лишь после этого он уезжал куда-то ставить автобус и отдыхать. Обратный рейс у него был уже в 6 утра, и ему требовалось выспаться. Это как обязательная составляющая его важной и ответственной работы.
Еще тогда я, человек достаточно беспечный и до сих пор, удивлялся его обстоятельности. Уже позже, через год или через два, проходя поздно вечером мимо его автобуса, часто обращал внимание на то, как дядя Миша осматривает двигатель и другие узлы, что-то подтягивает, что-то расхаживает, смазывает. И лишь потом идет спать.
Потом я обратил внимание, что так делают все северяне-водители, особенно – старшего поколения. Ееография обязывает! И такая привычка медленно, но верно входит в кровь.
Наш дядя Миша часто выручал весь Лиинахамари. Бывали дни рождения, бывали праздники. В том числе и у наших жен и знакомых. В том числе и женщин – подруг. Ладно – шампанское, ладно – торт, это было и у нас. Серьезный подарок тоже можно было приготовить – если подсуетиться заранее. А вот цветы? Проблемка?! В общем, да! И ее – чаще всего решали с помощью дяди Миши. И вез он на верхних полках, над сиденьями, гвоздики и розы, выращенные в теплицах Мурманска, или купленные у гостей из солнечного Закавказья. Были они не хуже нынешних голландских, а пахли уж точно лучше, пахли волшебно на весь автобус да и стояли куда как дольше!
А мой сослуживец, как-то со смехом вспоминал, что купил разок жене букет цветов. Аккурат в день какой-то годовщины свадьбы! Приехал в нашу «деревню», сразу заболтался, потом завертелся в делах, и напрочь забыл и о купленном букете, и о дне свадьбы, в честь чего, собственно, и был он куплен. Вдруг, уже за двадцать два часа – стук в дверь. Идет он к двери, и ожидает увидеть за ней оповестителя – чего уж там, служба, все бывает! Ан нет – за дверью стоял сосед-мичман… с его букетом. От дяди Миши – вместе они вычисляли, чей же обиженный букет, забытый на сетке над креслом, лежал оставленный, обливаясь слезой. То-то жене был сюрприз – не будь дураком, товарищ сумел все обыграть – как надо!
А особо приближенные ветераны поселка получали от него заказанные ящики свежего Кольского пива. Видно, были у старого шофера свои связи или источники. Или знал он слова волшебные!
«Горячительное» – то в военторге было, даже – ром «ГАВАНА – КЛАБ», и настоящий португальский портвейн «Порто» или «Сандеман», или шампанское «Абрау-Дюрсо», было безо всякого «блата» и в свободной продаже! Проблемы с водкой тоже как-то решали на месте…
А вот пива почему-то не было! Лишь изредка в кафе завозили.
Так что…
А уж деньги прогулявшемуся земляку передать, или там получить из Мурманска какие-то вещи – вообще без вопросов. Отказов не было. Не помню такого и все!
Причем в денежных делах был очень щепетилен и таким образом отблагодарить себя просто не давал и даже обижался.
Один раз пришлось ехать рядом с ним на специальном кресле для второго водителя – мест не было. Приходилось вставать каждый раз, как кому-то требовалось зайти или выйти… Неудобно, но тогда об этом даже не думал – надо было ехать, значит – главное ехать, а все остальное… Дело происходило зимой, в самом разгаре, во время пиковых морозов.
Вдруг навстречу нам попадается грузовичок-«хлебовозка», который на всем ходу проскочил мимо мужичка, отчаянно голосовавшего на обочине.
Погрозив кулаком водиле грузовика, он остановился напротив мужичка и посигналил тому. Но ехать ему надо было в обратную сторону.
Давай, залазь сюда! – нетерпеливо, тоном, не терпящим возражения, скомандовал дядя Миша в ответ на какое-то блеяние промерзшего пассажира. Через километр-другой навстречу попалась рыжая «Татра» – рудовозка. Наш водитель несколько раз «мигнул» ей фарами. Рыжий внушительный самосвал остановился. Водитель вылез и подошел к окну дяди Миши.
Здорово! Довези мужика до Мурманска, околел совсем!
Довезу до Колы, мне в Молочный.
Ага! А ты знаешь, тут один чудак его в такой мороз не подобрал!
Поприезжали уроды за длинным рублем! – заворчал водитель, рисуя портрет «урода», полушопотом, чтобы женщины не слышали, в сочных выражениях. Он забрал пассажира и через минуту, отчаянно рыча, «Татра» скрылась где-то в морозной дымке, лязгая цепями на колесах..
Нельзя оставлять людей на обочине, особенно зимой! Холод – собачий, машины – редки! А вдруг замерзнет! На чьей совести душа будет? Вот то-то! Поэтому, кто так делает, мы воспитываем. Да, и еще денег зимой тоже грех с попутчика брать! – пояснял мне он.
Я недоверчиво хмыкнул.
– Чего хмыкаешь, старлей! – обиделся он, – Мы на Севере, а тут природа такая, что она всегда человека проверяет! Заметил, как «Татра» остановилась сразу и без вопросов? А не мог он не остановиться! Автобус людей везет, морозяка такой давит, а вдруг помощь нужна! Северянин! – уважительно подчеркнул это слово дядя Миша и назидательно приподнял палец: – А кто наши правила не соблюдает, людей бросает, то – придет время, Север ему так даст под дых, что… Да, Север – он живой, он все видит! Да ты не хмыкай и не сомневайся! Было такое, я знаю! А этого, с «хлебовозки», скажу кому— поучат!
Выводы о человеческих качествах северян, «природно-климатически обусловленных» я сделал давно, после нашел тому множество логических объяснений.
Отсюда и гостеприимство, «чувство локтя» и терпимость к ближним. У нас нет змей вообще, всякие поганки и поганые люди не приживаются. Даже в наше, такое-разэдакое «Время танцора».
Только у нас еще можно наблюдать «парковку» детских колясок с малышами у магазинов. Даже теперь. Они без присмотра, ну и что? Прохожий если только покачает коляску с орущим карапузом, пока его спутник влетает магазин с воплем: – Эй, чья коляска с белыми полосами? Маманя, иди скорей, там тебя на всю улицу дите кличет!
Наблюдая эту картину, жена моего московского друга пришла в ужас. А у нас по-другому и не бывает! А друг заметил: – Да уж, у вас людские отношения остались! – И добавил с сожалением: – еще или пока!
Кстати, даже в Москве наши портятся дольше всех! И даже – не все! Сопротивляются, как могут!
Через какое-то время меня перевели на другой корабль, в другой гарнизон. А дядя Миша продолжал вертеть «баранку» старого «ЛАЗ» а, потом пересел на «Икарус» яркого пожарного цвета.
А потом, видимо по возрасту, пересел сначала на пригородные, потом – на городские рейсы.
Да, возраст и время…
А совсем недавно, в Питере, встретился со старым приятелем-сослуживцем, вспомнили наше лейтенантство, поселочек между скал и озер, автобус, гостиницу и нашего дядю Мишу.
Наверное, многие его помнят, как его звали – наш дядя Миша.
Служба не зависит от погодных условий, природных катаклизмов, времени суток и регламента рабочего времени. Тяготы и лишения службы – помимо объективных и необходимых – часто организуются неумением начальников, размандяйством и хитрыми или наглыми хищениями всех довольствующих структур…
Служить всегда трудно, но часто – весело… Но не сразу, а когда все это вспоминаешь через десятки лет…
Виктор Горкин был разбужен сердитым звонком телефона. В комнате – темно, тепло, уютно. А вот за окном… За окном мела метель, ветер подвывал в трубах, гремел подоконниками, трудолюбиво наметал сугробы, мстительно предвкушая радость дорожников и дворников. Судя по раскачивающемуся фонарю напротив окна, и светлым пятнам, пробивающимися сквозь шторы – шторм был уже вполне приличный и обещал еще подсобраться с силами. То-то в море веселье! Однако, телефон не унимался! «По ком звонит колокол?» Ага, если телефон бесится именно в твоей квартире, у твоей кровати – значит, с той стороны линии, с той стороны трубки ищут именно тебя! А – жаль!
Хм, квартира была его, точно его. К сожалению… Теплая женщина, уютно свернувшаяся калачиком под одеялом – тоже была его. В смысле – его женой… Следовательно – чудес ждать не приходилось и трубу надо брать! Он мысленно выругался… А может, все же и шепотом?
– А будильник-то еще и не звонил! Нет, конечно, вот гады-то! – вслух, шепотом сказал он. Но куда же деваться, коли надо?!
Верная жена натянула одеяло себе на голову и упорно делала вид, что ее это не касается. Совсем-совсем! Где-то так…
Пять тридцать на часах… Нет, ну матерь вашу…. Не смешно даже! Телефон начал уже подпрыгивать на столике от нетерпения. Красный корпус начал светиться в темноте. Так казалось. Не унимаются! Мало ли чего могло произойти?
Решительно сорвал трубку, и:
– Капитан 2 ранга Горкин! – рявкнул он, вложив в эти слова весь доступный ему сарказм и закипающее бешенство. Тихое бешенство – ибо дежурный уж точно не был виноват – это если объективно.
– Здравия желаю! Доброе утро, Виктор Николаевич! – донесся из неведомой дали жизнерадостный голос дежурного лейтенанта.
– Всяк карась на флоте знает – утро добрым не бывает! – назидательно проворчал Горкин, – Учу-учу – одни двойки! Да уж ладно, добивай мое настроение до конца… – разрешил он.
– Так вот, Виктор Николаевич, на Горбатом ночью мордобой случился. Даже кому-то челюсть сломали. Начальник штаба приказал выслать туда праздничную делегацию, а от нас шеф сказал передать вам!
– Кроме меня никого не нашлось? – заворчал Горкин. по привычке прикидывая очередность выездов на сюрпризы.
– Разгуляев после дня рождения, шеф сказал, чтобы он мозги в порядок привел, а остальные в разгоне, отбодаться не получится!
– Машина зайдет за вами минут через двадцать, уже с полным составом группы!
– отрезал дежурный.
– Понял! Отбой! – сказал Горкин и грохнул трубкой, от всей души. Жена и ухом не повела, укрылась только одеялом с головой. Привычная!
Включить чайник, отмахнуть куски колбасы и хлеба от буханки, соорудить бутерброды чудовищных размеров – дело двух минут, В портфеле уже лежали полотенце, несессер с бритвой, мыльницей и зубной щеткой – так, на всякий случай. Вообще-то Горбатый, где было размещено маленькое отличившееся сегодня подразделение, был рядом – в паре часов пути, на машине. Можно и катером – но залив, не надо быть Вангой, наверняка закрыт по случаю взбесившейся непогоды.
За окном уличный фонарь раскачивался, словно пьяный после крутой попойки, и не оставлял на скорое улучшение погоды никаких надежд.
Чмокнув жену на прощанье, Горкин спустился вниз. На ветру стоять было как-то безрадостно, как и предполагалось "уазик", русский джип – задерживался, заплутав среди типовых домов и узких улочек.
Укрывшись от ударов ветра за стеной крыльца, капитан 2 ранга ловко прикрылся полой шинели и закурил с первого раза. Опыт не пропьешь – он еще помнил, как это делается на открытом всем ветрам ходовом мостике престарелого сторожевика.
Впереди была работа – он уже прикидывал, что и как надо сделать в первую очередь, что оставить на потом, кого спросить, кого ткнуть носом.
Доктор-то уж наверняка будет в рабочей группе, по дороге обсудим – отмахнулся он от неприятных мыслей.
Вдруг подъездная дверь с треском и грохотом распахнулась, застонав старыми, изношенными петлями. Ее кто-то крепко ударил изнутри.
Из желтого светового квадрата, скупо освещенного тамбура, выкатился молодой пес, мускулистый боксер Буч, с белым подтянутым брюшком, как будто прикрытый чепраком сочного шоколадного цвета. Это он регулярно выносил своей мощной грудью преграды к свободе, грохоча на весь подъезд и навлекая на хозяина постоянные выговоры и сочные пожелания соседей.
“Да, у хозяев собак жизнь – не забалуешь! Погода – не погода, подъем – и – вперед! Даже в воскресенье, даже в редкий выходной! Но, собачники авторитетно заявляют, что Творец хозяевам собак за это отмеряет дополнительно 15–20 лет. Кто знает? Но Бог никогда не забывает добрых дел, может быть, и правда – оно того стоит?”
Сосед с верхнего этажа, здоровенный, крепко сбитый мичман, когда-то служивший на подводной лодке, а теперь дослуживавший на торпедной базе подплава, потягиваясь, вышел на крыльцо. На лодку бежать не надо, какой бы шторм не ожидался. А эллинги и здания МТБ не сдуть даже ураганом, как ни проси. Все надо делать вовремя – и служить на лодке, и красиво уйти с неё! Кирпичные и бетонные корпуса и ангары торпедо-технической базы не сдует даже ураганом! Вот выгуляю пса, позавтракаю, побреюсь-помоюсь и, не спеша, погребу на служб, укрываясь от зарядов колючего снега с ветром! – думал он. Бучу эта снежная круговерть не понравилась. Он быстро делал все накопившиеся за ночь собачьи дела, нетерпеливо поглядывая на хозяина. Из-за снежинок, забивавших его короткий нос, он даже не мог толком обнюхать территорию перед подъездом, которую он, как порядочный кобель, не без оснований считал своей и старательно ее метил – к неудовольствию соседей. Природу не обманешь! Пес во всей обозримой дали не заметил ни одной кошки – что они – дуры, шляться в метель, да еще в такую рань? Сидят по домам или в теплых подвалах, кому не повезло с хозяевами…
Однако, эта малоприятная прогулка затянулась, решил было Буч. А хозяин тем временем не на шутку увлекся выковыриванием снега из-под порожка подъездной разболтанной, видавшей еще те виды, дощатой двери.
Пёс заворчал. Ноль внимания! Потом басовито гавкнул, привлекая внимание. Хозяин повернулся к нему и недовольно спросил: – Ну что тебе? Нагулялся?
И именно вот тут, вдруг, с укором глядя в глаза мичману пес сказал, с хрипотцой в голосе: – Да, конечно! В такую хреновую погоду порядочный хозяин и собаку за порог не выгонит! Пошли домой! У меня вся шерсть уже снегом набита!
На некоторое время воцарилась тишина. Даже подвывания метели на мгновение затихли!
Мичман перекусил сигарету пополам, и сел в сугроб. Там было вполне уютно. Какое-то время он таращил свои большие глаза из-под мохнатых бровей. Огляделся – ни одной человеческой души вокруг!
Буч нетерпеливо поскуливал, пытаясь извлечь хозяина из кучи сырого снега, переступая с лапы на лапу – мокрый снег забился ему между подушечек.
И тут из-за стены родного подъезда появился Горкин.
– Ты чего сел-то? Задницу напрочь отморозишь! А может еще какую деталь понужнее? – заботливо поинтересовался офицер.
– Ты знаешь, Николаич, со мной Буч сейчас разговаривал! Ей-богу не вру!
– Гена, а ты точно вчера не… того этого? У вас, торпедистов, "шило" чай, не переводится-то? Знаю я вас! Шурани у тебя на кухне – на антресоли пара другая литров найдется? Да что литров – трехлитровых банок, если я что-то еще вообще понимаю в службе! Особой очистки? – посмеивался Горкин. Судя по тому, что мичман промолчал, хватая воздух открытым ртом – Горкин угадал. “Тоже мне, Бином Ньютона!” – как говаривал кот Бегемот.
– Да ты чего, уже дня три как… ни в одном глазу! Или два? Но давно!
– Так иди домой, вон пес замерз, от холода и заговорил! Бывают такие случаи! – Чего – то ноги отнялись! – пожаловался мичман, вот как с лодки ушел – так все, чем тогда не доболел – на меня и рухнуло! Болячки в очереди стоят! – тут мичман сокрушенно покачал головой.
– А теперь еще и галлюцинации! Приехали, блин… – “посочувствовал” Горкин, – Ничего-ничего! На гражданку выйдешь – еще хуже будет! – утешил офицер соседа Смотри, только, не запускай болячки! На гражданке нужно железное здоровье, ибо больного на себя ни одна приличная гражданка не подпустит даже на толщину рубашки! – резюмировал разговор офицер.
Глядя на удрученное лицо соседа, Горкин не выдержал и рассмеялся: – Да ладно, Геннадий Алексеевич, плюнь и разотри! Это я тебя разыграл, вон там за стеной от ветра и снега прятался!
В это самое время из-за поворота выкатился штабной "уазик", лихо развернулся, почти на «пятке», распахнулась задняя дверь справа, кто-то призывно махал ему. Горкин влез в дверь, на ходу здороваясь со знакомыми офицерами, тоже – не свет, не заря – отправленными куда-то в метель и темень. А куда денешься? Служба.
Плюясь непрогоревшей смесью, отчаянно покашливая, машина вывернула за угол и ее тут же спрятала метель под свой плотный белый полог…
А мичман Ухналев поднялся на третий этаж, к своей квартире. Там уже стоял Буч, нетерпеливо пытаясь открыть обшитую утепленным дерматином дверь, и ворча на хозяина.
Пес быстро устроился на своем стареньком уютном диванчике, положил умную голову на лапы и пытливо смотрел на хозяина. В комнатах – оно теплее, но не при хозяине же? Можно заработать и тапочком – за нарушение порядка… флотского порядка!
