Констанс неуклюже перевернулась на кровати, чтобы посмотреть, как он выходит из комнаты.

«Я весь день об этом думал, – сказал Боб. – Я хочу, чтобы ты…– его голос удалялся вместе с ним, – ...послушала», – по коридору в другую комнату.

Она лежала неуклюже в ожидании его возвращения. Думала, что он вышел совсем ненадолго, но его не было почти десять минут.

Воздух в спальне был тёплым и неподвижным. Стоял необычно тёплый для Сан-Франциско[3] сентябрьский вечер, но окно было закрыто, а жалюзи опущены.

Так было нужно.

Он не может найти книгу, подумала она.

Он вечно всё терял. Вот уже долгие месяцы у него были проблемы с тем, чтобы хоть что-нибудь сделать правильно. Это печалило её, потому что она его любила.

Она вздохнула, что вышло несколько приглушённо из-за носового платка, неплотно затыкавшего её рот. При желании она могла бы легко вытолкнуть платок изо рта языком.

У Боба теперь ничего не получалось.

Даже заткнуть её как следует.

Но, конечно, руки он связал слишком туго, а ноги – слишком слабо, и она снова вздохнула приглушённо, ожидая, когда он найдёт книгу, которую потерял, что стало теперь обыкновенным во всём, чем бы он ни занимался.

Он не всегда был таким, и она чувствовала себя виноватой в этом, потому что думала, что отчасти из-за её ошибки у него появились бородавки, а когда появились бородавки, всё это и началось. Лампе, свисавшей с потолка, следовало быть стоваттной, но лампа была на двести ватт. Его работа. Она не любила столько света. Он – любил.

Наконец он вернулся в комнату с книгой, и Констанс вытолкнула кляп изо рта и сказала: «Рукам слишком тесно».

«О», – сказал он, опустив на неё взгляд с книги в своей руке, открытой на определённой странице, которую он как раз собирался зачитать вслух.

Он положил на кровать книгу, всё ещё открытую на странице, которую он собирался прочесть. Сел рядом с Констанс, и она неуклюже перевернулась на живот, чтобы он смог добраться до узла на верёвке. На ней совсем не было одежды, а тело её было красивым.

Он перевязал её руки, чтобы было не так туго, но всё же достаточно туго, чтобы она не могла их освободить.

«Перевяжи мне ноги, – сказала она. – Им слишком свободно».

Если он собирается стать садистом-любителем, подумала она, надо ещё постараться, чтобы это у него получалось, как следует.

Он очень её разочаровывал. Она была перфекционисткой во всём, что делала, и её очень раздражала его новоприобретённая некомпетентность.

Все те месяцы, что длилась его карьера садиста-любителя, она думала: всякий сможет связать и вставить кляп кому угодно, почему у него не выходит?

Почему он не способен ничего сделать правильно, заливает растения, и вещи падают из его рук, и он вечно спотыкается, и разбивает вещи, и забывает, о чём говорит, посередине почти половины разговоров, но, думаю, это не имеет особого значения, потому что он всё равно не говорит ничего интересного, и это продолжается месяцами, с тех пор, как она одарила его бородавками, но разве она сама от них не страдала, не ходила столько раз к доктору, пока бородавки не выжгли из вагины электрической иглой, не возвращалась потом домой на автобусе, сдерживая слёзы в одиноком движущемся скопище беззвучных странников? … о боже… что ж… мы могли бы умереть. Может быть, это лучше смерти. Наверно. Я не знаю.

Закончив заново связывать ей ноги, он собирался поднять книгу, которую раньше хотел почитать. Потом он заметил, что кляп выпал изо рта Констанс. Он снова отложил книгу и наклонился к ней. Она знала, чего он хочет и что будет делать.

Она открыла рот как можно шире.

Внезапно он занервничал. Иногда, затыкая рот, он толкал большим пальцем часть кляпа в её нижнюю губу, и когда кляп входил, рту было больно, и она очень злилась на него и ругалась: «УБЛЮДОК!» Когда кляп оказывался во рту, ругань делалась невнятной, нечленораздельной, но он знал, что она говорит, и из-за этого ему всегда становилось плохо, и иногда он краснел, а уши его горели от смущения.

Она сердито смотрела на него своими красивыми зелёными глазами. Он отворачивался и ждал, пока она остынет.

Ему не нравилось проявлять некомпетентность, но тут уж ничего нельзя было поделать. Это продолжалось месяцами и также не добавляло ему приятных ощущений.

По тому, насколько широко она открыла рот, он догадывался, что следует лучше контролировать свои нервы, и не сделать ей больно, засовывая кляп обратно.

Рот у неё был изящный, язык скульптурный, розовый. Кляп стал уже очень влажным от её слюны. Боб осторожно поместил его обратно в рот, следя за тем, чтобы не повредить ей своим большим пальцем. Поработал указательным, чтобы кляп проник во все закоулки рта.

Она лежала на животе, с руками, связанными за спиной и лежащими прямо над её задом. Голова была запрокинута назад, так, чтобы ему было легче вставлять кляп.

Они делали это много раз.

Комната освещалась слишком ярким светом. У Констанс были длинные светлые волосы. Уголок кляпа торчал между её зубов. Боб очень осторожно подоткнул этот уголок. Потом как следует пихнул кляп пальцем вглубь рта, чтобы сделать её язык совершенно неподвижным, неспособным на то, чтобы вытолкнуть кляп наружу.

Он очень нервничал и старался держать себя в руках, потому что не хотел навредить, но при этом хотел плотно загнать кляп ей в рот.

Она застонала в кляп, когда он принялся запихивать его пальцем на место. Она внезапно поводила головой из стороны в сторону, как бы спасаясь от пальца, который толкал кляп за язык.

Ещё несколько секунд он продолжал толкать, а потом понял, что кляп на месте и она не сможет выпихнуть его языком.

Где-то раз из десяти он успешно затыкал её. Просто всё как-то не складывалось. Боб знал, что его промахи раздражают её, но что ещё он мог поделать?

Вся его жизнь была грязной, болезненной бестолковицей.

Одно время он использовал клейкую ленту. Лента всегда успешно её затыкала, но Констанс не нравилось, что лента делает больно, когда он срывает её. Даже когда он отрывал её очень медленно, она вызывала адскую боль, так что ленте пришлось уйти.

«Нет», – сказала Констанс о ленте, и он понял, что это – нет. Она никогда раньше не говорила «нет», так что он перестал использовать ленту.

Боб вынул палец из её рта и погладил Констанс по щеке. Она расслабила голову. Он погладил её волосы. Она беззвучно уставилась на него. У неё, правда, были очень красивые глаза. Все всегда говорили ей об этом. Она неуклюже поползла и вскарабкалась на него. Это было сложно, но её голова оказалась на его коленях, и она смотрела на него. Её волосы стекали с его коленей, как светлая вода.

Она, правда, его любила.

Вот почему всё было так плохо.

«Всё в порядке, можешь дышать?» – сказал он.

Она медленно кивнула, мол, всё в порядке, дышать можно.

«От кляпа не больно?»

Она медленно покачала головой, мол, от кляпа не больно.

«Хочешь послушать, что я сегодня прочитал?»

Она медленно кивнула, мол, хочется послушать, что он сегодня прочитал.

Он поднял книгу.

Это была очень старая книга.

Он прочёл ей: «„О Нищета, неодолимая, мучительная хворь, с сестрой своей, Беспомощностью, ты людей великих поражаешь…“»

Она уставилась на него.

«Это Алкей[4], из греческой антологии, – сказал он. – Это было написано больше двух тысяч лет тому назад».

...О боже, подумала она и приложила немало усилий, чтобы не заплакать, потому что знала – если она начнёт плакать, ему станет ещё хуже, а он и так уже давно чувствует себя довольно плохо.

Четвёрторазрядный театр садизма и отчаяния Констанс и Боба начался довольно просто. Сперва она заполучила бородавки. Это были венерические бородавки внутри её вагины.

У неё случилась пьяная любовная интрижка на одну ночь с адвокатом средних лет, прочитавшим её книгу. Она была двадцатитрёхлетняя романистка-неудачница, а он сказал ей, что ему понравилась её книга, а она чувствовала себя очень плохо из-за того, что книга, несмотря на успех у критиков, не продавалась, и ей пришлось вернуться на работу.

И она легла в постель с адвокатом и заполучила в свою вагину бородавки.

Они выглядели как отвратительный пучок кошмарных грибов. Их пришлось выжигать электрической иглой: одна неприятность за другой.

Обнаружив у себя бородавки, она сказала Бобу, что их браку конец. Она была так расстроена. Она думала, что жить дальше нет смысла.

«Пожалуйста... – сказала она. – Я не могу больше жить с тобой. Я так ужасно поступила».

«Ни за что», – сказал ей Боб, и хотя и знал об её интрижке, великодушно и суперэффективно обо всём позаботился, как он умел делать… тогда.

Два месяца у них не могло быть нормальной половой жизни, потому что именно столько заняло выжигание бородавок из вагины, и иногда, вернувшись домой со встречи с доктором и его электрической иглой, Констанс просто садилась и начинала плакать.

Боб утешал её, заботился о том, чтобы она почувствовала себя лучше, гладил волосы, обнимал, нежно говорил ей: «Ты моя женщина. Я люблю тебя. Скоро всё это кончится», – пока она не переставала плакать.

Из-за того, что им было отказано в доступе к традиционной половой жизни (венерические бородавки вызывал заразный вирус, передававшийся при сношении), нужно было делать что-то другое, что они и делали.

Им, и правда, нравилось сношаться друг с другом. Боб обожал, как его пенис умещается внутри вагины Констанс, да и она тоже это любила. Они шутили об эротическом водопроводе. Оба они были подвижниками традиционного секса.

Однажды кто-то одолжил Бобу экземпляр «Истории О», и он её прочёл. Это готический садомазохистский роман, от которого он завёлся, потому что подумал, что это так странно. Когда Боб читал его, у него была частичная эрекция.

Покончив с книгой, он дал её почитать Констанс, потому что ей было любопытно. «О чём там?» – спросила она.

Она прочитала и тоже как-то завелась.

«Она такая сексуальная», – сказала Констанс.

Через неделю после того, как оба закончили читать книгу, как-то вечером они были пьяные и устраивали сексуальные игры в своей особой манере, потому что обычный половой акт им запрещался.

Как правило, она ему дрочила или орально с ним спаривалась, а он очень тщательно, словно ограняя бриллиант, клиторально мастурбировал её, пока она не кончала. Он был достоин работы в «Тиффани»[6].

Они лежали в постели, пьяные, когда он сказал: «Почему бы нам не сыграть в «Историю О»?»

«Ладно, – сказала, улыбаясь, Констанс. – Какая из ролей моя?»

Они испытали море удовольствия, играя в «Историю О» в первый раз. Констанс нашла шарфы, чтобы было чем её связать, и большой шёлковый платок, чтобы было чем её заткнуть. Боб завязал узел посередине платка, как он видел по телевизору и в кино, поместил узел между зубов Констанс и крепко затянул концы платка у неё на затылке, так что из-за узла рот не закрывался.

Её руки были связаны за спиной.

Она очень тяжело дышала. Её никогда прежде не связывали и не затыкали. Он ласкал её груди и бёдра. Ей нравилось чувство беспомощности и удовольствия.

Затем он очень нежно отхлестал её ремнём, и она довольно стонала в кляп. Когда всё это происходило, он ещё был в одежде. Она лежала голая на кровати.

Немного погодя он разделся и прилёг к ней на кровать. Она тёрлась об него, непрерывно стеная в кляп. Она была очень возбуждена. Он ювелирно положил палец на клитор, избегая прикосновений к выжженным бородавочным местам, чтобы не сделать ей больно.

Ему не хотелось сделать ей больно.

Боб перекатил Констанс спиной к себе и направил её связанные руки к своему пенису, его левая рука касалась её клитора, а правая ласкала правую грудь, которая была весьма красивой, не слишком маленькой и не слишком большой, с маленьким розовым соском.

Констанс неуклюже и прекрасно подрочила ему, пока он мастурбировал её осторожно и прекрасно, и они кончили почти одновременно.

В их телах бушевал апокалипсис огня, удовольствия и краткосрочного извращения.

Когда в вагине Констанс обнаружились бородавки, Боб поискал их у себя, но на его пенисе никаких бородавок не оказалось.

Венерические бородавки передаются вирусом при половом сношении, но лишь малый процент из тех, кто вступил в контакт с вирусом, действительно приобретает их, так что некоторые люди носят вирус и не имеют бородавок, а некоторые другие вступают в контакт с вирусом и не получают их.

Их отсутствие было для Боба большим облегчением. Прошли недели, а бородавки на его пенисе не появились, и они с Констанс посчитали, что он их не заполучил, но потом однажды ночью, когда она уже почти очистилась от них, он мочился и обнаружил, что бородавки есть внутри пениса.

Ему никогда не приходило в голову заглянуть внутрь пениса, в уретру. Бородавки были словно зловещий островок розовых слизистых роз. Боб не мог этому поверить. Стоял, выпучившись на бородавки в своём пенисе. Думал, что его вот-вот стошнит.

Он уже давно закончил мочиться и стоял неподвижно над унитазом, выпучившись на пенис.

Затем он засунул его обратно в штаны, как если бы укладывал в трусы щупальце мёртвого осьминога, и спустил воду.

Моча завертелась, как зловещий знак препинания, и исчезла. Солнце тоже заходило. Он ждал Констанс, которая встречалась с друзьями. В квартире было очень тихо. Он не включил свет. Обычно он ненавидел темноту. Он поглядел в окно на уличное движение раннего вечера, звучащее как дождь. Поёжился, словно ему было холодно. Проезжавшие внизу машины напомнили ему об очень одиноком дождливом дне его детства.

Он снова туда вернулся.

Когда Констанс открыла своим ключом дверь и вошла, квартира была темна, так что она зажгла свет. Она не думала, что он там. Он сидел в комнате в нескольких футах[7] от неё, уставившись в окно такими глазами, будто в них был прозрачный свинец.

«Что не так?» – сказала она.

«В моём члене бородавки», – сказал он.

Она очень осторожно села на пол рядом с ним, как если бы садилась на обветшавшую паутину.

«Это только фрагменты», – почти год спустя сказал Боб лежащей на кровати Констанс, связанной и заткнутой, с головой на его коленях.

«Строки, – сказал он. – Куски строк…» Он умолк, а потом забыл на мгновение, о чём говорил.

Констанс ждала, когда он вспомнит, о чём говорил. Он переворачивал страницы книги, но не знал, зачем. Они переворачивались, как листья на бездумном ветру.

Потом он вспомнил, что делает, и начал сначала, повторяя те же самые слова, которые только что употребил. «Это только фрагменты. Строки, – сказал он. – Куски строк, а иногда только отдельные слова, которые остались от стихотворений, написанных греками тысячи лет назад».

«„Прекраснее“, – сказал Боб. – Это всё, что осталось от стиха».

«„Сбегая“, – сказал Боб. – Это всё, что осталось от другого».

«„Тебе он изменяет“, – сказал Боб. – „Разрывая“. „Заставила меня забыть о всех печалях“. Вот ещё три».

«Вот два по-настоящему красивых, – сказал Боб. – „Тяжко я скорблю, что мои друзья ничего не стоят“. „Кусает огурцы“».

«Что думаешь? Тебе они нравятся?» – сказал Боб. Он позабыл, что она не может ему ответить. Она кивнула головой, мол, да, ей они нравятся.

«Хочешь послушать ещё?» – сказал Боб.

Он позабыл, что у неё во рту кляп.

Она медленно кивнула – да.

«Вот ещё четыре фрагмента, – сказал Боб. – Это всё, что за тысячи лет осталось от человеческого голоса: „Бури“. „Из этих“. „Я был“. „Он понял“. Невероятно, а?»

Она очень медленно кивнула – да.

«Ещё один?» – спросил Боб.

Она медленно кивнула – да.

«„И ничего не выйдет из чего угодно“», – сказал Боб.

А как же Уиллард и его боулинговые трофеи? Каким образом они угодили в эту историю извращения? Легко. Они были в квартире этажом ниже.

