Грубый на вид мужчина, на котором почему-то было надето несколько клетчатых фланелевых рубашек, вел Сьюсан все дальше вглубь дикой, необитаемой местности.

— Они называют его Графом, — сказал ей он. — Без имени, просто Граф. Но относятся к нему как к богу.

— Как к настоящему или как к выдуманному? — спросила Сьюсан. Но какая ей разница? Если Граф тот человек, которого она ищет, то разницы никакой.

Проводник бросил на нее косой взгляд.

— Не уверен, что это имеет значение по ту сторону холма, мэм.

Холм, по которому они устало тащились наверх, по мнению Сьюсан, правильнее было назвать горой, но ведь все в Скалистых горах в западной части США огромных размеров. Ее впечатление от Дикого Запада — бескрайнее пространство из рядов зубчатых гор, величественных в своей красоте с вечнозеленой растительностью, и с забавными названиями — например, самый высокий пик почему-то назывался «Крошка».

Сьюсан старалась не оступиться на дороге и справиться с легким головокружением из-за высоты.

До дороги они доехали на грузовичке — если эту тропу можно назвать дорогой — и теперь находились в дальней, дикой части штата Айдахо. Дорога представляла собой колею засохшей грязи, которая тянулась вглубь густых лесов, а склон указывал на то, что они поднимаются все выше и выше. Когда проводник остановил автомобиль, Сьюсан уже потеряла счет времени и смирилась с бесконечным подпрыгиванием и заваливанием на бок. Оставшийся путь к поселку им предстояло пройти пешком. Спутник ее шел впереди, она — за ним. Господи, неужели она на самом деле находится среди необитаемой дикой природы, совершив перелет из Рима в другую часть света на личном самолете Бетанкуров. Заядлой путешественницей она никогда не была, но она — вдова Бетанкур. У нее нет другого выбора, как пройти через это испытание. Ни обувь, ни одежда не подходили для такого приключения. Она была во всем черном с головы до ног, подчеркивая свое положение вдовства. Это вошло у нее в привычку. Сегодня на ней были кашемировые пальто и платье и высокие, до колен, сапоги. Она ждала, что будет холодно, но такого трудного пути не предполагала:

— Вы точно не хотите переодеться? — спросил ее проводник, когда они стояли в его полуразвалившемся домишке на заросшем поле, усыпанном автохламом. От этой убогости она уже не чувствовала прежней уверенности. — Ну, надеть что-нибудь менее…

— Менее? — не поняла Сьюсан.

— Туда нет настоящей дороги, — ответил проводник, — сплошные ухабы. Будет тяжело. Может, переоденетесь…

Но что такое Скалистые горы? Они не сравнятся с интригами, преследующими ее в жизни. Она вот уже несколько лет, хоть и номинально, но управляла международной корпорацией Бетанкуров, не давая ни своей семье, ни семье покойного мужа, а также совету директоров взять над ней верх. На публике она носила исключительно черное, начиная с похорон, потому что она — очень молодая вдова одного из богатейших людей в мире бизнеса. Она сочла, что черные наряды подчеркивают ее намерение навсегда сохранить траур, независимо от того, какие бы ни были планы относительно ее будущего у родителей и родственников со стороны мужа. Или у кого бы то ни было еще.

Она останется вдовой Бетанкур очень надолго. Никаких новых мужей, которые возьмут бразды правления в свои руки, как бы ее ни подталкивали со всех сторон вновь выйти замуж.

Если ей суждено вечно носить черное, то так тому и быть, потому что вдовство давало ей свободу.

А если Леонидас Бетанкур не погиб на самом деле при крушении самолета четыре года назад? Именно ради этого Сьюсан притащилась через всю планету в это дикое место.

Леонидас летел сюда на отдаленное ранчо, чтобы встретиться с возможным инвестором, когда его самолет упал в непроходимую чащу леса. Тело так и не нашли, но власти были уверены, что взрыв такой силы превратил все доказательства в пепел.

Сьюсан не была в этом уверена. Вернее сказать, она со временем все больше убеждалась, что все связанное с ее мужем не является несчастным случаем. Сомнения привели к тому, что она наняла частных детективов и начала розыски. Она изучила массу нечетких фотографий смуглых суровых мужчин, которые не походили на Леонидаса.

Не один год она изображала Пенелопу перед своими родителями и перед родственниками мужа с их интригами. Она притворялась страдающей от горя и пресекала все разговоры о повторном замужестве.

Но никаких страданий не было. Она едва знала старшего сына старых знакомых семьи, к браку с которым ее готовили родители. У нее, конечно, были девичьи мечты, как у любой в юном возрасте, но Леонидас их разрушил, когда погладил ее по голове во время свадьбы, словно она была щенком. Затем он исчез в разгар приема, потому что того требовали дела.

— Хватит себя жалеть, Сьюсан, — холодно сказала ей мать в тот вечер, когда Сьюсан, стараясь не плакать, стояла покинутая, в шикарном белом платье. — Мечты о сказках — это для маленьких девочек. Ты теперь жена наследника состояния Бетанкуров. Воспользуйся возможностью и реши, какой женой ты будешь. Неженкой, принцессой, запертой в одном из поместий Бетанкуров, или той, с кем считаются.

А еще до наступления утра пришло сообщение, что Леонидас пропал. И Сьюсан выбрала второе — стала той, с кем считаются, и была ею четыре прошедших года. За это время она превратилась из робкой, наивной девятнадцатилетней девочки в совершенно другого человека. Она решила, что больше не будет игрушкой, призом, и доказала это.

Теперь она здесь, на склоне горы в американском штате, о котором что-то смутно слышала. Она поднимается в какой-то лагерь, и там встретится с мужчиной, похожим наружностью на Леонидаса. И этот мужчина — культовое местное божество.

— Нельзя сказать, что это культ «Страшного суда», — сообщил Сьюсан нанятый ею детектив. Они разговаривали в огромном пентхаусе в Риме, где жила Сьюсан, поскольку это было рядом с главным европейским отделением «Бетанкур корпорейшн». Она предпочитала сама держать руку на пульсе всех дел компании.

— В этих культах есть какие-то различия? — спросила она, стараясь выглядеть отстраненной, глядя на фотографии — снимки мужчины в развевающейся белой одежде, с длинными волосами.

Леонидас не носил таких длинных волос, но во взгляде темных глаз было знакомое жесткое выражение. И фигура: такая же гибкая, поджарая, правда, со шрамами, что понятно, если человек выжил после падения самолета.

Это — Леонидас Бетанкур. Сьюсан готова поклясться.

Осознание этого потрясло ее до глубины души.

— Отличие в культах такое: станут вас удерживать или убьют, но это имеет значение лишь в том случае, что если вы отправитесь туда, signora, — сказал ей детектив.

— Выходит, есть чего ожидать, — заключила Сьюсан с холодной улыбкой, но с внутренней дрожью. Ее муж жив. Жив.

Если Леонидас действительно прижился в диких условиях и стал божественным лидером, то опыта ему не занимать — он приобрел его в самой лучшей классной комнате: кишащей акулами «Бетанкур корпорейшн».

За четыре года, окунувшись в эту атмосферу, Сьюсан многому научилась и поняла главное: когда Бетанкуры чего-либо захотят — к примеру, устранить Леонидаса от сделки, которая принесла бы компании много денег, но которую он считал сомнительной, — они обычно находили способ эту сделку заключить. Даже если для этого нужно подорвать самолет с самовольным главой корпорации. Бетанкуры были настолько несметно богаты и всесильны, что могли совершать и такое.

Но на свете есть кое-что получше, чем быть вдовой Леонидаса Бетанкура, — так думала Сьюсан. Это — вернуть его из мертвых. Пусть бы сам занимался своим бизнесом, а она, Сьюсан, смогла бы жить той жизнью, которую не знала, когда ей было девятнадцать. Она могла бы развестись, стать независимой и ни в кого не влюбляться. И сделать это к своему дню рождения, когда ей исполнится двадцать четыре года. Она освободится от всех этих Бетанкуров, и у нее появятся силы противостоять родителям.

Свободная — и точка.

Перелет на другой конец планеты в дебри Айдахо — это малая цена за свободу.

— А какой лидер Граф? — спросила Сьюсан, идя следом за проводником. — Он великодушный? Или он внушает страх?

— Не могу сказать, — пробурчал проводник. — По мне, так все культы одинаковы.

Можно подумать, что в этой части света с десяток культов! Но кто знает…

Они подошли к поселению.

Только что вокруг был лес, а сейчас они стояли перед большими воротами, за которыми был виден расчищенный участок, обнесенный колючей проволокой, а проволока была увешана плакатами с предупреждениями «Не входить», и перечислялись страшные последствия для незваных гостей. Поверх изгороди вращались видеокамеры.

— Дальше я не пойду, — сказал проводник, отступив на обочину леса.

Сьюсан даже не знала его имени. Конечно, лучше бы он пошел с ней, раз уж довел ее до места. Но они так не договаривались.

— Понимаю, — ответила она.

— Я подожду внизу с машиной, если вам понадобится. Я бы провел вас внутрь…

— Я понимаю, что вы не можете, — сказала Сьюсан. Все это было ей объяснено в его хижине. — Остальное я должна сделать сама.

Не может же она появиться в поселении, окруженная телохранителями, когда ее муж прячется там от всего мира? Даже несколько крепких вооруженных парней было бы слишком — так ей объяснил проводник, потому что люди, которые прячутся в почти недосягаемом поселении Скалистых гор, обычно не принадлежат к тем, кто любезно обходится с посетителями. Особенно если эти гости вооружены.

Но молодая женщина, называющая себя вдовой и одетая как вдова, — это совсем другое, не сулящее угрозу. Так думала — и надеялась — Сьюсан. Хотя лучше поменьше думать о том, что она делает. Она прочитала очень много триллеров за годы учебы в швейцарском пансионе, где провела юность. И сегодня каждый страшный сюжет пролетал у нее в мозгу, словно кадры из кинофильма.

Не надо думать о риске! Все, чего она хочет, — это узнать, что случилось с Леонидасом.

Как ни печально признать, но она, скорее всего, единственный человек, кому это небезразлично.

Она твердила, что ей небезразлично лишь потому, что, отыскав его, она освободит себя.

Сьюсан решительно пошла к воротам, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Она знала, что видеокамеры направлены на нее, но боялась кое-чего похуже слежки — снайперов. Сомнительно, чтобы люди в лесах построили укрепление без намерения защититься.

— Стойте там!

Сьюсан не могла понять, откуда раздался голос, но остановилась и подняла руки, хотя и не над головой.

— Я здесь, чтобы увидеть Графа! — крикнула она.

Ничего не произошло. Неужели ничего и не произойдет? Но тут медленно распахнулась дверь сбоку от ворот.

Она затаила дыхание. Это все-таки Леонидас?

Из двери вышел мужчина, но это не Леонидас. Невысокого роста, через плечо висело полуавтоматическое ружье, выражение круглого лица далеко от приветливого.

— Вам следует уйти с нашей горы, — заявил он, махнув ружьем.

Но он недоуменно сдвинул брови, и Сьюсан поняла: его озадачила ее одежда. Потому что она не была одета так, как мог бы одет тот, кто собрался напасть на поселение. Да и для ходьбы по лесу тоже.

— У меня нет особенного желания здесь находиться, — твердо произнесла она. — Я хочу лишь увидеть Графа.

— Граф встречается с теми, кого хочет видеть, — злобным голосом объявил мужчина, будто не мог поверить, что у нее хватило смелости предположить, что она может предстать перед таким великим человеком.

Но ей это могло и показаться. Что она знает о членах общины?

Она склонила голову и сказала:

— Он захочет увидеть меня.

— Граф занятой человек. У него нет времени для странных женщин, которые появляются из ниоткуда, рискуя быть подстреленной.

А это уже можно расценить прямой угрозой. Сердце у Сьюсан выбивало в груди дробь. У людей, обитающих среди бескрайней дикой природы, другие представления об оружии. И об угрозах.

— Я не жажду быть застреленной, — насколько могла спокойно ответила она. — Но Граф захочет меня увидеть — я уверена. — Ни в чем она не уверена. То, что Леонидас запер себя в таком месте, назвался дурацким именем, говорило о том, что он не желает быть обнаруженным. Никогда. — Почему бы вам не отвести меня к нему? Он сам вам это скажет.

— Леди, я не буду вам повторять. Уходите. Уходите отсюда и больше сюда не возвращайтесь.

— Я не собираюсь уходить, — отрезала Сьюсан стальным тоном, который освоила за четыре прошедших года. Словно ожидая, что ее приказы просто выполнят лишь потому, что она их отдает. Словно она — Леонидас, а не его молодая вдова, которую он и не помышлял оставить ответственной за что-либо, и уж точно не за его состояние. Но Сьюсан сделала как раз то, что велела ей мать. Она взяла фамилию Леонидаса и одновременно его авторитет. Она ставила в тупик людей в мире концернов и корпораций точно так же, как это делал он. И это продолжалось не один год. — Я должна увидеть Графа.

— Послушайте, леди…

— Есть только два варианта: впустить или застрелить, — равнодушно произнесла она.

Мужчина растерянно заморгал. Сьюсан не винила его. Она не съежилась, не переминалась с ноги на ногу, не показывала, что дрожит от страха. Она просто стояла, словно совершенно естественно находиться на горе, на высоте тысячи метров в дикой глуши Айдахо. Она не отводила глаз и ждала с невозмутимым видом, будто каждый день совершает переход к дверям культовой общины и требует впустить ее.

Сьюсан сверлила его взглядом, пока ему не стало неловко. Ему, а не ей.

— Кто вы, черт возьми?! — наконец спросил он.

— Рада, что вы поинтересовались. — Сьюсан даже улыбнулась, слегка и уже не так холодно. И пустила в ход свое оружие: — Я жена Графа.

Жена? У него нет жены.

Или ее не было, насколько он мог помнить… но беда в том, что он не мог ничего вспомнить. Последние дни это все больше его мучило. Он не мог вспомнить очень многое.

Он мало что помнил, гораздо больше вещей он не мог вспомнить. Того, что произошло за прошедшие четыре года.

Люди в селении рассказывали истории о том, как они нашли это место. Как они пришли сюда, каждый своей собственной дорогой в горах. Они говорили о том, что оставили позади: о людях, о местах, где жили раньше, о вещах, о мечтах и ожиданиях.

Но Граф знал только этот лагерь-поселение.

Его первое воспоминание: он просыпается в просторных комнатах — эти комнаты он до сих пор занимает. Он очень долго лечился. Потом учился сидеть, потом стоять, потом ходить. И даже когда, наконец, стал ходить самостоятельно, он не чувствовал, что это его тело. А каким оно было? Он не мог сказать.

Ушло полтора года, прежде чем его здоровье более или менее восстановилось.

И еще полтора года ушло, чтобы понять: не важно, кто он, потому что окружавшие его люди очень волновались, когда он не изображал культового божества.

Он уже не знал, что такое быть нормальным. Потому что так и не вспомнил ничего, кроме того, что есть здесь и сейчас.

Люди убедили, что его появление было предопределено. Они сказали ему, что это — часть великого плана: они собрались вместе, молились, и у них появился правитель в том лесу, где они жили. Вот и вся история.

Граф согласился с ними, потому что не было причин не согласиться.

Он чувствовал себя лидером. Чувствовал с первого момента, как только открывал глаза. Когда он отдавал приказ, то люди кидались исполнять его. И это не казалось ему чем-то новым. Это было ему знакомо. Ему это нравилось. Это правильно и хорошо.

Любое его желание исполнялось. Люди собирались, чтобы послушать, что он скажет. Они беспокоились о его здоровье. Они кормили его, одевали его и слушались его. Чего больше мог желать человек?

И вот появляется женщина, заявляющая, что она его жена. Граф почувствовал, что в нем что-то треснуло и раскрылось.

— Она настырная, — неохотно сказал Роберт, его ближайший помощник. И уж совсем неодобрительно добавил: — Она говорит, что давно искала вас.

— И все-таки у меня нет жены, — ответил Граф. — Разве ты мне это не говорил с самого начала?

Роберт был единственный, кто подошел вместе с ним к мониторам, чтобы взглянуть на женщину. Граф ждал, когда ощутит что-то похожее на узнавание, но, как и все в его жизни, воспоминаний не было. Памяти нет.

Иногда он говорил своим людям, что благодарен за то, что его ум — чистый холст. Но бывало и такое, когда вещи, которых он не знал, атаковали его подобно зимней буре.

— Конечно, у вас нет жены! — Голос Роберта звучал возмущенно. — Это не ваш путь. Это путь не таких великих мужчин.

Это место — место чистоты и непорочности. Графа никогда не посещало искушение сойти с этого пути. Мужчины и женщины или следовали правилам непорочности, или уходили прочь. Те, кто были женаты, освобождались от этого обета.

За все время Граф ни разу не взглянул на женщину с вожделением, не почувствовал ничего, кроме чистых помыслов.

До сего момента.

За минуту он понял, что же с ним происходит. Ему следует ужаснуться, но он не ужаснулся. Похоть, оказывается, ему знакома, но почему-то его это не испугало. Он сказал себе, что искушение — это хорошо, поскольку делает его сильнее, чтобы справиться со страшным наваждением. Он убеждал себя, что это не больше чем проверка.

Женщина на экранах монитора выглядела нетерпеливой. Это первое, что отличало ее от женщин, живущих здесь. И еще она выглядела… хрупкой. Не загорелой и крепкой, как все его люди. Она выглядит нежной.

Граф сам не знал, почему он хочет коснуться ее и понять, такая же она нежная, как выглядит.

На ней была одежда, которую бессмысленно носить здесь, в горах. Граф, конечно, не помнил, чтобы когда-нибудь спускался вниз с горы, но он знал, что за пределами поселения находится другой мир. Ему об этом говорили. Черная одежда явно из дорогой материи, красиво облегающая стройную маленькую фигуру, заставила его подумать о городах.

Он никогда не думал о городах. А сейчас, когда подумал, то все они пронеслись в голове подобно кинокадрам.

«Нью-Йорк. Лондон. Шанхай. Нью-Дели. Берлин. Каир. Окленд».

Словно он бывал в каждом из них.

Он отбросил эту странную мысль и переключился на женщину. Ее привели вглубь поселения и поместили в изолированную комнату. Кельей эту комнату не называли, но, по сути, это была келья. Там стоял старый диван, туалет за ширмой в углу и камеры на стенах.

Если женщина и чувствовала себя неуютно, то ничем это не выдала. Она сидела с таким видом, будто готова сидеть вечно на этом диване. Лицо совершенно невозмутимое, голубые ясные глаза смотрят спокойно. И она… непостижимо прекрасна.

Правда, у него нет опыта сравнивать ее с кем-то. Но почему-то Граф знал, что, если поставить в ряд всех женщин на свете, он все равно не нашел бы такую же потрясающую.

Ноги у нее были длинные и красивой формы, что видно даже под сапогами. Она аккуратно скрестила ноги, не обращая внимания на то, что сапоги измазаны грязью. На ее левой руке только одно довольно большое кольцо, в котором отражался свет. Ее рот… он породил в Графе желание, внутри перекатывался ком. Он стал смотреть на ее блестящие светлые волосы, зачесанные назад и уложенные в замысловатую прическу на затылке.

«Шиньон», — вдруг пришло на ум.

Он же не знает такого слова. Но это подходящее определение ее прически. Необъяснимым образом ему известны те вещи, о которых не нужно знать.

— Приведи ее ко мне, — внезапно распорядился он.

— Она не ваша жена, — сердито произнес Роберт. — У вас нет жены. Вы Граф, правитель, ведущий по великой тропе верных вам последователей!

— Да, да, — отмахнулся Граф. Роберт ведь не знает, жена ли она ему. И он тоже не знает. Что он знает про себя? Не мог же он просто появиться из ниоткуда в огненном дожде, как заявляли все. Это ему разъяснили с самого начала. Но если он просто появился в ореоле огня, то ему не понадобилось бы столько времени, чтобы поправиться.

Но эта мысль нарушает веру в культ, а высказывать публично свои сомнения он не мог.

Он знал следующее: если он появился откуда-то, значит, у него была там жизнь. И если эта женщина думает, что знает его, то от нее можно почерпнуть сведения.

А вот это ему необходимо.

Он не стал ждать, послушается ли его Роберт, — он знал, что послушается, потому что все ему повиновались. Он вышел из комнаты наблюдения и прошел по лагерю, где ему была известна каждая постройка, каждая стена, построенная из бревен, каждая комната, каждый камин, сложенный из камня, каждый коврик на полу. Он никогда не думал ни о чем, кроме этого места, — все, чего он хотел и в чем нуждался, было прямо здесь.

Его люди брали все необходимое для жизни у горы.

«Сидней. Санкт-Петербург. Ванкувер. Рейкьявик. Осло. Рим».

Что было бы, если он вдруг смог увидеть много разных мест и вещей? А не только лес и горы, где кругом, кроме деревьев и изменений погоды, ничего не видишь.

Граф направился в свои покои, устроенные в стороне от помещений для остальных. Он шел с задумчивым видом, будто общался с Духом, что отбивало охоту к нему приблизиться.

Да никто и не осмеливался. Все наблюдали издали за тем, как он шествует, а те, кто жаждали его внимания, громче произносили молитвы, но ни один человек не пытался поймать его взгляд.

Он вошел в свои комнаты и остановился в первой, парадной. Когда он только начал приходить в себя и поправляться, то у него вызвала неприятие пустота в этих помещениях. Это напоминало тюрьму, хотя подсознательно понимал, что в тюрьме он никогда не был.

Голые стены. Почти никакой мебели. Ничего отвлекающего человека от его предназначения.

На его совести, что ему так и не удалось ощутить свое предназначение, — то, как это понимали все.

Ему не пришлось долго ждать — женщину быстро привели. Она появилась, и ее черная одежда странно контрастировала с пустыми белыми стенами. Все кругом было белым: его свободный наряд, стены, деревянный пол, даже кресло, на которое он сел, — оно было похоже на трон из слоновой кости.

И вот эта женщина. Она стоит посередине комнаты, одетая в черное, у нее голубые глаза, она стоит прямо и в упор смотрит на него, губы слегка приоткрыты, а в глазах блеск.

Вот она, эта женщина, назвавшаяся его женой.

— У меня нет жены, — сказал ей он, когда их оставили одних. У него нет причины испытывать беспокойство, но его охватила тревога. — У правителя нет жены. Его путь чист.

Он продолжал сидеть на единственном кресле в комнате. Но если стоять перед ним подобно просителю и смущало ее — хотя, конечно, все просители падали ниц перед его величием, а не стояли, рискуя вызвать его гнев, — она этого не показала. На ее лице было написано скорее удивление. И с налетом раздражения — он это не увидел, но почувствовал.