Геннадий тем времен сбросил куртку, прошел на кухню. Все домашние спали, как сурки в норках, досматривая самые сладкие сны перед пробуждением. Кому – в школу, кому – на работу…
Однако, этот Горкин – обормот! Хотя, если честно, еще и не так безобидно разыгрывали… Бывало-ча!
Наполнил миски Буча едой, поменял воду. Боксер подошел к ним и принялся трудиться. Прогулка на холоде способствует аппетиту!
Сердце как-то ныло и быстро билось… На погоду, наверное! Геннадий достал флакончик валокордина, собирался было накапать в мерный стаканчик, но задумался. Махнув рукой, из – за банки с сахаром он вынул фляжечку с коньяком – доктор с бывшей лодки настоятельно рекомендовал. Нет, доктор-то много чего полезного рекомендовал, но вот коньяк запомнился почему-то лучше всего.
Гадость, конечно, опять же – вред организму, но сто грамм еще никому не вредили!
– За наших в море! – прошептал он сам себе, на секунду представив лодку, зарывавшуюся в холодные, черные валы, и проваливавшуюся куда-то между ними… Вспомнил и офицеров, которые ехали черти-куда, сквозь заносы и удары ветра разбираться с чужой дурью, глупостью и их последствиями..
Служба – что поделать?
Он не спеша, наслаждаясь, выпил, осушил хрустальную рюмочку и закусил кусочком хорошей белорусской колбасы. Подумав еще, Геннадий занюхал валокордином прямо из-под крышечки. Вот теперь – вроде всё! Он удовлетворенно кивнул сам себе, прижмурился, ожидая эффекта. Ага!
Пора было собираться на службу….
Пришел Геннадий на службу, в цех а там две торпеды к стрельбам расчеты готовят, еще с раннего утра. Его появление послужило предлогом сделать перерыв. Работа, она не тяжелая – не гранит долбить и не мешки таскать. Но требует напряжения и внимания – не дай бог – чего не так! Курящие – на перекур, остальные пошли в комнату отдыха, где уже закипал вполне приличный кофе. Для желающих стояли вскрытые банки сгущенки, горки рафинада, чисто вымытые кружки.
Стремясь переключить внимание, Геннадий рассказал, что у него родной Буч заговорил с хозяином языком упреков. Прямо – как ворчливая жена.
Сдержано посмеялись. А тут Анатолий Колотунов, возрастной и заядлый охотник и рыбак, в тон, добавил:
– А знаете, аккурат прошлой осенью, у нас тоже собака заговорила! У Сашки Трефилова Якута знаешь? Вот уж охотник, ни капли посторонней крови!
Откуда-то из Сибири привез! Все кто понимают в охотничьих собаках на боровую дичь – от зависти пьют горькую!
Итак, поехали мы на охоту. Погода – блеск, на рябчика пошли. Все нормально, люди тертые, все – как надо, а вот Трефиловский начальник, Илья Мезенцев – тот поехал от нефиг делать – не то – жена выпить не дает дома, не то – просто не дает. А ружье хорошее, все снаряжение дорогущее! И тут Якут поднял рябчиков… А этот горе – охотник – бах! Бабах!.. Прямо – по Луне, которая еще не успела спрятаться! Рябчики полетели помирать, а Якут – несется к Сашкиному начальнику и сбил его прямо в снег! И говорит ему человеческим голосом: – Куда же ты, рукож… криворукий палил? Я тут старался, бегал, искал, нос чуть не отморозил! А ты… Смотрим мы втроем на Якута – а дар речи пропал! Причем – слышали все втроем и – слово-в-слово!
– Ага! Ты нам еще и расскажи, что вы не пили!
– Да чтоб мне провалиться! – поклялся Колотунов, да еще и не то бывает! Кто на охоту не ходил, за дичью не бегал – то много чего пропустил! А собаки разговаривают! И медведи тоже! Когда мы в Карелии три года назад поставили палатку и туда набились в спальниках, костер прозевали – потух, а кострового на охрану не выставили…. А когда стемнело, вдруг морда медвежья, аж вся седая, отворачивает полог и говорит голосом егеря: – Вот мне и ужин! А вы банда идиотов! – сплюнул затем, и исчез куда-то! Во как! А вы – собаки, собаки…
Начальник отделения военно-морского госпиталя подполковник Игорь Царёв щедро насыпал в свою большую фарфоровую чашку хорошего растворимого кофе.
Продукт был финского производства, ароматный и удивительно вкусный. Конечно, Царев бы и свежемолотый заварил, который убежденно считал куда как полезней. Да только достойных но условий пока нет. Ни кофе-машины, (мечта!) ни примитивной плиточки с одной конфоркой, чтобы вскипятить бронзовую джезве всего на две чашечки. Сам и виноват – лично не создал, а всякое командование любит, чтобы их подчиненные жили и служили по-спартански, и чем «спартаннее» – тем лучше. Сами мы, мол, так и жили с петровских времен, а, значит, и вы проживете.
Наверное, этот кофе там и растет – где-нибудь под Хельсинки, на соснах или рассыпанным на можжевельнике. А то и – прямо в их северных тундрах – подумал Сергей, – Прямо вот так, открыто. И поэтому, даже в растворимом виде, он стимулирует бодрость и тягу к радостям жизни.
День сегодня был – не плохой, не хороший, а – как обычно, «по накатанной дорожке» – Утренний обход, общение с больными, когда знаешь наперед, что спросишь что ответят, о чем спросят тебя…
Потом прием больных и просто клиентов амбулаторно, по знакомству, да и просто потому, что нельзя отказать или даже послать – по-русски, далеко и надолго… Надо хотя бы выслушать, проявить участие и… лечить, то есть – врачевать добрым словом! Прав был коллега – Гиппократ: «Врач – философ; ведь нет большой разницы между мудростью и медициной» Будешь тут мудрым, даже если не хочешь…
… Опять же – справки, на оружие и машины. Текучка, блин! Ординатор, молодой майор, учится в Питере настоящему делу военным образом, психиатр поликлиники – на больничном, с малышом и неизвестно, когда выйдет. Никуда не деться! Надо бы в одну караульную роту сходить, на молодых бойцов глянуть – так и нет, зато и повод есть заполнить многочисленные журналы для ублажения грядущей проверки мед службой тыла ВМФ.
– Ничего, прорвемся! Вот только обещали нажаловаться на него «флотоводцы», аж начмеду флотилии, а то – и начальнику штаба. Ай, каждый день жалуются! Пусть сначала документы почитают! – ворчал врач.
Дело было в том, что приходили недавно лейтенант с бойцами и приводили «клиента». Лейтенант, свято веруя, что его командир подлодки – «Царь, Бог и воинский начальник!» безапелляционно заявил, мол, командир приказал вам госпитализировать этого бойца. Для очистки совести глянул на бойца, задал пару вопросов. Всё ясно – отец-командир решил использовать психиатрию в воспитательных целях – то есть необходимости нет.
Не стал он тогда проводить ликбез, малый выполнял приказ, поэтому разъяснять надо командиру, который от скромности, как говорится, не умрёт! Разве только апломб задушит! Не худшее качество для командира, но как говаривал все тот же товарищ Гиппократ, «Все хорошо в меру».
Нажалуются, наверное – чуть что – звонят начальнику. А тот – не разбирается, прав или нет, а сразу «реагирует»! И считает – как правило – дополнительные знания – лишними. Своих хватает!
Вот как устроен мир – все вокруг жалуются на недостаток удачи, денег, связей… Вот хоть бы кто пожаловался на недостаток ума! – хмыкнул врач.
И тут, действительно, назойливо зазвонил телефон. Царев вздохнул и поднял трубку телефона гарнизонной АТС.
Будучи в статусе начальника психиатрического отделения ВМГ, он имел обыкновение представляться: "Директор Дурдома". Обычно народ пугался и пару минут молчал с той стороны "трубы", приходя в себя. Друзья и коллеги были знакомы с этим приемчиком. Начальники – как правило – не звонили – ну, максимум начальник госпиталя, который пропускал такие шутки коллеги мимо ушей и разговор после шёл по существу. Вообще-то у врачей с юмором все в порядке, в любом ранге. Как правило…
А тут… – звонок.
Нет, ну кто может трезвонить с утра, сюда, "на выселки"? Только младшие офицеры со своим "Эльдробусом", что в переводе с военного сленга означает – личный состав, эль/эс, Л/С, что в разных документах и означает в сокращенной форме это выражение.
Царев осторожно поставил чашку с кофе на стол, да так, чтобы случайно не заляпать очередной документ и громко представляется: – Директор дурдома слушает!
С той стороны обычная тишина, а потом подозрительно знакомый голос, недоверчиво спросил: – А с кем это я разговариваю?
У "директора дурдома" быстро сложились два и два, и уже "по-военному" четко доложил – Начальник психиатрического отделения госпиталя подполковник Царёв, товарищ командующий! – Вот, ответ не мальчика, но мужа! А то я уже испугался, что ошибся номером! В следующий раз выясни – с кем говоришь, а потом шути! Заикой оставишь!
А теперь скажи…
Дальше пошли вопросы по делу, командующий флотилией готовился к выступлению, потребовались кое-какие специфические данные и ему было не до воспитания офицеров. А то "директор дурдома" мог бы и здорово нарваться. Командующий "зверем" не был, но и кротким нравом особенно не отличался, а к мнению подчиненных он относился с интересом, справедливо полагая, что именно для этого и существуют главные специалисты. Хорошо бы еще – и лучшие в своей области!
И все-таки, вопросы по командиру лодки и его «приказу» на госпитализацию командующий вскользь, но задал. Игорь был готов, и пояснил правовой порядок этой ситуации, и о том, что кое-кто может нарваться на прокурора, если документы читать не будет, и махнет рукой на своего начмеда на лодке.
– Все ясно! – ответил адмирал, готовьтесь на понедельник, на совещание, я там вам прилюдно задам кое-какие вопросы.
Расширенный Военный Совет, который проводил командующий в ДОФе по вопросам дисциплины, заболеваний и профилактике суицидных происшествий. Такой случай как раз имел место у соседей.
Подняв Царёва при всем честном народе, он задал врачу уточняющие вопросы, к которым Игорь был готов.
И тут, в ответ на некоторый шумок в рядах, устроив раздолбон всем «засветившимся» начальникам, он подвел итог: Подполковник Царев! Ввиду серьезности обстановки, назначаю вас своим заместителем по психиатрической части и всем выполнять указания – в части касающейся!
Бегло глянув. Украдкой, по рядам офицеров – нет ли женщин, которые уже тогда появлялись в наших рядах – он выразил свое мнение в форме высочайшего повеления: – Царёв! Слушайте сюда внимательно: Если по кому-то из матросов, мичманов и даже офицеров будут сомнения по вашей части – немедленно, рысью, – в…., на завод – изготовитель! Увольнять, как там у вас положено через медкомиссию! Мне плевать, сколько у меня будет матросов – 10 тыс и 9999! А не то… Вооруженные Силы не воспитательное и не профилактическое учреждение! Они созданы для войны!
Царева еще долго ехидные коллеги называли: «Товарищ замкомандующего!»
А начмед флотилии, заслуженный врач РФ полковник Садовников зашел как то на отделение, попросил чашку кофе (без молока и сахара, говорил – так больше кофе получается) сказал: "Вот, дорогой Игорь, разве, служа у черта на рогах, на самой Новой Земле, ты предполагал ли, что когда-нибудь, ты получишь такую высокую должность? Даже у меня такой нет! Выходит я теперь тебе должен подчиняться?
У Игоря, на стене, над окном висел классный рисунок, почти в 3D, выполненная медицинская эмблема, та самая…
Садовников удивился: А, смотри Игорь – точно – «Тёща ест мороженное»! Моя тёша! Нет, точно – на мою тещу похожа, когда она в наши споры с женой влезает! И, улыбнувшись, с видимым удовольствием, глотнул, смакуя, приятный кофе.
Вечер опустился на берега быстрой реки. Рыбаки собрали свои снасти, убрали в багажники. С утра – домой, больше ста километров!
… и начались разговоры, история и воспоминания…
– Когда мы были на практике – начал рассказ Николай Иванович Бардин, в не таком уж далеком прошлом – командир РПК СН, а теперь – военпенс со стажем, как раз развернулись масштабные учения, и мы по тревоге вышли в море для участия в этой серьезной военной игре И все для нас было впервые, и вновь!!! Дальше было все, что запланировано – отстрелялись удачно, на отлично. Командир облегченно вздохнул, сыграл пару «дежурных» тревог, остался доволен на уровне общего успеха. А потом ушел вместе с доктором в кают-компанию – играть в шахматы. У них был какой-то перманентный турнир, с трехзначным счетом.
И вдруг – у одного из мичманов случился приступ аппендицита. Вроде бы рядовой случай – именно для этого корабельные врачи дежурят в госпиталях, проводят самостоятельные операции. И у них в послужном списке отмечали, сколько таких операций успешно проведено ими самостоятельно – вроде, как количество сбитых врагов на фюзеляже самолета военного летчика. Я помню, в некоторых автономках доктор вырезал из внутренностей морского волка, а то – и у двух сразу, вспухший аппендикс – так, между двумя партиями в «кошу», перед чашкой кофе.
Корабельный доктор Корбан был опытным врачом, и саму операцию выполнил блестяще – как учили. Удалил он воспаленный аппендикс, не дал пути осложнениям всяким. Но дальше все пошло не так…
Мне трудно говорить о специальных деталях – ваши, доктор, нюансы мне – попросту неизвестны, но, в двух словах, как я тогда понял, все выглядело примерно так – местный наркоз на больного мичмана почти не действовал. Да и времени прошло – ого-го-го, может чего уже и забыл, так что – не обессудьте! Выбор средств у медиков тогда был намного скромнее, а типовой общий наркоз, как понимаете, тогда на лодке запрещен по определению. Или ограничен – уж не знаю! Представьте, что в прочном корпусе вдруг разобьется банка с ним, или там – ампула, смотря – в какой таре, уж и не знаю. И вся лодка тогда – под наркозом?
– Ну, это вряд ли! – возразил бывалый знаток Рюмин.
– По нашим тогдашним понятиям здоровых двадцатилетних балбесов, этот мичман был ужасно старым – ему было целых тридцать шесть лет! Мне бы сейчас такую старость! – мечтательно прищурился Николай Иванович и продолжал: – И был он коком-инструктором с комплекцией, соответствующей профессии, да плюс еще любителем выпить. Нет – даже профессионалом этого малопочтенного дела – это точнее! А куда денешься! У нас даже умные люди хвастаются, что могут выпить на полбанки больше своего друга, а, уж – тем более – врага!
Поэтому, у него на животе была солидная жировая прослойка, основательно пропитанная (по серьезным подозрениям доктора) спиртом и его компонентами.
– Ну, прямо уж так! – скептически покачал головой Рюмин.
– Да говорю же – я не знаю, за что купил – за то и продаю! – отмахнулся старый подводник, сбиваясь с нити рассказа.
– Доктор, помолчи – дай послушать, тем более – мы сами тоже ни хрена в этом не понимаем! – поддержал Николая Ивановича недовольный Егоркин – будет охота – потом разъяснишь!
– Значит, – продолжаю! – опять поморщился Бардин. Как командир до мозга костей, он не привык, чтобы его перебивали, да уж теперь на нахала не рявкнешь с высоты своего служебного положения… Теперь поможет не авторитет власти, а только просто – авторитет.
– Короче, так или иначе, но завершить операцию доктор не мог, через несколько минут после укола, больной уже кричал, как резаный!
После выхода на связь с берегом, сначала было принято решение передать больного на один из крейсеров, ходивших аккурат в этом районе. Там была оперативная бригада лучших врачей флота! На всякий случай!
Но на Баренцево море налетел такой шторм, что тяжелый, в тринадцать тысяч тонн водоизмещения, наш атомный ракетный подводный крейсер заметно покачивало уже на пятидесяти метрах! Как же валяло на горбатых валах просто крейсер – можно было только гадать! При таком раскладе могли потерять и больного, и еще и тех, кто будет участвовать в этой передаче с корабля на корабль.
Озабоченное командование молчало, а на очередном сеансе связи мы получили команду идти в Североморск и там сдать больного в главный госпиталь. Только идти было туда совсем не один день, да!
Врач на лодке был, понятное дело, единственным медиком. Он не отходил от больного и не спал уже третьи сутки. Из добровольных помощников, определенных в санитары, никто долго не выдерживал. Мы лишь посмеивались – тоже мне, мол, вояки! А зря смеялись-то! Гордыня – она наказуема!
Один только старпом Алексей Викторович Цаплин держался, иногда ему помогал замполит, и лишь тогда доктор мог позволить себе отдохнуть хоть короткое время – все-таки, старпом, он конечно – большой человек, но… не врач. А мало ли что? И через каждые десять минут он вздрагивал, открывал свои покрасневшие от бессонницы глаза и осматривал мичмана, в поисках тревожных симптомов. «Жив! Дышит! Спит!» – облегченно вздыхал он и опять проваливался в полынью сознания между тревожным сном и явью.
Командир освободил старпома от ходовой вахты и сам, практически, не покидал Центральный пост. Лодка шла ровно, лучше автобуса, стараясь не изменять глубину. Экипаж находился в отсеках, переходы между ними были сокращены до минимума – по мнению доктора, так можно было избежать перепадов давления, которые болезненно отражались на самочувствии больного мичмана, лежащего на операционном столе с разрезом на животе и с оголенной частью кишечника. Б-р-р! Как вспомнишь. Так и в дрожь бросает!