Уиллард был птицей из папье-маше, высотой около трёх футов, с длинными чёрными ногами и частично чёрным телом, покрытым странным, ни на что не похожим, красно-бело-синим узором, и у Уилларда имелся экзотический клюв, как у аиста. Его боулинговые трофеи, конечно, были украдены.

Они были украдены у трёх братьев, братьев Логанов, составлявших очень хорошую, на самом деле – чемпионскую боулинговую команду, в которой они играли не один год. Боулинг был кровью их жизни, а потом кто-то украл все их трофеи.

С тех пор братья Логаны искали их, колеся по стране, как три зловещих брата из вестерна.

Они были худые, остроглазые и потрёпанные на вид, из-за того, что позволили своей одежде прийти в негодность, и оттого, что не брились регулярно, и превратились в злостных преступников, чтобы финансировать поиски украденных трофеев.

Они вступали в жизнь полноценными американскими ребятами, способными вдохновить и малых и старых, показать, как можно сделать нечто из своей жизни и привлечь к себе внимание. К сожалению, пытка трёх потерянных на поиски боулинговых трофеев лет изменила их. В них мало чего осталось от прежних братьев Логанов: этих статных доблестных игроков в боулинг и гордости родного города.

Уиллард, конечно, всегда оставался всё тем же: птицей из папье-маше в окружении боулинговых трофеев.

В комнате было слишком светло. Это была небольшая комната, и лампа, свисавшая с потолка, была слишком велика для этой комнаты. Внизу по улице ехали машины. В начале вечера на улице было активное движение.

Боб поглядел на Констанс.

Лицо Боба было очень нежным, и далёким, и погружённым в мечты. Он думал о людях, которые жили в другое время, а теперь были мертвы и лежали, скорбя о себе, и о нём, и о всей человеческой природе: прошлом и будущем всего этого.

Констанс, вглядываясь в него снизу, была глубоко тронута выражением его лица.

Внезапно она захотела сказать, что любит его, несмотря на то, каким он стал, но не смогла. Только где-то один раз из десяти ему удавалось успешно её заткнуть, и это был именно тот раз.

Какая удача, подумала она.

И она потёрлась щекой о его ногу, это было всё, что она могла сделать, чтобы сказать, что любит его. Она хотела сказать, что они всё преодолеют и вернут былое, и снова всё будет прекрасно, но не могла, потому что её язык был плотно прижат к нёбу платком, насквозь промокшим от её собственной слюны.

Она закрыла глаза. «„И ничего не выйдет из чего угодно“», – тихо повторил Боб, на этот раз только самому себе.

Один из братьев Логанов сидел в кресле и пил пиво из банки. Другой лежал на кровати дешёвого гостиничного номера и читал комикс[9]. Время от времени он громко смеялся. Старые обои походили на змеиную кожу. Его смех с треском отлетал от стен.

Третий брат шагал взад-вперёд по комнате, что само по себе было маленьким подвигом, потому что комната была так мала. Он был недоволен тем, что брат смеётся над комиксом. Он думал, что его брату не следует снисходить до таких легковесных занятий.

«Где эти треклятые боулинговые трофеи?» – крикнул он.

Брат Логан на кровати от удивления уронил комикс, а тот, что пил пиво, остановил банку на полпути ко рту и превратил её в статую пивной банки.

Они уставились на брата, который всё так же умудрялся вышагивать по крохотной комнатке.

«Где эти треклятые боулинговые трофеи?» – повторил он.

Они ждали телефонного звонка, который сообщит, где находятся боулинговые трофеи. Телефонный звонок стоил им 3000 долларов, денег, нажитых попрошайничеством, мелкими кражами, потом ограблениями заправочных станций и, наконец, убийством.

Долгие три года они провели в поисках трофеев. Американской невинностью братьев Логанов пришлось пожертвовать.

«Где эти треклятые боулинговые трофеи?»

Тем временем – меньше, чем в миле[10] от крохотного гостиничного номера, в котором братья Логаны ждали телефонного звонка, что снабдит их местом расположения боулинговых трофеев, – Уиллард, огромная птица из папье-маше, высился над трофеями. На полу их угнездилось около пятидесяти: больших, замысловатых, как миниатюрные боулинговые алтари, и маленьких, как иконы.

Уиллард и боулинговые трофеи стояли в гостиной большой квартиры. В гостиной была ночь и тьма, но даже при этом от боулинговых трофеев исходило бледное религиозное сияние.

Святой Уиллард украденных боулинговых трофеев!

Люди, которые жили в квартире, пошли посмотреть повторный показ Греты Гарбо[11] в местном арт-кинотеатре[12]. Их звали Джон и Патриция. Он был молодой кинорежиссёр, а она – школьная учительница. Они были очень дружны со своими соседями Констанс и Бобом. Боб спускался к ним три-четыре раза в неделю. Ему нравилось сидеть на полу в гостиной с Уиллардом и его боулинговыми трофеями, пить кофе и разговаривать с Джоном об Уилларде. Пэт обычно была на уроках. Она преподавала испанский в младшей средней школе[13].

Боб задавал вопросы об Уилларде и его металлических друзьях. Часто это бывал один и тот же вопрос, потому что Боб забывал, что уже задавал его.

«Где ты достал эти боулинговые трофеи?» – спрашивал Боб в сотый или уже в тысячный раз? Это был его любимый вопрос, который он задавал снова и снова.

«Я нашёл их в брошенной машине в округе Марин[14]», – терпеливо отвечал Джон в сотый или в тысячный раз. Джон знал Боба уже три года, и когда Джон с ним познакомился, Боб не был таким. Боб очень ловко управлялся со всеми аспектами жизни, а ум у него был настолько острый, что мог бы устроить пикник на лезвии бритвы.

Джону было неловко видеть Боба таким. Он надеялся, что это пройдёт, и Боб станет прежним.

Иногда Джон гадал, что же могло случиться, из-за чего Боб так себя вёл: всегда задавал одинаковые вопросы, снова и снова: «Где ты достал эти боулинговые трофеи?» и т.д., неуклюже передвигался и был рассеянным, а иногда проливал кофе, и Джон его оттирал, а до Боба едва доходило, что это сделал он.

Когда-то для Джона Боб являлся героем, потому что был так хорош в делах и словах. Те дни прошли, и Джон жаждал их возвращения.

Боулинговые трофеи продолжали бледно сиять в комнате, а Уиллард был тенью среди них, как безмолвная молитва.

Джон и Пэт вернутся позже, беседуя о Грете Гарбо, и включат свет в гостиной, и там будет верный Уиллард и его боулинговые трофеи.

Боб снял ремень и начал медленно хлестать им Констанс: оставляя бледные красные отметины на её ягодицах и ногах. Она невнятно стонала из-за кляпа, который крепко сидел во рту и выплюнуть его она не могла.

Иногда её ещё заводило, когда он её хлестал. По-настоящему это заводило её, когда они только начинали играть в «Историю О», до того, как у него на пенисе появились и остались бородавки.

Он никогда не повреждал плоть, когда хлестал её, не оставлял на теле кровоподтёков. Он очень заботился об этом. Он не был заинтересован в том, чтобы она страдала.

Порка заводила его совсем не так сильно, как связывание и затыкание рта, но он продолжал это делать как часть ритуала, который вёл к их очень патетичному сексуальному акту, потому что ему нравилось слышать её стон из-за кляпа.

Что ей здесь по-настоящему не нравилось, так это кляп, который сильнее всего заводил его, и с которым он хуже всего справлялся, потому что сильно возбуждался и нервничал, когда вставлял его. Она не могла взять в толк, почему он так сосредотачивается на затыкании, а он не мог ей объяснить, потому что не знал и сам.

Иногда он пытался разобраться, почему ему нравится затыкать её, но он не мог найти рациональной причины. Просто ему нравилось, и он это делал.

Много раз, после того, как он заканчивал её связывать, а делал он это всегда в первую очередь, она говорила: «Пожалуйста, не затыкай меня. Ладно, связывай, хлещи, но только не затыкай. Пожалуйста. Мне это не нравится», – но он всё равно это делал, и чаще всего портачил, а иногда причинял боль, и очень нечасто ей нравилось быть с кляпом, и эти единичные, очень редкие случаи происходили только тогда, когда она вспоминала, как это нравилось ей поначалу.

Потом он положил ремень рядом с ней на кровать. Эта часть кончилась. Её глаза над кляпом так красиво, подумал он, так чутко и умно глядели на него.

Он развязал её ноги.

«„Давайте же венки из сельдерея наденем на чело и празднество начнём в честь Диониса“», – сказал ей Боб, цитируя греческую антологию по памяти.

«Мило, а?» – сказал он.

Она закрыла глаза.

Боб всё ещё был одет, но уже ощущал в штанах эрекцию. Там всё набухло и тяжело прижималось к ноге. Близилось время, которого он по-настоящему боялся.

Единственным способом ввести в её вагину пенис, так чтобы она снова не заполучила бородавок, было использовать резинку, которую ненавидел он и ненавидела она.

Он подошёл к туалетному столику и под носками отыскал пачку резинок. Извлёк из пачки резинку. Прикасаясь к ней, он чувствовал себя грязным.

Констанс наблюдала за ним с кровати.

Она знала, как сильно он ненавидит пользоваться ими.

Боб вернулся к кровати. Разделся. У него было рослое, здоровое тело. Глядя на его тело, невозможно было догадаться, что в его пенисе – бородавки.

Он взял упакованную в фольгу резинку, разорвал фольгу, вынул эту ужасную штуку, и ему поплохело от её запаха. Он, правда, ненавидел этот резиновый запах. Его передёрнуло, когда он натягивал резинку на пенис, не глядя на Констанс во время этого занятия.

Надевание резинки всегда его смущало, и Констанс тоже отворачивалась, не желая видеть это смущение.

Резинка была на нём, и он чувствовал себя круглым дураком.

Комиксовый брат Логан положил комикс на кровать рядом с собой. Он взглянул на обложку. Герой на ней смотрелся безрадостно, как залежалая печенюшка.

Пивной брат Логан закончил с одним пивом и принялся за другое. Ему нравилось чувствовать холод банки в руке. Это было одно из немногих удовольствий, оставшихся у него после трёх лет поисков украденных боулинговых трофеев.

Шагающий брат Логан ходил взад-вперёд по комнатушке. В его руке был револьвер. Он откидывал и закрывал заряженный барабан, глядел на пули. Ему не терпелось использовать пистолет. Он хотел убить людей, которые забрали его любимые боулинговые трофеи.

Они дорого заплатят…

Своими жизнями!

Скоро телефон должен был зазвонить. Он темнел на столе, как ещё не выкопанные могилы.

Комиксовый брат Логан вернулся к комиксу, открыв его на объявлении – продавать бальзам в свободное время и по пути из школы домой. Он прочёл объявление очень внимательно. Он гадал, каково это – продавать бальзам.

Она ненавидела ощущение резинки, входящей в вагину. Ей следовало быть по-настоящему влажной, иначе это было больно. У него такой красивый пенис. Уже так давно она не чувствовала его внутри себя. Почти год всё, что она чувствовала вместо него – это резинку. Это был кошмар, и у него больше ничего толком не получалось.

О, боже!

Она потёрлась своим заткнутым ртом о его рот в подобии нежного поцелуя.

Он не мог её почувствовать, и это всегда вызывало в нём грусть, но тут не было ничего нового, потому что теперь почти всё вызывало в нём грусть. Резинка отняла всю интимность соития и вечность её вагины. Он томился по сокровенному прикосновению, как пропавшая звезда по вечернему небу.

В ней он был нежен, но не чувствовал её. Она была потеряна для него, так что он подумал о греческой антологии и припомнил слова древнего стиха, гласившие: «Рисуйте льва с когтей».

Что значило для него думать об этом, лёжа на ней в попытке заняться любовью? Что хорошего – думать о подобных вещах?

Он не знал.

Они разговаривали, поднимаясь по лестнице.

«Грета Гарбо была такая красивая», – сказал Джон.

«Она, правда, великая актриса», – сказала Пэт.

«Жаль, Конни и Боб не смогли с нами пойти», – сказал Джон.

Ключ Джона отпер замок входной двери, и Пэт распахнула дверь. Посреди комнаты был тёмный силуэт Уилларда, напоминающий карликовое дерево, и религиозно мерцающие боулинговые трофеи.

Щелчок выключателя вернул Уилларду и трофеям всю полноту их присутствия и славу этого присутствия. Уиллард, казалось, испытывал любопытство. Иногда настроение Уилларда менялось. Он был искусно сделан.

«Привет, Уиллард, – сказала Пэт. – Тебе бы понравилась Грета Гарбо. Эй, надо было захватить Уилларда посмотреть на Грету Гарбо».

«В следующий раз, – сказал Джон. – Мы оденем Уилларда в детское платье и проведём бесплатно. Я могу нести его на руках. Никто не заметит».

«А как же его клюв?» – сказала Пэт.

«Что-нибудь придумаем», – сказал Джон.

Уилларда сделал художник, который жил где-то в отдалённых горах Калифорнии, в уголке, который трудно найти.

Художнику было под сорок, жизнь у него шла наперекосяк – с множеством неудачных романов и терзаний, но как-то он не дал ей развалиться, кормился скульптурой и жил с женщиной, которая заботилась о его базовых физических и духовных потребностях и не слишком морочила ему голову.

Уиллард явился к нему во сне, сне, состоявшем из миниатюрных храмов из серебра и золота, построенных, но пустующих в ожидании религии.

Уиллард просто вошёл прямиком в сон, как если бы всегда жил там, со своими длинными чёрными ногами, и странно раскрашенным телом, и, конечно, энергичным клювом и глазами, чуть ли не способными менять выражение.

Уиллард зашёл и как следует пригляделся к миниатюрным храмам из серебра и золота. Уилларду они понравились. Они станут его семьёй и его домом. На следующее утро художник взял папье-маше, лоскутки, краску и всё такое, и воссоздал Уилларда из своего сна, и вот Уиллард стоял здесь, отделившийся и ставший реальным, готовым занять свою собственную жизнь.

Братья Логаны происходили из простой, очень большой семьи. Кроме трёх братьев, матери и отца, были ещё три сестры. Сёстры не играли в боулинг. У них был другой конёк, о котором будет упомянуто позднее.

Их отец работал на заправочной станции механиком. Он был очень хорош по части машин. Его коньком были трансмиссии. Люди говорили, что у него золотые руки в том, что касается работы с трансмиссиями.

Он так обходился с трансмиссиями, что однажды починил трансмиссию настолько хорошо, что когда владелец машины, начальник полиции, сел в неё, завёл мотор и переключил передачу, то заплакал, потому что трансмиссия была в прямо-таки отличной форме. Начальник был не из тех, кого держат за плаксу.

Мать Логанов была приятной женщиной, которая подумывала о собственном бизнесе и занималась выпечкой. Она просто любила держать печь включённой. Дом вечно был полон пирожных, пирогов и печенья.

У братьев Логанов было типичное бессобытийное американское детство. Они не были ни грубее, ни нежнее других мальчиков. Они в меру болели, ломали руки, попадали в мелкие неприятности или радовали родителей так или иначе.

Однажды они сообща соорудили матери скворечник, чтобы поставить его за окном, в которое она выглядывала, когда возилась со своим тестом, коржами, кремом и глазурью. Скворечник весьма её порадовал.

К сожалению, он не понравился птицам, и ни одна птица им не воспользовалась, но всё-таки на него можно было смотреть, и мать Логанов поглядывала на него, когда пекла.

Птицы для выпечки не нужны.

Единственной выдающейся чертой братьев Логанов был их интерес к боулингу. Братья Логаны очень любили боулинг и, к тому же, хорошо в него играли. Боулинговый зал находился в нескольких кварталах от их жилища, и он был для них вторым домом.

Боулинговые дорожки были им так же знакомы, как материнская выпечка. Мурашки пробегали по их спинам всякий раз, как они прикасались к шарам для боулинга, а звук падающих кеглей был музыкой для их ушей.

Они составили боулинговую команду младшей средней школы, которая выиграла чемпионат штата со средним командным результатом 152 очка, что, конечно, привело к завоеванию первого из многих их боулинговых трофеев. Они думали, что этот трофей красивее всего на свете.

Можно сказать с большой долей уверенности, что у этих ребят на уме, кроме боулинга, почти ничего не было.