— Это, должно быть, шутка.

Это все, что она сказала, сказала негромко, почти шепотом.

А Граф был зачарован ее глазами, такими ярко-голубыми и сверкающими подобно бриллиантам от переполнявших ее чувств, понять которые он не мог.

— Я не шучу, — ответил он. Он был уверен, что жены у него никогда не было. Здесь не было.

Женщина тяжело вздохнула, словно перед трудной задачей.

— Как долго ты намерен прятаться здесь? — спросила она.

— Где еще мне быть? — Он склонил голову набок, разглядывая ее, пытаясь понять, почему она так взволнованна. — Я не прячусь. Это мой дом.

У нее вырвался негромкий смех.

— У тебя много домов и много собственности, — сказала она. — Пентхаус в Риме, разумеется. Виноградник в Новой Зеландии. Остров в южной части Тихого океана. Таунхаус в Лондоне. Вилла в Греции. И земли, которыми твоя семья владеет в Бразилии. У тебя полно домов на любом континенте, но горного курорта в Айдахо среди них нет.

— Курорт? — повторил он. Еще одно неизвестное слово. Но стоило ей произнести его, как он понял, что оно ему знакомо.

Она, скрестив руки на груди, повернулась, оглядывая пустую белую комнату.

— Это больничная палата? В этой психиатрической лечебнице ты четыре года укрывался от своих обязанностей? — Голубые глаза сверлили его. — Если ты знал, что сбежишь, зачем было жениться на мне? Ты не представляешь, с чем мне пришлось столкнуться за эти годы. Чем я заслужила такой кошмар?

— Вы разговариваете со мной так, будто знаете меня, — тихо, но с угрожающими нотками произнес он.

На нее это не произвело впечатления.

— Я совсем тебя не знаю, и от этого ситуация еще ужаснее. Если ты хотел наказать кого-то из компании или твою семью, то зачем выбрал меня? Мне было всего девятнадцать. Ты не удивишься, если я скажу, что они готовы были меня сожрать.

Он почувствовал внутри что-то острое, похожее на разбитое стекло. И с каждым ее словом осколки резали его.

— Я не выбирал вас. Я не женился на вас. Я понятия не имею, кто вы, но я — Граф.

— Ты никакой не граф, — оборвала его женщина, и до него дошло — слишком поздно, — что она представляет для него опасность… очень серьезную. Но он не мог определить, какого рода опасность. Это больше похоже на приятное возбуждение. А она еще не закончила: — Твоя семья, конечно, играет в аристократию, но титула у тебя нет. Твоя мать любит заявлять, что она прямой потомок Медичи, но я не уверена, что кто-либо воспринимает это всерьез, хотя она многократно грозилась совершить убийство, отравив еду.

У Графа в голове все смешалось, в висках и затылке — тупая боль. Она в этом виновата. Ее следует отправить обратно в келью или сбросить с горы.

Тогда почему он поднялся с кресла, прошел прямо к ней и встал рядом? Будь она одной из его подданных, то подняла бы руки, а потом повалилась бы к его ногам. Она рыдала бы, моля о прощении.

Эта женщина не сделала ничего подобного. Она задрала подбородок и встретилась с ним глазами, несмотря на то что он значительно выше ее.

Мало этого — она смотрела так, как будто ей нипочем его грозный вид.

— Вам следует выбирать слова, когда говорите со мной, — с трудом произнес он. Внутри у него кипело и бурлило и больно царапало.

— Какова цель этой шарады? — требовательным тоном спросила она. — Тебе меня не одурачить. Ты же знаешь, что мне известно, кто ты. И угрозами делу не поможешь.

— Это не угроза. Это предупреждение. — Ему вдруг захотелось протянуть руки и коснуться ее. Это его смутило, но не настолько, чтобы отойти, как следовало сделать. — Определенную непочтительность я допускаю, но редко. Непочтительность губительна, и мой народ такого поведения не признает.

— Твой народ? — Она покачала головой. — Если ты о почитании культа, то эти люди соучастники преступления.

— Я не совершал никаких преступлений.

Граф не мог понять, почему он оправдывается. Ничто в памяти не подготовило его к этому: люди с ним никогда не спорили и не стояли перед ним, бросая обвинения. Все в поселении его обожали. Он никогда не бывал рядом с кем-то, кто не поклонялся ему.

Удивительно, но поведение женщины заряжало энергией, будило странные желания. Ему хотелось запустить руки в ее аккуратную, тщательно уложенную прическу, захотелось ощутить вкус ее губ, которые осмеливались говорить ему подобные вещи.

Причиняющее ему боль острое стекло — это она. Это стекло надо вытащить.

— Ты, очевидно, исчез с места катастрофы, — продолжала она все так же бесстрашно. Она его совершенно не боится! В это трудно поверить. — Вся твоя семья считает тебя погибшим. И я тоже так считала. Тем не менее ты здесь. Жив и здоров, и в белом наряде, прямо как новобрачный. И ты прячешься на верхушке горы вместо того, чтобы разбирать завалы, которые ты оставил после себя.

Граф засмеялся:

— Кем же вы меня представляете?

— Я ничего не представляю, — сердито заявила она. А он, сам того не сознавая, положил руки ей на плечи. — Я сразу поняла, что это ты, когда увидела фотографии. Но каким образом тебе удалось так долго прятаться? Ты же публичный, слишком узнаваемый человек.

— Я Граф, — повторил он и почувствовал во рту металлический привкус — он испугался, что это признак отчаяния. — Я на тропе истины.

— А я — Сьюсан Форрестер Бетанкур, — прервала его она, не отодвигаясь от него, а наоборот — приблизившись и приподнявшись на мысках, чтобы лучше его видеть. — Я твоя жена. Ты женился на мне четыре года назад и оставил меня в брачную ночь.

— Это невозможно. У Графа нет жены. Это сделало бы его нечистым.

У нее вырвалось презрительное фырканье, голубые глаза сверкнули.

— Ты никакой не Граф. Ты Леонидас Бетанкур, ты — владелец «Бетанкур корпорейшн». Это означает, что ты настолько богат, что мог бы купить все горы в этом районе на то, что сейчас лежит в твоем кармане. Это означает, что кто-то — не исключено, что им мог быть и член твоей семьи, — подстроил аварию самолета, чтобы устранить тебя.

Боль у него в висках усилилась, затылок стянуло.

— Я не тот, кем вы меня считаете, — с трудом выговорил он.

— Ты именно тот, кем я тебя считаю, — прозвучал резкий ответ. — Леонидас, тебе давно пора вернуться домой.

Боль, гул, громкий и настойчивый… все это происходит у него внутри. Может, им овладел демон? Может, демоническая сила заставила его притянуть ее поближе, словно он ее муж, как она утверждает? Может, поэтому он впился ей в губы и наконец-то ощутил их вкус?

Один поцелуй и… он вспомнил… вспомнил все.

«Все».

Кем он был. Как попал сюда. Последние мгновения того рокового полета. Его очаровательную юную новобрачную, которую он, не задумываясь, оставил, потому что у него были срочные дела.

Он — Леонидас Бетанкур, а не чертов Граф. И он провел четыре года взаперти, окруженный служителями культа чистоты и непорочности, что почти смешно: ведь в нем нет и никогда не было ничего непорочного.

Поэтому он поцеловал маленькую Сьюсан, которая все это знала. Маленькую Сьюсан, которую бросили ему подобно наживке много лет назад как выгодную партию для ее родителей и удобный брак для его собственной семьи. Это был дьявольский план.

Он не отнимал рта от ее губ, наслаждаясь их сладостью. Он просто одержим.

Губы у нее мягкие, нежно пахнущие, этот запах ударяет в голову. Наверное, он так остро все ощущает оттого, что долго был этого лишен. Часть его, которая искренне верила в то, что он Граф — как верили его ненормальные подданные, — должна была его остановить.

Но не остановила.

Он снова и снова целовал ее.

Целовал, пока она не обмякла и не обвила руками его за шею и не припала к нему, будто не могла устоять на ногах.

Он вспоминал ее в белом платье, вспоминал гостей, приглашенных их семьями на церемонию в поместье Бетанкуров во Франции. Он вспоминал широко распахнутые голубые глаза, вспоминал юную невинную девушку, принесенную в жертву. Она была трофеем в браке, выгодном двум семьям.

Еще одно доказательство морального разложения семьи Бетанкур.

Но Леонидаса сейчас это не занимало.

— Леонидас… — шептала Сьюсан, оторвав рот от его рта. — Леонидас, я…

Он не желал разговаривать. Он хотел ее целовать, что и сделал.

Сьюсан нашла его. Сьюсан вернула его к жизни.

Поэтому он подхватил ее на руки и, ни на секунду не переставая целовать, отнес в спальню.

Он готов бежать отсюда, но сначала у них с Сьюсан будет брачная ночь. Он получит эту ночь спустя четыре года.

Сьюсан не могла прийти в себя от потрясения… приятного потрясения. Все, на что она была способна, — это поддаться восхитительному ощущению его губ на своих губах.

Словно она не один год шла, спотыкаясь в потемках, а поцелуй этого мужчины вывел ее на свет.

Надо его остановить — Сьюсан знала, что надо. Ей следует отодвинуться и возвести границу, установить правила. Для начала потребовать, чтобы он прекратил притворяться, что не помнит ее. Она не верила в амнезию. Она не верила, что такой человек, как Леонидас, такой смелый, непреклонный и яркий, мог исчезнуть. Он всегда казался ей величественным. Она знала с детства, кто он, и пришла в трепет, когда родители сообщили ей, что она выйдет за него замуж. Он был недосягаем… ну, как звезды в небе. Таким он представлялся ей в день свадьбы. Она поверить не могла, что такой могущественный, властный человек мог так легко, так быстро умереть.

Но надо его остановить, прежде чем она коснется его, коснется, как рисовала в своем воображении перед свадьбой. Надо дать ему понять, что девушка, на которой он женился, умерла в тот же день, что и он. И что теперь она намного сильнее и увереннее в себе.

И… ничего из того, что ей следует сделать, она не сделала.

Когда Леонидас поцеловал ее, она поцеловала его в ответ неумелым, безрассудным поцелуем.

Что она знает о мужчинах или о том, что способны сделать их губы, зубы, касание твердой скулы? Она просто припала к его губам и поцеловала, как сумела.

И подпала под чары поцелуя.

Он поднял ее на руки, и у нее в голове пронеслось, что надо прекратить это безумие. Но его губы, его крепкие руки мешали, да и сил не было. Неужели она лгала себе все эти годы, желая освободиться от мужа?

Сьюсан едва помнила простодушную девочку, какой была в день свадьбы. Она жила в изолированном мире. Отец был богатый, известный английский банкир, а мать-голландка ненавидела жизнь в Англии. Сьюсан провела почти всю жизнь в закрытом швейцарском пансионе. Ей пришлось столкнуться с последствиями того, как ее воспитывали. Родители сказали ей — мечтательной девочке шестнадцати лет, — что ее ждет брак с отпрыском семьи Бетанкур. Сьюсан не расстроилась. Она не плакала в подушку каждую ночь, как ее подружка по комнате, когда той объявили о свадьбе.

А Сьюсан, наоборот, обрадовалась.

Леонидас был потрясающим, и все ее соученицы с этим согласились. Он был старше Сьюсан, но намного моложе, чем женихи ее подруг, и у него великолепная шевелюра, красивые зубы. Она познакомилась с ним, и он сразу произвел на нее впечатление властного и неприступного человека. Каждый раз, когда они виделись — а это происходило крайне редко, потому что он важный человек, а она просто девочка-школьница, — он всегда был обходителен с ней, хотя глаза смотрели сурово, если не сказать свирепо.

Она забыла все это. Он бросил ее в брачную ночь, затем умер, и она забыла его, погрузившись в дела «Бетанкур корпорейшн», полной семейных интриг и скандалов. Той глупенькой девочки больше не было.

И кажется, она так и не поумнела.

Когда он уложил ее на кровать и улегся рядом, то у Сьюсан из головы улетучилось все, в том числе мысли о собственной глупости.

У нее должна быть брачная ночь. Четыре года назад она собиралась отдать свою невинность мужчине, который стал ее мужем, а вместо этого получила годы вдовства и кучу врагов.

Сьюсан и сосчитать не могла количество мужчин, пытавшихся обольстить ее за эти годы. Многие из них были родственниками Леонидаса, но она оставалась непоколебимой. Она — вдова Бетанкур и носит траур. Она в горе. Это маленькая ложь защитила ее, как ничто другое.

Но Леонидас не умер. И сейчас распластался поверх нее, вдавив в твердый матрас своим сильным гибким телом. А она задыхалась от головокружительной радости и забыла о том, как он ее бросил.

Что сейчас? Это словно их брачная ночь.

— Я опоздал на четыре года, — прохрипел он, дыша ей в шею.

Сьюсан уперлась ногами в матрас и позволила Леонидасу целовать ее. Она ни о чем не думала, а целовала его в ответ.

Он потянул ее за узел волос и распустил густые пряди, что-то бормоча. Она не расслышала, да ей было все равно, потому что он не переставал целовать и теперь покрывал поцелуями ее шею. Она застонала, а он засмеялся и попытался снять с нее кашемировое пальто и платье. Она приподнялась, чтобы помочь ему, и даже не посмотрела, куда он все бросил.

Теперь она лежала под ним только в бюстгальтере и трусиках да еще в высоких, до колен, сапогах. Взгляд его темных глаз был… дикий и восхищенный. Сьюсан задрожала, почувствовав себя от этого первобытного взгляда красавицей. Тело ныло и… оживало. Неужели она действительно настоящая женщина, а не существо, закутанное в черные одежды, как в саван, который носила подобно доспехам? Неужели это не она была девочкой, на которой он женился? Неужели она та женщина, какой представляла себя в мечтах?

— Ты — бесподобный подарок, — произнес он, словно так и не вспомнил, кто она. Словно его амнезия не была притворной, и он на самом деле считал себя чем-то вроде местного божества, укрывавшегося в горах.

Но Сьюсан было не до этого. Потому что она — в объятиях Леонидаса.

Он касается ее и ртом, и руками. Руки отыскали грудь и зажали в ладони. Он нагнул голову и стал ласкать сначала один сосок, потом другой. Сквозь тонкий бюстгальтер она чувствовала его горячий язык. Сьюсан выгнулась на кровати. Надо отстраниться… или подвинуться ближе? Она ни в чем не уверена.

А он снял с нее бюстгальтер, чтобы ткань не мешала ему покусывать ее нежные соски. Ничего подобного в своей жизни Сьюсан не испытывала. Она чувствовала себя открытой новому, прекрасному.

Она ухватилась за складки его белой одежды, задыхаясь от собственных стонов. Его язык спускался ниже к пупку, большие руки обхватили бедра. Он опустил голову и прижался ртом к тому месту у нее между ног, которое ныло и пульсировало. Сьюсан казалось, что она сейчас взорвется. И удивилась, что все еще не распалась на части.

Услышав шелест шелка, она, как в тумане, сообразила, что он стягивает с нее трусики. И все, что казалось сумасшествием, сменилось волшебством.

Она не сразу поняла, что он издает довольные звуки. Это добавляло возбуждения. У себя внутри Сьюсан почувствовала его пальцы. Длинные, крепкие мужские пальцы.

— О боже… — все, что смогла вымолвить она, запрокинув голову и зажмурив глаза.

— Так они называют меня, — засмеялся он.

Сьюсан думала, что сию секунду умрет от тех ощущений, которые разрывали ее на кусочки. Это продолжалось бесконечно, и она едва могла дышать.

Она куда-то неслась, даже когда он отодвинулся. Сьюсан разомкнула веки и уставилась на него, наблюдая сквозь дымку, как Леонидас снимает свои белоснежные одежды, и не удержалась, чтобы не ахнуть, когда увидела его обнаженным.

Гладкие, выпирающие мускулы… Где он это приобрел? Явно не в тренажерном зале. Ей не удалось увидеть его обнаженным четыре года назад, и сейчас он потряс ее своей мужественностью.

Может, это от шрамов? Они покрывали его грудь и спускались ниже талии.

— Столько шрамов… — прошептала она.

Сьюсан протянула руку и провела пальцем по шрамам — до которых смогла дотянуться — на мускулистой груди и плоскому животу. Это отметины страшной катастрофы, после которой не выживают. Словно две картинки столкнулись у нее в мозгу и слились в одну с двумя мужчинами: один, внезапно ее оставивший, и второй, называвший себя Графом и скрывавшийся в горном поселке.

Но ей не нужны никакие картинки, ей все равно, в каком образе он сегодня. Его кожа такая горячая, тело такое крепкое, и она водит пальцем по шрамам, словно хочет оставить это в памяти.

— Я похож на чудовище из-за шрамов? — хрипло спросил он.

Он, разумеется, не считал себя чудовищем. Сьюсан сомневалась, что Леонидас Бетанкур когда-либо был о себе низкого мнения, кем бы он себя сегодня ни называл. Этот самый мужчина считал себя чем-то вроде бога еще до того, как обрел последователей в Скалистых горах, смотревших на него как на божество.

Сьюсан сморщила нос.

— Тебе это не все равно? Или ты воображаешь себя еще и чудовищем, а не только мужчиной?

И тут он засмеялся. Леонидас запрокинул голову и смеялся от души.

А ее пронзил страх. Но почему ей стало страшно? Не от его же красоты. Он красив — этого у него не отнять. Густые темные волосы с чуть заметным рыжеватым оттенком, длинные, не похожие на строгую короткую прическу тех прошлых дней. Глаза, карие с золотыми искорками, то обжигали, то ласкали. Его рост, жилистая мускулистая фигура, то, как он двигается, как сидит на импровизированном троне в белом зале… Он везде будет заметен и всегда будет притягивать к себе. В его красоте, в чувственных, совершенных, экзотических чертах лица смешались красота матери, гречанки, испанца отца, и прочих родных: бразильцев, французов, персиян.

Он поразил ее, когда она еще была девочкой.

Он великолепен. Иного слова не подобрать.

Сьюсан уже готова поверить, что он на самом деле бог.

— Ты совершенно права, — произнес, помолчав, Леонидас. — Чудовище, бог, мужчина. Мне все равно.

Сьюсан затрепетала. Это был внутренний трепет, огромная, пугающая радость. Она и хотела близости, и боялась, не в силах понять, что это: самоубийство или наслаждение. И… покорилась Леонидасу, когда он склонился над ней и положил ее ноги себе на бедра. У Сьюсан кружилась голова. Что будет?

Но это уже не важно, потому что он начал ее целовать, словно припечатывал ее рот своими поцелуями.

Как же она выживала без него? Без… этой радости.

В глубине сознания пронеслось, что она должна ему сказать: «Я девственна». Надо предупредить — ведь их свадьба по-настоящему ничем не завершилась. Он может снова засмеяться — его позабавит, что женщина в ее возрасте до сих пор сохранила невинность. Но она все равно должна ему сказать. Чтобы он знал.

А сил выдавить слова не нашлось. Да она и забыла о них, когда он сжал ее бедра и решительным движением приподнял.

Она ощутила его мужскую плоть, большую и твердую, касавшуюся тех мест, которых никто никогда еще не касался.

Совсем другого рода дрожь охватила ее… дрожь, предвещающая беду или дикую жажду неизведанного. Ее словно сжали в тугой кулак. Она приоткрыла рот, чтобы сказать то, чего не хотела говорить, но не успела.

Он быстрым рывком глубоко вонзился ей внутрь.

Сьюсан не смогла притвориться — боль обожгла ее, подобно острому ножу. Тело сотряслось, бедра дернулись в попытке сбросить его. Она не сдержала крика.

Леонидас застыл. Глаза его сверкали.

Почти в тот же момент она подавила крик. Внутри ее — он, он заполняет ее собой. Неужели те места, которых он коснулся, части ее тела?

— Но это не должно быть больно, — произнес он.

— Это не больно, — соврала Сьюсан.

Он долго на нее смотрел, затем поднял руку и смахнул слезинку с ее щеки. И с другой тоже. А она и не подозревала, что слезы все-таки выступили.

Сьюсан чувствовала, что ею управляет какая-то непонятная сила. Эта сила исходила из боли у нее между ног. Эта сила — он. Ее охватило безрассудное желание, и она начала покачивать бедрами, понуждая его продолжать.

— Это чудесно, — сказала она.

— Вижу. И слезы, конечно, от этого. И то, что ты сморщилась, бесспорно это доказывает.

Сьюсан и не заметила, что сморщилась.

— Лишь потому, что люди боготворят землю, по которой ты ступаешь, не значит, что ты можешь читать мысли. В особенности мои.

— Мне не надо читать твои мысли, малышка, — пробормотал он. — Твое тело говорит все, что мне необходимо знать. Вот чего я не понимаю, — так это то, как тебе все годы удавалось оставаться невинной.

Сьюсан сморгнула еще одну слезинку.

— Я твоя вдова. Конечно, я сохраняла невинность. Ты умер, не успев это изменить.

Леонидас провел руками ей по бокам, потом откинул волосы с ее лица. Большие руки перемещались по ее телу, распространяя жар и покалывание по всем клеточкам. Она ожидала движения у себя внутри, но он просто касался ее кожи, касался ласково, словно мог ждать вечно.

— Трудно в это поверить, зная моих кузенов, — склонив голову набок, сказал он. — Я скорее подумал бы, что они накинутся на мою вдову, как воронье на добычу.

— Так оно и было.

— Но ты питала такие глубокие чувства ко мне, что помешало тебе принять их предложения? — Голос Леонидаса звучал насмешливо, а выражение золотисто-карих глаз было циничным.

У нее в груди образовался ком, стал расти и больно давить.

— Ты наверняка удивишься, но мне твои кузены не очень-то и нравились. — Сьюсан уперлась руками ему в плечи, словно собиралась оттолкнуть его. Но не оттолкнула, пальцы сами собой впились ему в кожу. — Я попросила их уважать мой траур. И неоднократно это говорила.

Леонидас снова рассмеялся.

— Неужели ты горевала обо мне, малышка? — спросил он с усмешкой. — Позволь тебя заверить, что я не лучше моих кузенов.

— Может, не лучше, а может, и лучше. Но я замужем за тобой, а не за ними.

С Леонидасом что-то произошло, и она это почувствовала. Словно его тело сотрясли подземные толчки, и это переросло в рывки у нее внутри. Давление, жар… и восторг, первобытная радость заполнили ее, горячими струями побежали по жилам.

Постепенно она приноровилась к его медленному, размеренному ритму. Он был осторожен с ней, понимая полное отсутствие у нее опыта. Но с каждым его погружением она буквально раскрывалась подобно бутону.