– Старпом, дай воды! – то требовал, то просил мичман, уже забывший про субординацию и служебные приличия. Он то – плакал навзрыд, то капризно орал на всех! Где-то он уже прощался с этим миром, и ему было совершенно наплевать на все эти междолжностные условности.
– Нельзя тебе, Леня! – мягко, но решительно отвечал Цаплин, и промокал его губы влажным тампоном. Тот жадно облизывал губы, а затем начинал цветисто, с картинками, материться. А старпом тем временем смачивал салфетку специальным раствором и бережно накрывал ему сочащийся разрез. Тяжело было мужику, да и старпому было не легче – можете представить себе картинку и густой запах, в котором приходилось все время находиться непривычному к этому человеку! Ёклмн! – добавил Бардин эмоций в свой обстоятельный рассказ, опять вспоминая те события.
– Выкроив спокойную минутку, командир обычно входил в амбулаторию, присаживался на кожаное сиденье табурета-разножки.
– Как дела, мужики? – спрашивал он. Доктор вполголоса докладывал ему по состоянию больного. Командир согласно кивал, и спрашивал мичмана: – Как, держишься?
– Держусь кое-как! Товарищ командир! А последнее желание можно сказать?
– Тьфу на тебя, Леня! Скоро уже долетим, как на ласточке! Заштопают тебя в главном госпитале в лучшем виде – вон, сам комфлота персонально каждый сеанс твоим здоровьем интересуется. Еще будешь бегать, как новенький!
– Ага! Только я, когда до госпиталя доберемся, кроме твоего апендикса, попрошу-ка язык и еще кое-чего тебе укоротить! – проворчал старпом вполголоса.
– Нет, товарищ командир! – настырно вмешивался мичман – Дайте мне стакан воды, пистолет и два патрона! Выпью воды, ни в кого стрелять не буду – только в старпома и в себя! Больше ни в кого, точно говорю!
– А старпома-то за что? – изумился командир.
– Да воды не дает, гад, издевается! – обиженно сказал больной, покрывшись испариной.
Короче, потребовались новые санитары – чтобы как-то разрядить обстановку – старпом, при всей его силе и выносливости – тоже не был железным человеком…
Перепробовав всех записных внештатных санитаров, с которыми доктор, согласно расписанию, эпизодически проводил теоретические занятия, и, признав их полную профнепригодность в качестве санитаров в операционной он лично изгнал с их позором. В процессе борьбы выяснилось, что забыли про пришлых приписанных курсантов.
– А что? – сказал старпом, почесав рано седеющие волосы на затылке. – Парни – здоровые! Опять же – вахты не несут, урона для боеготовности не будет, да и приобщаться к реалиям жизни пора! Хрен его знает, что может в нашей службе и когда пригодиться! – резонно заметил Алексей Цаплин.
Сказано – сделано! Офицер взялся за телефон внутрикорабельной связи и, через несколько минут, курсанты уже построились перед амбулаторией, спиной к толстой трубе ракетной шахты.
Критически оглядев нас, доктор сказал: – Дело, мужики, предстоит совсем простое: ну, во-первых, не давать больному пить, как бы он не орал, как бы не умолял. Никакой ложной жалости! Если выпьет – ему сразу – лохматый белый песец! Белый-белый! А когда я скажу – так берете тампончик, в воду окунаете, отжимаете слегка и губы, легонечко так, мичману смазываете.
Во-вторых, салфетку надо периодически менять на разрезе. Ну, это я вам наглядно покажу – как да что – ничего сложного! Подумаешь! И все дела! Тем более, сменять друг друга будете, да и идти осталось уже до базы меньше суток, плюс-минус несколько часов. Справитесь. А? – доктор с надеждой заглядывал нам в глаза.
«И в самом деле?» – подумали два здоровенных балбеса – я и Ромеев, – «почему бы и нет?».
– Разрешите, товарищ капитан? – встрял наш Эйнштейн: – А в чем была трудность, что другие не подошли?
– Понимаешь ли, курсант, э-э-э – не все люди адекватно воспринимают вид раны, крови… разное случается. Ну, и… Что здесь главное? Делом заняться, а там и пойдет! Мало ли с чем в жизни столкнетесь, а вдруг практика пригодится? А, вообще, вот вы, можете идти, отсюда – как самый умный. А мне вот этих молодцов хватит! – сказал усталый капитан, внимательно вглядевшись в Олега и втайне что-то заподозрив.
Облачив нас в разовые новенькие бледно-салатовые халаты, доктор отдраил кремальеру амбулатории и впустил «санитаров» в ярко освещенное помещение. После сумерек коридора мы зажмурились, а потом стали приглядываться. Мрачно лязгнула задраиваемая за нами стальная дверь. Я внутренне поежился, и именно с этого момента и начал бояться. Чего? А бес его знает! Но внутренне затрясло. Ох, не надо было нас заранее инструктировать!
Мичман, забывшись, ослаб. Он дремал, лежа на столе, а, у подвесного шкафчика с инструментами, прикорнул старпом, разглядывающий нас сквозь прищур глаз, не поднимая усталой головы.
– Значит, так! – бодро проговорил доктор, завязывая хирургическую маску: – все просто – как апельсин! Берем тампоны вот из этой скляночки, макаем вон ту скляночку с водой. Чуть отжимаем – и, пожалуйста – легко смачиваем больному губы.
«Так, это куда еще не шло!» – подумал я с облегчением. Но доктор осторожно снял подсыхавшую салфетку с разреза, и я увидел зеленоватые – так мне показалось – кишки. Целый мешок! Амбулатория наполнилась тяжелым, плотным запахом мяса и крови – как в мясных рядах на базаре, только – куда как насыщеннее. Мне показалось, что этот запах стал тяжело клубиться вокруг софитов под подволоком, обволакивая всё. И вдруг, яркие софиты, кипящие в свете, а там и сам подволок медленно стронулись с места и стали раскручиваться вокруг меня, быстрее и быстрее, сами по себе, а за ними увязалась и моя голова… Всё! Свет в глазах погас! Откуда-то извне до меня донесся гневный рык старпома: «Ромеев, унесите эту бабу отсюда в отсек!»
– Приятного аппетита! – встрял в рассказ Паша Петрюк, уж очень не любивший таких деталей даже в рассказах, не говоря уж о «натуре».
«Баба – это я!» – обречено только и успел подумать. Тьма сразу и окончательно заполнила мое сознание! – продолжал улыбнувшийся Бардин: – Что было дальше – не помню, даже как встретился с твердой сталью палубы… Очнулся я тогда уже в отсеке. Ориентировка во времени – утрачена была начисто! Пришел в себя я оттого, кстати, что наш командир группы, в разовой рубахе, пахнущей хорошим одеколоном, тыкал мне в нос ватой, очень щедро смоченной нашатырем. Острый запах шарахнул меня в нос так, что аж затылок загудел! Зато сознание полностью включилось, а мрак в глазах рассеялся. Я огляделся – рядом лежал Ромеев, и тоже начал подавать признаки жизни. На душе стало легче – значит, не я один! Сверху же на нас трусливо поглядывал Эйнштейн.
– Ничего, отрицательный опыт – тоже опыт! – утешал он.
– Ты бы помолчал! – огрызнулись мы с Геной Ромеевым хором. А то ка-а-к сейчас подымется…
После нашего позорного изгнания меня сослали в кормовой отсек. Там, за пультом и вокруг него сидело несколько человек: офицер, мичманы, матросы. Все в одинаковых комбинезонах «РБ», все одинаково изнывали от любопытства. Я оказался в центре внимания и сразу же почувствовал в них благодарных слушателей. Во мне враз проснулся дар художественного слова!
Я не стал заставлять себя долго упрашивать, и, в ответ на вопрос: – «Ну, как там?», сразу же охотно рассказал, как оно – там! Для убедительности иллюстрируя жестами рук…
Воспоминания и переживания были очень свежи, впечатлений – хватало! Эх, я и рассказал – какой он теперь, этот Леня, какие у него (пардон за натурализм) кишки, как там здорово пахло, и какие там софиты… При этом я отчаянно корчил рожи, не скупился на сравнения! Все было натурально и убедительно!
В самый апогей моего актерского триумфа, один из мичманов БЧ-5, очень плотный и крепкий, с бритой до блеска головой, сидевший верхом на дюралевом ящике с ЗИЛом, слушая мой рассказ и наблюдая за оживленной, образной жестикуляцией (надо же было эмоции куда-то выплеснуть?), вдруг тонко ойкнул и… обрушился вниз, врезавшись головой в острый край дюралевого шкафчика для изолирующих противогазов.
Бац! – раздался глухой удар. Шмяк! – упало на палубу тяжелое большое тело мичмана. Из рассеченной на голове кожи потекла темно-бардовая кровь. Мичман не шевелился. «Ух, ты!» – испугался я.
Все замерли… и осуждающе вперили в меня свои взгляды.
Один старшина побледнел и впал в полный ступор. Его успели подхватить и усадить в кресло вахтенного. Еще один! Н-да-а, кровь на белом фоне бритой кожи производила впечатление… Мало бы кто отмахнулся равнодушно!
«Бить будут!» – уверенно решил я. Но все как-то все замерли, кроме командира отсека. Тот вовремя и быстро метнулся к отсечной аптечке, вскрыл ее, порвал перевязочный пакет и приложил его к открытой ране. И бегом-бегом, вместе с еще одним мичманом потащили раненого в амбулаторию – благо, дальше соседнего отсека я не успел уйти. А вот если бы я дошел до самого кормового? И вырубил бы своим рассказом тамошнего обитателя? А то и самого командира отсека? Н-да-аа, сколько бы народа было бы мне тогда искренне благодарны! Через какое-то время появился смеющийся командир отсека, тоже в красках передал мне возмущение врача, которому пришлось зашивать рану мичману, нечаянного доведенного мною до потери всяческой сознательности. Мне, мол, теперь надо прятаться от доктора пару недель, а то он за себя не отвечает! Он клятвенно обещал тебе всё припомнить разом! Да, как-то нехорошо получилось, вроде бы специально новую гадость бедному доктору организовал! Мало ему своих было, так еще я нашелся под ногами путаюсь… Бритая голова мичмана со швом аккурат посередине, заклеенным пластырем, навевала озорные ассоциации. Судя по смешкам – не только у меня… Мичман, походя, ткнул меня в плечо и под нос подсунул увесистый кулак. Но он был отходчив – как многие люди крупного телосложения.
Ранним утром мы всплыли, лихо вошли в залив и, придерживаемые буксирами – «пароходик»-то наш – такой, что будьте здоровы – встали к причалу, где ждали уже санитарные машины и врачи.
Мичмана Леню, прочно и надежно привязанного к носилкам и укутанного одеялами, вытащили через один из люков на ракетной палубе. Гигантский плавкран, поднял храброго мичмана, как пушинку, и загрузил в санитарный «батон». Прихватив доктора и пару бойцов – на подмогу, в случае чего, машина сразу же умчалась, завывая сиреной, тревожно подмаргивая «мигалкой».
Через час или около того мы все с облегчением узнали, что операцию, начатую нашим доктором глубоко под водой и черт-знает-где от Североморска, успешно завершили. Целая бригада врачей, самых лучших, достойно справились! Корабельный доктор оказался грамотным врачом и умным человеком, сделал все, так как надо, и даже больше. Сам комфлота, прибывший на причал нас проводить обратно в море, подарил доктору свои часы в знак особой признательности – так в то время было принято. Причем – не только в кино… Леня выздоровел и еще долго служил на флоте. А со старпомом, который скоро стал командиром такой же соседней лодки, они помирились – впрочем, чего ссориться – старпом вовсе не был кровожадным, да и не в обиду сказать – на слишком разных орбитах они вращались, чтобы часто вспоминать друг друга! Такой, значит, был у меня медицинский опыт до сих пор иногда вспоминаю, хотя детали постепенно уже куда-то и ускользают! – смутился Николай Иванович.
– Так сколько ты медицине служил? – ехидничал Рюмин.
– Да целых минут пятнадцать-семнадцать! – честно признался смеющийся Бардин.
– Вот то-то! – победно завершил доктор.
Меж тем, за разговорами, и не заметили, как совсем стемнело и в небе вспыхивали низкие яркие звезды – одна за другой, и целыми созвездиями. – Ну все, спать пора, завтра с утра – в путь! – сказал Бардин, подводя черту. Потихоньку все разошлись по своим спальным местам, кто – в машины, кто – в палатку, стали укладываться. Заметно похолодало и Палыч потащил к костру сучья нарубленного сухостоя, лежащие невдалеке.
У костра остался Бардин, ловко прикуривший свою знаменитую пенковую трубку с головой индейца от кострового уголька, задумчиво шевеля длинным сухим суком горящее дерево и угли, и наблюдая за взлетающими в черное небо яркими искрами. И всем было ясно, что старый подводник уносится мыслями сквозь время к своим друзьям и кораблям…
В одном северном, даже очень северном морском городе, который, между прочим, так и назывался, солидно, ничуть не кокетничая, на самом-самом его краю, там, где у набережной морские волны сердито теребят камни у кромки осушки, старательно вылизывая крупную гальку, стояла старая-старая подводная лодка. Она была действительно очень старая и стояла не как все корабли, у бетонной причальной стенки, Нет! Она давно уже стояла на особом мощном специальном бетонном постаменте, выстроенном надежно и основательно и даже с особым изяществом по всем инженерным законам. Но, честное слово, эта достойная лодка больше всего на свете хотела быть просто, как все корабли флота. Серая субмарина мечтала стоять рядом и вместе с ними, у обычной причальной стенки. Пусть и облупившейся от бесконечных волн, приливов и отливов, затертой черными огромными кранцами. Но её было не найти у обычного, привычного флотского плавпирса, слегка покачивающегося на серо-зеленых волнах в такт неслышному ритму течения, или ветровому волнению, как и положено боевому кораблю. И – хотя бы изредка, ходить в море, чувствуя под надстройкой дрожь и тепло дизелей и живой экипаж.
Но так уж в ее жизни случилось – давным-давно, да так давно, что её совершенно искренне зовут легендой, и о ней знают все-все подводники североморцы, да и не только – североморцы, ее подвиги и бои изучают моряки в своих училищах и академиях… Так или не так, но она выстояла в боях, победила жестокого врага и вернулась домой, в свою базу, сохранив жизни моряков своего экипажа. Это было во времена давно минувшей войны…
А сейчас каждый день она внимательно глядела сквозь прищуренные бойницы иллюминаторов на ограждении рубки вдаль, где выход из залива, где за сопками скрывалось море, часто затянутое кисейным пологом тумана.
Иногда только ветер, старый товарищ, доносил до нее свежее дыхание океана, пряный запах морского йода его глубин, пение касаток и шумную игру китов. Какой уже год стояла она у берега самого-самого длинного морского залива в Заполярье – она уже и сама толком точно не помнила.
По правилам давно минувших лет, она была аккуратно окрашена в зеленовато-серый, а моряки еще говорят – в «шаровый», и не в цвет, а в колер. Это так у боцманов с незапамятных времен повелось, оттенки цвета по особому называются. На флоте покраска военного корабля или подлодки – это целый ритуал, это священнодействие и церемония! Да что там! Это искусство!
Правда, на современных подлодках корпус уже давным-давно не красят. Более полувека его тщательно и любовно оклеивают специальной прочной рупорной резиной. Во время походов она часто спасает лодку от рыщущих враждебных сигналов коварного гидролокатора противолодочного корабля, извечного заклятого противника, или патрульного самолета, напичканного специальными хитрыми буями.
Эту старую лодку красят по всем правилам, как было положено еще до той грозной Великой войны, уже минувшего бурного XX века. Наверное – единственную на всем славном Северном флоте! Почему? Потому, что лодка эта была особенная. Она давно уже не была боевой и просто не могла сама ни выйти в море, ни, тем более, вступить в бой с врагом… Даже если бы таковой вдруг нашелся!
Но, мало того, она действительно была героическая! Никто не сомневался!
И зря скромничала! В суровые годы Великой Отечественной войны на ней служили и сражались моряки-герои, североморцы, защищавшие нашу общую огромную страну – Советский Союз. И эта подводная лодка – даже не просто памятник, каких много, но еще и лодка-музей, мемориал – то есть место, где хранится, словно драгоценный камень, кусочек настоящей, живой памяти. Старая лодка действительно делала важную работу! Она гордилась своей службой, а люди чтили подвиги ее экипажа, память всех подводников Северного флота. Многие старые корабли завидовали ее судьбе!
Подводная лодка стояла курсом на Север, как огромная стрелка морского компАса. Где-то там, за грядой сопок, за горизонтом, лежит Северный Ледовитый океан, а еще дальше – тот самый, когда-то вовсе недоступный, Северный полюс.
Если подумать, то не так, собственно, до него далеко, но человек добрался до него всего каких-то сто лет назад.
Так считала субмарина, стоя на вечной стоянке, опираясь на вполне удобный бетонный постамент. Ее острый режущий нос, от самого форштевня и почти до основания ограждения рубки, нависал над урезом воды.
Иногда, когда ветер гнал на берег короткие высокие волны в кудрявых белых папахах, под форштевнем плескались морские воды с радужными нефтяными разводами, в клочках белой пены, и до ее днища даже долетали брызги соленой, и живой, как кровь, морской воды.