К середине третьего десятка лет братья Логаны накопили более пятидесяти трофеев. Они продолжали жить в родительском доме, нашли в городе ту или иную работу, никогда не гуляли с девушками и, словно монахи, посвятили себя боулингу и, словно банкиры, – стяжанию трофеев.

По вечерам, не занятым боулингом, они садились у дома, пили пиво и с любовью разглядывали свои боулинговые трофеи.

Трофеи помещались в великолепном дубовом шкафу, отполированном до такого блеска, как если бы это было деревянное золото. Стеклянные дверцы шкафа были изумительны. Очень редко когда дверцы шкафа способны изумить.

Дом обычно был наполнен запахом того, что пеклось на кухне, а их отец всегда смотрел телевизор после очередного дня ремонта трансмиссий.

У братьев Логанов была хорошая жизнь, потому что они делали именно то, что хотели делать, а свидетельством того, насколько хороша была их жизнь, являлись боулинговые трофеи.

Когда он кончил в ней, это было удовольствие, разочарование и ненависть. Это был липкий слякотный взрыв освобождения. Потом ощущение спермы, заключённой в резинку, ограничилось концом пениса. Иногда ему почти подводило живот или хотелось заплакать.

Так сложилось, что, когда он кончал, ей тоже иногда удавалось кончить. С трудом, но иногда ей это удавалось. Теперь у неё всегда возникало странное чувство, когда она кончала на его кончание в форме резинки. Это было, как если бы она занималась любовью с кем-то, кто живёт в другой стране.

До того, как венерические бородавки посетили их жизнь, секс был для них всё равно что прекрасный пикник на кометном поле. Но теперь Боб распластывал её на кровати, привязывая руки и ноги к столбикам кровати, или связывал руки за спиной. Ей не нравилось, когда руки были связаны таким образом, потому что это было очень неудобно.

Она не возражала против того, чтобы быть распластанной, если он не растягивал её руки и ноги слишком сильно, но иногда он это делал. Она «предпочитала», чтобы руки были связаны прямо у неё над головой, но это не очень часто его заводило, так что… на самом деле, ей хотелось долгого отпуска от связывания и младшей лиги садизма. Это уже почти не возбуждало, и она мечтала, чтобы у него в пенисе не было бородавок, и он не изменялся в плане секса, и они бы снова трахались, как прежде. Она не была в сексе ханжой, но ей не хотелось, чтобы вся их сексуальная жизнь посвящалась садизму.

Если бы у её романа был не только критический, но и коммерческий успех, она не впала бы в депрессию и по неосторожности не провела одну ночь с адвокатом, хотя и любила Боба очень сильно, и не принесла бы с собою домой венерические бородавки. А ещё из-за провала романа ей снова пришлось стать моделью, как бы она это ни ненавидела. Для неё это было шагом назад, но Боб больше не мог работать, потому что стал слишком абстрактным, и ей приходилось поддерживать его.

И вот теперь…

Всегда бывало так: когда он кончал, его пенис медленно обмякал внутри неё, и их тела затихали, как два дома с привидениями, глядящие друг на друга через поросший сорняками пустырь. Потом, всегда с лёгким ощущением абстрактного отвращения, он выходил из неё, вставал и снимал резинку, не глядя, спиной к ней, покидал комнату, и как во сне шёл по коридору к туалету. Он ненавидел то, как тёплая влажная резинка занимала его руку, будто грязная шутка из открытого космоса.

Стараясь смотреть в сторону, он бросал резинку в унитаз и смывал её, чувствуя себя так ужасно, словно был частью чего-то очень неприличного.

Он очень, очень тщательно мыл пенис, всё ещё не глядя на него, а потом вытирал особым полотенцем, которым запрещал пользоваться Констанс, потому что боялся, что она может снова заполучить бородавки, и он этого не вынесет.

Нет, это было бы слишком.

Это было бы для него концом.

Потом он медленно, как во сне, шёл назад, туда, где лежала Констанс, всё ещё обездвиженная и заткнутая, ждущая, когда он развяжет её, чтобы они продолжали проживать свою совместную жизнь.

Однажды вечером всё семейство Логанов, за исключением дочерей, которые опять были где-то ещё, приехало в кинотеатр под открытым небом[16]. Мать захватила гигантский куль с печеньем. Поход в кино был для них очень редким делом. Они думали, что картина, которую они собираются посмотреть, о боулинге, но оказалось, что она об игре в пул, и в главной роли Пол Ньюман[17].[18]

Братья Логаны были очень разочарованы, и не могли сообразить, как они так ошиблись и подумали, что картина о боулинге, когда она на самом деле об игре в пул.

Они пытались обвинить в этом друг друга.

«Это твоя ошибка», – укорил один из братьев Логанов другого брата Логана.

«Дерьма ты мешок!» – последовал ответ.

«Не говори так при своей матери», – немедленно отреагировал отец на это замечание. До того, как его сын начал говорить непристойности, он прислушивался к трансмиссии одной из машин в кинотеатре.

«Извини, мам», – последовало извинение.

«Ты прощён, сын», – последовало принятие.

«Как мы могли так сглупить – подумать, что кино о боулинге», – сказал один из других братьев, выражая крайнее разочарование. «Забудь. Дело сделано, – сказал отец Логанов. – Съешь ещё печенья».

Он был Весы.

Разочарование от не увиденной в кинотеатре картины о боулинге сделало дорогу братьев Логанов домой очень тихой. Они чувствовали себя преданными, особенно потому, что знали, что Пол Ньюман, если бы только захотел, мог бы сделать разбоулинговейшее кино.

Когда они вошли в дом, боулинговых трофеев не было. Вот так просто. Шкаф был вычищен. Он был совершенно свободен от боулинговых трофеев. Он выглядел, как беззубые дёсны старика.

Семейство Логанов, не веря своим глазам, стояло полукругом у шкафа. Они были немой миниатюрой горы Рашмор[19].

«КТО-ТО УКРАЛ НАШИ БОУЛИНГОВЫЕ ТРОФЕИ!!!» – молчание наконец прервалось, словно локомотив, сошедший с рельсов, врезался в покрытое льдом озеро и тут же пошёл на дно, исчез из вида, оставив по себе гигантскую бурлящую дыру.

Боб вынул кляп изо рта Констанс. Он вынимал его очень осторожно, чтобы не сделать ей больно. Она подумала, что это тактично.

Её зелёные глаза уставились на него.

Кляп так намок от слюны, что был почти чем-то вроде фантасмагорического цемента. Боб аккуратно извлёк его изо всех закоулков её рта. Из-за давления кляпа, её язык сделался совершенно бесполезным, и она не могла ему помочь, а просто лежала и не вмешивалась.

Когда он вытащил из её рта остатки кляпа, тот издал звук почти как бульканье или вздох. Кляп был скомканный, смятый, плотный, набухший, очень влажный, почти грязный, и Боб положил его на кровать, потому что не хотел больше к нему прикасаться.

Лёгкая дрожь прошла по его позвоночнику, когда он избавился от кляпа. После того, как сексуальный акт был закончен, и связывание и его принадлежности претили ему. Он не хотел иметь с этим ничего общего… до следующего раза.

Она медленно закрыла рот, как если бы испытывала удовольствие, например, от съеденного шоколада. Затем медленно высунула язык. Он был нежный, розовый, он медленно облизнул её губы, неуклюже, как если бы она никогда прежде им не пользовалась.

Она закрыла глаза.

Боб развязал её руки, и она неуклюже вынула их из-за спины и положила на бёдра. Её запястья были красно-белыми от насильных впечатлений. Она лежала без движения. Её глаза были плотно закрыты. Она снова облизнула губы.

Затем она медленно открыла глаза и увидела, что он на неё смотрит.

«Иди сюда, малыш», – сказала она.

Они лежали в постели, крепко обнявшись, и им было очень грустно. Им всегда становилось грустно после занятий любовью, но им всё равно почти постоянно было грустно, так что в этом, в общем, не было ничего особенного, за исключением того, что сейчас им было тепло и они прикасались друг к другу безо всякой одежды, и страсть, очень по-своему, только что пересекла их тела, словно полёт странных птиц или полёт одной тёмной птицы.

Они долго ничего не говорили.

Констанс, прислушиваясь к ночному шуму машин, как к тиканью часов, думала о Бобе, о том, как сильно его любит, и гадала, сколько ещё сможет терпеть нынешнее положение дел, и почему он не может избавиться от бородавок, и почему двум докторам не удалось его вылечить.

Она знала, что всему есть свой конец.

Потом она подумала о стакане воды.

Боб, конечно, думал о греческой антологии.

«„Ты устрашён чрезвычайно“», – цитировал он про себя.

«Я хочу пить», – сказала Констанс.

«О БОЖЕ! БОУЛИНГОВЫЕ ТРОФЕИ ПРОПАЛИ!»

«Хочешь послушать ещё из греческой антологии?» – спросил Боб у Констанс. В руках он держал книгу. Она была 1928 года, издательства «Патнам»[20], из Лёбовской серии[21], с золотым тиснением на тёмной обложке. У него имелись все три тома греческой антологии, но ему никогда не удавалось за раз найти больше одной книги. Они все исчезали и появлялись в доме таинственным образом.

Страницы книги пожелтели от времени, у книги был тот пыльный запах, от которого некоторые люди грустнеют без видимых причин. Рваные оконные шторы в старых заброшенных домах оказывают на определённых людей тот же эффект.

«Да, – сказала она. – Это было бы неплохо», – но, по правде говоря, ей было плевать на греческую антологию. Всё, чего ей хотелось, – это стакан воды.

«Дай мне сходить за стаканом воды, – сказала она. – Я пить хочу». Она попыталась встать с кровати.

«Нет, давай я, – сказал Боб, – оставайся на месте».

Он отложил книгу, встал с кровати и вышел из комнаты. Ей хотелось самой взять стакан воды, но он ушёл прежде, чем она успела что-нибудь сказать. Она, правда, хотела пить и не желала доверять это его абсурдности. Она гадала, сколько ему потребуется, чтобы добыть стакан воды, то есть, вспомнит ли он, за чем пришёл на кухню, когда там окажется.

Констанс была права.

Десять минут прошли, прежде чем он вернулся.

Десять минут прошли медленно, потому что она очень хотела пить. В этот вечер она долго была заткнута. Констанс посмотрела на книгу на кровати. Она, было, подобрала её, но в последний момент отдёрнула руку. Она ненавидела греческую антологию, потому что та составляла значительную часть несчастья, окружавшего их. Для неё эта книга древней поэзии была симптомом бородавок.

Вдруг ей захотелось выбросить книгу в окно и смотреть, как та приземлится в вечернюю гущу машин, но она тут же передумала, ещё когда книга падала у неё в голове. Она снова принялась гадать, что задержало его на кухне. Стакан воды обычно простое дело. Она опять загрустила.

Десять минут прошли.

Констанс собралась вставать с кровати, потом услышала идущего по коридору Боба, и осталась там, где была, коротая последние секунды ожидания.

«Вот ты где, – сказал Боб, улыбаясь. В его руке был бутерброд. – Славный бутерброд с ореховым маслом и клубничным джемом. Он разберётся с твоим голодом».

Боб протянул Констанс бутерброд.

Она уставилась на него.

В ночь украденных боулинговых трофеев, откуда ни возьмись, разразилась буря с громом и молниями. Братья Логаны глядели на пустой шкаф неверящими глазами, а над ними от грохота кегельного грома и молний, подобных безумным боулинговым шарам, содрогалось небо.

Буря была идеальной игрой на 300 очков.

Ненависть овладела кровью братьев Логанов, пока они смотрели на пустой шкаф. Кто бы ни взял трофеи, – не оставил ни единого, не проявил такой любезности. Что за ублюдки!!! и теперь они поставили себя за грань человеческих законов.

Братья Логаны дали зарок отомстить.

Их мать держала в руках семейную библию, а братья Логаны мрачно клялись найти украденные боулинговые трофеи и вернуть их на законное место, в дубовый шкаф родительского дома, сколько бы на это ни потребовалось времени и каких бы лишений им ни пришлось перенести. Буря сотрясала дом.

Их мать плакала, не выпуская библии.

Их отец уставился в пол, мечтая поработать над трансмиссией.

Сёстры Логанов были, конечно, где-то ещё, и снова делали вместе то, что сделали до этого семь раз. Если бы в книге мировых рекордов Гиннесса[22] была категория для того, что они делали, они бы поставили рекорд.

Их отец мечтал о том, чтобы жизнь была проста, как трансмиссия.

Как жаль.

Пятьдесят или около того боулинговых трофеев и крупная птица из папье-маше способны занять в комнате много места, и именно это они и делали, стоя все вместе в гостиной квартиры где-то в Сан-Франциско.

В комнате также имелись два кресла и диван, фонограф[23] и телевизор, который не работал, но Уиллард и боулинговые трофеи делали их почти невидимыми, как если бы в комнате отсутствовало всё, кроме Уилларда и трофеев.

Дело в индивидуальности. Незнакомцы войдут в комнату и скажут: «Боже мой, что это?» – указывая на Уилларда и его боулинговые трофеи. «Это Уиллард и его боулинговые трофеи», – всегдашний ответ. «Уиллард и его что?»

«Боулинговые трофеи».

«Значит, боулинговые трофеи?»

«Да, боулинговые трофеи».

«Что он с ними делает?»

«А что такое?»

Пока Констанс ела бутерброд с ореховым маслом и клубничным джемом, Боб читал ей кое-что ещё из греческой антологии, не зная, что для неё это невыносимо, какими бы красивыми, трогательными или мудрыми ни были эти стихи. Для неё они были всего лишь тенью бородавок.

«„Я знаю пение всех птиц“», – процитировал он, держа книгу в руках, лёжа с Констанс голышом на кровати. Они пока так и не оделись. У обоих были красивые тела.

«Разве не прекрасно? – сказал он. – Это всё, что осталось от стиха. Интересно, что случилось с остальной его частью. Так много всего может произойти за две тысячи лет. Войны и, знаешь, всё такое прочее. Эпидемии, и страны, и целые цивилизации уходят. Наверное, это был прекрасный стих».

Констанс откусила от бутерброда. Она пока так ничего и не попила, жажда была всё той же, и вот она ела бутерброд с ореховым маслом и клубничным джемом.

Она не знала, почему ест бутерброд. С тех пор, как он принёс ей бутерброд вместо стакана воды, ничего особенно не поменялось.

«Тебе нравится бутерброд?» – сказал Боб.

Констанс кивнула.

Братья Логаны продолжали ждать в своём крохотном гостиничном номере, когда зазвонит телефон, – 3000-долларовым звонком, который подскажет им, где находятся трофеи.

Комиксовый Логан только что дочитал комикс. Он не знал, чем ещё заняться, и просто какое-то время глазел на обои. Он мечтал о том, чтобы телефон зазвонил. Потом ему наскучило глазеть на обои, и он вернулся к разглядыванию рекламы в комиксе. Он снова задержался на рекламе бальзама. Она его заинтриговала.

Пивной брат Логан допил пиво. Оно было последним, и он мечтал, чтобы у него было ещё одно. Он стал изрядным пивохлёбом с тех пор, как украли боулинговые трофеи. Он хотел сходить за очередным пивом, но ничего не сказал об этом. Братья не одобряли его постоянное питьё пива, и ему ещё повезло, что у него было то пиво, которое он только что допил. Они хотели, чтобы у него была ясная голова, когда зазвонит телефон, потому что в этот вечер им предстояло сделать одно очень серьёзное дело.

Шагающий Логан сидел сейчас на кровати рядом с братом. Он устал шагать по крохотному номеру. Ещё он убрал пистолет в чемодан. Уставился на телефон. Скоро тот зазвонит, и три долгих года поисков подойдут к концу. Несколько раз он сжимал и разжимал пальцы правой руки. Он делал это так, чтобы братья не заметили его движений. Он упражнялся в поднимании трубки.

После того, как в вечер похищения боулинговых трофеев братья Логаны дали клятву, они оставались в городе ещё месяц, разыскивая боулинговые трофеи, но не обнаружили никаких ключей к их исчезновению или местонахождению. Они перевернули город вверх дном, но безрезультатно. Боулинговые трофеи словно исчезли с лица земли.

