Внизу, в голубой дымке, поблескивал Гудзон, по глади которого скользил белый парус и еле двигался пароход.
Автомобиль поднимался вверх по узкой извилистой дороге. Два пассажира с интересом выглядывали в окошки. Ибо наверху, окруженные облаками, красовались средневековые башенки, каменные крепостные валы, зубчатые стены и древний церковный шпиль, торчащий среди деревьев.
Пассажиры посмотрели друг на друга.
— Начинаю чувствовать себя янки при дворе короля Артура[1], — сказал один, слегка поежившись.
— Рыцари в латах, а? — проворчал другой, массивный и широкоплечий.
Машина остановилась у причудливого вида моста. Из крытой соломой хижины поблизости вышел румяный маленький старичок и молча указал на покачивающуюся над воротами деревянную вывеску, на которой было выведено стилизованными староанглийскими буквами:
Массивный широкоплечий мужчина высунулся из окошка автомобиля и крикнул:
— Мы хотим видеть Друри Лейна![2]
— Да, сэр. — Маленький старичок заковылял вперед. — А ваши пропуска, джентльмены?
Визитеры уставились на него. Первый пассажир молча пожал плечами.
— Мистер Лейн ожидает нас, — сказал широкоплечий мужчина.
— О! — Смотритель моста почесал седую макушку, скрылся в хижине, но вскоре вернулся. — Прошу прощения, джентльмены. Сюда, пожалуйста. — Он подошел к мосту, открыл скрипучие железные ворота и шагнул назад. Машина прокатилась по мосту и начала набирать скорость на чистой гравиевой подъездной аллее.
Проехав через зеленую дубовую рощу, автомобиль выбрался на открытое пространство, где, словно спящий гигант, расстилался замок, прикрепленный к холмам над Гудзоном гранитными стенами. Еще одни массивные ворота с железным засовом со скрипом открылись, и еще один старик шагнул в сторону, прикоснувшись к шапке и весело улыбаясь.
Визитеры оказались на другой дороге, вьющейся мимо ухоженных садов с аккуратными изгородями и усаженной тисовыми деревьями. В садах справа и слева виднелись коттеджи с двускатными крышами, похожие на сказочные домики.
Наконец автомобиль подъехал к самой крепости. Его приближения ожидал очередной старик, опустивший подъемный мост надо рвом с водой. За мостом тут же открылась огромная дубовая дверь высотой в двадцать футов. На пороге, кланяясь и улыбаясь, как будто он наслаждался какой-то тайной шуткой, стоял еще один румяный старичок, облаченный в переливающуюся ливрею.
Выпучив глаза от изумления, мужчины вылезли из автомобиля и загромыхали по железному мосту.
— Окружной прокурор Бруно? Инспектор Тамм? Пожалуйста, сюда. — Пузатый старый слуга бодро затрусил впереди гостей, направляясь прямиком в шестнадцатое столетие.
Приехавшие очутились в огромном зале с массивными балками на потолках, рыцарями в сверкающих доспехах и старинной мебелью. На дальней стене, доминируя даже над этой Валгаллой[3], усмехалась гигантская маска Комедии, а напротив нее хмурилась таких же размеров маска Трагедии — обе были вырезаны из покоробленного временем дуба. Между ними свисал с потолка громадный канделябр из сварочной стали, чьи исполинские свечи, судя по внешнему виду, не ведали об электропроводке.
Из двери в дальней стене шагнула странная фигура — лысый, горбатый, сморщенный старик с бакенбардами и в кожаном фартуке кузнеца. Окружной прокурор и инспектор Тамм посмотрели друг на друга.
— Похоже, здесь одни старики, — пробормотал инспектор.
Старый горбун проворно подбежал приветствовать их.
— Добрый день, джентльмены. Добро пожаловать в «Гамлет». — Его речь была скрипучей и медлительной, как будто ему вообще редко приходилось говорить. — Брысь, Фальстаф![4] — приказал он старику в ливрее.
Окружной прокурор открыл глаза еще шире.
— Фальстаф! — простонал он. — Его не могут так звать!
Горбун взъерошил бакенбарды:
— Нет, сэр. Его зовут Джек Пинна — он актер. Фальстафом его называет мистер Друри. Сюда, пожалуйста.
Горбун проводил их по отзывающемуся гулким стуком полу к маленькому порталу, откуда он появился, притронулся к стене, и дверь скользнула в сторону. Лифт в таком архаичном месте! Наклонив головы, они вошли в кабину вслед за своим гидом. Кабина поднялась и бесшумно остановилась, еще одна дверь тут же отодвинулась, и горбун объявил:
— Личные апартаменты мистера Лейна.
Все было таким же массивным, старым и напоминающим о елизаветинской Англии[5]. Кожа и дуб, дуб и камень. В камине шириной в двенадцать футов, увенчанном толстой балкой, потемневшей от дыма и времени, горел огонь. Это обрадовало прокурора Бруно, так как в помещении было холодновато.
По знаку их провожатого они опустились в просторные старые кресла. Горбун стоял у стены, теребя бороду, потом пошевелился и четко произнес:
— Мистер Друри Лейн.
Посетители поднялись. Высокий мужчина стоял на пороге, глядя на них. Горбун снова отвесил поклон, на его морщинистом старом лице мелькнула усмешка. К своему ужасу, инспектор и окружной прокурор поклонились также.
Мистер Друри Лейн шагнул в комнату и протянул бледную мускулистую руку:
— Рад вас видеть, джентльмены. Пожалуйста, садитесь.
Бруно посмотрел в серо-зеленые спокойные глаза и начал говорить, с удивлением заметив, что глаза тут же устремились на его губы.
— Спасибо, что согласились принять инспектора Тамма и меня, мистер Лейн, — пробормотал он. — Мы… ну, мы просто не знаем, что сказать. У вас удивительное поместье, сэр.
— Удивительное на первый взгляд, мистер Бруно, и только потому, что оно представляет глазу двадцатого столетия, пресыщенному современной практичностью, анахронистическую причудливость. — Голос актера был безмятежным, как и его глаза, но он казался Бруно богаче любого голоса, какой ему доводилось слышать. — При более близком знакомстве вы полюбите его, как люблю я. «Гамлет», как сказал один из моих друзей, — это театральный задник, сценический эффект которого подчеркивают обрамляющие его живописные холмы. Но для меня он живет и дышит, будучи осколком лучшего, что было в старой Англии… Куоси!
Горбун шагнул к актеру. Рука Лейна погладила горб старика.
— Джентльмены, это Куоси — мой друг и, уверяю вас, гений. Он сорок лет был моим гримером.
Куоси снова поклонился, и оба визитера каким-то таинственным образом ощутили тесную связь между этими двумя совершенно не похожими друг на друга личностями. Бруно и Тамм заговорили одновременно, глаза Лейна перебегали с губ одного на губы другого, и его бесстрастное лицо озарила улыбка.
— Пожалуйста, порознь, джентльмены. Понимаете, я абсолютно глухой и могу читать только по одним губам — новейшее достижение, которым я очень горжусь.
Гости пробормотали извинения, а Лейн придвинул себе самое старое кресло и сел лицом к ним. Как отметил про себя инспектор Тамм, Лейн поставил кресло таким образом, чтобы его лицо оставалось в тени, в то время как на лица гостей падал свет пламени. Уголком глаза Тамм видел, как Куоси, похожий на угловатую коричневую горгулью, опустился на стул у дальней стены. Бруно прочистил горло.
— Инспектор Тамм и я чувствуем, мистер Лейн, что позволили себе лишнее, явившись к вам таким образом. Конечно, я не стал бы присылать вам телеграмму, если бы вы в вашем удивительном письме не раскрыли для нас дело Креймера.
— Едва ли таком уж удивительном, мистер Бруно. — Звучный неторопливый голос доносился из глубин похожего на трон кресла. — Мои действия не совсем беспрецедентны. Вспомните серию писем, которые Эдгар Аллан По отправил в нью-йоркские газеты, предлагая разгадку тайны убийства Мэри Роджерс[6]. Анализируя дело Креймера, я пришел к выводу, что правда завуалирована тремя фактами, не имеющими с ней ничего общего. Но мы отклонились от темы, джентльмены. Вы хотели посоветоваться со мной насчет убийства Лонгстрита?
— Вы уверены, мистер Лейн, что инспектор и я… Ну, нам известно, как вы заняты.
— Я никогда не бываю слишком занят, чтобы не участвовать в столь увлекательной разновидности драмы, мистер Бруно. — В голосе актера послышалось легкое оживление. — Только после моего вынужденного ухода со сцены я начал сознавать, какой театральной может быть жизнь. Театральные подмостки тесны и ограниченны. Персонажи пьес, как говорил Меркуцио[7] о снах, «плоды бездельницы-мечты и спящего досужего сознанья»[8]. — Теперь в голосе Лейна звучала магия, заставившая визитеров вздрогнуть. — В то время как персонажи реальной жизни в моменты страсти представляют собой куда более глубокие аспекты драмы. Про них не скажешь, что «их вещество — как воздух, а скачки — как взрывы ветра»[9].
— Да, сейчас я понимаю, — медленно произнес окружной прокурор.
— Преступление — насильственное преступление, вызванное всепоглощающей эмоцией, — человеческая драма в наиболее рафинированном виде. Всю свою жизнь, в компании моих выдающихся братьев и сестер по профессии — таких как Моджеска[10], Эдвин Бут[11], Ада Рехан[12] и другие, — он печально улыбнулся, — я интерпретировал синтетические эмоциональные кульминации. Теперь я намерен интерпретировать реальные. Думаю, я обладаю уникальной экипировкой для этой цели. Я бессчетное число раз убивал на сцене, плел заговоры, терзался муками совести. Я играл Макбета и Гамлета, не говоря уже о менее значительных персонажах. И как ребенок, впервые видящий одно из простейших чудес света, я только что осознал, что мир полон Макбетов и Гамлетов. Банально, но факт… Ранее я повиновался кукольнику, дергающему за нитки марионеток, а теперь испытываю желание делать это сам — быть в большей степени автором, чем актер, играющий в созданной кем-то другим драме. Этому способствует все, даже мой злосчастный недуг… — он коснулся уха худым пальцем, — обостряет умение сосредотачиваться. Мне стоит только закрыть глаза — и я оказываюсь в мире без звуков и какого-либо физического беспокойства…
Инспектор Тамм выглядел озадаченным — он казался поглощенным эмоциями, чуждыми его практичной натуре. Возможно, он переживал момент преклонения перед актерским мастерством.
— Надеюсь, вам ясно, что я имею в виду, — продолжал мелодичный голос. — Я обладаю способностью к концентрации, пониманию, проникновению в суть. Думаю, я могу претендовать и на талант дедуктивного мышления.
Бруно кашлянул. Глаза актера были прикованы к его губам.
— Боюсь, мистер Лейн, наша маленькая проблема не достигает… э-э-э… уровня ваших детективных амбиций. Это всего лишь обычное дело об убийстве…
— Кажется, я выразился не вполне понятно. — В голосе послышались нотки юмора. — Обычное дело об убийстве, мистер Бруно? По-вашему, меня устроит только фантастическое?
— Ну, — внезапно заговорил инспектор Тамм, — обычное или фантастическое, это дело весьма замысловатое, и мистер Бруно полагал, что оно вас заинтересует. Вы читали газетные статьи о нем?
— Да. Но они путаные и бессмысленные. Я предпочитаю подходить к проблеме без предубеждения. Пожалуйста, инспектор, дайте мне подробный отчет об этом деле, со всеми побочными обстоятельствами, какими бы незначительными они ни казались. Иными словами, сообщите мне все.
Бруно и Тамм обменялись взглядом. Потом прокурор кивнул, и некрасивое лицо инспектора напряглось, готовясь к повествованию.
Стены комнаты словно раздвинулись, а огонь потускнел, как будто регулируемый космическим реостатом. «Гамлет», мистер Друри Лейн, запахи старых вещей, времен и людей внимали ворчливому голосу инспектора.
В предыдущую пятницу, во второй половине дня (как гласит история, изложенная инспектором Таммом и дополненная отдельными фразами окружного прокурора), два человека — мужчина и женщина — сидели, крепко обнявшись, в гостиной апартаментов отеля «Грант» на углу 42-й улицы и Восьмой авеню в Нью-Йорке.
Мужчину звали Харли Лонгстрит. Это был высокий человек средних лет, с некогда могучей фигурой, изрядно потрепанной годами беспутной жизни, и нездоровой краснотой лица, одетый в костюм из твида. Женщина по имени Черри Браун — звезда оперетты — была смуглой брюнеткой со сверкающими черными глазами, свидетельствующими о дерзкой и страстной натуре.
Лонгстрит поцеловал ее влажными губами, и она свернулась калачиком в его объятиях.
— Надеюсь, они никогда не придут.
— Значит, тебе нравится любовь старика вроде меня? — Мужчина отпустил ее и расправил мышцы с гордостью атлета, каким он был ранее. — Они скоро будут здесь. Поверь мне, сестренка, когда я велю Джонни де Витту прыгать, он прыгает!
— Но зачем было тащить его сюда со всей унылой компанией, если они не хотели приходить?
— Потому что я хочу видеть, как он выкручивается. Он меня на дух не переносит, и мне нравится на это смотреть. Ладно, черт с ним.
Лонгстрит бесцеремонно сбросил женщину с колен, пересек комнату и налил себе выпивку из одной из стоящих в баре бутылок. Женщина наблюдала за ним с кошачьей леностью.
— Иногда я тебя не понимаю. Почему тебе доставляет удовольствие его мучить? — Она пожала белыми плечами. — Ну, это твое дело.
Лонгстрит запрокинул голову и залпом осушил стакан. Его голова еще не успела снова принять вертикальное положение, когда актриса добавила равнодушным тоном:
— А миссис де Витт тоже придет?
Мужчина поставил стакан:
— Почему бы и нет? Не начинай снова цепляться к ней, Черри. Я сто раз говорил тебе, что между нами ничего нет и никогда не было.
— Не думай, что меня это заботит. — Она засмеялась. — Но было бы в твоем духе украсть заодно и его жену… Кто еще придет?
Лонгстрит скорчил гримасу:
— Отличная команда. Господи, до чего же мне не терпится увидеть, как вытягивается и без того длинная ханжеская физиономия де Витта!.. Придет этот парень, Эйхерн, его правая рука в Уэст-Инглвуде, — настоящая старая баба, вечно жалующаяся на свой живот. Живот! — Он посмотрел на собственное солидное брюшко. — У этих чертовых святош всегда нелады с кишками — не то что у Лонги, дорогая! Придет малютка Жанна де Витт — она тоже меня ненавидит, но папаша заставит ее прийти, так что компания соберется славная. Особенно когда появится ее дружок, похожий на Фрэнка Мерриуэлла[13], — Кит Лорд.
— Он славный мальчик, Харл.
Лонгстрит сердито уставился на нее:
— Славный мальчик! Назойливый педант — вот он кто! Не могу видеть этого елейного козленка в офисе! Нужно было заставить де Витта вышвырнуть его в тот раз… — Потом этот швейцарский поедатель сыра — Луи Эмпериаль. — Он неприятно усмехнулся. — Я рассказывал тебе о нем — друг де Витта, приехавший в Штаты по делам… И конечно, Майк Коллинз.
Услышав звонок, Черри вскочила и подбежала к двери.
— Поллукс, старина! Входи!
Франтоватый пожилой мужчина со смуглым лицом, редкими напомаженными волосами и вощеными усами обнял актрису. Лонгстрит поднялся с угрожающим ворчанием. Черри Браун покраснела, отодвинула от себя гостя и стала поправлять прическу.
— Помнишь моего старинного приятеля, Великого Поллукса, читающего мысли? — Ее голос звучал весело. — Пожмите друг другу руки.
Поллукс нехотя повиновался и тут же направился к бару. Лонгстрит пожал плечами и вернулся к своему креслу, но тут же поднялся, когда в дверь позвонили снова, и Черри впустила маленькую группу людей.
Первым неуверенно вошел маленький пожилой человечек с седыми волосами и усами щеточкой. Лицо Лонгстрита прояснилось, он шагнул вперед, буквально излучая сердечность, и стиснул руку маленького человечка, рассыпаясь в приветствиях. Джон О. де Витт покраснел и полузакрыл глаза, словно от боли. Двое мужчин являли собой яркий контраст: де Витт — сдержанный, настороженный, нерешительный; Лонгстрит — массивный, уверенный и властный.
Де Витт отпрянул от Лонгстрита, когда тот прошел мимо поздороваться с другими членами группы.
— Ферн! Какой приятный сюрприз! — обратился он к увядшей располневшей женщине испанского типа с едва заметными следами былой красоты на тщательно лакированном лице — жене де Витта.
Жанна де Витт — смуглая миниатюрная девушка — холодно кивнула и теснее прижалась к своему провожатому, Кристоферу Лорду, — высокому молодому блондину. Лонгстрит абсолютно игнорировал его и обменялся рукопожатиями с Эйхерном и Эмпериалем — крупным, хорошо одетым мужчиной сугубо латинской внешности.
— Майк! — Шагнув вперед, Лонгстрит похлопал по спине широкоплечего мужчину, только что неуклюже протиснувшегося в дверь.
Майкл Коллинз был мускулистым ирландцем со свиными глазками и, очевидно, раз и навсегда зафиксированным на лице выражением враждебности. Пробормотав приветствие, он окинул остальных неприязненным взглядом. Лонгстрит стиснул ему руку; его глаза блеснули.
— Не пугай эту компанию, Майк, — хрипло шепнул он. — Я же говорил тебе, что пригласил де Витта, чтобы все уладить. Лучше выпей что-нибудь — тебе это пойдет на пользу.
Коллинз освободил руку и молча двинулся к буфету.
Появились официанты. Лед позвякивал в бокалах, наполненных янтарным напитком. Группа де Витта в основном хранила вежливое, но напряженное молчание. Сам де Витт сел на край стула, бледный и бесстрастный, машинально потягивая коктейль. Но костяшки его пальцев, сжимавших высокий бокал, были белыми.
Лонгстрит обнял одной рукой Черри Браун, внезапно ставшую скромной и робкой, и громогласно потребовал внимания.
— Друзья! Вы все знаете, почему находитесь здесь. Сегодня у старого Харли Лонгстрита — фактически, у всей фирмы «Де Витт и Лонгстрит», а также их друзей и доброжелателей — большой праздник! — Его голос стал громче, лицо — краснее, а глаза прищурились. — Имею честь представить вам будущую миссис Лонгстрит!
Послышалось вежливое бормотание. Де Витт встал, чопорно поклонился актрисе и холодно пожал руку Лонгстриту. Луи Эмпериаль шагнул вперед и галантно склонился над наманикюренными пальчиками актрисы, коснувшись их губами и одновременно по-военному щелкнув каблуками. Миссис де Витт, сидевшая рядом с мужем, стиснула носовой платок и сделала неубедительную попытку улыбнуться. Поллукс, пошатываясь, отошел от бара и неуклюже обнял Черри за талию. Лонгстрит без лишних церемоний отодвинул его от актрисы, и бедняга поплелся назад к бутылкам, пьяно бормоча себе под нос.
Женщины восторгались огромным сверкающим бриллиантом на левой руке Черри. Официанты вносили в комнату столы и посуду.
Гости ели без энтузиазма. Поллукс включил радио — зазвучала музыка, и последовали танцы, такие же вялые, как и застолье. Только Лонгстрит веселился, как мальчишка. Он шутливо обнял Жанну де Витт, но светловолосый Кристофер встал между ними, и молодая пара уплыла в танце. Лонгстрит усмехнулся и стал танцевать с Черри.
Без четверти шесть Лонгстрит выключил радио и возбужденно объявил:
— Забыл сказать, что устраиваю маленькую вечеринку в моем поместье в Уэст-Инглвуде. Сюрприз, верно? Приглашаются все! Ты тоже, Майк. И вы, Поллукс, или как вас там, можете читать наши мысли. — Он посмотрел на часы. — Если выйдем сейчас, можем успеть на поезд. Пошевеливайтесь!
Де Витт сдавленным голосом попытался отказаться, сославшись на другие планы и собственных гостей. Лонгстрит свирепо уставился на него:
— Я сказал, все!
Эмпериаль пожал плечами и улыбнулся. Лорд с презрением разглядывал Лонгстрита, потом озадаченно посмотрел на де Витта…
Ровно без десяти шесть вся компания покинула апартаменты Черри Браун, усеянные бутылками, салфетками и прочим мусором. Когда они спустились на лифте в вестибюль отеля, Лонгстрит вызвал швейцара, потребовав вечернюю газету и такси. Они вышли на 42-ю улицу. Швейцар отчаянно свистел, пытаясь остановить такси. Улица была забита медленно ползущим транспортом; в небе собирались грозовые тучи. Недели сухой и жаркой погоды уступали место дождям.
Ливень начался так внезапно и с такой силой, что пешеходы и транспорт заметались из стороны в сторону.
Швейцар бешено сигналил, беспомощно оглядываясь на Лонгстрита. Группа укрылась под навесом ювелирного магазина возле угла с Восьмой авеню. Де Витт придвинулся ближе к Лонгстриту.
— Пока я не забыл. Насчет жалобы Вебера. Вам не кажется, что следует принять мое предложение? — Он протянул партнеру конверт.
Лонгстрит, обнимавший правой рукой талию Черри Браун, достал из левого кармана пиджака серебряный футляр для очков, отпустил Черри, водрузил очки на переносицу, вынул из конверта бумагу с отпечатанным текстом и небрежно пробежал его глазами, покуда де Витт ждал с полуопущенными веками.
— Ничего не надо делать, — фыркнул Лонгстрит и бросил письмо де Витту. Маленький человечек не смог его поймать, и оно упало на мокрый тротуар. Бледный как смерть де Витт наклонился и подобрал письмо. — Веберу придется с этим примириться — я не изменю своего мнения. Оно окончательное, так что больше не беспокойте меня по этому поводу.
— Идет трамвай! — крикнул Поллукс. — Давайте сядем в него!
Красный вагон с трудом продвигался по улице. Лонгстрит снял очки, положил их в футляр, а футляр в левый карман, оставив в нем руку, и махнул правой рукой.
— К черту такси! — заявил он. — Поедем на трамвае!
Вагон со скрипом остановился. Промокшие люди устремились к открывающейся задней двери. Компания Лонгстрита метнулась в толпу, пробиваясь к входу. Черри Браун все еще висела на левой руке Лонгстрита, которую он по-прежнему держал в кармане.
Наконец они добрались до ступенек.
— Поживей с посадкой! — раздался хриплый голос кондуктора.
Де Витт втиснулся между массивными телами Эйхерна и Эмпериаля. Они начали подниматься в вагон. Эмпериаль галантно попытался пропустить вперед миссис де Витт, потом вытянул шею в сторону Эйхерна и произнес
Теперь они находились на задней площадке, пробиваясь локтями и коленями мимо сиденья кондуктора. Лонгстрит стоял у внутренней ступеньки. Черри Браун отпустила его левую руку, чтобы следовать за остальными.
Кондуктору наконец удалось втолкнуть пассажиров в вагон и закрыть желтые двойные двери. Задняя площадка была набита людьми, которые размахивали деньгами, но кондуктор не принимал их, пока двери не закрылись, и он не просигналил вагоновожатому, что можно ехать дальше. Разочарованная толпа, оставшаяся снаружи, ежилась под дождем.
Лонгстрит покачивался вместе с вагоном, сжимая долларовую купюру в правом кулаке над головами других пассажиров на задней площадке. Все окна были закрыты, и в вагоне царила невыносимая духота.
Продолжая выкрикивать команды, кондуктор выхватил купюру из руки Лонгстрита. Толпа напирала, и Лонгстрит рычал, как разъяренный медведь, но наконец получил сдачу и начал пробиваться к остальным. Черри Браун стояла впереди группы в самой середине вагона — она вцепилась в его правую руку и придвинулась ближе. Лонгстрит потянулся к петле на перекладине сверху.
Трамвай двигался в направлении Девятой авеню. Ливень за окнами усиливался.
Сунув руку в карман, Лонгстрит нащупал футляр для очков. Внезапно выругавшись, он вытащил из кармана руку с серебряным футляром.
— В чем дело, Харл? — спросила Черри.
Лонгстрит обследовал свою левую руку — ладонь и пальцы кровоточили в нескольких местах. Его глаза блуждали, массивное лицо подергивалось, дыхание с трудом вырывалось изо рта.
— Должно быть, чем-то порезался, — отозвался он.
Вагон дернулся и остановился — люди начали валиться вперед. Лонгстрит инстинктивно ухватился левой рукой за петлю, а Черри протянула ему правую руку для поддержки. Трамвай проехал еще несколько футов. Промокнув кровоточащую руку носовым платком, Лонгстрит спрятал его в карман брюк, вынул из футляра очки, засунул футляр в карман и попытался развернуть сложенную газету, которую держал под мышкой. Все его движения были неуверенными, как будто он находился в тумане.
Трамвай остановился на Девятой авеню. Толпа снаружи начала колотить в закрытые двери, но кондуктор покачал головой, и вагон пополз дальше.
Внезапно Лонгстрит отпустил петлю, уронил газету, прикоснулся ко лбу и застонал, как от сильной боли. Черри Браун, не выпуская его правую руку, повернулась, словно собираясь позвать на помощь.
Теперь трамвай находился между Девятой и Десятой авеню, с трудом двигаясь в потоке транспорта.
Лонгстрит конвульсивно дернулся, выпучил глаза, как испуганный ребенок, и рухнул на колени молодой женщины, сидящей впереди него.
Коренастый мужчина средних лет, стоящий слева от Лонгстрита и разговаривающий с сидящей женщиной — сильно нарумяненной хорошенькой брюнеткой, — дернул Лонгстрита за руку.
— Немедленно поднимайтесь! Где вы, по-вашему, находитесь? — сердито рявкнул он.
Но Лонгстрит соскользнул с колен молодой женщины на пол вагона. Черри закричала.
На какой-то миг воцарилось молчание, затем компания Лонгстрита стала протискиваться к месту происшествия.
— Что случилось?
— Лонгстрит упал.
— Он пьян?
— Держите ее — она сейчас свалится в обморок.
Майкл Коллинз подхватил пошатнувшуюся актрису.
Нарумяненная брюнетка и ее коренастый спутник испуганно молчали. Девушка вскочила с сиденья, схватила мужчину за руку и с ужасом уставилась на Лонгстрита.
— Почему никто ничего не делает? — взвизгнула она. — Посмотрите на его глаза! Он… он… — Она вздрогнула и зарылась лицом в пиджак своего спутника.
Де Витт стоял неподвижно, стиснув маленькие кулаки. Эйхерн и Кристофер Лорд подняли тяжелое тело Лонгстрита и втащили его на сиденье, освобожденное девушкой. Пожилой итальянец быстро встал и помог уложить тело на сиденье. Глаза Лонгстрита были неподвижны, рот приоткрыт, с губ стекала пена.
Шум распространился по всему вагону. Послышался властный окрик, и толпа расступилась достаточно, чтобы пропустить широкоплечего полицейского с сержантскими нашивками на рукаве, который ехал на передней площадке рядом с вагоновожатым. Трамвай остановился, и вагоновожатый с кондуктором поспешили к месту происшествия.
Сержант грубо растолкал группу Лонгстрита и склонился над телом, которое снова дернулось и осталось неподвижным. Полицейский выпрямился.
— Он мертв.
Его взгляд устремился на левую руку Лонгстрита. На ладони и пальцах виднелись засохшие струйки крови, стекавшие из крошечных колотых ранок, кожа вокруг которых слегка распухла.
— Похоже на убийство. Ну-ка, отойдите подальше.
Сержант с подозрением разглядывал членов группы. Они сгрудились вместе, словно ища друг у друга защиты.
— Пусть никто не выходит из вагона, понятно? — рявкнул сержант. — Эй, вы! — Он подозвал вагоновожатого. — Не двигайте трамвай ни на фут. Возвращайтесь на свое место, но держите окна и двери закрытыми, ясно? — Вагоновожатый скрылся. — Эй, кондуктор! — окликнул сержант. — Бегите на угол Десятой авеню и скажите регулировщику, чтобы он позвонил в местный участок и велел им сообщить о случившемся инспектору Тамму в Главное полицейское управление… Нет, я сам вас выпущу. Не хочу, чтобы кто-нибудь ускользнул через открытую дверь.
Сержант проводил кондуктора к задней площадке, открыл рычагом двойные двери и закрыл их, как только кондуктор шагнул в дождь и побежал в сторону Десятой авеню.
— Следите, чтобы никто не прикасался к этим дверям, — обратился сержант к высокому и крепкому пассажиру на площадке. Тот кивнул, и сержант вернулся к телу Лонгстрита.
Позади трамвая гудели автомобили, и слышалась громкая ругань. Испуганные пассажиры видели людей снаружи, прижимавших лица к запотевшим окнам.
— Эй, сержант! — крикнул высокий мужчина. — Коп хочет войти!
— Одну минуту! — Сержант снова подошел к площадке и впустил регулировщика, который отдал честь и сказал:
— Я дежурю на Девятой авеню. Что случилось, сержант? Нужна помощь?
— Похоже, здесь кое-кого замочили. — Сержант закрыл двери. — Думаю, вы мне понадобитесь. Я уже послал человека позвонить в участок и сообщить инспектору Тамму. Идите к передней двери и следите, чтобы никто не входил и не выходил.
Они вместе двинулись вперед — регулировщик расталкивал пассажиров, пробираясь к передней площадке.
Сержант остановился возле тела Лонгстрита и огляделся вокруг.
— Ну, кто первый? — осведомился он. — Кто занимал эти сиденья? — Молодая женщина и пожилой итальянец заговорили одновременно. — Давайте по очереди. Как ваше имя?
— Эмили Джуэтт, — ответила девушка. — Я стенографистка и возвращаюсь домой с работы. Этот человек свалился мне на колени. Я встала и уступила ему место.
— Как насчет вас, Муссолини?
— Меня зовут Антонио Фонтана. Я ничего не видел. Этот человек упал, и я встал, чтобы освободить для него место, — ответил итальянец.
— Этот человек стоял рядом с вами?
Де Витт протиснулся вперед. Он был абсолютно спокоен.
— Я объясню вам, что произошло, сержант. Это Харли Лонгстрит, мой деловой партнер. Мы направлялись на вечеринку…
— Значит, на вечеринку? — Сержант окинул группу угрюмым взглядом. — Ничего себе вечеринка. Приятная и дружеская. Лучше поберегите дыхание, мистер. Расскажете все инспектору Тамму. Вот идет кондуктор с еще одним копом.
Он поспешил к задней площадке. Кондуктор, с козырька фуражки которого стекала вода, стучал в задние двери. Рядом с ним стоял полицейский. Сержант открыл двери и, впустив кондуктора и полицейского, тут же закрыл их снова.
Полицейский прикоснулся к фуражке:
— Моя фамилия Морроу. Я дежурю на Десятой авеню.
— О'кей. Я сержант Даффи из 18-го участка, — ворчливо представился сержант. — Вы позвонили в управление?
— Да, и в участок гоже. Инспектор Тамм и местные детективы будут здесь с минуты на минуту. Инспектор сказал, чтобы трамвай отвели в парк Зеленых линий на углу 42-й улицы и Двенадцатой авеню. Он встретит вас там. Велел не трогать тело. Я также вызвал скорую.
— Она уже не понадобится. Оставайтесь у этой двери, Морроу, и никого не выпускайте.
Даффи повернулся к высокому мужчине на задней площадке:
— Кто-нибудь пытался выйти? Дверь открывали?
— Нет. — Это подтвердил хор других пассажиров.
Даффи направился к передней площадке.
— Вагоновожатый, отведите трамвай в парк Зеленых линий.
— Это не наш парк, сержант, — отозвался вагоновожатый — молодой краснолицый ирландец. — Наша компания «Трамвайные линии Третьей авеню». Мы не…
— Делайте что вам говорят, — с отвращением прервал сержант Даффи и повернулся к регулировщику с Девятой авеню: — Расчистите путь свистком… как вас там?
— Ситтенфилд, жетон номер 8638.
— Вы отвечаете за эту дверь, Ситтенфилд. Кто-нибудь пробовал выйти?
— Нет, сержант.
— Вагоновожатый, кто-нибудь пытался выйти до прихода Ситтенфилда?
— Нет.
— Ладно. Поехали.
Он вернулся к телу, и вагон двинулся вперед. Черри Браун тихо стонала; Поллукс гладил ее руку; де Витт с мрачным видом стоял над телом Лонгстрита, как на страже.
Трамвай въехал в просторное депо Зеленых линий, где его поджидала молчаливая группа людей в штатском. Снаружи продолжался ливень.
Гигант с седыми волосами, массивной челюстью и проницательными серыми глазами на некрасивом, но приятном лице постучал в заднюю дверь. Полицейский Морроу позвал сержанта Даффи, который, узнав исполинскую фигуру инспектора Тамма, надавил на рычаг. Двойные двери открылись. Инспектор поднялся на площадку, знаком велел Даффи закрыть двери и направился внутрь вагона.
— Ничего себе, — промолвил он, бросив взгляд на мертвеца. — Даффи, что здесь произошло?
Сержант зашептал инспектору на ухо.
— Лонгстрит? — переспросил Тамм. — Финансист… Ну, кто здесь Эмили Джуэтт?
Девушка шагнула вперед вместе со своим широкоплечим спутником, который устремил воинственный взгляд на инспектора.
— Значит, вы видели, мисс, как этот человек упал. Вы заметили что-нибудь необычное до того, как это случилось?
— Да, сэр! — возбужденно ответила девушка. — Я видела, как он сунул руку в карман, чтобы достать очки, но, должно быть, порезался, так как выдернул руку, которая кровоточила.
— В какой карман он полез?
— В левый карман пиджака.
— Когда это произошло?
— Перед тем как трамвай остановился на Девятой авеню.
— И как давно это было?
— Ну… — Девушка сдвинула тонкие брови. — Мы добирались в депо минут пять, трамвай тронулся примерно через пять минут после того, как этот человек упал, а руку он порезал минуты за две-три до того.
— Значит, меньше пятнадцати минут назад. Левый карман… — Тамм присел на корточки, достал из заднего кармана брюк фонарик, оттянул ткань левого кармана пиджака мертвеца, направил луч внутрь и удовлетворенно хмыкнул. Отложив фонарик, он вынул большой перочинный нож и осторожно разрезал боковой шов накладного кармана. В луче фонарика блеснули два предмета.
Тамм обследовал их, не вынимая из разрезанного кармана. Первым был серебряный футляр для очков. Он бросил взгляд на мертвеца, убедившись, что тот носил очки, теперь слегка сдвинувшиеся на его синевато-багровом носу.
Инспектор снова перенес внимание на карман. Второй предмет выглядел весьма причудливо. Это был маленький шарик из пробки диаметром в дюйм, пронзенный не менее чем пятьюдесятью обычными иголками, кончики которых торчали на четверть дюйма, увеличивая общий диаметр, и были покрыты каким-то красно-коричневым веществом. Подцепив пробку острием ножа, Тамм повертел ее в разные стороны. Кончики иголок с другой стороны покрывало то же липкое вещество, похожее на деготь. Инспектор наклонился и понюхал шарик.
— Пахнет выдохшимся табаком, — сказал он Даффи, наблюдавшему за ним. — Я не стал бы трогать эту штуку голыми руками даже за годовое жалованье.
Выпрямившись, Тамм пошарил в собственных карманах и извлек пинцет и пачку сигарет. Высыпав сигареты в карман, он ухватил пинцетом пробковый шар, вытянул его из кармана Лонгстрита, бросил в пустую пачку и что-то шепнул Даффи. Сержант отошел и вернулся с газетой. Инспектор завернул пачку в несколько слоев газетной бумаги и протянул ее Даффи.
— Обращайтесь с этим как с динамитом, сержант, — мрачно произнес он. — Вы за это отвечаете.
Сержант застыл, держа пакет в вытянутой руке. Инспектор Тамм, игнорируя напряженные взгляды членов компании Лонгстрита, двинулся вперед. Опросив вагоновожатого и пассажиров, стоящих ближе к передней двери, он вернулся и повторил ту же процедуру с кондуктором и пассажирами на задней площадке.
— Нам повезло, сержант, — сказал инспектор, подойдя к Даффи. — Никто не выходил из трамвая после остановки на Восьмой авеню. Значит, эта птичка еще здесь… Отправьте Морроу и Ситтенфилда назад на их посты — у нас здесь достаточно людей — и поставьте кордон снаружи. Я хочу освободить вагон.
Даффи, все еще держа смертоносный пакет, вышел из трамвая. Кондуктор сразу же закрыл за ним двери.
Спустя пять минут задние двери открылись снова. От железной ступеньки снаружи к лестнице с другой стороны депо выстроились два ряда полицейских и детективов. Инспектор Тамм отсортировал членов компании Лонгстрита, которые молча выходили из вагона и препровождались через кордон в кабинет на втором этаже здания. Дверь комнаты закрыли, снаружи занял пост полицейский, а внутри за группой наблюдали два детектива.
После этого инспектор проконтролировал выход из трамвая остальных пассажиров, которые прошли через тот же кордон в общую комнату на втором этаже, охраняемую полудюжиной детективов.
Инспектор Тамм остался в пустом вагоне наедине с мертвым телом, распластавшимся на сиденье. Он задумчиво разглядывал искаженное лицо, открытые глаза с расширенными зрачками. Звук подъехавшей машины скорой помощи пробудил его от размышлений. В депо вошли два молодых человека в белом, сопровождаемые низеньким толстяком в старомодных очках с золотой оправой и древней серой шляпе с полями, загнутыми сзади и опущенными спереди.
Тамм открыл рычагом заднюю дверь и высунул голову наружу:
— Сюда, доктор Шиллинг!
Судмедэксперт округа Нью-Йорк поднялся в вагон с двумя ассистентами. Когда доктор Шиллинг склонился над мертвым телом, инспектор Тамм осторожно сунул руку в левый накладной карман мертвеца и вынул оттуда серебряный футляр для очков.
Доктор Шиллинг выпрямился:
— Куда можно отнести труп, инспектор?
— Наверх. — В глазах Тамма мелькнули искорки мрачного юмора. — Отнесите его в кабинет, где ждет вся компания. Это будет интересно.
Покуда доктор Шиллинг наблюдал за выносом тела, Тамм подозвал детектива.
— Я хочу, чтобы вы кое-что сделали, лейтенант. Прочешите вагон частым гребешком и подберите все, что там осталось. Потом пройдите по маршруту компании Лонгстрита и других пассажиров, когда они шли через кордон. Убедитесь, что никто ничего не выбросил. Желаю успеха, Пибоди.
Лейтенант усмехнулся и повернулся на каблуках.
— Пошли со мной, сержант, — сказал инспектор.
Даффи, осторожно держащий завернутое в газету оружие, кисло улыбнулся и последовал за инспектором вверх по лестнице на второй этаж.
Комната на верхнем этаже депо выглядела неприветливо. Вдоль четырех стен установили скамьи, на которых молча сидели сопровождавшие Лонгстрита люди.
Доктор Шиллинг, шедший впереди двух ассистентов, которые несли труп на носилках, вошел в комнату следом за инспектором Таммом и сержантом Даффи. Он велел поставить ширму, и три медика с носилками скрылись за ней. Ни один посторонний звук не прерывал этот ритуал, руководимый бодрым медэкспертом. Компания Лонгстрита как по команде отвернулась от ширмы. Черри Браун тихо заплакала, прислонившись к дрожащему плечу Поллукса.
Инспектор Тамм, заложив руки за спину, задумчиво обозревал присутствующих.
— Теперь мы можем спокойно побеседовать о происшедшем, — начал он. — Я знаю, что вы все расстроены, но не настолько, чтобы не ответить на пару вопросов. — Они уставились на него, как школьники на учителя. — Сержант, вы говорили, что кто-то из этих джентльменов идентифицировал умершего как Харли Лонгстрита. Кто это был?
Сержант Даффи указал на неподвижную фигуру Джона де Витта, сидящего на скамье рядом с женой. Де Витт шевельнулся.
— Понятно, — кивнул инспектор Тамм. — Что если вы, сэр, расскажете мне то, что начали рассказывать сержанту в трамвае? Записывайте все, Джонас, — обратился он к одному из детективов у двери. Тот кивнул, держа карандаш над блокнотом. — Итак, сэр, назовите ваше имя.
— Джон де Витт. — В его голосе и осанке ощущались уверенность и решимость. Инспектор Тамм заметил удивление, мелькнувшее на лицах некоторых членов группы. Похоже, поведение де Витта пришлось им по душе. — Покойный был моим деловым партнером. Наша брокерская фирма «Де Витт и Лонгстрит» находится на Уолл-стрит.
— А кто эти леди и джентльмены?
Де Витт представил остальных.
— А теперь объясните, что вы все делали в этом трамвае.
Маленький человечек сухим педантичным тоном изложил факты, приведшие к посадке компании в трамвай на 42-й улице: вечеринка в отеле «Грант» по случаю помолвки, приглашение Лонгстрита провести уик-энд в его доме, выход из отеля, внезапный ливень, решение добраться трамваем до парома.
Тамм слушал молча. Когда де Витт умолк, он улыбнулся.
— Аккуратно изложено. Мистер де Витт, вы помните этот странный пробковый шарик с иголками, который я достал из кармана Лонгстрита в трамвае. Вы когда-нибудь видели эту штуку раньше или слышали о ее существовании? — Де Витт покачал головой. — А кто-нибудь еще? — Остальные сделали то же самое. — Превосходно. Теперь слушайте внимательно, мистер де Витт. Когда вы, Лонгстрит и остальные ждали под навесом на углу 42-й улицы и Восьмой авеню, вы показали Лонгстриту письмо. Он сунул левую руку в левый карман, достал футляр для очков, вынул очки и вернул футляр в тот же карман. Что-нибудь произошло с его левой рукой? Он вскрикнул или быстро выдернул ее из кармана?
— Нет, — спокойно ответил де Витт. — Очевидно, вы пытаетесь установить точный отрезок времени, в течение которого в его карман попало орудие убийства. Это, безусловно, было не тогда, инспектор.
Тамм повернулся к остальным:
— Кто-нибудь заметил что-либо необычное?
— Нет, инспектор, — плачущим голосом отозвалась Черри Браун. — Я стояла рядом с ним, и, если бы он порезался, я бы это знала.
— Отлично. Мистер де Витт, когда Лонгстрит прочитал письмо, он опять сунул руку в этот карман, достал футляр, положил в него очки и снова — в четвертый раз — полез в карман, чтобы вернуть туда футляр. Тогда он вскрикнул или проявил какие-нибудь признаки того, что укололся?
— Я готов поклясться, инспектор, — ответил де Витт, — что он не вскрикивал и не проявлял никаких признаков подобного рода.
Остальные молча кивнули. Тамм повернулся к актрисе:
— Мисс Браун, по словам мистера де Витта, когда он забрал письмо, Лонгстрит и вы бросились к трамваю, причем вы держали вашего жениха за левую руку, пока не сели в вагон. Это правда?
— Да. — Она слегка поежилась. — Я цеплялась за его левую руку, которую он держал в кармане, пока мы не очутились на задней площадке.
— А потом вы видели его левую руку?
— Да, когда он вытащил ее, чтобы поискать мелочь в жилетном кармане, и не нашел монет. Это было сразу после того, как мы вошли в вагон.
— На его руке не было следом уколов, порезов или крови?
— Нет.
— Мистер де Витт, позвольте мне взглянуть на письмо, которое вы показывали вашему партнеру.
Де Витт достал из кармана мятый конверт и протянул его инспектору. Тамм прочитал письмо — жалобу клиента по фамилии Вебер на то, что он просил продать акции в определенное время и за определенную цену, но фирма не следовала его инструкциям, и в результате он, Вебер, потерял солидную сумму. Клиент требовал возместить убыток, поскольку он произошел по вине фирмы. Тамм без комментариев вернул письмо де Витту.
— Следовательно, факты в основном верны, — резюмировал он. — Иными словами…
— Должно быть, — продолжал де Витт, — орудие убийства подложили в карман Лонгстрита, когда он находился уже в трамвае.
— Вот именно. — Инспектор невесело усмехнулся. — На углу он четыре раза совал руку в карман. Вы сами видели, как мисс Браун, когда они бежали к трамваю, прижималась к левому боку Лонгстрита, чья левая рука была все в том же левом кармане. Если бы что-то было не так уже тогда, вы и мисс Браун заметили бы это. В трамвае мисс Браун видела его руку, и с ней все было в порядке. Значит, пробка с иголками попала к нему в карман только в вагоне.
Тамм задумчиво почесал подбородок, потом стал расспрашивать каждого члена группы о его или ее местоположении в трамвае по отношению к Лонгстриту. Он выяснил, что все находились в разных местах, покачиваясь вместе с трамваем и передвигаясь вместе с другими пассажирами. Инспектор поджал губы, не проявляя иных признаков разочарования.
— Мисс Браун, почему Лонгстрит достал очки в трамвае?
— Думаю, он хотел почитать газету, — устало ответила Черри.
— Лонгстрит всегда проверял последние котировки акций в вечерней газете по пути к парому, — пояснил де Витт.
— И когда он доставал очки, то вскрикнул и посмотрел на свою руку, мисс Браун? — спросил Тамм.
— Да. Он выглядел удивленным, раздосадованным, но не более. Потом Харл начал обследовать карман, словно стараясь найти то, что его укололо, но трамвай сильно качало, и он схватился за петлю. Харл сказал мне, что просто поцарапался, но мне казалось, что у него кружится голова.
— Но он все равно надел очки и начал читать биржевые сводки?
— Харл начал раскрывать газету, но… упал, прежде чем я поняла, что происходит.
Инспектор нахмурился:
— Значит, он читал биржевую полосу в трамвае каждый вечер? А была особая причина, мисс Браун, по которой он хотел заглянуть в газету сегодняшним вечером? В конце концов, это было не слишком вежливо…
— Ерунда, — холодно прервал де Витт. — Вы не знаете… не знали Лонгстрита. Он делал все, что хотел. Какая особая причина у него могла иметься?
Но залитое слезами лицо Черри Браун было задумчивым.
— Вообще-то причина могла быть. Во второй половине дня он послал за газетой — вряд ли это был последний выпуск — посмотреть, как ведут себя определенные акции. Возможно…
— Вполне возможно, мисс Браун, — ободряюще кивнул Тамм. — А вы не знаете, что это были за акции?
— Кажется… «Интернэшнл Металс». — Она украдкой взглянула туда, где сидел Майкл Коллинз, мрачно уставясь в пол. — Увидев, что эти акции сильно упали в цене, Харли сказал, что мистеру Коллинзу может срочно понадобиться помощь.
— Понятно. Коллинз! — Массивный ирландец что-то буркнул. Тамм с любопытством разглядывал его. — Значит, вы тоже были в этой компании. А я думал, вы заняты в налоговой инспекции… Как вы ввязались в эту историю?
Коллинз осклабился:
— Не уверен, что это вас касается, Тамм. Но если хотите знать, Лонгстрит посоветовал мне купить акции «Интернэшнл Металс». А сегодня они рухнули.
Де Витт удивленно посмотрел на Коллинза.
— Вы знали об этой сделке, мистер де Витт? — быстро спросил Тамм.
— Разумеется, нет. — Де Витт повернулся к нему. — Я удивлен, что Лонгстрит советовал покупать акции «Металс». Еще на прошлой неделе я предвидел их падение и предостерегал своих клиентов от покупки.
— Коллинз, когда вы впервые услышали о падении акций «Металс»?
— Сегодня около часу дня. Но как получилось, де Витт, что вы не знали о действиях Лонгстрита? Что у вас за паршивая фирма? Я…
— Спокойно, сынок, — прервал его инспектор Тамм. — Вы говорили с Лонгстритом между часом дня и временем, когда увидели его в отеле?
— Да.
— Где?
— В отделении фирмы на Таймс-сквер.
— Полагаю, вы не ссорились?
— Ради бога! — внезапно крикнул Коллинз. — Вы лаете не на то дерево, Тамм! Что вы пытаетесь сделать — пришить мне убийство?
— Вы не ответили на вопрос.
— Ну… нет.
Черри Браун вскрикнула. Инспектор Тамм повернулся, как если бы в него выстрелили. Но он увидел только бодрую фигурку доктора Шиллинга, выходящего из-за ширмы в полосатой рубашке без пиджака, и мелькнувшее на мгновение мертвое лицо Лонгстрита…
— Покажите мне эту штуковину, инспектор, — пробку, о которой ребята говорили мне внизу, — сказал доктор Шиллинг.
Тамм кивнул сержанту Даффи, и тот с явным облегчением протянул пакет медэксперту, который взял его, напевая себе под нос, и снова скрылся за ширмой.
Черри вскочила на ноги. Ее взгляд был диким, а лицо подергивалось, напоминая кошмарный лик Медузы[15]. Внезапное лицезрение мертвого Лонгстрита лишило ее остатков самообладания. Подбежав к де Витту, она схватила его за отвороты пиджака и истерически закричала:
— Это сделали вы! Вы ненавидели Харли и убили его!
Мужчины быстро поднялись. Тамм и Даффи оттащили Черри. Де Витт не двинулся с места. Жанна де Витт смертельно побледнела, сжала губы и шагнула к актрисе, но Кристофер Лорд преградил ей дорогу и начал шепотом успокаивать. Она села, с ужасом глядя на отца. Эмпериаль и Эйхерн с серьезными лицами заняли свои места по бокам де Витта, словно почетный караул. Коллинз с воинственным видом сидел в своем углу. Поллукс стоял рядом с Черри, что-то шепча ей на ухо. Постепенно она успокоилась и начала плакать… Только миссис де Витт не повела и бровью — она обозревала сцену блестящими немигающими глазами.
Инспектор Тамм подошел к плачущей актрисе.
— Почему вы сказали это, мисс Браун? Откуда вы знаете, что Лонгстрита убил мистер де Витт? Вы видели, как он положил пробковый шарик ему в карман?
— Нет-нет, — простонала она, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я знаю только, что он ненавидел Харли, ненавидел смертельно… Харли много раз говорил мне это…
Тамм фыркнул, выпрямился и многозначительно посмотрел на сержанта Даффи. Тот подал знак детективу с блокнотом, который открыл дверь. Поллукс хлопотал над Черри, утешая ее одному ему известными магическими словами.
— Всем оставаться здесь до моего возвращения, — приказал инспектор Тамм и вышел.
Джонас, детектив с блокнотом, последовал за ним.
Инспектор Тамм, направившись в общую комнату, застал там гротескную сцену: мужчины и женщины стояли, сидели, ходили, разговаривали, выражая нетерпение, страх, протест. Инспектор усмехнулся охранявшим их детективам и громко потребовал внимания. Все устремились к нему, осыпая вопросами и требованиями.
— Отойдите! — рявкнул Тамм. — Никаких жалоб, предложений и просьб. Чем спокойнее вы будете себя вести, тем скорее выйдете отсюда. Начнем с вас, мисс Джуэтт. Вы видели, как кто-либо положил что-то в карман убитого, — я имею в виду, пока он стоял перед вами?
— Я разговаривала с моим спутником… — Девушка облизнула губы. — Было очень жарко и…
— Отвечайте на вопрос! — прервал Тамм. — Да или нет?
— Нет, сэр.
— А вы бы заметили, если бы такое произошло?
— Вряд ли. Мы с другом разговаривали…
Тамм резко повернулся к крупному мужчине с седеющими волосами и суровым, почти злым лицом, который дернул Лонгстрита за руку, когда тот свалился на колени девушке. Он назвался Робертом Кларксоном, счетоводом, и заявил, что ничего не заметил, хотя стоял рядом с Лонгстритом. Да, слева от него. Массивное лицо Кларксона утратило злобное выражение — он внезапно побледнел и застыл с открытым ртом.
Пожилой усатый итальянец Антонио Фонтана, заявивший, что он парикмахер, возвращавшийся с работы, не смог добавить ничего нового. В трамвае он все время читал итальянскую газету «Иль пополо романо».
Кондуктор, опрошенный следующим, сказал, что его зовут Чарлз Вуд, что его служебный номер 2101 и что он уже пять лет работает в компании «Трамвайные линии Третьей авеню». Это был высокий и крепкий рыжеволосый мужчина лет пятидесяти. Он помнил, как убитый сел в трамвай на Восьмой авеню и заплатил за десятерых долларовой купюрой.
— Вы не заметили ничего странного, когда эта компания вошла в вагон, Вуд?
— Ничего. Трамвай был переполнен, и я мог только закрывать двери и собирать деньги.
— Вы когда-нибудь видели этого человека раньше в вашем трамвае?
— Да. Он уже несколько лет садился в вагон примерно в одно и то же время.
— Знаете его имя?
— Нет.
— А в ком-нибудь еще из этой группы вы узнали одного из ваших постоянных пассажиров?
— Мне кажется, я узнал маленького седого старичка. Я часто видел его с убитым.
— Ну а его имя вы знаете?
— Нет.
Тамм уставился в потолок.
— Теперь будьте внимательны, Вуд, — это важно. Я хочу быть абсолютно уверенным. Вы говорите, что компания села на Восьмой авеню, и вы закрыли двери. Кто-нибудь входил или выходил из трамвая после Восьмой авеню?
— Нет, шеф. Вагон был битком набит, и я не открывал двери даже на углу Восьмой авеню. Никто не выходил с задней площадки. Не знаю насчет передней. Спросите моего напарника Гиннеса — он вагоновожатый.
Гиннес, широкоплечий ирландец, заявил, что работает на линии восемь лет под служебным номером 409. Ему кажется, что он никогда не видел убитого раньше.
— Но на моем месте не так хорошо запоминаешь пассажиров, как на месте Чарли, — добавил он.
— Вы уверены в этом?
— Ну, возможно, его лицо показалось мне знакомым.
— Кто-нибудь выходил с передней площадки после Восьмой авеню?
— Я даже не открывал двери. Вы же знаете этот маршрут, инспектор. Большинство пассажиров едет к пристани, чтобы переправиться на пароме в Джерси. Сержант Даффи может подтвердить — он ехал впереди, рядом со мной, возвращаясь с дежурства. Хорошо, что он оказался в трамвае.
Тамм удовлетворенно кивнул.
— Значит, ребята, после Восьмой авеню вы не открывали ни задние, ни передние двери?
— Да, — ответили Гиннес и Вуд.
— Отлично. Оставайтесь поблизости. — Инспектор начал расспрашивать других пассажиров.
Никто не видел, как что-либо положили в карман Лонгстрита. Двум пассажирам почудилось нечто подозрительное, но это настолько явно было результатом разгоряченного воображения, что Тамм с отвращением отвернулся и велел детективу Джонасу записать имена и адреса всех присутствующих.
В этот момент в комнату вошел лейтенант Пибоди с полной хлама сумкой.
— Какие успехи, Пибоди? — спросил Тамм.
— Один мусор. Смотрите сами. — Лейтенант вывалил содержимое сумки на пол.
Клочки бумаги, рваные грязные газеты, пустые пачки из-под сигарет, огрызок карандаша, обгоревшие спички, половина расплющенной плитки шоколада, два мятых железнодорожных расписания и тому подобное. Никаких пробок, игл или предметов, с ними связанных.
— Мы обыскали весь трамвай, инспектор. Что бы эта компания ни имела при себе, она забрала это с собой.
Серые глаза Тамма блеснули. Он был самым известным инспектором в Главном полицейском управлении Нью-Йорка и сделал карьеру благодаря природному здравомыслию, отлично развитым рефлексам и мускулатуре, а также, не в последнюю очередь, властному голосу и доскональному знанию полицейской рутины.
— Остается только одно, — сказал он. — Обыскать каждого в этой комнате.
— Вы ищете…
— Пробку, иглы — любые необычные вещи. Если кто-нибудь начнет вякать, не обращайте внимания. Приступайте.
Лейтенант Пибоди усмехнулся, вышел из комнаты и вскоре вернулся с шестью детективами и двумя женщинами-полицейскими.
— Всем построиться! — крикнул он. — Женщины с одной стороны, мужчины с другой! Никаких возражений! Чем быстрее мы закончим, тем скорее вы попадете домой!
В течение пятнадцати минут инспектор Тамм, прислонившись к стене с сигаретой в зубах, наблюдал сцену, обладавшую бо́льшим количеством юмористических, нежели серьезных аспектов. Женщины громко протестовали, когда мускулистые руки дам в полицейской форме ощупывали их, выворачивали карманы, рылись в сумках, залезали под подкладки, шляп и в обувь. Мужчины реагировали более спокойно. Отпуская каждого прошедшего процедуру, детектив Джонас записывал его имя, рабочий и домашний адрес. Иногда взгляд инспектора Тамма устремлялся на лица уходящих пассажиров. Одного из них — маленького бледного человечка, похожего на клерка, в полинявшем габардиновом плаще — он отвел в сторону и снял с него плащ. Губы человечка посинели от ужаса. Тамм обследовал все складки плаща и молча вернул его владельцу, который выбежал из комнаты, облегченно вздохнув.
Помещение быстро опустело.
— Ничего, инспектор, — сообщил удрученный Пибоди.
— Обыщите комнату.
Пибоди и его люди начали выметать мусор из углов и из-под скамеек. Тамм, сев на корточки, перебирал содержимое сумки.
Потом он посмотрел на Пибоди, пожал плечами и быстро вышел.
— Пожалуйста, имейте в виду, мистер Лейн, — вставил окружной прокурор Бруно, — что инспектор Тамм сообщает вам все возможные детали. Разумеется, многие из них — например, разговоры, предшествующие преступлению, — мы выяснили позже. Хотя большинство их не имеет никакого значения…
— Имеет значение решительно все, мой дорогой Бруно, — сказал Друри Лейн. — Это истинная правда, хотя и звучит банально. Тем не менее ваш отчет превосходен, инспектор. — Он шевельнулся в просторном кресле и вытянул длинные ноги к огню. — Пожалуйста, одну минуту, прежде чем вы продолжите.
При колеблющемся свете пламени двое мужчин увидели, как глаза хозяина дома медленно закрылись. Его руки лежали на коленях, ни один мускул не шевелился на приятном бледном лице. В комнате, словно перенесенной из далекого прошлого, воцарилось молчание.
Куоси в своем темном углу зашуршал, как древний пергамент. Бруно и Тамм вытянули шеи. Старый горбун тихо усмехался.
Служители закона посмотрели друг на друга и вздрогнули при звуке гибкого и ритмичного голоса Друри Лейна.
— Пока что, инспектор Тамм, мне не вполне ясен только один пункт.
— Какой, мистер Лейн?
— Согласно вашему повествованию, дождь начался, когда трамвай находился между Седьмой и Восьмой авеню, и компания Лонгстрита вошла в вагон на Восьмой авеню, окна были плотно закрыты. Вы имели в виду, все окна?
Некрасивое лицо инспектора Тамма казалось озадаченным.
— Конечно, мистер Лейн. Сержант Даффи в этом вполне уверен.
— Великолепно, инспектор. И после этого все окна оставались закрытыми наглухо?
— Да, мистер Лейн. Дождь только усиливался, и окна оставались закрытыми с начала грозы.
— Замечательно, инспектор. — Глубоко сидящие глаза блеснули под ровными седеющими бровями. — Пожалуйста, продолжайте.
После того как пассажиров, находившихся в общей комнате, отпустили, события начали развиваться стремительно.
Тамм вернулся в комнату, где ожидала компания Лонгстрита. Луи Эмпериаль, безусловный джентльмен, тут же встал и поклонился, щелкнув каблуками.
— Прошу прощения, мой дорогой инспектор, — вежливо заговорил он, — но я уверен, что мы все нуждаемся в пище, независимо от наличия аппетита. Вам не кажется, что следует обратить внимание хотя бы на дам?
Тамм огляделся вокруг. Миссис де Витт по-прежнему неподвижно сидела на скамье, полузакрыв глаза. Жанна де Витт прислонилась к широкому плечу Лорда; оба были бледны. Де Витт и Эйхерн тихо переговаривались. Поллукс склонился вперед, зажав руки коленями, и что-то шептал Черри Браун, чье напряженное лицо уже не казалось хорошеньким. Майкл Коллинз закрыл лицо руками.
— Хорошо, мистер Эмпериаль. Дик, сбегай вниз и принеси какой-нибудь жратвы.
Детектив взял у инспектора чек и вышел из комнаты. Швейцарец вернулся на скамью с удовлетворенным видом человека, хорошо выполнившего свою работу.
— Ну, док, каков вердикт?
Доктор Шиллинг стоял перед ширмой, надевая пальто. Старая шляпа нелепо торчала на лысой макушке. Он поманил пальцем инспектора, который пересек комнату. Один из молодых врачей скорой помощи сидел на скамье рядом с телом и что-то старательно писал на бланке для рапортов. Другой чистил ногти и негромко насвистывал.
— Отличная работа, сэр, — весело начал доктор Шиллинг. — Смерть наступила в результате паралича дыхания, но это частность. — Он махнул левой рукой и стал считать, загибая пальцы правой. — Во-первых, яд. — Медэксперт кивнул в сторону скамьи, где у неподвижных ног Лонгстрита лежало выглядевшее вполне невинным орудие убийства. — В пробковый шар воткнули пятьдесят три иглы, а их кончики и ушки, оставшиеся снаружи, окунули в никотин — думаю, в концентрированной форме.
— Мне показалось, что я чувствую запах выдохшегося табака, — пробормотал Тамм.
—
— Тем не менее я пошлю филеров по обычным каналам, — мрачно произнес Тамм. — Сколько нужно времени, чтобы подействовал этот яд, док?
Медэксперт поджал губы:
— Обычно не более чем несколько секунд. Но если никотин был не полностью концентрированным, а Лонгстрит привык к табаку, на это потребовалось бы минуты три, как и произошло в действительности.
— Что еще?
— Ну, я сам не так уж слежу за собой, но организм этого человека пребывал в ужасающем физическом состоянии, — отозвался доктор Шиллинг. — О результатах вскрытия сообщу подробнее завтра. Это все, инспектор. Ребята сейчас унесут труп. Фургон ждет снаружи.
Спрятав пробку с иголками в пачку из-под сигарет и завернув ее в газету, инспектор Тамм отошел к компании Лонгстрита. Он передал орудие убийства сержанту Даффи и молча наблюдал, как два ассистента выносят покрытое простыней тело в сопровождении сияющего доктора Шиллинга.
После этого снова воцарилось гробовое молчание.
Очевидно, детективу не составило труда раздобыть пищу. Вскоре все жевали сандвичи и потягивали кофе.
Тамм повернулся к де Витту:
— Как партнер Лонгстрита, вы, вероятно, лучше других можете рассказать мне о его привычках, мистер де Витт. Кондуктор часто видел Лонгстрита в трамвае. Как вы это объясните?
— В рутинных делах Лонгстрит был крайне методичен. Особенно, — ехидно добавил де Витт, — что касается времени ухода из офиса. Откровенно говоря, он не слишком интересовался долгой и кропотливой работой, в основном предоставляя ее мне. Наш главный офис находится на Уолл-стрит, но после его закрытия мы всегда возвращались в основной филиал на Таймс-сквер, а оттуда отправлялись в Уэст-Инглвуд. Обычно Лонгстрит уходил из филиала в одно и то же время — без нескольких минут шесть, а в Джерси садился на один и тот же поезд. Полагаю, привычка заставила его выбрать время нашего сегодняшнего ухода из отеля с таким расчетом, чтобы успеть на привычный для него поезд. Это объясняет наше пребывание в том трамвае.
— Насколько я понимаю, вы сами пользовались этим трамваем достаточно часто?
— Да. Если я не задерживался в офисе, то всегда возвращался в Уэст-Инглвуд с Лонгстритом.
Инспектор вздохнул:
— Таким образом, никто из вас не пользовался автомобилем в рабочие часы?
Де Витт мрачно улыбнулся:
— В это время в Нью-Йорке сплошные пробки. Автомобили ждут нас у станции Уэст-Инглвуд.
— Насколько методичен был Лонгстрит в других делах?
— В мелочах — крайне методичен, инспектор, хотя в личной жизни был склонен к независимости и бесшабашности. Но он всегда читал одну и ту же газету, всегда просматривал последние биржевые сводки по пути к парому, носил одну и ту же одежду в рабочие дни, курил один и тот же сорт сигар и сигарет — он был завзятым курильщиком. Даже в офис всегда являлся в полдень, — ледяным тоном добавил де Витт.
Тамм посмотрел на него и зажег очередную сигарету:
— Ему приходилось носить очки для чтения?
— Да, особенно для мелкого шрифта. Лонгстрит был тщеславным человеком, считал, что очки портят его внешность, и поэтому всегда снимал их на улице или на публичных мероприятиях, хотя это причиняло ему неудобства. Но читать он был вынужден в очках — и на улице, и в помещении.
Тамм дружелюбно положил руку на маленькое плечо де Витта:
— Будем говорить откровенно, мистер де Витт. Вы слышали, как мисс Браун обвинила вас в убийстве Лонгстрита. Конечно, это чепуха. Но она твердила, что вы его ненавидели. Это правда?
Де Витт пошевелился, и ручища Тамма соскользнула с его плеча.
— Я невиновен в убийстве моего партнера, если вы это подразумевали под откровенностью, — холодно сказал он.
Тамм пристально посмотрел в ясные глаза де Витта и повернулся к остальным членам группы:
— Все присутствующие встретятся со мной завтра в девять утра в филиале фирмы «Де Витт и Лонгстрит» на Таймс-сквер для дальнейших вопросов. Никаких исключений, леди и джентльмены.
Присутствующие устало поднялись и поплелись к двери.
— Минуту, пожалуйста, — остановил их инспектор. — Сожалею, но вам всем придется подвергнуться личному обыску. Даффи, приведите одну из женщин-полицейских для обслуживания дам.
Все запротестовали, а Тамм улыбнулся:
— Надеюсь, никому из вас нечего скрывать?
Процедура, несколько минут назад состоявшаяся в общей комнате, была повторена здесь. Мужчины были недовольны, а женщины взбешены. Миссис де Витт нарушила долгое молчание и произнесла несколько резких слов по-испански, глядя на широкую грудь инспектора. Он поднял брови и махнул рукой подчиненным.
— Имена и адреса, — послышался у двери монотонный голос Джонаса, когда все собрались уходить после обыска.
Даффи выглядел подавленным.
— Ничего, шеф. Никаких признаков игл, пробок или чего-то сомнительного.
Тамм стоял в центре комнаты, нахмурившись и пожевывая губу.
— Обыщите комнату, — велел он.
Приказ был выполнен.
Уходя из депо вместе с полицейскими, инспектор Тамм продолжал хмуриться.
Скрытое напряжение не вырвалось наружу, когда инспектор Тамм шел по филиалу фирмы «Де Витт и Лонгстрит» в субботу утром. Клерки и клиенты бросали на него удивленные взгляды, но бизнес, по-видимому, шел своим чередом. Прибывшие ранее подчиненные Тамма ни во что не вмешивались.
В кабинете, на двери которого висела табличка: «Джон де Витт», инспектор обнаружил всех приглашенных, ожидающих его под бдительным взором лейтенанта Пибоди. Большие голубые глаза сержанта Даффи были прикованы к стеклянной двери в соседний кабинет с надписью: «Харли Лонгстрит».
Проворчав приветствие, Тамм подозвал детектива Джонаса и вошел вместе с ним в кабинет Лонгстрита, где на краю стула нервно ерзала высокая молодая брюнетка, хорошенькая, но довольно вульгарная.
Тамм опустился во вращающееся кресло у большого письменного стола. Джонас сел в углу, держа наготове блокнот и карандаш.
— Очевидно, вы секретарша Лонгстрита? — спросил инспектор.
— Да, сэр. Я мисс Плэтт — Анна Плэтт. Уже четыре с половиной года я была доверенным секретарем мистера Лонгстрита. — Кончик прямого носа Анны Плэтт покраснел, а глаза были влажными. Она промокнула их носовым платком. — О, это ужасно!
— Еще бы, — невесело усмехнулся инспектор. — Перестаньте плакать, сестрица, и давайте перейдем к делу. Вы кажетесь девушкой, хорошо знающей бизнес своего босса и его личные дела. Скажите, Лонгстрит и де Витт ладили друг с другом?
— Нет. Они все время цапались.
— И кто одерживал верх в этих битвах?
— Мистер Лонгстрит. Мистер де Витт постоянно возражал, когда думал, что мистер Лонгстрит не прав, но в конце концов всегда уступал ему.
— А как Лонгстрит относился к де Витту?
— Полагаю, вам нужна правда… — Анна Плэтт сжимала и разжимала кулачок. — Мистер Лонгстрит вечно задирал мистера де Витта. Он знал, что мистер де Витт куда лучший бизнесмен, и ему это не нравилось. Поэтому он нападал на него и делал все по-своему, даже если был не прав, и это стоило фирме денег.
Взгляд инспектора скользнул по фигуре секретарши.
— Вы смышленая девушка, мисс Плэтт. Думаю, мы поладим. Скажите, де Витт ненавидел Лонгстрита?
Она скромно потупилась.
— Пожалуй. Думаю, я знаю почему. У мистера Лонгстрита была серьезная связь с миссис де Витт, и я уверена, что мистер де Витт знал о ней, хотя я никогда не слышала, чтобы он говорил об этом мистеру Лонгстриту или кому-либо еще.
— Лонгстрит был влюблен в жену де Витта? Каким же образом он обручился с мисс Браун?
— Мистер Лонгстрит не любил никого, кроме себя. Но у него всегда было множество связей с женщинами, и миссис де Витт была всего лишь одной из них. Очевидно, как все женщины, она думала, что он без ума от нее… Могу сказать вам еще кое-что, — продолжала секретарша таким тоном, как будто беседовала о погоде. — Вас это заинтересует, инспектор. Однажды мистер Лонгстрит делал авансы Жанне де Витт в этой самой комнате, и произошел жуткий скандал, так как вошел мистер Лорд и сбил мистера Лонгстрита с ног. Потом прибежал мистер де Витт и меня отослали. Не знаю, чем все закончилось, — вероятно, дело как-то уладили. Это случилось пару месяцев назад.
Такая свидетельница была по сердцу инспектору.
— Отлично, мисс Плэтт. Думаете, Лонгстрит имел какую-то власть над де Виттом?
Девушка заколебалась.
— Не уверена. Но я знаю, что мистер Лонгстрит несколько раз требовал у мистера де Витта крупные суммы денег — «на личные долги», говорил он, скверно усмехаясь, — и всегда получал их. Всего неделю назад он попросил у мистера де Витта в долг двадцать пять тысяч долларов. Я думала, мистера де Витта хватит удар…
— Меня бы это не удивило, — пробормотал Тамм.
— Они опять поссорились, но мистер де Витт, как всегда, уступил.
— Были угрозы?
— Ну, мистер де Витт сказал, что так не может продолжаться и что они должны прийти к взаимопониманию, иначе оба разорятся.
— Двадцать пять штук! — Инспектор присвистнул. — Господи, зачем Лонгстриту было столько денег? Наверняка только этот офис обеспечивал ему солидный доход.
Карие глаза Анны Плэтт блеснули.
— Мистер Лонгстрит тратил деньги с невероятной быстротой. Он жил на широкую ногу, играл на бегах и на бирже, и это съедало все его доходы. Когда он оставался на мели, то требовал у мистера де Витта денег в долг. Долг! Я уверена, что мистер Лонгстрит ни разу не вернул ему ни цента. Мне постоянно приходилось звонить в его банк и объясняться по поводу превышения кредита. Все свои ценные бумаги он давно обналичил. Держу пари, после себя он не оставил ни гроша.
Тамм задумчиво побарабанил по стеклу на столе.
— Значит, де Витт никогда не получал назад деньги, которые требовал у него Лонгстрит. Ну-ну! — Он посмотрел на девушку, и та смущенно опустила взгляд. — Мы с вами взрослые люди, мисс Плэтт, и не верим в истории об аисте, приносящем детей. Между вами и Лонгстритом что-нибудь было? Вы производите впечатление секретарши, которой чужды условности.
Она сердито вскочила со стула:
— Что вы имеете в виду?
— Сядьте, сестренка, — усмехнулся Тамм. — Сколько времени вы жили с ним?
— Я с ним не жила! — огрызнулась Анна. — Мы просто бывали с ним в разных местах года два. Неужели я должна сидеть здесь и выслушивать оскорбления только потому, что вы коп? Я респектабельная девушка!
— Разумеется, — успокаивающе произнес инспектор. — Вы живете с родителями?
— Мои родители живут на севере штата.
— Так я и думал. Полагаю, он обещал жениться, а потом бросил вас ради миссис де Витт, верно?
— Ну… — Она угрюмо уставилась на выложенный плитками пол. — Да.
— Но вы девушка толковая, — продолжал Тамм, снова окидывая одобрительным взглядом ее фигуру. — Связаться с типом вроде Лонгстрита, получить от ворот поворот, но сохранить работу — для этого нужен настоящий талант.
Анна Плэтт промолчала — если она и чувствовала, что Тамм пытается подловить ее, то была достаточно умна, чтобы не попасться на приманку. Инспектор внимательно изучал ее аккуратно подстриженные волосы, потом заговорил снова, сменив тон и тему. Он узнал от секретарши, что в пятницу во второй половине дня, прежде чем Лонгстрит ушел из офиса в апартаменты Черри Браун в отеле «Грант», Майкл Коллинз ворвался в кабинет, багровый от гнева, и обвинил Лонгстрита в обмане. Де Витта тогда не было. Основой для обвинения послужил совет Лонгстрита купить акции «Интернэшнл Металс». Коллинз осведомился, какой процент получил Лонгстрит с пятидесяти тысяч долларов, которые он, Коллинз, потерял на этих акциях. Лонгстрит выглядел раздосадованным, но успокоил ирландца, сказав ему: «Не волнуйся, Майкл, и предоставь все мне. Я позабочусь о том, чтобы де Витт все уладил». Коллинз потребовал, чтобы Лонгстрит занялся этим немедленно, но, так как де Витт куда-то вышел, Лонгстрит пригласил Коллинза на вечеринку по случаю помолвки, обещав при первой возможности поговорить там с де Виттом.
Инспектор отпустил Анну Плэтт и вызвал де Витта.
Де Витт был бледен, но спокоен.
— Я намерен повторить вопрос, который задавал вам вчера, — начал Тамм, — и хочу получить ответ. — Почему вы ненавидели вашего партнера?
— Я не позволю себя запугивать, инспектор Тамм.
— Значит, вы не хотите отвечать?
Де Витт плотно сжал губы.
— Ладно, де Витт, — сказал Тамм, — но вы совершаете величайшую ошибку в своей жизни… Как относились друг к другу миссис де Витт и Лонгстрит — они были добрыми друзьями?
— Да.
— А между вашей дочерью и Лонгстритом не происходило никаких… неприятностей?
— Вы ведете себя оскорбительно.
— Выходит, ваша семья и Лонгстрит отлично ладили?
— Слушайте! — Де Витт внезапно вскочил на ноги. — К чему, черт возьми, вы клоните?
Инспектор улыбнулся и подтолкнул ногой стул де Витта:
— Не волнуйтесь и сядьте.
Де Витт повиновался.
— Вы с Лонгстритом были равными партнерами?
— Да.
— И давно у вас совместный бизнес?
— Двенадцать лет.
— Каким образом вы объединились?
— Мы заработали наши состояния до войны на прииске в Южной Америке, вместе вернулись в Штаты и продолжили наше сотрудничество в брокерском бизнесе.
— И добились успеха?
— Да.
— Тогда почему, — продолжал инспектор тем же любезным тоном, — Лонгстрит постоянно занимал у вас деньги?
Де Витт застыл как вкопанный.
— Кто вам это сказал?
— Вопросы задаю я.
— Это нелепо. — Де Витт прикусил седой ус. — Иногда я одалживал ему незначительные суммы, на сугубо личные траты…
— Вы называете двадцать пять тысяч долларов незначительной суммой?
Маленький человечек ерзал на стуле, как на раскаленных углях.
— Ну… это не был заем. Речь шла о личном деле.
— Вы лжете мне в глаза, де Витт, — сказал инспектор Тамм. — Вы давали Лонгстриту крупные суммы и никогда не получали их назад — вероятно, даже не рассчитывали на это. Я хочу знать причину и узнаю ее.
Де Витт снова вскочил со стула. Его лицо исказилось.
— Вы превышаете ваши полномочия! Говорю вам, это не имеет никакого отношения к смерти Лонгстрита! Я…
— Не нужно мелодрамы. Подождите снаружи.
Де Витт не мог сразу остановиться и хватал ртом воздух. Но затем его гнев иссяк, плечи поникли, и он молча вышел. Тамм озадаченно смотрел ему вслед.
Потом он вызвал миссис Ферн де Витт.
Разговор с миссис де Витт был кратким и бесплодным. Поблекшая и озлобленная женщина вела себя так же странно, как ее муж. Казалось, она лелеет какую-то тайную эмоцию. Миссис де Витт заявила, что ее отношения с Лонгстритом были всего лишь дружескими. Она презрительно фыркнула в ответ на предположение, что Лонгстрит был увлечен Жанной де Витт, добавив, что его всегда интересовали более зрелые женщины. О Черри Браун миссис де Витт ничего не знала, кроме того, что она «дешевая хитрая актрисенка» и завлекла Лонгстрита «смазливой мордашкой». Подозревала ли она, что ее мужа, мистера де Витта, шантажировали? О нет! Как глупо…
Тамм выругался про себя. В жилах этой мегеры тек уксус вместо крови. Он переходил от лести к угрозам, но помимо того, что она и де Витт женаты шесть лет и что Жанна — дочь де Витта от первого брака, не узнал ровным счетом ничего.
Поднявшись, женщина достала из сумочки косметичку, открыла ее и начала припудривать и без того напудренное лицо. Ее рука дрогнула, зеркальце упало на пол и разлетелось на кусочки. Самообладание тотчас же покинуло миссис де Витт. Она побледнела под румянами, быстро перекрестилась и с ужасом в глазах пробормотала:
Подойдя к двери, он вызвал Франклина Эйхерна.
Эйхерн был крупным мужчиной с прямой осанкой, хорошо сохранившимся для своего возраста. Он добродушно улыбался, а в его глазах мелькали искорки юмора.
— Садитесь, мистер Эйхерн. Сколько времени вы знаете мистера де Витта?
— Дайте подумать… С тех пор, как я поселился в Уэст-Инглвуде. Шесть лет.
— Вы хорошо знали Лонгстрита?
— Нет, инспектор. Правда, мы все жили в одном районе, но я инженер на пенсии и не имел с ними никаких деловых связей. Но с де Виттом мы сразу почувствовали взаимную симпатию, а вот Лонгстрит мне не нравился. Внешне добродушный самец, а внутри весь прогнил. Не знаю, кто убил его, но уверен, что он получил по заслугам!
— Это к делу не относится, — сухо промолвил Тамм. — Что вы думаете об обвинении, сделанном Черри Браун вчера вечером?
— Сущая чепуха. — Эйхерн закинул ногу на ногу и посмотрел Тамму в глаза. — Только истеричка могла сказать такое. Я шесть лет знаю Джона де Витта — в нем нет ни капли злобы, он мягкий, великодушный человек и просто не способен на убийство. Думаю, лучше меня его знает только собственная семья. Мы играем в шахматы три-четыре раза в неделю…
— В шахматы? — Тамм выглядел заинтересованным. — Это уже что-то. Вы хороший шахматист?
Эйхерн усмехнулся:
— Неужели вы не читаете газеты, инспектор? Вы говорите с чемпионом здешних мест. Всего три недели назад я завоевал на открытом турнире звание чемпиона Атлантического побережья.
— Неужели? — воскликнул Тамм. — Рад познакомиться с чемпионом. Однажды я пожимал руку Джеку Демпси[18]. А как играет де Витт?
Эйхерн с энтузиазмом склонился вперед:
— Для любителя его игра просто поразительна, инспектор! Я годами убеждал его заняться шахматами всерьез и принять участие в турнире, но он слишком робок и скромен. Зато ум у него быстрый, как молния. Он играет почти инстинктивно и никогда подолгу не задумывается над ходом. У нас были интереснейшие партии.
— У него нервный характер?
— Очень. Он нуждается в отдыхе. Откровенно говоря, мне кажется, что Лонгстрит его здорово доставал, хотя мы никогда не обсуждали его бизнес. Уверен, что после смерти Лонгстрита де Витт станет другим человеком.
— Пожалуй, — согласился Тамм. — Это все, мистер Эйхерн.
Быстро поднявшись, Эйхерн посмотрел на большие серебряные часы.
— Господи, пора принимать таблетку! — Он улыбнулся инспектору. — У меня строптивый желудок. Я вегетарианец — результат каждодневного поедания консервированной говядины в молодости, когда я работал инженером. Всего хорошего, сэр.
Эйхерн вышел.
— Если у него больной желудок, то я президент Соединенных Штатов, — сказал Тамм Джонасу. — Он просто ипохондрик.
Подойдя к двери, инспектор вызвал Черри Браун.
Сегодня актриса выглядела совсем по-другому. Казалось, она вновь обрела природную бодрость духа, тщательно наложив макияж, подкрасив веки и облачившись в модное черное платье. Ее ответы были быстрыми и решительными. Она познакомилась с Лонгстритом на балу пять месяцев назад, он «приударял» за ней несколько месяцев, и они решили объявить о помолвке. Лонгстрит обещал сразу же изменить завещание в ее пользу. Похоже, Черри не сомневалась, что он был набобом и оставил миллионы.
Заметив осколки зеркала на столе, она отвернулась, слегка нахмурившись.
Черри признала, что ее обвинение в адрес де Витта вчера вечером было вызвано истерией. Нет, она ничего не заметила в трамвае и руководствовалась «женской интуицией».
— Но Харли часто говорил мне, что де Витт ненавидел его, — добавила Черри своим мелодичным голосом. На вопрос — почему, она пожала плечами и удостоила инспектора кокетливым взглядом, когда он распахнул перед ней дверь.
Следующим в кабинет вошел Кристофер Лорд. Он подтвердил, что сбил Лонгстрита с ног и нисколько об этом не сожалеет — Лонгстрит был скотиной и получил по заслугам. После этого инцидента он подал де Витту, своему непосредственному начальнику, заявление об уходе, но де Витт убедил его остаться. Лорд согласился, так как ему нравился де Витт; к тому же он решил, что, продолжая приходить в офис, сможет лучше защитить Жанну, если Лонгстрит снова начнет приставать к ней.
— Настоящий лорд Фаунтлерой[19], — усмехнулся Тамм. — Но де Витт кажется мне человеком с сильным характером. Почему же он так стремился замять дело, касающееся собственной дочери?
Лорд сунул руки в карманы.
— Будь я проклят, если знаю это, инспектор. Это совсем на него не похоже. Во всем, кроме отношений с Лонгстритом, де Витт был независимым и высокопринципиальным человеком. Он один из самых проницательных брокеров на Уолл-стрит и очень заботится о благе и репутации Жанны. Мне казалось, он должен был дать пощечину этому павиану за то, что тот осмелился прикоснуться к его дочери. Но… он этого не сделал.
— Значит, вы считаете, что отношение де Витта к Лонгстриту не соответствовало его характеру?
— Совершенно не соответствовало, инспектор.
Де Витт и Лонгстрит, продолжал Лорд, часто ссорились в своих кабинетах. Почему? Он пожал плечами. Миссис де Витт и Лонгстрит? Молодой блондин скромно отвел взгляд. Майкл Коллинз? Лорд ответил, что работает под началом де Витта и мало знает о контактах Лонгстрита. Возможно ли, что де Витт не знал о совете, который Лонгстрит дал Коллинзу? Судя по характеру Лонгстрита, это весьма вероятно.
Тамм присел на край стола.
— А Лонгстрит когда-либо пытался снова приставать к Жанне де Витт?
— Да, — мрачно ответил Лорд. — Меня тогда здесь не было, но мне рассказала Анна Плэтт. Вроде бы Жанна оттолкнула Лонгстрита и выбежала из кабинета.
— Вы что-нибудь сделали в связи с этим?
— А вы как думаете? Конечно, сделал. Пошел к Лонгстриту и выложил ему все, что о нем думаю.
— Вы поссорились?
— Ну… у нас вышел крупный разговор.
— Это все, — сказал Тамм. — Пришлите мисс де Витт.
Но Жанна де Витт не могла ничего добавить к показаниям, уже зафиксированным детективом Джонасом в его блокноте. Она энергично защищала своего отца. Тамм выслушал ее с мрачным видом и отослал в соседний кабинет.
— Мистер Эмпериаль!
Высокая широкоплечая фигура швейцарца заполнила дверной проем. Отвесив вежливый поклон Тамму, он заявил, что был добрым другом де Витта, с которым познакомился четыре года назад, когда тот путешествовал по Швейцарским Альпам.
— Мистер де Витт был очень любезен, — добавил Эмпериаль, продемонстрировав в улыбке безукоризненные зубы. — С тех пор я, все четыре раза приезжая в вашу страну по делам моей фирмы, был его гостем на весь период пребывания здесь.
— Как называется ваша фирма?
— «Швейцарская компания точных инструментов». Я генеральный менеджер.
— Понятно… Мистер Эмпериаль, вы можете предложить какое-нибудь объяснение этого преступления?
Эмпериаль развел холеными руками:
— Мне абсолютно нечего предложить, инспектор. Я был знаком с мистером Лонгстритом только поверхностно.
Тамм отпустил Эмпериаля. Когда швейцарец проходил через дверь, инспектор свирепо рявкнул:
— Коллинз!
Ирландец вошел в кабинет, недовольно надув полные губы. Его ответы на вопросы инспектора были краткими, резкими и ворчливыми. Тамм подошел к нему и схватил его за руку.
— Слушайте, вы, жирный политикан! Я отлично знаю, что вчера вечером вы пытались воспользоваться вашими связями, чтобы не приходить сюда сегодня и не давать показания. Но тем не менее вы здесь, не так ли? Ничего себе государственный чиновник! Вчера вечером вы заявили, что, когда приходили сюда требовать у Лонгстрита объяснений по поводу его совета купить убыточные акции, вы с ним не ссорились. Тогда я оставил это без внимания, но сейчас мне нужна правда. Выкладывайте, Коллинз!
Массивное тело ирландца дрожало от едва сдерживаемого гнева. Он вырвал руку из железных пальцев Тамма.
— Толковый коп, нечего сказать! — фыркнул он. — Что, по-вашему, я сделал — поцеловал его? Конечно, я обругал этого ублюдка на чем свет стоит — пускай его грязная душонка сгниет в аду! Он разорил меня!
Тамм усмехнулся.
— Все записали, Джонас? — Он повернулся к ирландцу. — У вас была веская причина отправить его на тот свет, не так ли?
— По-вашему, у меня была наготове эта пробка с иголками? Вы слишком тупы для вашей работы, Тамм.
Инспектор не стал протестовать.
— Как получилось, что де Витт не знал о совете, данном вам Лонгстритом?
— Я бы и сам хотел это знать, — отозвался Коллинз. — Что-то в этой конторе нечисто. Скажу вам одну вещь, Тамм. — Он склонился вперед, и вены на его шее побагровели. — Де Витт намерен извлечь из этого пользу!
— Запишите это, Джонас, — велел инспектор. — Этот тип затягивает петлю у себя на шее… Коллинз, мальчик мой, вы вложили пятьдесят штук в «Металс». Где вы взяли такие деньги? Едва ли из вашего убогого жалованья.
— Не лезьте не в свое дело, Тамм! Иначе я…
Ручища инспектора вцепилась в отворот пиджака Коллинза.
— А я сверну вам шею, если вы не будете разговаривать вежливо! Убирайтесь отсюда.
Он оттолкнул Коллинза, который, потеряв дар речи от злости, вышел из кабинета. Тамм крепко выругался и вызвал усатого Поллукса.
У актера было худощавое итальянское лицо, напоминающее волчью морду. Он нервно ерзал под раздраженным взглядом инспектора.
— Слушайте, вы! — Тамм ткнул ему пальцем в грудь. — Я не собираюсь тратить на вас много времени. Что вам известно об убийстве Лонгстрита?
— Ничего, — ответил Поллукс, косясь на осколки зеркала. Он боялся инспектора, но старался держаться воинственно. — У вас ничего нет ни против меня, ни против Черри.
— Значит, вы невинны, как младенец?
— Этот Лонгстрит получил по заслугам. Он сделал бы Черри несчастной. На Бродвее его знали как кровососа.
— Вы хорошо знаете Черри?
— Мы друзья.
— И вы бы все для нее сделали, верно?
— Что, черт возьми, вы имеете в виду?
— Только то, что сказал. Убирайтесь.
Поллукс вылетел из комнаты. Джонас встал и начал бродить по комнате. Тамм фыркнул, подошел к двери и окликнул:
— Де Витт! Еще на пару минут.
Де Витт был спокоен. Он вел себя так, словно ничего не произошло. Шагнув через порог, он устремил взгляд на осколки зеркала.
— Кто его разбил?
— Вы все замечаете, не так ли? Ваша жена.
Де Витт сел и вздохнул:
— Очень жаль. Теперь она все неприятности будет валить на разбитое зеркало.
— Ваша супруга суеверна?
— Ужасно. Она наполовину испанка, и, хотя ее отец был протестантом, кастильская мамаша умудрилась воспитать дочь католичкой, хотя сама сменила веру. Ферн иногда создает проблемы.
Тамм смахнул со стола щелчком один из осколков:
— Значит, вы не верите в приметы? Я слышал, де Витт, что вы крутой бизнесмен.
Де Витт смотрел на него с обезоруживающей прямотой:
— Вижу, мои друзья были разговорчивы. Нет, инспектор Тамм, я не верю в эту чепуху.
— Я вызвал вас, де Витт, чтобы получить согласие сотрудничать с моими людьми и следователями окружной прокуратуры.
— Об этом можете не беспокоиться.
— Нам придется изучить бизнес Лонгстрита и его личную корреспонденцию, банковские счета и все прочее. Проследите, чтобы моим оперативникам оказали содействие.
— Можете на меня положиться, инспектор.
— Вот и отлично.
Инспектор Тамм отпустил ожидающих в соседней комнате, дал краткие указания лейтенанту Пибоди и старательному на вид молодому человеку — одному из ассистентов окружного прокурора Бруно, — после чего покинул офис филиала фирмы «Де Витт и Лонгстрит».
Его лицо было печальным.
Куоси подбросил в очаг поленья, пламя взметнулось, и окружной прокурор Бруно при его мерцающем свете увидел улыбку на лице Друри Лейна. Инспектор Тамм нахмурился и погрузился в молчание.
— Это все, инспектор?
Тамм кивнул.
Веки Лейна опустились — казалось, он внезапно заснул.
— Если в моем рассказе было что-то не вполне ясное… — начал инспектор. Его тон подразумевал уверенность, что, если даже такой недостаток имел место, он не изменил бы результат. Инспектор Тамм был человеком циничным.
Бруно усмехнулся, когда долговязая фигура актера даже не пошевелилась.
— Он не может слышать вас, Тамм. Видите, у него закрыты глаза.
Тамм выглядел удивленным. Почесав подбородок, он выпрямился на краю высокого елизаветинского стула.
Друри Лейн открыл глаза, быстро осмотрел визитеров и вскочил с кресла так неожиданно, что Бруно вздрогнул. Чеканный профиль актера вырисовывался на фоне пламени.
— Несколько вопросов, инспектор. Вскрытие, произведенное доктором Шиллингом, сообщило о каких-нибудь новых интересных фактах?
— Никаких, — уныло отозвался Тамм. — Анализ подтвердил предварительное заключение медэксперта об отравлении никотином. Но мы не продвинулись ни на дюйм в отслеживании происхождения яда или его источника.
— И, — добавил окружной прокурор — голова Лейна тут же повернулась к нему, — появление в вагоне пробки и игл тоже объяснить не удалось — во всяком случае, пока.
— У вас есть копия рапорта доктора Шиллинга о вскрытии, мистер Бруно?
Окружной прокурор протянул лист бумаги Лейну, который поднес его ближе к огню и склонился над ним. Его глаза поблескивали, когда он быстро и отрывисто читал текст вслух.
— Смерть от
Он прислонился спиной к тяжелой дубовой каминной полке.
— В комнате трамвайного депо, где находилась компания Лонгстрита, ничего не обнаружили?
— Ничего.
— А дом Лонгстрита в Уэст-Инглвуде тоже тщательно обыскали?
— Разумеется. — Тамм посмотрел на Бруно — в его глазах светилась грустная усмешка. — Нашли кучу корреспонденции — письма от приятельниц, датированные в основном ранее марта, неоплаченные счета и тому подобное. Слуги не могли сообщить ничего существенного.
— Полагаю, его городские апартаменты вы также обследовали?
— Правильно полагаете. Мы проверили его прежние связи — я имею в виду женщин, — но это ничего не дало.
Лейн задумчиво смотрел на своих посетителей.
— Инспектор Тамм, вы абсолютно уверены, что пробку с иглами подбросили в карман Лонгстрита в трамвае, а не раньше?
— Это единственное, в чем мы уверены полностью, — сразу же ответил Тамм. — Кстати, я подумал, что вас может заинтересовать эта пробка, и захватил ее с собой.
— Отлично, инспектор! Вы предвосхитили мою просьбу. — Голос Лейна стал энергичным.
Тамм вынул из кармана плотно закрытую стеклянную баночку и передал ее актеру.
— Советую не открывать ее, мистер Лейн. Это очень опасно.
Лейн поднес баночку к огню и стал изучать ее содержимое. Пробка, утыканная иголками, чьи кончики и ушки, покрытые темным веществом, торчали со всех сторон, выглядела достаточно невинно. Улыбнувшись, Лейн вернул баночку инспектору.
— Самодельное оружие и, как сказал доктор Шиллинг, весьма изобретательное… Перед тем как пассажиров трамвая вывели из вагона в депо, дождь еще шел?
— Лил как из ведра.
— Скажите, инспектор, в трамвае были какие-нибудь рабочие?
Глаза Тамма широко открылись. Бруно удивленно наморщил лоб.
— Кого вы подразумеваете под рабочими?
— Землекопов. Строителей. Штукатуров. Каменщиков…
Тамм выглядел озадаченным.
— Нет. Только служащие. Но я не понимаю…
— И всех тщательно обыскали?
— Да! — огрызнулся Тамм.
— Уверяю вас, инспектор, я и не думал клеветать на ваших подчиненных… Только для подтверждения, сэр: ничего необычного не обнаружили ни у пассажиров, ни в самом трамвае, ни в комнатах депо, когда все ушли?
— По-моему, я уже это говорил, мистер Лейн, — холодно ответил Тамм.
— И все-таки — ничего несоответствующего погоде, времени года, личности обыскиваемых?
— Не понимаю.
— Например, вы не нашли цилиндров, вечерних туалетов, перчаток?
— О! Ну, у одного мужчины был дождевик, но я лично его обыскал. Больше никаких вещей из тех, которые вы упомянули.
Глаза Друри Лейна блестели, перебегая с одного визитера на другого. Он выпрямился в полный рост, и тень, отбрасываемая им на стену, нависла над ним.
— Мистер Бруно, каково мнение окружной прокуратуры?
Бруно криво улыбнулся:
— У нас нет никаких конкретных предположений, мистер Лейн. Дело усложняет множество мотивов, имеющихся у многих замешанных в нем. К примеру, миссис де Витт, несомненно, была любовницей Лонгстрита и ненавидела его, потому что он бросил ее ради Черри Браун. Поведение Ферн де Витт с самого начала было… ну, странным. Далее. Майкл Коллинз, чья репутация как политика весьма сомнительна — хитрый, беспринципный тип, к тому же вспыльчивый, и повод у него, безусловно, имелся… Молодой Кит Лорд мог разыграть рыцаря, защищающего честь своей дамы. — Бруно вздохнул. — Но Тамм и я склоняемся к де Витту.
— Де Витт… — Немигающий взгляд Лейна был прикован к движущимся губам окружного прокурора. — Пожалуйста, продолжайте.
Бруно недовольно нахмурился:
— Беда в том, что нет никаких прямых улик против де Витта — и против кого-либо еще, если на то пошло.
— Кто угодно мог бросить эту пробку в карман Лонгстрита, — проворчал Тамм. — Не только член его компании, но и любой пассажир трамвая. Кстати, мы проверили всех и не нашли абсолютно никаких связей между Лонгстритом и кем-либо из пассажиров. У нас нет никаких зацепок.
— Вот почему инспектор и я обратились к вам, мистер Лейн, — закончил окружной прокурор. — Ваш блестящий анализ дела Креймера, указывающий на то, что все время было у нас под носом, подал нам надежду, что вы можете повторить этот подвиг.
Лейн махнул рукой.
— Дело Креймера элементарно, мистер Бруно. — Он задумчиво посмотрел на гостей.
Все молчали. Куоси из своего угла наблюдал за хозяином. Бруно и Тамм исподтишка поглядывали друг на друга. Оба казались разочарованными — инспектор усмехался, словно говоря: «Я же вас предупреждал». Бруно пожимал плечами. Оба вздрогнули при звуке голоса Друри Лейна.
— Разумеется, джентльмены, образ действий должен быть вам совершенно ясен.
Спокойные слова подействовали как электрический ток. Челюсть Бруно отвисла; Тамм слегка тряхнул головой, как боксер, пытающийся прийти в себя после сильного удара.
— Ясен? — воскликнул он, вскочив на ноги. — Господи, мистер Лейн, вы понимаете, что…
— Успокойтесь, инспектор Тамм, — пробормотал Друри Лейн. — Подобно призраку отца Гамлета, вы начинаете в духе: «Точно провинился, и отвечать боится»[21]. Да, джентльмены, образ действий ясен. Если все, что рассказал мне инспектор Тамм, правда, то думаю, я знаю виновного.
— Будь я проклят! — Инспектор уставился на Лейна, выпучив глаза.
— Вы имеете в виду, — спросил окружной прокурор, — что благодаря простому отчету инспектора о фактах вы знаете, кто убил Лонгстрита?
Орлиный нос слегка дрогнул.
— Я сказал «думаю, что знаю»… Вам придется поверить мне на слово, мистер Бруно.
— О! — Двое мужчин облегченно вздохнули и обменялись многозначительным взглядом!
— Я понимаю ваши подозрения, джентльмены, но уверяю вас, они неосновательны. — Голос Лейна стал чарующим — он орудовал им, как фехтовальщик рапирой. — По веским причинам предпочитаю на данном этапе не открывать вероятную личность преступника — будем называть его Икс, — несмотря на то, джентльмены, что я мог бы разоблачить соучастника.
— Но, мистер Лейн, — резко начал Бруно, — любая задержка…
Друри Лейн стоял неподвижно в красноватых отблесках пламени, словно индеец. Лицо его казалось высеченным из паросского мрамора. Губы едва шевелились, но голос был необычайно четким.
— Задержка? Конечно, она опасна. Но поверьте, и вполовину не так опасна, как преждевременное разоблачение. Пожалуйста, джентльмены, не давите на меня. Могу я попросить вас об услуге? Пришлите мне по почте или с посыльным четкую фотографию вашего мертвеца. Разумеется, сделанную при жизни.
— Хорошо. — Бруно переминался с ноги на ногу, как обиженный школьник.
— И держите меня в курсе дальнейшего развития дела, мистер Бруно. — Он сделал паузу. — Если вы уже не сожалеете, что обратились ко мне.
Двое мужчин пробормотали неубедительные отрицания.
— Куоси принимает телефонные сообщения в мое присутствие или отсутствие. — Лейн дернул шнур звонка. Румяный толстячок в ливрее вбежал в комнату, как джинн. — Вы окажете мне честь пообедать со мной, джентльмены? — Оба покачали головой. — Тогда, Фальстаф, проводи мистера Бруно и инспектора Тамма к их автомобилю. Помни, что они в любое время желанные гости в «Гамлете». Сразу уведоми меня о прибытии кого-либо из них… Всего хорошего, мистер Бруно. — Актер поклонился. — Инспектор Тамм.
Без единого слова окружной прокурор Бруно и инспектор Тамм последовали за дворецким. У двери они оглянулись. Мистер Друри Лейн стоял у старого камина среди старой мебели, вежливо улыбаясь гостям.
На следующее после посещения утро окружной прокурор Бруно и инспектор Тамм озадаченно смотрели друг на друга через стол в кабинете Бруно. Рука прокурора нервно теребила пачку писем, а сопливый нос Тамма красноречиво свидетельствовал о долгом — и бесплодном — пребывании на утреннем холодном воздухе.
— Я в тупике, сэр, — заговорил инспектор ворчливым басом. — Поиски источников яда, пробки и игл ни к чему не привели. Похоже, никотин был не куплен, а либо изготовлен самостоятельно, либо извлечен из инсектицида, о котором упоминал Шиллинг. Что касается вашего мистера Друри Лейна, то черт меня побери, если мы не потратили время зря.
— Я бы так не сказал, Тамм, — возразил Бруно. — Не будьте неблагодарным. Думаю, вы недооцениваете этого человека. Конечно, он странный тип — живет в замке, в окружении старых чудаков, цитирует Шекспира…
— Ну, скажу вам, что думаю я, — буркнул инспектор. — Я думаю, он просто хвастун и морочит нам голову, утверждая, будто знает, кто убил Лонгстрита.
— Вы несправедливы, Тамм, — запротестовал окружной прокурор. — В конце концов, он понимает, что рано или поздно ему придется доказать свою правоту. Нет, я склонен думать, что он действительно нашел какую-то нить, но помалкивает о ней по своим причинам.
Тамм стукнул кулаком по столу:
— По-вашему, мы с вами безнадежные тупицы? Что значит «нашел нить»? Какую нить? Куда она ведет? Нет никакой нити! Я голосую за то, чтобы больше с ним не связываться. Вчера вы думали точно так же…
— Но ведь я мог передумать, верно? — отозвался Бруно. — Не стоит забывать, как быстро он указал нам на нашу оплошность в деле Креймера. А если есть хоть малейший шанс, что он поможет нам выпутаться из этой неразберихи, то я не собираюсь его упускать. К тому же я не могу дать ему от ворот поворот сразу после просьбы о сотрудничестве. Нет, Тамм, нам придется продолжать работать с ним — во всяком случае, вреда это не принесет… Есть какие-то новости?
Тамм перекусил сигарету надвое:
— Коллинз опять создает хлопоты. Один из моих людей выяснил, что он трижды посещал де Витта после прошлой субботы. Конечно, он пытается выжать из него деньги. Я буду за ним присматривать, но в конце концов это дело де Витта…
Бруно начал рассеянно вскрывать лежащие перед ним письма. Два из них он отложил для регистрации, но третье, в простом дешевом конверте, заставило его с возгласом вскочить на ноги. Инспектор, прищурившись, наблюдал за ним.
— Господи, Тамм, вот это удача! — воскликнул Бруно. — В чем дело? — огрызнулся он на секретаря, который протянул ему карточку. Бруно быстро ее прочитал. — Вот как? — пробормотал он, сменив тон. — Ладно, Барни, впустите его… Оставайтесь здесь, Тамм. В этом письме есть кое-что необычное, но сначала посмотрим, что нужно Эмпериалю.
Секретарь открыл дверь, и в кабинет, улыбаясь, шагнул швейцарский бизнесмен, как всегда безукоризненно одетый, с цветком в петлице и тростью под мышкой.
— Доброе утро, мистер Эмпериаль. Чем можем вам служить? — вежливо осведомился Бруно, спрятав письмо в карман. Тамм пробормотал приветствие.
— Мое почтение, сэр. Доброе утро, мистер Тамм. — Эмпериаль аккуратно опустился в кожаное кресло у стола. — Дело в том, мистер Бруно, что я закончил свои дела в Америке и готов вернуться в Швейцарию.
— Понятно. — Бруно посмотрел на Тамма, который мрачно уставился на широкую спину Эмпериаля.
— Я уже заказал билет на вечерний пароход, — продолжал швейцарец, слегка нахмурившись, — и вызвал людей из конторы по пересылке багажа, когда у дома моего хозяина внезапно появился один из ваших жандармов и запретил мне уезжать!
— Уезжать из дома мистера де Витта, мистер Эмпериаль?
Швейцарец покачал головой:
— Нет. Покидать страну. Он не позволил забрать мой багаж. Все это крайне досадно, мистер Бруно! Я бизнесмен, и фирма в Берне срочно потребовала моего присутствия. Почему меня задерживают?
Бруно постучал по столу:
— А теперь выслушайте меня, мистер Эмпериаль. Не знаю, как делаются дела в вашей стране, но вы, кажется, не осознаете, что фигурируете в расследовании убийства, происшедшего в Соединенных Штатах.
— Да, но…
— Никаких но, мистер Эмпериаль. — Бруно поднялся. — Разумеется, я сожалею, но вам придется оставаться в этой стране, пока не будет раскрыто убийство Харли Лонгстрита или, по крайней мере, до официального решения. Конечно, вы можете переехать из дома де Витта куда угодно — этого я не вправе вам запретить. Но вы должны оставаться в пределах досягаемости.
Эмпериаль встал и выпрямился в полный рост — любезное выражение исчезло с его лица.
— Но от этого пострадает мой бизнес!
Бруно пожал плечами.
— Очень хорошо! — Эмпериаль нахлобучил шляпу — его лицо приобрело цвет пламени в камине Друри Лейна. — Я немедленно обращусь к моему консулу, мистер Бруно! Я гражданин Швейцарии, и вы не имеете права меня задерживать! Всего хорошего! — Он быстро зашагал к двери.
Бруно улыбнулся.
— Тем не менее советую вам отказаться от билета на пароход, мистер Эмпериаль. К чему терять деньги?..
Но швейцарец уже вышел.
— Садитесь, Тамм, и взгляните на это. — Бруно вытащил из кармана письмо и положил его перед инспектором.
Тамм сразу же посмотрел в конец текста — подпись отсутствовала. Письмо было написано ржавыми черными чернилами на дешевой бумаге без каких-либо признаков маскировки почерка и адресовано окружному прокурору.
«Я ехал в трамвае, когда там убили этого Лонгстрита, и знаю кое-что о том, кто его убил. Охотно передам эти сведения мистеру окружному прокурору, но очень боюсь, что убийца знает то же, что и я, и думаю, что за мной наблюдают.
Но если вы встретитесь со мной сами или пришлете кого-нибудь в среду в одиннадцать вечера, я расскажу вам то, что знаю. Я буду в зале ожидания парома в Уихокене и сам подойду к вам. Но, пожалуйста, мистер окружной прокурор, не говорите никому из посторонних об этом письме — убийца может обо всем узнать, и меня прикончат за то, что я исполнил свой долг.
Вы защитите меня, не так ли? Когда мы увидимся в среду, вы будете рады, что я обратился к вам. Это важно. А пока я постараюсь нигде не показываться. Не хочу, чтобы меня видели разговаривающим с копом днем».
Тамм положил письмо на стол и начал изучать конверт.
— Отправлено в Уихокене, штат Нью-Джерси, вчера вечером, — пробормотал он. — Полно отпечатков грязных пальцев… Не знаю, что и думать, Бруно. Может, это писал чокнутый, а может, и нет. Каково ваше мнение?
— Трудно сказать. — Бруно уставился в потолок. — Во всяком случае, я приду на место встречи. Отсутствие подписи наводит на мысль, что тут что-то есть. Этот тип возбужден сознанием собственной важности и в то же время дрожит с головы до ног, опасаясь последствий. К тому же почерк нервный, текст изобилует повторами… Нет, чем больше я думаю об этом послании, тем сильнее ему верю.
— Ну… — Лицо инспектора Тамма выражало сомнение, но внезапно оно прояснилось. — Возможно, это собьет спесь с мистера Друри Лейна. Если нам не понадобится его чертов совет…
— Мне тоже хочется быстрее раскрыть дело. — Бруно с удовлетворением потирал руки. — Свяжитесь с Реннеллсом, прокурором округа Гудзон, и договоритесь с полицией Джерси о наблюдении за Уихокенской пристанью. Черт бы побрал эту постоянную волокиту из-за юрисдикции! Никаких полицейских в форме, Тамм, только в штатском. Вы там будете?
— Попробуйте меня остановить, — мрачно отозвался инспектор.
Когда дверь за Таммом закрылась, Бруно снял трубку одного из телефонов на столе и заказал разговор с «Гамлетом».
— Алло! Это «Гамлет»? — спросил он, когда телефон зазвонил. — Пожалуйста, мистера Друри Лейна… Это окружной прокурор Бруно… Алло! Кто это?
— Это Куоси, мистер Бруно, — отозвался скрипучий голос. — Мистер Лейн стоит рядом.
— Совсем забыл, что он не слышит. Скажите мистеру Лейну, что у меня для него новости.
Бруно слышал, как старческий голос передает сообщение.
— Он спрашивает: «В самом деле?» — сказал в трубку Куоси.
— Скажите ему, что не только он знает, кто убил Лонгстрита, — с торжеством произнес Бруно.
Он внимательно слушал, как Куоси повторяет его слова, и четко прозвучавший ответ Лейна:
— Скажи мистеру Бруно, что это действительно новости. Он получил признание?
Бруно сообщил Куоси содержание анонимного письма. После паузы на другом конце голоса послышался неторопливый голос Лейна:
— Передай мистеру Бруно сожаления, что я не могу говорить с ним непосредственно. Спроси его, можно ли мне присутствовать вечером на встрече.
— Разумеется, — ответил Бруно. — Э-э-э… Куоси, мистер Лейн кажется удивленным?
В трубке послышался смешок откормленного призрака, а потом его скрипучий голос:
— Нет, сэр, он кажется вполне довольным таким оборотом событий. Мистер Лейн часто говорил, что всегда ожидает каких-то неожиданностей. Он…
Но окружной прокурор Бруно с кратким «до свидания» положил трубку на рычаг.
Огни Нью-Йорка, безоблачными вечерами расцвечивающие черное небо яркими узорами, в среду были почти полностью скрыты туманом, сгустившимся еще днем. С причала парома на стороне Нью-Джерси было невозможно разглядеть что-либо на другом берегу, кроме изредка мелькающих в туманной пелене точек электрического света. Паромы с освещенными от носа до кормы нижними палубами возникали из ниоткуда; призрачные суденышки осторожно пробирались вверх и вниз по реке. Отовсюду доносились гудки, предупреждающие о приближении речного транспорта, но даже эти звуки были приглушены туманом.
В похожем на амбар сооружении — зале ожидания — находились двенадцать молчаливых мужчин. В центре группы стояла наполеоновская фигура окружного прокурора Бруно, каждые десять секунд нервно посматривающего на часы. Инспектор Тамм бродил по просторному помещению, бросая резкие взгляды на двери и изредка появляющихся вновь прибывших. Зал был почти пуст.
Поодаль от группы детективов сидел мистер Друри Лейн, на чью причудливую фигуру пассажиры, ожидающие парома или поезда, поглядывали с удивлением, а иногда и с усмешкой. Белые руки актера сжимали набалдашник толстой терновой трости, торчащей между коленями. На нем был длинный черный плащ без рукавов с капюшоном, сброшенным на плечи. Густые волосы прикрывала черная фетровая шляпа с прямыми полями. Инспектор Тамм, время от времени посматривающий в его сторону, думал, что еще никогда не видел человека, такого старообразного по одежде и прическе и такого моложавого лицом и фигурой. Неподвижные чеканные черты могли принадлежать мужчине лет тридцати пяти. Он не столько игнорировал любопытство проходящих мимо, сколько пребывал в блаженном неведении относительно него.
Блестящие глаза были устремлены на губы окружного прокурора.
Бруно подошел и сел рядом.
— Опаздывает уже на сорок пять минут, — пожаловался он. — Похоже, мы пригласили вас на охоту за тенью. Нам придется ждать, даже если это займет всю ночь. Откровенно говоря, я начинаю чувствовать себя немного глуповато.
— Вам следует чувствовать себя немного встревоженным, мистер Бруно, — отозвался Лейн своим четким мелодичным голосом. — Для этого у вас куда больше оснований.
— Вы думаете… — нахмурившись, начал Бруно и умолк, прислушиваясь вместе с инспектором Таммом к доносившимся снаружи резким звукам.
— В чем дело, мистер Бруно? — мягко осведомился Лейн.
— Конечно, вы не могли этого слышать… Кто-то крикнул: «Человек за бортом!»
Друри Лейн вскочил на ноги быстрым кошачьим движением.
— Что-то случилось на причале! — крикнул Тамм. — Я иду туда!
Бруно тоже встал.
— Тамм, я останусь здесь с несколькими ребятами. Возможно, это уловка. Наш человек еще может появиться.
Тамм уже шел к двери. Друри Лейн быстро двинулся туда же. Полдюжины детективов поспешили следом.
Они зашагали по деревянному настилу снаружи, останавливаясь, чтобы определить направление, откуда исходят крики. К дальней стороне крытого причала, ударяясь о сваи, подошел паром. Несколько человек уже стояли у парома, другие спешили из зала ожидания. На ходовой рубке парома над верхней палубой виднелось название — «Мохок». На северной стороне нижней палубы пассажиры склонялись над перилами; из окон по правому борту высовывались головы, вглядываясь в туманную черноту внизу.
Трое паромщиков пробирались сквозь толпу к борту. Друри Лейн посмотрел на золотые часы. Было без двадцати двенадцать.
Инспектор Тамм прыгнул на палубу, схватив за шиворот старого паромщика.
— Полиция! — рявкнул он. — Что произошло?
Паромщик выглядел испуганным.
— Человек за бортом, капитан. Говорят, он упал с верхней палубы, когда «Мохок» шел вдоль причала.
— Кто-нибудь знает, кто это?
— Нет.
— Пойдемте, мистер Лейн, — проворчал инспектор. — Паромщики выудят его. Давайте посмотрим, откуда он упал.
Они начали пробираться к двери каюты. Внезапно Тамм остановился, схватив актера за руку. По южной стороне нижней палубы к причалу двигалась маленькая фигурка.
— Эй, де Витт! Подождите!
Закутанный в пальто человек посмотрел вверх, поколебался и двинулся в обратную сторону. Лицо де Витта было бледным, он слегка запыхался.
— Инспектор Тамм! Что вы здесь делаете?
— Выполняю маленькое задание, — отозвался Тамм. — А вы?
Де Витт сунул руку в левый карман пальто и поежился:
— Направляюсь домой. Что здесь происходит?
— Можете остаться и узнать, — дружелюбно предложил Тамм. — Пошли с нами. Кстати, познакомьтесь с мистером Друри Лейном. Он известный актер и помогает нам. Мистер Лейн, это мистер де Витт — партнер Лонгстрита.
Друри Лейн вежливо кивнул. Блуждающий взгляд де Витта устремился на лицо актера — очевидно, он узнал его, так как в его глазах отразилось почтение.
— Это честь для меня, сэр.
Тамм хмурился, детективы терпеливо ожидали. Потом он огляделся вокруг, словно ища кого-то, выругался сквозь зубы и пожал плечами.
— Пошли, — резко скомандовал он.
Они ступили на нижнюю палубу, поднялись по окованным медью ступенькам в овальный верхний холл и вышли через северную дверь на темную верхнюю палубу. Детективы обследовали ее при свете фонарей. Приблизительно между центром и носом парома, близко к задней стенке ходовой рубки, Тамм обнаружил неровные длинные следы, похожие на царапины. Детективы направили лучи фонарей на это место. Царапины тянулись от перекрещивающихся железных перил через палубу к нише в северо-западном направлении. Вероятно, следы шли изнутри ниши. Внутри находились сундук с инструментами, запертый на замок и прикрепленный к стене, спасательные жилеты, швабра, ведро и еще несколько мелких предметов. Вход в нишу преграждала цепь.
— Идите за цепь. Достаньте какие-нибудь ключи и откройте сундук. Может быть, там что-то есть. — Два детектива исчезли. — А ты, Джим, спустись вниз и не выпускай никого с парома.
Тамм и Лейн вместе с де Виттом подошли к перилам, за которыми палуба тянулась на два с половиной фута к борту. Тамм с фонарем в руке изучал следы.
— Похоже, мистер Лейн, по палубе волочили какой-то тяжелый предмет — наверняка это тело, а следы оставили каблуки. Возможно, это убийство.
Друри Лейн, напряженно смотревший на губы Тамма при свете фонаря, молча кивнул.
Они склонились над перилами, пытаясь разглядеть безумную сцену внизу. Тамм краем глаза наблюдал за де Виттом. Теперь маленький брокер был спокоен и сдержан. Полицейский катер пришвартовался к причалу — маленькие фигурки быстро поднимались на скользкие верхушки свай. Внезапно два мощных прожектора осветили паром — причал стал четко виден, несмотря на туман. Верхняя палуба тоже была освещена. Луч прожектора скользнул по нижней палубе, выдающейся вперед за причал, обрисовывая все детали сцены. Служащие пристани и рабочие стояли и сидели на корточках на причале, выкрикивая указания в сторону рубки. Внезапно раздался скрип, и паром отошел от северного причала в сторону южного. Двое мужчин в рубке — капитан и рулевой — старались поскорее освободить участок воды, где, очевидно, плавало тело.
— Должно быть, оно превратилось в месиво, — заметил Тамм. — Упало отсюда, когда паром подходил к причалу, оказалось между бортом и сваями, а потом скользнуло под выступ нижней палубы. Ребятам придется здорово поработать… А вот наконец и вода!
Маслянистая пенящаяся вода, черная и зловещая, действительно показалась внизу. Из темноты над причалом возник захватный крюк — полиция и паром начали выуживать невидимое тело.
Де Витт, стоя между Таммом и Лейном, не сводил глаз с мрачной процедуры. К инспектору подошел детектив.
— Ну? — буркнул Тамм.
— Ни в сундуке, ни в нише ничего, шеф.
— Ладно. Не наступайте на следы на палубе. — Взгляд инспектора с любопытством задержался на де Витте.
Маленький человечек вцепился в скользкие перила левой рукой, а неподвижную правую держал впереди себя, опираясь локтем на перила.
— В чем дело, де Витт? Повредили руку?
Маленький брокер медленно повернулся и посмотрел на свою правую руку с рассеянной улыбкой. Потом он выпрямился и протянул руку Тамму для обследования. Лейн склонился вперед. На указательном пальце виднелась вертикальная царапина длиной в полтора дюйма, на которой образовался тонкий струп.
— Порезал палец о какое-то приспособление в клубном спортзале сегодня вечером перед обедом. Доктор Моррис осмотрел рану и велел быть осторожным. Она немного побаливает.
Де Витт и Тамм повернулись и склонились над перилами, услышав торжествующий крик снизу:
— Мы его подцепили! Осторожнее!
Спустя три минуты из воды появился мокрый тюк. С нижней палубы послышались крики.
— Вниз! — скомандовал инспектор Тамм.
Трое мужчин повернулись и поспешили к двери. Де Витт первым схватился за ручку и вскрикнул от боли.
— Что случилось? — быстро спросил Тамм.
Де Витт, хмурясь, смотрел на свою правую руку. Тамм и Лейн увидели, что струп сорван и рана кровоточит.
— Не следовало браться за ручку правой рукой, — простонал маленький человечек. — Моррис предупреждал меня, что рана откроется, если я не буду осторожен.
— Ну, от этого вы не умрете, — буркнул Тамм и, отодвинув в сторону де Витта, начал спускаться по лестнице. Оглянувшись, он увидел, что брокер достал из нагрудного кармана платок и перевязывает им руку. Друри Лейн, закутанный до подбородка в плащ, произнес что-то утешительное, и двое мужчин последовали за Таммом вниз.
Пройдя через нижний салон правого борта на палубу, они увидели лежащее на брезенте в дурно пахнущей луже бесформенное тело мужчины, окровавленное и расплющенное. Голова и лицо являли собой сплошное месиво; судя по странной позе, спинной хребет был сломан; одна рука, откинутая в сторону, была раздавлена, словно по ней проехал паровой каток.
Лицо Друри Лейна было бледнее обычного; он с трудом заставлял себя смотреть на жуткие останки. Даже инспектор Тамм, привыкший к сценам кровавого насилия, пробурчал что-то с явным отвращением. Де Витт, позеленев, отвернулся. Вокруг них стояли служащие пристани, капитан и рулевой парома, детективы и полицейские, тупо уставясь на труп.
Из салона на южной стороне парома доносились возбужденные звуки — туда под охраной препроводили пассажиров.
Тело покоилось на животе, нижняя часть его была искривлена. Рядом на брезенте валялась мокрая черная шапка с козырьком.
Присев на корточки, Тамм с помощью одного из детективов перевернул тело лицом вверх. Оно принадлежало крупному рыжеволосому мужчине, но черты лица были расплющены до неузнаваемости. Тамм что-то удивленно пробормотал себе под нос — мертвец был одет в синюю куртку с черными кожаными карманами и двумя рядами медных пуговиц. Внезапно задрожавшими пальцами Тамм поднял с брезента шапку — это была кондукторская фуражка. На щитке над козырьком виднелись номер 2101 и надпись: «Трамвайные линии Третьей авеню».
— Неужели… — начал инспектор и тут же умолк, бросив взгляд на Друри Лейна, который наклонился, пожирая фуражку глазами.
Бросив фуражку, Тамм запустил руку во внутренний карман куртки мертвеца и вытащил оттуда мокрый кожаный бумажник. Пошарив в нем, он вскочил на ноги с сияющим лицом.
— Есть! — крикнул инспектор, быстро оглядевшись.
От пристани к парому спешила коренастая фигура окружного прокурора Бруно в плаще с развевающимися полами; за ним семенили несколько человек в штатском.
Тамм повернулся к детективу.
— Поставьте двойную охрану у салона с пассажирами! — Он взмахнул мокрым бумажником. — Поднимайтесь скорее, Бруно! Мы нашли нашего человека!
Окружной прокурор прыгнул на борт, окинув быстрым взглядом мертвеца, Лейна, де Витта и толпу.
— Вы имеете в виду автора письма? — пропыхтел он.
— Собственной персоной, — хрипло отозвался Тамм и ткнул тело ботинком. — Только кто-то добрался до него раньше.
Глаза Бруно расширились, когда он увидел куртку с медными пуговицами и фуражку.
— Кондуктор! — Несмотря на холодный ветер, он снял шляпу и вытер пот шелковым носовым платком. — Вы уверены, Тамм?
Вместо ответа, инспектор достал из бумажника мокрую карточку и протянул ее окружному прокурору. Друри Лейн быстро шагнул к Бруно сзади и заглянул ему через плечо.
Это было удостоверение, выданное компанией «Трамвайные линии Третьей авеню» с номером 2101 и небрежной, но вполне разборчивой подписью: «Чарлз Вуд».
Железнодорожный зал ожидания уихокенского терминала на западном берегу находился в старом двухэтажном сооружении, массивном, как амбар в Бробдингнеге[22]. Железные балки пересекались на потолке, образуя причудливый рисунок. Высоко над полом, вдоль стен второго этажа, тянулась галерея, защищенная перилами, от которой отходили коридоры, ведущие в маленькие служебные помещения.
Изувеченный труп кондуктора Чарлза Вуда пронесли на брезенте через зал ожидания и подняли на второй этаж в личный кабинет начальника станции. Полиция Нью-Джерси очистила от железнодорожных пассажиров зал ожидания, туда препроводили пассажиров «Мохока»; им предстояло под охраной ждать сомнительного удовольствия в виде беседы с инспектором Таммом и окружным прокурором Бруно.
Сам паром по приказу Тамма был пришвартован к причалу. Расписание движения паромов срочно пересмотрели, а железной дороге позволили работать по графику, только кассу временно перенесли на перрон, куда пассажирам пришлось проходить через зал ожидания пристани. На борту «Мохока» оставались только служащие пристани, детективы и полицейские. В кабинете начальника станции маленькая группа окружила неподвижное тело. Бруно суетился у телефона.
Сначала он позвонил домой прокурору округа Гудзон Реннеллсу и быстро объяснил, что мертвец был свидетелем в деле об убийстве Харли Лонгстрита в Нью-Йорке, относящемся к его, Бруно, юрисдикции, и попросил разрешения провести предварительное расследование гибели Вуда, хотя его убили на территории Нью-Джерси. Реннеллс дал добро, и Бруно сразу же уведомил Главное полицейское управление Нью-Йорка. Инспектор Тамм взял трубку и потребовал прислать дополнительную группу нью-йоркских детективов.
Мистер Друри Лейн спокойно сидел на стуле, наблюдая за губами Бруно, съежившимся в углу Джоном де Виттом и холодной яростью инспектора Тамма.
— Мистер Бруно, — заговорил Лейн, когда Тамм положил трубку.
Окружной прокурор, мрачно взирающий на труп, повернулся к Лейну, и в его глазах мелькнула надежда.
— Мистер Бруно, вы тщательно обследовали подпись на удостоверении Вуда?
— Что вы имеете в виду?
— Мне кажется, — вежливо объяснил Лейн, — что крайне важно точно идентифицировать автора анонимного письма. Инспектор Тамм, кажется, думает, что подпись Вуда соответствует почерку письма. Но при всем почтении к мнению инспектора, я чувствовал бы себя спокойнее, если бы это подтвердил эксперт.
Тамм скверно усмехнулся:
— Почерк одинаковый, мистер Лейн. Можете из-за этого не беспокоиться.
Присев на корточки возле тела Вуда, он начал шарить по карманам мертвеца, проявляя не больше эмоций, чем если бы имел дело с манекеном, после чего поднялся с двумя мокрыми и скомканными бумагами. Одной из них был бланк «Трамвайных линий Третьей авеню» с подробным отчетом о не приведшем к серьезным последствиям столкновении с автомобилем во второй половине дня. Вторая представляла собой запечатанный конверт со штемпелем. Тамм вскрыл конверт, прочитал письмо и вручил его Бруно, который, пробежав глазами текст, передал его Лейну. Это был заказ на литературу для заочного курса по транспортному машиностроению. Лейн изучил почерк и подписи в обоих документах.
— У вас при себе анонимное письмо, мистер Бруно?
Окружной прокурор порылся в бумажнике и достал письмо. Лейн положил перед собой на столе три листа бумаги, внимательно обследовал их, потом вернул Бруно.
— Прошу прощения, инспектор, — с улыбкой сказал он. — Все три текста, несомненно, написаны одной рукой. А так как мы знаем, что рапорт о несчастном случае и просьбу о литературе для заочного курса, несомненно, написал Вуд, то он должен быть и автором анонимного послания… Тем не менее мне кажется важным, чтобы эксперт подтвердил мнение инспектора Тамма.
Инспектор что-то буркнул и снова присел на корточки около мертвеца. Бруно положил все три документа в свой бумажник и опять подошел к телефону.
— Доктора Шиллинга… Док? Это Бруно. Я звоню из кабинета начальника станции в уихокенском железнодорожном терминале… Да, за пристанью… Пожалуйста, приезжайте сюда немедленно… Вот как? Ну, выезжайте как закончите… В четыре часа? Ладно, тогда не беспокойтесь. Я отправлю тело в морг округа Гудзон, и вы сможете забрать его оттуда для обследования… Да-да, я настаиваю, чтобы этим занимались вы. Это тело Чарлза Вуда, кондуктора трамвая, где убили Лонгстрита… Хорошо. Пока.
— Вы позволите мне сделать еще одно предположение, мистер Бруно? — произнес Друри Лейн. — Быть может, с Вудом говорили или видели его паромщики или коллеги по трамвайному парку, прежде чем он сел на «Мохок».
— Отличное предположение, мистер Лейн. Паромщики, возможно, еще здесь. — Бруно снова поднял телефонную трубку и попросил соединить его с пристанью на нью-йоркском берегу.
— Говорит прокурор округа Нью-Йорк Бруно. Я звоню из уихокенского терминала. Здесь произошло убийство… о, вы уже слышали?.. И мне срочно нужна помощь… Превосходно. Пришлите любых служащих, которые говорили с кондуктором Чарлзом Вудом из «Трамвайных линий Третьей авеню» или видели его сегодня вечером… Да, около часа назад… Заодно постарайтесь разыскать дежурного трамвайного инспектора. Я пришлю катер.
Положив трубку, Бруно отправил детектива с указаниями капитану полицейского катера, пришвартованного рядом с «Мохоком».
— Мистер Лейн, — обратился он к актеру, — пока инспектор Тамм обследует тело, не пройдете ли вы со мной вниз? Там много работы.
Лейн поднялся, уголком глаза наблюдая за притулившимся в углу де Виттом.
— Возможно, — произнес он мелодичным баритоном, — мистер де Витт будет нас сопровождать? Происходящее здесь едва ли доставит ему удовольствие.
Глаза Бруно блеснули под стеклами пенсне, а худощавое лицо расплылось в улыбке.
— Разумеется. Если хотите, идемте с нами, мистер де Витт.
Маленький седой брокер бросил благодарный взгляд на закутанную в плащ фигуру Лейна и вышел из комнаты следом за двумя мужчинами. Они прошли по галерее и спустились в зал ожидания.
Окружной прокурор поднял руку, требуя тишины.
— Капитан и рулевой парома «Мохок», пожалуйста, подойдите. Я хочу поговорить с вами.
Два человека отделились от толпы пассажиров и подошли к Бруно.
— Я рулевой Сэм Эдамс. — Рулевой оказался крепким приземистым мужчиной с бычьей физиономией и коротко остриженными черными волосами.
— Одну минуту. Где Джонас? Джонас! — Детектив-секретарь подбежал с блокнотом наготове. — Запишите эти показания… Эдамс, мы хотим подтвердить идентификацию мертвеца. Вы видели тело, когда мы положили его на палубу парома?
— Конечно.
— Вы когда-нибудь встречали этого человека раньше?
— Сотни раз. — Рулевой подтянул брюки. — Он был моим приятелем. Правда, от его головы мало что осталось, но я могу поклясться, что это Чарли Вуд, кондуктор трамвая.
— Почему вы в этом уверены?
Рулевой Эдамс приподнял фуражку и почесал голову:
— Ну… просто знаю. Та же фигура, те же рыжие волосы, та же одежда… Кроме того, я разговаривал с ним на пароме.
— Значит, вы видели его на борту? Где? В вашей рубке? Я думал, это против правил. Расскажите подробнее, Эдамс.
Рулевой откашлялся, сплюнул в плевательницу и бросил смущенный взгляд на стоящего рядом высокого худощавого мужчину с обветренным лицом — капитана парома.
— Дайте подумать… Я давно знаю Чарли Вуда. Он ездил на этом пароме лет девять — верно, капитан? — Капитан кивнул и тоже воспользовался плевательницей. — Думаю, Чарли жил в Уихокене, так как всегда садился на паром без четверти одиннадцать, когда заканчивалась его смена в трамвае.
— Минутку. — Бруно многозначительно кивнул Лейну. — Этим вечером он тоже сел на паром в 22.45?
Рулевой выглядел раздосадованным.
— Я как раз к этому подхожу. Конечно, сел. Он всегда поднимался на верхнюю палубу — такая уж у него была привычка. — Бруно нахмурился, и Эдамс ускорил темп повествования: — Если он не поднимался туда и не окликал меня, я даже огорчался. Конечно, когда у него бывали выходные или он оставался в городе, я его не видел, но обычно он садился на «Мохок».
— Это очень интересно, — прокомментировал окружной прокурор. — Но давайте покороче, Эдамс, ведь это не сериал.
— Ладно. — Рулевой переминался с ноги на ногу. — Этим вечером Чарли, как обычно, поднялся на верхнюю палубу и окликнул меня: «Ахой, Сэм!» Он всегда кричал «Ахой», потому что я матрос, — это у него было вроде шутки. — Бруно сердито сдвинул брови, и Эдамс быстро добавил: — Ладно, перехожу к делу. Я ответил «Ахой!» и сказал: «Паршивый туман, верно, Чарли? Ни черта не видно». Чарли стоял рядом с рубкой при свете с пристани, и я видел его так же четко, как вижу вас. «Как делишки, Чарли?» — спросил я. «Так себе, — ответил он. — Сегодня столкнулись с «шевроле». Когда баба за рулем, добра не жди…»
Эдамс удивленно ойкнул, когда острый локоть капитана парома ткнул его в ребра.
— Кончай треп, Сэм, — произнес капитан глубоким басом. — Неужели ты не видишь, что парень свихнется от злости, если ты не бросишь якорь?
Рулевой повернулся к капитану:
— Если вы еще раз ткнете меня в ребра…
— Тихо! — резко прервал Бруно. — Вы капитан «Мохока»?
— Я, — пробасил высокий худощавый мужчина. — Капитан Саттер. Двадцать один год плаваю по этой реке.
— Вы были в рубке во время этого… э-э-э… разговора?
— Это мой пост в туманные вечера, мистер.
— Вы видели Вуда, когда он разговаривал с Эдамсом?
— Конечно.
— Вы уверены, что это было без четверти одиннадцать?
— Да.
— Вы видели Вуда снова после его разговора с Эдамсом?
— Нет. В следующий раз я его увидел, когда его выудили из реки.
— Вы уверены в опознании?
— Я еще не закончил, — вмешался рулевой Эдамс. — Чарли сказал кое-что еще — что сегодня вечером отказался от сверхурочных рейсов, так как у него назначена встреча в Джерси.
— Вы это слышали, капитан Саттер?
— На сей раз чертов болтун прав, мистер. И это был Вуд — я видел его сотни раз.
— Вы сказали, Эдамс, что Вуд отказался от сверхурочных рейсов. У него было в привычке задерживаться на работе?
— Нет. Но иногда, когда Чарли не сильно уставал, особенно летом, он оставался на пару лишних поездок.
— Это все, спасибо.
Двое мужчин повернулись, но тут же остановились, услышав властные нотки в голосе Друри Лейна.
— Одну минуту, мистер Бруно. Могу я задать вопрос этим людям?
— Разумеется. Сколько угодно, мистер Лейн.
— Благодарю вас. Мистер Эдамс, капитан Саттер. — Оба речника уставились с открытым ртом на странную фигуру в плаще с капюшоном, черной шляпе и толстой тростью. — Кто-нибудь из вас видел, как Вуд покинул тот участок верхней палубы, где он стоял, разговаривая с вами?
— Я видел, — быстро ответил Эдамс. — По сигналу я начал отводить паром от причала. Вуд помахал рукой и отошел под навес верхней палубы.
— Верно, — прогудел капитан Саттер.
— Насколько большой участок верхней палубы, джентльмены, виден вам ночью из рубки даже при включенных огнях?
Капитан Саттер снова сплюнул.
— Не очень большой. Под навесом палубы нам ничего не видно. А ночью в тумане можно разглядеть что-то только там, куда падает свет из рубки. Она построена веером.
— Больше вы ничего не видели и не слышали от без четверти десять и до без двадцати двенадцать, что могло бы свидетельствовать о присутствии на верхней палубе людей?