Все господствующие в нашем беспокойном краю ветра, проносясь над студеными водами, дули с Арктики ей прямо в лицо – если бы оно, это самое лицо, у нее было. Но, как и у всех лодок, у нее было только ограждение рубки, носовая часть, носовая надстройка легкого корпуса. А там были хищные прорези-бойницы, иллюминаторы. Это ограждение рубки, которое непричастные попросту звали «рубкой», было изящным, стремительным и обтекаемым. Когда – то моряки его ласково знали «лимузином» – так было принято на специальном морском языке-сленге, теперь такое слово забылось, затерлось…
Если подключить чуть-чуть воображения – эти прорези были как наглазники на личине богатырского шлема древнего могучего воина Севера…
Впрочем, у нас, на Северах, говорят, что край здесь таков: куда бы ты ни шел – все равно ветер будет в лицо, и зовут его в шутку часто не «нордовый», а насмешливо: «мордовый».
Вот такие у нас словесно-климатические особенности!
К старой лодке часто приходили люди. На нее часто, с интересом, смотрели моряки, по утрам спешившие к подъему флага.
Каждый день к ней подходил хоть кто-то. Особенно – в праздники, да и просто так, в хорошую погоду к набережной шли жители морского города к заливу, останавливались около нее, толпились с деловым видом. Иногда заходили зрители и гости поглядеть на экспозицию в ее отсеках. Приходили и моряки с кораблей, курсанты. Они были совершенно другими, чем ее экипаж, и в то же время, если приглядеться, очень похожими на тех лихих краснофлотцев. Приходили морские кадеты, мальчишки, с самого детства влюбленные в море, школьники. Они – северяне, и это у них в крови, кем бы потом они ни стали во взрослой жизни. Ребята вполне могли бы быть правнуками, а то и праправнуками ее краснофлотцев или моряков с ее лодок-соратников по войне, которые без вести сгинули в холодных зеленых глубинах.
Возраст, возраст! Часто старая лодка ловила себя на том, что нынешние солидные командиры, с золотыми шевронами на пол-рукава, кажутся ей зелеными курсантами из учебного отряда.
Когда посетители входили в отсеки – наступала торжественная тишина. Они временами не могли отделаться от ощущения, что им прямо в души смотрят чьи-то глаза. Как будто кто-то незримо сопровождал их по старой подлодке, что-то еле слышно шептал.
И даже мальчишки, если поделиться своими впечатлениями было невтерпеж, тоже говорили между собой загадочным шепотом, внимательно озираясь.
Уходя, люди часто оставляли у ее постамента букеты цветов, иногда венки – тем, кто остался навечно в море, тем. кого догнали уже в мирной жизни те, вражеские пули и осколки. Много их было тогда!
Что ж, вот за этих людей и за тех, кто еще и не родился, моряки ее экипажа, их боевые товарищи, сражались в ту Великую войну, воевали за свое Отечество!
Старая «Катюша» чувствовала, что они на минуточку пытались представить себя на месте моряков ее экипажа, идущего на врага в кипящем от взрывов море. И легендарная «Катюша» этим гордилась.
Сейчас у стынущей на ветрах подлодки были гости, которых она давно знала, как своих верных друзей и постоянных посетителей. Внизу стояли пожилой отставной моряк и его маленький внук.
Моряк приходил особенно часто, совершая свою ежедневную прогулку по постоянному маршруту. Сейчас мужчина вертел в руках дорогую, хорошо обкуренную пенковую трубку, работы известного в самой столице мастера. Эта трубка давным-давно забыла вкус и запах табака – как и ее хозяин. Повернувшись к заливу, старый знакомец зачем-то понюхал, поморщился, потом сунул трубку в специальный кисет и спрятал в карман куртки. Традиция! Он был моряком, а раз так – привык держать слово. Обещал бросить курить – значит, бросил!
Ничего в этой привычке хорошего нет, просто эта привычка всегда была с ним, помогала ему, поддерживала – думал он. И бросая курить – моряк чувствовал себя неловко – вроде друга обманул. Она была своя – а моряки своих никогда не сдают! Не обучены!
Конечно, ерунда, что курение помогает думать! Это оправдание своей слабости – считал моряк. Просто, в какой-то нужный момент это средство концентрации позволяет сосредоточиться на текущей проблеме, иногда даже быстро и хорошо ее решить, как ни странно… – думал моряк, улыбаясь своим мыслям.
О чем-то своем размышляя, пожилой гость посмотрел на старую подводную лодку, на маленький деревянный торпедный катер, на исторический самолет-торпедоносец, замершие на бетонных пьедесталах, будто готовясь к прыжку. Оглянулся на могучую каменную фигуру моряка, сжимающего автомат и как будто заслонявшего собой мирные дома от неведомой угрозы. Все они были не просто свидетелями, а активными бойцами в тех далеких боях ушедшей эпохи Отставник оглядел причалы, где стояли современные корабли – и боевые, и всякие вспомогательные, работяги-буксиры, водолеи, небольшие транспорта и даже солидный, интеллигентный и мудрый, как лодочный доктор, плавучий госпиталь – белоснежный красавец, ухоженный, с большими красными крестами на бортах. Он действительно выглядел, как важный доктор среди работяг и инженеров, и ему пришлось за свою долгую жизнь походить по морям-океанам, по иностранным портам, и не в круизах, в дальних походах вместе с кораблями эскадры. Войн не было, но люди есть люди, моряки есть моряки, и всякое могло быть. Служба – это мужская работа!
По заливу шли на север, шли на юг громадные грузные, как борцы сумо, танкера, мускулистые, как портовые докеры, лихтеровозы, грузовые суда, трудяги-рыбаки с обшарпанными и засуреченными ярко-рыжей краской бортами, словно в лоскутных заплатках. Они несли с собой с океанских просторов, запах вольного ветра, пряный аромат таинственных островов, дальних странствий.
Но время шло к обеду, и гости пошли домой, взявшись за руки, – большой, уверенный, проживший непростую жизнь дед и маленький, щуплый, с любопытством озирающийся по сторонам, внук. Ему хотелось заняться чем-то более интересным, но он предпочитал помалкивать про себя – с дедом спорить бесполезно.
Дома, на книжных полках стояли модели кораблей и подлодок, которые просто и уверенно собирали на себя пыль со всей комнаты. Она сединой лежала на снастях бывалых парусников, на лаке гладких полированных корпусов моделей лодок, на ограждениях рубок, на латунных выдвижных устройствах, на ажурных мачтах кораблей А это, по морским понятиям, был форменный беспорядок.
Дед объявил на сегодня большую приборку. Для мальчишки дело было привычное.
– Все, дедушка! – сказал малыш и с облегчением вздохнул: – Все модели я протер и насосом сдул всю пыль с парусов, и рангоута шлюпа, и флейта!
– Молодец! – отметил его успехи дед, не отрывая взгляда от монитора компьютера. – И что? Сказку рассказать?
– Сказку? Ты мне еще мультик поставь, как тогда, когда я был маленьким! – обиделся паренек.
Он уже давно считал себя взрослым. А то? Почему-то в детстве нам всегда хочется побыстрее повзрослеть! Все мы это прошли! И ему еще не раз придется об убежавшем куда-то детстве… Но это будет когда-то потом! Но это действительно – потом, кто скажет каким и когда оно будет?
– А что, зря смеешься, и мультики бывают толковые и полезные для нашего дела! – усмехнулся мужчина. – И сказки тоже бывают для взрослых! Интересные, полезные, да и не всё в них ложь да выдумка! Хочешь услышать такую?
– Давай! Все равно пока делать нечего! – «А, раз хочет, пусть его, рассказывает!» – подумал рассудительно внук – А то еще обидится. Все равно по телевизору смотреть нечего, а в компьютер входить запретили Так, были мелкие «грешки и подвиги», которые старшим не понравились… теперь воспитывают! Тем более, что обострение «междусемейной обстановки» никак не входило в его собственные планы.
– Ну, что же… Например, вот эту. Или лучше эту… – сказал он и замолчал, собираясь с мыслями. – А, вот! Подходяще! Тогда слушай!
Жила-была подводная лодка. Сильная, современная и считала себя лучше всех – на тот самый момент. Так она думала. Хотя, корабли, особенно военные, стареют куда быстрее людей, и их стальной век еще короче людского.
У нее все было как надо, в свете последних технических идей и промышленных возможностей. Военные всегда собирают сливки отовсюду – жизнь такая, чуть остановился – враз отстал! То-то, в те годы, да и сейчас также, даже быстрее – жизнь вокруг сумасшедшая, поглядишь – она даже не бежит, а – летит!
Ее построили еще до войны, в Ленинграде, так в то время назывался Санкт-Петербург. Когда фашисты напали на нашу страну, подводная лодка перешла на Север, в Полярный, через еще новый тогда, Беломорско-Балтийский канал, вместе с другими лодками и кораблями. А здесь, в Екатерининской гавани, базировался молодой Северный флот и весь славный его подплав. Так до сих пор называют соединения и даже гарнизоны, где, в основном, базируются подводные лодки.
Пока же о нем мало кто знал. А после войны о Северном подплаве будут ждать все граждане нашей страны! О нём будут слагаться легенды. Снимать кинофильмы! Даже – не один! Так решило командование, и ей вместе со своими стальными сестрами предстояло воевать на морях Северного Ледовитого океана.
Тогда лодка была очень-очень молода, горда и самоуверенна, она часто гляделась в воды гавани, любуясь своим отражением на глади залива, особенно в редкие дни затишья.
Она действительно была красива! Есть такой неотвратимый закон у кораблестроителей – хороший корабль всегда бывает изящным и красивым, И, наоборот, красивый корабль действительно хорош! А, так же, – самолеты, танки и ракеты – тоже подчиняются этому закону! Но!!! Первыми были корабли! Моряки всего флота её и сестер тогда ласково звали «Катюша». Это потому, что такой тип назывался «Крейсерская» и обозначался буквой «К». Вот такие большие, хорошо вооруженные подлодки!
У «Катюш» были мощные и дальнобойные для подлодок морские орудия, десять торпедных аппаратов. Её торпеды несли смертельную угрозу не только вражьему крейсеру, но и линкору! А на то время линкор, линейный корабль, значит, был самым большим и могучим кораблем на самых сильных флотах. Авианосцы – пока не в счет, зверь в наших морях редкий!
Что греха таить – «Катюша» порой посматривала на соседние лодки несколько свысока. Так, мелочь, ершики на фоне акулы. О том, что каждый тип лодок хорош для своих задач – молодая лодка как-то ещё не думала.
Она не была первой лодкой такого типа, потому что сестер – крейсерских подлодок «Катюш» – был целый дивизион! С военных судоверфей Ленинграда на Северный флот перешли 6 подлодок, и все они выходили в боевые походы, искали корабли врага.
«Катюшей» – она и ее сестры слыли не только по своему классу. Когда эти красавицы, могучие крейсерские лодки, были совсем юными и еще достраивались на стапелях и у заводских причалов, была в стране популярная, романтическая песня, она ходила из концерта на концерт, пелась на всех народных гуляниях. В ней пелось про то, как выходила на берег девушка Катюша и пела своему парню, который защищал родную землю. Ее мелодия исполнялась военными оркестрами, она звенела на концертах, лилась с больших патефонных пластинок. Даже в походном строю, даже на парадах ее лихо исполняли бойцы Красной Армии и краснофлотцы – молодые, красивые, сильные! И никто не знал, что война стоит у самого порога. С тех самых пор к сестрам-подлодкам прочно пристало это ласковое прозвище.
Соседки по причалам, были лодками разных серий – «Малютки», «Щуки», были поменьше и менее сильны, да и другие, субмарины, с которыми она вместе служила в прославленной бригаде Северного подплава, – смотрели на нее с завистью, а многие старшины и офицеры мечтали служить именно в ее экипаже. И командиров для нее подбирали самых смелых, знающих, опытных да удачливых.
А что? Удачливость и везение – это настоящее командирское качество! И номер у нее был удачный – 21! Это число у игроков считалось выигрышным, в разных суеверных гаданиях и предсказаниях. Кроме всего прочего, число означало три семерки, что тоже сулило успех и везение, большую удачу.
Моряки немного суеверны, у них есть масса примет и обычаев, которыми подводники хвастаться не будут, но и наперекор им без самой крайней необходимости не пойдут! И они тоже были рады служить с удачливым командиром и ходить с ним в моря на бой с врагами!
Без удачи в морском деле делать нечего – и себя погубишь, и корабль, и своих людей! Вот только удача должна в полной мере сочетаться с трезвым и точным командирским расчетом, быстрым решением, интуитивным предвидением – охотничьим чутьем, умением определить предельный разумный риск – так говорил ее командир. И еще: «Погибнуть – дело не хитрое! Наше дело – победить врага, сохранить корабль, людей и технику! И вернуться домой, к родным берегам! А для этого надо неустанно учиться делу подводника! Зря не рисковать, но и без риска на войне делать нечего!»
И удача – дело такое, она тоже расходуется, как соляр, как плотность электролита, как пресная вода и боеприпасы, ее запас у командира и у лодки со временем тает – а, значит, нельзя только на нее полагаться, поберечь бы до крайнего случая, словно НЗ!
На долю «Катюши» в мирное время выпало совсем мало учений, зато досталось вдоволь настоящей – жестокой и беспощадной войны, которую у нас звали Великой Отечественной, а на Западе и Тихом океане – Второй мировой. При этом ее экипажу, ее офицерам пришлось учиться хитростям и законам морской войны прямо в боях.
Все лодки дивизиона ходили в море на охоту за кораблями противника. Ночами, словно уж из норы, скрытно выскальзывали они из-за боновых заграждений родной базы. Никто никогда не знал, даже дежурные, даже моряки с наблюдательных береговых постов, командиры и сигнальщики с дозорных морских охотников, ведать не ведали, когда и куда они идут, где будет караулить корабли коварного врага святая месть и верная погибель.
Подводники били врага везде, где встречали, – артиллерийским огнем, быстрыми щуками-торпедами. Они прокрадывались к немецким гаваням, ставили шары-мины на фарватерах, по которым ходили вражеские корабли, транспорты. Эти суда везли оружие, боеприпасы, снаряжение, запчасти и двигатели к самолетам, пополнение немецким егерям. Обратно транспорта под прикрытием самолетов, хищных эсминцев и сторожевых кораблей, катеров-охотников вывозили руду особых металлов – никеля и хрома, которую добывали здесь, в Заполярье. А без этих добавок нельзя было делать броню для танков и орудийных стволов, моторы для истребителей и бомбардировщиков, вылетавших бомбить Мурманск, наши корабли и войска.
После удачных атак «Катюшу» искали разгневанные враги, немецкие моряки, они свое дело знали! За ней азартно гнались вражеские сторожевики и эсминцы конвоев, не выпуская по несколько часов из захвата своих пеленгаторов. Она и теперь вспоминала злобные шумы винтов прямо над рубкой, отдаленные взрывы «глубинок», гулкие удары по корпусу, словно кувалдой.
Вспоминая те дни, старая лодка иногда вздрагивала, отряхиваясь от мирной ночной дрёмы. Тогда по корпусы проходила легкая дрожь, и холодные капли влаги ручьями стекали по стальным листам скул и бортов, прямо на бетонные плиты под постаментом.
Настоящий воин не боится в бою – просто некогда – надо сражаться, враг тоже силен, тоже учен. Ударил, уклонился, отбил удар, ушел. Опять – ударил! Боец начинает немного бояться перед боем – от неизвестности, и уже только тогда, когда бой давно закончен, когда он просто переживает события ушедшего дня. Кто говорит, что вообще не боится – тот либо врет, либо на войне его век будет короток. Поэтому бывалые воины сами неохотно говорили о боях, чаще вспоминали семьи, друзей-товарищей, делились между собой забавными случаями.
Так оно и было, в свободные минуты после боев, на отдыхе между походами. Да и после войны, на встречах, в своих воспоминаниях…
А боев и походов было много! Командир был хорош, смел, талантлив! А море – оно большое, очень большое! Всем места хватит! Ну-ка, вражина, попробуй-ка, найди! И лодка скользила в глубинах.
«Пускай бомбят! Посмотрим, кто хитрей!» – пелось в старой песне подводников-североморцев. И это было правдой!
В те давние времена моряки с любовью ухаживали за своей лодкой – своим боевым кораблем, домом и островком Родины. Они бережно следили за ее стальным здоровье, относясь как к живому, близкому человеку… Офицеры и матросы всерьез и искренне гордились, что именно эта красавица стала их кораблем, их стальным домом, их подвижной крепостью в живом, чуждом и враждебном человеку море. Когда за своим заведованием ухаживаешь с душой и от души, техника тебе всегда отплатит сторицей, добром! Это вам не человек, который часто кусает кормящую его руку, говорил командир электромеханической боевой части. На флоте говорят – БЧ-5. Его все уважительно (кто в глаза, а кто и за глаза) по старой традиции звали механиком. А уж он-то знал всё о своих машинах, обо всем другом «лодочном железе» и очень многое – о людях. Поэтому машины он все-таки любил больше. Как существа действительно благодарные – по-своему он был прав.
Для настоящего моряка его корабль всегда самый лучший! А уж если это его самый первый в жизни корабль, то ничего в этой жизни с ним не может сравниться! Даже женщина, встреченная на берегу во время коротких увольнений. И то, что их лодка самая красивая и сильная, они готовы были отстаивать перед другими моряками. Любыми средствами!