Братья Логаны разместили в местной газете объявление, которое трудно было не заметить, с предложением крупного вознаграждения за боулинговые трофеи, без лишних вопросов. Объявление заканчивалось словом «ПОЖАЛУЙСТА», но кроме невнятных, ни к чему не ведущих телефонных звонков, они ничего не получили. А были и безумные звонки.

«Алло, вы те люди, что разместили в газете объявление с вознаграждением за украденные боулинговые трофеи?»

«Да, мы».

«Ну так слушайте внимательно. Это я увёл боулинговые трофеи, и хочу за них 5000 долларов выкупа, и лучше не звоните в ФБР[24], или я их расплавлю. Понятно?»

«Кто это?» – спросил озадаченный брат Логан.

«Не имеет значения, кто я. Просто слушайте. Вы получите от меня записку с инструкциями, что делать дальше. Помните, я хочу за боулинговые трофеи 5000 долларов, и не звоните в ФБР, если знаете, что хорошо для вас и для трофеев».

«Что? – спросил брат Логан. – Кто это?» Потом – щелчок...

Повесили трубку.

Записку так и не прислали, и никаких больше известий от этого человека братья Логаны не получали. Однажды им подышали в трубку, словно на последней стадии туберкулёза, настоящая трещотка смерти.

хххххххххх. (Кашель.)

«Кто это?»

Через месяц после того, как боулинговые трофеи украли, братья Логаны пришли к заключению, что боулинговые трофеи увезли куда-то ещё, и у них нет ни малейшего представления – куда, но разобраться в этом необходимо.

Америка – очень большое место, а боулинговые трофеи, в сравнении с ней, очень маленькие.

Братья Логаны знали, что нельзя просто сидеть в городе и ждать, пока что-то произойдёт, потому что, может, ничего и не произойдёт, и они никогда не найдут боулинговые трофеи.

Трофеи навсегда пропадут.

Братья Логаны принялись строить планы отъезда из города. Они понятия не имели, куда податься, но нужно было куда-то ехать, чтобы найти трофеи.

За день до отъезда неизвестно куда, лишь бы только с чего-то начать, им позвонили по телефону и сказали, что думают, что боулинговые трофеи – в Миддл-Форке, в Колорадо.

Брат Логан, отвечавший на телефон, сказал «спасибо».

Братья взяли карту и отыскали Миддл-Форк в Колорадо. Город был в тысяче миль от Скалистых гор[26]. Они долго молча смотрели на карту.

Наконец, один из братьев заговорил. «Вот и начало», – сказал он.

На следующее утро они сказали матери «до свидания», и она много плакала при расставании. Они бы хотели сказать «до свидания» своим сёстрам, но не смогли, потому что сёстры снова были в месте, где бывали до этого семь раз. Теперь они, должно быть, установили что-то вроде мирового рекорда. Это место было в сотне миль в направлении, обратном тому, где могли быть боулинговые трофеи, так что… Они увидятся с сёстрами в другой раз. Возможно, к тому времени они вернут боулинговые трофеи, и это будет приятное событие, и всё пойдёт, как прежде, с боулинговыми трофеями в шкафу.

Братья Логаны поувольнялись с работы на следующий день после того, как трофеи были украдены, и могли посвятить поискам всё своё время, – пути, ведшему их только к расстройству, до тех пор, пока они не получили телефонный звонок, сообщивший, что трофеи – в Миддл-Форке в Колорадо.

Братья Логаны засунули три чемодана в багажник своей машины, которая некогда перевезла из кегельбанов в шкаф немало свежевыигранных боулинговых трофеев. Когда-то машина была полна счастливых братьев Логанов. Братья Логаны, которые сели в машину теперь, были не те ребята, что прежде.

Все они сидели на переднем сиденьи машины, потому что заднее сиденье было завалено пирожными, печеньем и пирогами. Машина медленно уезжала. Мать слёзно махала им вслед с переднего крыльца единственного дома, какой они знали.

Их будущим была Америка, и три долгих года поисков, и процесс постепенного распада личности, и медленное отступление от респектабельности и самоуважения. За три года они станут тем, что всегда презирали. Они подъехали к гаражу, где их отец чинил трансмиссии. Они не вышли из машины, потому что им не терпелось отправиться в путь.

Отец стоял рядом с машиной с гаечным ключом в руке. Он не знал, что им сказать. разговоры с людьми вызывали у него изрядные затруднения. Иногда он мечтал, чтобы люди стали трансмиссиями. Тогда бы он лучше с ними поладил. Сидящие в машине сыновья выглядели очень зловеще. Тем утром они забыли побриться. Они всегда следили за своей внешностью и брились каждый день, пока боулинговые трофеи не были украдены.

С тех пор их внешность покатилась под гору и двигалась в том же направлении, пока они не стали выглядеть очень потрёпанно и нереспектабельно, как те, при чьём виде порядочные люди становятся очень нервными.

«Видно, вы, ребята, собираетесь за боулинговыми трофеями», – сказал их отец.

Братья кивнули.

«Ну, удачи», – сказал отец и пошёл назад в гараж к заждавшейся трансмиссии.

Братья Логаны отъехали.

Три года спустя в Сан-Франциско Патриция сказала Джону сразу после того, как они вернулись из кино: «Думаешь, Грете Гарбо понравился бы Уиллард?»

Они сидели на диване, попивая из бокалов холодное белое вино, в комнате, где Уиллард правил своими боулинговыми трофеями. Иногда настроение Уилларда менялось. Сейчас он выглядел немного взволнованным, как будто в ожидании чего-то такого, что бы ему не понравилось.

Изменчивость настроений Уилларда была как-то связана с тем, что художник создал Уилларда после пробуждения от сна.

Уиллард был вроде птичей Моны Лизы.

«Может быть, – сказал Джон. – Трудно сказать. Для Уилларда нужен вкус».

«Думаю, Грете Гарбо понравился бы Уиллард», – сказала Пэт.

Пэт и Джон не заметили взволнованности Уилларда. Они наслаждались вином и думали о других вещах, так что Уиллард для них был просто старым добрым Уиллардом с боулинговыми трофеями.

«Сколько лет Грете Гарбо?» – спросил Джон.

«Думаю, ей шестьдесят восемь, – сказала Пэт. – Я могу ошибаться. Может, она немного старше или младше, но ей где-то за шестьдесят».

«Сколько лет Уилларду?» – сказал Джон.

«Не знаю. Три-четыре года», – сказала Пэт.

«Не думаешь, что Грета Гарбо старовата для Уилларда?» – сказал Джон.

«Нет, думаю, они бы стали хорошими друзьями».

«Грета Гарбо одиночка, – сказал Джон. – Не забывай. А Уиллард очень любит свои боулинговые трофеи».

«Этого нельзя отрицать», – сказала Пэт.

«Джон и Пэт вернулись из кино», – сказала Констанс. Она уже разделалась с бутербродом и теперь одевалась. Боб бросил читать греческую антологию и сидел на кровати, наблюдая за ней. Ему нравилось смотреть, как она одевается. Сам он ещё ничего на себя не надел.

«Откуда ты знаешь?» – сказал он.

«Я слышу, как они там внизу ходят», – сказала Констанс.

Патриция и Джон всегда производили много шума, когда заходили в свою квартиру, и шум этот не стоял на месте. Шум было очень легко услышать. Просто Боб больше не прислушивался. До того, как он заполучил бородавки в пенисе, он всё время на это жаловался: «Они милые люди, но почему же они такие, чёрт возьми, шумные!» Теперь он ничего об этом не говорил.

«Они ходили смотреть фильм Греты Гарбо, – сказала Констанс, натягивая платье через голову. – Они большие поклонники Греты Гарбо».

«Что?» – сказал Боб.

«Хороший был бутерброд», – сказала Констанс.

«Здорово выглядишь», – сказал Боб.

Так и было.

«Спасибо», – сказала Констанс и вскинула голову, от чего её длинные светлые волосы рассыпались по плечам. Она подошла к туалетному столику, взяла щётку и принялась расчёсывать перед зеркалом волосы.

У платья были короткие рукава. На её запястьях виднелись следы от верёвки. Они были красные и слегка рубцеватые. Смотрелись они очень неуместно.

Боб оделся.

Потом он подобрал верёвки, лежавшие на кровати. Он взял верёвки и положил их на полку стенного шкафа в коридоре. Точнее, он их спрятал под одеялом, которое было на этой полке. Он стыдился их, но не переставал ими пользоваться. Он хотел бы, чтобы всё было иначе, но было – так. После бородавок ничего уже не менялось.

Может быть, изменится через неделю.

Он очень на это надеялся.

День за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем он очень надеялся.

Он забыл кляп и вернулся в спальню забрать его. Констанс закончила расчёсываться. Когда Боб вошёл в комнату, она обернулась что-то ему сказать, но, увидев, что он вернулся за кляпом, снова стала расчёсывать волосы перед зеркалом, не сказав того, что собиралась сказать.

Боб отнёс кляп в ванную. Ему было неприятно держать его в руке. Тот насквозь промок от слюны. Уши Боба запылали от смущения. Он был бы очень рад больше не держать в руке этот кляп. Когда он вынимал кляп из её рта, тот был тепло-мокрый, но теперь стал холодно-мокрым. Это тоже не добавляло приятности.

В ванной Боб положил кляп в корзину для грязного белья. Точнее, упрятал его в грязном белье, снова чувствуя стыд.

Потом он очень тщательно, с мылом, помыл руки, как будто испачкал их в каком-то странном экскременте. Он долго мыл руки.

Констанс покинула спальню и прошла по коридору мимо открытой двери ванной, где он стоял и снова и снова мыл совершенно чистые руки. Он был так поглощён мытьём рук, что не заметил, как она прошла мимо.

Она зашла на кухню и налила стакан воды.

Боб вытер руки.

Он вернулся в спальню за Констанс.

Её там не было.

«Где ты?» – крикнул он в коридор.

«Я на кухне».

Наконец брат Логан не удержался. «Я, пожалуй, пойду, возьму ещё пива, – сказал он. – От этого ожидания такая жажда. Я вернусь через минуту. Тут рядом на углу открытый магазин». Он собирался встать. Думал, что сможет выйти.

«Нет», – сказал брат Логан, секундами ранее упражнявшийся в поднимании трубки в ответ на звонок, после которого странный голос сообщит им, где находятся боулинговые трофеи. Он уже знал, какими будут его первые слова, когда ему скажут, где находятся боулинговые трофеи. «Если ты врёшь, ты труп», – вот такие слова.

«Ну почему нет?» – сказал пивной брат Логан. Он сказал «ну почему нет», как сказал бы ребёнок, которому отказали в рожке мороженого или в чём-то вроде. Слегка плаксиво для пивного голоса. Из его уст это звучало странно, потому что выглядел он очень грозно… как настоящий бандит.

«Потому что я так сказал», – последовал ответ брата. Он был старшим братом и, приняв решение, не собирался его объяснять. Раз он сказал, что вопрос закрыт, значит, так и есть.

Пивной собрался было сказать что-то в пользу пива, но, зная, что это бесполезно, ничего такого не сказал. «Пусть уже зазвонит это грёбаный телефон», – вот что он сказал взамен, и в этих словах не было детского хныканья. В этот раз голос соответствовал его виду.

Комиксовый Логан во время этой перепалки даже не потрудился оторваться от рекламы бальзама. Он гадал, почему он не продавал бальзам, когда был мальчишкой. Казалось бы, такой интересный способ заработать деньги.

Три года назад боулинговых трофеев в Колорадо не оказалось.

Они долго ехали, сотни миль по равнине, потом вверх, в горы, пока, наконец, не прибыли в городок с населением в 123 человека. Они направились по адресу, который им назвали по телефону, но там не было ни улицы, ни дома, только долгое поле на краю города и пасущиеся на нём коровы.

Коровы перестали есть и посмотрели на братьев Логанов.

Поговорив какое-то время о возможной дружбе между Гретой Гарбо и Уиллардом и выпив по бокалу вина, Патриция и Джон решили, что пора ложиться в постель, пусть даже ещё рановато. Было двадцать минут одиннадцатого. Обычно они ложились в постель около полуночи. Джону нравилось посмотреть немного по телевизору шоу Джонни Карсона[27]. Он говорил, что это помогает ему уснуть. Патриции было совершенно всё равно, потому что она погружалась в сон, как только её голова касалась подушки.

Патриция и Джон не знали, что решили лечь в постель пораньше по разным причинам.

Он устал и хотел спать.

Она не устала и хотела заняться любовью.

Они пожелали Уилларду доброй ночи и вышли из гостиной.

«Не забудь о боулинговых трофеях», – сказал Пэт.

«Спокойной ночи, боулинговые трофеи», – сказал Джон, щёлкая выключателем и оставляя Уилларда с его любимыми боулинговыми трофеями, как оно и должно было быть.

Различия в романтических настроениях Патриции и Джона раскрылись, только когда они сняли одежду и легли в постель.

Патриция обвилась вокруг Джона и принялась прикасаться к нему так, что это не выглядело как поцелуй на ночь. Джон очень, очень устал.

Он пытался игнорировать её, в надежде, что она уловит сигнал. Она сигнала не уловила. Он откатился на другую сторону кровати. Она последовала за ним.

«Я слишком устал», – наконец сказал он.

«Можешь представить, что я Грета Гарбо, – сказала Пэт. – Тебе нравится? Представь, что я Грета Гарбо. Давай. Я Грета Гарбо, и я тебя хочу», – влажно прошептала Пэт ему на ухо.

«Всё равно, я слишком устал, – сказал Джон. – Дело не в тебе и не в Грете Гарбо».

«Уверен?» – сказала она, игриво трогая рукой его пенис.

«Уверен», – сказал он, смахивая её руку, словно москита.

Патриция сдалась. Она перевернулась на спину и уставилась в тёмный потолок. «Вот бы у Уилларда был пенис», – сказала она.

«Ты не в его вкусе», – сказал Джон.

«Ты о чём это?» – сказала Патриция, снова поворачиваясь к нему лицом.

«Ты не боулинговый трофей», – сказал Джон.

«Хочешь есть?» – спросил Боб у Констанс.

Она сидела за кухонным столом, поглядывая в журнал.

«Нет, – сказала она, – я только что съела бутерброд».

Патриция решила ещё раз попытаться соблазнить Джона. Воспользоваться его чувством юмора. Иногда он возбуждался, когда был в весёлом настроении. Она не знала, отчего так получается, но была не прочь сыграть на этом. Патриции было двадцать пять лет, и она очень интересовалась сексом. Джон тоже очень интересовался сексом, но в этот вечер он устал.

«Почему это я не боулинговый трофей? Иногда ты ко мне именно так и относишься», – сказала Патриция очень сексуальным голосом, нежно дыша Джону в спину.

«Что ты имеешь в виду?» – сказал он сонно.

«Ты знаешь, что».

«Нет, не знаю».

Рука Патриции тёплой тенью скользнула по заду Джона. Едва ощутимо, – но он заметил.

«Что ты делаешь?» – сказал Джон. Он хотел снова смахнуть её руку, но ему как-то не удавалось собраться с силами.

«Почему, когда мы познакомились, ты не сказал сразу, что, в конце концов, станешь относиться ко мне, как к боулинговому трофею?» От хриплой теплоты её голоса у него по спине забегали мурашки. И он заулыбался в темноте. Она не видела его улыбки, но почувствовала, что на верном пути. Ничего ещё не потеряно.

«Никогда я не относился к тебе, как к боулинговому трофею», – сказал Джон.

«Докажи, крепыш», – сказала Патриция, скользя рукой по его заду и дальше, к промежности.

«Не надо», – сказал Джон, но не стал её останавливать.

«Займись мной, крепыш», – сказала она. Её голос мёдом лился ему в спину, а рука, не обращая ни на что внимания, шла своим потешным путём.

«Засыпаю, – сказал он, улыбаясь в темноте. – Пожалей».

«Боулинговые трофеи не знают жалости», – сказала она, достигнув цели.

Его улыбка превратилась в невидимую ухмылку.

«А как же Уиллард? – сказал Джон. – Он будет ревновать».

«Ты ему расскажешь?»

«Нет», – сказал Джон, ухмыляясь во весь рот.