— А вы когда-нибудь пробовали вести судно через реку в туманную ночь? — проворчал капитан. — Уверяю вас, мистер, в такое время следишь только за тем, как бы с кем-нибудь не столкнуться.
— Отлично. — Друри Лейн шагнул назад.
Бруно, сдвинув брови, кивком отпустил речников. Потом он влез на скамью и крикнул:
— Теперь я хочу, чтобы все, кто видел, как тело упало с верхней палубы, подошли сюда!
Шесть человек посмотрели друг на друга, потом неуверенно пересекли зал и остановились под недружелюбным взглядом Бруно, а потом, словно по команде, заговорили одновременно.
— По очереди! — крикнул Бруно, спрыгивая со скамьи. — Вы, — обратился он к маленькому светловолосому человечку в круглой шляпе, похожей на головной убор священника, и черном галстуке. — Как ваше имя?
— Аугуст Хофмайер, сэр, — нервно отозвался человечек. Его одежда выглядела убогой и грязной. — Я печатник, возвращаюсь домой с работы.
— Печатник и возвращаетесь домой с работы, — повторил Бруно. — Скажите, Хофмайер, вы видели, как тело упало с верхней палубы, когда паром подходил к причалу?
— Да, сэр.
— Где вы тогда находились?
— Сидел в салоне около окна, — ответил немец, облизывая полные губы. — Когда паром начал протискиваться между этими большими штуками…
— Сваями?
— Да, сваями… я увидел, как что-то большое и черное пролетело сверху мимо окон, даже заметил лицо, но черты разглядеть не успел. Его сразу же раздавило — я услышал хруст… — Хофмайер вытер каплю пота с дрожащей верхней губы. — Это случилось так внезапно…
— Это все, что вы видели?
— Да, сэр. Я начал кричать: «Человек за бортом!» Другие люди, очевидно, тоже это видели, потому что также стали кричать…
— Это все, Хофмайер. — Маленький человечек отошел с явным облегчением. — Все видели то же самое?
Остальные хором выразили согласие.
— Кто-нибудь видел что-то еще — может быть, разглядели лицо, когда тело пролетало мимо?
Ответа не последовало. Пассажиры с сомнением смотрели друг на друга.
— Хорошо. Джонас, запишите их имена, адреса и род занятий.
Детектив начал опрашивать шестерых пассажиров. Хофмайер первым назвал свой адрес и скрылся в толпе. Вторым был маленький итальянец в черной грязной одежде — Джузеппе Сальваторе, паромный чистильщик обуви, который сидел лицом к окнам, обслуживая клиента. За ним последовала неряшливого вида пожилая ирландка, миссис Марта Уилсон, возвращающаяся, по ее словам, из офисного здания на Таймс-сквер, где работала уборщицей. Она сидела рядом с Хофмайером и видела то же, что и он. Четвертым был крупный мужчина в щегольском клетчатом костюме по имени Генри Никсон — коммивояжер, торгующий дешевыми ювелирными изделиями; он сказал, что шел через салон, когда тело пролетало мимо окна. Последними оказались две девушки, Мей Кохен и Рут Тобайас, возвращающиеся домой в Нью-Джерси с Бродвея, где смотрели «классное шоу», — они как раз поднялись с сидений рядом с Хофмайером и миссис Уилсон, когда падало тело.
Никто из шестерых пассажиров не видел во время поездки рыжеволосого мужчину в униформе кондуктора. Все утверждали, что сели на паром в половине двенадцатого на нью-йоркской пристани и не поднимались на верхнюю палубу. Миссис Уилсон заявила, что никогда этого не делала — поездка слишком короткая, — тем более в такую скверную погоду.
Бруно велел проводить шестерых пассажиров к толпе с другой стороны зала и последовал за ними, чтобы кратко расспросить остальных. Он не узнал ничего нового. Никто из пассажиров не видел рыжеволосого кондуктора и не поднимался на верхнюю палубу. Все сели на паром в половине двенадцатого на нью-йоркском береге.
Когда Бруно, Лейн и де Витт снова поднялись в кабинет начальника станции, они застали там инспектора Тамма, сидящего на стуле в окружении подчиненных. Инспектор с раздражением поглядывал на останки Чарлза Вуда. При виде Бруно и остальных Тамм вскочил на ноги, бросил сердитый взгляд на де Витта, открыл рот, собираясь заговорить, но закрыл его снова и начал ходить взад-вперед, заложив руки за спину.
— Я бы хотел поговорить с вами наедине, Бруно, — сказал он.
Ноздри окружного прокурора дрогнули, он подошел к Тамму, и мужчины стали переговариваться шепотом. Время от времени Бруно оглядывался на де Витта. Потом он кивнул и отошел к столу.
Некрасивая физиономия Тамма приобрела свирепое выражение, когда он атаковал де Витта:
— Когда вы сели на борт «Мохока» этим вечером? Каким рейсом вы воспользовались?
Де Витт выпрямился во весь более чем скромный рост, его усы ощетинились.
— Прежде чем я отвечу, инспектор, не будете ли вы так любезны сообщить, какое имеете право спрашивать о моих передвижениях?
— Пожалуйста, не осложняйте ваше положение, мистер де Витт, — странным тоном произнес окружной прокурор.
Взгляд де Витта устремился на лицо Друри Лейна. Но актер не проявлял никаких признаков поощрения или неодобрения. Пожав плечами, де Витт снова повернулся к Тамму:
— Я сел на паром в половине двенадцатого.
— В половине двенадцатого? А почему вы возвращаетесь домой так поздно?
— Я провел весь вечер в Биржевом клубе. Я уже говорил вам это, когда мы встретились на пароме.
— Верно. — Тамм вставил в рот сигарету. — Во время десятиминутного переезда «Мохока» через реку вы поднимались на верхнюю палубу?
Де Витт закусил губу:
— Снова подозрения, инспектор? Нет.
— Вы видели во время переезда кондуктора Чарлза Вуда?
— Нет.
— А вы бы узнали его, если бы увидели?
— Думаю, да. Я много раз видел его в трамвае. Кроме того, он запечатлелся в моей памяти во время расследования убийства Лонгстрита. Но уверяю вас, что я не видел его сегодня вечером.
Тамм достал из кармана коробок спичек, достал одну и зажег сигарету:
— Вы когда-нибудь говорили с Вудом, когда видели его в трамвае?
— Мой дорогой инспектор! — Вопрос, казалось, позабавил де Витта.
— Да или нет?
— Конечно нет.
— Итак, вы знали его в лицо, никогда с ним не говорили и не видели его сегодня вечером… Когда я не так давно ступил на паром, вы собирались сойти на причал. Вы знали, что произошел несчастный случай. Неужели вам не хотелось задержаться и узнать, что случилось?
Улыбка исчезла с губ де Витта.
— Нет. Я устал и торопился домой.
— Устали и торопились домой… — повторил Тамм. — Веская причина. Вы курите?
— Курю? — сердито переспросил де Витт и повернулся к окружному прокурору. — Это ребячество, мистер Бруно! Неужели я обязан подвергаться этому нелепому допросу?
— Пожалуйста, отвечайте, — холодно сказал Бруно.
Де Витт снова посмотрел на Друри Лейна, впрочем с тем же результатом.
— Да, — нехотя сказал он. В его глазах под полуопущенными веками мелькнул испуг.
— Сигареты?
— Нет. Сигары.
— Они у вас при себе?
Де Витт молча полез в нагрудный карман пиджака, достал дорогой кожаный портсигар с золотыми инициалами и протянул его инспектору. Тамм вытянул одну из трех сигар и обследовал ее. На сигаре была золотая лента с надписью: «Дж. О. де В.».
— Индивидуальный заказ, де Витт?
— Да. Сигары изготавливает специально для меня Уэнгас в Гаване.
— И ленты тоже?
— Конечно!
— Уэнгас надевает ленты на сигары? — допытывался Тамм.
— Что за нелепые мысли таятся у вас в голове, инспектор? — огрызнулся де Витт. — Да, Уэнгас надевает ленты на сигары, упаковывает их, отправляет мне по морю и так далее. Ну и что из этого?
Не ответив, инспектор Тамм вернул сигару в портсигар и положил его в один из своих бездонных карманов. Лицо де Витта вытянулось при столь вольном обращении с его имуществом, но он ничего не сказал.
— Еще один вопрос, де Витт, — дружелюбно заговорил инспектор. — Вы когда-нибудь предлагали кондуктору Вуду одну из этих сигар — в трамвае или еще где-нибудь?
— Теперь я понимаю, — медленно произнес де Витт. Никто не отозвался. Тамм с погасшей сигаретой во рту наблюдал за брокером тигриным взглядом. — Вы ведете ловкую игру и наконец поставили мне мат, а, инспектор? Нет, я никогда не предлагал кондуктору Вуду одну из этих сигар ни в трамвае, ни еще где-нибудь.
— Превосходно, де Витт, — ухмыльнулся Тамм. — Потому что я нашел одну из ваших изготовленных по особому заказу сигар с инициалами на ленте в жилетном кармане мертвеца!
Де Витт с горечью кивнул, словно предвидел это заявление.
— Насколько я понимаю, — осведомился он, — меня арестуют по обвинению в убийстве этого человека? — Брокер засмеялся стариковским смехом, похожим на кашель. — Полагаю, мне это не снится? Одна из моих сигар в кармане убитого! — Он опустился на ближайший стул.
— Никто не говорит об аресте, мистер де Витт, — официальным тоном начал Бруно.
В этот момент у двери появилась группа людей, возглавляемая мужчиной в форме капитана полиции. Бруно умолк и вопросительно посмотрел на офицера. Тот кивнул и отошел.
— Входите, ребята, — дружелюбно пригласил Тамм.
Вновь прибывшие медленно вошли в комнату. Один из них был ирландец-вагоновожатый Патрик Гиннес, который вел трамвай, в котором убили Лонгстрита. За ним последовал худощавый, убого одетый старик в фуражке с козырьком, назвавшийся Питером Хиксом, паромщиком на нью-йоркской пристани. Третьим был загорелый трамвайный инспектор, чей пост, по его словам, находился в конце маршрута, снаружи паромного терминала, возле 42-й улицы.
После них вошли несколько детективов, в том числе лейтенант Пибоди, за которым маячили широкие плечи сержанта Даффи. Глаза всех устремились на мертвое тело, лежащее на брезенте.
Бросив взгляд на останки Вуда, Гиннес судорожно глотнул и отвернулся. Казалось, его вот-вот стошнит.
— Можете опознать этого человека, Гиннес? — спросил Бруно.
— Боже, посмотрите на его голову… — пробормотал вагоновожатый. — Да, это Чарли Вуд.
— Вы уверены?
Гиннес указал дрожащим пальцем на левую ногу трупа. Брюки были смяты и разорваны бортом парома и сваями. Левая нога, за исключением носка и ботинка, была обнажена полностью. На икре виднелся длинный шрам, исчезающий под носком и имеющий причудливую изогнутую форму.
— Я видел этот шрам много раз, — хрипло сказал Гиннес. — Чарли показал его мне, когда начал работать в трамвае, еще до того, как мы оба перешли на этот маршрут. Он говорил, что шрам остался после несчастного случая много лет назад.
Тамм опустил носок, обнажив шрам полностью. Он начинался чуть выше лодыжки и тянулся почти до колена, изгибаясь на икре.
— Вы уверены, что видели именно этот шрам? — спросил инспектор.
— Да.
— О'кей, Гиннес. — Тамм поднялся, стряхивая пыль с колен. — Теперь вы, Хикс. Вы можете что-нибудь сообщить о передвижениях Вуда сегодня вечером?
Жилистый старый паромщик кивнул:
— Да, капитан. Я хорошо знал Чарли — он пользовался паромом почти каждый вечер и всегда говорил со мной. Этим вечером, около половины одиннадцатого, Чарли пришел в терминал, и мы, как всегда, поболтали. Теперь мне кажется, что он немного нервничал.
— Вы уверены, что это было в половине одиннадцатого?
— Конечно, уверен. Я должен следить за временем, чтобы паромы ходили по расписанию.
— О чем вы говорили?
— Ну-у… — Хикс чмокнул губами, — при нем был саквояж, поэтому я спросил его, провел ли он прошлую ночь в городе, — понимаете, иногда Чарли остается в городе на ночь и берет с собой чистую одежду. Но он ответил, что нет, — просто купил сегодня в свободное время подержанный саквояж, так как у старого сломалась ручка.
— Что это был за саквояж? — осведомился Тамм.
— Что за саквояж? — Хикс поджал губы. — Самый обыкновенный, капитан. Дешевый черный саквояж, который где угодно можно купить за доллар.
Тамм повернулся к лейтенанту Пибоди:
— Проверьте, есть ли у кого-то из пассажиров внизу в зале ожидания саквояж, похожий на описанный Хиксом. И начните искать его на «Мохоке» — на верхней палубе, в рубке и так далее. Сверху донизу. Потом пошлите ребят в полицейском катере поискать в воде — может, он упал или его бросили за борт.
Пибоди вышел. Тамм снова повернулся к Хиксу, но, прежде чем он успел заговорить, Друри Лейн вежливо произнес:
— Прошу прощения, инспектор… Хикс, когда вы болтали с Вудом, он, случайно, не курил сигару?
Хикс выпучил глаза, глядя на причудливую фигуру актера, но ответил достаточно быстро:
— Курил. Я даже попросил у него одну — мне нравятся «Кремо». Чарли начал рыться в карманах…
— В том числе в жилетном кармане, Хикс? — спросил Лейн.
— Да, и в жилетном, а потом сказал: «Нет, Пит, очевидно, я курю последнюю».
— Толковый вопрос, мистер Лейн, — ворчливо признал Тамм. — Вы уверены, Хикс, что это была «Кремо» и что у него больше не было сигар?
— Но я же только что ответил этому джентльмену, капитан… — хнычущим голосом отозвался Хикс.
Де Витт неподвижно сидел на своем стуле, словно превратившись в камень. По его влажным, налитым кровью глазам было трудно судить, слышал ли он обмен вопросами и ответами.
— Гиннес, — обратился Тамм к вагоновожатому, — у Вуда был этот саквояж, когда он отработал последний рейс сегодня вечером?
— Да, сэр, — ответил Гиннес. — Как сказал Хикс, Чарли закончил смену в половине одиннадцатого и возил саквояж с собой в трамвае весь день.
— Вы знаете, где жил Вуд?
— В меблированных комнатах здесь, в Уихокене, — дом 2075 на бульваре.
— У него были родственники?
— Не думаю. Во всяком случае, он не был женат и, насколько помню, никогда не упоминал о родственниках.
— Я вспомнил еще кое-что, капитан, — вмешался паромщик Хикс. — Когда мы с Чарли разговаривали, он внезапно указал на старикашку, который вылез из такси весь закутанный, подошел к кассе, купил билет на паром и проскользнул в зал ожидания, будто не хотел, чтобы его видели. Чарли сказал, что это Джон де Витт — брокер, который замешан в убийстве в его трамвае.
— Что?? — рявкнул Тамм. — И вы говорите, это было около половины одиннадцатого? — Он сердито посмотрел на де Витта, который выглядел проснувшимся и склонился вперед, вцепившись в края сиденья стула. — Продолжайте, Хикс!
— Ну, — протянул паромщик, — Чарли вроде бы занервничал, когда увидел этого де Витта…
— А де Витт видел Вуда?
— Нет. Он все время сидел в углу.
— Это все?
— Ну, когда без двадцати одиннадцать подошел паром, мне надо было идти работать. Я видел, как де Витт прошел через ворота, а Чарли попрощался и пошел следом.
— Вы уверены, что это был паром, отходивший без четверти одиннадцать?
— Тьфу! — с отвращением плюнул Хикс. — Я вам это уже сто раз повторял.
— Отойдите-ка в сторонку, Хикс. — Тамм отодвинул паромщика и уставился на брокера, который нервно теребил пиджак. — Де Витт! Посмотрите на меня! — Де Витт медленно поднял голову — страдание в его глазах удивило даже инспектора. — Хикс, на этого человека указал вам Вуд?
Хикс вытянул тощую шею, внимательно изучая де Витта рыбьими глазками.
— Да, — ответил он наконец. — Это он. Могу поклясться, капитан.
— Отлично. Хикс, Гиннес и вы — трамвайный инспектор, не так ли? — спускайтесь вниз и ждите меня там.
Трое мужчин нехотя вышли из комнаты. Лейн неожиданно сел, опираясь на трость и устремив меланхоличный взгляд на изможденное лицо брокера. В хрустальных глубинах этих меланхоличных глаз виднелась легкая озадаченность.
— А теперь, мистер Джон де Витт, — проворчал Тамм, нависая над маленьким человечком, — полагаю, вы объясните нам, каким образом вас видели садившимся на паром в 22.45, когда вы только что заявили, что воспользовались паромом в 23.30?
Бруно шагнул вперед — его лицо было серьезным.
— Прежде чем вы ответите, мистер де Витт, мой долг предупредить вас, что все, сказанное вами, может быть использовано против вас. Стенографист фиксирует каждое слово. Вы не обязаны отвечать, если не хотите.
Де Витт судорожно глотнул, провел пальцем под воротником и сделал жалкую попытку улыбнуться.
— Печальные последствия флирта с правдой… — пробормотал он, выпрямляясь. — Да, джентльмены, я солгал. Я сел на паром в 22.45.
— Запишите это, Джонас! — крикнул Тамм. — Почему вы солгали, де Витт?
— Вынужден отказаться это объяснить. У меня была назначена встреча кое с кем на пароме, отплывающем без четверти одиннадцать, но дело было сугубо личным и не имело никакого отношения к этому ужасному преступлению.
— Если у вас была встреча на том пароме, какого черта вы задержались до без двадцати двенадцать?
— Пожалуйста, инспектор, следите за своим языком, — сказал де Витт. — Я не привык к подобному обращению, и, если вы будете продолжать в том же духе, я не скажу ни слова.
Тамм пробормотал ругательство, но, поймав быстрый взгляд Бруно, продолжал менее воинственным тоном:
— Ладно. Почему вы задержались?
— Так-то лучше, — промолвил де Витт. — Потому что человек, которого я ждал, не появился в условленное время. Я оставался на пароме четыре рейса, но без двадцати двенадцать решил ехать домой.
— И вы рассчитываете, что мы этому поверим? — фыркнул Тамм. — Кого вы ждали?
— Сожалею, но не могу вам ответить.
— Вы должны понимать, мистер де Витт, — снова вмешался Бруно, — что ставите себя в очень неприятное положение. Ваша история звучит крайне сомнительно — при сложившихся обстоятельствах мы не можем принять ее на веру без более подробной информации.
Де Витт поджал губы, скрестил руки на груди и уставился на стену.
— Ну, — рассудительно промолвил инспектор, — может быть, вы расскажете нам, как именно была назначена встреча? Если у вас сохранилось письмо или есть свидетель разговора…
— Встреча была назначена сегодня утром по телефону.
— Утром в среду?
— Да.
— Этот человек позвонил вам?
— Да, в мой офис на Уолл-стрит. Мои операторы не фиксируют входящие звонки.
— Вы знали человека, который вам позвонил?
Де Витт не ответил.
— И единственной причиной, по которой вы пытались ускользнуть с парома, — продолжал Тамм, — было то, что вы устали ждать и решили вернуться в Уэст-Инглвуд?
— Полагаю, мне не стоит надеяться, что вы этому поверите, — отозвался де Витт.
На шее Тамма вздулись вены.
— Вы чертовски правы.
Он схватил Бруно за руку и отвел в угол, где оба начали совещаться энергичным шепотом.
Мистер Друри Лейн вздохнул и закрыл глаза.
В этот момент лейтенант Пибоди вернулся из зала ожидания с шестью людьми. Детективы быстро вошли в кабинет начальника станции, неся пять дешевых черных саквояжей.
— Ну? — обратился Тамм к лейтенанту.
— Мы принесли саквояжи, похожие на тот, который вы просили меня поискать. А это, — усмехнулся Пибоди, — их встревоженные владельцы.
— А на «Мохоке» что-нибудь обнаружили?
— Никаких признаков саквояжа, шеф. И ребята в полицейском катере тоже пока ничего не нашли.
Тамм подошел к двери и рявкнул:
— Хикс! Гиннес! Поднимитесь сюда!
Паромщик и вагоновожатый вбежали в комнату с испуганным видом.
— Хикс, взгляните на эти саквояжи. Один из них принадлежал Вуду?
Хикс окинул критическим взглядом саквояжи на полу.
— Ну-у, может быть. Не могу точно сказать.
— А вы что скажете, Гиннес?
— Я тоже не уверен. Они все похожи, инспектор.
— Ладно, идите.
Двое мужчин поспешно удалились. Тамм присел на корточки и открыл один из саквояжей. Мисс Марта Уилсон, пожилая уборщица, издала возмущенный возглас. Тамм вытащил связку грязной рабочей одежды, коробку для ленча и роман в бумажной обложке, после чего перешел к следующему саквояжу. Генри Никсон, коммивояжер, начал сердито протестовать, но Тамм одним взглядом заставил его умолкнуть. Саквояж содержал несколько картонок с прикрепленными к ним дешевыми ювелирными изделиями и пачку бланков для заказа товаров с отпечатанным именем продавца. Тамм отодвинул саквояж в сторону и взялся за следующий. В нем оказались грязные старые брюки и несколько инструментов. Подняв взгляд, Тамм увидел Сэма Эдамса, рулевого «Мохока», с беспокойством смотрящего на него.
— Ваш?
— Да, сэр.
Инспектор открыл остальные два саквояжа. Один, принадлежащий верзиле негру Илайесу, портовому рабочему, содержал смену одежды и коробку для ленча; в другом лежали три подгузника, детский рожок, полный до середины, дешевая книга, пакетик булавок и маленькое одеяло. Хозяевами была молодая пара, мистер и миссис Томас Коркоран, — мужчина держал на руках сонного недовольного младенца. Тамм заворчал, а ребенок, бросив на него испуганный взгляд, зарылся головкой в плечо отца и начал громко плакать. Усмехнувшись, Тамм отпустил шестерых пассажиров с их багажом. Друри Лейн заметил, что кто-то успел прикрыть мертвеца пустыми мешками.
Инспектор передал с одним из своих людей разрешение отпустить вагоновожатого Гиннеса, паромщика Хикса и трамвайного инспектора.
Вошел полицейский и что-то шепнул лейтенанту Пибоди. Тот застонал.
— В реке ничего не нашли, шеф.
— Очевидно, саквояж Вуда бросили за борт, и он утонул. Вероятно, его никогда не найдут, — проворчал Тамм.
Сержант Даффи, пыхтя, поднялся по лестнице с несколькими исписанными листами бумаги в красном кулаке.
— Имена и адреса людей внизу, инспектор.
Подошел Бруно и стал изучать список находившихся на пароме через плечо Тамма. Казалось, оба что-то искали. Просмотрев все листы, они обменялись торжествующим взглядом, и окружной прокурор поджал губы.
— Возможно, вам будет интересно узнать, мистер де Витт, — сказал он, — что из всех людей, которые ехали в трамвае, когда убили Лонгстрита, только вы находились сегодня вечером на пароме!
Де Витт быстро заморгал, посмотрел на Бруно, потом вздрогнул и опустил голову.
В наступившей паузе послышался холодный голос Друри Лейна:
— Может быть, то, что вы сказали, правда, мистер Бруно, но вам это никогда не удастся доказать.
— Как? Почему? — воскликнул Тамм. Бруно нахмурился.
— Несомненно, вы заметили, мой дорогой инспектор, что несколько пассажиров покинули «Мохок», когда вы и я приблизились к парому после начала суматохи. Как вы можете быть уверены, что кого-то из них не было в трамвае?
Тамм выпятил верхнюю губу:
— Ну, мы постараемся их разыскать.
Друри Лейн улыбнулся:
— И вы уверены, что вам удастся найти всех?
Бруно что-то прошептал инспектору, а де Витт снова с признательностью посмотрел на Друри Лейна. Тамм дал краткое указание сержанту Даффи, и тот удалился.
Инспектор поманил пальцем, де Витта:
— Пойдемте со мной вниз.
Брокер молча поднялся и последовал за инспектором.
Через три минуты они вернулись. Де Витт по-прежнему молчал, а Тамм выглядел раздосадованным.
— Ничего не поделаешь, — шепнул он Бруно. — Никто из пассажиров не наблюдал за передвижениями де Витта. Один из них вспомнил, что видел его в углу около минуты, но де Витт говорит, что он старался никому не попадаться на глаза якобы из-за предстоящей встречи. Черт бы его побрал!
— Но это очко в нашу пользу, Тамм, — сказал Бруно. — У него нет алиби на период, в течение которого тело Вуда сбросили с верхней палубы.
— Я бы предпочел, чтобы кто-нибудь из пассажиров видел, как де Витт спускался с той лестницы. Что же нам с ним делать?
Бруно покачал головой:
— Не будем торопиться. Он не мелкая сошка, и нам нужно быть твердо уверенными, прежде чем что-либо предпринимать. Приставьте к нему пару людей, чтобы он не сбежал.
— Вы босс. — Инспектор подошел к де Витту и посмотрел ему в глаза. — На сегодня это все, де Витт. Отправляйтесь домой. Но будьте на связи с окружным прокурором.
Без единого слова де Витт встал, машинально разгладил пиджак, надел на седую голову фетровую шляпу, огляделся вокруг, вздохнул и вышел из кабинета начальника станции. Тамм просигналил указательным пальцем, и два детектива поспешили следом за брокером.
Бруно надел плащ. Тамм подошел к мертвецу и откинул мешок с размозженного черепа.
— Чертов дурак, — пробормотал он. — Мог бы, по крайней мере, назвать в своем письме этого парня — Икса, — который прикончил Лонгстрита.
Бруно положил руку на напрягшийся бицепс инспектора.
— Перестаньте, Тамм, а то вы свихнетесь. Верхнюю палубу сфотографировали?
— Ребята сейчас этим занимаются. Ну, Даффи? — обратился он к вошедшему в комнату сержанту.
Даффи покачал массивной головой:
— Никаких признаков сбежавших пассажиров, шеф. Не мог даже узнать, сколько их было.
Некоторое время в комнате царило молчание.
— Черт бы побрал это проклятое дело! — рявкнул Тамм и повернулся, как пес, гоняющийся за своим хвостом. — Я собираюсь посетить меблированные комнаты, где жил Вуд, с кем-нибудь из ребят, Бруно. Вы идете домой?
— Пожалуй. Надеюсь, Шиллинг ничего не упустит при вскрытии. Я вернусь с Лейном. — Он повернулся, надел шляпу и посмотрел туда, где только что сидел актер.
На его лице отразилось изумление.
Мистер Друри Лейн исчез.
Крупный мужчина ерзал на стуле в кабинете инспектора Тамма в Главном полицейском управлении. Он теребил журнал, грыз ногти, жевал сигару, смотрел в окно на пасмурное небо, а когда дверь открылась, вскочил на ноги.
Некрасивое лицо Тамма было таким же мрачным, как погода снаружи. Войдя в кабинет, он бросил на вешалку пальто и шляпу и плюхнулся во вращающееся кресло позади стола, что-то ворча себе под нос и не обращая внимания на посетителя.
Инспектор вскрыл почту, отдал распоряжения по внутреннему телефону, продиктовал два письма секретарю и только тогда обратил дула суровых глаз на нервного визитера.
— Ну, Мошер, что вы можете сказать в свое оправдание? Вы рискуете еще до конца дня снова начать патрулировать улицы.
— Я… я все объясню, шеф, — запинаясь, начал Мошер.
— Только побыстрее.
Мужчина судорожно глотнул:
— Я следовал за де Виттом весь вчерашний день, как вы приказали. Вечером торчал у Биржевого клуба и видел, как де Витт вышел оттуда в десять минут одиннадцатого и сел в такси, велев водителю доставить его к парому. Я сел в другое такси и поехал следом. Когда мы свернули на 42-ю улицу у Восьмой авеню, мой водитель царапнул другой автомобиль. Началась перебранка, я вышел, взял другое такси и поехал дальше по 42-й, но машина де Витта уже скрылась среди транспорта. Я знал, что он едет к пристани, поэтому мы направились туда же и приехали, когда паром уже отошел. Пришлось несколько минут ждать следующего. Когда паром прибыл в Уихокен, я поспешил в железнодорожный зал ожидания, не нашел там де Витта и узнал, что пригородный поезд до Уэст-Инглвуда только что отошел, а следующий будет уже после полуночи. Что я мог подумать? Я решил, что де Витт уехал уэст-инглвудским поездом, поэтому вскочил в автобус и поехал туда же…
— Да, не повезло, — согласился инспектор Тамм. Его воинственность улетучилась. — Продолжайте, Мошер.
Детектив облегченно вздохнул:
— Я обогнал пригородный поезд, дождался его, но де Витта в нем не оказалось. Я не знал, что делать, — то ли я не заметил его, то ли он улизнул, когда я застрял из-за столкновения. Поэтому я позвонил вам в управление, но Кинг сказал, что вы ушли по делу, и чтобы я оставался в Уэст-Инглвуде и ожидал дальнейших событий. Я отправился к дому де Витта и стал ждать неподалеку. Де Витт вернулся только около трех часов ночи — приехал в такси. Потом появились Гринберг и О'Хэллам, которых вы к нему приставили, и рассказали мне об убийстве на пароме.
— Ладно, идите. Смените Гринберга и О'Хэллама.
Через несколько минут после ухода Мошера в кабинет Тамма вошел окружной прокурор Бруно и опустился на жесткий стул. Его лицо выдавало обеспокоенность.
— Ну, что происходило ночью?
— Реннеллс из округа Гудзон прибыл сразу после вашего ухода из терминала. Мы с его людьми отправились в меблированные комнаты. Ни единой зацепки, Бруно. Обычная дыра. Нашли еще несколько образцов почерка Вуда. Не знаете, Фрик уже сверил почерк анонимного письма с его почерком?
— Я видел его сегодня утром. Фрик говорит, что письмо, несомненно, написано тем же почерком, что и остальные образцы.
— Насколько я могу судить, те, которые я нашел в комнате Вуда, тоже им соответствуют. Вот они — можете передать их Фрику для дополнительной проверки. Это должно удовлетворить Лейна.
Тамм бросил через стол продолговатый конверт, и Бруно спрятал его в бумажник.
— Мы также нашли пузырек с чернилами и писчую бумагу, — продолжал Тамм.
— Раз почерк совпадает, это уже не так важно, — устало произнес окружной прокурор. — Я отдавал на сверку образцы чернил и бумаги — они оказались идентичными.
— Уже неплохо. — Тамм порылся своей лапой в пачке бумаг на столе. — Утром пришли дополнительные рапорты. Вот один — о Майке Коллинзе. Оперативники сказали ему, что знают о его тайных визитах к де Витту после воскресенья. Сначала он, как обычно, брыкался, но потом признал, что посещал де Витта и хотел компенсировать деньги, которые потерял из-за совета Лонгстрита. По его словам, де Витт оставил его ни с чем — за это я не могу порицать старика.
— Вы изменили отношение к де Витту? — спросил Бруно.
— Что подало вам такую идею? — огрызнулся Тамм. — Вот еще рапорт. Один из ребят выяснил, что де Витт дважды после воскресенья пользовался трамваем Чарли Вуда. Это Мошер — он следил за де Виттом вчера вечером, но потерял след, когда его такси столкнулось с другой машиной.
— Скверно. Если бы ваш Мошер наблюдал за де Виттом весь вечер, все могло бы обернуться иначе. Он даже мог бы видеть убийство.
— Сейчас меня больше интересует то, что де Витт пользовался трамваем Вуда, — сказал Тамм. — Как, по-вашему, Вуд мог узнать, кто убил Лонгстрита? Он, безусловно, не знал этого в день убийства, иначе не стал бы молчать. Бруно, этот рапорт очень важен.
— Вы имеете в виду, — задумчиво промолвил Бруно, — что Вуд мог что-то слышать… А Мошер выяснил, был ли де Витт с кем-нибудь во время этих двух поездок?
— К сожалению, он был один.
— Значит, он мог что-то уронить, и Вуд это обнаружил. Этим следует заняться… — Лицо Бруно вытянулось. — Если бы только он не был так напуган, когда писал это письмо… Ну, бесполезно плакать над пролитым молоком. Что-нибудь еще?
— У меня все. Появились новости о корреспонденции Лонгстрита в офисе?
— Нет, но я обнаружил кое-что интересное, — ответил окружной прокурор. — Нет никаких следов завещания Лонгстрита!
— Но ведь Черри Браун говорила…
— Похоже, Лонгстрит ей солгал. Мы обыскали его офис, дом, городские апартаменты, сейф, шкафы в клубе и все прочее. Завещания нигде нет. Адвокат Лонгстрита, Негри, утверждает, что Лонгстрит никогда не поручал ему составить завещание.
— Выходит, он надул мисс Черри? Как и всех остальных. У него есть родственники?
— Нет. Тамм, старина, с распределением виртуального состояния Лонгстрита возникнет та еще путаница. — Бруно скорчил гримасу. — Он оставил одни долги и долю в брокерском бизнесе фирмы «Де Витт и Лонгстрит». Конечно, если де Витт выкупит долю Лонгстрита, мы получим нечто осязаемое…
— Входите, док.
Доктор Шиллинг в шапочке на макушке — все подозревали, но никто не мог доказать, что макушка была лысой, — вошел в кабинет инспектора, ковыряя в зубах весьма негигиеничной на вид зубочисткой из слоновой кости. Его глаза под круглыми стеклами очков покраснели от усталости.
Тамм и Бруно быстро прочитали аккуратно написанный рапорт.
— Ничего, — пробормотал Тамм. — Обычная чепуха… Эй, док! — внезапно рявкнул он, и Шиллинг с трудом открыл маленькие глазки. — Тут вам не ночлежка. Если хотите спать, отправляйтесь домой. Я постараюсь, чтобы в течение суток не было новых убийств.
Шиллинг со стоном поднялся.
—
Дверь открылась — на пороге стоял улыбающийся Друри Лейн. Доктор Шиллинг пробормотал извинение и шагнул в сторону. Лейн прошел мимо него, и медэксперт удалился, зевая.
Тамм и Бруно встали.
— Входите, мистер Лейн, — мрачно улыбнулся Бруно. — Я думал, вы дематериализовались прошлой ночью. Куда вы исчезли?
Лейн опустился на стул, зажав трость между коленями.
— От актера следует ожидать театральных эффектов, мистер Бруно, а самый впечатляющий из них — драматичный уход со сцены. К несчастью, в моем исчезновении не было ничего зловещего. Я видел все необходимое, и мне оставалось только вернуться в «Гамлет»… А, инспектор! Как вы себя чувствуете этим пасмурным утром?
— Так себе, — без энтузиазма ответил Тамм. — Не рано ли вы поднялись для ветерана сцены? Я думал, актеры спят до полудня.
— Вы несправедливы, инспектор. — Ясные глаза Друри Лейна блеснули. — Я представитель самой активной профессии с тех пор, как охота за Граалем[23] вышла из моды. Этим утром я поднялся в половине седьмого, проплыл обычные две мили перед завтраком, удовлетворил всегдашний аппетит, обследовал новый парик, который Куоси изготовил вчера и которым справедливо гордится, посовещался с моим режиссером Кропоткиным и художником-декоратором Фрицем Хофом, насладился объемистой почтой, провел увлекательное исследование периода 1586–1587 годов в связи с Шекспиром и прибыл сюда в половине одиннадцатого. Достаточно деятельное начало обычного дня, не так ли, инспектор?
— Конечно, — отозвался Тамм, стараясь казаться любезным. — Но у вас, людей на покое, нет головных болей, которые мучают нас, трудящихся. Например, кто убил Вуда? Не стану снова спрашивать вас об этом парне, Иксе, мистер Лейн, — вы ведь уже знаете, кто убил Лонгстрита.
— Инспектор Тамм, — вздохнул актер, — вы вынуждаете меня ответить словами Брута: «И выслушать готов, что остается тебе сказать. Чтоб говорить о деле, удобнее должны мы выбрать время. А до того довольствуйся и этим»[24]. — Он усмехнулся. — Вы уже получили рапорт о вскрытии тела Вуда?
Тамм посмотрел на Бруно, а Бруно — на Тамма, и оба рассмеялись, восстановив бодрость духа. Инспектор подобрал рапорт доктора Шиллинга и молча передал Лейну.
Актер поднес его к глазам, внимательно изучая. Лаконичный документ был написан с чисто немецкой скрупулезностью. Иногда Лейн прерывал чтение и с сосредоточенным видом закрывал глаза.
Рапорт сообщал, что Вуд был без сознания, но жив, когда его бросили за борт. Об этом свидетельствуют признаки удара на той части головы, которая не была размозжена. Теорию также поддерживает малое количество воды в легких Вуда, указывающее, что он прожил еще несколько секунд, упав в реку. Очевидно, Вуда оглушили по голове ударом тупого орудия и бросили еще живого в реку, где он вскоре был раздавлен бортом «Мохока» и сваями причала.
Количество никотина в легких не превышало норму, учитывая, что покойный был курильщиком. Шрам на левой ноге был минимум двадцатилетней давности — он остался после глубокой, непрофессионально обработанной раны. Небольшие следы сахара в крови недостаточны, чтобы определить жертву как диабетика. Имеются определенные признаки алкоголизма, хотя и в мягкой форме. Тело принадлежит мужчине средних лет, крепкого сложения, с рыжими волосами, кривыми пальцами и неровными ногтями, указывающими на занятия ручным трудом.
Наличествуют признаки давнего перелома правого запястья и трещины ребра по крайней мере семилетней давности — в обоих местах кости хорошо срослись. На левом бедре маленькое родимое пятно, на животе шрам от операции аппендицита два года назад. Вес тела — двести два фунта, рост — шесть футов и полдюйма.
Закончив изучение документа, Друри Лейн улыбнулся и вернул его инспектору Тамму.
— Это вам что-нибудь дало, мистер Лейн? — спросил Бруно.
— Доктор Шиллинг весьма методичен, — ответил Лейн. — В высшей степени похвальный рапорт. Удивительно, что ему удалось так тщательно обследовать настолько изувеченное тело. Как этим утром поживают ваши подозрения по адресу Джона де Витта?
— Вас это очень интересует? — осведомился Тамм.
— Очень интересует, инспектор.
— Его вчерашние передвижения были отслежены, — добавил Бруно, словно это был ответ на вопрос.
— Вы ничего не утаиваете от меня, мистер Бруно? — Лейн приподнялся и поправил капюшон на плече. — Хотя я уверен, что нет… Благодарю вас, инспектор, за то, что прислали мне четкую фотографию Лонгстрита. Она может оказаться полезной, прежде чем опустится занавес.
— Не стоит благодарности, — отозвался сразу подобревший Тамм. — Думаю, мистер Лейн, будет справедливым сообщить вам, что Бруно и я по-прежнему подозреваем де Витта.
— В самом деле? — Серо-зеленые глаза Лейна скользнули от Тамма к окружному прокурору. Потом они затуманились, и он крепче стиснул трость. — Ну, не буду отрывать вас от работы, джентльмены. У меня тоже насыщенный день. — Он подошел к двери и повернулся. — Однако позвольте вам посоветовать на этой стадии не предпринимать решительных мер против де Витта. Мы приблизились к критическому моменту. Уверяю вас, я говорю «мы» в буквальном смысле.
Инспектор и окружной прокурор озадаченно покачали головами, когда Лейн закрыл за собой дверь.
Если бы инспектор Тамм и окружной прокурор Бруно присутствовали в «Гамлете» в четверг в половине первого, они бы не поверили своим глазам.
Они бы увидели Друри Лейна, чьи глаза и речь оставались нормальными, но чья одежда абсолютно не походила на обычную, а лицо под ловкими руками старого Куоси подвергалось удивительной трансформации.
Актер сидел на жестком стуле с прямой спинкой перед трельяжем, отражавшим его лицо полностью в профиль, в три четверти, а также виды сзади под различными углами. Яркая голубовато-белая электрическая лампа светила ему прямо в лицо. Два окна были полностью закрыты черными жалюзи, чтобы ни один лучик дневного света не проникал в эту комнату чудес. Горбун стоял, опустившись коленями на скамейку, лицом к хозяину; его кожаный фартук был испачкан румянами и усыпан пудрой. На столе справа от Куоси находились баночки и горшочки с пигментами, порошками и румянами, тонкие, почти невидимые кисточки, пучки человеческих волос различного цвета, а также фотография мужской головы.
Они походили на актеров со средневековой картины, а комната могла бы служить лабораторией Парацельса[25]. Просторное помещение было захламлено мусором; стенные шкафы с полками, заполненными причудливыми предметами, были открыты настежь; пол был усыпан прядями волос и покрыт следами порошков и мазей. В углу стоял аппарат, выглядевший пародией на электрическую швейную машинку. Вдоль одной из стен тянулась проволока, с которой свисало не менее пятидесяти париков различного размера, формы и цвета. В нише другой стены виднелись дюжины гипсовых человеческих голов в натуральную величину, негроидной, монголоидной и европеоидной рас, с волосами и лысых. Некоторые лица были спокойны, а некоторые выражали страх, радость, удивление, печаль, боль, насмешку, гнев, решимость, покорность, любовь, ненависть…
За исключением огромной лампы над головой Друри Лейна, в лаборатории не было света. В комнате находилось множество настольных ламп, но ни одна из них не горела. Фигура Лейна была неподвижна, его огромная тень на стене не шевелилась. Зато маленькая скрюченная фигурка Куоси прыгала, как блоха, и его тень то сливалась с тенью Лейна, то отделялась от нее.
Все выглядело странным, зловещим и в высшей степени театральным. Открытый чан в углу казался нереальным — поднимающийся над ним густой пар мог бы исходить из котлов трех ведьм в «Макбете». Неподвижная тень могла принадлежать человеку в трансе, а подпрыгивающая — горбатому Свенгали[26], Месмеру-Карлику[27] или Мерлину[28] без звездной мантии.
В действительности маленький старый Куоси просто приступил к выполнению своих обычных обязанностей — осуществлял метаморфозу своего хозяина с помощью грима, пудры и ловкости рук.
Лейн смотрел на свое отражение в трельяже — на нем была неброская поношенная уличная одежда.
Куоси шагнул назад, вытер руки о фартук и окинул свою работу критическим взглядом.
— Брови слишком густые, — сказал наконец Лейн, приглаживая их длинными пальцами.
Куоси сморщил коричневую физиономию гнома, склонил голову набок и закрыл один глаз на манер портретиста, оценивающего пропорции модели.
— Может быть, — проскрипел он. — И левая бровь получилась приспущенной.
Он схватил маленькие ножницы, висящие у него на поясе, и начал осторожно подрезать одну из искусственных бровей Лейна.
— Вот. Теперь лучше.
Лейн кивнул. Куоси захлопотал с горстью телесного цвета мастики, накладывая ее на подбородок хозяина.
Спустя пять минут он снова сделал шаг назад, отложил ножницы и опустил руки.
— На сей раз все в порядке — верно, мистер Друри?
Актер изучал себя в зеркале.
— Мы не должны впадать в ошибку чрезмерной искусственности, Калибан[29].
Куоси усмехнулся. Мистер Друри Лейн явно был им доволен — он называл Куоси Калибаном, только когда особенно ценил его работу.
— Ладно, сойдет. Теперь волосы.
Куоси отошел в противоположную сторону комнаты, зажег лампу и начал обозревать парики на проволоке. Лейн расслабился на своем стуле.
— Калибан, — пробормотал он задумчиво, — боюсь, мы никогда не придем к согласию в фундаментальном вопросе.
— Каком? — не оборачиваясь, осведомился Куоси.
— Истинной функции грима. Если ты ошибаешься, манипулируя своими орудиями, то только в направлении излишнего совершенства.
Куоси снял с проволоки лохматый седой парик, выключил лампу и вернулся к хозяину. Опустившись на скамейку перед Лейном, он достал странной формы гребень и начал работать над париком.
— Излишне совершенного грима не бывает, мистер Лейн, — сказал Куоси. — Мир полон никудышных гримеров.
— О, я не подвергаю сомнению твой гений, Куоси. — Лейн наблюдал за быстрыми движениями рук старика. — Но я повторяю: мелкие детали не столь важны. Они, выражаясь фигурально, бутафория. — Куоси фыркнул. — Ты не принимаешь во внимание панорамный инстинкт нормального человеческого глаза. Средний наблюдатель в большей степени воспринимает целое, чем частности.
— В том-то и дело! — горячо возразил Куоси. — Если одна из деталей неверна, страдает целое, и глаз ищет деталь, которая его портит. Поэтому я настаиваю на совершенстве деталей!
— Отлично, Куоси, — одобрил Лейн. — Твой аргумент вполне убедителен. Но ты не вполне меня понял. Я никогда не говорил, что детали грима могут быть настолько небрежны, чтобы привлекать к себе внимание. Напротив, они должны быть безупречны. Но не все детали необходимы! Чрезмерная правильность грима все равно что старательно изображенные художником каждая волна в море и каждый лист на дереве. Они, как и каждая морщинка на человеческом лице, признаки плохого искусства.
— Ну, может быть, — нехотя согласился Куоси. Поднеся парик к свету, он начал делать ритмичные движения рукой с гребнем.
— Ты ведь знаешь, — продолжал актер, — что одни элементы лица следует подчеркивать сильнее, чем другие. Если бы ты гримировал меня Авраамом Линкольном, то должен был бы подчеркнуть бороду и губы и ослабить другие элементы. Полную характерность создают движения и жесты. Например, восковой манекен, соответствующий оригиналу до последней детали, остается неживым предметом. Если бы он мог двигать руками, шевелить восковыми губами, вращать стеклянными глазами… Ты понимаешь, о чем я.
— Теперь все в порядке, — невозмутимо сказал Куоси, снова поднося парик к яркому свету.
Друри Лейн закрыл глаза.
— Вот что всегда притягивало меня в актерском искусстве — возможность добиваться сходства с реальностью движением, голосом, жестом… Беласко[30] обладал сверхъестественным даром воссоздавать жизнь даже на пустой сцене. В одной из пьес ему требовалось ощущение уюта, но было недостаточно мерцающего огня в камине и других усилий декоратора. Перед началом каждого спектакля Беласко связывал кошку, чтобы она не могла двигаться, а перед тем, как занавес поднимался, освобождал ее от пут. Кошка вставала, зевала, потягивалась перед камином, а публика, хотя на сцене еще не было произнесено ни единого слова, видела перед собой хорошо знакомую теплую и уютную комнату. Все искусство декоратора не могло создать такого впечатления.
— Занятный анекдот, мистер Друри. — Куоси осторожно приспособил парик на симметричный череп актера.
— Беласко был великим человеком, Куоси, — продолжал Лейн. — Он умел вдохнуть жизнь в постановку. В конце концов, елизаветинская драма для создания иллюзии жизни десятилетиями основывалась на тексте и актерской пантомиме. Все спектакли игрались на пустой сцене — одного шевеления досок, поддерживающих куст, было достаточно для передачи идеи, что Бирнамский лес пошел на Дунсинан[31]. И десятилетиями партер и ложи это понимали. Иногда мне кажется, что современное сценическое искусство перехитрило самого себя, что драма страдает…
— Готово, мистер Друри.
Лейн открыл глаза.
— Отлично. Отойди от зеркала, бесенок.
Когда спустя пять минут мистер Друри Лейн поднялся, он не походил на мистера Друри Лейна ни одеждой, ни обликом, ни осанкой. Это был другой человек. Пройдя через комнату, актер включил свет. На нем был легкий плащ, а седые волосы прикрывала серая фетровая шляпа. Нижняя губа была слегка выпячена.
Куоси радостно заскулил.
— Скажи Дромио[32], что я готов. И приготовься сам.
Даже голос актера изменился.
Шагнув на причал с парома в Уихокене, инспектор Тамм огляделся вокруг, коротко кивнул полицейскому, который, стоя на страже у входа на покинутый «Мохок», отсалютовал в ответ, и вышел на мощеную улицу через зал ожидания.
Перейдя дорогу, инспектор начал подниматься на крутой холм, мимо медленно ползущих ему навстречу автомобилей. Обернувшись, он окинул взглядом панораму реки с причалами и верфями и город с небоскребами на другом берегу, потом возобновил подъем.
На вершине Тамм спросил у регулировщика дорогу к бульвару и двинулся дальше через тихие, усаженные тенистыми деревьями улочки, а оказавшись на оживленном перекрестке, повернул на север.
Наконец инспектор добрался до места назначения — дома номер 2075. Это было деревянное каркасное сооружение, втиснутое между сыроварней и магазином автомобильных принадлежностей, медленно, но неумолимо разрушаемое временем. На осевшем крыльце стояли два древних кресла-качалки и покосившаяся скамья; пожелтевшая вывеска на одном из столбиков крыльца извещала, что здесь сдаются «комнаты для джентльменов».
Снова оглядевшись, инспектор Тамм пригладил пиджак, крепче надвинул шляпу на голову, поднялся по скрипучим ступенькам и нажал кнопку с надписью: «Хозяйка». Из недр дома донеслись слабый звонок и шарканье матерчатых шлепанцев. Дверь приоткрылась внутрь, и в щель просунулся прыщавый нос.
— Что вам нужно? — осведомился сварливый женский голос.
Затем дверь распахнулась, и инспектор увидел полную пожилую леди в мятом домашнем платье и выглядевшую так же убого, как опекаемое ею жилище.
— А, джентльмен из полиции! Входите, инспектор Тамм. Простите, я не знала… — Изобразив улыбку, похожую на оскал, она отошла в сторону, пропуская посетителя. — Какое ужасное время! — продолжала болтать женщина. — Все утро по дому сновали репортеры и фотографы! Мы…
— Кто-нибудь есть наверху, мадам? — прервал Тамм.
— Конечно, инспектор! Он все еще торчит там и посыпает мои ковры сигаретным пеплом, — пожаловалась женщина. — Утром меня четыре раза фотографировали… Вы опять хотите взглянуть на комнату этого бедняги, сэр?
— Проводите меня наверх, — проворчал Тамм.
— Да, сэр! — Старуха двумя пальцами приподняла юбку и стала подниматься по прикрытой тонким ковриком лестнице. Тамм последовал за ней. На верхней ступеньке им преградил дорогу мужчина с бульдожьей физиономией.
— Кто это с вами, миссис Мерфи? — спросил он, вглядываясь в полумрак.
— Все в порядке, это я, — отозвался Тамм. Мужчина усмехнулся:
— Не сразу вас разглядел. Хорошо, что вы пришли, инспектор. Тоскливая работенка.
— Что-нибудь произошло с прошлой ночи?
— Абсолютно ничего.
Инспектор направился по коридору к задней комнате. Миссис Мерфи шаркала следом. Тамм остановился у открытой двери.
Комната выглядела маленькой и пустой. В потолке виднелись трещины, пол прикрывал потертый ковер, мебель была ветхой, умывальник — древним, ситцевая занавеска на единственном окне видела лучшие дни, но помещение казалось чистым и ухоженным. Старомодная железная кровать, покосившийся комод, столик с мраморной крышкой, плетеный стул и платяной шкаф дополняли обстановку.
Инспектор шагнул внутрь, без колебаний направился к шкафу и открыл двойные дверцы. В шкафу аккуратно висели три поношенных мужских костюма, на полу стояли две пары ботинок — новая и стоптанная, а на верхней полке лежали соломенная шляпа в бумажной сумке и фетровая шляпа с покрытой пятнами пота шелковой лентой. Тамм быстро обыскал карманы костюмов, пошарил в ботинках и шляпах, но не обнаружил ничего интересного. Разочарованно сдвинув брови, он закрыл дверцы.
— Вы уверены, — спросил он у детектива, стоящего в дверях рядом с миссис Мерфи, — что с прошлой ночи здесь никто ничего не трогал?
Детектив покачал головой.
— Только не во время моего дежурства, инспектор. Здесь все так же, как было прежде.
На ковре у шкафа лежал дешевый саквояж со сломанной ручкой. Инспектор открыл его — он был пуст.
Тамм подошел к комоду и начал выдвигать ящики. Внутри находились несколько комплектов старого, но чистого нижнего белья, пачка стираных носовых платков, полдюжины полосатых рубашек, несколько мятых галстуков и чистые носки, скатанные в шары.
Несмотря на холод снаружи, в комнате было душно, и Тамм вытер красное лицо шелковым платком. Затем он подошел к столику с мраморной крышкой. Не обратив внимания на бутылку молока, ручку и дешевую писчую бумагу, инспектор подобрал картонную коробку из-под сигар «Ройал Бенгал» и заглянул внутрь. В коробке лежала только одна сигара, которая начала крошиться в его пальцах. Положив коробку, Тамм нахмурился еще сильнее и снова окинул взглядом комнату.
В углу над умывальником висела полка с несколькими предметами. Инспектор подошел к ней. На полке находились старый будильник с истощившимся заводом, полная на четверть фляга с ржаным виски — Тамм отвинтил крышку и понюхал содержимое, — стакан, зубная щетка, потускневший металлический футляр с бритвенным прибором и еще несколько туалетных принадлежностей, пузырек аспирина и старая медная пепельница. Подняв с пепельницы окурок сигары, инспектор обследовал оторвавшийся и лежащий среди пепла ярлычок. Он был от сигары «Кремо». Тамм задумчиво повернулся.
Маленькие злые глазки миссис Мерфи следили за каждым движением инспектора.
— Прошу прощения за состояние комнаты, — заговорила женщина гнусавым голосом. — Жилец не позволял мне убирать ее.
Тамм с интересом посмотрел на нее:
— Кстати, миссис Мерфи, Вуд когда-нибудь приводил сюда женщин?
Миссис Мерфи фыркнула, чопорно выпятив подбородок:
— Если бы вы не были полицейским, инспектор, я бы вздула вас как следует за такие слова! Конечно нет! Все знают, что это респектабельный дом. Я всегда предупреждаю жильцов вежливо, но твердо: «Никаких подружек!»
— Хм! — Тамм опустился на единственный стул. — Значит, женщины сюда не приходили… Ну а как насчет родственниц? Сестры могут здесь бывать?
— Я не могу порицать человека за то, что у него есть сестра, — ответила миссис Мерфи. — Некоторых жильцов навещают сестры, тети и кузины, но не думаю, чтобы кто-нибудь приходил к мистеру Вуду. Он прожил у меня пять лет и никогда не создавал никаких неприятностей. Спокойный, вежливый — настоящий джентльмен! Я не видела, чтобы у него бывали посетители. Впрочем, мы вообще редко его видели — он с полудня до ночи работал в нью-йоркском трамвае. Конечно, я не содержу пансион со столом — мои постояльцы питаются не здесь. Но мистер Вуд платил мне регулярно и никогда не приходил пьяным. Я…
Инспектор Тамм поднялся со стула и повернулся к ней широкой спиной. Миссис Мерфи оборвала фразу, несколько раз моргнула лягушачьими веками, сердито фыркнула и вышла из комнаты.
— Старая ведьма! — заметил прислонившийся к дверному косяку детектив. — Знаю я эти меблированные комнаты, куда пускают сестер, тетушек и кузин… — Он хитро усмехнулся.
Но Тамм не обращал на него внимания. Он медленно бродил по комнате, трогая ногой вытертый ковер. Маленькая выпуклость у края заинтересовала его — Тамм откинул ковер, но обнаружил под ним всего лишь покоробленную половицу. Подойдя к кровати, он опустился на колени и стал шарить под ней ощупью, как слепой.
— Позвольте помочь вам, шеф, — предложил детектив.
Тамм не ответил — он пытался оттянуть ковер. Детектив лег на живот и направил под кровать луч карманного фонарика.
— Здесь! — пробормотал Тамм.
Детектив откинул уголок ковра, и Тамм увидел маленькую книжку в тонкой желтой обложке. Двое мужчин вылезли из-под кровати, запыхавшись и стряхивая пыль с одежды.
— Банковская книжка, шеф?
Инспектор промолчал, быстро листая страницы. Книжка фиксировала многочисленные небольшие вклады за несколько лет и ни одного снятия со счета. Вклады не превышали десяти долларов, а большинство равнялось пяти; последний баланс составлял девятьсот сорок пять долларов и шестьдесят три цента. В центральный разворот книжки была вложена пятидолларовая купюра — очевидно, последний вклад, который смерть помешала внести Чарлзу Вуду.
Тамм спрятал банковскую книжку в карман и повернулся к детективу:
— Когда вы уходите с дежурства?
— В восемь склянок. Смена приходит в это время.
— Вот что. — Тамм задумался. — Завтра около половины третьего позвоните мне в управление и напомните, что у меня есть для вас особое поручение. Поняли?
— Да, шеф. Позвоню ровно в половине третьего.
Инспектор Тамм спустился по ступенькам, визжавшим, как свиньи, при каждом шаге, и вышел из дома. Миссис Мерфи энергично подметала крыльцо. При виде инспектора она шагнула в сторону, возмущенно сопя прыщавым носом в облаке пыли.
На тротуаре Тамм посмотрел на обложку банковской книжки, огляделся вокруг, потом пересек бульвар и зашагал на юг. Пройдя три квартала, он нашел здание, которое искал, — маленький банк, претенциозно отделанный мрамором. Войдя внутрь, инспектор направился к окошку, отмеченному буквами S — W, за которым сидел пожилой кассир.
— Вы постоянно работаете у этого окошка? — осведомился Тамм.
— Да, сэр. Чем могу служить?
— Вероятно, вы читали об убийстве человека по имени Чарлз Вуд — кондуктора трамвая, который жил поблизости?
Кассир кивнул.
— Я инспектор Тамм из Главного полицейского управления Нью-Йорка — расследую это дело.
— О! — Кассир казался впечатленным. — Вуд был нашим вкладчиком, инспектор, если вас это интересует. Сегодня утром я видел его фотографию в газете.
Тамм достал из кармана банковскую книжку Вуда.
— Сколько времени, мистер… — он посмотрел на фамилию на табличке, — мистер Эшли, вы работаете за этим окошком?
— Восемь лет.
— И регулярно обслуживали Вуда?
— Да, сэр.
— Как я понял по этой книжке, он делал вклад раз в неделю — в различные дни. Не могли бы вы рассказать мне о его визитах?
— Рассказывать особенно нечего, инспектор. Мистер Вуд приходил, как вы сказали, раз в неделю, насколько я помню, не пропуская ни одной. Всегда появлялся в одно и то же время — в половине второго или в два — полагаю, перед поездкой в Нью-Йорк на работу, судя по газетной статье.
Тамм нахмурился:
— Меня особо интересует, как он держался. Он всегда приходил один?
— Не припоминаю, чтобы видел его с кем-то.
— Благодарю вас.
Инспектор вышел из банка и зашагал назад по бульвару в сторону меблированных комнат миссис Мерфи. За три дома от сыроварни находилась мелочная лавка. Тамм вошел внутрь.
Хозяин, сонный старик, зашаркал ему навстречу.
— Вы знали Чарлза Вуда, проживавшего у миссис Мерфи, которого убили прошлой ночью на пароме?
Старик возбужденно захлопал глазами:
— Конечно, знал! Он был моим клиентом — покупал здесь сигары и бумагу.
— Какого сорта сигары он покупал?
— В основном «Кремо» и «Ройал Бенгал».
— Как часто он сюда приходил?
— Почти каждый день после полудня, прежде чем отправляться на работу.
— Вы когда-нибудь видели его с кем-то еще?
— Нет. Он всегда приходил один.
— И канцелярские принадлежности он тоже покупал здесь?
— Да. Бумагу и чернила.
— Как долго он был вашим клиентом?
Лавочник почесал грязную лысину:
— Четыре-пять лет. А вы, часом, не репортер?
Но Тамм молча вышел. Заметив неподалеку галантерейный магазин, он направился туда, но выяснил лишь то, что Вуд в течение длительного периода покупал здесь предметы мужской одежды и приходил только один.
Выйдя на тротуар, инспектор нахмурился еще сильнее и посетил ателье химчистки и крашения, обувную мастерскую, обувной магазин, ресторан и аптеку. Все продавцы помнили Вуда как постоянного клиента, в течение нескольких лет делавшего регулярные небольшие покупки. Но его никто никогда не сопровождал, даже в ресторане.
В аптеке Тамм задал дополнительные вопросы — фармацевт не помнил, чтобы когда-нибудь готовил лекарство по рецепту Вуда, заметив, что, если Вуд болел и получал рецепт от врача, он мог воспользоваться им в Нью-Йорке. По просьбе Тамма фармацевт составил список одиннадцати врачей и трех дантистов в радиусе пяти кварталов.
Инспектор посетил всех по очереди. В каждой приемной он говорил одно и то же и задавал одинаковые вопросы:
— Вероятно, вы читали, что Чарлз Вуд, кондуктор нью-йоркского трамвая, был прошлой ночью убит на уихокенском пароме. Он жил по соседству. Я инспектор Тамм — я расследую это дело и пытаюсь найти кого-нибудь, кто что-то знает о его личной жизни, друзьях, посетителях. Вуд когда-нибудь обращался к вам за медицинскими услугами или вызывал вас в меблированные комнаты, когда болел?
Четыре врача не читали об убийстве и не знали Вуда даже понаслышке. Семеро читали в газете об убийстве, но никогда не лечили Вуда и ничего о нем не знали.
Стиснув зубы, инспектор начал обход дантистов. В приемной первого ему пришлось ждать тридцать пять минут, а когда он наконец попал в лабораторию, дантист отказался отвечать на вопросы, пока посетитель не предъявит удостоверение. В глазах Тамма зажегся луч надежды, но сразу погас, когда дантист, взглянув на удостоверение, заявил, что ничего не знает о Чарлзе Вуде.
Двое других тоже никогда не слышали об убитом кондукторе.
Вздохнув, инспектор Тамм спустился с холма по извилистой дороге к парому и отплыл назад в Нью-Йорк.
В городе инспектор сразу же поехал в офис «Трамвайных линий Третьей авеню», пробираясь сквозь транспортные пробки с мрачным выражением на некрасивой физиономии.
Он сразу же спросил менеджера по кадрам и был препровожден в просторный кабинет, где его принял суровый мужчина с морщинистым беспокойным лицом.
— Инспектор Тамм? — спросил он.
Тамм кивнул.
— Садитесь, инспектор. — Менеджер придвинул пыльный стул и почти силой усадил на него Тамма. — Полагаю, это насчет Чарли Вуда? Скверная история. — Он сел за стол и откусил кончик сигары. — Не могу этого понять. Чарли Вуд был одним из лучших наших людей. Спокойный, надежный, безукоризненный работник.
Тамм холодно разглядывал менеджера.
— И он никогда не причинял никаких неприятностей, мистер Клопф?
Менеджер склонился вперед:
— Этот человек был подлинным сокровищем. Никогда не пил на работе, аккуратно предоставлял отчеты — фактически, после пяти лет службы мог начать работать инспектором.
— Прямо маленький лорд Фаунтлерой, а, мистер Клопф?
— Я бы так не сказал, инспектор Тамм. Но на него можно было положиться. Вы ведь хотите разобраться в его характере, не так ли? Бедняга честно трудился каждый рабочий день. Мы тоже о нем не забывали. Это девиз нашей компании, инспектор. Когда человек показывает, что хочет делать карьеру, мы ему помогаем.
Тамм что-то буркнул.
— Вуд никогда не брал ни отгулов, ни отпуска — предпочитал работать и получать двойное жалованье. Вагоновожатые и кондукторы часто обращаются с просьбой об авансе, но только не Чарли Вуд. Он экономил деньги — как-то показал мне свою банковскую книжку.
— Сколько времени он работал в этой компании?
— Пять лет. Сейчас проверю. — Клопф подбежал к двери, высунул голову и крикнул: — Эй, Джон! Принеси мне досье Чарли Вуда!
Вскоре он вернулся с длинным листом бумаги в руке. Тамм склонился над столом, опершись на локоть.
— Вот видите, — указал Клопф. — Чарли поступил к нам чуть более пяти лет тому назад, начал работать на маршруте по Третьей авеню в Истсайде, а три с половиной года назад перевелся вместе с Пэтом Гиннесом, его вагоновожатым, на эту линию, так как жил в Уихокене и этот маршрут был ему удобнее. Видите? Ни единого замечания!
Тамм выглядел задумчивым.
— А как насчет его личной жизни, Клопф? Знаете что-нибудь о его друзьях и родственниках?
Клопф покачал головой.
— Не знаю, но не думаю, чтобы они у него были. Чарли отлично ладил с сослуживцами, но, по-моему, общался с ними только на работе. Особенно он дружил с Пэтом Гиннесом… Погодите! — Менеджер перевернул лист. — Видите анкетные данные? Ближайший родственник — прочерк. Полагаю, это отвечает на ваш вопрос, инспектор.
— Я бы хотел быть в этом уверенным, — пробормотал Тамм.
— Может быть, Гиннес…
— Не важно. Я сам повидаю Гиннеса в случае надобности. — Тамм подобрал шляпу. — Ну, пожалуй, это все. Спасибо, старина.
Менеджер пожал инспектору руку и проводил его к выходу, уверяя в готовности сотрудничать. Тамм кивнул на прощание и свернул за угол.
Он стоял там, словно ожидая кого-то, и часто посматривал на часы. Прошло десять минут, прежде чем длинный черный лимузин «линкольн» с занавешенными окошками остановился перед ним у тротуара. За рулем сидел худощавый молодой человек в ливрее, который выскочил из машины, распахнул заднюю дверцу и шагнул в сторону, не переставая усмехаться. Инспектор Тамм быстро окинул взглядом улицу и сел в автомобиль. В углу мирно дремал Куоси, более чем когда-либо похожий на гнома.
Шофер закрыл дверцу, прыгнул на свое сиденье, и машина тронулась с места. Куоси открыл глаза и увидел инспектора, задумчиво сидящего рядом с ним, и его лицо расплылось в улыбке. Наклонившись, он открыл потайное отделение в полу автомобиля и выпрямился, держа большую металлическую коробку, внутреннюю сторону крышки которой занимало зеркало.
Инспектор Тамм расправил широкие плечи.
— Неплохая работа, Куоси, — заметил он.
Сняв шляпу, инспектор порылся в коробке, достал пузырек с какой-то жидкостью и начал энергично обрабатывать ей лицо. Куоси держал перед ним зеркало. Тамм вытер лицо куском ткани, а когда убрал его, инспектор исчез — возможно, не полностью, ибо остатки грима прилипли к худощавому улыбающемуся лицу мистера Друри Лейна.
В пятницу утром солнце соблаговолило показать свое лицо снова, и длинный черный лимузин «линкольн» ехал по тихим улицам, усаженным тополями, чьи листья делали последние отчаянные усилия поймать желтый свет.
Глядя в окошко, мистер Друри Лейн заметил Куоси, что Уэст-Инглвуд, по крайней мере в его фешенебельной части, избежал архитектурных ошибок. Каждый дом стоял в центре просторного участка, отделенный от соседей. На это Куоси сухо ответил, что предпочитает «Гамлет».
Они остановились у ухоженного участка, где обширные лужайки окружали белый дом в колониальном стиле. Лейн, в неизменных плаще с капюшоном и черной шляпе, сжимая в руке трость, вышел из автомобиля и подозвал Куоси.
— Я? — Куоси выглядел удивленным и даже обеспокоенным. Временное отсутствие кожаного фартука лишило его самообладания. На нем были черное пальто с бархатным воротником, шляпа-котелок и новые лакированные туфли, которые, казалось, жали ему ступни, так как он поморщился, спрыгнув на тротуар, и со стонами последовал за Лейном по дорожке к портику.
Высокий старик в ливрее открыл им дверь и проводил через коридоры в просторную гостиную.
Лейн сел. Куоси стоял позади него, с одобрением оглядываясь вокруг.
— Я Друри Лейн, — представился дворецкому актер. — Кто-нибудь дома?
— Никого, сэр. Мистер де Витт в городе, мисс де Витт отправилась за покупками, а миссис де Витт… — он кашлянул, — в косметическом салоне. Так что…
— Я в восторге, — просиял Друри Лейн. — Значит, вы…
— Джоргенс, сэр. Самый старый слуга мистера де Витта.
Лейн расслабился в кресле.
— Вы тот самый человек, который мне нужен, Джоргенс. Но я должен дать вам объяснения.
— Мне, сэр?
— Мистер Бруно — окружной прокурор, занимающийся делом Лонгстрита, о котором вам известно, — любезно разрешил мне вести независимое расследование. Я…
Лицо старика утратило деревянное выражение.
— Прошу прощения, сэр, но вы ничего не должны мне объяснять. Мистер Друри Лейн для меня, можно сказать…
— Да-да, — с нетерпеливым жестом прервал Лейн. — Я ценю ваш энтузиазм, Джоргенс. А теперь несколько вопросов, на которые я хотел бы получить точные ответы. Мистер де Витт…
Джоргенс напрягся — его лицо вновь застыло.
— Если от меня требуется нечто нелояльное мистеру де Витту, сэр…
— Браво, Джоргенс! — Острые глаза Лейна внимательно изучали лицо дворецкого. — Похвальное чувство. Могу заверить, что я нахожусь здесь в интересах мистера де Витта. — На сероватых губах старика мелькнула улыбка облегчения. — Итак, продолжим. Мистер де Витт оказался вовлеченным в дело об убийстве Лонгстрита в результате его тесных связей с покойным. Но именно благодаря этим связям мы можем получить информацию, способствующую разоблачению убийцы. Мистер Лонгстрит часто бывал здесь?
— Нет, сэр. Очень редко.
— Почему, Джоргенс?
— Точно не знаю, сэр. Но мисс де Витт не любила мистера Лонгстрита, а мистер де Витт… ну, сэр, его, похоже, угнетало присутствие мистера Лонгстрита, если вы понимаете, что я имею в виду…
— Отлично понимаю. А миссис де Витт?
Дворецкий заколебался.
— Ну, сэр…
— Вы предпочли бы об этом не упоминать?
— Да, сэр.
— Еще раз браво… Сядь, Куоси. Ты устанешь, старина. — Куоси сел рядом с хозяином. — Как давно вы служите мистеру де Витту, Джоргенс?
— Более одиннадцати лет, сэр.
— Вы могли бы назвать его дружелюбным и общительным человеком?
— Ну… едва ли, сэр. Я бы сказал, что его единственный настоящий друг — мистер Эйхерн, живущий по соседству. Хотя мистер де Витт очень приятный человек, если знаешь его хорошо.
— Значит, гости здесь бывают редко?
— Не слишком часто, сэр. Правда, сейчас в доме гостит мистер Эмпериаль, но он тоже близкий друг и бывает здесь три или четыре раза в год. Но вообще мистер де Витт принимает очень мало гостей.
— Насколько я понимаю, немногие гости в доме — клиенты или деловые партнеры?
— Да, сэр. Но и они бывают редко. Например, недавно здесь гостил бизнесмен из Южной Америки.
Друри Лейн казался задумчивым.
— Насколько недавно?
— Он пробыл в доме месяц и уехал около месяца назад.
— А он бывал здесь раньше?
— Не припоминаю, сэр.
— Вы сказали, он из Южной Америки. Из какой именно ее части?
— Не знаю, сэр.
— И какого числа он уехал?
— По-моему, 14 августа, сэр.
Некоторое время Лейн молчал. Когда он заговорил, в его голосе звучал интерес.
— Не помните, приходил ли сюда мистер Лонгстрит в тот период, когда в доме гостил южноамериканец?
— Да, сэр, — сразу же ответил Джоргенс. — Гораздо чаще, чем обычно. Вечером, на следующий день после приезда мистера Макинчао — его зовут Фелипе Макинчао, сэр, — мистер де Витт, мистер Лонгстрит и мистер Макинчао закрылись в библиотеке и разошлись только среди ночи.
— Разумеется, вам не известно содержание их разговора?
Джоргенс выглядел шокированным.
— О нет, сэр!
— Естественно. Глупый вопрос, — пробормотал Друри Лейн. — Фелипе Макинчао… Необычное имя. Что он был за человек, Джоргенс? Можете его описать?
Дворецкий откашлялся:
— Иностранец, сэр, похожий на испанца. Высокий, с черными усиками, как у военного, и очень смуглый — почти как цветной или индеец. Он странный джентльмен, сэр. Редко принимал пищу с семьей, часто уходил из дому и вообще, так сказать, не держался запанибрата. Иногда возвращался в четыре или пять утра, а иногда вовсе не ночевал здесь.
Лейн улыбнулся:
— И какое впечатление производили странные действия странного гостя на мистера де Витта?
Джоргенс казался обеспокоенным.
— Мистер де Витт воспринимал приходы и уходы мистера Макинчао как нечто само собой разумеющееся, сэр.
— Что еще вы знаете о нем?
— Ну, сэр, он говорил по-английски с испанским акцентом, и у него было очень мало багажа — только большой чемодан. По вечерам он часто секретничал с мистером де Виттом, а иногда с ним и мистером Лонгстритом. Если иногда приходили другие гости, мистер де Витт представлял его им… э-э-э… не более чем требовали приличия. Это все, что мне известно, сэр.
— Мистер Эйхерн хорошо знал мистера Макинчао?
— Нет, сэр.
— А мистер Эмпериаль?
— Его тогда здесь не было. Он приехал вскоре после отъезда мистера Макинчао.
— Вы знаете, куда отправился южноамериканец, покинув этот дом?
— Нет, сэр. Он сам вынес свой чемодан. Не думаю, чтобы кто-нибудь в доме, кроме мистера де Витта, знал о нем больше меня, сэр. Даже миссис и мисс де Витт.
— Кстати, Джоргенс, откуда вам известно, что он южноамериканец?
Джоргенс кашлянул в пергаментную ладонь.
— Миссис де Витт однажды спросила об этом мистера де Витта в моем присутствии, сэр, и мистер де Витт ответил, что мистер Макинчао из Южной Америки.
Друри Лейн кивнул и закрыл глаза, потом открыл их снова и осведомился:
— Вы не припоминаете других посетителей, которые могли прибыть из Южной Америки?
— Нет, сэр. Мистер Макинчао — единственный испанский джентльмен, который бывал здесь.
— Отлично, Джоргенс. Я очень вами доволен. А теперь, пожалуйста, позвоните мистеру де Витту, скажите ему, что звоните по просьбе мистера Друри Лейна и что я прошу его срочно встретиться со мной за ленчем.
— Да, сэр. — Джоргенс подошел к аппарату, набрал номер и попросил к телефону брокера. — Мистер де Витт? Это Джоргенс, сэр… Здесь мистер Друри Лейн, сэр, и он просит, чтобы вы встретились с ним сегодня за ленчем… Он говорит, что это срочно, сэр… — Джоргенс отвернулся от аппарата: — Биржевой клуб в полдень вам подойдет, мистер Лейн?
Глаза Лейна блеснули.
— Великолепно, Джоргенс.
Выйдя к лимузину, Лейн сказал Куоси, пытающемуся ослабить воротник:
— Мне пришло в голову, Куоси, что твои таланты наблюдателя много лет пропадали впустую. Как насчет того, чтобы временно стать детективом?
Машина тронулась, и Куоси отчаянным усилием оторвал воротничок от морщинистой шеи.
— Как скажете, мистер Друри. Черт бы побрал этот воротник!..
Лейн усмехнулся:
— Должен извиниться за то, что даю тебе маленькое поручение, но, в конце концов, ты новичок в этой игре… Покуда я буду заниматься другими делами, потревожь всех южноамериканских консулов в Нью-Йорке и найди того, кто может связаться с неким Фелипе Макинчао — высоким, смуглым, усатым южноамериканцем, возможно, с примесью индейской или негритянской крови. Настоящий Отелло, Куоси… Надеюсь, ты понимаешь, что должен действовать осмотрительно. Мне бы не хотелось, чтобы инспектор Тамм или окружной прокурор Бруно узнали, в каком направлении я действую.
— Макинчао, — повторил Куоси, теребя бороду коричневыми пальцами. — Интересно, как пишется эта фамилия…
— Ибо, — продолжал мистер Друри Лейн, — если инспектору Тамму и прокурору Бруно не хватает здравого смысла расспросить дворецкого де Витта, они заслуживают того, чтобы пребывать в неведении.
— Он слишком много говорит, — сурово промолвил Куоси тоном человека, который проводит большую часть жизни слушая.
— Напротив, — пробормотал мистер Друри Лейн. — Он говорит слишком мало.
Неожиданное появление мистера Друри Лейна в Биржевом клубе на Уолл-стрит произвело фурор. Трое мужчин, обсуждавшие гольф в холле, сразу узнали его и начали возбужденно перешептываться, позабыв о шотландской игре. Негр-швейцар выпучил глаза при виде плаща с капюшоном. Клерк за столиком уронил от изумления ручку. Слух о необычном визитере распространялся с быстротой молнии. Люди как бы случайно проходили мимо, с любопытством поглядывая на странную фигуру уголками глаз.
Когда Лейн со вздохом опустился на стул в вестибюле, к нему быстро подошел седовласый мужчина, отвесив поклон:
— Добрый день, мистер Лейн. Это большая честь для нас, сэр. Я старший администратор. Чем могу служить, сэр? Может быть, сигару?
Лейн сделал протестующий жест:
— Нет, благодарю вас. Мое горло. — Эти слова, очевидно, были для него привычным ритуалом, так как он произнес их хотя и вежливо, но чисто машинально. — Я жду мистера де Витта. Он уже пришел?
— Мистер де Витт? Не думаю, сэр. — Тон администратора подразумевал, что мистер де Витт ведет себя непростительно, заставляя мистера Друри Лейна ждать. — До его прихода я полностью в вашем распоряжении, сэр.
— Вы очень любезны. — Лейн откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
Администратор шагнул назад и начал поправлять галстук.
В этот момент в вестибюле появилась маленькая фигурка Джона де Витта. Лицо брокера было бледным и напряженным. Он кивнул администратору и быстро направился к Лейну, сопровождаемый завистливыми взглядами.
— Вот мистер де Витт, сэр, — сказал администратор, явно обиженный отсутствием какой-либо реакции со стороны Лейна. Только когда де Витт отпустил его жестом и коснулся плеча актера, Лейн открыл глаза.
— А, де Витт! — приветливо сказал он, вставая.
— Простите, что заставил вас ждать, мистер Лейн, — сдержанно извинился де Витт. — Меня задержала другая встреча, которую пришлось прервать…
— Ни слова больше, — прервал Лейн, сбрасывая плащ.
Подбежавший швейцар-негр забрал у него плащ, шляпу и трость, а также пальто и шляпу де Витта с проворством джинна. Двое мужчин последовали за администратором через вестибюль в клубный ресторан, где метрдотель, пробудившись от профессионального равнодушия, расплылся в улыбке и проводил их по просьбе де Витта в уединенную часть помещения.
Во время легкого ленча — де Витт ковырял вилкой филе, покуда Друри Лейн с аппетитом расправлялся с солидным куском ростбифа, — актер отказывался начинать серьезный разговор. На все попытки де Витта узнать цель его визита Лейн отвечал, что беспокойство за едой плохо отражается на пищеварении. Де Витт вымученно улыбался, а актер продолжал беспечно болтать, как будто у него на уме не было ничего, кроме наилучшего метода пережевывания английской говядины. Он вспоминал свои ранние дни на сцене, и его фразы изобиловали блистательными театральными именами Отиса Скиннера[34], Уильяма Фейвершема[35], Бута, миссис Фиск[36], Этель Бэрримор[37] и других. Вскоре де Витт расслабился и начал с интересом слушать актера. Лейн продолжал болтать, словно не замечая этого.
— Вижу, де Витт, — промолвил Лейн за кофе, отказавшись от предложенной брокером сигары, — что вы по натуре вовсе не замкнутый человек. — Де Витт выглядел удивленным, но молча попыхивал сигарой. — Прочесть по вашему лицу и недавнему поведению печальную историю о душевной депрессии — возможно, ставшей хронической, но чуждой вашему характеру — не является подвигом психиатрии.
— Моя жизнь во многих отношениях была нелегкой, мистер Лейн, — вздохнул брокер.
— Значит, я прав. — Голос Лейна звучал убедительно; его длинные руки неподвижно лежали на скатерти. Глаза де Витта не отрывались от них. — Основная причина, по которой я решил провести час в беседе с вами, была чисто дружеской. Я чувствовал, что должен узнать вас получше, и тогда мне, возможно, удастся вам помочь.
— Весьма достойно с вашей стороны, — отозвался де Витт, не поднимая взгляд. — Я хорошо понимаю, в каком опасном положении нахожусь. Ни окружной прокурор, ни инспектор Тамм не могут меня обмануть. Я нахожусь под постоянным наблюдением и чувствую, что даже моя корреспонденция просматривается. Вы сами, мистер Лейн, расспрашивали моих слуг…
— Только дворецкого, мистер де Витт, и исключительно в ваших интересах.
— …и Тамм делает то же самое. С другой стороны, я чувствую, что вы отличаетесь от полиции, может быть, большей человечностью. — Он пожал плечами. — Вероятно, вы будете удивлены, но я часто думал о вас после того вечера в среду. Вы несколько раз выступали в мою защиту…
Лицо Лейна было серьезным.
— В таком случае вы не станете возражать, если я задам вам один-два вопроса? Мое участие в этом расследовании не официально. Оно имеет сугубо личную мотивацию, и его единственная цель — добраться до правды. Но для дальнейшего прогресса я должен кое-что выяснить…
Де Витт бросил на него быстрый взгляд:
— Для дальнейшего прогресса? Значит, вы уже пришли к каким-то выводам, мистер Лейн?
— К двум фундаментальным, мистер де Витт. — Друри Лейн подозвал официанта, который тут же подбежал, и заказал еще одну чашку кофе. Сигара в руке де Витта погасла, но он забыл о ней, уставясь на улыбающийся профиль Лейна. — Я вынужден нарушить приличия и не согласиться с очаровательной леди, ибо ее пророчество оказалось ложным, мистер де Витт. Мадам де Севинье[38] предсказала эфемерность бессмертного кофе, но она с таким же успехом могла бы предсказать эфемерность бессмертного Шекспира. — И он добавил тем же тоном: — Я знаю, кто убил Лонгстрита и Вуда, если это можно назвать прогрессом.
Де Витт побледнел, словно Лейн ударил его по лицу. Сигара переломилась в его пальцах.
— Вы знаете, кто убил Лонгстрита и Вуда? — переспросил он сдавленным голосом. — И ничего не собираетесь предпринять по этому поводу?
— Я уже предпринимаю, мистер де Витт, — мягко ответил Лейн. — Но к сожалению, мы имеем дело с педантичным правосудием, которое требует веских доказательств. Вы поможете мне?
Де Витт долго молчал. Его взгляд отчаянно пытался проникнуть сквозь бесстрастную маску собеседника, словно стремясь выяснить, что и как много ему известно.
— Если бы я только мог, — произнес он тем же сдавленным голосом. — Если бы я только…
— Если бы вы только осмелились, мистер де Витт?
Сцена начинала отдавать дешевой мелодрамой. В душе актера зашевелился червячок отвращения.
Де Витт снова погрузился в молчание, глядя в глаза Лейну, как будто пытался прочитать в них имя убийцы. Наконец он чиркнул спичкой и дрожащими пальцами поднес ее к потухшей сигаре.
— Я расскажу вам все, что могу, мистер Лейн. Но мои руки связаны… Вы не должны задавать мне один вопрос — о том, с кем у меня была назначена встреча в среду вечером.
Лейн добродушно покачал головой:
— Ах, мистер де Витт, как вы все осложняете, требуя молчания об одном из самых интересных пунктов дела! Впрочем, мы можем обойтись без него… — он сделал паузу, — пока что. Насколько я понял, мистер де Витт, вы и Лонгстрит заработали ваши состояния на каком-то прииске в Южной Америке, вернулись вместе в Штаты и основали брокерский бизнес, требующий солидных капиталовложений. Очевидно, ваш прииск оказался золотым дном. Это было до войны?
— Да.
— И в какой же стране Южной Америки находился этот прииск?
— В Уругвае.
— В Уругвае. — Лейн полузакрыл глаза. — Значит, мистер Макинчао уругваец?
Де Витт открыл рот; в его глазах мелькнуло подозрение.
— Откуда вы знаете о Макинчао? — осведомился он. — Конечно, от Джоргенса. Старый дурень! Мне следовало предупредить его…
— Вы несправедливы, мистер де Витт, — резко прервал Лейн. — Джоргенс — достойный человек и преданный слуга — сообщил мне эту информацию, находясь под впечатлением, что я действую в ваших интересах. Вы можете поступить так же, если не сомневаетесь в моих целях.
— Нет-нет. Прошу прощения. Да, Макинчао уругваец. — Взгляд де Витта вновь стал диким, его глаза бегали из стороны в сторону. — Но, мистер Лейн, пожалуйста, не расспрашивайте меня о нем.
— Но я вынужден это делать, мистер де Витт. Кто такой Макинчао? Каков его бизнес? Как объяснить его странное поведение, когда он был вашим гостем? Я твердо рассчитываю, сэр, получить ответы на эти вопросы.
Де Витт ложкой чертил на скатерти абстрактный рисунок.
— Если вы настаиваете… В визите Макинчао нет ничего необычного — он был чисто деловым. Макинчао… он занимается акциями предприятий социального назначения и обратился к нам за помощью в их распределении. Абсолютно законное предприятие…
— И вы с мистером Лонгстритом решили оказать ему эту помощь? — бесстрастным тоном спросил Лейн.
— Ну… мы об этом подумывали. — Де Витт продолжал чертить на скатерти геометрические фигуры: углы, кривые линии, прямоугольники, ромбы…
— Вы об этом подумывали, — сухо повторил Лейн. — Почему он гостил у вас так долго?
— Право, не знаю… Возможно, он посещал другие финансовые учреждения…
— Можете дать его адрес?
— Ну… вряд ли я точно его знаю. Он постоянно путешествует и никогда подолгу не задерживается на одном месте…
Лейн внезапно усмехнулся:
— Вы никудышный лжец, мистер де Витт. И поскольку я не вижу смысла продолжать этот разговор, давайте закончим его, пока вы не запутаетесь в собственной лжи настолько, что смутите и себя, и меня. Всего хорошего, мистер де Витт, и поверьте мне, что ваша позиция лишь подтверждает мое общепризнанное знание человеческой натуры.
Лейн поднялся. Глядя на поникшую голову де Витта, актер произнес тем же дружелюбным тоном:
— Тем не менее вы желанный гость в «Гамлете» — моем поместье на Гудзоне — в любое время. До встречи, сэр.
Он отошел, оставив де Витта в позе человека, только что выслушавшего свой смертный приговор.
Пробираясь вслед за метрдотелем между столиков, Лейн на миг остановился, улыбнувшись своим мыслям, и двинулся дальше. Неподалеку от столика де Витта обедал краснолицый мужчина, который во время разговора брокера с актером склонялся вперед, явно напрягая слух.
В вестибюле Лейн обратился к метрдотелю:
— Краснолицый джентльмен за столиком неподалеку от мистера де Витта — член вашего клуба?
Метрдотель выглядел обеспокоенным.
— О нет, сэр. Он детектив и вошел сюда, показав значок.
Лейн снова улыбнулся, вложил купюру в руку метрдотеля и направился к столу клерка, который услужливо склонил голову.
— Пожалуйста, проводите меня сначала к доктору Моррису, вашему клубному врачу, а потом к секретарю клуба, — сказал мистер Друри Лейн.
В пятницу в четверть третьего мистер Друри Лейн быстро шагал по Сентр-стрит, втиснутую между монументальными стенами Главного полицейского управления и многоязычными торговыми заведениями Нижнего Нью-Йорка. Подойдя к десятиэтажному дому номер 137, где округ Нью-Йорк поместил своего прокурора, он вошел в здание, пересек коридор, шагнул в лифт и поднялся наверх.
Черты его лица, как всегда, были абсолютно бесстрастны. Многолетняя сценическая дисциплина позволяла ему контролировать лицевые мышцы, как акробат контролирует свои конечности. Но глаза блестели, как у охотника, ожидающего в засаде с ружьем наготове. Глядя в них, сторонний наблюдатель никогда не догадался бы, что их обладатель ведет не вполне полноценное существование… Что-то придавало ему новую энергию, уверенность и в то же время настороженность.
Однако, когда актер открыл дверь офиса окружного прокурора Бруно, свет в его глазах погас и он превратился всего лишь в моложавого мужчину в странной одежде.
Клерк, разговаривавший с прокурором по внутреннему телефону, быстро оглянулся:
— Пожалуйста, садитесь, сэр. Мистер Бруно сожалеет, но сейчас у него совещание с комиссаром. Вы подождете?
Лейн ответил утвердительно, сел, опустил подбородок на набалдашник трости и закрыл глаза.
Спустя десять минут дверь кабинета Бруно открылась, и появился окружной прокурор, за которым следовала высокая тучная фигура комиссара. Клерк вскочил, но Лейн продолжал сидеть, словно пребывая в старческой дремоте. Бруно улыбнулся и похлопал его по плечу. Веки тут же взлетели вверх, спокойные серые глаза стали вопрошающими, и актер быстро поднялся.
— Мистер Бруно!..
— Добрый день, мистер Лейн. — Бруно повернулся к комиссару, который с любопытством разглядывал актера. — Мистер Лейн — комиссар Бербидж.
— Для меня это честь, мистер Лейн, — пробасил комиссар, стискивая руку актера. — Я видел вас в…
— Похоже, я обречен жить в тени моего прошлого, — отозвался Лейн с обезоруживающей усмешкой.
— Вовсе нет! Насколько я понимаю, вы и сейчас хоть куда. Мистер Бруно рассказывал мне о вашем новом призвании и об открытиях, на которые вы намекали и которые все еще остаются для него тайной. — Комиссар покачал массивной головой. — Впрочем, как и для всех нас. Тамм тоже мне кое-что рассказал.
— Идиосинкразия стареющего человека, мистер Бербидж. Мистер Бруно был более чем терпелив. Ваша фамилия для меня тоже знаменита. Ричард Бербидж, виднейший актер своего времени, был одним из трех ближайших друзей Уилла Шекспира.
Комиссар Бербидж выглядел довольным. Они поболтали еще несколько минут, потом комиссар удалился, и Бруно пригласил Лейна в свой кабинет. Инспектор Тамм, склонившийся над телефоном, поднял густые брови в знак приветствия, прижимая к уху трубку. Лицо его, выражавшее недоверие, становилось все краснее и краснее, пока наконец бессильная ярость не прорвалась наружу.
— Что вы несете? — рявкнул он в трубку. — Вы говорите, что я велел вам позвонить мне сегодня в половине третьего и напомнить, что у меня для вас поручение? Да вы просто спятили или напились!.. Что? Я говорил вам это лично? Подождите!.. — Тамм повернулся от телефона и сердито уставился на Бруно:
— Один из моих людей рехнулся окончательно. Он… алло, алло! — Инспектор снова зарычал в микрофон:
— Вы помогли мне поднять ковер? Какой ковер, идиот? О боже! Подождите минуту… — Он опять повернулся к Бруно: — Это дело сведет меня с ума. Агент утверждает, что я вчера шарил в комнате Вуда в Уихокене!.. А может, он не такой уж псих. Может, кто-то… — Его взгляд устремился на Лейна, наблюдавшего за ним с добродушной усмешкой. Челюсть инспектора отвисла, потом в глазах мелькнуло понимание, он ухмыльнулся и проворчал в микрофон: — О'кей. Я передумал. Просто оставайтесь возле комнаты. — Положив трубку, Тамм повернулся к актеру, оперевшись локтями на стол. Бруно переводил недоуменный взгляд с одного на другого. — Один-ноль в вашу пользу — верно, мистер Лейн?
— Инспектор, — серьезно произнес актер, — если я когда-нибудь испытывал сомнения в вашем чувстве юмора, то теперь они рассеялись навсегда.
— Что означает эта чепуха? — осведомился Бруно.
Тамм вставил в рот сигарету.
— Оказывается, вчера я побывал в Уихокене, расспрашивал миссис Мерфи, обыскал комнату Вуда, нашел под ковром банковскую книжку с помощью подчиненного, который знает меня шесть лет, а потом удалился. Это кажется чудом, так как в то же самое время я сидел в своем кабинете на Сентр-стрит, болтая с вами.
Бруно уставился на Лейна, а затем разразился смехом.
— Это нечестно, мистер Лейн. И рискованно.
— Никакого риска не было, — вежливо возразил актер. — Мой слуга — лучший гример в мире… Покорнейше прошу у вас прощения, инспектор, но у меня имелась серьезная и неотложная причина выдать себя за вас. Возможно, мои указания вашему агенту были детской выходкой, но они были продиктованы желанием информировать вас — пускай нетрадиционным способом — о великом перевоплощении.
— В следующий раз позвольте мне посмотреть на своего двойника, — усмехнулся Тамм. — Рискованно? Откровенно говоря, я не… Ладно, оставим это. Давайте взглянем на банковскую книжку.
Лейн вынул из кармана книжку в желтой обложке. Тамм начал листать ее.
— Вполне возможно, инспектор, — сказал актер, — что в ближайшем будущем я представлю вам кое-кого, кто удивит вас еще больше.
Пальцы Тамма вертели пятидолларовую купюру, вложенную между страницами.
— Ну, — снова усмехнулся он, — по крайней мере, вы честно об этом предупреждаете. — Инспектор бросил книжку Бруно, который обследовал ее и спрятал в ящик стола.
— Мой визит, — продолжал Лейн, — вызван не только желанием удивить нашего славного инспектора. У меня две просьбы. Первая касается полного списка пассажиров парома. У вас есть машинописная копия, которую я мог бы забрать с собой?
Бруно порылся в верхнем ящике и протянул лист бумаги Лейну, который сложил его вдвое и спрятал в карман.
— Я бы хотел также получить все рапорты об исчезнувших лицах за последние несколько месяцев, а также получать в свое распоряжение те, которые будут поступать впредь. Это можно устроить?
Тамм и Бруно посмотрели друг на друга. Бруно пожал плечами, и Тамм передал по телефону распоряжение в бюро исчезнувших лиц.
— Рапорты пришлют вам в «Гамлет», мистер Лейн.
— Очень любезно с вашей стороны, инспектор.
Бруно неуверенно кашлянул. Лейн разглядывал его с дружелюбным любопытством.
— Вы выражали желание, — начал окружной прокурор, — быть информированным, прежде чем мы предпримем определенные действия…
— Топор опускается, — пробормотал Лейн. — Какие именно действия?
— Арест Джона де Витта за убийство Чарлза Вуда. Тамм и я согласились, что можем предъявить обвинение. Когда комиссар выслушал меня, то велел мне действовать.
Гладкая кожа на лице Лейна слегка напряглась.
— Значит, вы и инспектор Тамм считаете, что де Витт убил и Лонгстрита?
— Естественно, — отозвался Тамм. — Он и есть ваш мистер Икс. Оба преступления, несомненно, совершены одной рукой. Мотивы подходят как перчатки.
— Удачная фраза, инспектор, — заметил Лейн. — И когда же вы намерены осуществить этот шаг, мистер Бруно?
— Спешить некуда, — сказал прокурор. — Де Витт не может скрыться. Но вероятно, мы арестуем его завтра, если только, — добавил он мрачным тоном, — не произойдет что-либо, что заставит нас изменить мнение.
— Если не вступит в действие рука Божья, мистер Бруно?
— Едва ли. — Бруно криво улыбнулся. — Мистер Лейн, когда инспектор и я изложили вам факты дела Лонгстрита в «Гамлете», вы сказали, что пришли к определенному выводу. Арест де Витта соответствует вашему выводу?
— Об этом говорить преждевременно, — сказал актер. — Насколько обосновано ваше обвинение?
— Достаточно, чтобы обеспечить адвокатам де Витта несколько бессонных ночей, — ответил окружной прокурор. — Насколько удалось установить, де Витт был единственным пассажиром парома, который сел на судно одновременно с Вудом и оставался на «Мохоке» четырьмя рейсами позже — во время убийства. Это сильный аргумент. Де Витт пытался покинуть паром сразу после убийства. Его объяснение присутствия на четырех рейсах (которое он вначале отрицал) абсолютно неубедительно, тем более что он отказался назвать человека, с которым у него якобы была назначена встреча, а отследить телефонный разговор с этим человеком невозможно. Напрашивается мысль, что все это — плод воображения де Витта. Как по-вашему, мистер Лейн?
— В ваших устах это звучит весьма правдоподобно, но едва ли является прямым доказательством. Пожалуйста, продолжайте.
Бруно посмотрел в потолок:
— Верхняя палуба, на которой произошло убийство, была доступна де Витту — как, впрочем, и всем на пароме, — и нет ни одного свидетеля, который бы видел де Витта после без пяти одиннадцать. У мертвеца обнаружена сигара, которая, судя по сорту и ленте, могла принадлежать только де Витту, что он и сам признал. Де Витт утверждает, что никогда не угощал Вуда сигарой, но это довод в нашу пользу, ибо он отвергает возможность, что де Витт дал кондуктору сигару в другом месте до убийства, что могло бы объяснить ее наличие в кармане трупа.
Лейн беззвучно зааплодировал.
— Более того, у Вуда не было сигары, когда он садился на паром, и следовательно, ему дали ее уже на борту «Мохока».
— Дали, мистер Бруно?
Прокурор закусил губу.
— По крайней мере, это разумное объяснение. Моя теория состоит в том, что де Витт встретил Вуда на пароме и заговорил с ним, — это объясняет их присутствие на четырех рейсах и часовой интервал между посадкой на паром Вуда и де Витта и убийством Вуда. Во время разговора де Витт либо предложил Вуду сигару, либо Вуд сам попросил ее у него…
— Одну минуту, мистер Бруно, — вежливо прервал Лейн. Значит, вы предполагаете, что де Витт предложил Вуду сигару — или Вуд попросил ее, — а потом убил Вуда и напрочь забыл, что на теле осталась улика, указывающая непосредственно на него?
Бруно коротко усмехнулся:
— Убийцы часто совершают самые нелепые ошибки, мистер Лейн. Очевидно, де Витт от волнения забыл о сигаре.
Лейн махнул рукой.
— Перейдем к мотиву, — продолжал Бруно. — Разумеется, убийство Вуда связано с убийством Лонгстрита. У нас нет прямых доказательств, но мотив абсолютно ясен. Вуд написал в полицию, что знает убийцу Лонгстрита, но перед тем как назвать его, он был убит — очевидно, с целью помешать разоблачению. В этом мог быть заинтересован только один человек — убийца Лонгстрита. Следовательно, господа присяжные, — насмешливым тоном добавил прокурор, — если де Витт убил Вуда, то он также убил и Лонгстрита.
— Он не верит ни одному вашему слову, Бруно, — фыркнул Тамм. — Вы зря тратите время.
— Инспектор Тамм, — с мягким укором промолвил Лейн, — пожалуйста, не извращайте мою позицию. Мистер Бруно указывает на то, что, по его мнению, приводит к неизбежному выводу. Я вполне с ним согласен. Убийца Чарлза Вуда, несомненно, убил и Харли Лонгстрита. Иное дело — логический процесс, с помощью которого мистер Бруно пришел к этому выводу.
— Вы имеете в виду, — начал Бруно, — что тоже считаете де Витта…
— Пожалуйста, продолжайте, мистер Бруно.
Прокурор нахмурился, а Тамм опустился на стул, сердито глядя на знаменитый профиль Лейна.
— Мотив де Витта в отношении Лонгстрита абсолютно ясен, — заговорил Бруно после внушительной паузы. — Связь Лонгстрита с Ферн де Витт и его приставания к Жанне де Витт, а также, что самое главное, Лонгстрит, безусловно, долгое время шантажировал де Витта — не знаю, чем именно. К тому же де Витт более чем кто-либо другой знал о привычке Лонгстрита читать биржевые сводки в трамвае и для этой цели доставать очки, поэтому он мог спланировать с точностью до минуты, когда именно Лонгстрит уколет себя иглами в пробке. Что касается улики против де Витта, которую обнаружил Вуд, мы знаем, что де Витт между двумя преступлениями дважды пользовался трамваем Вуда.
— И какого же рода эта улика? — осведомился Лейн.
— Насчет этого мы не можем быть уверены, — нахмурился Бруно. — В обоих случаях де Витт был один. Но мне вряд ли придется объяснять, как Вуд узнал о виновности де Витта — сам факт того, что он об этом знал, достаточно веский аргумент… Но решающим доводом в пользу обвинения явится то, что де Витт был единственным, кто находился в трамвае во время убийства Лонгстрита и на пароме во время убийства Вуда!
— Что верно, то верно, — проворчал Тамм. — Думаю, у присяжных не возникнет особых сомнений.
— Толковый защитник тоже может выдвинуть убедительный аргумент, — мягко заметил Лейн.
— Вы имеете в виду отсутствие прямых доказательств того, что де Витт убил Лонгстрита? — быстро отозвался Бруно. — Что де Витта могли заманить на «Мохок» с помощью некой персоны, которую он не может назвать по личным причинам, что сигару подложили в карман Вуда, — иными словами, что де Витта оклеветали? — Прокурор улыбнулся. — Конечно, защита будет напирать на это, мистер Лейн, но, если она не предъявит во плоти того, кто звонил де Витту и назначил ему встречу, у нее ничего не выйдет. Не забывайте, что молчание де Витта — если он радикально не изменит свою позицию — будет говорить против него. Даже психология за нас.
— Все это ни к чему не приведет, — вмешался Тамм. — Вы выслушали нашу теорию, мистер Лейн. Теперь мы готовы выслушать вашу. — Он говорил агрессивным тоном человека, уверенного в своей правоте и бросающего вызов оппоненту.
Лейн улыбнулся и закрыл глаза. Когда он открыл их снова, они ярко блестели.
— Мне кажется, джентльмены, — сказал он, поворачиваясь на стуле так, чтобы смотреть на обоих мужчин, — вы совершаете ту же ошибку по отношению к преступлению, что совершают многие режиссеры в связи с драмой и ее интерпретацией.
Тамм фыркнул. Бруно откинулся на спинку стула, сдвинув брови.
— Ошибка главным образом заключается в том, — продолжал Лейн, сжимая руками трость, — что вы подходите к проблеме таким же способом, как и друзья моего детства, пытающиеся проникнуть в цирковой шатер через прореху сзади… Если это непонятно, я могу провести прямую аналогию с драмой.
Периодически нам, театральным актерам, тот или иной режиссер напоминает о бессмертии Шекспира, заявляя, что собирается снова поставить «Гамлета». И что же он делает в первую очередь? Советуется с юристами и составляет впечатляющие документы, рекламирующие участие в изуродованном им шедевре знаменитого мистера Бэрримора[40] или великого мистера Хэмпдена[41]. В результате публика идет смотреть героические усилия мистера Бэрримора или мистера Хэмпдена, не обращая никакого внимания на саму пьесу.
Даже попытка мистера Геддеса[42] исправить ситуацию, пригласив на главную роль многообещающего молодого актера мистера Мэсси[43], была неудачной, так как она повредила пьесе иным образом. Выбор Мэсси, актера, никогда не игравшего Гамлета, было вдохновенным решением со стороны мистера Геддеса, в какой-то степени соответствующим намерениям драматурга — показать Гамлета, интересного самого по себе, а не благодаря репутации исполнителя. Но дело испортили сокращение монологов и режиссура, превратившие Гамлета из философа в атлета…
То же самое происходит в кинематографе. Разве когда мистер Джордж Арлисс[44] играет исторических персонажей, публика валит валом в кинотеатры, чтобы посмотреть на ожившего на экране Дизраэли[45] или Александера Гамильтона?[46] Вовсе нет. Она хочет увидеть восхитительную интерпретацию Джорджем Арлиссом очередной роли.
Понимаете, — продолжал Друри Лейн, — малейшее смещение акцентов искажает всю картину. Ваш современный подход к преступлению так же глубоко ошибочен, как современная система привлечения в фильм мистера Арлисса, а на сцену мистера Бэрримора. Режиссер приспосабливает «Гамлета» к мистеру Бэрримору, вместо того чтобы приспосабливать мистера Бэрримора к бессмертному творению Шекспира. Вы, инспектор Тамм и окружной прокурор Бруно, совершаете аналогичную ошибку, приспосабливая преступление к Джону де Витту, вместо того чтобы приспособить его к обстоятельствам преступления. Результат этого чересчур эластичного метода — оборванные нити и необъясненные факты. К проблеме всегда нужно подходить, отталкиваясь от неизменных фактов самого преступления, а если гипотезы приводят к противоречиям или оборванным нитям, то они неверны. Вы следите за ходом моих мыслей, джентльмены?
— Мой дорогой мистер Лейн. — Лоб Бруно был наморщен, а его поведение заметно изменилось. — Это блестящая и, несомненно, в основном верная аналогия. Но, боже мой, как часто мы можем использовать предлагаемый вами метод? Нам нужно действовать. На нас давят начальство, пресса и общественное мнение. Если какие-то моменты остаются неясными, то не потому, что мы не правы, а потому, что их не смогли толком объяснить или же они вовсе не имеют отношения к делу.
— Спорный вопрос… — Лицо Лейна вновь стало спокойным и загадочным. — Отвлекаясь от этой увлекательной дискуссии, мистер Бруно, я соглашаюсь с вами, что закон должен следовать своим курсом. Арестуйте мистера де Витта за убийство Чарлза Вуда. — Он встал, улыбнулся, отвесил поклон и быстро вышел.
Бруно, проводив его до лифта, вернулся в кабинет с обеспокоенным лицом. Тамм, сидя на стуле, смотрел на него без обычной агрессивности.
— Ну, Тамм, что вы об этом думаете?
— Будь я проклят, если знаю, что думать, — ответил Тамм. — Сперва я просто считал его глупым старым хвастуном, но теперь… — Он поднялся и начал ходить по ковру. — Этот его монолог не был болтовней слабоумного старикашки… Кстати, вам будет интересно узнать, что Лейн сегодня был на ленче с де Виттом. Об этом мне доложил Мошер.
— На ленче с де Виттом? И он не проронил об этом ни слова, — пробормотал окружной прокурор. — Интересно, не прячет ли он в рукаве что-то касающееся де Витта?
— Во всяком случае, они ничего совместно не замышляют, — мрачно произнес Тамм, — так как, по словам Мошера, де Витт после ухода Лейна выглядел как побитый пес.
— Может быть, он на нашей стороне, — вздохнул Бруно, опускаясь во вращающееся кресло. — А если он действительно что-то обнаружит, нам придется проглотить собственное лекарство, каким бы оно горьким ни было!
Мистер Друри Лейн, сопровождаемый похожим на казака скуластым субъектом, вошел через проход в стеклянной стене в фойе частного театра в «Гамлете». Вместо дешевой позолоты тут господствовали бронза и мрамор. В центре находилась бронзовая копия знаменитого памятника работы лорда Гауэра[47] — Шекспир, сидящий на высоком пьедестале, окруженном стоящими фигурами леди Макбет, Гамлета, принца Хэла[48] и Фальстафа. В глубине фойе возвышался бронзовый портал.
Лейн, внимательно следя за губами своего спутника, вошел вместе с ним через портал в театральный зал. Здесь не было ни лож, ни украшений в стиле рококо, ни хрустальных люстр, свисающих с высокого потолка, ни балконов, ни фресок.
На сцене лысый молодой человек, стоя на стремянке, наносил кистью энергичные штрихи на заднике, изображавшем аллею, уставленную по обеим сторонам причудливыми сооружениями.
— Браво, Фриц! — четко произнес Лейн, останавливаясь, чтобы лучше разглядеть работу молодого человека. — Мне это нравится.
Несмотря на то что зал был пуст, не слышалось ни малейшего эха голоса актера.
— А теперь внимание, Антон Кропоткин, — сказал Лейн, опускаясь на сиденье в заднем ряду. — Вы склонны недооценивать возможности пьесы вашего соотечественника. Под кажущимся гротеском скрывается истинно русский пыл. Перевод на английский уничтожит славянскую страстность. А если перенести действие на англосаксонскую почву, как вы предлагаете…
Бронзовая дверь открылась внутрь, и в зал проковыляла маленькая горбатая фигурка Куоси. Кропоткин резко повернулся, и Лейн проследил за его взглядом.
— Ты вторгаешься в святилище драмы, Куоси, — ласково упрекнул он. — Но ты выглядишь усталым, бедный Квазимодо. В чем дело?
Куоси подошел к ближайшему сиденью и ворчливо поздоровался с великаном Кропоткиным.
— У меня тот еще был день! — сердито сказал он. — Устал? Да я разорван на куски!
Лейн похлопал его по руке, как ребенка:
— Но ты добился успеха, гном?
Куоси усмехнулся:
— Каким образом? То, как южноамериканские консулы служат своим странам, просто позор! Никого нет в городе. Все в отпуске… Я потратил три часа на бесполезные телефонные звонки и…
— Тебе нужно обзавестись терпением неофита, Куоси, — промолвил Лейн. — Ты дозвонился уругвайскому консулу?
— Уругвай? — проскрипел старик. — Это страна в Южной Америке?
— Да. Думаю, тебе там больше повезет.
Куоси скорчил безобразную рожу, злобно ткнул русского в ребра и вышел из зала.
— Чертов крысенок! — проворчал Кропоткин. — Теперь у меня будет болеть ребро.
Спустя десять минут, когда Кропоткин, Хоф и Лейн обсуждали новую пьесу, горбун вернулся в зал, усмехаясь.
— Отличное предложение, мистер Друри! Уругвайский консул не вернется до 10 октября.
Кропоткин поднялся и зашагал по проходу. Лейн наморщил лоб.
— Жаль. Он тоже в отпуске?
— Да. Уехал в Уругвай, и никто в консульстве не может или не хочет давать никаких сведений. Консула зовут Хуан Ахос.
— Я бы хотел поэкспериментировать с этим опусом, мистер Лейн, — задумчиво произнес Хоф.
— Да, Фриц? — отозвался актер.
— Как насчет того, чтобы разделить сцену по горизонтали? Технически проблема не слишком сложная…
— Только что звонили по телефону… — начал Куоси, но Лейн смотрел на Хофа.
— Над этим стоит подумать, Фриц, — сказал он. — Ты…
Куоси потянул актера за руку, и тот обернулся:
— Что-нибудь еще?
— Я пытаюсь сообщить вам, — огрызнулся горбун, — что звонил инспектор Тамм и сообщил, что он арестовал Джона де Витта.
Лейн равнодушно махнул рукой:
— Глупо, но полезно. Это все?
Куоси поглаживал ладонью лысину:
— Инспектор сказал, что сможет быстро предъявить обвинение, но процесс начнется не раньше чем через месяц. Суд будет заседать только в октябре.
— В таком случае, — сказал Лейн, — мы позволим Хуану Ахосу спокойно провести отпуск. Ты заслужил отдых, Калибан… А теперь, Фриц, давай разберемся с твоей идеей.
От миссис Ферн де Витт, шедшей через приемную, исходило напряжение, как от самки леопарда, размахивающей в гневе хвостом. На ней были костюм, шляпа без полей и причудливого вида туфли, отороченные леопардовым мехом. В черных глазах светилась злобная ярость, вполне достойная леопарда. Стареющее лицо, покрытое слоем макияжа, походило на тотемную маску, под которой таилась не только многовековая жестокость, но и страх.
Когда секретарь открыл дверь и сказал, что мистер Брукс готов ее принять, миссис де Витт неподвижно сидела на стуле. Едва заметно улыбнувшись, она подобрала отороченную леопардом сумочку и последовала за секретарем по длинному коридору, уставленному полками с книгами по юриспруденции, к двери с надписью: «М-р Брукс. Личный кабинет».
Лайонел Брукс обладал львиной внешностью в полном соответствии со своим именем[49]. Это был крупный мужчина со светлой седеющей гривой, неброско одетый и с настороженным взглядом.
— Садитесь, миссис де Витт. Простите, что заставил вас ждать.
Женщина опустилась на стул, отказавшись от предложенной сигареты. Брукс присел на край стола и заговорил, глядя в пространство:
— Вероятно, вас удивила моя просьба прийти сюда. Боюсь, дело очень серьезное, и мне нелегко к нему приступить. Поймите, миссис де Витт, что я всего лишь посредник.
— Понимаю, — отозвалась она, даже не шевельнув алыми губами.
— Я ежедневно посещаю мистера де Витта в его камере, — продолжал Брукс. — Его обвиняют в убийстве первой степени, поэтому закон запрещает освобождение под залог. К своему заключению он относится… э-э-э… философски. Но я хочу сообщить вам о другом. Миссис де Витт, ваш муж вчера попросил меня предупредить вас, что если он будет оправдан, то немедленно начнет бракоразводный процесс.
Женщина не отвела взгляд и не отпрянула, как от неожиданного удара. Но в глубине ее больших испанских глаз что-то блеснуло, и Брукс быстро добавил:
— Мистер де Витт уполномочил меня предложить вам двадцать тысяч в год, покуда вы вновь не вступите в брак, если вы согласитесь на развод и поможете осуществить его без излишней огласки и суеты. Мне кажется, миссис де Витт, что при сложившихся обстоятельствах… — Брукс поднялся и начал обходить вокруг стола, — что при сложившихся обстоятельствах мистер де Витт делает весьма щедрое предложение.
— А если я не соглашусь на развод? — осведомилась женщина.
— Он не оставит вам ни цента.
Губы женщины скривились в злобной улыбке.
— Мне кажется, вы и мистер де Витт чересчур оптимистичны, мистер Брукс. Существует такая вещь, как алименты.
Брукс сел и тщательно зажег сигарету:
— Вам не положено никаких алиментов, миссис де Витт.
— Странное заявление для юриста. — Румяна на ее щеках горели, как пламя. — Отвергнутая жена имеет право на содержание!
Металл в ее голосе заставил Брукса поморщиться.
— Вы не отвергнутая жена. Если вы будете противиться разводу и вынудите нас обратиться в суд, то можете мне поверить, что симпатии суда будут на стороне вашего мужа, а не на вашей.
— Пожалуйста, объяснитесь.
Брукс пожал плечами:
— Хорошо, если вы настаиваете. Миссис де Витт, в штате Нью-Йорк существует только одно обвинение, по которому истец вправе обратиться в суд по делу о разводе. Сожалею, что вынужден говорить это, но мистер де Витт располагает неопровержимым доказательством вашей неверности.
Веки женщины слегка дрогнули.
— Каким доказательством?
— Подписанными показаниями свидетеля, заявляющего, что вы и Харли Лонгстрит находились в квартире Лонгстрита рано утром 8 февраля этого года в то время, когда вы, как предполагалось, уехали за город на уик-энд. Свидетель видел вас в прозрачной ночной рубашке, а мистера Лонгстрита в пижаме, в позе, которая не позволяла усомниться в существовании между вами интимных отношений. Должен ли я вдаваться в подробности? В заявлении приводятся все детали.
— Этого вполне достаточно, — тихо сказала женщина. Огонь в ее глазах погас; теперь она дрожала, как нашкодившая девчонка. — Кто этот ваш так называемый свидетель — женщина?
— Я не уполномочен отвечать на этот вопрос, — отозвался Брукс. — Но я понимаю, о чем вы думаете. Вам кажется, что это блеф или подтасовка. — Его лицо стало суровым, а голос — холодным и бесстрастным. — Уверяю вас, что мы располагаем этим документом и что надежный свидетель готов подтвердить свои слова. Мы также в состоянии доказать, что этот инцидент в квартире Лонгстрита был не первым, хотя, вероятно, последним. Повторяю, миссис де Витт, при данных обстоятельствах мистер де Витт ведет себя очень щедро. Руководствуясь моим опытом в подобных делах, советую вам принять предложенные двадцать тысяч в год, согласившись помочь нам осуществить развод без скандала. Подумайте об этом.
Брукс встал, возвышаясь над посетительницей, которая сидела, положив руки на колени и уставясь на ковер. Затем она молча поднялась и направилась к двери. Брукс распахнул дверь перед женщиной, проводил ее к лифту и нажал кнопку вызова. Когда лифт поднялся, он медленно произнес:
— Надеюсь в течение дня получить известия от вас или от вашего адвоката, миссис де Витт, если вы решите его нанять.
Она прошла мимо него в кабину, словно он не существовал вовсе. Лифтер ухмыльнулся, и Брукс остался в одиночестве.
Роджер Шелдон, младший партнер, просунул курчавую голову в приемную и скорчил гримасу:
— Ушла, Лайонел? Как она это восприняла?
— Вынужден воздать этой женщине должное. Мужества ей не занимать.
— Ну, де Витта это удовлетворит, если она не поднимет хай. Думаешь, она будет сопротивляться?
— Трудно сказать. Хотя думаю, она знает, что наш свидетель — Анна Плэтт, так как та подозревает, что миссис де Витт видела ее в то утро, когда она заглянула в спальню. Черт бы побрал этих баб!.. — Внезапно он умолк и заговорил другим тоном: — Знаешь, Роджер, это подало мне неприятную мысль. Лучше поручить кому-нибудь наблюдать за Анной Плэтт. Я не слишком уверен в ее честности. Меня не удивит, если миссис де Витт попытается подкупить ее, и она в суде откажется от своего заявления…
— Приставлю к ней Бена Кэллама, — сказал Шелдон. — Такие дела по его части. А как Лаймен справляется с делом де Витта?
Брукс покачал головой:
— Фреду приходится нелегко, Роджер. Если бы миссис де Витт знала, как мало у ее мужа шансов на оправдание, она бы не волновалось. У нее больше шансов стать вдовой, чем разведенной!
Мистер Друри Лейн бродил по своим английским садам, заложив руки за спину и вдыхая напоенный цветочным ароматом воздух. Рядом с ним семенил молчаливый Куоси, копирующий настроение своего хозяина с преданностью старого пса.
— Если я кажусь недовольным, прости меня, — заговорил Лейн, не глядя на лысину Куоси. — Иногда я становлюсь нетерпеливым. Великий Шекспир не раз говорил о Времени, которое не следует торопить. Например, — продолжал он, становясь в ораторскую позу, — «Время — старый судья — разбирает все такие преступления. Пусть оно рассудит и нас»[50]. Прекрасная Розалинда никогда не произносила более правдивых слов. Или «Как люди ни хитри, пора приходит — и все на воду свежую выводит»[51]. Неуклюже, но трогательно. И «Так-то коловращенье времени несет с собой возмездие»[52], что является непреложной истиной. Поэтому…
Они подошли к причудливому старому дереву с толстым раздвоенным стволом, у которого стояла скамейка. Лейн опустился на нее, подав знак Куоси сесть рядом.
— Дерево Куоси, — пробормотал Лейн. — Монумент твоей дряхлости, почтенный старец. — И он закрыл глаза.
— Вас что-то беспокоит, — проворчал Куоси и ухватился за бакенбарды, словно стыдясь своей нескромности.
— Ты так думаешь? — Лейн искоса посмотрел на него. — В таком случае ты знаешь меня лучше, чем я сам… Да, Куоси, ожидание не успокаивает нервы. Мы оказываемся в тупике. Ничего не происходит, и я начинаю сомневаться, произойдет ли что-то вообще. Мы наблюдаем превращение загадочного, как сфинкс, Джона де Витта из человека, терзаемого тайным страхом, в человека, ободренного тайной надеждой. Кто знает, какой бальзам укрепил его душу? Я видел его вчера, и он походил на йога, ожидающего кончины с безмятежностью эзотерического Востока. Странно!
— Может, его оправдают, — проскрипел Куоси.
— Возможно, — продолжал актер, — то, что я принимаю за покорность, в действительности римский стоицизм. Любопытный персонаж… Что касается остального, я бессилен — моя роль свелась к прологу… Бюро исчезнувших лиц было весьма любезно, но их рапорты стерильны, как вороватый бард Поупа[53]. Инспектор Тамм информирует меня с серьезным видом — наивный джентльмен, Куоси! — что расследовал частную жизнь всех пассажиров этой ладьи Харона[54] и не обнаружил ничего подозрительного. Снова мат… Впрочем, это ничего не значит. Слишком многие скрылись с места преступления, и слишком многое остается необъясненным… Вездесущий Майкл Коллинз посещает Джона де Витта в его адвокатском склепе с энергией кающегося, ползущего на коленях к пещере Пафнутия[55], но не спасающего свою душу… Окружной прокурор Бруно — очень обеспокоенный человек — информирует меня через адвоката Лайонела Брукса, что миссис де Витт залегла в своей берлоге, не принимая и не отвергая предложение мужа. Проницательная и опасная женщина, Куоси… А моя коллега по театру, мисс Черри Браун, одолевает окружную прокуратуру, предлагая помощь в деле против де Витта, но не имея никаких качеств, способных убедить прокурора, кроме внешности… Свидетельница с таким бюстом и такими бедрами будет выглядеть в суде весьма убедительно…
— Если бы сейчас был апрель, мистер Друри, — заговорил Куоси после паузы, — я бы сказал, что вы репетируете один из монологов Гамлета.
— А бедный Чарлз Вуд, — со вздохом продолжал Друри Лейн, — оставил свое состояние, равное девятистам сорока пяти долларам и шестидесяти трем центам, штату Нью-Джерси, поскольку больше никто на него не претендует. Пять долларов, вложенные в банковскую книжку, вероятно, упокоятся в архиве… Ах, Куоси, мы живем в век чудес!
Лимузин мистера Друри Лейна остановился у многоквартирного дома на Вест-Энд-авеню, и портье с поклоном проводил актера от его автомобиля в вестибюль.
— Я к мистеру Лаймену.
Переговорив по внутреннему телефону, портье увлек мистера Друри Лейна к лифту, доставившему того на шестнадцатый этаж. Японец, продемострировав в улыбке зубы, впустил его в двухэтажную квартиру и забрал плащ, шляпу и трость. Навстречу посетителю шагнул довольно красивый мужчина с круглым лицом, белым шрамом на подбородке, густыми бровями и редкими волосами, обменявшись с ним рукопожатиями.
— Мне известна ваша репутация, мистер Лейн, — сказал Лаймен, подводя актера к креслу в библиотеке. — Незачем говорить, что принимать вас здесь для меня честь и удовольствие. Лайонел Брукс рассказывал мне о вашем интересе к делу де Витта.
Обойдя вокруг стола, заваленного книгами и бумагами, он опустился на стул.
— Насколько я понимаю, мистер Лаймен, вы сталкиваетесь с трудностями в защите вашего клиента?
Адвокат нахмурился и погладил шрам на подбородке:
— С трудностями? Ситуация почти безнадежная, мистер Лейн, хотя я делаю все, что от меня зависит. Я неоднократно говорил де Витту, что, если он не изменит свою позицию, ему конец. Но он упорствует в своем нелепом молчании. Процесс идет уже несколько дней, а я не могу ничего из него вытянуть.
— Вы ожидаете обвинительного вердикта, мистер Лаймен? — спросил Лейн.
Адвокат развел руками:
— Он кажется неизбежным. Бруно был чертовски убедителен — он опытный обвинитель — и представил жюри веские косвенные улики. Я наблюдал за этими двенадцатью людьми и видел, что на них это произвело сильное впечатление. Конечно, большинство из них просто идиоты.
Лейн обратил внимание на мешки под глазами адвоката.
— По-вашему, мистер Лаймен, отказ де Витта назвать таинственную личность, назначившую ему встречу по телефону, продиктован страхом?
— Откуда я знаю? — Лаймен нажал кнопку, и появился японец с подносом. — Выпьете что-нибудь, мистер Лейн? Шоколадный ликер? Или анисовый?
— Нет, благодарю вас. Если можно, черный кофе.
Японец скрылся.
— Скажу вам откровенно, мистер Лейн, — продолжал Лаймен, — Де Витт озадачил меня с самого начала. Право, не знаю, покорился ли он судьбе или прячет что-то в рукаве. Как вам известно, Бруно сегодня закончил обвинение, и завтра утром я приступаю к защите. Я видел судью Гримма в его кабинете после сегодняшнего заседания, и старик был более чем когда-либо сдержан. Что касается Бруно, то он чертовски уверен в себе — один из моих людей слышал, как он говорил, что дело в шляпе… Все же я всегда утверждал, руководствуясь собственным опытом, что
— Тевтонизм, достойный Шекспира, — пробормотал Лейн. — Как вы планируете защиту?
— В настоящее время я могу представить в качестве альтернативы аргументам Бруно только предположение о подтасовке улик. Конечно, во время перекрестного допроса я уже пытался дискредитировать Бруно в глазах присяжных, напирая на его неспособность объяснить, каким образом Вуд узнал о виновности де Витта, даже учитывая тот факт, что де Витт дважды после убийства пользовался его трамваем. В конце концов, он всегда на нем ездил, что я и дал понять жюри. Но боюсь, это слабое место Бруно не сможет противостоять прямой улике в виде сигары на мертвом теле Вуда. Такой крепкий орешек нелегко разгрызть.
Лейн взял у японца чашку черного кофе и начал задумчиво его потягивать. Лаймен крутил бокал с ликером.
— И это не все, — продолжал он. — Де Витт самый худший враг самому себе. Если бы только он не сказал полиции, что никогда не угощал Вуда сигарой, я бы смог построить убедительную линию защиты. А его ложь той ночью… — Адвокат допил ликер. — Сначала де Витт сказал, что совершил на пароме только одну поездку, а потом признал, что их было четыре. И эта сомнительная история с назначенной по телефону встречей… По правде говоря, я не порицаю Бруно за то, что он усмехался в суде. Если бы я так хорошо не знал де Витта, я бы тоже этому не поверил.
— Но вы не можете рассчитывать, — спокойно сказал Лейн, — что жюри учтет ваше личное мнение о де Витте перед лицом стольких доказательств… По вашему тону, мистер Лаймен, очевидно, что вы ожидаете худшего. — Он улыбнулся и поставил кофейную чашку. — Возможно, нам удастся воспользоваться «самой маленькой надеждой» Гёте объединенными усилиями…
Лаймен покачал головой:
— Не вижу, каким образом, хотя ценю ваше предложение помощи. Я могу лишь попытаться поставить столько вопросительных знаков после косвенных улик Бруно, что жюри вынесет вердикт о невиновности на основании сомнений. Учитывая упорное молчание де Витта, любая попытка доказать его невиновность была бы пустой тратой времени.
Лейн опустил веки, и Лаймен умолк, с любопытством изучая его лицо. Когда актер открыл глаза, адвокат увидел в их серых глубинах искорки юмора.
— Знаете, мистер Лаймен, — сказал Лейн, — меня удивляет, что никто из острых умов, занимающихся этим делом, не смог проникнуть сквозь вуаль несущественного и разглядеть под ней абсолютно очевидную — по крайней мере, для меня — правду.
На лице Лаймена мелькнула надежда.
— Вы имеете в виду, — быстро спросил он, — что располагаете фактом, неизвестным всем нам и могущим доказать невиновность де Витта?
Лейн глубоко вздохнул:
— Скажите, мистер Лаймен, вы искренне верите, что де Витт не убивал Вуда?
— Это нечестный вопрос, — пробормотал адвокат.
Лейн улыбнулся и кивнул:
— Ладно, оставим это… Что касается очевидной правды, которую я упомянул только что, и вашего моментального вывода, что я обнаружил нечто новое… Мистер Лаймен, я знаю лишь то, что знают инспектор Тамм, окружной прокурор Бруно и знаете вы сами, благодаря изучению фактов и обстоятельств, приведших к роковой ночи. Я чувствую, что де Витт, обладающий проницательным умом, тоже мог бы увидеть правду при других обстоятельствах, когда он не являлся бы центральной фигурой.
Лаймен вскочил со стула.
— Ради бога, мистер Лейн, что вы имеете в виду? — воскликнул он. — У меня вновь появляется надежда!..
— Сядьте, мистер Лаймен, — сказал Лейн. — Слушайте внимательно и, если хотите, делайте записи…
— Одну минуту, сэр! — Лаймен побежал в кабинет и вернулся с диковинным аппаратом. — Это диктофон — можете говорить сколько вашей душе угодно, мистер Лейн. Я буду изучать запись всю ночь, а утром постараюсь ею воспользоваться.
Лаймен достал из ящика стола черный восковой цилиндр, приспособил его к аппарату и передал Лейну микрофон. Актер начал негромко говорить… В половине десятого Лейн распрощался с торжествующим Лайменом, из глаз которого исчезли все следы усталости, а пальцы уже набирали номер телефона.
Судья Гримм, маленький строгий старичок в черной мантии, торжественно вошел в зал, пристав постучал молотком, шум постепенно стих, и начался пятый день процесса Джона О. де Витта по обвинению в убийстве Чарлза Вуда.
Зал был полон зрителей. Перед судейским креслом, по бокам столика стенографиста, находились два стола. За одним сидели окружной прокурор Бруно, инспектор Тамм и маленькая группа ассистентов, а за другим — Фредерик Лаймен, Джон де Витт, Лайонел Брукс, Роджер Шелтон и несколько клерков.
За перилами в море голов виднелись знакомые лица. В углу, неподалеку от места присяжных, сидел мистер Друри Лейн, рядом маячила сгорбленная фигура Куоси. С другой стороны зала поместились Франклин Эйхерн, Жанна де Витт, Кристофер Лорд, Луи Эмпериаль и Джоргенс, дворецкий де Витта. Неподалеку сидели Черри Браун, соблазнительная даже в трауре, и угрюмый Поллукс. Майкл Коллинз, кусавший губы, сидел в гордом одиночестве, как и Анна Плэтт, секретарша Лонгстрита. В одном из задних рядов можно было видеть неподвижную и непроницаемую миссис Ферн де Витт с вуалью на лице.
Когда вступительная часть подошла к концу, помолодевший Лаймен быстро поднялся, шагнул из-за стола, весело посмотрел на присяжных, усмехнулся окружному прокурору и обратился к судье:
— Ваша честь, первым свидетелем защиты я вызываю обвиняемого — Джона де Витта!
Бруно уставился на адвоката, приподнявшись со стула. Инспектор Тамм озадаченно покачал головой. В зале слышалось удивленное бормотание. На лице окружного прокурора, до сих пор спокойном и уверенном, отразилась тревога. Он склонился к Тамму и зашептал, прикрыв рот ладонью:
— Что, черт возьми, у Лаймена в рукаве? Вызывать свидетелем обвиняемого на суде по делу об убийстве!
Тамм пожал плечами, и Бруно сел, бормоча себе под нос.
Джон О. де Витт тихим голосом принес присягу, назвал свое имя и адрес, после чего занял место свидетеля. В зале суда воцарилось гробовое молчание. Самообладание, почти что равнодушие де Витта казалось таинственным и непонятным. Присяжные напряженно склонились вперед.
— Ваш возраст? — осведомился Лаймен.
— Пятьдесят один год.
— Род занятий?
— Биржевой маклер. До смерти мистера Лонгстрита я был старшим партнером в фирме «Де Витт и Лонгстрит».
— Мистер де Витт, пожалуйста, расскажите суду и присяжным о событиях вечера среды, 9 сентября, начиная с того времени, когда вы покинули ваш офис, и до того, как вы прибыли к парому на Уихокен.
Де Витт заговорил почти беспечным тоном:
— Я покинул филиал фирмы на Таймс-сквер в половине шестого и поехал на метро в Биржевой клуб на Уолл-стрит, где пошел в спортзал, намереваясь размяться перед обедом и, может быть, немного поплавать в бассейне. Там я порезал о какой-то гимнастический снаряд указательный палец правой руки, который начал сильно кровоточить. Клубный врач, доктор Моррис, остановил кровь и продезинфицировал рану. Моррис хотел перевязать палец, но мне это не казалось необходимым, и…
— Одну минуту, мистер де Витт, — прервал Лаймен. — Вы говорите, что вам не казалось необходимым перевязывать палец. Не потому ли, что вы заботились о вашем внешнем виде и…
Бруно вскочил, протестуя против наводящего вопроса. Судья Гримм поддержал протест, и Лаймен, улыбнувшись, спросил:
— Была какая-нибудь другая причина для вашего отказа перевязать палец?
— Да. Я намеревался провести в клубе большую часть вечера, а так как с помощью доктора Морриса рана перестала кровоточить, я предпочел не причинять себе лишних неудобств перевязкой. К тому же это вызвало бы вопросы о несчастном случае, а я весьма чувствителен в подобных делах.
Бруно снова поднялся с протестом. Но судья велел ему умолкнуть.
— Продолжайте, мистер де Витт, — сказал Лаймен.
— Доктор Моррис предупредил, чтобы я был осторожен с пальцем, так как при изгибе или ударе рана могла открыться и кровотечение начаться снова. Отказавшись от плавания, я не без труда оделся и отправился в клубный ресторан с моим другом Франклином Эйхерном. Мы пообедали и провели вечер в клубе с другими моими деловыми знакомыми. Мне предложили присоединиться к игре в бридж, но я отказался из-за руки. В десять минут одиннадцатого я покинул клуб и поехал на такси к пристани у начала 42-й улицы…
Бруно опять вскочил на ноги, горячо возражая против «некомпетентных, несущественных и не относящихся к делу показаний» и требуя вычеркнуть их из протокола.
— Ваша честь, — сказал Лаймен, — показания подсудимого важны для защиты, которая намерена доказать невиновность.
После непродолжительной дискуссии судья Гримм отклонил протест и подал знак Лаймену продолжать. Но Лаймен вежливо обратился к окружному прокурору:
— Свидетель ваш, мистер Бруно.
Поколебавшись, Бруно встал и злобно атаковал де Витта. В течение пятнадцати минут он пытался опровергнуть его показания, приводя факты, касающиеся Лонгстрита. На это Лаймен тут же заявлял протест, который каждый раз поддерживал судья. В конце концов после сухого упрека судьи Гримма окружной прокурор махнул рукой и сел, вытирая лоб.
Де Витт покинул место свидетеля и вернулся за стол защиты.
— Вторым свидетелем, — объявил Лаймен, — я вызываю Франклина Эйхерна.
Друг де Витта поднялся со своего сиденья и направился по проходу к свидетельскому месту. Принеся присягу, он назвал свое полное имя, Бенджамин Франклин Эйхерн, и уэст-инглвудский адрес. Лаймен, держа руки в карманах, осведомился о его профессии.
— Я инженер, но уже на пенсии.
— Вы знаете подсудимого?
Эйхерн посмотрел на де Витта и улыбнулся:
— Да, сэр, уже шесть лет. Мы соседи, и он мой лучший друг.
— Пожалуйста, отвечайте только на вопрос, — сказал Лаймен. — Вы встретились с подсудимым в Биржевом клубе вечером в среду, 9 сентября?
— Да. Все, что сказал мистер де Витт, правда.
— Я снова прошу вас отвечать только на вопрос, — резко напомнил Лаймен.
Бруно, вцепившись в подлокотники стула и стиснув зубы, не сводил глаз с лица Эйхерна, как будто никогда не видел его раньше.
— Да, я встретился с мистером де Виттом в Биржевом клубе тем вечером.
— В котором часу и где вы впервые увидели его?