Вот только удачей не рекомендовалось хвастаться – как бы не спугнуть капризную даму Фортуну! Нельзя было и проговаривать свои планы, хвастаться замыслами… Как и всякая женщина, Удача не любит пустопорожней болтовни о ней, о ее секретах!
И «Катюша» была действительно благодарна им за это, иначе не могла! Бывало, спасала она свой экипаж от вражеских самолетов, хищно шнырявших под облаками и над самой волной, готовых сходу атаковать только что всплывшие субмарины. Да только лодка ускользала раз за разом, вдруг ловко ныряя в серо-зеленые волны от грозной воздушной опасности.
С ней было военное счастье, покровительство морских духов, помогала ли магия номера 21 или мастерство и бдительность сигнальщика, вахтенного офицера, дар командира – кто точно скажет?
И никогда не подводили лодку и ее экипаж большие рули, оборотистые главные электродвигатели, послушно унося ее острое, могучее тело в темные глубины, изменяя курс, маневрируя на разных глубинах. Она знала, что делала!
В небе висели осиные силуэты вражеских самолетов. Немецкие штурмовики и истребители с воздуха охотились на нее, дежуря под облаками, резко срываясь в пике, когда обнаруживали всплывшую лодку.
Они сбрасывали бомбы, азартно обстреливали из скорострельных пушек. То есть не на нее, а туда, где она была с полминуты назад! Гремели взрывы, вспенивая море, выбрасывая на поверхность, под самое солнце, черный ил!
Уже несколько раз «Катюшу» считали уничтоженной. Но – шалишь! Не так-то легко и просто, не все коту масленица, бывает и постный день! И мы кое-что умеем! И тогда командиры немецких кораблей вместо наград получали очередную головомойку.
В базе, порой, на "Катюше" заменяли вырванные заклепки и даже целые листы, с покореженного ударами взрывов легкого корпуса, а вот сам экипаж был цел, жив и здоров! И когда лодку встречали у родного причала с победой, моряки радостно улыбались, а встречающие радостно и приветливо размахивали руками! Это того стоило! А все остальное – досадная ерунда, не стоящая никакого внимания!
Война есть война! Это не хвастливый ура-патриотический фильм, не сценарий новомодной игры. Это огонь, кровь, смерть, потери и утраты… и боль нетерпимая, слезы близких и любимых людей.
Но везучесть стала таять понемногу, стали гибнуть в огне войне ее сестры, ее подруги и соседки по причалам подплава. Сначала в мае 42-го года вдруг перестала выходить на сеансы связи, не вернулась в назначенный срок первая из сестер «Катюша».
Она погибла вместе со всем экипажем под глубинными бомбами, вместе с удачливым и храбрым, грамотным и умелым командиром дивизиона "Катюш" капитаном 2 ранга Магометом Гаджиевым. Товарищи оплакали павших, поклялись отомстить врагу. И мстили бесстрашно, атакуя фашистские корабли и транспорты!
Лишь только «Катюша» и ее оставшиеся в базе сестры, по голосам моря узнавали, как страшные взрывы били в борта погибших лодок. Есть такие верования – будто бы корабли и лодки говорят друг с другом – неслышно и незримо.
Волны рассказали ей, как вылетали стальные заклепки, как со страшным хрустом рвались стальные листы, разлетались плафоны, лампочки, как становилось темно.
Погибающая стальная громадина со страшным дифферентом проваливалась за допустимые глубины, рыдали шпангоуты, скручивались змеями трубопроводы, лопался корпус под страшным давлением. А в прорвавшейся торжествующей, холодной, как сама смерть, беспощадной злой воде гибли живые люди с горячей кровью. И ничего никто поделать уже не мог…
Ей до сих пор кажется, что она слышит знакомый голос героического комдива, откуда из океана, из-за скоплений небесных звезд, из за магических огней полярных сияний… вот они:
А ей и ее экипажу пока везло! Но везения подводников не бывают просто так, на пустом месте! Случалось, на долгих милях боевых походов она шестым или еще каким чувством вдруг замечала черные размытые тени стальных шаров. Видимо, помогал Подводный Бог.
Они колыхались на своих стольных прочных минрепах в такт подводным течениям. В них притаилась огненная смерть, способная разорвать сталь корпусов, и отправить на дно даже большой корабль. И тогда Катюша уклонялась от них, сама делая все необходимое, да так, что ничего не подозревавшие люди не успевали понять, что же происходит.
Они виноватили в том отказы техники, которые – каждому подводнику известно – возникают «вдруг», да еще и в самое неподходящее время. Скажете – не может этого делать сама лодка! Не бывает? Бывает! И не такое может быть в этом подлунном мире! Спросите подводников – они знают!
Случалось, после удачной торпедной атаки рвавшиеся где-то торпеды сотрясали взрывами море, и гидроакустик слышал, как трещали и лопались переборки вражьего корабля, а из его трюмов и рваных цистерн вырывались большие пузыри воздуха. И тогда лодка радовалась – свершилась месть за погибших подруг, за моряков наших экипажей, за тысячи, десятки тысяч прервавшихся безвременно жизней!
Где-то над головой, словно голодные, злобные ищейки, азартно рыскали стаями вражеские корабли. Они искали ее во мраке глубин, и песня вращающихся гребных винтов напоминала азартный лай бегущей собачьей стаи.
За своей кормой они сбрасывали смертоносные глубинные бомбы. Бомбы взрывались в гуще воды, выбрасывая фонтаны воды под самые небеса. С грохотом взрывов сама смерть стучалась в борта подводных кораблей мощными гидродинамическими ударами. Но моряки-подводники несли вахты на своих боевых постах. Так было надо и иначе нельзя!
Тускло светили лампы отсечных фонарей, пахло сыростью, с подволоков и трубопроводов стекали капли воды, пахло соляром и кислым железом.
Да, немецкие сторожевики и эсминцы были намного быстрее лодок, их шумопеленгаторы были сильнее и мощнее… Моряки фашистского военного флота, если по правде, были хороши – обучены, отважны и сильны, дело свое знали!
У крейсерской лодки экипаж был ничуть не хуже! И им гордилась не только она – гордился весь отважный Северный подплав, весь Северный флот!!! Они побеждали врага, топили его корабли и возвращались домой.
И командование флота, командиры бригады, боевые друзья и жители Полярного встречали «Катюшу» на причалах старой Екатерининской гавани по новой традиции – с жареными поросятами по числу потопленных врагов. А самих подводников встречали жены и подруги из Полярного. В своей любимой песне подводники пели в те времена:
В этой задиристой песне была правда! И лодке еще раз повезло – она атаковала флагманский линейный корабль фашистов, слышала взрывы своих торпед, но нанести ему серьезных повреждений не удалось…
Погиб эсминец сопровождения, может быть, прикрывая собой громадный линкор. Конвой начал поиск и преследование, но «морские охотники» и эсминцы вдруг потеряли «Катюшу» в волнах разыгравшегося шторма, она невредимой и на этот раз, вернулась в родную базу.
И после этого, ставшего уже легендой боя, удачливая лодка возвращалась с живыми и здоровыми моряками, с новыми победами, по традиции салютуя родной базе холостыми выстрелами, оповещая всех о новых победах, о потопленных вражьих кораблях и судах.
За подвиги ее экипажа, за боевые успехи и победы Катюша была награждена самым главным военным орденом – орденом Красного Знамени.
Но горе ее тоже не обошло стороной. Стали пропадать без вести другие ее сестры и подруги. Лодки ждали, невзирая на все мыслимые и немыслимые сроки…
Близкие и друзья, остававшиеся в Полярном, выходили на вершины сопок, вглядывались в морскую даль, утром смотрели на причалы – не стало ли больше узких, обтекаемых, словно ножи, корпусов?.. Но теперь чудеса бывают редко, очень редко… Видно, вышел на них лимит на Земле!
Когда-то, в далекой седой древности, военные вожди и жрецы воинственных богов говорили: «Кого любят Боги – те умирают молодыми!». Наверное, они так хотели утешить родителей, родных и друзей, внушить смелость и уверенность молодым воинам, которым предстояло сражаться, не ведая страха смерти в будущих битвах, когда в семьях подрастали бойцы будущих войн.
В нашем мудром народе уже давно, никто и не вспомнит – с каких времен – говорят: "На миру и смерть красна!"
В бою некогда бояться, на земле всегда найдется тот, кто расскажет твоим любимым, что ты не оробел в бою и сумел встретить смерть, как подобает воину и мужчине!
У подводника же совсем другая судьба, даже если и славная гибель – никто не видит там, в темной, зеленой, холодной глубине, в сырой тесноте стальных, герметичных отсеков – как и кто встретил смерть, с поднятой головой, а кто – иначе. Что стало причиной их гибели – коварная мина, авиационная бомба, таранный удар тяжелого вражеского форштевня в корпус… Оставшиеся на берегу могли только гадать о том, как оно было…
Пропала без вести еще одна Гвардейская Катюша вместе с одним из лучших экипажей… И никто не может рассказать, как было на самом деле, закон такой у подводников: или побеждают и выживают все, или гибнут – тоже все! Командиры и офицеры штаба, офицеры-подводники, когда проходили все разумные и предельные, даже сами нереальные сроки, все равно – смотрели в покрытое дымкой море. «А вдруг?».
Молча вспоминали ушедших в суровое море моряков подводников.
Комиссар бригады задумчиво разминал папиросу. Сам-то он не курил, но всегда таскал в кармане любимого темно-синего кителя портсигар, набитый папиросами в своем кармане. Это помогало – иной раз – разговорить матросов и офицеров в курилках на берегу, как-то поддержать, успокоить… Всякое бывает! Вглядываясь в очертания сопок – огни и маяки были погашены по случаю военного времени – сказал, ни к кому не обращаясь, больше сам себе: – «Мы бы погибли, если бы не погибали!» Так говорили воины древней Эллады, заступавшие путь многократно превосходившей их тьме Персидского войска!
– Да, – согласился комбриг, – и у нас такая судьба – мы бы погибли, если бы не погибали! И наши ребята пошли в свой последний бой сознательно, все зная о смерти, об опасности и все равно идут, побеждая страх.
Знали все это и духи лодок, тоскуя о погибших, прячась в укромных уголках трюмов отсеков. Вы думаете, духов железных кораблей не бывает? А кого же иногда слышат и видят в своих снах старые моряки?
… Пропавшие без вести подводные лодки находят лишь через десятки лет, израненными лежащие на грунте, засыпанные илом, среди скальных зубов, с развороченными, рваными стальными корпусами или не находят и вовсе… Никогда!
Но любая война заканчивается. Наша удачливая «Катюша» вместе с другими подлодками и кораблями флота приближала победу уж как могла – умело, смело и упорно. Старые раны на стальном корпусе ныли и болели, фланцы и кингстоны явно подтекали, ржавели, клапана уже иногда не держали. Требовался ремонт. За год до окончания войны Катюшу поставили в завод, в Полярном. Вот там, среди заводских причалов, среди израненных и измотанных кораблей и лодок она встретила День Победы! Из всех «Катюш», воевавших на Севере, она осталась совсем одна.
"Враг был силен! Тем громче наша слава!" – сказал поэт о войне, когда уже затихли громы артиллерийских залпов.
Дождь смывает все следы горьких слез. Все смеялись и плакали. Плакала и она, давясь струями капель конденсата, сбегающими с надстроек, словно горькие слезы. Она сердцем хранила образы подлодок, которые навсегда остались в холодных морях!
"Катюша" вспоминала и тех подводников, которые погибли в морях, не вернулись из боевых походов. Они погибли, но победили! Красивые слова, но они были правдой! Почему мы часто стыдимся говорить красивые слова живым людям? Они им нужнее, чем мертвым! Стыдимся, что ли?
Все дальше в прошлое уходила война, менялись люди на ее борту, на всем подплаве. Время шло!
Она еще несколько лет исправно служила в составе своего дивизиона, на своей бригаде. Однако боевых походов уже не было. Только боевая учеба! Теперь учились подводным атакам те, кто и не знал, что такое война. Их командирами стали сейчас те, кто в войну был еще лейтенантом, или, что чаще – курсантом.
Через десять лет после войны ее вообще исключили из боевого состава родного Советского Военно-морского флота. Пришли совершенно новые лодки – слышали дальше, погружались глубже, бегали быстрее… Катюша это видела, но все равно, не ожидала она от людей такого! Служила всегда верой и правдой, не щадя себя, а они… Так думала заслуженная лодка с обидой на командование.
Давным-давно был торжественно спущен с кормового флагштока славный советский Военно-Морской флаг, гюйс тоже был сдан на вечное хранение, и гюйсшток тоже сиротливо указывал в низкое небо. Днем позже сошла с корпуса по сходням последняя команда подлодки… Даже вахты не оставили!
Лодка испугалась – такого никогда не было! Все про нее словно забыли, бросив у старого причала, как старую баржу.
Старые паросиловые, иногда даже – трофейные, бывшие немецкие корабли, с которых после капитуляции сняли всякое вооружение, работали теперь отопителями лодок. Зимой они подавали пар в калориферы парового отопления отсеков лодок, собравшихся у причалов в большие стаи.
Эти отопители уже совсем позабыли свое боевое и опасное прошлое. Эти ветераны-трудяги успокаивали Катюшу как могли: «И у героических лодок бывает тихая пенсия! Ведь такой участи могут избежать только те, кто упокоился на дне среди вязкого ила и острых зубов подводных скал».
За две минувших всемирных войны там собралось много рваного железа, среди которого смотрели свои бесконечные сны павшие моряки.
И вдруг Катюша яснее ясного поняла, что никогда уже ее винты не вспенят воду, горизонтальные рули не повернутся на погружение, не загрохочут деловито мощные дизеля. Уж не услышать старой лодке команд «Отдать кормовой!.. Отдать носовой!., оба мотора вперед средний!» И стало ей грустно, даже шпангоуты вдруг жалобно заскрипели.
Для нее нашли новую, спокойную и простую работу. Ни тебе штормов, ни тебе обжимающего, до треска шпангоутов, давления, ни тебе погружений в темную, мрачную свинцовую бездну.
Служба продолжалась. Старую героическую лодку переоборудовали в УТС для подготовки молодых подводников, обучения их всяким подводным премудростям.
Ее перестроили, многое выбросили, многие новые необычные устройства установили. Но в такое любимое и в такое суровое море лодка-ветеран уже больше не ходила.
По ночам очень скучала по своему экипажу, который демобилизовался, был уволен в запас и разъехался по городам и весям огромной и могучей многонациональной страны. И в такие ночи моряки видели сны о своей лодке, о морской службе, о временах, когда они были молоды, сильны и все их друзья были живы.
В боевой строй флота стали приходить новые лодки, совершенно не знавшие войны. С их надстроек напрочь исчезли орудия – за ненадобностью, если чего – то будет совершенно другая война, чем недавно отгремевшая – говорили молодые офицеры. Они знали, они хорошо учились!
Их корпуса теперь окрашивались в черный цвет, над ними возвышались особые устройства, позволяющие дизелям работать и под водой. Ходили слухи о каких-то могучих атомных младших сестрах, которые месяцами могли не всплывать под ясное небо или под прохладные манящие звезды.
Конечно, «Катюша» им втайне завидовала. Старые воины всегда ворчат на молодежь и всегда в тайне ей завидуют, потому что у нее всё впереди. А даже самые славные ветераны живут воспоминаниями и стремятся быть нужными в новом времени, не сдаваясь обстоятельствам и возрасту…
Ибо молодые воины еще могут стать героями, настоящими профессионалами, знаменитыми бойцами, офицерами и адмиралами, а вот старые вояки уже никогда, ни за какие коврижки, молодыми не станут! Она так думала, она знала, потому что жила на этой Земле давно! Просто очень давно! И грустно улыбалась свои мыслям, иногда мерцая якорными огнями.
К этому времени все старые её товарищи, которые ходили вместе с ней в море на поиски врага, играли в смертельные прятки с эсминцами и сторожевиками, были давно списаны, отбуксированы под прощальные гудки молодых товарищей, к корабельным кладбищам. Надводные корабли, катера тоже не избежали этой участи, разоружались и утаскивались на корабельные кладбища…
Их бесцеремонно, и безжалостно затолкали на проплешины осушки, с намытым морским песком, на замазученные, в гальке, в каком-то морском мусоре выступающие языки суши. И они покорно встали среди таких же старых проржавевших корпусов когда-то грозных и славных боевых кораблей, как знаки времени…
Они еще долго возвышались у уреза воды, где печально скрипели покосившиеся остовы. Они выглядели жалко и мрачно, словно забытые скелеты мертвецов на разрытых кладбищах. А у бывалых моряков, узнававших былых красавцев, глядя на это сжимались сердца, они украдкой вздыхали, сентиментальность присуща нормальному живому человеку, но не пристало грустно вздыхать воинам, у которых еще ныли старые боевые шрамы, Списанные корабли грустно смотрели сквозь пустые глазницы выбитых стекол иллюминаторов ходовых мостиков, броневых щитов боевых рубок. И втайне, с угасающей надеждой мечтали, чтобы их сталь пошла не на кастрюли, а стала частью хоть какого-то боевого корабля.
Вот было бы здорово! А иначе – куда деваться душам когда-то славных, героических кораблей? Душам тех, кто иногда бродит по коридорам и боевым постам корабля своей молодости.