Внутри у нее пылал огонь. Этот огонь освободил ее чувства, и она не сопротивлялась, не пыталась сдержать себя. Возможно, потом она пожалеет об этом, но здесь и сейчас их близость казалась естественной. Правильной. Необходимой.

Она отдавалась ему. Он — ее муж, возродившийся из мертвых. Пусть с опозданием, но это случилось.

До сегодняшнего дня Сьюсан не подозревала, что хотела их близости больше всего на свете, что именно этого ей не хватало четыре года. Но стоило Леонидасу коснуться ее, как все изменилось.

Будет ли она прежней?

Ей казалось, что она взмывает ввысь сверкающей звездой.

Она услышала, как Леонидас выкрикивает ее имя, присоединяясь к ней в этом полете.

Леонидас раньше, в своей прошлой жизни, слышал, что приверженцы культов не приветствуют уход членов общины ни при каких обстоятельствах, а иногда препятствуют весьма яростно.

Но он твердо настроен был уйти.

Он встал с кровати, несмотря на искушение опять насладиться Сьюсан. Она свернулась комочком, уткнувшись лицом в подушки, раскрасневшаяся и притягивающая… принадлежавшая ему.

Господи, как же он ее хочет!

Но не следует забывать, кем он был на самом деле. А это означает, что оставаться здесь он не мог — в этой тюрьме, в этом культовом укрытии — ни дня.

В ванной комнате Леонидас встал под душ, пытаясь мысленно примирить Леонидаса Бетанкура и Графа. Но вместо этого думал о Сьюсан в его постели. Ее появление — яркая вспышка на фоне мрачной тусклости, которой он не замечал. Она выглядела хрупкой и ранимой, как тогда, в день свадьбы. Но тело вспоминало и другое: ее бедра, прижимавшиеся к его бедрам, сладость ее девственного тела.

Леонидас заставил себя встряхнуться. Он насухо вытерся полотенцем, чтобы идти к Сьюсан. Ему предстояло ласково разбудить ее. И может, смахнуть ей слезы. Или еще как-то успокоить. Утешать он не умел никогда, да и опыта с невинными девушками у него не было, но ум подсказывал, что тут требуется деликатность и мягкость. Такие незнакомые понятия, а придется проявить сочувствие к молодой прелестной жене, которая нашла его и вернула ему свое «я».

Но когда он вернулся в спальню, то обнаружил, что Сьюсан уже не лежит, свернувшись комочком, подобно кошечке. И не рыдает в простыни. Она встала и выглядела вполне невозмутимой, словно между ними ничего не произошло.

Ничего значительного.

Леонидас был задет, но решил не обращать на это внимания.

— Нам следует подумать о перспективах, разумеется, — поразила его жена, надевая платье и аккуратно расправляя складки. — Нам не нужен пропавший, считавшийся мертвым президент и исполнительный директор «Бетанкур корпорейшн», который укрывался в убежище в горах. Мы не можем позволить, чтобы кто-нибудь предположил, что у тебя было помутнение рассудка.

— Прости? Помутнение рассудка?

Сьюсан бросила на него через плечо взгляд одновременно мягкий и решительный.

— Я не собираюсь никому сообщать, что потерял память, если тебя это беспокоит, — натянуто произнес он.

— Меня беспокоит следующее: мы должны придумать правдоподобную историю, чтобы объяснить, где ты находился четыре года, — спокойно ответила она, повернувшись к нему лицом. — Если мы сами этого не сделаем, то это сделает кто-нибудь еще. Ты наверняка помнишь, что у тебя много врагов, которые не станут танцевать на европейских улицах от радости, что ты вернулся.

«Мы? Что это значит?»

Он четыре года не знал, кто он такой, и уж точно не знал, кем была Сьюсан. Его воспоминания о ней были стертые и совсем не напоминали полную энергии женщину, стоящую перед ним в комнате. В мозгу смутно промелькнула картинка свадьбы или какого-то помпезного зрелища, где она в шикарном платье. Ему даже слышался отдаленный голос матери, и ее наставление о том, почему он должен жениться на девушке не по своему выбору, и что он обязан сделать это в интересах семьи, как теперешняя глава компании после смерти отца.

Сейчас Сьюсан занимала его мысли больше, чем во время их помолвки и свадьбы, когда их две очень богатые семьи соединились и стали еще богаче. И неудивительно, потому что ему надо освободиться от пут божественного культа и восстановить свою подлинную жизнь.

Сьюсан собрала волосы в пучок и закрепила на затылке. Посмотрев на Леонидаса, она нахмурилась: на нем было только полотенце, обмотанное вокруг талии, на голой груди резко выделялись шрамы.

— Ты ведь не намерен оставаться здесь? — спросила она. — После того как я тебя нашла.

Леонидас не стал оглядывать комнату, где он провел так много времени. В этой комнате он поправился физически после крушения самолета, но ему не удалось полностью вернуть память. В этой комнате он слушал завывания ветра за окном зимними вечерами. Эту комнату он находил идеальным местом, чтобы освободить ум от всего наносного. Ему казалось, что он знает, что важно, а что нет.

— Не думаю, что я остался бы, — ответил он.

У него заняло немного времени, чтобы одеться во что-то иное вместо развевающихся белых одежд. Это были ботинки, джинсы и свитшот, словно он такой же горный житель, как и остальные поселенцы.

Он посмотрел на стоящую напротив заново обретенную жену, уже полностью одетую. Тот факт, что она быстро пришла в себя после того, что у них произошло — словно собирается стереть случившееся между ним, — его задело.

Конечно, Леонидас совсем не хотел ее слез. Но Сьюсан, судя по всему, совершенно не потрясена тем, что он лишил ее девственности, да еще в богом забытом селении в горах. Хотя легкое дрожание пальцев он все-таки заметил. И губ, которые он снова хотел целовать.

Но он не должен думать об этом, особенно здесь, где она не в безопасности.

Им надо покинуть селение, пока кто-нибудь не понял, что Граф вспомнил, кто он.

— Иди за мной, — приказал он, когда был готов. — Делай, как я скажу, и тогда мы сможем уйти без неприятностей.

— Ты думаешь, что будут проблемы?

— Нет, если сделаешь в точности то, что я тебе скажу.

Леонидас уходил из комнаты, где все принадлежало Графу, а не ему. Он не хотел ничего брать отсюда, хотя многое здесь перенес.

Долгое, мучительное выздоровление. Согласие присоединиться к почитателям культа и стать их божеством. Жизнь среди этих людей.

Он больше не хотел ничего этого. Он хотел снова стать собой.

И стоило ему переступить порог спальни, как все, что связывало его с этим местом, ушло, словно он наконец пробудился от колдовства.

Леонидас сказал жителям, что Сьюсан уходит, что ей стало стыдно от нелепых притязаний, с которыми она явилась. А он, Граф, лично отведет ее вниз к подножию горы.

— В будущем, — сказал он Роберту, — мы не должны позволять женщинам входить к нам и делать подобные заявления.

— Она выглядела такой уверенной, — ответил Роберт. — Да и вы, Граф, заинтересовались ею.

Леонидас снисходительно улыбнулся ему, как обычно улыбался, но на этот раз увидел в Роберте то, чего раньше не замечал. Роберт считал себя лидером, выставлял напоказ свою набожность и благочестие. Возможно, он и был лидером до Графа. К тому же именно он нашел Леонидаса, лечил его и вернул к жизни. Роберту был нужен пророк, потому что пророки легко превращаются в мучеников.

Эти сведения могут оказаться полезными для американской полиции, когда они с Сьюсан отсюда уберутся.

И Леонидас уйдет из этой жизни, которую ему навязали. Он вернется в тот мир, который не собирался покидать.

— Как только пресса узнает, что ты жив, они накинутся на нас подобно саранче, — невозмутимо заметила Сьюсан, в очередной раз поразив его перевоплощением из милой маленькой принцессы, которую он смутно помнил, в энергичную женщину. Они вышли из селения и спустились вниз с горы, где их ждал проводник в заляпанном грязью грузовичке. — Если они разузнают, что тебя держали здесь, это само по себе плохо. Но намного хуже то, что ты потерял память, забыл, кто ты, и считал себя…

— Не произноси слово «бог», — предостерег ее он, когда они подошли к автомобилю. — Особенно если есть хоть малейшая возможность того, что кто-то тебя услышит.

— Мы не можем позволить, чтобы тебя видели слабым, — сказала ему она и, едва кивнув поджидавшему их мужчине, перевела внимательный взгляд голубых глаз на Леонидаса. — Иначе неприятных последствий нам не избежать.

Она произнесла это так, как мог бы сказать кто-нибудь из кровожадных Бетанкуров, а не робкая школьница, которую он вспомнил. Пока он сидел в заточении, будто букашка в янтаре, она жила среди его семьи, с их интригами и перебранками.

Нравится ли ему, что она больше не девочка с наивными глазами в необъятном белом платье? Он не мог понять. Но одно ему ясно: он хочет того, что пропустил. Хочет Сьюсан. Хочет проводить с ней время, хочет понять, что творится в ее очаровательной головке. И еще больше хочет получше изучить ее восхитительное тело.

Он хочет возместить потерянные четыре года. Хочет вычистить из головы все тени своей «божественной» жизни раз и навсегда. Он хочет почувствовать себя таким же неуязвимым и сильным, каким был до того, как самолет рухнул вниз, или когда был Графом и знал свое место в мире.

Он хотел уверенности. Он начнет жизнь со своей женой. Она нашла его, пришла за ним, и она замужем за ним.

Но первое, что ему предстоит, — это сыграть роль воскресшего Лазаря.

Леонидас изменился в лице — оно сделалось почти угрожающим.

Вот он стоит, властный, мужественный красавец в своем стеклянном офисе-дворце, у него за спиной золотится сочными оттенками Рим.

Она соврала бы, сказав, что безразлична к нему. Ее каждый раз пробирала дрожь, когда она находилась с ним рядом. Можно подумать, что она все еще испуганная новобрачная подросток. А то, что произошло там, в поселке на горе, — это ужасно. Сьюсан не переставала ругать себя за то, что поддалась ему. О чем она только думала? Как могла так быстро упасть в объятия человека, которого едва знала? Она назвала произошедшее своей брачной ночью, но разве это так? Тот Леонидас, которого она обнаружила в горном селении, оказался более чужим, чем муж по расчету.

Извинений ее поведению нет. Но он никогда не узнает о ее мечтах, не дававших спокойно спать ни одну ночь. Она запиралась в своей спальне в пентхаусе и просыпалась по утрам одна, мучимая желанием.

Желанием быть с ним.

Мир сошел с ума, когда все узнали, что он нашелся. Репортеры, правоохранительные органы и совет директоров компании взяли его в плотное кольцо. Семья пребывала в растерянности и не знала, что делать. А вот она знает. Возвращение домой касалось только Леонидаса, а не ее лично.

Сьюсан была вдовой для всех. Лучше быть вдовой, чем попасть в еще худшую ситуацию. Но раз Леонидас дома, она может стать свободной.

— Я, по-видимому, не расслышал. — В голосе Леонидаса прозвучали грозные нотки, но Сьюсан заставила себя спокойно встретить его взгляд. — Не могла бы ты повторить?

— Ты прекрасно меня расслышал, — ответила она, борясь с дрожью в теле, чего он — слава богу! — не мог видеть. Никто и никогда не видел ее страха. Все видели лишь то, что хотела им показать она, и не более того. — Я хочу развода, и как можно скорее.

— Но мы практически и не были женаты.

— Возможно, для тебя это так, а я четыре года была Бетанкур, это очень долгий срок.

— Понятно, ты не хочешь быть частью семьи, Сьюсан. — И только ему свойственным царственным жестом наклонил голову. — Конечно, тебя нельзя в этом винить. Моя семейка — сборище грязных интриганов, и это еще мягко сказано. Но они — это не я.

— Леонидас…

— Ты замужем за мной, а не за ними.

— Этот аргумент сработал бы четыре года назад. — Но правда в том, что она не могла разобраться в себе. Она упорно разыскивала Леонидаса, чтобы уйти от него, и сейчас может это сделать, а тело протестует. Когда она с ним рядом, то грудь у нее наливается и болит. Болит настолько сильно, что боль отдается в животе, по телу разливается жар. Ей и сейчас жарко. Только бы он этого не заметил! — Я была очень послушной девочкой, но это в прошлом.

— А сейчас ты мне крайне необходима. Ты мне откажешь? — Он не приблизился к ней, вообще не двигался, а в комнате стало нечем дышать. Словно он забрал весь воздух и держит в резервуаре, как выкуп.

— Я бы хотела не отказывать. — Сьюсан попыталась улыбкой сгладить отказ.

— Скажи, Сьюсан, почему ты меня разыскала? — помолчав, спросил он. Золотистый отсвет из окна переместился ему в глаза, они зажглись, и Сьюсан чувствовала, что сгорает в этом блеске. — Разве не проще было остаться здесь и ничего не предпринимать? Все верили, что я мертв. Ты могла бы оставить меня там, в поселке. И никто ничего не узнал бы. Даже я.

— Я действительно хочу развода. — Она произнесла это как можно равнодушнее, но голос все же дрогнул.

Этот разговор ее угнетал. Она наивно полагала, что обсуждать нечего. Леонидас совсем ее не знает. Он не захочет никаких отношений с ней, и, скорее всего, повторения той близости ему не нужно. Сьюсан он казался абсолютно другим человеком, чем тот, кто улетел на самолете четыре года назад. Вообще-то как она могла заметить разницу? Они и тогда были чужими, их брак — чистый расчет, выгода для обеих семей, а ее детские фантазии никого не интересовали.

Наступил идеальный момент подвести черту под странной, обреченной на несчастье женитьбой и идти дальше своим путем. Каждому.

И сделать это до того, пока ей не придется признаться самой себе, что он ей небезразличен.

И это после того, как она сохранила для него свою девственность, отвергла одного за другим кузенов Леонидаса, отвергла всех ухажеров, которые старались убедить ее, что влюблены в ее улыбку, в ее смех, что находят ее черные наряды обольстительными.

Ей пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы вести себя так, будто потеря невинности оставила ее равнодушной. Но она, кажется, истратила все душевные силы там, в богом забытом поселке, которым, как она надеялась, американские правоохранительные органы серьезно займутся. Чем дольше она будет находиться около Леонидаса, тем менее стойкой она становится.

Надо уйти, пока не поздно. Она хотела избавиться наконец от той жизни, которую вела, и ей была безразлична реакция родителей, их недовольство. Больше быть пешкой она не намерена. И быть частью театральных выходок и интриг Аполлонии она также не желает, как и объектом любовных притязаний кузенов Бетанкур. Она устала от всей этой разъедающей душу ненасытной алчности окружающих.

Четыре года она верила в то, что у нее есть обязательства перед мужем, который внезапно умер. Наверное, из-за девичьих фантазий. Как бы то ни было, Сьюсан серьезно воспринимала свои обязательства, и одной из причин ее успеха в делах покойного было то, что она закрыла свою душу на замок. Что представляют собой ее родители, она прекрасно понимала: в свадебный вечер вместо утешения они сделали все, чтобы она ощутила свою незначительность. А вскоре она узнала истинное лицо новых родственников, запутанные и отвратительные отношения среди Бетанкуров и внутри их семейного бизнеса.

Она не чувствовала ничего, кроме утраты мечты, но это помогло ей стать, вероятно, самой влиятельной вдовой в мире бизнеса.

А потом она отправилась в селение, где жила секта, поклоняющаяся божественному правителю.

Весь обратный перелет она убеждала себя, что ее близость с Леонидасом произошла от необычности ситуации: затерянный поселок в дебрях Скалистых гор, муж — божество. Но тем не менее она просыпалась каждую ночь, запершись в своей комнате пентхауса, плотно укрывшись одеялом и пытаясь успокоить дико колотившееся сердце, унять жар между ног и томление в груди.

Такое состояние намного хуже, чем провести остаток жизни вдовой Бетанкур. Страдать по мужчине, который — и она это знала, даже если он сам этого не знал… возможно, пока не знал — забудет о том, как его потянуло к ней. Быстро забудет. Ведь мать хладнокровно предупредила ее, что для мужчин это обычное явление — так она «подбодрила» дочь перед свадьбой.

— Леонидас Бетанкур несметно богат и у него отменный вкус, — говорила дочери Аннамика Форрестер в тот вечер, сидя на кровати Сьюсан в номере отеля, где они остановились в преддверии свадебной церемонии. — Тебе следует принять его сексуальные предпочтения как неизбежность. — Сьюсан покраснела от смущения и неловкости, а Аннамика рассмеялась: — Ты неопытная, неискушенная школьница, Сьюсан. Ты не можешь рассчитывать, что такой мужчина, как Леонидас, тобой заинтересуется.

— Но… он мой муж.

— Чем скорее ты научишься закрывать глаза на его увлечения, тем лучше для тебя, — заявила мать. — И он станет тебя уважать и считаться с тобой.

— Уважать? — поразилась Сьюсан.

— Твоя обязанность — родить наследника, — продолжала наставления мать. — Твоя невинность — это свадебный подарок ему. После свадьбы постарайся забеременеть и остаться привлекательной. Никому не нужна крикливая, озлобленная женщина, требующая развода. Ты проживешь жизнь, полную комфорта, если станешь использовать наилучшим образом то, что имеешь.

— Я думала, что брак должен быть…

— Чем быть? — презрительно прервала ее мать. — Волшебной сказкой? Ты надоешь Леонидасу, девочка, и очень быстро. Пусть живет как хочет. — Она махнула рукой. — Не важно, где мужчина развлекается. Важен дом, куда он возвращается. Пройдет время, и он будет возвращаться к тебе все чаще. И возвращение будет более радостным, если ты избавишь его от сцен ревности.

Сьюсан попыталась смириться с этим, когда новоявленный муж оставил ее в брачную ночь. Очевидно, он уже устал от нее. Ей было очень тяжело. Сейчас она не такая дурочка, как прежде. Единственная причина, почему он хочет, чтобы она находилась рядом, — это его провалы в памяти. Ведь это она его нашла, и только ей известно, где он был.

Леонидас Бетанкур не страдал сентиментальностью. Она это знала. Пройдя страшную проверку на выживание, он превратился в еще более жесткого человека. Но… со шрамами на теле он стал… еще красивее. Он похож на холодную мраморную статую.

Сьюсан чувствовала, как он буквально поглощает ее.

А она больше не девочка-подросток. Она переросла волшебные сказки, которые скрашивали ей жизнь в школе, потому что ничего другого она не знала.

Но сейчас знает. Все, чего она хочет, — это быть свободной.

— Ты должна понимать, что развода быть не может, — сказал Леонидас. — Не так скоро после моего возвращения. — Он усмехнулся. — Подумай о последствиях.

— Разумеется, я представляю последствия. — Сьюсан похвалила себя за ровный голос. — Но я тоже хочу жить своей жизнью.

— Какой именно? Если мне память не изменяет — а скорее всего, изменяет, — то жизнь, которую ты вела до того, как вышла за меня, была не намного лучше тюремного заключения, правда, в красивой обертке. Тебя содержали строже, чем монахиню, охраняя твою невинность.

Сьюсан замерла.

— О чем ты говоришь?

— Удивительно, какие вещи остаются в памяти. И это притом, что имя главного финансиста улетучилось подобно дыму. — Леонидас прошелся по кабинету, даже не глядя на нее, но Сьюсан все равно чувствовала себя напряженно. — Твой отец пообещал выдать тебя за меня, когда ты была совсем юной. Ты должна это знать.

— Конечно, я знаю. Я никогда этого не забуду.

— Твой отец не отличался добротой, как я уверен, ты знаешь. — Леонидас налил себе выпить из бара — что-то темно-янтарное, — но пить не стал, лишь покрутил бокал в руке и уставился на содержимое. — И хорошим человеком тоже не был. Видишь ли, он подсластил мне пилюлю, когда я не выказал интереса к браку с тобой. — Леонидас поднял голову и посмотрел Сьюсан прямо в глаза тяжелым взглядом. Она поежилась. — Он просто продавал свою дочь. Он обещал мне, что ты будешь невинной девушкой. Так сказать, девственница, принесенная в жертву.

У Сьюсан не было причин для потрясения. Все сказанное Леонидасом ее не удивило. Но тогда почему у нее пересохло во рту, а сердце бешено заколотилось?

Да потому, что он говорил о ее жизни, о тех годах, которые она провела в закрытом пансионе, где царила строжайшая дисциплина, так что вопросов о ее целомудрии возникнуть не могло, и это можно было использовать для торга. Что и сделали ее родители.

— Каков мой отец — не имеет значения. — Сьюсан пожала плечами, надеясь, что ей удается выглядеть равнодушной. Какой смысл переживать из-за родителей? — Разговор обо мне. О том, чего хочу я.

Он продолжал неподвижно стоять, а Сьюсан стало трудно дышать.

— И чего же ты хочешь?

— Свободы, — мгновенно ответила она. Возможно, чересчур импульсивно. — Я хочу быть свободной.

— Как ты представляешь свободу для женщины, которая была вдовой Бетанкур? — спросил он. — Куда ты спрячешься от моей фамилии?

Сьюсан чувствовала, что попадает в ловушку, что слышит, как смыкается вокруг железная решетка. И… странное ощущение: она знает, что следует бежать, но сдвинуться с места не в состоянии. Что-то в насмешливом тоне его голоса и тяжелом взгляде лишало ее сил.

— Я больше не вдова, — напомнила ему она. — Ты стоишь прямо передо мной.

— Тем не менее ты по-прежнему в темной одежде, почти черной. Ты будто ждешь вторых похорон в любой момент.

— Темный цвет стройнит.

— Сьюсан, окружающие не готовы расстаться с таким излюбленным образом, как вдова Бетанкур. Тебе это, конечно, известно. Куда ты пойдешь? Прошлое тебя не оставит, будет идти следом, словно тень. Так бывает всегда.

— И это говорит человек, который четыре года жил без прошлого.

— Я не собираюсь с тобой спорить, — сурово произнес Леонидас.

Сьюсан были знакомы эти интонации. В мозгу всплыл разговор, когда они ехали из церкви на свадебный прием. Она вспомнила жесткий взгляд мужчины, только что ставшего ее мужем, резкие изгибы рта, вспомнила, что этот рот помимо воли притягивал ее.

Очень похоже на то, как смотрел на нее Граф со своего белого трона.

— Медового месяца не будет, — заявил ей Леонидас четыре года назад. — Я не могу потратить столько времени в ущерб бизнесу. — Когда она удивилась и покраснела, он лишь обдал ее холодом. — Я понимаю: ты юна, но вскоре ты поблагодаришь меня за то, что я не уступил твоим детским желаниям. Мы все должны взрослеть, Сьюсан. Даже избалованные маленькие девочки становятся женщинами.