— Без нескольких минут семь. Мы встретились в фойе ресторана и сразу же отправились обедать.
— Вы постоянно были с обвиняемым с того момента до десяти минут одиннадцатого?
— Да, сэр.
— Он покинул вас и клуб в это время, как только что заявил?
— Да, сэр.
— Мистер Эйхерн, как лучший друг мистера де Витта, вы бы сказали, что он очень чувствителен насчет своей внешности?
— Безусловно, сказал бы.
— Следовательно, по-вашему, решение не перевязывать руку соответствовало этой черте его характера?
Одновременно с утвердительным ответом Эйхерна Бруно возразил против вопроса и ответа, которые, после поддержки судьи, вычеркнули из протокола.
— Во время обеда вы обратили внимание на поврежденный палец мистера де Витта?
— Да. Я заметил его еще до того, как мы пошли в ресторан, и спросил об этом мистера де Витта. Он рассказал мне о несчастном случае в спортзале и позволил осмотреть палец.
— Значит, вы видели его. В каком состоянии тогда была рана?
— Это был свежий глубокий порез длиной около полутора дюймов на внутренней стороне пальца. Он уже не кровоточил, и на нем начал образовываться струп из засохшей крови.
— За обедом или позже что-нибудь происходило в связи с этой раной?
Эйхерн задумался, поглаживая подбородок.
— Да, — ответил он. — Я заметил, что мистер де Витт держит правую руку неподвижно, а за столом пользуется только левой. Официанту пришлось разрезать для него отбивную.
— Свидетель ваш, мистер Бруно.
Окружной прокурор расхаживал взад-вперед перед свидетельским местом. Эйхерн терпеливо ждал.
Наконец Бруно выпятил челюсть и враждебно посмотрел на Эйхерна:
— Вы сказали, что являетесь лучшим другом обвиняемого, мистер Эйхерн. Надеюсь, вы не стали бы лжесвидетельствовать ради вашего лучшего друга?
Лаймен, улыбаясь, заявил протест. Даже кто-то из присяжных захихикал. Судья Гримм поддержал возражение.
Бруно посмотрел на жюри, словно говоря: «Ну, вы поняли, что я имел в виду», и снова повернулся к Эйхерну.
— Вы знали, куда отправился подсудимый, расставшись с вами в десять минут одиннадцатого?
— Нет.
— Почему вы не ушли вместе с ним?
— Мистер де Витт сказал, что у него назначена встреча.
— С кем?
— Этого он не сообщил, а я, разумеется, не стал спрашивать.
— Что вы делали после того, как обвиняемый покинул клуб?
Лаймен снова поднялся с усталой улыбкой и очередным протестом, который судья Гримм снова поддержал. Бруно, с отвращением махнув рукой, отпустил свидетеля.
Адвокат уверенно шагнул вперед.
— Третьим моим свидетелем, — медленно произнес он, глядя на стол обвинения, — я вызываю инспектора Тамма!
Инспектор виновато вздрогнул, как мальчишка, пойманный за кражей яблок. Он посмотрел на Бруно, но тот покачал головой. Тамм тяжело поднялся, сердито глядя на Лаймена, произнес присягу и занял свидетельское место.
Лаймен, казалось, наслаждался собой — он дружелюбно смотрел на присяжных, словно говоря: «Видите — даже великого инспектора Тамма я не боюсь вызвать в защиту моего клиента».
— Инспектор Тамм, вы вели полицейское расследование на пароме «Мохок», когда Чарлз Вуд был найден убитым?
— Да.
— Где вы стояли перед тем, как тело вытащили из воды?
— На верхней палубе, с северной стороны корабля, у перил.
— Вы были один?
— Нет! — рявкнул Тамм.
— Кто был с вами?
— Обвиняемый и мистер Друри Лейн. Некоторые из моих людей тоже находились на палубе, но только де Витт и Лейн стояли рядом со мной у перил.
— Тогда вы заметили порез на пальце мистера де Витта?
— Да!
— Каким образом?
— Он опирался правым локтем на перила, держа руку неподвижно кверху. Я спросил, в чем дело, и он ответил, что порезался вечером в клубе.
— Вы внимательно рассмотрели порез?
— Что значит «внимательно»? Я просто видел его!
— Ну-ну, инспектор, не выходите из себя. Пожалуйста, опишите состояние раны, в котором вы ее видели в тот момент.
Тамм метнул озадаченный взгляд на окружного прокурора, но Бруно стиснул голову ладонями, напрягая слух. Инспектор пожал плечами.
— Ну, палец слегка распух, но порез выглядел недавним. По всей его длине образовался струп из засохшей крови.
— По всей длине пореза, инспектор? Струп был цельным и нигде не прерывался?
На суровом лице Тамма мелькнуло изумление, а голос утратил враждебность.
— Да. Он выглядел цельным.
— Следовательно, инспектор, рана уже начала заживать?
— Да.
— Значит, кожа не могла быть травмирована непосредственно перед тем, как вы увидели рану?
— Не знаю, что вы имеете в виду. Я не врач.
Лаймен улыбнулся:
— Хорошо, инспектор, я перефразирую вопрос. Виденный вами порез был абсолютно свежим?
— Глупый вопрос, — фыркнул Тамм. — Как мог на свежем порезе образоваться струп?
— В том-то и дело, — усмехнулся Лаймен. — А теперь, инспектор Тамм, пожалуйста, расскажите суду и жюри, что случилось после того, как вы увидели рану мистера де Витта?
— В этот момент тело удалось подцепить, и мы бросились к трапу, ведущему на нижнюю палубу.
— Когда вы это сделали, произошло что-нибудь, связанное с раной мистера де Витта?
— Да, — мрачно ответил Тамм. — Подсудимый первым подбежал к двери и схватился за ручку, чтобы открыть дверь для мистера Лейна и меня. Он сразу вскрикнул, и мы увидели, что рана на пальце открылась и начала кровоточить.
Лаймен склонился вперед и похлопал Тамма по колену, подчеркивая каждое слово:
— Рана открылась и начала кровоточить только из-за того, что обвиняемый схватился за дверную ручку?
Инспектор колебался, а Бруно беспомощно покачал головой. Взгляд его был трагическим.
— Да, — буркнул Тамм.
Лаймен быстро продолжил:
— Вам удалось хорошо рассмотреть порез после того, как он стал кровоточить?
— Да. Де Витт на секунду поднял руку, пока доставал платок, и мы увидели, что струп порвался в нескольких местах и кровь сочится из трещин. Потом он перевязал руку носовым платком, и мы начали спускаться.
— Готовы ли вы поклясться, инспектор, что кровоточащая рана, которую вы видели у двери, была тем самым порезом, который вы видели покрытым струпом только что у перил?
— Да, — ответил Тамм.
Но Лаймен продолжал допытываться:
— Не было ни новой раны, ни даже царапины?
— Нет.
— Это все, инспектор. Свидетель ваш, мистер Бруно. — Многозначительно улыбнувшись присяжным, Лаймен шагнул в сторону.
Бруно раздраженно покачал головой, и Тамм сошел с помоста. Его лицо выражало смешанные эмоции — сомнение, удивление, понимание. Зрители возбужденно перешептывались, пресса бешено строчила ручками, приставы призывали к порядку. Окружной прокурор медленно обернулся и окинул взглядом зал, словно ища чье-то лицо.
Лаймен, спокойный и уверенный, вызвал доктора Морриса. Врач Биржевого клуба, мужчина средних лет с аскетичным лицом, принес присягу, назвал свое полное имя — Хью Моррис, — адрес и род занятий, после чего сел на свидетельское место.
— Вы доктор медицины?
— Да.
— Ваше место работы?
— Врач в Биржевом клубе, а также приходящий медик в больнице Бельвю.
— Ваш опыт дипломированного врача, доктор?
— Я практикую в Нью-Йорке двадцать один год.
— Вы знаете обвиняемого?
— Да. Я знаю его десять лет, в течение которых он был членом Биржевого клуба.
— Вы слышали показания свидетелей, касающиеся раны на указательном пальце правой руки мистера де Витта, полученной им в клубном спортзале вечером 9 сентября. Эти показания кажутся вам верными во всех деталях?
— Насколько я знаю, да.
— Почему вы предупредили обвиняемого быть осторожным с пальцем после того, как он отказался от перевязки?
— Потому что такая рана могла открыться вновь при любом сужении сосудов вследствие сгиба указательного пальца. Порез тянулся через две верхние фаланги. Например, обычное сжатие руки растянуло бы края раны и повредило бы струп, который начал образовываться.
— И по этой причине вы хотели перевязать руку?
— Да. Если бы рана открылась, бинт послужил бы антисептической защитой.
— Превосходно, доктор Моррис, — кивнул Лаймен. — Вы слышали показания предыдущего свидетеля, описывающего состояние раны, когда он видел ее у перил парома. Могла рана в таком состоянии, как описал ее инспектор Тамм, открыться, скажем, за пятнадцать минут до того, как он ее видел, доктор Моррис?
— Вы имеете в виду, могла ли первоначальная рана открыться за пятнадцать минут до того, как ее впервые увидел инспектор Тамм, и выглядеть так, как он ее описал?
— Да.
— Безусловно, не могла, — уверенно ответил врач.
— Почему?
— Даже если бы она открылась за час до того, то не могла бы находиться в таком состоянии, как описал инспектор — быть сухой и покрытой цельным струпом.
— Следовательно, вы считаете, что рана не открывалась с тех пор, как вы обработали ее в клубе и до тех пор, как обвиняемый схватился за дверную ручку на пароме?
Бруно начал протестовать, но доктор Моррис уже успел ответить «да». Присяжные с жаром перешептывались, а Лаймен удовлетворенно улыбался.
— Доктор Моррис, — заговорил он, когда спор прекратился, — мог обвиняемый поднять предмет весом в две сотни фунтов за несколько минут до того, как инспектор Тамм видел его рану у перил в вышеописанном состоянии, и бросить этот предмет через перила и выступ шириной в два с половиной фута таким образом, чтобы рана не открылась?
Бруно снова вскочил, потея от злости и громко возражая. Но судья Гримм отклонил протест, указав, что профессиональное мнение важно для аргументов защиты.
— Категорически нет, — ответил доктор Моррис. — Он не мог этого сделать, не повредив струп.
— Можете начинать перекрестный допрос, мистер Бруно, — сказал Лаймен с торжествующей улыбкой.
Бруно ходил взад-вперед перед свидетельским местом, как зверь в клетке, закусив губу и сердито глядя на врача. В зале не смолкал шум, и судья Гримм постучал молоточком, призывая к молчанию.
— Доктор Моррис! — начал Бруно, когда тишина восстановилась. — Вы только что заявили под присягой, что, судя по описанию предыдущим свидетелем состояния раны обвиняемого, он не мог воспользоваться правой рукой, перебрасывал за борт предмет весом в двести фунтов, чтобы рана при этом не открылась вновь…
— Протестую, ваша честь, — спокойно прервал Лаймен. — Мой вопрос, помимо перил, включал выступ шириной в два с половиной фута, который тянется вдоль бортов верхней палубы «Мохока».
— Повторите вопрос правильно, мистер окружной прокурор, — велел судья Гримм.
Бруно повиновался.
— На этот вопрос я ответил «да», — спокойно сказал доктор Моррис. — Готов рискнуть своей репутацией и поручиться в том, что я прав.
Лаймен, вернувшись к столу защиты, шепнул Бруксу:
— Бедняга Бруно. Никогда не видел его таким сбитым с толку. Ведь при повторении это произведет только еще большее впечатление на жюри.
Но Бруно угрожающе произнес:
— Какую руку вы имели в виду, доктор?
— Разумеется, правую, на которой был порезан палец.
— Но подсудимый мог воспользоваться левой рукой для вышеупомянутого акта, чтобы рана не открылась снова?
— Естественно, рана бы не открылась, если бы он не пользовался правой рукой.
Бруно строго посмотрел на присяжных, словно говоря: «Как видите, вся эта болтовня не стоит ровным счетом ничего. Де Витт вполне мог все это проделать левой рукой». Он сел с мрачной усмешкой. Доктор Моррис начал спускаться с помоста, но Лаймен вызвал его снова. Врач опять занял свидетельское место — в его глазах мелькали насмешливые искорки.
— Доктор Моррис, вы слышали, как окружной прокурор только что предположил, что обвиняемый мог избавиться от трупа, используя только левую руку. По вашему мнению, обвиняемый мог одной левой рукой поднять двухсотфунтовое тело потерявшего сознание Чарлза Вуда и перебросить его через перила и выступ?
— Нет.
— Почему?
— Я несколько лет знаю мистера де Витта как врач. Во-первых, он правша и его левая рука, как обычно у правшей, слабее правой. Во-вторых, он маленький, слабый физически и весит всего сто пятнадцать фунтов. На основании этих фактов я считаю невозможным, чтобы он сделал с телом весом в двести фунтов то, что вы описали.
Шум стал оглушительным. Несколько репортеров выбежали из зала суда. Присяжные возбужденно переговаривались. Побагровевший Бруно что-то кричал, но никто не обращал на него внимания, покуда приставы титаническими усилиями восстанавливали порядок. Когда им это удалось, Бруно сдавленным голосом потребовал двухчасовой перерыв для того, чтобы узнать мнение другого медика.
— Если эта безобразная сцена, еще раз повторится во время процесса, — пригрозил судья Гримм, — я велю очистить зал и закрыть двери! Объявляю перерыв до двух часов дня.
Пристав постучал молотком, все поднялись и ждали стоя, покуда судья Гримм удалится в личный кабинет. Затем ад разверзся снова, и присяжные быстро покинули зал. Де Витт, которого покинуло самообладание, пыхтел на своем стуле с выражением недоверчивого облегчения на бледном лице. Брукс тряс руку Лаймена, поздравляя его:
— Самая поразительная защита, какую я слышал за много лет, Фред!
Окружной прокурор Бруно и инспектор Тамм сидели за столом обвинения, мрачно уставясь друг на друга. Репортеры окружили стол защиты, и пристав с трудом защищал от них де Витта.
Тамм склонился вперед.
— Вы остались в дураках, старина, — проворчал он.
— Мы, Тамм, — поправил Бруно. — Вы ничуть не умнее меня. В конце концов, вы собирали улики, а я только представлял их.
— Не могу этого отрицать, — согласился Тамм.
— В итоге мы оба — величайшие идиоты во всем Нью-Йорке, — простонал Бруно, засовывая бумаги в портфель. — Факты все время были у вас под носом, а вы ничего не замечали.
— Я действительно дал маху. Но вы тоже видели, что рука де Витта той ночью была перевязана платком, и не подумали спросить об этом.
Бруно внезапно бросил портфель.
— Больше всего меня бесит, что вся слава достанется Фреду Лаймену! Пусть только разинет свое хайло! Для меня так же ясно, как нос на вашей безобразной физиономии, что это работа…
— Лейна, — закончил инспектор. — Старый хитрец обвел нас вокруг пальца. Это нам урок за то, что мы его недооценивали.
Они повернулись на стульях и окинули взглядом пустеющий зал. Лейна нигде не было видно.
— Должно быть, смылся, — угрюмо заметил Бруно. — Я видел его здесь раньше… Это наша вина, Тамм. Он с самого начала предупреждал, чтобы мы не торопились с обвинением. Хотя, если подумать, потом он не слишком возражал против передачи дела в суд. И все время держал защиту в шляпе. Интересно, почему…
— Мне тоже.
— Интересно, почему он предпочитал рисковать жизнью де Витта?
— Немногим он рисковал с такой защитой, — сухо отозвался Тамм. — Лейн знал, что сумеет вытащить де Витта из передряги. Но скажу вам кое-что. — Инспектор встал, потянулся и встряхнулся, как мастиф. — С этого момента, дружище, малыш Тамми будет с почтением прислушиваться к мистеру Друри Лейну! Особенно когда он рассуждает о мистере Икс!
Мистер Друри Лейн исподтишка изучал лицо де Витта, который стоял среди группы друзей, улыбаясь и остроумно отвечая на шутки.
Актер испытывал удовлетворение ученого, который после долгих экспериментов находит то, что искал. Ибо Джон де Витт являл собой наглядный пример в деле изучения характеров. По истечении шести часов процесса он превратился из человека, облаченного в непроницаемую броню, в радушного хозяина и увлекательного собеседника. С того момента, как пожилой старшина присяжных объявил вердикт «невиновен», открывающий ворота тюрьмы, де Витт сбросил броню молчания.
Группа собралась в апартаментах отеля «Ритц». В одной из комнат стоял длинный стол, богато сервированный, уставленный бокалами и цветами. Присутствовали оживленная и порозовевшая Жанна де Витт, Кристофер Лорд, Франклин Эйхерн, безукоризненно одетый Луи Эмпериаль, Лаймен и Брукс и, наконец, Друри Лейн.
Пробормотав извинение, де Витт отошел к углу, где стоял актер. Двое мужчин посмотрели друг на друга.
— Мистер Лейн, я еще не имел возможности… — робко начал де Витт. — У меня нет слов, чтобы выразить мою глубочайшую благодарность…
Лейн усмехнулся:
— Вижу, что даже такие опытные юристы, как Лаймен, не могут держать язык за зубами.
— Почему бы вам не присесть?.. Да, Фредерик Лаймен все рассказал мне, мистер Лейн. Он сказал, что не может принимать поздравления, которые по праву заслужили вы. Это было великолепно! — Глаза де Витта блеснули.
— Факты были достаточно очевидны.
— Не так уж очевидны, сэр. — Де Витт счастливо вздохнул. — Вы не можете себе представить, как я рад вашему присутствию. Я знаю, как вы не любите появляться на публике…
— Это верно, — улыбнулся Лейн, — но, как видите, я здесь… Боюсь, однако, что мое присутствие вызвано не только приятной компанией и искренностью вашего приглашения. — Лицо де Витта мгновенно омрачилось. — Понимаете, мне пришло в голову, — в голосе Лейна послышались властные нотки, — что вы могли бы кое-что мне рассказать.
Де Витт ответил не сразу. Он огляделся вокруг, словно впитывая звуки веселья, живительную красоту дочери, негромкий смех Эйхерна. Слуга во фраке открывал раздвижные двери банкетного зала.
Повернувшись, де Витт прикрыл глаза и застыл с поникшими плечами.
— Это просто сверхъестественно, сэр, — вымолвил он наконец, открыв глаза и глядя актеру в лицо. — Я действительно решил довериться вам. Это единственный выход. Но сейчас я не могу ничего вам сообщить. — Брокер решительно покачал головой. — Это длинная грязная история, а я не хочу портить вечер ни вам, ни себе. — Его руки слегка дрогнули. — Этот вечер для меня особенный. Я избежал страшной участи. Жанна… моя дочь…
Лейн кивнул. Он не сомневался, что де Витт думает не о дочери, а о жене. Ферн де Витт не было в апартаментах, но Лейн был уверен, что в глубине души де Витт все еще любит женщину, которая его предала.
Де Витт медленно поднялся.
— Не поедете ли вы сегодня с нами, сэр? Мы собираемся в мое поместье в Уэст-Инглвуде — я организую там небольшое торжество, — а если вы захотите задержаться на уик-энд, я обеспечу вас всем необходимым… Брукс тоже останется на ночь… — Он добавил другим тоном: — А завтра утром мы будем предоставлены себе, и тогда я расскажу вам то, о чем вы догадались с помощью какой-то чудодейственной интуиции и что ожидали услышать от меня сегодня вечером.
Лейн встал и положил руку на плечо маленького человечка.
— Я вас понимаю. Забудьте обо всем до завтрашнего утра.
— Всегда есть завтрашнее утро, не так ли? — пробормотал де Витт.
Они присоединились к остальным, и Лейн сразу же почувствовал скуку. Сплошные банальности… Покуда слуга во фраке приглашал собравшихся в банкетный зал, в голове актера вертелась назойливая мысль: «Завтра, завтра. Так тихими шагами жизнь ползет к последней недописанной странице»[57]. Почувствовав, что де Витт взял его под руку, он вздохнул, улыбнулся и последовал за остальными к праздничному столу.
Обед проходил весело. Эйхерн выпил немного токая и пересказывал подробности напряженного шахматного матча Эмпериалю, но тот был откровенно невнимателен, предпочитая бросать через стол изысканные комплименты Жанне де Витт. Светловолосая голова Лайонела Брукса слегка покачивалась в такт негромкой мелодии струнного оркестра, скрытого за пальмами в углу зала. Кристофер Лорд обсуждал перспективы футбольной команды Гарварда, косясь на улыбающуюся рядом с ним Жанну. Де Витт сидел молча, наслаждаясь звуками знакомых голосов, пением скрипок, нарядной комнатой и изысканным столом, а Друри Лейн наблюдал за ним, иногда отпуская шутки, когда Лаймен, покрасневший от вина, вовлекал его в беседу.
За кофе и сигаретами Лаймен внезапно поднялся, хлопнул в ладоши, призывая к молчанию, и поднял бокал.
— Как правило, я терпеть не могу тосты. Это пережиток времени турнюров, кринолинов и франтов, поджидавших актрис у служебного входа в театр. Но сегодня подходящий повод произнести тост за избавление человека. — Он улыбнулся де Витту. — Здоровья и удачи вам, Джон де Витт.
Все выпили. Де Витт встал.
— Я… — Его голос дрогнул. Друри Лейн улыбался, но ощущение скуки усиливалось. — Как и Фред, я человек скромный. — Все засмеялись без всякой причины. — Но я предлагаю выпить за одного из нас, кто десятилетиями был кумиром миллионов культурных людей, кто смотрел со сцены на публику бессчетное число раз и кто, по-моему, является самым скромным из всех нас. За мистера Друри Лейна!
Все снова выпили, и Лейн улыбнулся, желая оказаться очень далеко отсюда.
— Я искренне восхищаюсь теми, — не вставая, заговорил он своим мелодичным баритоном, — кто может легко произносить монологи. На сцене учишься самообладанию, но я так и не научился сохранять хладнокровие в подобных ситуациях. Полагаю, мне следует произнести проповедь. — Лейн поднялся. — Но так как я не священник, а актер, моя проповедь должна излагаться в драматических терминах. — Он повернулся к де Витту, молча сидящему рядом с ним. — Мистер де Витт, вы только что пережили один из самых мучительных для эмоционального человека опытов. Для вас протекли, верно, нескончаемые годы на скамье подсудимых. Ожидая вердикта, означающего жизнь или смерть — одно из самых изощренных наказаний, придуманных человеческим обществом. Перенеся его с достоинством, вы заслужили высочайшую похвалу. Я вспомнил о полуюмористическом-полутрагическом ответе французского публициста Сийеса[58], когда его спросили, что он делал во время террора. «
Постепенно напряжение в атмосфере стало ощутимым почти физически.
— А теперь, — продолжал актер, — обратимся к трактовке Шекспиром одного из его самых интересных персонажей — уродливого, кровавого короля Ричарда, людоеда в человеческом облике. Однако вспомним его слова…
Внезапно Лейн изменил осанку, голос, выражение лица. Это произошло настолько неожиданно, что все уставились на него почти с испугом. Коварство, злоба, разочарование омрачили приятное лицо зловещими тенями. Изо рта у него вырывались сдавленные звуки:
— Сменить коня… Перевязать мне раны… Всевышний, сжалься!.. — Вопль истерзанной души сменился тихим отчаянием. — Тише… это сон. О совесть робкая, не мучь меня! Глухая полночь… Синие огни… Холодный пот… Я весь дрожу от страха… Кого боюсь? Себя? Здесь я один. Но Ричард Ричарда так крепко любит! Мне ль не любить его — ведь это я. Как! Здесь убийца! Нет!.. Да, я убийца. Пора бежать! Как? От себя? От мести? Кто ж будет мстить? Я? Самому себе? О нет! Скорей себя я ненавижу за злые ненавистные дела. Я изверг… нет, я лгу — не изверг я. Хвались, глупец! Не льсти себе, глупец! — Голос запнулся, но вскоре актер продолжил. Казалось, он впал в приступ трагического самоуничижения. — У совести есть сотни языков, у каждого из них есть сотни былей, и каждая твердит мне: «Ты злодей!» Да, я клятвопреступник — самый черный, да, я убийца — самый, самый страшный, и все мои ужасные грехи, столпившись пред судьею, вопиют: «Виновен, да, виновен!» Нет спасенья! Нет никого, кто бы любил меня! Умру — кто пожалеет обо мне? И как жалеть, когда я сам к себе не чувствую и тени сожаленья?[59]
Кто-то вздохнул.
За несколько минут до полуночи сопровождающая де Вита компания вошла в железнодорожный терминал Уихокена — серый, похожий на амбар зал ожидания с железными балками на потолке и галереей, тянувшейся вдоль стен над головами. В помещении было мало народу. В углу, возле одной из дверей на перрон за прилавком камеры хранения, дремал клерк; еще один человек зевал в газетном киоске; длинные скамейки пустовали.
Смеющаяся компания вошла в полном составе, за исключением Фредерика Лаймена, который еще в отеле принес извинения и отправился домой. Жанна де Витт и Лорд побежали к газетному киоску, улыбающийся Эмпериаль последовал за ними. Лорд купил большую коробку конфет и с театральным поклоном преподнес ее Жанне. Эмпериаль, не позволив превзойти себя в галантности, приобрел пачку журналов и, щелкнув каблуками, предложил ее девушке. Жанна, закутанная в меха, с румяным лицом и блестящими глазами, засмеялась и, взяв под руки обоих мужчин, подвела их к скамье, на которую они сели, весело болтая и поглощая конфеты.
Четыре остальных члена группы направились к кассе. Де Витт посмотрел на большие часы над газетным киоском — стрелки показывали четыре минуты первого.
— Ну, — весело сказал он, — наш поезд отходит в 0.13 — у нас есть еще несколько минут.
Они остановились у окошка. Лейн и Брукс шагнули назад, а Эйхерн схватил де Витта за руку:
— Позволь мне, Джон.
Но де Витт усмехнулся, освободил руку и сказал кассиру:
— Пожалуйста, шесть билетов в одну сторону до Уэст-Инглвуда.
— Нас семеро, Джон, — напомнил Эйхерн.
— Знаю, но у меня билетная книжка на пятьдесят поездок. — Его лицо омрачилось, когда кассир просунул через окошко шесть кусочков картона. Потом он улыбнулся и сухо произнес: — Полагаю, я должен вчинить штату иск на стоимость моей билетной книжки. У нее закончился срок, пока я был… — Он оборвал фразу и снова обратился к кассиру: — Пожалуйста, дайте мне новую книжку на пятьдесят поездок.
— Ваше имя, сэр?
— Джон де Витт, Уэст-Инглвуд.
— Да, мистер де Витт. — Кассир постарался не проявлять любопытства и начал хлопотать. Вскоре он просунул под решетку прямоугольную книжечку.
Когда де Витт достал бумажник и вынул пятидесятидолларовую купюру, послышался звонкий голос Жанны:
— Папа, поезд подошел!
Кассир быстро отсчитал сдачу, и де Витт, рассовывая по карманам банкноты и мелочь, повернулся к спутникам с шестью билетами и книжкой в руке.
— Надо бежать к поезду? — спросил Лайонел Брукс.
Четверо мужчин посмотрели друг на друга.
— Нет, у нас достаточно времени, — ответил де Витт, засовывая билеты и новую книжку в верхний левый жилетный карман и застегивая пиджак.
Они зашагали через зал ожидания и вместе с присоединившимися к ним Лордом и Эмпериалем вышли на холодный воздух перрона. Поезд уже подали. Они прошли через железные ворота и по длинной бетонной платформе. За ними следовали другие пассажиры. Последний вагон был темным, поэтому они сели во второй от конца вагон.
Там уже сидели несколько человек.
Компания разделилась на две группы: Жанна, Лорд и галантный Эмпериаль сели впереди вагона, а де Витт, Лейн, Брукс и Эйхерн заняли места в центре друг против друга.
Поезд еще стоял в Уихокене, когда адвокат, разговаривавший с де Виттом, повернулся к сидевшему напротив Друри Лейну и сказал:
— Знаете, мистер Лейн, меня очень заинтересовали ваши слова о «нескончаемых годах», спрессованных в минуты, когда подсудимый ожидает вердикта, обрекающего его на смерть или отпускающего на свободу. Нескончаемые годы! Изящная фраза, мистер Лейн…
— Скорее точная, — поправил де Витт.
— Вы так думаете? — Брукс украдкой бросил взгляд на спокойное лицо де Витта. — Это напоминает мне рассказ, который я когда-то читал, — кажется, его написал Эмброуз Бирс. Очень странная история о повешенном. За какой-то миг до того, как петля затянулась на его шее, перед мысленным взором осужденного проходит вся его жизнь. Это литературное воплощение ваших «нескончаемых лет», мистер Лейн, несомненно применявшееся и другими писателями.
— Кажется, я знаю этот рассказ, — отозвался Лейн. Де Витт, сидящий рядом с Бруксом, молча кивнул. — Само понятие времени относительно, как уже несколько лет твердят нам ученые. Например, сны — когда мы просыпаемся, нам кажется, что они длились всю ночь, но некоторые психологи говорят, что они происходят лишь в последний, пограничный момент перед пробуждением.
— Я тоже слышал об этом, — сказал Эйхерн, сидящий напротив де Витта и Брукса.
— Я имею в виду, — Брукс снова повернулся к де Витту, — что этот странный момент вполне применим к вам, Джон. Не могу избавиться от мыслей — полагаю, как и многие из нас, — о том, что вы думали перед тем, как присяжные вынесли вердикт.
— Возможно, мистер де Витт предпочитает не говорить об этом, — мягко заметил Друри Лейн.
— Напротив. — Глаза брокера блеснули, а лицо оживилось. — В этот момент я испытал один из самых поразительных опытов всей моей жизни. Думаю, этот опыт подтверждает как сюжет рассказа Бирса, так и теорию о снах, которую упомянул мистер Лейн.
— Вы не хотите сказать, что в этот момент в голове у вас промелькнула вся жизнь? — Голос Эйхерна звучал скептически.
— Нет-нет. Всего лишь эпизод… — Де Витт откинулся на зеленые подушки сиденья. — Лет девять тому назад я был в составе присяжных, когда суд рассматривал дело об убийстве здесь, в Нью-Йорке. Одного старика обвиняли в том, что он зарезал женщину в дешевых меблированных комнатах. Окружной прокурор убедительно доказал, что убийство было спланировано заранее, и сомнений в вине подсудимого не возникало. Во время короткого процесса и даже в комнате присяжных, где мы решали его судьбу, меня преследовало ощущение, что я где-то видел обвиняемого раньше. Я ломал себе голову, доходил до изнеможения, но не мог вспомнить, кто он или где и когда я его встречал…
Поезд, вздрогнув, тронулся с места. Де Витт слегка повысил голос:
— Короче говоря, я согласился с мнением остальных, что подсудимый виновен, мы вынесли вердикт, и осужденного казнили. Потом я выбросил этот инцидент из головы.
Поезд отъехал от перрона. Де Витт облизнул губы.
— А теперь о самой странной части этой истории. Я не вспоминал об осужденном девять лет. Но когда сегодня старшину присяжных попросили огласить вердикт, который так много для меня значил, — в течение краткого интервала между последним слогом официального требования и первым словом ответа старшины — перед моим мысленным взором внезапно, по непонятной причине, предстало лицо казненного, и в тот же миг я решил проблему, кто он и где я его видел, — спустя девять лет после того, как она последний раз меня беспокоила.
— И кто же он был? — с любопытством спросил Брукс.
Де Витт улыбнулся:
— Я же говорил, что это самое странное… Лет двадцать назад, когда я странствовал по Южной Америке, я случайно оказался в местечке Баринас, в венесуэльской провинции Самора. Однажды ночью, по пути в свое жилище, я услышал звуки борьбы, доносящиеся из темного переулка. Тогда я был молод и более решителен, чем теперь. При мне был револьвер. Я выхватил его из кобуры и бросился в переулок. Два оборванных метиса атаковали белого. Один из них размахивал мачете над головой жертвы. Я выстрелил и промахнулся, но негодяи испугались и убежали, оставив раненого лежать на земле. Я склонился над ним, думая, что раны серьезны, но он поднялся, смахнул грязь с окровавленных брюк, пробормотал благодарность и, хромая, скрылся в темноте. Я лишь мельком видел его лицо. И этого человека, чью жизнь я спас двадцать лет назад, я же более чем через десять лет спустя помог отправить на электрический стул. Похоже на правосудие Божье, не так ли?
— История, достойная занять место в сокровищнице фольклора, — заметил мистер Друри Лейн.
Поезд мчался сквозь темноту, тут и там усеянную огоньками окраин Уихокена.
— Но самое странное то, — продолжал де Витт, — что я разгадал эту тайну, когда моя собственная жизнь была в опасности! Не забывайте, что я видел лицо этого человека лишь однажды и много лет назад…
— Одна из самых поразительных историй, какие я когда-либо слышал, — сказал Брукс.
— Человеческий ум способен на еще более удивительные вещи за минуты до смерти, — промолвил Лейн. — Восемь месяцев назад я читал в газете статью об убийстве, происшедшем в Вене. Мужчину нашли застреленным в гостиничном номере. Венская полиция опознала в нем мелкого уголовника, в прошлом бывшего полицейским осведомителем. Мотивом, очевидно, служила месть какого-то преступника, которого информация, сообщенная жертвой, привела за решетку. В статье говорилось, что жертва прожила в отеле несколько месяцев, редко покидала номер и даже принимала там пищу, несомненно от кого-то прячась. Остатки последней трапезы находились на столе. Его застрелили на расстоянии семи футов от стола, причем смерть не была мгновенной. Кровавый след тянулся по ковру от этого места к столу, у которого его обнаружили. Имелось одно странное обстоятельство. Сахарница на столе была опрокинута, гранулированный сахар разбросан по скатерти, а целая горсть находилась в стиснутом кулаке мертвеца.
— Интересно, — пробормотал де Витт.
— Объяснение казалось достаточно простым. Будучи смертельно раненным, он подполз к столу, нечеловеческим усилием приподнялся и схватил из сахарницы горсть сахара, прежде чем мертвым свалиться на пол. Но почему? Каково было значение сахара? Как объяснить этот последний отчаянный поступок умирающего? Венская полиция была озадачена. — Мистер Друри Лейн улыбнулся слушателям. — Мне пришел в голову ответ на эти вопросы, и я написал в Вену. Спустя несколько недель я получил письмо от тамошнего префекта полиции, сообщающее, что убийцу арестовали до прибытия моего послания, но что оно прояснило инцидент с сахаром, который даже после ареста преступника оставался необъяснимым для полиции.
— И каково же было ваше решение? — спросил Эйхерн. — По сообщенным вами скудным деталям я не вижу никакого объяснения.
— И я тоже, — присоединился Брукс.
Де Витт нахмурился, скривив губы.
— А вы, мистер де Витт? — спросил Лейн, снова улыбнувшись.
— Боюсь, что я не понимаю значения самого сахара, — задумчиво ответил брокер. — Но одно кажется очевидным — что умирающий оставил ключ к личности своего убийцы.
— Великолепно! — воскликнул Лейн. — Вы абсолютно правы, мистер де Витт. Являлся ли сахар ключом сам по себе? Указывала ли жертва на то, что убийца — сладкоежка? Или, наоборот, не означало ли это, что он диабетик? Конечно, озвученные предположения притянуты за уши. Я этому не верил, так как умирающий, несомненно, оставил ключ для полиции, и следовательно, с его помощью она могла добиться успеха. С другой стороны, что еще мог означать сахар? Что гранулированный сахар напоминает внешне? Это белое кристаллическое вещество… Я написал венскому префекту, что, хотя сахар мог указывать на убийцу-диабетика, более вероятное объяснение заключается в том, что он кокаинист.
Все уставились на актера. Де Витт усмехнулся и хлопнул себя по бедру:
— Ну конечно, кокаин! Белый кристаллический порошок!
— Арестованный действительно оказался законченным кокаинистом, — продолжал Лейн. — Поэтому мой корреспондент цветистым слогом выразил мне свое восхищение. Однако мне это объяснение казалось элементарным. Меня больше интересовала психология убитого. Он обладал явно неординарным интеллектом, оставив единственный ключ к личности убийцы в краткий промежуток времени между ранением и смертью. Как видите, нет пределов возможностям человеческого ума в краткие моменты перед концом жизни.
— Совершенно верно, — кивнул де Витт. — Интересная история, мистер Лейн. Несмотря на то что вы считаете свой вывод элементарным, я думаю, он свидетельствует о вашем необычайном таланте проникать сквозь то, что лежит на поверхности.
— Если бы он тогда был в Вене, то избавил бы полицию от лишних хлопот, — заметил Эйхерн.
Норт-Берген скрылся в темноте. Лейн вздохнул.
— Я часто думал, что труднейшая проблема преступления и наказания упростилась бы, если бы жертва, сталкиваясь с потенциальным убийцей, могла оставлять ключ — пусть даже самый загадочный — к личности убийцы.
— Даже самый загадочный? — усомнился Брукс.
— Конечно, мистер Брукс. Любой указатель лучше, чем его отсутствие.
Высокий крепкий мужчина, в надвинутой на глаза шляпе, с бледным и напряженным лицом, вошел в вагон с переднего конца. Подойдя к четырем собеседникам, он прислонился к зеленой рубчатой ткани спинки сиденья, покачиваясь в такт поезду, и сердито уставился на Джона де Витта налитыми кровью глазами.
— Коллинз? — с отвращением произнес де Витт; во взгляде актера мелькнул интерес.
— Вы пьяны, Коллинз, — сказал Брукс. — Что вам нужно?
— Во всяком случае, не болтать с вами, паршивый стряпчий, — отозвался Коллинз. — Де Витт, — обратился он к брокеру, сдвинув шляпу на затылок и тщетно пытаясь улыбнуться, — я хотел бы поговорить с вами наедине.
Серые глаза Друри Лейна беспокойно перемещались с грубого массивного лица Коллинза на точеные черты де Витта.
— Послушайте, Коллинз, — более мягким голосом произнес де Витт. — Я уже неоднократно говорил вам, что ничего не могу для вас сделать. Вы знаете почему и тем не менее навязываете нам свое общество. Будьте хорошим парнем и уходите.
Глаза Коллинза, окруженные красными ободками, стали жалобными и влажными.
— Вы должны позволить мне поговорить с вами, де Витт, — забормотал он. — Вы не понимаете, что это для меня значит. Это… вопрос жизни и смерти. — Спутники старались не смотреть друг на друга. Зрелище унижения Коллинза было тягостным. Но он быстро продолжал, ободренный колебанием де Витта: — Клянусь, что я больше не побеспокою вас, если вы позволите поговорить с вами наедине. Пожалуйста!
Де Витт смерил его холодным взглядом.
— Вы действительно перестанете преследовать меня, Коллинз?
— Да! Можете в этом не сомневаться!
Де Витт со вздохом поднялся, извинился перед собеседниками и двинулся вместе с быстро говорящим и жестикулирующим Коллинзом по проходу к концу вагона. Внезапно он оставил Коллинза в проходе и вернулся к трем спутникам.
Сунув руку в левый верхний жилетный карман, брокер достал приобретенные в кассе одиночные билеты, оставив в кармане новую билетную книжку, и передал их Эйхерну.
— Лучше сам отдай их контролеру, Фрэнк, — сказал он. — Не знаю, сколько этот зануда будет ко мне цепляться.
Эйхерн кивнул, а де Витт снова направился в конец вагона, где его ждал Коллинз. Трое мужчин видели, как они прошли через дверь в задний тамбур, затем перешли в передний тамбур последнего, неосвещенного вагона и скрылись из виду.
— Коллинз играл с огнем и здорово обжегся, — сказал Брукс. — Он конченый человек. Де Витт поступил бы глупо, если бы стал помогать ему.
— Полагаю, он хочет, чтобы де Витт компенсировал ему убытки, понесенные в результате совета Лонгстрита, — заметил Эйхерн. — Знаете, меня не удивит, если Джон смягчится. Сейчас он в прекрасном настроении и способен пойти Коллинзу навстречу только из радости бытия.
Друри Лейн молча обернулся к заднему тамбуру, но двух мужчин уже не было видно. В это время через переднюю дверь вошел контролер, начав собирать и компостировать билеты. Момент напряжения миновал. Лорд отослал контролера к трем мужчинам в середине вагона, оглянувшись и казавшись удивленным отсутствием де Витта. Когда контролер подошел, Эйхерн протянул ему шесть одиночных билетов, объяснив, что еще один человек из их группы отошел и скоро вернется.
— Ладно, — кивнул контролер. Прокомпостировав билеты, он опустил их в один из кармашков на спинке сиденья Эйхерна и двинулся дальше.
Разговор вскоре иссяк. Эйхерн поднялся, сунул руки в карманы и начал ходить взад-вперед по проходу. Лейн и Брукс заговорили о завещаниях — актер припомнил любопытный эпизод, происшедший с ним много лет назад перед гастролями по континенту с шекспировским репертуаром. Брукс также привел несколько примеров двусмысленного толкования завещаний, приведших к судебной тяжбе.
Поезд мчался дальше. Лейн дважды оборачивался, но ни де Витт, ни Коллинз не возвращались. Между бровями актера появилась легкая складка, затем он улыбнулся, тряхнул головой, словно отгоняя нелепые мысли, и возобновил разговор.
Поезд сделал остановку в Боготе — пригороде Хэкенсака. Лейн посмотрел в окно. Когда поезд тронулся, складка между его бровями появилась вновь. Он бросил взгляд на часы. Стрелки показывали 0.36. Брукс озадаченно уставился на него.
Лейн вскочил на ноги так внезапно, что Брукс вскрикнул от удивления.
— Прошу прощения, мистер Брукс, — извинился актер. — Возможно, у меня расшатались нервы, но меня беспокоит отсутствие де Витта. Я хочу пойти за ним.
— Думаете, что-то не так? — Брукс с тревогой поднялся и зашагал по проходу следом за Лейном.
— Искренне надеюсь, что нет.
Они прошли мимо Эйхерна, продолжавшего мерить шагами проход.
— В чем дело, джентльмены? — спросил он.
— Мистера Лейна тревожит отсутствие де Витта, — объяснил адвокат. — Пошли с нами, Эйхерн.
Трое мужчин вышли через заднюю дверь вагона и остановились. В тамбуре никого не было. Тогда они прошли через перемычку между двумя вагонами, но в переднем тамбуре последнего вагона тоже никого не оказалось.
— Куда же они, черт возьми, делись? — пробормотал Эйхерн. — Я не видел, чтобы кто-то из них возвращался, а вы?
— Я особенно не присматривался, — сказал Брукс, — но, по-моему, никто не появлялся.
Лейн не обращал на них ни малейшего внимания. Он подошел к стеклянному верху одной из дверей и посмотрел на проносящуюся мимо в темноте сельскую местность, потом заглянул через другую дверь в задний вагон — очевидно, его должны были отцепить в Ньюборо, где заканчивалась пригородная линия, чтобы рано утром отправить назад в Уихокен. Подбородок актера напрягся.
— Я иду туда, джентльмены. Пожалуйста, мистер Брукс, придержите дверь открытой, а то в вагоне очень темно.
Он взялся за ручку и толкнул дверь. Она была не заперта и легко поддалась. Какие-то секунды трое мужчин вглядывались в вагон, стараясь, чтобы глаза привыкли к почти полной темноте, но не смогли ничего рассмотреть. Внезапно Лейн повернул голову и затаил дыхание…
Слева от двери находилось отгороженное отделение, какие часто встречаются у входа в сидячие вагоны, с двумя длинными сиденьями напротив друг друга. На сиденье лицом к передней стенке вагона темнела фигура Джона де Витта, уронившего голову на грудь.
Брокер, казалось, спал. Лейн протиснулся между двумя сиденьями и осторожно коснулся плеча де Витта. Тот не прореагировал.
— Де Витт! — резко окликнул актер, тряхнув неподвижную фигуру.
Ответа не последовало. Но на сей раз голова де Витта слегка качнулась, и в поле зрения оказались его неподвижные закатившиеся глаза — глаза трупа.
Присев на корточки, Лейн приложил ладонь к груди брокера, потом выпрямился и шагнул назад. Эйхерн дрожал как осиновый лист, не в силах отвести взгляд от неподвижной фигуры.
— Он… мертв? — запинаясь, спросил Брукс.
— У меня на руке кровь, — сказал Лейн. — Пожалуйста, держите дверь открытой, мистер Брукс, нам нужен свет. По крайней мере, пока мы не приведем кого-нибудь, кто включит освещение. — Он прошел мимо Эйхерна и Брукса в тамбур. — Не прикасайтесь к нему.
Никто не ответил — двое мужчин с ужасом смотрели на мертвеца.
Взглянув наверх, Лейн нашел то, что искал. Протянув кверху длинную руку, он дернул сигнальный шнур. С ужасающим скрипом тормозов поезд остановился. Эйхерн и Брукс вцепились друг в друга, чтобы не упасть.
Пройдя через перемычку, Лейн открыл дверь освещенного вагона, в котором они сидели, и на миг задержался в тамбуре. Эмпериаль дремал в одиночестве. Лорд и Жанна сидели рядом, почти соприкасаясь головами. В вагоне было еще несколько пассажиров — большинство дремало или читало. Дверь в противоположном конце вагона распахнулась, и два контролера побежали по проходу к Лейну. Пассажиры сразу проснулись, кто-то уронил журнал, почувствовав, что что-то не так. Жанна и Лорд встрепенулись. Эмпериаль вскочил на ноги с недоуменным выражением лица.
— Кто дернул сигнальный шнур? — крикнул первый контролер, маленький сердитый человечек.
— Произошел серьезный несчастный случай, контролер, — негромко ответил Лейн. — Пожалуйста, пройдите со мной в задний вагон.
Жанна, Лорд и Эмпериаль подбежали к ним; остальные пассажиры теснились позади, задавая вопросы.
— Нет, мисс де Витт, вам лучше остаться здесь. Мистер Лорд, отведите мисс де Витт к ее сиденью. Мистер Эмпериаль, вы тоже можете остаться.
Лейн многозначительно посмотрел на Лорда — молодой человек побледнел, потом взял девушку за руку и силой повел назад. Второй контролер, высокий, крупный мужчина, начал отгонять пассажиров.
— Пожалуйста, займите свои места. Никаких вопросов. Отойдите…
Лейн, сопровождаемый двумя контролерами, вернулся в задний вагон. Брукс и Эйхерн, словно окаменев, все еще глазели на тело де Витта. Один из контролеров повернул в стене выключатель, и лампы ярко осветили вагон. Высокий контролер закрыл дверь.
Его старший низкорослый коллега наклонился над телом; из жилетного кармана де Витта свесились массивные золотые часы. Палец указывал на левую сторону груди мертвеца.
— Пулевое отверстие! — воскликнул он. — Убийство…
Контролер выпрямился и посмотрел на Лейна.
— Я бы советовал вам ничего не трогать. — Актер достал из бумажника карточку и протянул проводнику. — Я действую в качестве следователя-консультанта по недавним делам об убийстве. Думаю, у меня есть необходимые полномочия.
Пожилой контролер с подозрением обследовал карточку и вернул ее актеру, потом снял фуражку и почесал седую макушку.
— Откуда я знаю, что это не фальшивка? — сердито сказал он. — Я старший контролер этого поезда и по закону отвечаю за все, что в нем происходит…
— Послушайте, — вмешался Брукс. — Это мистер Друри Лейн — он помогает расследовать убийства Лонгстрита и Вуда. Наверняка вы о них читали.
— Вот как? — Старик почесал подбородок.
— Знаете, кто этот мертвец? — продолжал Брукс. — Это Джон де Витт, партнер Лонгстрита!
— Да ну? — воскликнул контролер. Он с сомнением вгляделся в неподвижное лицо де Витта. — Вообще-то он кажется мне знакомым. Я часто видел его в поезде. О'кей, мистер Лейн, вы босс. Какие будут распоряжения?
Во время этого разговора Лейн стоял молча, но в его глазах светилось нетерпение.
— Позаботьтесь, чтобы все окна и двери были заперты и охраняемы, — приказал он. — Велите машинисту вести поезд к ближайшей станции.
— Следующая остановка Тинек, — сказал высокий проводник.
— Какая бы ни была, — продолжал Лейн, — нужно поскорее туда добраться. Если возможно, позвоните инспектору Тамму в Главное полицейское управление Нью-Йорка или домой и окружному прокурору Бруно.
— Поручу это начальнику станции, — сказал старый контролер.
— И пусть поезд отведут в Тинеке с главного пути на запасной. Как ваше имя?
— Меня называют папаша Боттомли, — ответил старик. — Я вас понял, мистер Лейн.
— Пожалуйста, Боттомли, проследите, чтобы все было сделано.
Оба контролера двинулись к двери.
— Я поговорю с машинистом, — сказал Боттомли младшему коллеге, — а ты последи за дверями, Эд.
— Ладно.
Они вышли из вагона и стали пробираться сквозь толпу пассажиров в соседнем вагоне. После их ухода воцарилось молчание. Эйхерн беспомощно прислонился к двери туалета с другой стороны прохода. Брукс стоял неподвижно. Лейн печально взирал на бренные останки Джона де Витта.
— Эйхерн, — заговорил он, не оборачиваясь, — ваша обязанность, как ближайшего друга де Витта, сообщить обо всем его дочери.
Эйхерн напрягся, облизнул губы и молча вышел.
Брукс и Лейн остались на месте, как часовые, охраняющие мертвеца. Никто не говорил и даже не шевелился. Из соседнего вагона доносились крики.
Они стояли в том же положении, когда через несколько минут поезд содрогнулся и пополз вперед.
За окнами была непроглядная тьма.
Сверкающий огнями поезд, похожий на беспомощную гусеницу, стоял на ржавом запасном пути станции Тинек. На перроне суетились человеческие фигуры. Из ночной тьмы вынырнул автомобиль и резко затормозил у перрона. Несколько человек выбрались наружу и устремились к поезду.
Это были Тамм, Бруно, доктор Шиллинг и несколько детективов.
Они быстро прошли мимо группы людей — машиниста, контролеров, служащих станции, — тихо переговаривающихся возле поезда. Тамм постучал кулаком в дверь заднего вагона. Папаша Боттомли открыл дверь и спустил железную лестницу.
— Полиция?
— Где труп? — Инспектор и остальные быстро поднялись по ступенькам.
— Здесь, в заднем вагоне.
Прибывшие вошли в вагон. Лейн не двинулся с места. Глаза полицейских сразу же устремились на мертвеца. Рядом стояли местный полицейский, начальник станции Тинек и младший контролер.
— Убит, а? — Тамм посмотрел на Лейна. — Как это произошло, мистер Лейн?
Актер слегка шевельнулся.
— Никогда себе этого не прощу, инспектор… Необычайно дерзкое преступление. — Его чеканное лицо казалось постаревшим.
Доктор Шиллинг в сдвинутой на затылок шляпе и пальто нараспашку опустился на колени рядом с трупом.
— К нему прикасались? — буркнул он, ощупывая пальцами тело.
— Мистер Лейн, — сказал Бруно, — доктор Шиллинг обращается к вам.
— Я встряхнул его, — ответил Лейн. — Голова качнулась набок, а потом вернулась в первоначальное положение. Тогда я наклонился и дотронулся до тела. На моей руке осталась кровь. Больше его никто не трогал и пальцем.
Все умолкли, наблюдая за доктором Шиллингом. Медэксперт понюхал пулевое отверстие, ухватился за пиджак мертвеца и потянул его к себе. Пуля вошла через карман для носового платка на левой стороне груди.
— Прошла через пиджак, жилет, рубашку и нижнюю рубашку прямо в сердце, — объявил доктор Шиллинг. — Рана чистая. — Крови действительно почти не было, если не считать влажного красного пятна вокруг дырки на каждом предмете одежды. — Думаю, он мертв уже около часа, — продолжал медэксперт. Посмотрев на свои часы, он ощупал мышцы рук и ног и попытался разогнуть колено мертвеца. — Да, умер около половины первого — возможно, на несколько минут раньше.
Все уставились на застывшее лицо де Витта. Неестественное выражение, исказившее черты, было нетрудно понять — это был неприкрытый страх, напрочь лишавший человека последних остатков мужества…
Доктор Шиллинг издал негромкий возглас. Взгляды остальных переместились с мертвого лица на левую руку, поднятую врачом для всеобщего обозрения.
— Посмотрите на эти пальцы, — сказал доктор Шиллинг.
Средний палец причудливо скрещивался с указательным, остальные три пальца были загнуты внутрь.
— Какого дьявола… — буркнул Тамм.
Бруно выпучил глаза.
— Господи! — воскликнул он. — Я спятил, или у меня галлюцинации? Такого не может быть! Это же не средневековая Европа!.. Ведь такой знак оберегает от дурного глаза!
Последовала пауза. Затем Тамм пробормотал:
— Это начинает походить на детективный роман. Десять к одному, что в туалете прячется китаеза с острыми клыками!
Никто не засмеялся. Доктор Шиллинг пытался разъединить скрещенные пальцы, пока его лицо не побагровело, потом пожал плечами.
— Трупное окоченение — пальцы твердые, как дерево. Может быть, у де Витта был легкий диабет, о котором он сам не знал. Это объясняет быстроту окоченения… — Он поднял голову и прищурился. — Тамм, что, если вы попробуете скрестить пальцы таким образом?
Все как по команде уставились на инспектора. Тот молча поднял правую руку и с трудом подцепил средним пальцем указательный.
— Именно так сделал и де Витт, — кивнул доктор Шиллинг. — А теперь подержите пальцы в таком положении несколько секунд… — Инспектор повиновался — его лицо порозовело от напряжения. — Это нелегко, верно, Тамм? — сухо осведомился медэксперт. — Один из самых странных случаев в моей практике. Пальцы были сцеплены так крепко, что не разъединились даже после смерти.
— Не могу принять объяснение насчет дурного глаза, — заявил Тамм, размыкая пальцы. — Слишком уж это по-книжному. Над нами будут смеяться.
— Предложите альтернативное объяснение, — сказал Бруно.
— Может быть, пальцы де Витта соединил сам убийца…
— Чушь! — фыркнул Бруно. — Это еще менее правдоподобно. Зачем убийце так поступать?
— Откуда я знаю? — огрызнулся Тамм. — А что вы думаете, мистер Лейн?
— Должны ли мы искать объяснение в данном случае? — устало отозвался Лейн. — Я думаю, Джон де Витт очень серьезно воспринял мое беспечное замечание, сделанное ранее вечером.
Тамм возмутился было, но умолк, когда доктор Шиллинг поднялся.
— Ну, это все, что я мог сделать здесь, — заявил врач. — Ясно одно: он умер мгновенно.
Лейн схватил медэксперта за руку — это было его первым энергичным движением за долгое время.
— Вы в этом уверены, доктор?
—
— А голова не пострадала? Нет никаких ушибов?
— Нет. Его убила одна пуля в сердце — можете мне поверить, этого было вполне достаточно. Аккуратнейшая дырочка из всех, какие я видел за много месяцев.
— Иными словами, доктор Шиллинг, де Витт не мог соединить пальцы таким образом во время предсмертных судорог?
— Я же сказал, что он умер мгновенно, не так ли? — сердито отозвался медэксперт. — Какие еще предсмертные судороги? Пуля через желудочек — и капут! Человек ведь не подопытный кролик.
Лейн повернулся к инспектору Тамму:
— Думаю, инспектор, мнение нашего вспыльчивого доктора проясняет один интересный пункт.
— Какой? Предположим, он умер, даже не пикнув. Ну и что из этого? Я видел сотни жмуриков, которые откинули копыта моментально. Тут нет ничего нового.
— Кое-что есть, инспектор, — возразил Лейн.
Бруно вопросительно посмотрел на него, но актер воздержался от комментариев.
Покачав головой, Тамм прошел мимо доктора Шиллинга, наклонился к мертвецу и начал не спеша обыскивать его одежду. Лейн повернулся таким образом, чтобы видеть лицо инспектора и мертвое тело.
— Что это? — пробормотал Тамм. Во внутреннем нагрудном кармане пиджака де Витта он обнаружил несколько старых писем, чековую книжку, авторучку, расписание и две книжки железнодорожных билетов.
— Это его старая билетная книжка, которая оказалась просроченной, пока он был в тюрьме, и новая, которую он купил вечером перед тем, как мы сели на поезд, — холодно объяснил Лейн.
Инспектор перелистал старую книжку. Уголки страничек загнулись. На обложке и внутри были многочисленные карандашные каракули — некоторые повторяли отметки компостера, другие — отпечатанные слова, и все с точностью, свидетельствующей о педантичном характере де Витта. Большинство билетов было оторвано. Тамм обследовал новую книжку. Она была не прокомпостирована и, по словам Лейна, оставалась в таком же виде, в каком де Витт купил ее на вокзале.
— Кто здесь контролер? — спросил Тамм.
— Я, — отозвался старик в синей униформе. — Меня зовут папаша Боттомли. Я старший на этом маршруте. Что вы хотите знать?
— Вы узнаете этого человека?
— Я уже говорил мистеру Лейну перед вашим приходом, что его лицо кажется мне знакомым. Теперь я припоминаю, что он годами ездил на этом поезде. Кажется, в Уэст-Инглвуд.
— Этой ночью вы видели его в поезде?
— Нет. Он не сидел с той стороны вагона, где я собирал билеты. А ты его видел, Эд?
— Сегодня нет, — робко отозвался младший контролер. — Хотя я тоже его знаю. Когда я проходил через соседний вагон, там сидела группа людей, и высокий парень передал мне шесть билетов, сказав, что один из них вышел на минуту. Но после этого я его так и не увидел.
— Значит, вы не подходили к нему?
— Да я не знал, где он. Думал, что в туалете. Мне и в голову не пришло, что он в темном вагоне. Туда никто не заходит.
— Вы говорите, что знали де Витта?
— Его так звали? Да, он часто ездил этим поездом, и я его запомнил.
— Насколько часто?
Эд снял фуражку и задумчиво почесал лысину:
— Не знаю, капитан. Время от времени…
— Думаю, я могу в этом помочь, мистер, — энергично вмешался папаша Боттомли. — Мы с напарником каждую ночь ездим в этом составе. Дайте-ка мне его старую билетную книжицу. — Он взял у Тамма старую книжку и открыл ее. Остальные толпились позади инспектора, заглядывая ему через плечо. — Видите? — Боттомли указал на корешки использованных билетов. — Мы отрываем билет на каждую поездку и компостируем его и обрывок на всякий случай. Вам нужно посчитать кружки — это мой компостер — и крестики — компостер Эда. Тогда вы узнаете, как часто он ездил на этом поезде, так как других контролеров здесь нет.
Тамм изучил старую книжку.
— Ловко. Здесь сорок прокомпостированных обрывков. Очевидно, половина сделана во время поездок в Нью-Йорк — там другой компостер.
— Да, — кивнул старый Боттомли. — На утренних поездах другие контролеры, а у каждого свой компостер.
— Получается двадцать ночных поездок в Уэст-Инглвуд, — продолжал Тамм. — Из этих двадцати… давайте посмотрим… тринадцать прокомпостированы вашим напарником и вами. Значит, тринадцать раз. Выходит, он пользовался этим поездом чаще, чем обычным пригородным, который отходит около шести.
— Чем я не детектив? — усмехнулся старик. — Правильно, мистер. Компостеры не врут!
Бруно нахмурился.
— Держу пари, убийца знал о привычке де Витта ездить именно этим поездом.
— Возможно. — Инспектор Тамм расправил широкие плечи. — Ладно, давайте разберемся в других вещах. Мистер Лейн, что здесь произошло? Как де Витт оказался в этом вагоне?
Друри Лейн покачал головой:
— Что именно произошло, я не знаю. Но вскоре после того, как поезд выехал из Уихокена, Майкл Коллинз…
— Коллинз? — рявкнул Тамм. Бруно подался вперед. — Значит, Коллинз в этом поезде! Почему вы раньше не сказали?
— Пожалуйста, инспектор, держите себя в руках… Коллинз либо сошел с поезда, либо нет. Как только мы обнаружили тело де Витта, проводники постарались, чтобы никто не мог покинуть поезд. Даже если он сошел до того, ему не убежать.
Тамм что-то буркнул, а Лейн сообщил, что произошло в соседнем вагоне, когда Коллинз попросил де Витта о последнем разговоре с глазу на глаз.
— И они отправились в этот вагон? — осведомился Тамм.
— Я ничего подобного не говорил, инспектор. Возможно, так оно и было, но мы видели лишь то, как двое мужчин пересекли задний тамбур нашего вагона и остановились в переднем тамбуре этого.
— Ну, мы это выясним достаточно скоро. — Тамм отправил нескольких детективов искать в поезде Коллинза.
— Вы хотите оставить тело здесь, Тамм? — спросил доктор Шиллинг.
— Пускай пока остается, — отозвался Тамм. — Давайте пройдем в соседний вагон и зададим несколько вопросов.
Они вышли из вагона смерти, оставив детектива охранять труп.
Жанна де Витт съежилась на сиденье, всхлипывая на плече Лорда. Эйхерн, Эмпериаль и Брукс сидели неподвижно, с ошеломленным видом. Остальных пассажиров перевели в вагон впереди.
Подойдя к плачущей девушке, доктор Шиллинг молча открыл медицинский саквояж, достал маленький пузырек, послал Лорда за чашкой воды и поднес открытый пузырек к дрожащим ноздрям Жанны. Она задохнулась и отпрянула. Когда вернулся Лорд, девушка жадно выпила воду. Доктор погладил ее по голове и заставил что-то проглотить. Вскоре она успокоилась и легла на сиденье, закрыв глаза и положив голову на колени Лорда.
Тамм опустился на одно из зеленых плюшевых сидений и вытянул ноги. Бруно подозвал Брукса и Эйхерна, которые устало поднялись. В ответ на вопрос окружного прокурора Брукс кратко рассказал о праздничной вечеринке в отеле, поездке в Уихокен, ожидании на станции, посадке в вагон и появлении Коллинза.
— Как выглядел де Витт? — спросил Бруно. — Веселым?
— Никогда в жизни не видел его более веселым.
— И я никогда не видел его счастливее, — вставил Эйхерн. — Суд, напряжение, а потом оправдательный вердикт… Когда я думаю, что после того, как он спасся от электрического стула… — Эйхерн вздрогнул.
Лицо адвоката исказил гнев.
— Вот вам самое сокрушительное доказательство невиновности де Витта, мистер Бруно. Если бы вы не арестовали его по этому нелепому обвинению, возможно, он сейчас был бы жив!
— А где миссис де Витт? — помолчав, спросил Бруно.
— Она не приходила на вечер, — ответил Эйхерн.
— Это явится для нее хорошей новостью, — сказал Брукс.
— Что вы имеете в виду?
— Теперь с ней не могут развестись, — сухо ответил Брукс.
Окружной прокурор и Тамм обменялись взглядами.
— Значит, ее не было в поезде? — спросил Бруно.
— Насколько я знаю, нет. — Брукс отвернулся.
Эйхерн покачал головой. Бруно посмотрел на Лейна, и тот пожал плечами.
В этот момент детектив доложил, что Коллинза нигде не обнаружили.
— Где, черт возьми, эти контролеры? — Тамм подозвал мужчин в синей униформе. — Боттомли, вы видели высокого краснолицего ирландца, когда собирали билеты?
— На нем были надвинутая на глаза фетровая шляпа, — добавил Лейн, — твидовое пальто, и он был нетрезв.
— Я точно не компостировал его билет, — ответил старый Боттомли. — А ты, Эд?
Младший контролер покачал головой.
Тамм встал, прошел в вагон впереди и начал задавать вопросы пассажирам, которые ехали в одном вагоне с компанией де Витта. Никто не помнил ни Коллинза, ни его передвижений. Инспектор вернулся в соседний вагон и снова сел.
— Кто-нибудь помнит, возвращался ли Коллинз через этот вагон?
— Уверен, что нет, инспектор, — ответил Лейн. — По всей вероятности, он соскочил с одного из двух тамбуров позади. Было достаточно просто открыть дверь и выпрыгнуть из вагона. Я уверен, что мы где-то останавливались между уходом де Витта и Коллинза и временем убийства.
Тамм потребовал у старого контролера расписание и, изучив его, пришел к выводу, что Коллинз мог сойти с поезда в Литтл-Ферри, Риджфилд-парке, Уэствью и даже Боготе.
— О'кей, — сказал он и повернулся к одному из подчиненных: — Возьмите пару ребят и поезжайте назад через эти станции. Должно быть, Коллинз сошел на одной из них и оставил какой-то след. Докладывайте мне по телефону на станцию Тинек.
— Хорошо.
— Вряд ли он мог в такой час сесть на поезд, следующий назад в Нью-Йорк. Поэтому не забудьте расспросить таксистов на станциях.
Детектив удалился.
— А теперь подумайте как следует, — обратился Тамм к контролерам. — Кто-нибудь из пассажиров сошел с поезда в Литтл-Ферри, Риджфилд-парке, Уэствью или Боготе?
Контролеры сразу же ответили, что несколько пассажиров сошли на каждой из упомянутых станций, но ни старший, ни младший не запомнили их количество или личности.
— Может, мы бы узнали некоторых из них, если бы увидели их снова, — добавил папаша Боттомли, — но мы все равно не знаем их имен, даже если они постоянные пассажиры.
— Вполне возможно, Тамм, — сказал Бруно, — что убийца, как и Коллинз, незаметно ускользнул из поезда на одной из станций. Ему нужно было только подождать, пока поезд остановится, открыть дверь не на перрон, а на железнодорожное полотно, и спрыгнуть, закрыв за собой дверь. Ведь в этом составе только два контролера, и они не могут уследить за каждым выходом.
— Конечно. Любой мог это проделать, — отозвался Тамм. — Хотел бы я хоть раз столкнуться с убийством, где преступника застукали бы стоящим над трупом с оружием в руке… И где, черт возьми, это оружие? Даффи! В вагоне нашли револьвер?
Сержант покачал головой.
— Обыщите весь поезд.
— Я предлагаю, — вмешался Лейн, — чтобы вы послали нескольких человек обыскать участок, по которому следовал состав. Возможно, убийца выбросил револьвер из вагона, и он лежит на рельсах или где-то рядом.
— Хорошая мысль. Даффи, займитесь этим.
Сержант удалился.
— А теперь, — продолжал Тамм, проведя рукой по лбу, — перейдем к грязной работе. — Он сердито уставился на шестерых членов компании де Витта. — Эмпериаль! Подойдите сюда!
Швейцарец тяжело поднялся и подошел, волоча ноги. Он выглядел усталым, даже бородка клинышком была растрепана.
— Исключительно для проформы, — произнес Тамм с неуклюжим сарказмом. — Что вы делали во время этой поездки? Где вы сидели?
— Сначала я сидел с мисс де Витт и мистером Лордом, но, видя, что они предпочитают остаться вдвоем, извинился и пересел на другое место. Должно быть, я задремал, так как следующее, что я помню, это мистера Лейна, стоящего в дверях, и пробегающих мимо меня контролеров.
— Значит, задремали?
Брови Эмпериаля взлетели кверху.
— Да, — резко отозвался он. — Вы сомневаетесь в моих словах? От парома и поезда у меня разболелась голова.
— Еще бы, — усмехнулся Тамм. — Поэтому вы не можете рассказать нам, что делали другие, не так ли?
— Очень сожалею, но я спал.
Тамм отмахнулся от швейцарца и подошел к сиденью, где Лорд держал в объятиях Жанну. Наклонившись, он похлопал девушку по плечу. Лорд бросил на него сердитый взгляд, а Жанна подняла залитое слезами лицо.
— Простите, что беспокою вас, мисс де Витт, — извинился Тамм, — но вы помогли бы мне, если бы ответили на один-два вопроса.
— Вы совсем спятили? — огрызнулся Лорд. — Разве вы не видите, что она измождена до предела?
Тамм взглядом велел ему умолкнуть.
— Спрашивайте что хотите, инспектор, — прошептала Жанна. — Только узнайте, кто…
— Предоставьте это нам, мисс де Витт. Вы помните, что делали вы и мистер Лорд после того, как поезд выехал из Уихокена?
Девушка рассеянно смотрела на инспектора, словно не понимая, о чем он говорит.
— Большую часть времени мы были вместе. Сначала с нами сидел мистер Эмпериаль, но потом он куда-то отошел. Мы разговаривали… — Она закусила губу, слезы потекли у нее из глаз.
— Да, мисс де Витт?
— Один раз Кит тоже отошел. Я осталась на несколько минут одна…
— Вот как? Интересно. Куда же он отошел? — Тамм покосился на молодого человека, сидевшего молча.
— Вышел через ту дверь. — Девушка указала на переднюю дверь вагона. — Он не сказал, куда идет. Или сказал, Кит?
— Нет, дорогая.
— Вы видели мистера Эмпериаля после того, как он отошел от вас с Лордом?
— Только один раз, когда Кит тоже отходил. Я обернулась и увидела, что он дремлет на одном из сидений позади. Я также видела, как мистер Эйхерн ходит взад-вперед. Потом Кит вернулся.
— Когда это было?
Она вздохнула:
— Точно не помню.
Тамм выпрямился.
— Я бы хотел отойти с вами ненадолго, Лорд… Эмпериаль! Или вы, доктор Шиллинг! Посидите немного с мисс де Витт.
Лорд нехотя поднялся. Маленький медэксперт занял его место и дружелюбно заговорил с девушкой. Двое мужчин вышли в проход.
— А теперь, Лорд, выкладывайте, — сказал Тамм. — Куда вы ходили?
— Это целая история, инспектор, — спокойно отозвался молодой человек. — Когда мы переправлялись на пароме, я заметил там Черри Браун и ее потасканного дружка, Поллукса.
— Да неужто? — воскликнул Тамм. — Эй, Бруно, подойдите-ка на минутку! — Окружной прокурор повиновался. — Лорд говорит, что видел этим вечером на пароме Черри Браун и Поллукса.
Бруно присвистнул.
— Это еще не все, — продолжал Лорд. — Я увидел их снова на причале. Они о чем-то спорили. Мне это показалось подозрительным, хотя я не видел их ни в зале ожидания, ни садящимися в поезд. Но когда поезд тронулся, мне стало не по себе…
— Почему?
Лорд нахмурился:
— Эта Черри Браун — настоящая фурия. Я не знал, что она замышляет, но учитывая ее дикое обвинение против де Витта во время расследования убийства Лонгстрита… Как бы то ни было, я решил убедиться, что ее и Поллукса нет в поезде, поэтому прошелся по вагонам. Не найдя их, я успокоился и вернулся назад.
— А в задний вагон вы не заглядывали?
— Нет. Мне и в голову не приходило, что они могут быть там.
— Около какой станции это происходило?
Лорд пожал плечами:
— Я не обратил внимания.
— Вы заметили, что делали остальные, когда вы вернулись?
— Припоминаю, что Эйхерн ходил взад-вперед, а мистер Лейн и Брукс разговаривали.
— А Эмпериаля вы видели?
— Не помню.
— Ладно. Возвращайтесь к мисс де Витт — думаю, она в вас нуждается.
Лорд быстро отошел, а Бруно и Тамм начали тихо переговариваться. Потом Тамм подозвал детектива, дежурившего у передней двери.
— Скажите Даффи, чтобы поискал в поезде Черри Браун и Поллукса — он знает их в лицо.
Детектив удалился, и вскоре в вагон шагнула объемистая фигура сержанта Даффи.
— Их здесь нет, инспектор. И никто не помнит, что видел людей, похожих на них по описанию.
— Ладно, Даффи, пустите кого-нибудь по их следу, а лучше займитесь этим сами. Возвращайтесь в город и попробуйте их отыскать. Женщина проживает в отеле «Грант». Если их там нет, попытайте счастья в ночных клубах и в других местах, где выступал Поллукс. Там о них могли что-то слышать. Позвоните мне, когда найдете след, и идите по нему всю ночь, если понадобится.
Сержант ухмыльнулся и отошел.
— А теперь побеседуем с Бруксом.
Тамм и окружной прокурор зашагали назад по проходу. Брукс и Лейн сидели рядом. Адвокат уставился в окно, а актер откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза, которые открылись и блеснули, когда Тамм сел напротив. Бруно, поколебавшись, вышел в вагон впереди.
— Как насчет вас, Брукс? — осведомился Тамм. — Боже, как я устал! Это чертово дело подняло меня с постели… Ну?
— Что «ну»?
— Чем вы занимались во время поездки?
— Не вставал с места, пока мистер Лейн не отошел выяснить причину долгого отсутствия де Витта и Коллинза.
Тамм посмотрел на Лейна, и тот кивнул.
— В таком случае вам повезло. — Инспектор повернулся. — Эйхерн! — Пожилой мужчина медленно подошел. — А что вы делали после отхода поезда?
Эйхерн невесело усмехнулся:
— Древняя игра в прятки, инспектор? Ничего особенного. Какое-то время мистер Лейн, мистер Брукс и я беседовали на разные темы. Потом я захотел размяться и стал ходить туда-сюда по проходу. Вот и все.
— Вы ничего не заметили? Не видели, чтобы кто-нибудь проходил через заднюю дверь вагона?
— Откровенно говоря, я не обращал внимания. Я не видел ничего подозрительного, если вы это имеете в виду. Я обдумывал уникальный гамбит…
— Что-что?
— Гамбит, инспектор. Серию шахматных ходов.
— Ах да, вы ведь шахматист. О'кей, Эйхерн. — Повернувшись, Тамм увидел серые глаза Лейна, с любопытством устремленные на него.
— Разумеется, инспектор, вы должны опросить и меня, — промолвил актер.
Тамм фыркнул:
— Если бы вы что-то заметили, то уже сообщили бы нам, мистер Лейн.
— Никогда в жизни я не испытывал большего унижения, — пробормотал Лейн. — Позволить этой трагедии произойти буквально у меня под носом… К сожалению, я был настолько поглощен приятной беседой с мистером Бруксом, что не заметил ничего. Но, испытав беспокойство, которое все усиливалось, я вынужден был подняться и отправиться в темный вагон.
— Значит, в этом вагоне вы ни на что не обратили внимания?
— К моему величайшему стыду, нет, инспектор.
Окружной прокурор вернулся в вагон, остановился, прислонившись к сиденью по другую сторону прохода. Тамм встал и подошел к нему.
— Я расспрашивал других пассажиров, — сказал Бруно. — Никто из ехавших в этом вагоне ничего не помнит. В жизни не видел такой ненаблюдательной компании. А от пассажиров других вагонов вообще нет никакого толку.
— На всякий случай запишем их имена. — Тамм отошел отдать распоряжения.
Остальные молчали, пока он не вернулся. Лейн сидел в привычной позе, погруженный в свои мысли, закрыв глаза.
К инспектору подбежал детектив.
— Один из наших только что звонил, что удалось напасть на след Коллинза, шеф! — сообщил он.
В атмосфере сразу почувствовалось напряжение.
— Молодцы! — воскликнул Тамм.
— Его видели в Риджфилд-парке. Он сел в такси и поехал в Нью-Йорк. Наш парень звонил из города — таксист доставил Коллинза прямиком домой. Ребята наблюдают за квартирой Коллинза — ждут указаний.
— Превосходно. Парень еще на телефоне?
— Да.
— Скажите, чтобы не трогали Коллинза, если он не попытается смыться. Я буду там примерно через час. Но если ирландец ускользнет, им придется распрощаться с полицейским значком — так и передайте!
Детектив быстро вышел из вагона. Тамм радостно затопал ногами по проходу. Вскоре появился другой детектив.
— Ну? — нетерпеливо обратился к нему инспектор.
— Пока что ребята не нашли револьвер, — покачал головой детектив. — В поезде его нет. Мы обыскали пассажиров — ничего. Ребята ищут на рельсах и рядом, но там слишком темно.
— Продолжайте поиски… Даффи! — При виде массивной фигуры сержанта, который должен был возвратиться в Нью-Йорк, на лице инспектора отразилось удивление. — Почему вы здесь, черт возьми?
Даффи снял фуражку и вытер пот со лба.
— Проделал кое-какую детективную работу, шеф, — ухмыльнулся он. — Решил позвонить в «Грант» и добыть для вас информацию об этой дамочке.
— Ну?
— Она уже прибыла туда вместе с Поллуксом!
— Когда?
— Портье сказал, что они зарегистрировались за несколько минут до моего звонка и поднялись к ней в комнаты.
— Отличная работа! Мы заедем туда по пути в квартиру Коллинза. А вы отправляйтесь в «Грант» и следите, чтобы парочка не смылась. Возьмите такси.
Выходя, сержант Даффи столкнулся с группой новых лиц во главе со светловолосым мужчиной среднего роста.
— Куда это вы собрались? — проворчал Даффи.
— Отойдите, полисмен. Я прокурор этого округа.
Сержант выругался и покинул вагон. Бруно поспешил навстречу вновь прибывшим и обменялся рукопожатиями со светловолосым мужчиной. Тот представился как Коль, прокурор округа Берген, и объяснил, что его поднял с кровати телефонный звонок. Бруно проводил Коля в задний вагон, где находилось уже полностью обнаженное тело де Витта, и указал, что, хотя де Витт был убит в округе Берген, преступление, несомненно, связано с убийством Вуда в округе Гудзон и убийством Лонгстрита в округе Нью-Йорк.
Коль развел руками:
— Полагаю, следующее убийство произойдет в Сан-Франциско. Ладно, Бруно, это ваше дело. Помогу, чем могу.
В машине скорой помощи из Нью-Джерси прибыли два ассистента, которые, под наблюдением доктора Шиллинга, вынесли труп де Витта из поезда. Медэксперт устало помахал рукой и уехал вместе с ними.
Инспектор Тамм отпустил пассажиров, записав их имена и адреса. Для их обслуживания подали специальный состав, который вскоре отбыл из Тинека.
— Не забудьте, — напомнил Бруно Колю, когда они разговаривали в переднем вагоне. — Вам предстоит отыскать пассажиров, которые сошли с поезда до того, как обнаружили тело.
— Сделаю все возможное, — мрачно ответил Коль, — но, говоря откровенно, сомневаюсь, что это к чему-нибудь приведет. Невиновные не станут прятаться, а если среди них есть виновный, он не объявится.
— И еще, Коль. Люди Тамма обыскивают полотно на случай, если револьвер выбросили из поезда. Вы не пришлете им на смену людей из Джерси, чтобы они продолжили поиски? Скоро станет светло и видно будет лучше. Разумеется, мы обыскали компанию де Витта и остальных пассажиров, но оружия не нашли.
Коль кивнул и удалился. Тамм надевал пальто.
— Ну, мистер Лейн, — обратился он к актеру, — что вы скажете об этом преступлении? Оно соответствует вашим идеям?
— Вы все еще думаете, — добавил Бруно, — что знаете, кто убил Лонгстрита и Вуда?
С тех пор как обнаружил тело де Витта, Лейн впервые улыбнулся:
— Я не только знаю, кто убил Лонгстрита и Вуда, но и кто убил де Витта.
— Но, мистер Лейн, — запротестовал Бруно, — тогда скажите нам, кто это сделал, и мы его арестуем!
Актер устало покачал головой:
— Поверьте мне, джентльмены, разоблачение нашего мистера Икс на данном этапе не приведет ни к каким результатам. Вы должны запастись терпением. Я веду опасную игру, и спешка будет губительной.
Бруно застонал и беспомощно повернулся к Тамму, задумчиво покусывавшему указательный палец. Инспектор с внезапной решимостью посмотрел в ясные глаза актера.
— О'кей, мистер Лейн, пусть будет по-вашему. Если я в вас ошибаюсь, то приму свое поражение как мужчина. Потому что, говоря между нами, я в безвыходном положении.
Лейн слегка покраснел — это был первый признак проявления эмоций с его стороны.
— Но ведь может произойти еще одно убийство, если мы позволим этому маньяку оставаться на свободе! — предпринял Бруно последнюю отчаянную попытку.
— Можете положиться на мое слово, мистер Бруно, — уверенно произнес Лейн. — Убийств больше не будет. С Иксом покончено.
Окружной прокурор Бруно, инспектор Тамм и маленькая группа людей сели в полицейский автомобиль и поехали от запасного пути на станции Тинек в сторону Нью-Йорка.
Долгое время двое мужчин сидели молча, погруженные в водоворот бешено вращающихся мыслей. Мимо в темноте проносилась сельская местность Нью-Джерси.
Наконец Бруно открыл рот, но слова заглушил рев мотора.
— А? — крикнул Тамм.
— Каким образом, — громко произнес Бруно прямо в ухо инспектора, — Лейн узнал, кто убил де Витта?
— Полагаю, таким же, — столь же громко ответил Тамм, — каким он узнал, кто убил Лонгстрита и Вуда.
— Если он действительно это знает.
— Знает, не сомневайтесь. Старый сукин сын внушает доверие — не могу понять, как у него это получается. Вероятно, он считает, что Лонгстрит и де Витт были намеченными жертвами с самого начала, а убийство Вуда вклинилось между ними в силу обстоятельств, чтобы заставить его замолчать. Это означает…
Бруно медленно кивнул:
— Это означает, что мотив преступлений следует искать в прошлом.
— Похоже на то. — Тамм выругался, когда водитель переехал ухаб, не прикоснувшись к тормозу. — Поэтому Лейн и говорит, что больше не будет убийств. Лонгстрита и де Витта убрали с дороги — и на этом все.
— Жаль бедного старика, — пробормотал Бруно.
Оба снова умолкли, думая о том, зачем понадобилось приносить в жертву де Витта. Внезапно Тамм снял шляпу и постучал себя кулаком по лбу. Бруно уставился на него.
— В чем дело? Вам нехорошо?
— Пытаюсь понять, что означает этот чертов знак пальцами, который оставил нам де Витт. Чистое безумие! Не вижу ни головы, ни хвоста.
— Откуда вы знаете, что де Витт оставил его намеренно? — осведомился окружной прокурор. — Может быть, он вовсе ничего не означает, просто случайность.
— Вы сами этому не верите. Случайность, тоже мне! Видели, как я пытался скрестить пальцы подобным образом? Мне понадобилось немало усилий, чтобы удержать их соединенными полминуты. В предсмертной судороге такое не сделаешь, Бруно. Шиллинг думал так же, иначе не заставил бы меня провести эксперимент… — Инспектор с подозрением покосился на окружного прокурора. — Мне казалось, вас впечатлила идея насчет дурного глаза.
Бруно глуповато улыбнулся:
— Чем больше я о ней думаю, тем сильнее склонен ее отвергнуть. Такого просто не может быть. Это чересчур фантастично.
— То-то и оно!
— Хотя опять же кто знает? Давайте предположим… хотя я не говорю, Тамм, что верю в это… давайте просто предположим, что скрещенные пальцы действительно означают знак, защищающий от дурного глаза. Де Витт умер мгновенно, значит, он намеренно изобразил пальцами этот знак перед выстрелом.
— Убийца мог скрестить таким образом пальцы де Витта после его смерти, как я уже говорил, — возразил Тамм.
— Чепуха! — воскликнул Бруно. — Убийца не оставил никаких знаков на первых двух жертвах — почему он должен был делать это сейчас?
— Ладно, пусть будет по-вашему, — проворчал Тамм. — Я просто пытаюсь придерживаться правил. Детектив должен исследовать все возможности.
Бруно не обратил на него внимания.
— Если де Витт оставил этот знак намеренно, то он знал своего убийцу и хотел оставить ключ к его личности.
— Элементарно, мой дорогой Бруно[60], — усмехнулся Тамм.
— Заткнитесь! С другой стороны, — продолжал окружной прокурор, — если брать эту чепуху с дурным глазом… Де Витт не был суеверен, он сам это говорил. Следовательно…
— Я вас понял! — перебил Тамм, выпрямившись на сиденье. — Вы имеете в виду, что де Витт оставил этот знак, указывая, что суеверен его убийца! Черт возьми, это соответствует характеру де Витта — проницательного бизнесмена, умеющего быстро принимать решения!..
— По-вашему, Лейн все это учитывал? — задумчиво спросил Бруно.
— Лейн? — Все возбуждение инспектора испарилось, словно под влиянием ледяной воды. Его толстые пальцы поглаживали подбородок. — Ну, если подумать, возможно, эта идея не так уж близка к истине. Это чертово суеверие…
Бруно вздохнул.
Спустя пять минут Тамм внезапно спросил:
— Что означает слово
— Обладатель дурного глаза — кажется, неаполитанский термин.
Оба погрузились в угрюмое молчание, покуда машина продолжала ехать дальше.
Уэст-Инглвуд крепко спал под холодной луной, когда большой полицейский автомобиль проехал через деревню и свернул на боковую дорогу. Двое патрульных из полиции штата сопровождали машину на мотоциклах. Позади ехал автомобиль поменьше, где сидели детективы.
Кавалькада остановилась перед подъездной аллеей, ведущей через лужайки к дому де Витта. Из большого автомобиля вышли Жанна де Витт, Кит Лорд, Франклин Эйхерн, Луи Эмпериаль, Лайонел Брукс и Друри Лейн. Все молчали.
Патрульные выключили моторы и сидели в седлах мотоциклов, покуривая сигареты. Детективы высыпали из автомобиля, окружив группу.
— Все идите в дом, — скомандовал один из них. — Окружной прокурор Коль велел держать вас вместе.
Эйхерн запротестовал — он заявил, что живет рядом и не видит причины проводить остаток ночи в доме де Витта. Но детектив властно покачал головой. Эйхерн пожал плечами и побрел за остальными, а Лейн, державшийся позади, последовал за Эйхерном по темной аллее. Детективы трусили сзади.
Их впустил полуодетый Джоргенс, изумленно уставившийся на посетителей. Никто не удостоил его объяснениями. Группа вместе с детективами вошла в большую колониальную гостиную, люди устало опустились на стулья. Джоргенс одной рукой застегивал пуговицы, а другой включал электрическое освещение. Друри Лейн сел со вздохом облегчения, поглаживая трость и наблюдая за остальными блестящими глазами.
Джоргенс склонился над Жанной де Витт. Девушка сидела на диване в объятиях Лорда.
— Прошу прощения, мисс де Витт… — робко начал дворецкий.
— Да? — пробормотала девушка настолько изменившимся голосом, что старик шагнул назад.
— Что-то случилось? — настаивал он. — Эти люди… Прошу прощения, но где мистер де Витт?
— Отойдите, Джоргенс, — проворчал Лорд.
— Он мертв, Джоргенс, — четко ответила девушка.
Лицо дворецкого стало пепельным, он застыл в полусогнутом положении, потом огляделся вокруг, словно ища подтверждения, но увидел только отвернувшиеся лица или каменные взгляды, лишенные всяких эмоций. Старик повернулся, чтобы отойди, но детектив преградил ему путь.
— Где миссис де Витт?
Старый дворецкий недоуменно смотрел на него слезящимися глазами.
— Да. Где она?
Джоргенс напрягся:
— Думаю, спит наверху, сэр.
— Она была здесь весь вечер?
— По-моему, нет, сэр.
— Куда она ходила?
— Боюсь, что не знаю, сэр.
— А когда вернулась?
— Я спал, сэр, когда пришла миссис де Витт. Очевидно, она забыла ключ, поэтому звонила, пока я не спустился.
— Ну?
— Думаю, она пришла около полутора часов назад.
— Но точно вы не знаете?
— Нет, сэр.
— Одну минуту. — Детектив повернулся к Жанне де Витт, которая сидела прислушиваясь к разговору. Он казался озадаченным напряженным выражением ее лица. — Вы хотите сообщить миссис де Витт о происшедшем, мисс? — спросил он с неуклюжей претензией на вежливость. — Она должна знать об этом, а кроме того, окружной прокурор Коль поручил мне побеседовать с ней.
— Я должна ей сообщить? — Жанна откинула голову назад и истерически рассмеялась. Лорд слегка встряхнул ее, что-то шепча ей на ухо. Девушка вздрогнула и произнесла полушепотом: — Джоргенс, попросите миссис де Витт спуститься сюда.
— Не беспокойтесь, — вмешался детектив. — Я сам ее приведу. Покажите, где ее комната.
Джоргенс вышел из гостиной вместе с детективом. Наступило молчание. Эйхерн поднялся и начал мерить шагами пол. Эмпериаль плотнее закутался в пальто, которое так и не снял.
— Думаю, — вежливо предложил Друри Лейн, — было бы разумно развести огонь.
Эйхерн остановился, оглядываясь вокруг и слегка ежась, как будто только что ощутил холод в воздухе. Поколебавшись, он подошел к камину, опустился на колени и дрожащими руками начал разводить огонь. Вскоре дрова затрещали в очаге, а отблески пламени запрыгали по стенам. Поднявшись, Эйхерн отряхнул колени и снова принялся ходить по комнате. Эмпериаль снял пальто. Брукс, сидевший в дальнем углу, придвинул кресло ближе к огню.
Внезапно все подняли головы. Из-за двери в теплеющем воздухе доносились голоса. Затем в гостиную вплыла миссис де Витт, за которой последовали детектив и все еще ошеломленный Джоргенс.
Ее скользящие движения, производимые словно во сне, тем не менее освободили находящихся в комнате от оков ужаса. Все сразу расслабились: Эмпериаль встал и отвесил официальный поклон; Эйхерн вскинул голову и что-то буркнул; рука Лорда крепче обняла плечи Жанны; Брукс подошел к огню. Только Друри Лейн оставался в той же позе человека, страдающего глухотой, склонив голову набок и внимательно присматриваясь к каждому движению, которое могло означать звук.
На Ферн де Витт был экзотического вида пеньюар, спешно наброшенный поверх ночной рубашки, ее блестящие черные волосы струились по плечам. Она казалась более красивой, чем при свете дня — на лице отсутствовал макияж, а пламя смягчало следы возраста. Женщина неуверенно остановилась, оглядываясь вокруг. Увидев Жанну, она подошла к дивану и склонилась над изможденной девушкой.
— Жанна, мне так…
— Пожалуйста, отойди, — четким голосом ответила девушка, не поднимая головы и не глядя на мачеху.
Ферн де Витт отпрянула, словно Жанна ударила ее, и повернулась к двери, но детектив, наблюдавший за ней, преградил ей дорогу:
— Сначала пару вопросов, миссис де Витт.
Женщина беспомощно остановилась. Эмпериаль поспешил к ней со стулом, и она опустилась на него, уставясь в огонь.
Детектив откашлялся в наступившей паузе:
— В котором часу вы пришли сюда ночью?
Она сделала глубокий вдох:
— Почему вы об этом спрашиваете? Вы не…
— Отвечайте на вопрос.
— В начале третьего.
— Значит, около двух часов назад?
— Да.
— Где вы были?
— Просто ездила в автомобиле.
— Ездили? — В голосе детектива слышалось подозрение. — Кто-нибудь был с вами?
— Я была одна.
— А в котором часу вы ушли из дому?
— После обеда. Около половины восьмого. Я взяла свою машину и стала ездить… — Ее голос увял, но детектив терпеливо ждал продолжения. Женщина облизнула сухие губы. — Я поехала в город и вскоре оказалась у собора Святого Иоанна…
— На углу Амстердам-авеню и 110-й улицы?
— Да. Я припарковала машину и вошла в собор. Просто сидела там и думала…
— Что вы пудрите мне мозги, миссис де Витт? — грубо осведомился детектив. — Хотите, чтобы я поверил, будто вы поехали в Нью-Йорк пару часов посидеть в церкви? Когда вы ушли из собора?
— О, какая разница? — Ее голос перешел в крик. — Вы думаете, я его убила? Я знаю: все вы сидите здесь, наблюдаете за мной, судите меня… — Она заплакала, ее плечи вздрагивали.
— В котором часу вы ушли из собора?
— Около половины одиннадцатого или в одиннадцать, — ответила женщина, всхлипнув. — Точно не помню.
— А что вы делали потом?
— Просто ездила.
— Как вы вернулись в Джерси?
— Паромом у 42-й улицы.
Детектив присвистнул:
— Снова проехали такое расстояние, несмотря на пробки? Зачем? Почему вы не переправились паромом у 125-й улицы?
Она промолчала.
— Ну? — настаивал детектив. — У вас есть какое-то объяснение?
— Объяснение? — Ее глаза стали тусклыми. — Мне нечего объяснять. Я просто ездила по городу и думала…
— О чем?
Женщина встала и запахнулась в пеньюар:
— По-моему, вы заходите слишком далеко. Мои мысли вас не касаются. Пожалуйста, пропустите меня. Я иду в свою комнату.
Но детектив, как стена, стоял перед ней, и краска сбежала с ее щек.
— Вы не… — начала она, но тут заговорил Друри Лейн:
— Думаю, миссис де Витт абсолютно права. Она находится в состоянии стресса, и с вашей стороны было бы весьма любезно продолжить опрос утром, если в этом будет необходимость.
Детектив покосился на Лейна, кашлянул и шагнул в сторону.
— Хорошо, сэр, — проворчал он. — Прошу прощения, леди.
Ферн де Витт удалилась, и группа вновь погрузилась в апатию.
В четверть пятого мистера Друри Лейна можно было видеть занимающимся странным делом.
Он находился один в библиотеке дома де Витта. Его плащ лежал на стуле, а высокая аккуратная фигура методично шагала по комнате, обшаривая ее глазами. В центре стоял большой старый письменный стол орехового дерева. Лейн начал выдвигать ящики, просматривая и сортируя бумаги. Очевидно, он был разочарован, так как отошел от стола и в третий раз повернулся к стенному сейфу.
Лейн снова попробовал ручку, но сейф был заперт. Тогда он подошел к книжным полкам и стал обследовать книги, открывая их одну за другой.
Покончив с книгами, актер задумался. Его блестящие глаза снова устремились к сейфу.
Подойдя к двери библиотеки, он открыл ее. Один из детективов, расположившийся в коридоре, быстро вскинул голову.
— Дворецкий еще внизу?
— Сейчас посмотрю. — Детектив отошел и вскоре вернулся с шаркающим Джоргенсом.
— Да, сэр?
Друри Лейн прислонился к дверному косяку:
— Джоргенс, старина, вам известна комбинация библиотечного сейфа?
Дворецкий вздрогнул:
— Мне? Нет, сэр.
— А миссис де Витт знает ее? Или мисс де Витт?
— Не думаю, сэр.
— Странно, — заметил Лейн. Детектив отошел в коридор. — Почему, Джоргенс?
— Ну, сэр, мистер де Витт… — Дворецкий казался растерянным. — Это странно, сэр, но мистер де Витт годами держал этот сейф только для себя. Есть сейф в спальне наверху, где миссис де Витт и мисс де Витт хранят свои драгоценности. Но сейф в библиотеке… Думаю, только мистер де Витт и мистер Брукс, его поверенный, знали комбинацию.
— Брукс? — Друри Лейн выглядел задумчивым. — Пожалуйста, позовите его сюда.
Джоргенс отошел и вскоре вернулся с Лайонелом Бруксом. Светлые с сединой волосы адвоката были взлохмаченными, а глаза — сонными и покрасневшими.
— Вы меня звали, мистер Лейн?
— Да. Насколько я понимаю, только вы и де Витт знали комбинацию библиотечного сейфа, мистер Брукс. — Взгляд адвоката стал настороженным. — Могу я получить ее?
Брукс погладил подбородок:
— Довольно необычная просьба, мистер Лейн. Не знаю, имею ли я этическое право сообщать вам комбинацию. И юридическое тоже… Это ставит меня в странное положение. Понимаете, де Витт уже давно сообщил мне комбинацию. По его словам, он не хотел, чтобы документы болтались в доме, а если с ним что-то случится, предпочитал, чтобы сейф был доступен только через официальные каналы…
— Вы удивляете меня, мистер Брукс, — промолвил Лейн. — При данных обстоятельствах я более чем когда-либо настроен открыть сейф. Вы, конечно, знаете, что я обладаю необходимыми полномочиями. Ведь вы бы сообщили комбинацию окружному прокурору? — Он улыбался, но не сводил глаз с плотно сжатых челюстей адвоката.
— Если вы хотите видеть завещание, — начал Брукс, — то это действительно сугубо официальное дело…
— Но я имею в виду вовсе не завещание, мистер Брукс. Между прочим, вы осведомлены о содержании сейфа? Должно быть, внутри нечто очень ценное, что объясняет подобную таинственность.
— Нет-нет! Я всегда подозревал, что в сейфе лежит нечто особенное, но никогда не осмеливался спрашивать де Витта.
— Думаю, мистер Брукс, — твердо сказал Лейн, — вам лучше сообщить мне комбинацию.
Брукс колебался, отведя глаза, потом пожал плечами и пробормотал несколько цифр. Лейн, наблюдавший за его губами, кивнул и без единого слова удалился в библиотеку, закрыв дверь перед носом Брукса.
Подойдя к сейфу, старый актер начал манипулировать диском. Когда тяжелая дверца открылась, он начал обследовать содержимое, пока ни к чему не прикасаясь…
Через пятнадцать минут мистер Друри Лейн захлопнул дверцу сейфа, повернул диск и отошел к столу, держа в руке маленький конверт.
Сев за стол, Лейн начал изучать лицевую сторону конверта. Он был адресован Джону де Витту, проштемпелеван на нью-йоркском вокзале Грэнд-Сентрал и отправлен по почте 3 июня сего года. Актер перевернул конверт — обратного адреса не было.
Аккуратно запустив пальцы в разорванный край конверта, он вытащил лист писчей бумаги. Текст, как и адрес, был написан от руки синими чернилами. Послание было крайне лаконичным:
«2 июня.
Джек!
Ты в последний раз получаешь от меня письмо.
У каждой собаки есть свой день. Мой скоро настанет.
Будь готов заплатить. Возможно, ты станешь первым.
Сержант Даффи, прислонившись спиной к двери, ведущей в апартаменты Черри Браун, разговаривал с обеспокоенным толстым мужчиной, когда инспектор Тамм, окружной прокурор Бруно и их подчиненные появились в коридоре двенадцатого этажа отеля.
Даффи представил обеспокоенного мужчину как местного детектива, который при виде блеска в глазах Тамма занервничал еще сильнее.
— Что-нибудь происходит? — зловещим тоном осведомился Тамм.
— Ведут себя тихо как мышки, — ответил детектив отеля. — Надеюсь, не будет никаких неприятностей, инспектор?
— Должно быть, они пошли в постель, — сказал сержант.
Лицо гостиничного детектива приобрело шокированное выражение.
— Мы такого не допускаем.
— Из этих апартаментов есть другой выход? — спросил Тамм.
— Только эта дверь и пожарная лестница, — ответил Даффи. — Но за ней наблюдают снизу. И на крыше тоже дежурит человек, на всякий случай.
— По-моему, это едва ли необходимо, — возразил Бруно. Казалось, ему не по себе. — Едва ли они попытаются сбежать.
— Кто знает? — сухо отозвался инспектор. — Все готово, ребята? — Он окинул взглядом коридор — там никого не было, кроме его людей и детектива отеля; двое мужчин подошли к соседней двери. Без лишних предисловий Тамм постучал по панели.
Из апартаментов не донеслось ни звука. Тамм приложил ухо к двери, прислушался и постучал громче. Детектив отеля открыл рот, чтобы протестовать, но закрыл его снова и начал нервно расхаживать по ковру.
Вскоре изнутри донеслось невнятное бормотание. Инспектор мрачно улыбнулся, ожидая продолжения. Последовали щелчок выключателя, шарканье ног и звук отодвигаемой задвижки. Тамм бросил предупреждающий взгляд на подчиненных. Дверь приоткрылась на два дюйма.
— Кто там? Что вам нужно? — послышался нервный голос Черри Браун.
Тамм вставил в щель свой огромный ботинок, надавил рукой на панель, и дверь нехотя поддалась. В прихожей стояла Черри Браун в кружевном шелковом пеньюаре и атласных шлепанцах на босу ногу.
При виде Тамма она вскрикнула и инстинктивно отшатнулась.
— Инспектор Тамм! В чем дело?
— Ни в чем особенном, — добродушно ответил Тамм, шаря глазами по гостиной апартаментов актрисы.
Комната была в беспорядке: на буфете стояли полупустая бутылка джина и почти пустая бутылка виски; на столе находились украшенная жемчугом дамская вечерняя сумочка, немытые стаканы и окурки сигарет; рядом валялся опрокинутый стул… Глаза женщины переместились с лица инспектора к двери и расширились при виде Бруно и молчаливых людей в коридоре.
Дверь в спальню была закрыта.
Актриса сумела восстановить природное самообладание — румянец вернулся на ее щеки, а рука пробежала по волосам.
— Подходящее время, чтобы беспокоить леди, — сердито сказала она. — Что у вас на уме, инспектор?
— Вы одна, сестричка? — осведомился Тамм.
— Не ваше собачье дело!
Усмехнувшись, Тамм направился к двери в спальню. Испуганно вскрикнув, актриса обогнала его и прижалась к двери спиной. Ее испанские глаза сверкали.
— Что за наглость! — крикнула она. — Где ваш ордер? Вы не имеете права…
Тамм положил руку на плечо женщины и отодвинул ее от двери, которая тут же открылась. Из спальни вышел Поллукс, моргая при ярком свете.
— Ладно, — заговорил он надтреснутым голосом. — Не надо сердиться. Что здесь происходит?
На нем была шелковая пижама; весь дневной лоск исчез напрочь: редкие волосы в беспорядке торчали на голове, остроконечные усы печально поникли, под выпуклыми глазами темнели мешки, лицо посерело.
Тряхнув головой, Черри Браун нашла на столе недокуренную сигарету, чиркнула спичкой, жадно затянулась и села, болтая ногами. Поллукс стоял молча, переминаясь с ноги на ногу, — казалось, он сознавал, какой жалкий вид являет собой.
Тамм переводил бесстрастный взгляд с одного на другую. Никто не произносил ни слова.
— Надеюсь, — нарушил молчание инспектор, — вы двое скажете мне, где были ночью?
Черри фыркнула:
— Надеюсь, вы скажете мне, почему так внезапно заинтересовались моими делами?
Тамм приблизил свою красную физиономию к ее лицу.
— Слушайте внимательно, сестренка, — спокойно сказал он. — Мы с вами отлично поладим, если вы не начнете разыгрывать леди с Парк-авеню. Но если вы попробуете взбрыкнуть, я переломаю все кости в вашем хорошеньком теле. Отвечайте на вопрос!
Черри нервно хихикнула:
— Ну… после шоу Поллукс встретил меня, и мы… отправились сюда.
— Вздор! — отрезал Тамм. Бруно заметил, что Поллукс хмурится, пытаясь просигнализировать женщине поверх плеча Тамма. — Вы явились сюда в половине третьего. Где вы были до того?
— Из-за чего вы кипятитесь? Я же не сказала, что мы отправились из театра прямо в отель. Сначала мы зашли в бар на 45-й улице.
— А вы, случайно, не были на уихокенском пароме незадолго до полуночи?
Поллукс застонал.
— И вы тоже там были! — рявкнул Тамм. — Вас обоих видели высаживающимися на стороне Джерси.
Черри и Поллукс с отчаянием посмотрели друг на друга.
— Ну и что в этом дурного? — осведомилась актриса.
— Очень много. Куда вы направлялись?
— Просто прокатились на пароме.
— Господи! — с отвращением произнес Тамм. — Неужели вы настолько глупы, что ожидаете, будто я этому поверю? — Он топнул ногой. — Меня уже тошнит от вранья! Вы были на пароме и сошли в Джерси, потому что следовали за де Виттом и его спутниками!
— Лучше сказать им правду, Черри, — пробормотал Поллукс. — Это единственный выход.
Она бросила на него презрительный взгляд:
— Чего ты струсил? Мы ведь ничего плохого не делали, верно? У них ничего нет против нас!
— Но, Черри… — Поллукс развел руками.
Тамм не мешал им препираться. Посмотрев на лежащую на столе украшенную жемчугом сумочку, он подобрал ее и задумчиво взвесил в руке… Перебранка прекратилась будто по волшебству. Черри, как завороженная, наблюдала за массивной рукой инспектора.
— Дайте мне сумочку, — с трудом вымолвила она.
— Что-то она больно тяжелая, — усмехнулся Тамм. — Весит почти тонну. Любопытно…
Черри вскрикнула, когда пальцы инспектора ловко открыли сумочку и залезли внутрь. Поллукс побледнел и шагнул вперед. Бруно отошел от стены и встал рядом с Таммом.
Пальцы инспектора извлекли мелкокалиберный револьвер с инкрустированной жемчугом рукояткой. Тамм быстро обследовал его содержимое. Три камеры были полны. Обернув карандаш носовым платком, он сунул его в дуло. Платок остался чистым.
Инспектор поднес оружие к носу, понюхал, потом покачал головой и бросил револьвер на стол.
— У меня есть разрешение, — заявила актриса, облизывая губы.
— Давайте-ка посмотрим на него.
Подойдя к буфету, она открыла ящик и вернулась к столу. Тамм прочитал разрешение и вернул его ей. Женщина снова села.
— Итак, — обратился Тамм к Поллуксу, — вы следовали за кампанией де Витта. Зачем?
— Я… я не знаю, о чем вы говорите.
Глаза Тамма устремились на револьвер.
— Но вы знаете, что это оружие плохо выглядит для малютки Черри, верно?
Актриса судорожно глотнула:
— Что вы имеете в виду?
— Этой ночью Джона де Витта застрелили в пригородном поезде на западном берегу, — впервые заговорил Бруно.
Черри и Поллукс с ужасом посмотрели друг на друга.
— Кто это сделал? — прошептала женщина.
— А вы не знаете?
Полные губы Черри задрожали. Поллукс удивил Тамма и Бруно, сделав первый решительный шаг: подскочил к столу, прежде чем Тамм успел пошевелиться, и схватил револьвер. Бруно прыгнул в сторону. Рука Тамма метнулась к карману брюк. Актриса взвизгнула. Но Поллукс не пытался стрелять — он держал оружие за дуло, и рука Тамма задержалась у кармана.
— Смотрите, — быстро сказал Поллукс и протянул револьвер инспектору. — Патроны холостые!
Тамм взял оружие.
— Действительно холостые, — пробормотал он.
Бруно заметил, что Черри Браун смотрит на Поллукса так, словно видит его впервые.
— Я перезарядил револьвер холостыми патронами на прошлой неделе тайком от Черри, — продолжал Поллукс. — Мне не нравилось, что она носит заряженное оружие. Женщины беспечны с такими вещами.
— Почему здесь только три патрона, Поллукс? — спросил Бруно. — В одной из пустых камер вполне мог быть боевой патрон.
— Говорю вам, его там не было! — крикнул Поллукс. — Сам не знаю, почему я не перезарядил револьвер целиком. И вообще, нас не было сегодня ночью в этом поезде. Мы вернулись в Нью-Йорк следующим паромом. Правда, Черри?
Она молча кивнула.
Тамм снова подобрал сумочку.
— Вы купили билеты на поезд?
— Нет. Мы даже не подходили ни к кассе, ни к поезду.
— Но вы следовали за компанией де Витта?
Левое веко Поллукса начало комично подергиваться, но он упорно молчал. Женщина уставилась на ковер.
Тамм вошел в темную спальню, вышел с пустыми руками и начал обыскивать гостиную. Наконец он повернулся к остальным спиной и направился к двери.
— Оставайтесь все время на связи, — предупредил Бруно. — Никаких штучек. — И он последовал за Таммом в коридор.
Ожидающие детективы вопросительно смотрели на инспектора и прокурора. Но Тамм покачал головой и зашагал к лифтам. Бруно устало плелся следом.
— Почему вы не забрали револьвер? — спросил он.
Тамм нажал кнопку вызова.
— И что бы это нам дало? — мрачно отозвался он. Детектив отеля держался позади, всем своим видом выражая смятение. Сержант Даффи отодвинул его в сторону. — Ровным счетом ничего. Доктор Шиллинг сказал, что рана была нанесена пулей 38-го калибра. А это оружие 22-го калибра.
Небо на востоке начинало светлеть. Полицейский автомобиль мчался по нью-йоркским улицам, темным и пустынным, как горные тропы, лишь изредка попадая под лучи фар встречных машин.
Майкл Коллинз жил в многоквартирном доме на Западной 78-й улице. Когда автомобиль подъехал к тротуару, из тени здания шагнула человеческая фигура. Тамм быстро вышел из машины, за ним последовали Бруно и детективы.
— Он все еще наверху, шеф, — сообщил подошедший мужчина. — Не выходил из дому с тех пор, как вернулся.
Тамм кивнул, и группа прибывших вошла в подъезд. Старик в униформе, сидящий за столиком портье, уставился на них. Разбудив сонного лифтера, они поднялись на восьмой этаж.
В коридоре появился еще один детектив и многозначительно указал на дверь. Бруно посмотрел на часы.
— Все готовы? — негромко осведомился Тамм. — Он может начать буйствовать.
Подойдя к двери, инспектор нажал кнопку звонка. Внутри послышалось шарканье ног, а потом хриплый мужской голос:
— Кто там?
— Полиция! — рявкнул Тамм. — Открывайте!
— Вы никогда не возьмете меня живым, черт бы вас побрал! — сдавленно крикнул человек за дверью. Снова раздалось шарканье, а затем револьверный выстрел, похожий на треск сломанной ветки, и звук упавшего тела.
Тамм шагнул назад, набрал воздух в легкие и атаковал дверь, но она оказалась крепкой. Сержант Даффи и один из детективов пришли на помощь инспектору. После четвертого совместного удара дверь с треском поддалась, и они ворвались в длинный темный коридор, оканчивающийся дверью в освещенную комнату.
На пороге, между коридором и комнатой, лежал облаченный в пижаму Майкл Коллинз, сжимая в правой руке черный, еще дымящийся револьвер.
Тамм устремился вперед, громко топая по паркету. Опустившись на колени возле Коллинза, он приложил ухо к его груди.
— Еще жив! — крикнул инспектор. — Несите его в комнату!
Подняв обмякшее тело, полицейские отнесли его в гостиную и опустили на диван. Лицо Коллинза выглядело ужасно: глаза были закрыты, губы втянуты, он тяжело и судорожно дышал. Правая сторона лица была покрыта кровью, стекающей на плечо и расплывающейся по пижамной куртке. Пальцы Тамма коснулись раны и тут же окрасились в алый цвет.
— Пуля даже не пробила его слоновий череп, — проворчал он. — Только скользнула по голове. Очевидно, он потерял сознание от шока. Кто-нибудь, приведите врача… Ну, Бруно, похоже, это конец.
Один из детективов выбежал в коридор. Тамм тремя шагами пересек комнату и подобрал оружие.
— Так и есть, 38-й калибр, — с удовлетворением сказал он. Потом его лицо вытянулось. — Но из него сделан только один выстрел, которым Коллинз пытался убить себя. Интересно, куда угодила пуля?
— Прямо в стену, — отозвался детектив, указывая на дыру в штукатурке.
— Он мчался в гостиную, выстрелил на бегу и упал на пороге, — заметил Бруно.
Тамм извлек расплющенную пулю, мрачно посмотрел на нее и сунул в карман, потом аккуратно завернул револьвер в носовой платок и передал его детективу. В общем коридоре восьмого этажа послышался шум. Повернувшись, они увидели группу скудно одетых людей, испуганно заглядывающих в квартиру.
Детектив, которого послали за врачом, пробился сквозь толпу вместе с мужчиной в пижаме и халате, с черным саквояжем в руке.
— Вы врач? — осведомился Тамм.
— Да. Я живу в этом доме. Что произошло?
Он не замечал неподвижную фигуру на диване, пока детективы не отошли в сторону. Без лишних слов врач опустился на колени.
— Теплой воды, — потребовал он вскоре.
Детектив бросился исполнять просьбу и вскоре вернулся, неся кастрюлю с теплой водой. Через пять минут врач поднялся.
— Просто глубокая царапина. Вскоре он очнется. — Доктор продезинфицировал рану и побрил левую сторону головы, потом зашил края раны и сделал перевязку. — Скоро ему понадобится дополнительный уход, но пока этого достаточно. Он уже приходит в себя — у него будет сильная головная боль.
Послышался хриплый стон, и Коллинз открыл глаза, которые наполнились слезами, когда взгляд их стал осмысленным.
— С ним все будет в порядке, — равнодушно сказал врач, закрывая саквояж.
Он вышел, а детектив, подняв Коллинза под мышками, придал ему сидячее положение и подложил под шею подушку. Коллинз снова застонал, поднес руку к голове и беспомощно опустил ее, нащупав повязку.
— Коллинз, — заговорил инспектор, садясь рядом с раненым, — почему вы пытались покончить с собой?
Коллинз облизнул губы сухим языком. С покрытой засохшей кровью правой стороной лица он являл собой гротескное зрелище.
— Воды, — пробормотал он.
Тамм подал знак, детектив принес стакан воды и поддерживал голову ирландца, пока тот жадно пил.
— Ну, Коллинз? — повторил инспектор.
— Вы все-таки добрались до меня, — пропыхтел Коллинз. — Я все равно пропал…
— Значит, вы признаете это?
Коллинз кивнул, затем внезапно поднял голову — его взгляд вновь стал воинственным.
— Признаю что?
Тамм коротко усмехнулся:
— Только не разыгрывайте из себя невинную жертву, Коллинз. Вы отлично знаете что. То, что вы убили Джона де Витта!
— Я убил… — недоуменно начал Коллинз, затем его тело изогнулось в попытке выпрямиться и снова откинулось на подушки под нажимом руки Тамма. — О чем вы, черт возьми? Я убил де Витта? Да я вообще не знал, что он мертв! Вы спятили? Или это подтасовка?
Тамм выглядел озадаченным. Бруно пошевелился, и глаза Коллинза устремились на него.
— Отрицать бесполезно, Коллинз, — заговорил окружной прокурор. — Когда вы услышали, что за вами пришла полиция, то крикнули: «Вы никогда не возьмете меня живым!» — и попытались убить себя. Разве это последние слова невиновного? А только что вы сказали: «Вы все-таки добрались до меня». Разве это не признание вины? Лгать бессмысленно — вы вели себя как виновный.
— Но я не убивал де Витта!
— Тогда почему вы ожидали прибытия полиции? Почему пытались покончить с собой? — резко осведомился Тамм.
— Потому что… — Коллинз закусил губу крепкими зубами и уставился на Бруно. — Это мое дело, — мрачно произнес он. — Но об убийстве я ничего не знаю. Когда я последний раз видел де Витта, он был жив и невредим… — Судорога боли исказила массивные черты ирландца, и он стиснул голову руками.
— Значит, вы признаете, что видели де Витта этой ночью?
— Конечно, видел. При многих свидетелях. Я видел его в поезде. Его убили там?
— Перестаньте увиливать, — приказал Тамм. — Как вы оказались в поезде на Ньюборо?
— Я признаю, что весь вечер следовал за де Виттом. Когда он с компанией покинул «Ритц», я проследил за ними до станции. Я уже давно пытался повидаться с ним, даже когда он сидел за решеткой. Потом я купил билет и сел в вагон. Как только поезд тронулся, я подошел к де Витту — он сидел со своим адвокатом Бруксом, Эйхерном и еще одним мужчиной — и обратился к нему…
— Это мы знаем, — прервал инспектор. — Что случилось после того, как вы с ним вышли в тамбур?
— Я просил его возместить мне потерю на бирже из-за ложного совета Лонгстрита. Ведь фирма принадлежала де Витту, и он за это отвечал. Я… мне были срочно нужны деньги. Но де Витт не стал и слушать. Он был тверд, как сталь. — В голосе Коллинза послышался едва сдерживаемый гнев. — Я почти на коленях умолял его, но бесполезно.
— Где вы стояли?
— Мы перешли в тамбур темного вагона… Потом я решил сойти с поезда. Мы подъехали к станции Риджфилд-парк, и поезд остановился. Я открыл дверь, ведущую на полотно, и спрыгнул. Узнав, что поезда до Нью-Йорка не будет всю ночь, я нашел такси и приехал сюда.
Он откинулся на подушку, тяжело дыша.
— Де Витт все еще стоял в тамбуре, когда вы спрыгнули? — спросил Тамм.
— Да. Он наблюдал за мной, будь проклята его душа!.. — Коллинз закусил губу. — Я… я был сердит на него, но не настолько, чтобы совершить убийство…
— И вы ожидаете, что мы этому поверим?
— Говорю вам, я его не убивал! — Голос Коллинза перешел в крик. — Когда я стоял на рельсах и закрывал дверь, я видел, как он вытер лоб платком, открыл дверь темного вагона и шагнул туда.
— Вы видели, как он сел?
— Нет, меня тогда уже не было в поезде.
— Почему вы не прошли через освещенный вагон и не вышли через дверь впереди, которую открыл кондуктор?
— У меня не было времени. Поезд уже остановился.
— Значит, вы были сердиты на де Витта, — продолжал Тамм. — Вы ссорились?
— А вы как думаете? — огрызнулся Коллинз. — Я был вне себя и сказал ему, что о нем думаю. Де Витт тоже разозлился — вероятно, он пошел в темный вагон, чтобы остыть.
— У вас был при себе револьвер?
— Нет.
— И вы не входили в темный вагон?
— Да нет же! — крикнул ирландец.
— Вы сказали, что купили билет на вокзале. Давайте взглянем на него.
— Он в моем пальто в стенном шкафу коридора.
Сержант Даффи направился к шкафу, пошарил в пальто и вернулся с кусочком картона.
Тамм и Бруно обследовали его. Это был одиночный непрокомпостированный билет от Уихокена до Уэст-Инглвуда.
— Почему его не забрал контролер? — осведомился Тамм.
— Он еще не подходил к нам, когда я сошел с поезда.
— О'кей. — Тамм встал, потянулся и зевнул. Коллинз выпрямился на диване — к нему отчасти вернулись силы — и стал рыться в пижамной куртке, ища сигарету. — Ну, Коллинз, пока это все. Как вы себя чувствуете?
— Немного лучше, — буркнул Коллинз. — Только голова адски болит.
— Рад, что вам лучше, — искренне сказал Тамм. — Значит, нам не придется вызывать скорую помощь.
— Скорую помощь?
— Конечно. Вставайте и одевайтесь. Вы поедете с нами в управление.
Сигарета выпала изо рта Коллинза.
— Вы… вы арестовываете меня за убийство? Я не делал этого, инспектор. Клянусь Богом.
— Чепуха. Никто вас не арестовывает. — Тамм подмигнул Бруно. — Мы просто задерживаем вас как важного свидетеля.
Мистер Друри Лейн шагал через Бэттери-парк, энергично размахивая тростью и вдыхая терпкий соленый воздух. Капюшон плыл за его спиной, как черная туча. Утреннее солнце приятно согревало лицо. Он задержался у стены Батареи, наблюдая за чайками, клюющими с маслянистой водной поверхности апельсиновые корки. На волнах покачивался отплывающий лайнер. С Гудзона донесся гудок экскурсионного катера. Ветер крепчал. Друри Лейн накинул капюшон на голову, посмотрел на часы, повернулся и направился к Бэттери-Плейс.
Спустя десять минут он уже сидел в аскетичной комнате, улыбаясь через стол маленькому смуглому человечку с живыми черными глазами, аккуратными усиками и свежим цветком в петлице.
— Такую честь наше скромное консульство едва ли заслуживает, мистер Лейн, — говорил Хуан Ахос на безупречном английском. — Я помню вас с тех времен, когда еще был молодым атташе…
— Очень любезно с вашей стороны, сеньор Ахос, — прервал дипломата Лейн. — Но вы только что вернулись из отпуска и, несомненно, можете уделить мне всего несколько минут. Я здесь в не совсем обычном качестве. Возможно, вы слышали о серии убийств в этом городе и поблизости от него, когда были в Уругвае?
— Убийств, мистер Лейн?
— Да. Произошло три убийства, если можно так сказать, весьма интересного свойства. Я неофициально помогаю расследованию, которое ведет окружная прокуратура. Мне удалось получить информацию, которая может оказаться важной. У меня есть причины полагать, что вы в состоянии помочь мне.
— Всем, что в моих силах, мистер Лейн, — улыбнулся Ахос.
— Вы когда-нибудь слышали имя уругвайца Фелипе Макинчао?
Глаза маленького консула блеснули.
— Наши грехи возвращаются к нам, — беспечно произнес он. — Итак, мистер Лейн, вас интересует Макинчао.
— То, как вы познакомились, и все, что вы сочтете интересным.
Ахос развел руками:
— Я расскажу вам всю историю, мистер Лейн, а вы судите сами, что в ней важно для вашего расследования… Фелипе Макинчао очень ценный и доверенный сотрудник уругвайского министерства юстиции.
Лейн поднял брови.
— Несколько месяцев назад уругвайская полиция направила Макинчао в Нью-Йорк по следу преступника, бежавшего из тюрьмы в Монтевидео, которого звали Мартин Стоупс.
— Мартин Стоупс… — повторил Друри Лейн. — Вы необычайно заинтриговали меня, сеньор Ахос. Каким образом человек с англосаксонской фамилией Стоупс оказался в уругвайской тюрьме?
— Я сам, — ответил Ахос, нюхая цветок в петлице, — знаком с этим делом только через Макинчао. Он привез с собой подробное досье.
— Продолжайте, сэр.
— В 1912 году молодой старатель Мартин Стоупс, обладающий солидным геологическим и техническим образованием, был приговорен уругвайским судом к пожизненному заключению за убийство своей молодой жены, урожденной бразильянки. Стоупса осудили на основании неопровержимых свидетельств трех его партнеров. Они вместе разрабатывали прииск, куда нужно было долго добираться по реке через джунгли. Партнеры заявили на суде, что видели сам момент убийства, поэтому были вынуждены схватить и связать Стоупса, дабы доставить его в столицу. Вместе с ним они привезли тело убитой женщины в ужасном состоянии из-за действия жаркого климата, а также двухлетнюю дочь Стоупса. Было предъявлено и оружие — мачете. Стоупс не протестовал. Он казался впавшим в ступор и неспособным защищаться. Его осудили и отправили в тюрьму. Ребенка суд поместил в монастырь, находящийся в Монтевидео. Стоупс оказался примерным заключенным. Постепенно он пришел в себя, вроде бы примирился с приговором и не доставлял хлопот надзирателям. С другими заключенными он почти не общался.
— На процессе стал ясен мотив преступления? — спросил Лейн.
— Как ни странно, нет. Трое партнеров предполагали, что убийство произошло во время ссоры, — они услышали крики, вбежали в хижину и увидели, как Стоупс рассек женщине череп мачете. По их словам, он был очень вспыльчив.
— Пожалуйста, продолжайте.
Ахос вздохнул:
— На двенадцатом году заключения Ахос удивил тюремщиков, совершив дерзкий побег, который явно планировался в течение многих лет. Хотите знать подробности?
— Это едва ли необходимо, сеньор.
— Он исчез, как будто его поглотила земля. Обыскали весь южноамериканский континент, но не обнаружили никаких его следов. Было решено, что Стоупс отправился в джунгли и, вероятно, погиб там…
— На этом история Стоупса не заканчивается?
— Нет. Согласно официальным данным, три его партнера продали богатый прииск во время Великой войны[61]. На прииске добывали марганец очень высокого качества, а во время войны марганец был необходим для производства боеприпасов. Продажа сделала их богатыми людьми, и они вернулись в Соединенные Штаты.
— Вернулись, сеньор Ахос? — со странной интонацией переспросил Лейн. — Они были американцами?
— Господи, я забыл назвать вам имена партнеров! Их звали Харли Лонгстрит, Джон де Витт и… дайте подумать…
— Минутку, сэр. — Глаза Лейна блеснули. — Вам известно, что двое из недавно убитых здесь людей были партнерами фирмы «Де Витт и Лонгстрит»?
Ахос выпучил черные глаза.
—
— Что вы имеете в виду? — быстро спросил Лейн.
Консул развел руками.
— В июле этого года уругвайская полиция получила анонимное письмо из Нью-Йорка, отправленное, как признал позже де Витт, им самим. В письме сообщалось, что беглый заключенный Стоупс находится в Нью-Йорке, и предлагалось это расследовать. Хотя к тому времени у нас сменилось правительство, после просмотра архивов были приняты срочные меры, и дело поручили Макинчао. Подозревая, что только кто-либо из бывших партнеров Стоупса мог отправить в Уругвай подобную информацию, Макинчао начал розыски и узнал, что Лонгстрит и де Витт живут в Нью-Йорке и даже занимают там видное положение. Отыскать следы Уильяма Крокетта, третьего партнера по прииску, ему не удалось. Крокетт исчез после возвращения триумвирата в Северную Америку либо в результате ссоры, либо желая свободно распоряжаться своим богатством. Возможно, была и другая причина. Разумеется, все это лишь догадки.
— Итак, Макинчао познакомился с де Виттом и Лонгстритом, — подсказал Лейн.
— Совершенно верно. Он сообщил де Витту имеющуюся у него информацию и предъявил письмо. После некоторого колебания де Витт признался в своем авторстве. Он пригласил Макинчао пожить в его доме и использовать его в качестве штаб-квартиры. Естественно, Макинчао прежде всего спросил, откуда де Витту известно о пребывании Стоупса в Нью-Йорке. Де Витт показал агенту письмо, подписанное Стоупсом, где содержались угрозы его жизни…
— Одну минуту. — Друри Лейн достал бумажник и вынул письмо, которое нашел в библиотечном сейфе де Витта. Он протянул его Ахосу. — Это то самое письмо?
Консул кивнул:
— Да. Макинчао прислал мне фотокопию, а оригинал вернул де Витту. Де Витт, Лонгстрит и наш агент часто совещались в Уэст-Инглвуде. Разумеется, Макинчао намеревался заручиться сотрудничеством американской полиции, так как не мог действовать в одиночку. Но оба партнера умоляли его не обращаться в полицию, так как тогда история неминуемо попадет в газеты и станет известно об их более чем скромном прошлом, а также о судебном процессе… Не зная, что делать; Макинчао посоветовался со мной, и мы решили, учитывая нынешнее положение партнеров, согласиться на их просьбу. Оба заявили, что уже в течение пяти лет получали подобные письма, отправленные в Нью-Йорке. Они рвали их, но последнее письмо, которое было еще более угрожающим, напугало де Витта, и он его сохранил. Короче говоря, Макинчао потратил месяц на тщетные поиски, доложил о неудаче мне и партнерам и вернулся в Уругвай.
Лейн задумался.
— И никаких следов Крокетта так и не нашли?
— Макинчао узнал от де Витта, что Крокетт расстался с партнерами, покинув Уругвай и не дав никаких объяснений. Иногда они получали о нем известия, в основном из Канады, хотя оба утверждали, что не поддерживали с ним связь уже шесть лет.
— Конечно, в этом мы можем полагаться только на слова двух мертвецов, — пробормотал Лейн. — Мистер Ахос, в архивах имеются сведения о судьбе маленькой дочери Стоупса?
Консул покачал головой;
— Только до определенного этапа. Известно, что она уехала или была увезена из монастыря в Монтевидео в возрасте шести лет. С тех пор о ней ничего не слышали.
Друри Лейн со вздохом поднялся:
— Сегодня вы оказали важную услугу правосудию, сеньор.
Ахос усмехнулся, сверкнув белыми зубами:
— Очень рад, мистер Лейн.
— Но вы могли бы оказать ему еще большую услугу, — продолжал актер, поправляя капюшон. — Попросите у вашего правительства фотографию отпечатков пальцев Стоупса и его лица, если сохранился снимок, а также полное описание внешности. Меня интересует и Уильям Крокетт, поэтому если вы добудете аналогичную информацию, касающуюся этого джентльмена…
— Будет сделано немедленно.
— Надеюсь, ваша маленькая предприимчивая нация располагает современным научно-техническим оборудованием? — улыбнулся Лейн, направляясь к двери.
Ахос выглядел шокированным.
— Естественно! Фотографии будут пересланы с помощью первоклассного оборудования.
— Лучшего нельзя и пожелать. — Отвесив поклон, мистер Друри Лейн вышел на улицу и зашагал к Батарее.
Куоси проводил инспектора Тамма через извилистые коридоры к скрытому в стене лифту, который с космической скоростью поднял их к маленькой площадке, наверху главной башни «Гамлета». Тамм последовал за Куоси по каменным ступенькам, напоминающим древнюю лестницу лондонского Тауэра, к окованной железом дубовой двери. Куоси не без труда справился с тяжелыми засовами и с громким вздохом распахнул дверь, и они шагнули на окаймленную каменными зубцами крышу башни.
Мистер Друри Лейн, почти обнаженный, лежал на медвежьей шкуре, прикрывая рукой глаза от яркого солнца.
Инспектор Тамм застыл как вкопанный, а Куоси усмехнулся про себя. Инспектор не мог скрыть изумления при виде бронзовой мускулистой фигуры актера. Седые волосы на голове чудовищно диссонировали с гладким молодым телом.
Белая набедренная повязка была единственной уступкой скромности. Смуглые ноги были обнажены, но рядом на ковре виднелась пара мокасинов. Сбоку стоял шезлонг.
Тамм печально покачал головой, кутаясь в пальто. Октябрьский воздух был холодным, а на вершине башни дул сильный ветер. Инспектор шагнул к распростертому телу, абсолютно не тронутому гусиной кожей.
Интуиция — а может, упавшая на него тень Тамма — побудила Лейна открыть глаза.
— Инспектор! — Актер быстро сел, обхватив руками стройные ноги. — Какой приятный сюрприз. Прошу простить мне неформальное облачение. Садитесь в шезлонг. Если, конечно, вы не предпочитаете сбросить одежду и присоединиться ко мне на медвежьей шкуре…
— Нет, спасибо, — поспешно сказал Тамм, опускаясь в шезлонг. — При таком ветре? Благодарю покорно. — Он усмехнулся. — Полагаю, это не мое дело, но сколько вам лет, мистер Лейн?
Глаза актера прищурились на солнце.
— Шестьдесят.
Тамм покачал головой.
— А мне пятьдесят четыре. Даю вам слово, мистер Лейн, я бы покраснел от стыда, если бы вы увидели мое тело. По сравнению с вами я дряблый старик.
— Возможно, у вас не было времени заботиться о своем теле, инспектор, — лениво произнес Лейн. — А у меня есть и время, и возможность. Здесь, — он обвел рукой игрушечную панораму, — я могу делать что хочу. Единственная причина, по которой я декорирую мои чресла в стиле Махатмы Ганди, состоит в том, что старый Куоси изрядный ханжа и был бы невероятно шокирован, если бы я не скрыл… э-э-э… более интимные элементы моей наготы. Бедняга Куоси! Уже двадцать лет я пытаюсь убедить его присоединиться ко мне в этих солнечных оргиях. Но он слишком стар. Вряд ли он сам знает, сколько ему лет.
— Вы самый удивительный человек из всех, каких я когда-либо встречал! — воскликнул Тамм. — Шестьдесят лет… — Он вздохнул. — Ну, сэр, я пришел доложить вам о новом обороте дела.
— Полагаю, это связано с Коллинзом?
— Да. Очевидно, Бруно рассказал вам, что произошло, когда мы вломились в квартиру Коллинза в субботу под утро?
— Глупая, детская попытка самоубийства. Значит, вы его арестовали, инспектор?
— Еще как. — Тамм был мрачен. — Я чувствую себя необстрелянным новичком, — признался он. — Рассказываю вам о том, как мы бродим в потемках, а вы, вероятно, знаете все.
— Мой дорогой инспектор, в течение долгого времени вы испытывали антагонизм в отношении меня. Вы чувствовали, что я претендую на положение, которого не заслуживаю. Вполне естественно. Вы все еще не знаете, вызвано ли мое молчание необходимостью или притворством, но тем не менее обрели веру в меня. Это делает вам честь. Теперь мы вместе будем расхлебывать создавшуюся неразбериху, пока дело не прояснится окончательно.
— Если это когда-нибудь произойдет, — угрюмо отозвался Тамм. — Что касается Коллинза, мы покопались в его прошлом и поняли, почему он так стремился возместить убытки на бирже. Он растратил в своем налоговом ведомстве государственные деньги!
— Неужели?
— Да. Не меньше сотни тысяч. Это не цыплячий корм, мистер Лейн. Очевидно, он «заимствовал» деньги штата, чтобы играть на бирже, но проигрывал все больше и больше и израсходовал последние пятьдесят штук на акции «Интернэшнл Металс» по совету Лонгстрита, пытаясь таким образом возместить предыдущие потери и покрыть растрату. Похоже, его начали подозревать, и начальство потихоньку приступило к изучению бухгалтерских книг.
— Каким же образом он избегал прямого расследования, инспектор?
Тамм поджал губы:
— Фальсифицировал данные, оттягивая разоблачение на месяцы. К тому же он использовал политическое влияние. Но в конце концов его приперли к стене.
— Какая интересная информация о человеческом характере, — пробормотал Лейн. — Коллинз обладает сильной волей, страстным холерическим темпераментом, его жизнь, вероятно, представляет собой последовательность мощных, сокрушительных импульсов, а карьера усеяна политическими трупами противников… и этот человек умоляет, стоя на коленях, как рассказывал мне Бруно! Он полностью сломлен, деморализован и уже искупает вину перед обществом за свое преступление.
Тамм не казался впечатленным.
— Может быть. Как бы то ни было, у нас против него сильные косвенные улики. Мотив? Достаточно веский и против Лонгстрита, и против де Витта. Мстя за то, что он считал обманом, Коллинз убивает Лонгстрита, а когда, доведенный до отчаяния, слышит отказ де Витта возместить ущерб, понесенный по вине Лонгстрита, убивает и де Витта. Обстоятельства благоприятствовали ему в обоих случаях и не противоречат возможности убийства им и Вуда. Он запросто мог быть одним из пассажиров парома, которые ускользнули, когда «Мохок» подошел к причалу. Мы проверяем его передвижения той ночью, и алиби у него нет. На суде Бруно может привести в качестве доказательства поведение Коллинза, когда мы вломились к нему — его крики, попытку самоубийства…
— Не сомневаюсь, что ораторское мастерство окружного прокурора убедит присяжных в виновности Коллинза, — с улыбкой заметил Лейн. — Но задумывались ли вы, инспектор, о возможности, что Коллинз, услышав в пять утра, что у его двери полиция, пришел к выводу, что его растрата разоблачена и его арестуют за хищение в особо крупных размерах? Учитывая его душевное состояние, это объяснило бы попытку самоубийства и заявление, что вам никогда не взять его живым.
Тамм почесал голову:
— Именно это сказал Коллинз, когда мы сегодня утром предъявили ему обвинение в растрате. Как вы догадались?
— Фи, инспектор, это очевидно даже ребенку.
— Похоже, вы считаете, что Коллинз говорит правду, — уныло произнес Тамм. — Вы не верите, что он убийца, не так ли? Откровенно говоря, Бруно прислал меня узнать ваше мнение. Мы хотим предъявить ему обвинение в убийстве, но Бруно уже раз обжегся и не хочет повторять этот опыт.