«Ну, – сказала Патриция, – не скажешь ты, не скажу я, а то, чего Уиллард не узнает, никак ему не повредит». – «Но если Уиллард догадается? Что тогда?» – сказал Джон. «Мы перейдём этот мост, когда до него доберёмся», – сказала Патриция.

«Какая ты самоуверенная», – сказал Джон.

«Мы, боулинговые трофеи, – сверхраса», – сказала Патриция.

«Разве ты этого ещё не заметил?»

Напряжение и скука царили в жалком гостиничном номере, где ожидали братья Логаны. Долгое время они ничего друг другу не говорили. Они просто сидели там. Разочарованный пивной Логан жалел сам себя. Почему ему нельзя всего ещё одно пиво? Что от этого изменится? Если бы боулинговые трофеи не украли, ему бы не пришлось сидеть без пива здесь, в этом проклятом гостиничном номере.

Его старший брат, отклонивший пивную просьбу, держал теперь правую руку на столе у телефона. Он поочередно смотрел то на руку, то на телефон.

Комиксового Логана по-прежнему волновала реклама бальзама. «Эй», – сказал он, поднимая глаза с комикса на братьев.

«Что такое?» – сказал отказник, пивной брат Логан.

«Да, чего тебе?» – сказал тот, что у телефона.

«Почему мы в детстве не продавали бальзам?»

«Что за бальзам?» – сказал телефонный Логан.

«Такой, от порезов и ожогов. Бальзам».

«Где бы мы взяли этот бальзам, и кто бы у нас его купил?» – сказал телефонный Логан. Теперь он уже смотрел на своего брата, сидящего на кровати с раскрытым комиксом на коленях.

«Мы взяли бы его из этого комикса и продавали бы людям по соседству».

Пивной брат Логан хотел теперь пива, как никогда. Он причмокивал губами. Во рту у него был вкус воображаемого пива.

«Что если бы они не захотели покупать бальзам? Что бы мы тогда делали с этим бальзамом?» – сказал телефонный Логан.

«Тут, в комиксе, сказано, что люди хотят покупать бальзам. Много людей». Он стал показывать брату картинку из комикса с людьми, покупающими бальзам.

«Дерьма мешок этот комикс, – сказал телефонный Логан, не обращая внимания на картинку с людьми, покупающими бальзам. – Люди не покупают бальзам у детей. Они покупают его в аптеке. Ты бы купил бальзам у какого-нибудь тупого пацана, если бы обжёгся? Нет, ты бы пошёл в аптеку. Вот где берут бальзам».

«Тут так сказано…» – продолжал настаивать комиксовый Логан. Он многое передумал о рекламе бальзама.

«Ты даже не знаешь, из чего этот бальзам. А ну? Давай-ка, знаешь?»

«Нет, но…»

ДДДДДДДДЗЗЗЗЗЗЫЫЫЫЫЫЫННННННЬЬЬЬЬЬ

Телефон зазвонил.

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

«Ну, раз ты не голодна, пожалуй, я чего-нибудь съем, – сказал Боб. – Я очень голодный. Сам не знаю почему».

«Может, ты просто проголодался», – сказала Констанс.

«Точно, – сказал Боб. – Так оно и есть».

Он поглядел на Констанс, сидящую за кухонным столом. Потом он отвёл взгляд. Ему не нравилось видеть следы от верёвки на её запястьях.

«Наверно, я посмотрю, что в холодильнике», – сказал Боб.

«Хорошая идея», – не задумываясь, сказала Констанс.

Боб открыл дверцу холодильника и заглянул внутрь. Немного погодя Констанс заметила, что он всё ещё стоит перед открытой дверцей и смотрит туда, и она знала, что он забыл, что делает, – что он голоден и ищет в холодильнике, чего бы поесть, – и мягко напомнила ему.

«Нашёл там себе что-то съестное?» Он вздрогнул от её слов. У него совершенно вылетело из головы, зачем он там. Он увидел соус для спагетти. «Наверно, я разогрею этот соус для спагетти», – сказал он, доставая чашку соуса для спагетти из холодильника, а затем закрывая дверцу. Она проследила за ним, чтобы увериться, что он переложит соус для спагетти из чашки на сковороду, поставит её на плиту, да ещё не забудет включить газ. Убедившись, что он всё это сделал, она встала из-за стола и направилась к выходу из кухни. «Куда ты идёшь?» – сказал он. «В гостиную, – сказала она. – Думаю поставить какую-нибудь музыку на фонограф. Что-нибудь хочешь послушать?» – «Нет, – сказал он. – Поставь, что хочешь. Я послушаю то, что будет играть». – «Ладно». Констанс прошла в гостиную. У них была большая, дружелюбного вида квартира, жизнерадостно и творчески убранная удобной мебелью и множеством хорошоухоженных растений. Глядя на их жилище, невозможно было догадаться о происходившем в спальне: его неуклюжем садизме. Комната была очень женственная, здоровая, потому что ею, по большей части, занималась Констанс. Никому бы и в голову не пришло, что в стенных шкафах в коридоре под одеялами спрятаны верёвки, и что красивые платки и шарфы в спальне выступают в роли некомпетентных кляпов. Кроме того, в спальне были спрятаны бутыльки с лекарствами, которыми Боб лечил бородавки в пенисе, бородавки, которые никак не проходили. Бутыльки скрывались в коробке в шкафу. На крышку коробки была свалена всякая всячина, как будто в ней было нечто, интересующее полицию.

Ещё, конечно, были резинки, спрятанные под его носками в туалетном столике, резинки, которые он ненавидел покупать, при покупке которых ему всегда становилось плохо, уши его горели от смущения, и он не мог смотреть в глаза человеку, продававшему ему резинки. Он всегда отворачивался.

Вначале он оглядывал аптеку, чтобы убедиться, что ему не придётся покупать резинки у продавщицы. Он покупал их только у мужчин. Боб доходил даже до того, что покупал их, убедившись, что в аптеке вообще нет женщин. Резинки для него были падением в непристойность.

Боб наблюдал, как разогревается его соус для спагетти. Красные пузыри медленно возникали на поверхности. Он гадал, чем занята в гостиной Констанс.

У них была большая, дружелюбная кухня, и в ней – полно всего зеленеющего. Он, она, они вдвоём любили зелень.

Потом он услышал музыку, раздающуюся из гостиной.

Бах.

Бобу нравился Бах.

Со стороны Констанс было мило поставить что-нибудь на фонограф.

Он ждал, когда Констанс вернётся на кухню. Она не пришла, и он размешал соус для спагетти.

Да, не было никакой возможности узнать, что происходит в этом доме. Никто не знал. Хотя бородавки были у Боба уже почти год, он никому о них не сказал, даже лучшим друзьям.

Бородавки были его изгнанием и темницей.

Друзья волновались за него, потому что он был славным парнем. К тому же, он без конца надоедал им чтением греческой антологии.

ДДДДДДДДЗЗЗЗЗЗЗЗЫЫЫЫЫЫЫНННННЬЬЬ

!!!!!

ДДДДДДДДЗЗЗЗЗЗЗЗЫЫЫЫЫЫЫНННННЬЬЬ

!!!!!

ДДДДДДДДЗЗЗЗЗЗЗЗЫЫЫЫЫЫЫНННННЬЬЬ

!!!!!

Братья Логаны сидели, уставившись на телефон. Никто из них не сдвинулся и на дюйм[29]. Они были статуями братьев Логанов. Теперь, когда телефон, наконец, после всех этих лет, зазвонил, они не знали, что делать. Логан, который столько упражнялся в поднимании телефонной трубки, оказался самым беспомощным из всех. Его рука мрамором покоилась возле телефона.

ДДДДДДДДЗЗЗЗЗЗЗЗЫЫЫЫЫЫЫНННННЬЬЬ

!!!!!

ДДДДДДДДЗЗЗЗЗЗЗЗЫЫЫЫЫЫЫНННННЬЬЬ

!!!!!

ДДДДДДДДЗЗЗЗЗЗЗЗЫЫЫЫЫЫЫНННННЬЬЬ

!!!!!

Боб ел, когда Констанс вернулась на кухню. Она отсутствовала около десяти минут. Он налил соуса на пару кусков хлеба. «Где ты была?» – сказал он.

«Я была в гостиной», – сказала она.

«О», – сказал он.

На столе рядом с его тарелкой стояла зелёная банка с крафтовским сыром пармезан[30], но на его хлебе с соусом для спагетти сыра не было. Он забыл им воспользоваться.

Теперь Бобу стало немного легче смотреть на Констанс, потому что следы от верёвки на её запястьях прошли. Теперь он не отводил смущённо взгляд, когда она была рядом с ним.

Она подошла к плите и поставила воды для чая. «Что ты делаешь?» – спросил он.

«Ставлю воду для чая, – сказала Констанс. – Очень хочется чашку чая». – «Звучит неплохо», – сказал он, кусая красный хлеб. Она подошла к столу и села на стул рядом с ним. «Ты выглядишь устало», – сказала она мягко.

«Забавно. Я не чувствую усталости», – сказал Боб.

Откуда тебе знать, подумала Констанс. Откуда тебе вообще это знать?

Патриция и Джон вовсю занимались в спальне бессмертной любовью. Она, и правда, завела Джона, прикидываясь боулинговым трофеем. Через какое-то время она вызвала у него смех, и, по той или иной причине, иногда это сексуально его возбуждало, и теперь у них, правда, была любовь.

Без их ведома в дом сверхъестественно проскользнул призрак Мэтью Брейди и сделал фотографию Уилларда и его боулинговых трофеев. Мэтью Брейди снял их так, что Уиллард смотрелся Авраамом Линкольном, а боулинговые трофеи – его генералами времён Гражданской войны. Поблизости было поле боя, но вам его не увидеть.

Уиллард на фотографии был очень серьёзен, так же как и боулинговые трофеи. Все они играли свои роли безупречно.

Мэтью Брейди покинул квартиру примерно в то время, когда Патриция и Джон закончили заниматься в спальне замечательной любовью. Они его так и не увидели.

Он снова исчез в водоворотах призрачного времени, забрав с собой фотографический отпечаток Уилларда и его боулинговых трофеев, чтобы визуально соединить их с американской историей, потому что для Уилларда и его боулинговых трофеев очень важно быть частью всего, что когда-либо случалось с этой землёй, Америкой.

Мраморная рука брата Логана возле телефона внезапно обрела плоть, и он поднял трубку.

«Алло», – сказал он.

Другие два брата при звуке слова «алло» так посмотрели, словно увидели в воздухе разряд молнии.

«НЕТ! – сказал он, его лицо мгновенно вспыхнуло от ярости. – Это не гриль-бар Джека, и я не Джек, сукин ты сын, ТЫ УБЛЮДОК!» Он принялся колотить телефонной трубкой по столу, и стол опрокинулся, а телефон шумно звякнул, ударившись об пол.

Брат Логан всё сидел на том же месте, крича «УБЛЮДОК! УБЛЮДОК!» в трубку в своей руке. Он сильно шумел, потому что только что обезумел.

Другие два брата Логана бросились к нему и, навалившись, прижимали к кровати, пока тот не пришёл в чувство.

Комиксовый Логан повесил трубку. Очевидно, ошиблись номером. На том конце кто-то ещё был. «Алло, Джек. Это ты, Джек? Не бесись, Джек. Я верну те пять, что задолжал, Джек. Джек? Ты там, Джек? Всего-то пять…»

щёлк

Коровы перестали есть, чтобы взглянуть на братьев Логанов.

Теперь с одним из них в дешёвом гостиничном номере в Сан-Франциско случилось форменное буйное помешательство. Два брата удерживали его на кровати, пытаясь как-то успокоить.

«Что нам теперь делать?» – сказал один из братьев Логанов, в свою очередь глядя на корову.

В Колорадо уже началась весна, но день, пусть и тёплый, был не без холодка. Небо было чистым и голубым. Городок Миддл-Форк находился в маленькой долине, и вокруг него громоздились горы.

«Не знаю», – последовал ответ.

«Найти боулинговые трофеи», – последовал другой ответ. Это был очень решительный ответ. Он исходил от брата, которого сейчас держали на кровати, пока он не пришёл в чувство.

«Где нам искать?» – сказал Логан, с которого начался разговор. Он был тем братом, который любил читать комиксы. Он всё ещё глазел на корову. Он разглядывал корову с той же сосредоточенностью, с какой читал комиксы. «Не велика разница, где искать, – ответил решительный брат, окружённый Америкой со всех сторон, – если не прекращать поисков, пока не найдёшь трофеи».

Наконец, он затих на кровати в гостиничном номере. Он был очень тих. «Я в порядке, – сказал он медленно спокойным голосом. – Всё теперь нормально».

Вилка со спагетти-хлебом была на полпути ко рту Боба, двигаясь обычным для еды образом. Кто знает, сколько миль в час проделывает вилка, когда вы едите, но эта вилка двигалась с нормальной скоростью, как вдруг она ударила по тормозам в его руке и с визгом застыла на полпути ко рту Боба.

Слёзы медленно закапали из его глаз и потекли по щекам. Он заплакал. Плач перешёл в медленное рыдание, вилка же с ненадёжно закреплённым на ней куском спагетти-хлеба оставалась на полпути ко рту.

«Что такое? – спросила Констанс, потянувшись к руке Боба и, вынув вилку, положила её на тарелку перед ним. – Что стряслось, милый?» Он ничего не сказал. Он просто сидел и плакал.

Констанс потянулась к нему и взяла его руку в свою. «Что такое, малыш? Скажи мне, в чём дело».

Боб всё плакал.

Констанс больше не пыталась узнать у него, почему он плачет. Она продолжала держать его руку, но оставила его наедине с печалью.

Тарелка спагетти-хлеба рядом со взрослым плачущим мужчиной смотрелась глупо. Констанс не нравилось сидеть и держать его руку, пока он плакал над полной тарелкой еды перед ними. Это унижало её достоинство и, к тому же, выставляло Боба в дурном свете. Она осторожно высвободила руку, дотянулась до тарелки со спагетти-хлебом, взяла её, встала и отнесла к раковине.

Затем она снова вернулась к руке Боба.

Он плакал десять минут.

Констанс больше ничего не говорила.

Она ждала, когда Боб перестанет плакать.

Весь тот вечер в Миддл-Форке братья Логаны вынюхивали, но так и не нашли указаний на то, почему не оказалось на месте дома, в котором должны были находиться боулинговые трофеи.

Кроме того, люди смотрели на них так, словно они были немного не в своём уме. «Там пастбище», – сказал им в городском баре старожил, очень внимательно на них глядя. Они ждали, что он скажет о пастбище что-то ещё, но это было всё. Братьям Логанам стало немного неловко. Они сказали «спасибо» и попытались найти кого-нибудь ещё, кто мог бы им помочь.

Старик много раз пересказывал историю о трёх незнакомцах, которые спросили о доме, а он сказал: «Нет, там пастбище, а потом, знаете, что они мне сказали? Они сказали «спасибо», за то, что я им рассказал ровно то, что они видели своими собственными глазами».

Старик всегда смеялся, когда заканчивал рассказывать историю о трёх незнакомцах, которые приехали в город в поисках дома, который был пастбищем. «Да, они поблагодарили меня за то, что я им это сказал», – и кому бы он ни рассказывал эту историю, всякий смеялся вместе с ним.

«Уж и не знаю, куда мир катится», – было последней фразой этой истории.

На следующий день братья Логаны направились в Канзас. У них не было оснований считать, что боулинговые трофеи в Канзасе, но им надо было где-то искать, а Канзас – ничуть не хуже любого другого места.

Патриция и Джон тихо лежали бок о бок в постели. Они были очень довольны своим занятием любовью. Джон позабыл про усталость, а страсть Патриции пересохла, как пустой бассейн зимой.

«Ты слышал шум в другой комнате?» – наконец сказала Патриция после долгой мирной паузы.

«Нет, – сказал Джон. – Я ничего не слышал».

«Я вроде бы что-то слышала», – сказала Патриция.

«Ну а я ничего не слышал, – сказал Джон. – Что ты слышала? На что это было похоже?» – «Не знаю», – сказала она. Джон потянулся к Патриции и потрогал её волосы. Прекрасное прикосновение во тьме. «Может быть, тебе почудилось», – сказал он.