Этот разговор с годами забылся.

А сейчас он как бы продолжил безжалостный разговор. И говорил таким тоном, словно все в его власти.

— Преимущество на твоей стороне. Но прежде всего, я не желаю, чтобы кто-либо узнал, что я потерял память. И еще меньше хочу, чтобы узнали, что память еще не до конца ко мне вернулась. Мы обсудили с тобой во время перелета из Айдахо все обстоятельства, все риски. Я имею в виду перспективы компании, моих родственников. Все.

— Я сочувствую тебе, но это ничего не меняет…

— Я не закончил.

Да он ее отчитал! С какой стати она это терпит? Тем не менее она замолкла.

Словно по команде… как собака.

— Если ты хочешь развестись со мной, Сьюсан, у меня нет возражений. — Слова прозвучали холодно, ровно и… бесчувственно.

Правильно ли она его расслышала? Сердце стучало так гулко, что заглушало его голос. Наконец до нее дошло.

Надо с ним поспорить, сказать что-то такое, чтобы он взял свои слова обратно. Или дотронуться до него…

Нет-нет. Вот этого она себе не позволит. Это — главное, а мысли как раз крутились вокруг этого, пока она сидела, сцепив пальцы, потому что боялась, как бы не коснуться его.

— О… я хочу сказать — хорошо. Значит, мы договорились.

— Я дам тебе развод, — повторил Леонидас. — Но не сейчас.

Он сказал это так, словно все зависело исключительно от него. Словно он бог и управляет всем и всеми.

— Тебе не удастся заставить меня остаться, — ответила она с излишней горячностью.

И совершила ошибку, потому что его глаза вспыхнули, весь он — разящее оружие.

Неожиданно он пожал плечами и равнодушно произнес:

— Ты хочешь быть свободной. А мне необходима твоя помощь, и я готов отпустить тебя после того, когда в твоей помощи не будет нужды.

— Почему на моей свободе проставлен ценник?

— Потому что таков мир, в котором мы живем, малышка. — Глаза у него потемнели. — Не понимаю, почему мы не можем помочь друг другу. Если для тебя это невозможно, то у меня не останется другого выбора, как использовать иные средства.

Она не спросила, что это за средства, потому что знала: он найдет способ ее задержать. За четыре года она изучила эту породу людей. Умение добиваться своего у них в крови.

— Замечательно, — помолчав, сказала она, полностью овладев собой. Сьюсан была уверена, что выглядит такой же хладнокровной, как и он. — Я старалась забыть, какой ты на самом деле. Мне хотелось думать, что ты жертва. Я почти что начала тебя жалеть, но, слава богу, все прояснилось — ты напомнил мне, кто же ты.

— Твой любимый муж? — усмехнулся он. — Тот, кого ты горько оплакивала столько лет?

— Ты не просто Бетанкур. Ты — самый худший из них.

На красивом лице Леонидаса появилось хищное выражение. Сьюсан это почему-то не испугало, поскольку для него вызывать страх так же естественно, как дышать. Ее скорее волновало другое: пробежавшее по телу и угнездившееся в животе томление. И еще то, что он наверняка знает это.

— Похоже, что мы договорились, — заявил он.

И улыбнулся.

Прошел долгий и утомительный месяц. Сьюсан сидела на заднем сиденье автомобиля, несущегося по мокрым от дождя улицам Парижа.

«Хоть бы голова не раскалывалась от боли!»

Она не ждала ничего хорошего от предстоящего вечера, и единственное, чего ей хотелось, — так это выскочить из машины, пробежать под дождем сквозь толпы модно одетых парижан и найти покой в собственной постели под одеялом. Но сегодня — ежегодный благотворительный бал, который «Фонд Бетанкуров» дает в честь официального появления в свете Леонидаса после его столь долгого отсутствия.

Прессе сказали следующее: то, что Леонидас не погиб в крушении самолета, сначала не было никому известно; его похороны были искренним выражением горя и траура, а не циничным спектаклем, в то время как семья выясняла, жив ли он; когда семья узнала, что он выжил, то его состояние внушало серьезные опасения, поэтому о том, что он жив, не говорилось, чтобы не создавать паники в корпорации.

— Разумеется, я ничего так не хотела, как ринуться к нему, — заявила Сьюсан въедливому американскому репортеру. — Но мой муж — Бетанкур. Я знала, что он захотел бы, чтобы я занималась делами его компании, пока он лечится.

Такое заявление Сьюсан представило в ином свете ее упрямое нежелание передать кому-то другому бразды правления. И теперь уже газеты восхваляли «железную волю» и «деловую хватку» Сьюсан, в отличие от менее комплиментарных слов в ее адрес еще несколько месяцев назад.

Но бал — это совсем другое. Обычно бал являл собой ошеломляющее зрелище, где царила семья Бетанкур. Сьюсан ожидала, что возвращение из мертвых наследника Бетанкуров превратит бал в безумный спектакль.

Одна лишь мысль об этом угнетала, но, по крайней мере, в этом году ей не придется выслушивать предложения о браке.

Леонидас откинулся на мягких сиденьях рядом с Сьюсан и разговаривал по мобильнику. Сьюсан достаточно хорошо знала немецкий, чтобы понять: разговор шел об одном из курортов, принадлежавших корпорации в южной части Тихого океана. А по тону Леонидаса было ясно, что разговор принимает угрожающий оборот. Это ее не занимало, и она смотрела в окна на блестевшие под дождем улицы Парижа и нервно поправляла и теребила платье. Платье глубокого зеленого цвета было прислано ей миланским кутюрье Леонидаса как подарок. Сьюсан прекрасно сознавала, что это вовсе не подарок — это требование. Леонидас не хочет, чтобы она впредь носила черное, потому что она больше не вдова Бетанкур, а его жена, и ее гардероб должен это продемонстрировать. Она впервые после свадьбы оделась во что-то яркое, а не темно-синее или темно-серое.

Город за окном автомобиля мелькал, как одна длинная световая дорожка, голос Леонидаса звучал негромко, но с обычными властными нотками, и каждое слово отдавалось у Сьюсан не только в ушах, но и во всем теле.

Наверное, дело в том, что она очень устала. И еще чувствует себя неуютно, неловко. Может, это от платья непривычного цвета?

Нет. Платье ни при чем.

Платье насыщенного зеленого оттенка очень ей шло, и она думала о том, что Леонидас выбрал такое платье, зная, что оно ей к лицу.

Наверное, ее изматывает неопределенность. Одной ногой она в мире Бетанкуров, из которого собирается убежать как можно скорее. Недели с тех пор, как они с Леонидасом заключили договор, тянулись медленно, и жить делалось все тяжелее с каждым днем. Столько лет она изображала вдову Бетанкур, и, наверное, не трудно было бы хоть недолго сыграть роль жены Бетанкура. Но почему-то последний месяц оказался более трудным, чем то, что она переживала до сих пор.

Город за стеклом автомобиля то пропадал в тени, то снова сверкал огнями.

«Когда нет выхода, нет выбора, то легче просто делать то, что ты должен делать», — уговаривала она себя.

Головная боль усугубилась. Если бы только лечь и заснуть… Хотя когда ей удавалось уснуть, утром она все равно никогда не просыпалась отдохнувшей. Тяжесть она ощущала постоянно, словно ее давил груз.

Может, у нее аллергия на Леонидаса? Симптомы совпадали: она задыхалась, краснела, в теле зуд.

Будь это действительно аллергия, она приняла бы антигистаминный препарат, и все закончилось бы. А лечения против Леонидаса нет — он распространяет вокруг себя такие флюиды, как… другие мужчины парфюм.

Она хочет только одного — закончить общение с ним навсегда.

Всю жизнь ее готовили к браку с таким, как Леонидас. Затем так называемая замужняя жизнь — жестокая и безжалостная. Сьюсан и не знала, что значит жить собственной жизнью.

Никто никогда не спросил ее, чего же хочет она сама. Наверное, хорошо, что не спрашивали, потому что она понятия не имела. Грустно и обидно.

— У тебя опять усталый вид, — произнес Леонидас.

Сьюсан не заметила, что он закончил телефонный разговор. Она отвернулась от залитого дождем окна, от сверкающих огней Парижа и придала лицу приветливое выражение… или хотя бы вежливое.

— Я не устала. — Сьюсан охватило беспокойство от его пристального и задумчивого взгляда. — Мне просто надоела эта бесконечная игра.

Он поднял брови, и в глубине темных глаз промелькнуло что-то непонятное, но когда он заговорил, то голос прозвучал ровно:

— Сожалею, что мое присутствие настолько тебя угнетает.

— Ты попросил меня помочь тебе, и я согласилась, — натянуто напомнила ему Сьюсан. — Я могла бы положить конец нашему договору в любое время, а помнишь ли ты имена всех помощников в малазийском отделении или нет, меня никоим образом не касается.

Леонидаса ее слова явно не задели. Да и когда его задевали чьи-либо слова? Он мог не помнить многих людей, кто разговаривал с ним в течение дня, но точно помнил, что за все отвечает он. И управляет всем. Ее раздражало, что она позволила ему управлять и ею тоже. А она могла ведь взять и уйти.

Почему она не ушла?

— Позволь тебя заверить, что эта пытка скоро закончится, — сказал он, и его тон ее насторожил.

Но обсуждать с ним это у нее не было сил — голова очень болела. Сьюсан ничего не сказала и потерла виски.

— Если у тебя будут продолжаться головные боли, то следует обратиться к врачу, — пробормотал Леонидас. Если это и сочувствие, то оно прозвучало как приказ.

— Я без врача знаю, что дело в стрессе. Все, что мне нужно, чтобы оправиться от стресса, — это уединенное место. Подальше от интриг «Бетанкур корпорейшн».

Леонидас, как ни странно, не съязвил, а молча взял ее руку в свою. Сьюсан хотела отдернуть руку, потому что даже от такого легкого прикосновения ее охватило волнение.

Словно они снова лежат, обнаженные, в объятиях друг друга. Словно он сжимает ее и вонзается ей внутрь.

И еще ее волновало и смущало то, что она не чувствовала к нему ненависти или отвращения. И равнодушия она тоже не чувствовала. Наоборот — он ее околдовал. Она ощутила это колдовство в постели, когда он был Графом. И теперь ощущала, когда он брал ее за локоть, идя с ней по холлу или через толпу репортеров; когда касался ее поясницы, пропуская ее вперед; когда помогал войти или выйти из машины. И не важно, что это просто старомодная, врожденная вежливость. Тем не менее каждый раз Сьюсан бросало в жар, ее словно озаряло ярким светом. Тепло разрасталось, разливалось по телу, грудь набухала, кровь тяжело текла по жилам. Томление росло, обвивало тело, стекало горячей спиралью в низ живота.

Сьюсан утешала себя тем, что Леонидас не знает о ее состоянии, о глубине ее слабости. Ведь она так старательно это скрывает. А скоро она окажется очень далеко от него, и можно будет расслабиться.

Огни центральных улиц Парижа мелькали за окном. Голова Леонидаса склонилась к ней, он держал ее руку в своей, а в душе зрел вопрос: что, если он знает, что притягивает ее к себе?

Он нажал пальцами ей на ладонь.

— Что ты делаешь?

— Меня научили, как надо массировать определенные точки, чтобы облегчить головную боль, — объяснил Леонидас.

Он сказал это бесстрастным голосом, как мог сказать врач. Но потом поймал ее взгляд, и твердые губы чуть заметно дрогнули в улыбке, а сердце Сьюсан сделало кульбит.

Через несколько минут боль в висках чудесным образом уменьшилась.

— Твоя семья научила тебя более полезным вещам, чем моя, — не подумав, сказала она. — Моя мать верит в необходимость страданий.

— А мой отец получал удовольствие от боли других, — сухо произнес Леонидас. Он взял ее другую руку и стал нажимать на ладонь. Боль прошла почти мгновенно. — Особенно ему нравилось причинять боль мне, и он говорил это каждый раз, когда бил меня, а делал он это регулярно, пока мне не исполнилось шестнадцать. Тогда он переключился на психологическое давление. Мою мать ты знаешь. Единственная боль, известная Аполлонии Бетанкур, бывает у нее по утрам после выпитого накануне спиртного.

— Я была рада, что меня отдали в закрытую школу в Швейцарии еще совсем маленькой девочкой, — тихо произнесла Сьюсан. — Хотя мне было очень одиноко, но, думаю, это лучше, чем жить с родителями.

— Я бы тоже хотел, чтобы меня отсылали из дома почаще, но, видишь ли, на следующего наследника Бетанкуров возлагалось слишком много надежд, а как же их вбивать в меня, если я отсутствую.

Леонидас отпустил ее руку. Он выглядел неприступным, недосягаемым… как скала, а ей хотелось… его утешить. Хотелось проявить заботу. Сделать что-нибудь, лишь бы ослабить тиски, в которых они оба, как ей казалось, находились.

Но она не осмелилась и пальцем его коснуться.

— Головная боль прошла, — сказала она. — Спасибо. У тебя здорово получается. Уж не знаю, где ты этому научился.

— Польза от жизни в изоляции на высокой горе. Никто не мог побежать в ближайшую аптеку, чтобы купить таблетки каждый раз, когда что-нибудь заболит. Мы там освоили собственные методы.

— Я-то думала, что ты излечивал силой своей божественности.

Леонидас усмехнулся:

— Вероятно, как бог я всех разочаровал.

Автомобиль подъехал к входу в шикарный «Бетанкур-отель». Сейчас она ощутит у себя на спине поддерживающую руку Леонидаса. Хватит ли у нее душевных сил сохранять хладнокровие? Она едва смогла встать и идти, преодолевая дрожь в коленях.

У входа в отель их ослепили вспышки фотокамер, папарацци выкрикивали их имена. Они вошли в вестибюль, сияющий золотом, мрамором и ониксом, и Леонидас заметил:

— У тебя безрадостный вид, но, учитывая перспективу вечера с моей семьей, вполне подходящий.

Они шли по сверкающим коридорам, кивая европейской элите, собравшейся на гала-прием.

Сьюсан усмехнулась:

— С твоей семьей я справлюсь. Меня беспокоит моя семья.

— Я плохо помню нашу свадьбу, — сказал он и посмотрел на нее взглядом, который лишал ее самообладания. Самообладанием она оборонялась, как мечом. Сегодня она явно лишилась своего оружия.

— Не думаю, что дело в потере памяти, — тихо ответила она. — Тебе просто было это безразлично.

— Да, мне было все равно, — согласился он. — Но теперь я вспомнил. И твою мать тоже.

— Она гордится тем, что запоминающаяся особа, но зря себе льстит, потому что она — самая известная мегера в Европе.

Сьюсан сказала это в шутку, но слова повисли в воздухе, и шутки не получилось.

Рука Леонидаса, лежащая у нее на спине, скользнула вниз, потом вверх. И при этом он не сводил с нее глаз. Неужели он представляет, что это такое — воспитываться в холодной обстановке пансиона, знать, что родителям она нужна исключительно как ставка в их амбициозных планах? Представляет, что такое не иметь семьи в обычном, нормальном смысле? И всегда быть совершенно одинокой.

«До сих пор было так, но не сейчас», — прошептал ей внутренний голос.

Господи, о чем она думает? Нет! И сейчас у нее ничего нет. Леонидас не только Бетанкур, он худший из них. Он олицетворяет то, к чему приводят алчность и непомерные амбиции, вжившиеся в плоть и кровь поколений аристократов — к полному отсутствию благородства. Если невероятно богатые семьи решили бы создать аватара, то Леонидас стал бы идеальным выбором для Бетанкуров. Жесткий, беспощадный и губительный.

И теперь он восстал из мертвых, словно ему было необходимо добавить себе мистицизма.

Она много раз повторяла это, но… стоило ему дотронуться до нее, как она забывала о своих суждениях о нем.

— Готова? — тихо спросил он у дверей зала. От тембра его голоса, низкого, чувственного, у нее зачастил пульс. А взгляд? Сьюсан растворилась в его взгляде.

— Готова, — ответила она. Теплое томление разливалось внутри, и ничем этого не унять. Она, видно, обречена испытывать это с того момента, как поднялась на богом забытую гору в Айдахо и потребовала встречи с человеком, которого жители селения называли Графом.

Того Графа ей было проще воспринимать, потому что он просто поцеловал ее. Просто овладел ею. Сделал так, как пожелал. А она притворялась, что при иных обстоятельствах не покорилась бы ему.

Потом прошло несколько недель, и Сьюсан поняла, что сопротивляться этому мужчине невозможно, кем бы он себя ни называл.

Леонидас наклонил голову и предложил ей руку. Впервые за четыре года Сьюсан вошла в сверкающий огнями люстр зал не как сдержанно-равнодушная и ненавидимая — и всегда одинокая — вдова Бетанкур.

Вошла как жена Леонидаса.

И он рядом с ней.

Леонидас очень скоро понял, что Сьюсан привыкла к пышному показному параду клана Бетанкуров и выглядела совершенно бесстрастно.

А вот он испытывал трудности, приноравливаясь к прежней жизни.

Лишь немногие из его родственников выполняли какие-то обязанности, поэтому не было смысла часто их видеть. Он сконцентрировался на делах компании, стараясь наверстать то, что пропустил. Но сегодня состоится широко разрекламированный благотворительный бал, где будут присутствовать многие знаменитости. И члены семьи не могли пропустить возможность покрасоваться в дорогих нарядах, а заодно и посплетничать. Обычно этот «театр» происходил при участии прессы. Леонидас знал непредсказуемые выходки своей родни. Он помнил все их импровизации в отвратительных деталях. Лучше бы ему это забыть.

Бетанкуры вели себя здесь как всегда на подобных приемах: то с презрением, то с величием. Аполлония, к примеру, играла новый спектакль — «спасение своего единственного ребенка». Правда, ей это быстро надоело, и она начала выискивать кандидата на роль следующего любовника.

Леонидаса это раньше не задевало. Он знал, что мать интересовал лишь факт его рождения, потому что таким образом она получала доступ к деньгам Бетанкуров. Но сегодня ее поведение его покоробило.

— Могла бы, по крайней мере, проявить хоть каплю материнской привязанности, — тихо пробормотал он Сьюсан. И тут же одернул себя. Эта женщина — не его друг. Она даже не его возлюбленная. Она — жена, которую он не хотел и которая, как выяснилось, тоже его не хотела. И хотя она единственная женщина, которой он настолько одержим, что это становилось болезнью, с ней уж точно не надо откровенничать.

— Это не шоу. Так выглядит материнская любовь Аполлонии, — ответила Сьюсан в своей невозмутимой манере, которая так ему нравилась: плавная речь с едва заметным налетом лукавства. — Просто твоя мать предана исключительно себе, а не тебе.

Леонидас не ожидал, что ему будет нравиться миниатюрная невинная девушка, на которой он по настоянию матери женился. Он поступил так, как того захотел бы отец, чтобы выразить признательность толстобрюхому банкиру Мартину Форрестеру, который помог значительно увеличить состояние, по крайней мере, трех небольших компаний Бетанкуров. Даже из могилы отцовские приказания выполнялись, хотя уже без помощи кулаков.

— К тому же, — заявила Аполлония, загорая на семейной яхте у Лазурного Берега, за несколько лет до его свадьбы, — ты будешь выглядеть более узнаваемым и солидным.

— С какой стати мне это нужно? — удивился Леонидас.

— Большинство мужчин твоего положения женятся на тощих артистках или увядающих наследницах. — Аполлония решила не заострять внимания на том факте, что она сама была греческой наследницей, когда отец познакомился с ней. — Эта девушка — дочка торгаша, банкира, и ты будешь выглядеть великодушным, не снобом. Что может быть лучше — она целомудренная, нетронутая девица. Это абсолютно точно. Люди будут восхищаться тобой за то, что ты такой проницательный и хорошо разбираешься в людях, раз выбрал неиспорченную девушку. И — что тоже немаловажно — тебе не придется вести дурацкие разговоры с теми, кто уже успел побывать под юбкой твоей жены до тебя.

Леонидас, честно говоря, не собирался проводить с женой много времени. Он предполагал, что они уладят вопрос о его наследниках, как можно быстрее и безболезненнее, и договорятся о совместных появлениях на светских раутах. В остальном же будут жить каждый своей жизнью и заводить столько любовников, сколько пожелают. Надо лишь проявлять в этом осторожность, благо что собственных домов у Бетанкуров было предостаточно.

Это тот мир, в котором они оба выросли. Мир, где люди руководствуются деньгами, а не чувствами.

Но Леонидас вдруг понял, что он ненавидит все это сборище сладкоречивых акул, изображающих из себя цвет европейского общества — не говоря уже о членах его собственной семьи.

Неужели они с Сьюсан обречены стать такими же пустышками, как эти люди? Неужели подобная участь ждет эту откровенную, решительную женщину, которая смотрит на него сейчас благодарными глазами, будто он излечил ее от непереносимого страдания перед тем, как они вошли в двери зала?

Он больше не похож на всех этих паразитов. Вот в чем проблема. Жизнь культового божества изменила его. У Графа была вера, пусть и безумная, а у него, Леонидаса, есть ли вера во что-либо?

Он делал то, чего от него ждали, но знал ли он, чего хочет? Сьюсан тоже не похожа на хищницу в этом жестоком мире. Она открыла ему, кем он был, и отдала ему свою невинность. Подарила, а не продала. Подарков в его жизни не было никогда. В отличие от других Сьюсан не стала извлекать выгоду из своего дара. Она ни разу не упоминала этого. Если бы он не видел, как она реагирует, когда его рука задевает ее руку, то мог бы подумать, что между ними ничего не было, что все, случившееся там, в поселке в горах, ему привиделось.

Большинство людей, которых он знал, использовали любую возможность, чтобы заставить его дать им что-нибудь: деньги, престижную должность, власть. В культовой общине доступ к Графу раздавался как валюта. И в «Бетанкур корпорейшн» происходило то же самое.

Сьюсан была исключением — она от него ничего не хотела.

Леонидас поймал себя на мысли, что не может думать ни о чем другом, как о том, чтобы удержать ее, хочет она этого или нет.

— Какое великолепное воскрешение. — Ему приторно улыбался кузен Сильвио и, переведя взгляд на Сьюсан, заметил: — Вы, должно быть, безмерно счастливы, что ваш любимый муж вернулся, Сьюсан. После стольких лет глубокой скорби по нему.

Леонидас не сомневался, что Сильвио был одним из тех, кто страстно желал занять его место и завладеть «Бетанкур корпорейшн». Но было кое-что еще — Леонидас понял это по глазам Сильвио. Это — сама Сьюсан.

Но единственный мужчина, который ее касался, — или будет касаться — он, Леонидас.