— Инспектор Тамм, — сказал Друри Лейн, поднявшись на босые ноги и выпятив загорелую грудь, — Бруно не удастся добиться осуждения Коллинза за убийство де Витта.
— Так я и думал, что вы это скажете. — Тамм сжал кулак и мрачно уставился на него. — Но войдите в наше положение. Вы читали газеты? Видели насмешки по поводу нашей неудачи с обвинением де Витта? Они об этом не забыли и связали это с его убийством, так что мы боимся показаться перед репортерами. Между нами говоря, на карту поставлена моя работа. Этим утром комиссар вызывал меня на ковер.
Лейн смотрел на поблескивающую вдалеке реку.
— Если бы я чувствовал, что это пойдет на пользу вам и Бруно, — мягко сказал он, — то, безусловно, сообщил бы вам все, что мне известно. Но игра входит в финальную стадию, инспектор, — вскоре мы услышим свисток. А что касается вашей работы, едва ли комиссар уволит вас, когда вы доставите ему убийцу в наручниках.
— Когда я…
— Да, инспектор. — Лейн прислонился обнаженным телом к каменному парапету. — А теперь расскажите мне, что еще нового.
Тамм ответил не сразу. Когда он заговорил, его голос звучал почти робко.
— Я не хочу давить на вас, мистер Лейн, но вы уже третий раз делаете уверенное заявление по поводу этих преступлений. Почему вы убеждены, что Коллинза не могут осудить?
— Это длинная история, инспектор, — улыбнулся Лейн. — С другой стороны, мы достигли этапа, когда пора доказывать свои слова. Думаю, я смогу сегодня же разнести ваше дело против Коллинза в пух и прах.
Тамм усмехнулся.
— Раз вы собираетесь заговорить, мистер Лейн, я уже чувствую себя лучше… Нового? Очень много. Док Шиллинг произвел вскрытие тела де Витта и извлек пулю. Она 38-го калибра, как он и думал с самого начала. Вторая новость разочаровывающая. Коль — прокурор округа Берген — не смог отследить пассажиров, которые сошли с поезда до обнаружения трупа. И ни его, ни нашим людям не удалось найти револьвер на путях или рядом. Поскольку Бруно считает, что де Витта застрелили из револьвера Коллинза, мы сделаем микрофотографический анализ пули из тела де Витта для сравнения с пулей из револьвера Коллинза. Хотя, даже если результаты не совпадут, это не доказывает невиновность Коллинза, так как он мог стрелять в де Витта из другого оружия. Бруно считает, что, если Коллинз воспользовался другим револьвером, он мог захватить его с собой в такси и выбросить в реку, пока автомобиль перевозили на пароме в Нью-Йорк.
— Любопытное совпадение, — пробормотал Лейн. — Продолжайте, инспектор.
— Водитель такси не знает, выходил ли Коллинз из машины на пароме или нет. Он заявил, что Коллинз сел к нему в автомобиль, когда поезд отходил от станции Риджфилд-парк.
Третий пункт и вовсе не новость. Мы не обнаружили ничего интересного в деловых и личных бумагах Лонгстрита.
Зато четвертый пункт чертовски интересен. Обследуя бумаги де Витта в его офисе, мы сделали замечательное открытие. Нашли погашенные чеки — по два в год за последние четырнадцать лет, — выписанные на имя Уильяма Крокетта.
Лейн не шевельнулся. Его серые глаза стали почти карими, когда он наблюдал за губами Тамма.
— Уильям Крокетт. Хм… Инспектор, вы щедрый поставщик новостей. На какие суммы были выписаны чеки, и через какие банки они обналичивались?
— Суммы были разные, но не меньше пятнадцати тысяч долларов. Все чеки обналичены в одном и том же банке — «Колониал траст» в Монреале, Канада.
— Канада? Все более и более интересно, инспектор. Чеки были фирменными, или на них имелась личная подпись де Витта?
— Вроде бы фирменными, но они подписаны де Виттом и Лонгстритом. Мы тоже об этом подумали — что, если де Витта шантажировали? Но в таком случае это касалось обоих партнеров. В офисе нет записей о причине полугодовых выплат — они были прибавлены поровну к личным расходам двух партнеров. С налогами тоже все в порядке — мы проверили.
— А вы занимались этим Крокеттом?
— Мистер Лейн! — с упреком сказал Тамм. — Канадцы, должно быть, думают, что мы спятили. Мы не давали им покоя с тех пор, как нашли чеки. Расследование в Монреале показало, что человек по имени Уильям Крокетт — конечно, каждый чек был подписан им…
— Одинаковым почерком?
— Абсолютно. Так вот, мы узнали, что этот Крокетт отсылал чеки в банк по почте из различных городов Канады и получал свои вклады тоже по почте. Очевидно, он тратил деньги сразу же. Банк не мог предоставить описание Крокетта или какие-либо данные о его местопребывании, кроме квитанций на чеки, отправленных на Главный почтамт в Монреале. И на почтамте мы не выяснили ничего. Никто не помнит, как давно пользовались упомянутым в квитанциях ящиком, хотя он был пуст, когда мы его обыскали. Мы снова отправились в офис «Де Витт и Лонгстрит» и узнали, что чеки отправляли по тому же почтовому адресу. Никто в офисе не знает, кто такой Уильям Крокетт, как он выглядит и почему получал чеки. Почтовый ящик оплачивался авансом на год — также по почте.
— Досадно, — пробормотал Лейн. — Могу представить, как были разочарованы вы и Бруно.
— Мы и теперь разочарованы не меньше, — буркнул инспектор. — Чем больше мы вникаем в дело, тем более таинственным оно становится. Дураку станет ясно, что этот парень Крокетт старался держаться в тени.
— Возможно, он держался в тени по требованию де Витта и Лонгстрита, а не по собственному желанию.
— Это идея! — воскликнул Тамм. — Мне такое не приходило в голову. Вся история с Крокеттом выглядит чертовски сомнительной. Может быть, это не имеет отношения к убийствам — так думает Бруно, и его мнение основано на многих прецедентах. Никогда не сталкивался с делом об убийстве, где бы не было множества ложных нитей. Хотя это может что-то значить… Если Крокетт шантажировал обоих партнеров, у нас есть мотив.
— Как вы согласуете это предположение, инспектор, — улыбнулся Лейн, — с историей о курице, несущей золотые яйца?
Тамм нахмурился.
— Признаю, что теория шантажа сомнительна. Во-первых, последний чек датирован прошлым июнем — значит, Крокетт получил свою полугодовую порцию. Зачем тогда ему убивать курицу, которая несет золотые яйца, как вы сказали? Тем более что последний чек был самым крупным.
— С другой стороны, инспектор, если следовать вашей теории шантажа, курица могла отказаться нестись. Предположим, де Витт и Лонгстрит информировали Крокетта, что после июньского чека выплат больше не будет?
— В этом что-то есть… Конечно, мы искали документы о переписке с Крокеттом, но их нигде не было. Это ничего не доказывает, так как они могли контактировать с ним, не оставляя следов.
Лейн покачал головой.
— Я не могу подписаться под теорией шантажа только на основании сообщенных вами фактов, инспектор. Почему суммы были разными? Шантажист обычно требует стандартных выплат.
— Это тоже имеет смысл, — согласился Тамм. — Июньский чек был на семнадцать тысяч восемьсот шестьдесят четыре доллара. Такую сумму не назовешь круглой.
Лейн улыбнулся. Бросив последний долгий взгляд на миниатюрную ленту Гудзона, поблескивающую сквозь верхушки деревьев внизу, он глубоко вздохнул и надел мокасины.
— Идемте вниз, инспектор. Мы достигли пункта, где «нельзя откладывать решенья». Следовательно, «да будут созданья чувств, родясь, созданьем рук»[63].
Они двинулись к лестнице. Тамм усмехнулся, глядя на обнаженную грудь хозяина дома:
— Клянусь Богом, мистер Лейн, никогда не думал, что на меня подействуют такие цитаты. У этого парня, Шекспира, котелок варил неплохо. Держу пари, это из «Гамлета».
— После вас, инспектор. — Они шагнули в тускло освещенную башню и начали спускаться по спиральной лестнице. Лейн улыбался в широкую спину Тамма. — Полагаю, вы сделали этот вывод на основании моей прискорбной привычки цитировать принца Датского. Но вы не правы, инспектор. Это из «Макбета».
Спустя десять минут двое мужчин сидели в библиотеке Лейна. Актер в сером халате, накинутом на обнаженное тело, изучал большую карту Нью-Джерси, покуда инспектор Тамм наблюдал за ним с озадаченным видом. Фигура дворецкого Лейна, принесшего рулет с вареньем, ростбиф и пудинг, скрылась в арке, окаймленной полками с книгами.
Отодвинув карту, Лейн повернулся к Тамму с удовлетворенной улыбкой:
— Пришло время, инспектор, начать странствие.
— Наконец-то!
— О нет, не последнее странствие — возможно, предпоследнее. Вам снова придется поверить мне на слово, инспектор. Боюсь, я начинаю сомневаться в собственных силах после убийства де Витта, которое я мог предвидеть, но не мог предотвратить… Как видите, я ищу для себя оправдания. Смерть де Витта… — Актер сделал паузу и пожал плечами. — Театральное чутье не позволяет мне испортить вам кульминацию. Следуйте моим советам, и, если судьба будет на нашей стороне, я предоставлю неопровержимое доказательство, которое до основания разрушит ваше дело против Коллинза. Естественно, это огорчит нашего доброго друга окружного прокурора, но мы должны защищать живых. Немедленно позвоните в соответствующие инстанции, инспектор, и прикажите, чтобы отряд полиции встретил нас сегодня в Уихокене как можно скорее. Среди них должны быть люди с черпательным аппаратом.
— С черпательным аппаратом? — На лице Тамма отразилось сомнение. — Чтобы вытаскивать что-то из воды? Тело?
— Я бы сказал, что ваши люди должны быть готовы к любой неожиданности… А, Куоси!
Гример в кожаном фартуке вошел в библиотеку с большим конвертом в руке. Под его неодобрительным взглядом — горбун разглядел наготу Лейна под халатом — Лейн взял конверт с консульской печатью.
— Сообщение из Уругвая, — весело сказал он ошеломленному Тамму. Вскрыв конверт, актер достал несколько фотоснимков и письмо, которое прочитал и бросил на стол.
Тамм не мог скрыть любопытство.
— Мне чудится, или это фотографии отпечатков пальцев, мистер Лейн?
Актер взмахнул фотоснимками:
— Это фотографии отпечатков необычайно интересного джентльмена по имени Мартин Стоупс.
— Прошу прощения, — извинился Тамм. — Я думал, это имеет отношение к делу.
— Самое прямое отношение, мой дорогой инспектор!
Тамм смотрел на Лейна, как кролик на удава. Он облизнул губы.
— Но… но к какому делу? К трем убийствам, которые мы расследуем? Господи, мистер Лейн, кто такой этот Мартин Стоупс?
Повинуясь импульсу, Лейн обнял широкие плечи Тамма:
— У меня перед вами преимущество, инспектор. Мне не следовало смеяться — это было невежливо… Мартин Стоупс — Икс, которого мы искали, человек, ответственный за то, что Харли Лонгстрит, Чарлз Вуд и Джон де Витт стерты с лица матушки-земли.
Тамм тряхнул головой и быстро заморгал:
— Мартин Стоупс — убийца Лонгстрита, Вуда и де Витта?.. Но мы никогда не слышали о нем! Его имя даже не фигурировало в деле!
— Что такое имя, инспектор? — Лейн положил фотографии в конверт. Тамм смотрел на них как на бесценные документы, инстинктивно скрючив пальцы. — Что такое имя? Дорогой инспектор, вы имели удовольствие лицезреть Мартина Стоупса множество раз!
После нескольких часов поисков инспектор Тамм выглядел подавленным. Его растущая вера в сверхъестественное могущество мистера Друри Лейна пока что себя не оправдывала. Маленькая группа, экипированная странными инструментами, напоминающими орудия испанской инквизиции, провела вторую половину дня, исследуя глубины речушек Нью-Джерси, которые пересекала западнобережная железная дорога. После каждой безрезультатной попытки с использованием черпательного аппарата лицо инспектора вытягивалось все сильнее. Лейн руководил чисто физическими аспектами процедуры, ограничиваясь указаниями на водные участки, где, по его мнению, мог находиться искомый предмет.
Уже почти стемнело, когда промокшая и усталая группа достигла речушки неподалеку от городка Богота. Людей отправили с поручениями, а магия властных полномочий Тамма обеспечила подкрепление. Вдоль железнодорожного полотна установили мощные прожекторы, направив их лучи на тихие воды.
Черпалка снова пришла в действие. Лейн и безутешный Тамм стояли рядом, наблюдая за движениями рабочих.
— Похоже на поиски иголки в стоге сена, — проворчал инспектор. — Нет никаких шансов найти это, мистер Лейн.
И в этот момент, как если бы пессимистическое заявление Тамма пробудило жалость в богах удачи, послышался крик одного из людей в лодке футах в двадцати от полотна. Луч прожектора тут же устремился к лодке. Черпалка извлекла обычный ассортимент слизи, тины, гравия и грязи, но на сей раз среди них что-то поблескивало.
С торжествующим возгласом Тамм быстро спустился по склону. За ним, не торопясь, следовал Лейн.
— Что там такое? — крикнул инспектор.
Лодка подплыла к нему, и грязная рука гребца подняла блестящий предмет. Взглянув на Лейна с благоговейным страхом, Тамм покачал головой и начал обследовать находку.
— Несомненно, 38-й калибр? — осведомился Лейн.
— Он самый, клянусь Богом! — воскликнул Тамм. — Нам повезло, ребята! Только одна пустая камера, и я готов держать пари, что, когда мы выстрелим из этого револьвера, следы на пуле совпадут с теми, которые были на пуле, извлеченной из тела де Витта!
Инспектор осторожно завернул мокрое оружие в носовой платок и положил в карман пальто.
— Пошли, ребята! — крикнул он утомленному экипажу. — Мы нашли то, что искали! Собирайте инструменты и едем домой!
Вместе с Лейном Тамм направился к одному из полицейских автомобилей, стоящих у полотна.
— Все ясно, сэр, — начал Тамм. — Мы нашли оружие того же калибра, какое использовали при убийстве де Витта, в речке, над которой проходил поезд той ночью. Судя по местоположению находки, убийца выбросил ее из вагона после совершения преступления.
— Есть и другой вариант, — возразил Лейн. — Убийца мог сойти с поезда в Боготе или перед ней, добраться пешком к реке и бросить в нее револьвер. Я всего лишь указываю на такую возможность, — быстро добавил он. — Ваша теория пока что выглядит более вероятной.
— Вы думаете обо всем, верно? Ну, в этом я с вами согласен…
Подойдя к полицейской машине, они прислонились к задней дверце.
— В любом случае, — заметил Лейн, — находка револьвера в этой реке исключает всякую возможность осуждения Коллинза.
— Вы имеете в виду, что теперь он вне подозрений?
— Точно подмечено, инспектор. Поезд прибыл на станцию Риджфилд-парк в половине первого. Коллинз сел в такси, когда поезд еще не скрылся из виду, что чрезвычайно важно. С этого момента его алиби подтверждает водитель такси, который вез его в противоположном ходу поезда направлении — в Нью-Йорк. Револьвер не могли выбросить из вагона в реку до 0.35 — времени, когда поезд шел по мосту. Даже если убийца шел к реке пешком, он не мог добраться туда раньше поезда. Но Коллинз никак не мог подойти или подъехать к реке, бросить в нее оружие и вернуться к станции Риджфилд-парк, прежде чем поезд скрылся из виду! От станции до реки около мили — это составляет две мили туда и обратно. Правда, не исключено, что револьвер бросили в воду значительно позже убийства, — при ординарных обстоятельствах Коллинз мог вернуться туда через несколько часов. Но обстоятельства были экстраординарными. Такси доставило Коллинза прямо к его нью-йоркской квартире, и с тех пор он находился под наблюдением.
— Вы кое-что упустили, мистер Лейн! — торжествующе воскликнул Тамм. — Конечно, вы правы в том, что Коллинз не мог сам бросить револьвер в реку. Но как насчет сообщника? Предположим, Коллинз убил де Витта, передал оружие сообщнику, велел ему бросить револьвер в реку через пять минут и сошел с поезда. Это было бы ловко придумано, мистер Лейн!
— Ну-ну, инспектор, не возбуждайтесь, — улыбнулся актер. — Пока что мы обсуждали юридические аспекты дела против Коллинза. Я не упустил возможность наличия сообщника. Но кто этот сообщник? Вы можете предъявить его суду? Что вы можете предложить присяжным, кроме теории? Нет, боюсь, что, учитывая новые доказательства, мистера Коллинза не могут осудить за убийство де Витта.
— Вы правы. — Тамм снова помрачнел. — Ни Бруно, ни я не имеем ни малейшего понятия о том, кем мог быть этот сообщник.
— Если он вообще существует, инспектор, — сухо сказал Лейн.
Группа поднялась с берега, и Тамм сел в автомобиль. Лейн последовал за ним, остальные заняли другую машину, и кортеж двинулся назад в Уихокен, везя черпательный аппарат в трейлере.
Тамм сидел, поглощенный своими мыслями, которые, судя по выражению лица, были весьма горькими. Друри Лейн расслабился, вытянув длинные ноги.
— Понимаете, инспектор, — продолжал он, — аргумент насчет сообщника слаб даже с психологической точки зрения.
Тамм издал стон.
— Давайте рассмотрим теорию, что Коллинз убил де Витта, передал оружие сообщнику и велел ему выбросить его в реку спустя пять минут после того, как Коллинз сойдет в Риджфилд-парке. Гипотеза основана исключительно на предположении, что Коллинз таким образом создавал себе железное алиби, — иными словами, что револьвер должны найти там, где поезд проезжал через пять минут после того, как Коллинз сошел с него и поехал в противоположном направлении.
Но у Коллинза не было бы никакого алиби, если бы револьвер не нашли в этом месте. Следовательно, если Коллинз спланировал ход событий, он должен был испытывать твердую уверенность, что револьвер найдут. Но мы обнаружили его в реке, где, если бы не милость Божья, он мог бы пролежать до второго пришествия. Как мы можем совместить теорию сфабрикованного алиби Коллинза с тем фактом, что были предприняты все возможные меры с целью помешать находке револьвера? Полагаю, вы скажете, — быстро добавил Лейн, хотя лицо Тамма не свидетельствовало о желании говорить, — что револьвер попал в воду случайно, что сообщник выбросил его из окна, надеясь, что оружие упадет возле железнодорожного полотна. Но если сообщник стремился к тому, чтобы револьвер нашли, с целью поддержать алиби Коллинза, стал бы он бросать его на расстоянии двадцати футов от поезда? Ведь мы обнаружили его в реке в двадцати футах от полотна. Нет, сообщник просто выбросил бы револьвер из окна туда, где его наверняка бы обнаружили — на рельсы или рядом с ними.
— Иными словами, — уныло произнес Тамм, — вы четко доказали, что преступник старался помешать находке оружия. Это действительно исключает Коллинза.
— То-то и оно, инспектор.
— Ну, — беспомощно вздохнул Тамм, — признаю себя побежденным. Каждый раз, когда мы с Бруно нацеливаемся на кого-то, думая, что он Икс, вы портите нам игру. Это уже становится привычкой. Теперь дело кажется мне еще более сложным, чем раньше.
— Напротив, — возразил мистер Друри Лейн, — мы уже приближаемся к концу.
Куоси стоял у телефона в своей мастерской в «Гамлете». Мистер Друри Лейн устроился в кресле неподалеку. За окнами сгущались тени, сквозь которые с трудом пробивалось солнце.
— Но, мистер Бруно, — говорил старый горбун своим скрипучим голосом, — так сказал мистер Лейн. Да, сэр… Да, сегодня в одиннадцать вечера вы должны встретиться здесь с мистером Лейном и привести с собой инспектора Тамма, а также нескольких полицейских… Минуту, пожалуйста. — Куоси прижал микрофон к костлявой груди. — Мистер Бруно хочет знать, должны ли полицейские быть в штатском и что все это означает, мистер Друри.
— Можете передать окружному прокурору, — отозвался Лейн, — что люди не должны быть в униформе и что нам предстоит маленькая экскурсия в Нью-Джерси. Скажите ему, что мы отправимся по западнобережной железной дороге в Уэст-Инглвуд с очень важной миссией, связанной с делом.
Куоси моргнул и повиновался.
Инспектор Тамм — вероятно, благодаря более близкому знакомству с хозяином дома — единственный из группы полицейских, собравшихся этим вечером в библиотеке «Гамлета», кто чувствовал себя абсолютно свободно. Мистера Друри Лейна нигде не было видно, и окружной прокурор. Бруно с нетерпеливым возгласом опустился в старое кресло.
Толстая маленькая фигурка Фальстафа согнулась в поклоне.
— Ну? — осведомился Бруно.
— Мистер Лейн сожалеет, сэр, и просит вас несколько минут подождать.
Бруно кивнул без особого энтузиазма. Тамм усмехнулся про себя.
В ожидании посетители с любопытством осматривали просторную комнату. Три стены от пола до высокого потолка были заняты открытыми книжными полками, содержащими тысячи томов. К полкам были прикреплены стремянки. Вокруг комнаты тянулся изящный балкон, куда можно было подняться по железной спиральной лестнице. Круглый стол в углу, очевидно, предназначался для библиотекаря, хотя сейчас за ним никого не было. На четвертой стене находилось несколько странных предметов — Бруно встал и подошел к ним. В центре стены висела старинная застекленная карта, затейливая надпись в левом нижнем углу которой сообщала, что это карта мира, датированная 1501 годом. По бокам в стеклянных витринах красовались костюмы елизаветинских времен…
Все повернулись, когда дверь библиотеки внезапно открылась и сгорбленная фигура Куоси скользнула в комнату. Он остановился, придерживая дверь, на его сморщенном лице играла усмешка.
В дверной проем шагнул высокий широкоплечий мужчина с красным лицом и мощным подбородком. Его щеки слегка ввалились, а под глазами темнели мешки. На нем был грубый твидовый костюм. Он стоял держа руки в карманах пиджака и агрессивно глядя на посетителей.
Появление мужчины произвело моментальный и динамичный эффект. Окружной прокурор Бруно прирос к полу, моргая так быстро, как будто отгонял навязчивое видение. Но если Бруно был удивлен, то инспектор Тамм был поражен куда сильнее. Его каменный подбородок вздрагивал, как у ребенка; в глазах, обычно холодных и суровых, мелькал ужас; краска сбежала с лица.
— Святая Матерь Божья! — хрипло прошептал он. — Хар… Хар… Харли Лонгстрит!
Остальные застыли как вкопанные. Призрак у двери нарушил молчание усмешкой, от которой по спинам зрителей забегали мурашки.
— Откуда самозванец в таком дворце?[65] — произнес Харли Лонгстрит звучным голосом мистера Друри Лейна.
Странное путешествие… История, не обремененная воображением ведьма, повторяла себя. Тот же пригородный поезд, такая же темная ночь, то же время, такой же стук колес…
Восемнадцать минут первого застали группу полицейских, которую мистер Друри Лейн усадил в один из задних вагонов поезда «Уихокен-Ньюборо», на полпути между уихокенским терминалом и Норт-Бергеном. Помимо Лейна, Тамма, Бруно и сопровождающих лиц, в вагоне было мало народу.
Лейн сидел рядом с инспектором Таммом, повернувшись к окну и кутаясь в пальто; широкополая шляпа была надвинута на лицо, скрывая черты. Он ни с кем не разговаривал и не то спал, не то был поглощен какой-то проблемой. Ни окружной прокурор, сидящий напротив, ни инспектор не произносили ни слова — оба явно нервничали. Напряжение передавалось детективам — они тоже говорили мало и сидели неподвижно, словно ожидая кульминации, природа которой была им неведома.
Тамм посмотрел на затылок Лейна, вздохнул, поднялся и тяжелой походкой вышел из вагона. Почти сразу же он вернулся и, наклонившись, прошептал на ухо Бруно:
— Происходит что-то странное… В переднем вагоне я видел Эйхерна и Эмпериаля. Думаете, я должен сообщить Лейну?
Бруно посмотрел на затылок актера и пожал плечами:
— Лучше позволить ему действовать по-своему. Кажется, он знает, что делает.
Поезд остановился. Бруно посмотрел в окно — они прибыли на станцию Норт-Берген. Тамм взглянул на часы — было двадцать минут первого. В туманном свете фонарей виднелись пассажиры, выходящие из вагонов. Двери захлопнулись, и поезд тронулся.
Вскоре в переднем конце вагона появился контролер и начал компостировать и собирать билеты. Подойдя к группе полицейских, он усмехнулся, узнав знакомых. Тамм мрачно кивнул и уплатил наличными за всю группу. Контролер достал из нагрудного кармана несколько стандартных двойных билетов, аккуратно сложил их вместе, прокомпостировал в двух местах и разорвал надвое, вручив один комплект половинок Тамму, а еще один сунув в другой карман…
Мистер Друри Лейн выбрал этот момент, чтобы проснуться или оторваться от размышлений. Он встал, сбросил пальто и шляпу и резко повернулся лицом к контролеру. Тот недоуменно уставился на него. Лейн сунул руку в один из накладных карманов пальто, достал серебряный футляр, открыл его и извлек очки, но не стал их надевать. Массивное, красное, одутловатое лицо с мешками под глазами, казалось, заворожило проводника. Рука с компостером застыла в воздухе. Он с ужасом уставился на стоящую перед ним мрачную фигуру, открыв рот, смертельно побледнев и с трудом произнеся одно слово: «Лонгстрит…» Пока контролер стоял неподвижно, лишившись способности к активным действиям, фальшивые губы Харли Лонгстрита раздвинулись в улыбке, а правая рука, бросив серебряный футляр и очки, снова опустилась в карман и достала тускло поблескивающий металлический предмет. Раздался щелчок, и контролер, оторвав взгляд от улыбающегося лица, тупо уставился на пару наручников на своих запястьях.
Мистер Друри Лейн улыбнулся снова, на сей раз ошарашенным Тамму и Бруно, которые наблюдали за краткой сценой, будучи не в силах шевельнуться. Они переводили взгляд с Лейна на контролера, который облизывал губы едва повинующимся языком, прислонившись к спинке сиденья и все еще глядя на наручники, не веря своим глазам.
— Вы захватили штемпельную подушечку, как я просил, инспектор? — спокойно обратился Друри Лейн к Тамму.
Инспектор молча достал из кармана покрытую фольгой подушечку и маленький блокнот.
— Пожалуйста, возьмите у этого человека отпечатки пальцев.
Тамм с трудом встал и повиновался. Покуда он прижимал к подушечке вялые пальцы контролера, Лейн подобрал брошенное на сиденье пальто, порылся в одном из карманов и вынул конверт, который получил в понедельник. Когда Тамм начал прикладывать пальцы контролера к бумаге, Лейн достал из конверта присланные из Уругвая фотографии отпечатков.
— Вы закончили, инспектор?
Тамм протянул Лейну влажные отпечатки пальцев контролера. Лейн приложил бумагу к фотографии, склонив голову набок и критически глядя на кожные узоры, потом вернул инспектору влажные отпечатки вместе с фотографией.
— Что скажете, инспектор? Несомненно, вам приходилось сравнивать тысячи отпечатков.
Тамм внимательно изучил обе серии.
— Мне они кажутся одинаковыми, — пробормотал он.
— Разумеется, они идентичны.
Бруно наконец встал.
— Мистер Лейн, кто… что…
Лейн взял контролера за скованную руку:
— Мистер Бруно, инспектор Тамм, позвольте представить вам одного из самых злополучных детей Божьих, мистера Мартина Стоупса…
— Но…
— Он же, — продолжал Лейн, — проводник Эдуард Томпсон, работающий на западнобережной железной дороге…
— Но…
— Он же неизвестный джентльмен на пароме…
— Но я не понимаю…
— Он же, — дружелюбным тоном закончил Лейн, — кондуктор Чарлз Вуд.
— Чарлз Вуд?! — одновременно воскликнули Тамм и Бруно. Повернувшись, они уставились на съежившуюся фигуру пленника. — Но Чарлз Вуд мертв!
— Мертв для вас, мистер Бруно, и для вас, инспектор Тамм, но для меня он очень даже жив, — отпарировал мистер Друри Лейн.
Как и в самом начале, далеко внизу поблескивал Гудзон, по которому скользил парус и едва заметно двигался пароход. Как и пять недель тому назад, автомобиль с инспектором Таммом и окружным прокурором Бруно поднимался по извилистой дороге к «Гамлету», возвышавшемуся над осенним облетающим лесом, как ярко раскрашенный сказочный замок. Наверху в тумане виднелись башенки, крепостные валы, зубчатые стены, шпиль церкви… Затем появились изящный мостик, крытая соломой хижина и румяный старичок, указывающий на покачивающуюся деревянную вывеску… Старые скрипучие ворота, мост, гравиевая дорога, вьющаяся кверху, дубовая роща, ставшая красно-коричневой, каменная ограда…
За подъемным мостом их встретил Фальстаф, проведя в обширный холл с балками на потолке, рыцарями в доспехах и мебелью елизаветинской Англии. Под масками и исполинским канделябром ожидал лысый горбатый Куоси…
В приятном тепле личных апартаментов мистера Друри Лейна двое мужчин расслабились, протянув ноги к огню. Актер в вельветовом пиджаке выглядел очень красивым и молодым в мерцающих отблесках пламени. Куоси что-то проскрипел в микрофон, вмонтированный в стену, и вскоре появился Фальстаф, неся поднос с бокалами и пирожными, — последние были бессовестно поглощены инспектором Таммом.
— Полагаю, джентльмены, — заметил мистер Друри Лейн, когда все уселись у камина и Фальстаф удалился в свои кулинарные пещеры, — вы ждете объяснений словесной акробатики, к которой я, боюсь неумеренно, прибегал последние недели. Не может быть, чтобы так скоро произошло еще одно загадочное убийство!
— Едва ли, — пробормотал Бруно. — Хотя можете не сомневаться, что, учитывая виденное мною за последние тридцать шесть часов, я бы без колебаний обратился к вам за консультацией. Инспектор и я бесконечно признательны вам за… Будь я проклят, если знаю, как это выразить!
— Говоря в двух словах, — усмехнулся Тамм, — вы помогли нам сохранить наши должности.
— Чепуха. — Лейн беспечно махнул рукой. — Газеты сообщают, что Стоупс признался. Но одна из них каким-то образом пронюхала о моем участии в деле, и меня весь день осаждали репортеры… В признаниях Стоупса есть что-нибудь интересное?
— Интересное для нас, — ответил Бруно, — но, полагаю — хотя будь я проклят, если знаю, каким образом, — вам уже известна суть его признания.
— Напротив, — улыбнулся Лейн. — В связи с мистером Мартином Стоупсом существует несколько пунктов, о которых я пребываю в полном неведении.
Двое мужчин покачали головой. Но Лейн не стал распространяться — он ждал, пока Бруно перескажет историю, поведанную заключенным. Когда Бруно начал с самого начала — с рассказа о полном энтузиазма молодом геологе в Уругвае в 1912 году, — Лейн воздержался от комментариев. Однако он проявлял любопытство по поводу некоторых деталей и искусно вытягивал у окружного прокурора информацию, которую не смог приобрести во время своей беседы с уругвайским консулом Хуаном Ахосом.
Лейн узнал, что именно Мартин Стоупс открыл месторождение марганца, странствуя в 1912 году по джунглям со своим партнером Крокеттом. Так как у обоих не было ни цента, а для разработки прииска требовался капитал, они приняли дополнительных партнеров, пообещав им небольшой процент, — двух других старателей, Лонгстрита и де Витта, рекомендованных молодому Стоупсу Крокеттом. В своем признании Стоупс объяснил, что преступление, в котором его обвинили в Уругвае — убийство его жены мачете, — совершил Крокетт. Однажды ночью в приступе пьяной похоти Крокетт пытался изнасиловать жену Стоупса, пока Стоупс был на прииске, а когда она стала сопротивляться, убил ее. Лонгстрит воспользовался случаем и придумал план, по которому трое партнеров должны были обвинить в убийстве Стоупса. Поскольку прииск не был зарегистрирован, и никто не знал, что юридически его владельцем является Стоупс, они могли завладеть им. Потрясенный собственным преступлением, Крокетт сразу согласился. Де Витт, по словам Стоупса, был более порядочным человеком, но находился целиком под влиянием Лонгстрита, который угрозами вынудил его присоединиться к заговору.
Шок, вызванный гибелью жены и предательством партнеров, помрачил ум молодого геолога. Только попав в тюрьму, он осознал свою беспомощность. С этого момента все его мысли были сосредоточены на мести. Стоупс решил посвятить остаток жизни организации побега и казни трех негодяев. Ко времени бегства он сильно постарел, и пребывание в тесной камере изменило черты его лица, но тело по-прежнему оставалось сильным. Он был уверен, что, когда настанет час расплаты, жертвы не узнают его.
— Все это теперь не так важно для нас, мистер Лейн, как тот поистине сверхъестественный способ, которым вы раскрыли дело, — закончил Бруно.
— Сверхъестественный? — Лейн покачал головой. — Я не верю в чудеса и тем более никогда их не совершаю. Успех, которого я смог добиться в этих увлекательных расследованиях, обязан исключительно способности наблюдать и делать выводы. Начну с обобщения. Например, из трех убийств, с которыми мы столкнулись, простейшим было первое. Вы удивлены? Но обстоятельства, окружающие кончину Лонгстрита, напрашивались на определенные логические умозаключения. Напоминаю, что я познакомился с этими обстоятельствами весьма неудовлетворительным способом — с чужих слов. Не будучи на месте преступления, я не обладал преимуществом непосредственного наблюдения. Однако, — и он поклонился инспектору, — отчет Тамма был настолько ясным и подробным, что я мог представить себе компоненты драмы так же четко, как если бы видел их сам.
Глаза актера блеснули.
— Относительно убийства в трамвае один вывод был бесспорным, и я до сих пор не понимаю, как его очевидность ускользнула от вас обоих. Сама природа оружия была такова, что его нельзя было трогать голыми руками, не рискуя самому уколоться отравленными иглами с фатальным результатом. Вы, инспектор, воспользовались пинцетом, а позже запечатали пробку в стеклянный сосуд. Когда вы показали мне орудие, я сразу понял, что убийца должен был использовать какое-то защитное покрытие для рук и пальцев, внося его в трамвай и подкладывая в карман Лонгстрита. Хотя я не видел пробку, вы описали ее настолько досконально, что я не мог упустить этот очевидный момент.
Возник естественный вопрос: каково наиболее распространенное защитное покрытие для руки? И столь же естественный ответ: разумеется, перчатка. Насколько это удовлетворяло требованиям убийцы? Ну, перчатка должна была удовлетворять его с практической точки зрения — плотная ткань, тем более кожа, создает надежную защиту, а будучи общепринятым предметом одежды, перчатка не привлекает к себе внимания. Конечно, можно было воспользоваться носовым платком, но платок, обернутый вокруг руки, препятствовал бы движениям, бросался в глаза, а самое главное, не обеспечивал стопроцентную защиту от отравленных игл. Мне также приходило в голову, что убийца мог применить тот же метод, какой применил инспектор Тамм — манипулировать пробкой с помощью пинцета. Но потом я решил, что, хотя такой метод защитил бы кожу убийцы от ядовитых уколов, он не смог бы обеспечить необходимой точности движений в переполненном трамвае в строго ограниченный период времени. Поэтому я пришел к выводу, что убийца, подбрасывая пробку в карман Лонгстрита, должен был носить перчатку.
Тамм и Бруно посмотрели друг на друга. Лейн закрыл глаза и продолжал негромким голосом:
— Мы знали, что пробку подложили в карман Лонгстрита после того, как он вошел в трамвай. Это вытекало из свидетельских показаний. Мы также знали, что с того момента, как Лонгстрит сел в трамвай, двери и окна оставались закрытыми, с двумя исключениями, к которым я вскоре вернусь. Не оставляло сомнений, что убийца — один из находившихся в трамвае и позднее опрошенных инспектором, поскольку с тех пор, как Лонгстрит и его компания вошли в трамвай, никто не покидал вагона, кроме человека, которого послал с поручением сержант Даффи и который вскоре вернулся.
Благодаря тщательному обыску всех находившихся в трамвае, включая кондуктора и вагоновожатого, нам было известно, что ни у кого из них не нашли перчатки, а вы помните, что люди проходили из трамвая в депо через кордон полицейских и детективов, которые впоследствии не обнаружили ничего в тех местах, где шли эти люди. Вспомните, инспектор, что, когда вы закончили ваше повествование, я спросил у вас, были ли найдены при обыске среди прочих вещей перчатки, и вы ответили отрицательно.
Таким образом, возникала странная ситуация: хотя убийца остался в трамвае, предмет, которым он воспользовался, совершая преступление, не был найден впоследствии. Его не могли выбросить в окно, так как окна оставались закрытыми после прихода в трамвай компании Лонгстрита. Его не могли выбросить через дверь, потому что Даффи лично открывал и закрывал двери в тех двух случаях, когда ими пользовались после преступления, и не заметил ничего подобного, иначе упомянул бы об этом. Перчатку не могли уничтожить или разрезать, так как никаких остатков не было обнаружено. Даже если бы перчатку передали сообщнику или подбросили постороннему, ее нашли бы, так как сообщник мог от нее избавиться не легче, чем убийца, а невиновный вовсе не стал бы этого делать, и перчатку обнаружили бы при обыске.
Каким же образом исчезла эта призрачная перчатка? — Друри Лейн с удовольствием потягивал горячий кофе, который Фальстаф только что подал хозяину и гостям. — Получается, что я столкнулся с чудом, джентльмены, но, будучи скептиком, я пытался найти естественное объяснение. Поскольку я исключил все способы исчезновения перчатки, кроме одного, он, по законам логики, и являлся средством этого исчезновения. Если перчатку не могли выбросить из трамвая, но в трамвае ее не оказалось, ее мог унести только человек, который покидал трамвай. Но трамвай покидало лишь одно лицо — кондуктор Чарлз Вуд, посланный сержантом Даффи вызвать полицейского Морроу и уведомить Главное полицейское управление о свершившейся трагедии. Регулировщика Ситтенфилда, прибежавшего со своего поста на Девятой авеню, и полицейского Морроу, прибывшего наконец по вызову кондуктора Вуда, впустил сам Даффи, и они больше не покидали вагон. Иными словами, хотя два человека — и оба полицейские — вошли в трамвай после убийства, никто, кроме Чарлза Вуда, не выходил из него после преступления. То, что он вернулся, не влияет на мои аргументы.
Итак, я был вынужден прийти к невероятному выводу: Чарлз Вуд, кондуктор трамвая, вынес перчатку с места преступления и где-то избавился от нее. Естественно, сначала мне это показалось диким, но вывод был настолько неопровержимым, что мне пришлось принять его.
— Удивительно! — воскликнул окружной прокурор.
Лейн усмехнулся:
— Следовательно, Чарлз Вуд был либо убийцей, либо сообщником убийцы, который в толпе передал ему перчатку. Как вы помните, по окончании отчета инспектора Тамма я сказал, что образ действий ясен, но воздержался от объяснений. Причина заключалась в том, что тогда я не был уверен, является Вуд убийцей или всего лишь сообщником. Но в его виновности в том или другом качестве я не сомневался, так как, если бы перчатку подложили ему в карман незаметно для него, то есть если бы Вуд был неповинен даже в сообщничестве, ее бы обнаружили при нем во время обыска или же перчатку нашел бы сам Вуд и сообщил об этом полиции. Но так как не произошло ни того ни другого, получается, что Вуд намеренно избавился от перчатки, когда выходил из трамвая вызвать полицейского Морроу. Значит, он виновен независимо от того, выбросил ли он перчатку сам по себе или для кого-то другого.
— Ясно как на картинке, — пробормотал Тамм.
— Это была психологическая проверка логического указания на виновность Вуда, — продолжал Лейн. — Естественно, он не мог предвидеть представившуюся возможность покинуть трамвай и избавиться от перчатки. Должно быть, он взвесил шансы и примирился с тем, что ему не удастся выбросить перчатку и ее найдут при нем во время обыска. Но здесь вступал в действие один из самых изощренных элементов плана убийцы! Ибо даже если бы перчатку нашли у Вуда, а никакой другой перчатки в трамвае не обнаружили, он мог бы чувствовать себя достаточно защищенным от подозрений, так как от кондуктора даже в разгар лета ожидают, что он будет пользоваться перчатками при исполнении своих обязанностей. В качестве кондуктора, весь день принимающего у пассажиров деньги, он обладал психологическим преимуществом, зная, что наличие при нем перчатки будет воспринято как нечто само собой разумеющееся. Эта линия подтверждающих умозаключений также убедила меня, что моя первоначальная идея насчет перчатки была абсолютно верной.
Поскольку Вуд не мог предвидеть, что сумеет избавиться от защитного покрытия руки, он должен был использовать в его качестве самый ординарный предмет вроде перчатки. Носовой платок был бы пропитан ядом.
Еще один пункт. Вуд не мог планировать свое преступление в расчете на дождливую погоду, которая вынудит его закрыть окна и двери трамвая. Скорее, он надеялся на солнечную погоду, когда мог бы избавиться от перчатки, выбросив ее в открытое окно или дверь — полиция бы решила, что перчатку мог выбросить любой из пассажиров. К тому же в хорошую погоду пассажиров больше, они бы часто входили и выходили из трамвая, поэтому полиции пришлось бы допустить возможность, что убийца скрылся. Учитывая все эти преимущества, стал бы Вуд выбирать дождливый день для убийства Лонгстрита? Некоторое время это меня озадачивало, но, подумав, я понял, что именно тот вечер, дождливый или нет, предоставлял убийце почти уникальную возможность — а именно то, что Лонгстрита сопровождала большая группа друзей, все из которых должны были попасть под подозрение. Вероятно, это обстоятельство помешало ему предвидеть сложности, обусловленные скверной погодой.
В качестве кондуктора Вуд, разумеется, обладал двумя преимуществами, которые отсутствовали бы у обычного убийцы. Во-первых, как всем известно, куртка кондуктора содержит карманы с кожаной подкладкой, в которых хранится мелочь, и в один из которых можно было безопасно поместить оружие вплоть до времени его использования. Очевидно, Вуд неделями таскал в кармане пробку с отравленными иголками. Во-вторых, будучи кондуктором, он мог быть уверен в возможности подбросить орудие в карман жертвы, так как каждый входящий в трамвай того типа, который ходит по 42-й улице, проходит мимо кондуктора. Толпа на задней площадке в час пик делала это обстоятельство еще более благоприятным. Еще два дополнительных психологических подтверждения виновности Вуда…
— Просто сверхъестественно, мистер Лейн! — воскликнул Бруно. — Признание Стоупса полностью совпадает с вашими выводами, а я знаю, что вы не разговаривали с ним. В частности, Стоупс говорит, что сам смастерил пробку с иглами и обзавелся ядом тем способом, который доктор Шиллинг предположил в рапорте о вскрытии — купил инсектицид, имеющийся в открытой продаже, и выпаривал его, пока не превратил в клейкую массу с высоким процентом чистого никотина, в которую он окунул иголки. Стоупс подбросил свое оружие в карман Лонгстрита, когда тот задержался на задней площадке, чтобы оплатить проезд своей компании и получить сдачу. Он действительно собирался убить Лонгстрита в погожий вечер, но, увидев его со спутниками, не смог противостоять искушению вовлечь в дело в качестве подозреваемых друзей и врагов Лонгстрита, несмотря на дождь.
— Триумф духа над материей, как говорят профессора, — вставил Тамм.
Лейн улыбнулся:
— Изысканный комплимент со стороны столь материалистической личности, инспектор… Но продолжим. Итак, к концу вашей истории я был убежден в участии Вуда в преступлении, но был ли он убийцей, сообщником или всего лишь орудием какого-то неизвестного лица, я не знал до прибытия анонимного письма.
К сожалению, никому из нас не было известно, что автор этого письма Вуд, а когда, благодаря сравнению почерков, это стало очевидным, было слишком поздно предотвратить вторую трагедию. Вначале письмо выглядело сообщением невиновного свидетеля, который случайно завладел важной и опасной информацией, намереваясь с риском для жизни передать ее полиции. Но когда выяснилось, что письмо написал Вуд, который, как я знал, отнюдь не был случайным свидетелем, письмо могло являться лишь одной из двух альтернатив. Первая — что, будучи убийцей, он направлял полицию по ложному следу, указывающему на невиновного, и вторая — что, будучи сообщником, Вуд пытался выдать настоящего убийцу или же, по приказу убийцы, намеревался оклеветать невиновного человека.
Но потом произошло неожиданное. Убит был сам Вуд. — Лейн соединил кончики пальцев и снова закрыл глаза. — В свете этого мне пришлось заново проанализировать две интерпретации письма. Самой насущной проблемой была следующая: если Вуд — убийца Лонгстрита (а не сообщник), кто и почему убил его на «Мохоке»? Проблема привела к интересным размышлениям. Я сразу же увидел, что существуют три возможности. Первая — что у Вуда был сообщник, который убил его, опасаясь, что Вуд свалит на него убийство Лонгстрита или обвинит, что он подстрекал его к преступлению. Вторая — что Вуд действовал в одиночку, не имея сообщника, намеревался оклеветать невинного человека, и был им убит. И третья — что Вуд был убит неизвестным лицом по причинам, не связанным с убийством Лонгстрита.
Я тщательно проанализировал каждую возможность. Первая выглядела неправдоподобной. Если бы сообщник опасался, что Вуд свалит на него убийство или разоблачит как подстрекателя, ему было бы выгоднее, чтобы Вуд оставался живым, так как при этом варианте убийцей являлся Вуд. В случае клеветы сообщник мог бы заявить о виновности Вуда, в то время как, убив его, он сам становился убийцей, помимо соучастия в первом преступлении, и терял все шансы на оправдание.
Вторая возможность столь же неправдоподобна. Невиновный едва ли мог знать заранее о намерении Вуда оклеветать его, а если бы даже знал об этом, то, безусловно, не совершил бы убийство, защищая себя от ложного обвинения в убийстве.
Третья возможность — что Вуда убил неизвестный по неизвестным причинам — казалась слишком отдаленной, поскольку предполагала невероятное совпадение: сочетание не связанных друг с другом мотивов.
И тут произошла странная вещь, джентльмены. — Лейн посмотрел на огонь и опять закрыл глаза. — Логический анализ приводил меня к выводу, что интерпретация неверна, что Вуд не убивал Лонгстрита. Все три возможности, рассмотренные мною, казались неудовлетворительными.
Тогда я исследовал вторую возможную интерпретацию — что Вуд был сообщником убийцы и своим письмом собирался выдать подлинного убийцу. Эта теория делала последующее убийство Вуда вполне объяснимым. Настоящий убийца узнал о намерениях Вуда и убил его с целью помешать ему говорить.
Но я еще не выбрался из зарослей. Фактически, я все сильнее увязал в трясине умозаключений. Если эта гипотеза верна, возникал вопрос: почему Вуд, соучастник в убийстве Лонгстрита, обратился в полицию? Он не мог рассчитывать, разоблачив убийцу, скрыть собственную роль в преступлении — либо ему пришлось бы рассказать о ней самому, отвечая на вопросы полиции, либо об этом поведал бы убийца. Тогда почему же, несмотря на риск, Вуд решил открыть личность убийцы? Единственный ответ — правдоподобный, но не слишком убедительный — заключался в том, что, сожалея о своем соучастии или опасаясь его последствий, он решил таким образом искупить свою вину или защитить себя.
При таком варианте не возникало дальнейших вопросов и альтернатив. Учитывая письмо Вуда полиции и его связь с убийством Лонгстрита, напрашивался ответ, что настоящий убийца расправился с ним, чтобы помешать Вуду выдать себя.
Лейн вздохнул и вытянул ноги поближе к огню.
— В любом случае мой дальнейший образ действий был ясен и даже неизбежен. Я должен был изучить жизнь и прошлое Вуда с целью найти указатель к личности того, чьим сообщником он являлся и кто, следовательно, был настоящим убийцей.
Это расследование обеспечило мне поворотный пункт в моей проблеме. Будучи сначала бесплодным, оно почти случайно открыло передо мной новое поле деятельности, удивив меня… Но позвольте изложить все по порядку.
Как вы помните, инспектор, я совершил непростительную вольность, выдав себя за вас, когда отправился в меблированные комнаты в Уихокене, где проживал Вуд. Мои цели не были макиавеллиевскими[66] — просто, пользуясь вашей личностью и властью, я мог задавать вопросы, не давая объяснений. Я точно не знал, где и что искать. В комнате все было в полном порядке — сигары, чернила, бумага, банковская книжка. Это был коронный штрих Вуда, джентльмены! Он намеренно оставил банковскую книжку и потерял значительную для него сумму денег только для того, чтобы придать колорит создаваемой им иллюзии. Я отправился в банк — деньги были на месте. Вклады делались регулярно и не вызывали подозрений. Я расспросил торговцев по соседству, надеясь узнать хоть что-нибудь о какой-то тайной связи в жизни Вуда, но не обнаружил ровным счетом ничего. Тогда я посетил принимающих поблизости врачей и дантистов. Результаты меня заинтересовали. Похоже, Вуд никогда не обращался к врачам. Но фармацевт указал, что он мог это делать в Нью-Йорке, и я выбросил из головы мимолетное подозрение.
Когда я побывал у менеджера по кадрам в трамвайной компании, идя по следу сам не знаю чего, я столкнулся с невероятным и в то же время необычайно интригующим фактом. Как вы помните, рапорт о вскрытии трупа человека, убитого на «Мохоке» и идентифицированного как Вуд, включал упоминание о шраме от операции аппендицита двухлетней давности. Но когда я изучал досье Вуда в компании, то обнаружил, что в течение пяти лет до своей гибели Вуд трудился каждый рабочий день, даже ни разу не беря отпуск!
Голос Лейна дрогнул от возбуждения. Бруно и Тамм склонились вперед, загипнотизированные выражением лица актера.
— Но каким образом Вуд мог за два года до смерти перенести операцию аппендицита и при этом исполнять обязанности кондуктора каждый день в течение пяти лет? Операция аппендицита, как всем известно, требует минимум десятидневного пребывания в больнице. Большинство перенесших ее отсутствует на работе от двух до шести недель.
Ответ был столь же бескомпромиссным, как честолюбие леди Макбет, — это несоответствие неопровержимо доказывало, что найденное в реке тело со шрамом от операции аппендицита двухгодичной давности, идентифицированное как тело Вуда, в действительности не являлось таковым. Но это означало, что Вуда никто не убивал, что была предпринята попытка убедить всех в его убийстве — иными словами, что Вуд еще жив!
В последующей паузе Тамм громко вздохнул, а Лейн довольно улыбнулся, прежде чем продолжить:
— Все элементы второго убийства тут же выстроились по порядку. Неопровержимый факт, что Вуд еще жив, указывал, что письмо, которое он написал собственным почерком, было уловкой с целью подготовить полицию к мнимому убийству Вуда, что он с самого начала не намеревался никого разоблачать как убийцу Лонгстрита, что полиция, обнаружив Вуда убитым после его обещания назвать имя преступника, могла лишь прийти к выводу, что убийца расправился с Вудом с целью заткнуть ему рот навсегда, что Вуд таким образом, стирал себя с лица земли, становясь невинной жертвой все еще неведомого убийцы. Следовательно, письмо и обманный трюк с трупом в воде были ловким способом полностью сбить полицию со следа настоящего преступника — самого Вуда.
Этот важный вывод открывал множество других каналов для размышлений. Вуд был вынужден сойти со сцены, так как после третьего преступления его могли вызвать свидетелем в качестве проводника Эдуарда Томпсона и одновременно свидетелем по делу о первом убийстве в качестве кондуктора Чарлза Вуда — а как бы он смог пребывать в двух лицах в одно и то же время и в одном и том же месте? К тому же план Вуда буквально убивал двух птиц одним камнем: он не только убивал себя как Чарлза Вуда, но и убивал неизвестного человека, чье тело было найдено в реке в одежде Вуда.
Тело, приписываемое Вуду, обладало причудливым шрамом на ноге и рыжими волосами — черты лица были настолько изуродованы, что стали бесполезными для идентификации. Мы знаем, что у Вуда были рыжие волосы, а вагоновожатый Гиннес подтвердил, что у него имелся идентичный шрам на ноге. Однако найденное тело не принадлежало Вуду. Рыжие волосы могли быть совпадением, но шрам — едва ли. Значит, шрам Вуда был фальшивым в течение минимум пяти лет — периода его службы в трамвайной компании, — так как он показал шрам Гиннесу сразу же после начала работы в трамвае. В таком случае он стремился обзавестись внешним сходством с человеком, которого впоследствии убили на «Мохоке», по крайней мере, с помощью волос и шрама, дабы не возникало сомнений, что найдено тело Вуда. Выходит, план преступления на пароме существовал уже пять лет назад. Но так как это преступление стало результатом убийства Лонгстрита, то и убийство Лонгстрита было спланировано пять лет назад, а может быть, еще раньше.
И еще один вывод: если Вуд сел на паром и не был убит, как предполагалось, то, очевидно, он сошел с «Мохока» замаскированным. Он мог быть одним из тех, кто ускользнул с парома, прежде чем Тамм отдал распоряжение никого не выпускать, или…
— Фактически, — прервал Бруно, — ваша цепочка предположений абсолютно верна. Стоупс говорит, что он был одним из пассажиров, которых задержали на борту — Генри Никсоном, коммивояжером.
— Значит, Никсон? — пробормотал Друри Лейн. — Умно, ничего не скажешь. Этому человеку следовало стать актером — у него инстинктивный дар перевоплощения. До сих пор я не знал, остался Вуд на пароме после убийства или нет. Но теперь, когда вы сообщили мне, что он выдал себя за коммивояжера Никсона, все факты отлично сочетаются друг с другом. В качестве коммивояжера Никсона он вынес с парома дешевый саквояж, который принес на паром в качестве кондуктора Вуда. Он нуждался в саквояже для переноски атрибутов перевоплощения в коммивояжера: тупого орудия, которым ударил жертву, груза, чтобы утопить одежду жертвы в реке… В случае поверхностного расследования отсутствие постоянного адреса и частые длительные отлучки сочли бы соответствующими профессии коммивояжера. Более того, сохранив саквояж, заблаговременно набитый безделушками, — он уже облачился в одежду коммивояжера, выбросив одежду жертвы вместе с грузом и тупым орудием, — Вуд играл свою роль естественно и убедительно. Он даже обзавелся бланками заказов с отпечатанными на них вымышленными именем и адресом, по которому иногда останавливался в прошлом. Его перевоплощение в Никсона также объясняет покупку нового саквояжа, так как он не мог сойти с парома в роли коммивояжера со старым саквояжем, в котором могли опознать принадлежавший Вуду. Чтобы сделать обман безупречным, он сломал ручку старого саквояжа. Короче говоря, Вуд тщательно подготовился к тому, что ему не удастся покинуть паром, прежде чем полиция всех задержит, — он не мог рассчитывать, что сумеет ускользнуть, прежде чем поднимется суета.
— Будь я проклят, мистер Лейн, — пробормотал Тамм, — если когда-нибудь слышал о чем-то подобном. Скажу вам правду — сначала я считал вас старым хвастуном, который морочит нам голову. Но это… Господи, это просто не в человеческих силах!
Бруно облизнул тонкие губы:
— Я склонен согласиться с вами, Тамм, потому что, даже зная всю историю, не могу понять, как мистер Лейн разобрался в третьем убийстве.
Лейн, смеясь, поднял руку:
— Пожалуйста, джентльмены, не смущайте меня. Что касается третьего убийства, то я еще не покончил со вторым. Я снова задал себе вопрос: является ли Вуд убийцей или всего лишь сообщником? До того, как я открыл, что труп с парома не принадлежит Вуду, все указывало на последнее. Теперь же маятник качнулся в сторону первого предположения. Имелись три определенные причины в поддержку теории, что Лонгстрита убил Вуд.
Первая: Вуд уже пять лет назад обзавелся определенными внешними признаками неизвестной жертвы с целью подготовки ее убийства — это поступок убийцы, а не сообщника.
Вторая: отправка предупреждающего письма и обман с личностью жертвы, приведший к исчезновению Вуда со сцены, указывали на план убийцы, а не его покорного орудия.
И третья: все события, обстоятельства и обманы явно были спланированы с целью обеспечить безопасность Вуда, безусловно являясь преднамеренными действиями центральной, а не вспомогательной фигуры.
В любом случае ситуация после второго убийства была такова: Вуд, убийца Лонгстрита и неизвестного человека, попытался исчезнуть со сцены, выдав себя за жертву и оставаясь в живых, сознательно наведя подозрения в своем убийстве на де Витта.
Друри Лейн поднялся и дернул шнур звонка у каминной полки. Фальстаф материализовался в комнате и получил приказ приготовить очередную порцию горячего кофе. Актер снова сел.
— Следующим вопросом было, почему Вуд оклеветал де Витта с помощью сигары после того, как заманил его на паром, ибо не оставляло сомнений, что де Витт оказался на «Мохоке» благодаря уловке Вуда. Либо потому, что сильный мотив де Витта против Лонгстрита делал его наиболее естественным подозреваемым в глазах полиции, либо — и это важно! — потому, что мотив Вуда против Лонгстрита был также приложим и к де Витту.
Если бы подтасовка оказалась успешной и де Витта арестовали и судили, но оправдали, следовало ожидать, что убийца попытается осуществить первоначальный план, непосредственно атаковав де Витта. — Лейн взял чашку кофе из пухлой руки Фальстафа. — Вот почему я позволил, чтобы де Витта судили, хотя не сомневался в его невиновности. Покуда де Витту грозила казнь по закону, он был в безопасности от атак Вуда. Конечно, вас озадачивала моя странная позиция — она действительно была парадоксальной, ибо, подвергая де Витта одной опасности, я отодвигал от него другую и более грозную. В то же время я дал себе возможность перевести дух — обеспечил период спокойствия, во время которого мог привести в порядок свои мысли и, возможно, найти доказательство, которое привело бы к разоблачению убийцы. Не забывайте, что я не имел ни малейшего понятия о том, какой облик принял Вуд… Судебный процесс предоставлял и другое преимущество — я надеялся, что серьезность положения вынудит де Витта открыть факты, которые он утаивал, несомненно связанные с человеком, именовавшим себя Вудом, и таящимися в прошлом мотивами его действий.
Но когда дело против де Витта приняло угрожающий оборот, мне пришлось вмешаться и выдвинуть аргумент, касающийся раненого пальца де Витта, хотя к тому времени я не продвинулся дальше в своих выводах. Хочу указать, что, даже если бы я не располагал фактами, связанными с раной де Витта, я не позволил бы осудить его и открыл бы все, что к тому времени узнал.
После оправдания опасность, грозящая де Витту, стала первоочередной заботой. — Лицо Лейна омрачилось. — С тех пор я много раз пытался убедить себя, что не виноват в его гибели. Очевидно, я принял не все меры предосторожности. Я охотно согласился сопровождать его в Уэст-Инглвуд и даже остаться там на ночь, будучи не в силах предвидеть, насколько меня могут одурачить. К тому же я не ожидал, что Вуд атакует де Витта первой же ночью после его оправдания. Не зная ни новой личины, ни местопребывания Вуда, я считал, что ему понадобятся недели или месяцы, прежде чем он найдет возможность убить де Витта. Но Вуд нашел такую возможность в первую же ночь и воспользовался ею. В этом он перехитрил меня. Когда Коллинз приблизился к де Витту, я не почуял ничего дурного, так как знал, что Коллинз — это не Вуд. Тем не менее, я не могу претендовать на лавры победителя в этом деле. Я не был достаточно проницателен и не учел всех возможностей убийцы. Боюсь, в области охоты на людей я все еще любитель. Если мне когда-нибудь представится шанс расследовать еще одно… — Он вздохнул и продолжил: — Другой причиной моего согласия на приглашение Витта той ночью было его обещание сообщить мне следующим утром важную информацию. Тогда я подозревал — а теперь уверен, — что он собирался поведать подлинную историю своего прошлого, которую рассказал вам Стоупс и которую я все равно узнал, идя по следу южноамериканского гостя де Витта, — держу пари, инспектор, вы о нем ни разу не слышали! Этот след, в свою очередь, привел меня к уругвайскому консулу Ахосу…
Бруно и Тамм изумленно уставились на него.
— Южноамериканский гость? Уругвайский консул? — пробормотал Тамм. — Я действительно не слышал о них!
— Давайте не будем обсуждать это сейчас, инспектор, — сказал Лейн. — Важным результатом моего открытия, что Вуд все еще жив и скрывается под иной личиной, было то, что Вуд перестал выглядеть в моих глазах простым сообщником, превратившись в изобретательного убийцу, много лет планировавшего дерзкие и почти безукоризненные преступления. С другой стороны, я не имел понятия, где его искать. Кондуктор Чарлз Вуд исчез с лица земли, а в кого он перевоплотился, можно было только догадываться. Но я был уверен, что он появится вновь, и ждал этого момента. Это приводит нас к третьему убийству.
Лейн отхлебнул кофе.
— Быстрота убийства де Витта в сочетании с некоторыми другими элементами четко указывала на то, что это преступление также было тщательно спланировано — возможно, одновременно с двумя первыми.
Моя разгадка убийства де Витта почти целиком зависела от того факта, что он купил новую билетную книжку в присутствии Эйхерна, Брукса и меня, пока мы ждали поезда на вокзале. Если бы де Витт так не поступил, трудно сказать, завершилось бы дело удовлетворительной
Важнейшим пунктом было местоположение билетной книжки. На станции де Витт поместил ее в верхний левый карман жилета вместе с одиночными билетами, которые он купил для других членов группы. Выходя позже с Коллинзом в задний вагон, де Витт достал из этого кармана одиночные билеты и передал их Эйхерну — при этом я видел, что новую билетную книжку он не доставал. Но когда наш инспектор обыскал труп де Витта, я с удивлением заметил, что новая книжка переместилась во внутренний нагрудный карман пиджака! — Лейн печально усмехнулся. — Де Витт был убит выстрелом в сердце. Пуля прошла через левую сторону пиджака, левый верхний карман жилета, рубашку и нижнее белье. Напрашивался элементарный вывод: во время выстрела книжка не была в верхнем левом жилетном кармане — в противном случае в ней бы имелось пулевое отверстие, однако мы нашли ее целой и невредимой. Я сразу же задал себе вопрос: как объяснить тот факт, что билетная книжка переместилась из одного кармана в другой перед тем, как де Витта застрелили?
Вспомните состояние тела. Левая рука де Витта образовывала какой-то знак, благодаря тому что средний палец был скрещен с указательным. Поскольку доктор Шиллинг заявил, что де Витт умер мгновенно, скрещенные пальцы приводили к трем важным выводам. Во-первых, что де Витт изобразил этот знак до того, как в него стреляли, — никаких предсмертных судорог не было. Во-вторых, так как он был правша, а знак сделан левой рукой, правая, очевидно, была занята в этот момент чем-то другим. В-третьих, поскольку этот знак требовал сознательного физического усилия, он был изображен с определенной целью, каким-то образом связанной с убийством.
Давайте подумаем над третьим выводом. Если де Витт был суеверным человеком, скрещенные пальцы могли символизировать знак защиты от дурного глаза и указывать на понимание того, что его собираются убить, вызвавшее инстинктивный суеверный жест, отгоняющий зло. Однако известно, что де Витт не был суеверен ни в малейшей степени. Следовательно, знак изображен намеренно, относился не к нему самому, а к его убийце. Несомненно, это явилось результатом разговора, который вели де Витт, Брукс, Эйхерн и я за несколько минут до того, как де Витт ушел вместе с Коллинзом. Разговор вращался вокруг последних мыслей умирающих, и я рассказал историю об убитом, оставившем перед смертью ключ к личности своего убийцы. Я чувствовал уверенность, что бедняга де Витт ухватился за свежее воспоминание и оставил такой же ключ для меня.
Бруно выглядел торжествующим.
— Мы с Бруно именно так и думали! — возбужденно воскликнул Тамм. Потом его лицо вытянулось. — Но в таком случае как это относится к Вуду? Он был суеверным?
— Инспектор, знак де Витта не указывал на Вуда или Стоупса в смысле суеверий, — ответил Лейн. — Должен признаться, я никогда не разделял подобной интерпретации знака. Она выглядела чересчур фантастично. В то время я не знал, что именно он означал. Фактически мне потребовалось раскрыть дело полностью, прежде чем я сумел обнаружить связь между убийцей и знаком де Витта, — связь, которая, как я вынужден признать со стыдом, бросалась в глаза с самого начала…
В любом случае единственным разумным объяснением скрещенных пальцев было то, что они каким-то образом указывают на личность убийцы. Следовательно, де Витт знал о нем достаточно, чтобы оставить символ, касающийся его лично.
В этой связи возникал еще более неоспоримый вывод. Что бы ни означал знак, использование левой руки указывало на то, что правая, как я только что отметил, была чем-то занята непосредственно перед убийством. Чем же она могла быть занята? Признаки борьбы отсутствовали — к тому же, если бы де Витт отбивался от убийцы правой рукой, он едва ли стал бы одновременно изображать левой знак, требующий определенных физических усилий. Я спросил себя: не указывало ли что-то на теле де Витта на более убедительное объяснение использования правой руки? И я снова вспомнил о билетной книжке, перемещенной из одного кармана в другой.
Я быстро перебрал в уме различные возможности. Например, де Витт мог за некоторое время до убийства сам переложить книжку во внутренний карман пиджака — в таком случае это было не связано с преступлением. Но тогда оставалось необъясненным использование правой руки в период убийства. Однако, если книжку перекладывали во время убийства, это сразу объясняло, чем была занята правая рука и почему левой воспользовались для знака, который при обычных обстоятельствах был бы изображен правой. Теория выглядела многообещающей, но требовала тщательного изучения того, куда именно она ведет.
Прежде всего возникал вопрос: почему билетная книжка вообще находилась в руке де Витта во время убийства. Существовал лишь один ответ: он собирался ею воспользоваться. Теперь нам известно, что до того времени, как Коллинз расстался с де Виттом, контролер не подходил к ним, чтобы забрать и прокомпостировать их билеты, так как, когда вы арестовали Коллинза в его квартире той же ночью, при нем все еще находился непрокомпостированный билет. Если бы контролер подошел к ним, то забрал бы билет у Коллинза. Значит, когда де Витт вошел в темный вагон, контролер еще не забрал у него билет. Конечно, той ночью в поезде я этого не знал — только после ареста Коллинза стало известно о наличии у него билета. Но, обдумывая свой аргумент, я создал теорию, которая впоследствии подтвердилась.
В свете гипотезы, позднее ставшей фактом, что, когда де Витт вошел в темный вагон, проводник еще не подходил к нему, какое объяснение того, что, согласно моей теории, убитый достал билетную книжку и держал ее в правой руке непосредственно перед гибелью, выглядело наиболее естественно? Самое простое — приход контролера. Но оба контролера заявили, что не приближались к де Витту. Значит, моя теория была неверна? Нет, если один из контролеров солгал, так как был убийцей.
Бруно и Тамм напряженно склонились вперед, завороженные безукоризненным анализом. Полная филигранной логики речь спокойно струилась с губ актера, обогащаясь его гибким выразительным голосом.
— Давала ли эта теория убедительное объяснение всем известным фактам? Да, давала. Во-первых, она объясняла, почему знак был сделан левой рукой. Во-вторых, она объясняла, почему и чем была занята правая рука. В-третьих, она объясняла, почему билет остался непрокомпостированным. Если контролер был убийцей и после убийства де Витта увидел билетную книжку в его руке, он не мог прокомпостировать билет, так как компостер стал бы доказательством, что он, вероятно, последним видел де Витта живым и, следовательно, указывал бы на его виновность или, по крайней мере, активно вовлекал его в расследование, что нежелательно для любого преступника. В-четвертых, теория объясняла, почему книжку нашли во внутреннем нагрудном кармане. Если контролер был убийцей, он, естественно, не мог допустить, чтобы полиция обнаружила книжку в руке де Витта по той же причине, по которой не мог прокомпостировать билет, — ее присутствие там в момент смерти указывало бы на то, чего он стремился избежать: что де Витт видел приближающегося контролера и сразу же после этого был убит. С другой стороны, контролер предпочел бы не забирать книжку, так как время покупки, проштампованное на обложке, предполагало возможность, что кто-то видел, как де Витт покупал ее той же ночью, и заметил бы ее отсутствие, что навело бы полицию на мысль о контролере. Нет, для убийцы было лучше всего держаться в тени, чтобы избежать подозрений.
Как бы поступил контролер, решив не забирать билетную книжку у мертвого де Витта, поскольку этого требовала его безопасность? Разумеется, положил бы ее назад в один из карманов жертвы. В какой же именно? Ну, либо он знал, в каком кармане де Витт обычно хранит билеты, либо заглянул бы в его карманы, надеясь обнаружить какое-то указание. Найдя во внутреннем нагрудном кармане старую просроченную книжку, он, естественно, положил бы туда же и новую. Даже если контролер знал, что де Витт держал новую книжку в жилетном кармане, он не стал бы возвращать ее туда, так как жилетный карман был пробит пулей, и находка неповрежденной книжки в кармане с пулевым отверстием сделала бы очевидным для полиции, что ее положили туда после убийства. Такого вывода контролер опять же хотел избежать.
Пятый пункт является результатом четвертого — теория также объясняла отсутствие в книжке пулевого отверстия. Контролер не мог выстрелить в книжку, ожидая, что вторая пуля попадет точно в то место, куда должна была попасть первая, если бы книжка находилась в кармане во время первого выстрела. К тому же существовал риск, что второй выстрел услышат, а пуля осталась бы в стене или в полу вагона, где ее бы впоследствии обнаружили. Такая процедура была бы слишком замысловатой, требующей времени и, попросту говоря, глупой. Нет, убийца выбрал самый естественный образ действий, который казался самым безопасным.
До сих пор, — продолжал Друри Лейн, — теория выдерживала проверки всех деталей. Были ли подтверждения того, что убийца — контролер на железной дороге? Да, существовало одно превосходное психологическое подтверждение. Контролер в поезде практически невидим — его присутствие воспринимается как само собой разумеющееся, поэтому никто не обращает на него внимания и не запоминает его передвижений. Если передвижения членов компании де Витта могли быть и в некоторых случаях были замечены, контролер мог пройти по поезду и направиться в темный вагон, не оставив об этом никаких воспоминаний. Фактически я сам не заметил его, хотя был настороже. Должно быть, он прошел мимо меня в темный вагон после ухода Коллинза, но я и сейчас этого не помню.
Еще одно подтверждение — исчезновение и последующая находка оружия. Револьвер не нашли в поезде — его обнаружили в реке, над которой поезд проехал минут через пять после убийства. Случайно ли преступник ждал пять минут, чтобы выбросить оружие, так удачно упавшее в одну из попадавшихся на пути рек? Для убийцы было бы безопаснее избавиться от револьвера сразу после преступления. Тем не менее он ждал. Почему?
Теория, что убийца, несмотря на темноту, знал точное местоположение реки — лучшего укрытия для оружия, выброшенного из поезда, — указывала, что он хорошо знаком с местностью. Кто же из находившихся в поезде мог обладать подобными знаниями? Разумеется, кто-то из железнодорожных служащих, каждую ночь ездивших этим маршрутом в одно и то же время. Машинист, кочегар, контролер… Ну конечно контролер! Еще одно подтверждение теории насчет контролера, хотя и чисто психологическое.
Существовало и последнее подтверждение, самое убедительное из всех, которое безошибочно указывало на преступника. Но я подойду к нему вскоре.
После преступления я спрашивал себя, как бы я избавился от револьвера, если бы был контролером-убийцей, таким образом, чтобы свести к минимуму возможность его находки. Очевидные места — железнодорожное полотно или участки рядом с ним — я отбросил сразу же, так как именно там начала бы поиски полиция. Но маршрут предлагал природное укрытие, которое изъяло бы оружие из поля зрения без всяких дополнительных усилий с моей стороны. Река!.. Я изучил карту пути следования поезда, отметил все водоемы в пределах возможного участка избавления от револьвера и в итоге смог найти нужное место.
В голосе Лейна послышались свежие нотки.
— Который же из двух контролеров совершил преступление — Томпсон или Боттомли? Помимо того что эту часть поезда контролировал Томпсон, не было прямых указаний, указывающих на одного или на другого.
Но я ведь уже пришел к выводу, что первые два убийства совершил кондуктор трамвая, а третье — контролер поезда. Возможно ли, чтобы во всех случаях действовал один и тот же человек — Вуд? Вполне возможно. Убийства Лонгстрита, неизвестного на пароме и де Витта, несомненно, совершила одна рука.
Каковы были физические характеристики Вуда? Отбросив рыжие волосы и шрам, первые из которых могли быть фальшивыми, а второй, безусловно, был таковым, я знал, что Вуд — высокий и крепкий мужчина. Старый контролер, Боттомли, был маленьким и хрупким, а Томпсон — высоким и крепким. Следовательно, он и был нашим человеком. Таким образом, я пришел к выводу, что де Витта убил Томпсон, который, как я имел все причины полагать, был Чарлзом Вудом.
Но кем в действительности был Вуд-Томпсон? Очевидно, все три убийства были вдохновлены одним и тем же мотивом, и этот мотив был минимум пятилетней давности, а может быть, значительно старше. Следующий шаг был очевиден — исследовать прошлое де Витта и Лонгстрита с целью обнаружить в нем человека, обладавшего веской причиной желать смерти обоим и годами планировать ее.
Теперь вы знаете, кем был Стоупс, но не забывайте, что тогда я не имел ни малейшего представления об этой давней истории. Со слов дворецкого де Витта, Джоргенса, я знал, что не так давно в доме де Витта гостил визитер из Южной Америки, — вы должны признать, инспектор, что эту ниточку вы упустили… След казался перспективным, и я, произведя потихоньку расспросы в южноамериканских консульствах, в конце концов услышал эту историю от уругвайского консула Хуана Ахоса. Она связывала Лонгстрита и де Витта с двумя другими людьми — Мартином Стоупсом, беглым заключенным, и Уильямом Крокеттом, который оказался третьим партнером де Витта и Лонгстрита. Из них двоих Вудом-Томпсоном мог быть только Стоупс. Его мотив был очевиден — месть — и направлен в равной степени против всех троих. Поэтому я пришел к выводу, что Стоупс был кондуктором и контролером, а Крокетт — человеком, убитым на пароме, которого Стоупс готовился прикончить в течение пяти лет, обзаведясь с этой целью рыжими волосами и шрамом на ноге, чтобы, когда Крокетта найдут мертвым и изуродованным, его приняли за Вуда.
Причина, по которой я затребовал рапорты об исчезнувших лицах задолго до того, как услышал историю Ахоса, и после того, как я понял, что тело не принадлежит Вуду, заключалась в том, что Вуд убил неизвестного нам человека и что в одном из этих рапортов может содержаться ключ к его личности. Однако после разговора с Ахосом я догадался, что неизвестным был Крокетт. Он не мог быть всего лишь орудием в человеческом облике, не связанным с другими преступлениями и использованным только ради своего тела, так как Вуд минимум пять лет готовился к его убийству, демонстрируя рыжие волосы и шрам. Как Стоупс заманил Крокетта на паром, я не знал и не знаю до сих пор. Стоупс объяснил это, мистер Бруно?
— Да, — ответил окружной прокурор. — Стоупс, который никогда не писал Крокетту угрожающих писем, так как не хотел, чтобы Крокетт знал его почерк, написал ему, представившись уволенным бухгалтером фирмы «Де Витт и Лонгстрит», сообщая, что Крокетта обманным путем лишили большей части принадлежащей ему по праву трети доли доходов фирмы, несмотря на солидные чеки, которые оба партнера присылали ему дважды в год. Когда они втроем вернулись в Штаты, Крокетт настоял на своей равной доле в успехах, которых добьются двое остальных. Опасаясь, что безответственный и бесшабашный Крокетт разболтает об уругвайской авантюре, Лонгстрит и де Витт согласились, чтобы он инвестировал третью часть капитала, необходимого для раскручивания бизнеса, и обещали выплачивать ему треть своих прибылей. Думаю, только настойчивость де Витта мешала Лонгстриту все эти годы отказаться от обещания. Как бы то ни было, в письме говорилось, что автор — бухгалтер — располагает доказательством мошенничества и готов продать его Крокетту, если тот приедет в Нью-Йорк. Он намекнул на грозящую Крокетту опасность, очевидно чтобы заставить его поверить, будто два партнера собираются разоблачить его как преступника, совершившего убийство в Уругвае. Стоупс просил Крокетта по прибытии в Нью-Йорк следить за колонками личных сообщений в «Таймс». Крокетт попался на удочку, приехал в Нью-Йорк, сердитый и испуганный одновременно, и прочитал в «Таймс» инструкции: потихоньку выписаться из отеля и встретиться с автором письма на северной стороне верхней палубы парома, отплывающего в Уихокен в 22.40, стараясь никому не попадаться на глаза. Там и произошло убийство.
— Хитрый дьявол рассказал нам, как он одурачил де Витта, — вмешался инспектор Тамм. — Стоупс позвонил де Витту в ту среду утром, назвался Крокеттом и велел де Витту вечером быть на нижней палубе парома в 22.40 под предлогом срочного дела, сопроводив требование угрозами и предупредив, чтобы де Витт держался незаметно. Дав одинаковые указания на этот счет де Витту и Крокетту, Стоупс старался свести к минимуму возможность их встречи.
— Это объясняет, — пробормотал Лейн, — почему де Витт отказывался сообщить нам, с кем собирался встретиться. Он молчал о Крокетте из страха, что тот в панике раскроет все грязные подробности уругвайской истории, и Стоупс знал, что де Витт будет молчать.
Фактически, — задумчиво продолжал актер, — меня постоянно удивляли дерзость и изобретательность Стоупса. Ведь это не были
Но теперь я столкнулся с важным для обвинения аспектом моего решения. Знать, что Вуд, Стоупс и Томпсон одно и то же лицо, было одно, но доказать это — совсем другое. Поэтому я попросил Хуана Ахоса затребовать у уругвайских властей фотографию отпечатков пальцев Стоупса. Когда арестовали Томпсона, первое, о чем я попросил вас, инспектор, — это взять у него отпечатки. Вы сделали это, и они в точности совпали с фотографическими отпечатками Стоупса. Таким образом, благодаря идентичности отпечатков, я получил юридическое доказательство, что Томпсон — это Стоупс, а благодаря идентичности почерков, что Вуд — это Стоупс. В результате элементарного алгебраического действия получается, что Томпсон — это также Вуд. Дело было завершено.
Он продолжал с новой энергией:
— Конечно, остались оборванные нити. Как Стоупсу удалось создать и поддерживать свои обличья таким образом, чтобы физически держать их порознь? Признаюсь, это все еще ставит меня в тупик.
— Стоупс объяснил нам, — сказал окружной прокурор. — Это оказалось не так трудно, как кажется. В качестве Вуда он работал с 14.30 до 22.30, а в качестве Томпсона — с полуночи до 1.40 на кратком железнодорожном рейсе. Как Вуд он жил в Уихокене, где было удобно переодеваться и гримироваться перед работой на поезде, а как Томпсон — в Уэст-Хэверстро, последней остановке на маршруте поезда, где проводил остаток ночи, а утренним поездом возвращался в свое уихокенское жилище уже как Вуд. Личиной Никсона Стоупс пользовался редко. Что касается ночи убийства на пароме, то Стоупс выбрал ее потому, что она была выходной у Томпсона. Как видите, все просто… Маскировка тоже не составляла особого труда. Как вам известно, Стоупс лысый. Как Вуд он носил рыжий парик, а как Томпсон оставался в «натуральном виде». Для преображения в Никсона у него было больше времени, и он мог делать что хочет. Как я говорил, это бывало редко.
— А Стоупс объяснил, — с любопытством спросил Лейн, — как он умудрился обзавестись сигарой, которую подложил в карман на теле Крокетта, чтобы обвинить де Витта?
— Этот тип объяснил все, — проворчал Тамм. — Кроме того, как вы раскрыли эти чертовы преступления, чему я до сих пор с трудом могу поверить. Он сказал, что незадолго до убийства Лонгстрита де Витт угостил его в качестве проводника Томпсона сигарой. Богачи часто так делают и напрочь об этом забывают — что значит для них сигара за один доллар? Стоупс сохранил ее.
— Конечно, — добавил Бруно, — Стоупс многое знать не мог. Например, причину постоянных ссор Лонгстрита с де Виттом.
— Думаю, объяснение достаточно простое, — сказал Лейн. — Де Витт был неплохим человеком, но в броне его морали было одно слабое место. В молодости он находился под влиянием Лонгстрита и, вероятно, сожалел о своем участии в заговоре против Стоупса. Мне кажется, де Витт упорно пытался порвать как деловые, так и личные отношения с Лонгстритом, но тот, по какой-то причуде садистской психологии и потому, что де Витт служил надежным источником дополнительного дохода, отказывался, держал давний заговор над головой де Витта, как дамоклов меч. Меня бы не удивило, если бы Лонгстрит угрожал рассказать обо всем Жанне де Витт, в которой отец души не чаял. В любом случае это объясняет их ссоры, готовность де Витта финансировать беспутства Лонгстрита и терпеливое отношение к неприкрытым оскорблениям со стороны партнера.
— Похоже на правду, — согласился Бруно.
— Что касается Крокетта, — продолжал Лейн, — нюансы плана Стоупса очевидны. Поскольку Крокетт убил жену Стоупса, тот припас для него самую ужасную из трех смертей. Хотя изуродовать лицо Крокетта было необходимо для Стоупса, чтобы выдать его труп за труп Вуда, то есть за свой собственный.
— Помните, — задумчиво промолвил Тамм, — когда фото прибыло в «Гамлет», мистер Лейн, я впервые услышал имя Мартина Стоупса и спросил у вас, кто это. Вы сказали, что Мартин Стоупс ответствен за смерть Лонгстрита, Вуда и де Витта. Не ввели ли вы меня в заблуждение, включив в перечень Вуда? Как мог Стоупс убить Вуда, когда он сам был им?
Лейн усмехнулся:
— Мой дорогой инспектор, я не говорил, что Стоупс убил Вуда. Я сказал, что он ответствен за исчезновение Вуда с лица земли, что было истинной правдой. Убив Крокетта и облачив его в одежду Вуда, он навсегда избавил себя и мир от личности Вуда.
Трое мужчин сидели молча, погруженные в раздумья. Огонь разгорался ярче, и Лейн закрыл глаза. Бруно вздрогнул, когда Тамм громко хлопнул ручищей по бедру. Склонившись вперед, инспектор коснулся плеча Лейна, который открыл глаза.
— Я знал, что вы что-то упустили, сэр! — воскликнул Тамм. — Есть одна вещь, которую я до сих пор не понимаю, и вы ее не объяснили. Этот фокус-покус с пальцами де Витта. Вы сказали, что никогда не верили, будто скрещенные пальцы связаны с суеверием. Так что же они означали?
— Небрежность с моей стороны, инспектор, — отозвался Лейн. — Рад, что вы напомнили мне о ней. Во многих отношениях это самый странный элемент всего дела. — Чеканный профиль актера стал значительнее, а голос громче. — Пока я не пришел к выводу, что де Витта убил Томпсон, я никак не мог объяснить причину странного положения пальцев. В одном я был уверен: что де Витт, вспомнив мою историю о последней минуте жизни, намеренно оставил этот знак в качестве ключа к личности его убийцы. Следовательно, знак должен был иметь какое-то отношение к Томпсону, иначе вся моя маленькая логическая структура обрушилась бы. И лишь поняв истинный смысл этого знака, я начал готовиться к аресту Томпсона.
Он быстро и без видимых усилий поднялся с кресла. Двое мужчин следовали за ним взглядом.
— Но прежде чем объяснить, я хотел бы знать, рассказал ли Стоупс, что произошло между ним и де Виттом, прежде чем он выстрелил в него.
— Ну, — отозвался Бруно, — в его признании этот момент обрисован достаточно ясно. С того момента, как компания де Витта вошла в вагон, Стоупс искал возможности остаться с де Виттом наедине. В случае надобности он целый год ждал бы ситуации, в которой мог бы незаметно прикончить де Витта. Но, увидев, что Коллинз и де Витт идут к темному вагону, а потом, через дверь вагона впереди, что Коллинз сходит с поезда, он понял, что возможность представилась. Пройдя через вагон, в котором находились вы, он разглядел де Витта, сидящего в темном вагоне там, где мы его обнаружили, и направился к нему. Де Витт поднял голову, увидел контролера и инстинктивно достал новую билетную книжку, но от возбуждения Томпсон не заметил, из какого кармана. Сознавая, что наступила долгожданная минута мести, он выхватил револьвер, назвал испуганному де Витту свое настоящее имя — Мартин Стоупс — и сообщил, что собирается с ним сделать… По словам Стоупса, де Витт уставился как завороженный на никелированный компостер, свисавший на кожаном шнурке с его запястья. Он сидел неподвижно, бледный как смерть и не говорил ни слова (должно быть, в этот момент де Витт придумал свой знак и скрестил пальцы). Охваченный яростью, Томпсон выстрелил, но приступ гнева быстро миновал, и он осознал, что де Витт все еще держит в правой руке непрокомпостированную билетную книжку. Томпсон сразу решил, что не может забрать ее, но не хотел оставлять книжку в руке де Витта, поэтому обыскал его карманы и положил новую книжку в нагрудный карман, где лежала старая. Стоупс утверждает, что не обратил внимания на скрещенные пальцы де Витта. Когда позже этот факт обнаружили, он был очень удивлен и до сих пор, как и мы, не может его объяснить. В Боготе Стоупс открыл дверь темного вагона, спрыгнул, закрыл ее снова, побежал вперед и сел в вагон впереди. Револьвер он собирался выбросить в реку, как вы объяснили и по тем же причинам.
— Благодарю вас, — серьезно сказал Лейн. Его высокая фигура вырисовалась черным силуэтом на фоне пламени. — Тогда вернемся к загадочной проблеме знака. Томпсон и пальцы, пальцы и Томпсон… Какая между ними связь, спрашивал я себя.
И, только вспомнив один весьма незначительный факт, я внезапно увидел ответ на эту мучительную загадку. Помимо версии с защитой от дурного глаза, которая не имеет смысла, что еще могли означать скрещенные пальцы? Причем в связи с Томпсоном?
Я решил взяться за дело с другого конца. Каково было физическое значение скрещенных пальцев — передавали ли они какой-то специфический геометрический символ? Минутное размышление привело к интересному открытию — наиболее близким геометрическим символом скрещенным пальцам, несомненно, является буква «x» — «икс».
Лейн сделал паузу. На лицах его гостей отразилось понимание. Тамм скрестил пальцы и кивнул.
— Но, — продолжал Лейн, — «икс» — универсальный символ неизвестной величины. Значит, я снова ошибся. Ибо де Витт, безусловно, не намеревался оставить после себя загадку… Тем не менее я чувствовал, что напал на горячий след. Я сопоставил «х» с Томпсоном. И, джентльмены, пелена упала с моих жалких смертных глаз — я вспомнил, что существовала одна характеристика железнодорожного контролера Томпсона, которую можно было обозначить скрещенными пальцами.
Бруно и Тамм в недоумении посмотрели друг на друга. Окружной прокурор сдвинул брови, а инспектор снова и снова скрещивал пальцы.
— Сдаюсь, — сказал наконец Тамм. — Очевидно, я слишком туп. Что это за характеристика, мистер Лейн?
Снова порывшись в бумажнике, актер извлек продолговатый кусочек бумаги с отпечатанными на нем словами и положил его на ладонь Бруно. Головы инспектора и прокурора стукнулись друг о дружку, когда они склонились над клочком.
— Всего лишь половинка билета, прошедшего через руки контролера Эдуарда Томпсона, джентльмены, — мягко произнес мистер Друри Лейн, — когда вы, мой дорогой инспектор, оплачивали наш проезд перед его арестом.
Лейн повернулся к огню, вдыхая ароматный запах дыма, а Тамм и Бруно уставились на последнюю улику.
В двух местах клочка бумаги — рядом со словами «Уихокен» и «Уэст-Инглвуд» — виднелись четкие отметки крестообразного компостера контролера Эдуарда Томпсона — «х».
Пьесы как ужины… а основное лакомство — пролог.[69]
Глубоководный траулер «Лавиния Ди» вызывал ассоциации с плывущим бульдогом. Возвращаясь после долгого плавания в Атлантике, траулер с важным видом миновал Сэнди-Хук, огрызнулся на Форт-Хэнкок и направился в Лоуэр-Бей, пятная клочками пены синюю воду залива. В трюме лежал скудный улов, палубу покрывал мусор, а экипаж проклинал капитана, море, рыбу, пасмурное небо и унылый берег Стейтен-Айленда по левому борту. Бутылка переходила из рук в руки. Люди ежились под непромокаемыми плащами.
Здоровенный парень, рассеянно наблюдавший за бегущими волнами, внезапно выпучил глаза и закричал. Экипаж уставился в направлении его указательного пальца. В сотне ярдов от траулера на волнах залива покачивался темный предмет, подозрительно напоминающий мертвое человеческое тело.
Услышав команду «Лево руля!», матрос, стоящий у штурвала, крепко выругавшись, повиновался. «Лавиния Ди», скрипя всеми суставами, неуклюже повернула налево и начала описывать круги, постепенно приближаясь к загадочному предмету. Возбужденный экипаж шарил баграми по соленому воздуху, пытаясь добраться до самой причудливой рыбы сегодняшнего улова.
Спустя пятнадцать минут на скользкой палубе в луже зловонной воды лежало бесформенное тело, которое, судя по его состоянию, было брошено в морские глубины много недель тому назад. Теперь члены экипажа стояли молча, уперев руки в бока и расставив ноги. Никто не прикасался к находке.
Именно так, с запахом рыбы и соленого ветра в ноздрях, начал Йорк Хэттер свое последнее путешествие. Похоронными дрогами ему служил грязный траулер, носильщиками гроба — грубые небритые мужчины с рыбьей чешуей, прилипшей к одежде, реквиемом — негромкие проклятия моряков и свист ветра в Нэрроузе. Наконец «Лавиния Ди» пришвартовалась у маленького причала возле Бэттери. Капитан хриплым голосом выкрикнул сообщение о непредвиденном грузе, портовые служащие закивали, бросая быстрые взгляды на грязную палубу, в тесных офисах зазвонили телефоны. Йорк Хэттер недолго лежал под брезентом. Подъехал фургон «скорой помощи», мужчины в белом уложили мокрый груз на носилки, и под погребальное пение сирены Йорк Хэттер направился по нижнему Бродвею в морг.
Судьба его была странной и таинственной.
21 декабря, за четыре дня до Рождества прошлого года, старой Эмили Хэттер сообщили, что ее муж пропал. Он попросту незаметно вышел из кирпичного дома Хэттеров на Вашингтон-сквер рано утром, ни с кем не попрощавшись.
Никаких следов передвижений старика обнаружить не удалось. Миссис Хэттер не могла объяснить исчезновение мужа. Бюро поиска гражданских лиц выдвинуло теорию, что Хэттера похитили и удерживают ради выкупа. Но эта версия была отброшена, поскольку состоятельное семейство старика не получило никаких известий от гипотетических похитителей. Другие теории были предложены газетами. Одна из них утверждала, что старик убит, поскольку там, где замешаны Хэттеры, возможно решительно все. Семья упорно это отрицала — Йорк Хэттер был безобидным маленьким человечком, имевшим мало друзей и, насколько известно, ни одного врага. Другая газета, вероятно основываясь на причудливой истории клана Хэттеров, выражала мнение, что он просто сбежал от своей властной супруги, эксцентричных, утомительных отпрысков и прочих действующих на нервы домочадцев. Однако эта версия тоже зашаталась, когда полиция указала, что его личный банковский счет остался нетронутым. Благодаря этому факту отчаянная догадка о «таинственной женщине» умерла, не родившись. Старая Эмили Хэттер, возмущенная подобным предположением, заявила, что ее мужу шестьдесят семь лет, а это едва ли тот возраст, когда мужчина оставляет дом, семью и состояние в погоне за блуждающим огоньком любви. После пяти недель безрезультатных поисков полиция пришла к единому выводу — самоубийство. И похоже, она оказалась права.
Инспектор Тамм из отдела убийств нью-йоркского управления полиции вполне достойно заменил священника на похоронах Йорка Хэттера. Это был крупный мужчина с массивной, но отнюдь не пустой головой, безобразным лицом, седеющими волосами, сломанным носом, приплюснутыми ушами и длинными руками и ногами. Он походил на боксера-тяжеловеса — костяшки его пальцев покрылись мозолями от многочисленных ударов, нанесенных преступникам. От него исходило ощущение солидности и надежности. Инспектор был опытным и честным полицейским, состарившимся на службе.
Теперешнее дело не казалось особенно сложным. Исчезновение, безуспешные поиски, находка порядком обглоданного рыбами трупа, множество признаков, способствующих идентификации… Но поскольку ходили разговоры об убийстве, инспектор считал своим долгом досконально во всем разобраться.
Доктор Шиллинг, судмедэксперт округа Нью-Йорк, подал знак ассистенту, и обнаженное тело переложили с прозекторского стола на каталку. После этого коренастая тевтонская фигура Шиллинга принялась производить ритуалы перед умывальником — он долго мыл пухлые маленькие руки, тщательно дезинфицировал и вытирал их, потом достал обгрызенную зубочистку из слоновой кости и начал столь же тщательно исследовать свои зубы. Инспектор облегченно вздохнул — работа зубочисткой означала, что дело сделано и пришло время для разговора.
Они направились следом за каталкой в мертвецкую. Никто не произносил ни слова. Когда тело Йорка Хэттера положили на плиту, ассистент повернулся с вопрошающим видом. Но доктор Шиллинг покачал головой, давая понять, что отправлять труп в хранилище еще рано.
— Ну, док?
Медэксперт отложил зубочистку.
— Случай абсолютно ясный, Тамм. Человек умер почти сразу же после того, как попал в воду. Об этом свидетельствуют легкие.
— Вы имеете в виду, что он сразу захлебнулся?
—
Инспектор Тамм нахмурился, глядя на плиту.
— Значит, это убийство, док, и мы были не правы. Записка могла быть подложной.
Маленькие глазки доктора Шиллинга блеснули под старомодными очками в золотой оправе. Грязная серая шляпа нелепо торчала на лысой голове.
— Вы на редкость простодушны, Тамм. Отравление не обязательно убийство…
— Великолепно! Значит, его убила синильная кислота, а умер он, как только попал в воду?
Доктор Шиллинг склонился над плитой — вид у него был сонный, как всегда.
— Убийство исключено. Нет никаких следов насилия. Ушибы костей и царапины на коже, несомненно, вызваны столкновением трупа с подводными препятствиями. Остальное доделали рыбы.
— Они хорошо потрудились — лицо абсолютно неузнаваемо. Но почему мы не нашли его раньше? Тело не могло плавать пять недель, верно?
— Вы слепец! Все ясно как день!
Медэксперт шагнул в сторону, подобрал мокрое пальто, снятое с трупа, и указал на большую дыру в ткани на спине.
— Рыбий укус? Ба! Эта дыра проделана чем-то большим и острым. Тело зацепилось за какую-то корягу под водой, Тамм. Потом его освободил прилив или шторм два дня назад. Неудивительно, что вы пять недель не могли его обнаружить.
— Место находки подтверждает вашу версию, — задумчиво промолвил инспектор. — Он проглотил яд. Прыгнул за борт, скажем, с парома на Стейтен-Айленд и поплыл через Нэрроуз… Где его вещи? Я бы хотел еще раз на них взглянуть.
Тамм и Шиллинг подошли к столу, на котором лежало несколько предметов: бумаги, настолько промокшие, что от них не было никакого толку, трубка из эрики, промокший коробок спичек, кольцо с ключами, бумажник с несколькими купюрами, горсть мелочи, массивный перстень-печатка, снятый с левой руки мертвеца, с инициалами «И. Х.».
Но инспектора интересовал лишь один спасенный предмет — водонепроницаемый кисет с сухим табаком, в котором обнаружили не пострадавший от соленой воды клочок бумаги. Тамм развернул его во второй раз — послание было написано несмываемыми чернилами, четким, как типографский шрифт, почерком и состояло из двух фраз:
«21 декабря 19…
Тем, кого это касается.
Я совершаю самоубийство, будучи в здравом уме.
— Коротко и ясно, — заметил доктор Шиллинг. — Этот человек мне по душе. «Я совершаю самоубийство, будучи в здравом уме». Больше ничего не требуется. Целый роман в одной фразе, Тамм.
— Перестаньте, не то я заплачу, — проворчал инспектор. — Вон идет старая леди. Я просил ее прийти для опознания тела. — Он схватил простыню, лежащую у плиты, и быстро накрыл ею труп.
Доктор Шиллинг издал немецкое восклицание и шагнул в сторону.
В мертвецкую вошла молчаливая группа, состоящая из женщины и троих мужчин. Не вызывало никакого удивления, что женщина шагает впереди, — при взгляде на нее становилось очевидным, что она рождена для того, чтобы держать поводья. Старуха выглядела твердой, как окаменевшее дерево. У нее были седые волосы, пиратский крючковатый нос и голубые глаза, холодные и немигающие, как у сарыча. Тяжелый подбородок никогда не опускался в знак подчинения… Такой была миссис Эмили Хэттер, известная двум поколениям читателей газет как «сказочно богатая, эксцентричная психопатка с Вашингтон-сквер, обладающая железной волей». Ей было шестьдесят три года, но выглядела она на десять лет старше. Ее одежда вышла из моды, еще когда Вудро Вильсон приносил президентскую присягу.
Взгляд женщины был прикован к плите с ее задрапированным грузом. Она приближалась к ней медленной и тяжелой поступью рока. Инспектор заметил, как идущий позади высокий и нервный блондин, удивительно похожий на миссис Хэттер, попытался протестовать, но женщина отмахнулась от него, подошла к плите, подняла простыню и устремила на изуродованное лицо немигающие глаза.
Инспектор Тамм не мешал ей удовлетворять эмоциональные фантазии. Понаблюдав за ее лицом, он перенес внимание на стоящих рядом мужчин. В высоком нервном блондине лет тридцати Тамм узнал Конрада Хэттера — единственного сына Йорка и Эмили Хэттер. Лицо Конрада было хищным, как у матери, но в то же время безвольным, пресыщенным и носившим явные следы беспутной жизни. Бросив взгляд на мертвеца, он уставился в пол, слегка притопывая правой ногой.
Рядом стояли двое пожилых мужчин, с которыми Тамм также познакомился, расследуя исчезновение Йорка Хэттера. Одним был семейный врач, доктор Мерриэм, высокий седовласый человек лет семидесяти, с худыми сутулыми плечами. Он не проявлял признаков отвращения, разглядывай мертвое лицо, хотя ему явно было не по себе — инспектор приписал эту реакцию длительному знакомству с покойным. Его компаньон, высокий, тощий и прямой как жердь, внешне казался наиболее странным членом группы. Это был капитан Триветт — ушедший на покой владелец грузового судна и старый друг Хэттеров. Инспектор Тамм, к своему стыду, впервые заметил, что из правой штанины синих брюк капитана торчит кончик деревянной ноги. Казалось, Триветт пытается вытолкнуть застрявший в горле ком. Он положил сморщенную загорелую руку на плечо миссис Хэттер, словно стараясь ее утешить, но старуха одним резким движением стряхнула ее. Триветт покраснел и шагнул назад.
Женщина впервые оторвала взгляд от трупа.
— Это… Я не уверена, инспектор.
Тамм вынул руки из карманов пальто и откашлялся.
— Естественно, миссис Хэттер, вы не можете быть уверены. Лицо слишком изуродовано… Взгляните на одежду и вещи.
Старуха кивнула и последовала за Таммом к стулу, на котором лежала мокрая одежда, облизывая тонкие красные губы, как кошка после сытного завтрака, — это было единственным проявлением эмоций. Доктор Мерриэм молча занял ее место у плиты, отодвинув Конрада Хэттера и капитана Триветта, и поднял простыню. Доктор Шиллинг наблюдал за ним с профессиональным скептицизмом.
— Одежда принадлежит Йорку. Эти вещи были на нем в тот день, когда он исчез, — сказала старуха.
— А теперь, миссис Хэттер, взгляните на эти предметы. — Инспектор подвел женщину к столу. Она подобрала перстень-печатку, скользя ледяными глазами по трубке, бумажнику, кольцу с ключами…
— Перстень Йорка, — сухо произнесла старуха. — Я подарила его ему… А это что? — Она резким движением схватила записку и прочитала ее, потом, сразу успокоившись, кивнула почти равнодушно. — Почерк, несомненно, Йорка.
Конрад Хэттер склонился над столом — его глаза беспокойно перебегали с одного предмета на другой. Он тоже казался взволнованным посланием мертвеца.
— Значит, это все-таки самоубийство, — пробормотал Конрад, порывшись во внутреннем кармане и достав какие-то бумаги. — Я не думал, что старому дураку хватит духу…
— Образцы его почерка? — осведомился инспектор.
Блондин передал ему бумаги, и Тамм склонился над ними. Миссис Хэттер, больше не взглянув ни на тело мужа, ни на его вещи, начала обматывать шарфом тощую шею.
— Почерк, безусловно, его, — пробормотал инспектор. — О'кей, думаю, это решает дело. — Тем не менее он спрятал в карман записку и другие образцы почерка, после чего посмотрел на плиту. Доктор Мерриэм только что накрыл тело простыней. — Что скажете, доктор? Вы знаете, как выглядел Йорк Хэттер. Это он?
— По-моему, да, — ответил старик, не глядя на Тамма.
— Мужчина лет шестидесяти, — неожиданно заговорил доктор Шиллинг. — Маленькие руки и ноги. Очень старый обрубок аппендикса. Лет шесть-семь назад перенес операцию — вероятно, по поводу камней в желчном пузыре. Эти данные соответствуют, доктор?
— Да. Я сам удалил ему аппендикс восемнадцать лет назад. Другая операция — камень в печени. Не слишком серьезный случай. Оперировал Робинс из клиники Джона Хопкинса… Да, это Йорк Хэттер.
— Конрад, сделай приготовления к похоронам, — распорядилась старуха. — Только без лишнего шума. Краткое объявление в газетах, никаких цветов. Займись этим сразу же. — Она направилась к двери. Капитан Триветт смущенно поплелся следом. Конрад Хэттер что-то пробормотал, очевидно выражая согласие.
— Одну минуту, миссис Хэттер, — сказал инспектор Тамм.
Старая леди остановилась и сердито повернулась к нему.
— Не так быстро. Почему ваш муж покончил с собой?
— Я думаю… — начал блондин.
— Конрад! — Он съежился, как побитый пес. Старуха подошла к инспектору так близко, что он ощутил кисловатый запах ее дыхания. — Что вам нужно? — осведомилась она. — Вы ведь не сомневаетесь, что мой муж покончил жизнь самоубийством?
— Конечно нет, — отозвался удивленный Тамм.
— Тогда дело закрыто, Я не желаю, чтобы кто-то из вас беспокоил меня снова. — Старуха снова двинулась к выходу, сопровождаемая капитаном Триветтом, чье лицо выражало явное облегчение. Конрад судорожно глотнул и последовал за ними. Тощие плечи доктора Мерриэма опустились еще ниже — он также молча удалился.
— Ну, сэр, — ухмыльнулся доктор Шиллинг, — вас здорово поставили на место!
Инспектор Тамм коротко выругался и вышел. На улице молодой человек с блестящими глазами схватил его за руку и зашагал рядом с ним.
— Добрый вечер, инспектор! Я слышал, вы нашли тело Хэттера?
— Чертова ведьма! — буркнул Тамм.
— Да, — весело подтвердил репортер. — Только что видел, как она вышла. Ну и челюсть — что у твоего Демпси![73] Я знаю, инспектор, что вы здесь не просто так. Что носится в воздухе?
— Ничего. Отпустите мою руку, вы, молодой бабуин!
— Не надо злиться, инспектор… Могу я написать, что вы подозреваете нечистую игру?
Тамм сунул руки в карманы и свирепо уставился на своего инквизитора:
— Если вы это сделаете, я вам все кости переломаю! Неужели ваша братия никогда не бывает удовлетворена? Говорят вам, это самоубийство! Тело опознано. А теперь убирайтесь, пока не получили хорошего пинка в зад!
Инспектор остановил такси. Репортер задумчиво смотрел ему вслед.
Со стороны Второй авеню к репортеру подбежал запыхавшийся мужчина:
— Привет, Джек! Есть что-то новенькое о Хэттерах? Видел старую ведьму?
Собеседник Тамма пожал плечами, провожая взглядом такси инспектора.
— На первый вопрос отвечаю: может быть. На второй — да, но ничего не узнал толком. Как бы то ни было, наклевывается недурная история с продолжением… — Он вздохнул. — Ну, убийство это или нет, могу только поблагодарить Бога за то, что он послал нам этих Безумных Хэттеров.
Безумные Хэттеры…[74] Много лет назад, в период, изобилующий новостями о семействе Хэттер, один не лишенный воображения репортер окрестил их так, вдохновившись «Алисой в Стране чудес». Возможно, это была неудачная гипербола. Они не были и наполовину так безумны, как бессмертный Шляпник, и даже на миллиардную долю так очаровательны. Соседи по Вашингтон-сквер шепотом именовали их «скверной публикой». И хотя Хэттеры были одной из старейших семей на этой площади, они всегда оставались на дюйм в стороне от респектабельности Гринвич-Виллидж[75].
Тем не менее фамилия укоренилась там, и кто-либо из Хэттеров постоянно фигурировал в новостях. Если это был не блондин Конрад, пытающийся разнести вдребезги бар во время очередной попойки, то Барбара, возглавляющая новый поэтический котильон или устраивающая пышный прием для литературных критиков, либо Джилл, младшая из троих детей Йорка и Эмили, — красивая, извращенная, чующая алчными ноздрями любую сенсацию. Ходили туманные слухи об ее экскурсии в страну опиума, пьяных уик-эндах в Адирондакских горах, а каждые два месяца с удручающей монотонностью появлялись сообщения о помолвке Джилл с сыном супербогатых родителей.
Однако, несмотря на всю их дикость, эксцентричность и непредсказуемость, никто из них не смог превзойти «достижений» их матери. Проведя девические годы более бурно, чем даже ее младшая дочь Джилл, Эмили, повзрослев, стала властной и несокрушимой, как Борджиа[76]. Для нее не существовало чересчур «высшего» общества, куда бы она не могла проникнуть, а для ее азартного и проницательного ума — слишком изощренных и рискованных биржевых манипуляций. Несколько раз возникали сплетни, будто Эмили здорово обожгла пальцы в кострах Уолл-стрит, что ее огромное личное состояние, унаследованное от длинной вереницы богатых и бережливых голландских бюргеров, истаивает, как масло, в пламени многочисленных спекуляций. Никто, даже поверенные Эмили, не знали точных размеров этого состояния, но с началом эры таблоидов, ворвавшейся в послевоенный Нью-Йорк, ее именовали то «богатейшей женщиной Америки» (что не соответствовало действительности), то находящейся на грани нищеты (что также было чистым вымыслом).
Благодаря прошлому и настоящему, семье и собственным достижениям, Эмили была одновременно проклятием и находкой для прессы. Газетчики считали ее злобной ведьмой, но любили ее, потому что, как выразился один редактор, «там, где миссис Хэттер, всегда сенсации».
Задолго до того, как Йорк Хэттер угодил в ледяные воды Лоуэр-Бей, неоднократно предсказывалось, что в один прекрасный день он покончит с собой, поскольку человеческая плоть, облекающая столь честную душу, не может терпеть так долго. Почти четыре десятилетия беднягу хлестали, как собаку, и погоняли, как лошадь. Под безжалостной плетью языка своей супруги он съеживался, терял индивидуальность, превращался в жалкую тень, терзаемую сначала страхом, затем отчаянием и, наконец, безнадежностью. Его трагедия заключалась в том, что, будучи нормальным человеческим существом, обладающим разумом и чувствами, он оказался прикованным к алчному, безумному и ядовитому окружению.
Йорк всегда был только «мужем Эмили Хэттер» — по крайней мере, со времени их свадьбы тридцать семь лет назад в Нью-Йорке, когда грифоны считались последним словом в орнаментике, а узорчатая обивка была непременной принадлежностью мебели гостиных. Со дня их возвращения в дом на Вашингтон-сквер — разумеется, принадлежащий Эмили — Йорк Хэттер знал свою судьбу. Но тогда он был молод и, вероятно, боролся против властной и злобной воли своей супруги. Возможно, он напоминал ей, что она скандально развелась с первым мужем, Томом Кэмпионом, при весьма таинственных обстоятельствах, что она обязана ему, своему второму мужу, отказом от диких выходок, шокировавших Нью-Йорк с дней ее юности. Если так, то это решило его участь и погубило многообещающую карьеру, ибо Эмили Хэттер, не терпевшая неповиновения, не могла оставить подобное безнаказанным.
Йорк Хэттер был химиком, молодым и бедным, но его исследованиям предсказывали грандиозный успех. Во время женитьбы он экспериментировал с коллоидами[77] в направлении, о котором и не помышляла поздневикторианская химия. Но коллоиды, карьера, репутация пали под яростными атаками жены. С годами Йорк становился все более мрачным и в итоге удовольствовался жалким подобием лаборатории, которую Эмили позволила оборудовать в его же собственных апартаментах. Он закрывался в ней, как в раковине, полностью зависимый от щедрости богатой супруги (о чем та постоянно ему напоминала), будучи отцом ее порочного потомства, но имеющим над ним не большую власть, чем горничная.
Барбара была старшей из детей Хэттеров и наиболее человечной из них. Старая дева тридцати шести лет, высокая, худая и светловолосая, она была добродушной, что выгодно отличало ее от брата и сестры. Из всех троих только Барбара унаследовала отцовские качества. В то же время она не избежала ненормальности, которая неуклонно следовала по пятам ее матери, но в ее случае эта ненормальность граничила с гениальностью, проявляя себя в поэзии. Барбара считалась одной из лучших современных поэтесс — в литературных кругах ее именовали анархисткой с душой Прометея[78], интеллектуалкой с божественным даром пения. Автор многочисленных сборников загадочных, если не блистательных стихотворений, она, с ее печальными и мудрыми зелеными глазами, слыла Дельфийским оракулом[79] нью-йоркской интеллигенции.
Младший брат Барбары, Конрад, не обладал артистическим даром, способным компенсировать его ненормальность. Он был копией матери в брюках. Его вышибли из трех университетов за дикие и злобные выходки. Дважды он попадал под суд за нарушение обещания жениться, а однажды, сидя за рулем своего родстера, задавил пешехода и был спасен только благодаря щедрым взяткам адвокатам матери жертвы. Неоднократно Конрад, когда его дурная кровь смешивалась с алкоголем, вымещал плохое настроение на безобидных барменах, заработав в результате сломанный нос (тщательно перемоделированный пластическим хирургом), трещину в ключице и бессчетное количество синяков и шрамов.
Но и ему пришлось столкнуться с несокрушимым барьером материнской воли. Старая леди вытянула его из грязи, принудив заняться бизнесом в партнерстве с добросовестным и вполне достойным молодым человеком по имени Джон Гормли. Впрочем, это не отвратило Конрада от злачных мест — он достаточно часто в них появлялся, полагаясь на твердую руку партнера в сохранении их брокерского предприятия.
В период относительного просветления Конрад познакомился и вступил в брак. Разумеется, женитьба не повлияла на его тягу к безумствам. Вынужденная жить в доме Хэттеров, угнетаемая властной старухой, презираемая и игнорируемая супругом, Марта, кроткая молодая женщина одного возраста с Конрадом, вскоре осознала всю степень своей беды. Ее пикантное личико приобрело постоянное выражение страха. Подобно своему свекру, Йорку Хэттеру, она была потерянной душой в аду.
Двое детей — тринадцатилетний Джеки и четырехлетний Билли — доставляли бедной Марте не слишком много радости. Джеки был шустрым пареньком с диким и буйным нравом, наделенным даром изобретения злобных и изощренных пакостей, который служил источником постоянных огорчений не только для матери, но и для обеих тетушек, дедушки и бабушки. Малыш Билли следовал примеру брата, поэтому и без того жалкое существование Марты превратилось в тяжкую битву за спасение детей от губительной домашней атмосферы.
Что касается двадцатипятилетней Джилл Хэттер, то, как говорила Барбара, «она вечная дебютантка, живущая только ради острых ощущений. Джилл самая порочная женщина, какую я когда-либо знала, — вдвойне порочная, так как не выполняет того, что обещают ее алые губки и соблазнительные позы. Она Калипсо[80] без блеска — абсолютно никчемное создание». Джилл постоянно экспериментировала с мужчинами и с тем, что она именовала «Жизнью с большой буквы». Короче говоря, Джилл Хэттер была достойной младшей копией своей матери.
Это описание может показаться полным безумием — с властной старой каргой во главе, измученным Йорком, доведенным до самоубийства, гениальной Барбарой, плейбоем Конрадом, насквозь порочной Джилл, запуганной Мартой и двоими несчастными детьми, — но оно не является таковым. Ибо в доме обитало еще одно существо, настолько необычное, трагическое и жалкое, что причуды остальных рядом с ним выглядели нормой.
Это существо звали Луиза Кэмпион, потому что она хотя и была дочерью Эмили, но отцом ее был не Йорк Хэттер, а первый муж Эмили, Том Кэмпион. Ей было сорок лет. Она была маленькой, пухлой и абсолютно невосприимчивой к творящемуся вокруг нее бедламу, обладала мягким и терпеливым характером и никогда ни на что не жаловалась. И тем не менее она пользовалась наибольшей известностью среди членов семейства — известностью, которая неустанно преследовала ее.
Ибо рожденная от брака Эмили и Тома Кэмпиона Луиза пришла в этот мир безнадежно слепой, немой и с зачатками глухоты, которая, по прогнозам врачей, должна была неуклонно прогрессировать.
Предсказания медиков исполнились с безжалостной точностью. На свой восемнадцатый день рождения, словно в качестве подарка от богов тьмы, которые, казалось, управляли ее судьбой, Луиза Кэмпион оглохла полностью.
Для человека менее твердого духом это несчастье могло бы стать роковым. В возрасте, когда другие девушки открывали для себя мир страстей, Луиза очутилась на необитаемой планете — в мире, лишенном звуков, цветов и образов. Последний мост, связывавший ее с жизнью — слух, — обрушился. Возврата не было — во всем, что касалось основных чувств, она была практически мертва.
Тем не менее в характере Луизы было нечто железное — возможно, единственное благо, унаследованное от сеющей зло матери, — позволившее ей воспринимать обрушившиеся на нее беды спокойно и мужественно. Если она и понимала их причину, то никогда на нее не указывала.
Не вызывало сомнений, что виновницей несчастий дочери была мать. Правда, когда Луиза только родилась, ходили слухи, что все дело в дурной крови ее отца, Тома Кэмпиона. Но когда Кэмпион и Эмили развелись, а Эмили, снова выйдя замуж, произвела на свет троих Безумных Хэттеров, все поняли, что это ее вина, тем более что у Кэмпиона, как выяснилось, был абсолютно нормальный сын от первого брака. Пресса забыла Кэмпиона, который умер через несколько лет после развода с Эмили при таинственных обстоятельствах, его сын исчез, а Эмили, вцепившись мертвой хваткой в злополучного Йорка Хэттера, забрала увечный плод своего первого брака в наследственный дом на Вашингтон-сквер, которому после многих лет дурной славы было суждено стать сценой такой ужасной трагедии, что все происшедшее ранее казалось лишь прелюдией к драме.
Собственно, пьеса началась спустя чуть более двух месяцев после того, как тело Йорка Хэттера выловили из залива. Начало выглядело достаточно невинно. В обязанности миссис Арбакл, кухарки и экономки миссис Хэттер, входило готовить эгног[81] для Луизы Кэмпион каждый день после ленча. Со стороны старой леди это было чистой воды причудой — Луиза, если не считать слабоватого сердца, пребывала в хорошей физической форме и, будучи достаточно упитанной в сорокалетнем возрасте, едва ли нуждалась в белковой диете. Но требования миссис Хэттер не подлежали возражениям, о чем постоянно напоминали миссис Арбакл, и Луиза ежедневно после ленча спускалась в столовую на первом этаже, где послушно потягивала материнский нектар. Это было давним обычаем, что следует запомнить.
Миссис Арбакл всегда ставила высокий стакан в юго-западном углу стола в двух дюймах от края, где Луиза могла находить, поднимать и осушать его так же легко, как если бы она была зрячей.
В день трагедии — вернее, почти что трагедии — солнечным апрельским воскресеньем все шло как обычно… до определенного момента. В двадцать минут третьего — инспектор Тамм впоследствии постарался установить точное время — миссис Арбакл приготовила напиток в кухне на задней стороне дома (из ингредиентов, которые она с вызовом предъявила во время расследования), отнесла его в столовую, поставила на стол в юго-восточном углу на расстоянии двух дюймов от края, после чего вернулась в кухню. По ее словам, в столовой не было никого и никто туда не входил, пока она ставила эгног на стол.
Куда труднее было установить, что произошло впоследствии, — показания не отличались четкостью. В период всеобщего возбуждения ничье восприятие не было достаточно острым, чтобы фиксировать точные впечатления. Около половины третьего в сопровождении старой леди Луиза спустилась в столовую. Они задержались в дверях. Барбара Хэттер, поэтесса, следовала за ними по пятам и сразу почувствовала, что что-то не так, хотя не могла объяснить почему. В тот же момент в коридоре появилась Марта, жена Конрада, и спросила: «Где Джеки? Он опять топтал цветы в саду». Она тоже нерешительно остановилась в дверях.
В столовую заглянул и пятый персонаж, сосредоточившись на центральной фигуре. Это был старый одноногий моряк, капитан Триветт, сосед Хэттеров, который два месяца назад сопровождал старую леди и Конрада в морг на печальную процедуру опознания. Триветт появился во второй двери, ведущей не в главный коридор, а в смежную со столовой библиотеку.
То, что представилось их глазам, само по себе не вызывало беспокойства. Они увидели одинокую фигурку тринадцатилетнего Джеки Хэттера, старшего сына Марты, который держал стакан с эгногом, уставясь на него. Резкий взгляд старой леди стал еще резче; она открыла рот, собираясь что-то сказать. Джеки виновато обернулся и увидел зрителей. Его личико сморщилось, в диковатых глазах мелькнула озорная решимость, он поднес стакан к губам и быстро глотнул кремовую жидкость.
Далее начался сумбур. Когда бабушка Джеки устремилась вперед и шлепнула внука по руке с криком «Ты знаешь, что это напиток тети Луизы, паршивец! Сколько раз бабушка Эмили говорила тебе, чтобы ты не трогал ее вещи!», Джеки уронил стакан с выражением крайнего изумления на плутоватой физиономии. Стакан упал на пол и разбился, а содержимое расплескалось по красному линолеуму столовой. Потом мальчик громко выкрикнул, прижав ко рту испачканные в садовой земле руки. Все застыли как вкопанные, осознав, что это не озорство, а результат острой боли. Худощавое тело Джеки судорожно подергивалось, дыхание стало тяжелым и неровным, лицо приобрело синеватый оттенок. Внезапно он рухнул на пол, продолжая кричать. Марта с воплем подбежала к нему, опустилась на колени, бросила взгляд на искаженное лицо сына и потеряла сознание.
Крики переполошили весь дом. В столовую вбежали миссис Арбакл и ее муж Джордж — слуга и шофер, Вирджиния — тощая старая служанка, Конрад Хэттер, растрепанный и краснолицый после утреннего возлияния. Всеми забытая Луиза беспомощно стояла в дверях. Словно ощутив шестым чувством, что что-то не так, она, спотыкаясь, шагнула вперед, нащупала руку старой леди и с отчаянием вцепилась в нее.
Как и следовало ожидать, миссис Хэттер первой оправилась от шока, вызванного приступом Джеки и обмороком Марты. Она быстро подошла к мальчику, чье лицо стало пурпурным, оттолкнув по пути неподвижное тело невестки, приподняла голову Джеки, заставила его разжать челюсти и засунула ему в горло костлявый палец, немедленно вызвав кашель и рвоту.
— Арбакл! — крикнула старуха. — Немедленно позвоните доктору Мерриэму!
Джордж Арбакл выбежал из столовой. Миссис Хэттер повторила процедуру первой помощи с тем же результатом. Остальные, за исключением капитана Триветта, казались парализованными. Они молча глазели на старую леди и корчащегося мальчика. Но капитан Триветт, кивком выразив одобрение спартанским мерам миссис Хэттер, заковылял к глухонемой и слепой женщине. Почувствовав его прикосновение к своему мягкому плечу, Луиза как будто узнала его — она нашла его ладонь и вложила в нее свою.
Но самая показательная часть драмы началась незаметно. Принадлежащий маленькому Билли косолапый щенок с пятнистыми ушами вошел в столовую. Увидев расплескавшийся по линолеуму эгног, он яростно тявкнул и зарылся носиком в жидкость. Внезапно служанка Вирджиния закричала, указывая на щенка, который упал на пол, конвульсивно подергивая четырьмя лапками. Потом он затих. Было очевидно, что больше ему не удастся попробовать эгног.
Доктор Мерриэм, живущий по соседству, прибыл через пять минут. Не тратя время на ошеломленных Хэттеров, пожилой врач бросил взгляд на мертвое животное и корчащегося в приступах рвоты мальчика. Его губы плотно сжались.
— Конрад, помогите мне отнести Джеки наверх.
Испуганный Конрад, успевший протрезветь, поднял сына и вынес его из комнаты. Доктор Мерриэм последовал за ним, на ходу открывая саквояж.
Барбара Хэттер опустилась на колени и начала массировать вялые руки Марты. Миссис Хэттер молчала — морщины на ее лице казались высеченными в камне.
В комнату с сонным видом, завернувшись в кимоно, вплыла Джилл Хэттер.
— Что, черт возьми, случилось на этот раз? — зевнув, осведомилась она. — Я видела, как старый костоправ шел наверх с Конни, который нес мальчишку… — Ее глаза расширились при виде неподвижного щенка, расплескавшегося эгнога и лежащей в обмороке Марты. — В чем дело?.. — Когда никто не удостоил ее ответом, она опустилась на стул, уставясь на мертвенно-бледное лицо невестки.
В столовую вошла высокая крепкая женщина средних лет в крахмальном белом фартуке. Это была мисс Смит, сиделка Луизы, которая, как она позже сказала инспектору Тамму, читала в своей спальне наверху. Мисс Смит с первого взгляда оценила ситуацию, и на ее честном лице мелькнуло нечто вроде страха. Она перевела взгляд с миссис Хэттер, стоящей неподвижно, как монумент, на Луизу, дрожащую всем телом рядом с капитаном Триветтом, потом со вздохом отодвинула Барбару, встала на колени и начала с профессиональной резкостью приводить в чувство Марту.
Никто не произнес ни слова. Как по команде, все повернулись к старой леди. Но лицо миссис Хэттер было непроницаемым — обняв дрожащие плечи Луизы, она наблюдала за проворными движениями мисс Смит. На лестнице послышались тяжелые шаги доктора Мерриэма. Он медленно вошел, поставил саквояж, посмотрел на начавшую приходить в себя Марту, кивнул и обратился к старухе:
— Джеки вне опасности — благодаря вам, миссис Хэттер. Удивительное присутствие духа! Он проглотил недостаточно большую дозу, чтобы умереть, но рвота, несомненно, предотвратила серьезное осложнение. А теперь с ним все будет в порядке.
Миссис Хэттер величаво кивнула, с холодным интересом разглядывая врача, в чьем голосе почувствовала нечто смертоносное. Но доктор Мерриэм отвернулся, обследовал мертвого щенка, понюхал жидкость на полу, набрал немного во флакон, закрыл его пробкой и спрятал в саквояж, потом поднялся и что-то шепнул на ухо миссис Смит. Сиделка кивнула и вышла из комнаты — остальные услышали, как она поднимается в детскую, где Джеки стонал на своей кровати.
Склонившись над Мартой, доктор Мерриэм помог ей встать, и кроткая маленькая женщина со странным, отнюдь не кротким выражением лица вышла из столовой и последовала за мисс Смит в детскую.
Проходя мимо мужа, она не сказала ни слова. Конрад подошел к стулу и сел. Словно ожидая этого, старая миссис Хэттер постучала по столу. Все вздрогнули, кроме Луизы, которая теснее прижалась к матери.
— Теперь мы можем в этом разобраться, — заговорила старая леди. — Доктор Мерриэм, что такого было в эгноге, из-за чего отравился щенок?
— Стрихнин, — ответил врач.
— Яд? Так я и думала. — Миссис Хэттер окинула домочадцев злобным взглядом, — казалось, она выросла на несколько дюймов. — Я доберусь до сути дела, вы, неблагодарные свиньи!
Барбара со вздохом положила точеные пальцы на спинку стула и прислонилась к ней.
— Эгног предназначался Луизе, — продолжала ее мать. — Она пьет стакан этого напитка каждый день в одно и то же время, в одном и том же месте. Вам всем это известно. Кто-то из вас добавил яд в напиток после того, как миссис Арбакл поставила его на стол, и до того, как этот юный шалопай вошел сюда и схватил стакан, прекрасно зная, что он приготовлен для Луизы!
— Пожалуйста, мама… — начала Барбара.
— Заткнись! Жадность Джеки спасла жизнь Луизе, едва не погубив его самого. Бедняжка Луиза спасена, но факт остается фактом — кто-то пытался ее отравить. — Миссис Хэттер прижала слепую глухонемую женщину к груди. Луиза издавала невнятные хнычущие звуки. — Ну-ну, дорогая, — успокаивающим тоном произнесла старая леди, как будто дочь могла ее слышать, и погладила Луизу по голове. Потом ее голос стал пронзительным: — Кто отравил эгног?
— Не будь мелодраматичной, мама, — фыркнула Джилл.
— Ты говоришь чепуху, — неуверенно начал Конрад. — Кому из нас могло понадобиться…
— Кому? Всем вам! Вы все ненавидите мою бедную больную Лу… — Ее руки обвились вокруг Луизы. — Ну? Отвечайте! Кто это сделал?
— Миссис Хэттер… — заговорил доктор Мерриэм.
Гнев на лице старухи сменило подозрение.
— Когда мне понадобится ваше мнение, доктор, я спрошу его. Не вмешивайтесь!
— Боюсь, это невозможно, — холодно отозвался врач.
Старая леди прищурилась:
— Что вы имеете в виду?
— То, — ответил доктор Мерриэм, — что долг для меня прежде всего. Это уголовное преступление, миссис Хэттер, и у меня нет выбора. — Он направился в угол комнаты, где на тумбочке стоял телефон.
Лицо старухи стало пурпурным, как недавно у Джеки. Оттолкнув Луизу, она метнулась вперед, схватила доктора Мерриэма за плечо и начала его трясти.
— Вы этого не сделаете! — кричала она. — Не суйте нос в чужие дела, Мерриэм! Неужели вам мало огласки?
Не обращая внимания на проклятия, сыпавшиеся на его седую голову, врач спокойно снял трубку и позвонил в Главное полицейское управление.
Убийство выдает себя без слов, хоть и молчит[82].
Вначале, думал инспектор Тамм, Бог создал небо и землю, отлично при этом поработав, особенно когда дошел до реки Гудзон в округе Уэстчестер, в нескольких милях от Нью-Йорка.
Славный инспектор едва ли пребывал в религиозном или эстетическом настроении, поскольку нес на своих широких плечах тяжкое бремя официальной ответственности, но, даже будучи поглощенным сугубо земными делами, он не мог оставаться равнодушным к красотам пейзажа.
Автомобиль, казалось, взбирался по узкой извилистой дороге к небу. Впереди маячили сказочные видения зубчатых стен, крепостных валов и шпилей, обрамленных зеленой листвой и увенчанных бело-голубыми облаками. Далеко внизу мерцала голубая лента Гудзона, усеянная белыми точками суденышек. Инспектор жадно набирал в легкие воздух, напоенный ароматами хвои и цветов, яркое солнце согревало его, а прохладный апрельский ветерок ерошил седые волосы. Несмотря на все преступления, такой вид заставляет человека радоваться жизни, думал Тамм. Это был его шестой визит в «Гамлет» — невероятную резиденцию мистера Друри Лейна, которая с каждым разом нравилась ему все больше и больше.
Остановившись у знакомого мостика — аванпоста поместья Друри Лейна, — инспектор весело махнул рукой часовому — румяному старичку, расплывшемуся в улыбке.
— Привет! — крикнул Тамм. — Надеюсь, мистер Лейн дома в это прекрасное воскресенье?
— Да, сэр, — пискнул смотритель моста. — Проезжайте, инспектор. Мистер Друри говорит, что вы всегда желанный гость. — Приковыляв к мосту, он открыл скрипучие ворота и указал на маленькую деревянную эстакаду.
Инспектор удовлетворенно вздохнул и нажал на акселератор. Территория была хорошо ему знакома — аккуратная гравиевая дорога, зеленая роща и внезапно открывшееся пространство перед замком. Сам замок служил кульминацией не только цепочки крутых утесов, возвышавшихся на сотни футов над Гудзоном, но и вдохновения мистера Друри Лейна.
Его замысел был осмеян критиками, архитектура подверглась уничижительному фырканью молодых людей, недавно окончивших Массачусетский технологический институт, на чьих чертежных досках красовались проекты бетонных крепостей со стальными шпилями высотой в милю. Самого автора именовали старомодным чудаком, ходячим анахронизмом и напыщенным фигляром — последнее определение было дано театральным критиком новой школы, для которого любой драматург ранее Юджина О'Нила[83] и любой актер ранее Лесли Хауарда[84] был «ничтожеством», «архаизмом» и «венским шницелем».
И тем не менее поместье существовало — с его обширными ухоженными садами, аккуратными тисами, елизаветинской деревней, состоящей из островерхих коттеджей и мощеных аллей, рвом с водой, подъемным мостом и, главное, самим замком. Это был кусочек доброй старой Англии XVI века — идеальная декорация для джентльмена на покое, живущего среди реликтов своего прошлого — прошлого, которое было посвящено увековечению бессмертных драм и принесло упомянутому джентльмену огромное состояние, великую славу и столь же безмерное счастье.
Таким было жилище мистера Друри Лейна — покинувшего свой трон императора актеров. И как бы ни относились к нему нью-йоркские сверхрациональные олухи, думал инспектор Тамм, когда другой старик распахнул перед ним железную дверь в высокой каменной стене, окружающей поместье, здесь царили красота, мир и покой, столь желанные после суетливой атмосферы города.
Внезапно инспектор нажал на тормоз, и автомобиль со скрипом остановился. Футах в двадцати с левой стороны возникло удивительное видение — тюльпановый сад, в центре которого усмехался каменный Ариэль[85], разбрызгивающий воду. Однако внимание инспектора привлекло существо, склонившееся над чашей фонтана, чья коричневая узловатая рука плескалась в воде. Несмотря на давнее знакомство с мистером Друри Лейном и его окружением, Тамм никогда не мог справиться с ощущением нереальности при взгляде на похожего на гнома старика — сморщенного, лысого, с бакенбардами, горбом на спине и в кожаном фартуке, превращающем его в карикатуру на кузнеца. Древний горбун поднял голову, и его маленькие глазки сверкнули.
— Эй, Куоси! — окликнул инспектор. — Что вы делаете?
Куоси, служивший главным реликтом прошлого Друри Лейна, поскольку в течение сорока лет был его гримером и парикмахером, положил короткие руки на кривые бедра.
— Наблюдаю за золотыми рыбками, — серьезно ответил он скрипучим старческим голосом. — Вы ведь этого понять не можете, поскольку здесь посторонний, мистер Тамм.
Инспектор вылез из машины, зевнул и потянулся.
— Что верно, то верно. Как поживает старик?
Рука Куоси, словно змея, метнулась вперед и выхватила из воды извивающуюся рыбешку.
— Красивый цвет, — заметил он. — Вы имеете в виду мистера Друри? Очень хорошо. — Внезапно он стал сердитым. — Старик! Он моложе вас, инспектор Тамм, и вы отлично это знаете. Мистеру Друри шестьдесят, но он бегает как кролик и может обогнать вас, а сегодня утром проплыл целых четыре мили — брр! — в ледяном озере. Могли бы вы это повторить?
— Ну, может, и нет, — с усмешкой согласился инспектор, обходя клумбу с тюльпанами. — Где он?
Золотая рыбка перестала отбиваться, и горбун почти с сожалением бросил ее в фонтан.
— Подстригает бирючину. Мистер Друри, как и все садоводы, любит…
Но инспектор прошел мимо старика, потрепав на ходу горб. Куоси фыркнул и сунул в воду обе руки.
Тамм раздвинул аккуратно подстриженную бирючину, из-за которой доносились щелканье ножниц и приятный глубокий голос Лейна, прошел между кустами и улыбнулся высокому стройному мужчине в вельветовом костюме, окруженному группой садовников.
— Мистер Друри Лейн собственной персоной! — воскликнул Тамм, протягивая руку. — Ну и ну! Неужели вы никогда не состаритесь?
— Инспектор! — радостно отозвался Лейн. — Какой приятный сюрприз! Господи, как я рад вас видеть! — Он бросил тяжелые ножницы и стиснул руку Тамма. — Как вы меня нашли? Люди обычно странствуют по «Гамлету» часами, прежде чем находят хозяина и повелителя.
— Куоси, — объяснил инспектор, опускаясь на траву. — Он сейчас у фонтана.
— Держу пари, терзает золотых рыбок, — усмехнулся Лейн, садясь рядом с Таммом. — Вы отяжелели, инспектор, — заметил он, окинув критическим взглядом массивную фигуру гостя. — Вам нужно больше заниматься собой. Я бы сказал, вы поправились на десять фунтов с нашей последней встречи.
— Вы чертовски правы, — вздохнул Тамм. — Сожалею, что не могу вернуть комплимент. Вы выглядите стройным, как скрипка.
Он разглядывал собеседника не без доли зависти. Лейн был высоким, поджарым и пружинистым. Если бы не седой затылок, ему можно было бы дать скорее сорок, чем шестьдесят лет, а его чеканные черты казались удивительно молодыми. Глубокие серо-зеленые глаза также отнюдь не были старческими. Из-под загнутого воротничка белой рубашки высовывалась крепкая бронзовая шея. Безмятежное неподвижное лицо, тем не менее способное к быстрым движениям, принадлежало мужчине в расцвете сил. Даже голос — звучный, музыкальный, но в случае надобности становящийся разящим, как рапира, — который нес многочисленным зрителям едва ли не открытую чувственность, бросал вызов годам.