Старая субмарина часто внимательно смотрела в небо – нет ли там вражьих самолетов? Она прислушивалась к людям – что они говорят – не идет ли где война, не рвется ли к нам какой враг? А вдруг, и она понадобится? Не пора ли подремонтироваться, принять на борт экипаж, оружие, топливо, штурманские карты?
Ну, поймите ее, люди, боевая подлодка не хотела отправляться на старое корабельное кладбище, где среди ржавого железа прячутся вороны и чайки, где мрачно и уныло, торчат остовы и пугающе воет заблудившийся в пустых палубах северный ветер, врываясь в шахты рубочных люков и зияющие смертью и заброшенностью отверстия от снятых механизмов.
Там были крейсера, эсминцы, морские охотники – все старые знакомые. А потом их ждала встреча с газовым резаком или механическими ножницами.
«На иголки!» Так говорят на флоте – с тех самых пор, когда корабли стали делать из железа и стали. А до этого парусные фрегаты и корабли отправляли «на дрова». Так и писали в приказах об их списании. А интересно, чего такое из нее, в итоге, понаделают? Не иголки же, в самом деле? Хорошо бы – хотя бы катерок построили из нее на маленькой верфи! Чтобы опять – в море!
Как-то раз снимали в ее давно ставшей родной Екатерининской гавани кинофильм. Художественный фильм про минувшую войну. Откуда-то нашли и отремонтировали старую подлодку, ровесницу «Катюши». Это была небольшая «Щучка» с низким, обтекаемым, прижатым к поверхности залива силуэтом. «Катюша» ей слегка завидовала – вот она бы показала, как тогда всё было. Эх, если б она могла поговорить с режиссером, кое-что подсказать сценаристу, то вот тогда…
Но киношники собрали жителей Полярного, показали свой фильм, рассказали, что хотели и что получилось. Были там известные актеры, игравшие подводников, офицеров, матросов. Они спрашивали у тех, кто пережил ту войну и видел всё «вживую», во времени, не только в кино, – верно ли они передали события и чувства ушедших героев, простых бойцов и рабочих-ремонтников, женщин и мужчин грозового времени?
А жители только глаза вытирали, уж больно живые воспоминания вызвал фильм. Эти воспоминания сжимали сердце сладкой болью из глубины минувшего… Говорили, всё было так, будто вчера! Для них действительно – всего каких-то двадцать лет, а для молодых матросов – двадцать лет – это же целую жизнь тому назад!
Старая лодка ревниво слушала отзывы о фильме и вдруг поняла: фильм действительно удался. Ибо чувства и правда должны быть выписаны красиво Мастерами своего дела, чтобы молодым хотелось, если чего, – повторить их подвиги, сохранить в сердцах их светлые образы красивыми и веселыми…
Она была права. Этот фильм вскоре объявили лучшим фильмом о подводниках Великой Отечественной войны. И это решили не просто кто-нибудь, чванливые художники в комитете культуры, а старые подводники отгремевшей войны!
«А «Щука» так не разу и не погрузилась!» – разочаровано подумала «Катюша». За нее это делали другие, новые лодки, построенные намного позже Победы. В кино и не такие фокусы могли показывать! У «Щуки» корпус безжалостно съела злобная ржа-коррозия, он бы не выдержал даже небольшого давления. Время всевластно и безжалостно. Впрочем, жалость ни при чём – оно просто Время, и для него просто нет таких понятий!
Вдруг за несколько лет до очередного юбилея Победы вокруг старой лодки, уже перекрашенной по новой моде в чернь и черный угольный лак, стало что-то происходить.
Из разговоров, докладов и команд она поняла, что должна встать на новый пост во флотской столице.
Ее явно к чему-то готовили: проверяли все клинкеты и забортные отверстия, швартово-якорные устройства. Как-то раз, ранним утром подошли буксиры, моряки набросили на кнехты некультурно разлохмаченные буксирные концы и осторожно, но безо всякого почтения, потащили из гавани. Их курс лежал на завод.
О, «Катюша» знала этот завод! Он в годы войны был для кораблей, вернувшихся из походов, словно госпиталь для бойцов. Там день и ночь сверкали огни сварок, стучали молоты, пели станки – шел ремонт кораблей. И шла война.
На следующий день старую лодку поставили в док, окрашенный черным густым защитным лаком, с наглой надписью: «Не швартоваться!», «Тише ход!».
Докмейстер и его команда возрастных спокойных мужиков сноровисто, без лишней суеты, аккуратно установили старый корпус лодки точно на кильблоки. Изо всех отверстий, из обросшего зеленью днища корпуса на стапель-палубу обильно стекали ручейки холодной, пахнувшей гниющими водорослями, воды.
Стало холодно – на Севере часто воздух заметно холоднее воды. Даже летом, представьте себе. А утром, не успел еще открытый небольшой плавдок высохнуть, как следует, как вокруг ее корпуса забегали работяги и застучали молотками. Как по волшебству, вокруг выросли строительные леса. Рабочие завода старались на совесть – знали, какую лодку ремонтируют!
Наша «Катюша» решила было, что пришло ее время! Еще немного – и, победно крикнув сиреной, она выйдет в бурное море, о котором мечтала! Теперь починят как следует, покрасят, всякое оборудование поменяют, новые пушки установят вместо снятых давным-давно и куда-то увезенных… И тогда – вперед, в море! «Впрочем, – вздохнула лодка, – теперь на новые лодки орудия не ставят! Другие времена!»
Инженеры тоже работали с полным вниманием. Не так-то просто! Лодки-то теперь строят совсем по-иному, никто тех технологий уже и не помнит!
Например, давно уже никто не строил корабли на заклепках, только на сварных швах, с инертными газами, даже с плазмой. А у «раритета»? Совсем наоборот! Хотя сварочные технологии в военном кораблестроении давно уже применялись.
Раньше, как считали строители подводных лодок, вот рванет «глубинка» рядом, гидродинамический удар как врежет в борт от всей взрывчатой души, со всей дури, словно гигантским молотом! Аж стальные листы прогибаются! Если шов заклепочный – вырвет пару-другую стальных стержней с расклепанными головками, полоснут они струями под давлением. А матросы течь заделают, отливной насос все откачает за борт! Их этому учили. А если разорвет сварной шов, как старый застиранный тельник, – в гости запросится все море сразу, в одну секунду. И тогда никакой самый главный насос не справится! Но все-таки – новые технологии уверенно входили в жизнь, да и сварные швы – как не верти – все-таки прочнее, если уж говорить по совести!
Но теперь так давно уже не делают, а на «Катюше» надо сделать так, как было. И были разработаны чертежи и технологии для восстановления «Катюши». Инженеры и рабочие свое дело знали.
Тогда подумали – и нашли и привлекли старых рабочих, которые еще были в силе и помнили, как чинить такие лодки под рев моторов «юнкерсов». Тем более что было строгое техзадание: сделать так, как было! Не надо, чтобы как лучше – пусть будет просто, как было. И вот лодка пошла, док тащили сразу несколько буксиров.
В отсеках старой «Катюши» заняли боевые посты не только рабочие, но и подводники с боевых лодок знаменитой «Черной эскадры».
Она не на шутку забеспокоилась: сейчас, наверное, будет принимать боезапас, топливо… А потом придет экипаж – ив море, в боевой поход. Но чего-то никто из заводского экипажа даже не вздрогнул: в корпусе – отверстия, да что там – огромные дыры! Фланцы, разъемы – никак не за герметизированы!
– Эй, ну кого там еще командиром назначили? Куда смотришь! Очнитесь! – хотела она закричать, да забылась. Никто ведь ее и не слышит: – Ко мне, на свои посты!
Вдруг откуда ни возьмись, появился экипаж. На палубах, на ходовом мостике, в отсеках было спокойно, все деловито выполняли свои обязанности. Лодка перевела было дух, но…
– А как же мы погружаться будем? А пушки-то – засверленные, стволы для стрельбы не годны, затворы неисправны, заварены, одна имитация! Боевые баллоны торпедных аппаратов пустые, гидравлики вообще нет, топливные цистерны пусты! Воздуха высокого давления, ВВД, – и того нет!
И в этот самый момент она поняла, что в ее отсеках матросы и офицеры – с тех времен, нисколько не изменились! Такие же мускулисты, подтянутые, немного тощие – война не санаторий, даже на подводном пайке!
Ни тебе – седин, ни тебе – морщин! А ведь было это без малого сорок лет назад! Так не бывает! А механик из Центрального вдруг как-то грустно сказал, в первый раз обращаясь вслух к своей лодке: «Да не переживай ты, ничего с нами не будет! С нами уже ничего не будет!»
– Вы что – мертвые? – вздрогнула старая лодка, сама испугавшись своей догадке.
– Нет, мы теперь просто бесплотные тени, у нас только и есть, что души, а так – всё нормально!
– Да уж, успокоил! – огрызнулась в ответ «Катюша» и тяжело вздохнула, как живая. По отсекам прошла волна тяжелого воздуха. У живых шевельнулись волосы. Они удивленно огляделись друг на друга. А что уж тут скажешь?
Когда ее свежевыкрашенный корпус осторожно установили на бетонный постамент, торжественно открыли весь мемориал, то по военным праздникам к ней приезжали бывшие моряки-подводники того славного экипажа. Вспоминали друзей, войну, украдкой смахивая слезы, поминали погибших и уже умерших – от возраста и болезней. Это было главное дело всей их жизни, и сохранение памяти о своих друзьях и тех дня постепенно становилось смыслом этой жизни!
В ее отсеках стоял знакомый запах масла и топлива, пахло разогретым металлом, резиной, эмалью. Тонкими голосами пели свою песню корабельные приборы.
Появились и у нее товарищи, ровесники: над заливом нависал со своего постамента атакующий, словно горный орел, торпедоносец, взлетал на редане на бетон постамента торпедный катер знаменитого героя-катерника. Иногда они даже могли беседовать, не слышно и незаметно для людей, по-стариковски о том, о сём.
Время шло, вновь неумолимо отмеривая месяцы, годы, десятилетия. Их, подводников экипажа, таких родных, понятных и близких, в живых становилось с каждым годом все меньше. И наступил такой год, когда к старой лодке не пришел никто из своих. Как ни старалась «Катюша» разглядеть из иллюминаторов своего «лимузина», хоть кого-то из былой команды, никого не было. Даже рулевого юнги, который пришел к ним в самом конце войны с древних Соловков из специальной школы, и все боялся, что не успеет врагам отомстить за своего погибшего отца.
Нет, конечно, приходило много людей – и молодых, и не очень, – дети, матросы в новых форменках и бушлатах, остро пахнувших новым сукном, заслуженных ветеранов с рядами планок на старых мундирах или пиджаках. Но тех, кого ждала она, не было…
В заливе вновь весело бежали высокие волны, украшенные снежно-белыми «барашками». Свинцовые, тяжелые, высокие водяные горбы разбивались о причалы, выплескивались на осушку, выкатывались на полосу прибоя, откатывались, оставляя клочья пены, которой играл ими, как радостный мальчишка мыльными пузырями на теплом пляже.
Временами, за порывами ветра, на причалы, на хмурые стальные корабли прилетали большие клочья тумана, порой – целые облака. Они частью осаживались на надстройках, цеплялись на мачтах и антеннах кораблей. А частью, не найдя достойного пристанища, уносились в дремлющий, зябко ёжившейся на холодном сыром ветру северный город. Куда же еще деваться душам кораблей, вырвавшихся их своих стальных склепов в глубинах моря?
Мудрый маленький деревянный торпедный катер долго молчал. А потом сказал «Катюше» и торпедоносцу: «А вы заметили – наших-то на праздниках – всё меньше и меньше? Догоняют ребят военные пули и осколки! Не выдерживают изношенные раньше времени сердца наших бойцов! Тем больше теперь на нас ложится ответственность – мы будем скоро последними участниками тех уже далеких грозных событий! И мы теперь сами будем бороться со Временем за память павших и живых героев, уходящих от нас в Вечность!»
Чтобы те, кто придет на новые корабли, если придется, были достойны их памяти, и если – в случае чего – придется схлестнуться в врагом, с огнем и сталью – они бы знали, как поступить мужчине и воину, чтобы знали, что такое честь, и почем она!
И вспомнились «Катюше» те самые слова комиссара бригады, сказанные когда-то давным-давно: «Мы бы погибли, если бы не погибали!»
Светлая полярная ночь. Даже тени сейчас благородно-светлые, легко прячутся под клочья тумана, гонимого ветром с моря. Старая «Катюша» вглядывалась в ватные сгустки морских капель. Если подумать, эти клочья были не такими уж и бесформенными. Иногда они явно походили на человеческие фигуры. Может быть, это к ней прилетают души погибших в подводников, покидающих в непогоду свои стальные братские склепы?
Лодка знала, что она здесь – словно крепость на страже памяти погибших моряков, всех моряков, погибших в море. Ее-то экипаж вернулся домой живым, но а сколько подводников осталось там, в глубинах? Сколько покоятся в остовах подлодок, покрытых толстым слоем ила, водорослей, изъеденных коррозией? Эти стальные, покореженные взрывчаткой, останки некогда красивых и сильных кораблей, давно стали пристанищем придонных рыб, крабов и прочей живности океана. И она успокаивала своих бестелесных гостей, как могла. А что еще она теперь умела?
Поскрипывали швы, вдруг щелкала обшивка, что-то постукивало, у бортов вроде «морзянкой»…
А то рассказали при ней как-то: – Шла хорошая современная лодка, протискиваясь среди холодных масс воды, почти бесшумно разрезая воду.
И даже форма корпуса у нее была совсем другая, чем у «Катюши», винты другие. Говорят, что лодки теперь истинно подводные – месяцами находятся под водой – и ничего, и энергии, и воды – всего хватает!. А Катюшино поколение назвали «ныряющими лодками». Потому, что как не вертись, а аккумуляторы требовали частой зарядки, всплытия и быстрого «ныряния» в случае опасности. В надводном положении станешь легкой добычей врага, скрытность – главное оружие подводной лодки, тогда и сейчас!
В Центральном посту несли вахту офицеры и матросы, вглядываясь в панели приборов. Глубина – штука серьезная!
Любой подводник еще с начала прошлого века слышал загадочные стуки по корпусу, будто кто сигналил. Говорят, это объясняется просто и естественно: стальные конструкции под давлением сжимаются, потрескивают, вот и получаются, мол, такие звуки. Но уж больно на какой-то код похоже… Неприятно как-то. Хотя со временем люди привыкают и уже не обращают внимания.
Есть легенда, что павшие воины иной раз постукивали в борта проходящих на глубине субмарин, будто ждали ответа от живых собратьев. Подводники слышали осторожные стуки, кряхтение напряженных шпангоутов, потрескивание стальных швов. Ходили слухи, что это какие-то злые духи, и такие стуки сулят беду и гибель! Теперь вновь появились эти звуки. Об этом докладывали из отсеков в Центральный. Мало ли чего? Но другие думают, что это просто предупреждения: будь внимателен, будь бдителен!
Бывало, командир в таких случаях спокойно говорил своим офицерам: «Осмотреться в отсеках!» Штурман еще раз определял свое место, не вкралась ли ошибка: под водой нет ни звезд, никаких других верных ориентиров. Механик взбадривал своих вахтенных, пытливо оглядывал шкалы приборов. Бывало, что-то находили и устраняли, а бывало – вдруг удавалось стряхнуть с себя усталость, и вероятная ошибка так и оставалось просто вероятной… В прошлом ничего такого плохого не происходило. В тот день не происходило…
Это же наши павшие, старшие братья! Они нам гадости делать не будут, они нас хранят! И оказалось, удачно разошлись, почти впритирочку, с чужой подводной лодкой, тоже шныряющей здесь, на глубине.
– А что это было, товарищ командир? – спрашивал, осмелев, молодой вахтенный офицер.
– Да так, ничего! Железо хрустит под давлением на стыках, а может, шпангоуты – вон, весь океан на себе держат! Мускулы все шарами напряглись, как на борцовском помосте! Работа такая! Океан, он знаешь, какой большой! А что и кто в нем прячется – кто скажет уверенно? – пожал он плечами и вдруг начал мурлыкать себе под нос когда-то известную песню великого русского поэта:
– Да, правда, правда! – сказал он сам себе, но вслух, и вдруг испуганно глянул на рулевого и вахтенного офицера, еще чего несусветного надумают, скажут кому….
Боцман, опытный рулевой, старший мичман, в возрасте где-то за тридцать, как командир и даже старше, понимающе кивнул, не отрывая глаз от приборов, покосился на глубиномер, дифферентометр… Да нет, пока всё нормально. Незаметно тряхнул головой, избавляясь от внезапного волнения, и, чего-то стыдясь, украдкой вытер вдруг вспотевшие ладони о брючины комбинезона.
Вахтенный офицер собирался что-то спросить у отца-командира, уже открыл было рот, но вовремя передумал. Ему показалось, что он и так что-то понял… А глаза у командира – как у тигра на охоте, сейчас вот ляпни чего сомнительное, так он сразу спросит: «А каким документом определяется порядок всплытия в полигоне БП?» И еще пару уточняющих вопросов из его личной практики – и «…я пошел на дно, пуская пузыри!»
– Уже бывало-с! – хмыкнул себе под нос вахтенный офицер. А потом еще один подход с совершенно новыми уточняющими «вопросиками», а потом – еще, но уже с новыми! У кэпа их в запасе цельный мешок … сшитый из парашюта!»