«Ты согласился ее отпустить, — напомнил себе он. — Кто будет или не будет ее касаться, не твое дело».

Леонидас отвернулся от Сильвио и обвел взглядом всю свою семью, собравшуюся здесь. Пожилые тетушки с приклеенными улыбками на губах вцепились в бокалы с шампанским, словно в спасательные жилеты, и перешептывались. Единственный дядя, как обычно с кислой физиономией, стоял в окружении итальянских знаменитостей. Остальные тоже вели себя, как обычно.

Разукрашенные павлины с убийственным взглядом, они улыбались Леонидасу, делали комплименты Сьюсан и наверняка плели за его спиной интриги.

А Сильвио явно был не единственный, кто бросал на Сьюсан похотливые взгляды прямо под носом у Леонидаса. Да каждый из них пойдет на что угодно, только бы заполучить ее.

И чем холоднее она держалась, тем сильнее разжигалась у них страсть.

А он сам? Да и он такой же.

Вечер близился к концу. Леонидас подумал о том, что членов его семьи можно было бы назвать нелепыми, не будь они временами опасны. Одни более опасны, чем другие. Ему не следует забывать, что по крайней мере один из его родичей устроил крушение самолета.

Он просмотрел отчеты, которые привели Сьюсан в Айдахо, и понял то, что поняла она — самолет был неисправен. Причину искать не нужно: он глава семьи, главный исполнительный директор и президент компании. И он родственник всех этих завистливых рептилий. Он был уверен, что один из родственников вполне мог решиться на то, чтобы отделаться от него до того, как у Леонидаса появятся дети, что нанесет ущерб их благосостоянию.

Вообще-то не важно, кто именно это сделал.

— Как тебе это семейное сборище? — насмешливо спросил он Сьюсан.

— Я представляю себя угощением в пруду с пираньями.

— Не бойся. Я не забыл, что одна из этих пираний хотела моей смерти… или не одна, а все. Но лишь одна это совершила.

Сьюсан склонила голову набок.

— Ты уверен, что это был кто-то один? Они, кажется, любят собираться группами.

— Да, любят. — Леонидас кивнул на своих теток, которые метали в его сторону злобные взгляды. — Правда, совместная работа не их амплуа.

Сьюсан засмеялась, но внезапно замолчала, словно ей зажали рот. Леонидас проследил за ее взглядом: в зал входила солидная пара. Женщина, высокая и худая, шла с таким выражением лица, словно унюхала что-то неприятное. Мужчина был толстый, с усами и двойным подбородком. Он выглядел как типичный коммерсант или банкир.

Леонидас сообразил, что они — родители Сьюсан, его тесть и теща.

В эту минуту заиграл оркестр, и Сьюсан схватила Леонидаса за руку, чем удивила его.

— Мы должны танцевать, — заявила она.

— А я умею? — спросил он, заметив, что она не сводит глаз с приближающихся родителей. Вид у нее был напряженно-испуганный.

— Конечно же умеешь. Тебя обучали танцам, как всех детей твоего положения. И моего.

— Я не могу этого помнить, но чувствую, что терпеть не мог танцы.

— К счастью для тебя, я помню, что тебе это нравилось. — Сьюсан улыбнулась, понимая, что это несколько преувеличено.

— Ты же не захочешь танцевать со мной перед таким количеством людей, — ответил он. — Как же ты сможешь разорвать наш брак, когда кругом было столько свидетелей романтического вальса на первом светском приеме после моего возвращения?

— Я готова принести эту жертву, потому что люблю танцевать и хочу помочь тебе вернуться к тому образу жизни, которого ты так долго был лишен.

Леонидас с трудом удержался от улыбки.

— Ты слишком добра, если учесть то, что у тебя мало опыта в светских танцах. Ты можешь попасть в невыгодное положение.

— Спасибо, но я хорошо танцую.

— Ты же не практиковалась со школы. Что, если ты забыла все фигуры?

— Я не представляла, что ты эксперт моих танцевальных способностей, — надменно произнесла она, — но, видишь ли, я вполне могла танцевать день и ночь в твое отсутствие.

— В черных нарядах, чтобы почтить мою память? Сомневаюсь. — Он улыбнулся и удивился тому, что получает удовольствие от их пикировки. Первые приятные моменты с тех пор, как он вошел в зал. — Насколько я могу судить, единственный партнер, который у тебя был, — это я. На нашей свадьбе.

Он не знал, зачем он это сказал. Хотел заявить на нее свои права? Она же восприняла его слова спокойно, голубые глаза смотрели серьезно. У Леонидаса, как в автомобиле и как у дверей зала, по коже пролетел электрический разряд. Если он сейчас же не дотронется до нее, то… этот разряд его спалит.

Ему удалось овладеть собой. Он взял ее за руку и провел на середину зала. Пары расступались, с любопытством глядя на них. Но Леонидасу было все равно. Ему было все равно, что Сьюсан прижалась к нему не оттого, что сгорает от желания, — может все-таки желание у нее есть? — а потому, что хочет избежать неприятного разговора со своими родителями. Что ж, пусть все в зале думают, что ожила волшебная сказка: Бетанкур и его очаровательная молодая жена наконец вместе.

Но стоило Леонидасу заключить ее в объятия, наклонить голову, встретиться с ней глазами и начать танцевать, как все отошло на второй план.

Была только музыка. Музыка и женщина, которую он обнимал, шелест зеленого платья и эти голубые глаза… Не существовало ничего, кроме Сьюсан и взгляда ее голубых глаз — она смотрела на него так же, как в тот день в его спальне, в поселке на горе, когда они лежали в постели, и он овладел ею.

Леонидас уже привык просыпаться среди ночи от жарких снов — ему снились те пьянящие, восхитительные минуты, испытанные им тогда. Сны накатывали на него и не отпускали. Ему снилось, как она касается его, как насыщается его телом и дарит еще большее наслаждение, позволяя ему насытиться ею. Много раз, пока не растворится в нем.

И каждый раз он просыпался один.

Он умел справляться с диким желанием: душ, железный самоконтроль. Но он не мог не вдыхать запаха ее кожи, не замечать движения ее ног, когда она, сидя в кресле, скрещивала их, не ощущать нежного дыхания, задевавшего ему шею, когда она наклонялась к нему во время совещаний, чтобы шепнуть на ухо.

А сейчас он обнимает ее в танце. И пусть это общепринято, но объятия не кажутся ему формальными, и он не желает отнимать от нее рук. Никогда.

Сьюсан — единственный близкий ему человек, она спасала его — из культовой общины, от себя самого, от провалов в памяти.

Она подчинилась ему, отдалась ему, и он не мог этого не оценить.

Она отдала ему себя как подарок, но у него было такое ощущение, что это она владеет им.

Как подобрать слова, чтобы сказать ей это? Да он и не был уверен, что сказал бы. Поэтому он просто танцевал с ней.

Леонидас кружил ее по всей ширине бального зала. Было не важно, помнит ли он, как танцуют, или нет, потому что тело само это знало и хорошо справлялось.

Он держал Сьюсан в объятиях, прижимая к груди, словно драгоценность. Словно она значила для него все самое дорогое на свете.

Словно она принадлежит ему.

— Сьюсан… — Голос у него дрогнул, потому что он увидел в ее глазах что-то еще помимо загоревшегося желания. Она сглотнула слюну, красиво очерченные губы приоткрылись. Что за чувства ее переполняют?

— Ты обещал, — прошептала она. — Ты обещал мне, что это временно.

— Сьюсан… — Он не узнал собственного голоса. — Ты должна знать…

— Это нужно прекратить, — оборвала его она.

Слова прозвучали как гром, как удар, хотя она сказала их очень тихо.

— Разумеется, — натянуто ответил он, мгновенно превратившись в камень. — Тебе достаточно лишь попросить.

— Леонидас… — В глазах у нее такое… отчаяние. Он почувствовал, как ее пальцы впились ему в плечо, а рука стиснула ему руку. — Леонидас, ты должен понять…

— Не должен, — ответил он с каменным лицом. Он заставлял себя быть недоступным для этой женщины, которая все еще излучает невинность и продолжает смотреть на него, словно он на самом деле бог. — Я не должен ничего понимать. У нас с тобой уговор. И я — самый ужасный из Бетанкуров — могу сдержать слово, уверяю тебя, Сьюсан.

Леонидас остановился, не отпуская ее и продолжая прижимать к груди. Они стояли под ярким светом люстр на глазах у всех, кто был в зале. Подол платья волнами обвился вокруг его ног, и у Леонидаса в голове пронеслось, что он тонет.

«Твердость», — приказал он себе.

— Я именно такой, каким ты меня представляешь, и даже хуже, малышка. Я съем тебя живьем и сделаю это с удовольствием. Беги от меня прочь. От меня и от этой помойки, которую я называю своим бизнесом. И моей семьей. Это самое правильное, что ты можешь сделать.

— Леонидас, пожалуйста…

— Ты была моей вдовой четыре года, — тихо, но жестко сказал он. Каждое слово оставляло отметину у нее в душе. — Все, что мне необходимо, — это еще несколько часов. Ты на это способна?

Она беспомощно смотрела на него.

— Конечно. И это не обязательно должно закончиться сегодня. Просто должно закончиться.

Леонидас не мог ничего с собой поделать. Кипящее внутри неистовое желание, жажда обладать ею соединились во всепоглощающей силе, которая не хотела отпускать ее.

Он точно знал, чего он хочет получить от нее сегодня ночью.

— Сегодня, — прохрипел он. — Сегодня или никогда. Выбор за тобой. Но когда ты сделаешь этот выбор, Сьюсан, пути назад не будет. Я не умею прощать, независимо от того, кто я: Бетанкур или Граф. Ты меня поняла?

У нее затрепетали ноздри и расширились зрачки, жилка на шее часто-часто забилась. Она слегка покраснела, и ей не удалось побороть дрожь.

Но она ничего не сказала, а просто кивнула. Взгляд был прикован к Леонидасу.

Ничего не говоря, он развернулся и увел ее с танцпола, не собираясь выглядеть джентльменом. Ему стоило неимоверных усилий, чтобы не перекинуть Сьюсан через плечо, как добычу, и, подобно зверю, не отнести в свое логово.

«Еще есть время это сделать», — мрачно сказал он себе.

Ночь не закончена.

Сьюсан совершенно забыла о своих родителях, как только Леонидас обнял ее. Она забыла обо всем. О благотворительном бале. О том, что они не одни.

Все исчезло. Ничего и никого нет, только Леонидас, звуки музыки, танец… И сладостное, пугающее ощущение, которое растет и мешает продохнуть. Жар охватил все тело. Она была уверена, что Леонидас догадывается о ее состоянии.

В день их свадьбы Сьюсан была полна ожиданий, смешных и глупых, независимо от множества наставлений, выслушанных от родителей. Она шла к алтарю с дрожью в ногах, предвкушая прекрасное. Но Леонидас, подняв ей вуаль, посмотрел на нее холодным, оценивающим взглядом. Потом он поцеловал ее в губы, словно скреплял печатью одно из своих очень значительных приобретений. А его полное равнодушие к ней во время свадебного приема — он разговаривал со своими компаньонами — потрясло и больно задело Сьюсан.

После всех этих явных указаний на то, что этому человеку она безразлична, разумная девушка поняла бы, что ей нечего рассчитывать на другое отношение. Но Сьюсан была совсем юной, неопытной.

А затем был танец. Единственный танец новобрачных. Когда она очутилась в объятиях Леонидаса, то ничего не замечала вокруг — только его сильные руки и уверенные движения, словно танцем он показывал ей, что в их жизни всем будет управлять он. И ею тоже. У нее кружилась голова, перехватывало дыхание.

Зачем она вспоминает эти терзающие душу детали? Проигрывает в голове снова и снова, как делала все годы? Тот танец заставил ее потом думать о нем, о мужчине, которого она так быстро потеряла. Как все происходило бы, будь у них настоящая брачная ночь? Если бы он не полетел на том самолете, а пришел к ней в спальню?

Теперь она знала.

От сегодняшнего танца сердце снова заболело и заныло, правда, по другим причинам. Потому что теперь она знала слишком много. Она знала его и знала себя. Знала, что, как бы сильно она ни хотела остаться, она должна уйти.

Или… не уйти.

Душа у нее разрывалась от сомнений, когда Леонидас вел ее из зала. Его горячая рука по-прежнему лежала на ее руке и обжигала. Надо выдернуть руку и отодвинуться от него. Сейчас же! Пока не поздно.

Но прежде чем она успела поступить правильно, они оказались лицом к лицу с ее родителями.

Родители не поддержали превращения Сьюсан из послушной пешки в их игре во влиятельную вдову, потому что уже не могли контролировать каждый ее шаг. Они подталкивали ее снова выйти замуж, и как можно скорее, желательно за человека по их выбору. И были крайне недовольны, когда она им сказала, что одного брака по расчету ей вполне достаточно. Больше всего родителей злило, что она прекратила отвечать на их звонки.

— Ты — неблагодарная дочь! — гремел отец. — Если бы не я, то ты не была бы там, где ты сейчас!

— Если бы я слушала тебя, то вышла бы за старого маразматика, дядю Леонидаса, когда он сделал мне предложение три года назад, — ответила она, радуясь тому, что целая Европа отделяет ее от дома родителей в пригороде Лондона. — Я смогу прожить одна и справиться с последствиями того выбора, который сделала, став вдовой Бетанкур.

Разговор на этом закончился.

Но бал Бетанкуров очень престижный, и нельзя было не включить в список приглашенных собственных родителей.

А вот как она умудрилась забыть о том, что они сегодня появятся?

«У тебя в голове исключительно Леонидас, ты и свое имя едва помнишь», — попеняла себе Сьюсан.

Это еще одна из причин, почему ей следует держаться от него подальше. А иначе недалек тот день, когда она не захочет уйти, а он успеет устать от нее и отдалится сам.

Леонидас остановился перед ее родителями. То ли он их узнал, то ли они просто оказались у него на пути.

— Ты, конечно, помнишь моих родителей, — на всякий случай сказала Сьюсан. Леонидасу, возможно, повезло, что он забыл многие вещи. Она сама хотела бы забыть своих родителей. Особенно сегодня, когда они — она была уверена в этом — пришли с намерением сбить с нее — как им казалось — спесь. И на публике, где она не сможет их остановить.

Леонидас кивнул и ничего не сказал. Она положила ему руку на предплечье и поймала его мрачный взгляд. Тогда она придвинулась к нему, словно хотела спрятаться за него, как за щит.

— Твой муж восстал из мертвых, — холодно произнесла мать вместо того, чтобы подобающим образом поздороваться с дочерью и человеком, на похоронах которого она присутствовала. — Не думаю, что с нашей стороны было настолько неразумно ожидать от тебя звонка, Сьюсан. Или ты намеренно этого не сделала? Чтобы твои родители узнали об этом чуде из газет, как все остальные?

— Моя мама хочет сказать, Леонидас, — Сьюсан с легким упреком посмотрела на мать, — что они рады тебя видеть.

Леонидас бросил на Сьюсан быстрый взгляд, но ничего не ответил. Затем он пожал руку ее отцу. Мужчины начали деловой разговор, и в результате Сьюсан была оставлена на растерзание матери.

— Представь мое удивление, когда я обнаружила, что таблоиды знают из жизни моей дочери больше, чем я, — продолжала атаку Аннамика.

— Учитывая, что вы с отцом призывали меня выйти замуж вторично спустя лишь несколько месяцев после похорон, я не думаю, что ты подходящий человек, кому следует довериться.

Аннамика фыркнула:

— Ты все это время знала, что он жив, и тем не менее притворялась. Со всеми. — И повысила голос, разумеется, чтобы услышал Леонидас. — Ты двуличная особа.

У Сьюсан зажгло кожу. Мать специально пытается унизить ее в глазах Леонидаса. Оклеветать. Но она не доставит матери удовольствия, не покажет, что ей удалось нанести дочери удар.

— Я плохо себя чувствовала, — сказала Сьюсан, как можно сдержаннее, прежде чем мать начнет извергать новые оскорбления. — У меня ужасные головные боли. Возможно, я переволновалась из-за возвращения Леонидаса.

Сьюсан понимала, что Леонидас слышит их разговор, и пожалела, что сказала «переволновалась». Она хотела отстраниться от него, как он вдруг положил ей руку на талию, словно подчеркивал, что они муж и жена.

Она испугалась. Те чувства, которые проникли ей в душу, грозили утопить ее.

Надо это прекратить. Она должна спасаться из этого порочного мира, пока есть силы, пока не забыла, где выход. Голос в мозгу предупреждал, что если она не поспешит, то спасения ей не будет.

— Воскрешение — это сложный процесс не только для меня, — произнес Леонидас, обращаясь к матери Сьюсан.

— Возможно, — хмыкнула Аннамика. — Хотя Сьюсан никогда не жаловалась на здоровье… на все эти обмороки и слабость. — И обвела дочь с головы до ног и с ног до головы взглядом, хорошо знакомым Сьюсан, — от такого взгляда она всегда ощущала свое несовершенство.

Но после сегодняшнего вечера она, скорее всего, очень долго не увидится со своими родителями. Кто знает, где она будет находиться, если разведется с Леонидасом, как собирается, и маловероятно, что родители захотят с ней общаться.

Да, не надо об этом забывать, и тогда вечер не будет выглядеть таким удручающим. И еще: ей не стоит замирать от удовольствия, когда рука Леонидаса касается ее спины. Не стоит!

Сьюсан изобразила улыбку.

— У меня всего лишь иногда болит голова, — сказала она. — Наверное, надо пить побольше воды.

— Я страдала от головных болей всего один раз, и это было крайне неприятно. — Мать подняла бровь, и в ее голубых глазах появился подозрительный блеск. — Я тогда была беременна.

После этих слов Сьюсан уже ничего не слышала, словно разговора рядом с ней не происходило. Все остановилось. Леонидас замер, его рука дрогнула.

Страшное предчувствие охватило Сьюсан. У нее не было сил что-либо сказать, опровергнуть то, что она знала — знала! — абсолютная бессмыслица.

Ей страшно, потому что от мужчины, стоящего рядом с ней, исходила убийственная мощь. Муж, который согласился дать ей уйти… Но он Бетанкур. За шесть поколений не было ни одного Бетанкура, кто допустил бы laisser faire[1] в то, что касалось родословной семьи, и Сьюсан сомневалась, что Леонидас будет первым.

Но, разумеется, она не беременна, потому что… этого быть не может.

— Я не похожа на свою мать, — с излишней горячностью заявила Леонидасу Сьюсан, когда он, не слишком любезно извинившись, увел ее от родителей. Он крепко держал ее за руку, будто боялся, как бы она не убежала. — Я никогда не была на нее похожа. Мы даже внешне разные. Нелепо делать вывод, что у нас с ней есть что-то общее.

Леонидас, не останавливаясь, вел ее быстро и решительно к дверям.

— У всех бывает головная боль, Леонидас, — процедила сквозь зубы Сьюсан. — Незачем делать драматические выводы. С тем же успехом можно предположить, что у меня опухоль мозга, как и то, что я беременна.

Но Леонидас лишь сверкнул на нее глазами, отчего она сжалась и вздрогнула. Ничего не отвечая, он свободной рукой вынул из кармана телефон, нажал на кнопку и прижал к уху.

Он увлекал ее за собой, не спрашивая, хочет она идти с ним или нет.

А затем все происходило с такой скоростью, что Сьюсан казалось, будто она наблюдает, как ее собственная жизнь летит с обрыва прямо у нее перед глазами.

Леонидас вывел ее из бального зала, не думая о том, что их присутствие предполагается до конца гала-приема. Он даже ни перед кем не извинился.

Они очутились в машине и поехали обратно в парижский дом в Восьмом округе, рядом с Елисейскими Полями. По пути он не произнес ни слова.

И что хуже всего — это то, что, когда они приехали в свой блистательный особняк XIX века, в вестибюле их ждал врач.

— Это глупо, — не сдержавшись, излишне громко и сердито сказала Сьюсан, забыв, что есть свидетель — врач.

— Тогда тебе не составит труда уступить мне, — ответил Леонидас.

Подавив дрожь, Сьюсан почти что выкрикнула:

— Я не могу быть беременной!

— Если ты так уверена, то у тебя нет причин возмущаться.

Он непробиваем. Сейчас он сама непреклонность и властность, а не тот человек, который касался ее спины, держал за руку и гладил, снимая боль. Как в нем уживаются два разных человека? Не может ведь он быть одновременно и тем и другим?

И, понимая, что ей ничего другого не остается, она подчинилась, когда доктор с улыбкой и извинениями попросил ее пройти с ним, чтобы сделать тесты.

Сьюсан была вне себя от гнева, когда вернулась в гостиную, где ее поджидал Леонидас. В гостиной было полно бесценного антиквариата и дорогих вещей, но она едва заметила все это великолепие. Ее жизнь утекает прямо перед ней! Леонидас стоял у камина, опершись одной рукой о каминную полку, и, нахмурившись, смотрел на огонь, а не на нее. Он был без пиджака и галстука, в расстегнутом воротнике рубашки виднелись полоски шрамов. Сьюсан постаралась не придавать значения тому, как он привлекателен, но помимо воли тепло заструилось по телу.

— Ты будешь выглядеть очень глупо, — сказала она. Сказала сквозь зубы. — Ситуация крайне неловкая. Врач проболтается об этом всем таблоидам в Европе.

— Я лично не чувствую ни малейшей неловкости, — ответил Леонидас, так и не взглянув на нее. — А если врач осмелится, я его уничтожу.

У нее закружилась голова. Наверное, оттого, что это было сказано хоть и мягко, но с угрожающими нотками. Сьюсан шагнула к ближайшей кушетке и ухватилась за спинку. Она говорила себе, что ничего ужасного не случилось — ведь она не беременна. Мать просто получала удовольствие от своей язвительности, и давно пора перестать прислушиваться к ее словам.

— Я не беременна, — произнесла она, как ей казалось в сотый раз.

Леонидас посмотрел на нее тем тяжелым взглядом, который заставлял ее дрожать.

— Ты так уверена, малышка? Но я умею считать.

Сьюсан покраснела. Ее бросало то в жар, то в холод, она вцепилась в высокую спинку кушетки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Она хотела сорвать проклятое фамильное сапфировое кольцо Бетанкуров и швырнуть ему. Она хотела ринуться вниз по огромной лестнице, выбежать на парижские улицы и нестись вперед, пока будут держать ноги.

А Леонидас продолжал пристально смотреть на нее. Ей в голову не пришло заняться подсчетами, потому что она была совершенно уверена в невозможности того, в чем он, кажется, был уверен. Но сейчас она стала считать.