— Мне кажется, инспектор, — подмигнув, промолвил Друри Лейн, — ваша долгая поездка из Нью-Йорка вдохновлена не только желанием навестить друга. Этот вывод элементарен, поскольку вы пренебрегали мною всю зиму — фактически после кульминации дела Лонгстрита[86]. Что происходит в вашем столь занятом уме? — Проницательные глаза не отрывались от губ инспектора. Актер стал абсолютно глухим, что вынудило его покинуть сцену. Но с его сверхъестественной способностью приспосабливаться к новым ситуациям он быстро овладел искусством чтения по губам, приобретя в нем такой опыт, что большинство собеседников оставались неосведомленными о его глухоте.
Тамм казался смущенным.
— Я бы так не сказал, мистер Лейн… Но в Нью-Йорке действительно происходит нечто ставящее нас в тупик. Мы подумали, что вам было бы интересно попробовать силы…
— Преступление, — задумчиво промолвил актер. — Часом, не дело Хэттеров?
Лицо инспектора прояснилось.
— Значит, вы читали о нем в газетах! Да, речь идет о Безумных Хэттерах. Попытка отравить дочь старой леди от первого брака — Луизу Кэмпион.
— Глухую, немую и слепую. — Лейн выглядел серьезным. — Она меня особенно интересует, инспектор. Поразительный пример способности человека подниматься выше физических недостатков… Конечно, вы не добились успеха?
— Да, — проворчал Тамм, выдергивая из земли пучок травы. Красота окружающего пейзажа мигом утратила для него все свое очарование. — Мы загнаны в угол. Нет ни одной зацепки.
Лейн внимательно смотрел на него.
— Я читал все, что писали газеты, — сказал он, — хотя, вероятно, некоторые детали были искажены, а о некоторых и вовсе не сообщалось. Тем не менее я кое-что знаю о семье, истории с отравленным эгногом, детской жадности, едва не приведшей к трагедии, и прочих основных фактах… — Актер вскочил на ноги. — Как насчет ленча, инспектор?
Тамм почесал подбородок.
— Ну… Я не слишком голоден…
— Чепуха! — Лейн потянул Тамма за руку, и инспектор с удивлением обнаружил, что его массивную фигуру приподняли с травы. — Пошли, не упрямьтесь. Перекусим и обсудим вашу проблему за кружками холодного пива. Конечно, вы любите пиво?
Тамм поднялся, чувствуя жажду.
— Не сказал бы, что очень, но и не сказал бы, что не люблю.
— Так я и думал, люди все одинаковы. И хочется и колется. Может быть, удастся убедить Фальстафа[87] — моего маленького мажордома — угостить нас несколькими каплями, скажем, трехзвездочного мартеля…
— Да неужто? — с энтузиазмом воскликнул инспектор. — Вот теперь вы говорите дело, мистер Лейн!
Актер зашагал по обсаженной тюльпанами дорожке, усмехаясь про себя при виде выпученных глаз гостя. Они приближались к феодальной деревне, окружающей замок. Ее низкие красные крыши, узкие мощеные улочки, шпили и фронтоны выглядели очаровательно. Инспектор ошеломленно моргал. Ему стало легче, только когда появились несколько мужчин и женщин в современной одежде. Хотя он неоднократно посещал «Гамлет», но в деревне был впервые. Они задержались у невысокого коричневого дома с вывеской.
— Вы слышали о таверне «Русалка» — излюбленном месте встреч Шекспира, Бена Джонсона[88], Рэли[89], Франсиса Бомонта[90] и других?
Румяный толстячок в белоснежном фартуке поспешил им навстречу.
— Вроде бы да, — с сомнением ответил инспектор. — В Лондоне, где эти ребята устраивали попойки.
— Совершенно верно. На Бред-стрит в Чипсайде — возле Фрайди-стрит. Это, — продолжал мистер Друри Лейн с вежливым кивком, — точная копия бессмертной таверны, инспектор. Давайте войдем.
Тамм проследовал за хозяином. Комната с балками на потолке была наполнена дымом, болтовней и запахом доброго крепкого эля. Инспектор одобрительно кивнул:
— Если парни триста-четыреста лет назад предпочитали подобные места, то я их понимаю, мистер Лейн.
— Помните моего несравненного Фальстафа? — спросил Лейн, похлопав толстячка по лысине.
— Еще бы!
Фальстаф с усмешкой поклонился:
— Большую кружку, мистер Друри?
— Да, и еще одну для инспектора Тамма, а также бутылку бренди и еды повкуснее. Пошли, инспектор.
Актер зашагал по переполненному помещению, кивая и улыбаясь обедающим. Они нашли свободный угол и сели на длинные сиденья, похожие на церковные скамьи. Фальстаф лично наблюдал за приготовлением ленча и сам его подал. Тамм, тяжело вздохнув, зарылся безобразным носом в пенящуюся кружку.
— А теперь, инспектор, — сказал Лейн, когда Тамм прожевал последний кусок и отдал последнюю дань бутылке с бренди, — расскажите о вашей проблеме.
— Вся беда в том, — пожаловался Тамм, — что рассказывать почти нечего. Если вы просматриваете газеты, то знаете немногим меньше меня. Вы читали о муже старой леди, покончившем с собой пару месяцев назад?
— Да. Все газеты сообщали о самоубийстве Йорка Хэттера. Расскажите, что произошло, когда вы прибыли на место преступления.
— Ну… — Тамм откинулся на высокую спинку сиденья. — Прежде всего я попытался установить точное время, когда стрихнин добавили в эгног. Кухарка миссис Арбакл поставила стакан на стол в столовой около двадцати пяти минут третьего, а минут через пять-десять туда вошла миссис Хэттер вместе со своей слепой дочерью, обнаружив, что сорванец Джеки крадет напиток, предназначенный для его тети. Немного, верно?
— Да, — кивнул Лейн. — Судя по сопутствующим обстоятельствам, как вы, безусловно, указали репортерам, любой имел возможность отравить питье. Вы спросили мальчика о точном времени, когда он вошел в столовую?
— Конечно, но вы же знаете детей. Что от них можно ожидать? Джеки сказал, что вошел туда перед бабушкой и тетей Луизой. И нам не удалось установить, кто мог проскользнуть в столовую до него.
— Понятно. Мальчик полностью поправился?
— Еще как! — фыркнул инспектор. — Чтобы его прикончить, мало одной порции яда. Это отродье хочется задушить собственными руками! Он заявил, что не хотел красть эгног и сам не знает, почему выпил его. «Бабушка Эмили меня напугала, и я случайно глотнул». Жаль, что он не глотнул побольше!
— Вряд ли, инспектор, вы в точности походили в детстве на маленького лорда Фаунтлероя[91], — усмехнулся Лейн. — Где находились другие в тот период, когда эгног, очевидно, был отравлен? Газеты об этом не сообщали.
— Ну, сэр, с этим, как и следовало ожидать, вышла путаница. Капитан Триветт читал газету в соседней комнате — библиотеке, — но говорит, что ничего не слышал. Джилл Хэттер лежала в постели наверху, в своей спальне, толком не проснувшись. В половине третьего, обратите внимание!
— Вероятно, молодая леди провела ночь за кутежом, — сухо заметил Лейн. — А остальные?
Тамм мрачно уставился на пустой стакан из-под бренди.
— Луиза обычно дремлет после ленча. Она и старая леди занимают общую спальню наверху. Миссис Хэттер, которая была в саду, поднялась, разбудила Луизу, и обе ровно в полтретьего спустились в столовую. Конрад — сын старухи — шатался взад-вперед по переулку с восточной стороны дома и курил. Он сказал, что у него болела голова — очевидно, с похмелья — и ему захотелось подышать свежим воздухом. Девушка, которая пишет стихи, Барбара Хэттер — вроде бы единственное человеческое существо во всей компании, приятная и неглупая молодая леди, — работала в своем кабинете наверху. Мисс Смит, сиделка Луизы, чья спальня рядом с ее и выходит окнами на восток в переулок, говорит, что была у себя и читала воскресную газету.
— А другие?
— Мелкая рыбешка. Миссис Арбакл в кухне в задней части дома убирала после ленча со служанкой Вирджинией. Джордж Арбакл, ее муж, мыл машину в гараже. Это все. Выглядит безнадежно, не так ли?
Лейн кивнул, не сводя глаз с губ инспектора.
— Ваш одноногий капитан Триветт, — заговорил он наконец. — Интересная личность. Каким образом он вписывается в картину, инспектор? Что он делал в доме в половине третьего в воскресенье?
— Он старый морской волк на покое, — объяснил Тамм. — Много лет живет по соседству с Хэттерами — купил дом, выйдя в отставку. Мы его проверили, не беспокойтесь. Триветт проплавал в море тридцать лет на своем грузовом судне, однажды во время шторма в Южной Атлантике его сбило волной, и он сломал ногу в двух местах. Первый помощник так скверно над ней поработал, что ее пришлось ампутировать.
— Но вы не ответили на мой вопрос, инспектор, — мягко напомнил Лейн. — Как он оказался в доме?
— Дайте мне шанс это сделать, — проворчал Тамм. — Прошу прощения. Я чувствовал себя великолепно, пока вы не напомнили мне об этой истории… Триветт постоянно бывал в доме Хэттеров. Говорят, он был единственным настоящим другом Йорка Хэттера — полагаю, двух стариков сближало одиночество. Насколько я понял, Триветт очень тяжело воспринял исчезновение и самоубийство Хэттера, но не прекратил свои визиты. Он очень привязался к Луизе Кэмпион — возможно, потому, что она так терпеливо сносит свои ужасные недуги, он ведь тоже остался без ноги…
— Вполне вероятно. Ощущение собственной физической неполноценности часто объединяет людей. Значит, славный капитан всего лишь ожидал случая выразить уважение Луизе Кэмпион?
— Вроде бы да. Он навещает ее каждый день. Они отлично ладят, и даже старая ведьма это одобряет — она только рада, что хоть кто-то уделяет внимание бедняжке, в отличие от остальных членов семьи. Триветт пришел около двух; миссис Арбакл сказала ему, что Луиза дремлет наверху, и он отправился в библиотеку ждать ее.
— Как же они общаются, инспектор? Ведь бедная женщина не может ни слышать, ни видеть, ни говорить.
— Они нашли какой-то способ. Ведь Луиза оглохла только в восемнадцать лет, и ее успели научить многому. Хотя Триветт в основном просто сидит и держит ее за руку. Она к нему тоже очень привязана.
— Да, трогательная история! Теперь, инспектор, насчет самого яда. Вы пытались отследить источник стрихнина?
Тамм печально усмехнулся:
— Пытались, но безуспешно. Дело в том, что Йорк Хэттер никогда не терял любви к химии — как я понимаю, в молодости он считался одним из крупных исследователей в этой области. Ему оборудовали лабораторию в его спальне, и он проводил там целые дни.
— Спасаясь от малоприятного окружения. Понятно. И стрихнин взяли в лаборатории?
Тамм пожал плечами:
— Думаю, да. Но и тут мы уперлись в стену. После исчезновения Хэттера старая леди держала лабораторию запертой, запретив всем входить туда. Нечто вроде монумента в память о муже. Она хотела сохранить лабораторию в том же состоянии, в каком ее покинул Хэттер, — особенно после того, когда два месяца назад обнаружили его труп. Единственный ключ от двери она хранила у себя, а на окнах там железные решетки. Ну, как только я услышал о лаборатории, то отправился туда и…
— Вы взяли ключ у миссис Хэттер?
— Да.
— И вы уверены, что она все время держала его при себе?
— Так она утверждает. Как бы то ни было, мы нашли таблетки стрихнина в пузырьке на одной из полок, поэтому решили, что яд взяли оттуда — легче бросить в эгног таблетку, чем возиться с порошком или жидкостью. Но как, черт возьми, преступник попал в лабораторию?
Лейн ответил не сразу. Он поманил к себе Фальстафа.
— Наполни кружки… Это риторический вопрос, инспектор. Окна с железными решетками — должно быть, Хэттер ревностно охранял свое убежище, — дверь заперта, а единственный ключ все время у миссис Хэттер. Хм… Не обязательно искать фантастическое объяснение. Существует такая вещь, как восковой отпечаток.
— Не воображайте, что мы об этом не подумали, — проворчал Тамм. — По-моему, мистер Лейн, есть три возможных объяснения. Первое: отравитель мог украсть стрихнин из лаборатории до исчезновения Йорка Хэттера, когда комната была открыта и доступна каждому, и сохранить яд до прошлого воскресенья…
— Изобретательно, — прокомментировал Лейн. — Продолжайте, инспектор.
— Второе: кто-то, как вы предполагаете, снял восковой отпечаток с замка, изготовил ключ, приобретя таким образом доступ в лабораторию, и заполучил яд перед попыткой убийства.
— Или задолго до того.
— И третье: яд добыли из другого источника. — Тамм взял у Фальстафа полную до краев кружку и жадно осушил ее. — Превосходно — я имею в виду пиво. Ну, мы сделали, что могли. Теория с ключом — мы навели справки во всех слесарных мастерских и скобяных лавках — пока ничего не дала. Мы продолжаем поиски внешнего источника, но тоже без успехов. Вот как обстоит дело сегодня.
Лейн задумчиво побарабанил по столу. «Русалка» опустела — они остались почти вдвоем.
— А вам приходило в голову, — заговорил он после паузы, — что эгног могли отравить прежде, чем миссис Арбакл принесла его в столовую?
— Матерь Божья, мистер Лейн, за кого вы меня принимаете? — возмутился инспектор. — Конечно, приходило. Мы обследовали кухню, но не нашли никаких следов стрихнина или отравителя. Правда, миссис Арбакл выходила на пару минут в буфетную. А служанка Вирджиния еще раньше выходила убрать в гостиной. Так что любой мог прокрасться в кухню и отравить напиток в их отсутствие.
— Начинаю понимать ваши затруднения, — печально улыбнулся Лейн. — Больше в доме Хэттеров никого не было?
— Насколько я знаю, ни души. Но входная дверь была не заперта, поэтому кто угодно мог проскользнуть в дом и выйти незаметно, О ежедневной порции эгнога в столовой в половине третьего знали все знакомые Хэттеров.
— Как я понял, в доме во время отравления не было одного обитателя — Эдгара Перри, воспитателя двоих детей Конрада Хэттера. Вы проверили его?
— Досконально. Воскресенье у Перри выходной день, и он, по его словам, утром отправился на длительную прогулку в Центральный парк, вернувшись в дом, когда я уже был там.
— Как он воспринял новость о попытке отравления?
— Казался удивленным и обеспокоенным. Не мог предложить никаких объяснений.
Улыбка исчезла с чеканного лица актера, а брови сдвинулись.
— Похоже, мы движемся в тумане. А мотив? Разгадка может скрываться там.
Инспектор Тамм застонал, как стонет сильный человек, когда его сила сталкивается с непреодолимым препятствием.
— У каждого из них мог быть мотив! Все Хэттеры — психи, кроме, может быть, поэтессы Барбары, но и она по-своему чокнулась на своих стихах. Понимаете, вся жизнь миссис Хэттер посвящена слепой и глухонемой дочке. Она сторожит ее, как тигрица-мать. Спит в той же комнате, практически кормит ее, помогает одеваться — одним словом, старается облегчить ей жизнь. Это единственная человеческая черта у старой ведьмы.
— И разумеется, другие дети ревнуют, — пробормотал Лейн. — Естественно. Они страстные, необузданные, их агрессивные инстинкты не сдерживают моральные соображения… Да, начинаю видеть возможности…
— Я вижу их уже неделю, — огрызнулся инспектор. — Внимание старой леди к Луизе так настойчиво, что остальные дети выходят из себя. Сомневаюсь, что дело в любви к дорогой мамочке, — скорее в гордости и упрямстве. К тому же не забывайте, что Луиза приходится им всего лишь единоутробной сестрой.
— Это вносит существенную разницу, — согласился Лейн.
— Это вносит все разницы в мире. Например, младшая, Джилл, вообще не желает иметь ничего общего с Луизой — заявляет, что ее присутствие создает в доме мрачную атмосферу и что друзья не желают к ней приходить, так как при виде Луизы им становится не по себе. Бедняжка ни в чем не виновата, но для Джилл это не имеет никакого значения. Эх, была бы она моей дочерью!.. — Тамм громко шлепнул себя по бедру. — Конрад ведет себя так же — постоянно пристает к матери, чтобы та отправила Луизу в какую-нибудь лечебницу, чтобы несчастная не путалась под ногами и не мешала им вести нормальную жизнь. — Инспектор усмехнулся. — Для этого субъекта нормальная жизнь — ящик контрабандного спиртного под столом и по девочке из мюзик-холла на каждом колене!
— А Барбара Хэттер?
— Она — другое дело. — Похоже, у инспектора Тамма развилась сильная привязанность к поэтессе. Он глотнул пива, облизнул губы и горячо отозвался на вопрошающий взгляд актера. — Барбара чудесная женщина, мистер Лейн! Вполне разумная. Если она и не любит глухонемую, то, по словам остальных, жалеет ее, пытается пробудить в ней интерес к жизни — короче говоря, ведет себя как настоящая женщина с сердцем в груди.
— Ваше сердце она, во всяком случае, завоевала. — Лейн поднялся. — Пошли, инспектор. Подышим воздухом.
Тамм встал, ослабил ремень и вышел вместе с актером на маленькую улочку. Они зашагали назад к садам. Лейн погрузился в раздумье, его глаза затуманились, а рот плотно сжался. Тамм молча шел рядом.
— Насколько я понимаю, Конрад и его жена не слишком ладят, — заговорил актер, опускаясь на скамейку. — Садитесь, инспектор.
Тамм повиновался, как человек, уставший думать.
— Живут как кошка с собакой. Марта Хэттер говорила мне, что собирается забрать детей из этого кошмарного дома, как только сможет. Я узнал кое-что интересное о ней от мисс Смит, сиделки Луизы. Пару недель назад Марта поцапалась со старой леди. Вроде бы миссис Хэттер шлепала детей, а Марта назвала ее злобной старой каргой и сказала, что желает ей смерти, — знаете, как ведут себя женщины, когда выходят из себя. Они едва в волосы друг другу не вцепились. Мисс Смит увела из комнаты мальчиков — оба перепугались до смерти… Марта кроткая, как овечка, но если ее разозлить… Мне жаль, что ей приходится жить в этой психушке. Я бы не хотел, чтобы мои дети росли в такой обстановке.
— А миссис Хэттер — состоятельная женщина, — пробормотал Лейн, словно не поняв смысла монолога Тамма. — Возможно, мотивом служат деньги… — Он становился мрачнее с каждой минутой.
Снова наступило молчание. В саду было прохладно; из деревушки доносились звуки смеха. Инспектор скрестил руки на груди, наблюдая за лицом актера. То, что он увидел, вероятно, разочаровало его, так как он проворчал:
— Ну, мистер Лейн, каков вердикт? Видите хоть немного света?
Друри Лейн вздохнул, печально улыбнулся и покачал головой:
— К сожалению, инспектор, я не сверхчеловек.
— Вы имеете в виду, что…
— Я имею в виду, что у меня нет никаких идей относительно того, кто отравил эгног. Нет даже перспективной теории. Для плодотворных гипотез недостаточно фактов.
Тамм помрачнел. Он ожидал и опасался подобного ответа.
— А какие-нибудь рекомендации?
Лейн пожал плечами:
— Только одно предупреждение. Отравитель всегда останется таковым. Несомненно, будет еще одно покушение на Луизу Кэмпион. Конечно, не сразу, а когда отравитель сочтет себя в безопасности…
— Мы сделаем все, чтобы это предотвратить, — не слишком уверенно заявил инспектор.
Старый актер неожиданно поднялся во весь рост, Тамм смотрел на него с удивлением. Лицо Лейна было бесстрастным — четкий признак того, что в его голове забрезжила идея.
— Как я понял, инспектор, доктор Мерриэм взял образец эгнога из лужи на линолеуме столовой?
Тамм кивнул, с любопытством глядя на актера.
— А медэксперт проанализировал образец?
— Ах, вы об этом! — Инспектор расслабился. — Да, доктор Шиллинг протестировал его в лаборатории.
— И представил рапорт о своем анализе?
— Что вас гложет? — удивился Тамм. — Тут нет ничего таинственного. Конечно, он доложил о результате.
— И сообщил, что в эгноге содержалась летальная доза яда?
Инспектор фыркнул.
— Летальная? По словам дока, в напитке было достаточно яда, чтобы прикончить целую дюжину женщин.
Обстановка разрядилась. Лицо Лейна приняло обычное приятное выражение, но Тамм увидел в серо-зеленых глазах легкое разочарование.
— Все, что я могу предложить в качестве скудной награды за ваше долгое путешествие, инспектор, — сказал мистер Друри Лейн, — это внимательно наблюдать за Безумными Хэттерами.
Поначалу дело Хэттеров развивалось медленно. Преступления и события не следовали одно за другим, стуча роковым молотком. Но в самой этой медлительности ощущалось нечто неумолимое, как ход колесницы Джаггернаута[92].
Столь неторопливая эволюция казалась многозначительной, хотя тогда еще никто, включая мистера Друри Лейна, не приближался к истине. Исчезновение Йорка Хэттера в декабре, обнаружение его мертвого тела в феврале, попытка отравить слепую и глухонемую женщину в апреле, а потом, менее чем через два месяца, солнечным июньским воскресеньем…
Лейн, пребывающий в своем убежище над Гудзоном, забыл о деле Хэттеров и визите инспектора Тамма. Газеты постепенно утрачивали интерес к попытке отравления, покуда воспоминания об инциденте окончательно не исчезли с их страниц. Несмотря на добросовестные усилия инспектора, не было открыто абсолютно ничего указывающего на какую-либо конкретную персону, как на отравителя. Возбуждение спадало, и полиция расслабилась. Но вот наступило 5 июня.
Мистера Друри Лейна известили о случившемся по телефону. Он лежал на крыше замка, подставив солнцу нагое тело, когда старый Куоси, запыхавшись, поднялся по кривой лестнице башни.
— Звонит инспектор Тамм, мистер Друри! — проскрипел горбун. — Он… он…
Встревоженный актер быстро сел.
— В чем дело, Куоси?
— Он говорит, — пропыхтел старик, — будто что-то произошло в доме Хэттеров.
Лейн склонил вперед загорелое тело и приподнялся на корточки.
— Значит, это наконец случилось, — медленно произнес он. — Когда? Кто? Что сказал инспектор?
Куоси вытер вспотевший лоб.
— Он не сказал… Он орал в трубку. На меня еще никогда в жизни так не…
— Куоси! — Лейн встал. — Говори быстро!
— Да, мистер Друри. Он сказал, чтобы вы немедленно ехали в дом Хэттеров на Вашингтон-сквер. До вашего прибытия все оставят нетронутым.
Лейн уже спускался по лестнице.
Через два часа черный лимузин Лейна, ведомый усмехающимся молодым человеком, которого актер называл Дромио[93] — он был верен привычке давать прислуге шекспировские имена, — лавировал среди транспорта на Пятой авеню. Когда они пересекли трамвайные рельсы на Восьмой улице, Лейн увидел большую толпу в парке на Вашингтон-сквер, разгоняемую полицией и препятствующую проезду через арку. Двое полицейских на мотоциклах остановили Дромио.
— Проезд запрещен! — крикнул один из них. — Разворачивайтесь и объезжайте площадь!
К ним подбежал толстый краснолицый сержант:
— Машина мистера Лейна? Инспектор Тамм велел пропустить вас. О'кей, ребята! Им разрешено проехать.
Дромио свернул за угол на Уэйверли-Плейс. Полицейские кордоны отсекали северную сторону площади между Пятой авеню и Макдугал-стрит. Аллеи парка с другой стороны улицы были набиты зеваками; репортеры и фотографы сновали туда-сюда, как муравьи. Повсюду виднелись полицейские и детективы в штатском.
Дромио остановил лимузин перед трехэтажным старомодным домом из красного кирпича с плотно занавешенными окнами, фризом на крыше и высоким каменным крыльцом с железными перилами по обеим сторонам, оканчивающимися двумя чугунными львицами, позеленевшими от возраста. На крыльце толпились детективы. Широкая белая дверь была распахнута, открывая вид с тротуара на маленький вестибюль.
Лейн медленно вылез из лимузина. На нем были легкий парусиновый костюм, соломенная шляпа, белые туфли, а в руке он держал трость из ротанга. Посмотрев на крыльцо, актер вздохнул и начал подниматься по ступенькам. Какой-то мужчина высунулся из вестибюля:
— Мистер Лейн? Сюда, пожалуйста. Инспектор Тамм ждет вас.
Инспектор с мрачным багровым лицом встретил Лейна внутри. С обеих сторон широкого коридора виднелись закрытые двери. В центре находилась старомодная лестница орехового дерева, ведущая на верхние этажи. По контрасту с бурлящей улицей в доме было тихо, как в могиле. Не было видно никого, даже полицейских.
— Ну, — трагическим голосом заговорил инспектор Тамм, — это случилось. — Казалось, он не находит слов для более пространного комментария.
— Луиза Кэмпион? — спросил Лейн. Вопрос выглядел сугубо риторическим. Кто мог пострадать, кроме Луизы, на чью жизнь покушались два месяца тому назад?
— Нет, — буркнул инспектор.
Изумление Лейна было почти комичным.
— Не Луиза Кэмпион! — воскликнул он. — Тогда кто…
— Старая леди. Она убита.
Они смотрели друг на друга в холодном коридоре, испытывая полнейшее недоумение.
— Миссис Хэттер, — в третий раз повторил Лейн. — Это странно, инспектор. Как будто кто-то питает убийственные намерения в отношении всей семьи Хэттер, а не одного ее представителя.
Тамм нетерпеливо шагнул к лестнице.
— Вы так полагаете?
— Я всего лишь размышляю вслух, — отозвался Лейн. — Очевидно, вы со мной не согласны. — Они начали подниматься по ступенькам.
— Не то чтобы не согласен, — сказал инспектор. — Я просто не знаю, что думать.
— Яд?
— Нет. По крайней мере, не похоже. Но вы увидите сами.
Поднявшись, они остановились в длинном коридоре. С обеих сторон находились закрытые двери, и у каждой стоял полицейский.
— Это спальни, инспектор?
Тамм кивнул и двинулся вдоль деревянных перил лестничной площадки. Внезапно он застыл, напрягшись, и Лейн остановился вместе с ним. Один из полицейских, прислонившийся к двери в северо-западном углу коридора, ойкнул и пошатнулся, когда дверь позади него открылась.
Инспектор расслабился.
— Чертовы мальчишки! — проворчал он. — Хоган, неужели вы не можете проследить, чтобы эти отродья оставались в детской?
— Да, сэр, — пропыхтел Хоган.
Мальчик проскользнул между его мясистыми ногами и с гиканьем понесся по коридору. Хоган едва успел восстановить равновесие, как еще один, совсем маленький, мальчик повторил маневр брата и побежал следом за ним. Полицейский метнулся вперед, за ним с криком устремилась испуганная женщина:
— Джеки! Билли! Дети, вам же говорили, что вы не должны…
— Марта Хэттер? — прошептал Лейн. Женщина была хорошенькой, но ее красота увядала, а вокруг глаз виднелись морщинки. Тамм кивнул, мрачно наблюдая за суетой.
Хоган отважно сцепился с тринадцатилетним Джеки, который вопил и лягался. Марта Хэттер схватила младшего сына, а тот, следуя примеру брата, пинал Хогана в лодыжки. Все четверо участников битвы скрылись в детской, но, судя по крикам, доносящимся из-за двери, сражение всего лишь переместилось в пространстве.
— А это, — с горечью произнес инспектор Тамм, — образчик того, что творится в доме Безумных Хэттеров. Эти чертенята превратили нашу жизнь в нескончаемый ад… Ну, вот мы и пришли, мистер Лейн.
Прямо напротив лестницы, менее чем в пяти футах от угла восточной стены коридора, находилась слегка приоткрытая дверь. Тамм распахнул ее и шагнул в сторону. Лейн остановился в проеме; в его глазах блестел охотничий азарт. Спальня была почти квадратной. Напротив двери находились два эркерных окна, выходящие в сад с северной, задней стороны дома. Дверь в восточной стене, рядом с окнами, по словам инспектора, вела в ванную. Справа от дверного проема, в котором стояли Лейн и Тамм, помещался длинный и глубокий стенной шкаф, объясняющий, почему коридор сужался к востоку, — часть его поглощалась шкафом и соседней комнатой.
Лейн увидел две кровати, стоящие параллельно, спинками к правой стене, и разделяемые ночным столиком примерно в двух футах от каждой. К изголовью ближайшей к двери кровати был прикреплен маленький ночник; возле другой кровати лампа отсутствовала. В центре левой стены, напротив кроватей, находился большой старомодный камин, выглядевший заброшенным, несмотря на инструменты, висящие на полочке. Окинув быстрым взглядом обстановку, Лейн снова посмотрел на кровати.
— Мертва, как прошлогодняя макрель, — буркнул инспектор Тамм, прислонясь к дверному косяку. — Выглядит очаровательно, не так ли?
На кровати с лампой лежала миссис Хэттер. Циничный комментарий Тамма едва ли требовался — старая леди скрючилась среди скомканных простыней; стеклянные глаза были открыты; на багровом лице набухли вены, на лбу виднелись кровавые следы, исчезающие в растрепанных желтоватых с сединой волосах.
Лейн озадаченно покосился на них и перенес внимание на другую кровать, тоже находящуюся в беспорядке.
— Это кровать Луизы Кэмпион?
Тамм кивнул:
— Да, но сейчас ее перевели отсюда. Луизу нашли рано утром лежащей на полу без сознания.
Шелковистые седые брови Лейна слегка приподнялись.
— На нее напали?
— Не думаю. Расскажу вам об этом позже. Она в соседней комнате — спальне мисс Смит. Сиделка заботится о ней.
— Значит, с мисс Кэмпион все в порядке?
Тамм усмехнулся:
— Забавно, не так ли? Судя по прошлым событиям, казалось, что кто-то в этом доме охотится за глухонемой. Но с ней все в порядке, а прикончили старую леди.
Позади в коридоре послышались шаги, и двое мужчин быстро повернулись. Лицо Лейна просветлело.
— Мистер Бруно! Какая приятная встреча!
Они обменялись рукопожатиями. Уолтер Бруно, прокурор округа Нью-Йорк, был крепким мужчиной среднего роста, с аскетичным лицом и в очках без оправы. Он выглядел усталым.
— Рад вас видеть, мистер Лейн. Кажется, мы встречаемся, только когда кого-то отправляют в ад.
— Это исключительно ваша вина. Как и инспектор Тамм, вы пренебрегали мною всю зиму. Давно вы здесь?
— Полчаса. Что вы об этом думаете?
— Пока еще ничего. — Глаза актера скользнули по комнате смерти. — Что именно произошло?
Окружной прокурор прислонился к косяку.
— Я только что видел мисс Кэмпион. Жалкое создание. Тело обнаружила в шесть утра мисс Смит — она спит в соседней комнате, выходящей в сад позади и в переулок на восточной стороне…
— Вы уже изучили порядки в доме, мистер Бруно? — улыбнулся Лейн.
Прокурор пожал плечами:
— Это может оказаться важным. Обычно Луиза встает очень рано, поэтому мисс Смит поднимается в шесть и идет сюда посмотреть, не нужно ли ей чего. Миссис Хэттер она обнаружила мертвой в кровати, а Луиза лежала на полу, между своей кроватью и камином, головой к камину, а ногами в промежутке между кроватями. Сейчас я вам покажу. — Он шагнул в комнату, но Лейн остановил его.
— Пожалуй, я могу это представить. Я также думаю, что чем меньше мы будем расхаживать по комнате, тем лучше. Пожалуйста, продолжайте.
Бруно с любопытством посмотрел на него:
— А, вы имеете в виду следы ног! Ну, мисс Смит сразу увидела, что старуха мертва, и подумала, что Луиза мертва тоже. Сиделка закричала — все-таки она женщина, — разбудив Барбару и Конрада Хэттер. Они прибежали сюда, поняли ситуацию с первого взгляда и, ничего не трогая…
— Вы в этом уверены?
— Ну, они следили друг за другом, так что нам приходится им верить… Ничего не трогая, они убедились, что миссис Хэттер мертва. Тело уже окоченело. Однако Луиза была только в обмороке, поэтому они унесли ее в комнату мисс Смит. Конрад позвонил доктору Мерриэму, семейному врачу, и в полицию — с тех пор сюда никого не впускали.
— Мерриэм подтвердил, что миссис Хэттер мертва, и отправился в комнату сиделки позаботиться о глухонемой, — добавил инспектор. — Он все еще там. Пока что мы не могли с ней побеседовать — насколько это вообще возможно.
Лейн задумчиво кивнул.
— В каком виде обнаружили мисс Кэмпион? Опишите точно, мистер Бруно.
— Женщина лежала лицом вниз. Доктор сказал, что она в обмороке. У нее на лбу шишка, и Мерриэм считает, что, падая, она ударилась лбом о пол. Сейчас Луиза очнулась, но толком еще не пришла в себя. Вопрос в том, знает ли она, что произошло с ее матерью, — Мерриэм пока запрещает нам рассказывать ей о случившемся.
— Труп уже обследовали?
— Нет, если не считать первоначального осмотра Мерриэма, который, как я понял, был весьма поверхностным, — ответил Бруно. — Мы ждем медэксперта, но Шиллинг, как всегда, копается.
Лейн вздохнул. Потом он повернулся и посмотрел на зеленый ковер с коротким ворсом, покрывающий пол спальни. Там виднелись беловатые следы ног, начинающиеся из участка между двумя кроватями, где не были видны Лейну, наиболее четко отпечатавшиеся на ковре в ногах кровати мертвой женщины и постепенно тускнеющие, приближаясь к двери в коридор.
Шагнув в комнату, Лейн обошел следы и остановился напротив промежутка между кроватями, чтобы обследовать его. Теперь он видел, что следы тянутся от рассыпанного по ковру белого порошка. Происхождение порошка недолго оставалось тайной. Большая круглая картонная коробка с белым тальком, теперь почти пустая, лежала в изножье кровати Луизы Кэмпион, — судя по надписи, порошок предназначался для ванны. Весь участок ковра между кроватями был им усыпан.
Тщательно избегая касания следов и порошка, Лейн протиснулся в промежуток, чтобы получше рассмотреть ночной столик и пол. Было очевидно, что коробка лежала на краю столика, так как на нем остались белые пятна и следы, а кольцо порошка в углу указывало место, где находилась коробка, прежде чем упасть. В нескольких дюймах позади порошкового кольца на деревянной столешнице виднелась свежая вмятина, как будто в это место с силой ударила острая грань.
— Я бы сказал, — заметил Лейн, — что крышка держалась свободно и упала, когда коробка опрокинулась. — Наклонившись, он подобрал с пола крышку от коробки с порошком. — Конечно, вы все это видели?
Тамм и Бруно устало кивнули. На белой картонной крышке возле ободка виднелось несколько тонких параллельных красных линий.
— Кровь, — сказал инспектор.
Там, где находились кровавые полоски, крышка была смята, как будто предмет, оставивший их, с силой ударил и по краю крышки. Лейн кивнул:
— Сомнений нет, джентльмены. Очевидно, коробку с порошком сбросил со стола удар, оставивший следы на столе и на крышке, и она упала на ковер в изножье кровати мисс Кэмпион, рассыпав по нему порошок. — Он положил крышку на прежнее место, не переставая шарить взглядом по комнате.
Лейн решил в первую очередь обследовать следы ног. В толстом слое порошка, рассыпавшегося между кроватями, было несколько следов на расстоянии около четырех дюймов друг от друга, идущих от изголовья кровати мертвой женщины в направлении стены с камином. Почти у края усыпанного порошком участка виднелись два четких отпечатка носков обуви; далее следы поворачивали к двери, причем расстояние между ними увеличивалось.
— Это доказывает, — пробормотал Лейн, — что оставивший следы пустился бегом.
Бегущие следы были оставлены порошком, прилипшим к подошвам, на той части ковра, которая не была усыпана порошком.
Лейн поднял взгляд:
— Похоже, вам повезло, инспектор. Это мужские следы.
— Может быть, повезло, а может быть, и нет, — проворчал Тамм. — Не нравится мне вид этих отпечатков. Слишком уж это легко! Как бы то ни было, мы измерили четкие следы — они оставлены обувью размера семь с половиной, восемь или восемь с половиной, с узкими носами и стоптанными каблуками. Мои люди ищут в доме такую пару.
— Это действительно может все упростить. — Лейн повернулся к участку между кроватями. — Значит, мисс Кэмпион нашли лежащей в изножье ее кровати, возле участка, куда просыпался порошок, почти в том месте, где мужские следы меняют направление?
— Да. Обратите внимание, что она оставила и свои следы в порошке.
Лейн кивнул — в тальке виднелись следы босых женских ног, ведущих туда, где упала Луиза Кэмпион. Они начинались у того места кровати глухонемой, где одеяло было отброшено.
— Полагаю, нет сомнения, что это ее следы?
— Ни малейшего, — ответил Бруно. — Они, безусловно, принадлежат Луизе Кэмпион. Их происхождение достаточно легко реконструировать. Она встала и пошла к изножью кровати. Но там произошло что-то, из-за чего она потеряла сознание.
Друри Лейн наморщил лоб, — казалось, его что-то беспокоит. Он осторожно подошел к изголовью кровати миссис Хэттер и склонился над мертвой женщиной. Его внимание привлекли странные отметины на ее лбу. Они состояли из нескольких глубоких и тонких вертикальных линий, параллельных, но различной длины. Следы не тянулись поперек всего лба — они начинались на полпути между бровями и линией седых волос, исчезая в них. Кровь сочилась из этих странных линий. Взгляд Лейна устремился на ковер под ночным столиком, словно в поисках подтверждения, и он кивнул. Из-под столика высовывалась старая мандолина, лежащая струнами кверху.
Лейн осмотрел мандолину, потом повернулся к двум коллегам. Окружной прокурор Бруно кисло улыбался.
— Вы нашли оружие, — сказал он.
— Да, — тихо произнес Лейн. — В нижней части стальных струн видна кровь. — Одна из струн лопнула, а остальные были ржавыми, как будто на мандолине не играли давным-давно, но алые следы свежей крови виднелись достаточно четко.
Лейн поднял инструмент, отметив, что он лежал на просыпавшемся порошке, в котором остались отпечатки. В нижней части мандолины имелась царапина, по длине и форме подозрительно похожая на вмятину в крышке стола.
— Как вам нравится такое орудие убийства, мистер Лейн, — ухмыльнулся инспектор Тамм. — Мандолина, надо же! В следующий раз они используют лилии!
— Весьма оригинально, — сухо согласился актер. — Выходит, миссис Хэттер ударили по лбу лицевой стороной мандолины… Важен не столько выбор оружия, джентльмены, сколько то, что, судя по глубине царапин, оно едва ли было настолько эффективным, чтобы вызвать смерть само по себе. Да, действительно странно… Пожалуй, пора обратиться к доктору Шиллингу.
Он положил мандолину на ковер и снова перенес внимание на ночной столик, но не увидел там ничего зловещего — ваза с фруктами (на стороне близкой к кровати глухонемой), часы, следы опрокинутой коробки с порошком, два тяжелых книгодержателя, обрамляющих старую Библию, и ваза с увядшими цветами.
В вазе с фруктами лежали яблоко, банан, гроздь раннего винограда, апельсин и три груши.
Доктор Лео Шиллинг, главный судмедэксперт округа Нью-Йорк, едва ли был эмоциональным человеком. Многочисленные трупы, отмечавшие его служебную карьеру как маркеры, — самоубийцы, убитые, неопознанные лица, жертвы экспериментов, наркоманы и прочие, встретившие свою кончину при подозрительных обстоятельствах, — естественно, очерствили его сердце. Он презирал слово «тошнота», а его нервы были такими же крепкими, как орудующие скальпелем пальцы. Сослуживцы часто подозревали, что под жесткой официальной оболочкой бьется мягкое сердце, однако никто не мог этого доказать.
Войдя в последнее место отдыха миссис Эмили Хэттер, доктор Шиллинг рассеянно кивнул окружному прокурору, пробормотал нечто неразборчивое мистеру Друри Лейну, окинул оценивающим взглядом спальню, не преминув отметить белесые следы ног на ковре, и бросил саквояж на кровать, где, к ужасу мистера Друри Лейна, он со стуком приземлился на окоченевшие ноги старухи.
— Можно ходить по следам? — спросил доктор Шиллинг.
— Да, — ответил инспектор. — Все уже сфотографировали. И позвольте заметить, док, что вы могли бы быть порасторопнее. Прошло два с половиной часа с тех пор, как я сообщил…
—
Не волнуйтесь, инспектор, у мертвых леди терпения достаточно. — Шиллинг сдвинул вперед старую шляпу — он был лысым как колено и не любил это демонстрировать, — обошел кровать, пройдясь при этом по всем следам, и приступил к работе.
Усмешка исчезла с его пухлого лица, а глаза под старомодными золотыми очками стали внимательными. Лейн видел, как он скривил губы при виде вертикальных отметин на лбу мертвой женщины и кивнул при взгляде на мандолину. Затем доктор начал тщательно ощупывать седую голову мускулистыми руками и раздвигать волосы. Что-то явно было не так, поскольку его лицо напряглось, и он, отбросив скомканное одеяло, произвел краткий осмотр тела. Медэксперт выглядел все более озадаченным: пробормотав несколько раз
— Где личный врач этой женщины?
Инспектор Тамм вышел из спальни и через две минуты вернулся вместе с доктором Мерриэмом. Оба медика формально приветствовали друг друга, словно дуэлянты, потом доктор Мерриэм обошел вокруг кровати, и они вдвоем склонились над трупом, завернув тонкую ночную рубашку и тихо переговариваясь. Тем временем мисс Смит, сиделка Луизы Кэмпион, быстро вошла в комнату, схватила вазу с фруктами и тут же вышла. Тамм, Бруно и Лейн молча наблюдали за происходящим. Наконец врачи выпрямились. На благообразном лице Мерриэма отражалось беспокойство, а медэксперт снова поправил шляпу.
— Каков вердикт, док? — спросил окружной прокурор.
Доктор Шиллинг скорчил гримасу:
— Женщина умерла не от удара мандолиной. — При этом Друри Лейн удовлетворенно кивнул. — Доктор Мерриэм и я пришли к выводу, что удар мог только оглушить ее.
— Что же тогда ее убило? — осведомился инспектор Тамм.
— Ах, инспектор, вы, как всегда, торопитесь, — с раздражением сказал доктор Шиллинг. — О чем вы беспокоитесь? Мандолина вызвала смерть, хотя и косвенно. Как? Причинив сильный нервный шок. Почему? Потому что ей было шестьдесят три года, и доктор Мерриэм говорит, что у нее было больное сердце.
— Понятно. — Инспектор облегченно вздохнул. — Кто-то огрел ее по голове, шок от удара вызвал сердечный приступ, и старуха окочурилась. Таким образом, она практически умерла во сне!
— Не думаю, — возразил Друри Лейн. — Напротив, инспектор, она явно не спала.
Оба медика кивнули одновременно.
— По трем причинам. Первая: ее глаза широко открыты, и в них застыл ужас. Вторая: обратите внимание на уникальное выражение ее лица. — Это было еще мягко сказано — искаженные черты Эмили Хэттер выражали боль и крайнее удивление. — Даже руки почти стиснуты в кулаки… Третья не столь очевидная.
Подойдя к кровати, Лейн указал на кровавые следы струн мандолины на холодном лбу.
— Расположение этих следов доказывает, что миссис Хэттер сидела в кровати, когда ее ударили!
— Откуда вы знаете? — спросил инспектор.
— Это очень просто. Если бы она спала во время удара — лежала на спине, как лежит сейчас, — следы стальных струн находились бы не только на верхней половине лба, но и на нижней, а также на носу и, может быть, даже на губах. Но так как следы ограничены верхом лба, миссис Хэттер, должно быть, пребывала в сидячем или полусидячем положении. В таком случае напрашивается вывод, что она не спала.
— Очень умно с вашей стороны, сэр, — сказал доктор Мерриэм. Он стоял неподвижно, нервно сплетая длинные белые пальцы.
— Скорее элементарно. Когда, по-вашему, умерла миссис Хэттер, доктор Шиллинг?
Медэксперт достал из жилетного кармана зубочистку из слоновой кости и начал ковырять ею между зубами.
— Часов шесть назад — около четырех утра. — Лейн кивнул.
— Может оказаться важным, доктор, где именно стоял убийца, нанося удар. Вы в состоянии это определить?
Доктор Шиллинг задумчиво покосился на кровать:
— Думаю, что да. Убийца стоял между двумя кроватями — судя по положению тела и наклону следов на лбу. Как по-вашему, доктор Мерриэм?
Старый врач вздрогнул.
— Э-э… я согласен, — быстро ответил он.
Инспектор Тамм раздраженно почесал массивный подбородок.
— Меня беспокоит эта чертова история с мандолиной… Больное у нее было сердце или нет, мог ли удар мандолиной убить ее? Ведь если кто-то намерен совершить убийство, он выбирает орудие, которое способно это проделать.
— В этом сомнений быть не может, Тамм, — сказал медэксперт. — Очень сильный удар даже таким сравнительно легким орудием, как мандолина, мог убить женщину в таком возрасте и физическом состоянии. Но удар был довольно слабый.
— На теле нет других следов насилия? — спросил Лейн.
— Нет.
— Как насчет яда? — осведомился окружной прокурор. — Есть какие-нибудь признаки?
— Признаков нет, — осторожно ответил доктор Шиллинг. — Но с другой стороны… я немедленно произведу вскрытие.
— Держу пари на ваши немецкие башмаки, что произведете, — отозвался инспектор Тамм. — Просто чтобы убедиться, что никто в этом доме больше не орудует ядом. Не могу понять это дело! Сначала кто-то пытается отравить глухонемую, а теперь кто-то приканчивает старую ведьму. Я собираюсь поискать яд.
Глаза Бруно блеснули.
— Конечно, это убийство, даже если непосредственной причиной смерти был не сам удар, а шок от него. Ясно одно — было намерение убить.
— Тогда почему удар был таким слабым, мистер Бруно? — сухо спросил Лейн.
Прокурор пожал плечами.
— И почему, — продолжал старый актер, — убийца выбрал такое нелепое орудие — мандолину? Если он собирался убить миссис Хэттер ударом по голове, к чему выбирать мандолину, когда в комнате имеются куда более тяжелые орудия?
— Господи, я об этом не подумал! — пробормотал Тамм, когда Лейн указал на полку с инструментами, висящую у камина, и на массивные книгодержатели на ночном столике у кровати.
Лейн прошелся по комнате, заложив руки за спину. Доктор Шиллинг начинал проявлять признаки нетерпения; доктор Мерриэм по-прежнему стоял неподвижно, как солдат на смотре; окружной прокурор и инспектор выглядели все более обеспокоенными.
— Между прочим, — заговорил наконец Лейн, — мандолину взяли в этой спальне?
— Нет, — ответил инспектор. — Из стеклянной витрины в библиотеке внизу. Старая леди хранила ее там после самоубийства Йорка Хэттера — одна из вдовьих причуд. Мандолина принадлежала Хэттеру… Если подумать…
Рука Друри Лейна взметнулась, призывая к молчанию, а глаза прищурились. Доктор Шиллинг натягивал покрывало на мертвую женщину. При этом маленький предмет, блеснув в лучах солнца, проникающих сквозь окна, выпал из складки одеяла на усыпанный порошком ковер. Лейн метнулся к нему и подобрал его с пола. Это был пустой шприц.
Все столпились вокруг актера, понимая важность находки. Лейн, осторожно держа шприц за кончик поршня, понюхал иглу и поднес инструмент к свету.
Доктор Шиллинг бесцеремонно взял у него шприц и отошел к одному из окон вместе с доктором Мерриэмом.
— Пустой шприц, — пробормотал медэксперт. — Что означает цифра 6 на нем? И осадок — может быть…
— Да? — энергично осведомился Лейн.
Доктор Шиллинг пожал плечами:
— Я должен это проанализировать.
— На теле нет следов инъекций? — допытывался актер.
— Нет.
Внезапно Лейн выпрямился, сверкнув серо-зелеными глазами. Челюсть Тамма отвисла, ибо актер бросился к двери с криком:
— Сиделка… комната…
Все устремились за ним.
Спальня миссис Смит примыкала к комнате смерти. Глазам вошедших представилось достаточно мирное зрелище. На кровати с открытыми незрячими глазами лежала Луиза Кэмпион. Пожилая сиделка поместилась рядом на стуле, гладя лоб глухонемой. Луиза машинально отрывала виноградины от грозди в ее руке и жевала их безо всякого аппетита. На столике у кровати стояла ваза с фруктами, которую мисс Смит забрала из соседней комнаты несколько минут назад.
Друри Лейн не тратил слов. Он метнулся к кровати и выхватил гроздь винограда из руки Луизы, заставив мисс Смит вскочить на ноги с испуганным криком, а женщину на кровати быстро сесть с выражением страха на обычно безмятежном лице. Луиза начала скулить, как животное, ее рука, покрывшаяся гусиной кожей, нашла руку сиделки и вцепилась в нее.
— Сколько она съела? — крикнул Лейн.
Сиделка побледнела.
— Как вы меня напугали! Одну гроздь.
— Доктор Мерриэм, с ней все в порядке?
Врач поспешил к кровати, и женщина, почувствовав на лбу его руку, перестала хныкать.
— Вроде бы да, — медленно произнес доктор Мерриэм.
Друри Лейн вытер лоб носовым платком — его руки заметно дрожали.
— Я боялся, что мы опоздаем, — хрипло произнес он.
Инспектор Тамм сжал кулачища и шагнул вперед, свирепо глядя на вазу с фруктами.
— Яд?
Все посмотрели на вазу, в которой лежали яблоко, банан, апельсин и три груши.
— Да. — Теперь голос Лейна звучал спокойно. — Я в этом уверен. И эти факты, джентльмены, меняют всю конфигурацию дела.
— Что вы… — ошеломленно начал Бруно, но Лейн рассеянно махнул рукой, словно не желая вдаваться в объяснения. Он внимательно смотрел на Луизу Кэмпион. Под успокаивающими движениями доктора Мерриэма, поглаживающего ей пальцы, она расслабилась и теперь лежала неподвижно. Сорок лет изолированного существования не наложили отпечаток на ее лицо, которое было почти привлекательным — с миниатюрным вздернутым носом и приятным изгибом губ.
— Бедное создание, — пробормотал Лейн. — Интересно, о чем она думает… — Он повернулся к сиделке: — Несколько минут назад вы взяли эту вазу с ночного столика в соседней спальне. Фрукты обычно находятся в той комнате?
— Да, сэр, — нервно отозвалась мисс Смит. — Луиза обожает фрукты. Ваза с ними всегда стоит на ночном столике.
— У мисс Кэмпион есть какие-нибудь предпочтения в области фруктов?
— Нет. Она любит всякие.
— Понятно. — Лейн казался озадаченным. — А миссис Хэттер когда-нибудь ела фрукты из этой вазы? — спросил он наконец.
— Только иногда.
— Не регулярно?
— Нет, сэр.
— И она тоже любила всякие фрукты, мисс Смит? — Он задал вопрос спокойно, но Бруно и Тамм расслышали в его голосе напряженную нотку.
Очевидно, ее различила и мисс Смит.
— Странный вопрос, — медленно отозвалась она. — Нет, сэр, миссис Хэттер ненавидела груши и никогда их не ела.
— Великолепно! И все в доме знали о ее нелюбви к грушам.
— Да, это годами служило семейной шуткой.
Актер казался удовлетворенным. Он кивнул несколько раз, удостоил мисс Смит дружелюбным взглядом и, подойдя к столу у кровати сиделки, посмотрел на вазу с фруктами из комнаты Луизы Кэмпион.
— Она ненавидела груши, — пробормотал Лейн. — Запомните это, инспектор. Думаю, эти груши следует изучить подробно.
Две из трех груш в вазе были безупречными — золотистыми, спелыми, твердыми. А третья… Лейн с любопытством вертел ее в руке. Она начала гнить, кожура была покрыта бурыми влажными пятнами. С негромким возгласом актер поднес грушу к правому глазу на расстоянии трех дюймов.
— Так я и думал, — пробормотал он и повернулся к доктору Шиллингу, протягивая ему три груши. — Взгляните, доктор. Если я не ошибаюсь, кожура испорченной груши пострадала от уколов иглой.
— Яд! — одновременно воскликнули Тамм и Бруно.
— Не стоит загадывать вперед, но думаю, что да. Для большей уверенности, доктор, подвергните анализу все три груши. Дайте мне знать, вызвано ли повреждение плода наличием яда и какого именно яда, или же груша начала гнить до того, как была отравлена.
—
— Но если яд был в груше, а старая леди не ела груш… — начал инспектор Тамм.
— Значит, убийство миссис Хэттер было несчастным случаем, не запланированным заранее, а отравленная груша предназначалась для этой бедной женщины, — закончил Бруно.
— Правильно! — воскликнул инспектор. — Убийца пробрался в комнату, вонзил шприц в грушу, но старая леди проснулась. Возможно, она узнала отравителя — вспомните выражение ее лица. Тогда он огрел ее мандолиной, и она умерла!
— Да, мы начали продвигаться. Отравленная груша, несомненно, дело рук того же, кто отравил эгног два месяца назад.
Мистер Друри Лейн хранил молчание, задумчиво сдвинув брови. Мисс Смит выглядела ошеломленной. Что касается Луизы Кэмпион, которая не ведала о том, что закон только что признал ее жертвой едва не состоявшегося второго покушения, то она цеплялась за пальцы доктора Мерриэма с упорством, порожденным слепотой и отчаянием.
Далее последовало нечто вроде интермедии. Люди сновали по дому, кто-то докладывал инспектору Тамму, что ни на шприце, ни на мандолине не обнаружено никаких отпечатков пальцев, а доктор Шиллинг наблюдал, как выносят тело.
Среди этой суеты мистер Друри Лейн стоял спокойно и с задумчивым видом, большей частью глядя на безмятежное лицо Луизы Кэмпион, словно в поисках разгадки тайны. Он едва слышал замечание окружного прокурора Бруно, что, поскольку никаких отпечатков нигде не нашли, убийца, должно быть, действовал в перчатках.
Наконец было восстановлено подобие порядка — доктор Шиллинг удалился вместе с телом, а инспектор закрыл дверь комнаты мисс Смит.
— Мисс Кэмпион уже рассказали о случившемся? — сразу же спросил Лейн.
Мисс Смит покачала головой.
— Я подумал, что лучше подождать, пока… — начал доктор Мерриэм.
— Сейчас нет опасности для ее здоровья?
Врач поджал тонкие губы.
— Это явится шоком, а у нее слабое сердце. Но так как ей все равно придется рассказать…
— А каким образом с ней контактируют?
Мисс Смит молча подошла к кровати, порылась под подушкой и выпрямилась, держа в руке странный прибор. Он состоял из панели с углублениями, похожей на абак[98], и большой коробки. Женщина сняла крышку — в коробке оказалось множество маленьких металлических блоков, напоминающих домино, в каждом из которых имелся выступ, вставляющийся в углубления панели. Лицевые стороны блоков были усеяны крупными рельефными точками, расположенными в разнообразном причудливом порядке.
— Алфавит Брайля?[99] — спросил Лейн.
— Да, — вздохнула мисс Смит. — Каждый блок соответствует букве в алфавите Брайля. Прибор сконструирован специально для Луизы. Она повсюду носит его с собой.
Для помощи не посвященным в этот язык слепых каждый блок, помимо точек, был снабжен плоской белой английской буквой — аналогом буквы, представляемой блоком.
— Изобретательно, — одобрил Лейн. — Если вы не возражаете, мисс Смит… — Мягко отодвинув сиделку, он взял доску и блоки и посмотрел на Луизу Кэмпион.
Все чувствовали, что наступает критический момент. Что откроет это странное существо? То, что она уже ощущала возникшее напряжение, было очевидно. Ее красивые белые пальцы пребывали в постоянном движении, и Лейн с внутренней дрожью осознал, что они были антеннами жука, ищущими объяснений. Голова беспокойно вертелась из стороны в сторону, усиливая сходство женщины с насекомым. В слепых глазах темнели большие, но тусклые зрачки. Внешне Луиза представляла собой приятное зрелище — пухленькая, ростом не более четырех футов и пяти дюймов, с глянцевыми каштановыми волосами и здоровым цветом лица. Но наблюдавшие за ней обращали внимание не на это, а на рыбьи глаза, невыразительные, почти безжизненные черты, дергающиеся пальцы…
— Она выглядит возбужденной, — пробормотал инспектор Тамм. — Посмотрите на ее пальцы — меня от них дрожь пробирает.
Мисс Смит покачала головой:
— Это не нервы. Она говорит — задает вопросы.
— Говорит? — воскликнул окружной прокурор.
— Конечно, — сказал Лейн. — Это ручной язык глухонемых, мистер Бруно. Что она старается просигналить, мисс Смит?
Толстая сиделка внезапно задрожала.
— Я… я больше не могу этого выносить, — хрипло произнесла она. — Луиза повторяет: «Что случилось? Где мама? Почему вы не отвечаете? Что случилось? Где мама?»
Друри Лейн вздохнул и взял руки Луизы в свои сильные руки. Ее ноздри дрогнули, словно она пыталась определить подошедшего по запаху. Это выглядело жутко. Но прикосновение Лейна, а может быть, слабая аура, ощутимая всеми животными, но которую не чувствует большинство людей, по-видимому, придали ей уверенности — она расслабилась и освободила руки.
«Что случилось? Где мама? Кто вы?» Лейн быстро достал из коробки несколько блоков, составил серию слов и положил доску на колени Луизы, которая сразу вцепилась в нее. Пальцы заскользили по поверхности металлических блоков.
«Я друг, — гласило сообщение. — Я хочу вам помочь. Но я должен сообщить вам нечто неприятное. Вам понадобится мужество».
Из горла женщины вырвался жалобный булькающий звук. Инспектор Тамм заморгал и отвернулся. Доктор Мерриэм неподвижно стоял позади глухонемой. Потом Луиза Кэмпион вздохнула, и ее руки снова начали двигаться. Мисс Смит устало переводила:
«Да, я буду храброй. Что случилось?»
Пальцы Лейна нырнули в коробку и начали составлять слова.
«Ваша жизнь настоящий подвиг. Так держать! Произошла страшная трагедия. Прошлой ночью ваша мать была убита».
Мечущиеся над доской руки конвульсивно дернулись и упали, рассыпав по полу маленькие металлические блоки. Женщина потеряла сознание.
— Выйдите! — крикнул доктор Мерриэм, когда все устремились к Луизе. — Мы с мисс Смит справимся вдвоем.
Присутствующие остановились, глядя, как врач с усилием поднял со стула обмякшее тело Луизы, и нехотя двинулись к двери.
— Вы отвечаете за мисс Кэмпион, — предупредил врача инспектор Тамм. — Не оставляйте ее ни на миг.
— Я не буду отвечать ни за что, если вы не уберетесь.
Трое мужчин повиновались, Лейн вышел последним. Он бесшумно закрыл за собой дверь и остановился, задумавшись, потом прижал пальцы к вискам, покачал головой, опустил руки и последовал вниз за окружным прокурором и инспектором.
Библиотека Хэттеров примыкала к столовой. В старой комнате пахло кожей. В основном в шкафах хранилась научная литература и поэзия. Обстановка была комфортабельной, и Лейн с одобрительным вздохом опустился в старое кресло. Тамм и Бруно тоже сели, и все трое молча посмотрели друг на друга. Тишину нарушало только тяжелое дыхание инспектора.
— Ну, ребята, — заговорил он наконец, — вот это задача!
— Во всяком случае, интересная задача, инспектор, — отозвался Лейн, вытянув длинные ноги. — Между прочим, Луиза Кэмпион знает, что два месяца назад кто-то покушался на ее жизнь?
— Нет. И незачем ей рассказывать. Бедняжке и без того приходится туго.
— Да, конечно. Это было бы жестоко.
Актер внезапно встал и пересек комнату, чтобы обследовать пьедестал, поддерживающий пустую стеклянную витрину.
— Полагаю, здесь хранилась мандолина?
Тамм кивнул.
— Отпечатков пальцев тут тоже нет, — мрачно добавил он.
— Знаете, — сказал Бруно, — эта история с отравленной грушей — если она действительно отравлена — сильно упрощает дело.
— По крайней мере, нам известно, что убийца охотится за Луизой, — буркнул Тамм. — Ну, давайте работать.
Он поднялся и направился к двери в коридор.
— Эй, Мошер! — окликнул инспектор. — Приведите сюда для разговора Барбару Хэттер.
Лейн вернулся к креслу.
Барбара Хэттер во плоти выглядела куда приятнее, чем на публикуемых фотографиях. На снимках ее точеные черты казались резкими, в то время как в жизни она была очень женственной, несмотря на худобу, однако фотографы предпочитали это игнорировать. Высокая и царственная, Барбара двигалась с почти ритмичной грацией. Казалось, она светится изнутри, и это пламя придает тепло каждому ее жесту. Поэтесса явно обладала не только высоким интеллектом, но и тонкими чувствами.
Барбара кивнула инспектору Тамму и окружному прокурору. При виде Лейна ее глаза расширились.
— Мистер Лейн! — заговорила она глубоким спокойным голосом. — Вы тоже копаетесь в выгребной яме нашей личной жизни?
Актер покраснел.
— Поделом мне, мисс Хэттер. К несчастью, я любопытен. — Он пожал плечами. — Почему бы вам не сесть? У нас есть несколько вопросов. — Лейна не удивило, что она знала его в лицо и назвала по фамилии при первой встрече, — люди делали это постоянно.
Барбара села, насмешливо изогнув брови.
— Ну, я готова, — сказала она со вздохом. — Спрашивайте.
— Мисс Хэттер, — начал Тамм, — расскажите мне все, что вы знаете о прошлой ночи.
— Очень мало, инспектор. Я вернулась около двух — была на скучной вечеринке в доме моего издателя. Присутствующие там джентльмены забыли о хороших манерах или выпили слишком много — в любом случае я пришла домой одна. Всюду было тихо. Моя комната, как вам известно, находится напротив комнаты матери и выходит окнами в парк. Я уверена, что двери всех спален наверху были закрыты… Так как я устала, то сразу легла спать и проснулась в шесть утра от криков мисс Смит. Это все.
— Хм! — Инспектор нахмурился.
— Согласна, — устало улыбнулась Барбара, — что мое повествование было не слишком блестящим.
Она обернулась к Друри Лейну, словно ожидая его вопроса. Он последовал, но, казалось, был неожиданным, так как Барбара удивленно уставилась на актера.
— Мисс Хэттер, когда вы и ваш брат Конрад вбежали утром в комнату вашей матери, никто из вас не проходил между двумя кроватями?
— Нет, мистер Лейн. Мы сразу увидели, что мама мертва. Поднимая Луизу с пола, мы старались не наступать на следы ног, ведущие к двери, и не ходить между кроватями.
— Вы уверены, что ваш брат этого не делал?
— Абсолютно.
Бруно поднялся и начал шагать взад-вперед перед Барбарой. Она терпеливо ожидала.
— Мисс Хэттер, я буду говорить откровенно. Вы женщина значительно выше среднего интеллекта и должны сознавать… э-э… аномальность поведения некоторых членов вашей семьи и сожалеть о ней. Я прошу вас отбросить на секунду семейную лояльность. — Он сделал паузу, глядя на спокойное лицо девушки, и поспешно добавил, очевидно понимая тщетность вопроса: — Естественно, вы не обязаны отвечать, если не хотите. Но если у вас имеется какое-нибудь объяснение попытки отравления два месяца назад, мы бы хотели его услышать.
— Что вы имеете в виду, мой дорогой мистер Бруно? — осведомилась Барбара. — Вы намекаете, что я знаю, кто убил мою мать?
— Нет-нет — просто какую-нибудь теорию…
— У меня нет никаких теорий. — Она разглядывала свои длинные белые пальцы. — Общеизвестно, мистер Бруно, что моя мать была невыносимым тираном. Полагаю, многие часто испытывали желание причинить ей вред. Но убийство… — Барбара поежилась. — Не знаю. Это кажется невероятным. Лишить человека жизни…
— Значит, — спокойно заговорил инспектор Тамм, — вы убеждены, что кто-то хотел убить вашу мать?
Девушка сверкнула глазами.
— К чему вы клоните, инспектор? Раз ее убили, я, естественно, полагаю, что у кого-то было намерение… О! — Она ухватилась за спинку стула. — Вы имеете в виду, что это была… ужасная ошибка?
— Совершенно верно, мисс Хэттер, — ответил Бруно. — Мы убеждены, что вашу мать убили, так сказать, под влиянием момента. Убийца собирался разделаться не с ней, а с вашей единоутробной сестрой Луизой.
— Но почему, — мягко добавил Друри Лейн, — кто-то хотел повредить этому несчастному увечному созданию, мисс Хэттер?
Барбара прикрыла рукой глаза и застыла. Когда она убрала руку, ее лицо было изможденным.
— Бедная Луиза… — Барбара устремила невидящий взгляд на пьедестал у противоположной стены. — Всегда оказывается жертвой… — Ее губы плотно сжались. — Как вы сказали, мистер Бруно, соображения о семейных узах должны быть отброшены. Тот, кто хотел повредить этому беспомощному существу, не заслуживает ни капли сожаления. — Она повернулась к актеру: — Должна признаться, мистер Лейн, что, за исключением моей матери и меня, моя семья всегда ненавидела Луизу. Человеку свойственно стремление раздавить искалеченное насекомое… О, это слишком ужасно!
— Да-да, — поспешно сказал окружной прокурор. — Это правда, что все, принадлежавшее Йорку Хэттеру, является табу в этом доме?
Барбара подперла подбородок ладонью.
— Да. Моя мать уважает память о моем отце куда более ревностно, чем уважала его самого. — Она помолчала, очевидно предаваясь неприятным воспоминаниям, так как на ее лице отразилась горечь. — Мама пыталась компенсировать тиранию по отношению к папе, заставляя нас поклоняться его памяти, освящая все, что ему принадлежало. Думаю, в последние месяцы она начала сознавать… — Девушка уставилась на ковер, не окончив фразу.
— Так мы никуда не придем, — проворчал Тамм. — Почему ваш отец покончил с собой?
Лицо Барбары исказила боль.
— Почему? — повторила она. — Почему человек совершает самоубийство, когда его лишают интереса к жизни, превращая в духовного парию? Бедным папой постоянно помыкали. Он не имел права голоса в собственном доме. Дети презирали и игнорировали его. Но мама, несмотря на свою жестокость, его по-своему любила. Насколько я понимаю, в молодости папа был красивым мужчиной. Думаю, она тиранила его, считая, что он, как и все, кто слабее ее, нуждается в подобном обращении. — Барбара вздохнула. — Вместо того чтобы поддержать папу, она давила на него. Он стал отшельником, почти призраком. Кроме нашего соседа, капитана Триветта, у отца не было друзей. И даже капитан не мог пробудить его от апатии. Кажется, я говорю слишком много…
— Напротив, мисс Хэттер, — отозвался Лейн. — Вы очень толково рассуждаете о важных вещах. Распространялось ли табу вашей матери на мандолину и лабораторию вашего отца?
— Все мамины распоряжения всегда неукоснительно исполнялись, мистер Лейн, — ответила Барбара. — Могу поклясться, что никому и в голову не приходило прикоснуться к мандолине или войти в лабораторию… Хотя кто-то, очевидно, это сделал.
— Когда вы последний раз видели мандолину в этой стеклянной витрине? — осведомился инспектор.
— Вчера во второй половине дня.
— Это единственный музыкальный инструмент в доме? — энергично спросил Бруно, как будто его внезапно осенило вдохновение.
Лейн резко взглянул на него, а Барбара казалась удивленной.
— Да, — ответила она. — Хотя какое имеет значение… Впрочем, это не мое дело. Мы не музыкальная семья. Любимым композитором мамы был Соуза[100], а отцовская мандолина была реликтом его университетских дней… Раньше у нас был рояль с завитушками и позолотой — рококо девяностых годов, — но мама выбросила его несколько лет назад.
— Выбросила? — Бруно был озадачен.
— Понимаете, Луиза не могла наслаждаться музыкой…
Бруно нахмурился. Инспектор Тамм достал из кармана ключ:
— Узнаете его?
Барбара послушно изучила ключ.
— От американского замка, не так ли? Не знаю. Они все похожи.
— Это ключ от лаборатории вашего отца. Мы нашли его среди вещей вашей матери.
— Понятно.
— Это единственный ключ от лаборатории?
— Думаю, да. Я знаю, что мама после самоубийства папы хранила его у себя.
Тамм вернул ключ в карман.
— Это согласуется с нашими сведениями. Нам понадобится заглянуть в лабораторию.
— Вы часто посещали лабораторию отца, мисс Хэттер? — с любопытством спросил Бруно.
Ее лицо оживилось.
— Да, мистер Бруно. Я была одной из поклоняющихся научным богам в святилище отца. Его эксперименты увлекали меня, хотя я никогда не могла их понять. Я часто проводила время с отцом наверху. В лаборатории он был счастлив — жил настоящей жизнью. — Она выглядела задумчивой. — Марта, моя невестка, тоже симпатизировала папе. И конечно, капитан Триветт. А остальные…
— Значит, вы не разбираетесь в химии? — недовольно спросил инспектор.
Барбара улыбнулась:
— Ну-ну, инспектор. Яд? Любой может прочитать этикетки. Нет, меня едва ли можно назвать знатоком химии.
— Насколько мне известно, — заметил Друри Лейн, — вы компенсируете недостаток научных знаний поэтическим гением, мисс Хэттер. Вы и мистер Хэттер являли собой любопытную картину — Евтерпа[101] у ног Науки…
— Чушь собачья, — четко произнес Тамм.
— О, несомненно, — улыбнулся Лейн. — Но целью моих слов было не только желание продемонстрировать знания в области античной мифологии, инспектор… Я бы хотел знать, мисс Хэттер, сидела ли когда-нибудь Наука у ног Евтерпы.
— А я бы хотел, чтобы это перевели на американский язык, — огрызнулся Тамм.
— Мистер Лейн спрашивает, — слегка покраснев, объяснила Барбара, — интересовался ли отец моей работой, как я интересовалась его. Да, мистер Лейн. Папа искренне восхищался — боюсь, не столько моей поэзией, сколько материальными успехами. Мои стихи его нередко озадачивали…
— Как и меня, мисс Хэттер, — с легким поклоном сказал Лейн. — А мистер Хэттер когда-нибудь пробовал писать?
— Едва ли. Правда, однажды он попробовал силы в беллетристике, но, по-моему, из этого ничего не вышло. Папа не мог ничем заниматься очень долго, кроме, конечно, его вечных экспериментов с ретортами, горелками и химикалиями.
— Ну, — воинственно произнес инспектор, — если с этим покончено, я хотел бы вернуться к делу. У нас мало времени, мистер Лейн… Прошлой ночью вы пришли домой последней, мисс Хэттер?
— Право, не знаю. Я забыла ключ — у всех нас собственные ключи, — поэтому позвонила из вестибюля. Звонок связан с комнатами Арбаклов на чердачном этаже. Джордж Арбакл спустился минут через пять и впустил меня. Я сразу поднялась. Арбакл остался внизу. Возможно, он знает, была ли я последней.
— Каким образом у вас не оказалось ключа? Вы положили его не туда или потеряли?
— Вас видно насквозь, инспектор, — вздохнула Барбара. — Нет, ключ не был ни потерян, ни украден. Я просто забыла его, как уже сказала. Он был в другой сумке в моей комнате — я проверила, прежде чем легла слать.
— У вас есть еще вопросы? — осведомился Тамм у Бруно после долгой паузы.
Окружной прокурор покачал головой.
— А у вас, мистер Лейн?
— После того как вы меня осадили, инспектор, нет, — печально улыбнулся актер.
Тамм усмехнулся, что могло выражать извинение.
— Тогда это все, мисс Хэттер. Пожалуйста, не покидайте дом.
— Конечно, — устало отозвалась Барбара. Она встала и вышла из комнаты.
Тамм придержал дверь, глядя ей вслед.
— Как бы я ни говорил с ней, она превосходная женщина, — пробормотал он и расправил плечи. — Ну, теперь можно заняться психами. Мошер, приведите сюда Арбаклов.
Детектив вышел. Тамм закрыл дверь, просунул за пояс большой палец и сел.
— Психами? — переспросил Бруно. — Арбаклы показались мне вполне нормальными.
— Черта с два, — фыркнул инспектор. — Они только с виду нормальные, а по сути наверняка психи. Каждый, кто живет в этом доме, псих. Я сам чувствую, что начинаю сходить с ума.
Арбаклы скорее походили на брата и сестру, чем на мужа и жену. Оба были высокими крепкими людьми среднего возраста, с грубыми чертами лица, шероховатой кожей с крупными порами, угрюмыми и неулыбчивыми, словно гнетущая атмосфера дома давила и на них.
Миссис Арбакл явно нервничала.
— Вчера вечером мы с Джорджем легли спать в одиннадцать, — сказала она. — Мы мирные люди и ничего об этом не знаем.
— И вы оба спали до утра? — спросил инспектор.
— Нет. Около двух часов ночи раздался звонок. Джордж встал, надел штаны и рубашку и спустился.
Тамм мрачно кивнул — возможно, он ожидал лжи.
— Минут через десять он вернулся и сказал: «Это Барбара — она забыла ключи». Потом мы снова легли и ничего не слышали до утра.
Джордж Арбакл кивнул косматой головой:
— Истинная правда. Мы ничего не знаем об этом.
— Говорите, когда к вам обращаются, — проворчал Тамм. — А теперь…
— Миссис Арбакл, — неожиданно сказал Лейн.
Служанка посмотрела на него с чисто женским любопытством.
— Оставляли ли фрукты на ночном столике в комнате миссис Хэттер каждый день?
— Да. Их любит Луиза Кэмпион, — ответила миссис Арбакл.
— Сейчас наверху ваза с фруктами. Когда их купили?
— Вчера. Я всегда наполняю вазу свежими фруктами. Так хотела миссис Хэттер.
— Мисс Кэмпион любит всякие фрукты?
— Да.
— Да, сэр, — мрачно подсказал инспектор Тамм.
— Да, сэр.
— И миссис Хэттер тоже любила всякие фрукты?
— Ну… она ненавидела груши и никогда их не ела. В доме над этим смеялись.
Мистер Друри Лейн бросил многозначительный взгляд на инспектора Тамма и окружного прокурора.
— Где вы покупаете фрукты, миссис Арбакл? — продолжал он дружелюбным тоном.
— В магазине Саттона на Юниверсити-Плейс. Их доставляют свежими каждый день.
— Кто-нибудь, кроме мисс Кэмпион, ест эти фрукты?
Женщина уставилась на него:
— Странный вопрос. Все едят фрукты. Я всегда делаю заказ на всю семью.
— Хмм. А кто-нибудь ел груши из заказа, доставленного вчера?
На лице служанки отразилось подозрение, — казалось, вопросы о фруктах действуют ей на нервы.
— Да! — огрызнулась она.
— Сэр, — снова поправил инспектор.
— Да… сэр. Я сама съела одну — и что из того?
— Ничего, миссис Арбакл, уверяю вас, — успокаивающим тоном произнес Лейн. — Значит, вы съели одну грушу. А кто-нибудь еще?
— Мальчишки, Джеки и Билли, взяли по груше, — отозвалась умиротворенная кухарка. — И по банану — они едят как черти.
— И никаких дурных последствий, — заметил окружной прокурор.
— Когда вчерашние фрукты принесли в комнату мисс Кэмпион? — тем же тоном спросил Лейн.
— Во второй половине дня — после ленча… сэр.
— Все фрукты были свежими?
— Да, сэр. Две штуки оставались с позавчерашнего дня, но я их убрала и положила свежие. Луиза очень привередлива насчет еды и питья, особенно насчет фруктов. Она не станет есть перезрелые.
Друри Лейн вздрогнул и открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал. Женщина тупо глазела на него; ее муж, стоя рядом, переминался с ноги на ногу, почесывал подбородок и выглядел смущенным. Инспектора и Бруно, казалось, озадачила реакция Лейна, они внимательно наблюдали за ним.
— Вы в этом уверены?
— Конечно, уверена.
Лейн вздохнул:
— Сколько груш вы положили в вазу вчера, миссис Арбакл?
— Две.
— Что? — воскликнул инспектор. — Но мы нашли… — Он посмотрел на Бруно, а тот — на Лейна.
— Вы можете в этом поклясться, миссис Арбакл? — Голос актера звучал невозмутимо.
— Поклясться? Чего ради? Если я говорю, что груш было две, значит, так оно и есть.
— Разумеется. Вы сами отнесли вазу наверх?
— Я всегда это делаю.
Лейн улыбнулся, махнул рукой и сел с задумчивым видом.
— Скажите, Арбакл, — заговорил инспектор, — Барбара Хэттер пришла домой последней прошлой ночью?
Шофер-слуга вздрогнул и облизнул губы.
— Э-э… не знаю, сэр. Впустив мисс Хэттер, я только сделал обычный обход — проверил, заперты ли окна и двери, запер входную дверь и поднялся к себе. Так что я не знаю, кто пришел, а кто нет.
— А как насчет полуподвала?
— Им не пользуются, — ответил Арбакл с большей уверенностью. — Его заколотили сзади и спереди много лет назад.
Инспектор подошел к двери, высунул голову и крикнул:
— Пинкуссон!
— Да, шеф? — хрипло отозвался детектив.
— Спуститесь к полуподвалу и посмотрите, все ли там в порядке.
Тамм закрыл дверь и вернулся. Бруно обратился к Арбаклу:
— Почему вы так тщательно проверяли двери и окна в два часа ночи?
Арбакл виновато усмехнулся:
— Привычка, сэр. Жена всегда говорит мне, чтобы я был с этим повнимательнее, так как мисс Кэмпион боится грабителей. Я все проверил перед сном, но решил сделать это еще раз для большей уверенности.
— Все окна и двери были закрыты и заперты в два часа? — осведомился Тамм.
— Да, сэр, наглухо.
— Как давно вы оба здесь работаете?
— На прошлый Великий пост исполнилось восемь лет, — ответила миссис Арбакл.
— Ну, — сказал Тамм, — пожалуй, это все. У вас есть еще вопросы, мистер Лейн?
Актер, откинувшись в кресле, посмотрел на экономку и ее мужа.
— Семье Хэттер было трудно прислуживать?
Джордж Арбакл почти оживился.
— Трудно, — фыркнул он, — не то слово, сэр. Они все чокнутые.
— Им нелегко угодить, — мрачно добавила миссис Арбакл.
— Тогда почему вы оставались у них восемь лет?
— Тут нет никаких тайн, — отмахнулась миссис Арбакл. — Потому что жалованье было очень хорошим. Кто бы не остался на нашем месте?
Лейн казался разочарованным.
— Кто-нибудь из вас видел вчера мандолину в этой стеклянной витрине?
Мистер и миссис Арбакл посмотрели друг на друга и покачали головой.
— Не припоминаем, — ответил Арбакл.
— Благодарю вас, — сказал Друри Лейн, и инспектор отпустил супругов.
Служанка Вирджиния — никто не подумал спросить ее фамилию — была тощей старой девой с лошадиной физиономией, ломающей руки и готовой в любой момент заплакать. Она служила у Хэттеров пять лет, и ей нравились работа и жалованье. Что до остального, то она вчера вечером рано легла спать, поэтому ничего не видела, не слышала и не знает. Ее быстро выпроводили.
Детектив Пинкуссон вернулся в библиотеку — на его лице было написано отвращение.
— В полуподвале делать нечего, шеф. Он выглядит так, словно туда не входили несколько лет, — пыль толщиной в дюйм.
— В дюйм? — недоверчиво переспросил инспектор.
— Ну, может, поменьше. К дверям и окнам не прикасались. В грязи не видно следов ног.
— Избавьтесь от привычки преувеличивать, — проворчал инспектор. — В один прекрасный день вы сделаете чертовски большую гору из чертовски маленькой мыши, и это плохо кончится. О'кей, Пинк.
Когда детектив удалился, вошел полицейский и отдал честь.
— Что вам нужно? — буркнул Тамм.
— У дома двое мужчин, — сообщил полицейский. — Хотят войти. Говорят, что один из них семейный адвокат, а другой — партнер Конрада Хэттера. Впустить их, инспектор?
— Болван! — огрызнулся Тамм. — Я жду этих птичек все утро. Конечно, впустить!
Вместе с вновь прибывшими в библиотеку вошла драма с привкусом комедии. Эти двое мужчин, хотя и абсолютно разного типа, могли быть друзьями, но присутствие Джилл Хэттер уничтожало всякий намек на дружбу. Джилл, чье красивое лицо уже было тронуто под глазами и около носа следами бурной жизни, очевидно, встретила посетителей в коридоре и вошла, держа обоих за руки, переводя печальный взгляд с одного на другого и принимая соболезнования со вздымающейся грудью и опущенными уголками рта.
Лейн, Тамм и Бруно молча наблюдали за сценой. Молодая женщина являла собой воплощенное кокетство, которое ощущалось в каждом ее телодвижении, словно обещающем сексуальные радости. Она хладнокровно использовала смерть матери, чтобы привлечь обоих мужчин ближе к себе и сильнее противопоставить их друг другу. Друри Лейн решил про себя, что этой особы следует остерегаться.
В то же время было очевидно, что Джилл Хэттер испугана. Ее глаза покраснели от бессонницы и страха. Внезапно, как будто впервые осознав присутствие зрителей, она отпустила руки мужчин и начала пудрить нос.
Лица мужчин приобрели чопорное, официальное выражение. Едва ли можно представить менее схожих людей. Честер Бигелоу, семейный поверенный, был солидного роста, но рядом с Джоном Гормли, деловым партнером Конрада Хэттера, он выглядел тщедушным. Бигелоу был брюнетом, с маленькими усиками и синеватым подбородком; Гормли — блондином, с кое-где видневшейся на спешно выбритом лице рыжеватой щетиной. Движения Бигелоу были быстрыми и решительными, а у Гормли — медленными и тщательными. В лице адвоката ощущались проницательность и даже хитрость, а лицо Гормли было серьезным и печальным. К тому же высокий блондин был минимум на десять лет моложе своего соперника.
— Вы хотели поговорить со мной, инспектор Тамм? — тоненьким голоском спросила Джилл.
— Не сейчас, — отозвался Тамм, — но раз уж вы здесь… Садитесь. — Он представил Джилл, Бигелоу и Гормли окружному прокурору и Друри Лейну. Джилл опустилась на стул, стараясь выглядеть маленькой и беспомощной. Адвокат и брокер предпочли стоять. — Итак, мисс Хэттер, где вы были прошлой ночью?
Джилл медленно повернулась к брокеру:
— Я была с Джоном… мистером Гормли.
— Где именно?
— Мы пошли в театр, а потом на вечеринку.
— В котором часу вы вернулись домой?
— Очень рано, инспектор. В пять утра.
Джон Гормли покраснел, а Честер Бигелоу показал в усмешке маленькие аккуратные зубы.
— Гормли проводил вас домой? А, Гормли?
Брокер начал говорить, но Джилл прервала его:
— Нет, инспектор. Вышло… довольно неловко. — Она застенчиво устремила взгляд на ковер. — Понимаете, к часу ночи я немного опьянела и поссорилась с мистером Гормли — он решил позаботиться о моих моральных устоях…
— Джилл… — Гормли покраснел, как его галстук.
— Мистер Гормли так разозлился, что бросил меня самым свинским образом, — продолжала Джилл. — Я помню только, как пила паршивый джин, общалась с каким-то потным толстяком, а потом бродила по улицам в вечернем платье, распевая во весь голос. Полицейский остановил меня и посадил в машину. Такой приятный молодой человек — большой, сильный, с вьющимися каштановыми волосами…
— Я знаю, как выглядит полицейский, — прервал инспектор неуместные излияния. — Продолжайте.
— Домой я вернулась протрезвевшей. Уже рассвело. На площади было так свежо и приятно, инспектор. Я люблю рассветы…
— Не сомневаюсь, что вы видели их неоднократно. Продолжайте, мисс Хэттер. Мы не можем тратить на вас весь день.
Джон Гормли побагровел, стиснул кулаки и зашагал взад-вперед по ковру. Выражение лица Бигелоу было загадочным.
— Это все, инспектор. — Джилл снова опустила взгляд.
— Вот как? — Мускулы Тамма напряглись под рукавами пиджака — он был великолепен в своем презрении. — Ладно, мисс Хэттер. Ответьте на несколько вопросов. Когда вы вернулись, входная дверь была заперта?
— Дайте подумать… Кажется, да. Мне понадобилось несколько минут, чтобы управиться с чертовым ключом!
— Вы видели или слышали что-то необычное, когда шли в свою спальню? Что-нибудь привлекло ваше внимание?
— Нет, инспектор.
— Вы не заметили, была дверь спальни вашей матери открыта или закрыта?
— Закрыта. Я вошла к себе, разделась, плюхнулась на кровать и тут же заснула. Меня разбудила утренняя суматоха.
— Этого достаточно. Теперь вы, Гормли. Куда вы отправились, расставшись с мисс Хэттер в час ночи?
Избегая невинного вопрошающего взгляда Джилл, Гормли пробормотал:
— Я бродил по городу. Вечеринка была на Семьдесят шестой улице, а я живу на углу Седьмой авеню и Пятнадцатой улицы, поэтому пришел домой, когда уже светало.
— Хм… Сколько времени вы и Хэттер были партнерами?
— Три года.
— А как давно вы знаете Хэттеров?
— Со времен колледжа. Мы с Конрадом делили комнату в общежитии, и тогда я познакомился с его семьей.
— Помню, как я впервые увидела тебя, Джон, — проворковала Джилл. — Я была совсем маленькой девчушкой.
— Прекратите болтовню, — проворчал инспектор и обратился к адвокату: — Насколько я понимаю, Бигелоу, ваша фирма вела все дела миссис Хэттер. У старой леди были деловые враги?
— Вы знаете не хуже меня, инспектор, — вежливо ответил адвокат, — что миссис Хэттер была… э-э… довольно странной женщиной. Необычной во всех отношениях. Враги? Разумеется. У всех дельцов на Уолл-стрит есть враги. Но я бы не сказал, что кто-то ненавидел ее настолько сильно, чтобы совершить убийство.
— Тогда каковы ваши предположения относительно этой истории?
Бигелоу поджал губы.
— К моему большому сожалению, я не имею ни малейшего понятия о причинах трагедии. Как и о том, кто пытался отравить мисс Кэмпион два месяца назад, что я, по-моему, вам говорил.
— Это ни к чему не приведет, инспектор, — нетерпеливо вмешался окружной прокурор. — Мистер Бигелоу, миссис Хэттер оставила завещание?
— Разумеется.
— В нем есть что-то необычное.
— И да и нет. Я…
В дверь постучали. Инспектор пересек комнату и приоткрыл дверь на пару дюймов.
— А, Мошер. В чем дело?
Мошер что-то прошептал.
— Нет! — твердо заявил инспектор, потом неожиданно усмехнулся и захлопнул дверь перед носом Мошера. Подойдя к прокурору, он шепнул ему что-то, и лицо Бруно стало непроницаемым.
— Мистер Бигелоу, когда вы намерены официально прочитать завещание наследникам миссис Хэттер? — спросил Бруно.
— Во вторник в два часа дня, после похорон.
— Отлично. Тогда мы услышим детали. Думаю, это все…
— Одну минуту, мистер Бруно. — Друри Лейн повернулся к Джилл Хэттер: — Когда вы последний раз видели мандолину, которая хранилась в этой комнате, мисс Хэттер?
— Мандолину? Вчера вечером после обеда — перед тем, как я ушла из дому с Джоном.
— А когда вы последний раз были в лаборатории вашего отца?
— В комнате, где Йорк возился со своими вонючими химикалиями? — Джилл пожала плечами. — Несколько месяцев тому назад. Мне это место не нравилось, а Йорк не любил, когда я туда заходила. Знаете, отец и дочь уважают личную жизнь друг друга и так далее.
— Понятно. — Лейн не улыбнулся. — А вы посещали лабораторию наверху после исчезновения мистера Хэттера?
— Нет.
Лейн кивнул:
— Благодарю вас.
— Это все, — буркнул инспектор Тамм.
Двое мужчин и девушка быстро вышли. В коридоре Честер Бигелоу взял Джилл за локоть, и она улыбнулась ему. Джон Гормли, сдвинув брови, наблюдал, как они входят в гостиную. Потом он начал бродить по коридору под равнодушными взглядами детективов. Трое мужчин в библиотеке посмотрели друг на друга. Слова казались излишними. Инспектор Тамм подошел к двери и послал детектива за сиделкой Луизы Кэмпион.
Беседа с мисс Смит неожиданно выявила несколько интересных пунктов. Толстая сиделка скрывала под профессиональной мантией женскую хрупкость и, начав отвечать на вопросы быстро и четко, под конец опроса разволновалась. Мисс Смит не помнила, видела ли она вчера мандолину в витрине. Была ли она наряду с покойной миссис Хэттер наиболее частой посетительницей спальни Луизы Кэмпион? Да. Не видела ли она когда-нибудь в комнате Луизы мандолину? (Это был вопрос Друри Лейна.) Нет, мандолина находилась в витрине после исчезновения Йорка Хэттера и, насколько знала мисс Смит, никогда ее не покидала.
— Нет-нет, мисс Смит, нам очень интересно.
— Она содержала те же фрукты, что и сегодня?
— Думаю, да.
— Расскажите нам об этом.
— Миссис Хэттер обычно сама обслуживала Луизу перед сном, но я все же зашла в спальню и застала ее уже в кровати. Я потрепала ее по щеке и воспользовалась доской, чтобы спросить, нужно ли ей что-нибудь. Она знаком ответила, что нет.
— Понятно. Продолжайте.
— Потом я спросила, хочет ли она фрукты, и повернулась к вазе. Она сказала, что нет.
— Да.
— Сколько в ней было груш?
— Вы уверены, мисс Смит? Это крайне важно.
— Была ли одна из них испорченной?
— Испорченной? Нет, сэр. Обе выглядели свежими.
— Благодарю вас, мисс Смит.
— Она была одета в старый халат и собиралась ложиться. Миссис Хэттер… ну, вы знаете, что делают женщины перед сном.
— Еще бы. Я женатый человек. Как вела себя старая леди?
— Сердилась, ворчала — но это было в порядке вещей. Она только что приняла ванну и была даже в лучшем настроении, чем обычно.
— Значит, вот как коробка с порошком для ванны оказалась на столе!
— Нет, сэр. Порошок всегда там находится. Бедняжка Луиза любит приятные запахи, и ей нравится запах талька — она всегда им пудрится.
— Вы заметили на столе коробку?
— Да, сэр.
— Она была открыта?
— Нет, сэр, крышка находилась на месте.
— Крышка плотно закрывала коробку?
— По-моему, нет.
Друри Лейн улыбнулся, а инспектор Тамм признал эту маленькую победу сердитым кивком.
— Да, сэр.
— Сколько времени вы работаете у миссис Хэттер?
— Четыре года. О, я знаю, что это неслыханный срок для ухода за одной пациенткой, но я старею, жалованье здесь отличное, да и работа легкая, сэр, а кроме того, я очень полюбила бедняжку Луизу. Мои профессиональные способности здесь не слишком требуются — я скорее компаньонка Луизы, чем сиделка. Обычно я остаюсь с ней в дневное время, а миссис Хэттер ухаживала за ней по ночам.
— Пожалуйста, не будьте такой многословной, мисс Смит. Что вы делали, покинув спальню Луизы прошлой ночью?
— Просто пошла в свою комнату и легла спать.
— Вы слышали что-нибудь ночью?
— Вы хорошо знали Йорка Хэттера?
— Вы знакомы с его исследовательской работой в области химии?
— Немного. Казалось, он чувствовал, что моя профессия связывает нас в какой-то мере.
— Вы когда-нибудь бывали в его лаборатории?
— Несколько раз. Однажды мистер Хэттер пригласил меня понаблюдать за экспериментом с сывороткой на морских свинках — он делал им инъекции. Очень интересно и познавательно. Помню, один известный врач, у которого я однажды…
— Да, сэр, даже два. Один для больших инъекций, другой для малых.
— Оба до сих пор у вас? Один из них не могли украсть из несессера?
— Нет, сэр! Я заглянула в несессер несколько минут назад, узнав, что в комнате Луизы нашли шприц, — доктор Шиллинг держал его, когда вошел в комнату, — подумав, что кто-то украл один из моих. Но оба были на месте.
— А вы можете предположить, откуда взялся шприц, найденный в комнате миссис Хэттер?
— Ну, я знаю, что несколько штук есть в лаборатории наверху…
— …потому что мистер Хэттер пользовался ими во время опытов.
— И сколько у него было шприцев?
— Право, не знаю. Но у него в стальном шкафу была картотека всего находящегося в лаборатории, и там, безусловно, указано количество шприцев.
— Входите, мистер Перри, — произнес инспектор Тамм льстивым тоном голодного паука. — Мы хотим побеседовать с вами.
Эдгар Перри задержался в дверях. Сразу чувствовалось, что он принадлежит к типу людей, которые колеблются перед каждым шагом. Высокий и худощавый мужчина лет сорока пяти, он походил на ученого. Красивое, чисто выбритое лицо было аскетическим и одновременно чувственным. Он выглядел моложе своих лет — как отметил Друри Лейн, иллюзию в основном создавали глубина и блеск глаз. Перри медленно вошел в комнату и опустился на стул, указанный инспектором.
— Насколько я понимаю, вы воспитатель мальчиков? — с любезной улыбкой спросил Лейн.
— Да-да, — хрипловатым голосом отозвался Перри. — Э-э… что вам от меня нужно, инспектор Тамм?
— Ничего особенного, — ответил инспектор. — Просто хотелось бы немного поговорить.
Они сидели, глядя друг на друга. Перри нервничал — он облизывал губы и уставился на ковер, осознав обвиняющую природу устремленных на него взглядов… Да, он знает, что к мандолине не разрешалось прикасаться. Нет, он никогда не был в лаборатории Йорка Хэттера. Он не имел особой склонности к науке, а кроме того, распоряжение миссис Хэттер на этот счет было строгим. Он начал работать в доме Хэттеров спустя неделю после Нового года — прежний воспитатель детей Конрада Хэттера уволился после ссоры с Мартой, когда та застала его бьющим Джеки за то, что мальчишка пытался утопить кошку в ванне.
— А вы ладите с мальчишками? — спросил инспектор.
— Вполне, — ответил Перри. — Хотя они временами бывают трудными, я выработал систему поощрений и наказаний, которая оказалась успешной.
— Держу пари, вам нелегко здесь работать, — сказал инспектор.
— Иногда, — признался Перри. — Мальчики бывают дикими, и боюсь, — пожалуйста, поймите, это не в смысле критики, — их родители далеко не идеальные воспитатели.
— Особенно отец, — заметил Тамм.
— Ну… возможно, он не лучший пример для своих детей, — согласился Перри. — Иногда мне приходится трудновато, но я нуждаюсь в деньгах, а жалованье здесь отличное. Несколько раз, — доверительно сообщил он, — я пытался уволиться, но…
Он смущенно умолк.
— Но — что, мистер Перри? — подбодрил его Лейн.
— Достоинства некоторых обитателей дома компенсируют недостатки других, — ответил молодой человек, прочистив горло. — Я имею в виду мисс Хэттер — мисс Барбару Хэттер, к которой… к чьей замечательной поэзии я испытываю глубочайшее восхищение.
— Ну да, — сказал Лейн. — Преклонение перед талантом. Как вы объясняете, мистер Перри, странные вещи, происходящие в этом доме?
Перри покраснел, но его голос стал тверже.
— У меня нет никаких объяснений, сэр. Но в одном я абсолютно уверен. Как бы ни были замешаны в этом другие, Барбара Хэттер никогда бы не опустилась до преступления. Она слишком умна, слишком прекрасна…
— Уверен, что она была бы польщена вашими оценками, — прервал окружной прокурор. — Скажите, мистер Перри, как часто вы отлучаетесь из дому — конечно, вы живете здесь?
— Да, в комнате на третьем — чердачном — этаже. Я редко бываю свободен от своих обязанностей — только один раз брал отпуск на пять дней в апреле. По воскресеньям у меня выходной, и я куда-нибудь отправляюсь.
— В одиночестве?
Перри закусил губу.
— Не всегда. Несколько раз мисс Хэттер была так любезна, что составляла мне компанию.
— Понятно. Где вы были прошлой ночью?
— Я рано удалился в свою комнату и читал около часа, а потом лег спать. О случившемся я узнал только сегодня утром.
— Естественно.
Последовала пауза. Перри ерзал на стуле. Взгляд инспектора стал мрачным. Знает ли Перри, что Луиза Кэмпион любит фрукты и ваза с ними всегда стоит на ее ночном столике? Да, знает, ну и что из этого? Знает ли он, какие фрукты не любила миссис Хэттер? Пожатие плечами — и снова молчание.
— Вы сказали, мистер Перри, — дружелюбно заговорил Друри Лейн, — что впервые пришли в этот дом в начале января. Следовательно, вы никогда не встречали Йорка Хэттера?
— Нет. Я мало слышал о нем, и в основном от Бар… от мисс Хэттер.
— Вы помните попытку отравить мисс Кэмпион два месяца назад?
— Да-да. Ужасная история. Дом ходил ходуном, когда я вернулся во второй половине дня. Естественно, я был шокирован.
— Насколько хорошо вы знаете мисс Кэмпион?
Лицо Перри прояснилось.
— Достаточно хорошо, сэр. Поразительная личность! Конечно, мой интерес к ней сугубо объективный — она представляет собой любопытную научную проблему. Уверен, что она узнает меня и доверяет мне.
Лейн выглядел задумчивым.
— Только что вы сказали, мистер Перри, что не интересуетесь наукой. Следовательно, у вас едва ли есть значительное научное образование. Вы незнакомы, например, с патологией?
Тамм и Бруно обменялись озадаченными взглядами. Но Перри кивнул:
— Понимаю, куда вы клоните. Очевидно, ваша теория состоит в том, что в прошлом семьи Хэттер должна быть какая-то фундаментальная патологическая причина, объясняющая их отклонения от нормы?
— Браво, мистер Перри! — улыбнулся Лейн. — И вы согласны со мной?
— Я не врач и не психолог, — чопорно отозвался воспитатель. — Могу лишь признать, что они выходят за грань нормы.
Тамм тяжело поднялся:
— Давайте покончим с этим. Как вы получили работу?
— Мистер Конрад Хэттер дал объявление, что ищет воспитателя. Я предложил свою кандидатуру вместе с некоторыми другими и был выбран.
— Значит, у вас имелись рекомендации?
— Да.
— Они еще при вас?
— Э-э… да.
— Я бы хотел взглянуть на них.
Перри моргнул, потом встал и быстро вышел из библиотеки.
— Здесь что-то не так, — сказал инспектор, когда дверь за ним закрылась. — Наконец-то мы на что-то наткнулись, Бруно.
— О чем вы, инспектор? — улыбаясь, спросил Лейн. — Вы имеете в виду Перри? Признаю, что помимо некоторых четких указаний на роман я не…
— Нет, я не имею в виду Перри. Подождите, и увидите сами.
Перри вернулся с продолговатым конвертом. Инспектор достал из него лист плотной бумаги и тщательно его обследовал. Это было краткое рекомендательное письмо, сообщающее, что мистер Эдгар Перри удовлетворительно исполнял свои обязанности как частный воспитатель детей нижеподписавшегося, и ни разу не проявил некомпетентности. Внизу стояли подпись «Джеймс Лиггетт» и адрес на Парк-авеню.
— О'кей, — слегка рассеянно произнес Тамм, возвращая письмо. — Оставайтесь в пределах досягаемости, мистер Перри. Пока это все.
Перри облегченно вздохнул, сунул письмо в карман и быстро вышел.
— А теперь, — сказал инспектор, потирая ручищи, — займемся грязной работой.
Он подошел к двери.
— Пинк! Приведите сюда Конрада Хэттера.
Все долгие разговоры, все утомительные вопросы, все сомнения и неопределенности вроде бы указывали на это. И хотя в действительности все было не так, даже мистер Друри Лейн ощутил ускорение пульса при звуках ликования в голосе инспектора Тамма.
Разговор с представителем мужской половины семейства Хэттер начался вполне обычно. Конрад Хэттер спокойно вошел в библиотеку, явно сдерживая свои эмоции. Высокий мужчина с резкими чертами лица шагал осторожно, как слепой, и держал свою голову неподвижно, словно паралитик. Лоб его был влажен. Однако едва он успел сесть, как иллюзия покоя рассыпалась в прах. Дверь библиотеки распахнулась, в коридоре послышалась возня, и в комнату ворвался Джеки Хэттер, издавая индейские кличи. За ним следовала косолапая фигурка его младшего брата Билли. Грязная правая рука Джеки сжимала игрушечный томагавк, а ручонки Билли были неумело связаны за спиной. Инспектор выпучил глаза.
Вслед за детьми в библиотеку вбежала Марта Хэттер — ее усталое лицо было сердитым. Никто из троих не обращал ни малейшего внимания на находящихся в комнате. Марта поймала Джеки позади стула Лейна и дала ему затрещину. Мальчик бросил томагавк, просвистевший в опасной близости от головы маленького Билли, и оглушительно завопил.
— Джеки! Что за ужасный ребенок! — крикнула Марта. — Я ведь запретила тебе играть так с Билли.
Услышав свое имя, Билли начал хныкать.
— Ради бога, миссис Хэттер! — рявкнул инспектор. — Неужели вы не можете присмотреть за вашими детьми? Уберите их отсюда!
В комнату, запыхавшись, вбежала миссис Арбакл, за которой маячил полицейский Хоган. Джеки бросил на преследователей дикий взгляд, прежде чем они кинулись на него, и с явным удовольствием лягнул Хогана в ногу. Какой-то момент не было видно ничего, кроме молотящих рук и красных лиц. Конрад Хэттер приподнялся со стула, теряя самообладание. Его светлые глаза блеснули злобой.
— Убери отсюда свое отродье, дура! — крикнул он жене.
Вздрогнув, та отпустила руку Билли и покраснела до корней волос.
Миссис Арбакл и Хогану удалось вывести мальчиков из комнаты.
— Ну, — заговорил окружной прокурор, зажигая сигарету дрожащими пальцами, — искренне надеюсь, что подобное не повторится… Может, мы позволим миссис Хэттер остаться, инспектор?
Тамм колебался. Лейн неожиданно встал, в его глазах мелькнула жалость.
— Сядьте и успокойтесь, миссис Хэттер, — мягко произнес он. — Бояться нечего. Мы не собираемся причинить вам вред.
Белая как мел женщина опустилась на стул, глядя на профиль мужа. Конрад, казалось, сожалел о своей вспышке — он опустил голову и что-то бормотал себе под нос. Лейн спокойно отошел в угол.
Важная информация поступила сразу же. И муж и жена видели мандолину в стеклянной витрине вчера вечером. Но Конрад помог установить существенный факт. Вернувшись домой в половине второго ночи, он задержался в библиотеке, чтобы выпить перед сном.
— В этой комнате бар, полный выпивки, — объяснил он, указывая на шкафчик в стиле буль[102]. Тогда он и увидел мандолину в витрине, где она всегда находилась.
Инспектор Тамм удовлетворенно кивнул.
— Превосходно, — обратился он к Бруно. — Это позволяет сузить промежуток времени. Кто бы ни взял мандолину из витрины, он сделал это непосредственно перед убийством. Где вы были прошлой ночью, мистер Хэттер?
— Уходил по делу, — ответил он.
Марта Хэттер плотно сжала бледные губы, не сводя глаз с лица мужа. Он не смотрел на нее.
— По делу в час ночи? — усмехнулся инспектор. — Ну, не стану вас порицать. Что вы делали, выйдя из библиотеки?
— Слушайте! — неожиданно рявкнул Конрад. — На что, черт возьми, вы намекаете? Если я сказал «по делу», значит, так оно и было!
— Не сомневаюсь, — отозвался Тамм. — Ну так куда вы пошли из библиотеки, мистер Хэттер?
— Наверх, в спальню, — буркнул Конрад, чей гнев испарился так же быстро, как вспыхнул. — Моя жена спала. Ночью я ничего не слышал — после выпивки спал как убитый.
— Благодарю вас, мистер Хэттер, — вежливо сказал Тамм.
Окружной прокурор подавил усмешку, а Лейн с любопытством посмотрел на инспектора, снова напомнившего ему голодного паука. Тамм обратился к Марте. Ее история была краткой. Она уложила детей в постель в детской в десять часов, вышла прогуляться в парк, вернулась незадолго до одиннадцати и вскоре легла спать. Нет, она не слышала, как пришел муж, — у них разные постели, а она спала крепко, так как дневные выходки детей ее утомили.
Инспектор неторопливо продолжал — раздражение, накопившиеся во время предыдущих опросов, полностью улетучилось. Он добродушно задавал рутинные вопросы и выслушивал неинформативные ответы. Вроде бы никто не входил в лабораторию после того, как ее опечатала миссис Хэттер. Оба супруга хорошо знали об обычае ставить вазу с фруктами на ночной столик Луизы и об отвращении старой миссис Хэттер к грушам.
Но вирус в крови Конрада Хэттера не мог долго не давать о себе знать. Инспектор задал несколько вопросов о Йорке Хэттере. Конрад выглядел раздосадованным, но пожал плечами.
— Мой старик был странным типом — почти чокнутым.
Марта метнула на мужа сердитый взгляд:
— Беднягу просто затравили до смерти, Конрад, а ты и пальцем не пошевелил, чтобы спасти его!
Гнев Конрада вспыхнул снова — вены на его шее напряглись, как канаты.
— Не лезь не в свое дело, паршивая шлюха!
Последовало ошеломленное молчание. Даже инспектор был шокирован и глухо заворчал.
— Следите за своим языком, Хэттер, — холодно сказал Бруно. — Это дело — мое и инспектора Тамма. Сядьте!
Конрад сел, хлопая веками.
— А теперь поговорите с нами, Хэттер, — продолжал Бруно. — У вас есть какое-нибудь объяснение попыткам лишить жизни вашу единоутробную сестру, Луизу Кэмпион?
— Попыткам? О чем вы?
— Именно попыткам. Мы убеждены, что гибель вашей матери была случайностью. Подлинной целью ночного визита было отравление груши, предназначенной для мисс Кэмпион!
Конрад тупо разинул рот. Марта протирала усталые глаза. Когда она опустила руки, ее лицо выражало ужас и отвращение.
— Луиза… — пробормотал Конрад. — Случайность… Право, не знаю, что сказать…
Друри Лейн вздохнул.
Момент наступил. Инспектор Тамм направился к двери библиотеки так внезапно, что Марта Хэттер прижала руки к груди. Остановившись у двери, он повернулся и сказал:
— Вы были одним из первых, кто увидел тело вашей матери и ее комнату этим утром — вы, ваша сестра Барбара и мисс Смит.
— Да, — отозвался Конрад.
— Вы заметили следы ног в порошке талька на зеленом ковре?
— Я смутно помню. Я был взволнован.
— Взволнованы, а? Значит, следы вы заметили. Ну-ну. — Инспектор открыл дверь и крикнул: — Мошер!
Детектив, который что-то прошептал Тамму во время опроса Джилл Хэттер, Бигелоу и Гормли, послушно шагнул в комнату. Он тяжело дышал и держал левую руку за спиной.
— Вы говорите, — сказал Тамм, тщательно закрывая дверь, — что смутно помните отпечатки?
Подозрение, страх и гнев смешались на лице Конрада. Он вскочил на ноги с криком:
— Да, говорю!
— Отлично, — ухмыльнулся Тамм. — Мошер, покажите джентльмену, что обнаружили ребята.
Детектив извлек левую руку из-за спины с проворством фокусника. Лейн печально кивнул — его предположения оправдались. В руке Мошера была пара белых парусиновых туфель — очевидно, мужских, несмотря на острые носы. Туфли были стоптанными, грязными и пожелтевшими от возраста. Конрад молча глазел на них. Марта поднялась, держась за подлокотник стула, бледная и напряженная.
— Вы когда-нибудь видели их раньше? — осведомился Тамм.
— Я… Да, это мои старые туфли, — запинаясь, ответил Конрад.
— Где вы их храните, мистер Хэттер?
— В стенном шкафу моей спальни наверху.
— Когда вы надевали их последний раз?
— Прошлым летом. — Конрад медленно повернулся к жене и произнес сдавленным голосом: — Я же велел тебе выбросить их.
Марта облизнула белые губы.
— Я забыла.
— Ну-ну, мистер Хэттер, — сказал инспектор, — не впадайте в ярость снова. Знаете, почему я показываю вам эти туфли?
— Нет.
— Не знаете. Тогда я вам объясню. — Тамм шагнул вперед, и притворное дружелюбие исчезло с его лица. — Вас может заинтересовать, Хэттер, что подошвы и каблуки этой пары ваших туфель в точности совпадают со следами, оставленными на ковре убийцей вашей матери!
Марта издала слабый крик и прикрыла ладонью рот, словно проявив нескромность. Конрад быстро заморгал, — очевидно, это у него в привычке, подумал Лейн. Он был ошеломлен — остатки его интеллекта таяли в парах алкоголя…
— Ну и что, — заговорил он. — Это не единственная в мире пара туфель такого размера и формы…
— Верно, — согласился Тамм, — но это единственная пара в доме, Хэттер, которая не только в точности совпадает со следами убийцы, но и содержит на подошвах и каблуках крупицы порошка, который рассыпали в спальне!
— Вы действительно думаете… — с сомнением начал окружной прокурор, когда инспектор отправил двигающегося как во сне Конрада Хэттера под охраной в его комнату.
— Я намерен прекратить думать, — огрызнулся Тамм, — и начать действовать. Эти туфли выглядят чертовски убедительно.
— Пожалуйста, инспектор. — Друри Лейн шагнул вперед и взял у Тамма грязные белые парусиновые туфли. Они были старыми, поношенными и со стоптанными каблуками. В подошве левой туфли была маленькая дырка. — Эта туфля соответствует отпечатку левой ноги на ковре?
— Конечно, — усмехнулся Тамм. — Когда Мошер сообщил мне, что ребята обнаружили в стенном шкафу Хэттера, я сам сверил туфли с отпечатками.
— Но вы, разумеется, не собираетесь этим ограничиться? — спросил Лейн.
— Что вы имеете в виду?
— Мне кажется, инспектор, — отозвался Лейн, задумчиво взвешивая в руке правую туфлю, — что вам следует отдать ее на анализ.
— На анализ?
— Смотрите. — Лейн поднял правую туфлю. Спереди виднелись пятна от какой-то жидкости.
— Хм! — пробормотал Тамм. — Вы думаете…
Лейн широко улыбнулся:
— В данном случае, инспектор, я тоже предлагаю действия. На вашем месте я бы немедленно послал эту туфлю доктору Шиллингу для обследования пятен. Возможно, они оставлены той же жидкостью, которая содержалась в шприце. Если так… — Он пожал плечами. — Боюсь, подтверждение того, что отравитель надевал эти туфли, будет выглядеть скверно для мистера Хэттера.
Почувствовав в голосе Лейна намек на насмешку, Тамм резко взглянул на него. Но лицо актера было серьезным.
— Мистер Лейн прав, — сказал Бруно.
Поколебавшись, инспектор забрал туфли у Лейна, подошел к двери и подозвал детектива.
— Срочно отправить Шиллингу, — приказал он.
Детектив кивнул и унес туфли. В этот момент в дверях появилась толстая фигура мисс Смит.
— Луиза чувствует себя гораздо лучше, инспектор, — сказала она. — Доктор Мерриэм говорит, что вы можете повидать ее. Она хочет что-то вам сообщить.
Поднимаясь по лестнице к спальне Луизы, Бруно пробормотал:
— Что, черт возьми, она может сообщить нам?
— Полагаю, какую-то странную идею, — проворчал инспектор. — В любом случае свидетель из нее никудышный. Ну и дело! Свидетель убийства оказывается глухим, немым и слепым! С таким же успехом она могла быть мертвой!
— Я бы не был в этом так уверен, инспектор, — возразил Лейн. — Мисс Кэмпион не совсем потеряна для общения. У человека существует пять чувств.
— Да, но… — Губы Тамма беззвучно зашевелились, и Лейн, умеющий читать по ним, увидел, что инспектор не без труда перечисляет пять чувств.
— Конечно, если бы Луиза опознала в убийце Конрада… — задумчиво промолвил окружной прокурор. — В конце концов, она не спала во время убийства — на это указывают отпечатки ее босых ног на ковре, — а судя по тому месту, где Луиза упала в обморок, и обращенным к нему следам ног преступника, она могла прикоснуться…
— Тонко подмечено, мистер Бруно, — сухо сказал Лейн.
Дверь в спальню напротив лестницы теперь была открыта. Трое мужчин вошли в комнату.
Исчезновение мертвого тела изменило атмосферу спальни, несмотря на то что белесые следы все еще виднелись на ковре, а постельное белье было смято. Солнце проникало в окна, и в его лучах плясали мошки. Луиза Кэмпион сидела в кресле-качалке с дальней стороны своей кровати, ее лицо было, как обычно, пустым, а голова слегка склонилась набок, словно она напрягала отсутствующий слух. Кресло медленно и ритмично покачивалось. Доктор Мерриэм стоял у окна, заложив руки за спину и глядя на сад внизу. Мисс Смит стояла у другого окна в оборонительной позе. Капитан Триветт, склонившись над креслом Луизы, поглаживал ее по щеке — на его красном лице было написано беспокойство.
При появлении троих мужчин все выпрямились, кроме Луизы, которая прекратила раскачиваться, как только шершавая рука капитана Триветта перестала поглаживать ее лицо. Ее голова инстинктивно повернулась к двери, и, хотя слепые глаза оставались лишенными выражения, приятные черты лица стали осмысленными, а пальцы начали двигаться.
— Привет, капитан, — поздоровался инспектор. — Жаль, что встречаю вас снова при печальных обстоятельствах. Капитан Триветт — окружной прокурор Бруно, мистер Лейн.
— Рад познакомиться, — отозвался капитан хриплым голосом морского волка. — Ужасная история! Я только что услышал новости и пришел посмотреть, держится ли Луиза на плаву.
— С ней все в порядке, — заверил Тамм. — Она храбрая малышка. — Он потрепал Луизу по щеке, но она отпрянула с быстротой насекомого, быстро шевеля пальцами.
«Кто это?»
Мисс Смит вздохнула и, склонившись над доской с похожими на домино блоками на коленях Луизы, составила ответ:
«Полиция».
Луиза медленно кивнула; ее пухлое тело напряглось, под глазами виднелись круги, пальцы задвигались снова.
«Я должна кое-что сообщить вам, что может оказаться важным».
— Выглядит она достаточно серьезно, — пробормотал Тамм. Он разложил на доске блоки в другом порядке.
«Расскажите нам все».
Луиза Кэмпион снова кивнула, ее пальцы заскользили над металлическими точками, и складка ее губ стала мрачной. Она подняла руки и начала повествование.
История, которую рассказала Луиза через посредничество мисс Смит, выглядела следующим образом. Она и миссис Хэттер удалились в свою спальню в половине одиннадцатого вечера. Луиза разделась, и мать уложила ее в кровать. Она помнит, что легла без четверти одиннадцать, так как знаками спросила у матери, который час. Когда Луиза лежала с панелью Брайля на коленях, миссис Хэттер сообщила ей, что собирается принять ванну. Больше она не общалась с матерью до без четверти час, когда миссис Хэттер вернулась из ванной и снова завязала разговор по системе Брайля. Хотя беседа была незначительной — мать и дочь обсуждали проблему новой летней одежды для Луизы, — ей было не по себе…
В этот момент мистер Друри Лейн прервал рассказ, спросив с помощью панели:
«Почему вам было не по себе?»
Луиза жалобно покачала головой, и ее пальцы дрогнули.
«Не знаю. Это было просто чувство».
В ответ Лейн мягко сжал ее руку.
Во время дружелюбной беседы о летнем гардеробе миссис Хэттер припудривалась после ванны. Луиза знала это, так как ощущала запах порошка, которым пользовались она и ее мать и который всегда стоял на ночном столике между кроватями. В это время мисс Смит вошла в спальню — Луиза почувствовала ее прикосновение ко лбу, а сиделка спросила, хочет ли она фрукты. Луиза ответила, что нет.
Лейн снова остановил рассказ, сжав пальцы Луизы.
— Мисс Смит, когда вы вошли в спальню, миссис Хэттер еще пудрилась?
Луиза продолжила повествование. Спустя несколько минут после ухода мисс Смит — точное время она не знает — миссис Хэттер легла в постель, как обычно пожелав дочери доброй ночи. Луиза была уверена, что мать находилась в кровати, так как через минуту, повинуясь необъяснимому импульсу, выбралась из постели и снова поцеловала мать, а та ласково потрепала ее по щеке. Потом Луиза вернулась в свою постель и приготовилась спать.
— Ваша мать не высказывала прошлой ночью каких-либо опасений? — прервал инспектор Тамм.
«Нет. Она казалась спокойной и ласковой, как обычно».
«Что случилось потом?» — сложил Тамм фразу на панели.
Руки Луизы задрожали. Доктор Мерриэм с беспокойством наблюдал за ней.
— Возможно, вам лучше немного подождать, инспектор. Она слегка расстроена.
Капитан Триветт погладил Луизу по голове, а она стиснула его руку. Старик покраснел и быстро освободил руку. Луиза казалась успокоившейся и возобновила рассказ, решительно сжав губы.
Спала она, как всегда, с перерывами и понятия не имеет, сколько прошло времени. Внезапно Луиза проснулась, окутанная мантией безмолвия, но напрягая все чувства. Что разбудило ее, она не знала, но поняла, что в комнате рядом с ее кроватью находится нечто постороннее…
— Что именно? — осведомился Бруно.
Пальцы Луизы затрепетали.
«Не знаю. Не могу объяснить».
Доктор Мерриэм выпрямился и вздохнул.
— Должен добавить, что Луиза всегда была слегка экстрасенсом — это естественная компенсация тех чувств, которыми она не обладала. Ее интуиция постоянно пребывала в сверхактивном состоянии.
— Мы понимаем, — отозвался Друри Лейн.
Врач кивнул:
— Ей свойственно некое шестое чувство, способное улавливать легкую вибрацию, ауру движущегося тела, шаги…
Луиза быстро продолжала. Она чувствовала, что находящееся рядом с кроватью не должно там быть, и испытывала конвульсивное желание закричать.
Открыв рот, Луиза издала сдавленное мяуканье, настолько не похожее на человеческий звук, что у всех по коже забегали мурашки. Зрелище пухлой маленькой женщины, издающей крик испуганного животного, было поистине ужасным.
Луиза закрыла рот и продолжила как ни в чем не бывало.
Естественно, она не могла ничего слышать, так как с восемнадцати лет пребывала в беззвучном мире, но интуиция подавала тревожный сигнал. А затем она вновь почуяла запах порошка. Это казалось настолько бессмысленным, что встревожило ее еще сильнее. Тальк! Может быть, это всего лишь мать? Но инстинкт подсказывал ей, что это не так. В комнате находился кто-то опасный.
Луиза решила слезть с кровати и отойти как можно дальше от угрозы. Импульс пуститься бегом не покидал ее.
Лейн опять сжал пальцы женщины, и она остановилась. Подойдя к кровати Луизы, он надавил на нее рукой. Пружины протестующе скрипнули, и Лейн кивнул.
— Несомненно, убийца слышал, как мисс Кэмпион поднялась с кровати.
Он снова сжал ее руку, и она продолжила рассказ.
Луиза соскользнула с постели со стороны кровати матери. Подойдя босиком по ковру к краю кровати миссис Хэттер, она выпрямилась и протянула руку.
Внезапно Луиза поднялась с качалки и уверенно двинулась вокруг кровати. Очевидно, она чувствовала, что ее описательные возможности неадекватны и что иллюстрация сделает повествование более четким. С удивительной серьезностью — как ребенок, поглощенный игрой, — Луиза, полностью одетая, легла на кровать и начала демонстрировать пантомимой свои движения прошлой ночью. Она бесшумно села, склонив голову набок, как будто могла прислушиваться, потом опустила ноги на пол, соскользнула с жалобно скрипящей кровати и начала красться вдоль нее, согнувшись вдвое и ощупывая рукой матрас. У изножья Луиза выпрямилась, повернулась спиной к своей кровати, а лицом к кровати матери и протянула правую руку…
Все молча наблюдали. Луиза заново переживала ужасный момент — ее страх и напряжение передавались остальным. Лейн едва дышал, его глаза, поблескивающие из-под опущенных век, были устремлены на Луизу…
Ее правая рука, несгибаемая, как стальной брусок, была вытянута параллельно полу. Взгляд Лейна упал на точку ковра между кончиками пальцев женщины.
Вздохнув, Луиза расслабилась и опустила руку, потом снова начала говорить знаками. Мисс Смит с трудом успевала переводить.
Вскоре после того, как Луиза вытянула правую руку, по ее пальцам скользнуло что-то мягкое. Она нащупала нос, а потом щеку…
— Нос и щеку! — воскликнул инспектор. — Господи, вот это удача! Дайте мне поговорить с ней…
— Нет причины так возбуждаться, инспектор, — сказал Лейн. — Если позволите, я бы хотел, чтобы мисс Кэмпион повторила свою иллюстрацию.
Он взял панель и объяснил ей свое желание. Луиза устало провела рукой по лбу, но кивнула, вернулась к кровати и каждым наклоном головы и тела, каждым жестом рук в точности повторила предыдущую мизансцену!
— Великолепно! — пробормотал Лейн. — Действительно удача, джентльмены. Мисс Кэмпион, подобно многим слепым, обладает фотографической памятью на физические движения. Это нам очень поможет!
Его слова озадачили Бруно и Тамма, но он не стал их просвещать, однако необычное выражение лица свидетельствовало, что даже актер, тренированный сценой контролировать лицевые мышцы, не может сдерживать свою реакцию на какое-то поразительное открытие.
— Не понимаю… — раздраженно начал окружной прокурор.
Черты лица Лейна застыли, словно по волшебству, а голос стал спокойным.
— Боюсь, я был мелодраматичен. Пожалуйста, обратите внимание на точку, в которой остановилась мисс Кэмпион. Она стоит там же, где стояла прошлой ночью, — ее туфли почти до дюйма совпадают с отпечатками босых ног у изножья ее кровати. Что же мы видим напротив нее? Остановившиеся следы убийцы. Очевидно, он стоял на участке, покрытом рассыпавшимся тальком, в момент контакта с пальцами мисс Кэмпион, ибо в этом месте следы особенно четкие, как будто убийца застыл, ощутив во мраке эти призрачные пальцы.
Инспектор Тамм почесал массивный подбородок.
— Ладно, но что в этом необычного? Мы с самого начала все это предполагали. Не понимаю… Секунду назад вы вроде бы…
— Я предлагаю, — быстро прервал Лейн, — чтобы мисс Кэмпион продолжила рассказ.
— Погодите, — сказал инспектор. — Не так поспешно, мистер Лейн. Думаю, я понял, что вас поразило. — Он повернулся к Бруно: — Благодаря положению рук этой женщины в тот момент, когда они коснулись лица убийцы, мы можем установить его рост! — Тамм с торжеством посмотрел на Лейна.
Лицо окружного прокурора помрачнело.
— Хорошая идея, если вы сможете ее осуществить, — язвительно произнес он. — Но вы не сможете.
— Почему?
— Ну-ну, джентльмены, — нетерпеливо вмешался Лейн. — Давайте продолжим.
— Одну минуту, мистер Лейн, — холодно сказал Бруно. — Вы говорите, Тамм, что можете реконструировать рост убийцы, благодаря тому факту, что протянутая рука мисс Кэмпион коснулась его щеки. Да, можете, если убийца стоял прямо, когда это произошло!
— Но…
— Фактически, — быстро продолжал Бруно, — у нас есть все основания предполагать, что убийца пригнулся, когда мисс Кэмпион притронулась к нему. По следам ног очевидно, что он только что отошел от изголовья кровати миссис Хэттер, убив ее, и направлялся к выходу из комнаты. Убийца мог услышать, как предположил мистер Лейн, скрип кровати мисс Кэмпион, и инстинкт пригнуться подействовал моментально. — Прокурор улыбнулся. — Вот в чем ваша проблема, Тамм. Как вы собираетесь определить степень наклона убийцы? Вы должны знать ее точно, чтобы определить его рост.
— Ладно, — покраснев, буркнул Тамм. — Не сыпьте мне соль на рану. — Он покосился на Лейна. — Но если я знаю мистера Лейна, что-то недавно ударило его, как тонна кирпичей. Если это не рост убийцы, то что же?
— Право, инспектор, — пробормотал Лейн, — бы заставляете меня краснеть за мое искусство. Неужели я произвел на вас такое впечатление? — Он сжал руку Луизы, которая сразу же продолжила рассказ.
Все произошло очень быстро. Шок, материализация из вечной тьмы твердого тела, реализация во плоти и крови ее бесформенных страхов вызвали обморочное состояние. Луиза с ужасом осознала, что теряет сознание и ее колени подгибаются. Падая, она сильно ударилась головой о пол и больше ничего не помнит до тех пор, пока ее не привели в чувство рано утром…
Руки Луизы опустились, плечи поникли, и она вернулась к качалке. Капитан Триветт снова потрепал ее по щеке. Она устало прижалась к его ладони.
Мистер Друри Лейн вопрошающе посмотрел на двух компаньонов. Оба выглядели озадаченными. Вздохнув, он подошел к креслу Луизы.
«Вы кое-что упустили. Какую именно щеку ощутили ваши пальцы?»
Изумление на миг вытеснило усталость с лица женины. «Разве я об этом не упомянула?» — читали они в ее чертах. Затем пальцы зашевелились опять, и мисс Смит перевела с дрожью в голосе: «Это была гладкая мягкая щека». Если бы позади него разорвалась бомба, инспектор Тамм не мог быть сильнее ошарашен. Его тяжелая челюсть отвисла, а глаза уставились на неподвижные пальцы Луизы Кэмпион, как будто он не верил ни им, ни своим ушам. Окружной прокурор недоверчиво смотрел на сиделку.
— Вы уверены, мисс Смит, что перевели правильно? — спросил он.
— Именно это она и сказала, сэр, — нервно отозвалась мисс Смит.
Инспектор Тамм тряхнул головой, как боксер после сильного удара, — его обычная реакция на удивление, — и сердито уставился на Луизу.
— Гладкая и мягкая? — воскликнул он. — Быть не может! Ведь щека Конрада Хэттера…
— Значит, это была щека не Конрада Хэттера, — спокойно сказал Друри Лейн. — К чему цепляться за предвзятое мнение? В конце концов, если показания мисс Кэмпион достойны доверия, нам придется пересмотреть наши данные. Мы знаем, что убийца прошлой ночью надевал туфли Конрада, но ошибочно предполагать, как делали вы и мистер Бруно, что их надевал непременно сам Конрад.
— Вы, как всегда, правы, — пробормотал Бруно.
Но Тамм, как бульдог, на которого он походил, не желал так легко признать свое поражение. Скрипнув зубами, он рявкнул на сиделку:
— Используйте это чертово домино и спросите ее, уверена ли она в своих словах и насколько гладкой была щека!
Мисс Смит испуганно повиновалась. Пальцы Луизы энергично забегали по панели. Она кивнула, и ее руки вновь произнесли:
«Я не ошиблась. Щека была очень гладкой и мягкой».
— Похоже, она достаточно уверена, — пробормотал инспектор. — Спросите, не могла ли это быть щека ее единоутробного брата Конрада.
«Нет, не могла. Я уверена, что это была не мужская щека».
— Ладно, — вздохнул инспектор. — Мы вынуждены ей верить. Значит, это был не Конрад и не мужчина. Теперь нам остается искать женщину.
— Она, должно быть, надела туфли Конрада Хэттера, чтобы оставить ложный след, — заметил окружной прокурор. — Это означает, что порошок специально рассыпали на ковер. Убийца знал, что туфли оставят отпечатки, и что мы будем искать соответствующую им пару.
— Вы так думаете, мистер Бруно? — спросил Лейн.
Прокурор нахмурился.
— Нет, я не стараюсь выглядеть умником, — с беспокойством добавил актер. — Во всем этом есть нечто очень странное.
— Что тут странного? — осведомился Тамм. — Бруно все объяснил.
— К сожалению, далеко не все, инспектор. — Лейн манипулировал металлическими буквами Брайля, составляя вопрос:
«Не могла эта щека принадлежать вашей матери?»
«Нет, нет, нет! — сразу последовал протестующий ответ. — У мамы было морщинистое лицо, а щека была гладкой».
Лейн печально улыбнулся. Во всем, что сообщало это удивительное существо, ощущалась правда. Тамм мерил комнату слоновьими шагами, а Бруно выглядел задумчивым. Капитан Триветт, доктор Мерриэм и мисс Смит стояли неподвижно. Лицо Лейна стало решительным. Он снова составил слова:
«Подумайте как следует. Вы не помните что-нибудь еще?»
Прочитав вопрос, Луиза заколебалась и откинулась на спинку качалки. Ее голова раскачивалась из стороны в сторону, словно ловя ускользающее воспоминание.
— У нее что-то вертится в голове! — воскликнул Лейн, изучая пустое лицо. — Нужно только подтолкнуть ее!
— Но что именно? — откликнулся Тамм. — Мы узнали все, на что могли надеяться…
— Нет, — возразил Лейн. — Мы имеем дело со свидетелем, у которого атрофированы два из пяти чувств. Единственные контакты Луизы с внешним миром — вкус, осязание и обоняние. Любые реакции, которые могли возникнуть у свидетеля с помощью трех оставшихся чувств, — наши единственные ключи к разгадке.
— Я никогда не думал об этом с такой точки зрения, — задумчиво промолвил Бруно. — И она уже предоставила нам один ключ с помощью осязания. Возможно…
— Вот именно, мистер Бруно. Надеяться на ключ с помощью вкуса тщетно. Но обоняние — другое дело. У нас есть все причины верить… Если бы она была животным — например, собакой, — способным передавать чувственные впечатления, как просто бы это было! Тем не менее ее обонятельные нервы, вероятно, гиперчувствительны…
— Вы абсолютно правы, мистер Лейн, — тихо сказал доктор Мерриэм. — В медицине было немало диспутов о проблеме компенсации чувственных впечатлений. И Луиза Кэмпион — великолепное решение этой проблемы. Нервы в кончиках ее пальцев, вкусовые нервы языка и обонятельные носа развиты необычайно остро.
— Все это прекрасно, — начал инспектор, — но я…
— Терпение, — прервал Лейн. — Возможно, мы идем по необычному следу. Мы обсуждаем обоняние. Она ведь сразу почувствовала запах рассыпавшегося талька. Не исключено… — Он быстро наклонился и переложил металлические блоки на панели Брайля:
«Вы ощущали какой-нибудь запах, кроме запаха порошка? Подумайте».
Когда пальцы Луизы блуждали по блокам на панели, лицо ее приняло одновременно торжествующее и озадаченное выражение, а ноздри начали раздуваться. Она явно пыталась ухватиться за какое-то воспоминание. Внезапно она издала пронзительное мяуканье, очевидно свидетельствующее о возбуждении. Ее пальцы быстро задвигались.
Мисс Смит разинула рот, глядя на эти движения.
— Трудно поверить, что она знает, что говорит…
— Да? — возбужденно воскликнул окружной прокурор.
— Луиза утверждает, — продолжала сиделка неуверенно, — что когда она коснулась лица и стала терять сознание, то почуяла…
— Ну? — вскричал Друри Лейн, чьи блестящие глаза не отрывались от губ мисс Смит. — Что она почуяла?
Сиделка нервно хихикнула.
— Ну… возникло ощущение, что рядом что-то вроде мороженого или сладкого пирога.
Все уставились на мисс Смит. Даже доктор Мерриэм и капитан Триветт казались ошарашенными. Окружной прокурор беззвучно повторял слова, как будто не верил своим ушам. Тамм свирепо нахмурился.
Напряженная улыбка исчезла с лица Лейна. Он явно был озадачен.
— Мороженое или сладкий пирог, — медленно повторил он. — Очень странно.
— Вот вам ваша сверхчувствительность! — скверно ухмыльнулся Тамм. — Она не только глухонемая и слепая, но и унаследовала психозы семейки ее матери. Мороженое или пирог! Это какой-то фарс.
— Это может оказаться не таким безумным, как звучит, инспектор. Почему она подумала о мороженом или пироге? Между этими лакомствами едва ли есть что-то общее, кроме приятного вкуса… Думаю, она куда разумнее, чем вы думаете.
Лейн передвинул металлические буквы.
«Вы говорите «мороженое или пирог». В это трудно поверить. Может быть, пудра или кольдкрем?»
Пальцы Луизы вновь забегали по панели.
«Нет. Не пудра и не кольдкрем. Это пахло как пирожное или мороженое, только сильнее».
«Запах был сладкий, не так ли?»
«Да. Приторно-сладкий».
— Приторно-сладкий… — Покачав головой, Лейн составил очередной вопрос: «Возможно, это был цветок?»
Луиза колебалась, наморщив нос, словно пыталась уловить давно исчезнувший запах.
«Да, цветок. Редкая разновидность орхидеи. Капитан Триветт подарил ее мне. Но я не уверена…»
Взгляд стариковских голубых глаз капитана Триветта стал ошеломленным. Его обветренное лицо приобрело цвет седельной кожи.
— Ну, капитан? — осведомился Тамм. — Вы в состоянии помочь?
— Неужели она помнит? — отозвался моряк надтреснутым голосом. — Ведь это было почти семь лет назад. Мой друг Коркоран — капитан грузового судна «Тринидад» — привез эту орхидею из Южной Америки…
— Семь лет назад! — воскликнул окружной прокурор. — Долгий срок, чтобы помнить запах.
— Луиза — удивительное создание, — сказал капитан.
— Орхидея, — задумчиво промолвил Лейн. — Все более и более странно. Не помните, капитан, что это была за разновидность?
— Понятия не имею, — честно признался старый моряк. — Какая-то редкость.
— Хм… — Лейн снова повернулся к панели.