После краткой вспышки ярости старшего из братьев Логанов, крохотный гостиничный номер пришёл в норму, и братья Логаны снова принялись ждать, когда зазвонит телефон и голос скажет им, где находятся боулинговые трофеи.

Брат Логан, который лишился покоя, не сидел больше у телефона. Он поменялся местом на кровати с комиксовым Логаном, который при перемещении забыл свой комикс.

Он собирался попросить брата передать ему комикс, но тот принялся читать, и он решил, что брата лучше не беспокоить.

Комиксовый Логан повредил запястье в борцовском поединке с пришедшем в полнейшее исступление братом и подумал, что лучше всё оставить, как есть, и что чтение комикса пойдёт брату на пользу.

Пивной Логан всё ещё хотел пива, но знал, что не получит его, пока не закончатся вечерние дела, так что… его накрыло безнадёжностью.

Телефонный Логан, который теперь стал комиксовым Логаном, рассеянно смотрел на ту самую рекламу бальзама, за чтение которой недавно раскритиковал своего брата, но он на самом деле не видел рекламы. В его руках были просто цвет и движение. Он в это время думал о боулинговых трофеях и людях, которые их украли. Он очень упорно и очень сурово думал о них.

Потом он перевёл взгляд с комикса на телефон. Телефон не звонил. Это был просто странный чёрный беззвучный предмет на столе.

«Давайте их убьём», – сказал он.

«Что?» – сказал брат у телефона.

«Я сказал – давайте их убьём».

«Кого убьём?»

«Сам знаешь, кого. Ублюдков, которые украли наши боулинговые трофеи. Они не заслуживают того, чтобы жить. Посмотри, что они с нами сделали. Они превратили нас в животных. Мы теперь просто животные. Грёбаные животные».

«Ты что, серьёзно хочешь их убить?»

«Вот именно».

«А ты что думаешь?» – спросил тот, что у телефона, у Логана, в руке которого не было пива, но он хотел бы, чтобы оно там было, и отсутствие пива в руке внезапно очень его взбесило.

«Конечно, – сказал он. – Давайте их убьём».

Будь у него в руке пиво, холодное, успокаивающее, он бы не пожелал их убить. Он бы вместо этого сказал: «Нет, давайте просто выбьем из них дерьмо, заберём наши трофеи и поедем домой».

Но так как в руке его не было банки пива, он сказал: «Конечно, давайте их убьём». Теперь два брата Логана уставились на брата Логана, который сидел у телефона, но предпочёл бы быть ребёнком, продающим бальзам соседям и зарабатывающим кучу денег на продаже чего-то такого, из-за чего люди лучше себя чувствуют и впоследствии с теплотой думают, что это он продал им бальзам.

«Ладно», – сказал он, потому что всегда делал то же, что и братья. «Значит, решено», – сказал Логан с комиксом на коленях. «Ты читаешь комикс?» – спросил его брат.

«Нет».

«Можно тогда я почитаю?»

«Конечно». Брат передал ему комикс, и он немедленно обратился к рекламе бальзама. Прежде чем снова углубиться в рекламу, он на мгновение подумал об убийстве людей, которые украли боулинговые трофеи. Он никогда никого прежде не убивал. Он перелистнул комикс на страницы, где персонажи комикса убивали друг друга. Они делали это топорами, и крови было очень много. На полу лежала рука. Рука не выглядела счастливой. Он оторвался от комикса и посмотрел на брата на кровати. «Как мы их убьём?» – спросил он.

«Мы их застрелим».

«Хорошо», – сказал он, и от страниц комикса с людьми с топорами вернулся к рекламе бальзама. Ему нравились люди в рекламе бальзама, потому что продажа бальзама делала их счастливыми.

Мысленно он нажал дверной звонок.

Тот мелодично зазвонил и кто-то подошёл к двери. Это был пожилой человек. Человек походил на его деда, за исключением того, что был рыжим.

«Привет, – сказал человек. – Чем могу помочь?»

«Меня зовут Джонни Логан, и я продаю бальзам».

«Заходи, Джонни. На улице жарко. Я налью тебе большой стакан лимонада, а потом ты расскажешь мне всё об этом бальзаме. И если это окажется хорошая штука, я куплю пару тюбиков и дам тебе имена и адреса нескольких моих друзей, которые живут неподалёку и могут заинтересоваться бальзамом».

«Мы выстрелим им в сердце», - сказал его брат.

«Это хорошо», - сказал он, не отрываясь от комикса.

«Вот твой лимонад, сынок. Теперь расскажи мне, что это у тебя за бальзам. Если это хороший бальзам, мне плевать, сколько он стоит». – «Это лучший бальзам на свете. Его сделали в Чикаго, в Иллинойсе».

«В самое, ****ь, сердце».

«Я умираю из-за этих греков», – сказал Боб.

Всё его лицо было в слезах, места для новой слезы не оставалось. Он попытался найти место ещё для одной слезы, но не смог, и перестал плакать.

«Каких греков?» – сказала Констанс, и когда слова слетали с её губ, она уже знала, каких греков. Это были те греки. Она пожалела, что задала вопрос.

«Тех самых, из греческой антологии», – сказал Боб.

«А что с ними?» – сперва сказала Констанс, а потом только поняла, что сказала это. Было похоже на то, что она неосознанно подготовила для себя ловушку, а потом свалилась в неё.

«Они умерли», – сказал Боб.

Джон и Патриция решили, что им не мешало бы перекусить перед сном. Была почти полночь, нормальное для них время ложиться спать. Они проголодались из-за сексуального упражнения, которое только что проделали.

«Который час?» – сказал Джон. Патриция поглядела на часы возле кровати, потому что Джон не видел их с того места, где лежал.

«Почти двенадцать», – сказала она.

«Ну, пойдём тогда возьмём что-нибудь перекусить, вернёмся, поедим в постели, а я немного посмотрю шоу Джонни Карсона», – сказал Джон. «Опять за старое, – сказала Патриция, выпрыгивая из постели и виляя задом перед Джоном. – ВВВВВВВВВООООООООООТТТТТТТТТ ИИИИИИ Джонни!»

«Не хочешь, не смотри», – сказал Джон.

«Я лучше тогда потанцую с Уиллардом, – сказала Патриция. – Он знает, чем занять девушку. Он отлично танцует тустеп![32]»

Она пустилась в пляс по комнате, делая вид, что держит в руках Уилларда. Она словно уворачивалась от чего-то головой. «Осторожней с клювом, Уиллард», – сказала она.

Джон пошёл на кухню. Он не озаботился тем, чтобы одеться. Он был голоден. Патриция присоединилась к нему чуть позже. Она тоже ничего не надела: ни стежка. Её тело было вполне на уровне. У Джона имелся небольшой избыток веса. У него было брюшко, но он плевать на это хотел. Вся его семья имела склонность к небольшому избытку веса, так что он к этому привык и считал, что имея брюшко, блюдёт семейную традицию.

Ему был тридцать один год.

Патриция была шестью годами моложе.

Они очень хорошо ладили, и продолжалось это почти пять лет. Он был режиссёр, а она – школьная учительница.

Он работал с образами, а она преподавала испанский.

Их радовало, как складывается их жизнь. Кухня Патриции и Джона была прямо под кухней Боба и Констанс, и в этот момент все они находились на своих кухнях. Наверху Боб скорбел по людям, которые были мертвы больше двух тысяч лет, Констанс пыталась его утешить. Слёзы медленно сохли на его лице. Внизу Джон делал бутерброд с индейкой. Он таскал куски мяса с причудливого костяка индейки на столе. Патриция наливала в большие стаканы ледяное молоко, чтобы было чем запить бутерброды, пока они будут смотреть в спальне шоу Джонни Карсона и, покончив с бутербродом и стаканом молока, она задремлет, а Джон побудет ещё немного с Джонни Карсоном и воссоединится с ней во сне.

«Мне побольше белого мяса, – сказала Патриция. – И не жалей майонеза».

«Разве я когда-нибудь жалел?» – сказал Джон.

«Нет, – но всё когда-нибудь бывает в первый раз»

«Господи», – сказал он в то самое время, когда наверху, в кухне над ними, Боб сказал: «Не хочу больше плакать по мертвецам».

Констанс пыталась придумать что-нибудь ему в утешение, но ничего не придумывалось, и она всё молчала, сидя рядом с ним за столом, и держала его за руку.

Конечно, Боб и Констанс не слышали, что говорят внизу Патриция и Джон, и ни одна из пар не знала, что делает другая.

Это одна из странностей жизни в многоквартирных домах. Люди едва знают, кто чем занимается. Двери созданы из тайны.

«Побольше майонеза и перца», – сказала Патриция.

«Больше об этом не думай», – сказала Констанс.

Братья Логаны провели шесть месяцев в Канзасе в поисках украденных боулинговых трофеев. Они очень тщательно искали в Топеке, Додж-сити, Вичите, Канзас-сити и т.д.,

и т.д., и т.д., и т.д.,

в городах, городах Канзаса:

Резерв,

Улисс,

Притти-Прерия

и Газ, штат Канзас.[33]

Они заглядывали в окна домов в тихих жилых районах. Может быть, тот, кто украл трофеи, был хвастуном и захотел, чтобы люди видели их в его переднем окне, как рождественскую елку.

Они искали под мостами и на пшеничных полях.

Они околачивались по боулингам, исподтишка подслушивая разговоры, в надежде, что найдут подсказку в тех словах, которыми обмениваются игроки в боулинг. Кто-нибудь мог бы проболтаться, но ничего из этого не вышло. Братья Логаны потратили деньги, которые взяли с собой, когда покидали дом, и им не хотелось устраиваться на работу, потому что это бы отняло драгоценное время, необходимое для поисков боулинговых трофеев.

Так они стали мелкими ворами: кражи из магазинов, из припаркованных машин, газетных автоматов и т.д. Однажды ночью в Притти-Прерии они стащили ковёр с бельевой верёвки на чьём-то заднем дворе и наступили на цветочную клумбу.

«Поаккуратней с цветами».

«О, чёрт! Я на них наступил».

«Кривоногий!»

Вот такими вещами занимались братья Логаны. До кражи боулинговых трофеев ничего подобного они не делали. Они были порядочными, слыли героями, и все матери в городе хотели, чтобы их сыновья выросли похожими на братьев Логанов и стали чемпионами по боулингу.

Голые Патриция и Джон взяли в спальню бутерброды с индейкой и стаканы с ледяным молоком. Они очень здорово имитировали американское благополучие.

Джон включил телевизор, и Джонни Карсон возник в комнате, как фейерверк на телеэкране. Он только что рассказал анекдот, и все смеялись, кроме гостя, сидевшего рядом с ним. Гость не смеялся. Гость выглядел очень сурово.

Эд Макмэхон[34], подручный Карсона, сказал потом что-то, гость улыбнулся, а Джонни Карсон поднял тему, которая по-настоящему заинтересовала гостя.

Темой был гость, и гость немедленно принялся рассказывать о госте, и всё пошло как по маслу. Джону нравилось смотреть такие вещи перед сном. Они здорово помогали ему уснуть. У него были проблемы со сном, но шоу Джонни Карсона всё изменило. После двадцати-тридцати минут шоу Джонни Карсона он засыпал, как младенец.

«У нас три бутерброда с индейкой», – сказала Патриция.

«Ты о чём?» – сказал Джон.

Патриция мотнула головой в сторону телевизора. Ей не особенно нравилось телевидение. У неё никогда не было проблем с ночным сном, так что она просто не понимала.

Теперь все слёзы Боба высохли и обратились в прах на его щеках. Было немного за полночь. Они с Констанс совершенно вымотались. Им уже нечего было чувствовать.

«Давай прогуляемся», – сказал Боб.

«Хорошо», – сказала Констанс.

Они встали из-за кухонного стола и пошли в коридор. Констанс собиралась было выключить свет, выходя из кухни, но потом подумала: что от этого изменится?

Ничего.

Они достали из шкафа пальто.

Когда они покидали квартиру, Боб попытался запереть входную дверь, но с первого раза ему это как следует не удалось, так что пришлось запирать её во второй раз, прежде чем он действительно её запер.

По всей квартире горел свет. И Констанс было всё равно.

Братья Логаны ограбили свою первую заправочную станцию в Нью-Мексико. Они покинули Канзас за три недели до этого. Единственная причина, по которой они оказались в Нью-Мексико, заключалась в боулинговых трофеях. Они направились в Нью-Мексико по той же причине, по какой они направились в Канзас – потому что им надо было куда-то направиться, а одно место ничуть не хуже другого, если вы ищите украденные боулинговые трофеи в Америке и не имеете ни малейшего представления, где они.

Станция была неподалёку от Альбукерке[35].

Они нуждались в деньгах, и устали красть по мелочам. Это занимало слишком много времени. На шесть мелких краж уходило столько же энергии, сколько на одну среднюю кражу: например, ограбление заправочной станции, – да при этом у них ещё будет возможность впридачу заправить бак бензином. И вот однажды в Альбукерке Логаны обсудили это и решили заняться ограблением заправочных станций. И немалую роль в их решении сыграло то, что они смогут разжиться бесплатным бензином.

Во время обсуждения один из братьев сказал: «Я устал красть ковры». Другие братья согласились. «А ещё я устал красть из газетных автоматов». Другие братья сказали ему, что никогда больше не будут этим заниматься.

Заправочная станция находилась на окраине Альбукерке. Там был только один работник. Это был старик, который устал заливать бензин. Близился конец его смены, и он представлял, как пойдёт домой, будет пить пиво и смотреть телевизор.

С него было достаточно.

Вымотался.

Братья Логаны подъехали к станции и велели работнику заправить машину. «Обычный или этиловый?» – «Этиловый», – сказал один из братьев. Раньше они заказывали обычный. С этого момента братья Логаны выбирали этиловый[36]. «И проверьте масло», – сказал один из них.

Работник проверил масло, пока бак заполнялся бензином. Он как следует присмотрелся к масляному щупу. Ему пришлось, потому что он нуждался в очках, но не носил их из-за непомерного тщеславия. В юности он был тот ещё дамский угодник, но теперь, глядя на него, никто бы об этом не догадался. Он выглядел так же, как любой другой старик, какого можно встретить на улице.

«Не хватает двух кварт»[37], – сказал он. «Долейте, – сказал брат Логан. – Тридцатого[38]. Вашего лучшего». – «Ладно», – сказал старик и устало пошёл и взял масло.

После того, как машина была заправлена бензином и маслом, старик сообщил братьям Логанам, что стоить это будет 11,75 долларов.

«Наличными или в кредит?» – сказал он.

«Ни то, ни другое», – сказал один из них, вылезая из машины.

У брата Логана не было пистолета, но что-то оттопыривало карман его пальто, совсем как пистолет.

«Это налёт». – Ему было приятно это говорить. Звучало точно так же, как мог бы сказать гангстер из кино[39]. Может, там он это и услышал, и теперь повторил, но ему всё равно приятно было это произнести.

«Только не трогайте меня», – сказал старик, уставившись на пистолетообразную оттопыренность, направленную на него из кармана стоящего Логана. Он не знал, что это свёрнутый в трубочку комикс.

«Мы вас не тронем, если вы к нам прислушаетесь. Нам нужны только ваши деньги. Если не хотите прислушиваться, отдадите ещё и жизнь, это ваше дело».

Брат Логан прямо-таки наслаждался, говоря эти слова. Почему они сразу этим не занялись, вместо того, чтобы красть банки с тунцом из бакалейных магазинов?

Вот чем надо было заниматься!

Старик отдал им деньги. Сто семьдесят два доллара и тридцать пять центов. Уже давно братья Логаны не видели таких денег. «Вы обещали, что не тронете меня».

«Мы вас тронули?»

«Нет».

«Вы к нам прислушались?»

«Наверное. Да. Да, прислушался. Я отдал вам деньги».

«Хватит, – сказал из машины один из братьев Логанов. – Надо убираться отсюда». Он устал слушать, как его брат притворяется гангстером.

«Вы выполнили свою часть сделки, а мы выполним свою. Такие мы люди».

«Бога ради!» – послышался голос Логана из машины. Его уже подташнивало. Он не мог поверить, что брат будет ломать эту комедию.