Прошло семь недель с той ночи в поселке, и с того времени у нее не было месячных. Вообще-то она не могла вспомнить, когда в последний раз это происходило. Точно не было за десять дней до того, как она отправилась в Айдахо на поиски Леонидаса.

— Я уверена, что этого не может быть, — сказала она резко и обвиняющее. — Это невозможно. Почему ты так не считаешь?

— А ты видела презерватив в моей спальне в поселке, Сьюсан? Я лично не видел. Может, ты сама принимала таблетки?

— Что ты такое говоришь? Я была невинной девушкой.

— А я был святым, прожившим в горах четыре года. Откуда мне было знать, как ты проводила время в порочном окружении моей семейки?

— Да у тебя, как у культового божка, была прекрасная возможность пользоваться услугами своих привлекательных сподвижниц.

Леонидас улыбнулся, и его улыбка ее испугала.

— Разве я не говорил тебе, что все то время я был чист в своих помыслах и действиях? — Он продолжал улыбаться, но лишь ртом, а не глазами. — Я был верен тебе, Сьюсан, во время нашего брака. Так же как ты мне. По-моему, нам есть что отпраздновать. — Это было сказано стальным тоном.

— То, что произошло, было случайностью, и ничего не значит. Всего лишь случайность.

Он загадочно смотрел на нее. Неужели ничего не ответит?

Сьюсан не успела этого узнать, потому что в обшитую деревянными панелями дверь деликатно постучали, и в комнату вошел врач.

— Мои поздравления, madame, monsieur, — сказал он, кивая обоим. У Сьюсан перехватило дыхание. — Тест положительный. Вы беременны, как и предполагалось.

Теперь Сьюсан окаменела.

По-другому это не описать. Минуту назад она стояла разгневанная, и оскорбленная, и совершенно уверенная, что все это ошибка, а в следующую минуту почувствовала, что… что это не она, а кто-то чужой. Каждая клетка ее существа отвергала услышанное.

Невозможно, чтобы она была беременна, но рука машинально оказалась на животе.

Сьюсан едва заметила, что Леонидас проводил врача. Его не было… сколько времени она не помнила. Когда он вернулся, то закрыл дверь гостиной и подошел к камину. Остановившись, он молча смотрел на нее. Зловещая тишина повисла между ними.

Леонидас стоял неподвижно, губы были плотно сжаты, он смотрел на нее так, будто она была раздетой донага. Обнаженной.

— Разве это настолько плохо? — неожиданно мягко спросил он.

— Семья Бетанкур — это клетка, — сказала она, уставившись в паркетный пол, не закрытый ковром у камина. Ей стоило огромного труда говорить членораздельно. — Я не хочу жить в клетке. Должен быть выход.

Он сделался еще более мрачным, если такое возможно.

— Что ты имеешь в виду под выходом? — грозно спросил он, и у нее мурашки пробежали по коже.

— Я не знаю, — упавшим голосом произнесла Сьюсан. Ее охватила такая паника, что она едва могла дышать. В голове проносились варианты, один диковиннее другого. Она могла жить за границей, в какой-нибудь далекой стране, только она и ребенок, где никто не будет знать, кто они, и где их никогда не найдут. Или это будет уединенная горная долина, и она научится фермерству. Возможно, это даже будет в Айдахо — там очень просто скрываться. Она могла бы поселиться в отдаленном, малоизвестном городе и работать в какой-нибудь фирме, растить ребенка, как мать-одиночка, ничем не отличаясь от остальных женщин в таком же положении. — Какой-нибудь, но не этот.

— Что означает «не этот»? — Леонидас сверлил ее взглядом. У Сьюсан продолжали бегать по телу мурашки, внутри дрожь.

— Черт возьми! — Она чувствовала, как глаза наливаются слезами. — Я четыре года наблюдала семейство Бетанкур во всей его красе. Я не хочу делать это всю оставшуюся жизнь. И уж точно не хочу воспитывать ребенка в той обстановке, в какой рос ты. Правда, и моя семья не намного лучше. Бетанкуры — это тюрьма, и если я не хочу жить в тюрьме, то мой ребенок тем более этого не заслуживает. Он заслуживает лучшего.

Сьюсан вдруг подумала, что Леонидас и не представляет, какие варианты выбора роятся у нее в мозгу.

Так же как ей не приходит в голову, что она не сохранит ребенка. Она не хотела беременеть, но раз это произошло, она думала лишь о том, как сбежать от Бетанкуров и уберечься от них вместе с ребенком.

— Ты должна знать, что я никогда не хотел отпускать тебя, — сказал Леонидас, глядя на Сьюсан из-под полуопущенных век. Ей бы испугаться его сурового взгляда, но… в душе зажегся яркий огонек. — Я тебе обязан, Сьюсан. Ты добралась до моего укрытия в Айдахо, и ты вернула мне мое «я». Я говорил себе, что самое малое, что я мог бы сделать для тебя, — это удовлетворить твое желание. Я раздумывал над такой возможностью. Но, Сьюсан, ты же должна понимать, что сейчас этой возможности нет.

Слова прозвучали почти с сожалением, но она ему не поверила. Она видела, как хищно блестят его глаза. Глаза мужчины-собственника.

— Ты, конечно, можешь захлопнуть дверцу клетки и выбросить ключ, — едва выдавила она.

— Я — не клетка. Бетанкуры не образец для подражания, но им принадлежит достаточно собственности в мире, которая теперь и твоя. В прямом смысле.

— Я не хочу этого. — Сьюсан не заметила, как шагнула к нему с таким видом, словно собиралась его ударить. Можно подумать, что она осмелилась бы. — Ты привык управлять всем на свете, но ведь и я занималась делами твоей компании и справлялась неплохо. Ты мне не нужен. Я тебя в своей жизни не хочу.

— Тогда почему ты пошла на такие трудности, чтобы найти меня? — требовательным тоном спросил он. — Никто, кроме тебя, меня не искал. Никто не подумал о том, что я мог выжить. Только ты подумала. Почему?

Сьюсан смотрела на него, тяжело дыша, как после бега, и сжав ладони в кулаки. Как разобраться в хаосе чувств, нахлынувших на нее? Этот брак загнал ее в ловушку, и ее главное желание — в дальнейшем забыть о его семье. А сейчас она потрясена новой реальностью — внутри ее зародилась жизнь. Она нашла своего мужа в дебрях Айдахо, когда все сочли его пропавшим, и сделала больше, чем спасла его. Они вместе создали живое существо.

Ее охватило непонятное ощущение. Что это? Печаль? Печаль о девушке, которой она была, и печаль о женщине, которой была вынуждена стать. Печаль о своих потерянных годах, и печаль о годах, которые были отняты у него.

Сьюсан убеждала себя, что это всего лишь печаль. Но почему душа рвется наружу? Неужели это… радость? Неуправляемая, которую невозможно подавить?

Признать, что это радость, стало бы для нее концом.

— Я не знаю, — ответила она. — Я не верила в то, что самолет мог рухнуть таким образом. Я была уверена, что это неспроста. И чем больше я вникала в это, тем меньше верила, что ты погиб.

— Но я тебе был не нужен. Ты же сказала, что не хочешь меня.

Он даже не задал вопроса, он просто произнес это с насмешкой. Леонидас отодвинулся от камина и пошел прямо на нее. Сьюсан обуял страх. Он наконец остановился и навис над ней. Ей пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Да, — прошептала она. — Я не хочу быть с тобой. Я хочу быть свободной.

Он заключил в ладони ее лицо. Глаза Леонидаса были совсем близко и похожи на грозовое небо с блесками молний. Сьюсан почувствовала каждой клеточкой тела гул надвигавшейся бури.

Этот гул… страшит и в то же время… неужели вызывает радость?

— То, что ты получишь, малышка, близко к свободе, — сказал он и зажал ей рот поцелуем.

Когда Сьюсан поцеловала его в ответ, вцепившись пальцами ему в грудь, Леонидасу стало легче дышать.

Он, не переставая, целовал ее, погрузив ладони в переливающие золотом волосы Сьюсан, которые рассыпались у нее по плечам.

Она — его. Его!

Как же он устал сдерживаться. Эта женщина — его жена!

Он никогда не отличался благородным поведением, а затем стал божеством. Это он сидел в клетке целых семь недель, но сейчас время заточения закончилось.

Она беременна. Его красавица Сьюсан носит его ребенка. Ребенка, которого они с ней зачали, когда она одарила его своей невинностью в поселке-лагере, где он не знал собственного имени до того момента, пока не появилась она. Ребенок уже зрел в ней, когда они выходили за ворота, возвращаясь в нормальный мир.

За всю жизнь Леонидас не испытал ничего подобного. Торжество переполняло его. Он был готов вылезти на крышу и кричать от безумной радости, чтобы весь Париж узнал о ребенке, которого он принесет в этот мир.

А эта женщина — чудо. Его чудо. Она не покинула его там, на горе. Не покидала с того самого момента, как привезла его домой. Она не покинула его, несмотря на свое желание уйти, а сейчас шанса у нее нет, потому что он позаботится, чтобы такого шанса у нее не было никогда.

Она — его жена. Она носит его ребенка.

Ничто больше не будет прежним.

Леонидас терзал ей губы, а когда у нее начали вырываться негромкие стоны, он поднял ее и осторожно опустил на толстый ковер перед камином. За каминной решеткой потрескивал огонь.

На этот раз Леонидас был намерен действовать медленно, не торопиться. Он изучит ее досконально. Эту женщину, которая согласилась быть его правой рукой, когда с легкостью могла бы оставить его справляться самому. Эту женщину, которая была не только женой, ждавшей его и носившей черное, но и матерью его ребенка.

Этот ребенок не будет воспитываться так, как он, жестоким отцом и эгоистичной матерью. Из него не будут побоями делать нужного им наследника Бетанкуров.

Он готов умереть — уже по-настоящему, — но этого не допустить.

Но сначала он намерен сокрушить Сьюсан и возродить вновь, пока сама мысль уйти от него не вызовет у нее слезы.

А затем он будет овладевать ею бесчисленное количество раз, столько, сколько понадобится, чтобы утолить свою жажду.

Он медлил и ликовал. Здесь нет ни колючей проволоки, нет охранников с оружием в руках и нет видеокамер на стенах.

Ничего и никого, только они двое.

Наконец.

Руки, губы Леонидаса касались ее повсюду, от пухлого рта до нежного изгиба ног. Ему не терпелось снять с нее бальное платье, которое она надела по его настоянию.

И он это сделал, чтобы поскорее добраться до восхитительных форм, которые ему снились с того дня в Айдахо. Неужели она еще больше обольстительна, чем рисовалась ему в воображении? Он улегся между ее ног, заключил в ладони ее грудь и облизал языком. Потом припал губами к животу — еще плоскому.

Вся она — сладкие сливки, возбуждающий женский запах ударял в голову.

Его поцелуи сделали свое: она — влажная от желания, она трепещет, вздрагивает, извивается. И лишь когда она выкрикнула его имя, и голос у нее прервался, Леонидас наконец погрузился полностью в ее лоно.

Она еле слышно охнула, и он на секунду замер. Потом она задвигалась под ним, раскрасневшаяся и прекрасная. Прекрасная до невероятности.

Она уже отдала ему то, что он хотел больше всего на свете. Себя.

И сейчас отдает снова.

Вокруг него всегда было столько Бетанкуров, что с трудом укладывалось в голове. Они одолевали его, постоянно плели интриги и вели роскошную, гламурную жизнь, которую им обеспечивал он, и все равно при первой же возможности, если бы смогли, подставили ему подножку. Они были везде, куда не бросишь взгляд. Они превратились в часть его жизни.

Семья сделала его жестокосердным человеком, который ничего не чувствует, с пустотой в душе.

Но Сьюсан, ненавидевшая их не меньше, чем он, и не желавшая иметь никаких дел с его родственниками, не отталкивала его из-за этого. Наоборот. Она — единственный человек, кто относился к нему так, как если бы он не отличался от других людей, не Бетанкуров.

И она создала ему настоящую семью.

Семья…

Леонидас готов был сделать все, что в его власти, только бы не лишиться принадлежавшей ему этой драгоценности. Он поклялся в этом.

Он ее не потеряет, даже помимо ее воли.

И затем, не в силах больше медлить, он потерял себя в ней, сомкнул объятия и соединился с ней в восторге обладания.

А потом он поднял ее на руки и понес через весь дом в комнату, в которой она жила и в которой он не позволит ей теперь оставаться одной. Но сейчас не время для спора. Леонидас нашел пижамные штаны и футболку с длинными рукавами и быстро натянул на Сьюсан. Она скорчила гримаску, когда он одевал ее, но тут же свернулась клубочком на кровати и заснула. Крепко заснула.

Если повезет, она проспит, пока они не доберутся до острова, где он намерен держать ее, чтобы она и думать забыла о возможности уйти от него.

Леонидас стоял и смотрел на спящую Сьюсан и спрашивал себя, сильно ли он отличается от Графа. И Леонидас Бетанкур, летевший на том злополучном самолете, и человек, которого вытащили из-под обломков и который стал культовым божеством, во многом похожи. И тот и другой мало верили во что-то, кроме себя, интересовались кем-то еще.

Сьюсан изменила это. Она вложила в него способность проявлять заботу о ней. И он сделает это. Особенно когда она носит его ребенка. Он готов сражаться с ней и за нее на своем острове, и пусть кричит сколько угодно в необозримое морское пространство.

Леонидас улыбнулся и заправил золотистую прядь волос ей за ухо. Он удержался, чтобы не прижаться губами к сладкой раскрасневшейся щеке, потому что знал, что тогда не остановится.

Он заставил себя отойти от нее.

В коридоре он позвонил персоналу своего личного самолета и методично дал указания, как он будет похищать собственную жену.

Сьюсан не разговаривала с Леонидасом всю неделю.

За это время она обследовала каждый уголок острова. Она могла воспользоваться одной из машин в гараже, но не было смысла ездить туда-сюда по единственной пыльной дороге, которая вела из одного конца острова в другой, а весь путь составлял десять километров. На острове была пара пристаней, но они предназначались для купающихся, когда погода позволяла: к ним не причаливали лодки, да и никаких лодок на берегу не было видно.

Ни единого суденышка, на чем можно пересечь Ионическое море.

Кругом росли дикие оливковые деревья, но рощей их не назовешь. Был пляж, но там больше камней, чем песка. И деревни, как таковой, не было — всего кучка домов, прилепившихся к скале в одной из бухточек.

Те несколько человек, живущие на острове, работали в большом доме на верхушке самого высокого скалистого холма. Дом был построен беспорядочно, много открытых двориков и окон, выходящих на море и на утес.

Но этот первобытно-грубый пейзаж впечатлял больше, чем приукрашенные открытки с видами Греции. Сьюсан это могло бы понравиться, если бы не желание убежать отсюда.

— Ты не можешь вечно продолжать в том же духе, — сказал ей Леонидас спустя неделю после ее заточения.

Это произошло на вилле в библиотеке, куда забрела Сьюсан. Она не заметила, что там сидит Леонидас. Обычно он работал в кабинете в дальней части дома, и ей удавалось не сталкиваться с ним.

Сьюсан проводила дни в бесцельных походах по острову, словно ожидала, что волшебным образом появится мост на материк. Она загорала на скалах в теплую погоду, хотя для купания было еще прохладно. Либо гуляла среди оливковых деревьев. Когда уставала, то уходила в дом и рылась на книжных полках — книги пахли старостью и сыростью. В библиотеке, к ее удивлению, оказалось много хороших книг.

Не будь она на острове в капкане, это могло бы стать приятным отдыхом.

Сегодня она сразу подошла к объемистой стопке немецких романов, которые вчера попались ей на глаза. И выругалась на себя за то, что не огляделась, и теперь оказалась рядом с Леонидасом.

Он полулежал в удобном мягком кресле, положив ноги на стол, перед ним стояла чашка кофе. На широком подлокотнике кресла — открытый ноутбук, но на экран он не смотрел. Он смотрел на нее, снисходительно и насмешливо.

— Упрямься сколько угодно, Сьюсан, но это ничего не изменит. — Леонидас пожал плечами.

— С какой стати мне с тобой общаться? — вызывающе спросила она, кипя от злости. — Каких слов может от меня ждать тюремный надзиратель? Ты думаешь, что переиграешь меня? Но ты плохо представляешь, с кем имеешь дело. Ты еще не сталкивался с вдовой Бетанкур.

Он рассмеялся и запустил руку в темную шевелюру. Сьюсан поймала себя на том, что ей захотелось самой пропустить сквозь пальцы густые пряди.

— Я не боюсь собственной вдовы, малышка.

Он произнес это таким тоном и посмотрел на нее таким пристальным взглядом, словно пообещал ей что-то. Почему? Или ей показалось?

— А тебе следовало бы поостеречься, — холодно ответила она, схватила книжку и быстро направилась к двери.

Но вечером, когда она собиралась ложиться в постель и готовилась к длинным ночным часам — об этом она старалась не думать днем, — ее мучили мысли, что Леонидас ее одолеет. Он уже наполовину в этом преуспел.

Потому что Леонидас непреклонен.

Он не спорил с ней. Если видел ее в течение дня, то редко что-либо говорил. Особенно ее злило то, что он улыбался ей — и делал это часто — и уходил, чтобы заниматься делами «Бетанкур корпорейшн» дистанционно. Обслуга подавала еду на вилле только в определенное время, поэтому избежать Леонидаса, когда ей хотелось есть, было невозможно. Она с ним не разговаривала, и он тоже молчал, лишь улыбался, словно собственного общества было ему вполне достаточно.

Словно уже знал, как закончится их противостояние.

Каждый вечер Сьюсан ложилась спать на кровать под балдахином в гостевой комнате, которую считала своей спальней. И каждую ночь старалась не заснуть, но это ей ни разу не удалось. Она засыпала, и ей снилось, что ее поднимают крепкие руки и несут по вилле, а луна освещает внутренние дворики.

А каждое утро она просыпалась в постели Леонидаса, потому что сон оказывался явью.

И не важно, что она говорила себе накануне. Не важно, какие клятвы давала. Но каждое утро все повторялось — она просыпалась отдохнувшей, чувствуя, что ей спокойно и надежно, и лишь спустя несколько минут понимала, что лежит, распластавшись на нем, либо прижавшись к нему, а его тяжелая рука крепко ее обнимает.

И каждое утро она поспешно убегала, а он не задерживал ее, лишь смеялся ей вслед. Этот самодовольный смех преследовал ее, когда она бежала по коридорам.

Он вел против нее коварную войну и преуспел в этом.

Сегодняшним вечером Сьюсан сидела на краю кровати в своей комнате, там, где она собиралась спать, но сил к сопротивлению у нее не осталось. Мало этого — она устала от собственного упрямства.

На Леонидаса не производило никакого впечатления, игнорирует она его или нет, буйствует или огрызается. Он словно гора, несокрушимая, а она бьется, бьется об эту гору.

Он же с улыбкой занимается делами и все равно получает то, что хочет. Так какой смысл бороться с ним?

Сьюсан подошла к высоким, от потолка до пола, окнам, открывающимся на террасу, и распахнула их. Ночь была темная, без звезд, и моря не разглядеть, но она слышала, как набегают волны на скалистый берег внизу. Она успела полюбить море, ее восхищала необъяснимая сила, когда прилив следует за приливом.

Ночной воздух обвевал ее, босым ногам было прохладно от каменного пола, волосы струились по плечам. Сьюсан обхватила себя руками, чувствуя, как изменилось ее тело. И не только тело. Все в ней изменилось, и не заметить этого было невозможно, как бы она ни притворялась, что ничего с ней не происходит.

И вдруг Сьюсан поняла: пусть и помимо своей воли, но она становится частью того, что ее окружает.

Она помнила тот день четыре года назад, когда впервые вошла в помещение «Бетанкур корпорейшн». Ей было девятнадцать, и все, что она умела, — это выдерживать злобные взгляды мужчин и вежливо улыбаться, слушая их напыщенные речи. Но с каждым днем ей становилось легче. Возможно, что со временем она просто привыкла.

И настал день, когда, сидя в кабинете и просматривая документы, она с удивлением обнаружила, что все это… нормально. Она сделала невозможное нормальным.

Сьюсан вдохнула холодный ночной воздух. Леонидас был прав: он победит. Потому что она может приспособиться ко всему и сделает это как само собой разумеющееся.

В эту ночь она уснула, как обычно, едва голова коснулась подушки. Но когда почувствовала, как крепкие руки ее обхватили, подняли и несут по темным коридорам, то заставила себя проснуться. И уже не спала ни единой секунды. Когда же Леонидас устроил ее на своей широкой кровати, она подождала, чтобы он улегся рядом, и тогда приподнялась и пристально на него посмотрела.

— Спящая красавица наконец пробудилась, — тихо произнес он. — Вот когда начнутся беды — так написано в сказке.

В спальне не было света, только догорал огонь в камине. Сьюсан была этому рада — в почти полной темноте нет необходимости беспокоиться о том, какое выражение ее лица.

В темноте Леонидас казался не таким уж недоступным. Не мягкосердечным, конечно, — он никогда не может быть мягким, — но все резкие и острые складки и линии сгладились. И хотя она знала, что шрамы на его мускулистом поджаром теле никуда не делись — они отпечатались навсегда, — она их тоже не видела.

Словно темнота сделала их обоих другими.

— Если ты не хочешь беды, — прошептала Сьюсан, — то тебе следовало бы отпустить меня.

— В какой-то момент, Сьюсан, тебе придется признать, что ты на самом деле не хотела уходить. — Голос Леонидаса прозвучал еле слышно, почти что прошелестел. — Зачем тогда было подвергаться таким трудностям, чтобы отыскать меня в горах Айдахо?

— Я думала, что ты этого захотел бы, — вырвалось у нее.

Когда она произнесла эти слова, то сразу поняла: если бы упал ее самолет, она хотела бы, чтобы кто-нибудь выяснил, что произошло. Хотела бы, чтобы кто-нибудь не сдался, пока правда не выплывет наружу.

Ей бы хотелось, чтобы о ней беспокоились, за нее переживали. Хоть раз.

— Я всегда получаю то, что хочу. Рано или поздно.

Вначале она была раздражена и обозлена и не желала видеть другую сторону ситуации — все заглушала ярость. Но остров постепенно сгладил острые углы, заставил много думать, даже когда она этого не хотела. Остров победил ее, как не удалось победить Леонидасу. А также придал ей смелости для нового решения.

— Всегда? — Сьюсан потянулась к Леонидасу и провела пальцами по твердому неулыбчивому рту. — Я знаю, что ты именно это говоришь себе. Но ты не всегда получаешь то, что хочешь. Не забывай — я видела тот культовый лагерь и знаю, как ты там жил. И как быстро ты покинул место, где тебя боготворили. Значит, ты не получил всего желаемого.