«Запах принадлежал именно этой разновидности орхидеи?»
«Да. Я люблю цветы и никогда не забываю их запахи. А запах той орхидеи я чувствовала только один раз».
— Великая садоводческая тайна, — заметил Лейн с претензией на беспечность. Но его взгляд был серьезным, а нога нервно постукивала по полу. Остальные наблюдали за ним с беспомощным и усталым видом. Внезапно его лицо прояснилось, и он хлопнул себя по лбу. — Ну конечно! Я пренебрег самым очевидным вопросом! — Актер снова занялся металлическими буквами.
«Вы сказали «мороженое». Какое именно? Шоколадное? Клубничное? Банановое? Ореховое?»
То, что вопрос попал в цель, было настолько очевидно, что даже инспектор Тамм, чье настроение не отличалось дружелюбием, с восхищением посмотрел на актера. Как только Луиза с помощью пальцев прочла вопрос Лейна, ее лицо посветлело, она кивнула, как птичка, несколько раз и ответила на языке знаков:
«Теперь я знаю. Не клубничное, не шоколадное, не банановое и не ореховое. Ванильное!»
Она сидела на краю качалки, ее слепые глаза были туманными, но лицо умоляло о похвале. Капитан Триветт погладил ее по голове.
— Ванильное! — воскликнули остальные.
Пальцы забегали вновь.
«Это не обязательно было мороженое, пирог, орхидея или что-то конкретное. Но я уверена, что пахло ванилью».
Лейн вздохнул и нахмурился. Теперь пальцы Луизы двигались так быстро, что мисс Смит с трудом успевала переводить — ей приходилось просить Луизу повторять жесты. Наконец она повернулась к остальным.
«Пожалуйста, пусть это поможет. Я хочу помочь».
— Рискните держать пари на что угодно, леди, — мрачно произнес инспектор, подойдя к двери спальни, — что это поможет.
Доктор Мерриэм склонился над дрожащей Луизой и положил руку на ее запястье. Потом он кивнул, потрепал ее по щеке и выпрямился. Капитан Триветт по неведомой причине выглядел гордым.
Тамм открыл дверь и крикнул:
— Пинк! Мошер! Кто-нибудь! Немедленно приведите кухарку!
Сначала миссис Арбакл держалась агрессивно. Шок, вызванный появлением полиции, уже миновал. Она, пыхтя, поднялась по лестнице, остановилась на площадке, что-то бормоча себе под нос, потом шагнула в комнату смерти и сердито уставилась на инспектора:
— Ну? Что вам теперь нужно? — Тамм не тратил времени зря.
— Что вы пекли вчера?
— Пекла? Господи! — Они смотрели друг на друга, как два бойцовых петуха. — Зачем вам это знать?
— Увиливаете от ответа, а? — зловещим тоном произнес Тамм. — Пекли вы вчера что-нибудь или нет?
— Не помню, — фыркнула миссис Арбакл. — Нет, не пекла.
— Не пекли. Хм! — Инспектор выпятил подбородок. — Вы пользуетесь ванилью для вашей стряпни?
Экономка смотрела на него как на слабоумного.
— Ванилью? Конечно, пользуюсь. По-вашему, в моей буфетной ванили нет?
Инспектор повернулся к окружному прокурору и подмигнул:
— Она пользуется ванилью, Бруно… Скажите, миссис Арбакл, вчера вы использовали ваниль для какой-либо цели?
Миссис Арбакл шагнула к двери.
— Я не стану стоять и смотреть, как из меня делают дуру! Больше я не буду отвечать на ваши нелепые вопросы!
— Миссис Арбакл! — рявкнул инспектор.
Женщина нехотя повернулась:
— Не пользовалась я ванилью! Вы собираетесь учить меня вести хозяйство?
— Сбавьте тон, — посоветовал Тамм. — Сейчас у вас на кухне или в буфетной имеется ваниль?
— Да, новая бутылка. Три дня назад у меня кончилась ваниль, и я заказала бутылку в магазине Саттона. Я еще не успела ее открыть.
— Как это может быть, миссис Арбакл? — мягко осведомился Лейн. — Согласно моим сведениям, вы каждый день готовите эгног для мисс Кэмпион.
— Ну и при чем тут это?
— Когда я был мальчиком, эгног обязательно содержал ваниль.
Экономка вскинула голову:
— Ну и что это доказывает? В моем эгноге содержится тертый мускатный орех. Это что, преступление?
Тамм высунул голову в коридор:
— Пинк!
— Да?
— Спуститесь с этой мисс в кухню и принесите все, что пахнет ванилью. — Тамм указал пальцем на дверь. — Пошевеливайтесь, миссис Арбакл.
Во время ожидания никто не произнес ни слова. Тамм ходил взад-вперед, заложив руки за спину и фальшиво насвистывая. Мысли Бруно блуждали где-то далеко — он выглядел скучающим. Луиза сидела спокойно — позади нее стояли неподвижные фигуры мисс Смит, доктора Мерриэма и капитана Триветта. Лейн смотрел в окно на пустынный сад.
Через десять минут миссис Арбакл и ее эскорт поднялись по ступенькам. Пинкуссон нес маленькую плоскую бутылку, завернутую в бумагу.
— На кухне много запахов, — усмехнулся детектив, — но ванилью пахла только эта бутылка. Я не открывал ее, шеф.
Тамм взял бутылку у Пинкуссона. На ней красовалась этикетка «Экстракт ванили»; печать и обертка казались нетронутыми. Он передал бутылку Бруно, который равнодушно обследовал ее и вернул назад. Лейн не отходил от окна.
— Что вы сделали со старой бутылкой, миссис Арбакл? — спросил Тамм.
— Выбросила ее в мусор три дня назад, — ответила кухарка.
— Тогда она была пустой?
— Да.
— Когда в бутылке находилась ваниль, вы не обнаруживали, что какая-то часть ее исчезла?
— Откуда мне знать? По-вашему, у меня на счету каждая капля?
— Меня бы это не удивило, — отозвался инспектор. Он сорвал обертку и печать, откупорил бутылку и поднес ее к носу. Сильный запах ванили медленно распространялся в воздухе спальни — в содержимом бутылки не было никакого сомнения. Она была полной и до сих пор непочатой.
Луиза Кэмпион шевельнулась; ее ноздри расширились. Громко втянув воздух носом, она повернулась к бутылке, как пчела, чующая мед издалека. Ее пальцы ожили.
— Она говорит, что это тот самый запах! — возбужденно воскликнула мисс Смит.
— В самом деле? — пробормотал мистер Друри Лейн, повернувшись и наблюдая за губами сиделки. Он подошел вперед и составил на панели вопрос:
«Запах был таким же сильным, как сейчас?»
«Не совсем. Прошлой ночью он был слабее».
Лейн кивнул.
— Есть в доме какое-нибудь мороженое, миссис Арбакл?
— Нет, сэр.
— А вчера было?
— Тоже нет. Мороженого не было всю неделю.
— Непонятно, — промолвил Лейн. Его глаза блестели, как всегда, лицо было молодым и свежим, но в нем ощущалась усталость, словно его утомили мысли. — Инспектор, было бы разумно собрать здесь всех обитателей дома. А тем временем, миссис Арбакл, пожалуйста, соберите и принесите в эту комнату всю выпечку и прочие сладости, находящиеся в доме.
— Пинк, пойдите с ней — на всякий случай, — буркнул Тамм.
Комната быстро наполнилась. Пришли Барбара, Джилл, Конрад, Марта, Джордж Арбакл, служанка Вирджиния, Эдгар Перри, даже Честер Бигелоу и Джон Гормли, упорно остававшиеся в доме. Конрад казался ошеломленным и тупо смотрел на стоящего рядом с ним полицейского. Остальные выглядели подавленными. Инспектор Тамм и окружной прокурор Бруно были мрачны. Лейн стоял неподвижно. Дети, как обычно, цеплялись к взрослым, шумели и бегали по комнате. На сей раз на них никто не обращал внимания.
Миссис Арбакл и Пинкуссон сгибались под горой сладких пирогов и коробок с конфетами. Кухарка положила свою ношу на кровать Луизы и вытерла платком морщинистую шею. Пинкуссон с отвращением бросил груз на стул и вышел.
— У кого-нибудь из вас, леди и джентльмены, имеются сладости в личных апартаментах? — серьезно осведомился Лейн.
— У меня, — ответила Джилл Хэттер. — Как всегда.
— Пожалуйста, принесите их, мисс Хэттер.
Джилл вышла из комнаты и вскоре вернулась с большой прямоугольной коробкой, на которой виднелись слова «Пять фунтов». При виде этого набора сладостей, достойного Гаргантюа, светлая кожа Джона Гормли приобрела кирпичный оттенок. Он усмехнулся, переминаясь с ноги на ногу.
Под удивленными взглядами зрителей мистер Друри Лейн приступил к необычной процедуре. Он сложил все коробки стопкой на стуле и стал открывать их по очереди. Коробок было пять: одна содержала засахаренный арахис, другая — шоколадные конфеты с фруктовой начинкой, третья — карамель, четвертая — горький шоколад, а пятая, которую принесла Джилл, — изысканный набор глазированных орехов и фруктов.
Лейн наугад выбрал несколько образцов из пяти коробок, надкусил их и передал Луизе Кэмпион. Маленький Билли пожирал сладости алчным взглядом, а Джеки стоял на одной ноге, заинтригованный таинственным процессом.
Луиза Кэмпион покачала головой:
«Нет. Ни одна из них. Я не ошибалась. Это была не конфета, а ваниль».
— Либо эти сладости вовсе не содержат ванили, — заметил Лейн, — либо она присутствует в таком малом количестве, что неощутима. — Он повернулся к миссис Арбакл: — Какие из этих пирогов пекли вы сами?
Экономка указала на три.
— Вы добавляли в них ваниль?
— Нет.
— Другие были куплены?
— Да, сэр.
Лейн дал несколько кусочков каждого из купленных пирогов глухонемой женщине. Она снова покачала головой.
Мисс Смит вздохнула, наблюдая за пальцами Луизы.
«Нет. Я не чувствую ванили».
Лейн положил пироги на кровать и задумался.
— Что означает эта ерунда? — осведомился адвокат Бигелоу.
— Прошу прощения, — рассеянно отозвался Лейн. — Мисс Кэмпион прошлой ночью оказалась лицом к лицу с убийцей миссис Хэттер. Она уверена, что в момент контакта почуяла сильный запах ванили, предположительно исходивший от убийцы. Естественно, мы пытаемся разгадать эту маленькую тайну, которая может привести к большому открытию и величайшему успеху.
— Ваниль! — с удивлением повторила Барбара Хэттер. — Звучит не слишком правдоподобно, мистер Лейн. Тем не менее это правда — Луиза обладает сверхъестественной чувственной памятью. Я уверена…
— Луиза чокнутая, — заявила Джилл. — Половину она выдумывает. У нее слишком развито воображение.
— Джилл, — с упреком сказала Барбара.
Джилл вскинула голову, но умолкла.
Внезапно послышалось шарканье ног, и, повернувшись, все увидели Джеки Хэттера, который проворно, как обезьяна, прыгнул на кровать Луизы и запустил руки в коробки с конфетами. Маленький Билли с восторженным воплем последовал его примеру. Оба быстро набивали рты сладостями.
Марта бросилась к ним с истерическим криком:
— Господи, Джеки, тебя стошнит! Билли, прекрати немедленно, иначе мама тебя отшлепает! — Она стала вырывать у них из рук конфеты.
— Я хочу конфету, которую дядя Джон дал мне вчера! — завопил Билли.
— Что такое? — Инспектор Тамм метнулся вперед и грубо приподнял упрямый подбородок мальчика. — Какую конфету дядя Джон дал тебе вчера?
Даже в благодушном настроении Тамм едва ли был джентльменом, способным внушить доверие маленьким мальчикам, а в теперешнем состоянии он попросту вызывал ужас. Билли уставился на приплюснутый нос инспектора и с воплем зарылся головкой в материнскую юбку.
— Ваше поведение в высшей степени дипломатично, инспектор, — заметил Лейн, отодвигая Тамма в сторону. — Подобной тактикой вы можете напугать даже сержанта морской пехоты… Не бойся, — обратился он к Билли, присев на корточки и ободряюще положив руку ему на плечо. — Никто тебя не обидит.
Тамм фыркнул. Но через две минуты Билли уже был в объятиях Лейна, улыбаясь сквозь слезы и беседуя о конфетах, игрушках, червяках, ковбоях и индейцах. Он подтвердил, что дядя Джон вчера угостил его конфетами.
— И меня тоже! — крикнул Джеки, дергая Лейна за рукав.
— Вот как? И что же это были за конфеты, Билли?
— С лакрицей, — сказал Джек.
— С лакришей, — прошепелявил Билли. — Шелый пакет.
Лейн посмотрел на Джона Гормли, который сердито потирал затылок.
— Это правда, мистер Гормли?
— Конечно, правда! — раздраженно отозвался Гормли. — Надеюсь, вы не предполагаете, что конфеты были отравлены? Я пришел к мисс Хэттер и принес ей эту пятифунтовую коробку, а зная, как мальчики любят лакрицу, принес им несколько конфет, вот и все.
— Я ничего не предполагаю, мистер Гормли, — мягко произнес Лейн. — И это ничего не значит, так как лакрица не имеет запаха ванили. В то же время нельзя ничем пренебрегать. Почему вас выводят из себя простейшие вопросы? — Он снова склонился к Билли: — Кто-нибудь еще давал тебе вчера конфеты?
Билли уставился на него — вопрос был явно за пределами его понимания.
Джеки топнул ногой по ковру и осведомился пронзительным голосом:
— Почему вы не спрашиваете меня? Я могу ответить.
— Очень хорошо, мастер Джеки. Я спрашиваю вас.
— Никто нам не давал конфет, кроме дяди Джона.
— Превосходно. — Лейн вложил горсть шоколадных конфет в грязные руки мальчиков и отпустил их вместе с матерью. — Это все, инспектор.
Тамм махнул рукой, выпроваживая компанию из спальни.
Лейн заметил, что воспитатель Эдгар Перри успел подойти к Барбаре, и оба начали тихо переговариваться, спускаясь по лестнице.
Когда порог переступал Конрад Хэттер в сопровождении полицейского, Тамм неожиданно окликнул:
— Подождите минуту, Хэттер.
Конрад нервно повернулся:
— В чем дело теперь? — Он был испуган — вся его воинственность улетучилась.
— Позвольте мисс Кэмпион ощупать ваше лицо.
— Ощупать мое лицо?!
— Но вы же знаете, Тамм, что она… — запротестовал Бруно.
— Мне плевать, — упрямо заявил инспектор. — Я хочу быть уверенным. Мисс Смит, попросите ее ощупать щеку мистера Хэттера.
Сиделка молча повиновалась. Конрад, бледный и напряженный, склонился над качалкой, а мисс Смит положила ладонь Луизы на его чисто выбритое лицо. Луиза провела по нему рукой и покачала головой. Ее пальцы зашевелились.
— Она говорит, что щека была гораздо мягче, — перевела мисс Смит. — Это была щека не мистера Хэттера, а женщины.
Конрад ошеломленно выпрямился.
— О'кей, — проворчал Тамм. — Можете свободно передвигаться по дому, Хэттер, но не покидайте его. Полицейский, присматривайте за ним.
Конрад удалился в сопровождении своего стража.
— Хорошенькая получается путаница, не так ли, мистер Лейн? — Тамм обернулся в поисках актера, но Лейн исчез.
Он ускользнул из спальни с простой целью — охоты за запахом. Актер переходил из комнаты в комнату, с этажа на этаж, обследуя спальни, ванные комнаты, пустые помещения, кладовые, но не находил ничего. Его чеканный нос был настороже. Лейн обнюхивал все, к чему мог прикоснуться: духи, косметику, вазы с цветами, даже надушенное женское белье. Наконец он спустился в сад, где провел пятнадцать минут, нюхая цветы, но нигде не обнаружил «приторно-сладкий» запах ванили, который учуяла Луиза Кэмпион. Когда Лейн присоединился к Тамму и Бруно в комнате смерти наверху, доктор Мерриэм уже ушел, а капитан Триветт вел немую беседу с Луизой с помощью системы Брайля.
— Где вы были? — спросил Тамм.
— Шел по следу запаха.
— Не знал, что запахи оставляют следы. Ха! — Никто не засмеялся, и Тамм смущенно почесал подбородок. — Полагаю, ничего не нашли?
Лейн покачал головой:
— Ну, меня это не удивляет. Утром дом обыскали сверху донизу, но не обнаружили ничего важного.
— Похоже, у нас на руках очередное безнадежное дело, — заметил Бруно.
— Может быть, — отозвался Тамм. — Но после ленча я собираюсь заглянуть в лабораторию. Я был там два месяца назад, и вполне возможно, что…
— Ах да, лаборатория, — задумчиво промолвил мистер Друри Лейн.
Во время приготовления ленча для инспектора Тамма, окружного прокурора Бруно и мистера Друри Лейна миссис Арбакл все еще была агрессивно настроена. Трапеза протекала в столовой и большей частью в угрюмом молчании. Мрачный колорит усиливали топанье тяжелых башмаков миссис Арбакл, время от времени входящей в столовую, и стук тарелок, которые ставила на стол костлявая служанка Вирджиния. Один раз миссис Арбакл, ни к кому конкретно не обращаясь, пожаловалась на беспорядок в кухне, где питались многочисленные джентльмены из полиции. Но даже инспектор Тамм не прореагировал на ее сварливый тон — он был слишком поглощен разжевыванием жесткой отбивной и печальными мыслями.
— Хорошо, — заговорил Бруно после пятиминутной паузы. — Итак, убийца — женщина, поскольку в этом убеждают показания Луизы по поводу щеки. Убийство старой леди было непреднамеренным. Преступница в панике ударила ее по голове, когда та проснулась во время отравления груши. Но кто эта преступница? Я не вижу ни малейшего проблеска в этом направлении.
— И что означает история с ванилью? — проворчал Тамм, с отвращением бросив нож и вилку.
— Да… Между тем я чувствую, что, решив эту проблему, мы сразу приблизимся к правде.
— Хмм, — произнес Друри Лейн, продолжая жевать.
— Если бы не эта чертова щека, — буркнул инспектор, — я бы не сомневался, что убийца Конрад Хэттер.
— Забудьте о нем, — сказал Бруно. — Кто-то пытается его оклеветать.
Вошел детектив с запечатанным конвертом:
— Только что принес посыльный от доктора Шиллинга, сэр.
— Рапорт! — воскликнул Лейн, роняя вилку и нож. — Прочтите вслух, инспектор.
Тамм вскрыл конверт.
— Давайте посмотрим. Это касается отравления… — Он начал читать:
«Дорогой Тамм!
Испорченная груша содержит более чем летальную дозу раствора сулемы. Только один кусочек груши вызвал бы смерть.
Отвечаю на вопрос мистера Лейна. Гниение груши не было причинено ядом — она уже подгнила, когда яд вводили.
В двух других грушах яд не обнаружен.
Пустой шприц, найденный на кровати, ранее содержал тот же яд. Судя по количеству сулемы в груше и по приблизительно определенному количеству ее же в шприце, плод был отравлен с помощью этого шприца.
Впрочем, имеется небольшая разница, которую объясняют пятна на присланной Вами белой туфле.
Пятна оставлены сулемой. Вероятно, часть ее пролилась и капнула на туфлю во время инъекции в грушу. Пятна недавнего происхождения.
Рапорт о вскрытии трупа последует сегодня вечером или завтра утром. Но, судя по предварительному обследованию, я уверен, что результаты вскрытия не покажут никаких признаков отравления и подтвердят первоначальное мнение о причине смерти.
— Ну, — заметил Тамм, — это проясняет историю с туфлей и теорию отравленной груши. Сулема, а?.. Мне кажется… Давайте поднимемся в лабораторию.
Друри Лейн промолчал. Трое мужчин, не допив кофе, вышли из столовой. В дверях они столкнулись с мрачной миссис Арбакл, держащей поднос, на котором стоял стакан с густой желтой жидкостью. Лейн посмотрел на часы — было ровно половина третьего.
По пути наверх Лейн взял у инспектора рапорт, внимательно прочитал его и вернул без комментариев.
На спальном этаже было тихо. На миг они задержались на лестничной площадке. Потом дверь комнаты мисс Смит открылась, и сиделка шагнула в коридор, ведя за собой Луизу Кэмпион. Несмотря на трагедию и нарушение порядка, обычай сохранялся — глухая, немая и слепая женщина, пройдя мимо троих мужчин, направилась в столовую за ежедневной порцией эгнога. Капитан Триветт и доктор Мерриэм уже давно ушли. Массивная фигура детектива Мошера прислонилась к наружной стороне стенного шкафа комнаты смерти. Спокойно покуривая, Мошер не упускал из виду двери, ведущие во все комнаты на этаже.
— Пинк! — рявкнул инспектор.
Детектив Пинкуссон взбежал по ступенькам.
— Вы и Мошер дежурите на этом этаже, ясно? Сменяйте друг друга. Никто не должен входить в спальню старой леди. Если таких попыток не будет, никого не беспокойте — просто смотрите в оба.
Пинкуссон кивнул и спустился по лестнице.
Порывшись в жилетном кармане, инспектор достал ключ от лаборатории Йорка Хэттера, который он обнаружил среди вещей убитой женщины. Он задумчиво взвесил его в руке, затем направился к двери лаборатории. Бруно и Лейн последовали за ним.
Тамм не сразу отпер дверь. Вместо этого он присел на корточки и заглянул в замочную скважину. Что-то буркнув, он вынул из еще одного кармана тонкий проволочный зонд, просунул его в скважину и начал делать вращательные движения. Наконец удовлетворившись, он вытащил зонд и обследовал его. Зонд был чистым.
Поднявшись, инспектор спрятал зонд.
— Странно, — озадаченно произнес он. — Я не сомневался, что мы найдем в замке следы воска. Это бы подтвердило теорию, что кто-то сделал восковой отпечаток замочной скважины и изготовил дубликат ключа. Но воска здесь нет.
— Не столь важно! — встрепенулся Бруно. — Либо после снятия воскового отпечатка скважину почистили, либо отравитель позаимствовал на время ключ миссис Хэттер, сделал дубликат и потихоньку вернул оригинал. Теперь мы этого уже никогда не узнаем.
— Рассуждения нас ни к чему не приведут, инспектор, — нетерпеливо вмешался Друри Лейн. — Откройте дверь.
Тамм вставил в замок ключ — он подходил идеально, но поворачивался с трудом, потому что механизм заржавел, словно им давно не пользовались. Смахнув каплю пота с кончика носа, инспектор со скрипом повернул ключ. Послышался щелчок, и Тамм, ухватившись за ручку, толкнул дверь. Она, как и замок, протестующе скрипнула — петли тоже заржавели.
Когда дверь открылась, Лейн положил руку на локоть инспектора.
— Ну? — проворчал Тамм.
Лейн указал на деревянный пол за порогом. Его покрывал ровный слой пыли. Наклонившись, актер провел пальцем по полу.
— Нет никаких признаков того, что ваш мародер пользовался этим входом, инспектор, — сказал он. — Слой пыли нетронут, и, судя по толщине, он скопился за много недель.
— То же самое я видел два месяца назад, — отозвался Тамм, — хотя пыли было не так много. Преступник не мог перепрыгнуть через нее — пыль занимает добрых шесть футов. Странно!
Они стояли в дверях и осматривали комнату, не входя в нее. Как сказал инспектор, по обширному участку перед дверью не ступала ничья нога — пыль покрывала его, как серовато-коричневый бархат. Но футах в шести от двери слой пыли становился неровным — в нем виднелись следы ног. Все они были стертыми, как будто ступавший старался не оставлять ни одного отпечатка, поддающегося идентификации.
— Чертовски осторожный тип, — заметил Тамм. — Подождите минутку. Я хочу посмотреть, нет ли у столов хотя бы одного отпечатка, который мы могли бы сфотографировать.
Он шагнул в комнату, безжалостно давя ботинками двенадцатого размера девственную пыль, и начал шарить в истоптанном районе. При этом его лицо становилось все мрачнее.
— Просто невероятно! Ни одного четкого следа. Ладно, входите — этому полу уже невозможно повредить.
Окружной прокурор нерешительно вошел в лабораторию, но Лейн продолжал стоять на пороге, изучая помещение. Оно имело одинаковую форму с соседней комнатой смерти. Два окна в стене напротив стены, смежной с коридором, выходили в сад позади дома. Но в отличие от окон соседней комнаты их прикрывали толстые железные решетки с просветами не более трех дюймов.
Между окнами находилась простая железная кровать, а угол западной и садовой стен занимал туалетный стол. Оба предмета мебели покрывала пыль. Справа от двери в коридор стоял старый письменный стол-бюро с убирающейся крышкой, а в углу, слева от платяного шкафа, — маленький стальной шкафчик для документов. Половину западной стены занимали полки с бутылками и банками. Нижние полки закрывали дверцы. Под прямым углом к полкам стояли два прямоугольных рабочих стола с пыльными ретортами, пробирками на подставках, бунзеновскими горелками[103], кранами, электрическим аппаратом и прочим лабораторным оборудованием, которое казалось исчерпывающим даже неопытному глазу Лейна. Два стола располагались параллельно друг другу — пространство между ними было достаточно широким, чтобы позволять ученому работать за обоими, поворачиваясь от одного к другому.
В восточной стене, напротив полок и под прямым углом к столам, находился большой камин — точно такой же, как в соседней комнате смерти. Между кроватью и камином помешалась маленькая рабочая скамья, обожженная химикалиями. Беспорядочно стояли несколько стульев, трехногий табурет с круглым сиденьем находился перед полками.
Мистер Друри Лейн шагнул через порог, закрыл дверь и пересек комнату. За шестифутовым участком нетронутой пыли повсюду виднелись стертые следы ног. Было очевидно, что кто-то часто посещал лабораторию после смерти Йорка Хэттера и первоначального расследования инспектора Тамма и, судя по отсутствию четких отпечатков, намеренно стирал следы.
— Это результат неоднократных визитов, — заметил инспектор. — Но как убийца проникала сюда? — Подойдя к окнам, он ухватился за решетки и потянул их к себе изо всех сил. Вмонтированные в бетон решетки оставались неподвижными. Тамм внимательно обследовал бетон и решетки, тщетно надеясь, что некоторые из них могут оказаться фальшивыми и иметь какое-то приспособление для отпирания. Не добившись успеха, он обследовал подоконники и карнизы снаружи окон. Но хотя карнизы были достаточно широкими, следов на них не было, а пыль на подоконниках оставалась неприкосновенной.
Покачав головой, Тамм направился к камину, перед которым также находилось много стертых отпечатков ног. Камин был сравнительно чистым, но отнюдь не бутафорским. Поколебавшись, инспектор нагнулся, просунул голову в очаг и быстро вытянул ее назад с удовлетворенным видом.
— Что там такое? — спросил Бруно.
— Глупо с моей стороны не подумать об этом раньше, — отозвался Тамм. — Посмотрев в дымоход, можно увидеть небо! А в стенках имеются острые выступы — очевидно, остались со времен трубочистов. Бьюсь об заклад, что именно так… — Внезапно его лицо вытянулось.
— Что именно так наша леди входила в лабораторию, инспектор? — осведомился Лейн. — Ваше честное лицо не в состоянии скрыть ваши мысли. Вы собирались сказать, что гипотетическая отравительница проникала сюда через дымоход. Это притянуто за уши. Хотя сообщник-мужчина мог использовать такой способ.
— В наши дни девушки могут проделывать то же, что и мужчины, — проворчал Тамм. — Но это идея — их могло быть двое. — Он посмотрел на Бруно. — Черт возьми, это снова указывает на Конрада Хэттера! Луиза Кэмпион могла прикоснуться к лицу женщины, но именно Конрад огрел старуху по башке и оставил следы!
— Это я и имел в виду, Тамм, как только мистер Лейн предположил наличие сообщника, — кивнул Бруно. — Да, мысль неплохая…
— Пожалуйста, джентльмены, не вкладывайте слова мне в рот, — остановил их Лейн. — Я ничего не предполагал, а всего лишь указал на логическую возможность. Инспектор, дымоход достаточно широк, чтобы позволить взрослому мужчине спуститься по нему с крыши?
— Взгляните сами, мистер Лейн. Вы же не калека, — недовольно буркнул Тамм.
— Я поверю вам на слово.
— Конечно, он достаточно широк! Я бы мог проделать это сам, а мои плечи узкими не назовешь.
Лейн кивнул и подошел к западной стене обследовать полки. Открытых полок было пять, и каждая разделялась на три секции. Все бутылки и банки на полках имели одинаковые размер и ширину, а также были снабжены этикетками, на которых чернилами было обозначено содержимое с химической формулой и номером. На некоторых виднелась дополнительная полоска красной бумаги с надписью «ЯД».
— Йорк Хэттер обладал педантичным умом, — заметил Лейн.
— Да, — отозвался Бруно, — но это ничего не значит.
Актер молча пожал плечами.
Было очевидно, что бутылки и банки располагались строго по номерам. Бутылка с номером один стояла в верхнем левом углу левой секции верхней полки. Рядом помещалась бутылка с номером два, затем банка с номером три и так далее. Свободных мест не было — в каждой секции находилось двадцать бутылок и банок; всего их было триста.
— Здесь кое-что интересное. — Лейн указал на бутылку в центре первой секции верхней полки с этикеткой «№ 9: C21H22N2O2 (стрихнин)» и красной полоской со словом «ЯД». Бутылка содержала белые кристаллические таблетки и была наполнена лишь до середины. Но Лейна, казалось, интересовала не столько она, сколько пыль у ее основания. Было очевидно, что бутылку недавно снимали с полки. — В эгноге обнаружили стрихнин?
— Да, — ответил Тамм. — Я же говорил вам, что мы нашли стрихнин в лаборатории после попытки отравления два месяца назад.
— Бутылка стояла там же, где теперь?
— Да.
— И пыль под ней была стерта, как сейчас?
Тамм подошел к полке и посмотрел на пыль.
— Да, именно так. Пыли было мало, но достаточно, чтобы я это запомнил. Обследовав бутылку, я поставил ее точно на то же место.
Лейн снова повернулся к полкам. Его взгляд переместился на вторую полку сверху. На краю, под бутылкой с номером шестьдесят девять, оказалось овальное пятно, словно от кончика пальца. Внутри находилась бесцветная жидкость, а надпись гласила: «№ 69: HNO3 (азотная кислота). ЯД».
— Странно, — удивленно пробормотал Лейн. — Вы помните пятно под бутылкой с азотной кислотой, инспектор?
Тамм посмотрел на указанное место:
— Да. Оно было там два месяца назад.
— Хм! А на бутылке имелись отпечатки пальцев?
— Нет. Тот, кто воспользовался ее содержимым, был в перчатках. Хотя мы не обнаружили никаких следов азотной кислоты. Может, Хэттер применял ее для экспериментов, надевая резиновые перчатки.
— Это не объясняет пятно, — сухо заметил Лейн, скользя взглядом по полкам.
— Ищете сулему? — спросил окружной прокурор. — Если мы найдем ее здесь, учитывая рапорт Шиллинга о присутствии сулемы в груше…
— В лаборатории обширный запас химикалий, — промолвил актер. — Вот она, мистер Бруно. — Он указал на восьмую бутылку в правой секции центральной, третьей полки с надписью: «№ 168: сулема. ЯД».
Бутылка была неполной, а пыль под ней — стертой. Тамм взял сосуд за горлышко и окинул взглядом.
— Отпечатков нет. Снова перчатки. — Он встряхнул бутылку, нахмурился и поставил ее на место. — Конечно, сулему для груши взяли отсюда. В этой лаборатории полный ассортимент для отравителя!
— А какой яд, по словам Шиллинга, нашли в организме Йорка Хэттера, когда его выудили из Лоуэр-Бей?
— Синильную кислоту, — ответил Лейн. — Вот она.
Яд, который принял Йорк Хэттер, прежде чем прыгнуть за борт, находился в бутылке номер пятьдесят семь, в правой секции верхней полки. Как и другие обследованные бутылки, она была снабжена надписью «ЯД». Отсутствовало солидное количество бесцветной жидкости, а на стекле виднелось несколько отпечатков пальцев. Пыль под бутылкой была нетронута.
— Отпечатки Йорка Хэттера. Мы проверили их после первой попытки отравления Луизы Кэмпион.
— Но каким образом, инспектор, вы получили образцы отпечатков Хэттера? — осведомился Лейн. — К тому времени его уже похоронили, а я сомневаюсь, что вы снимали у него отпечатки в морге.
— Вы ничего не упускаете, — усмехнулся Тамм. — Нет, мы не снимали отпечатки с тела, так как кожа пальцев была разъедена и все петли и узоры исчезли. Нам пришлось прийти сюда и обшаривать мебель. Мы нашли много отпечатков, и они совпали с отпечатками на бутылке с синильной кислотой.
— Мебель, вот как? — пробормотал Лейн. — Простите, инспектор, я задал глупый вопрос.
— Несомненно, Хэттер наполнил флакон синильной кислотой из этой бутылки, — сказал Бруно, — а потом принял яд и утопился. С тех пор бутылку не трогали.
Мистер Друри Лейн казался загипнотизированным полками. Он неоднократно осматривал все пятнадцать секций. Дважды его взгляд возвращался к пятну на краю полки, где стояла бутылка с азотной кислотой. Подойдя ближе, он стал осматривать края полок, и его лицо прояснилось. На краю центральной секции второй полки, под бутылкой номер девяносто с надписью «Серная кислота», виднелось такое же овальное пятно.
— Два пятна, — задумчиво произнес актер, блеснув серо-зелеными глазами. — Инспектор, это пятно было здесь, когда вы впервые обследовали лабораторию?
Тамм посмотрел на пятно:
— Нет. Ну и что из того?
— Мне кажется, — дружелюбно отозвался Лейн, — что все, отсутствовавшее здесь два месяца назад, представляет интерес.
Он осторожно поднял бутылку, отметив, что кольцо пыли, в котором она стояла, имело четкие очертания. Актер поднял взгляд, и возбуждение на его лице сменилось сомнением. Постояв в нерешительности, он повернулся и начал бродить по комнате, мрачнея с каждым шагом. Однако полки притягивали его как магнит. Снова подойдя к ним, Лейн посмотрел на нижнюю закрытую полку, распахнул две широкие дверцы и заглянул внутрь… Ничего интересного: коробки, банки, пакеты с химикалиями, пробирки, маленький электрический холодильник и другие электроприборы. Что-то раздраженно пробормотав, Лейн закрыл дверцы и подошел к письменному столу-бюро у двери. Крышка была опущена, и он поднял ее.
— Сюда тоже следовало бы заглянуть, инспектор.
— Мы это сделали, когда тело Тамма обнаружили у Сэнди-Хук, мистер Лейн. Там не было ничего примечательного. Личные и научные бумаги, книги, заметки о химических опытах…
Лейн посмотрел внутрь. Содержимое было в беспорядке.
— Все как в прошлый раз, — сказал инспектор.
Пожав плечами, Лейн опустил крышку и подошел к стальному шкафчику.
— Сюда мы тоже заглядывали, — терпеливо сказал Тамм, но Лейн, выдвинув стальной ящик, стал рыться в нем, пока не нашел опись содержимого позади объемистых папок с данными об экспериментах.
— Ах да, шприц, — пробормотал окружной прокурор.
Лейн кивнул:
— В описи указаны двенадцать шприцев, мистер Бруно. Любопытно… Вот они. — Он отложил список и поднял из ящика большой кожаный футляр. Бруно и Тамм заглядывали ему через плечо. На крышке футляра были вытиснены золотом инициалы «Й.Х.». Лейн открыл футляр. Внутри, в аккуратных выемках на пурпурной бархатной подкладке, лежали одиннадцать шприцев разных размеров. Одна из выемок пустовала.
— Черт возьми! — выругался Тамм. — Шиллинг забрал этот шприц.
— Едва ли стоит посылать за ним, инспектор, — сказал Лейн. — Помните, на шприце, который мы обнаружили в кровати миссис Хэттер, был номер шесть? Еще один пример методичного ума Йорка Хэттера.
Он провел ногтем по пустой выемке. На всех выемках имелись черные полоски с белым номером. Пустая выемка была отмечена номером шесть.
— Если я правильно помню, — продолжал актер, — размер выемки соответствует размеру шприца. Да, шприц, который потом наполнили сулемой, взяли из этого футляра. А здесь, — добавил он, наклонившись и выпрямившись с еще одним кожаным футляром гораздо меньшего объема, — если я не ошибаюсь, иглы для инъекций… Да. Одна игла отсутствует, так как в описи указаны восемнадцать, а здесь только семнадцать. — Вздохнув, Лейн вернул оба футляра в ящик и начал рыться в папках. Записи, эксперименты, данные на будущее… Одна из папок в самостоятельном отделении была пуста.
Лейн закрыл шкафчик. Стоящий позади Тамм издал резкий возглас, и актер быстро повернулся. Инспектор стоял на коленях в пыли, почти невидимый за одним из массивных рабочих столов.
— Что там такое? — спросил Бруно, обойдя стол вместе с Лейном. — Нашли что-нибудь?
— Ну, — Тамм выпрямился, — это показалось тайной, но только на один момент. Посмотрите сюда.
Проследив за его пальцем, они увидели причину возгласа. Между двумя рабочими столами, ближе к камину, чем к полкам, в пыли на полу виднелись три аккуратных маленьких круглых пятна. Они располагались треугольником, будучи равноудаленными друг от друга. При внимательном рассмотрении Лейн увидел, что пятна тоже покрывала пыль, но куда более тонким слоем.
— Сначала я подумал о чем-то важном, но это всего лишь табурет.
— Ах да, — задумчиво промолвил Лейн. — Табурет. Я забыл о нем.
Инспектор поднял маленький трехногий табурет, стоявший перед средними секциями полок, и поставил его ножками на пятна.
— Как видите, все просто. Сначала табурет стоял здесь, но его передвинули.
Но Лейн внимательно смотрел на сиденье табурета. Оно было покрыто пятнами и царапинами, а пыль лежала на нем лишь местами.
— Когда вы обследовали лабораторию два месяца назад, инспектор, — спросил Лейн, — табурет стоял там же, где теперь? Я имею в виду, его трогали или передвигали после первого обследования?
— Будь я проклят, если знаю.
Актер отвернулся.
— Думаю, это все.
— Рад, что вы удовлетворены, — проворчал окружной прокурор. — Я не могу разглядеть ни голову, ни хвост.
Друри Лейн не ответил. Рассеянно пожав руки Бруно и Тамму, он пробормотал, что должен возвращаться в «Гамлет», и шагнул из лаборатории. Его лицо было усталым, а плечи поникшими, когда он, спустившись, взял в прихожей шляпу и трость и вышел из дома.
— Похоже, он в таком же тупике, как я, — буркнул инспектор. Отправив детектива на крышу охранять дымоход, он запер дверь лаборатории, попрощался с Бруно, который с унылым видом отправился назад в свой офис, и зашагал вниз.
Стоящий в коридоре детектив Пинкуссон удрученно посасывал большой палец.
С уходом Друри Лейна и Бруно инспектор Тамм утратил значительную часть своей агрессивности. Наедине с собой он стал почти человечным. Конечно, переполнявшее его чувство поражения вкупе с воспоминаниями об обеспокоенном выражении лица Лейна и отчаянии на лице Бруно не способствовало веселому настроению, в котором Тамм редко пребывал даже в лучшие времена. Вздохнув, инспектор расположился в большом кресле, покуривая сигару, которую он нашел в коробке в библиотеке, получая сугубо негативные рапорты подчиненных и наблюдая за унылыми передвижениями Хэттеров по дому, — короче говоря, ведя себя как обычно весьма занятой человек, внезапно обнаруживший, что ему нечего делать.
В доме сохранялась непривычная тишина, то и дело нарушаемая пронзительными воплями Джеки и Билли, играющими наверху, в детской. Один раз Джон Гормли, беспокойно бродивший по саду, предстал перед инспектором. Высокий блондин был в дурном настроении — он хотел поговорить с Конрадом Хэттером, но чертов коп наверху не впустил его в комнату Конрада, поэтому он желал знать, что намерен делать по этому поводу инспектор. Тамм осторожно приподнял веки, обследовал кончик своей сигары и злобно ответил, что не намерен делать ровным счетом ничего. Хэттер находится в своей комнате под стражей и будет там оставаться, а мистер Гормли может убираться к дьяволу.
Мистер Гормли побагровел, явно собираясь сделать несколько неосмотрительных комментариев, но в этот момент в библиотеку вошли Джилл Хэттер и адвокат Бигелоу. Гормли прикусил язык. Джилл и Бигелоу переговаривались интимным полушепотом. Глаза Гормли полыхнули огнем, и, не дожидаясь разрешения инспектора, он выбежал из комнаты и из дома,
— Ну и скотина! — воскликнула Джилл.
Инспектор мрачно ухмыльнулся. Спустя несколько минут Бигелоу попрощался с Джилл, которая внезапно стала сердитой, повторил инспектору свое намерение огласить завещание миссис Хэттер наследникам во вторник после похорон и поспешно удалился. Джилл фыркнула и стала приглаживать платье. Поймав взгляд инспектора, она ослепительно улыбнулась и отправилась наверх.
День тянулся медленно. Миссис Арбакл, прервав ничегонеделание, затеяла перебранку с одним из дежурных детективов. Джеки с воплями ворвался в библиотеку, застыл на миг при виде инспектора и тут же выбежал. Один раз мимо проскользнули Барбара Хэттер и воспитатель Эдгар Перри, поглощенные беседой.
Тамм снова вздохнул, чувствуя желание умереть. Зазвонил телефон, и он снял трубку. Окружной прокурор интересовался новостями. Ответив, что новостей нет, инспектор положил трубку, жуя остатки сигары. Вскоре он нахлобучил шляпу, поднялся и направился к двери в прихожую.
— Уходите, шеф? — спросил детектив.
Подумав, Тамм покачал головой и вернулся в библиотеку ждать, сам не зная чего. Достав из бара плоскую коричневую бутылку, он вытащил пробку и поднес к губам горлышко. Раздалось приятное бульканье. Наконец инспектор поставил бутылку на стол рядом с креслом, закрыл бар и со вздохом сел.
В пять часов телефон зазвонил снова. На сей раз это был медэксперт доктор Шиллинг. Взгляд инспектора прояснился.
— Ну, док?
— Закончил работу, — устало проскрипел доктор Шиллинг. — Первоначальная причина смерти остается в силе.
Тамм швырнул трубку на рычаг и нахмурился.
В семь в столовой подали ужин. Инспектор разделил трапезу с Хэттерами. Конрад был молчалив и краснолиц — он пил всю вторую половину дня, поэтому уныло жевал, не поднимая глаз от тарелки, и вскоре удалился в свою временную камеру, сопровождаемый полицейским. Марта выглядела подавленной — инспектор видел боль в ее усталых глазах, страх, когда она смотрела на мужа, и любовь, когда она поворачивалась к двоим детям, которые, как обычно, шумели и ерзали и которым приходилось делать замечание каждые две минуты. Барбара тихо переговаривалась с Эдгаром Перри, который казался заново родившимся — его глаза сияли, и он обсуждал с Барбарой современную поэзию, словно последняя являлась главной страстью всей его жизни. Джилл мрачно ковыряла вилкой в еде. Миссис Арбакл руководила обслуживанием, как строгая надзирательница. Служанка Вирджиния топала ногами и стучала тарелками. Тамм с подозрением наблюдал за ними. Он поднялся из-за стола последним.
После ужина, постукивая деревянной ногой, пришел старый капитан Триветт, вежливо приветствовал Тамма и сразу поднялся в комнату мисс Смит, где сиделка присутствовала при одинокой трапезе Луизы Кэмпион. Проведя там полчаса, Триветт потихоньку удалился.
Конрад притащился в библиотеку, бросил сердитый взгляд на инспектора и направился к бару. Марта уложила обоих мальчиков в детской и закрылась в своей спальне. Джилл также ушла к себе, поскольку ей запретили покидать дом. Барбара Хэттер писала стихи наверху. Вскоре в библиотеку вошел Перри и сказал, что если он не нужен сегодня вечером, то пойдет спать, так как очень устал. Тамм угрюмо махнул рукой, и воспитатель поднялся в свою спальню на чердачном этаже.
Постепенно звуки замерли. Тамм все глубже погружался в летаргию отчаяния — он даже не шевельнулся, когда Конрад вышел из библиотеки и заковылял наверх. В половине двенадцатого один из детективов вошел и устало опустился на стул.
— Ну? — зевнув, осведомился Тамм.
— С ключом ничего не удалось выяснить. Ребята пытались отследить дубликат, который, как вы говорили, могли изготовить. Но ни в одной мастерской этого не подтвердили. Мы обшарили весь город.
— Ладно, — вздохнул Тамм. — Я знаю, как она пробиралась в лабораторию. Идите домой, Фрэнк, и постарайтесь поспать.
Детектив удалился. Ровно в полночь инспектор встал с кресла и поднялся на второй этаж. Детектив Пинкуссон по-прежнему посасывал большой палец.
— Что-нибудь произошло, Пинк?
— Ничего.
— Идите домой. Мошер пришел сменить вас.
Детектив Пинкуссон охотно повиновался. Быстро спускаясь по лестнице, он едва не сбил с ног поднимающегося ему навстречу Мошера, который, отсалютовав, занял его место на спальном этаже.
Инспектор поднялся на чердачный этаж. Там царила тишина, все двери были закрыты, а свет горел только в комнате Арбаклов, но тут же погас при приближении Тамма. Вскарабкавшись по чердачной лестнице, инспектор открыл люк и шагнул на крышу. Луч фонарика сразу же погас, и Тамм услышал негромкие шаги.
— Все в порядке, Джонни? — спросил он.
— В полном порядке, инспектор. Весь день на крыше никто не появлялся.
— Побудь здесь еще пару минут, я пришлю Краузе сменить тебя. А утром возвращайся.
Инспектор поднял крышку люка и спустился на первый этаж. Отправив на крышу сменщика, он вернулся в библиотеку, со стоном опустился в кресло, печально посмотрел на пустую коричневую бутылку, выключил настольную лампу и погрузился в сон.
Инспектор так и не узнал, когда он впервые почувствовал, что что-то не так. Он помнил, что ерзал во сне, зарываясь глубже в подушки кресла, но понятия не имел, когда это произошло. Вероятно, в час ночи.
Но в одном Тамм был уверен. Ровно в два он проснулся, как будто у него в ухе зазвонил будильник, и выпрямился, напрягая слух. Что-то его разбудило, но он не понимал, что именно. Звук, шум, крик? Но вскоре это повторилось — издалека донесся хриплый и возбужденный мужской голос:
— Пожар!
Инспектор вскочил с кресла, словно оно было утыкано булавками, и выбежал в коридор. При тусклом свете он увидел дым, ползущий по лестнице сверху. Детектив Мошер присел на корточки на лестничной площадке, крича во все горло. В воздухе ощущался едкий запах дыма.
Не тратя время на вопросы, инспектор взбежал по ступенькам. Густой желтый дым просачивался сквозь щели двери, ведущей в лабораторию Йорка Хэттера.
— Вызывайте пожарных, Мошер! — крикнул Тамм, обыскивая собственные карманы в поисках ключа.
Мошер, спотыкаясь, спустился по лестнице, растолкав трех дежурных детективов. Инспектор, бормоча ругательства, вставил ключ в замочную скважину, повернул его, открыл и тут же захлопнул дверь, спасаясь от клубов зловонного дыма и языков пламени. Несколько секунд он стоял, озираясь, как загнанный волк. Из дверей высовывались головы, отовсюду слышались испуганные голоса и кашель.
— Где огнетушитель? — рявкнул Тамм.
В коридор выбежала Барбара Хэттер:
— Боже мой, инспектор, у нас нет огнетушителя!.. Марта… дети…
Коридор превратился в дымный ад, заполненный мечущимися фигурами. Из щелей двери лаборатории показалось пламя. Марта Хэттер в шелковом пеньюаре с криком побежала в детскую и вскоре появилась с двумя мальчиками. Билли вопил от страха, а притихший Джеки цеплялся за руку матери. Все трое побежали вниз по лестнице.
— Немедленно убирайтесь отсюда! — загремел Тамм. — Не задерживайтесь! Эти химикалии могут взорваться… — Его голос утонул в ответных криках.
Джилл Хэттер с белым перекошенным лицом, казалось, едва плелась по коридору. Конрад оттолкнул ее и побежал к лестнице. Эдгар Перри в пижаме сбежал по ступенькам с чердачного этажа, подхватил Барбару, которая, надышавшись дымом, опустилась на пол, взвалил ее на плечо и стремглав кинулся вниз. Все задыхались и кашляли; из глаз текли слезы. Детектив, дежуривший на крыше, появился на лестнице, толкая перед собой Арбаклов и Вирджинию. Как во сне, инспектор, выливающий ведра воды у закрытой двери, услышал вой сирен…
Скрип тормозов возвестил о прибытии техники. Пожарные начали крепить шланги и протаскивать их через переулки к саду позади дома. Здесь пламя вырывалось из зарешеченных окон, к которым приставили лестницы. Доблестные бойцы с огнем несколькими ударами топоров разбили не успевшее расплавиться стекло, и потоки воды устремились сквозь решетки в комнату…
Тамм, растрепанный, грязный, с красными глазами, стоял на тротуаре снаружи, пересчитывая кое-как одетых обитателей дома. Вроде все здесь… Нет, не все!
Лицо инспектора исказил ужас. Он ворвался в дом, бегом поднялся на спальный этаж, спотыкаясь о мокрые шланги, и устремился к комнате мисс Смит. Детектив Мошер следовал за ним по пятам. Открыв дверь ногой, Тамм вбежал в комнату сиделки. Мисс Смит, в белой ночной сорочке, лежала на полу без сознания, а Луиза Кэмпион, дрожа, склонилась над ней, раздувая ноздри от едкого запаха. Тамм и Мошер с трудом вытащили обеих женщин из дома…
И вовремя. Когда они спускались по каменным ступенькам крыльца, в окнах лаборатории полыхнула вспышка, за которой последовал оглушительный грохот. Ошеломленное молчание сменилось хриплыми криками пожарных, застигнутых взрывом…
Случилось неизбежное — какие-то химикалии в лаборатории взорвались от соприкосновения с огнем. Группа на тротуаре тупо глазела на дом. Прибыла «скорая помощь». На носилках пронесли раненого пожарного.
Через два часа пожар потушили. Когда отъехала последняя машина, начало светать. Хэттеры и прочие обитатели дома, которых приютил капитан Триветт, устало поплелись в старый особняк. Сам капитан в халате и пижаме, стуча деревянной ногой по тротуару, помогал пришедшей в себя мисс Смит возиться с Луизой Кэмпион, которая впала от испуга в истерическое состояние. Доктор Мерриэм, вызванный по телефону, готовил успокоительное.
Лаборатория была разгромлена. Дверь разнесло взрывом, железные решетки на окнах вылетели из углублений, куда были вмонтированы. Большая часть бутылок на полках свалилась на пол и разбилась вдребезги. Кровать, туалетный и письменный столы сильно обгорели; стекло пробирок, реторт и электроприборов расплавилось. Остальная часть этажа, как ни странно, почти не пострадала.
Тамм, с лицом похожим на серую маску, собрал обитателей дома в библиотеке и столовой. Детективы были настороже. Не слышалось ни шуток, ни ворчанья. Все сидели подавленные, тупо глядя друг на друга.
Подойдя к телефону, инспектор позвонил в Главное полицейское управление, поговорил с окружным прокурором Бруно и комиссаром Бербиджем, а потом заказал междугородный разговор с «Гамлетом» в Лейнклиффе, штат Нью-Йорк. Связь установили далеко не сразу, но Тамм ждал с поразительным для него терпением. Услышав наконец ворчливый скрипучий голос старого Куоси, горбатого слуги Друри Лейна, он быстро поведал о ночных событиях. Лейн, которому глухота не позволяла беседовать по телефону, стоял рядом с Куоси и читал по его губам то, что передавал инспектор.
— Мистер Друри спрашивает, — проскрипел старик горбун, когда Тамм умолк, — знаете ли вы, как возник пожар.
— Нет. Скажите ему, что дымоход на крыше был под постоянным наблюдением, окна заперты изнутри, а мой подчиненный Мошер всю ночь наблюдал за дверью в лабораторию.
Инспектор услышал, как Куоси повторил сообщение, а потом невнятный голос Лейна:
— Он спрашивает, уверены ли вы, инспектор.
— Господи, конечно уверен! Это меня и озадачивает. Как поджигатель мог проникнуть в лабораторию?
Последовала пауза. Тамм ожидал, напрягая слух.
— Мистер Друри хочет знать, — заговорил наконец Куоси, — пытался ли кто-нибудь попасть в лабораторию после пожара и взрыва.
— Нет! — огрызнулся Тамм. — Я лично проследил за этим.
— Тогда он просит оставить там кого-нибудь из ваших людей вместе с пожарным. Мистер Друри приедет утром. Он говорит, что теперь знает, как это произошло…
— Вот как? — сердито сказал инспектор. — Значит, он гораздо умнее меня… Спросите, ожидал ли он этого пожара.
— Нет, — ответил Куоси после очередной паузы. — Мистер Друри говорит, что это стало для него абсолютной неожиданностью. Он не может этого понять.
— Слава богу, что ему хоть что-то непонятно, — буркнул Тамм. — Ладно, скажите ему, чтобы приехал пораньше.
Собираясь положить трубку, он услышал, как Лейн сказал Куоси:
— Так должно быть. Все указывает на это… И все же, Куоси, это невозможно!
Ошибкой я пустил стрелу над домом
И ранил брата.[106]
Мистер Друри Лейн стоял посреди разгромленной лаборатории, окидывая ее острым взглядом. Инспектор Тамм успел смыть сажу и грязь с лица и почистить костюм, но его глаза были сонными и налитыми кровью, а настроение — хуже некуда. Детектива Мошера сменил Пинкуссон, сидящий на уцелевшем стуле и дружески беседующий с пожарным.
Полки удержались на стенах, но были закопченными и мокрыми. За исключением чудом не разбившихся бутылок на нижних полках, секции пустовали, а их содержимое валялось на полу в виде тысяч осколков стекла. От остатков химикалий благоразумно избавились.
— Химическая бригада удалила все опасные вещества, — сказал Тамм. — Ее шеф вовсю ругал начальника отряда пожарных. Хорошо, что пожар быстро потушили. Хотя Хэттер укрепил стены лаборатории, весь дом мог взлететь на воздух. Нас застигли врасплох, как любителей. Куоси сказал по телефону, что вы знаете, каким образом поджигатель проник в лабораторию. Признаюсь, для меня это тайна за семью замками.
— Тут нет ничего изощренного, инспектор, — отозвался Друри Лейн. — По-моему, ответ более чем прост. Мог поджигатель войти в лабораторию через единственную дверь?
— Конечно нет. Мошер — один из самых надежных моих людей — клянется, что никто и близко не подходил к двери прошлой ночью.
— Я ему верю. Таким образом, дверь исключается. Перейдем к окнам. Они снабжены железными решетками, которые, как вы сами указали вчера, когда мы обследовали комнату, вполне надежны. Логика подсказывает, что, несмотря на решетки, поджигатель, подкравшись по карнизу снаружи и открыв окно, мог бросить в комнату горящую бумагу и устроить пожар…
— Я же говорил вам, что это невозможно, — сердито прервал инспектор. — Окна были заперты изнутри. Нет никаких признаков взлома, а стекла были целы, когда пожарные вошли сюда перед взрывом. Значит, окна тоже отпадают.
— Совершенно верно. Я всего лишь перечисляю теории. Если окна исключаются, что остается?
— Дымоход, — ответил Тамм, — но он отпадает также. Один из моих людей дежурил на крыше весь вчерашний день, так что никто не мог пробраться через трубу в дымоход и оставаться там до ночи. А в полночь его сменил другой детектив, который утверждает, что никто не поднимался на крышу. Вот так!
— Вы думаете, что загнали меня в тупик, — усмехнулся Лейн. — Все три возможных входа находились под охраной. Но поджигатель смог не только войти в лабораторию, но и выйти отсюда, инспектор… Позвольте задать вам вопрос. Вы обследовали эти стены?
— Так вот что у вас на уме — скользящая панель! — воскликнул Тамм. — Это не пойдет, мистер Лейн. Стены, пол и потолок крепки как скала. Я сам в этом убедился.
Серо-зеленые глаза актера блеснули.
— Превосходно, инспектор! Это устраняет мои последние сомнения.
Тамм уставился на него:
— Вы порете чушь! Это делает ситуацию невероятной!
— Отнюдь, — улыбнулся Лейн. — Так как поджигатель никоим образом не мог войти через дверь или окна, а стены, пол и потолок достаточно крепки, остается только одна возможность, которая становится фактом.
Тамм сдвинул брови.
— Вы имеете в виду дымоход? Но я же объяснил…
— Не дымоход, инспектор. — Лейн стал серьезным. — Вы забываете об очаге.
— Не забываю. Естественно, очаг выходит в комнату. Но как можно проникнуть туда, если не через дымоход?
— Именно об этом я спросил себя.
Лейн подошел к камину.
— Если ваши люди не лгут, и в комнате нет скользящей панели, то я могу сообщить вам секрет этого камина, даже не обследуя его.
— Секрет?
— Вы помните, какая комната соседствует с этой со стороны камина?
— Комната Луизы Кэмпион, где произошло убийство.
— Вот именно. А вы помните, что находится по другую сторону этого камина в комнате мисс Кэмпион?
Челюсть инспектора отвисла.
— Еще один камин! — воскликнул он. — Другой очаг прямо позади этого!
Наклонившись, Тамм пробрался под каминной полкой к задней стене очага. Когда он выпрямился, его голова и плечи исчезли из поля зрения. Лейн слышал тяжелое дыхание инспектора и царапанье его руки.
— Вы правы! — крикнул Тамм. — У обоих каминов один дымоход! Кирпичная стена оканчивается футах в шести от пола!
Друри Лейн облегченно вздохнул. Ему не пришлось даже пачкать одежду.
Уныния инспектора как не бывало. Он хлопал Лейна по спине, усмехался во всю ширь своей безобразной физиономии, выкрикивал приказы подчиненным, столкнул Пинкуссона со стула и угостил пожарного сигарой. Его глаза возбужденно сверкали.
Секрет камина был сама простота. Оба очага — в лаборатории и в комнате Луизы Кэмпион — располагались «спиной» друг другу, с двух сторон одной стены. Они имели не только общий дымоход, но и только одну плотную перегородку из огнеупорного кирпича высотой около шести футов, чей верх оставался невидимым в обеих комнатах, так как полки каминов находились всего в пяти футах от пола. Выше перегородок находился общий дымоход, через который дым в обоих каминах поднимался к трубе.
— Все ясно, — бодро заявил инспектор. — Кто угодно мог проникнуть в лабораторию в любое время, либо из комнаты смерти, перебравшись через перегородку, либо с крыши, используя опоры для рук и ног в дымоходе. Прошлой ночью поджигатель, очевидно, прошел через комнату Луизы. Неудивительно, что Мошер не видел никого входящего в лабораторию из коридора, а другой детектив — влезающего через трубу на крыше.
— Верно, — согласился Лейн. — И ваш визитер удалился таким же путем. Но каким образом таинственный поджигатель смог войти в комнату мисс Кэмпион, чтобы пробраться через камин в лабораторию? Ведь Мошер всю ночь наблюдал и за той дверью.
Лицо Тамма вытянулось.
— Об этом я не подумал… Ну конечно! Через карниз или по пожарной лестнице!
Подойдя к разбитым окнам, они выглянули наружу. Двухфутовый карниз тянулся вдоль окон с задней стороны всего спального этажа, давая возможность проникнуть в любую комнату со стороны сада. Две длинные и узкие пожарные лестницы имели площадки у спального этажа, одна из которых обеспечивала выход из лаборатории и детской, а другая — из комнаты смерти и комнаты мисс Смит. Лестницы тянулись мимо окон с чердачного этажа в сад. Лейн посмотрел на Тамма, и оба кивнули.
Двое мужчин перешли из лаборатории в комнату смерти. Они проверили окна, которые были не заперты и легко поднимались. Вернувшись в лабораторию, Лейн опустился на стул и со вздохом закинул ногу на ногу.
— Все достаточно очевидно. Практически любой мог проникнуть в лабораторию прошлой ночью, зная секрет каминов с общим дымоходом.
Тамм кивнул без особого энтузиазма.
— Вы расспросили обитателей дома об их передвижениях?
— Да, но что толку? Вы же не думаете, что поджигатель выдаст себя. — Инспектор яростно жевал украденную сигару. — Любой на чердачном этаже мог это сделать, что бы они ни говорили. А что касается спального этажа, то, за исключением Джилл и Барбары Хэттер, все имели доступ к карнизу и пожарным лестницам. Хотя спальня Конрада и его жены находится в передней стороне этажа, любой из них мог выбраться на карниз или на лестницу, пройдя через детскую мимо спящих мальчишек. При этом им было бы незачем выходить в коридор, где дежурил Мошер, так как в их спальне и детской общая ванная.
— Ну а что говорят они сами?
— Они не могут подтвердить алиби друг друга. Конрад заявляет, что пошел наверх около половины двенадцатого. Это верно — я сам видел, как он выходил из библиотеки в это время, а Мошер видел его входящим в спальню. По словам Конрада, он сразу лег. Марта Хэттер весь вечер провела в своей комнате, но говорит, что заснула и не слышала, как пришел муж.
— А обе мисс Хэттер?
— Они вне подозрений, так как не могли выбраться ни на карниз, ни на пожарные лестницы.
— И все-таки что они говорят?
— Джилл бродила по саду и вернулась в свою комнату около часу ночи — Мошер это подтверждает. Барбара пошла к себе около одиннадцати. Ни одну из них не видели покидающей свою комнату… Мошер вообще не заметил никакой подозрительной деятельности — никто не открывал дверь и не выходил из спальни. Память у него хорошая — я сам его тренировал.
— Конечно, — заметил Лейн, — мы можем ошибаться. Пожар мог начаться от спонтанного возгорания.
— Хотел бы я в это поверить, — мрачно отозвался Тамм. — Но эксперты из пожарного департамента обследовали лабораторию и пришли к выводу, что имел место поджог. Да, сэр. Кто-то чиркнул спичками и зажег что-то между кроватью и рабочим столом возле окон. Спички нашли — вполне обычные, как на кухне внизу.
— А взрыв?
— Это тоже не было несчастным случаем. Химики обнаружили на одном из рабочих столов осколки бутылки, где находился бисульфид углерода — вещество, которое взрывается от перегрева. Конечно, ее мог оставить там Йорк Хэттер — но я не помню бутылок на столах. А вы?
— Тоже не помню. Бутылку взяли с одной из полок?
— Да. На одном из осколков сохранился кусочек этикетки.
— В таком случае Йорк Хэттер не мог оставить бутылку на столе — я помню, что на полках не было ни одного пустого места. Нет, кто-то намеренно снял бутылку с полки и поставил ее на стол, зная, что при пожаре она взорвется.
— Это уже что-то, — промолвил Тамм. — По крайней мере, наш противник начал действовать в открытую. Давайте спустимся, мистер Лейн… У меня появилась идея.
Они спустились на первый этаж, и инспектор послал за миссис Арбакл. Кухарка заметно утратила свою воинственность. Казалось, пожар выжег изрядное количество крахмала в ее чопорном облачении.
— Вы звали меня, мистер Тамм? — неуверенно спросила она.
— Да. Кто в доме занимается стиркой?
— Стиркой? Я. Каждую неделю я увязываю белье в тюки и отправляю их в прачечную на Восьмой улице.
— Отлично! Теперь слушайте внимательно. Помните ли вы, чтобы чье-нибудь белье последние несколько месяцев было особенно грязным? Испачканным сажей, угольной пылью, может быть, рваным?
— Позвольте поздравить вас, инспектор, — сказал Лейн. — Вдохновенная мысль!
— Спасибо! — сухо отозвался Тамм. — Они меня иногда посещают — особенно когда вас нет рядом. Вы лишаете меня вдохновения… Ну, миссис Арбакл?
— Нет, сэр, не припоминаю, — испуганно ответила женщина.
— Странно, — пробормотал Тамм.
— Может быть, и нет, — заметил Лейн. — Давно не разводили огонь в каминах наверху, миссис Арбакл?
— Не знаю. Я вообще об этом не слышала. — Тамм подозвал детектива.
— Приведите сюда сиделку.
Мисс Смит была в саду, заботясь о своей расстроенной подопечной. Она вошла, нервно улыбаясь.
— Миссис Хэттер никогда не пользовалась своим камином, — ответила мисс Смит. — По крайней мере, с тех пор, как я здесь. Насколько я знаю, мистер Хэттер тоже не использовал камин.
— Удача для нее, — мрачно буркнул инспектор. — Таким образом на ее одежду не попала угольная пыль, а если и попала, то не в таком количестве, чтобы привлечь внимание… Что вы уставились, мисс Смит? Это все!
Сиделка быстро удалилась, тряся полной грудью, как корова выменем.
— Вы постоянно отзываетесь о нашем противнике в женском роде, — сказал Лейн. — Вас не удивляет, что женщина могла спускаться по дымоходу или перелезать через шестифутовую кирпичную стенку?
— Я и сам не знаю, что меня удивляет, а что нет, мистер Лейн, — в отчаянии ответил Тамм. — Мне казалось, мы сможем выйти на чей-нибудь след с помощью испачканного белья. Это не сработало.
— Но вы не ответили на мой вопрос, инспектор, — улыбнулся Лейн.
— Значит, это был сообщник-мужчина! Откуда мне знать? Но сейчас меня беспокоит другое. — Его усталый взгляд стал хитрым. — Зачем вообще было устраивать пожар? Вы об этом думали, мистер Лейн?
— Если бы мы знали это, мой дорогой инспектор, то, вероятно, знали бы все. Эта проблема не дает мне покоя с тех пор, как вы позвонили в «Гамлет».
— Ну и что вы о ней думаете?
— Вот что. — Лейн поднялся и начал взад-вперед ходить по библиотеке. — Был ли пожар спланирован с целью уничтожить что-то в лаборатории? Но лабораторию уже обыскала полиция, и поджигатель должен был знать об этом. Не упустили ли мы этот предмет при вчерашнем обследовании? Не был ли он слишком большим, чтобы поджигатель мог забрать его с собой? — Актер пожал плечами. — Признаю, что на этот счет я в полном тумане. Но ни одна из упомянутых мною возможностей не кажется мне правдоподобной.
— Звучит сомнительно, — согласился инспектор. — Может, это был обманный ход, а, мистер Лейн?
— Но зачем? — воскликнул актер. — Если это был обманный ход, то с целью отвлечь внимание от чего-то еще, что должно было произойти, —
Тамм задумчиво посасывал нижнюю губу, а Лейн продолжал мерить шагами комнату.
— Нашел! — воскликнул инспектор, вскакивая на ноги. — Пожар и взрыв задумали с целью скрыть кражу еще одного яда!
— Не возбуждайтесь, инспектор, — устало произнес Лейн. — Я уже думал об этой возможности и отверг ее. С какой стати отравителю опасаться, что полиция инвентаризирует мельчайшие дозы химикалий в лаборатории? Бутылку с ядом могли украсть прошлой ночью, и никто бы этого не заметил. В пожаре и взрыве не было бы никакой надобности. Кроме того, отравитель неоднократно посещал лабораторию, судя по многочисленным следам ног в пыли. Если он обладал даром предвидения — а он должен был им обладать, ибо эти преступления во многих отношениях сверхъестественны, — то запасся бы нужным количеством яда, покуда имел неограниченный доступ в лабораторию, а не стал бы рисковать, когда комната находилась под наблюдением… Нет, инспектор, дело в чем-то другом, и это «другое» преступает границы здравого смысла. — Актер сделал паузу и медленно добавил: — Иногда мне кажется, что в этом не было вообще никакого смысла.
— Бред, — кивнул Тамм. — Вот что случается, когда расследуешь преступление, где все подозреваемые — чокнутые. Смысл! Мотив! Логика! Тьфу! — Он махнул рукой. — Мне почти хочется, чтобы комиссар забрал у меня это дело.
Они вышли в коридор, и Лейн взял шляпу и трость у Джорджа Арбакла, который подал их ему с жалкой угодливостью, напоминающей недавнее поведение его жены.
— Прежде чем я уйду, инспектор, — заговорил Лейн, когда они задержались в прихожей, — хочу предупредить вас о возможности еще одной попытки отравления.
Тамм кивнул:
— Я об этом думал.
— В конце концов, мы имеем дело с отравителем, которого дважды постигла неудача. Мы должны ожидать и предотвратить третью попытку.
— Я вызову кого-нибудь из офиса дока Шиллинга проверять еду и питье, прежде чем их будут подавать, — сказал Тамм. — Для такой работы Шиллинг обычно использует смышленого молодого врача — доктора Дабина. От него ничего не ускользнет. Поставлю его дежурить в кухне. — Он протянул руку. — До свидания, мистер Лейн.
Актер пожал руку Тамму.
— До свидания, инспектор.
Лейн подошел к двери, но вернулся. Некоторое время он и Тамм молча смотрели друг на друга.
— Думаю, инспектор, — заговорил наконец актер, — я должен сообщить вам и мистеру Бруно мои взгляды на определенные аспекты дела…
— Да? — энергично отозвался Тамм, сразу оживившись.
Но Лейн покачал головой:
— Лучше всего это сделать завтра, после оглашения завещания. Желаю удачи! — Повернувшись на каблуках, он вышел из дома.
Если бы инспектор Тамм был психологом или не был столь озабочен, Безумные Хэттеры в тот день могли бы явиться любопытным объектом для изучения. Так как им было запрещено покидать дом, они слонялись по нему, как потерянные, подбирая и кладя на место вещи, и по возможности избегая друг друга. Джилл и Конрад весь день цапались по малейшему поводу. Марта держала детей при себе, ругая и шлепая их, вздрагивая при виде Конрада и бросая на его бледное напряженное лицо такие свирепые взгляды, что даже мальчики замечали это и задавали вопросы.
Инспектор становился все более раздражительным при мысли о полной бесперспективности всех имеющихся зацепок. Ему не давало покоя чувство, что в голове у Друри Лейна имеются какие-то конкретные идеи. Однако актер казался нерешительным и встревоженным. Инспектор не мог этого понять. Дважды во второй половине дня он порывался звонить в «Гамлет» и каждый раз в последний момент убирал руку с телефона, сознавая, что ему не о чем спрашивать и нечего сказать.
Постепенно его воображением завладел дымоход, и он забыл о Лейне. Инспектор поднялся в лабораторию и лично измерил кирпичную перегородку, убедившись, что взрослый мужчина мог перелезть через нее без усилий… Даже его могучие плечи легко пролезали в дымоход. Он выполз назад в лабораторию и велел Пинкуссону собрать все семейство.
Хэттеры приходили один за другим, почти не проявляя интереса к продолжению расследования. Быстрота событий и шок, вызванный пожаром, притупили их способность удивляться. Когда все собрались, инспектор начал задавать вопросы, цели которых никто явно не понимал. Они отвечали машинально. Перейдя к каминам, но ловко избегая упоминать о существовании прохода, он убедился, что либо преступник — замечательный актер, либо все говорят правду. Тамм надеялся запутать кого-то в паутине лжи, но, закончив опрос, не узнал почти ничего нового.
Отпустив семейство, Тамм плюхнулся в кресло и стал размышлять о своих ошибках.
— Инспектор.
Подняв взгляд, он увидел перед собой воспитателя Перри.
— Что вам нужно, мистер? — проворчал Тамм.
— Разрешение взять выходной, — быстро ответил Перри. — Понимаете, инспектор, воскресенье у меня обычно свободный день, но так как мне не позволили покинуть дом, а я нуждаюсь в свежем воздухе…
Он неловко переминался с ноги на ногу, но в его глубоких глазах мелькали гневные искры, и сердитый ответ замер на устах Тамма.
— Сожалею, Перри, — отозвался инспектор куда более любезно, чем намеревался, — но это невозможно. Пока мы не доберемся до сути дела, всем придется оставаться вблизи дома.
Искры погасли, плечи поникли, и Перри молча вышел из библиотеки в коридор, а оттуда в сад. При виде пасмурного неба он заколебался, но, заметив Барбару Хэттер, сидящую с книгой под большим зонтиком, быстро зашагал по траве…
День тянулся удручающе медленно. В отсутствии событий ощущалось нечто неестественное, внушающее чувство безнадежности и одновременно неизбежности, словно все было спланировано заранее и приближалось к неотвратимой кульминации. Но к какой именно?
Во второй половине дня пришел капитан Триветт и поднялся по лестнице нанести ежедневный визит Луизе, отдыхающей в комнате мисс Смит. Полицейский доложил о приходе адвоката Бигелоу, очевидно навещающего Джилл Хэттер. Гормли не появлялся.
В четыре часа, когда Тамм грыз ногти в библиотеке, туда быстро вошел один из его наиболее надежных людей. Инспектор сразу оживился. Пошептавшись с подчиненным, он вскочил на ноги, велел детективу стоять у подножия лестницы и поднялся на чердачный этаж.
Тамм знал дорогу. Две двери сзади вели в спальни служанки Вирджинии и Эдгара Перри. Комната в северо-восточном углу пустовала, а через ванную оттуда можно было пройти в кладовую в юго-восточном углу. Главной комнатой на южной стороне была большая кладовая с примыкающей к ней ванной, в дни викторианской славы дома Хэттеров служившая спальней для гостей. Всю западную сторону этажа занимали Арбаклы.
Инспектор без колебаний пересек коридор и повернул дверную ручку спальни Эдгара Перри. Она была не заперта, и Тамм быстро вошел, закрыв за собой дверь и подбежав к одному из окон, выходящих в сад. Перри сидел под зонтиком, оживленно беседуя с Барбарой. Инспектор с удовлетворением приступил к работе.
Комната была аккуратной, как и ее обитатель. Высокая кровать, стол с ящиками, ковер, стул и большой книжный шкаф составляли ее обстановку. Все находилось на своем месте.
Инспектор Тамм тщательно и методично начал обыскивать комнату. Особенно его интересовало содержимое ящиков стола Перри, но там не оказалось ничего существенного, и он занялся маленьким стенным шкафом, без зазрения совести роясь в карманах каждого предмета одежды. Потом инспектор поднял ковер и матрас кровати, затем начал перелистывать страницы книг, одновременно обследуя пространства между томами. Результат обыска нулевой.
Вернув каждый предмет на прежнее место, Тамм снова подошел к окну. Перри по-прежнему был поглощен разговором с Барбарой. Под деревом сидела Джилл Хэттер, строя глазки Честеру Бигелоу.
Спустившись, инспектор прошел в сад через заднюю часть дома. В небе слышались раскаты грома, а по зонтику начал барабанить дождь, но ни Барбара, ни Перри, казалось, не замечали этого. Однако Бигелоу и Джилл, прекратив беседу при виде Тамма, воспользовались дождем в качестве предлога для возвращения в дом. Проходя мимо инспектора, Бигелоу нервно кивнул, а Джилл бросила на него сердитый взгляд.
Заложив руки за спину и благодушно усмехаясь грозовому небу, Тамм направился по траве к зонтику.
— Но, мой дорогой мистер Перри… — говорила Барбара своим глубоким голосом.
— Я настаиваю, что метафизике нет места в поэзии, — заявил Перри, хлопая по черному переплету тонкой книги на садовом столике между ними. Тамм разглядел название, «Неудачный концерт», и имя автора, «Барбара Хэттер». — О, ваши стихи прекрасны — в них есть изысканный поэтический лоск и богатое воображение…
— Лоск? — засмеялась Барбара. — Спасибо. По крайней мере, это честная критика. Приятно поговорить с кем-то, кто не льстит тебе.
Перри покраснел, как школьник, и какой-то момент не мог найти слов. Оба не замечали инспектора, разглядывающего их, стоя под дождем.
— Возьмем третью строфу вашей поэмы «Уранит», которая начинается со слов: «Горы нависали, как на фреске…»
— Прошу прощения, — заговорил инспектор Тамм.
Они обернулись, и Перри неуклюже поднялся, все еще держа руку на книге.
— Идет дождь, инспектор, — с улыбкой сказала Барбара. — Присоединяйтесь к нам под зонтиком.
— Пожалуй, я пойду, — промямлил Перри.
— Не торопитесь, мистер Перри, — усмехнулся инспектор, опускаясь на стул. — Я как раз хотел поговорить с вами.
— Тогда пойду я, — заявила Барбара.
— В этом нет надобности, — любезно отозвался Тамм. — Это всего лишь мелочь — исключительно для проформы. Садитесь, Перри. Ужасная погода, верно?
Свет поэзии, озарявший лицо воспитателя, сразу погас. Перри весь напрягся. Он выглядел внезапно постаревшим, и Барбара старалась не смотреть на него. Под зонтом стало темно и сыро.
— Речь идет о вашем бывшем работодателе, — продолжал инспектор тем же добродушным тоном.
— Да? — хрипло отозвался Перри.
— Насколько хорошо вы знали Джеймса Лиггетта, который дал вам письменную рекомендацию?
— Насколько хорошо?.. — Воспитатель запнулся. — Ну… насколько можно ожидать… учитывая обстоятельства.
— Понятно. — Тамм улыбнулся. — Это был глупый вопрос. Сколько времени вы работали на него, обучая его детей?
Перри конвульсивно вздрогнул и застыл на стуле, как неопытный всадник.
— Вижу, вы узнали… — с трудом вымолвил он.
— Конечно, узнали, — кивнул Тамм, продолжая улыбаться. — Бесполезно пытаться что-либо скрыть от полиции, Перри. Было детской игрой выяснить, что никакой Джеймс Лиггетт никогда не проживал по адресу на Парк-авеню, упомянутому в вашей рекомендации. Мне даже обидно, что вы думали, будто меня можно одурачить такой уловкой…
— Ради бога, перестаньте! — крикнул Перри. — Хотите меня арестовать? Так сделайте это и не мучайте меня больше!
Усмешка исчезла с губ инспектора. Он выпрямился на стуле:
— Выкладывайте, Перри. Мне нужна правда.
Барбара Хэттер не мигая уставилась на обложку своей книги.
— Хорошо, — устало сказал воспитатель. — Я знаю, что поступил глупо. Мне не повезло, что я оказался замешанным в расследовании убийства. Да, инспектор, я подделал рекомендацию.
— Мы, — поправила Барбара.
Перри подскочил, словно не веря своим ушам. Инспектор прищурился:
— Что вы имеете в виду, мисс Хэттер? При сложившихся обстоятельствах это серьезное правонарушение.
— Я имею в виду то, что сказала, — ответила Барбара. — Я знала мистера Перри до того, как он пришел сюда. Он очень нуждался в работе и… отказывался от финансовой помощи. Зная своего брата Конрада, я убедила его подделать рекомендацию. Это моя вина.
— Хм! — задумчиво произнес инспектор, качая головой, как Кролик. — Понимаю. Вам повезло с таким преданным другом, мистер Перри.
Воспитатель, белый, как платье Барбары, нервно дергал отворот пиджака.
— Значит, у вас нет подлинных рекомендаций?
Перри прочистил пересохшее горло.
— Я… среди моих знакомых нет известных людей… Мне нужна была работа, инспектор… Жалованье было щедрым, к тому же возможность находиться рядом с мисс Хэттер, чья поэзия всегда, меня вдохновляла… Одним словом, уловка сработала.
Тамм переводил взгляд со смущенного Перри на Барбару.
— О'кей, — вздохнул он. — Если у вас не было надежных рекомендаций, Перри, то кто может поручиться за вас?
Барбара неожиданно поднялась.
— Разве моего поручительства не достаточно, инспектор Тамм? — Ее зеленые глаза стали ледяными.
— Разумеется, мисс Хэттер. Но я должен делать свою работу. Итак?
Перри теребил книгу.
— По правде говоря, я раньше никогда не работал воспитателем, поэтому не имею никаких профессиональных рекомендаций.
— Интересно, — промолвил инспектор. — А как насчет личных рекомендаций — помимо мисс Хэттер?
— Я никто, — пробормотал Перри. — У меня нет друзей.
— Вы странный тип, Перри, — усмехнулся Тамм. — Прожить столько лет и не иметь двух человек, которые могли бы за вас поручиться! Это напоминает мне историю с парнем, который обратился в бюро натурализации за документами о гражданстве после пяти лет проживания в США. Когда ему сказали, что необходимо свидетельство двух американских граждан, он ответил, что у него нет таких знакомых. Судья отказал ему в просьбе, заявив, что раз он мог прожить в этой стране пять лет… — Тамм печально покачал головой. — Ладно, не буду вас утомлять. Какой колледж вы посещали, мистер Перри? Из какой вы семьи? Откуда родом? Сколько времени прожили в Нью-Йорке?
— По-моему, вы занимаетесь ерундой, инспектор Тамм, — холодно сказала Барбара Хэттер. — Мистер Перри не совершил никакого преступления. А если совершил, почему вы не предъявляете ему обвинение? Я запрещаю вам отвечать, мистер Перри. Это зашло слишком далеко! — Выбравшись из-под зонта, она взяла воспитателя за руку и, не обращая внимания на дождь, повела его по лужайке к дому. Перри шел как во сне. Никто из них не оборачивался.
Инспектор долго курил под дождем, глядя на дверь, за которой скрылись поэтесса и Перри. В его глазах светилась злорадная усмешка. Потом он вернулся в дом и позвал детектива.
Во вторник, 7 июня, у нью-йоркских газетчиков был насыщенный день по случаю двух важных событий — похорон убитой Эмили Хэттер и оглашения завещания.
Тело миссис Хэттер отправили из морга в похоронное бюро и набальзамировали перед проводами к месту окончательного успокоения. Все это происходило с вечера понедельника до утра вторника, и к половине одиннадцатого процессия отправилась на лонг-айлендское кладбище. Хэттеры, как и следовало ожидать, выглядели не слишком впечатленными торжественностью процедуры — их нетрадиционные взгляды на жизнь и смерть предотвращали слезы и прочие внешние проявления скорби. За исключением Барбары, все подозревали друг друга и молчали всю дорогу до Лонг-Айленда. Детям, которые не пожелали оставаться дома, это казалось чем-то вроде пикника — матери приходилось постоянно одергивать их, поэтому, когда группа добралась до кладбища, Марта была усталой, разгоряченной и раздраженной.
Мистер Друри Лейн присутствовал на церемонии по своим причинам. Он сосредоточил внимание на Хэттерах, предоставив задачу удержания крепости инспектору и окружному прокурору, оставшимся в доме. Актер был молчаливым наблюдателем, поглощенным самими Хэттерами, их историей, привычками, поведением, жестами, разговорами и взаимоотношениями.
Группа репортеров следовала за процессией до самого кладбища. Щелкали камеры, строчили карандаши, потные молодые люди предпринимали героические усилия пробиться к семейству, окруженному полицейским кордоном с того момента, как они прошли в ворота кладбища, и до того, как они добрались до красной ямы, где предстояло упокоиться останкам миссис Хэттер. Конрад Хэттер, пьяный и назойливый, переходил от одной группы к другой, приставая ко всем по очереди, покуда Барбара не взяла его за руку и не отвела в сторону.
Это была странная церемония. Избранный круг интеллигенции, друзей и знакомых поэтессы прибыл выразить уважение не столько памяти мертвой женщины, сколько горю живой. Могилу окружали люди, известные в мире искусства.
Джилл Хэттер представляла разношерстная толпа молодых и пожилых джентльменов, подобающе одетых и более стремящихся поймать взгляд Джилл или пожать ей руку, чем наблюдать за похоронным церемониалом.
Для прессы, как уже говорилось, это был знаменательный день. Игнорируя Эдгара Перри, Арбаклов и служанку, корреспонденты фотографировали Луизу Кэмпион и ее сиделку, мисс Смит. Некоторые репортеры женского пола писали о «трагической пустоте» лица Луизы, о «слезах, которые потекли по ее щекам, когда комья земли начали стучать о гроб матери, как будто она могла их слышать, и каждый стук отзывался в ее сердце».
Мистер Друри Лейн подмечал все с сочувствием и пристальным вниманием на лице, словно врач, прослушивающий пациента.
Вся компания последовала за Хэттерами назад в город. В семейных автомобилях росло нервное напряжение, не имеющее ничего общего с недавними похоронами. Честер Бигелоу все утро держался таинственно. Конрад с пьяной настойчивостью пытался что-нибудь из него вытянуть, но Бигелоу только качал головой.
— До оглашения завещания я ничего не могу сообщить, мистер Хэттер.
Джон Гормли, партнер Конрада, грубо оттащил его в сторону.
Капитан Триветт, одетый в черное, вышел из машины перед домом Хэттеров, помог Луизе сойти на тротуар, пожал ей руку и, повернувшись, зашагал к своему дому. Честер Бигелоу крикнул ему вслед, чтобы он остался, и старик снова подошел к Луизе. Гормли остался без приглашения — его взгляд упорно следовал за Джилл.
Через полчаса после возвращения молодой ассистент адвоката позвал всех в библиотеку. Лейн, стоя рядом с инспектором Таммом и Бруно, внимательно наблюдал за собирающимся кланом. Детей отправили играть в сад под присмотром одного из детективов, освободив тем самым Марту Хэттер, которая сидела неподвижно, положив руки на колени. Мисс Смит с панелью и алфавитом Брайля наготове стояла возле стула Луизы Кэмпион.
Внешне Хэттеры — высокие и крепкие — выглядели достаточно внушительно; Марта, в которой не текла кровь Хэттеров, и Луиза были ниже остальных и приблизительно одного роста. Нескрываемое нетерпение Джилл и Конрада как можно скорее услышать завещание убитой матери резко контрастировало с подавленностью Марты и обликом Луизы, выражением лица походившей на живой труп.
— Пожалуйста, не прерывайте меня, — быстро начал Бигелоу. — Завещание в некоторых отношениях весьма странное, но я прошу не делать комментариев до окончания чтения. Для начала объясню, что все условия основаны на приблизительно установленном размере состояния — миллионе долларов после уплаты долгов. В действительности состояние превышает миллион, но приблизительная сумма необходима с целью упростить распределение наследства, как будет ясно в дальнейшем. — Взяв у ассистента пространный документ, он расправил плечи и начал громко читать вслух завещание Эмили Хэттер.
С первой же фразы завещание приобрело зловещий оттенок. Подтвердив, что она пребывает в здравом уме, миссис Хэттер заявляла, что ее главная цель — гарантировать уход за Луизой Кэмпион после смерти завещательницы, если упомянутая Луиза будет жива во время оглашения документа.
Барбаре Хэттер, как старшему ребенку Эмили и Йорка Хэттер, предлагалось принять ответственность за будущую заботу о беспомощной женщине. Если Барбара письменно выразит согласие обеспечивать физическое, душевное и моральное благосостояние Луизы до конца дней, состояние распределяется следующим образом: Луиза, Барбара и Конрад получают по триста тысяч долларов (наследство Луизы остается под опекой Барбары), а Джилл — сто тысяч.
После смерти Луизы ее состояние, находящееся под опекой, должно быть поровну распределено между троими детьми Хэттеров — по сто тысяч каждому. Это ни в коей мере не затрагивает первоначальное наследство Барбары, Конрада или Джилл.
Бигелоу сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а Джилл сердито крикнула:
— Как вам это нравится! Почему я получаю меньше?..
— Пожалуйста, не прерывайте, мисс Хэттер, — с достоинством остановил ее адвокат. — Это ускорит дело.
Джилл фыркнула и откинулась назад, злобно озираясь, Бигелоу продолжал со вздохом облегчения.
Если Барбара откажется принять на себя ответственность за заботу о Луизе, говорилось далее, Конрад, как следующий по старшинству, получает привилегию взять это бремя на себя. В случае отказа Барбары и согласия Конрада распределение будет выглядеть так: Луиза, Конрад и Джилл получают по триста тысяч (опекуном наследства Луизы становится Конрад), а Барбара — пятьдесят тысяч.
Оставшиеся пятьдесят тысяч долларов следует использовать для создания учреждения, именуемого «Дом глухих, немых и слепых имени Луизы Кэмпион». Далее следовало подробное описание процедуры.
После смерти Луизы ее триста тысяч будут распределены между Конрадом и Джилл: Конрад получит двести тысяч, а Джилл — сто. Барбаре не достанется ничего.
Последовала долгая пауза, во время которой глаза всех устремились на поэтессу. Она расслабилась на своем стуле, глядя на Честера Бигелоу; выражение ее лица не изменилось. Конрад уставился на нее — его взгляд выдавал его мелкую душонку.
— Хорошая картинка для вас, — шепнул Бруно Лейну, который прочитал слова по губам и печально улыбнулся. — Чтение завещания всегда выявляет подлинную человеческую натуру. Посмотрите на Хэттера — в его глазах убийство. Что бы ни случилось дальше, мистер Лейн, я уверен, что без драки не обойдется. Завещание совершенно безумное.
Бигелоу продолжал, облизнув губы. Если Конрад в свою очередь откажется принять ответственность за заботу о Луизе, состояние распределится так: Барбара и Конрад получат по пятьдесят тысяч, Джилл — сто, «Дом глухих, немых и слепых имени Луизы Кэмпион» — двести пятьдесят, а сама Луиза — пятьсот.
Послышались возгласы. Пятьсот тысяч долларов! Все кидали беглые взгляды на потенциальную наследницу этого состояния, но видели всего лишь маленькую пухлую женщину, безмятежно взирающую на стену.
Голос Бигелоу вернул их к действительности.
— «…Сумма в пятьсот тысяч долларов будет оставлена Луизе под опекой капитана Илая Триветта, который, я знаю, охотно примет ответственность за заботу о моей несчастной дочери Луизе Кэмпион. В случае, если Барбара и Конрад откажутся от такой ответственности, я завещаю вышеупомянутому капитану Триветту сумму в пятьдесят тысяч долларов за его хлопоты, если он согласится заботиться о Луизе. Моей дочери Джилл выбор не предоставляется.
В этом последнем случае, — продолжал адвокат, — после смерти Луизы сумма в сто тысяч долларов из ее полумиллиона отойдет Джилл в качестве дополнительного наследства, а оставшиеся четыреста тысяч должны быть прибавлены к двумстам пятидесяти тысячам, оставленным на учреждение «Дома»…»
Молчание было настолько напряженным, что Бигелоу продолжил слегка дрожащим голосом, не отрывая глаз от документа.
Мистеру и миссис Джордж Арбакл и мисс Энджеле Смит, сиделке, независимо от обстоятельств, завещаются суммы в две с половиной тысячи долларов в благодарность за преданную службу. Если мисс Энджела Смит согласится остаться сиделкой и компаньонкой Луизы Кэмпион после кончины завещательницы, следует установить фонд, из которого она будет получать семьдесят пять долларов в неделю во время продолжения службы. Наконец, служанке Вирджинии завещается сумма в пятьсот долларов…
Бигелоу положил документ и сел. Его ассистент быстро поднялся и раздал наследникам копии завещания.
Несколько минут все молчали. Конрад Хэттер вертел документ в руках, уставясь мутными глазами на отпечатанные строчки. Хорошенькие губки Джилл кривились в злобной гримасе, а красивые глаза исподтишка косились на Луизу Кэмпион. Мисс Смит придвинулась ближе к своей подопечной.
Внезапно у Конрада вырвался яростный вопль. Вскочив со стула, он швырнул завещание на пол и шагнул к Честеру Бигелоу с таким угрожающим видом, что адвокат резко поднялся со стула. Тамм подошел к Конраду и схватил его за руку гранитными пальцами.
— Держите себя в руках, болван! — рявкнул он.
Красное лицо Конрада стало розовым, затем серым, а взгляд — осмысленным. Повернувшись к Барбаре, он прошептал:
— Что ты собираешься с этим… с ней делать, а, Бэбс?
Все облегченно вздохнули. Барбара молча поднялась, прошла мимо брата, как будто его не существовало вовсе, склонилась над стулом Луизы, потрепала ее по щеке, после чего, попросив извинения, удалилась. Конрад тупо смотрел ей вслед.
Затем пришла очередь Джилл.
— Нас оставили ни с чем! — взвизгнула она. — Черт бы побрал душу нашей матери! — Одним прыжком Джилл оказалась возле стула Луизы. — И тебя заодно, бревно ты бессловесное! — добавила она и выбежала из библиотеки.
Марта смотрела на Хэттеров с молчаливым презрением. Мисс Смит нервно манипулировала алфавитом Брайля, передавая Луизе условия завещания.
Когда в комнате остались только Бигелоу и его ассистент, окружной прокурор Бруно спросил у Лейна:
— Ну и что вы теперь о них думаете?
— Они не только безумны, но и злобны, мистер Бруно. Настолько злобны, что, как я подозреваю, это не их вина.
— Что вы имеете в виду?
— То, что зло у них в крови. Это врожденный наследственный порок. Корнем зла, очевидно, являлась миссис Хэттер — об этом свидетельствует Луиза Кэмпион, самая несчастная жертва из всех.
— Жертва и одновременно победитель, — мрачно заметил Бруно. — Что бы ни случилось, она ничего не теряет. Кругленькая сумма досталась беспомощной калеке.
— Слишком кругленькая, — проворчал инспектор. — За ней придется наблюдать, как за монетным двором США.
Бигелоу возился с замком своего портфеля, а его ассистент хлопотал у стола.
— Мистер Бигелоу, как давно написано завещание? — спросил Лейн.
— Миссис Хэттер поручила мне составить для нее новое завещание на следующий день после находки в заливе тела Йорка Хэттера.
— А каковы были условия старого завещания?
— Йорк Хэттер получал все состояние с единственным условием, что он будет заботиться о Луизе Кэмпион до конца ее дней. После смерти Йорка Хэттера его состояние подлежало разделу согласно его же завещанию. — Бигелоу подобрал портфель. — В сравнении с новым завещанием это был простой документ. Миссис Хэттер выражала уверенность, что ее муж обеспечит будущее Луизы, если та его переживет.
— А семья знала условия первого завещания?
— Да. Миссис Хэттер также говорила мне, что, если Луиза умрет раньше ее, она намерена разделить состояние поровну между Барбарой, Джилл и Конрадом.
— Благодарю вас.
Со вздохом облегчения Бигелоу покинул библиотеку — ассистент тащился за ним, как щенок.
— Луиза, Луиза! — с раздражением произнес Тамм. — Вечно одна Луиза. Она центр этого урагана. Ее прикончат, если мы не будем вести дела осмотрительно.
— Каково ваше мнение об этом деле, мистер Лейн? — осведомился окружной прокурор. — По словам Тамма, вы сказали вчера, что хотите сегодня подать нам какие-то идеи.
Мистер Друри Лейн описал дугу ротанговой тростью.
— Хотел, — отозвался он; его лицо было серьезным и напряженным, — но сейчас предпочитаю этого не делать. Я не в состоянии здесь думать — атмосфера слишком беспокойная.
Инспектор невежливо фыркнул — его нервы были на пределе.
— Сожалею, инспектор. Я начинаю чувствовать как Гектор[108] в «Троиле и Крессиде» — «бездарно и глупо»[109], как говорил сам Шекспир — хотя не о своей неудачной пьесе. «Скромное сомненье есть мудрости маяк»[110], — говорит Гектор, и сегодня я склонен с ним согласиться. — Он вздохнул. — Я возвращаюсь в «Гамлет», чтобы постараться разрешить мои сомнения… Как долго вы намерены осаждать эту злосчастную Трою, инспектор?
— Пока не обзаведусь деревянным конем[111], — проворчал Тамм, неожиданно блеснув эрудицией. — Будь я проклят, если знаю, что делать. В мэрии начинают задавать вопросы. А я знаю лишь то, что у меня есть одна нить.
— В самом деле?
— Перри.
Лейн прищурился:
— Перри? Что именно?
— Пока ничего. Но вероятно, скоро кое-что появится. Мистер Эдгар Перри — ставлю доллар, что это не его настоящее имя, — подделал рекомендации, чтобы устроиться сюда.
Лейн казался искренне расстроенным. Окружной прокурор склонился вперед.
— Мы можем задержать его на этом основании, Тамм, — сказал он.
— Не стоит спешить. Барбара Хэттер выступила в его защиту — заявила, что сама все подстроила, так как Конрад требовал надежных рекомендаций, а у Перри не было никаких. Чушь! Но нам приходится верить ей на слово. Самое интересное, что у него не было никаких рекомендаций, и он не желает говорить о своем прошлом.
— Поэтому вы наводите о нем справки, — медленно произнес Лейн. — Вполне разумно, инспектор. Очевидно, вы думаете, что мисс Хэттер знает о Перри не больше нашего.
— Верно, — усмехнулся Тамм. — Она славная девушка, но парень явно ей нравится, а девушки готовы на все, когда влюблены.
Окружной прокурор казался задумчивым.
— Значит, вы отвергли теории насчет Конрада?
Тамм пожал плечами:
— Отвергать нечего. Эти отпечатки ног на ковре пришлись уж слишком кстати — если только у него не было женщины-сообщника. А тут еще история с женской щекой… Короче говоря, я собираюсь заняться Перри. Думаю, завтра у меня появятся новости.
— Великолепно, инспектор. — Лейн застегивал парусиновый пиджак. — Может быть, вы нанесете визит в «Гамлет» завтра во второй половине дня? Расскажете мне все о деле Перри, и я…
— Больно далеко тащиться, — буркнул Тамм.
— Это всего лишь предложение, инспектор. Так вы приедете?
— Мы приедем, — быстро ответил Бруно.
— Отлично. Надеюсь, вы не ослабите бдительность, инспектор. Внимательно наблюдайте за домом, а особенно за лабораторией.
— В кухне дежурит эксперт по ядам, которого прислал док Шиллинг, — проворчал Тамм. — Иногда, мистер Лейн, мне кажется, что вы…
Но что бы ни собирался сказать инспектор под влиянием дурного настроения, цели это не достигло. Ибо мистер Друри Лейн улыбнулся, помахал рукой и вышел.
Тамм в отчаянии хрустнул костяшками пальцев. Было бесполезно обращаться к человеку, который становится глухим, как только поворачивается к вам спиной.
Среда выдалась ясной, но холодной. Округ Гудзон напоминал зимнее море — свист и вой ветра сквозь густую листву звучали поистине океанически. Деревья были июньскими, а воздух — ноябрьским.
Пассажиры полицейского автомобиля миновали крутой подъем, железный мост, гравиевую дорогу и садовую аллею в полном молчании. Ни окружному прокурору Бруно, ни инспектору Тамму не хотелось говорить. Старый Куоси с его гротескным горбом встретил их у дверей с железными засовами и проводил через главный холл с гигантской люстрой, рыцарями в латах и огромными масками Комедии и Трагедии к маленькому лифту, скрытому в дальней стене. После короткого подъема они шагнули в личные апартаменты мистера Друри Лейна.
Старый актер в коричневом вельветовом пиджаке стоял прямо, как штык, перед трепещущим пламенем камина. Даже при колеблющемся свете гости заметили беспокойство, запечатлевшееся на его лице. Друри Лейн выглядел изможденным и не похожим на себя, но приветствовал их с обычной вежливостью, дернул шнур звонка, велел маленькому Фальстафу подать кофе и ликеры, отослал Куоси, фыркающего как старый пес, и устроился у огня.
— Сначала выслушаем ваши новости, инспектор, если они есть.
— Есть, и немало. Мы расследовали прошлое Перри. Ни за что не догадаетесь, кто он и как его настоящее имя.
— Я не провидец, инспектор, — улыбнулся Лейн. — Надеюсь, он не пропавший дофин?[112]
— Кто-кто? Слушайте, мистер Лейн, это серьезно, — проворчал Тамм. — Настоящее имя Эдгара Перри — Эдгар Кэмпион!
Какое-то мгновение Лейн оставался неподвижным.
— Эдгар Кэмпион, — повторил он наконец. — Неужели сын первого мужа миссис Хэттер?
— Да! Когда Эмили Хэттер вышла замуж за ныне покойного Тома Кэмпиона, у него был сын Эдгар от первого брака. Таким образом, Эдгар является единокровным братом Луизы Кэмпион — у них один отец, но разные матери.
— Хм!
— Мне непонятно, — сказал окружной прокурор, — почему Кэмпион или Перри должен был выдать себя за воспитателя и обосноваться в доме Хэттеров. Тамм говорит, что получить работу ему помогла Барбара Хэттер…
— Чепуха, — прервал инспектор. — Я знал это с самого начала. Барбара не была знакома с ним до его поступления на работу — я выяснил. Более того, она наверняка не знает, кто он на самом деле. Девушка влюблена в него!
— А миссис Хэттер знала, что Эдгар Перри — ее пасынок? — задумчиво спросил Лейн.
— Откуда она могла знать, если он сам ей не рассказал? Перри было всего шесть лет, когда его отец и Эмили развелись. Она не могла узнать его в сорокачетырехлетнем мужчине.
— Вы говорили с ним?
— Он держит язык за зубами, черт бы его побрал.
— Тамм поместил его под арест, — сказал Бруно.
Лейн весь напрягся, но затем расслабился и покачал головой:
— Это было опрометчиво, мой дорогой инспектор. На каком основании вы можете его задерживать?
— Вам это не по душе, а, мистер Лейн? — Тамм мрачно усмехнулся. — Не беспокойтесь об основаниях — я предъявил ему официальное обвинение. Он слишком перспективный подозреваемый, чтобы оставлять его на свободе.
— По-вашему, он убил миссис Хэттер? — сухо осведомился Лейн.
Инспектор пожал плечами:
— Может, да, а может, и нет. Вероятно, нет, потому что я не могу найти ни мотива, ни доказательств. Но он что-то знает, помяните мои слова. Человек просто так не скрывает свою личность, чтобы получить работу в доме, где потом происходит убийство.
— А как же быть с гладкой щекой, инспектор?
— Мы ведь никогда не исключали возможность сообщника, верно? Или глухонемая ошиблась.
— Ну-ну, — нетерпеливо сказал окружной прокурор. — Мы проделали долгое путешествие из города не для того, чтобы выслушивать ваше мнение, Тамм. Что у вас на уме, мистер Лейн?
Актер долго молчал. В течение паузы был вызван Фальстаф с подносом, и Тамм утопил часть дурного настроения в чашке горячего черного кофе.
— Я размышлял об этой проблеме, джентльмены, — заговорил Лейн, когда Фальстаф удалился, — с прошлого воскресенья, и результаты моих размышлений были весьма… скажем, обескураживающими.
— Что вы имеете в виду? — спросил Тамм.
— Некоторые моменты абсолютно ясны — как, к примеру, в деле Лонгстрита.
— Вы хотите сказать, что докопались до истины? — оживился Бруно.
— Нет-нет. — Лейн снова помолчал. — Не поймите меня превратно. Я далек от разгадки, потому что другие факты выглядят не только сомнительными, но и странными. — Его голос перешел почти в шепот. Поднявшись, он начал ходить по коврику у камина. — Не могу выразить вам, джентльмены, как я расстроен. Я начинаю сомневаться в том, о чем свидетельствуют четыре оставшихся у меня чувства.
Двое посетителей ошеломленно посмотрели друг на друга.
— Тем не менее, я принял решение. Я вижу две четкие нити и намерен ими заняться, поскольку этого еще не сделали.
— Что это за нити, которыми до сих пор не занимались? — раздраженно осведомился инспектор.
Лейн не улыбнулся и не прекратил ходьбу.
— Во-первых, запах ванили. Он меня озадачивает. У меня есть одна теория, и я собираюсь ее проверить. Если боги мне улыбнутся… — Актер пожал плечами. — Другую нить я пока предпочитаю не упоминать. Она выглядит невероятной и в то же время логичной… — Лейн быстро продолжал, не давая собеседникам шанса задать вопросы: — Скажите, инспектор, что вы в целом думаете об этом деле? Мы можем быть откровенны друг с другом, а обмен мнениями иногда достигает большего, чем независимые умозаключения.
— Кто бы говорил, — ухмыльнулся Тамм. — Кое-что для меня очевидно. Убийца проскользнул в спальню ночью с субботы на воскресенье, намереваясь отравить грушу, которую, как он знал, Луиза должна была съесть утром. Когда отравитель находился в комнате, миссис Хэттер проснулась, подняла шум, и он в панике ударил ее по голове, возможно не собираясь убивать, а всего лишь желая заткнуть ей рот. Думаю, смерть старой ведьмы была несчастным случаем. Бруно со мной согласен, и я не вижу причин в этом сомневаться.
— Иными словами, — пробормотал Друри Лейн, — вы и мистер Бруно считаете, что убийство миссис Хэттер не было преднамеренным, а произошло в силу непредвиденных обстоятельств?
— Верно, — кивнул Тамм.
— Я полностью согласен, — добавил Бруно.
— В таком случае, джентльмены, вы оба ошибаетесь.
— Что вы имеете в виду? — ошеломленно спросил Бруно.
— Вот что. Я не сомневаюсь, что убийство миссис Хэттер было преднамеренным, что убийца наметил ее в качестве жертвы, прежде чем шагнул в спальню, и что Луизу Кэмпион никогда не собирались отравлять!
Слушатели молча ожидали объяснений.
— Начнем с самой Луизы Кэмпион, — продолжал Лейн, садясь у камина и глотнув ликер. — Каковы внешние факты? Судя по шприцу и отравленной груше, сулема предназначалась для Луизы — она любила фрукты, в то время как миссис Хэттер не питала к ним особого пристрастия, а груши попросту ненавидела. Казалось бы, отравленная груша свидетельствует, что убийца намеренно выбрал плод, который, как он знал, съест Луиза, но никак не миссис Хэттер. Это указывает, что его целью было покушение на жизнь Луизы. Теорию подкрепляет то, что два месяца назад на нее уже покушались.
— Именно так мне и кажется, сэр, — сказал Тамм. — А если вы можете доказать обратное, то вы куда умнее меня.
— Могу, инспектор, — спокойно отозвался Лейн. — Пожалуйста, слушайте внимательно. Если убийца ожидал, что Луиза Кэмпион съест отравленную грушу, то вы оба правы. Но так ли это?
— Конечно так, — недоуменно ответил Бруно.
— Сожалею, что вынужден вам противоречить, но это не так по следующим причинам. Убийца, являлся он членом семьи или нет, был хорошо знаком с распорядком дома. Он знал, что Луиза ежедневно в половине третьего пьет эгног в столовой. Он знал секрет дымохода и каминов, связывающих лабораторию и спальню, очевидно неизвестный остальным. Он знал, где хранится мандолина. Он был знаком с лабораторией и содержимым шкафов. Следовательно, убийца располагал всеми сведениями, необходимыми для осуществления его плана. Но если так, он должен был знать, что Луиза весьма привередлива в еде и питье и, следовательно, не станет есть испорченный или перезрелый фрукт. Впрочем, его никто не стал бы есть, когда в той же вазе лежали такие же абсолютно свежие фрукты. Согласно анализу доктора Шиллинга, груша испортилась еще до того, как в нее ввели сулему. Таким образом, убийца намеренно отравил испорченную грушу. Вам этот факт не кажется странным, джентльмены?
Разумеется, вы можете возразить, что это была случайность — что в темной спальне убийца, сам того не зная, выбрал гнилую грушу. Это не вполне убедительно, так как испорченный плод легко определить на ощупь — пальцы скользнут по гнилой кожуре. Но если вы настаиваете на этой теории, я могу ее опровергнуть. Миссис Арбакл заявила, что положила в вазу только две груши перед ночью убийства, и мисс Смит в половине двенадцатого этой ночи видела в вазе лишь две груши, и обе были свежими и спелыми. Однако наутро после преступления мы обнаружили в вазе три груши. Вывод: третью, испорченную грушу подложил убийца. Это доказывает, что яд в испорченную грушу ввели намеренно, ее принес в спальню и отравил сам преступник.
Но зачем ему приносить на место преступления испорченный плод, зная, что намеченная жертва не станет его есть, поскольку в вазе лежат такие же свежие? Единственный возможный ответ: он вообще не желал, чтобы Луиза ела отравленную грушу, и я готов ручаться своей репутацией, что так оно и было!
Слушатели молчали.
— Иными словами, — продолжал Лейн, — вы оба не правы, предполагая, что убийца считал, будто Луиза Кэмпион съест отравленную грушу. Он знал, что она этого не сделает, и так как должен был знать, что миссис Хэттер вообще не ест груш, то весь инцидент с отравленным плодом следует рассматривать как уловку преступника с целью заставить полицию поверить, что намеченной жертвой была Луиза.
— Одну минуту, — прервал инспектор. — Если, как вы утверждаете, Луиза Кэмпион не стала бы есть гнилой фрукт, каким же образом убийца мог ожидать, что мнимая попытка отравления вообще будет обнаружена?
— Хороший вопрос, Тамм, — одобрил окружной прокурор.
— Потому что, каков бы ни был его мотив, — продолжал инспектор, — уловка была бы бесполезной, если бы кто-нибудь ее не обнаружил. Понимаете, о чем я?
— Понимаю, — спокойно ответил Лейн. — Толковое замечание, инспектор. Вы утверждаете, что, если бы полиция не обнаружила в груше яд, в отравлении не было бы никакого смысла, так как никто бы не подумал, что преступник пытался отравить Луизу, а именно такого эффекта он и добивался. Есть три способа, с помощью которых преступник мог рассчитывать, что попытка отравления станет известна полиции — при условии, что убийство миссис Хэттер было не преднамеренным, а случайным. Первый: оставить шприц в комнате, что он и сделал. Это должно было возбудить подозрение и повлечь за собой расследование, так как попытка отравления уже имела место два месяца тому назад. Возможная гипотеза, но более достоверно, что отравитель уронил шприц в панике. Второй способ: намеренно подложить в вазу третью, отравленную грушу, когда несколько человек знало, что их должно быть только две. Но это тоже маловероятно — лишнюю грушу могли вовсе не заметить. И третий способ — самый вероятный из трех: под каким-нибудь предлогом привлечь внимание к испорченной груше.
Тамм и Бруно кивнули.
Лейн покачал головой:
— Но если убийство миссис Хэттер не было случайным, если его спланировали таким образом, чтобы оно произошло одновременно с ложной попыткой отравления, то в этих трех способах не было никакой надобности. Ибо наш противник знал заранее, что отравленную грушу обнаружат, и мог позволить событиям развиваться естественным образом. Полиция сочла бы, что целью преступника было отравить Луизу и что миссис Хэттер погибла случайно, а убийца таким образом достиг бы своей подлинной цели — устранить миссис Хэттер и заставить полицию искать человека, у которого имелся мотив для убийства Луизы, сбросив со счета убийство старой леди.
— Будь я проклят, — пробормотал инспектор. — Уж слишком это умно, чтобы быть правдой.
— Но это правда, инспектор. Вспомните, что еще до того, как мы нашли на кровати шприц, вы заметили, что нужно произвести обыск, дабы убедиться, что ничего не было отравлено, работая на основании прецедента двухмесячной давности. Это доказывает, что убийца в точности предвидел реакцию полиции. Даже если бы мы не обнаружили шприц — который, я уверен, был оставлен случайно — и нашли бы только две груши, вы бы, по всей вероятности, придерживались версии об отравлении.
— Это верно, Тамм, — согласился окружной прокурор.
Лейн вытянул длинные ноги, глядя в огонь.
— Как же доказать, что убийство миссис Хэттер было спланировано заранее, а не совершено под влиянием момента? Один факт абсолютно очевиден. Мандолина, использованная как орудие убийства, хранилась не в спальне, а в стеклянной витрине в библиотеке, являясь табу для всех. Конрад Хэттер видел ее в витрине в половине второго ночи — за два с половиной часа до того, как она лишила жизни миссис Хэттер, — а вечером ее видели там и другие. Следовательно, убийца, проживал он в доме или нет, должен был специально зайти за ней перед визитом в спальню…
— Что вы имеете в виду? — прервал Бруно, сдвинув брови.
Лейн вздохнул:
— Если убийца — один из обитателей дома, он должен был спуститься за мандолиной со второго или с чердачного этажа. Если же нет… Он не мог войти в дом с нижнего этажа, так как все двери и окна были заперты, — значит, ему пришлось подняться по пожарной лестнице минимум до второго этажа или на крышу и проникнуть внутрь через дымоход. В любом случае поход вниз за мандолиной был необходим…
— А если, — возразил Бруно, — это был кто-то из обитателей дома, который подобрал мандолину по пути наверх? Ведь мы знаем, что кое-кто вернулся домой поздно.
— Даже если так, — улыбнулся Лейн, — разве это не означает план, заранее предусматривающий использование мандолины?
— О'кей, — кивнул Тамм. — Продолжайте.
— Следовательно, убийца принес мандолину в спальню с определенной целью. Какой могла быть эта цель, джентльмены? Давайте проанализируем возможности. Во-первых, старую мандолину могли принести в спальню с намерением использовать ее в качестве музыкального инструмента…
Инспектор фыркнул, а Бруно покачал головой.
— Это настолько нелепо, что даже не нуждается в обсуждении. Во-вторых, мандолину могли принести с целью оставить ложную улику, кого-то обвиняющую. Но кого? С мандолиной ассоциировалось только одно лицо — ее владелец, Йорк Хэттер. Но Йорк Хэттер мертв. Значит, наше второе предположение также ошибочно…
— Погодите, — медленно произнес Тамм. — Не так быстро. Нельзя исключить, что преступник не был уверен в смерти Йорка Хэттера или пытался внушить нам, что он не мертв, на основании не вполне удовлетворительного опознания тела. Что вы на это скажете?
— Скажу браво, инспектор, — усмехнулся Лейн. — Весьма изобретательная мысль. Но я уверен, что могу опровергнуть даже отдаленную ее вероятность. Со стороны убийцы это было бы глупой выходкой по двум причинам. Первая: могла бы полиция поверить, что Йорк Хэттер оставил столь очевидную улику против себя? Разумеется, нет — полиция сразу поняла бы, что это подтасовка. Вторая причина: зачем использовать такой причудливый предмет, как мандолина, который менее всего ассоциируется с пролитием крови? Полиция тем более догадалась бы, что его подбросили с целью навлечь подозрения на Хэттера. Нет, инспектор, убийца никак не мог преследовать подобную цель. Странное использование мандолины логически вытекало из его плана.
— Продолжайте, мистер Лейн. — Окружной прокурор метнул раздраженный взгляд на своего коллегу. — Что за нелепые мысли приходят вам в голову, Тамм!
— Не браните инспектора, мистер Бруно, — сказал Лейн. — Он абсолютно прав, приводя притянутые за уши и даже вовсе невероятные возможности. Логика не знает иных законов, кроме своих собственных. Итак, если мандолину не принесли в спальню в качестве музыкального инструмента или ложной улики против Йорка Хэттера, какую еще цель мог преследовать убийца? Более чем разумную — использовать ее как оружие.
— Чертовски странное оружие, — буркнул Тамм. — Эта мысль застряла у меня в голове с самого начала.
— Едва ли могу порицать вас за это, инспектор, — вздохнул Лейн. — Оружие и впрямь странное, и когда мы доберемся до истины… — Актер сделал паузу — его лицо стало печальным. Потом он выпрямился и продолжил: — Так как сейчас мы не можем ответить на этот вопрос, давайте на время забудем о нем. В данный момент важно то, что мандолину принесли в спальню в качестве оружия.
— Если так, — заметил Бруно, — то ее целью с самого начала являлось убийство или причинение физического вреда.
— Вовсе нет, — возразил Тамм, прежде чем Лейн успел ответить. — Откуда вы знаете, что ее не принесли для защиты, а не как орудие для нападения на старую ведьму?
— Тоже верно, — пробормотал Бруно.
— Нет, — покачал головой Лейн. — Неверно. Предположим, инспектор, убийца всего лишь предвидел возможную необходимость заставить замолчать миссис Хэттер или даже Луизу, пока он будет отравлять грушу — то есть защищать себя. Но нам известно, что он был хорошо знаком с этой спальней и что в ней находилось не менее полудюжины предметов, куда более пригодных в качестве оружия, — железные инструменты, висящие над камином, два тяжелых книгодержателя на ночном столике у кровати жертвы, — любым из которых можно было нанести гораздо более эффективный удар, чем сравнительно легкой мандолиной. Если убийца проделал специальный поход вниз за оружием, чье использование было чисто гипотетическим, то он предпринял беспричинные хлопоты, так как на месте планируемого преступления имелись куда более подходящие орудия. Поэтому логика диктует, что мандолину взяли как орудие нападения, а не защиты. Не для того, чтобы она находилась под рукой в случае надобности, а чтобы воспользоваться ею наверняка. Заметьте: именно мандолину, а не какое-либо другое орудие.
— Теперь понимаю, — сказал Тамм. — Продолжайте, мистер Лейн.
— Если убийца принес мандолину с целью нападения, то на кого именно? На Луизу Кэмпион? Безусловно, нет — я уже указывал, что отравленная груша была всего лишь ложным следом: преступник не намеревался отравлять Луизу. А если он не хотел лишать ее жизни с помощью отравленной груши, зачем ему делать это, ударяя ее по голове столь странным оружием? Нет, мандолину не намеревались использовать против Луизы Кэмпион. Тогда против кого? Только против миссис Хэттер. Именно это я и пытаюсь доказать, джентльмены, — в намерения преступника входило не отравление Луизы Кэмпион, а убийство Эмили Хэттер.
Актер вытянул ноги поближе к огню.
— У меня устало горло. Пребывание на покое действует расслабляюще… Если вы рассмотрите взаимосвязь упомянутых мною фактов, то увидите, какой четкой становится цепочка умозаключений. Во-первых, ложный след обычно служит дымовой завесой, скрывающей подлинную цель. Во-вторых, попытка отравления Луизы как раз и является таким ложным следом. В-третьих, несмотря на это, оружие было намеренно принесено преступником. В-четвертых, миссис Хэттер была единственным лицом, против которого могли иметь намерение использовать это оружие.
Последовала пауза, во время которой окружной прокурор и инспектор Тамм смотрели друг на друга со смешанным выражением восхищения и озадаченности. Причем на лице Бруно присутствовали и более сложные эмоции. Бросив взгляд на Тамма, он устремил его на пол.
Инспектор держался более уверенно.
— Звучит похоже на правду, мистер Лейн, хотя мне и не хочется это признавать. Мы с самого начала шли по ложному следу. Это меняет всю структуру расследования. Теперь нам придется искать мотив не против Луизы Кэмпион, а против миссис Хэттер.
Лейн кивнул, но его лицо не выражало ни торжества, ни даже удовлетворения. Несмотря на убедительность приведенных им доводов, его, казалось, разъедала язва сомнения. Он выглядел мрачным, наблюдая из-под шелковистых бровей за окружным прокурором.
Инспектор ничего не замечал — он был занят донесением своих мыслей до окружающих.
— Мотив против старой леди. Эта история с завещанием… Черт возьми, они все что-то приобретают от смерти старой перечницы… Ну и куда это нас приводит? Никуда! Если на то пошло, все что-то приобрели бы и от смерти Луизы — либо деньги, либо удовлетворение от сведения с ней счетов… Интересно, что решит Барбара Хэттер по поводу опеки над Луизой?
— Да-да, — пробормотал Лейн. — Прошу прощения, инспектор, боюсь, что, хотя мои глаза регистрировали ваши слова, мой ум был не настолько внимателен… Есть более насущная проблема. С оглашением завещания и смертью завещательницы притворные попытки отравления Луизы могут стать реальными покушениями, поскольку ее смерть облагодетельствует их всех.
Тамм вздрогнул.
— Господи, я об этом не подумал! — простонал он. — Но у нас нет никакого способа узнать, кто есть кто. Если бы Луизу прикончили, это не обязательно означало бы, что бедняжку убил тот, кто убил ее мать. Любой, не имеющий ничего общего с двумя попытками отравления и убийством, теперь запросто может посягнуть на жизнь Луизы, будучи уверен, что полиция припишет это убийце миссис Хэттер. Ну и неразбериха!
— Согласен с вами, инспектор. Следует не только охранять мисс Кэмпион днем и ночью, но и держать под постоянным наблюдением все семейство Хэттер и немедленно убрать из лаборатории весь запас ядов.
— Нет! — возразил Тамм. — Мы будем присматривать за лабораторией, но яды останутся там, — возможно, кто-нибудь попытается стянуть бутылочку.
Бруно посмотрел на Друри Лейна, который сразу напрягся, словно ожидая удара.
— Ну, я все обдумал, мистер Лейн… — начал окружной прокурор.
— И к какому выводу пришли? — бесстрастно осведомился Лейн.
Бруно усмехнулся:
— Не хочется опровергать ваш изящный анализ, но боюсь, я вынужден это сделать. Все ваши рассуждения основаны на том, что убийца и отравитель — одно и то же лицо… — Актер тут же расслабился и облегченно вздохнул. — Ранее мы уже обсуждали возможность, что это два разных человека, которые в ночь убийства поработали индивидуально в разное время…
— Да-да.
— Правда, — продолжал Бруно, махнув рукой, — это оставляет необъясненным мотив отравителя. Но предположим, он хотел всего лишь напугать бедную женщину и выставить ее из дома с помощью притворных покушений. Такой мотив мог быть у нескольких лиц, которые не решились бы на убийство. Поэтому я и говорю, что вы не приняли в расчет возможность наличия двух преступников — теорию, согласно которой убийца миссис Хэттер не имел ничего общего с попытками отравления.
— Той ночью и два месяца назад, — добавил Тамм, явно удивленный проницательностью Бруно. — Это проделывает здоровую дырку в вашем анализе, мистер Лейн!
Минуту актер сидел молча, а потом двое гостей с удивлением услышали его тихий смех.
— Я думал, это очевидно, мистер Бруно, — сказал он.
— Очевидно? — воскликнули оба.
— Конечно.
— О чем вы?
Лейн усмехнулся:
— Моя ошибка в том, что я не удосужился указать вам на то, что выглядело для меня очевидным все время. Такой вопрос вполне естествен для вашего изощренного юридического ума, мистер Бруно. Опровержение в последнюю минуту!
— Я бы хотел услышать ваши объяснения, — спокойно сказал Бруно.
— Услышите. — Лейн уставился на огонь в камине. — Итак, вы хотите знать, почему я предполагаю, что убийца и отравитель — одно и то же лицо. Ответ заключается в следующем: я не предполагаю, я знаю это и могу предъявить математическое доказательство.
— Это чрезмерное требование, — сказал инспектор Тамм.
— Я открыт для убеждения в своей неправоте, — промолвил окружной прокурор.
— Возможно, как «слеза из кротких женских глаз»[113], — улыбнулся Лейн, — мой аргумент окажется слишком убедительным… Начну с того, что большая его часть написана на полу спальни.
— На полу спальни? — переспросил Тамм.
— Фи, инспектор! Меня удивляет ваша недогадливость. Надеюсь, вы согласитесь, что, если в этом замешаны двое, они должны были прийти в спальню в разное время, поскольку руководствовались различными мотивами — отравить грушу и убить миссис Хэттер?
Двое мужчин кивнули.
— Отлично. В каком же порядке они посетили комнату?
Тамм и Бруно посмотрели друг на друга. Бруно пожал плечами:
— Не вижу, каким образом это можно определить.
Лейн покачал головой:
— Вашему ходу мыслей не хватает логики, мистер Бруно. Чтобы поместить отравленную грушу на ночном столике, где мы ее нашли, отравитель должен был стоять между кроватями. Чтобы убить миссис Хэттер, убийца должен был стоять там же, как указал доктор Шиллинг. Следовательно, оба, если их было двое, прошли по одному и тому же участку ковра, находящемуся между кроватями. Тем не менее в рассыпанном на этом участке тальке имелась только одна серия отпечатков ног, не считая следов Луизы.
Если порошок рассыпал первый визитер, должно быть две серии отпечатков — одна, оставленная первым посетителем, а другая — вторым, пришедшим после ухода первого. Но серия лишь одна. Это означает, что порошок рассыпал второй визитер, который и оставил следы на ковре.
В таком случае возникает проблема — кем был второй посетитель. Следы в порошке оставлены туфлями, которые мы обнаружили. На носок правой туфли расплескалась жидкость; по словам медэксперта, это была сулема — яд, которым отравили грушу и который нашли в шприце. Следовательно, второй визитер, рассыпавший порошок и оставивший в нем следы, был отравителем, а если посетителей было двое, то первый был убийцей. Вы следите за ходом моих рассуждений?
Слушатели кивнули.
— Что же может рассказать о первом визитере мандолина — использованное им оружие? То, что именно мандолиной он опрокинул коробку с тальком на ночном столике. Каким образом? На крышке коробки остались кровавые полосы, которые могли появиться там только при контакте с окровавленными струнами мандолины. Позади следа на столике, где стояла коробка, прежде чем ее опрокинули, мы нашли свежую вмятину, сделанную какой-то острой гранью. Судя по виду и местоположению, эта вмятина была проделана краем мандолины, ударившимся о столик, — это подтверждает царапина на одной из сторон мандолины, соответствующая вмятине. Следовательно, при ударе о стол струны мандолины коснулись крышки и опрокинули коробку.
Мандолина не падает сама по себе. Удар, перевернувший коробку, был следствием удара, нанесенного по голове миссис Хэттер рядом со столиком. Я всего лишь повторяю то, что мы установили, обследуя место преступления.
Лейн склонился вперед и поднял указательный палец.
— Ранее мы установили, что коробку опрокинул визитер номер два — отравитель. Но теперь получается, что ее опрокинул первый посетитель — убийца. Непреодолимое противоречие! — Актер улыбнулся. — Другой способ заявить о том же самом. Мы обнаружили, что мандолина лежала на рассыпавшемся тальке, — таким образом, она упала, когда порошок уже был на полу. Поскольку при первоначальном анализе мы предполагали, что тальк рассыпал отравитель, это означает, что убийца должен был прийти вторым. Но в таком случае где его следы — ведь в порошке остались только отпечатки ног отравителя?
Отсутствие следов убийцы показывает, что второго посетителя попросту не было — иными словами, убийца, как самостоятельный персонаж, не существует. Вот почему я, как вы выразились, «предполагал» с самого начала, что отравитель и убийца — одно и то же лицо!
Мистер Друри Лейн поднялся по ступенькам к двери мрачного старого городского морга с выжидательным видом. Войдя внутрь, он осведомился о медэксперте, докторе Лео Шиллинге. Вскоре его проводили в прозекторскую. Наморщив нос от сильного запаха дезинфицирующих средств, актер задержался в дверях. Круглая маленькая фигурка доктора Шиллинга склонилась над столом: медэксперт исследовал органы высохшего трупа. Полный светловолосый мужчина средних лет равнодушно наблюдал за процедурой, сидя на стуле.
— Входите, мистер Лейн, — пригласил доктор Шиллинг, не отрываясь от своей мрачной работы. —
— Токсиколог? — переспросил Лейн, обмениваясь рукопожатием с толстым блондином. — Удивительное совпадение.
— В каком смысле? — отозвался доктор Инголлс.
— Мистер Лейн — человек известный, — сказал медэксперт. — Вы наверняка видели его имя в газетах, Инголлс. Его визит — отличная реклама.
— Хм… — неопределенно произнес токсиколог.
Доктор Шиллинг позвал служителей, которые увезли труп на каталке.
— Теперь мы можем поговорить.
Он стянул резиновые перчатки и направился к раковине в углу комнаты.
— Что привело вас в морг, мистер Лейн?
— Весьма необычная и, боюсь, тщетная затея. Я пытаюсь отследить запах.
Доктор Инголлс поднял брови:
— Запах, дорогой сэр?
Медэксперт усмехнулся, моя руки:
— Вы пришли как раз в нужное место, мистер Лейн. Морг способен предоставить самые пикантные запахи.
— Но едва ли именно тот, который я ищу, доктор Шиллинг, — улыбнулся Лейн. — Он сладкий и приятный, вроде бы не связанный с преступлением, но все же может сыграть важную роль в раскрытии убийства.
— Что это за запах? — спросил доктор Инголлс. — Возможно, я сумею вам помочь.
— Это запах ванили.
— Ванили? — повторил доктор Шиллинг. — Значит, вы столкнулись с запахом ванили в деле Хэттеров, мистер Лейн? Должен сказать, это странно.
— Луиза Кэмпион утверждает, что в момент контакта с убийцей она ощутила «приторно-сладкий» аромат, в котором с помощью эксперимента позднее распознала запах ванили, — терпеливо объяснил Лейн. — У вас есть какие-нибудь предположения?
— Косметика, кондитерские изделия, духи, кулинария, — быстро перечислил Инголлс. — И еще куча других, столь же малоинтересных.
Лейн махнул рукой:
— Естественно, мы их исключили. Я пытался проверить обычные источники, помимо упомянутых вами — мороженое, конфеты, экстракты и так далее, — но безрезультатно.
— Цветы? — предположил медэксперт.
Лейн покачал головой:
— Единственный след в этом направлении — разновидность орхидеи, обладающая ванильным ароматом. Но это не имеет смысла, и мы не обнаружили никаких признаков растения. Я подумал, что вы, доктор Шиллинг, благодаря вашим знаниям, сможете предложить другой источник — нечто более гармонирующее с преступлением.
Медики обменялись взглядами, и доктор Инголлс пожал плечами.
— Как насчет химикалий? — спросил доктор Шиллинг. — Мне кажется…
— Поэтому я здесь, дорогой доктор, — улыбнулся Лейн. — Я наконец подумал о том же. Естественно, вначале я не рассматривал ваниль с химической точки зрения, очень уж это далекие понятия, а кроме того, мои знания в области науки крайне скудны. Существует ли яд, доктор Инголлс, который пахнет ванилью?
Токсиколог покачал головой:
— Не могу припомнить ничего подобного. Безусловно, это не обычный токсин или даже токсикоид.
— Сама по себе ваниль не обладает медицинской ценностью, — задумчиво промолвил доктор Шиллинг. — Иногда ее используют как ароматический стимулятор в случаях истерии или нервного возбуждения, но…
Внезапно доктор Инголлс расхохотался, хлопнул себя по толстому бедру, подошел к столику в углу и что-то написал на клочке бумаги.
— Макмерти! — крикнул он.
Вошел служитель.
— Передайте это Скотту.
Служитель быстро вышел, а токсиколог снова усмехнулся.
— Подождите, — сказал он. — Думаю, я кое-что вспомнил.
Медэксперт выглядел обиженным.
— Знаете, доктор Шиллинг, — сказал Лейн, опускаясь на стул, словно результат вдохновения доктора Инголлса его нисколько не интересовал, — я проклинал себя за то, что не понюхал каждую бутылку в лаборатории Йорка Хэттера.
— Ах да, лаборатория. Вы могли обнаружить это там.
— По крайней мере, такой шанс был. Но когда я подумал об этом, момент был упущен — пожар уничтожил лабораторию, и большинство бутылок разбилось. — Актер вздохнул. — Но опись Хэттера цела и невредима, поэтому я бы попросил вас, доктор Инголлс, отправиться туда со мной и проверить все фигурирующие в ней вещества. В такой работе от меня, естественно, нет никакой пользы.
— Не думаю, что эта процедура окажется необходимой, мистер Лейн, — ответил токсиколог.
— Искренне надеюсь, что нет.
Служитель вернулся с маленькой белой баночкой. Лейн быстро поднялся, когда доктор Инголлс отвинтил алюминиевую крышку, понюхал содержимое и протянул баночку актеру. Она была наполнена безобидным на вид веществом цвета меда. Лейн поднес ее к носу.
— Думаю, — спокойно сказал он, — вы оказали нам величайшую услугу, доктор Инголлс. Безусловно, это запах ванили. Что здесь за вещество?
Токсиколог зажег сигарету.
— Оно называется «Перуанский бальзам», мистер Лейн, и самое удивительное то, что вы можете найти его в любой аптеке и тысячах домов.
— «Перуанский бальзам»?
— Да. Широко используемая вязкая жидкость, применяемая в основном в лосьонах и мазях. Между прочим, абсолютно безвредная.
— В лосьонах и мазях? С какой целью?
Доктор Шиллинг хлопнул себя по лбу.
—
Лейн нахмурился:
— Кожные заболевания… Странно. Его используют в чистом виде?
—
— Каким образом это вам поможет? — с любопытством спросил доктор Инголлс.
— Признаюсь, что в данный момент… — Друри Лейн сел и пару минут молча размышлял. Когда он поднял взгляд, в нем светилось сомнение. — Доктор Шиллинг, было ли что-нибудь не так с кожей миссис Хэттер? Вы делали вскрытие и должны были это заметить.
— Вы лаете не на то дерево, — тут же отозвался медэксперт. — Кожа миссис Хэттер была в полном порядке, как и ее внутренние органы, за исключением сердца.
— Значит, вы не обнаружили никаких признаков внутренних заболеваний? — медленно осведомился Лейн, как будто ответ Шиллинга пробудил в нем забытую струну.
Доктор Шиллинг выглядел озадаченным.
— Вскрытие не обнаружило никаких патологических состояний. Что конкретно вы имеете в виду?
Лейн внимательно смотрел на него. Медэксперт задумчиво прищурился:
— Понятно. Нет, мистер Лейн, поверхностное обследование ничего не показало. Но я и не искал ничего подобного. Интересно…
Мистер Друри Лейн пожал руки обоим врачам и вышел из прозекторской. Доктор Шиллинг посмотрел ему вслед, потом пожал плечами и сказал токсикологу:
— Странный тип, верно, Инголлс?
Через двадцать минут автомобиль подъехал к старому трехэтажному дому на Одиннадцатой улице между Пятой и Шестой авеню в тихом аристократическом районе в нескольких кварталах от Таймс-сквер. Мистер Друри Лейн вышел из машины и посмотрел на аккуратную черно-белую табличку в окне первого этажа:
Поднявшись на крыльцо, он позвонил в дверь, которую открыла горничная-негритянка в униформе.
— Я бы хотел видеть доктора Мерриэма.
— Сюда, сэр. — Горничная проводила его в приемную, где ожидала дюжина пациентов. Лейн занял стул у окна, терпеливо ожидая своей очереди.
Спустя час к нему подошла медсестра:
— Вам не назначен прием, не так ли?
Лейн достал футляр с карточками.
— Нет. Но думаю, доктор Мерриэм меня примет.
Он протянул сестре одну из своих личных карточек, и ее глаза расширились. Она быстро скрылась за раздвижными дверями и вскоре вернулась вместе со старым доктором Мерриэмом, облаченным в сверкающий белизной халат.
— Почему вы не сообщили о вашем приходе раньше, мистер Лейн? — воскликнул врач. — Сестра сказала, что вы сидите здесь уже час. Входите.
Лейн последовал за доктором Мерриэмом в просторный старомодный кабинет, за которым находилась смотровая.