«Хорошо, – сказал его брат, садясь в машину. – Мы всегда держим слово!» – крикнул он старотрясущемуся работнику заправочной станции.

Братья заговорили с ним только через два часа, на полпути в Гэллап[40], штат Нью-Мексико.

«Что я сделал? Скажите. Давайте. Что не так?»

Но они не отвечали, как он к ним ни приставал. Наконец, один из них сказал кое-что. Он сказал: «Ты идиот! Вот что».

После того, как брат сказал ему это, какое-то время он ничего не говорил. Он угрюмо смотрел в окно, думая о том, почему кто-то из них не вылез из машины со свёрнутым в трубочку комиксом и не ограбил старика, раз они такие крутые.

Следующее логановское ограбление заправочной станции прошло намного легче. В этот раз комикс не служил им пистолетом. На часть денег от первого ограбления заправочной станции они купили револьвер 22-го калибра[42], но не раздобыли для него пуль. Только к четвёртому ограблению заправочной станции они раздобыли пули к пистолету, и только при 32-ом ограблении заправочной станции воспользовались пистолетом, чтобы выстрелить работнику в ногу, и только при 67-ом ограблении заправочной станции выстрелили работнику прямо между глаз, положив внезапную и вечную остановку в заливание им бензина.

Второе ограбление заправочной станции прошло в гораздо менее театральном ключе, чем первое. Для его исполнения не потребовалось разыгрывать спектакль о гангстерах 1930-ых годов.

Оно началось так:

очень сдержанно,

«Это ограбление»,

и т.д.

Братья Логаны просто-напросто ограбили заправочную станцию. В очень короткий срок они стали безупречно профессиональными грабителями заправочных станций. Можно даже сказать, что они неожиданно быстро поднаторели в ограблении заправочных станций, и вскоре делали это с той же эффективностью, с какой прежде занимались боулингом. Во время 5-го ограбления заправочной станции они стали использовать прием, по которому их идентифицировала полиция, а газеты дали прозвище.

Братья Логаны, как обычно, заправляли бак и проверяли масло, прежде чем заявить работнику о своих намерениях, но потом, во время грабежа, один из братьев достал из багажника пятигаллонную канистру и залил в неё бензин. Однажды вечером, как раз накануне именно этого грабежа, они решили, что им необходима каждая капля горючего, какая только может попасть в их руки, чтобы найти украденные боулинговые трофеи, и почему бы не сделать дополнительную канистру частью грабежей. «Звучит неплохо», – сказал один из братьев Логанов. Двое других согласились. И после этого газеты назвали их «пятигаллонной бандой».

Патриция доела бутерброд с индейкой раньше, чем Джон доел свой. Она ела вовсе не быстро, просто он ел очень медленно.

Констанс держала руку Боба во всё время их короткой прогулки до Филлмор-стрит[44]. Они шли молча. Вечер был ещё тёплый. Они шли очень медленно. Добравшись до Филлмор, развернулись и пошли назад. Они так ничего и не сказали.

Патриция уснула раньше, чем Джон доел бутерброд. Он продолжал есть бутерброд очень, очень медленно и наблюдал за шутками Джонни Карсона. Он старался не смеяться громко над шутками Джонни Карсона, потому что не хотел расплевать по всей постели полный рот бутерброда с индейкой.

Следующей гостьей Джонни Карсона была молодая актриса в платье с очень глубоким вырезом. У неё были гигантские груди, она попыталась спокойно пройти от занавеса до того места, где сидел Джонни Карсон с другими своими гостями. Пока она шла к нему, Джонни Карсон отпустил шутку о её грудях. Публика от души посмеялась. Актриса попыталась улыбнуться. И Джон расплевал по всей постели полный рот бутерброда с индейкой.

Актриса уселась.

Джон оглянулся посмотреть, не разбудил ли он Патрицию, когда смеясь расплевал по постели бутерброд. Нет, он её не разбудил. Хорошо. Он не хотел, чтобы она видела на постели куски бутерброда с индейкой. Это бы его смутило. Он быстро прибрался.

Актриса сказала Джонни Карсону и миллионам бессонных американцев, многие из которых были окружены фрагментами еды, которые они только что высмеяли из своих ртов, что она только что закончила сниматься в вестерне в Италии[45].

Вот всё, что она сказала.

Но Джонни Карсону хватило и этого, чтобы отпустить ещё одну шутку насчёт её грудей. Публика опять от души посмеялась. Джон был рад, что во рту у него больше нет еды.

Логан, который незадолго до этого впал в ярость, а потом пришёл в чувство и смог убедить братьев, что им следует убить людей, укравших боулинговые трофеи, достал из их единственного чемодана пистолет 22-го калибра.

Когда они отправлялись на поиски боулинговых трофеев, у них было три чемодана, но немного погодя Логаны перестали уделять какое-либо внимание своему гардеробу, и с тех пор носили постоянно одну и ту же одежду. Им были не нужны три чемодана, и они носили свою жизнь в одном потёртом чемодане.

Годами они не чистили зубы.

Они стали очень нерадивы в бритье, но как-то умудрялись бриться достаточно регулярно, чтобы на их лицах не появлялись бороды. Они подумывали сообща отрастить бороды, но решили, что тогда полиции будет слишком легко опознать их. Им этого не хотелось, потому что они знали, что если попадут в тюрьму, у них не будет никакой возможности найти боулинговые трофеи.

Один из братьев Логанов подвёл итог, сказав: «Никаких бород».

Хотя от её любимых сыновей три года не было вестей, мать Логанов продолжала печь столько же печенья, пирожных и пирогов, как когда они жили дома.

Иногда трудно было пройти по кухне, потому что она была завалена выпечкой. Однажды мистер Логан поставил на кухне чашку кофе и не смог её найти среди всего этого печения.

Мистер Логан подумывал попросить жену не печь так много, но никак не мог подойти к этой просьбе. Для него легче было жить в окружении пирожных, пирогов и печенья, чем сказать кому-нибудь что-нибудь о чём-нибудь.

Будь его жена трансмиссией, в доме было бы намного меньше печенья, пирогов и пирожных. Он так и не нашёл ту чашку кофе.

Старший брат Логан достал из чемодана пистолет. Он откинул барабан, чтобы убедиться, что пистолет заряжен. Шесть пулек покоились в своих шести домиках. В их наконечниках были отверстия. Такие проделают в вас симпатичную дырку и обеспечат достаточным количеством смерти, чтобы она длилась вечно.

Он вернул барабан на место, а потом, через несколько секунд, снова откинул барабан и посмотрел на пули. Если трофеи украло больше шести человек, лишних он забьёт до смерти рукояткой пистолета. Он бы предпочёл, чтобы воров было шестеро или меньше, потому что легче застрелить людей, чем забить их до смерти, но, окажись воров боулинговых трофеев более шести, он бы без колебаний забил их до смерти. «Он зазвонит», – сказал комиксовый брат Логан, внезапно поднимая глаза с рекламы бальзама на телефон.

Пивной повернул к нему голову.

Брат Логан с пистолетом в руке взглянул на него.

Брат Логан, который только что сказал: «Он зазвонит», медленно потянулся к телефону, хотя тот не звонил. Это был самый обыкновенный беззвучный чёрный телефон, но он всё равно к нему тянулся.

Два его брата следили за ним.

Они гадали, что он делает.

Три года скитаний по Америке в поисках украденных боулинговых трофеев – долгий срок. Он может изменить человека. Иногда к худшему, как в случае с братьями Логанами.

После того, как они не нашли боулинговые трофеи в Нью-Мексико, хотя и нашли там себе новое занятие, они переключились на Аризону, не имея на то достаточных оснований. Потом они отправились в Коннектикут и провели там месяц: никаких боулинговых трофеев. После этого они отправились в Оклахому и провели там шесть месяцев с тем же результатом: никаких боулинговых трофеев. К этому времени они ограбили более сотни заправочных станций. Они отправились в Луизиану, безуспешно, и в Индиану, то же самое, но в Алабаме им намекнули, что боулинговые трофеи – на Аляске[46]. Они провели пять леденящих месяцев в окрестностях мыса Барроу на Аляске[47], выискивая боулинговые трофеи по иглу[48], но это ни к чему не привело. И в тех краях очень трудно было найти заправочную станцию, какую бы можно было ограбить, так что братья Логаны временно оставили это занятие и, борясь с голодом, докатились до кражи ворвани[49] из беспризорных иглу.

Наконец, они встретили старого эскимоса, который рассказал им, что слышал о статуях серебряных и золотых человечков, которые кидают руками шарики и кажутся при этом счастливыми.

«Звучит похоже на боулинговые трофеи», – сказал один брат Логан другому брату Логану, который стоял там и мёрз в пурге. Третий брат не хотел пива.

«Вы знаете, что такое боулинговый трофей?» – спросил Логан у старого эскимоса.

«Это, вроде, приз за громовой шар, бегущий по дереву?»

«Да! Это боулинговый трофей!» – воскликнул Логан.

«Попробуйте Сан-Франциско», – сказал эскимос, указав на юг сквозь падающий снег.

Актрисе с большими грудями было очень некомфортно всё то время, что её «интервьюировал» Джонни Карсон, потому что он не переставал делать двусмысленные замечания, но публику они радовали так же, как и Джона. Обычно к этому времени ночи он уже выключал Джонни Карсона, но у него не было намерения выключить Джонни, пока тот отпускает смешные замечания о титьках этой девушки.

Джонни Карсон каким-то почти непостижимым для Джона образом был способен поместить фразу о корове в другой контекст. Он никоим образом не намекал, что девушка была коровой, но когда он произносил слово «корова», все смотрели на её титьки и от души смеялись.

Джон старался не разбудить Патрицию своим смехом.

Боб запнулся о бордюр, когда они с Констанс переходили улицу. Он потерял равновесие, но Констанс схватила его за локоть, и он не упал.

«Я чуть не упал», – сказал он. Констанс думала, он скажет что-то ещё, но он не сказал, и они в молчании продолжили возвращение в квартиру.

Телефон зазвонил, как только рука брата Логана легла на трубку, и он незамедлительно поднял её одним движением, как будто телефон звонил всё это время.

«Да», – сказал он.

«…»

«Я один из них», – сказал он.

«…»

«Те самые», – сказал он.

«…»

«Спасибо», – сказал он.

«…»

«На Честнат[50]», – сказал он.

«…»

«Да», – сказал он.

«…»

«Я это ценю», – сказал он.

«…»

«Да», – сказал он.

«…»

«Спасибо», – сказал он.

«…»

«В любое время», – сказал он.

Брат Логан повесил трубку.

Боб неловко открыл ключом дверь в подъезд многоквартирного дома, и они пошли по лестнице к своей квартире на верхнем этаже. На лестнице не было света. Он перегорел накануне, и его ещё не починили. Это было заботой Патриции и Констанс. Так или иначе дело всегда кончалось починкой освещения.

Боб неловко открыл дверь в их квартиру, они вошли и сняли пальто, квартира была залита светом.

«Кто не выключил свет?» – сказал Боб.

Констанс не ответила ему.

Она прошла на кухню и налила стакан воды. После такого долгого вечернего затыкания ей всё ещё хотелось пить. Боб бесцельно слонялся по квартире, сам того не замечая.

«Хочешь спать?» – спросила Констанс у Боба, когда он проходил мимо неё в одном из своих рассеянных путешествий.

«Наверное», – сказал он.

«Тогда ложись в постель», – сказала Констанс.

«Я бы ещё немного почитал греческую антологию, – сказал Боб. – Перед сном».

Он принялся разыскивать по квартире книгу. Поискал на кухне. Не нашёл её там. Поискал в спальне, но там её тоже не было, значит, оставалась гостиная. Он пошёл в гостиную, ожидая найти книгу там.

Констанс почистила зубы, а потом пошла в спальню и стала раздеваться, готовясь ко сну. Она очень устала. Она была слишком молода для той усталости, которую испытывала.

«Констанс?» – позвал её из гостиной Боб.

«Что такое, Боб?»

«Ты видела греческую антологию? Она должна быть в гостиной, но я её не нахожу».

Греческая антология была на столике возле кровати. Констанс смотрела на неё.

«Нет», – сказала она. «Где-то она должна быть, - сказал Боб. – Не могла же она просто исчезнуть с лица земли».

Констанс кончила раздеваться. Она слышала, как Боб ищет греческую антологию на кухне. Ей было всё равно. Она легла в постель. Она всегда спала совсем без одежды.

Потерпев поражение на кухне, Боб пришёл в спальню. Констанс лежала в постели, натянув покрывало до шеи.

«Эй, вот она, – радостно сказал Боб, заметив греческую антологию на столике рядом с кроватью. – Я знал, что где-то она должна быть».

Братья Логаны сложили вещи в чемодан. Это заняло около десяти секунд, и они выписались из гостиницы. У одного из братьев Логанов в кармане был пистолет 22-го калибра.

Их машина, которая выглядела куда старее и потрёпаннее, чем три года назад, когда они покинули дом, была припаркована по другую сторону улицы от гостиницы.

Один из братьев положил чемодан в багажник рядом с полной пятигаллонной канистрой горючего. Его братья уже сидели на переднем сиденье машины, когда он пристроился рядом.

«Какой адрес?» – спросили они его.

«Это на Честнат-стрит».

«Он сказал, как туда добраться?»

Они уже заводили этот разговор в гостиничном номере, после того как один из братьев повесил трубку. Просто они повторяли всё снова, потому что это делало их счастливыми. Скоро они вернут свои боулинговые трофеи.

«Да, повернуть здесь налево на Пайн-стрит[51], потом проехать по ней и повернуть, где я скажу. Повернём на Филлмор».

Они медленно ехали по Пайн-стрит к возвращению своих украденных боулинговых трофеев. Они ничего друг другу не говорили. Двое из братьев потерялись в мыслях о том, что они снова увидят свои любимые боулинговые трофеи. Ещё один брат думал об убийстве.

«Ещё одну минутку, – сказал себе Джон. – Посмотрю Джонни Карсона всего ещё одну минутку».

Шли последние минуты программы, которая заканчивалась в час ночи. Джону нравилось выключать Джонни Карсона, не дожидаясь конца программы. Стоило ему посмотреть программу целиком, и он чувствовал себя нехорошо. Ему нравилось контролировать своё телевизоросмотрение, а не быть его пленником, так что он всегда чувствовал себя нехорошо, если смотрел шоу Джонни Карсона целиком. Обычно он смотрел его только двадцать-тридцать минут, и этого было достаточно, чтобы отключиться от дневных забот и захотеть спать.

Он выключил ящик всего за несколько секунд до того, как Джонни Карсон пожелал спокойной ночи миллионам американцев, и Джону совсем не стало плохо. Он был диктатором своего телевизоросмотрения и снова праздновал триумф.

Он выключил свет и пристроился к тёплой спящей фигуре Патриции.

«Спокойной ночи», – сказал он, хотя она не могла его услышать. Миллионы людей слышали, как Джонни Карсон пожелал спокойной ночи.

Братья Логаны припарковали машину по другую сторону улицы от дома, где жили Патриция, Джон, Констанс и Боб. Это было трёхэтажное здание с прачечной на первом этаже. Выше была квартира Патриции и Джона, занимавшая весь второй этаж, и квартира Констанс и Боба на третьем этаже. Дверь с улицы в подъезд запиралась на замок, за ней была лестничная клетка, ведущая к квартирам наверху.

Братья Логаны подошли к зданию. Огляделись. На улице было очень тихо, потому что только-только пробило час ночи. До этого, вечером, движение было активное, но после полуночи оно сошло почти на нет, до случайных отдельных машин.

«Вот этот дом», – сказал никому Логан, потому что его братья уже знали, что это тот дом. Дёрнул дверь. «Заперто», – сказал он.

Один из них полез в карман и достал короткий кусок жёсткого пластика, нечто оставшееся со дней, когда они совершали мелкие преступления, прежде чем нашли свою нишу: ограбление заправочных станций.

Он засунул кусок пластика под замок, толкнул куском пластика язычок и быстрым движением открыл дверь.

Братья Логаны попали внутрь. Они стали осторожно подниматься по лестнице. Было очень темно. Они не хотели шуметь больше, чем необходимо.

«Здесь», - прошептал один из них на полпути к первой квартире.

«Заткнись», - прошептал другой Логан.