— В конечном результате, — Леонидас отвел ее руку от своего рта, но не отпустил, — я получаю то, что хочу.

Сьюсан хорошо помнила, что произошло с ней четыре года назад. Сначала шок, горестное разочарование, что та жизнь, к которой ее готовили много лет, исчезла, закончилась, так и не начавшись. Она смирилась, но затем воспрянула, взяла себя в руки и занялась делами.

Значит, и здесь поступит подобным образом. И если какая-то ее часть горевала о мужчине, который держал ее в объятиях, когда они танцевали на гала-приеме, теперь ничего не изменить. В конце концов, это была всего лишь фантазия. Сказка. А сейчас проза жизни: ребенок, которого она не собиралась заводить, и сложное существование с мужем, чье семейство она знала лучше, чем его самого.

У нее была волшебная свадьба с мужчиной, который потом посмеялся над ее глупыми мечтами и разрушил их. Она прожила годы вдовой, притворяясь, что скорбит по человеку, едва ей знакомому, и по любви, существующей разве что в ее голове. Она выследила и нашла незнакомца, который не узнал ее, когда увидел, и она одним поцелуем вернула едва знакомого мужа. И отдала ему свою невинность. Затем семь недель она изображала преданную жену и деловую партнершу, а сама спала в гостевой комнате одна.

Но того, что ей предстоит, она никогда не делала.

Сьюсан еще не приходилось быть его женой не на словах, а на деле. Она устала наказывать себя, устала сражаться и не была уверена, хочет ли победить.

Если он сделал так, как пожелал, заточил ее на этом острове, чтобы настоять на своем, то нет причин, почему бы и ей не сделать то, что хочет она.

Пора прекратить делать вид, что она к нему равнодушна… потому что ее тянет к нему. Он — огонь, а она — отчаявшийся мотылек, но незачем сгорать, когда можно просто погреться в его тепле.

— Результат ты можешь получить очень не скоро, — тихо заметила она, придвинувшись к нему поближе и просунув ноги между его ног. — Если вообще получишь.

У него вырвался смех, но смех был скорее предостерегающий, чем шутливый.

— Быстрее, чем тебе представляется, малышка. Это неизбежно. Так что тебе лучше смириться уже сейчас.

— Меня ты не сможешь покорить, — ответила она, и голос у нее не дрогнул. — Разве ты не понимаешь? Когда удерживаешь кого-то против воли, то можешь упорствовать в своем намерении, но никогда не покоришь.

Она прижалась к нему еще ближе, потому что это то, чего она хочет. Она слишком околдована им, и сердце у нее замирает, когда он около нее. И она уступит велению сердца.

По собственному желанию она вспыхнет и обожжется в роковом пламени, и это будет продолжаться, пока он не устанет от нее и от их любовной игры. А это произойдет — она знает.

Сьюсан прижалась к нему в темноте и скрепила свое гибельное решение единственной печатью.

Поцелуем.

Леонидас, убрав мобильный телефон в карман, направился к бассейну во внутреннем дворике.

— Судя по твоему виду, клетка делается все более уютной с каждым днем, — сказал он, глядя на Сьюсан.

Она сидела в шезлонге, набросив поверх платья широкую шаль и выставив голые ноги, грелась на солнце и читала книгу. Светлые волосы были убраны в привычный узел на затылке. Выглядела она… потрясающе. Вообще-то она всегда так выглядела.

Можно ли желать ее еще сильнее? Леонидас спрашивал себя об этом каждый день. И каждую ночь.

— Уютно или нет, но клетка остается клеткой, — ответила она почти шутливо, словно все, что с ними происходит, — это шутка, розыгрыш.

Но Леонидасу было не до шуток. Он все еще был вне себя от гнева после последнего телефонного разговора, но при виде жены ему стало чуть легче. Глядя на нее, он подумал о том, что не важно, кто действовал против него и почему, раз именно она спасла его.

Она — вот что важно для него. Сьюсан и ребенок, которого она носит. Только это имеет смысл. Он найдет способ вернуть тот лучистый свет, который замечал в ней лишь иногда, обычно когда они лежали, обнаженные, в объятиях друг друга. Он, черт его подери, даст ей счастье. Он ведь всегда добивался успеха в том, чем занимался. И с ней тоже добьется.

Сьюсан хотела сохранить в себе часть, не затронутую им, но он не может с этим мириться. Он переждет, преодолеет ее упрямство, хотя ему все труднее и труднее выносить сопротивление Сьюсан.

Ему нравилось, что прекратилась игра в отдельные постели. Она перестала уходить от него в гостевую спальню каждую ночь. Теперь всю ночь она спит в его комнате. Она перестала демонстрировать ледяное молчание и закипающий гнев.

И она отдавалась ему с таким жаром и жадностью, которые могли бы полностью умиротворить его.

— Я твой муж, а ты моя жена, — сказал он ей в ту первую ночь, когда она не убежала от него после того, как довел ее до полного изнеможения. Он отнес Сьюсан в туалетную комнату, опустил в огромных размеров ванну в проеме арочного окна, из которого было видно море. — И я совершенно не намерен впредь пробираться по холодному коридору к собственной жене, когда хочу ее видеть. Я не сторонник раздельных постелей и против всего того, что нам с тобой мешает, даже чертовой ночной рубашки. Надеюсь, мы наконец-то в этом едины.

— По-моему, ты не представляешь себе, что такое брак, — ответила Сьюсан, погрузившись в горячую воду. Ее клонило ко сну после любовных удовольствий, но она посмотрела на него таким взглядом, словно еще не насытилась. Леонидас залез в ванну и улегся, прижав ее спиной к своей груди. — Что ты можешь знать и помнить о браке? А я помню все о тех четырех годах.

— Я сделаю так, что мы оба будем помнить вот эту часть нашего брака, — прошептал он ей на ухо, водя зубами по тонкой мочке. — Будем помнить очень отчетливо.

Семь недель Сьюсан заботилась о нем, заполняя провалы в его памяти. После общения с ее родителями Леонидас старался своей заботой восполнить в ее жизни то, чего она от них не получила. Он снимал ей головную боль. Он следил за ее питанием, за ее здоровьем.

Леонидас никогда ни о ком не заботился в прямом смысле, но о Сьюсан он заботился.

А она благодаря ему узнала, что такое секс. До этого она наивно полагала, что секс — это та единственная физическая близость, которая случилась у них с Леонидасом в далеком горном поселке. Он научил ее множеству способов постичь науку любви. Она научилась доставлять ему наслаждение языком, садилась поверх него, чтобы управлять им.

— Ты уже давно не жалуешься на головную боль, — сказал Леонидас, подойдя к шезлонгу, где сидела Сьюсан.

Она отложила книгу, сдвинула солнцезащитные очки на лоб и, прищурившись, посмотрела на него.

— Что-то случилось? — спросила она.

Отвечать на этот вопрос Леонидасу не хотелось. Как и признать ее проницательность.

— Вероятно, с худшим покончено, — сказал он.

Сьюсан встала, натянула на себя шаль и слегка склонила голову набок.

— Так что же произошло?

— Какое это имеет значение для тебя? — вырвалось у него. — Ты же продолжаешь повторять, что я никогда не завоюю тебя полностью.

Взрыва негодования от нее не последовало. Она долго стояла и глядела на него, потом протянула руку и дотронулась до его руки.

— У тебя есть то, что ты имеешь, Леонидас, — тихо произнесла она. — Возможно, этого достаточно.

Эти слова вонзились ему в душу. Он подумает об этом позже. Позже разберется в себе.

— Это оказалась моя мать, — хрипло произнес он, сдерживая гнев. Он очень боялся, что за гневом прячется обида и горе маленького мальчика, который до сих пор, несмотря на прожитые годы и горькие уроки, хочет, чтобы Аполлония была настоящей матерью. — Именно она стоит за этой аварией.

Сьюсан сдвинула брови, но ничего не сказала. Она куталась в шаль и не сводила с него взгляда.

— Я не переставал выяснять причины крушения. Твои детективы привели тебя ко мне, но я хотел узнать больше. Потому что, разумеется, если кто-то пытался убить меня один раз, то почему бы не сделать это снова.

— Возможностей очень много, — пробормотала она, — и они ведут к определенному кругу людей.

Леонидас усмехнулся.

— Да. Особенно греет душу, когда узнаешь, насколько меня ненавидят родные люди.

— Леонидас, это не ненависть, — с жаром запротестовала она. — Они тебя не знают. Они — мелкие, жадные людишки, стремящиеся к наживе и власти. Они жертвы своей же алчности, они вечно ищут виновного, если не получают чего-либо. То, что они тебя ненавидят, не говорит ни о чем, ну, возможно, лишь о том, что ты намного лучше их.

— Смотри, малышка, — оборвал он ее, — как бы я после твоих слов в результате тебя не завоевал.

Она отвернулась, но он успел заметить ее улыбку.

— Правда в том, что твоя мать — самая страшная из них, — сказала Сьюсан. — Прости. Я не собиралась проявлять непочтительность.

У Леонидаса вырвался смешок.

— Я все еще отказываюсь верить, что это могла быть она. Я не хочу в это верить. Вот родственники… да, их подозревать имело смысл. Для интриг они отлично умеют сплачиваться. Так почему было не затеять самую что ни на есть большую интригу? — Он покачал головой. — Они не хотят за что-то отвечать. Ответственность — вот чего они не выносят. Они просто хотят денег. Денег, статуса и власти. Они хотят, чтобы власть сама плыла к ним в руки. Хотят власти, не прилагая никаких усилий.

— Ты уверен, что это твоя мать? — спросила она.

— Детективы пришли к такому заключению несколько недель назад, — с горечью ответил он. С большей горечью, чем хотел показать. — Но я отказывался это признать.

— У них есть неопровержимые доказательства?

— До сих пор не было, а сейчас есть.

Они смотрели друг на друга, стоя под ярким солнцем греческого острова, не в силах ничего сказать перед лицом ужасной правды.

Леонидас подумал, что он никогда не одолеет эту женщину, но она так глубоко вошла ему в душу, что он не мог дышать. И это происходит помимо его желания.

— Как мне реагировать на то, что она оказалась намного хуже, чем я предполагал? — выдавил из себя Леонидас эти слова, потому что лучше уж их произнести. — Она начисто лишена материнского инстинкта… Все одно к одному. Нет ничего удивительного в этой новости. — Леонидас покачал головой. — И все же…

— И все же… — эхом вторила ему Сьюсан. Она протянула руку, положила ему на грудь и долго держала. — Что ты будешь делать?

— Что я могу? — Он словно потерял способность защититься своей обычной твердостью, непробиваемостью. И в этом виновата женщина, которая стоит здесь. Она прижала к его груди руку, а ее ладонь — талисман для него. Он знал, что это она причина того, что его душа окончательно не очерствела.

У него есть Сьюсан. И он вдруг ощутил уверенность в чем-то важном для себя. До сего момента он считал, что не способен на глубину переживаний, что ничего не знает о любви. Совсем ничего. Никогда не знал и сомневался, что когда-нибудь узнает. А теперь…

— Я не могу привлечь мать к ответственности, — сказал он, с трудом сохраняя хладнокровие. — Я не хочу чрезмерного внимания к аварии с самолетом и еще меньше к тому, что случилось потом. Отдать ее под суд? Это было бы всего лишь мимолетное удовлетворение и повредило бы компании, вызвало бы излишние вопросы. Зачем создавать еще проблемы? Их и так достаточно. — Леонидас старался держать себя в руках. — Она забрала четыре года моей жизни. Хватит.

Глаза Сьюсан сверкнули.

— Я восхищаюсь твоей практичностью. Но я хочу, чтобы она расплатилась, пусть ты этого и не хочешь.

Леонидас знал, что запомнит этот момент навсегда. Рука Сьюсан лежала у него на груди, голубые глаза полны огня — вот она, его защитница. На душе никогда не было так светло. Он не верил, что такое бывает.

— Заставить ее расплатиться — это просто, — ответил он, не справившись с хрипотой в голосе. — Ее заботит только одна вещь — деньги. Лишить ее этого — подобно высылке в лагерь в Сибирь. — Он пожал плечами. — Я урежу ей содержание, закрою доступ ко всем денежным средствам, и уже через неделю она будет тише воды ниже травы.

— Аполлония? — не поверила Сьюсан. — Я не представляю ее покорной и смиренной.

Леонидас сделал шаг назад… пока не поздно, пока не обнял жену и не сказал те слова, которые не должен говорить. Он не может позволить себе такого рода слабость. И не сейчас, когда перед ним предательство с одной стороны, а с другой — похищенная супруга.

И ребенок, который войдет в этот мир и узнает, что его отец держал пленницей на острове его мать.

Леонидас не хотел быть копией своего отца, за холеным обликом которого скрывался деспот.

А копией матери? Неужели ему не приходило в голову, что он похож на свою мать в большей степени, чем он хотел это допустить? То, как он поступает с Сьюсан, это доказывает.

Его отец просто избил бы непокорную женщину, а то, как он поступает сейчас, игра в духе Аполлонии. Манипулирование и предательство. Неужели это у него в крови?

— Надеюсь, ты сообщил ей, что тебе все известно? — нахмурившись, сказала Сьюсан. — Чтобы ей это не сошло с рук. Пусть знает, что ее ждут последствия.

Но Леонидас смотрел куда-то мимо. Он смотрел на скалы и на море. Необузданная стихия Греции затрагивала глубокие, врожденные чувства. И вдруг его пронзила мысль, что Сьюсан делает с ним то же самое.

Она ведь сказала, что он может держать ее в клетке, но никогда не покорит.

И он осознал это только сейчас, потому что вырвался из собственной клетки. Наконец он увидел свою мать такой, какая она есть. Не светскую даму, порхающую по всему миру, куда только ей заблагорассудится, а женщину, заказавшую убийство собственного сына. Вот так, между прочим, по прихоти.

Она даже не отрицала этого.

— Надоело выпрашивать у тебя суммы на содержание. Чего ты ожидал? — заявила она, когда Леонидас ей позвонил. Произнесла это, как обычно, капризно, в нос — она говорила таким образом, когда думала, что ей удастся выпутаться из неприятностей. Она, кажется, не поняла, что на этот раз номер не пройдет. И что Леонидас поставил точку.

Где-то в глубине сознания сверлила мысль: а не закрыть ли ему на все глаза. Он очень долго жил, мирясь с ложью, окружавшей Аполлонию. Так ему было легче существовать.

Но теперь стало легче оттого, что он освободился от этой лжи.

— Я никогда в жизни ни к чему не был привязан, — сказал он Сьюсан. Ему помогали говорить свежий воздух и синее небо. — Я сомневаюсь, что способен на привязанность, и теперь я знаю почему.

— Ты не отвечаешь за то, что сделала эта женщина, — ответила Сьюсан, мгновенно выпрямившись, словно собиралась воевать с Аполлонией.

— Боюсь, что у меня в крови есть что-то продажное, корыстное и порочное, Сьюсан.

— Леонидас…

Но его было не остановить.

— Я успел побыть и богом, и королем. Я умел быть любовником, но я никогда ничего не чувствовал. Я могу руководить компанией, но я понятия не имею, как воспитывать ребенка. Как быть отцом. — Он покачал головой, как бы пытаясь определить, туман у него в голове или он наконец ощущает абсолютную ясность. — Я совсем не уверен, что знаю, как быть мужчиной.

— Прекрати. — Сьюсан резко оборвала его и подошла к нему. А он и не заметил, что отодвинулся от нее. — Сейчас же прекрати.

Она не стала ждать его возражений, встала около него, и шаль упала к ее ногам. Она обвила руками его за талию, запрокинула голову и сердито посмотрела на него.

— Хватит говорить.

И он услышал голос вдовы Бетанкур, властный, требовательный. Голос женщины, которая привыкла, чтобы ей повиновались.

Но он никогда не был ни у кого в подчинении.

— А если я откажусь?

Она с минуту внимательно смотрела на него, затем сделала шаг назад. Не сводя с него взгляда, она стала поднимать подол свободного просторного платья. Обманчиво бесформенное платье не смогло скрыть обольстительную фигуру. Сьюсан смотрела на Леонидаса с вызовом и продолжала тянуть платье наверх, пока не сняла и не оказалась перед ним лишь в одних трусиках.

За эти недели она слегка располнела, грудь налилась, живот чуть-чуть выпирал, напоминая о ребенке у нее внутри. И о том, что она принадлежит ему. Она все еще его собственность.

— Ты можешь отказать мне в свободе, если хочешь, — сказала она с типично женским вызовом. — Или можешь взять меня. Что выбрать мне, я знаю.

Леонидас не считал себя эталоном мужского благородства, а когда дело касалось этой женщины, то силы к сопротивлению его покидали.

Он потянул ее к себе, обнял и, охваченный диким желанием, впился ей в рот.

В Сьюсан воплотились все его желания, и совладать с собой он не волен.

Касаться ее, целовать, трогать… везде — ему этого мало.

Леонидас опустил ее на шезлонг. То, что у них происходит, — это безумие, первобытное неистовство. И это прекрасно.

Она — его.

Здесь, сейчас.

Он овладел ею, понимая, что это в последний раз.

Только этот раз, этот момент.

Он заставил ее захлебнуться восторгом, выкрикивая его имя. Он заставил ее просить продолжать и знал, что никогда не услышит ничего такого же потрясающе прекрасного, как звук ее молящего голоса.

Леонидасу казалось, что он возносится к вершине мироздания и уносит Сьюсан с собой.

Позже вечером, когда яркое солнце Греции все еще сияло, а воздух уже был насыщен прохладой, он посадил ее в вертолет и дал улететь.

Неделя выдалась трудной.

Леонидас большую часть времени проводил в офисе. Он не мог находиться в пентхаусе, где словно существовал призрак жены, которую он отослал от себя.

Странно. Он прожил с ней здесь всего лишь короткие семь недель, но до сих пор ощущал ее присутствие, особенно учитывая то, что она старательно его избегала. Но Сьюсан была везде, заполняя собой просторные помещения пентхауса. Это напоминало оперную арию, которую он не мог заставить себя приглушить или выключить. Как она могла продолжать жить здесь? Ведь он не проводил с ней столько времени в пентхаусе, как это было на острове.

В Риме они не спали в одной постели. Он ни разу не дотронулся до нее так, как хотел, но когда он лежал без сна, то думал о том, что стоит ему сильно пожелать, и он почувствует ее запах на подушке, на которой она никогда не лежала.

В первую ночь в пентхаусе после возвращения с острова он не спал ни минуты и с тех пор старался там бывать как можно реже. Проще проводить двадцать четыре часа в офисе, потому что бизнес-связи Бетанкуров тянутся по всему миру и требуют его постоянного внимания. Все вещи Сьюсан, оставленные в гостевой комнате, где она жила в те годы, что была его вдовой, были упакованы и отправлены в ее новый дом на другом конце света, в Австралию.

Он не требовал у персонала отделения «Бетанкур корпорейшн» в Сиднее отчета о том, как Сьюсан устроила свою жизнь там. За ней не будут следить, и телохранители не будут ее сопровождать, хотя это необходимо для женщины в ее положении. Он поклялся себе, что никакой слежки не будет.

— Ты недоумевал, почему не можешь завоевать меня, — сказала ему она на острове. — Объясняю почему. То, что ты уйдешь от меня, — это ясно. Это всего лишь вопрос времени. Я предвижу, что мне придется прочитать в газетах о твоих любовных делах. Обычно таким образом подают своеобразный знак. Ведь так?

— Мир огромен, — холодно произнес он, не отвечая ей. — Я прошу от тебя одного: выбери место, где ты будешь жить и чтобы это было недалеко от офисов «Бетанкур корпорейшн».

— Чтобы ты мог проследить каждый мой шаг?

— Нет. Но на случай, если ребенку или тебе понадобится помощь. Сьюсан, я очень стараюсь не выглядеть чудовищем.

Но он ощущал себя чудовищем со шрамами на теле, выставленном на всеобщее обозрение.

— Я хочу жить в Сиднее, — сказала она. — Я не только хочу находиться на другом континенте, но в другом часовом поясе. Чтобы у нас даже время дня и ночи не было общим.

Он удержался от колкости и просто дал ей уехать. В Афинах ее ждал самолет в Сидней. Она так же далеко от него, от его жизни, как это было, когда он находился в секте в Айдахо.

Леонидас стоял у окна в своем безукоризненно холодном кабинете, откуда открывался вид на Рим. Он — король, а не дикое чудовище. Сколько же богатых, могущественных людей стояли вот так же, глядя на тот же вид? Рим порождал правителей с незапамятных времен, и кто он, как не еще один?

Да нет. Он — одинокий правитель на троне, и в душе у него пустота. Горько сознавать, но он же этого добивался.

Он не лгал, когда сказал Сьюсан, что он всегда получал то, что хотел. Но он и не представлял, что это обернется пирровой победой и что мир без Сьюсан превратится в пепел.

«Со временем горечь утихнет, — уговаривал он себя. — Все проходит».

Леонидас не обратил внимания на звонок с совещания, где он должен присутствовать. Он последнее время не обращал внимания на многие вещи. С памятью у него, правда, все обстояло хорошо. Слишком хорошо, поскольку в голове всплывали все моменты, связанные с Сьюсан с тех пор, как она нашла его в горах Айдахо. Все настолько живо стояло перед глазами, будто он видит фильм. И прокручивалось бесконечно.

— Я требую, чтобы это было урегулировано, — вмешался он в ход жаркой дискуссии на совещании между несколькими вице-президентами компании, находящимися в разных странах. — Быстро урегулировано. Я хочу, чтобы дело было закончено, — отрывисто повторил Леонидас, прервав возражение вице-президента филиппинского отделения. — Я не желаю никаких дальнейших обсуждений. Если вы не можете это сделать, я найду другого, кто сможет.

Он отключил связь, а когда обернулся и посмотрел сквозь стекло на административный этаж, то застыл.

Да у него галлюцинации…

Он увидел Сьюсан в привычном чернильно-черном наряде, идущую по центральному коридору административного этажа «Бетанкур корпорейшн».

Вдова Бетанкур воскресла и направлялась прямо к нему.

Леонидас наблюдал, как она идет по направлению к его кабинету на высоченных каблуках и с непроницаемым выражением красивого лица.

Сердце бешено стучало и вырывалось наружу, в голове, в животе, в паху пульсировало и жгло.

Он убеждал себя, что это ярость от гнева. Как она осмелилась пойти против его желания и явиться сюда!

Сьюсан величественно кивнула секретарше, не замедляя шага, прошествовала мимо ее стола, и вот она в его кабинете.

А ведь прошла всего неделя с тех пор, как он в последний раз видел ее на острове. Всего неделя прошла, как он произнес слова, которые ее ранили, и он это сознавал. Неделя с тех пор, как она стояла перед ним с дрожащими губами, едва сдерживая слезы. Но ни единая слезинка не упала у нее из глаз. Ни единая.