— Садитесь, мистер Лейн. Что привело вас сюда? Вы неважно себя чувствуете?
— Это не личный визит, доктор, — усмехнулся актер. — Мое здоровье, как всегда, в полном порядке. Единственный признак старческого слабоумия — привычка хвастаться моими успехами в плавании.
— Можете идти, мисс Фултон, — сказал доктор Мерриэм.
Сестра вышла, закрыв за собой раздвижные двери.
— Итак, мистер Лейн? — Несмотря на дружелюбный тон, врач умело давал понять, что ему дорога каждая минута.
Лейн стиснул руками набалдашник трости.
— Доктор Мерриэм, вы когда-нибудь прописывали кому-нибудь из семьи Хэттер или связанных с этой семьей препарат ванили?
— Хм! — Врач откинулся на спинку вращающегося кресла. — Все еще идете по следу ванильного запаха? Нет, не прописывал.
— Вы уверены, доктор? Возможно, вы не помните. Например, в случае истерии или нервного возбуждения?
— Нет! — Пальцы доктора Мерриэма рисовали узоры на лежащем перед ним блокноте.
— Тогда, полагаю, вы ответите на следующий вопрос. Кто из Хэттеров получал от вас, вероятно в течение последних месяцев, рецепт на лекарство от заболеваний кожи, содержащее в качестве ингредиента «Перуанский бальзам»?
Мерриэм конвульсивно вздрогнул, его лицо покраснело.
— Это абсолютно невоз… — Он оборвал себя на полуслове, встал и сердито добавил: — Я отказываюсь отвечать на вопросы, касающиеся моих пациентов, мистер Лейн!
— Но вы уже ответили, доктор, — мягко произнес Лейн. — Очевидно, это был Йорк Хэттер?
Старый врач стоял неподвижно, уставясь на блокнот.
— Да, — наконец ответил он. — Это был Йорк. Около девяти месяцев назад он пришел ко мне с жалобой на сыпь на запястьях. Ничего серьезного, но он казался очень обеспокоенным. Я прописал ему мазь, содержащую «Перуанский бальзам». По какой-то причине Йорк настаивал на том, чтобы я никому об этом не рассказывал, даже его семье. «Перуанский бальзам»… Мне следовало подумать о нем.
— Да, — сухо сказал Лейн. — Если бы вы это сделали, мы были бы избавлены от многих хлопот. Йорк Хэттер не приходил к вам снова?
— Из-за сыпи — нет. Он консультировался со мной… по другим поводам. Однажды я спросил его о коже. Йорк ответил, что сыпь периодически возобновляется и тогда он пользуется прописанной мною мазью. Думаю, он сам составлял рецепты — у него была степень фармацевта — и сам перевязывал руки.
— Вот как?
Доктор Мерриэм выглядел раздосадованным.
— Ну, Йорк говорил, что однажды его невестка Марта вошла, когда он накладывал мазь, и ему пришлось рассказать ей о неприятностях с руками. После этого она иногда помогала ему делать перевязки.
— Интересно, — пробормотал Лейн. — Значит, в отношениях между Хэттером и Мартой не было никаких проблем?
— Очевидно. По его словам, только ей во всем доме он мог спокойно доверить свой секрет.
— Хм… В каком-то смысле Йорк Хэттер и Марта были единственными посторонними, проживающими тогда в доме. — Сделав паузу, Лейн осведомился: — Какова была причина кожного заболевания Хэттера, доктор?
— Состояние крови. — Врач быстро моргнул. — Право же, мистер Лейн…
— Вы не согласились бы дать мне копию первоначального рецепта?
— Конечно да, — с явным облегчением отозвался Мерриэм. Достав рецептурный бланк, он начал писать на нем толстой ручкой, такой же старомодной, как весь его кабинет. Когда он закончил, Лейн взял рецепт и прочитал его.
— Надеюсь, здесь нет ничего ядовитого?
— Разумеется!
— Всего лишь вопрос на всякий случай, доктор, — успокоил его Лейн, пряча рецепт в бумажник. — А теперь, если вы позволите мне взглянуть на медицинскую карту Йорка Хэттера…
— Что?! — Доктор Мерриэм снова заморгал и побагровел. — На медицинскую карту? Это возмутительно! Просить меня раскрыть интимные подробности, касающиеся моего пациента… В жизни не слышал ничего подобного!
— Доктор Мерриэм, давайте постараемся понять друг друга. Я высоко ценю вашу позицию. Но вам известно, что я присутствую здесь как полномочный представитель закона и моя единственная цель — разоблачить убийцу.
— Да, но я не могу…
— А если произойдут новые убийства? В ваших силах помочь полиции, возможно, вы располагаете неизвестными нам важными фактами.
— Я не могу этого сделать, — пробормотал врач. — Это противоречит медицинской этике.
— К черту медицинскую этику! — Улыбка сбежала с лица Лейна. — Сказать вам подлинную причину? Думаете, я не только глух, но и слеп?
В глазах старика мелькнула тревога, которую он попытался скрыть, опустив испещренные прожилками веки.
— О чем вы… что вы имеете в виду? — запинаясь, спросил он.
— Вы отказываетесь сообщить мне истории болезней Хэттеров, так как боитесь, что я обнаружу патологический скелет в их шкафу.
Веки доктора Мерриэма оставались опушенными. Лейн расслабился и снова улыбнулся, но его улыбка была не торжествующей, а печальной.
— Право, доктор, все совершенно очевидно. Почему Луиза Кэмпион родилась слепой, немой и предрасположенной к глухоте?
Врач побледнел.
— Почему Барбара Хэттер гениальна? Почему Конрад Хэттер подвержен маниакальным приступам гнева, почему он пьет и распутничает? Почему внешне очаровательная Джилл Хэттер по натуре злобная гарпия?..
— Ради бога, остановитесь! — воскликнул доктор Мерриэм. — Я так давно знаю их — видел, как они растут, боролся за их право жить, как достойные человеческие существа…
— Понимаю, доктор, — кивнул Лейн. — Вы прославляете спартанские добродетели вашей профессии. В то же время человечность диктует героические меры. Как говорит Клавдий, «сильную болезнь врачуют сильнодействующим средством»[116].
Доктор Мерриэм съежился в кресле.
— Я понимаю, — продолжал Лейн, — почему они полубезумны, эксцентричны, почему бедняга Йорк Хэттер покончил с собой. Конечно, корнем всех бед была Эмили Хэттер. Не сомневаюсь, что она явилась причиной смерти своего первого мужа, Томаса Кэмпиона, заразив его, прежде чем он осознал опасность; разумеется, далее она заразила и второго мужа, Йорка Хэттера, и передала зловредный микроб детям и внукам… Сейчас мы должны посмотреть фактам в глаза, доктор, и временно забыть об этических соображениях. При вскрытии миссис Хэттер доктор Шиллинг не обнаружил никаких следов заболевания, поэтому я полагаю, что вы добились положительных результатов?
— Когда было уже слишком поздно, чтобы спасти остальных. — Мерриэм со вздохом поднялся и подошел к шкафу в углу кабинета. Отперев его, он достал несколько медицинских карт, молча передал их Лейну и снова сел, бледный и потрясенный, не издавая ни звука, покуда Лейн изучал записи.
Они были весьма обширными, но обладали сходными чертами. Читая, Лейн время от времени кивал, а его гладкое моложавое лицо становилось все более печальным. История болезни миссис Хэттер прослеживала ее состояние за последние тридцать лет — с того времени, когда доктор Мерриэм приступил к лечению, а Луиза Кэмпион, Барбара и Конрад Хэттер уже родились, — и вплоть до смерти. Впечатление было угнетающим — Лейн, нахмурившись, отложил карту и перешел к истории болезни Йорка Хэттера. Здесь сведения были менее подробными, и, пробежав их глазами, Лейн сосредоточился на последней записи, датированной месяцем, предшествующим дате исчезновения Хэттера в прошлом году:
«Возраст — 67 лет. Вес — 155 фунтов (нормальный). Рост — 5 футов 5 дюймов. Кровяное давление — 190. Состояние сердца — плохое. Кожа — чистая. Реакция Вассермана — положительная».
Последняя запись в карте Луизы Кэмпион, которую Лейн изучил следом, датировалась 14 мая текущего года:
«Возраст — 40 лет. Вес — 148 фунтов (избыточный). Рост — 5 футов 4 дюйма. Глаза, уши, гортань — безнадежно? Прогрессирующий невроз. Реакция Вассермана — отрицательная. Следить за сердцем! Диета № 114».
Последний визит Конрада Хэттера к доктору Мерриэму состоялся, согласно его медкарте, 18 апреля прошлого года:
«Возраст — 31 год. Вес — 175 фунтов (избыточный). Рост — 5 футов 10 дюймов. Общее состояние — неудовлетворительное, хуже, чем во время предыдущего визита. Плохая печень. Ярко выраженный алкоголизм. Реакция Вассермана — отрицательная. Предписан спокойный образ жизни, хотя это бесполезно».
Барбара Хэттер, судя по последней записи в карте, посетила доктора Мерриэма в начале прошлого декабря:
«Возраст — 36 лет. Вес — 127 фунтов (недостаточный). Рост — 5 футов 7 дюймов. Прогрессирующая анемия. Общее состояние — удовлетворительное. Реакция Вассермана — отрицательная. Брак должен помочь».
Джилл Хэттер, 24 февраля текущего года:
«Возраст — 25 лет. Вес — 135 фунтов (слегка недостаточный). Рост — 5 футов 5,5 дюйма. Состояние — истощенное. Попробовать тонизирующее. Начинающаяся тахикардия? Слабый алкоголизм. Абсцесс правого нижнего зуба мудрости. Реакция Вассермана — отрицательная».
Джеки Хэттер, 1 мая текущего года:
«Возраст — 13 лет. Вес — 80 фунтов. Рост — 4 фута 8 дюймов. Замедленное половое созревание. Аномальная психика. Реакция Вассермана — отрицательная».
Билли Хэттер, 1 мая текущего года:
«Возраст — 4 года. Вес — 32 фунта. Рост — 2 фута 10 дюймов. Сердце и легкие в отличном состоянии. Выглядит крепким и нормальным во всех отношениях. Продолжать наблюдение».
— Весьма печально, — заметил Друри Лейн, возвращая карты доктору Мерриэму. — Вижу, у вас нет медицинской карты Марты Хэттер.
— Нет, — подтвердил Мерриэм. — Она наблюдалась у другого врача и никогда не обращалась ко мне, хотя приводила детей для периодического обследования.
— Значит, она знает?..
— Да. Неудивительно, что она ненавидит и презирает своего мужа. — Очевидно, разговор стал для Мерриэма невыносимым — он поднялся, решительно выпятив подбородок и вынудив Лейна тоже встать и взять шляпу.
— У вас имеется какая-нибудь теория, касающаяся попыток отравления Луизы Кэмпион и убийства миссис Хэттер, доктор?
— Меня бы не удивило, если бы вы обнаружили, что убийца и отравитель — кто-то из семейства Хэттер.
Мерриэм подошел к двери.
— Возможно, вам удастся поймать, судить и приговорить виновного, мистер Лейн. Но я скажу вам вот что. — Они посмотрели друг другу в глаза. — Ни один ученый или просто здравомыслящий человек не сочтет любого из Хэттеров морально ответственным за преступление. Их мозг травмирован ужасной наследственностью. И все они плохо кончат.
— Искренне надеюсь, что нет, — сказал Друри Лейн и откланялся.
Следующие два часа Лейн провел в одиночестве. Он был зол на самого себя. Почему он принимает это дело так близко к сердцу? В конце концов, его долг — если таковой вообще имеется — служить закону. Но может быть, справедливость требует от него большего?..
Лейн продолжал распекать себя, пока Дромио вез его в клуб «Фрайарс». Совесть не давала ему покоя. Даже сидя за ленчем в излюбленном уголке клуба и машинально отвечая на приветствия друзей, знакомых и коллег по театру, он никак не мог обрести душевного равновесия. Во время еды лицо Лейна вытягивалось все сильнее. Баранина по-английски сегодня казалась невкусной. После ленча, словно мотылек, притягиваемый огнем, Друри Лейн велел Дромио отвезти его в дом Хэттеров.
В доме было спокойно, за что актер вознес молчаливую благодарность. Когда он прошел через прихожую в холл, то наткнулся на туповатую физиономию Джорджа Арбакла.
— Инспектор Тамм здесь?
— Наверху, в комнате мистера Перри.
— Попросите его зайти в лабораторию.
Лейн задумчиво поднялся по лестнице. Дверь лаборатории была открыта, детектив Мошер развалился на скамье у окна.
В дверях появился расплющенный нос инспектора. Мошер тут же вскочил, но Тамм отмахнулся от него, с беспокойством наблюдая за Лейном, который рылся в шкафу с документами. Вскоре он выпрямился, держа в руке картотеку содержащихся в лаборатории химикалий.
— Одну минуту, инспектор.
Лейн сел на обгоревший вращающийся стул у письменного стола-бюро и начал изучать картотеку, быстро переходя от одной карточки к другой. Дойдя до тридцатой карточки, он издал негромкий возглас. Тамм заглянул ему через плечо. На карточке стоял номер 30, а под ним виднелась надпись «Агар-агар»[117]. Однако надпись была зачеркнута чернилами, а ниже ее было написано: «Перуанский бальзам».
— Что, черт возьми, это значит? — осведомился Тамм.
— Терпение, инспектор.
Лейн встал и направился в угол комнаты, куда вымели после взрыва стеклянные осколки. Он начал рыться в них, обследуя наименее пострадавшие бутылки и банки. Не добившись успеха, актер подошел к обгорелым полкам и устремил взгляд на среднюю секцию верхней из них. Там не осталось ни одной бутылки и банки. Кивнув, он вернулся к куче осколков, отобрал несколько целых бутылок и банок и аккуратно поставил их в центре средней верхней секции.
— Отлично, — сказал Лейн, отряхивая руки от пыли. — А теперь, инспектор, могу я послать Мошера с поручением?
— Конечно.
— Мошер, приведите Марту Хэттер.
Детектив поднялся и вышел из лаборатории.
Вскоре он вернулся вместе с Мартой, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной в позе судебного пристава.
Марта Хаттер стояла перед Таммом и Лейном, неуверенно изучая их лица. Она выглядела еще более жалкой, чем обычно: под глазами темнели пурпурные тени, нос был сморщен, губы сжаты, лицо бледно и одутловато.
— Пожалуйста, садитесь, миссис Хэттер, — вежливо сказал Лейн. — Нам нужна небольшая информация… Насколько я понимаю, ваш свекор страдал кожным заболеванием?
Марта вздрогнула и опустилась на вращающийся стул.
— Да, это правда. Откуда вы знаете? Я думала, никто…
— Вы думали, что об этом не знал никто, кроме вас, Йорка Хэттера и доктора Мерриэма. Вы помогали мистеру Хэттеру накладывать мазь и перевязывать руки?
— Какого черта… — начал Тамм.
— Прошу прощения, инспектор… Ну, миссис Хэттер?
— Да. Иногда он просил меня помочь ему.
— Как называлась мазь?
— Право, не помню.
— Вы знаете, где мистер Хэттер хранил ее?
— Да. В одной из банок…
Поднявшись, Марта подошла к полкам, остановилась перед средней секцией, встала на цыпочки и сняла одну из банок, которые Лейн поставил на верхнюю полку. Актер заметил, что она выбрала банку в самом центре секции.
Марта протянула ему банку, но он покачал головой.
— Пожалуйста, отвинтите крышку и понюхайте содержимое, миссис Хэттер.
Она повиновалась и тут же воскликнула:
— Это не та мазь! Она выглядела как мед и пахла… — Оборвав фразу, Марта закусила губу. На ее лице появилось выражение ужаса. Она уронила банку, которая покатилась по полу.
— Ну? — резко осведомился Тамм. — Как же пахла мазь?
Женщина покачала головой, как механическая кукла:
— Я… не помню.
— Как ваниль, миссис Хэттер? — мягко произнес Лейн.
Марта испуганно попятилась, не сводя глаз с актера. Вздохнув, он похлопал ее по руке, подал знак Мошеру отойти и распахнул дверь. Она вышла медленным шагом, словно сомнамбула.
— Значит, ванилью пахла мазь для лечения кожи! — воскликнул Тамм. — Вот это удача!
Друри Лейн подошел к камину и повернулся спиной к решетке.
— Да, — задумчиво промолвил он. — Похоже, мы наконец обнаружили источник запаха, о котором упоминала мисс Кэмпион, инспектор.
Тамм возбужденно ходил взад-вперед, обращаясь скорее к самому себе, чем к Лейну:
— Отлично! Если подумать, то эта история с Перри… Ваниль и мазь… Что скажете, мистер Лейн?
— Скажу, что вы зря арестовали мистера Перри, инспектор, — улыбнулся актер.
— Я и сам начинаю так думать. — Тамм хитро прищурился. — И похоже, начинаю видеть белый свет.
— Что вы имеете в виду? — резко спросил Лейн.
— Ну нет, — усмехнулся инспектор. — Вы сделали свою подачу, мистер Лейн, а теперь моя очередь. Пока я не стану ничего рассказывать, но впервые в этом чертовом деле у меня появилась возможность…
Лейн внимательно смотрел на него.
— Вы сформулировали теорию?
— В каком-то смысле. Меня осенило вдохновение.
Тамм подошел к двери.
— Мошер, вы и Пинк отвечаете за это помещение, понятно? — Он бросил взгляд на заколоченные окна. — Не покидайте его ни на секунду!
— О'кей, инспектор.
— Если оплошаете, отберу у вас значок. Вы идете со мной, мистер Лейн?
— Не знаю, куда вы собираетесь, инспектор, но думаю, что нет… Между прочим, пока вы не ушли, посмотрите, нет ли рулетки?
Тамм остановился у двери.
— Рулетки? Зачем она вам понадобилась? — Достав из жилетного кармана складную линейку, он протянул ее Лейну.
Актер с улыбкой взял линейку, снова подошел к полкам и измерил расстояние между нижним краем верхней полки и верхним краем полки, находящейся под ней.
— Хм… Шесть дюймов… А толщина полки — дюйм… Отлично! — Погладив подбородок, он с видом мрачного удовлетворения сложил линейку и вернул ее Тамму.
— Вчера вы говорили о двух нитях, — напомнил инспектор. — Первой был запах ванили, а это — вторая?
— Что? О, вы имеете в виду измерение? Едва ли. — Лейн рассеянно покачал головой. — Я все еще разматываю первую нить.
Поколебавшись, Тамм решил не настаивать и удалился.
Выйдя из лаборатории следом за ним, Лейн заглянул в соседнюю спальню мисс Смит. Она была пуста. Пройдя дальше по коридору, он остановился у двери в юго-восточном углу и постучал. Никто не отозвался. Актер спустился по лестнице, никого не встретив, и вышел через заднюю дверь в сад. Несмотря на холодный воздух, мисс Смит сидела, читая книгу, под большим зонтом рядом с Луизой Кэмпион, которая дремала в шезлонге. Рядом на траве присели на корточки Джеки и Билли, сосредоточенно наблюдая за муравейником.
— Мисс Смит, — сказал Лейн, — не знаете, где я мог бы найти мисс Барбару Хэттер?
— О! — Сиделка уронила книгу. — Простите, вы меня напугали. Думаю, мисс Хэттер ушла с разрешения инспектора, но я не знаю, куда и когда она вернется.
— Понятно. — Почувствовав, что его дергают за штанину, Лейн посмотрел вниз.
Маленький Билли тянул вверх розовое личико, громко требуя:
— Дай конфетку, дай конфетку!
— Привет, Билли, — поздоровался Лейн.
— Бэбс пошла в тюрьму навестить мистера Перри! — крикнул тринадцатилетний Джеки, потянув к себе ротанговую трость актера.
— Вполне возможно, — фыркнула мисс Смит.
Осторожно освободив штанину и трость, Лейн, пребывавший в неподходящем настроении для игр, направился по аллее вокруг дома к Уэйверли-Плейс. У обочины, где стояла его машина, и ждал Дромио, он огляделся вокруг и сел в автомобиль.
Чреватое грозой спокойствие сохранялось в жилище Безумных Хэттеров и следующим утром, когда мистер Друри Лейн вернулся туда. Инспектора в доме не было — по словам Арбаклов, он не появлялся там после вчерашнего ухода во второй половине дня.
— Мисс Барбара дома, — мрачно ответила миссис Арбакл на вопрос Лейна. — Она позавтракала в своей комнате и еще не спускалась, хотя уже одиннадцать.
— Пожалуйста, спросите, могу ли я повидать ее.
Миссис Арбакл выразительно подняла брови, но послушно заковыляла вверх по лестнице.
— Мисс Барбара говорит, чтобы вы поднимались, — сообщила она, вернувшись.
Лейн застал поэтессу в комнате, куда тщетно стучал вчера. Она курила сигарету в длинном жадеитовом мундштуке, положив ноги на подоконник.
— Входите и, пожалуйста, простите мое
— Оно очаровательно.
Барбара была одета в шелковый оранжевый халат, ее золотистые волосы опускались на плечи.
— Не обращайте внимания на беспорядок, мистер Лейн, — улыбнулась она. — Я весьма неряшливая особа и еще не успела прибраться. Возможно, нам лучше перейти в мой кабинет.
Она направилась сквозь полураздвинутые портьеры в крошечную смежную комнатушку, где находились письменный стол, стул, книжные полки и пишущая машинка.
— Я все утро писала, — объяснила Барбара. — Садитесь на стул, мистер Лейн. Я присяду на стол.
— Благодарю вас. Очаровательный кабинет, мисс Хэттер, и именно такой, каким я его представлял.
— Правда? — Она засмеялась. — Люди говорят ужасные вещи об этом доме и обо мне. Что в моей спальне якобы зеркальные стены, пол и потолок, что я каждую неделю меняю любовников, что я вовсе бесполая, что я выпиваю три кварты черного кофе и галлон джина в день… В действительности, как могут видеть ваши проницательные глаза, мистер Лейн, я весьма заурядная личность. Поэтесса, лишенная пороков, несмотря на слухи.
Лейн вздохнул:
— Мисс Хэттер, я пришел, чтобы задать вам очень странный вопрос.
— В самом деле? — Спокойствие и безмятежность исчезли. — Какой именно, мистер Лейн? — Барбара подобрала остро заточенный карандаш и начала рисовать бессмысленные узоры на столе.
— При нашей первой встрече во время вашей беседы с инспектором Таммом, окружным прокурором Бруно и мной вы упомянули кое-что, что по непонятной причине застряло у меня в голове. Я уже давно намеревался расспросить вас об этом подробнее, мисс Хэттер.
— Да?
Лейн посмотрел ей в глаза:
— Ваш отец некогда писал детективную историю?
Барбара изумленно уставилась на него — сигарета едва не выпала у нее изо рта. Лейн сразу увидел, что ее изумление искреннее, словно она с испугом ожидала совсем другого вопроса.
— Просто удивительно, мистер Лейн! Вы совсем как добрый старый Шерлок в книгах, которыми я зачитывалась в детстве… Да, папа писал детектив. Но как вы узнали?
Друри Лейн снова вздохнул.
— Значит, я был прав, — медленно произнес он. Его глаза наполнились печалью, которую актер постарался скрыть, отведя взгляд. — Тогда вы говорили, что ваш отец пробовал силы в беллетристике. Что касается моего вопроса, определенные факты указывали на эту крайне существенную возможность.
Барбара погасила сигарету.
— Боюсь, я не вполне понимаю. Но я верю вам, мистер Лейн… В начале прошлой осени папа спросил у меня, не могу ли я порекомендовать хорошего литературного агента. Я предложила своего собственного и спросила, неужели он что-то пишет?
Она сделала паузу.
— Пожалуйста, продолжайте.
— Сначала папа смущался, но я настаивала, и наконец, когда я обещала хранить это в тайне, он признался, что задумал детективный роман.
— Задумал? — быстро переспросил Лейн.
— Так он сказал. Папа только набрасывал свои идеи. Ему казалось, что получается неплохо, и он хотел проконсультироваться с кем-нибудь сведущим в этой области, есть ли шансы опубликовать книгу, когда она будет закончена.
— Понятно. А он сказал что-нибудь еще, мисс Хэттер?
— Нет. Меня это не слишком заинтересовало, мистер Лейн, и теперь я этого стыжусь. — Барбара посмотрела на свой карандаш. — Хотя меня позабавил внезапный творческий порыв отца, который всегда проявлял сугубо научные склонности. Больше я об этом не слышала.
— А вы упоминали кому-нибудь о разговоре с отцом?
Она покачала головой:
— Я даже не вспоминала об этом, пока вы не задали мне вопрос.
— Ваш отец просил никому ничего не рассказывать, но, может быть, он сам сообщил об этом вашей матери или кому-то еще?
— Уверена, что нет. В противном случае я бы знала. — Барбара вздохнула. — Джилл и Конрад стали бы насмехаться над папой в общих разговорах, а маме он, безусловно, ничего не рассказывал.
— Почему вы так уверены?
Барбара сжала кулак и посмотрела на него в упор.
— Потому что папа и мама уже много лет почти не разговаривали друг с другом, мистер Лейн, — тихо отозвалась она.
— Понимаю. Прошу прощения… Вы когда-нибудь видели рукопись?
— Нет. Я не верю, что рукопись существовала — всего лишь набросок плана, как я говорила.
— А у вас есть предположения, где он мог его хранить?
Барбара беспомощно пожала плечами:
— Никаких — разве только в своей парацельсовской[119] лаборатории.
— А в чем состояла сама идея?
— Не знаю. Папа мне не рассказывал.
— Мистер Хэттер консультировался с вашим агентом?
— Уверена, что нет.
— Почему вы так думаете?
— Я спрашивала своего агента, обращался ли к нему папа, и он ответил, что нет.
Лейн поднялся.
— Вы мне очень помогли, мисс Хэттер. Благодарю вас.
Спустя несколько часов, когда в доме было пусто, мистер Лейн потихоньку поднялся по лестнице на чердачный этаж, а оттуда к люку и выбрался на скользкую крышу. Детектив в плаще и с зонтиком над головой ежился, прислонясь к трубе. Лейн вежливо приветствовал его и, не обращая внимания на дождь, заглянул в отверстие трубы. Он ничего не увидел, хотя знал, что с фонарем мог бы разглядеть верх перегородки между комнатой смерти и лабораторией. Махнув рукой детективу, он спустился назад через люк.
На втором этаже Лейн задержался и огляделся вокруг. Двери всех спален были закрыты, а коридор пуст. Он быстро повернул дверную ручку и вошел в лабораторию. Детектив Мошер оторвался от газеты.
— Будь я проклят, если это не мистер Лейн! — дружелюбно сказал он. — Рад, что вы пришли. Это самая паршивая работа, какую мне когда-либо поручали.
— Безусловно, — пробормотал Лейн, скользя взглядом по комнате.
— Приятно увидеть человеческое лицо, — доверительно продолжал Мошер. — Здесь тихо, как в могиле.
— В самом деле… Мошер, вы можете кое-что для меня сделать? Вернее, для вашего коллеги на крыше.
— Для Краузе? — озадаченно спросил Мошер.
— Кажется, его так зовут. Пожалуйста, присоединитесь к нему. Похоже, он отчаянно нуждается в компании.
Мошер переминался с ноги на ногу.
— Ну, не знаю, мистер Лейн. Шеф строго-настрого приказал мне не покидать эту комнату.
— Я освобождаю вас от всякой ответственности, Мошер, — нетерпеливо сказал Лейн. — Пожалуйста, поднимитесь на крышу и будьте внимательны. Я не хочу, чтобы мне помешали. Если кто-нибудь попытается выбраться на крышу, гоните его.
— Ладно, мистер Лейн, — с сомнением отозвался Мошер и вышел из лаборатории.
Серо-зеленые глаза Лейна блеснули. Он последовал за Мошером в коридор, подождал, когда тот скроется наверху, потом открыл дверь комнаты смерти и шагнул внутрь. Комната была пуста. Лейн быстро подошел к окнам, выходящим в сад, убедился, что они закрыты и заперты, вернулся к двери, установил защелку, выбежал в коридор, захлопнул дверь и попробовал ее открыть. Дверь была заперта. Тогда он вбежал в лабораторию, запер дверь на задвижку, сбросил пиджак, засучил рукава и принялся за работу.
Сначала его внимание привлек камин. Лейн потрогал полку, просунул голову под каменную арку, потом шагнул назад и огляделся. Письменный стол-бюро с убирающейся крышкой и туалетный стол сильно обгорели. Стальной шкаф с документами он уже осматривал.
Наклонившись, Лейн прошел под внешней стеной камина и выпрямился перед почерневшей кирпичной перегородкой, доходившей ему почти до макушки, хотя актер был ростом в шесть с небольшим футов. Достав из жилетного кармана фонарик, он скользнул лучом по кирпичам, но, очевидно, ничего не обнаружил. Тем не менее Лейн простучал каждый кирпич, но все держались крепко. Убедившись, что по крайней мере со стороны лаборатории в перегородке искать нечего, он снова выпрямился, измерил ее взглядом и определил, что она не является непреодолимой даже для пожилого джентльмена. Положив фонарик на верхушку перегородки, Лейн ухватился за ее край, подтянулся и с удивительным для шестидесятилетнего мужчины проворством перелез на сторону спальни. Его мускулы были эластичными, как у молодого человека. Перебираясь через стену, он ощутил на голове и щеках капли дождя, проникающие сквозь дымоход.
Лейн обследовал противоположную сторону перегородки с тем же результатом. Нахмурившись, он снова подтянулся и сел на перегородку верхом, как на лошадь. Почти сразу же лицо его прояснилось, ибо примерно футом выше перегородки в стене дымохода один из кирпичей слегка торчал вперед, а известка вокруг него осыпалась. Ухватившись за кирпич, Лейн потянул его к себе, но едва не потерял равновесие и не упал на пол, так как кирпич легко выскочил из гнезда. Аккуратно положив его на перегородку, актер посветил фонариком в темное прямоугольное отверстие. В явно расширенном углублении что-то белело.
Пальцы Лейна скользнули внутрь и вытащили пачку желтоватой, покрытой сажей бумаги, сложенной в несколько раз. Сунув ее в карман брюк, актер продолжал исследовать отверстие. В луче фонарика что-то блеснуло. Просунув пальцы поглубже, он извлек маленькую пробирку, плотно закрытую пробкой. Этикетка на пробирке отсутствовала, а внутри находилась беловатая жидкость. В углублении лежала пипетка, но Лейн не стал ее трогать. Не возвращая кирпич на место, он спрыгнул с перегородки на сторону лаборатории, взял сверху пробирку, наклонился и вылез из камина.
Его глаза сверкали холодным зеленым светом. Мрачный и грязный, он сунул пробирку в карман сброшенного пиджака, подошел к одному из обгорелых рабочих столов, достал из кармана брюк пачку бумаги и развернул ее. Она содержала несколько листов тонкой дешевой бумаги, покрытых аккуратным почерком. Лейн начал читать.
Позднее Лейн подчеркивал, что это был знаменательный момент в расследовании дела Хэттеров. Но по выражению его лица во время чтения рукописи казалось, что он скорее подавлен, чем возбужден своим открытием. Иногда Лейн мрачно кивал, как бы подтверждая уже сделанный вывод, а один раз удивленно приподнял брови. Закончив чтение, он какое-то время сидел неподвижно, словно стараясь обмануть время и отодвинуть неумолимо приближающуюся трагедию, но потом нашел карандаш и бумагу и начал быстро писать, тщательно копируя прочитанный текст. Выполнив эту задачу, актер поднялся, спрятал оригинал и копию в карманы брюк, надел пиджак, стряхнул грязь с брюк, открыл дверь лаборатории и выглянул в коридор. Там было по-прежнему пусто.
Лейн молча ожидал, пока не услышал шаги внизу. Подойдя к лестнице, он увидел миссис Арбакл, идущую по направлению к кухне.
— Миссис Арбакл, — негромко окликнул Лейн.
Женщина вздрогнула и посмотрела вверх:
— А, это вы, сэр! Я не знала, что вы еще здесь.
— Не будете ли вы так любезны принести мне из кухни булочку и стакан молока? — вежливо попросил актер.
Экономка угрюмо кивнула и скрылась из вида. Вскоре она вернулась с подносом, на котором находились сдобная булочка и чашка с молоком, поднялась по лестнице и передала Лейну поднос через перила.
— Молока мало. Не удалось набрать даже полную чашку.
— Этого вполне достаточно, благодарю вас. — Лейн взял чашку и начал медленно потягивать молоко. Но как только миссис Арбакл спустилась на первый этаж и исчезла в коридоре, он поспешил в лабораторию, снова закрыв дверь на задвижку.
Теперь Лейн точно знал, чего хочет. Поставив поднос на рабочий стол, он начал шарить на нижней полке, которая, благодаря закрытым дверцам и близости к полу, пострадала меньше. Вскоре Лейн выпрямился с пробиркой и пробкой — точными дубликатами обнаруженных в тайнике дымохода. Вымыв пробирку водой из-под крана, он налил в нее количество молока, соответствующее количеству белой жидкости в пробирке из тайника.
Убедившись, что пробирки выглядят одинаково, Лейн вставил пробку в пробирку с молоком, вылил остатки содержимого чашки в раковину умывальника, пролез в камин, взобрался на перегородку и положил пробирку с молоком в тайник, не трогая пипетку, потом вернул туда оригинал рукописи, сложив его в несколько раз, поставил на место кирпич, спустился с перегородки и вылез из камина, с отвращением отряхивая руки.
Внезапно, словно вспомнив что-то, Лейн отпер дверь лаборатории и перебрался через перегородку камина в спальню. Отперев дверь, он вышел в коридор и вернулся в лабораторию через незапертую дверь.
— Мошер! — окликнул актер, просунув голову в камин. Холодные капли дождя падали на его разгоряченное лицо.
— Да, мистер Лейн? — отозвался детектив.
Лейн посмотрел вверх и увидел его лицо в отверстии трубы.
— Спускайтесь немедленно. Краузе пусть остается на крыше.
— Хорошо! — Лицо исчезло, и вскоре Мошер вошел в лабораторию. Его костюм был мокрым, но он улыбался. — Нашли, что искали?
— Это не важно, Мошер. — Лейн стоял в центре комнаты. — Никто не пытался пробраться на крышу и к трубе?
— Никто, мистер Лейн. — Детектив выпучил глаза, увидев, как правая рука Лейна появилась из-за спины и поднесла ко рту сдобную булочку. Актер начал задумчиво жевать ее, словно в этом доме, напоминающем обиталище семейства Борджиа, не существовало такой вещи, как яд.
Однако левая рука Лейна оставалась в кармане пиджака, сжимая пробирку с белой жидкостью.
Тебе, невзгода, я раскрыл объятья.
По мненью мудрецов, то путь мудрейших.[120]
Когда в тот сырой и холодный июньский день мистер Друри Лейн вышел из дома Хэттеров, он выглядел постаревшим на десять лет. Если бы инспектор Тамм видел его в тот момент, то непременно поинтересовался бы, почему Лейн, очевидно находясь на грани успеха, кажется куда более расстроенным, чем сталкиваясь с постоянными неудачами. Это было не похоже на него. Актер выглядел сорокалетним только потому, что рано научился владеть собой и справляться с огорчениями. Однако теперь вся его безмятежность исчезла. Сев в машину, он устало велел Дромио ехать в полицейское управление и откинулся на подушки. Всю дорогу до большого серого здания на Сентр-стрит выражение глубокой печали, тяжкой ответственности и трагического осознания чего-то крайне важного не сходило с его лица.
Однако, поднявшись по ступенькам к дверям Главного полицейского управления, он превратился в прежнего Друри Лейна, приятного, вежливого, невозмутимого и уверенного в себе. Дежурный лейтенант узнал актера и послал сержанта проводить его в кабинет инспектора Тамма.
По-видимому, день выдался гнетущим не только для Лейна, ибо он застал инспектора неподвижно сидящим на вращающемся стуле и мрачно уставившимся на потухшую сигару, которую держал в руке. При виде актера на безобразной физиономии Тамма промелькнуло нечто вроде удовольствия. Он вскочил и стиснул руки гостя.
— Чертовски рад вас видеть! Есть новости, мистер Лейн? Здесь хуже, чем в морге.
Лейн кивнул и опустился на стул.
— Новости, безусловно, заинтересуют вас и мистера Бруно.
— Неужели? — воскликнул Тамм. — Только не говорите, что вы узнали… — Он оборвал фразу и с подозрением посмотрел на актера. — Вы ведь не шли по следу Перри, верно?
— По следу Перри? — Лейн нахмурился. — Боюсь, я не вполне понимаю.
— Это уже легче. — Инспектор сунул в рот потухшую сигару и стал задумчиво ее жевать. — На сей раз мы раскопали кое-что существенное. Вы ведь знаете, что вчера я отпустил Перри. Барбара Хэттер подняла шум, наняла знаменитого адвоката и так далее… Но вреда от этого не будет, так как за ним наблюдают.
— По какой причине? Вам все еще кажется, инспектор, что Эдгар Перри связан с этими преступлениями?
— А вы как думаете? Не забывайте, что его настоящая фамилия Кэмпион, что он единокровный брат Луизы и что его отец был первым мужем Эмили Хэттер. Когда я выложил ему все, ему пришлось это подтвердить, но об остальном он молчит как рыба. Однако я копнул глубже, и как вы думаете, что я обнаружил?
— Не имею ни малейшего понятия, — улыбнулся Лейн.
— Что Том Кэмпион, отец Перри и первый муж старой ведьмы, умер от…
Инспектор не договорил. Улыбка исчезла с лица Друри Лейна, а его серо-зеленые глаза блеснули.
— Так вы это знали, — проворчал Тамм.
— Не благодаря расследованию, инспектор. Но в глубине души я был в этом уверен. — Лейн откинулся на спинку стула. — Понимаю вашу точку зрения. Мистер Эдгар Перри-Кэмпион теперь один из главных подозреваемых, не так ли?
— Ну а почему бы и нет? — сердито отозвался Тамм. — Эмили была ответственна за смерть его папаши — правда, косвенно и, очевидно, непреднамеренно. Но она убила его так же, как если бы пырнула ножом. Теперь у нас есть мотив, мистер Лейн.
— Какой именно?
— Вы же светский человек! Когда чей-то отец умирает, зараженный мачехой, я могу понять, если сын хочет отомстить за него, даже если опасному предприятию приходится посвятить всю жизнь.
— Элементарная психология, инспектор, диктует подобный вывод при таких жестоких обстоятельствах. — Лейн задумался. — Понимаю вашу проблему. У Перри имеются мотив, возможность и интеллект, чтобы придумать столь умный план. Но у вас нет доказательств.
— В том-то и дело.
— В то же время, — продолжал Лейн. — я не могу представить себе Эдгара Перри человеком действия. План — куда ни шло. Но мне кажется, что в последний момент он бы проявил слабость и отшатнулся от насилия.
— Для меня это слишком изощрённо, — фыркнул инспектор. — Мы всего лишь копы, мистер Лейн, и не заботимся о том, что человек мог бы сделать. Нас больше беспокоят факты, показывающие, что он уже сделал.
— Должен возразить вам, инспектор, — спокойно сказал Лейн. — Человеческое поведение всего лишь результат человеческой психологии. Вы застали мистера Эдгара Перри-Кэмпиона пытающимся покончить жизнь самоубийством?
— Самоубийством? Конечно нет! Чего ради ему делать такую глупость? Если бы его поймали с поличным…
Лейн покачал головой:
— Нет, инспектор. Если бы Эдгар Перри совершил убийство, он бы сразу покончил с собой. Помните Гамлета? Нерешительный, склонный к переменчивым эмоциям человек, но все же достаточно умный, чтобы составить план. Гамлет колеблется, разрываясь между самоистязанием и самообличением, покуда интрига и насилие кипят вокруг. Но, переходя к действию, он впадает в безумие и быстро убивает себя. — Лейн печально улыбнулся. — Ваш подозреваемый, инспектор, похож на Гамлета, который разыгрывает драму до конца четвертого акта. В пятом акте приходит пора действовать, и картина сразу меняется.
— Ладно, — махнул рукой Тамм. — Что вы думаете обо всем деле?
Лейн внезапно усмехнулся:
— Я думаю, что вы играете втемную, инспектор. Чего ради вы снова заинтересовались Перри? Мне казалось, вы отвергли эту теорию в пользу осенившего вас вдохновения, которым вы не стали со мной делиться.
Тамм выглядел глуповато.
— Я ничего не говорил о вдохновении. Конечно, я навел кое-какие справки, но… — Он внимательно посмотрел на актера. — Вы не ответили на мой вопрос, мистер Лейн.
Теперь пришла очередь Лейна залезть в скорлупу. Улыбка снова исчезла, а лицо приняло усталое выражение.
— Сказать по правде, инспектор, я не знаю, что и думать.
— Вы имеете в виду, что оказались в тупике?
— Я имею в виду, что сейчас не время принимать отчаянные меры.
— А-а… Ну, мы вполне доверяем вам, мистер Лейн. В прошлом году, в деле Лонгстрита, вы доказали вашу способность раскрывать тайны. — Тамм почесал подбородок и добавил не без смущения: — В некотором отношении мы с Бруно полагаемся на вас.
Лейн поднялся со стула и начал мерить шагами комнату.
— Пожалуйста, не полагайтесь на меня ни в каком отношении. — Он выглядел таким расстроенным, что челюсть инспектора отвисла. — Продолжайте, как будто я вовсе не участвовал в этом деле. Работайте над собственными теориями…
Лицо Тамма помрачнело.
— Ну, если вы так настроены…
— Ваше вчерашнее вдохновение не дало результатов?
Во взгляде Тамма продолжало светиться подозрение.
— Я повидал Мерриэма…
— Отлично! — быстро сказал Лейн. — И он сообщил вам…
— Только то, что я уже слышал от вас, — нехотя отозвался Тамм. — Насчет мази с запахом ванили, которой Йорк Хэттер лечил руки. Значит, вы тоже говорили с доком?
— Да, конечно. — Лейн внезапно сел и прикрыл глаза рукой.
Тамм озадаченно посмотрел на него, потом пожал плечами.
— Вы сказали, — заговорил он с показным дружелюбием, — что у вас есть новости для Бруно и меня. Какие?
Лейн поднял голову:
— Я собираюсь сообщить вам очень важную информацию, инспектор. Прошу только обещать не спрашивать у меня, где я ее раздобыл.
— Выкладывайте, — буркнул Тамм.
Лейн заговорил, тщательно подбирая каждое слово:
— Прежде чем Йорк Хэттер исчез, он составлял план романа.
— Романа? — Тамм уставился на него. — Какого?
— Детективного романа, инспектор, который он надеялся когда-нибудь написать и опубликовать.
Некоторое время Тамм смотрел на Лейна как загипнотизированный — на его нижней губе с трудом балансировала сигара, а на правом виске пульсировала жилка. Потом он вскочил со стула, словно его катапультировали.
— Детективный роман! — Сигара упала на пол. — Черт побери, вот это новость!
— Да, — кивнул Лейн. — План истории об убийстве и расследовании… Но это не все.
Тамм с трудом оторвал от Лейна остекленевший взгляд и тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться.
— Не все?
— Место действия и персонажи задуманного Йорком Хэттером романа реальны.
— В каком смысле?
— Он заимствовал их непосредственно из собственной семьи.
Массивное тело инспектора дернулось, как от удара током.
— Быть не может! — хрипло произнес он. — Это была бы слишком большая удача…
— Неудивительно, что вас заинтересовало столь примечательное обстоятельство, инспектор. Человек создает сюжет, в котором фигурируют отравление и убийство. Потом события начинают происходить в реальности, в его собственном доме, в точности совпадая с вымышленным сюжетом романа!
Тамм присвистнул.
— Вы хотите сказать, что все происшедшее в доме Хэттеров — две попытки отравить Луизу, убийство миссис Хэттер, пожар и взрыв — сочинено Хэттером и записано на бумаге как сюжет предполагаемого романа? Невероятно! Никогда не слышал ни о чем подобном!
— Тем не менее это так, инспектор. — Лейн поднялся, сжимая набалдашник трости. В его глазах светилось безнадежное отчаяние. Тамм бродил по комнате, как дикий зверь, бормоча себе под нос; его мозг бешено функционировал… Подойдя к двери, Лейн остановился. В его движениях отсутствовала обычная четкая координация, всегда прямая спина горбилась, плечи поникли.
Инспектор также остановился.
— Погодите минутку! Вы просили меня не задавать вопросов. Полагаю, если вы что-то утаиваете, на то есть причины, и я не стану допытываться. Но скажите только одно. В каждой детективной истории есть преступник. Кого Йорк Хэттер сделал преступником в своем романе, если он использовал в качестве персонажей собственное семейство? Кто бы ни был преступником в задуманном сюжете, он наверняка не может оказаться им в реальной жизни — это слишком опасно.
Лейн задумался, держась за ручку двери.
— Да, — сказал он наконец. — Вы, безусловно, имеете право это знать… Преступником в романе Йорка Хэттера был сам Йорк Хэттер.
Даже пребывание в «Гамлете», обычно самом безмятежном и умиротворяющем душу убежище, тем вечером не спасало положения. Дождь не желал прекращаться, а холод проникал сквозь одежду, вызывая гусиную кожу. Возвышающийся над Гудзоном на вершинах скал замок выглядел в серых складках тумана и под клубящимися наверху тучами подобно призрачным руинам, нарисованным пером Эдгара По.
Старый Куоси развел поистине титанический огонь в огромном камине личных апартаментов Лейна. В помещении стало тепло, и актер после простого обеда растянулся на меховом коврике перед камином и закрыл глаза. Пламя щекотало веки. Древний горбун ковылял по комнате, испуганно наблюдая за хозяином. Не выдержав, он подошел к коврику и притронулся к руке Лейна. Серо-зеленые глаза тотчас же открылись.
— Что-нибудь не так, мистер Друри? Вам нехорошо?
— Со мной все в порядке.
Куоси отошел в угол и опустился на стул, не сводя глаз с неподвижной фигуры, распростертой перед камином. Спустя час, в девять вечера, фигура шевельнулась и поднялась.
— Куоси.
— Да, мистер Друри? — Старик тут же вскочил, словно пес, которого окликнул хозяин.
— Я иду в кабинет и не хочу, чтобы меня беспокоили. Понятно?
— Да, мистер Друри.
— Если Фриц Хофф или Кропоткин будут искать меня, чтобы поговорить о пьесе, скажи, что я лег спать. Увижусь с ними утром.
— Хорошо, мистер Друри.
Лейн легонько подтолкнул старика к двери. Куоси нехотя удалился. Актер запер за ним и направился в смежную комнату — кабинет. Подойдя к письменному столу резного орехового дерева, он включил настольную лампу, выдвинул ящик и достал пачку бумаг — скопированный текст рукописи Хэттера, обнаруженной им в дымоходе. Опустившись в кожаное кресло у стола, Лейн разложил листы перед собой и начал читать. В тишине и полумраке слова, казалось, обретали новое значение…
«ПЛАН ДЕТЕКТИВНОГО РОМАНА
Йорк (Игрек) — преступник, муж жертвы.
Эмили — жертва, старуха, тиран. (Как в действительности.)
Луиза — глухая, немая и слепая дочь. (Не падчерица Игрека — это подкрепит мотив.)
Конрад — женатый сын.
Марта — его жена. (Детей нет — они не необходимы.)
Барбара — старшая дочь Игрека и Эмили. Сохранить как писательницу. Психологическая подозреваемая?
Джилл — младшая дочь Игрека и Эмили.
Триветт — одноногий сосед, влюблен в Луизу. (Притянуто за уши?)
Гормли — деловой партнер сына.
Сиделка Луизы, кухарка, шофер, служанка, семейный врач, семейный адвокат, ухажер Джилл?
ПЕРВОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Попытка отравления Луизы. Факт: по установившейся традиции кухарка готовит для Луизы стакан эгнога и оставляет его на столе в столовой ежедневно в 14.30.
Игрек взял три таблетки стрихнина из бутылки № 9 на полке в его химической лаборатории. Никто об этом не знает.
Игрек ждет в библиотеке, пока Луиза не придет выпить эгног.
Когда Луиза направляется в столовую. Игрек выходит из библиотеки. Прежде чем Луиза успевает выпить отравленный эгног, Игрек входит в столовую, забирает у нее стакан, говорит, что с напитком что-то не так, и делает глоток.
Ему сразу же становится плохо. (Игрек устраивает так, что остальные находятся поблизости и в дальнейшем будут выступать в качестве подозреваемых).
ВТОРОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Вторая «попытка» отравить Луизу, во время которой убита старая Эмили, жена Игрека. Это происходит спустя семь недель после первой попытки.
Подробности. Около четырех часов ночи, когда все спят, а Луиза и Эмили находятся в своей спальне (мать и дочь спят в одной комнате на параллельно поставленных кроватях), Игрек совершает второе преступление.
На сей раз идея состоит в том, чтобы отравить грушу и положить ее в вазу с фруктами на ночном столике между кроватями Луизы и старухи. Использована груша, так как все знают, что старая Эмили никогда их не ест. Отравление груши наведет на мысль, что Луизу снова пытались отравить, но Луиза не станет есть грушу, так как Игрек, зная, что она никогда не ест перезрелые фрукты, специально выбирает (возможно, крадет из кухни) и приносит в комнату испорченную грушу, куда вводит шприцем сулему, взятую из бутылки № 168 в лаборатории.
Шприц Игрек берет из стального шкафа в лаборатории, где хранится целый запас.
Перед тем как пойти в спальню Луизы, Игрек крадет пару старых белых летних туфель Конрада. Наполняя шприц сулемой в лаборатории, он намеренно проливает на одну из туфель Конрада несколько капель яда.
Действие. Игрек пробирается в спальню Луизы и Эмили, подходит к ночному столику и кладет отравленную грушу в вазу с фруктами. Потом ударяет Эмили по голове тупым инструментом и убивает ее. Все будет выглядеть так, словно Эмили убили по ошибке, так как она проснулась среди ночи и убийце пришлось заставить ее замолчать.
ПОЖАР
На следующую ночь после убийства Игрек устраивает пожар в лаборатории (где он спит). Сначала он оставляет на одном из столов бутылку с бисульфидом углерода (из бутылки № 256), который взрывается от сильного жара, затем поджигает свою кровать.
ТРЕТЬЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Спустя две недели после убийства Игрек совершает еще одну попытку «отравить» Луизу. На сей раз он использует яд под названием физостигмин — белую жидкость из бутылки № 220 на полке в лаборатории, — добавив пятнадцать капель из пипетки в стакан простокваши, которую Луиза выпивает каждый вечер через час после обеда. Игрек снова привлекает внимание к чему-то неправильному в простокваше и не дает Луизе выпить отраву.
Смерть Луизы снова не является его целью. Третья попытка отравления после смерти старухи должна продолжать убеждать полицию, что убийца по-прежнему хочет избавиться от Луизы, дабы полиция искала тех, кто имеет мотивы против нее, а не против Эмили.
1. Помнить, что Игрек все время носит перчатки, поэтому не оставляет отпечатков пальцев ни во время одного из преступлений.
2. Разработать побочные линии.
3. Разработать линию, как главный детектив в конце концов узнает правду.
4. Мотив Игрека: ненависть к Эмили — она разрушила его карьеру и здоровье, постоянно угнетала и подавляла его… Достаточно убедительно для настоящего преступления!
Последнее замечание, не относящееся к делу и полное горечи, в рукописи было вычеркнуто, но оставалось читаемым (Лейн в точности скопировал и его). План завершали еще два примечания:
5. Замаскировать персонажей настолько, чтобы они выглядели вымышленными. Если не использовать подлинных имен, нет причин, по которым читатели могли бы узнать семью. Возможно, перенести действие в какой-нибудь другой город — например, Чикаго или Сан-Франциско.
6. Какова личность главного детектива? Возможно, врач, чтобы обыграть запах ванили и химикалий? Друг Игрека? Не полицейский-интеллектуал, пользующийся дедуктивным методом Эллери Квина, возможно внешне походящий на Шерлока Холмса или Пуаро… Ввести в расследование лабораторию… Разработать ключ с помощью номеров на бутылках. Это не должно быть трудным».
Лейн устало отложил копию аморфного плана детективного романа Йорка Хэттера и закрыл лицо руками, глубоко задумавшись. В течение пятнадцати минут тишину нарушало только его дыхание. Наконец он выпрямился и посмотрел через стол на календарь, шевеля губами. Две недели… Лейн взял карандаш и подчеркнул дату 18 июня.
Привыкший к самоанализу и анализу окружающего мира, Лейн тем не менее не мог найти рациональное объяснение охватывающей его тревоге. Она давила ему на затылок, как свинцовая гиря.
И все же Лейн не мог остановиться. Дело должно быть доведено до конца, каким бы горьким он ни был. А потом… Он чувствовал, как его желудок сжимается в спазме боли и страха.
Была суббота, солнце сияло над рекой. Выйдя из «линкольна», Лейн поднялся по выщербленным ступенькам к входу в морг. Зачем? Почему не признать, что он занялся делом, слишком жестоким для человека с чувствительной натурой? На вершине своей театральной карьеры его осыпали не только похвалами, но и поношениями, именуя то «лучшим актером в мире», то «старой рухлядью, бормочущей побитого молью Шекспира в век технического прогресса». Лейн принимал аплодисменты и насмешки с достоинством, приличествующим артисту, который знает себе цену. Что бы ни говорили критики, это не могло поколебать его уверенности в том, что он стремится к благородной цели. Почему же он не остановился на этом? Преследовать и карать зло — занятие для людей вроде Тамма и Бруно. Но абсолютного зла не существует — даже Сатана ранее был ангелом. Есть только невежественные и порочные люди или жертвы жестокой судьбы…
Мускулистые ноги несли его по ступенькам морга вверх, упрямо отказываясь реагировать на сумятицу в голове.
Лейн нашел доктора Инголлса в лаборатории на втором этаже, читающим лекцию студентам-медикам. Он молча ждал, считывая фразы по губам Инголлса и наблюдая за уверенными движениями его рук.
Когда студенты удалились, Инголлс снял резиновые перчатки и сердечно пожал руку актеру.
— Рад вас видеть, мистер Лейн. Еще одна маленькая проблема с уликой при помощи обоняния?
Мистер Друри Лейн окинул взглядом опустевшую лабораторию. Что он делает в этой цитадели науки с ее ретортами, электродами и стеклянными колбами, наполненными химикалиями? Все равно ему не удастся очистить мир от зла…
— Можете сообщить мне какую-нибудь информацию, доктор, о яде под названием физостигмин? — спросил Лейн.
— Физостигмин? Разумеется! — просиял токсиколог. — Как раз по нашей части! Это белый, безвкусный, токсичный алкалоид — смертельный яд, добываемый из калабарских бобов.
— Калабарских бобов?
—
— Это едва ли необходимо, доктор. — Лейн достал из кармана завернутый предмет, удалил бумагу и подкладку, продемонстрировав закупоренную пробкой пробирку с белой жидкостью, обнаруженную им в тайнике дымохода. — Это физостигмин?
— Хм… — Инголлс поднес пробирку к свету. — Выглядит похоже. Одну минуту, мистер Лейн, я произведу пару тестов.
Токсиколог работал молча — Лейн наблюдал за ним.
— Несомненно, это физостигмин, мистер Лейн, — сказал наконец Инголлс. — Где вы его взяли?
— В доме Хэттеров, — рассеянно ответил Лейн. Вынув бумажник, он извлек оттуда сложенный листок бумаги. — Это дубликат рецепта, доктор Инголлс. Пожалуйста, взгляните на него.
Токсиколог взял рецепт.
— «Перуанский бальзам»… Понятно! Что вы хотите знать об этом рецепте, мистер Лейн?
— Он законный?
— Абсолютно. Эта мазь используется для лечения кожных заболеваний…
— Благодарю вас. — Лейн не стал забирать рецепт. — Не могли бы вы кое-что сделать для меня, доктор?
— Что именно?
— Проследите, чтобы эту пробирку отправили в Главное полицейское управление от моего имени и присовокупили к другим вещественным доказательством по делу Хэттеров.
— Хорошо.
— Это крайне важно для расследования… Благодарю за любезность, доктор.
Лейн пожал руку Инголлсу и повернулся к двери. Токсиколог озадаченно смотрел ему вслед.
Казалось, на этом событиям суждено было закончиться. Дело, которое началось с попытки насилия, после демонстрации преступной активности внезапно застопорилось, словно натолкнувшись на непреодолимое препятствие и рухнув наземь, чтобы больше не подняться.
Это был мучительный период. В течение шести дней после визита Лейна в лабораторию доктора Инголлса не происходило буквально ничего. Инспектор Тамм оказался в тупике и метался из стороны в сторону в поисках выхода. Обитатели дома Хэттеров вернулись к своему рутинному эксцентричному образу жизни, едва сдерживаемому беспомощной полицией. Как выразилась одна из газет, «Безумные Хэттеры, похоже, выйдут из последней эскапады целыми и невредимыми. Это еще один мрачный пример растущей тенденции в американской преступности. Выходить сухим из воды, совершив убийство, кажется, становится модным как среди гангстеров, так и среди обычных граждан».
Дело оставалось без движения до утра четверга, следовательно, чуть менее двух недель спустя после убийства миссис Хэттер мистер Друри Лейн решил нанести визит в Главное полицейское управление.
Инспектор Тамм приветствовал Лейна, как пес хозяина в надежде на прогулку.
— Где вы пропадали? — воскликнул он. — Я никогда в жизни не был так рад видеть кого-то! Что скажете хорошего?
Лейн пожал плечами. В уголках его рта виднелись решительные складки, но выглядел он по-прежнему мрачным.
— В эти дни мне трудно найти хорошие слова, инспектор.
— Тьфу! Старая история, — проворчал Тамм, созерцая шрам на тыльной стороне ладони. — Никто ничего не знает.
— Насколько я понимаю, ваши достижения скудны?
— Еще спрашиваете! — огрызнулся Тамм. — Я все время ломал себе голову над историей с детективным романом. Она казалась мне самой важной нитью в деле. И куда это меня привело? — Риторический вопрос не требовал ответа, но инспектор тем не менее дал его: — Абсолютно никуда!
— А куда, по-вашему, это должно было вас привести? — спокойно осведомился Лейн.
— Я имел право надеяться, что к убийце! Но будь я проклят, если смог хоть что-то из этого вытянуть. Я устал от всей чертовой неразберихи! — Тамм немного успокоился. — Хотя какой смысл жаловаться… Позвольте рассказать вам, как я себе это представляю.
— Говорите.
— Йорк Хэттер пишет детективный роман или, как вы сказали, его план, основывая сюжет на членах своей семьи, своем доме и так далее. Не слишком свежо, а? Но признаю, что у него был чертовски интересный материал!
— Боюсь, я вынужден обвинить мистера Хэттера в недооценке материала, — заметил Лейн. — Он не подозревал и половины возможностей, инспектор. Если бы он знал…
— Но он не знал, — прервал Тамм. — Поэтому он обдумывает свой план, и ему в голову приходит оригинальная идея: «Я напишу роман от первого лица и сделаю себя преступником!»
— Действительно оригинально, инспектор.
— Да, если вы увлекаетесь такой чепухой. Теперь смотрите! Когда Йорк Хэттер откинул копыта — что он наверняка не предполагал сделать, замышляя свой роман, — кто-то находит его план и использует его для совершения настоящего убийства…
— Совершенно верно…
— Черта с два! — крикнул Тамм. — Хотя это выглядит многообещающе, но ровным счетом ничего не значит! Из этого можно вытянуть лишь то, что кто-то использовал идею Йорка Хэттера как подсказку. Это мог быть кто угодно!
— По-моему, вы недооцениваете возможности, — промолвил Лейн.
— Что вы имеете в виду?
— Не важно.
— Ну, очевидно, у вас мозги работают лучше, чем у меня, — проворчал инспектор. — На мой взгляд, именно поэтому преступление выглядит таким дурацким. Следовать плану детективной истории! — Он достал носовой платок и громко высморкался. — Но это поможет нам в одном. Многое в этом преступлении кажется необъяснимым. Полагаю, мы можем возложить вину за это на безумный замысел Хэттера.
Лейн промолчал.
— Есть еще кое-что. — Тамм сделал паузу, разглядывая свой ноготь. — Когда вы на прошлой неделе рассказали мне о плане детективного романа, я решил уважать ваше требование не задавать вопросы. Мы с Бруно придерживаемся высокого мнения о ваших способностях и признаем, что у вас в голове есть что-то — не знаю, что именно, — чего нет ни у меня, ни у него. Иначе мы бы не позволили постороннему действовать настолько самостоятельно.
— Очень вам признателен, инспектор, — пробормотал Лейн.
— Но я не совсем туп, — продолжал Тамм. — И вы не можете ожидать, что мое терпение будет длиться вечно. Вы могли узнать о плане романа только тремя способами. Во-первых, откопать его где-то, что кажется невероятным, так как мы обыскали дом сверху донизу. Во-вторых, получить информацию от самого убийцы, что отпадает по очевидным причинам. И в-третьих, просто догадаться о его существовании. Но если так, то каким образом вы узнали, что Йорк Хэттер фигурирует в плане в качестве преступника? Выходит, это тоже отпадает. Признаюсь, что я полностью озадачен, и мне это не нравится!
Друри Лейн вздохнул. Боль в его глазах противоречила раздражению в голосе.
— С сожалением должен сказать, инспектор, что ваша логика хромает. Но я не могу обсуждать это с вами. — Помолчав, он добавил: — В то же время я обязан дать вам объяснения.
Лейн встал и начал мерить шагами комнату.
— Инспектор, это, безусловно, самое уникальное преступление, с каким вам только приходилось сталкиваться. Заинтересовавшись криминологией в начале прошлого года, я прочитал множество отчетов о старых делах, дотошно вникал в дела текущего периода и вообще старался получить как можно больше информации по этому предмету. Поверьте, за всю историю расследования уголовных дел не было зафиксировано более сложного и необычного преступления.
— Вполне возможно, — ворчливо согласился Тамм.
— Вы не можете понимать всю его сложность, — покачал головой Лейн. — Речь идет не только о проблеме преступления и наказания. Среди элементов дела патология, аномальная психология, проблемы социологии и этики… — Он закусил губу. — Давайте прекратим этот бесполезный разговор. В доме Хэттеров произошли какие-нибудь события?
— Там все по-прежнему. Выглядит так, будто все зло выдохлось.
— Не заблуждайтесь, — резко сказал Лейн. — Оно не выдохлось. Это целая бездна вражды и ненависти. Больше не было попыток отравления?
— Нет. Доктор Дабин — эксперт, дежурящий в доме, — проверяет каждый кусочек пиши и каждую каплю напитков. На повторение нет никаких шансов.
— Барбара Хэттер приняла решение насчет Луизы Кэмпион?
— Еще нет. Конрад подбивает бедную девушку отказаться, — конечно, Барбара видит его насквозь. Знаете, что этому сукиному сыну хватило наглости предложить?
— Что?
— Конрад сказал, что, если Барбара откажется от опеки над Луизой, он откажется тоже, и тогда они вдвоем оспорят завещание, ведь старый капитан Триветт наверняка примет на себя эту работу! Великодушный братец! Если Барбара согласится, он обведет ее вокруг пальца и сам выразит желание заботиться о Луизе. В конце концов, от контроля над тремястами тысячами баксов отмахнуться нелегко.
— А остальные?
— Джилл Хэттер снова шляется по вечеринкам и продолжает ругать покойную мамашу на чем свет стоит. Опять держит на поводке Гормли и дала отставку Бигелоу — к счастью для него. Хотя он так не считает — бедняга от отчаяния всю неделю не появлялся в доме. Вот и все. Не слишком обнадеживает, верно?
Глаза Лейна блеснули.
— Луиза Кэмпион все еще спит в комнате мисс Смит?
— Нет, вернулась в свою спальню — после того, как там убрали. Мисс Смит спит рядом с ней, в кровати старой леди. Не думал, что ей хватит на это духу.
Лейн прекратил шагать и посмотрел на Тамма.
— А вот мне не хватает духу снова проэксплуатировать ваше терпение и добродушие, инспектор.
Тамм поднялся, встав лицом к лицу с актером — широкоплечий, массивный человек с безобразным лицом напротив высокого, стройного и моложавого мужчины.
— Не понимаю вас.
— Я вынужден снова попросить вас сделать кое-что для меня, не спрашивая о причине.
— Смотря что.
— Ваши люди все еще дежурят в доме Хэттеров и рядом с ним?
— Да. Ну и что из этого?
Лейн ответил не сразу. Он внимательно изучал лицо инспектора, а его собственное лицо приняло по-детски умоляющее выражение.
— Я хочу, — медленно произнес он, — чтобы вы убрали всех полицейских и детективов из дома Хэттеров.
Хотя инспектор Тамм привык к причудам мистера Друри Лейна, он едва ли был подготовлен к подобной просьбе.
— Что?! — рявкнул он. — Оставить место абсолютно неохраняемым?
— Да, — подтвердил Лейн. — Абсолютно неохраняемым. Это необходимо.
— И доктора Дабина тоже убрать? Вы сами не знаете, о чем просите. Это же предоставит отравителю свободу действий!
— Как раз этого я и добиваюсь.
— Но мы не можем так поступить! Ведь таким образом мы будем напрашиваться на очередное покушение!
Лейн кивнул:
— Вы ухватили самую суть идеи, инспектор.
— Все равно кто-то должен оставаться на территории, чтобы прищучить ублюдка!
— Кто-то останется.
Тамм выглядел удивленным, словно внезапно усомнился в здравом рассудке актера.
— Но ведь вы только что сказали, что не хотите нашего присутствия.
— Совершенно верно.
— В таком случае…
— Там буду я.
— О! — Голос Тамма изменился. Он устремил на Лейна задумчивый взгляд. — Понимаю. Старый трюк. Но ведь они знают, что вы один из нас.
— Поэтому я буду присутствовать в качестве кого-то другого.
— Кого они знают и кто не вызовет у них подозрений, — пробормотал Тамм. — Неплохо придумано, мистер Лейн. Если только вы сумеете их одурачить. В конце концов, это не театр и не детективный роман. Думаете, вы сможете так хорошо загримироваться, что…
— Попробую рискнуть, — ответил Лейн. — Куоси — гений. Его искусство блистательно, потому что избегает чрезмерностей. А мне не впервые придется играть роль, — с горечью добавил он. — Но мы теряем драгоценное время, инспектор. Вы согласны выполнить мою просьбу или нет?
— Ладно, — с сомнением отозвался Тамм. — Думаю, это не повредит, если вы будете осторожны. Нам все равно пришлось бы скоро убрать ребят… О'кей. Каков ваш план?
— Где сейчас Эдгар Перри?
— Вернулся в дом Хэттеров. Мы освободили его, но велели оставаться там до окончания расследования.
— Немедленно вызовите мистера Перри снова под предлогом очередного допроса и скажите, чтобы он пришел сюда как можно скорее.
Часом позже Эдгар Перри уже сидел в кабинете Тамма, нервно переводя взгляд с Лейна на инспектора. Актер уже не казался расстроенным — он выглядел спокойным, хотя и настороженным. Лейн окинул воспитателя фотографическим взглядом, словно измеряя внешние черты и запоминая все детали поведения. Тамм сидел рядом, нахмурив брови.
— Мистер Перри, — заговорил наконец Лейн, — вы можете оказать неоценимую услугу полиции.
— Да? — В глазах Перри появился испуг.
— Необходимо убрать всех полицейских из дома Хэттеров.
Перри казался удивленным и обрадованным.
— В самом деле? — воскликнул он.
— Да. В то же время мы должны иметь на территории своего человека на случай неприятностей. — Радость на лице воспитателя вновь сменилась страхом. — Кого-то, кто сможет свободно передвигаться по дому, не вызывая подозрения у его обитателей. Понимаете?
— Да…
— Ясно, что полицейский для этого не подходит, — продолжал Лейн. — Предлагаю, мистер Перри, с вашего позволения, занять ваше место в доме Хэттеров.
Перри быстро заморгал:
— Мое место? Мне не вполне понятно…
— У меня служит один из лучших в мире гримеров. Я выбрал вас, так как вы единственный из проживающих в доме, подходящий по физическим данным для моего перевоплощения. Мы примерно одного роста и веса, да и ваши черты лица не так уж отличаются от моих. По крайней мере, Куоси сможет продублировать их на мне.
— Да, ведь вы актер, — пробормотал Перри.
— Вы согласны?
Перри ответил не сразу.
— Ну…
— Лучше соглашайтесь, — мрачно вставил инспектор Тамм. — Ваши штаны в этой истории не совсем чистые, Кэмпион.
В глазах воспитателя вспыхнул гнев и тут же погас. Его плечи поникли.
— Хорошо, — кивнул он. — Я согласен.
Утром инспектор Тамм прибыл в «Гамлет» в маленьком черном автомобиле вместе с Перри, объяснив, что Хэттеры полагают, будто воспитателя будут допрашивать весь день, и тут же уехал.
Лейн, находясь на своей территории, не торопил события. Он бродил с воспитателем по поместью, весело болтая о своих садах, книгах, театре — обо всем, кроме Хэттеров. Перри, поддавшись чарам обстановки, глубоко вдыхал ароматный воздух, посетил таверну «Русалка», почтительно обследовал первое издание Шекспира, находящееся под стеклом в библиотеке, знакомился с обитателями дома, осматривал театр, обсуждал современную драму с русским режиссером Кропоткиным и казался другим человеком.
Лейн, выступая в роли гида, все утро не сводил глаз с лица, фигуры и рук гостя. Он изучал повадки и мимику Перри, то, как он шевелит губами, его осанку, походку, жесты. За ленчем актер наблюдал за тем, как воспитатель ест. Куоси держался поблизости, внимательно разглядывая голову Перри, а потом исчез, что-то возбужденно бормоча себе под нос.
Во второй половине они продолжили осмотр территории, но Лейн искусно переводил разговор на самого Перри, выясняя его вкусы, предубеждения, идеи, сущность интеллектуальных контактов с Барбарой Хэттер, отношения с другими обитателями дома, проблемы воспитания двоих детей. Перри снова оживился, упомянул, где искать нужные книги, рассказал о своих методах обучения обоих мальчиков и о повседневной жизни в доме Хэттеров.
Вечером после обеда двое мужчин удалились в маленькую лабораторию Куоси. Она не походила ни на что, когда-либо виденное Перри. Несмотря на современную аппаратуру, от комнаты исходил аромат древности. Лаборатория напоминала средневековую камеру пыток. На стене висела полка, где помещались модели голов всех рас — монгольской, европейской, негроидной — со всевозможными выражениями лиц. Другие стены были увешаны париками — седыми, черными, каштановыми, рыжими, курчавыми, гладкими, напомаженными. На рабочих столах находился широчайший ассортимент порошков, пигментов, кремов, красок, паст и маленьких металлических инструментов. Помимо этого, в комнате имелись аппарат, похожий на швейную машинку, большое многостворчатое зеркало, огромная лампа и черные занавеси… Как только Перри шагнул через порог, его оживленность исчезла, сменившись страхом и неуверенностью. Казалось, комната подавляла его, возвращая к реальности, ибо он умолк, а его движения стали нервными. Лейн наблюдал за ним с внезапным беспокойством. Перри бродил по комнате — его гротескно увеличенная тень двигалась вместе с ним по пустой стене.
— Пожалуйста, разденьтесь, мистер Перри, — проскрипел Куоси, приспосабливая парик к деревянной модели.
Перри молча повиновался. Лейн быстро сбросил свою одежду и облачился в одежду воспитателя. Благодаря сходству фигуры новая одежда полностью подошла ему.
Ежившийся Перри закутался в халат.
Куоси продолжал суетиться. К счастью, необходимость лицевого грима была минимальной. Лейн уселся на странной формы стул перед зеркалами, и старый горбун принялся за работу. Его узловатые пальцы двигались с невероятным проворством. Легкие изменения носа и бровей, несколько тампонов, преобразующих очертания щек и челюсти, окраска бровей… Подав знак Перри сесть на скамью, Куоси быстро изучил форму его головы и прическу, надел парик на голову Лейна и достал ножницы…
Через два часа трансформация была полной. Друри Лейн встал, а глаза Перри испуганно расширились. Ему казалось, будто он смотрит на самого себя. Лейн открыл рот, и Перри услышал собственный голос, сопровождаемый идентичными движениями губ…
— Господи! — внезапно воскликнул Перри; его лицо покраснело и исказилось. — Нет! Я не могу этого позволить!
Маска упала, и Лейн появился вновь — в его глазах светилась тревога.
— Что вы имеете в виду? — спокойно осведомился он.
— Вы слишком похожи! Я не могу допустить этого… — Перри опустился на скамью, его плечи дрожали. — Я не могу обманывать Барбару…
— Вам кажется, что я могу себя выдать? — спросил Лейн с жалостью во взгляде.
— Да-да! Она поймет, что меня заставили… Но я не желаю… — Воспитатель вскочил на ноги, выпятив подбородок. — Если вы попытаетесь выдать себя за меня, мистер Лейн, мне придется прибегнуть к насилию. Я не позволю вам обманывать женщину… — он судорожно глотнул, — которую я люблю. Пожалуйста, верните мою одежду.
Перри сорвал халат и решительно шагнул к Лейну. Куоси, наблюдавший за происходящим разинув рот, издал предупреждающий крик, схватил со стола большие ножницы и прыгнул вперед, как обезьяна.
Лейн преградил ему дорогу и похлопал его по плечу.
— Нет, Куоси… Вы абсолютно правы, мистер Перри. Будете моим гостем до утра.
— Прошу прощения… — пролепетал воспитатель. — Я не хотел угрожать…
— Я утратил чувство объективности, — продолжал актер. — Если не посвящать мисс Хэттер в наш план… Закрой рот, Куоси. — Он с трудом снял парик и передал его старому горбуну. — Храни его как воспоминание о моей глупости и галантности этого джентльмена. — Лейн улыбнулся. — Хотите посетить мой театр, мистер Перри? Кропоткин репетирует в костюмах нашу новую пьесу.
Когда Перри переоделся и удалился в театр Лейна, сопровождаемый Фальстафом, актер сбросил маску безмятежности.
— Быстро, Куоси! Позвони инспектору Тамму!
Встревоженный горбун подошел к стене и схватил костлявой рукой трубку скрытого в ней телефона. Лейн нетерпеливо шагал позади него.
— Быстрее, старик! Нельзя терять времени.
Но инспектора в управлении не оказалось.
— Позвони ему домой.
Трубку взяла жена Тамма, которая сказала, что инспектор задремал в кресле и ей не хочется его будить.
— Звонят от мистера Лейна! — в отчаянии проскрипел Куоси. — Это важно!
Ритмичный храп, долетавший до ушей горбуна, внезапно прекратился, и в трубке послышался знакомый ворчливый голос Тамма.
— Спроси инспектора, покинули ли уже его люди дом Хэттеров.
Куоси передал вопрос.
— Он говорит, что нет. Они должны уйти вечером, после вашего прибытия.
— Отлично! Скажи инспектору Тамму, что я передумал. Никакого перевоплощения в Перри не будет. Пусть его люди остаются в доме до завтрашнего утра. Но когда я прибуду незадолго до полудня, они должны сразу удалиться.
Рычание Тамма заставило трубку вибрировать.
— Инспектор хочет знать почему, — доложил старый горбун.
— Сейчас я не могу объяснить. Передай инспектору мои наилучшие пожелания и повесь трубку.
Забыв о том, что расхаживает по комнате в спортивном нижнем белье, Друри Лейн приказал старику:
— А теперь позвони домой доктору Мерриэму. Найдешь его телефон в нью-йоркском справочнике.
Куоси послюнявил палец и начал листать страницы.
— Мер… Мер… Й. Мерриэм, доктор медицины. Это он?
— Да. Поскорее!
Куоси набрал номер. В трубке послышался женский голос.
— Доктора Мерриэма, пожалуйста, — проскрипел горбун. — Звонят от мистера Друри Лейна.
Услышав ответ, он разочарованно наморщил лоб:
— Она говорит, что его нет дома. Уехал из города на уик-энд.
— На уик-энд? — переспросил Лейн. — Возможно, это к лучшему… Поблагодари леди, Калибан[122], и повесь трубку.
— Что теперь? — ворчливо осведомился Куоси.
— Полагаю, — ответил Друри Лейн с задумчивой улыбкой, — у меня имеется идея получше.
В субботу за несколько минут до полудня лимузин мистера Друри Лейна остановился перед домом Хэттеров и высадил на тротуар актера и Эдгара Перри. Воспитатель был бледен, но решителен — всю дорогу от Лейнклиффа он хранил молчание. Лейн его не беспокоил.
Дверь открыл детектив.
— Доброе утро, мистер Лейн. Так вы вернулись, Перри? — спросил он, подмигнув актеру.
Перри, не ответив, быстро зашагал по коридору и исчез на лестнице.
Лейн прошел в кухню, вскоре появился снова и направился в библиотеку. Конрад Хэттер сидел за столом и что-то писал.
— Я слышал, мистер Хэттер, — дружелюбно заговорил Лейн, — что ваши неприятности подошли к концу.
— В каком смысле? — Конрад поднял голову.
Под его глазами темнели круги.
— Мне сообщили, — продолжал Лейн, садясь, — что этим утром контроль будет снят. Полиция покидает дом.
— Давно пора, — проворчал Конрад. — Все равно от них никакого толку. Они так же далеки от того, чтобы узнать, кто убил мою мать, как две недели назад.
Лейн поморщился:
— Все мы не безупречны… А вот и они. Доброе утро, Мошер.
— Здравствуйте, мистер Лейн, — пробасил детектив Мошер, входя в библиотеку слоновьим шагом. — Мы уходим, мистер Хэттер.
— Мистер Лейн уже сообщил мне.
— Приказ инспектора. Я и остальные ребята отбываем ровно в полдень. Сожалею, мистер Хэттер.
— Сожалеете? — Конрад встал и потянулся. — Скатертью дорога! Наконец у нас будет покой.
— И уединение, — добавил раздраженный голос.
В комнату вошла Джилл Хэттер.
— Слава богу, Конни! Для разнообразия мы останемся без присмотра.
Четверо мужчин, дежуривших в доме — Мошер, Пинкуссон, Краузе и молодой брюнет, доктор Дабин — эксперт по ядам, которому поручили проверять пищу, — собрались в дверях.
— Пошли, ребята, — сказал Пинкуссон, — а то я опоздаю на свидание. Ха-ха! — Его раскатистый смех сотряс стены. Внезапно он умолк и уставился на стул, где сидел Лейн. Актер откинулся на спинку с закрытыми глазами и белым как мел лицом — он явно был без сознания. — Он вдруг напрягся, побагровел и отключился, — испуганно сказал Пинкуссон.
Доктор Дабин подбежал к стулу, опустился на колени, расстегнул воротник Лейна и приложил ухо к его груди.
— Воды, — тихо потребовал он. — И виски. Немедленно.
Джилл прижалась к стене, выпучив глаза. Конрад что-то пробормотал и достал из бара бутылку виски. Один из детективов побежал в кухню и вернулся, неся графин с водой. Доктор Дабин открыл рот Лейна и влил ему в горло изрядное количество виски. Детектив выплеснул содержимое графина в лицо актеру. Эффект был моментальный. Лейн открыл глаза, стал дико вращать ими и закашлялся, когда виски обожгло ему пищевод.
— Болван! — закричал доктор Дабин. — Вы хотите убить его? Лучше помогите мне… Мистер Хэттер, куда мы можем его уложить? Это сердечный приступ.
— Вы уверены, что это не яд? — испуганно спросила Джилл.
Барбара, Марта, двое детей и миссис Арбакл сбежались на шум.
— Господи! — воскликнула Барбара. — Что случилось с мистером Лейном?
— Кто-нибудь в состоянии мне помочь? — пропыхтел доктор Дабин, стараясь поднять со стула обмякшее тело актера.
Из коридора послышался крик, и рыжеволосый Дромио ворвался в библиотеку, растолкав стоящих в дверях…
Через пятнадцать минут суета прекратилась. Доктор Дабин и Дромио отнесли Лейна в комнату для гостей на втором этаже. Три детектива не знали, что им делать. Не получив указаний, они вышли из дома, предоставив Лейна и Хэттеров их судьбе. В конце концов, сердечные приступы не попадали в категорию убийств. Остальные собрались у закрытой двери комнаты для гостей, из-за которой не доносилось ни звука. Внезапно дверь открылась, и рыжая голова Дромио высунулась в коридор.
— Доктор говорит, чтобы вы убирались отсюда и прекратили шуметь! — Дверь захлопнулась вновь.
Все медленно разошлись. Через полчаса доктор Дабин спустился по лестнице.
— Ему необходим полный покой и отдых, — сообщил он. — Ничего серьезного, но день-два ему лучше оставаться в постели. Пожалуйста, не беспокойте его. С ним его шофер — он о нем позаботится. Я вернусь завтра — к тому времени ему станет лучше.
В половине восьмого вечера мистер Друри Лейн начал осуществлять то, что сделало возможным его «сердечный приступ». В соответствии с распоряжениями доктора Дабина никто не приближался к комнате «больного». Правда, Барбара Хэттер тайком позвонила в приемную доктора Мерриэма, чтобы заручиться согласием на его услуги — возможно, побуждаемая каким-то смутным беспокойством, — но, узнав, что врача нет в городе, не делала дальнейших попыток вмешательства. Дромио, устроившийся за закрытой дверью с сигарой и журналом, которые предусмотрительно сунул в карман, относился к временному заключению куда более терпимо, чем его хозяин, судя по напряжению на лице последнего.
В шесть вечера Барбара велела миссис Арбакл отнести в комнату для гостей поднос с легким ужином.
Дромио принял его с чисто гэльской[123] галантностью, сообщил, что мистер Лейн отдыхает, и закрыл дверь перед носом кухарки. Вскоре после этого мисс Смит, решив, что к этому ее обязывает профессия, постучала в дверь и спросила, не может ли она быть чем-нибудь полезной. Дромио обсуждал с ней эту проблему пять минут, по истечении которых она получила вежливый отказ и удалилась, качая головой.
В половине восьмого Друри Лейн поднялся с кровати, пошептался с Дромио и встал рядом с дверью. Дромио открыл ее и выглянул в коридор. Он был пуст. Шофер медленно вышел, закрыв дверь за собой. Дверь комнаты мисс Смит была открыта, но там никого не оказалось. Двери лаборатории и детской были закрыты, а дверь спальни Луизы Кэмпион — распахнута настежь, и Дромио, убедившись, что в ней никого нет, быстро вернулся в комнату для гостей. Спустя минуту Друри Лейн на цыпочках вышел в коридор, быстро направился в комнату смерти, без колебаний открыл дверцу стенного шкафа, скользнул внутрь и прикрыл дверцу, оставив шелку, позволяющую ему видеть спальню. В комнате, коридоре и на всем этаже не слышалось ни звука. В спальне быстро темнело, а воздух в стенном шкафу был спертый. Тем не менее Лейн поглубже зарылся в висящую в шкафу женскую одежду, сделал глубокий вдох и приготовился к долгому бдению.
Шли минуты. Иногда Дромио, притаившийся за дверью комнаты для гостей, слышал голоса из коридора и снизу, но до Лейна не доходили даже эти звуки. Он пребывал в полной темноте. Никто не входил в комнату, где он прятался.
Без десяти восемь, как определил Лейн по светящемуся циферблату своих часов, начались первые признаки какой-то деятельности. Повинуясь первобытному инстинкту, он весь напрягся. В комнате внезапно зажегся свет — выключатель находился справа от двери и слева от стенного шкафа вне поля зрения Лейна, который не видел вошедшего. Но он недолго оставался в сомнении. Показалась полная фигура мисс Смит, сиделка прошла по ковру и свернула в промежуток между двумя кроватями. При свете Лейн видел, что комната тщательно подметена и проветрена, а все следы преступления удалены.
Подойдя к ночному столику, мисс Смит подобрала панель и алфавит Брайля, которыми пользовалась Луиза Кэмпион. Когда она повернулась, Лейн увидел ее лицо. Женщина выглядела усталой, ее высокая грудь тяжело вздымалась. Больше ни к чему не прикасаясь, она двинулась к двери. Вскоре свет погас. Лейн расслабился и вытер влажный лоб.
В пять минут девятого комнату посетил второй визитер. Свет снова зажегся, и Лейн увидел высокую сутулую фигуру миссис Арбакл, идущую по ковру. Женщина тяжело дышала, очевидно после подъема по лестнице. Она несла поднос со стаканом простокваши и тарелкой с печеньем. Поставив поднос на ночной столик, экономка потерла затылок и вышла из комнаты. Лейн вознес беззвучную благодарственную молитву богам всех эпох за то, что она забыла выключить свет.
Ровно через четыре минуты штора на одном из окон напротив, до сих пор абсолютно неподвижная, слегка шевельнулась. Актер слегка расширил щель в шкафу и устремил взгляд на окно. Внезапно штора взметнулась, и он разглядел фигуру, притаившуюся на карнизе за окном, тянущимся вдоль наружной стены второго этажа и нависающим над садом. Подождав несколько секунд, фигура легко спрыгнула в комнату. Рама окна, ранее закрытого, теперь была поднята доверху.
Фигура сразу же двинулась в сторону двери, исчезнув из поля зрения Лейна. Но актер не сомневался, что посетитель всего лишь закрыл дверь комнаты, так как фигура сразу появилась снова, а свет остался включенным. Слегка наклонившись, фигура скрылась вновь. Лейн ждал с колотящимся сердцем. Через несколько секунд визитер вернулся, неся пробирку с белой жидкостью и пипетку, которые Лейн оставил в тайнике дымохода. Посетитель быстро подошел к ночному столику, протянув руку к стакану с простоквашей. Лейн затаил дыхание… После минутного колебания пробка была вынута из пробирки и ее содержимое вылито в стакан, оставленный миссис Арбакл.
Шаг к окну, быстрый взгляд в сад, прыжок через подоконник — и окно со шторой тут же опустились. Лейн заметил, что визитер опустил штору не до самого конца. Вздохнув, он вытянул ноги, но его лицо оставалось напряженным. Весь инцидент занял не более трех минут. Светящийся циферблат показывал восемь минут девятого.
Штора больше не шевелилась. Лейн снова вытер лоб — пот струился по его телу под одеждой.
В четверть девятого в поле зрения возникли сразу две фигуры — Луизы Кэмпион, идущей медленно, но уверенно, и следующей за ней мисс Смит. Луиза без колебаний направилась к своей кровати, села на нее, закинула ногу на ногу, машинально, словно подчиняясь ежевечерней рутине, протянула руку к ночному столику и взяла стакан с простоквашей. Мисс Смит устало улыбнулась, потрепала ее по щеке и двинулась направо — в ванную, как понял актер, помня географию комнаты. Он наблюдал не за Луизой, а за окном, сквозь которое скрылся недавний посетитель. Когда Луиза поднесла стакан к губам, Лейн увидел призрачное лицо, прижавшееся к оконному стеклу в промежутке, не прикрытом шторой. Оно было напряженным и бледным.
С никогда не меняющимся спокойным и безмятежным выражением лица Луиза выпила простоквашу, поставила стакан, встала и начала расстегивать платье.
Лейн мог поклясться, что на лице за окном отразилось удивление, сменившееся разочарованием, после чего оно скрылось из вида.
Покуда мисс Смит все еще плескалась в ванной, актер осторожно выбрался из стенного шкафа и на цыпочках вышел из комнаты. Луиза Кэмпион даже не повернула голову в его сторону.
В воскресенье утром мистер Друри Лейн чувствовал себя гораздо лучше. Тем не менее Дромио передал Барбаре Хэттер — единственному обитателю дома, которого, казалось, это заботило, — что мистер Друри большую часть дня проведет за отдыхом в комнате для гостей; не будет ли мисс Хэттер так любезна проследить, чтобы его не беспокоили?
Мисс Хэттер была так любезна, и мистера Друри не беспокоили.
В одиннадцать пришел доктор Дабин, который закрылся с «пациентом», спустя десять минут он сообщил, что «больной» поправляется после приступа, и удалился.
Вскоре после полудня Лейн снова провел тайное расследование. Даже если бы он был болен по-настоящему, то едва ли мог бы выглядеть хуже. После бессонной ночи лицо его было изможденным. Дромио подал сигнал, и Лейн быстро выскользнул в коридор. Однако на сей раз он направился не в комнату смерти, а в лабораторию, где снова вошел в стенной шкаф с одеждой слева от двери, оставив дверцу чуть приоткрытой, и приготовился ждать.
Внешне это выглядело безумной и напрасной затеей. Актер скорчился в темной душной каморке, замер, едва дыша и не сводя глаз со щели, поскольку слух не мог служить ему подспорьем. Часы следовали один за другим, но никто в лабораторию не входил.
День тянулся бесконечно. Несмотря на полные отчаяния мысли, Лейн ни на миг не ослаблял бдительность. Наконец в четыре часа испытание подошло к концу.
Со стороны невидимой сквозь щель двери промелькнула фигура ночного визитера. Разумеется, Лейн не слышал, как дверь открылась и закрылась. Он приник глазом к щели — усталости как не бывало.
Фигура сразу же направилась налево к полкам, остановившись так близко от Лейна, что он мог видеть вздымающуюся от учащенного дыхания грудь. Рука метнулась к нижней открытой полке и взяла одну из остававшихся там бутылок. Лейн увидел красную этикетку с белыми буквами: «ЯД». Окинув взглядом комнату, визитер проследовал к куче мусора, выметенного в левый угол у окна, и нашел неповрежденный пустой пузырек. Не задерживаясь, чтобы вымыть его под краном, он наполнил пузырек ядом из бутылки с полки, закупорил его, поставил бутылку на прежнее место и осторожно двинулся на цыпочках в сторону Лейна. На секунду актер заглянул в горящие глаза…
Просидев в шкафу еще несколько минут. Лейн поднялся и шагнул в лабораторию. Дверь была закрыта, а посетитель исчез. Актер не стал подходить к полкам, чтобы посмотреть, какой яд взял визитер. Некоторое время он стоял неподвижно, как старик, придавленный грузом тяжкой ответственности. Потом он вышел из комнаты и последовал за визитером.
В полицейском управлении было тихо. Рабочий день закончился, и, за исключением ночных дежурных, в коридорах никого не было. Окружной прокурор Бруно вошел в комнату, к двери которой была прикреплена табличка с именем инспектора Тамма. Инспектор сидел за столом, разглядывая при свете настольной лампы фотографии преступников, доставленные из архива.
— Ну, Тамм? — осведомился Бруно.
Инспектор даже не поднял взгляд.
— Что «ну»?
— У вас есть известия от Лейна?
— Ни единого слова.
— Меня это беспокоит. — Бруно нахмурился. — С вашей стороны, Тамм, было чистым безумием позволять такое. Это может привести к трагическим последствиям. Убрать из дома охрану…
— Отстаньте от меня с вашим
Бруно покачал головой:
— Все же мне это кажется неразумным. Если что-то пойдет не так…
Маленькие глазки Тамма свирепо блеснули.
— Неужели мне мало хлопот и без стариковской болтовни?.. — Внезапно он закусил губу. Один из телефонов на столе зазвонил. Бруно весь напрягся, а Тамм схватил трубку.
— Алло! — хрипло сказал он.
Слушая собеседника, инспектор мрачнел все сильнее. Его лицо наливалось кровью. Потом он молча швырнул трубку на рычаг и устремился к двери. Бруно последовал за ним.
Во второй половине дня мистер Друри Лейн ходил по дому, слегка улыбаясь и вовлекая в беседу его обитателей. Гормли пришел рано, и актер какое-то время болтал с ним о пустяках. Капитан Триветт был в саду с Луизой Кэмпион и мисс Смит. Остальные бродили туда-сюда, словно не могли ни на чем сосредоточиться и все еще побаивались друг друга.
Лейн ни разу не присел. Он постоянно двигался, наблюдая за происходящим…
Вечером, без четверти семь, ему удалось незаметно подать сигнал своему шоферу. Дромио тут же подошел к нему, после краткого разговора шепотом вышел из дома и вернулся через пять минут, ухмыляясь.
Ровно в семь Лейн сидел в углу столовой с благодушной улыбкой на лице. Стол накрыли к обеду, и обитатели дома один за другим входили все тем же боязливым шагом. В этот момент в дом ворвался инспектор Тамм, сопровождаемый окружным прокурором Бруно и группой детективов.
Улыбка исчезла с лица Лейна, когда он поднялся поздороваться с Таммом и Бруно. Несколько секунд никто не двигался: Луиза и мисс Смит уже сидели за столом, Марта Хэттер и дети как раз садились, Барбара входила в столовую одновременно с Таммом через другую дверь, а Конрад был в библиотеке, где, как увидел инспектор, предавался обычному занятию — то есть выпивке. Джилл отсутствовала, но капитан Триветт и Джон Гормли были в столовой, стоя позади стула Луизы.
Когда Лейн пробормотал «А, инспектор…», все расслабились и продолжили рассаживаться вокруг стола.
Тамм проворчал приветствие и вместе с Бруно шагнул к Лейну, после чего трое мужчин удалились в угол.
Никто не обращал на них внимания — сидящие за столом разворачивали салфетки, в комнате появились миссис Арбакл и служанка Вирджиния с нагруженным подносом…
— Ваш человек позвонил мне, — обратился инспектор к Лейну, — и сказал, что вы потерпели неудачу.
— Это так? — спросил Бруно.
— Да, — ответил Лейн. — Я сдаюсь, джентльмены. Эксперимент… не увенчался успехом.
Тамм и Бруно молча смотрели на него.
— Больше я ничего не могу сделать, — продолжал Лейн, устремив мучительный взгляд на что-то позади плеча Тамма. — Я возвращаюсь в «Гамлет», но не хотел уходить, пока вы снова не поместите в доме ваших людей для охраны Хэттеров…
— Значит, вы проиграли? — осведомился Тамм.
— Боюсь, что да. Сегодня у меня еще оставалась надежда, но сейчас… — Лейн пожал плечами и криво усмехнулся. — Начинаю думать, инспектор, что я переоценил свои таланты. Очевидно, в деле Лонгстрита в прошлом году мне просто повезло.
Бруно вздохнул:
— Бесполезно плакать над пролитым молоком, мистер Лейн. В конце концов, мы тоже ничего не добились. У вас нет причин так расстраиваться.
— Бруно прав, — кивнул Тамм. — Не принимайте неудачу так близко к сердцу. Можете удовлетворяться тем, что вы в хорошей компании…
Внезапно он умолк и круто повернулся. В глазах Лейна, смотревшего на что-то за спиной Тамма, появился ужас. Все произошло так быстро, что они едва успели выдохнуть. Это походило на молниеносный, парализующий укус змеи.
Хэттеры и их гости окаменели. Юный Джеки, стучавший по столу, требуя дополнительную порцию хлеба, поднял стакан молока — их было три: один стоял перед Джеки, второй перед Билли, а третий перед Луизой — и залпом выпил половину. Стакан выпал у него из пальцев, а в горле послышалось бульканье. Конвульсивно дернувшись, Джеки сполз со стула и со стуком рухнул на пол.
Тамм, Лейн и Бруно устремились к нему. Остальные застыли, подняв вилки и протянув руки за солью. Марта Хэттер с пронзительным криком упала на колени перед неподвижной маленькой фигуркой:
— Его отравили! Господи, Джеки, поговори с мамой!..
Грубо отодвинув ее в сторону, Тамм разжал челюсти мальчика и просунул палец ему в горло. Послышался слабый тарахтящий звук.
— Не двигайтесь! — крикнул Тамм. — Вызовите врача, Мошер! Он…
Приказ замер на его губах. Маленькое тело в его руках снова дернулось и обмякло, как тюк мокрого белья. Даже для обезумевших глаз матери было очевидно, что мальчик мертв.
Наверху, в детской, доктор Мерриэм мерил шагами пол — он вернулся в город всего за час до трагедии. Марта Хэттер истерически рыдала, прижимая к себе дрожащего Билли, который тоже плакал. Мрачные и молчаливые Хэттеры собрались вокруг лежащего на кровати тела Джеки, не глядя друг на друга. В дверях стояли детективы.
Внизу, в столовой, остались двое — инспектор Тамм и Друри Лейн, в чьих глазах застыла боль. Он выглядел больным, что не могло замаскировать даже его актерское мастерство. Оба молчали. Лейн сидел за столом, уставясь на опрокинутый стакан с молоком, из которого Джеки выпил свою последнюю сократовскую порцию[125]. Почерневший от гнева Тамм ходил взад-вперед, бормоча себе под нос.
Дверь открылась, впустив окружного прокурора.
— Ничего не понимаю, — твердил он.
Тамм метнул свирепый взгляд на Лейна, который даже не обернулся.
— Этого нам никогда не искупить, Тамм, — простонал Бруно.
— К черту! — рявкнул инспектор. — Меня бесит, что он опустил руки. Вы не можете бросить это теперь, Лейн!
— Я должен, инспектор. — Актер поднялся. — Больше я не имею права вмешиваться. Смерть мальчика… — Он облизнул сухие губы. — Мне вообще не следовало в этом участвовать. Пожалуйста, позвольте мне уйти.
— Но, мистер Лейн… — начал Бруно.
— Теперь я ничего не могу сказать в свое оправдание. Я только все испортил. Смерть мальчика — только моя вина…
— Ладно, — буркнул Тамм, чей гнев выдохся. — Вы вправе удалиться, мистер Лейн. Если кого-то и будут обвинять в случившемся, так это меня. А если вы хотите улизнуть, даже не намекнув, в каком направлении вы работали…
— Но я же сказал вам, — устало произнес Лейн. — Я был не прав — вот и все.
— Нет, — возразил Бруно. — Вам не удастся так легко отделаться, мистер Лейн. Все не так просто, Когда вы попросили Тамма убрать отсюда его людей и обеспечить вам свободу действий, вы имели в виду нечто конкретное…
— Да, имел. — Вокруг глаз актера заалели круги. — Я думал, что способен предотвратить следующее покушение, но не смог этого сделать.
— Вздор! — проворчал Тамм. — Вы были уверены, что попытки отравления — всего лишь уловка, что они не были настоящими покушениями! — Он со стоном закрыл лицо руками. — А теперь я вижу, что это просто бойня. Их всех должны уничтожить…
Лейн печально покачал головой, начал что-то говорить, но передумал и направился к двери, даже не взяв шляпу. Снаружи он задержался, словно намереваясь вернуться, потом расправил плечи и вышел из дома. Дромио ждал его у обочины. В полумраке к Лейну устремилась группа репортеров, но он отмахнулся от них и сел в машину, которая сразу тронулась с места.
Не стало меньше злых людей,
Хоть и отвергли духа злого.[126]
Прошло два месяца. Уход мистера Друри Лейна из дома Хэттеров завершил его связь с делом. Из «Гамлета» не поступало никаких известий. Ни инспектор Тамм, ни окружной прокурор Бруно не делали дальнейших попыток связаться с Лейном.
Газеты без устали критиковали полицию. Мимолетное упоминание об участии в расследовании Лейна заглохло из-за недостатка фактов. По прошествии двух месяцев следствие не продвинулось ни на шаг. Несмотря на пророчество инспектора Тамма, преступлений больше не происходило. И хотя инспектор выбрался из битвы покрытым ранами, угроза позорного понижения в должности не материализовалась.
В итоге полиция была вынуждена навсегда удалиться из дома Хэттеров, поскольку, как язвительно отмечала пресса, убийца оказался умнее. Вскоре после похорон Джеки семейство Хэттер, долгие годы скрепляемое железной рукой старой леди, начало распадаться… Джилл Хэттер исчезла, оставив Гормли, Бигелоу и прочих поклонников в недоумении относительно ее местопребывания. Марта, собрав остатки самоуважения, бросила Конрада и поселилась с четырехлетним Билли в дешевой квартире, ожидая развода. Эдгар Перри, неделями пребывавший под наблюдением, также исчез, чтобы вскоре появиться в качестве жениха Барбары Хэттер на свадьбе, вызвавшей переполох в журналистской и литературной среде, который быстро иссяк, когда молодожены отбыли в Англию. Дом Хэттеров заколочен и выставлен на продажу. Капитан Триветт, постаревший и сморщенный, ухаживает за своим садом. Доктор Мерриэм продолжает свою сугубо конфиденциальную практику.
Дело кануло в небытие. В полицейских архивах Нью-Йорка прибавилось еще одно нераскрытое преступление.
Лишь один факт вызвал у репортеров последнюю вспышку «хэттеризма». За три дня до свадьбы Барбары Хэттер и Эдгара Перри Луиза Кэмпион умерла во время полуденного отдыха. Медэксперт согласился с доктором Мерриэмом, что смерть наступила от сердечного приступа.
Окинь всю сцену взглядом знатока,
Тогда суди о даре драматурга.[127]
Мистер Друри Лейн лежал на траве, склонившись над каменным парапетом пруда и кормя хлебными крошками черных лебедей, когда на дорожке появился старый Куоси, за которым следовали инспектор Тамм и окружной прокурор Бруно. Оба гостя выглядели смущенными. Куоси коснулся плеча Лейна, и актер, обернувшись, вскочил на ноги.
— Инспектор! Мистер Бруно! — изумленно воскликнул он.
— Рад вас видеть, — пробормотал Тамм, переминаясь с ноги на ногу, как школьник. — Мы с Бруно решили навестить вас.
— Э-э… хм… да, — подтвердил Бруно. Они стояли, как будто не зная, что делать. Лейн внимательно разглядывал их. — Присаживайтесь рядом со мной на траву, — предложил он. На нем были шорты и свитер с высоким воротом; мускулистые загорелые ноги покрывали зеленые пятна от травы. Актер поджал их, сев в позе индийца.
Бруно снял пиджак, расстегнул воротник рубашки и опустился на траву со вздохом облегчения. Поколебавшись, инспектор со стуком плюхнулся рядом. Какое-то время все молчали. Лейн наблюдал за длинными черными шеями лебедей, изящно изгибающимися над водой в поисках крошек.
— Ну… — наконец заговорил Тамм, склонившись вперед и дотронувшись до руки Лейна.
— Продолжайте, — подбодрил актер.
— Вообще-то… мы с Бруно хотели спросить вас кое о чем.
— Умерла ли Луиза Кэмпион естественной смертью?
Они вздрогнули и посмотрели друг на друга.
— Да, — кивнул Бруно. — Вижу, вы читали газеты. Мы подумываем о том, чтобы вновь открыть дело. Что скажете?
Тамм молча наблюдал за Лейном из-под густых бровей.
— Мне казалось, — заметил Лейн, — что доктор Шиллинг согласился с вердиктом доктора Мерриэма насчет сердечного приступа.
— Да, — сказал инспектор. — Мерриэм всегда утверждал, что у глухонемой слабое сердце. В его медкарте это зафиксировано. Но мы не уверены…
— Мы думаем, — подхватил окружной прокурор, — что мог быть использован какой-то яд, не оставляющий следов.
— Но ведь я говорил вам два месяца назад, джентльмены, — отозвался Лейн, бросая в воду очередную горсть крошек, — что покончил с этим делом.
— Да, — быстро сказал Бруно, прежде чем Тамм успел ответить, — но мы не можем избавиться от ощущения, что вы всегда располагали фактами, которые…
Он умолк, и Лейн отвернулся. На его губах играла мягкая улыбка, а серо-зеленые глаза были устремлены на лебедей, словно не видя их. Спустя некоторое время он вздохнул и повернулся к гостям:
— Вы были правы.
Тамм выдернул из земли пучок травы и отшвырнул его.
— Я знал это! — рявкнул он. — Что я вам говорил, Бруно? У него есть информация, которую мы можем использовать для…
— Дело раскрыто, инспектор, — спокойно сказал Лейн.
Гости изумленно уставились на хозяина, а Тамм так сильно стиснул руку Лейна, что тот поморщился.
— Раскрыто? — хрипло произнес он. — Кем? Когда? На прошлой неделе?
— Более чем два месяца назад.
На какой-то момент гости утратили дар речи. Бруно побледнел, а верхняя губа Тамма задрожала, как у ребенка.
— Вы хотите сказать, — с трудом вымолвил он, — что два месяца держали рот на замке, покуда убийца оставался на свободе?
— Убийца не на свободе.
Они вскочили на ноги, как две марионетки, которых кукловод одновременно потянул вверх за веревочки.
— Вы имеете в виду…
— Я имею в виду, — печально промолвил Лейн, — что убийца… мертв.
Один из лебедей захлопал крыльями, поднимая фонтан брызг.
— Пожалуйста, сядьте, — продолжал Лейн.
Оба гостя машинально повиновались.
— В каком-то смысле я рад вашему приходу, а в каком-то нет. Не знаю, имею ли я право рассказать вам…
Тамм застонал.
— Нет, инспектор, я не мучаю вас ради садистского удовольствия видеть ваши страдания. Это настоящая проблема.
— Но почему вы не можете нам рассказать?.. — воскликнул Бруно.
— Потому что вы мне не поверите.
Капля пота упала с носа инспектора на его массивный подбородок.
— Это настолько невероятно, — продолжал актер, — что я не упрекнул бы вас, если бы вы, услышав то, что я собираюсь сказать, швырнули меня в пруд, как лжеца, фантазера и безумца… — его голос дрогнул, — такого же, как Безумные Хэттеры.
— Это была Луиза Кэмпион, — медленно произнес окружной прокурор.
— Нет, — покачал головой Лейн.
Инспектор Тамм взмахнул кулаком:
— Это был Йорк Хэттер! Я все время это знал!
— Нет. — Друри Лейн вздохнул и бросил в пруд новую порцию хлебных крошек. — Нет, — повторил он. — Это был Джеки.
Казалось, весь мир окаменел. Ветер внезапно прекратился, и только лебеди скользили по воде. Потом послышался радостный крик старого Куоси, ловившего золотую рыбку в фонтане со статуей Ариэля, и чары были разрушены.
Лейн повернулся:
— Вы не верите мне.
Тамм откашлялся, пытаясь заговорить, что удалось не сразу.
— Нет. Я не могу в это поверить.
— Это невозможно, мистер Лейн! — воскликнул Бруно. — Чистое безумие!
Лейн вздохнул:
— Никто из вас не был бы разумным, если бы вы реагировали иначе. И все же я намерен убедить вас, что именно тринадцатилетний Джеки Хэттер — практически ребенок — трижды пытался отравить Луизу Кэмпион, убил миссис Хэттер, ударив ее по голове, и…
— Джеки Хэттер, — пробормотал Тамм, как будто, повторяя имя, он мог придать всему делу больший смысл. — Но как, во имя всего святого, тринадцатилетний пацаненок мог придумать и осуществить подобный план? Никто никогда этому не поверит!
Бруно задумчиво покачал головой:
— Не петушитесь, Тамм. Вы слишком возбуждены, иначе знали бы ответ по крайней мере на ваш аргумент. Тринадцатилетний мальчик мог осуществить преступление по заранее приготовленному для него плану.
Лейн молча кивнул.
— По плану Йорка Хэттера! — Инспектор трепыхался, как умирающая рыба. — Теперь понимаю! Чертово отродье! А я-то думал, что Йорк Хэттер не умер, и пытался идти по следу мертвеца… — Он затрясся от смеха, в котором звучали горечь и стыд.
— Это не мог быть Йорк Хэттер, — сказал Лейн, — мертвый или живой, ибо, конечно, всегда оставалась возможность, что он жив, поскольку опознание тела не было безукоризненным… Нет, джентльмены, с самого начала это мог быть только Джеки Хэттер. Объяснить вам почему?
Они молча кивнули. Друри Лейн улегся на траву, заложив руки за голову, и обратился со своим рассказом к безоблачному небу:
— Я начну с расследования второго преступления — убийства Эмили Хэттер. Пожалуйста, помните, что вначале я знал не больше, чем знали вы. Я вступил на девственную территорию без всяких предубеждений. То, что я увидел, и выводы, к которым я пришел, были результатом наблюдений и анализа. Позвольте продемонстрировать вам мои умозаключения, убедившие меня, что мальчик был основной движущей силой этих событий, и, в свою очередь, приведшие к плану Йорка Хэттера…
Преступление с самого начала представляло значительные трудности для расследования. Мы столкнулись с убийством, совершенным при свидетеле, но этот свидетель был бесполезен, являясь глухой, немой и слепой женщиной, которая не могла ни видеть, ни слышать, ни говорить. Все же проблема не являлась непреодолимой, так как она обладала другими чувствами — восприятием вкуса, осязанием и обонянием.
Вкус не фигурировал вовсе — мы не могли этого ожидать. Но осязание и обоняние сыграли свою роль, и в основном благодаря тому, что Луиза коснулась лица убийцы и почуяла исходивший от него запах, я смог узнать правду.
Я уже доказал вам, что отравление груши в вазе с фруктами Луизы Кэмпион и убийство миссис Хэттер на соседней кровати было делом рук одного лица. Я также доказал, что в действительности Луизу никогда не намеревались отравить, что единственной целью плана было убийство миссис Хэттер. Поскольку отравитель и убийца являлись одним и тем же лицом, то нашей добычей был человек, которого Луиза коснулась в темной спальне, упав затем в обморок. Вспомните, что Луиза дотронулась до носа и щеки убийцы, стоя прямо и вытянув руку параллельно полу. Вы, инспектор, практически напали на след.
Тамм покраснел и быстро заморгал.
— Не понимаю… — начал Бруно.
Лейн, лежа на спине и глядя в небо, не видел движения губ окружного прокурора.
— Вы сразу сказали, инспектор, — продолжал он, — что рост убийцы можно определить благодаря тому, что его носа и щеки коснулась свидетельница, чей рост известен. Превосходно! Я подумал, что вы ухватились за важный факт и что правда вскоре выйдет наружу. Но мистер Бруно выдвинул возражение, заявив: «Откуда вы знаете, что убийца в этот момент не нагнулся?» Остроумное возражение, поскольку в таком случае рост убийцы, естественно, уменьшился бы. Поэтому, не вникнув в факты более глубоко, вы и мистер Бруно оставили этот след. Но если бы вы всего лишь взглянули на пол, то сразу поняли бы правду, как понял ее я.
Бруно нахмурился, а Лейн печально улыбнулся и сел.
— Встаньте, инспектор.
— Что-что? — ошеломленно переспросил Тамм.
— Встаньте, пожалуйста.
Тамм повиновался.
— Поднимитесь на цыпочки.
Инспектор неуклюже оторвал пятки от травы.
— А теперь, стоя на цыпочках, наклонитесь и попробуйте ходить.
Тамм попытался следовать указаниям, но смог сделать всего два шага и потерял равновесие. Бруно усмехнулся.
— И что доказывает ваша попытка, инспектор? — улыбаясь, спросил Лейн.
Тамм снова выдернул пучок травы и сердито посмотрел на Бруно.
— Перестаньте ржать! — проворчал он. — Это доказывает, что ходить на цыпочках, при этом нагнувшись, чертовски трудно.
— Вот именно, — кивнул Лейн. — Конечно, физически это возможно, но мы смело можем отказаться от предположения, будто убийца покидал таким образом место преступления. На цыпочках — да, но только не нагнувшись. Это неестественно, неудобно и бессмысленно, так как уменьшает скорость… Иными словами, если убийца в тот момент, когда Луиза Кэмпион прикоснулась к нему, выходил из комнаты на цыпочках, нам следует отвергнуть возможность, что он при этом шел нагнувшись.
Об этом четко свидетельствовал пол. Как вы помните, в рассыпанном тальке были только отпечатки носов туфель от кровати до места, где Луиза коснулась убийцы, — того места, где убийца переменил направление и выбежал из комнаты. Начиная с этого места на полу были следы не только носов, но и пяток, а расстояние между ними увеличилось…
— Следы носов… — пробормотал Бруно. — Очевидно, я слишком туп — не могу запоминать фотографически такие вещи. Они действительно там были?
— Были, — проворчал Тамм. — Заткнитесь, Бруно.
— Кроме того, — продолжал Лейн, — там, где были только следы носов туфель, они находились на расстоянии около четырех дюймов друг от друга. Единственное возможное объяснение — убийца, повернувшись от кровати в том месте, где он ударил по голове миссис Хэттер, шел на цыпочках. В таком случае четыре дюйма — нормальное расстояние между шагами… Следовательно, когда Луиза Кэмпион притронулась к убийце, он стоял прямо — не нагнувшись — и на цыпочках!
На этом основании мы можем вычислить рост убийцы. Позвольте мне ненадолго отвлечься. Нам известен рост Луизы Кэмпион. Во время оглашения завещания, когда вся семья собралась вместе, стало также очевидно, что Луиза и Марта Хэттер были одного роста и, более того, ниже других взрослых обитателей дома. Позднее я точно установил рост Луизы Кэмпион, когда посетил доктора Мерриэма и изучил ее медицинскую карту — в женщине было пять футов четыре дюйма. Но мне было достаточно видеть ее приблизительный рост, когда она рассказывала свою историю. Я сравнил его с моим ростом и произвел быстрый расчет.
Теперь прошу внимания. Каково расстояние от макушки человека до его плеча? А, мистер Бруно?
— Понятия не имею, — отозвался Бруно. — Не вижу, каким образом можно ответить точно.
— Очень даже можно, — улыбнулся Лейн. — Конечно, расстояние варьируется в каждом отдельном случае и различно у мужчин и женщин. Эту информацию я получил от Куоси, который знает о физическом строении человеческой головы больше всех, кого я когда-либо встречал… У женщин расстояние от макушки до плеч колеблется от девяти до одиннадцати дюймов — скажем, десять дюймов у всех женщин среднего роста, как вы легко можете определить на глаз. То, что кончики пальцев Луизы Кэмпион коснулись щеки убийцы на уровне его носа, сразу сообщило мне, что убийца был ниже Луизы. Если бы он был одного с ней роста, она бы коснулась верха его плеча. Но так как она дотронулась до носа и щеки, он должен быть ниже ее.
Мог я еще точнее определить рост убийцы? Да. Рост Луизы составлял пять футов четыре дюйма — то есть шестьдесят четыре дюйма. Расстояние от ее вытянутой руки до пола было на десять дюймов меньше ее полного роста — значит, щека убийцы в том месте, где Луиза притронулась к ней, также была на десять дюймов меньше ее полного роста и находилась на расстоянии пятидесяти четырех дюймов от пола. Если щека убийцы в районе носа была на таком расстоянии от пола, нам остается всего лишь рассчитать пропорциональное расстояние от носа убийцы до его макушки, чтобы определить его полный рост. В случае с человеком ниже ростом, чем Луиза, оно составляет около шести дюймов. Следовательно, полный рост убийцы — около шестидесяти дюймов или пяти футов. Но убийца стоял на цыпочках, поэтому для установления его реального роста нужно вычесть соответствующее расстояние, которое равняется приблизительно трем дюймам.
Иными словами, наш убийца был ростом около четырех футов девяти дюймов!
Бруно и Тамм выглядели ошеломленными.
— Господи! — простонал Тамм. — Неужели мы должны быть еще и математиками?
— Еще один способ рассчитать рост убийцы, — спокойно продолжал Лейн. — Как я уже говорил, если бы он и Луиза были одного роста, она бы коснулась его плеча, так как ее вытянутая рука была на одной высоте от пола с ее плечом. Но Луиза дотронулась до его носа и щеки. Это означает, что убийца был ниже ее ростом на расстояние между его плечом и носом. В нормальных условиях оно составляет около четырех дюймов. Добавьте еще три дюйма за счет стояния на цыпочках, и получите семь дюймов. Значит, убийца был на семь дюймов ниже Луизы, чей рост — пять футов четыре дюйма. Таким образом, рост убийцы равен приблизительно четырем футам девяти дюймам, что подтверждает мои первоначальные расчеты.
Бруно присвистнул.
— Это уже чересчур! Определять точные цифры благодаря приблизительным наблюдениям на глаз…
Лейн пожал плечами:
— Конечно, это кажется затруднительным, хотя в действительности было очень просто… Давайте отвлечемся от моих аргументов. Предположим, рука Луизы была вытянута не вполне параллельно полу, а чуть выше или ниже ее плеча. Разница может быть только очень маленькой, так как, будучи слепой, она привыкла вытягивать руку прямо при ходьбе, но мы можем прибавить или отнять пару дюймов. Это делает рост нашего убийцы от четырех футов семи дюймов до четырех футов одиннадцати дюймов. В любом случае он остается очень низкорослым… Вы можете возразить — я уже вижу воинственный пыл в глазах инспектора, — что мои определения расстояния от носа до макушки и до плеча также слишком точны. Тогда проверьте их на себе. Но в любом случае сам факт, что Луиза коснулась носа убийцы, когда он стоял на цыпочках, доказывает, что он был значительно ниже ее. Это, в свою очередь, привело меня к выводу, что убийца — Джеки Хэттер.
Он остановился, чтобы перевести дыхание, а Тамм вздохнул. В устах актера все действительно звучало вполне логично.
— Почему Джеки? — снова заговорил Лейн. — Объяснение достаточно элементарно. Так как Луиза и Марта были ниже других взрослых членов семьи — что стало очевидным при чтении завещания, — значит, тот, кого коснулась Луиза, не принадлежал к взрослым представителям семейства. Все другие взрослые обитатели дома также исключались: Эдгар Перри, мистер и миссис Арбакл и Вирджиния — высокого роста. Может быть, кто-то из посторонних, посещающих дом? Капитан Триветт, Джон Гормли и доктор Мерриэм — тоже высокие. Честер Бигелоу — среднего роста, но средний рост для мужчины никак не меньше пяти футов! Убийца не мог быть абсолютно посторонним, так как, судя по различным элементам преступлений, отлично знал топографию дома, привычки обитателей и так далее.
— Понятно, — мрачно произнес инспектор. — И все это происходило буквально у нас под носом!
— На сей раз должен с вами согласиться, — усмехнулся Лейн. — Итак, убийцей мог быть только Джеки Хэттер, чей рост соответствовал моим расчетам, которые подтвердились, когда я прочел его медкарту у доктора Мерриэма и убедился, что его рост — четыре фута восемь дюймов, — я ошибся всего на один дюйм… Естественно, это не мог быть маленький Билли — младший брат Джеки. Помимо абсурдности такого предположения, его рост — менее трех футов. Еще один пункт: по словам Луизы, она ощутила мягкую гладкую щеку. В голову сразу приходит мысль о женщине — что и произошло с вами. Но у тринадцатилетнего мальчика щеки тоже мягкие и гладкие.
— Будь я проклят! — пробормотал инспектор.
— Таким образом, стоя в спальне, слушая показания Луизы, видя, как она заново переживает ночные события, и произведя быстрые расчеты, я понял, что отравил грушу, предназначенную для его тети, Джеки Хэттер. И убил свою бабушку, ударив ее по голове.
Лейн сделал паузу, чтобы взглянуть на лебедей.
— Скажу сразу: этот вывод показался мне настолько нелепым, что я тут же отверг его. Чтобы ребенок составил такой изощренный план и совершил убийство? Чушь! Я прореагировал точно так же, как вы несколько минут назад, инспектор. Это выглядело невероятным. Должно быть, я в чем-то ошибся или где-то на заднем плане скрывался взрослый, который руководил действиями мальчика. Я даже подумал о взрослом, которого никогда не видел, — почти карлике ростом в четыре фута и восемь-девять дюймов. Но это было так же нелепо. Разумеется, в то время было бы глупостью сообщать вам результаты моих расчетов. Как я мог ожидать, что вы поверите тому, чему я сам был не в состоянии поверить?
— Я начинаю многое понимать, — пробормотал Бруно.
— В самом деле? Сомневаюсь, что вы понимаете хотя бы четверть всего происшедшего, мистер Бруно, при всем уважении к вашей проницательности… Луиза Кэмпион заявила, что почуяла запах ванили, исходящий от убийцы. Ваниль показалась мне вполне совместимой с ребенком. Я перебирал все, что могло быть связано с ванилью, — конфеты, сладкие пироги, цветы и так далее. Никакого результата. Я в одиночку обыскал дом, чтобы найти какой-то ключ. Бесполезно. Поэтому я отказался от теории «ребенок-преступник» в связи с ванилью и подумал о ванили как о химикалии.
От доктора Инголлса я узнал, что определенный ингредиент мазей, используемых при различных кожных заболеваниях, — «Перуанский бальзам» — обладает ванильным запалом, а от доктора Мерриэма — что у Йорка Хэттера была сыпь на руках, которую он лечил такой мазью. В лаборатории я обнаружил фигурирующую в описи банку с этим бальзамом. Но ведь Йорк Хэттер мертв! Было ли возможно, что это не так?
— Вот где я сбился с пути, — мрачно вставил Тамм.
Лейн не обратил на него внимания.
— Да, это было возможно. Идентификация не являлась абсолютно точной — то, что из воды вытащили тело именно Йорка Хэттера, было всего лишь предположением… Но как насчет роста? В вашем первом отчете о находке тела, инспектор, вы не упоминали его рост. Даже если тело не принадлежало Йорку Хэттеру, который спланировал обман, он должен был подобрать труп примерно такого же телосложения, как у него, так что сведения о росте найденного тела помогли бы мне. Но я выяснил рост Йорка Хэттера в его медкарте у Мерриэма. Он составлял пять футов и пять дюймов. Поэтому Луиза Кэмпион не могла прикоснуться к Йорку Хэттеру — убийца был значительно ниже ее и не достигал пяти футов.
Тогда откуда запах ванили? Логически «Перуанский бальзам» мог быть его источником в ночь убийства — он стоял на полке в лаборатории, где убийца выбирал яды, а никаких следов других источников запаха я не обнаружил… Поэтому, хотя я чувствовал, что Хэттер не мог быть причиной запаха «Перуанского бальзама», я шел по этому следу, надеясь открыть причину, по которой бальзам мог использовать кто-то другой. Единственной причиной казалось то, что убийца намеренно оставил этот след в надежде, что полиция узнает об использовании Йорком Хэттером «Перуанского бальзама» в прошлом. Но это также выглядело глупым — ведь Йорк Хэттер был мертв. Или нет? Тогда все становилось крайне запутанным.
Лейн вздохнул:
— Следующей остановкой была лаборатория. Помните расположение бутылок и банок на полках? Всего там было пять открытых полок, разделенных на пять секций, каждая из которых содержала двенадцать химикалий, пронумерованных по порядку — номер один помещался с левой стороны первой секции верхней полки. Бутылку стрихнина мы обнаружили под номером девять почти в центре первой секции, а бутылку синильной кислоты — под номером пятьдесят семь в третьей, правой секции той же полки. Даже если бы я не присутствовал там, и вы описали мне лабораторию, я бы знал, что нумерация идет слева направо, от первой секции к третьей. В противном случае бутылки под номерами девять и пятьдесят семь находились бы в других местах…
Согласно указателю, «Перуанский бальзам» хранился в банке под номером тридцать — она исчезла после взрыва, но я мог точно указать, где она находилась, благодаря знанию порядка нумерации. Так как в одном отделении содержались двадцать химикалий, и пустых мест между ними не было, номер тридцать должен был стоять в самом центре средней секции верхней полки. Я выяснил, что из всех обитателей дома только Марте Хэттер, помимо самого Йорка, было известно о его кожном заболевании. Я обратился к ней, и она подтвердила, что знала об использовании им мази (она не помнила название), пахнущей ванилью. Когда я спросил ее, где обычно стояла банка — я расставил другие бутылки и банки в центральной секции верхней полки, — Марта подошла к этой секции, сняла банку, находившуюся на месте номера тридцать — «Перуанского бальзама».
Но я заодно открыл нечто важное — не имеющее отношения к природе запаха!
— Что именно? — осведомился Тамм. — Я присутствовал там и не заметил ничего примечательного.
— Но тогда вы не обладали преимуществом моих знаний, инспектор, — улыбнулся Лейн. — Каким образом Марта Хэттер сняла банку? Стоя на цыпочках, она едва до нее дотянулась. Что это означало? То, что Марта Хэттер — одна из двух самых невысоких взрослых обитателей дома — должна была встать на цыпочки, чтобы дотянуться до банки на верхней полке. Но важным было то, что она могла дотянуться до этой полки, стоя на полу!
— Что в этом важного, мистер Лейн? — нахмурился Бруно.
— Сейчас поймете. Помните, во время нашего предварительного обследования лаборатории — до пожара — мы обнаружили два пятна на краю второй полки сверху? Оба были овальными — очевидно, оставленными кончиками пальцев. Первое находилось прямо под бутылкой номер шестьдесят девять, а второе — под бутылкой номер девяносто. Но бутылки под номерами девяносто и шестьдесят девять не имели никакой связи с делом: первая содержала серную кислоту, а вторая — азотную. Однако в расположении пятен имелся еще один важный момент — номер шестьдесят девять находился непосредственно под бутылкой с номером девять, а номер девяносто — под банкой с номером тридцать, стоявшими на верхней полке. Оба этих номера фигурировали в деле — бутылка номер девять содержала стрихнин, добавленный при первой попытке отравления в эгног Луизы, а банка номер тридцать — «Перуанский бальзам», чей запах исходил от убийцы в ночь гибели миссис Хэттер. Это явно не могло быть всего лишь совпадением… Поэтому я сразу же вспомнил о другом обстоятельстве. Трехногий табурет, который, судя по трем пятнам в пыли, обычно стоял между рабочими столами, был обнаружен под средними секциями полок с признаками использования — царапинами и неравномерным покрытием пылью сверху. Простое сидение на нем не могло вызвать ни царапин, ни пятен — оно либо оставило бы ровный след в пыли, либо стерло бы ее вовсе… К тому же табурет перенесли непосредственно к средним секциям — под химикалии с номерами тридцать и девяносто. Что все это могло означать? Почему вообще был использован табурет? Судя по царапинам и неровным пятнам, очевидно, для того, чтобы встать на него. Но зачем? И тогда все становилось ясным.
Следы пальцев на краю второй полки указывали, что кто-то пытался дотянуться до номеров девять и тридцать полкой выше, но не смог. Чтобы достать нужные химикалии, ему пришлось встать на табурет. Очевидно, последняя попытка была успешной, так как мы знаем, что химикалии были использованы. Это привело меня к следующему пункту: если кто-то оставил следы пальцев возле бутылок с номерами шестьдесят девять и девяносто, значит, расстояние от полки, на которой остались пятна, до пола должно соответствовать росту этого человека — конечно, не его реальному росту, а при стоянии на цыпочках и вытянутых вверх руках. Ибо если вы пытаетесь достать что-то, находящееся выше вашей досягаемости, то автоматически становитесь на цыпочки и вытягиваете руки вертикально.
— Понимаю, — медленно произнес окружной прокурор.
— Но Марта Хэттер смогла, стоя не на табурете, а на полу, снять банку с верхней полки! Это означало, что каждый взрослый, фигурирующий в деле, мог снять с полки «Перуанский бальзам», не пользуясь табуретом, так как Марта и Луиза были ниже остальных взрослых. Поэтому тот, кто оставил отпечатки, чтобы снять химикалии, был гораздо ниже Марты и не являлся взрослым… Насколько ниже? Это было просто рассчитать. Я позаимствовал вашу линейку, инспектор, и измерил расстояние между полками, обнаружив, что между верхней полкой и полкой с пятнами оно составляет ровно шесть дюймов. Я также измерил толщину самой полки — она равнялась одному дюйму. В таком случае оставивший отпечатки был ростом приблизительно на шесть дюймов плюс один дюйм плюс еще один дюйм (поскольку Марта подтянулась на дюйм вверх, чтобы достать банку) — то есть дюймов на восемь — ниже Марты. Но так как Марта была одного роста с Луизой, а рост Луизы — пять футов четыре дюйма, то рост оставившего следы составлял около четырех футов восьми дюймов! Замечательное подтверждение моего первоначального вывода — еще одно указание на убийцу ростом в пятьдесят шесть дюймов, то есть на Джеки!
Последовала маленькая пауза.
— Я просто не могу это переварить! — пожаловался инспектор.
— А я не могу порицать вас за это, — серьезно отозвался Лейн. — С каждым подтверждением теории, в которую я не мог заставить себя поверить, я становился все мрачнее. Но закрывать глаза на правду я тоже больше не мог. Джеки Хэттер не только отравил грушу и ударил по голове миссис Хэттер, но и взял стрихнин, чтобы отравить эгног, и встал на табурет, чтобы снять банку с «Перуанским бальзамом», — то есть проделал все, что должен был осуществить убийца.
Актер глубоко вздохнул:
— Теперь я не сомневался, что, каким бы безумным это ни казалось, преступником был тринадцатилетний Джеки. Фантастично, но бесспорно! Все же замысел был плодом незаурядного и зрелого ума. Было абсолютно невероятно, чтобы его самостоятельно придумал тринадцатилетний ребенок, пусть даже развитый не по годам. Существовало только два возможных объяснения. Одно заключалось в том, что Джеки служил всего лишь орудием взрослого интеллекта, составившего план и каким-то образом заставившего ребенка его осуществить. Но это не выдерживало критики. Стал бы взрослый использовать ребенка — самое ненадежное из всех орудий? Маловероятно — взрослый рисковал бы тем, что ребенок откроет секрет либо по недомыслию, либо из озорства, или же расколется на первом же официальном допросе. Конечно, его можно было заставить молчать, угрожая насилием, но это тоже не казалось вероятным — дети ведут себя достаточно откровенно, а поведение Джеки никак не походило на поведение запуганного ребенка.
— С этим я не стану спорить, — буркнул инспектор.
Лейн улыбнулся:
— Но даже если допустить, что взрослый мог сделать своим орудием мальчика, в осуществлении плана проглядывает явная непоследовательность, которую никогда не допустил бы взрослый и которая, как я вскоре продемонстрирую, скорее указывает на детский ум. На основании некоторых несообразностей я отверг теорию, что действиями Джеки руководил взрослый, но не мог отказаться от уверенности, что замысел был плодом взрослого ума. Поэтому я столкнулся со следующей проблемой: каким образом взрослый мог придумать план, а ребенок осуществить его, не являясь соучастником взрослого? На это был лишь один возможный ответ — мое второе объяснение, — что ребенок следовал плану, написанному взрослым, который ничего не знал о действиях ребенка (в противном случае он сразу же сообщил бы о своем плане полиции).
— Так вот как вы набрели на сюжет романа, — задумчиво промолвил окружной прокурор.
— Да. Я чувствовал, что иду по верному следу. Были ли какие-нибудь указатели на личность взрослого создателя плана? Были. Во-первых, свободное и уверенное использование ядов указывало на химика — Йорка Хэттера. Во-вторых, Барбара Хэттер в своих первоначальных показаниях упомянула, что ее отец пробовал силы в беллетристике. В-третьих, «Перуанский бальзам», которым пользовался только Йорк Хэттер… Эти признаки указывали на него, живого или мертвого.
Помните, я говорил, что у меня есть две нити для расследования, что вас так удивило, инспектор? Первой, о которой я рассказал, был запах ванили, а второй — мой визит к Барбаре Хэттер, который я нанес, идя по следу взрослого автора плана. Она подтвердила мое предположение, что ее отец работал над детективным романом. Хэттер сообщил ей только то, что набрасывает план сюжета. Значит, план мог существовать на бумаге! Я был убежден, что Йорк Хэттер, набросав план вымышленного убийства, после своей смерти невольно снабдил юного Джеки письменной инструкцией для реального преступления.
Джеки следовал плану. Уничтожил ли он его? Вероятно, нет — детская психология скорее продиктовала бы ему спрятать план. По крайней мере, его стоило поискать. Где же мальчик мог его спрятать? Разумеется, где-то в доме. Но дом уже обыскали, не обнаружив ничего подобного. Кроме того, я чувствовал уверенность, что тринадцатилетний подросток — в возрасте, когда играют в пиратов, ковбоев, индейцев и Ника Картера, — выбрал бы для тайника романтическое место. Я уже открыл метод проникновения Джеки в лабораторию — через дымоход и камины. Поскольку этот метод мог продиктовать столь же романтическое укрытие для плана, я обыскал камины и дымоход и обнаружил выше перегородки расшатавшийся кирпич в стене дымохода, за которым и оказался план. К тому же Джеки, безусловно, был уверен, что больше никто не знает об этом фантастическом способе связи между двумя комнатами, и, пряча план в дымоходе, не сомневался, что его там не найдут.
Несомненно, озорной, испорченный и непослушный мальчишка шарил по дому, ища способ проникнуть в лабораторию, так как ему запрещала это делать грозная бабушка. Забравшись в камин со стороны спальни, он увидел, что перегородка тянется не до самого верха, взобрался на нее и понял, что может войти в лабораторию, не пользуясь дверью. Джеки так и поступил и в одном из отделений шкафа для документов, которое мы обнаружили пустым, нашел рукопись, которую Хэттер положил туда перед самоубийством. Позднее, решив осуществить план романа на практике, он ослабил кирпич в дымоходе, который, вероятно, уже расшатался, и воспользовался им для устройства тайника… Помните, что между находкой рукописи и первой попыткой отравления у него было достаточно времени, чтобы разобраться в замысловатом плане, — хотя доброй половины Джеки наверняка не понял, он усвоил достаточно, чтобы реализовать замысел. Не забывайте также, что находка плана произошла до первой попытки отравления, но после смерти Йорка Хэттера.
— Всего лишь ребенок… — Инспектор покачал головой. — Не знаю, что и сказать…
— Вернемся к самому плану, — продолжал Лейн. — Найдя тайник, я не мог забрать рукопись — Джеки обнаружил бы исчезновение, а моей целью было внушить ему, что он преуспел в осуществлении замысла. Поэтому я сразу скопировал план и вернул оригинал на место. В тайнике я обнаружил также пробирку с белой жидкостью, которая, как я не сомневался, была ядовитой, и заменил содержимое молоком — из соображений безопасности и по другой причине, которую вы поймете, прочитав рукопись. — На траве лежал старый пиджак, и Лейн потянулся к нему. — Я неделями таскаю ее с собой. Поразительный документ! Предлагаю вам, джентльмены, прочитать его, прежде чем я продолжу.
Актер достал из кармана пиджака копию плана Йорка Хэттера и передал ее Бруно. Оба гостя с жадностью приступили к чтению. Лейн молча ждал. Когда они вернули план, их лица выражали понимание.
— Я уже упоминал, — заговорил Лейн, спрятав копию, — что в осуществлении зрелого замысла были детские несообразности. Во-первых, отравленная груша. Забудьте на минуту, что в намерения Джеки не входило убить Луизу. В любом случае он собирался отравить грушу, независимо от мотива. Но мы обнаружили использованный шприц в самой спальне. А груши, как мы знали, сначала не было в комнате — ее принес туда отравитель. Иными словами, он отравил плод на месте преступления! Нелепо и по-детски. Поступил бы так взрослый? Преступление предполагает спешку, возможность соглядательства или вмешательства. Взрослый, намереваясь отравить грушу, сделал бы это прежде, чем войти в комнату, где он собирался ее оставить, дабы избежать необходимости делать инъекцию, когда дорога каждая секунда.