Боб присел на постель и принялся читать Констанс греческую антологию.

«Уже поздно», – сказала она, пытаясь мягко протестовать, но пользы от этого не было, потому что Боб её не слышал. Он просто продолжал читать.

«„Полна плетёная корзина стеблей белёсых сельдерея“, – прочёл он ей. Потом сделал паузу и сказал: – Интересно, что такое плетёная корзина. Милая, что такое плетёная корзина?»

«Это корзина, свитая из веток и прутьев», – вздохнула Констанс. Она медленно закрыла глаза. Она лежала на кровати с закрытыми глазами.

«Это та квартира?» – прошептал Логан с пистолетом, когда они добрались до площадки у первой квартиры. На площадке было темно, так что номера на двери не было видно.

«Какой номер?»

Комиксовый Логан, который отвечал на телефон, очень напряжённо думал, пока его брат зажигал спичку, в мерцающем пламени которой на входной двери высветилась медная двойка.

«Номер 1», – внезапно вспомнил он.

«Но здесь номер 2», – послышался шёпот его брата.

«Говорю же, номер 1. Номер 1», – шёпотом.

«Тогда квартира наверху должна быть номер 1», – шёпотом.

«Да, наверняка. Если эта номер 2, тогда номер 1 должен быть наверху», – шёпотом.

«Что номер 2 делает здесь, внизу? Разве номер 1 не должен быть внизу, а номер 2 наверху?» – шёпотом.

«Я только знаю про номер 1. Что там боулинговые трофеи. Пошли наверх, заберём их», – шёпотом.

«Ладно, только, по-моему, это смешно», – шёпотом. Один из братьев Логанов не шептал. Всё, чего он хотел, это банку пива.

Слегка пьяным вечером несколько месяцев назад Патриция и Джон решили подшутить над Констанс и Бобом и поменяли номера квартир, пока тех не было.

Они думали, получится очень смешно, если первая квартира в доме будет под номером 2, а вторая квартира – под номером 1.

Констанс это не показалось смешным. Боб был озадачен. «Я думал, мы живём в квартире 2», – сказал он, уставившись на номер 1 на двери их квартиры. «Всё в порядке», – сказала Констанс.

«Но, по-моему, это странно», – сказал Боб.

«Не думай об этом», – сказала Констанс, которой это не понравилось, но у них как-то не дошли руки поменять номера обратно. Им мешало то одно, то другое. Братья Логаны украдкой поднялись по лестнице к квартире Констанс и Боба.

«Вот и номер 1», – торжествующе прошептал комиксовый Логан.

«Номер 1», – прошептал его брат, доставая из кармана пистолет. Он ни к кому не обращался. Просто сказал это сам себе. Три года – считай, что целая жизнь, пожалуй, так оно и есть. «Номер 1», – снова шёпотом.

Мгновение братья молча стояли перед дверью. Они не двигались. Ничего не говорили. Просто стояли.

«Послушай, Констанс, – сказал Боб. – Здесь есть кое-что про нас». Этими словами Боб привлёк внимание Констанс.

«„Удел Любви – безумия и битвы“», – процитировал греческую антологию Боб в тот момент, когда братья Логаны вышибли входную дверь и ворвались в квартиру, ища боулинговые трофеи, и первый из них, пробежав по коридору в спальню, закричал: «СМЕРТЬ ВОРАМ БОУЛИНГОВЫХ ТРОФЕЕВ!» и застрелил двух человек, один из которых читал книгу, сидя на постели, а другая лежала в кровати и слушала его чтение с закрытыми глазами.

Анакреонт (или Анакреон; 570/559–485/478 год до н.э.) – древнегреческий лирический поэт. Ученые эллинистической Александрии включали его в канонический список Девяти лириков, в который входили такие поэты, как Алкей, Пиндар, Сапфо.

Фрэнк Чёрч (полное имя – Фрэнк Форрестер Чёрч; 1924–1984) – американский юрист и политик-демократ, сенатор от штата Айдахо в 1957–1981 годах. Выдвигался в кандидаты по демократической номинации к президентским выборам 1976 года.

Сан-Франциско – крупный город в штате Калифорния, названный в честь святого Франциска Ассизского. Известен сочетанием викторианской и современной архитектуры, в число его достопримечательностей входят мост «Золотые ворота», остров Алькатрас, система канатных трамваев, башня Койт и чайна-таун.

Алкей (620/626 – после 580 года до н.э.) – древнегреческий лирический поэт.

«История О» – эротический роман французской писательницы Полин Реаж (другой псевдоним – Доминик Ори, настоящее имя – Анна Декло; 1907–1998), опубликован в 1954 году, в откровенной форме повествует о постепенном принятии садомазохистских отношений девушкой по имени О. Роман имел шумный и скандальный успех, подвергался судебному преследованию, в 1975 году экранизирован Жюстом Жакеном.

«Тиффани» – компания, владеющая сетью ювелирных магазинов, славится своими предметами роскоши, особенно известны её изделия с бриллиантами.

Фут – единица измерения длины, принятая в англоязычных странах; 1 фут составляет 30,48 см.

Боулинг (от англ. «to bowl» – «катить») – спортивная игра в шары, которая произошла от игры в кегли. Цель игры – сбить с помощью как можно меньшего количества пускаемых руками шаров кегли, установленные особым образом в конце дорожки. За сбивание кеглей начисляются очки, максимальное количество которых в одной игре составляет 300. В профессиональных лигах у лучших игроков среднее количество очков, набираемых за игру, обычно не ниже 200. (Ср. с упоминаемыми в тексте результатами – 152 и 300 очков.)

Комикс (от англ. «comic» – «смешной») – рисованные истории, рассказы в картинках. В XX веке комикс стал одним из популярных видов массовой культуры. К этому времени комиксы, в основном, утратили комичность, за которую получили название. Основным жанром стали приключения: боевики, детективы, ужасы, фантастика, истории о супергероях.

Миля – единица измерения расстояния; американская миля составляет 1609 м.

Грета Гарбо (настоящее имя – Грета Ловиса Густафссон; 1905–1990) – шведская и американская актриса. За исключением ранних лет своей кинокарьеры, была затворницей, редко подписывала автографы, избегала публичных мероприятий, не присутствовала на премьерах своих фильмов, не отвечала на письма поклонников и не давала интервью. После 1941 года в кино не снималась. В 1954 году получила почётную премию «Оскар» за выдающийся вклад в развитие киноискусства.

Арт-кинотеатр (или артхаусный кинотеатр, англ. «arthouse» – «дом искусств») – кинотеатр, специализирующийся на показе альтернативных художественных фильмов и классики кинематографа. Понятие «артхаус» возникло в 1940-е годы в США, где так стали называть кинотеатры, которые демонстрировали классические довоенные голливудские ленты, а также фильмы иностранного (т.е. не американского) и местного независимого производства.

В США средняя школа подразделяется на младшую (как правило, в промежутке между 6 и 9-м классами) и старшую (9–12 классы).

Округ Марин находится в северной части Калифорнии в непосредственной близости от Сан-Франциско.

Книжное обозрение «Нью-Йорк Таймс», «Субботнее обозрение», «Чикаго Трибьюн», «Лос-Анжелес Таймс» – влиятельные американские печатные издания. «Субботнее обозрение» (до 1951 года «Субботнее обозрение литературы») – специализированное издание, выходившее еженедельно в 1924–1984 годах. Книжное обозрение «Нью-Йорк Таймс» – еженедельное приложение к газете «Нью-Йорк Таймс», посвященное обзору художественной и документальной литературы. «Чикаго Трибьюн» и «Лос-Анжелес Таймс» – газеты, входящие в число изданий США с наибольшими тиражами.

Кинотеатр под открытым небом (или автокинотеатр, англ. «drive-in» – «заезжать») – кинотеатр, рассчитанный на показ фильмов для зрителей, находящихся в автомобилях. Представляет собой парковочную площадку с установленным перед ней экраном больших размеров. Работа таких кинотеатров носит сезонный характер, все сеансы начинаются после захода солнца. Появились в США в 1930-е годы, пик популярности пришёлся на 1950–1960-е годы.

Пол Ньюман (полное имя – Пол Леонард Ньюман; 1925–2008) – американский актёр, режиссёр, продюсер, обладатель многочисленных кинонаград, включая премию «Оскар» и приз Каннского кинофестиваля. Известен также как спортсмен-автогонщик, занявший призовое место в гонке «24 часа Ле-Мана» и выигравший несколько национальных чемпионатов США по автогонкам как водитель и как глава команды.

В 1961 году вышел фильм «Мошенник» (или «Бильярдист», «Катала», англ. «The Hustler»), в котором Пол Ньюман исполнит роль молодого талантливого игрока в пул (пул – разновидность игры в бильярд). Фильм получил 9 номинаций на премию «Оскар», и одержал победу в двух из них: за лучшую операторскую работу и лучшие декорации. Любопытно, что Пол Ньюман снялся в вышедшем в 1975 году детективном триллере «Засасывающий омут» (англ. «Drowning pool»). У англ. «pool» имеется несколько значений, в том числе: «омут», «пул» (игра).

Гора Рашмор – гора в США, находится в горном массиве Блэк-Хилс в Южной Дакоте. Известна тем, что в её гранитной породе высечен гигантский барельеф высотой 18,6 м, содержащий скульптурные портреты четырёх президентов США: Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна.

Издательство «Патнам» – американское издательство, основанное Джорджем Палмером Патнамом в 1838 году.

Лёбовская серия – книжная серия, в которой представлены наиболее известные произведения древней греческой и латинской литературы, в настоящее время выходит в издательстве Гарвардского университета. Серия задумана и первоначально финансировалась банкиром Джеймсом Лёбом (1867–1933). Первый том серии издан в 1912 году, к настоящему времени выпущено более 500 томов. Произведения греческих авторов публикуются в книгах с зеленой обложкой, латинских – с красной; в каждой книге представлены оригинальные тексты с параллельным переводом на английский язык.

Книга мировых рекордов Гиннесса – ежегодный сборник мировых рекордов, достижений человека, животных и природных величин. Впервые опубликована в 1955 году по заказу ирландской пивоваренной компании «Гиннесс».

Фонограф – устройство для воспроизведения звука с пластинок, граммофон, проигрыватель.

ФБР (Федеральное Бюро Расследований) – правоохранительное ведомство при министерстве юстиции США, имеет полномочия расследовать нарушения федерального законодательства и обеспечивать безопасность государства.

Миддл-Форк, Колорадо – в штате Колорадо нет населённого пункта с таким названием. У англ. «fork» есть несколько значений, в том числе – «вилка», «распутье дорог», «рукав реки». Последнее значение используется в названиях верховий многих американских рек, в том числе, расположенных в Колорадо. В этом случае «Миддл-Форк» (англ. «middle fork») – средний рукав, или приток реки.

Скалистые горы – горный хребет на западе США и Канады протяженностью 4830 км. В США Скалистые горы проходят с севера на юг по территории штатов Монтана, Айдахо, Вайоминг, Юта, Колорадо и Нью-Мексико.

Джонни Карсон (полное имя – Джон Уильям Карсон; 1925–2005) – американский журналист, телеведущий и режиссёр, наибольшую известность приобрёл в качестве ведущего телепрограммы «Вечернее шоу» (англ. «Tonight Show»), выходившей на канале NBC в 1962–1992 годах.

Сверхраса – аллюзия на образ сверхчеловека, введённый философом Фридрихом Ницше в произведении «Так говорил Заратустра» для обозначения существа, которое по своему могуществу должно превзойти современного человека настолько, насколько последний превзошёл обезьяну. Сверхчеловек – радикальный эгоцентрик, а также творец, воля которого направляет вектор исторического развития.

Дюйм – единица измерения длины, принятая в англоязычных странах; 1 дюйм составляет 2,54 см.

Американская компания «Крафт» – один из крупнейших в мире производителей упакованных продуктов питания (сыры, печенье, шоколад и т.д.). Сыр пармезан компании «Крафт» продаётся в банках зелёного цвета с логотипом фирмы.

Мэтью Брейди (1875–?) – прокурор округа Сан-Франциско в 1919–1943 годах, участвовал во многих резонансных процессах 1920–1930-х годов, включая дело актёра Роско Арбакла, облавы и аресты коммунистов, доклад Атертона о коррупции в полиции Сан-Франциско. Любопытно, что имя Мэтью Брейди также носил известный австралийский разбойник начала XIX века, у которого было прозвище «разбойник-джентльмен», данное ему за хорошие манеры и доброе отношение к своим жертвам.

Тустеп (от англ. «two-step» – «двойной шаг») – быстрый парный танец, прообраз фокстрота. Появился в начале XX века в США, название происходит от танца вальс-тустеп (англ. «waltz two-step» – «вальс в два шага»).

Все перечисленные города штата Канзас существуют на самом деле.

Эд Макмэхон (полное имя – Эдвард Лео Питер Макмэхон; 1923–2009) – американский комик и телеведущий. Наибольшую известность получило его участие в качестве соведущего на «Вечернем шоу» Джонни Карсона.

Альбукерке – крупнейший город штата Нью-Мексико.

Этиловый (или этилированный) бензин – бензин с добавлением тетраэтилсвинца, присадки к моторному топливу, повышающей его октановое число. Этиловый бензин производился в США до 1986 года, после чего его использование было прекращено в связи с высокой токсичностью.

Кварта – единица объема, принятая в англоязычных странах; 1 американская кварта для жидкостей составляет 0,946 л

Согласно принятой классификации, моторным маслам присваиваются цифровые коды в зависимости от степени вязкости масла: 0, 5, 10, 15, 20, 25, 30, 40, 50 и 60. Масла высокой вязкости (т.е. с большим цифровым кодом) используются летом, низкой – зимой.

Гангстерское кино (от англ. «gangster» – «бандит») — разновидность боевика, криминального фильма, темой которого является организованная преступность. В большинстве классических примеров этого жанра действие происходит в США в 1920–1950-е годы, в период расцвета гангстерских группировок, а главными персонажами выступают преступники и лидеры преступных сообществ, что часто приводит к романтизации их образа жизни.

Гэллап – город в штате Нью-Мексико, самый крупный населённый пункт по пути из Альбукерке во Флагстафф.

Пятигаллонная банда – объем пятигаллонной канистры, давшей банде название, составляет около 19 л. Галлон – единица объема, принятая в англоязычных странах; 1 американский галлон составляет 3,785 л.

В револьверах 22-го калибра используются мелкокалиберные пули диаметром 0,22 дюйма (5,6 мм), обладающие малой мощностью и рассчитанные на стрельбу на короткие расстояния.

Флагстафф и Прескотт – города в штате Аризона.

Филлмор-стрит – улица в Сан-Франциско, названа в честь 13-го президента США Милларда Филлмора. На улице расположено множество магазинов, ресторанов, джаз-клубов.

Появившийся в Италии поджанр вестерна, так называемый спагетти-вестерн, был особенно популярен в 1960–1970-х годах. Некоторые из спагетти-вестернов, снятые режиссёром Серджо Леоне с участием Клинта Иствуда, по различным версиям входят в число лучших вестернов в истории кино.

После Аризоны перемещения братьев отличаются редкой непоследовательностью: Аризона находится на юго-западе США, Коннектикут – на северо-востоке, Оклахома – в центральной части страны, Луизиана – на юге, Индиана – на севере, Алабама – на юге, Аляска – на крайнем северо-западе.

Мыс Барроу – крайняя северная точка США, находится в 14 км от самого северного города США Барроу и в 2078 км от Северного полюса.

Иглу – зимнее жилище эскимосов, куполообразная постройка из уплотнённых ветром снежных или ледяных блоков.

Ворвань – жидкий жир, добываемый из сала морских млекопитающих (китов, тюленей, белух, моржей, дельфинов), а также белого медведя и рыб.

Честнат-стрит – улица в Сан-Франциско. На улице расположено множество магазинов, ресторанов, кафе. Улица пересекается с Филлмор-стрит.

Пайн-стрит – улица в Сан-Франциско, пересекается с Честнат-стрит. Любопытно, что обе улицы имеют «говорящие» названия: Пайн-стрит – Сосновая улица (от англ. «pine» – «сосна»), Честнат-стрит – Каштановая улица (от англ. «chestnut» – «каштан»).