«Катюша» много узнала за свою долгую жизнь – и об этой вселенной, и об иной реальности! И о духах неприкаянных, и о привидениях… Разные они были, совсем не как в легендах. Некоторых «Катюша» жалела, а других терпела…
Но КТО-ТО так устроил этот мир, что никто из живых не может попасть в тот мир, чтобы что-то узнать по своему любопытству, а никто из того мира не может поделиться никакими знаниями с живыми. Никто никого из владеющих этими тайнами не пугал никакими карами! Кто-то просто сделал так, что поделиться этими тайными знаниями было нельзя, как бы ни чесался язык хоть с кем-то поделиться. Это у людей можно было любую тайну выманить, выкупить, обмануть, так или иначе – выболтать. Но здесь всё было просто и навсегда!
Она сама стояла на грани миров, как говорили знающие, и те, с кем она общалась, были такими же! Что делать?
Лодке не спалось на своем привычном бетонном холодном ложе. Казалось, ее легкий корпус зябко подрагивал, а кости-шпангоуты противно и пронзительно ныли, словно ревматические суставы старого охотника или рыбака. И тогда ее понемногу одолевали старые воспоминания.
Ветер взвыл в шпигатах низким голосом, как будто вздохнул. Она вздрогнула всем корпусом и словно проснулась. Темноты не было, над северным краем стоял полярный день. Тучи уверенно затянули далекий восток за ближними зеленеющими сопками, и алые лучи молодой зари не могли пробиться сквозь плотное резное покрывало пролетавших туч. Но тени прошлого уже прятались в только им ведомые сокровенные места.
На песке ходили здоровенные белые чайки и самозабвенно орали, как вожди оппозиции на митинге, не слушая других. Вороны держались в сторонке – чаек сегодня больше, клювы у них крепче, летные качества и скорость – выше, опыт давно показал в драке – никаких перспектив.
Кое-как согревшись и даже придремав, подлодка увидела дивный сон. Будто вдруг внутри нее заревели мощные дизеля, напитывая ее живительным теплом разогретого масла и металла, а в аккумуляторные батареи хлынула энергия, накапливаясь в них, давая необходимую для похода плотность.
Ей показалось, что в центральном посту у машин и механизмов деловито хозяйничали моряки, делая свою привычную, не забытую за время работу. И не просто какие-то случайные матросы и старшины, а моряки ЕЁ экипажа. Те самые, родные и такие близкие…
Но это был только сон. Она слышала, что бывалые подводники, давным-давно уволившись в запас, часто видели темными ночами свои подводные лодки и себя – молодых, сильных, здоровых, вместе с друзьями на своих боевых постах, давно покинутых и вроде бы забытых… Такие сны и сама она посылала когда-то – а теперь уже некому послать напоминание… Время неумолимо!
ВетрА летом щедро приносили с собой угрюмые свинцовые тучи, словно полные мешки серого брезента, под завязку залитые холодными дождями. Да и снег часто срывался с небес – назло людям. Но всё северянам нипочем! А бесконечной зимой с морей приносило черные косматые тучи, набитые до отказа колючим снегом… И всякие дожди, снег, град часто хлестали рубку и корпус лодки зло, безжалостно, наотмашь. Но гордой старой «Катюше» тоже всё было нипочем! Ной, не ной, исход такой – терпи.
По зализанным, обтекаемым скулам стального корпуса сбегали чистые слезы. Соленые волны уже никак не тревожили их. Давно! Старая лодка терпела, сжимая скулы. Да-да, на кораблях и старых лодках тоже бывают скулы. Они обычно плотно сжаты, у форштевня ибо не пристало подлодкам боевым кораблям нюниться.
Она смотрела, как под ударами штормового ветра большие корабли важно раскачивались на волнах, гулявших по всему, покрытыми пенными «барашками» большому заливу. Привычное дело, им-то что!
Эти корабли-мастодонты на фоне прочих, с аккуратно закрытыми брезентом орудийными башнями, пусковыми установками, в которых дремали – до поры – до времени, сверхзвуковые противокорабельные ракеты, умные и хитрые ракето-торпеды.
Они сейчас надежно ошвартованные у плавучих причалов, с важностью гигантов на спортивной арене, неторопливо раскачивались, поскрипывая большими черными пневмокранцами. Теперь нипочем им этот шторм! Не такие видали! Они снисходительно посматривали на «Катюшу». Эти вечные бродяги приходили и уходили, а она все время стояла на своем месте, провожая и встречая их, со скрытой завистью смотрела на залив. Там, по фарватеру кто только ни ходил! Но сама она уже и забыла, как вращаются ее винты, поскрипывают надежные подшипники. Катюша плохо помнила, как вскипает волна под форштевнем, как шумит воздух, вырываясь из клапанов вентиляции при погружении…
«Катюша» услышала их неторопливый разговор – так, от нечего делать. И у людей так бывает, откуда же еще у стальных кораблей такие же манеры?
– Смотри-ка, стоит старушенция, красуется, как на подиуме! – беззлобно сказал мускулистый, плотный, как борец-классик, БПК.
– Рисуется на несведущую штатскую публику, будто море и вправду стережет! А по сути – простой памятник, каких много! Только – оригинальный! – ехидно вторил товарищу громадный, самоуверенный крейсер с горячим ядерным сердцем, набитый до отказа мощным оружием. – Уж без неё как-то справимся! У кого где чешется – пущай подходят! Уж почешем! – хорохорился он, глядя свысока своих антенн и надстроек на остальные корабли, как-то даже робевшие перед ним где-то внизу. А то! Водоизмещение у него – больше чем у целого дивизиона малых противолодочных, или там – ракетных кораблей.
– Справлялись же раньше! – поддакнул новый корабль, недавно пришедший с другого моря на испытания своего нового, неотразимого и секретного ракетного оружия, стараясь поддержать степенный разговор старых товарищей.
Новенькие, мало кому известные ракеты на его борту, спокойно могли перелететь древнее море, откуда он недавно пришел, вдоль и поперек. Запросто переплюнуть можно такое море – говорили бывалые корабли. Они, наверное, знали!
А вдруг чего? Кто знает? Всего не усмотреть, всех соседей тогда перепугаем! В гениальных головках боевых частей этих ракет вдруг чего не так? Вдруг залепят в какой-то замок-музей на берегу? Или в садик королевского дворца – их там много! Вдруг какое недержание у аристократов случится? И так заголосят на весь мир: мол, караул, притесняем их, бедолажек!
Подумало большое командование, подумало, да и отправило корабль к нам, на Север. От греха подальше. А вот у нас просторы северные, бескрайние. Стреляй – не хочу. Ни в жизнь не дострелишь, не добросишь ни до какого соседского берега! Хотя… говорят, когда черт воду мутит, можно выстрелить так, что снаряд или ракета перелетит все предельные дальности и обязательно угодит туда, куда не надо, где можно сделать самый большой вред! Если всерьез целиться – ни за что не попадешь. А если случайный пуск – так, как ковбой, в копеечку навскидку! Бывали такие случаи. Моряки знают! Морей здесь – всем хватит, Северный Ледовитый океан почти под рукой!
– Тише, тише! Эй, молодежь! – вступились за ровесницу старый самолет-торпедоносец с постамента и деревянный торпедный катер известного каждому приличному моряку, катерника Дважды Героя Советского Союза Александра Шабалина.
– Это катер единственного корабельного офицера среди дважды героев могучей армии и флота! – для ликбеза напомнил кораблям торпедоносец, гордый за своего товарища.
Деревянный легкий катер опирался своим килем и реданом о бетонный постамент. Только и брони в нем было, что скорость, ум командира да мастерство и бесшабашная лихость русских моряков!
Заслуженные ветераны, смотрели сверху за морем зорко. Только легкая грусть тихой нотой была слышна в их голосах.
– Вот повоюете – не дай вам Бог! – со старушкино-то, тогда уж и критикуйте! – жестко одернул ворчунов торпедоносец. Его было слышно даже сквозь свист ветра, обтекавшего старые рули, кокпит и крылья.
– А мы чего? Да мы ничего! – смутились «мастодонты». – Мы по-доброму, а как же на флоте – да без дружеской подначки?
И тут же дружно, не сговариваясь, наперебой «наехали» на новичка в их солидной компании:
– А тебе кто разрешал на ветеранов рот, или чего там у тебя, открывать? Ты сначала курсовые задачи сдай, оружие отстреляй! Да хоть куда-то попади, но не в наши борта, если сможешь, а уж потом…
В ответ тот обиженно зашипел, стравливая пар из вспомогательного котла.
– Годковщина! – обличающее вякнул было своей визгливой сиреной разъездной катер высокого начальства. Моряки между собой звали его «адмиральский», чем он ужасно гордился, заносился и даже позволял себе иной раз покрикивать на корабли первого ранга, делать им высокомерные замечания. А вдруг пройдет? Вдруг старые бойцы смолчат, да и послушаются. Не смолчали! Не в этот раз…
Он был красивым и щегольски ухоженным. А краску, всякое шкиперское и запчасти получал вне всяких норм и очередей. Его командир знал волшебное слово, открывающее перед ним любые склады и даже личные кладовки тыловского начальства.
– Молчал бы лучше! – хором рявкнули сиренами заслуженные боевые корабли. – Ты бы у себя в кубрике порядок навел! А то все туда же… Вон, концы на кранце все излохмачены! Не видишь? Пользуешься тем, что наш флотоводец улетел в Москву по делам! Не до вас ему пока, дела серьезные творятся. А ты расслабился и хвост распушил! Петух гамбургский!
– Возле каждого Шер-хана всегда найдется свой персональный шакал Табаки, – усмехнулся возрастной эсминец, вернувшийся из очередного докового ремонта.
– Мы-то по южным морям да океанам много раз хаживали, пиратов от мирных караванов отваживали… – подключился проснувшийся собрат, ВПК с дальнего причала.
С него чего-то сгружали, чего-то загружали. Словом, корабль готовился к дальнему походу, а куда – секрет! На нем урчали прогреваемые маршевые турбины, шла рабочая суета.
– Ну, а ты что такое военное сотворил? – откровенно насмехался корабль.
– Будет вам, недотепы! – повысил голос Торпедный катер. – У каждого на флоте своя работа, ни у кого не бывает ни легкого хлеба, ни дармового топлива! Но лодку эта ленивая ругань нимало не волновала. Она стояла, не шелохнувшись, только слышно было, как в ее борта бьют заряды дождя пополам с ледяной крупой, а с ограждения рубки стекают ручьями слезы. Потому что она стояла на постаменте и всегда чувствовала себя, будто бы только что всплывшей из гранита, базальта, прорвавшейся к небу и солнцу сквозь светлый, тяжелый, как сама планета, прочный бетон. Она знала о том, что есть еще лодки, всплывшие из гранита и базальта, с силой отбросив камни Забвенья. Значит, время пришло!
И уж точно – никакой ветер, даже ураган, никакая волна не покачнет лодку на ее последнем причале. Все крепления и опоры были рассчитаны грамотными опытными инженерами на любой, даже маловероятный случай!
Она, конечно, была просто старой подводной лодкой, бережно сохраненной людьми в память о подвигах моряков в той далекой, страшной войне. Еще не столько знала, сколько чувствовала всем своим стальным нутром, что у нее живая душа. В этой душе содержались частички души каждого из ее моряков со всеми их страстями: отвагой, ненавистью к врагам, нежностью и любовью к близким, оставленным ими дома, в городах и весях всей необъятной родной страны. За эту страну, за своих близких, за будущих друзей каждый из моряков был готов умереть, преграждая путь беспощадному врагу. Но настоящий воин должен сначала победить врага, а уж там дальше – как получится!
И это не для красного словца – так оно и было! А как раз душа у нее, у старой лодки «Катюши» действительно была живая!
И многие моряки ее боевого экипажа военных времен были бы с ней согласны – если бы только были живы и могли говорить. Она знала, что всплывающие из гранита ли, базальта ли, бетона подлодки или их легкие корпуса, ограждения рубок напоминали о героях и подвигах, не давали нам заболеть грибковой плесенью забвения! К ним прилетали ночами павшие подводники, неосязаемо лаская старую сталь своими бестелесными пальцами.
Но люди помнили! Увидевшие как будто всплывшую лодку люди хотели знать о ней больше, о ее истории, о судьбах моряков.
А подводники гибли не только на той далекой, но и на недавно завершившейся Холодной войне. Так люди стали называть тихое противостояние. Хотя никто и ни в кого не стрелял, никого не бомбил всё это время, моряки гибли по-настоящему!
Люди ставили обелиски своим товарищам, павшим героям и помогали подводным лодкам всплывать из глубин забвения, которые были куда как страшнее сверхпрочного гранита и тяжелого базальта! Они не давали распадаться связи времен и связи поколений!
Значит, жизнь продолжается! И всплывали подлодки по всему миру, застывая на постаментах, на страже человеческой памяти! Лодок с целым корпусом, конечно, было мало. Но были и другие. У них видны только их рубки, часть легкого корпуса, а вокруг них в памятные дни собирались подводники уже не военных, а более поздних времен, вспоминали своих товарищей.
И они тоже оставались с нами, ибо подводники – это не просто работа, не просто служба… Это есть такая национальность, это братство! И память будет, пока есть на планете хоть один…
Вдруг зашел по пути старый товарищ, на чаёк с медом вареньем. Ходили когда-то вместе по морям, служили рядом…
Поделился старый моряк своими мыслями – как водится, особого согласия между ними и нет! Нет, ну в общем и целом, принципиально – вроде и да, конечно, ну кто против? А вот в деталях!
– Помнится, как-то замполит наш говорил, что мол, черт – то прячется в деталях! – сказал старый друг.
– Не черт, а – дьявол! – поправил хозяин.
– Хрен редьки не слаще! – наставительно ткнул пальцем в сторону люстры упёртый гость, и продолжил: – а ты знаешь, а ведь действительно – живое напоминание о героях и подвигах наших моряков, да еще через живых свидетелей, сформируется как психологическая подпрограмма на подсознательном уровне, и когда вдруг…
– Ух, ты, ну и завернул, профессор прямо!!!
Ну, а ты помнишь. Николаич, замполит как-то просвещал! Так вот, в таком случае моряк непременно поступит так, как поступали герои с его корабля, лодки – не хуже, иначе ему честь и совесть не позволят! Так во многих армиях мира поступают. Подвиги былых войн наизусть заучивают, да и у нас такое было – каждый вечер напоминали о воинах, навечно зачисленных в списки части!
Так то – читали, а тут тебе вот – живое напоминание! Лодка, которая сражалась в то время!
– Вот именно!
Поговорили. Вдруг замолкли оба одновременно. Кофе, настоящий, зерновой молотый, заварился. Хозяин достал кружки, всякие пирожки-конфеты-пряники уже стояли на столе в вазочке.
– М-М? – вопрошающе кивнул на кружку хозяин.
– Угу! – кивнул гость.
Хозяин достал из шкафчика фляжку, щедро плеснул из нее в предусмотрительно расставленные кружки. Нормально! В доме моряка гость должен быть накормлен и напоен!
Внук сидел у компьютера, ничего не видел, не слышал, поляна свободна!
– За ребят! За тех, кто в море!
Кружки стукнулись друг о друга с глухим звуком.
– Что б зам не слышал! – шутливо хмыкнул гость, в тот же миг ароматная жидкость согласно плеснулась за темным фарфором…
Дед замолчал. Его кофе в большой кружке, с тельником и якорем на полосатом фарфоре, явно и безнадежно остывал…
Гость ушел домой, мурлыча старую морскую песню.
Парнишка какое-то время молчал, переваривая услышанное.
– Дед, ты откуда это все взял? Придумал?
– Ты о чём?
– Да о сказке!
– Да нет, мне рассказали. Давно живу!
– Твоя лодка, что ли?
– Сейчас дошутишься, – мрачно пообещал дед. – Может, мне действительно это рассказала подлодка или еще какой корабельный дух. Они-то, лодки и их живые духи, общаются…
«Тоже мне, Андерсены нашлись… Стальные, ага!" – съехидничал внук, но вслух ничего не сказал – с деда станется! – Как-то потом… А вообще – здорово! Правильно, что всплывают, так и есть – сам видел!
А дед уже прилег на свой диванчик, задремал, руки выпустили том, и толстая книга в потрепанном переплете упала ему прямо на лицо и грудь. Моряк получил легкую контузию и погрузился прямо в дивное царство Морфея. Иначе говоря – впал в глубокий флотский сон. Адмиральский час. Святое дело!
А там… На небе не видно ни Луны, ни звезд. Сквозь серую пелену с трудом пробивался мертвенный свет, освещавший серые стены жилищ. На этих стенах были заметны мрачно-зеленые и черные пятна плесени. Даже камни покрывались каким-то грибком, как будто источавшим мертвенный свет. Грибок этот и поедал сами камни.
И над всем этим стоял не аромат ночной морской свежести, как положено, а плотный сладковатый запах, вызывавший апатию, успокоенность, равнодушие.
Говорят, этот газ с таким запахом серые специально производили в старых лабораториях.
Ползали серые тени. Говорят, они когда-то были людьми, а потом их заманили куда-то в неведомые Структуры, и теперь они живут по специальным программам – только для серых.