И она, и ее не выплаканные слезинки — все это его потеря, его боль.

Но сегодня его обуял гнев, потому что происходящего сейчас не должно быть. Он не сдвинулся с места, когда она решительно шла прямо на него, словно готова была наброситься и опрокинуть его в окно, прямо на улицу Рима.

Может, дать ей попытаться это сделать?

Сьюсан не дошла до окна и повернулась к его столу. Голубые глаза в упор смотрели на него — ее взгляд не назовешь дружелюбным. Она нажала на кнопку, и все стекла в кабинете, выходившие в офисные помещения, сделались дымчатыми. Он не хотел такого рода личного общения и стальным, на грани с грубостью, голосом произнес:

— Ты должна быть в Сиднее. Место выбрано специально так далеко.

— Как видишь, я не в Сиднее.

Эта женщина заставляла его испытывать… жажду обладать ею. Он поедал ее глазами, хотел руками ощутить то, что видели глаза. Темное платье изысканного покроя облегало едва наметившийся живот. Другие могли бы этого и не увидеть, но он увидел. Еще бы ему не увидеть.

— Ты что думаешь, я отослал тебя ради собственного здоровья? — сурово произнес он.

Она фыркнула:

— Мне все равно, почему ты меня отослал, Леонидас.

Такого тона он у нее раньше не слышал. Не ледяной и даже не строгий. И совсем не безразличный. Не похоже на Сьюсан, которую он знал.

Леонидас нахмурился и неожиданно понял, что хотя она и выглядела, как всегда, безупречно-сдержанно, но это лишь поверхностное впечатление. Да, перед ним привычный облик Сьюсан — уложенные в шиньон светлые волосы, дорогое темное платье, туфли на таких высоких каблуках, что большинство женщин на них не устояли бы, не говоря о том, чтобы сдвинуться с места.

— Мне все равно, — повторила она еще резче, шагнула к нему, затем остановилась, будто не была уверена, что сможет владеть собой. — На этот раз мне безразличен и ты, и твое здоровье, и твои чувства, и все остальное. Господи, Леонидас, неужели ты не понимаешь, что вся моя жизнь крутилась вокруг тебя?

— Едва ли, — с издевкой ответил он. Эта издевка идет от тяжести в груди, от тяжелого груза стыда. — Сомневаюсь, что ты выбрала бы меня до свадьбы из вереницы претендентов.

— Со мной произошла обыденная история, — ответила Сьюсан. По его взгляду было ясно, что он не понимает. Она объяснила: — Я была еще подростком, когда родители сказали мне, что меня обещали тебе в жены. И поверь мне, я четко представляла, для кого я себя готовлю. Ты — великий и великолепный Леонидас Бетанкур. Я смогла бы отыскать тебя с завязанными глазами в темноте.

— Я не ответствен за фантазии школьницы, — процедил он.

Сьюсан кивнула с таким видом, словно она ожидала от него таких слов.

— В день нашей свадьбы ты постарался донести до меня, как мало тебе важны те вещи, которые важны для меня. К примеру, мои мечты о том, чтобы ты относился ко мне так, как положено мужчине относиться к своей невесте. И я с этим согласилась, потому что моя мать объяснила, какое мое место в твоей жизни.

— Тебе было девятнадцать, а я был весьма занятой…

— Но потом ты умер, — продолжила Сьюсан, будто не слыша его слов. — Тебе не приходило в голову, насколько проще мне было бы выйти за кого-нибудь еще?

— Ты стала бы двумужницей. Но при чем здесь наши отношения, которые ты так тенденциозно описала?

— Не уверена, что выбрала бы слово «отношения», чтобы описать помолвку на расстоянии, свадьбу, когда ты разговариваешь исключительно со своими деловыми партнерами, твою смерть и воскрешение, мою неразумную попытку помочь тебе…

— Сьюсан. — Губы у него вытянулись в струнку. — Я до сих пор чрезвычайно занятой человек, как ты, несомненно, сознаешь. Твою пламенную речь можно было изложить в письме и прислать. Зачем ты преодолела тысячи километров, чтобы сделать это лично?

Она с минуту молча смотрела на него, и он не мог отделаться от ощущения, что внутри у нее дрожь. Что она вовсе не так спокойна, как хочет казаться.

— Все были крайне заинтересованы в моем повторном браке, Леонидас. Меня запугивали, пытались мною манипулировать, подталкивали и подгоняли к этому решению. Никто не воспринимал меня всерьез, не считался со мной. Я нужна была лишь в роли невесты у алтаря. Но я проявила стойкость.

— Да. И твоя стойкость делает из тебя героиню, — сухо заметил Леонидас. — Ты превратилась в, возможно, самую влиятельную женщину в мире бизнеса. У меня сердце обливается кровью от твоей жертвы.

— Я была стойкой из-за тебя. А ты самоуверенный… — Она оборвала себя, перевела дух, и голубые глаза снова просверлили его. — Я была стойкой из-за тебя, — повторила Сьюсан. — Потому что в моей голове застрял твой образ.

— Основанный на чепухе из таблоидов и на волшебных сказках.

— Не только. Ты танцевал со мной на свадьбе, — тихо, но твердо поправила его она. — Ты обнимал меня, и мне казалось, что я для тебя… все. Желанная женщина. Жена. Всего на минуту я в это поверила. Поверила, что все у нас получится.

Леонидас ничего ей не ответил. Он помнил тот танец, но сейчас готов задушить ее в объятиях. Это было похоже на зуд.

Сьюсан двинулась к нему, в голубых глазах возбужденный блеск.

— Я занималась компанией четыре года. Я превратила себя в икону. В недосягаемую вдову. В легенду Бетанкуров. И все это время я искала тебя.

— Никто тебя об этом не просил, — сердито ответил он. — Надо было оставить меня на той горе. Никто тебя не обвинил бы. Черт, все плясали бы от радости.

— Я искала тебя и нашла. — Сьюсан словно не слышала его. — Я вызволила тебя оттуда. Я даже усладила тебя своей невинностью, которую сохраняла все эти годы. Но, как и все остальное, ты не счел это подарком.

— Прости. — Он выпрямился во весь рост, голос у него прозвучал с презрением. — Ты проделала этот путь, лишь бы напомнить мне, что я должен вручить тебе благодарственную грамоту? Что ж, я дам указание секретарю напечатать ее как можно скорее. Это все?

Сьюсан покачала головой — не такого ответа она от него ожидала.

— Ты хорошо знаешь своих родственников, так что можешь представить, как далеко они зашли в своих стараниях контролировать меня, чтобы урвать побольше.

Это правда, и Леонидас прекрасно это знал. И в то же время не хотел знать.

— Я не один год избегала первой пить из бокала, — сказала Сьюсан. — Потому что не хотела обнаружить, что меня уже выдали замуж и я нахожусь под одной крышей с каким-нибудь Бетанкуром, а затем признана больной и отправлена в сумасшедший дом. Как ты считаешь — это смешно?

Леонидас думал о том, что если она не уйдет — и поскорее, — то он сделает что-то такое, о чем впоследствии пожалеет. Например, забудет, что он сам же отослал ее от себя.

— Понятно, — произнес он. — Ты действительно заслуживаешь благодарственную грамоту.

Сьюсан подошла к нему почти впритык. Он видел, что она по-прежнему дрожит, и тут его осенило, что эта дрожь не от страха или волнения.

А от возмущения.

Она в ярости. На него.

— Я хотела уйти, когда мы вернулись домой из Айдахо, но ты упросил меня остаться на какое-то время, — напомнила она.

— Упросил? — Он засмеялся. Или скорее заставил себя засмеяться. — Вероятно, в твоей памяти не меньше провалов, чем в моей.

— Самое смешное, что я знала: ничего из этой затеи выйти не могло. Мы с тобой обречены быть здесь.

Он промолчал. Лишь стоял перед ней… раздавленный. Ничто больше не имеет значения, раз она ушла от него.

Наверное, жизнь, пусть застывшая и заполненная исключительно делами компании, намного лучше, чем то, что происходит сию минуту.

— Я беременна, Леонидас. — Она произнесла эти слова так, словно они причиняли ей боль. — Ты понимаешь, что это значит?

— Разумеется, — хмыкнул он.

И тут Сьюсан повела себя совершенно необычно и непредсказуемо — она его ударила.

Она сложила ладонь в кулак и ткнула ему в грудь. Не больно и не настолько сильно, чтобы он пошатнулся, но это было так неожиданно… Никто не отваживался на такое.

Леонидас уставился на Сьюсан, на ее кулачок и почувствовал, как внутри рокочет что-то грозное и требовательное.

— Советую прежде подумать, что ты собираешься делать, — тихо произнес он. Очень тихо.

— Я твоя жена, — так же тихо и нарочито спокойно ответила Сьюсан. — И мать твоего ребенка. Что бы ни случилось, и то и другое неизменно.

Она крепче сжала кулак. Неужели опять его ударит?

— А как же развод, о котором ты просила?

Сьюсан снова его ударила, на это раз сильнее.

— Ты трус, — заявила она.

Рокот и рев, грохочущие у него внутри, вырвались наружу. Леонидас схватил ее кулак и отвел от своей груди, словно опасное оружие. И, не колеблясь, притянул ее к себе и сжал ей бедро другой рукой.

— Повтори это снова. — Он приблизил к ней лицо. — Ну же. И увидишь, что произойдет.

Но она не зря была его вдовой не один год, поэтому неудивительно, что она не дрогнула. Голубые глаза продолжали воинственно сверкать.

— Ты трус, — повторила она. — Я долго не понимала, в чем дело. Я была уверена, что ты поведешь себя ровно так, как говорила моя мать. Как все мужчины, как мой отец в том числе: вероломно и равнодушно, потому что мужчины не думают, что от них требуется что-то еще, помимо их банковских счетов. Я сочла, что ты такой же.

— Я такой и даже в большей степени, — заявил он.

— Те мужчины — слабаки. — Если Сьюсан и испугалась — он ведь может ее прибить, либо… поцеловать, — но виду не показала. Голубые глаза продолжали сверкать. — Если бы любой из твоих кузенов летел на том самолете, и самолет рухнул, то он не выжил бы. Потому что ни один из них не обладает твоей силой для борьбы. Каждый шрам на твоем теле говорит сам за себя, рассказывает о настоящем Леонидасе Бетанкуре. И каждая страница твоей жизни — это история преодоления невозможного. Ты не случайно управлял сектой. Эти люди могли убить тебя, но не убили. Могли заставить работать. Вместо этого ты стал их богом. Я сказала тебе, что ты не можешь меня завоевать, но я всего лишь… защищалась. — Последнее слово она прошептала. — Но никто не может завоевать и тебя, Леонидас. В конце концов, дело не во мне.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь.

— Ты так ненавидишь себя и так глубоко окунулся в темноту у себя внутри, что решил, что тебе нечего дать другим, Леонидас.

Слова Сьюсан падали на него градом тяжелых камней. Голубые глаза горели праведным огнем.

Леонидас услышал свой голос, доносившийся откуда-то издалека.

— У меня нет ничего, что я могу отдать. И никогда не было.

— Тебе есть что отдать, но ты трусливо боишься это признать, — заявила она, как очевидную истину. — У тебя есть все, что можно отдать. Ты хороший человек, Леонидас.

У него вырвался отрывистый хриплый смех.

— Это абсолютно не соответствует действительности. Ты не знаешь меня, Сьюсан.

— Нет, знаю, — не согласилась она. — Потому что, когда я вошла в ту комнату в жутком лагере сектантов и увидела незнакомца, он отнесся ко мне по-доброму… просто так, без какой-либо причины. Ты мог поступить иначе, а ты не поступил.

— Я лишил тебя невинности.

— Я сама отдала ее, — горячо возразила она. — Ты меня не помнил, но ты не был груб. А мог бы. Кто бы тебя остановил? — Сьюсан покачала головой. — Леонидас, подумай об этом. Когда ты считал себя божеством, ты не злоупотреблял властью. Ты смирял свой характер.

— Сейчас ничего из сказанного тобой не важно.

— Нет, важно. Ты думаешь, что ты такой же, как твои родители. Но ты не такой. Ты думаешь, что похож на своих кузенов, но тебя нельзя с ними сравнивать. Ты совершенно не похож на всех тех, кого мы знаем.

— Это всего лишь маска, — процедил он сквозь зубы.

— Граф — это не маска. Граф жил в соответствии со своими принципами, — не уступала ему Сьюсан. — Маска — это Бетанкуры. Не ты.

Он отошел на шаг, чтобы не сделать что-нибудь непростительное, чего потом не исправить. Как, например, наброситься на нее и зацеловать.

Нет! Сьюсан ошибается. Это не маска, а его жизнь, и в этом-то и беда.

— Я буду заботиться о тебе и о ребенке, — глухо произнес он. — Вы оба ни в чем не будете нуждаться. Если ты захочешь вновь выйти замуж, ничего не изменится. Если захочешь оставить фамилию Бетанкур, то я не возражаю. Решай сама, Сьюсан. Все, чего я прошу, — это чтобы ты жила далеко отсюда, где нет ничего из… этого. — Леонидас слышал свой голос, слишком резкий. — Где нет всей этой лжи, этих интриг. Воспитай из ребенка лучшего Бетанкура, чем все остальные.

— Из него, — сказала Сьюсан. Она произнесла это очень отчетливо.

Леонидас уставился на нее и замер, а она посмотрела на него с улыбкой, рвущей ему душу. Словно знала, какое сильное оружие — ее улыбка.

— Это мальчик, Леонидас. У нас маленький мальчик. — И, не дожидаясь, когда он полностью это осознает, вонзила нож прямо ему в сердце. — У тебя есть выбор. Ты станешь обращаться с собственным сыном, как твой отец обращался с тобой, или докажешь, что ты лучше его? Или уподобишься своей матери? Ты даже не удивился, когда узнал, что это она устроила аварию с самолетом, чтобы убить единственного сына. Или ты сделаешь все возможное, чтобы твоему сыну и в голову не пришло, что ты способен на такое?

— Ты решаешь за меня, Сьюсан. Тебе ведь известна моя родословная.

— Да, известна. Да и моя не намного лучше. А я влюбилась в тебя с того самого момента, как узнала, что меня отдадут за тебя замуж.

Не в первый раз в жизни Леонидас был потрясен, но теперь потрясение будет сопровождать его постоянно — он в этом уверен.

— Фантазия юной поклонницы, — пробурчал он.

— Возможно. Но фантазия не исчезла, а лишь повзрослела.

— Тебе нужно уйти, — чужим голосом произнес он.

— Я намерена сделать кое-что радикальное, такое, чего наши с тобой родители не сделали ни для тебя, ни для меня — любить нашего ребенка. Нашего сына. — Сьюсан взглядом пригвоздила Леонидаса к стене.

Он отшатнулся, как от удара. Лучше бы она его ударила. Он умел держать удар, научился еще в детстве — спасибо отцу.

При мысли, что его сын получит побои, которые выносил он, у Леонидаса тошнота подкатилась к горлу.

— Я же сказал тебе — я не знаю, как надо любить. Я не знаю, что это такое! — выкрикнул он.

Но Сьюсан это не впечатлило, и она не отошла от него. Эта женщина спасла его. Эта женщина никогда не видела в нем чудовища. И эта же женщина называла его самым худшим из Бетанкуров. И она отдавалась ему с такой любовной страстью, словно он был единственным мужчиной на земле.

— Я тоже не знаю, — сказала Сьюсан. — Но я хочу попробовать. Попробуй вместе со мной, Леонидас.

Леонидас вдруг оказался на коленях, хотя он не из тех мужчин, которые встают на колени. Он стоял на коленях, обхватив Сьюсан руками — или это она обхватила его, — и он целует ее живот, где зреет их будущее.

Когда он поднял на нее лицо, то у нее по щекам стекали слезы, а глаза были синими, как летнее небо. В ее глазах обещание, клятва на счастливое будущее.

— Я постараюсь, Сьюсан, — прошептал он. — Ради тебя… ради него… я всю жизнь буду стараться.

— Моей любви хватит на нас обоих, Леонидас, — задыхаясь от волнения, выговорила она. — А этот малыш будет любить тебя еще больше.

— А я буду любить вас двоих всем сердцем, — ответил он, и когда сказал это, то понял, как сильно она изменила его. Он теперь другой человек.

Не тот неуязвимый Леонидас Бетанкур, который летел на злосчастном самолете. Не Граф, который считал себе пророком и даже богом. Но в нем живут оба этих человека и еще муж, любящий эту женщину с той минуты, когда он поцеловал ее в горном поселке.

Она вернула его к жизни.

Жизнь. Любовь. Если он вместе с Сьюсан, то это одно и то же.

— Я буду стараться, — сказал он. — Не важно, сколько на это уйдет времени. Я даю тебе слово.

— Как Бетанкур? — спросила она, улыбаясь, так как уже знала ответ.

— Как мужчина, который нуждается в тебе, хочет тебя и не отпустит тебя от себя, — ответил он, не поднимаясь с колен. — Как муж, который не представляет жизни без тебя. Как одержимый, который потерял память и теперь видит только тебя.

Он притянул ее лицо к своему лицу и поцелуем показал Сьюсан, что все, что он сказал, — правда. Навечно.

Адонис Эстебан Бетанкур появился на свет с громким криком. У него были темные кудряшки и крепкие кулачки, которыми он энергично размахивал.

Сьюсан никогда не видела ничего более трогательного, чем то, как этот кроха обводил вокруг своих маленьких пальчиков несокрушимого и порой безжалостного отца.

Жизнь Сьюсан и Леонидаса текла в едином русле. Леонидаса уже не привлекало управлять «Бетанкур корпорейшн» одному, особенно когда рядом Сьюсан. Вместе они представляли двойную силу и могли сдвинуть горы.

Сьюсан снова была беременна — они ждали девочек-близнецов, а Адонису исполнилось четыре года.

Уложив сына в кроватку и рассказав ему историю о приключениях непобедимых греческих богов, Леонидас пошел к Сьюсан. Был теплый австралийский вечер. Она сидела около бассейна во дворике того же самого дома в Дарлинг-Поинт, куда он отослал ее жить когда-то… очень давно.

Леонидас улыбнулся. На Сьюсан падал мягкий свет фонариков, висящих на деревьях. Он сел около нее на кушетку и, нагнувшись, поцеловал, положив руку на выпирающий живот. И засмеялся, когда одна из дочек задвигалась и ткнула его в ладонь.

— Когда ты рассказываешь Адонису истории про богов, ты говоришь ему, что и ты был богом? — поддразнила она мужа.

Леонидас крепче припал к ее губам. Желание у него только усиливалось за все эти яркие, полные жизненных радостей годы.

— Такую историю он больше оценит позже, когда подрастет, — пробормотал Леонидас. — Когда забудет, как малышом смотрел на меня снизу вверх с почтением.

Леонидас не стал вспоминать, как мало он уважал своего отца, не говоря уже о любви. Сам он не прилагал никаких усилий, чтобы любить сына и жену — он просто их любил.

Что касается Аполлонии Бетанкур, то Леонидас отстранил ее от состояния семьи, как обещал, и все, что ей оставалось, — это давать интервью той желтой прессе, которая соглашалась выслушивать ее скорбную историю.

— Если ты захочешь увидеть своего внука, — сказал ей Леонидас, — тебе придется приложить много усилий, чтобы это заслужить.

Ругательства, которыми его осыпала собственная мать, слушать было омерзительно, хотя чему тут удивляться. Последнее, что о ней было известно, — это то, что она поселилась в Кейптауне с очередным любовником. Сьюсан надеялась, что там она задержится как можно дольше.

А вот у Мартина Форрестера после появления Адониса сердце дрогнуло. Сьюсан и не подозревала, что у ее отца есть сердце. Отец не только настоял на визите, но сделал выговор Аннамике за ее сухость во время посещения внука.

Леонидас считал, что любовь к ребенку может сделать человека лучше. А Сьюсан думала, что любовь ее мужа к сыну настолько очевидна и сильна, что может осветить целый мир.

И ее он любит точно так же. Смешно представить, что пять лет назад они стояли в офисе компании Бетанкуров в Риме и давали клятву всего лишь постараться любить друг друга.

— Ты знаешь, какой сегодня день? — спросила Сьюсан.

— Вторник, — ответил он, водя пальцем по ее животу, словно подавая тайные сигналы девочкам-близняшкам. — Мы с тобой в Сиднее, в Австралии, и я счастлив, что мы оба находимся в одном часовом поясе.

— Пять лет назад я в такой же день явилась в твой офис в Риме, беременная Адонисом и очень, очень несчастная из-за тебя, — напомнила ему Сьюсан.

— Не может быть. Я во всех отношениях самый лучший из мужчин. Разве это не ты простонала сегодня утром в подушку?

Сьюсан скорчила ему рожицу. Затем положила руку на твердое как камень бедро мужа, чувствуя его тепло и его силу. От него исходили покой и надежность. И еще ей кажется, что они кружатся в танце. Она неуклюжая и неповоротливая от беременности, но чувствует себя красавицей.

— И еще мы дали друг другу слово научиться любить. Если все это называется твоими попытками любить меня, нашего сына и малышек, которых мы еще не увидели, то у меня не хватает воображения представить, что же будет, когда твои попытки увенчаются успехом, — заметила Сьюсан. — И как только мое сердце это вместит.

Лицо Леонидаса было в тени, но она всегда и везде будет видеть любимые черты, жесткие, резкие, но все равно прекрасные.

— Я люблю тебя, Сьюсан, — серьезно произнес он. — Ты спасла меня пять лет назад. И с тех пор спасаешь каждый день. Я уверен, что твое сердце сможет это вместить.

— Я тоже тебя люблю, — успела прошептать Сьюсан, пока его губы не зажали ей рот. Она ртом почувствовала его улыбку.

— Я знаю, — ответил он. — Ты забыла, что кое-где мне поклонялись как богу.

Никто не мог бы обожать этого мужчину так же сильно, как она. Этого замечательного, неподражаемого, порой непримиримого и грозного, но совершенного во всем мужчину. Ее мужа. Ее вторую половинку. Мужчину, которого она полюбила девочкой и любит еще больше теперь, став взрослой женщиной.

И будет показывать ему свою любовь всю жизнь, день за днем.

Оказалось, что Леонидас был прав. Сердце у нее обширнее и щедрее, чем она себе представляла, когда поднялась на гору в далеком Айдахо — как же давно это было! — и нашла мужа, которого потеряла.

Больше она его не потеряет. Никогда, сколько бы они ни прожили.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Невмешательство, попустительство (фр.). (Примеч. пер.)