….Но что-то изменилось! И вдруг встали всплывать из гранита подводные лодки, забытые, когда-то погибшие. На пьедесталах поднимались геройские танки, обелиски павшим героям… От них пробивался солнечный свет, таяла серость, стыдливо опадала со стен плесень, сохли вредные ядовитые грибы…
На востоке загоралась заря. Серые вдруг стали перекрашиваться – да уже не раз так было! Кто-то, как очнувшись, понял, что то, что они стаскивали в свои норки, на поверку оказалось – действительно – навозными шариками, большими и малыми… И ради этого они жили – ужаснулись серые…
Старый моряк проснулся на своем диване, вроде бы как толкнул кто… Оказывается, он вдруг задремал около телевизора. Моряк звал его «Великий Бормотатель». Ничего себе, сны он навевал! Морфей с таким бы не справился! Однако, бывают же такие сны!
«Надо будет у знакомого священника спросить, пусть растолкует – по старой памяти! У него тоже было славное морское прошлое, тысячи суток в море, сотни часов на ходовом посту… авось – не забыл?» – хмыкнул он и подошел к окну, набивая трубку.
Нельзя, спохватился он, обещал, даже клялся…Но Бог простит, он, чай, не парткомиссия, не мелочный, правда!
На улице было еще серо, но на востоке полыхала красным новая заря, подсвечивая пушистые белые облака.
«Если зорька поутру – моряку не по нутру!» – вспомнил моряк книгу парусного капитана Лухманова. Включил новости на одном из своих каналов. Ничего особенного! Как говорил товарищ Наполеон, «лучшая новость – это отсутствие новостей!» Ну-ну, посмотрим… Раньше в народе говорили в таких случаях: «Ну… и вспоминали разные слова, часто вполголоса. А теперь – надо или не надо: издеваются «Опять – стабильность!»
… Да, ничего – Бог даст, прорвемся! Никуда не денемся – у России судьба такая! Пока помним, кто мы, кто наши деды – мы побеждаем! Так и будет!
А дело было так:
Лето уже вовсю вступало в свои права. Ночи осталось – даже не на один глаз! Так, что-то наползло темное с запада, а вон уже запалили лампу на Востоке, и огонь все разгорается, превращается в костер, а, затем в зарево…
Как там по старым моряцким приметам? «Если зорька красна к вечеру – моряку бояться нечего!» – сказал Палыч-сан, вглядываясь в горизонт, разжигающий зарево над далекими, уже зеленеющими, сопками, смело окрашивающий перьями фламинго низ утренних облаков.
… Если зорька по утру – моряку не по нутру! – подхватил Рюмин, набивающий табаком свою коллекционную вересковую трубку и внимательно оглядывая ландшафт вокруг стоянки.
Река стремительно неслась вниз, огибая возвышенности, вспениваясь на порогах. Рыбаки, с обоих берегов уже забрасывали спиннинги, а, гляди, с того берега кто-то, войдя в своих импортных «вейдерсах» по самые… (вы поняли, какой уровень реки нынче) упорствовал с нахлыстом.
– Пора и нам! – решил доктор Рюмин. Рыба долго измывалась над военпенсами. Абсолютно игнорировала их любовно вязаных мух, чихать хотела на играющие на волнах течения приманки! Нет, ну что ей, этой безмозглой рыбине не хватает? Да хрен с ней, икрой, хотя бы и хотелось – почет, уважение, зависть приятелей к его рыбацкой удаче, да вот и сам факт смысл рыбалки, а? Не только же – «наливай да пей».
Тем временем лейтенанты, экипированные в известных интернет-магазинах по последним журналам, из местных, уже вытянули по одной быстрой рыбине – правда, улов – так себе, с килограмм, ну полтора. Наконец, повезло и Егоркину – два килограмма, а пока он выводил – так у доктора – который еще и «шаманил» – так, какие-то приговоры, якобы лопарские, шептал вполголоса – запрыгал на месте – у него схватила приличная семга, явно – самец, килограмм эдак на семь, ну, никак не меньше! Малыш еще! Ага!
Началась борьба с сильной упрямой рыбой, изгибавшейся как упругая серебряная стрела, проблескивая сквозь толщу вод своими упругими боками. Наконец, рыбина забилась на берегу, среди веток кустарника, на небольшой песчаной отмели.
Егоркин осмотрел трофей старого доктора. Руки тряслись даже – и Палыч-сана, и у доктора, переживали волнение победы!
Зависть – оно дело пагубное, опять же – в грехах вписано, против заповедей Божьих… Это понятно, это правильно, но… Но вот почему доктору? – возмутился Палыч вслух. Нет, он не был завистливым – плевать на машину, на снасть, на деньги… другую удачу товарища… Но вот – рыба, но вот – куропатки… чего там еще? Это если по-мужски – обидно, кто если тебя обошел! Трофей!
Решили завтракать. Рюмин мог себе позволить и стаканчик-другой кубанского самогона из казачьей станицы, а Палычу вот нельзя – машину-то ему домой вести, кому еще! Нет, не спорю – умные и предусмотрительные люди давно своих жен для этого выдрессировали, но… Как говорится – есть нюансы, будет – обязательно будет – ездить с тобой туда, куда не следует. Да и так, по мелочам Уж лучше по-старинке – «Строевого коня бабе даже погладить не давай!» – издавна еще говорили казаки Кавказской линии.
Молодежь посочувствовала с пониманием – впрочем, им тоже рюмка за рыбацкое счастье – тоже не светит! До дома уж перетерпят…
– Ай, ну и ничего! Подумаешь! Дома соберёмся, уху организуем – там и разговеемся! – ответил Палыч-сан на немые вопросы.
С ним согласились. Тема разговора соскользнула на то, как и где рыбу ловят. Кто-то вспомнил наши реки, кто-то – Кавказ, кто Каспий.
А Палыч вспомнил, как ловили рыбу в Луанде, крокодилов на живца, на пленного мабутовца, ловили…. Врет, конечно, не впервой, но все понимающе кивали. А как в Средиземке он подцепил вполне приличную молодую акулу. Тоже – азарт!
– А где вы за рубежом были, Александр Павлович?
– Да мало ли где? И там, и – сям, всего не упомнить. Кабы не перепутать?
– Вы были в круизе? На теплоходе? Во, здорово!
– Не совсем уж чтобы… Но можно сказать, что и так! Только не в бассейне, а в твиндеках, боевых постах и… по разному. Короче!
Палыч взял ему протянутую кружку с крепким сладким чаем, пахнущим березовым дымом, бутерброд, кивнул и продолжал: – В наше-то время молодежь все больше в твиндеках десантных кораблей, да в боевых постах ходила по экзотическим местам… А там как в духовке..
А сейчас – я не выездной, за границу – по телевизору только, кое-кто считает что я знаю что-то такое… эдакое. Да и ладно, а еще Россию-то нашу не всю объездил! А у нас столько интересного!
Кстати, насчет поездок, туров и круизов… В прошлом году мне брат рассказывал, как они со своими станишными да Усть-Лабинскими в Испанию, в этот самый тур летали. Ну, рассказ – он конечно, рассказ… Но, как еще давно говаривали к казаки: «Не любо – не слушай, а врать не мешай!»
Рюмин и Костромин вздохнули – началось! Ничего – потерпим! Хотя ужас как дослушать интересно!
Дождавшись всеобщего внимания, Александр Павлович начал:
– Вот, собрались, значит, наши и поехали. Держатся кучно. – Россия – это вам не Европа, и уж точно – не Азия, и не что-то еще – это именно – Россия! – продолжал Палыч, даже ухом не повел: – Наши – это везде наши, у нас – особенная, собственная гордость. За своих! И нигде не звучит такой музыкой, согревающей душу и будоражащей сердце, боевой клич: «Наших бьют!» Кто сможет удержаться от призыва, несмотря на статус туриста-пришельца, или явное осознания. что тебе и трех минут не выстоять в бою – возраст, блин, дыхалка не позволит, да и ноги, уже не те! А ежели подогреться изнутри – совсем чуть-чуть, просто самую малость, так нам не только пара-другая обормотов не страшна, но если рванем на груди тельник – и полиции с жандармами иногда указываем на их пагубные заблуждения.
За границей этот клич объединяет все социальные слои, всяких костромских, псковских, нижегородских и всех остальных. Слово «русский» – это тоже эдакое относительно интегрированное этническое понятие. Подойдут сюда и казахи, и азербайджанцы, и кавказцы – когда мы все за границей. А нахальное хвастливое утверждение при каких-то успехах соотечественников? "Знай наших!" Ну, а вы говорите!
– Вот сам слышал, – тут Палыч перекрестился для убедительности – как один англичанин втолковывал другому, что казахи – это тоже такие русские, но только слегка похожие на китайцев. А что? Где-то так и есть! Про белорусов и украинцев я вообще молчу. У себя дома они бычатся на нас, как на «клятых москалей», особенно – хохлы, и особенно – теперь, а в каком-нибудь Лиссабоне, Марселе Амстердаме – так там совсем другое дело!
Правда вот в последнее время украинцы подались в наши враги, ядом с клыков на нас капают! Зная их натуру – это надолго! Правда-правда, даже вдали от своей страны они уже сами переходят в стан ярого противника. Так что, надо держать ухо востро!
После того, как наши стали ездить по этой самой Европе и прочим родителям цивилизации не в танках и БТР – ах, а в круизы – не обязательно в башнях крейсеров и твиндеках БДК, то родилось много таких-растаких легенд устного народного творчества, разных былей и небылиц.
Я, наверное, лучше многих понимаю, что не все оно – правда, истина – всегда где-то посередине, но… Так ведь гордимся, так ведь… И вот только не надо, что больше гордиться – нечем. Есть – чем! Список дать – или поверите? Это мы еще поглядим! И, все равно – приятно! Опять же – пример для подражания. Ну бывают перегибы, да… Так пусть в нас бросит камнем тот, кто ни разу сам не «фестивалил». А если так – помирать будет, а вспомнить нечего, и отчебучить чего – возможностей никто не даст!
Тут Палыч перевел дух, сменил галс и слегка призадумался:
– Что вам сегодня рассказать? Как на ночном пляже, где-то в одной стране, очень похожей на Египет, три похожих на русских бойца (один них ингуш, ходивший на душманов под Кандагаром) достойно отметивших День ВДВ, заставляли ползать двух местных полицейских, подбадривая криками: «противник открыл сильный пулеметный огонь!». В Египте тогда было еще мирно, а учили в Советской Армии на совесть, парни двоечниками не были так что хрен их кто поймал.
Или как на 9 мая в Анталье – то по команде «Хенде хох!» полресторана – немцы и австрийцы – орали на «Бис» «Гитлер капут!» – а другая половина – американцы, канадцы и французы – лезли целоваться, пили за общую Победу и пытались упоить наших вусмерть на радостях. Куда там им? Не удалось, конечно…
Турки делали вид, что они совсем не при делах, и молились Аллаху, что у их дедов хватило мозга опять не влезть в тот раз в войну на стороне Еермании, так что под раздачу в тот раз не попали, в этот – тоже. Ну а бузят русские – ну, наши, ну что с них взять!
Так вот. Есть относительно свеженькое. Нет, ну врут, конечно, понимаю – но чуть – чуть, но – красиво! Если кто-то будет их укорять – это буду не я! Помните Булата Шалвовича? Он тоже был солдатом, и тоже знал цену рассказам! Как здорово: «Вымысел – не есть обман, замысел – еще не точка! Дайте написать роман до последнего листочка».
Итак, наши дни, ранняя осень, Испания, жаркие улицы, молодое вино, хоть в бутылках, хоть в запотевших кувшинах, козий сыр и прозрачный хамон в прохладных кабачках на каждой улочке. Почти волшебная, восточная сказка! Хорошо, пусть южно-европейская, хотя там явно чувствуется средневековый, еще мавританский колорит.
В древний город съезжаются туристы, прибывают горячие мачо от местного населения. Завтра будет бег быков по улицам, где мужчины имеют кое-какой шанс показать свою храбрость и ловкость своим сеньоритам, фройляйн и леди. Утро, но солнце уже шпарит, как утюгом. Настало время и распахнули ворота загона с красными, хрипящими быками, с горящими от злости и боевого задора глазами, с белками, залитыми кровью, раздувающими ноздри, как кузнечные горны.
Задрожал серо-зеленый булыжник, по которому уже отбивали такты фанданго мощные копыта злобных животных. Еще минута, нет – полминуты – и десятки тонн озверевшей говядины, насыщенной всеми соками дикой жизни, издающие бесящий запах адреналина, бросятся в тесные коридоры улиц, затаптывая в гранит и известь, вздевая на крутые арфообразные рога бедное несчастное население и досужих туристов пропитанных адреналином. Так или примерно так, думали казаки соотечественники, за пару минут до этого покинувшие двухэтажный автобус с кондиционером и ожидавшие припоздавшего где-то гида.
А тут – быки! Наши не растерялись! Беда! Испанцы – почти соседи, а помочь соседу – святое дело! Братан. Он еще в институте вольником был, в полутяже выступал, а сейчас чуть разнесло – раза в полтора. Вот он и орет на всю, как ее там, Картахену: – Коля, блин, мочи вожака! Вася, Петя! Помогай, не стой гордо, как памятник Екатерине! А то рванет – горя не оберешься! Андрюха, Серега!
– Га!
– Чего гакаешь? Заходи справа!
– Есть!
– Мотя с Саней! Заворачивай створки! Тетки! Брысь все вон в тот двор! И что б вас видно не было! Не путайтесь под ногами!
– Вот испанцы хреновы, руки из… растут, ни сделать приличный загон для скота не могут, ни закрыть, как следуют! Бедную скотину мучают! Да у нас на Кубани, да за такое…! Да без выходного пособия!
Жители в распахнутых настежь узких высоких окнах слышали оживленной обмен русской ненормативной лексикой, но, благо, ни дети, ни женщины ничего не поняли. Местные мужики – тоже! Стояли с отваленными челюстями, как БДК на погрузке. А если бы поняли – так было бы что послушать, опыт боевой перенять!
Братану Толяну, на ТОФе служил, помогал громадный, крутоплечий мужик, килограмм на сто двадцать – у нас, на «Мурманске» в башне главного калибра три года отходил. Он как колокол крейсерской ГГС усиливал братана, вошедшего в руководящий раж. Когда надо, если дело пахнет керосином, кровью, дымом и порохом – у нас всегда найдется человек, который сможет разрулить ситуацию. Вот именно – действительно сможет, а не просто думает, что справится! Это вам не выборы в думу, а здесь – враз по сопатке всенародно получишь, коли что не так задумал или исполнил!
Тот самый Коля залепил вожаку, громадному, как гора, черному, как ворон, да прямо по ноздрям. Его кулаком не быка бы останавливать, а «Камаз». Тот враз как-то присел, в голове возникли мириады искр. Это событие ему надо бы обдумать! В это же самое время Андрей и Серега оторвали от основательного уличного забора здоровенный дрын и с разбегу охаживали первую шеренгу вырвавшихся животных!
– Ура! – Заорали они.
Быки, утратив опешившее руководство, сначала попятились, а злобный, что твой фюрер, черный с красным, бычара, вожак, весом эдак пудов восемьдесят, все еще приходил в себя, и удивленно пятился в загон. Проход закрылся, да и аппетит к гонке на свободе у быков, что поменьше и помоложе, понемногу проходил.
Тем временем казаки нашли увесистую балку и вкладывали в проушины ворот загона.
Победа было уже засияла над полем битвы, да тут вылетели несколько полицейских и, вместо того, чтобы сообща завершить дело и захлопнуть загон, они кинулись на наших. Один из этих альгвазилов, матерь их в Ёперный театр в тринадцать колон, упавшим им прямо в шинки, грубо толкнул Петю, который не удержался на ногах и сел в мелкую желтую пыль.
– Наших бьют! – заорал Вася, а тот самый богатырь Гриша, с разворота, очень популярно разъяснил полицейскому его ошибки. После воздушного пируэта и двух кувырков альгвазил облокотился о какую-то уличную статую и крепко задумался, как-то заскучал. В его черноволосой, как уголь, голове загудели все храмовые колокола Картахены враз.
Происходила перегруппировка сил, а со стороны испанской полиции подтягивалось подкрепление с соседних улиц. Побоище приостановилось, чуть не вступив в решительную фазу.
Подбежавший на поле боя гид возглавил переговоры и разъяснил недоразумения, к обоюдному удивлению сторон. Стороны, сквозь зубы, принесли извинения.
После долгих препирательств, туристов переписали и отпустили.
А вот быки-то еще долго боялись выходить из загона. Так говорили местные пастухи. Зато местный же мэр обиделся на всю Россию, но трезво поразмыслив, приказал дело прекратить, и не препятствовать скорейшему убытию восвояси наших туристов.
На корриде они так и не были. Сами виноваты! Вот и помогай после этого всяким иностранцам!
– Вру? Кто – я? А ты не слушай! Вот за что купил – за то и продаю! Братва искренне рассказывала, да испанским контрабандным вином угощала… Наверное, в полицейских протоколах Кар…, ну того самого города, где было поле этого боя, этого случая тоже нет. Не проверишь!
Егоркин сделал паузу. Слушатели, даже молодые женщины из мурманской компании, одобрительно засмеялись…
– Ну, Палыч-сан, опять привираешь! – сказал, смеясь, Андреев, протиравший стекла своей «Тойоты».
– А то! Флотский треп – он всем трепам – трёп! – заключил доктор, – знай наших! – и гордо оглядел мурманчан, будто сам лично «воспитывал» быков на узких булыжных мостовых древних улицах испанского города.
Прекратить стрельбу.
Типовой позывной комбрига в то время в открытой радиосвязи.