Правда, если бы убийца оставил шприц в комнате намеренно, я не смог бы прийти к выводу, что его принесли с целью отравить грушу в спальне, так как не знал бы, отравили ли ее там или в другом месте. Но допустим, шприц специально оставили в комнате. Зачем? Возможен только один ответ: привлечь внимание к тому факту, что груша отравлена. Но в этом не было надобности. Убийство миссис Хэттер, оказавшееся преднамеренным, а не случайным и происшедшее после предыдущей попытки отравления, привело бы к открытию, что груша отравлена, так как полиция стала бы искать признаки яда — что фактически начал делать инспектор Тамм. Таким образом, шприц, по-видимому, оставили случайно, а это означало, что его могли принести только с целью отравить грушу в спальне… Это подтвердилось, когда я прочитал набросок Хэттера.
Он снова достал из пиджака копию рукописи и раскрыл ее.
— Что говорится в плане? «На сей раз идея состоит в том, чтобы отравить грушу для Луизы и положить ее в вазу с фруктами на ночном столике… Игрек… приносит в комнату испорченную грушу, куда вводит шприцем сулему…» и так далее. Для детского ума, — продолжал Лейн, бросая листы на траву, — план выглядел двусмысленно — в нем не уточнялось, должна быть груша отравлена до того, как ее принесут в комнату, или после, а также следует ли оставлять в комнате шприц. Хэттер, будучи взрослым, считал само собой разумеющимся, что грушу нужно отравить, прежде чем принести ее на место преступления. Таким образом, осуществлявший план интерпретировал инструкции слишком буквально, отравив грушу в комнате смерти… Я сразу увидел в этом признак незрелого ума. Иными словами, ситуация была задумана взрослым, но воплощена ребенком, демонстрируя то, как действует детский ум в отсутствие конкретных указаний.
Вторая несообразность. Помните, что в пыли на полу лаборатории виднелось много следов ног, ни один из которых не был четким? Пыль не могла иметь ничего общего с оригинальным замыслом Хэттера. Так как в соответствии с планом он сам должен был жить в лаборатории, в ней не предполагалось никакой пыли. Поэтому следы ног и то, что мы извлекли из их изучения, приложимы только к реальным событиям. Мы видели доказательства, что использовавший лабораторию стер четкие очертания всех следов — для мальчика это в каком-то смысле изобретательно. Но при этом около единственной двери комнаты не было ни одного следа — стертого или нестертого! Взрослый бы непременно оставил следы у двери, дабы скрыть, что проник в лабораторию через дымоход, а это предполагалось хранить в секрете. Следы у двери внушили бы полиции мысль, что посетитель прошел через нее, вероятно, с помощью дубликата ключа. Отсутствие же следов подталкивало к обследованию камина. Снова признак незрелого ума — взрослый, стерев отпечатки ног, не допустил бы такой оплошности.
— Господи, как же я был туп! — хрипло произнес Тамм.
— Третья несообразность — возможно, самая интересная из всех. — Глаза Лейна блеснули. — Мы все были озадачены невероятным выбором оружия, которым убили миссис Хэттер, — мандолиной! Почему? Откровенно говоря, покуда я не прочитал план, я не имел ни малейшего понятия, по какой причине Джеки избрал мандолину. Естественно, я предполагал, что она упоминалась в плане с какой-то конкретной целью. Я даже обдумывал возможность, что инструмент использовали, чтобы навести подозрение на его владельца — Йорка. Но это не имело смысла.
Он снова подобрал рукопись.
— Заглянем в план. Ни слова о мандолине, здесь лишь сказано: «Ударяет Эмили по голове тупым инструментом».
Глаза Тамма расширились, и Лейн кивнул.
— Вижу, вы поняли указание на чисто детскую интерпретацию. Спросите любого тринадцатилетнего ребенка, что означает «тупой инструмент». Тысяча шансов против одного, что он этого не знает. Йорк Хэттер написал эту фразу автоматически, понимая то, что понимает любой взрослый, — речь идет о тяжелом тупом орудии. Но для Джеки это ровным счетом ничего не означает. Ему приходится искать какую-то вещь, именуемую «тупым инструментом», чтобы ударить им по голове ненавистную бабушку. Как работает детский ум? Для ребенка «инструмент» означает только одно — музыкальный инструмент. Слова «тупой» он, возможно, никогда не слышал в подобном аспекте, а если слышал, то не понял его смысла. Или Джеки мог найти его в словаре и узнать, что это означает «не острый». Должно быть, он сразу подумал о мандолине — единственном «инструменте» в доме, как сказала Барбара, принадлежащем Йорку Хэттеру — преступнику в плане романа! Для ребенка этого было достаточно, но взрослый мог интерпретировать «тупой инструмент» таким образом, только будучи идиотом.
— Поразительно! — воскликнул Бруно.
— Я знал, что Джеки нашел рукопись в лаборатории и следовал ей шаг за шагом, совершая реальные преступления. Но в плане говорится, что убийцей намечено сделать самого Йорка Хэттера — разумеется, имелся в виду персонаж романа, в котором Йорк изображал себя. Предположим, план нашел бы взрослый и решил бы воплотить его в действительность. Он прочитал, что в романе преступником должен быть Йорк. Но Йорк мертв. Отказался бы взрослый от той части плана, которая указывает на Йорка? Естественно. А что сделал наш убийца? Использовал, согласно плану, «Перуанский бальзам», указывающий на Йорка. В плане бальзам был ловким штрихом — «ключом» в виде запаха, благодаря которому убийца был бы разоблачен в конце романа. Однако в реальности, когда Хэттер был мертв, использование запаха ванили является чистым ребячеством… Снова мы видим незрелый ум, слепо следующий письменным инструкциям.
Четвертая несообразность — или это уже пятая? В плане Хэттера «ключ» с запахом ванили, указывающий на него, подлинный. Но «ключ» в виде туфель Конрада — фальшивый: убийца намеренно оставляет улику против Конрада, наводя полицию на ложный след.
Однако в реальности ситуация меняется — кто-то использует план как модель настоящего преступления. В этом случае запах ванили также становится ложным «ключом»! Потому что Йорк Хэттер мертв и уже не может фигурировать в сюжете. Зачем же использовать два ложных «ключа», указывающих на двух разных людей, как сделал убийца? Любой взрослый на месте Джеки выбрал бы в качестве ложного следа туфли Конрада и отказался бы от запаха ванили, указывающего на мертвеца. Если бы он выбрал туфли, то не чувствовал бы необходимости надевать их, как поступил Джеки. Было достаточно плеснуть яд на один из носков туфель, а потом оставить пару в стенном шкафу Конрада. Но Джеки, неспособный к зрелой трактовке инструкций, надевает туфли, хотя в плане об этом вообще ничего не говорится… Все указывает на то, что убийца терял чувство меры, сталкиваясь с ситуацией, требующей обычного зрелого ума. Снова признак ребенка.
И наконец, история с пожаром. Она меня озадачивала, пока я не прочитал план, как и многие другие факты, потому что я пытался найти для них причины, а они отсутствовали — все совершалось вслепую… В плане указывалась цель пожара — сделать очевидным, что Йорка Хэттера преследует кто-то посторонний и, следовательно, он не виновен. Но после смерти Хэттера инцидент с пожаром в его лаборатории становился бессмысленным, и любой взрослый отказался бы от него полностью или приспособил к своим целям — устроил бы пожар в своей комнате или каким-нибудь иным способом сосредоточил его вокруг себя. Скорее всего, взрослый отказался бы от него, так как даже в плане Йорка это выглядело избитым приемом, типичным для детективных историй.
Что мы получаем в итоге? План вымышленного преступления осуществлялся в действительности с тупым следованием каждой детали — каждым действием, которое требовало оригинального или избирательного мышления, преступник указывал на свою незрелость. Это подтверждало мою уверенность, что убийца — Джеки, и должно убедить вас, как убедило меня, что Джеки не понимал изощренности плана, которому следовал так преданно, и лишь слепо выполнял конкретные предписания, причины которых были ему недоступны. Он прочитал, что Йорк должен быть преступником, знал, что Йорк мертв, и решил сам быть Йорком или преступником. Поэтому там, где план предписывал Йорку, или Игреку, что-то сделать, Джеки ставил себя на место Йорка и делал это сам — вплоть до действий, которые по плану приводили к разоблачению преступника!
— Эта чертова первая попытка отравления… — Тамм прочистил горло. — Не могу понять…
— Терпение, инспектор. Я как раз к этому подхожу. Во время попытки мы не могли знать, должна она была осуществиться по замыслу преступника или нет. Когда же после убийства мы решили, что вторая попытка отравления была ложной, напрашивался вывод, что таковой была и первая. Еще не зная о плане Йорка, но чувствуя, что преступник — Джеки, я сказал себе: Джеки вроде бы случайно не дал осуществиться отравлению в случае с эгногом. Возможно ли, что он глотнул отравленный эгног не случайно, а намеренно? Если так, то почему? Ну, если обе попытки были ложными, каким образом убийца планировал помешать Луизе даже глотнуть эгног и в то же время сделать очевидным факт, что напиток отравлен? Если бы он как бы случайно пролил эгног, факт отравления не стал бы очевидным — смерть щенка могли приписать другим причинам. Поэтому требовались героические меры. То, что Джеки глотнул эгног, являлось доказательством
Когда я прочел план, все стало ясным. Игрек в своем романе намеревался отравить эгног, потом выпить какую-то его часть и продемонстрировать подлинные симптомы отравления — это преследовало тройную цель: не повредить Луизе, сделать очевидным, что кто-то пытается ее отравить, и, наконец, представить себя невиновным, ибо какой отравитель попадется в собственную ловушку? Для романа план был хорош, но в реальной жизни Хэттера едва ли привлекла бы мысль выпить яд даже в качестве уловки.
Лейн вздохнул:
— Джеки читает в плане, что Игреку предписано отравить эгног и глотнуть его самому. Он знает, что должен повторить все поступки Игрека, и делает это, насколько ему позволяют смелость и обстоятельства. То, что Джеки выпил эгног во время первой попытки отравления и что он был отравителем и убийцей во втором случае, подтверждало предположение, что он следовал фантастическому и невероятному плану, смысла которого толком не понимал.
— А как насчет мотива? — спросил Тамм. — До меня по-прежнему не доходит, почему мальчишка мог захотеть прикончить свою бабушку.
— Имея дело с такой семейкой, Тамм, — сказал Бруно, — это достаточно легко понять. Не так ли, мистер Лейн?
— Да, — печально улыбнулся актер. — Вы уже знаете ответ, инспектор. Вам известно, что стало причиной пороков этой семьи. Хотя Джеки было всего тринадцать, в его жилах текла дурная кровь отца и бабушки. Вероятно, он был потенциальным убийцей от рождения, обладая, подобно всем детям, склонностью к озорству и злым шуткам, но в чудовищной степени… Помните, как он почти фанатично преследовал своего младшего брата Билли, как с наслаждением топтал цветы и пытался утопить кошку. Его ненависть к бабушке вполне совместима с отсутствием внутрисемейных привязанностей и всеми
Лицо актера помрачнело.
— Нетрудно понять, как этот подросток под влиянием дурной наследственности и окружения ухватился за план, имевший целью смерть воображаемого врага. А когда он сделал первый шаг — попытку отравления — и не был пойман, то не видел причин, почему бы не продолжать в том же духе, — успех лишь усилил криминальные импульсы… Дальнейшее усложнение этих и без того запутанных преступлений произошло вследствие случайностей, не запланированных ни Йорком Хэттером, ни маленьким исполнителем его плана. Опрокинутая коробка с порошком на ночном столике. То, что Луиза прикоснулась к Джеки, когда он стоял на цыпочках. Пятна от пальцев, подтверждавшие рост преступника.
Лейн сделал паузу, которой воспользовался Бруно.
— А какую роль играл во всем этом Перри?
— Инспектор уже предложил ответ, — отозвался Лейн. — Перри, пасынок Эмили, затаил против нее ненависть, так как она была лично ответственна за ужасную смерть его отца. Несомненно, он питал какие-то преступные замыслы, иначе не стал бы менять фамилию и устраиваться на работу в дом Хэттеров. Когда старую леди убили, Перри оказался в опасном положении, но не мог покинуть дом. Возможно, он отказался от первоначальных целей задолго до убийства, влюбившись в Барбару. Его действительные намерения, вероятно, никогда не станут известны.
Инспектор Тамм задумчиво посмотрел на Лейна.
— Почему вы так таинственно держались во время всего расследования? — спросил он. — Вы сами говорите, что после пожара в лаборатории знали, что убийца мальчик. Тогда почему вы делали из этого такую тайну? Это не слишком справедливо по отношению к нам, мистер Лейн.
Актер долго не отвечал.
— Позвольте вкратце описать вам мои эмоции в процессе расследования, — заговорил он наконец. — Когда у меня исчезли все сомнения в том, что преступник — Джеки, я столкнулся с ужасной проблемой. С социологической точки зрения мальчик не мог считаться морально ответственным за свое преступление. Он был жертвой грехов его бабушки. Что мне было делать? Разоблачить его? В таком случае какой была бы ваша позиция как служителей закона? Ваши руки были бы связаны. Ребенка следовало арестовать, вероятно, отправить в тюрьму до достижения совершеннолетия, а потом судить за убийство, совершенное в возрасте, когда он не являлся морально ответственным. Предположим, Джеки не осудили бы за убийство — что тогда? Лучшее, на что он мог надеяться, — это быть оправданным на основании безумия и провести оставшуюся жизнь в сумасшедшем доме. — Лейн вздохнул. — Поэтому я, не будучи служителем закона и чувствуя, что мальчик, поскольку он расплачивается за чужие грехи, унаследовав преступные импульсы и воспользовавшись чужим планом, и является жертвой обстоятельств… заслужил свой шанс!
Двое мужчин молчали. Лейн посмотрел на гладкую поверхность пруда, по которой скользили черные лебеди.
— С самого начала — когда я еще не прочитал план и лишь предполагал, что он составлен взрослым, — я предвидел возможность еще одного покушения на жизнь Луизы. Почему? Потому что, так как первые две попытки были ложными, а целью являлась смерть миссис Хэттер, казалось логичным, что преступник совершит еще одно «покушение» на Луизу, дабы усилить иллюзию, что убить хотели ее, а не ее мать… Я не мог быть уверен, что третья попытка не окажется успешной, в случае если преступник действительно захочет убить Луизу. Как бы то ни было, я не сомневался, что она произойдет.
Эту теорию подтвердила находка в тайнике дымохода пробирки с физостигмином — ядом, который еще не был упомянут в плане. Я заменил физостигмин молоком по двум причинам — чтобы избежать оплошности и чтобы дать Джеки шанс.
— Боюсь, я не вполне понимаю, как… — начал Бруно.
— Поэтому я и не мог сообщить вам, где нашел план, — отозвался Лейн. — Вы бы продолжали не понимать, пока бы не стало слишком поздно. Вероятно, вы бы расставили для Джеки ловушку, поймали его в дымоходе и арестовали… В каком смысле я дал ему шанс? Вот в каком. В рукописи неоднократно подчеркивалось отсутствие намерения отравить Луизу. Поместив в пробирку безвредную жидкость, я дал Джеки возможность осуществить без трагических результатов последнюю инструкцию плана — третью ложную попытку отравления Луизы. Я чувствовал уверенность, что он будет следовать плану до самого конца, и спросил себя: что сделает Джеки после того, как отравит простоквашу, как ему предписывали инструкции? В плане на этот счет не было подробных сведений — Игрек всего лишь упоминал, что он либо привлечет внимание к каким-то неполадкам с простоквашей, либо каким-то образом помешает Луизе выпить ее. Поэтому я наблюдал.
— И что же он сделал? — спросил окружной прокурор.
— Проскользнул в спальню с карниза и достал пробирку, где, как он думал, содержится яд. Я знал, что план предписывает добавить в стакан пятнадцать капель. Но Джеки, поколебавшись, вылил в стакан все содержимое пробирки. — Лейн сделал паузу и посмотрел на небо. — Это выглядело скверно — впервые он намеренно нарушил инструкции.
— И?.. — резко произнес Тамм.
Лейн устало посмотрел на него:
— Несмотря на то что план предписывал ему привлечь внимание к отравленной простокваше, прежде чем Луиза ее выпьет, Джеки этого не сделал. Он позволил ей выпить из стакана, наблюдая с карниза снаружи окна, и я видел разочарование на его лице, когда она выпила простоквашу и не обнаружила никаких признаков отравления.
— Боже милостивый! — воскликнул потрясенный Бруно.
— Не такой уж милостивый — во всяком случае, к этому бедному юному созданию… Моя проблема заключалась в том, что сделает Джеки дальше. Он уже не подчинился некоторым инструкциям, но теперь, когда план исчерпал себя, будет ли он действовать самостоятельно? Я твердо решил, что если Джеки на этом остановится и не будет предпринимать дальнейших попыток отравить Луизу или кого-либо еще, то я не стану никому сообщать о его вине, признаю себя побежденным и уйду со сцены. Мальчик должен был получить шанс избавиться от содержащегося в нем зла…
Инспектор Тамм выглядел смущенным, а Бруно сосредоточился на муравье, который тащил кусочек сухого листа.
— Я наблюдал за лабораторией, — продолжал бесстрастный голос, — единственным местом, где Джеки мог обзавестись очередной порцией яда — если бы захотел этого. К сожалению, так и произошло. Я видел, как он пробрался в комнату, снял с полки бутылку с надписью «ЯД» и наполнил пузырек ее содержимым, а потом ушел. — Лейн поднялся, ковыряя землю носом туфли. — Джеки приговорил себя, джентльмены. Жажда крови и убийства ударила ему в голову… Теперь он действовал по собственной инициативе — за пределами письменных предписаний и практически нарушая их. Я понял, что он неисправим и, оставаясь вне подозрений, будет представлять собой постоянную угрозу обществу. В то же время, если бы я разоблачил его, это привело бы к чудовищному зрелищу: мы обрекли бы общество мстить тринадцатилетнему ребенку за преступление, в котором, по сути дела, было повинно оно само…
Лейн умолк, а когда заговорил снова, его голос звучал по-другому:
— Эту трагедию можно назвать «Трагедией Игрек», как называл себя Йорк Хэттер. Он спланировал преступление, предназначая его для детективного романа, но создал чудовище Франкенштейна[130] в лице собственного внука, который осуществил план, пойдя гораздо дальше намерений Игрека. Когда мальчик умер, я решил притвориться потрясенным и не разоблачать его. Что хорошего могло бы из этого выйти? Для всех было лучше, что виновность Джеки осталась неизвестной. А если бы я сообщил о ней вам, когда ваше начальство и пресса требовали раскрытия дела, вы были бы вынуждены предать ее огласке…
Тамм собирался заговорить, но Лейн быстро продолжил:
— К тому же нужно было думать о Марте, матери Джеки, и, что еще важнее, о его младшем брате Билли, который также имел право получить свой шанс… При этом, инспектор, я не собирался позволить причинить вам вред. Если бы, например, вас понизили в должности за то, что вы не смогли поймать преступника, мне пришлось бы сообщить вам разгадку, чтобы вы могли сохранить свое положение…
— Благодарю, — сухо сказал Тамм.
— Но когда прошло два месяца, протесты заглохли и вы не пострадали, у меня больше не было причин утаивать факты от вас — как людей, а не служителей закона. Я только надеюсь, что с человеческой точки зрения вы поймете мои мотивы и сохраните в тайне ужасную историю Джеки Хэттера.
Бруно и Тамм молча кивнули — оба выглядели задумчивыми и подавленными. Внезапно инспектор, сидевший на траве, выпрямился и прижал колени к широкой груди.
— Мне кое-что непонятно в последней фазе дела. — Он сорвал травинку и начал жевать ее. — Каким образом мальчик ошибся и выпил за ужином отравленное молоко, предназначавшееся Луизе Кэмпион?
Лейн не ответил. Отвернувшись, он сунул руку в карман, достал кусок хлеба и стал бросать крошки в пруд. Лебеди грациозно подплыли к нему и начали клевать крошки.
Тамм наклонился вперед и похлопал актера по колену.
— Вы не слышали, что я спросил, мистер Лейн?
Окружной прокурор неожиданно поднялся и так сильно ущипнул инспектора за плечо, что тот вздрогнул и уставился на него. Лицо Бруно побелело, а подбородок окаменел.
Лейн медленно повернулся и устремил страдальческий взгляд на двоих мужчин.
— Пошли, инспектор, — странным тоном произнес Бруно. — Мистер Лейн устал. Нам лучше вернуться в город.
Так как мое личное участие в этих событиях не может пробудить ничего большего, чем вежливый и быстро проходящий интерес, у тех, кто следит за успехами мистера Друри Лейна, я ограничусь настолько кратким досье на собственную персону, насколько позволяет женское тщеславие.
Я молода, что подтверждают даже самые мои суровые критики. Глаза большие и блестящие, по словам некоторых поэтически настроенных джентльменов, сияют как звезды и обладают цветом небесной лазури. Симпатичный молодой студент в Гейдельберге[131], описывая мои волосы, сравнил их цвет с медом, а язвительная американская леди, с которой я перекинулась несколькими словами на мысе Антиб, — с соломой.
Недавно я обнаружила, стоя в парижском салоне «Кларисса» рядом с самыми дорогими моделями шестнадцатого размера, что моя фигура приближается к арифметическому идеалу, принятому в этом заведении. У меня есть руки, ноги и прочие анатомические детали, а также мозг, который, по словам такого эксперта, как мистер Друри Лейн, пребывает в отличном рабочем состоянии. Говорят также, что мое главное очарование заключается в «полном отсутствии скромности» — надеюсь, этот ложный слух будет полностью опровергнут в процессе данного повествования.
Что до остального, то я смело могу назвать себя вечной странницей. Я не сидела на месте с детских лет. Правда, мои путешествия перемежались остановками солидной протяженности. К примеру, я провела два года в кошмарной лондонской средней школе и четырнадцать месяцев торчала на Левом берегу[132], пока не убедилась, что имя Пейшнс Тамм никогда не будет упоминаться наряду с Гогеном и Матиссом. Подобно Марко Поло, я посетила Восток и, как Ганнибал, штурмовала ворота Рима. Кроме того, я обладаю пытливым умом — я пробовала абсент в Тунисе, «Кло Вуже» в Лионе и агуардьенте[133] в Лиссабоне. Я спотыкалась, карабкаясь к афинскому Акрополю, и с наслаждением вдыхала волшебный воздух сапфического острова[134].
Нет нужды упоминать, что все осуществлялось благодаря щедрому денежному содержанию и в сопровождении редчайшей из смертных — пожилой компаньонки с весьма удобными астигматизмом[135] и чувством юмора.
Путешествия засасывают, как взбитые сливки, но после частого употребления от них так же начинает тошнить, и путешественник, подобно обжоре, с радостью возвращается к более строгой диете. Поэтому я с девичьей твердостью оставила свою дуэнью в Алжире и отплыла домой. Хороший ростбиф в виде родительского приветствия успокоил мой желудок. Правда, отца привела в ужас моя попытка провезти контрабандой в Нью-Йорк потрепанное французское издание «Любовника леди Чаттерлей»[136], над которым я провела много сугубо эстетических вечеров в уединении моей комнаты в школе. Все же мы уладили эту маленькую проблему к моему удовлетворению, он провел меня через таможню, и мы, словно два малознакомых почтовых голубя, молча направились в его квартиру.
Прочитав «Трагедию Икс» и «Трагедию Игрек», я обнаружила, что мой массивный и безобразный престарелый родитель, инспектор Тамм, ни разу не упомянул на этих насыщенных событиями страницах о своей странствующей дочери. Дело не в отсутствии привязанности — я поняла это по его восхищенному взгляду, когда мы поцеловались на причале. Просто мы «росли» порознь. Мама отправила меня в Европу на попечение компаньонки, когда я была слишком юна, чтобы протестовать, — подозреваю, что она всегда была склонна к сентиментальности и наслаждалась элегантностью европейской жизни с помощью моих писем. Но в нашей разлуке с отцом была не только вина матери. Я смутно припоминаю, как в детстве путалась у него под ногами, требуя самых кровавых подробностей расследуемых им преступлений, с жадностью читая все новости о криминальных происшествиях и даже являясь к нему на Сентр-стрит[137] с абсурдными предложениями. Отец отрицает обвинение, но я уверена, что он облегченно вздохнул, когда я отплыла в Европу.
В любом случае после моего возвращения понадобились недели для восстановления нормальных отношений отца и дочери. Мои мимолетные визиты в Штаты в период странствий едва ли подготовили его к ежедневным завтракам с молодой женщиной, необходимости целовать ее на ночь и прочим родительским радостям. Какое-то время он боялся меня больше, чем бесчисленных головорезов, за чьими скальпами охотился в течение долгих лет детективной деятельности.
Все это — необходимая прелюдия к моему рассказу о мистере Друри Лейне и необыкновенном деле Аарона Доу, заключенного тюрьмы Алгонкин. Ибо это объясняет, каким образом такое сумасбродное создание, как Пейшнс Тамм, оказалось вовлеченным в тайну убийства.
Переписываясь с отцом в годы моего изгнания — особенно после смерти матери, — я удивлялась его частым упоминаниям этого странного старого гения, Друри Лейна, вошедшего в его жизнь весьма необычным образом. Разумеется, имя старого джентльмена мне было хорошо известно по его репутации — во-первых, потому, что я жадно глотала детективные истории, подлинные и вымышленные, а во-вторых, потому, что европейская и американская пресса постоянно упоминала об этом удалившемся на покой патриархе сцены как о супермене. О его подвигах в расследовании преступлений после наступления глухоты и вызванного ею ухода из театра оповещалось широко и громогласно — их эхо неоднократно достигало меня в Европе.
По возвращении в отчий дом я внезапно осознала, что ничего не желаю так сильно, как знакомства с этим необыкновенным человеком, который жил в фантастическом замке над Гудзоном.
Но я застала отца по горло погрязшим в работе. После ухода из нью-йоркской полиции он, вполне естественно, находил праздное существование невыносимым, так как преступления большую часть его жизни служили для него пищей и питьем. Поэтому он занялся частным сыском. Успех этому бизнесу с самого начала обеспечила его личная репутация.
Что до меня, то, не имея никаких занятий и чувствуя, что жизнь и учеба за границей едва ли подготовили меня к серьезной работе, я неизбежно принялась за старое. Я начала проводить много времени в офисе отца, вызывая его недовольство своими приставаниями. Казалось, он считает, что дочь должна служить украшением, вроде бутоньерки. Но природа наградила меня отцовским упорством, и моя настойчивость сломила его. Иногда он даже позволял мне проводить скромное самостоятельное расследование. Таким образом я познакомилась с современной криминологической терминологией и психологией, что помогло мне понять особенности дела Доу.
Но кое-что другое оказалось куда более полезным. К изумлению отца и своему собственному, я обнаружила, что обладаю развитым инстинктом наблюдения и дедукции. Этот талант, возможно, был взлелеян моим детским окружением и врожденным интересом к криминалистике.
— Господи, Пэтти, ты самая несносная девица в мире! — стонал отец. — Ты же ставишь старика в неловкое положение. Как в прежние времена Друри Лейн!
— Это же превосходный комплимент, дорогой инспектор, — отвечала я. — Когда ты собираешься представить меня ему?
Возможность подвернулась через три месяца после моего возвращения из-за границы. Все началось достаточно невинно и привело — как часто бывает — к такому удивительному приключению, какого только и могла жаждать алчная особа вроде меня.
Однажды в офисе отца появился высокий, седой, элегантно одетый мужчина с беспокойным выражением лица, которое я научилась ассоциировать со всеми, ищущими помощи инспектора Тамма. На его карточке было выгравировано имя — Илайхью Клей. Бросив на меня резкий взгляд, он сел, стиснул руками набалдашник трости и представился в суховатой, педантичной манере французского банкира.
Посетитель был владельцем «Клей марбл куоррис» — мраморных каменоломен в округе Тилден на севере штата Нью-Йорк — с офисом и резиденцией в городе Лидс того же штата. Расследование, провести которое он пришел просить моего отца, было весьма деликатного и конфиденциального свойства. Именно потому Клей забрался так далеко в поисках детектива. Он настаивал на крайней осторожности.
— Я вас понял, — усмехнулся отец. — Берите сигару. Кто-то крадет деньги из сейфа?
— Нет, что вы! У меня есть… э-э… компаньон.
Компаньона — в чьей деятельности, как выяснилось, обнаружился нездоровый аспект — звали доктор Айра Фосетт. Он был братом Джоэла Фосетта, сенатора штата от округа Тилден, который, судя по нахмуренным бровям отца, не отличался избытком порядочности. Клей, без колебаний охарактеризовавший себя как «честного бизнесмена старой школы», теперь, похоже, сожалел о своем партнерстве с доктором Фосеттом.
Насколько я поняла, доктор был весьма зловещей фигурой. Он вовлек фирму в контракты, происхождение которых, как подозревал Клей, дурно пахло. Бизнес был процветающим — даже чересчур. Слишком уж много контрактов в округе и штате заключалось с «Клей марбл куоррис». Требовалось осторожное, но бескомпромиссное рассмотрение ситуации.
— Доказательств нет? — спросил отец.
— Ни клочка, инспектор. Для этого он слишком умен. У меня есть только подозрения. Вы возьметесь за это дело? — Илайхью Клей положил на стол три купюры с солидным номиналом.
Отец посмотрел на меня:
— Можем мы взяться за него, Пэтти?
Я изобразила сомнение:
— Мы очень заняты. В таком случае нам придется бросить все остальное…
— Идея! — воскликнул Илайхью Клей. — Я не хочу, чтобы Фосетт заподозрил вас, инспектор. В то же время вы должны работать со мной. Почему бы вам и мисс Тамм не приехать в Лидс в качестве моих гостей? Мисс Тамм может… скажем, оказаться кстати.
Я сделала вывод, что доктор Айра Фосетт чувствителен к женским чарам. Незачем говорить, что мой интерес сразу же усилился.
— Это можно устроить, отец, — быстро сказала я.
Следующие несколько дней мы провели за подготовкой, а в воскресенье вечером упаковали чемоданы для поездки в Лидс. Илайхью Клей вернулся туда в день своего визита в Нью-Йорк.
Помню, я вытянула ноги к камину и потягивала бренди — которое также ухитрилась пронести контрабандой мимо молодого и симпатичного таможенника, — когда пришла телеграмма. Она была от губернатора Бруно — того самого Уолтера Ксавьера Бруно, который служил прокурором округа Нью-Йорк, когда отец еще был действующим детективом-инспектором, а теперь стал популярным губернатором штата Нью-Йорк.
Отец хлопнул себя по бедру и усмехнулся:
— Все тот же старина Бруно! Ну, Пэтти, вот шанс, которого ты так ждала. Думаю, это мы тоже сумеем устроить, а?
Он бросил мне телеграмму, которая гласила:
«ПРИВЕТ СТАРАЯ БОЕВАЯ ЛОШАДЬ ТЧК ПЛАНИРУЮ СДЕЛАТЬ СЮРПРИЗ СТАРОМУ МАЭСТРО В ЛЕЙНКЛИФФЕ ЗАВТРА В ДЕНЬ ЕГО СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЯ НАНЕСЯ ЕМУ ВИЗИТ ТЧК НАСКОЛЬКО Я ПОНИМАЮ ЛЕЙН БЫЛ БОЛЕН И НУЖДАЕТСЯ В ОБОДРЕНИИ ТЧК ЕСЛИ ЗАНЯТОЙ ГУБЕРНАТОР МОЖЕТ НАЙТИ ДЛЯ ЭТОГО ВРЕМЯ ТО ДУМАЮ СМОЖЕТЕ И ВЫ ТЧК НАДЕЮСЬ ВСТРЕТИТЬСЯ С ВАМИ ТАМ
БРУНО».
— Великолепно! — воскликнула я, плеснув бренди на яркую пижаму от Пату[138]. — Думаешь, я ему понравлюсь?
— Друри Лейн, — проворчал отец, — миз… мизо…[139] он ненавидит женщин. Но полагаю, мне придется взять тебя с собой. — Он усмехнулся. — Я хочу, Пэтти, чтобы завтра ты выглядела как можно лучше. Мы сразу поставим старика на ноги. И… э-э… Пэт, тебе обязательно нужно пить? Уверяю тебя, я не старомодный отец, но…
Я поцеловала кончик его гротескно расплющенного носа. Бедный папа изо всех сил старался не быть старомодным.
«Гамлет» — поместье мистера Друри Лейна на холмах над Гудзоном — соответствовал тому, что я представляла себе по описаниям отца, и даже более того. Это было самое потрясающее место из всех, где я когда-либо бывала, а мои маршруты включали все главные чудеса Старого Света. Нигде в Европе, даже на Рейне, я не видела таких густых лесов, безупречных дорог, высоких облаков и голубой реки, вьющейся далеко внизу. А сам средневековый замок! Его словно перевезли на ковре-самолете с древних холмов Британии.
Мы проехали по изящному деревянному мосту, миновали частный лес, который вполне мог быть Шервудским[140] — я почти ожидала, что брат Тук[141] вот-вот выскочит из-за дерева, — через главные ворота въехали на территорию поместья.
Везде мы видели улыбающихся людей — в большинстве потрепанных временем служителей искусств, которым щедрость Друри Лейна позволила спокойно доживать в сооруженном им убежище. Отец уверял меня, что десятки людей благословляли имя и великодушие актера.
Губернатор Бруно встретил нас в саду. Он не докладывал о себе старому джентльмену, решив подождать нашего прибытия. Коренастый мужчина с квадратным лицом, высоким лбом, проницательными глазами интеллектуала и костлявым подбородком боксера понравился мне с первого взгляда. Эскорт, состоящий из полицейских штата, держался поодаль.
Но я была слишком возбуждена, чтобы думать о простом губернаторе. Ибо через кусты бирючины, обрамленные тисовыми деревьями, к нам медленно приближался старик — глубокий старик, с удивлением подумала я. По описаниям отца я всегда представляла мистера Лейна высоким моложавым человеком в расцвете сил. Теперь я понимала, как безжалостно обошлись с ним последние десять лет. Они сделали его широкие плечи сутулыми, белоснежные волосы — редкими, лицо и руки — морщинистыми, а пружинистую походку — вялой. Но глаза по-прежнему были молодыми, ясными и блестящими — в них светились ум и чувство юмора, — а щеки румяными.
Сначала он, казалось, не заметил меня, пожимая руки отцу и губернатору Бруно и бормоча: «Как же я рад вас видеть!» Я всегда считала себя не слишком сентиментальной, но сейчас почувствовала комок в горле и слезы на глазах…
— Мистер Лейн, — заговорил отец, громко высморкавшись, — я хочу представить вам мою дочь.
Актер взял мои руки в свои и посмотрел мне в глаза.
— Добро пожаловать в «Гамлет», дорогая, — серьезно сказал он.
То, что я произнесла в ответ, впоследствии всегда заставляло меня краснеть. Все дело в том, что мне хотелось продемонстрировать свой блистательный ум. Очевидно, это присуще всем дочерям Евы. Я так долго ожидала этой встречи, что подсознательно готовила себя к испытанию, которое было абсолютно воображаемым.
— Я так счастлива, мистер Лейн, — пролепетала я. — Вы не знаете, как я мечтала… — И тогда это случилось. Я выпалила с дурацкой ухмылкой: — Вижу, вы обдумываете ваши мемуары!
Конечно, я сразу же пожалела о своих глупых словах и закусила губу. Отец что-то буркнул, а губернатор Бруно ошарашенно отпрянул. Что касается мистера Лейна, его седые брови взлетели кверху, взгляд стал внимательным, и он долго изучал мое лицо, прежде чем отозваться:
— Это поразительно, дитя мое. Никогда не прощу вам, инспектор, что вы столько лет держали эту юную леди вне поля моего зрения. Как вас зовут?
— Пейшнс, — пробормотала я.
— Ха! Чувствуется вдохновенное пуританское влияние[142], инспектор! Несомненно, скорее ваше, нежели вашей жены. — Мистер Лейн сжал мои руки с удивительной силой. — Пошли, ископаемые! О нас поговорим позже… Поразительно, — повторял актер, усмехаясь.
Подведя нас к красивому дереву, под которым стоял стол, он разослал с разными поручениями розовощеких старичков и сам занялся угощением, все время украдкой поглядывая в мою сторону. Я сгорала от стыда, ругая себя за легкомыслие и тщеславие, побудившие меня сделать столь необдуманное замечание.
— А теперь, Пейшнс, — сказал старый джентльмен, когда мы закусили, — давайте расследуем ваше удивительное заявление. — Его голос ласкал мой слух — он был глубоким, мягким и пряным, как старое мозельское вино. — Значит, я обдумываю свои мемуары? Вот это да! И что же еще подметили ваши хорошенькие глазки, дорогая моя?
— Право, мне жаль, что я это сказала, мистер Лейн. Я вовсе не… — Я запнулась. — Не хочу отвлекать разговор на себя — вы ведь так долго не виделись с губернатором и моим отцом.
— Чепуха, дитя мое. Мы, старики, давно овладели искусством Терпения. — Он опять усмехнулся. — Очередной признак слабоумия. Так что еще вы заметили, Пейшнс?
— Ну… — Я сделала глубокий вдох. — Вы учитесь печатать на машинке, мистер Лейн.
— Что? — Актер выглядел удивленным.
Отец уставился на меня, словно никогда не видел раньше.
— И, — продолжала я, — вы учитесь сами, мистер Лейн. Вы изучаете слепой метод.
— Господи! Это воздаяние с лихвой! — Он, улыбаясь, повернулся к отцу: — Инспектор, вы произвели на свет подлинную великаншу интеллекта. Хотя, возможно, вы сами рассказали это Пейшнс?
— Да я удивлен не меньше вас! Как, черт возьми, я мог ей рассказать, когда сам этого не знал? Неужели это правда?
Губернатор Бруно почесал подбородок.
— Думаю, женщина вроде вас, мисс Тамм, пригодилась бы мне в Олбани.
— Не отвлекайтесь от темы! — Глаза Друри Лейна блеснули. — Это вызов! Раз Пейшнс смогла проделать такое, значит, это осуществимо. Дайте подумать… Что именно произошло в момент нашей встречи? Сначала я подошел к вам через рощу, потом приветствовал инспектора и вас, Бруно. После этого мы с Пейшнс посмотрели друг на друга и обменялись рукопожатиями… Ха! Ну конечно! — Он внимательно оглядел свои руки, улыбнулся и кивнул. — Поразительно, дорогая, хотя вполне естественно. Учусь печатать, а? Инспектор, что вам могут сообщить мои ногти?
Актер поднес испещренные венами руки к лицу отца, и тот недоуменно заморгал:
— Сообщить? Что, черт побери, могут сообщить мне ваши ногти, кроме того, что они чистые?
Мы засмеялись.
— Это подтверждает, инспектор, часто повторяемую мою мысль, что наблюдение за мелочами крайне важно для детектива. Как видите, ногти на указательных, средних, безымянных пальцах и мизинцах пообломались и потрескались, а ногти на больших пальцах невредимы и даже ухоженны. Единственная ручная работа, способная повредить ногти на всех пальцах, кроме больших, — это печатание на машинке, точнее, обучение печатанию, так как ногти не привыкли к ударам по клавишам и повреждаются… Браво, Пейшнс!
— Ну… — ворчливо начал отец.
— Вы всегда были скептиком, инспектор, — усмехнулся старый джентльмен. — Превосходно, Пейшнс! А теперь насчет слепого метода. Проницательное замечание. Ибо при так называемом «охотничьем» методе начинающие используют только два пальца — следовательно, потрескались бы только два ногтя. С другой стороны, слепой метод требует использования всех пальцев, кроме больших. — Он закрыл глаза. — Ваша догадка, что я обдумываю написание мемуаров, связана не с феноменальной наблюдательностью, дорогая моя, но она доказывает, что вы, наряду с даром наблюдать и делать выводы, обладаете также даром интуиции. Бруно, у вас есть идея, каким образом этот очаровательный юный детектив пришел к такому выводу?
— Ни малейшей, — признался губернатор.
— Это чертов трюк, — пробормотал отец, но я заметила, что его сигара потухла, а пальцы дрожат.
Мистер Лейн опять усмехнулся:
— Но ведь все так просто! Почему, подумала Пейшнс, семидесятилетний старик внезапно начинает учиться печатать на машинке? Это кажется неразумным, поскольку он явно пренебрегал этим занятием в течение предыдущих пятидесяти лет. Я прав, Пейшнс?
— Абсолютно, мистер Лейн. Вы так быстро все понимаете…
— Когда человек, дожив до старости, предается столь легкомысленной забаве, значит, он понимает, что лучшие годы позади и пора написать нечто личное — скорее всего, мемуары… — Его взгляд омрачился. — Но я не понимаю, Пейшнс, как вы пришли к выводу, что я обучаюсь самостоятельно, хотя это чистая правда.
— Все дело в технике, — ответила я. — Вывод был основан на справедливом предположении, что если бы вас обучал кто-то другой, то, безусловно, слепым методом. Но чтобы помешать начинающим украдкой бросать взгляды на клавиши, вместо того чтобы запоминать их расположение, инструктор прикрывает клавиши маленькими резиновыми подушечками, чтобы скрыть буквы, цифры и другие знаки. Однако, если бы такие подушечки были на клавишах вашей машинки, мистер Лейн, ваши ногти не ломались бы. Значит, вы, вероятно, учитесь самостоятельно.
— Будь я проклят! — воскликнул отец, глядя на меня так, словно я была женщиной-птицей или другим чудом природы. Но моя глупая демонстрация умственной пиротехники так понравилась мистеру Лейну, что с этого момента он начал относиться ко мне как к коллеге особого сорта — боюсь, к досаде моего отца, который всегда был на ножах со старым джентльменом по поводу детективных методов.
Вторую половину дня мы провели бродя по саду, посещая деревушку, которую мистер Лейн построил для своих товарищей по профессии, попивая бархатистый эль в его таверне «Русалка», знакомясь с его частным театром и огромной библиотекой с уникальной коллекцией шекспирианы. Это был самый волнующий день в моей жизни, и он прошел слишком быстро.
Вечером в средневековом банкетном зале был устроен феодальный пир, в котором, по случаю юбилея мистера Лейна, приняло участие все население «Гамлета». После этого мы удалились в личные апартаменты старого джентльмена, куда подали кофе по-турецки и ликеры. Странный маленький человечек с горбом на спине появлялся и исчезал — он выглядел невероятно древним, и мистер Лейн заверил меня, что ему больше ста лет. Это был восхитительный Куоси, близкий друг актера — Калибан[143], о котором я столько слышала и читала.
Спокойная атмосфера комнаты с горящим камином и стенами, обшитыми дубовыми панелями, явилась облегчением после шума внизу. Я устала и с благодарностью расслабилась в великолепном тюдоровском[144] кресле, слушая разговор мужчин. Седой, массивный, широкоплечий отец, губернатор Бруно с его боксерским подбородком и вежливой агрессивностью, старый актер с лицом патриция…
Было приятно находиться здесь.
Мистер Лейн пребывал в приподнятом настроении — он засыпал губернатора и отца вопросами, но отказывался подробно рассказывать о себе.
— «Я дожил до осени, до желтого листа»[145], — беспечно сказал он. — Как говорил Шекспир, мне приходится чинить свое старое тело до небес[146]. Врачи изо всех сил стараются отправить меня к Создателю в целостном виде. — Актер засмеялся. — Но не будем говорить о старой развалине. Кажется, вы упомянули, инспектор, что отправляетесь с Пейшнс в путешествие?
— Мы с Пэтти едем на север штата по делу.
— Ага! — Ноздри мистера Лейна затрепетали. — Я уже почти хочу поехать с вами. Что за дело?
Отец пожал плечами:
— Толком не знаю. Но не в вашем вкусе. Хотя вас, Бруно, оно должно заинтересовать. Думаю, в нем замешан ваш старый приятель Джо Фосетт из округа Тилден.
— Не болтайте вздор, — резко отозвался губернатор. — Джоэл Фосетт не мой друг, а тот факт, что он член моей партии, меня только раздражает. Фосетт — мошенник, который принадлежит к преступной организации.
— Рад это слышать, — усмехнулся отец. — А что вы знаете о его брате Айре Фосетте?
Мне показалось, что губернатор вздрогнул. Потом его глаза блеснули, и он уставился в огонь.
— Сенатор Фосетт — худший образец нечистоплотного политика, но настоящий босс — его братец Айра. Он не занимает никакого поста, но вряд ли я ошибусь, если скажу, что Айра стоит за спиной своего брата.
— Это все объясняет. — Отец нахмурился. — Понимаете, доктор Фосетт — партнер владельца мраморных каменоломен в Лидсе по фамилии Клей, который хочет, чтобы я расследовал кое-какие дурно пахнущие контракты, заключаемые его партнером от имени фирмы. Для меня все выглядит очевидным, но доказать это не так легко.
— Я вам не завидую. Доктор Фосетт — скользкий тип… Клей, верно? Я его знаю. Вроде бы с ним все в порядке… Мне это особенно интересно, так как Фосеттам этой осенью предстоит тяжелая битва.
Мистер Лейн сидел закрыв глаза и улыбаясь. Внезапно я с ужасом осознала, что он ничего не слышит. Отец часто упоминал о глухоте старого актера и его умении читать по губам. Но сейчас его веки были опущены.
Я с раздражением тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли, и заставила себя слушать. Губернатор излагал ситуацию в Лидсе и округе Тилден. В течение ближайших месяцев ожидалась яростная политическая кампания. Молодой и энергичный окружной прокурор Джон Хьюм уже был занесен в списки кандидатов в сенаторы. Он пользовался популярностью у местного электората, завоевал репутацию безупречного государственного обвинителя и бросал серьезный вызов могуществу клана Фосеттов. Поддерживаемый одним из самых проницательных политиков штата, Руфусом Коттоном, молодой Джон Хьюм выступал с реформистской программой — особенно уместной, подумала я, учитывая бесчестность теперешнего сенатора, «главного борова в окружном свинарнике», как выразился мистер Бруно, и то, что в центре округа, Лидсе, находилось одно из пенитенциарных учреждений штата, тюрьма Алгонкин.
Мистер Лейн открыл глаза и несколько минут наблюдал за губами губернатора с напряженным вниманием, причину которого я не могла понять. Я видела, как сверкнули его старческие глаза при упоминании тюрьмы.
— Алгонкин? — воскликнул он. — Это очень интересно! Несколько лет назад — еще до вашего избрания губернатором, Бруно, — заместитель губернатора Мортон договорился с начальником тюрьмы Магнусом пропустить меня в стены тюрьмы на экскурсию. Любопытное местечко. Я повстречал там старого друга отца Мьюра, капеллана. Я знал его до знакомства с вами. Он был святым патроном Бауэри[147], когда там было скверно. Если увидите его, инспектор, передайте ему мой сердечный привет.
— Вряд ли. Дни, когда я инспектировал тюрьмы, далеко позади… Уже уходите, Бруно?
Губернатор нехотя поднялся:
— Приходится. Я ускользнул в разгаре важного дела.
Лицо мистера Лейна сразу омрачилось.
— Бросьте, Бруно. Вы не можете вот так нас покинуть. Мы ведь только начали…
— Простите, старина, но я вынужден. Вы остаетесь, Тамм?
Отец почесал подбородок.
— Конечно, инспектор и Пейшнс останутся на ночь, — заявил старый джентльмен. — Уверен, что им некуда спешить.
— Ладно, Фосетт может подождать, — со вздохом сказал отец, вытянув ноги.
Я кивнула.
Однако, если бы мы тем вечером отправились в Лидс, все могло бы сложиться по-другому. Вероятно, мы бы встретили доктора Фосетта, прежде чем он отправился в свою таинственную поездку. А то, что позднее казалось загадочным, выглядело бы абсолютно ясным… Как бы то ни было, мы охотно поддались магии «Гамлета» и остались.
Губернатор Бруно с сожалением удалился вместе с эскортом, и вскоре я блаженствовала на мягких тюфяках огромной тюдоровской кровати, пребывая в блаженном неведении о том, что сулит нам будущее.
Лидс оказался очаровательным суетливым городком у подножия конического холма. Являясь центром сельского округа, он располагался среди ферм, и если бы не мрачная крепость, венчающая холм, то выглядел бы раем. Но массивные серые стены с караульными будками и безобразные тюремные строения нависали над городком, как гигантский саван. Даже зеленые склоны холма не смягчали картину. Я подумала вслух о том, сколько несчастных, томящихся за этими стенами, с тоской мечтают о прохладных лесах, столь близких к их узилищу и при этом так же далеких, как марсианские деревья.
— Пойми, Пэтти, — сказал отец, когда мы ехали на такси от железнодорожной станции. — Большинство этих людей не заслуживает жалости. Это не воскресная школа, малышка. Не трать на них слишком много сочувствия.
Возможно, его ожесточило постоянное общение с преступниками, но мне казалось несправедливым, что эти люди не могут наслаждаться зелеными лесами и голубым небом. По-моему, никакое преступление не могло оправдать такую жестокость.
Мы оба молчали всю краткую поездку до дома Илайхью Клея.
Большой белый особняк с колоннами находился в середине склона холма на окраине города. Клей ожидал нас на крыльце. Он вел себя как радушный и предупредительный хозяин, и по его поведению было невозможно представить, что мы являемся в какой-то мере его наемными служащими.
Клей поручил экономке отвести нам уютные спальни и весь остаток дня болтал о Лидсе и о себе, как будто мы были его старыми друзьями. Он с глубокой привязанностью говорил о покойной жене и жаловался на то, что у него нет дочери, которая могла бы возместить утрату. В домашней обстановке Илайхью Клей казался мне совсем не похожим на беспощадного дельца, который заручился нашими услугами в Нью-Йорке. С каждым днем он нравился мне все больше.
Отец и Клей проводили долгие часы, закрывшись в кабинете. Один день они целиком пробыли в каменоломнях, находящихся в нескольких милях от Лидса возле реки Чатахари. По постоянно нахмуренному лицу отца я понимала, что он предвидит долгую и, возможно, безуспешную борьбу.
— Ни кусочка документальных доказательств, Пэтти, — сказал он мне. — Должно быть, этот Фосетт хитер, как дьявол. Дело оказалось труднее, чем я думал.
Я выражала сочувствие, но почти ничем не могла помочь в расследовании. Доктора Фосетта не было в городе. Он покинул Лидс в утро нашего прибытия — пока мы находились в дороге, — отбыв в неизвестном направлении. Насколько я поняла, это не являлось необычным — его отъезды и приезды всегда были таинственными и непредсказуемыми. Будь он поблизости, я могла бы использовать чары, которыми снабдила меня природа. Хотя отец вряд ли одобрил такой план кампании.
Ситуацию осложнял еще один фактор. Существовал второй, младший мистер Клей, обладающий могучим телосложением и слишком обаятельной улыбкой, чтобы местные красотки могли сохранять полное спокойствие. Имя этого джентльмена было Джереми, что вполне соответствовало его вьющимся каштановым волосам и насмешливой складке рта. С таким именем и в соответствующем костюме он мог бы шагнуть со страниц романа Фарнола[148]. Джереми недавно вернулся из Дартмута, весил сто девяносто фунтов, был близко знаком с полудюжиной звезд американского футбола, ел только растительную пищу и чудесно танцевал. В первый вечер нашего пребывания в Лидсе он серьезно заявил мне за обеденным столом, что хочет обеспечить мрамором всю Америку. Забросив свой диплом, Джереми трудился в отцовских каменоломнях рядом с потными итальянскими бурильщиками и взрывал пласты породы, засыпая волосы каменной пылью. Он с энтузиазмом говорил, что мог бы добывать гораздо больше мрамора высшего качества. Его отец выглядел гордым, но настроенным скептически.
Джереми казался мне очень привлекательным молодым человеком. На несколько дней его амбиции относительно превращения Америки в мраморную державу были отложены, так как отец освободил его от работы, дабы он составлял мне компанию. У Джереми была маленькая, но превосходная конюшня, и мы несколько раз ездили верхом. Как вскоре выяснилось, мое зарубежное образование имело один существенный пробел: меня толком не научили противостоять методам ухаживания молодых выпускников американских колледжей.
— Ты просто щенок, — сурово сказала я Джереми, когда он загнал наших лошадей в овраг, откуда не было выезда, и без разрешения схватил меня за руку.
— Давай оба будем щенятами, — с усмешкой предложил Джереми и склонился ко мне в седле.
Мой хлыст ударил его по кончику носа как раз вовремя, чтобы предотвратить небольшую катастрофу.
— Ой! — вскрикнул он, отскакивая. — Пэт, ты тяжело дышишь.
— Вовсе нет!
— Не нет, а да. Значит, тебе это нравится.
— Еще чего!
— Ладно, — зловеще произнес Джереми. — Я могу подождать. — И он усмехался всю дорогу домой.
После этого мистер Джереми Клей ездил верхом один. Но он был красивым парнем, и я с ужасом осознала, что, если бы позволила катастрофе произойти, это могло бы мне понравиться.
В разгар этой аркадской идиллии произошла настоящая катастрофа.
Как обычно, это случилось с внезапностью летней грозы. Мы не могли этого предвидеть. Новость поступила в конце сонного спокойного дня. Джереми дулся, а я провела два блаженных часа, ероша ему волосы, которыми он так гордился, и поддразнивая его. Отец отправился в очередную таинственную экспедицию, а Илайхью Клей провел день в своем кабинете. Ни он, ни отец не появились к обеду.
Джереми, пребывая в ярости из-за своих волос, держался со мной почти формально. Он обращался ко мне «мисс Тамм», холодно заботился о моих удобствах, настаивал на том, чтобы принести подушки, заказал на кухне специальные яства для моего обеда, зажигал мне сигареты и наливал коктейли с отчужденным видом светского человека, который вынужден вести вежливую беседу, хотя его усталый ум занят мыслями о самоубийстве.
Отец вернулся уже после наступления темноты, потный и недовольный, закрылся в спальне, плескался в ванне, а через час спустился выкурить сигару на террасе, где Джереми мрачно перебирал струны гитары, а я пела фривольную французскую песенку, которую слышала в марсельском кафе. Полагаю, мне повезло, что отец совсем не понимал по-французски, так как даже Джереми, несмотря на свою угрюмость, выглядел шокированным. Но в воздухе и луне было нечто подстрекающее меня. Помню, я думала о том, как далеко могла бы зайти с мистером Джереми Клеем, не обжигая мои девственные пальцы…
Я начала петь третий — самый фривольный — куплет, когда приехал усталый Илайхью Клей, пробормотав извинения за позднее возвращение, так как что-то задержало его в офисе. Едва он сел и взял у отца одну из его зловонных сигар, как в кабинете зазвонил телефон.
— Не беспокойтесь, Марта, я сам возьму трубку! — крикнул Илайхью Клей экономке и, снова извинившись, шагнул в дом.
Его кабинет был расположен спереди, и окна выходили на веранду. Они были открыты, и мы невольно слышали разговор с кем-то, чей голос настойчиво трещал в трубке.
— Господи! — воскликнул мистер Клей.
Отец встрепенулся и удержал руку Джереми на струнах гитары.
— Какой ужас! Я и представить не мог… Нет, я понятия не имею, где он сейчас. Он сказал, что вернется через несколько дней… Боже мой, я просто не могу поверить…
Джереми вбежал в дом:
— Что случилось, папа?
Мистер Клей отмахнулся от него дрожащей рукой:
— Что-что?.. Естественно, я в вашем распоряжении… Между прочим, разумеется, это строго конфиденциально, но у меня сейчас гостит человек, который мог бы вам помочь… Инспектор Тамм из Нью-Йорка… Да, он самый — вышел в отставку несколько лет назад, но вам известна его репутация… Я ужасно сожалею, старина.
Он положил трубку и медленно вышел на крыльцо, вытирая лоб.
— Папа, в чем дело?
Лицо Илайхью Клея выглядело белой маской на сером фоне стены.
— Какая удача, инспектор, что я пригласил вас сюда. Случилось нечто куда более серьезное, чем мое… маленькое дело. Звонил Джон Хьюм, наш окружной прокурор. Он хотел узнать, где мой партнер доктор Фосетт… — Мистер Клей опустился на стул. — Сенатор Фосетт только что найден зарезанным в кабинете своего дома на другом конце города!
Окружной прокурор Хьюм был только рад принять услуги человека, всю жизнь занимавшегося расследованием убийств. Как сообщил мистер Клей, на месте преступления все оставлено нетронутым до прибытия отца. Окружной прокурор настаивал, чтобы инспектор приехал как можно скорее.
— Я отвезу вас, — быстро сказал Джереми и побежал за машиной.
— Конечно, я поеду с тобой, — заявила я. — Ты ведь помнишь, папа, что говорил мистер Лейн.
— Ну, я не буду порицать Хьюма, если он тебя выставит, — проворчал отец. — Там не место для молодой девушки. Не знаю…
— Готово! — крикнул Джереми, и автомобиль скользнул на подъездную аллею.
Джереми казался удивленным, когда я села сзади рядом с отцом, но не стал возражать. Мистер Клей с нами не поехал, — по его словам, он испытывал непреодолимое отвращение к виду крови.
Темнота поглотила нас, когда машина выехала на дорогу и Джереми повел ее вниз с холма. Я повернулась и посмотрела назад. Вдалеке среди темных облаков светили огни тюрьмы Алгонкин. Не знаю, почему я думала о тюрьме, когда мы мчались к месту преступления, которое мог совершить только свободный человек, но эти мысли угнетали меня — я поежилась и прижалась к плечу отца. Джереми молча смотрел на дорогу.
Должно быть, поездка была краткой, но мне она казалась бесконечной. Я испытывала неприятное чувство ожидания грядущих событий… Наконец мы влетели в железные ворота и со скрипом затормозили у сверкающего огнями большого особняка.
Повсюду стояли автомобили, а территория вокруг дома кишела полицейскими. Парадная дверь была распахнута. К косяку прислонился мужчина, держа руки в карманах. Не слышалось ни разговоров, ни каких-либо других звуков, кроме стрекотания сверчков.
Каждая деталь этого вечера запечатлелась в моей памяти. Отцу все это было хорошо знакомо, но мне внушало жуткий страх и — должна признаться — жгучий интерес. Как выглядит мертвец? Я никогда не видела мертвых, кроме моей матери, но она лежала мирно улыбаясь. А лицо этого человека наверняка искажает гримаса ужаса, и все тело залито кровью…
Я оказалась в просторном, ярко освещенном кабинете, заполненном людьми. У меня осталось весьма смутное впечатление о мужчинах с фотокамерами, со щеточками из верблюжьей шерсти, шарящих среди книг и не делающих, казалось, ничего путного. Мое внимание сразу приковала неподвижная фигура крупного тучного человека без пиджака, в рубашке с закатанными выше локтей рукавами, обнажавшими мощные волосатые руки, и в старых матерчатых шлепанцах. На его грубых чертах застыло обеспокоенное, но не испуганное выражение.
— Взгляните на него, инспектор, — послышался чей-то голос.
Глядя сквозь колышущуюся перед глазами пелену, я подумала, что со стороны мертвеца недостойно сидеть так безмятежно, когда весь мир мечется по его комнате, нарушает его уединение, роется в его книгах, фотографирует его стол, посыпает его мебель алюминиевым порошком, копается в его бумагах…
Пелена слегка рассеялась, и мой взгляд сосредоточился на белой рубашке убитого. Сенатор Фосетт сидел за захламленным письменным столом, прижавшись к нему мощным торсом и вопросительно склонив голову набок. Справа от перламутровой пуговицы рубашки алело пятно, откуда торчала рукоятка тонкого ножа для бумаги. Кровь, подумала я, хотя это походило на засохшие красные чернила… Суетливый маленький человечек — как я позднее узнала, это был доктор Булл, судмедэксперт округа Тилден, — заслонил собой труп. Я тряхнула головой, стараясь избавиться от головокружения. Почувствовав, как отец сжал мой локоть, я напряглась, опасаясь потерять самообладание.
Кругом слышались голоса. Я увидела перед собой молодого человека. Отец что-то пробубнил — я разобрала фамилию Хьюм и поняла, что он представляет мне окружного прокурора, который должен был стать оппонентом убитого в предстоящей кампании… Джон Хьюм был почти таким же высоким, как Джереми, с красивыми и смышлеными темными глазами.
— Здравствуйте, мисс Тамм, — заговорил он глубоким, хорошо поставленным голосом. — Инспектор сказал, что вы в некотором роде тоже детектив. Вы уверены, что хотите остаться?
— Вполне уверена, — ответила я самым беспечным тоном, на который была способна. Но во рту у меня пересохло, и голос прозвучал надтреснуто.
— Хорошо. — Прокурор пожал плечами. — Хотите обследовать труп, инспектор?
— Ваш костоправ сообщит вам больше, чем могу я. Вы осмотрели одежду?
— На теле не обнаружено ничего интересного.
— Он не ожидал женщину, — пробормотал отец. — Тип с такими холеными ногтями не стал бы принимать даму без пиджака… Он был женат, Хьюм?
— Нет.
— А подружка имелась?
— Было бы ближе к истине, инспектор, употребить это слово во множественном числе. Не сомневаюсь, что много женщин охотно воткнули бы в него нож.
— Вы имеете в виду кого-то конкретно?
Их глаза встретились.
— Нет. — Повернувшись, Джон Хьюм подозвал крепкого приземистого мужчину с оттопыренными ушами и представил его как шефа Кеньона из местного полицейского управления. У него были рыбьи глаза, и он мне сразу не понравился. К тому же мне почудилась злоба в его взгляде, устремленном в широкую спину отца.
Суетливый человечек, доктор Булл, писавший что-то огромной авторучкой на официальном бланке, выпрямился и спрятал ручку в карман.
— Ну, док? — осведомился Кеньон. — Каков вердикт?
— Убийство, — сразу отозвался доктор Булл. — У меня нет никаких сомнений. Все указывает на это. Помимо других соображений, раны, причинившие смерть, было невозможно нанести самому себе.
— Значит, его ударили не один раз? — спросил отец.
— Да. Фосетта дважды ударили ножом в грудь. Как видите, обе раны сильно кровоточили. Но первая, хотя и достаточно серьезная, не прикончила его сразу, и убийца для пущей верности ударил снова.
Доктор Булл щелкнул пальцами в сторону ножа для бумаги, ранее торчавшего в груди мертвеца, который успел извлечь и положить на стол. Тонкое лезвие покрывала свернувшаяся кровь. Детектив ловко подобрал нож и начал посыпать его серым порошком.
— Вы уверены, что это не самоубийство? — спросил Джон Хьюм.
— Совершенно уверен. Углы, под которыми нож оба раза вошел в тело, делают это предположение невозможным. Есть кое-что еще, что должно вас заинтересовать.
Доктор Булл обошел стол и остановился возле неподвижной фигуры, как лектор около
И тут я забыла, что это труп. На руке виднелись два странных следа. Одним из них был тонкий порез чуть выше запястья, откуда сочилась кровь. Другой, четырьмя дюймами выше, походил на царапину, оставленную зазубренным предметом.
— Несомненно, — бодро продолжал медэксперт, — порез над запястьем был сделан ножом для бумаги. По крайней мере, — спешно добавил он, — чем-то таким же острым.
— А второй? — осведомился отец, нахмурившись.
— Тут можно только догадываться. Могу лишь сказать, что зазубренная царапина не была нанесена орудием убийства.
Я облизнула губы — у меня мелькнула идея.
— Можно определить время нанесения обоих порезов, доктор?
Все сразу повернулись ко мне. Хьюм с трудом удержался от замечания, а отец выглядел задумчивым. Медэксперт улыбнулся:
— Хороший вопрос, юная леди. Да, можно. Обе царапины были нанесены недавно — я бы сказал, приблизительно в одно время с убийством.
Детектив, экспериментировавший с окровавленным ножом, выпрямился. На его лице было написано отвращение.
— На ноже нет никаких отпечатков, — сообщил он.
— Ну, — сказал доктор Булл, — на этом моя работа заканчивается. Вы, конечно, потребуете вскрытия, хотя я уверен, что не найду ничего опровергающего мои первоначальные выводы. Пусть кто-нибудь позовет людей из морга, чтобы забрали труп.
Он закрыл медицинский саквояж. Вошли двое мужчин в униформе. Один из них что-то энергично жевал, а другой сопел — его нос был мокрым и красным. Эти детали врезались в мою память — было невозможно забыть такое равнодушие к происходящему.
Мужчины подошли к столу, поставили на пол приспособление, похожее на большую корзину с четырьмя ручками, взяли мертвеца под мышки, подняли его со стула, опустили в корзину, захлопнули крышку, наклонились и потащили свою ношу к выходу, продолжая жевать и сопеть.
Я вздохнула с облегчением, хотя понадобилось несколько минут, чтобы набраться смелости и подойти к столу и пустому стулу. В этот момент я с удивлением заметила в холле высокую фигуру Джереми Клея, который внимательно наблюдал за мной, прислонившись к дверному косяку рядом с полицейским.
— Кстати, — буркнул отец, когда медэксперт подобрал саквояж и засеменил к двери, — когда эту птичку прикончили? — В его глазах светилось неодобрение.
Я поняла, что в расследовании допустили оплошность и его упорядоченный ум негодовал при виде Кеньона, лениво слонявшегося по кабинету, и доктора Булла, насвистывавшего веселую мелодию.
— О, совсем забыл. Я могу установить время смерти достаточно точно, — сказал медэксперт. — Двадцать два двадцать — ни минутой раньше или позже. — Он чмокнул губами, кивнул и удалился.
Отец посмотрел на часы. Было пять минут двенадцатого.
— Этот тип чертовски уверен в себе, — пробормотал он.
Джон Хьюм подошел к двери:
— Позовите сюда Кармайкла.
— Кто такой Кармайкл?
— Секретарь сенатора Фосетта. Кеньон говорит, что у него много важной информации. Сейчас мы это узнаем.
— Нашли какие-нибудь отпечатки, Кеньон? — проворчал отец, с видимым презрением глядя на шефа полиции.
Кеньон, рассеянно ковырявший в зубах, вздрогнул, вынул зубочистку изо рта, нахмурился и обратился к одному из подчиненных:
— Нашли какие-нибудь отпечатки?
Тот покачал головой:
— Никаких посторонних. Много отпечатков самого сенатора и Кармайкла. Проделавший эту работу явно читал детективы. На нем были перчатки.
— На нем были перчатки, — повторил Кеньон и снова сунул зубочистку в рот.
— Поторопите этого человека! — сердито крикнул стоящий у дверей Хьюм.
Отец пожал плечами и зажег сигару. Я видела, что все это дело вызывает у него отвращение.
Почувствовав толчок в спину, я резко повернулась. Это оказался Джереми Клей со стулом.
— Присаживайся, Шерлок, — улыбаясь, пригласил он. — Если тебе так хочется торчать здесь, можешь предаваться размышлениям сидя, а не стоя на своих хорошеньких ножках.
— Отстань! — сердито огрызнулась я полушепотом.
Это было едва ли подходящее время для легкомыслия. Он усмехнулся и силой усадил меня на стул. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания.
Я кинула взгляд на отца. Он держал, сигару на расстоянии двух дюймов от губ, уставясь на дверь.
В дверном проеме появился мужчина и посмотрел на стол. При виде опустевшего стула на его худощавом лице мелькнуло удивление, потом он встретился взглядом с окружным прокурором, печально улыбнулся, кивнул и, продвинувшись вглубь комнаты, остановился посреди ковра. Ростом он был не выше меня, а в его осанке и фигуре ощущалось нечто странно «несекретарское». На вид ему можно было дать лет сорок, хотя возраст людей такого типа определить нелегко.
Я снова посмотрела на отца. Сигара не приблизилась к его губам ни на дюйм. Он разглядывал вновь пришедшего с искренним изумлением.
Секретарь убитого тоже перевел взгляд на отца, но я не заметила в нем ни малейших признаков узнавания. Потом он посмотрел на меня. Мне показалось, что его лицо выразило некоторую озадаченность, но не большую, чем мог бы проявить любой человек при виде женщины в столь мрачной обстановке.
Отец наконец закурил сигару, и его лицо вновь стало бесстрастным. Казалось, никто не обратил внимания на его мимолетное изумление. Но я не сомневалась, что он узнал Кармайкла, и, хотя секретарь внешне никак на это не прореагировал, я была уверена, что он также испытал шок, длившийся не более доли секунды. Этот человек явно умел контролировать свои эмоции.
— Кармайкл, — обратился к нему Джон Хьюм, — шеф Кеньон говорит, что у вас имеется какая-то важная информация.
Брови секретаря слегка приподнялись.
— Зависит от того, что вы считаете важным, мистер Хьюм. Конечно, я обнаружил тело…
— Да-да, — прервал окружной прокурор. — Расскажите, что происходило этим вечером.
— После обеда сенатор вызвал в кабинет прислугу — повара, дворецкого и личного слугу, — сказав, что они свободны на весь вечер.
— Откуда вы это знаете? — резко осведомился Хьюм.
Кармайкл улыбнулся:
— Я при этом присутствовал.
— Все верно, Хьюм, — вмешался Кеньон. — Я говорил со слугами. Они вернулись около получаса тому назад — ходили в кино в городе.
— Продолжайте, Кармайкл.
— Отпустив слуг, сенатор сказал, что я тоже могу быть свободным на вечер. Поэтому, закончив работу с корреспонденцией сенатора, я ушел из дому.
— Это распоряжение не казалось слегка необычным?
Секретарь пожал плечами:
— Вовсе нет. — Его белые зубы сверкнули в краткой улыбке. — У него часто бывали… э-э… личные дела, и тогда он отпускал нас. Я вернулся раньше, чем рассчитывал, и обнаружил входную дверь открытой…
— Погодите, — прервал его отец.
Кармайкл ожидал вопроса с вежливым интересом. Его манеры были безукоризненными, и это показалось мне многозначительным. Я не могла представить себе, чтобы обычный секретарь реагировал на допрос в подобных обстоятельствах, практически не утрачивая
— Уходя из дому, вы закрыли дверь?
— Конечно. Как вы, вероятно, заметили, там пружинный замок. А кроме сенатора и меня, ключи есть только у слуг. Поэтому я решил, что сенатор сам впустил посетителя.
— Пожалуйста, не надо предположений, — сказал Хьюм. — Изготовить восковой отпечаток ключа ничего не стоит. Итак, вы вернулись и застали дверь открытой. Что дальше?
— Это показалось подозрительным, и я побежал в кабинет, где обнаружил мертвое тело сенатора на стуле за письменным столом. Разумеется, я первым делом позвонил в полицию.
— Вы не прикасались к телу?
— Естественно, нет.
— Хмм… В котором часу это было, Кармайкл?
— Ровно в половине одиннадцатого. Увидев, что сенатор Фосетт убит, я сразу посмотрел на часы, зная, что такая деталь может быть важной.
Хьюм посмотрел на отца:
— Интересно, а? Он нашел тело через десять минут после убийства… И вы не видели никого выходящего из дома?
— Нет. Боюсь, я был занят своими мыслями, идя по дорожке к дому. К тому же было темно. Убийца легко мог спрятаться в кустах, услышав мои шаги, подождать, пока я войду в дом, прежде чем удалиться.
— Это верно, Хьюм, — неожиданно сказал отец. — Что вы сделали после того, как позвонили в полицию, Кармайкл?
— Ждал, стоя в дверях. Шеф Кеньон прибыл очень быстро — не более чем через десять минут после моего звонка.
Отец подошел к двери и выглянул в коридор, потом вернулся и кивнул.
— Значит, входная дверь все время была у вас в поле зрения. Вы не видели или не слышали кого-нибудь, пытающегося выйти из дома?
Кармайкл покачал головой:
— Никто не выходил и не пытался выйти. Я застал дверь кабинета открытой и не закрывал ее. Даже звоня в полицию, я смотрел на нее и заметил бы, если бы кто-то прошел мимо. Я уверен, что был в доме один.
— Боюсь, я не вполне понимаю… — недовольно начал Джон Хьюм.
Кеньон прервал его своим скрипучим баритоном:
— Тот, кто проделал эту работу, смылся до прихода Кармайкла. Никто не пытался сбежать после нашего прибытия. А мы обыскали дом сверху донизу.
— Как насчет других выходов? — спросил отец.
Прежде чем ответить, Кеньон сплюнул в камин за письменным столом.
— Не пойдет, — усмехнулся он. — Все двери были заперты изнутри, кроме парадной. То же самое касается и окон.
— Мы зря тратим время.
Хьюм подошел к столу и поднял покрытый засохшей кровью нож для бумаг.
— Вы узнаете этот нож, Кармайкл?
— Да, это нож сенатора. Он всегда лежал на его столе, мистер Хьюм. — Кармайкл посмотрел на оружие и отвел взгляд. — У вас есть еще вопросы? Я немного расстроен…
Расстроен! У этого человека было не больше нервов, чем у микроба.
Окружной прокурор бросил нож на стол.
— У вас есть какие-нибудь предположения относительно происшедшего?
Секретарь выглядел искренне огорченным.
— Никаких, мистер Хьюм. Конечно, вы знаете, что сенатор нажил себе немало врагов за свою политическую карьеру…
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что сказал. Сенатора многие ненавидели. Возможно, десятки мужчин и женщин можно представить в роли его потенциальных убийц…
— Понятно, — пробормотал Хьюм. — Ну, пока это все. Пожалуйста, подождите снаружи.
Кармайкл кивнул, улыбнулся и вышел из комнаты.
Отец отвел в сторону окружного прокурора, и я слышала, как он засыпает его вопросами о друзьях и врагах сенатора Фосетта, а также о Кармайкле.
Шеф Кеньон продолжал бродить по комнате, тупо разглядывая потолок и стены.
Во время допроса Кармайкла я спрашивала себя, осмелюсь ли я встать со стула и подойти к столу. Мне казалось, что многое там просто напрашивается на обследование. Я не могла понять, почему отец, окружной прокурор и Кеньон не изучают различные предметы на его деревянной поверхности.
Оглядевшись, я убедилась, что никто за мной не наблюдает.
Джереми усмехнулся, когда я потихоньку встала, быстро пересекла комнату и склонилась над столом.
Прямо перед стулом, где ранее сидел сенатор Фосетт, лежала зеленая книга для записей, занимавшая половину крышки стола, а на ней блокнот плотной кремовой бумаги. Верхний лист блокнота был пустым и чистым. Я осторожно подняла блокнот и обнаружила любопытную вещь.
Сенатор сидел, прижимаясь к краю стола, и кровь из ран в груди брызнула не на брюки, как я помнила, и не на стул, как я видела сейчас, а на книгу для записей. Подняв блокнот, я заметила прямоугольный чистый участок обложки книги, указывающий место, где находился угол блокнота.
Все казалось очевидным. Я огляделась вокруг. Отец и Хьюм все еще разговаривали вполголоса, а Кеньон мерил шагами пол. Но Джереми и несколько полицейских наблюдали за мной, поэтому я заколебалась. Возможно, это было неразумно… Но теория молила о проверке. Приняв решение, я склонилась над столом и начала пересчитывать листы в блокноте. Был ли он абсолютно новым? По виду да. И все же… Блокнот содержал девяносто восемь листов. Если я не ошибаюсь, на обложке должно быть указано число…
Я оказалась права. Обложка информировала, что в неиспользованном блокноте должно быть сто листов.
Я положила блокнот на книгу в том положении, в каком его обнаружила. Мое сердце колотилось в груди, как собачий хвост по полу. Не наткнулась ли я на нечто важное? В тот момент казалось, что моя теория никуда не ведет. Но она предполагала ряд возможностей…
Я почувствовала прикосновение отца к своему плечу.
— Вынюхиваешь, Пэтти? — ворчливо осведомился он, но его глаза устремились на блокнот, который я только что положила, и задумчиво прищурились.
Хьюм посмотрел на меня с покровительственной улыбкой и отвернулся. Я решила сбить с него спесь при первом же удобном случае.
— Давайте-ка взглянем на эту штуковину, Кеньон, — сказал окружной прокурор. — Хочу услышать, что думает о ней инспектор Тамм.
Кеньон сунул руку в карман и извлек очень странный предмет.
Он походил на игрушечную черную коробочку. Она была сделана из дешевого мягкого дерева, вроде сосны, и снабжена декоративными металлическими скобами в углах, словно миниатюрная копия чемодана. Но мне она казалась скорее похожей на сундучок. Высотой коробочка была не более трех дюймов.
Но самой примечательной чертой была та, что предмет представлял собой только часть миниатюрного сундучка. Правая сторона была аккуратно спилена, а то, что Кеньон держал в грязной руке с черными ногтями, имело в ширину всего два дюйма. Я произвела быстрый расчет. В соответствии с высотой целый сундучок должен был иметь около шести дюймов в ширину. Следовательно, наличествовала только треть изделия.
— Засуньте это себе в трубку и выкурите, — сказал Кеньон отцу, скверно ухмыльнувшись. — Ну, что скажет коп из большого города?
— Где вы это нашли?
— На столе, когда прибыли сюда. За блокнотом — лицом к трупу.
— Странно, — пробормотал отец и взял у Кеньона коробочку.
Крышка — вернее, оставшаяся ее часть, лежащая на куске сундучка после того, как остальное было спилено, — прикреплялась к сундучку одной крохотной петелькой. Внутри ничего не было — внутренняя деревянная поверхность выглядела девственно-чистой.
Спереди на черной краске виднелись две выведенные позолотой буквы: «HE».
— Что, черт возьми, это означает? — Отец недоуменно посмотрел на меня. — Кто «он»?[151]
— Загадочно, не так ли? — улыбнулся Хьюм с видом человека, представившего на рассмотрение всего лишь симпатичную маленькую проблему.
— Конечно, — задумчиво промолвила я, — это может вовсе не означать «он».
— Почему вы так говорите, мисс Тамм?
— Я думала, мистер Хьюм, — отозвалась я сладеньким тоном, — что человек вашей проницательности должен с ходу видеть все возможные варианты. Будучи всего лишь женщиной…
— Вряд ли это важно, — прервал Хьюм, перестав улыбаться. — Кеньон тоже так не считает. Тем не менее нельзя упускать возможный ключ. Что скажете, инспектор?
— Моя дочь уже все сказала, — отозвался отец. — Это может быть всего лишь частью слова — первыми двумя буквами — и в таком случае не означать «он». Или же первым словом короткой фразы.
Кеньон насмешливо фыркнул.
— Вы проверили отпечатки пальцев?
Хьюм кивнул — он выглядел озабоченным.
— На коробочке только отпечатки Фосетта.
— А она была на столе, когда Кармайкл вечером уходил из дому?
Хьюм поднял брови.
— Вообще-то мне это не казалось настолько важным, чтобы спрашивать. Давайте позовем Кармайкла и выясним это.
Он послал подчиненного за секретарем, который появился с вежливым вопросительным взглядом и тут же уставился на деревянную вещицу в руке отца.
— Вижу, вы это нашли, — пробормотал он. — Интересно, а?
— Вы так думаете? — осведомился Хьюм. — Что вы об этом знаете?
— Это любопытная история, мистер Хьюм. Я не имел возможности рассказать вам или мистеру Кеньону…
— Одну минуту, — вмешался отец. — Эта штуковина была на столе сенатора, когда вы выходили из кабинета вечером?
— Нет, — улыбнулся Кармайкл.
— В таком случае, — продолжал отец, — вещица значила достаточно много для Фосетта или его убийцы, чтобы кто-то из них оставил ее на столе. Вам это не кажется чертовски важным, Хьюм?
— Возможно, вы правы. Мне это не пришло в голову.
— Конечно, мы не можем исключить, что сенатор достал вещицу, когда был один, чтобы взглянуть на нее. Тогда она, вероятно, не имеет отношения к убийству. Хотя я знаю по опыту, что, когда человек, которого прикончили, застав в одиночестве, что-то делает, это, как правило, связано с убийством. Мне кажется, безделушкой стоит заняться.
— Может быть, джентльмены, — вежливо предложил Кармайкл, — вы выслушаете меня, прежде чем делать выводы? Фрагмент деревянной коробочки неделями лежал в столе сенатора — в этом ящике.
Он обогнул стол и открыл верхний ящик. Содержимое было в беспорядке.
— Здесь кто-то рылся!
— О чем вы? — быстро спросил окружной прокурор.
— Сенатор Фосетт был фанатично аккуратен. К примеру, мне точно известно, что вчера ящик был в полном порядке. А теперь бумаги перемешаны. Он никогда не оставил бы их в таком виде. Говорю вам, кто-то рылся в этом ящике!
— Кто-нибудь из вас, олухи, шарил в столе? — рявкнул Кеньон на подчиненных.
Послышался хор отрицаний.
— Странно, — пробормотал он. — Я сам велел им не прикасаться к столу. Кто же…
— Похоже, что убийца, Кеньон, — отозвался отец. — Мы понемногу прогрессируем. Ну, Кармайкл, что же скрывается за этой нелепой вещицей?
— Хотел бы я знать, инспектор, — с сожалением ответил секретарь. — Но для меня это такая же тайна, как для вас. В том числе, каким образом она сюда попала. Недели три назад коробочка прибыла в… Нет, пожалуй, лучше начать с начала.
— Только покороче.
Кармайкл вздохнул:
— Сенатор понимал, что ему предстоит серьезная предвыборная борьба, мистер Хьюм…
— Вот как? — Хьюм мрачно усмехнулся. — И что же он собирался предпринять?
— Ну, сенатор Фосетт думал, что ему как кандидату прибавит популярности, если он представит себя защитником местной бедноты. Ему пришла в голову идея устроить благотворительный базар, где плоды труда заключенных тюрьмы Алгонкин продавали бы в пользу безработных округа.
— Это уже разоблачила «Лидс икзэминер», — сухо прервал Хьюм. — Отбросьте несущественное. Какое отношение коробочка имеет к базару?
— Сенатор заручился согласием тюремного совета штата и начальника тюрьмы Магнуса, после чего посетил Алгонкин с инспекцией, — продолжал Кармайкл. — Это было примерно месяц назад. Он договорился с начальником, что ему пришлют сюда образцы тюремного производства для предварительной рекламы. — Секретарь сделал паузу, и его глаза блеснули. — Так вот в ящике с игрушками, изготовленными в тюремной мастерской, был этот кусочек сундучка!
— Откуда вы об этом знаете? — спросил отец.
— Я открывал ящики.
— И эта штуковина лежала среди остальных вещиц?
— Не совсем, инспектор. Она была завернута в грязную бумагу и адресована сенатору. В пакете лежала записка в конверте, также адресованном ему.
— Записка! — воскликнул Хьюм. — Но ведь это крайне важно! Почему вы не рассказали нам раньше? Где эта записка? Вы читали ее? Что в ней говорилось?
Кармайкл выглядел удрученным.
— Простите, инспектор, но, так как коробочка и записка были адресованы сенатору Фосетту, я не мог… Понимаете, когда я нашел пакет, то передал его сенатору, который сидел за столом и осматривал вещи, пока я открывал другие ящики. Я не знал, что было в пакете, покуда он не открыл его. Мне удалось заметить только адрес. При виде коробочки сенатор смертельно побледнел и вскрыл конверт дрожащими пальцами. Потом он велел мне выйти и остальные ящики открывал сам.
— Скверно, — сказал Хьюм. — Значит, вы понятия не имеете, где записка и не уничтожил ли ее Фосетт?
— Когда я отправлял ящики в городской офис благотворительного базара, то заметил, что в ящике с игрушками не было фрагмента сундучка. А потом, через неделю или позже, я случайно увидел его в верхнем ящике стола. Что касается записки, то я больше ни разу ее не видел.
— Подождите минуту, Кармайкл. — Хьюм шепнул что-то Кеньону, который с недовольным видом пробормотал какой-то приказ троим полицейским. Один из них тут же подошел к столу, присел на корточки и начал шарить в ящиках. Двое других вышли.
Отец задумчиво изучал кончик своей сигары.
— Скажите, Кармайкл, кто доставил этот ящик с игрушками? Вы, кажется, начали говорить об этом.
— Разве? Заключенные, которые пользуются доверием начальства. Естественно, я их не знаю.
— Ящик с игрушками был запечатан, когда заключенный передал его вам?
Кармайкл уставился на него:
— О, понимаю! Вы думаете, что посыльный мог открыть ящик и положить в него пакет по дороге сюда. Едва ли, инспектор. Печати выглядели нетронутыми — я бы заметил, если бы их ломали.
— Ха! — Отец чмокнул губами. — Это становится интересным, Хьюм. Тюрьма, а? Кажется, вы говорили, что эта штуковина не имеет значения.
— Я был не прав, — признался Хьюм; его темные глаза блестели по-мальчишески возбужденно. — А вы, мисс Тамм, тоже считаете это важным?
Снисходительность в его тоне заставила меня внутренне закипеть. Я выпятила подбородок и язвительно отозвалась:
— Уверена, мистер Хьюм, что мое мнение не имеет никакого значения.
— Ну-ну, я не хотел вас обидеть. А действительно, что вы думаете об этой истории с деревянным сундучком?
— Я думаю, — огрызнулась я, — что вы все абсолютно слепы!
Первые летние дни в Нью-Йорке после моего возвращения из-за границы я провела много времени постигая американскую культуру. Со временем я прочитала много популярных журналов и нашла особенно интересными те образцы американской предприимчивости, которые обращались ко мне со страниц рекламных разделов. По их рекламе узнаете их![152] Больше всего меня очаровывали фразы типа «Надо мной смеялись, когда я садилась за фортепиано» и «Все улыбались, когда я подзывала французского официанта», предваряющие повествование о жизни новоявленных эстетов, удивляющих друзей внезапными проявлениями таланта и широты кругозора, о которых никто не подозревал в их пролетарском прошлом.
Сейчас я завидовала этим
К сожалению, в тот момент я была не в состоянии продемонстрировать им всю степень их слепоты и тупости, поэтому я всего лишь скорчила гримасу, пообещав себе удовольствие увидеть в будущем их отвисшие от изумления челюсти. Когда я вспоминаю этот инцидент, он кажется мне чистой воды ребячеством. Я часто чувствовала подобное в детстве, когда моя компаньонка отказывалась выполнять мой очередной каприз и я придумывала для бедной старушки жуткие наказания. Но сейчас дело было куда серьезнее, и я повернулась к столу, кипя от злости.
Бедный отец испытывал унижение — он покраснел до ушей и бросил на меня свирепый взгляд.
Чтобы скрыть смущение, я начала изучать угол стола, где лежали аккуратные стопки запечатанных конвертов без марок, с адресами, напечатанными на машинке. Прошло некоторое время, прежде чем пелена гнева рассеялась перед моими глазами и я смогла сфокусировать их.
Джон Хьюм — полагаю, сожалея, что смутил меня, — сказал Кармайклу:
— Да, эти письма. Рад, что вы привлекли к ним мое внимание, мисс Тамм. Вы отпечатывали их, старина?
— А? — Кармайкл вздрогнул, — казалось, он был поглощен своими мыслями. — Конечно, я. Сенатор продиктовал мне письма сегодня после обеда, а я отпечатал их на своей машинке, прежде чем уйти из дому. Мой «офис» — вон та каморка, смежная с кабинетом.
— В письмах есть что-нибудь интересное?
— Уверен, ничего, что могло бы помочь вам найти убийцу сенатора. — Кармайкл печально улыбнулся. — Мне кажется, ничего в них не может иметь отношения к посетителю, которого он ожидал. Я сужу по его поведению. Когда я закончил печатать и положил письма перед ним, он быстро их прочел, подписал, сложил вдвое, спрятал в конверты и запечатал, делая все небрежно и рассеянно. Его пальцы дрожали. У меня сложилось впечатление, что в тот момент ему хотелось только поскорее избавиться от меня.
Хьюм кивнул:
— Полагаю, вы делали экземпляры под копирку. Нам лучше просмотреть их, инспектор. Вдруг что-то в письмах окажется ключом.
Кармайкл подошел к столу и достал из проволочной корзины для документов несколько розовых глянцевых листов бумаги. Хьюм внимательно прочитал копии, покачал головой и передал их отцу. Мы изучали их вместе.
Я с удивлением обнаружила, что верхний лист был письмом, адресованным Илайхью Клею. Мы с отцом обменялись взглядами и склонились над посланием. Оно гласило:
«Дорогой Илай!
Сообщаю Вам кое-какую информацию, источник и содержание которой, я надеюсь, останется между нами, как бывало в прошлом.
По всей вероятности, новый бюджет на следующий год будет включать миллион долларов на сооружение здания суда округа Тилден. Старое здание, как Вам известно, рассыпается на куски, и некоторые из нас в бюджетном комитете добиваются одобрения постройки нового. Избиратели Джоэла Фосетта никогда не скажут, что он пренебрегает нуждами местных жителей!
Нам кажется, нужно не жалеть расходов на подобное сооружение и использовать самый лучший мрамор.
Думаю, последнее может Вас заинтересовать.
— Кое-какая информация, а? — проворчал отец. — Ничего себе! Неудивительно, что вы охотились за его шкурой. — Он понизил голос и бросил осторожный взгляд на Джереми, который все еще стоял в углу, разглядывая кончик пятнадцатой сигареты. — Думаете, это соответствует действительности?
Хьюм мрачно усмехнулся:
— Нет, не думаю. Это всего лишь один из трюков, к которым снисходил покойный сенатор. Старый Илай Клей абсолютно честен. Пусть письмо не вводит вас в заблуждение — Клей был не так близок с почтенным сенатором, чтобы они называли друг друга по именам. Если бы махинации сенатора выплыли наружу, эта копия доказывала бы, что Илайхью Клей — активный сообщник в приобретении контракта на мрамор для своей фирмы. Его «друг», сенатор Фосетт, брат партнера Клея, передал информацию, намекая, что нечто подобное происходило и в прошлом. Клей выглядел бы таким же виновным, как все остальные, если бы грязный бизнес был разоблачен.
— Ну, я рад за него. Каким же негодяем был этот орангутанг!.. Давай взглянем на второе письмо, Пэтти. Я каждую минуту узнаю что-то новое.
Следующей была копия письма, адресованного главному редактору «Лидс икзэминер».
— Это единственная газета в городе, — объяснил окружной прокурор, — которой хватало духу противодействовать Фосетту и компании.
Послание было изложено в весьма сильных выражениях:
«Сегодняшний выпуск вашей жалкой и наглой газетенки намеренно искажает некоторые факты моей политической карьеры.
Я требую опровержения, в котором вы известите жителей Лидса и округа Тилден, что ваши грязные инсинуации по моему адресу ни на чем не основаны!»
— Обычная чушь, — буркнул отец, отбрасывая копию. — Давай посмотрим следующее послание, Пэтти.
Третий розовый лист был адресован начальнику тюрьмы Алгонкин Магнусу и содержал краткую просьбу:
«Дорогой господин начальник!
Пожалуйста, найдите основания для моих официальных рекомендаций тюремному совету штата, касающихся повышения в должности служащих тюрьмы Алгонкин в будущем году.
Искренне Ваш,
— Господи, неужели этот тип сунул палец и в тюремный пирог? — воскликнул отец.
— Теперь вы можете себе представить, каким спрутом был этот «защитник бедных», — с горечью сказал Джон Хьюм. — Он пытался заполучить голоса даже в тюрьме с помощью патронажа. Не знаю, какой вес имели его рекомендации совету, но, даже если никакого, он умудрялся изобразить себя этаким Гаруном аль-Рашидом[154], который раздает дары. Тьфу!
Отец пожал плечами и взял четвертую копию. На сей раз он усмехнулся:
— Прочти, Пэтти. Негодяй и его умудрился запачкать той же кистью.
Я с удивлением обнаружила, что письмо адресовано старому другу отца, губернатору Бруно, и подумала, что бы сказал губернатор, получив столь дерзкое послание:
«Дорогой Бруно!
Мои друзья на Капитолийском холме информировали меня, что Вы открыто выразили свое отношение насчет моих шансов быть переизбранным в округе Тилден.
Позвольте напомнить, что, если Тилден отойдет к Хьюму — его номинация обеспечена, — политическое эхо может отразиться на Ваших шансах быть переизбранным в будущем. Тилден — стратегический центр долины. Вы об этом забыли, не так ли?
Советую ради Вашего же блага серьезно подумать, прежде чем подрывать репутацию члена Вашей партии, достойно занимающего пост сенатора.
— Честное слово, я сейчас заплачу! — Отец швырнул копию в папку. — Знаете, Хьюм, я почти готов отказаться от расследования. Этот сукин сын заслужил, чтобы ему всадили нож в сердце… В чем дело, Пэтти?
— Сколько копий было в папке, отец? — медленно спросила я.
Хьюм бросил на меня резкий взгляд:
— Четыре.
— А на столе пять конвертов!
Я почувствовала себя немного лучше при виде испуганного лица окружного прокурора и алчности, с которой он схватил со стола стопку конвертов.
— Мисс Тамм права! — воскликнул он. — Кармайкл, как это случилось? Сколько писем продиктовал сенатор?
Секретарь выглядел искренне удивленным.
— Только четыре, мистер Хьюм. Копии которых вы прочитали.
Хьюм быстро просмотрел конверты, передавая их нам. Конверт с письмом Илайхью Клею находился на верху стопки; его покрывали пятна засохшей крови. Под ним было письмо редактору «Лидс икзэминер» со словом «Лично», напечатанным в углу конверта и подчеркнутым. Третий конверт был адресован начальнику тюрьмы — на краях лицевой стороны виднелись следы скрепок. Правый нижний угол занимала надпись: «Касательно письма № 245 насчет продвижения по службе сотрудников тюрьмы Алгонкин». Конверт с письмом губернатору был дважды запечатан личной печатью сенатора из синего сургуча, а в углу снова находилось подчеркнутое слово «Лично».
Пятый конверт с письмом, не имевшим копии под копирку, Хьюм обследовал гораздо дольше, прищурив глаза и кривя губы в безмолвном свисте.
— Фанни Кайзер. Так вот откуда ветер дует, — сказал он и подозвал нас.
На конверте не было отпечатанного текста — имя и адрес были написаны черными чернилами властным размашистым почерком.
— Кто такая Фанни Кайзер? — осведомился отец.
— Одна из наших видных горожанок, — рассеянно отозвался окружной прокурор, вскрывая конверт.
Я заметила, как шеф Кеньон напрягся и быстро шагнул к нам, а несколько его подчиненных подмигнули друг другу, как делают мужчины при упоминании женщин легкого поведения.
Письмо внутри, как и адрес на конверте, было написано от руки тем же размашистым почерком. Хьюм начал читать вслух, но при первом же слове остановился, бросил быстрый взгляд на кого-то вне поля моего зрения и продолжал читать про себя. Его глаза блеснули. Отведя в сторону Кеньона, отца и меня и повернувшись спиной к остальным, он позволил нам прочитать письмо, предупредив легким покачиванием головы, чтобы мы не читали вслух.
Записка начиналась без приветствия. Подпись также отсутствовала.
«Подозреваю, что мой телефон прослушивает К. Не пользуйся телефоном. Я сейчас пишу Айре об изменении плана в соответствии с нашим вчерашним разговором и твоим предложением.
Сиди спокойно и не паникуй. Мы еще не проиграли. И пошли на разведку Мейзи. У меня есть маленькая идея насчет друга X.».
— Почерк Фосетта? — спросил отец.
— Несомненно. Что вы об этом думаете?
— «К.», — пробормотал Кеньон. — Он не имел в виду… — Шеф полиции покосился рыбьими глазками на Кармайкла, стоящего в другой стороне комнаты и тихо разговаривающего с Джереми Клеем.
— Меня бы это не удивило, — пробормотал Хьюм. — По-моему, в нашем друге секретаре есть что-то странное.
Он кивнул одному из детективов в дверях. Тот подошел со скучающим видом, как герцогиня к очередному поклоннику.
— Возьмите кого-нибудь из ребят и проверьте все телефоны в доме, — тихо приказал Хьюм.
Детектив кивнул и отошел.
— Кто такая Мейзи, мистер Хьюм? — спросила я.
Уголки его рта слегка наморщились.
— Думаю, Мейзи — молодая леди с большим талантом в определенной области.
— Понятно. Почему бы вам не говорить прямо, мистер Хьюм? Я уже взрослая. А под «другом X.» сенатор Фосетт, полагаю, подразумевал вас?
Он пожал плечами:
— Похоже на то. Очевидно, мой великодушный оппонент намеревался продемонстрировать с помощью того, что обычно именуют подтасовкой, что Джон Хьюм не такой педантичный моралист, каким хочет казаться. Несомненно, Мейзи было предназначено меня скомпрометировать. Такое проделывалось и раньше, и наверняка нашлось бы достаточно свидетелей, чтобы удостоверить мое… э-э… распутство.
— Как приятно вы выразились, мистер Хьюм! — сказала я. — Вы женаты?
Он улыбнулся:
— Вы предлагаете себя на роль жены?
Возвращение детектива, посланного для проверки телефонов, избавило меня от тягостной необходимости отвечать.
— С аппаратами все в порядке, мистер Хьюм. Во всяком случае, снаружи. Я взгляну на провода здесь…
— Погодите, — быстро прервал Хьюм и повысил голос: — Кармайкл!
Секретарь обернулся.
— Пока это все. Пожалуйста, подождите снаружи.
Кармайкл невозмутимо удалился. Детектив сразу же начал обследовать провода, ведущие от стола к коробке на стене, и долго возился с самой коробкой.
— Трудно сказать, — доложил он, поднявшись. — На вид все в порядке, но на вашем месте, мистер Хьюм, я вызвал бы специалиста из телефонной компании.
Хьюм кивнул.
— Почему бы не вскрыть эти конверты, мистер Хьюм? — предложила я. — Возможно, письма внутри не соответствуют копиям.
Он посмотрел на меня, улыбнулся и снова взял конверты. Но все послания были идентичны прочитанным нами копиям. Окружной прокурор, казалось, особенно заинтересовался приложением к письму в тюрьму Алгонкин, приколотым к оригиналу скрепкой. Оно содержало список имен, рекомендованных к повышению по службе. Хьюм внимательно изучил его, потом отбросил в сторону.
— Ничего. Спасибо за догадку, мисс Тамм. — Он поднял трубку телефона на столе. — Отдел информации? Окружной прокурор Хьюм. Дайте мне домашний телефон Фанни Кайзер — местный… Благодарю вас. — Хьюм назвал номер и стал ждать. Мы услышали гудок звонка телефониста. — Не отвечает? Хмм… — Он опустил трубку на рычаг. — Прежде всего нам нужно расспросить мисс Фанни Кайзер. — Хьюм потер руки с мальчишеским, хотя и мрачным удовлетворением.
Я придвинулась ближе к столу. Рядом с креслом, где сидел убитый, находился кофейный столик. На нем стояли электрический кофейник, чашка и блюдце на подносе. Я с любопытством притронулась к кофейнику — он был еще теплым. На дне чашки оставалась кофейная гуща.
Моя теория ползла вверх, как веревка индийского факира. Я горячо надеялась, что она окажется более устойчивой. Если это правда…
Я отвернулась с торжеством в глазах — боюсь, достаточно заметным. Окружной прокурор Хьюм смотрел на меня почти сердито. Я не сомневалась, что он намерен расспросить или отчитать меня, но тут произошло нечто изменившее весь ход расследования.
Его обнаружение задержалось на некоторое время.
Снаружи из коридора послышались голоса и шарканье ног, и в следующий момент один из людей Кеньона, стоящий в дверях, пробормотал извинение и шагнул в сторону, склонившись, словно в присутствии королевской особы. Все разговоры прекратились, а я заинтересовалась, кем могла быть эта могущественная личность, заставившая человека, облеченного властью, уступить дорогу.
Но мужчина, появившийся в дверном проеме, едва ли обладал внушительной внешностью. Это был маленький и абсолютно лысый старичок с розовыми щеками, обычно ассоциирующимися со снисходительным дедушкой, и солидным брюшком, нависавшим над бедрами. Пальто его выглядело весьма поношенным.
Но при виде глаз посетителя мое впечатление о нем сразу же изменилось. В них ощущалась сила, которую признали бы в любой компании. Голубые щелочки под бровями походили на две ледышки — твердые и безжалостные глаза мудреца, познавшего все зло этого мира. Они выглядели не просто коварными, а поистине сатанинскими. Особенно ужасными делал их контраст с веселой улыбкой и стариковским покачиванием розового лысого черепа.
Я с удивлением смотрела, как Джон Хьюм — реформатор, защитник народа, Давид, бросающий очищенные огнем камни в чудовищного Голиафа, — быстро пересек комнату и схватил пухлые ручки старика с явными признаками уважения и удовольствия.
Притворялся ли он? Едва ли от него мог ускользнуть безжалостный холод в глазах пришедшего. Возможно, его собственные энергия и праведность были такими же фальшивыми, как улыбка старичка…
Я бросила взгляд на отца, но не заметила критического выражения на его честной безобразной физиономии.
— Только что услышал новости, — пискнул старичок детским дискантом. — Ужасно, Джон. Я сразу поспешил сюда. Есть какой-нибудь прогресс?
— Очень скромный, — признался Хьюм и повел старика через комнату. — Мисс Тамм, позвольте представить вам человека, в чьих руках мое политическое будущее, — Руфуса Коттона. А это, Руф, инспектор Тамм из Нью-Йорка.
Руфус Коттон с улыбкой стиснул мою руку:
— Это неожиданное удовольствие, дорогая.
Потом его пухлые щеки ввалились, и Коттон добавил, повернувшись к отцу и все еще держа меня за руку, которую я деликатно высвободила, на что он, казалось, не обратил внимания.
— Так это великий инспектор Тамм! Слышал о вас, инспектор. Мой старый нью-йоркский друг комиссар Бербидж — вы ведь работали при нем, не так ли? — часто о вас говорил.
Отец смущенно кашлянул.
— Значит, вы поддерживаете Хьюма? Я тоже слышал о вас, Коттон.
— Да, — пискнул Руфус Коттон. — Джон должен стать следующим сенатором от округа Тилден. Я делаю то немногое, что в моих силах, чтобы помочь ему. А теперь этот кошмар — господи! — Он кудахтал, как старая наседка, но его сверкающие злобой глаза оставались неподвижными. — А теперь прошу извинить меня, инспектор, и вас, дорогая моя, — продолжал он, повернувшись ко мне с сияющей улыбкой. — Мы с Джоном должны обсудить это ужасное событие, которое может повлиять на политическую ситуацию… — Продолжая болтать, он отвел в сторону окружного прокурора, и несколько минут они беседовали вполголоса.
Я заметила, что говорит в основном Хьюм, а старый политикан время от времени кивает, не сводя глаз с лица протеже… Мое мнение о молодом рыцаре на политическом поприще претерпело изменение. Мне казалось, что смерть сенатора Фосетта была на руку Хьюму, Коттону и партии, которую они представляли. Вместе с разоблачением подлинного морального облика убитого она должна была обеспечить избрание кандидата-реформиста. Никакой другой кандидат от партии Фосетта не мог сгладить в глазах электората этот сокрушительный удар по ее престижу.
Увидев, что отец подает мне знак, я быстро подошла к нему.
«Пейшнс Тамм, ты безмозглая дура!» — с горечью сказала я себе, увидев, чем занят отец.
Он стоял на коленях у камина позади стола, что-то сосредоточенно изучая. С ним тихо переговаривался один из детективов, а человек с фотокамерой снимал внутреннее пространство очага. Сверкнула голубая вспышка, послышался негромкий хлопок, и комната наполнилась дымом. Фотограф отодвинул отца в сторону и снял что-то на краю коврика перед каминной решеткой. Я увидела, что это отпечаток левого мужского ботинка. Пепел из очага просыпался в комнату, и человек случайно наступил на него… Фотограф начал упаковывать аппаратуру. Я поняла, что он закончил работу, так как кто-то упомянул, что снимки тела, а также различных участков комнаты сделали до нашего прибытия.
Однако интерес отца был вызван не отпечатком на коврике, а чем-то за каминной решеткой. Выглядело это достаточно невинно — стертый, но различимый след ноги в слое светлого пепла, который лежал сверху более старой и темной золы, очевидно оставшись после огня, разведенного вечером.
— Что ты об этом думаешь, Пэтти? — спросил отец, когда я заглянула ему через плечо. — На что это, по-твоему, похоже?
— На отпечаток правого мужского ботинка.
— Верно, — кивнул отец и поднялся. — Но это не все. Видишь разницу в оттенке между верхним слоем пепла, в котором остался отпечаток, и нижним? Здесь было не так давно что-то сожжено и прижато ногой. Кто же это сделал и что он сжег?
У меня были идеи, но я промолчала.
— А теперь посмотри на другой отпечаток, — продолжал отец, глядя на коврик. — Этот тип остановился перед камином, наступил левой ногой в пепел на коврике, потом сжег что-то в очаге и придавил это правой ногой… О'кей? — обратился он к фотографу, и тот кивнул. Отец снова опустился на колени и начал осторожно раскапывать светлый пепел. — Ха! — воскликнул он и торжествующе выпрямился, держа в руке клочок бумаги.
Это была плотная кремовая бумага — несомненно, часть того, что недавно было сожжено. Отец оторвал крошечный кусочек и поднес к нему спичку. Кучка пепла получилась того же цвета, что и светлый пепел в камине.
— Ну вот, — сказал он, почесывая затылок. — Интересно, откуда это взялось?
— Из блокнота на столе, — спокойно ответила я. — Мне это сразу стало ясно, папа. Сенатор пользовался необычной бумагой, хотя и приобретал ее в блокнотах.
— Господи, Пэтти, ты права!
Отец поспешил к столу. Сравнение уцелевшего клочка с бумагой в блокноте подтвердило мое предположение.
— Да, но от этого мало толку, — проворчал отец. — Откуда мы знаем, когда сожгли бумагу? Может быть, за несколько часов до прихода преступника. Может быть, сам Фосетт… Погоди!
Он подбежал к камину, снова порылся в пепле и на сей раз выудил полоску клейкой ткани.
— Часть корешка блокнота прилипла к бумаге и уцелела в огне. Но я все еще…
Повернувшись, отец показал находки Джону Хьюму и старому Руфусу Коттону. Я воспользовалась шансом для самостоятельных действий. Заглянув под стол, я увидела корзину для мусора. Она была пуста. Тогда я пошарила в ящиках стола, но и там не нашла того, что искала, — еще одного блокнота, использованного или нового. Поэтому я выскользнула из кабинета и отправилась на поиски Кармайкла. Я обнаружила его в гостиной мирно читающим газету, под присмотром детектива, умудрявшегося выглядеть так же невинно, как недавно снесенное яйцо У. Ш. Гилберта[155].
— Мистер Кармайкл, — осведомилась я, — блокнот на столе сенатора — единственный в доме?
Он вскочил, скомкав газету:
— Прошу прощения?.. Блокнот? Да, единственный. Были и другие, но их уже использовали.
— Когда использовали последний из них, мистер Кармайкл?
— Два дня назад. Я сам выбросил корешок.
Я вернулась в кабинет и задумалась. Возможностей было не так много, но и фактов явно не хватало. Смогу ли я когда-нибудь доказать то, что подозреваю?..
Мои размышления внезапно прервались.
В том же дверном проеме, через который ранее проходили убийца, полиция, мы, Руфус Коттон, неожиданно возникло удивительное видение. Было оно осязаемым или нет, но детектив, сопровождавший его, предпочел не рисковать и крепко держал видение за руку, свирепо хмуря брови.
Женщина была высокой, широкоплечей и крепкой, как амазонка. На вид я дала ей лет сорок семь, но не аплодировала собственной проницательности, так как она не делала попыток скрыть свой возраст. На ее тяжелом мужеподобном лице не было ни пудры, ни румян — она даже не маскировала заметные усики над верхней губой. Волосы жуткого карминного цвета прикрывала фетровая шляпа, несомненно приобретенная у торговца предметами мужского туалета, а не у модистки. Визитерша вообще была одета по-мужски, если не считать строгого покроя юбки, — в двубортный пиджак с отворотами, ботинки на толстой подошве; костюм довершал мужской галстук, свободно завязанный на шее… Я с удивлением заметила, что даже рубашка на ней была мужского фасона с накрахмаленной грудью, а в манжетах, торчащих из рукавов пиджака, поблескивали большие металлические запонки с красивой чеканкой.
Глаза женщины блестели, как бриллианты, а голос, когда она заговорила, оказался низким и мягким, с легкой приятной хрипотцой. Несмотря на гротескную внешность, в ней ощущался ум — пусть даже природного, примитивного свойства.
Я не сомневалась, что это Фанни Кайзер.
Кеньон пробудился от летаргии.
— Привет, Фанни! — поздоровался он тоном мужчины, обращающегося к другу одного с ним пола.
— Привет, Кеньон, — отозвалась она. — Что, черт возьми, здесь происходит? Что означает это сборище?
Ее телескопический взгляд охватил всех нас — Хьюма, которому женщина равнодушно кивнула, Джереми, на которого не обратила внимания, отца, заставившего ее задуматься, и меня, на которой взгляд задержался с явным удивлением. Завершив инспекцию, она посмотрела в глаза окружному прокурору и осведомилась:
— Вы все онемели? Где Джо Фосетт? Да говорите же, кто-нибудь!
— Рад, что вы заглянули, Фанни, — быстро сказал Хьюм. — Мы хотели побеседовать с вами, но вы избавили нас от поездки. Входите!
Женщина двинулась вперед тяжелой поступью, как
— Ну? — проворчала Фанни Кайзер, прислонившись к столу. — Что случилось с его превосходительством сенатором?
— А вы не знаете? — спросил Хьюм.
Кончик сигары описал медленную дугу.
— Я? — Сигара резко опустилась. — Откуда мне знать, черт побери?
Хьюм повернулся к детективу, который привел женщину:
— Что произошло, Пайк?
Детектив усмехнулся:
— Она вошла через парадную дверь как ни в чем не бывало, а увидев ребят и свет, изобразила удивление и спросила: «Что тут творится?» — «Вам лучше войти, Фанни, — ответил я. — Окружной прокурор вас ищет».
— Она пыталась улизнуть?
— Опомнитесь, Хьюм, — резко сказала Фанни Кайзер. — Чего ради мне убегать? И я все еще жду объяснений.
— Ладно. — Хьюм кивнул детективу, и тот вышел. — Полагаю, Фанни, вы расскажете мне, почему явились сюда?
— А вам что до этого?
— Вы пришли повидать сенатора, не так ли?
Она стряхнула пепел с кончика сигары.
— А вы думали, президента? Разве закон запрещает ходить в гости?
— Нет, — улыбнулся Хьюм. — Так вы не знаете, что случилось с вашим другом сенатором?
Сердито сверкнув глазами, она вытащила сигару изо рта.
— Конечно нет! Я бы не спрашивала, если бы знала. Что с ним стряслось?
— Все дело в том, Фанни, — дружелюбно ответил Хьюм, — что сенатор сегодня вечером покинул этот мир.
— Слушайте, Хьюм, чего вы к ней прицепились? — запротестовал Кеньон. — Фанни не…
— Так он мертв… — медленно произнесла Фанни Кайзер. — Ну-ну. Сегодня здесь, а завтра там. Просто так взял и откинул копыта.
Она не старалась выглядеть удивленной. Но я заметила, как напряглись мышцы ее рта, а глаза настороженно прищурились.
— Нет, Фанни. Он не откинул копыта просто так.
— Самоубийство?
— Нет. Убийство.
— О! — воскликнула женщина.
Я знала, что, несмотря на ее спокойствие, она ожидала и боялась этого.
— Итак, Фанни, — любезно продолжал окружной прокурор, — вы понимаете, почему нам приходится задавать вопросы. У вас сегодня вечером было назначено свидание с Фосеттом?
— Свидание? — рассеянно переспросила Фанни Кайзер. — Нет, я просто заглянула. Он не знал, что я приду…
Она с внезапной решимостью пожала широкими плечами и бросила сигару в камин — через плечо и не глядя, отметила я. Следовательно, леди была хорошо знакома с кабинетом сенатора Фосетта. Отец тоже явно это заметил.
— Вот что, — обратилась женщина к Хьюму. — Я знаю, что вертится у вас в башке. Вы славный парень, но не шейте ничего малютке Фанни Кайзер. Стала бы я вот так приходить сюда, если бы имела отношение к убийству? Так что отвяжитесь. Я ухожу.
Она демонстративно шагнула к двери.
— Одну минутку, Фанни, — сказал Хьюм, не двигаясь с места.
Женщина остановилась.
— Зачем делать поспешные выводы? Я ни в чем вас не обвиняю. Но мне хочется знать, что за дело намечалось у вас с Фосеттом этим вечером.
— Я сказала, отвяжитесь.
— Вы ведете себя очень глупо, Фанни.
Она усмехнулась как горгулья и бросила странно насмешливый взгляд на Руфуса Коттона, который держался на заднем плане с жуткой улыбкой на лице.
— Я леди, у которой много деловых связей, понятно? Вы бы удивились, узнав, сколько у меня друзей среди важных шишек этого города. Если хотите пришить мне что-то, мистер Хьюм, то запомните: моим клиентам может не понравиться реклама такого сорта, и они наступят на вас вот так… — Она злобно топнула по ковру правой ногой.
Хьюм покраснел и внезапно сунул женщине под нос письмо, которое сенатор Фосетт написал ей — пятое из стопки на столе.
Фанни Кайзер прочитала краткую записку не моргнув глазом, но под маской хладнокровия я ощущала панику. От послания, выдержанного в загадочных терминах, но явно предполагающего весьма близкие отношения, было не так легко отмахнуться.
— Как насчет этого? — холодно осведомился Хьюм. — Кто такая Мейзи? Что за таинственные телефонные разговоры, по мнению сенатора, могли прослушиваться? Кого он подразумевал под «другом X.»?
— Вы сами умеете читать, мистер. — Ее взгляд был ледяным.
Когда Кеньон с комичным беспокойством на лице отвел Хьюма в сторону и что-то настойчиво ему зашептал, я сразу поняла, что окружной прокурор сделал тактическую ошибку, показав Фанни Кайзер письмо сенатора. Теперь она была вооружена знанием и готова к отпору. Покуда Хьюм слушал протесты Кеньона, женщина вскинула голову, холодно посмотрела на Руфуса Коттона и, сдвинув брови, вышла из кабинета.
Хьюм не стал ей препятствовать. Он выглядел сердитым и беспомощным. Кратко кивнув Кеньону, он повернулся к отцу:
— Я не могу ее задерживать. Но за ней будут наблюдать.
— Славная малышка, — протянул отец. — Чем она занимается?
Окружной прокурор понизил голос, и косматые брови отца взлетели кверху.
— Вот оно что! Мне следовало догадаться. Я и раньше встречал таких бабенок. С ними нелегко иметь дело.
— Предположим, — сердито сказала я Хьюму, — вы посвятите меня в тайну. Она отнюдь не Юнона[157], верно?
Хьюм покачал головой, а отец мрачно улыбнулся:
— Такие вещи не для тебя, Пэтти. Не лучше ли тебе вернуться в дом Клеев? Джереми тебя проводит…
— Нет, — заявила я. — Мне уже больше двадцати одного года, дорогой инспектор. В чем тайна могущества этой женщины? Едва ли в ее сексапильности…
— Право, Пэтти!..
Я подошла к Джереми, который, как мне казалось, был более податливой глиной. В том, что он был хорошо осведомлен о роде занятий этой женщины и ее необъятной власти в Лидсе, я не сомневалась — бедняга переминался с ноги на ногу, делая жалкие попытки сменить тему.
— Ну, — сказал он наконец, избегая моего взгляда, — таких, как она, таблоиды именуют «царицами порока».
— Что за старомодная чепуха! — фыркнула я. — Отец обращается со мной как с юной девицей, только что покинувшей монастырь. Значит, «мадам» Кайзер? Почему все эти люди так ее боятся?
Джереми пожал плечами:
— Кеньон просто винтик в машине. Полагаю, он получает от нее жалованье за то, что охраняет ее заведения.
— Но у нее власть и над Руфусом Коттоном, не так ли?
Джереми густо покраснел.
— Ну, Пэт, откуда мне знать?
— Ты просто невозможен! — Я сердито закусила губу. — Теперь я все понимаю. Эта женщина и драгоценный сенатор Фосетт… Очевидно, она работала рука об руку с ним?
— Все это сплетни, — отнекивался Джереми. — Пойдем отсюда, Пэт. Тут не место для тебя.
— Тут не место для твоей бабушки! — крикнула я. — И ты еще называешь себя мужчиной! Нет, Джереми, я останусь, и помоги Бог этой старой карге, когда я до нее доберусь!
И тут вдруг произошло нечто важное. До этого момента, после нескольких часов расследования, не возникало ни малейшего подозрения в отношении бедного создания, ставшего теперь едва ли не главным в деле об убийстве Фосетта. Оглядываясь назад, я думаю, что случилось бы, если бы это письмо не обнаружили. Полагаю, в финальный анализ это не внесло бы особой разницы. Связь этого человека с сенатором Фосеттом все равно неизбежно всплыла бы, а все последующее, вероятно, происходило бы лишь в замедленном режиме. И тем не менее, если бы он успел ускользнуть…
В комнату ворвался детектив, размахивая мятым листом бумаги.
— Мистер Хьюм! — крикнул он. — Я нашел письмо, которое прибыло вместе с фрагментом деревянного сундучка, в сейфе спальни сенатора!
Хьюм вцепился в бумагу, как утопающий — в спасательный круг. Мы столпились вокруг. Даже Кеньон с его вяло текущей кровью — этот человек был живым доказательством теории эволюции; я представляла себе его кембрийских[158] предков, копошащихся в слизи океанского дна, — казался возбужденным находкой; его красные щеки трепетали, когда он втягивал в себя воздух.
В комнате стало тихо, и Хьюм медленно начал читать:
«Дорогой сенатор Фосетт! Не напоминает ли вам что-нибудь моя маленькая распиленная игрушка? Вы не узнали меня в тот день в тюремной столярной мастерской, зато я вас узнал, черт бы побрал вашу душу! Какая удача для малыша Аарона!
Скоро я ожидаю освобождения. Как только я выйду отсюда, я позвоню вам. И той же ночью вы отвалите мне пятьдесят штук в вашем логове, сенатор. Иначе я расскажу легавым, что…
Ну вы знаете. Никаких трюков, иначе малыш Аарон заговорит.
Когда я смотрела на написанное карандашом корявое послание отчаявшегося человека, я почувствовала, как на комнату наползает холодная черная тень, и поняла, что это тень тюрьмы.
Рот Хьюма плотно сжался, и холодная улыбка приподняла его ноздри.
— Это уже что-то, — сказал он, пряча письмо в бумажник. — А все остальное… — Он не находил слов.
— Спокойнее, Хьюм, — предостерег отец.
— Можете на меня положиться, инспектор.
Окружной прокурор подошел к телефону.
— Оператор, соедините меня с начальником тюрьмы Алгонкин Магнусом… Начальник? Это окружной прокурор Хьюм. Простите, что поднял вас с постели среди ночи. Полагаю, вы слышали новости?.. Сенатор Фосетт был убит этим вечером… Да-да… Слушайте, Магнус, говорит ли вам что-нибудь имя Аарон Доу?
Мы молча ожидали, а Хьюм прижал микрофон к груди, устремив невидящий взгляд в камин.
Никто из нас не шевелился целых пять минут.
Внезапно взгляд окружного прокурора заострился. Он кивнул и сказал:
— Мы сейчас прибудем, — после чего положил трубку на рычаг.
— Ну? — хрипло произнес Кеньон.
Хьюм улыбнулся:
— Заключенный по имени Аарон Доу, работавший в тюремной мастерской, был освобожден сегодня во второй половине дня!
До этого момента я лишь смутно ощущала тень над нашими головами, далекую, как мечта. Факты тарахтели у меня в голове, мешая видеть надвигающуюся катастрофу. Но теперь зрение сразу прояснилось. Аарон Доу… Имя значило для меня так же мало, как Джон Смит или Кнут Соренсен. Я никогда его не слышала и никогда не видела этого человека. И все же — можете называть это шестым чувством — я знала так же твердо, как если бы была ясновидящей, что этот бывший заключенный, возможно невинная жертва общества, станет куда более ужасной жертвой вполне реальной тени, живущей среди нас.
Я плохо помню мелкие события. Мою голову распирали не вполне оформившиеся мысли, а сердце до боли стучало в груди. Я чувствовала себя беспомощной и, хотя рядом находилась надежная опора в лице отца, смутно жалела об отсутствии старого джентльмена, которого мы оставили в «Гамлете» с тоской смотрящим нам вслед.
Припоминаю, как окружной прокурор Хьюм и Руфус Коттон снова о чем-то перешептывались, как Кеньон внезапно ожил и начал отдавать приказы своим неприятным голосом, словно перспектива схватки с беззащитным беднягой придавала ему энергию. Помню бесконечные сообщения и распоряжения, благодаря которым я осознала, что ищейки в переносном смысле (а может, и в буквальном) уже идут по следу этого аморфного Аарона Доу, которого освободили из тюрьмы Алгонкин всего несколько часов назад…
Я помню сильную руку Джереми Клея, помогающего мне сесть в его машину, и наслаждение, с которым я вдыхала свежий ночной воздух. Окружной прокурор сидел рядом с Джереми, а отец и я — сзади. Автомобиль мчался по шоссе, у меня кружилась голова, отец молчал, Хьюм выжидающе смотрел на темную дорогу впереди, а Джереми сидел за рулем, плотно сжав губы. Подъем на крутой холм проходил как во сне…
Наконец перед нами возник хищный монстр из ночного кошмара — тюрьма Алгонкин.
Я не представляла себе, что от неодушевленного предмета из камня и стали может исходить столь ощутимая аура зла. Правда, ребенком я дрожала над страшными историями о мрачных особняках с привидениями, заброшенных замках и монастырях, в которых появляются духи. Но за все годы моих странствий, посещая европейские руины, я ни разу не сталкивалась с сооружением, созданным человеческими руками, которое внушало бы такой ужас… Теперь же, когда Джереми нажимал на клаксон перед гигантскими стальными воротами, я ощутила, что означает, когда здание вызывает страх. Луна давно скрылась, а ветер протяжно завывал. Ни единого звука не доносилось из-за высоких стен, нигде не было видно ни огонька. Съежившись на сиденье, я нащупала руку отца, и он пробормотал:
— В чем дело, Пэтти?
Ворчанье лишенного воображения старика вернуло меня к реальности — демоны улетучились, и я с усилием отогнала гнетущие мысли.
Ворота неожиданно распахнулись, и Джереми двинул машину вперед. В слепящем свете фар виднелось несколько человек с ружьями, в темной униформе и фуражках с квадратными козырьками.
— Окружной прокурор Хьюм! — крикнул Джереми.
— Выключите фары! — отозвался грубый голос.
Джереми повиновался, и луч света начал шарить по нашим лицам. Охранники разглядывали нас равнодушными глазами.
— Все в порядке, — быстро сказал окружной прокурор. — Я Хьюм, а это мои друзья.
— Начальник тюрьмы Магнус ожидает вас, мистер Хьюм, — произнес тот же голос значительно мягче. — Но остальным придется подождать снаружи.
— Я ручаюсь за них. — Хьюм, помедлив, шепнул Джереми: — Вам и мисс Тамм лучше припарковаться снаружи и подождать нас, Клей.
Он вышел из машины. Джереми выглядел нерешительно, но лицезрение людей с каменными лицами и ружьями, очевидно, обескуражило его, так как он кивнул и откинулся на спинку сиденья. Отец выбрался из автомобиля, и я следом за ним. Уверена, что ни он, ни окружной прокурор не заметили меня, когда шли по тюремному двору, а что касается охранников, то они молчали, очевидно восприняв мое присутствие как нечто само собой разумеющееся. Правда, вскоре Хьюм обернулся и увидел меня, но пожал плечами и двинулся дальше.
Мы шли через открытое пространство — в темноте я не видела, насколько обширное, — наши ноги стучали по каменным плиткам. Пройдя в массивную стальную дверь, которую открыл нам изнутри надзиратель в синей униформе, мы очутились в административном здании. Оно казалось пустым и безжизненным. Мне чудилось, что стены безмолвно шепчут страшные истории, хотя за ними находились не камеры, а всего лишь канцелярские комнаты. Какие же ужасы обитали в жутких строениях вокруг нас?
Я последовала за отцом и Хьюмом вверх по каменным ступенькам к непрезентабельной двери с табличкой: «Начальник тюрьмы Магнус».
Хьюм постучал, и дверь открыл клерк или секретарь в кое-как надетом штатском, — очевидно, он поднялся с постели. Что-то буркнув, он проводил нас через большую приемную и внешний офис к еще одной двери, распахнул ее и отошел, взглянув на меня с холодным неодобрением, когда я проходила мимо.
В голове у меня запечатлелось, что все окна, которые мы видели по дороге к этой комнате, были снабжены стальными решетками.
Мужчина, который поднялся приветствовать нас в тихой аккуратной комнате, мог бы быть банкиром. Он был облачен в серое и, хотя его галстук казался завязанным наспех, а одежда — слегка мешковатой, выглядел безукоризненно. У него были редкие седеющие волосы, суровое, серьезное и усталое лицо человека, долгие годы находившегося лицом к лицу с людскими пороками, и наблюдательный взгляд того, кто живет в постоянной опасности.
— Привет, господин начальник, — поздоровался окружной прокурор. — Простите, что подняли вас с кровати среди ночи. Но боюсь, убийство не считается с удобствами… Входите, инспектор, и вы тоже, мисс Тамм.
Магнус улыбнулся и указал на стулья.
— Не ожидал такой делегации, — заметил он.
— Ну, мисс Тамм — что-то вроде детектива, а инспектор Тамм — заслуженный ветеран в этой игре.
— Понятно, — кивнул начальник. — Вреда от этого не будет. — Его лицо стало задумчивым. — Итак, сенатор Фосетт получил свое. Странно, как смерть порой настигает человека, а, Хьюм?
— Такой конец для него подходит, — согласился Хьюм.
Мы сели, и отец внезапно воскликнул:
— Вспомнил! Не участвовали ли вы в полицейской работе лет пятнадцать тому назад, начальник? Где-то на севере штата?
Магнус уставился на него, потом улыбнулся:
— Теперь и я припоминаю… Да, в Буффало. Значит, вы великий Тамм? Очень рад видеть вас здесь, инспектор. Я думал, вы ушли в отставку…
Они продолжали говорить. Я прислонилась ноющим затылком к высокой спинке стула и закрыла глаза. Тюрьма Алгонкин… Где-то рядом около двух тысяч человек спят или пытаются заснуть в узких камерах, где едва хватает места для их измученных тел. Другие люди, в униформе, меряют шагами коридоры. Над крышами темнеет ночное небо, а неподалеку шелестят деревья. В «Гамлете» спит больной старик. За стальными воротами хмурится Джереми Клей. В морге Лидса лежит на плите израненное тело человека, в чьих руках еще недавно была власть… Почему они тянут время? Почему не разговаривают об Аароне Доу?
Я открыла глаза при звуке скрипа петель. В дверях стоял клерк.
— Пришел отец Мьюр, господин начальник.
— Пришлите его сюда.
Спустя минуту дверь закрылась за румяным маленьким человечком в очках с толстыми линзами, с серебристыми волосами, мириадами морщин и самым добрым и мягким лицом, какое я когда-либо видела. Выражение тревоги и боли не могло скрыть благородства, изначально присущего людям вроде этого старого священника. Я понимала, что такой человек способен пробуждать доброе начало даже в самых зачерствелых душах.
Он разглаживал старую черную сутану, мигая близорукими глазами при ярком свете и сжимая в правой руке маленький, сверкающий новизной католический требник, очевидно смущенный присутствием посторонних в кабинете начальника в столь неурочный час.
— Входите, падре, — мягко произнес Магнус. — Я хочу познакомить вас кое с кем.
Он представил нас.
— Да-да, — рассеянно кивнул отец Мьюр и посмотрел на меня. — Здравствуйте, дорогая моя.
Потом он подошел к столу начальника и воскликнул:
— Это ужасно, Магнус! Я не могу в это поверить — Бог мне судья!
— Не волнуйтесь так, падре, — утешил его начальник. — Рано или поздно они все соскальзывают с прямой дорожки. Садитесь. Мы как раз собирались это обсудить.
— Но Аарон! — дрожащим голосом сказал отец Мьюр. — Он казался таким хорошим человеком, таким искренним…
— Ну-ну, падре. Полагаю, Хьюм, вам не терпится получить информацию. Подождите минуту, и я вручу вам полное досье на этого человека. — Начальник тюрьмы нажал кнопку на столе, и клерк снова возник в дверях. — Принесите мне досье Аарона Доу, которого освободили днем.
Клерк исчез и вскоре появился с голубой папкой.
— Вот. Аарон Доу, заключенный номер 83532. Возраст при поступлении — сорок семь лет.
— Сколько он здесь пробыл? — спросил отец.
— Двенадцать лет и несколько месяцев… Рост — пять футов шесть дюймов, вес — сто двадцать два фунта, голубые глаза, седые волосы, полукруглый шрам на груди слева… — Магнус задумчиво посмотрел на нас. — За двенадцать лет он сильно изменился. Потерял много волос, похудел… Сейчас ему почти шестьдесят.
— За что его осудили? — осведомился окружной прокурор.
— За непредумышленное убийство. Судья Проктор из Нью-Йорка приговорил его к пятнадцати годам. Доу убил человека в нью-йоркском прибрежном салуне. Перебрал скверного джина и впал в неистовство. Насколько прокурор смог установить, он раньше никогда не видел жертву.
— А другие правонарушения за ним числились? — спросил отец.
Магнус заглянул в папку.
— Здесь не отмечено ни одного. И вообще — отследить его прошлое не смогли. Полагали, что его имя вымышленное, но доказательств не нашлось.
Я пыталась представить себе этого человека, но полностью у меня это не получалось. В нем было нечто бесцветное.
— Каким заключенным был этот Доу, господин начальник? — рискнула я спросить. — Строптивым?
Магнус улыбнулся:
— Мисс Тамм задает дерзкие вопросы. Нет, он был образцовым заключенным — категории А, согласно нашей классификации. Всем обитателям Алгонкина могут предоставить привилегии после начального периода, работы на дороге и получения постоянной работы, распределяемой нашим советом. Какое положение займет заключенный в нашем маленьком сообществе — мы ведь представляем собой изолированный город, — зависит целиком от него. Если он не причиняет беспокойства, выполняет приказы, соблюдает все правила, то ему возвращают какую-то долю самоуважения, которого его лишило общество. Аарон Доу никогда не доставлял хлопот старшему надзирателю, отвечающему за дисциплину в тюрьме. Постепенно он был переведен в категорию А, пользовался многими привилегиями и освободился на тридцать с лишним месяцев раньше положенного за хорошее поведение.
Отец Мьюр устремил на меня свои глубокие мягкие глаза:
— Уверяю вас, мисс Тамм, Аарон был абсолютно безобидным человеком. Он стал религиозным, хотя и не моего вероисповедания, и был просто не способен…
— Однажды он уже совершил убийство, — сухо напомнил Хьюм. — Я бы назвал это прецедентом.
— Между прочим, — заметил отец, — каким образом он убил человека в Нью-Йорке двенадцать лет назад? Пырнул ножом?
Начальник тюрьмы Магнус покачал головой:
— Ударил по голове полной бутылкой виски, и бедняга умер от сотрясения мозга.
— Разве это что-то меняет? — раздраженно проворчал окружной прокурор. — Что еще вы можете сообщить о нем?
— Очень мало. — Магнус снова заглянул в папку. — Впрочем, кое-что может показаться вам интересным — хотя бы для идентификации. На втором году заключения с Доу произошел несчастный случай, в результате которого он лишился правого глаза и стал парализованным на правую руку — ужасно, но только из-за собственной небрежности в обращении с токарным станком…
— Так у него один глаз! — воскликнул Хьюм. — Это важно. Рад, что вы вспомнили об этом, господин начальник.
Магнус вздохнул:
— Мы, естественно, не сообщали об этом в газеты — нам не нравится, когда такие новости просачиваются наружу. Ведь еще не так давно тюрьмы этого и других штатов были в очень скверном состоянии — с заключенными, боюсь, обращались скорее как с животными, чем как с больными людьми, каковыми их признает современная пенология[159]. Публика — во всяком случае, ее часть — думает, что наши исправительные учреждения все еще похожи на сибирские лагеря при царях, и мы стараемся опровергнуть это мнение. Поэтому, когда с Доу случилось такое…
— Очень интересно, — вежливо произнес окружной прокурор.
— Хм… да. — Магнус откинулся на спинку стула, как мне показалось, немного обиженный. — На какое-то время Доу стал проблемой. Он был правша, а с парализованной правой рукой наш совет никак не мог подобрать ему подходящую работу. Доу необразован — читать умеет, но пишет только печатными буквами, как ребенок. Его интеллект крайне низок. Во время несчастного случая он работал, как я упоминал, за токарным станком в мастерской. В конце концов совет вернул его туда же, и, согласно досье, у него развилась способность к ручной работе по дереву, несмотря на неподвижную правую руку… Вижу, вы считаете все это незначительным — возможно, так оно и есть, но я хочу представить вам полную картину поведения этого человека… по своим причинам.
— Что вы имеете в виду? — насторожился Хьюм.
Магнус нахмурился:
— Сейчас поймете… Дайте мне закончить. У Доу не было ни семьи, ни друзей — во всяком случае, за дюжину лет в Алгонкине он никогда не получал и не отправлял писем и его никто не посещал.
— Странно, — пробормотал отец.
— Не так ли? Чертовски странно, инспектор… Прошу прощения, мисс Тамм.
— Не за что, — отозвалась я.
Меня утомляли извинения за каждое чертыхание.
— Я называю это странным, — продолжал Магнус, — потому что за многие годы работы в тюрьме я никогда не встречал заключенного, более отрезанного от внешнего мира, чем Доу. Казалось, за пределами этих стен нет ни одного человека, которого бы заботило, жив он или умер. Даже у самых злобных и кровожадных личностей находится кто-то, заботящийся о них, — мать, сестра, возлюбленная. Доу не только никогда не связывался с внешним миром, но, за исключением первого года, когда он, как и все новые заключенные, участвовал в дорожно-строительных работах, ни разу не покидал эти стены до вчерашнего дня! А ведь Доу неоднократно мог это сделать — многих наших доверенных заключенных отправляют наружу с поручениями. Но хорошее поведение Доу казалось не столько результатом желания реабилитироваться, сколько моральной инерцией. Он был слишком усталым, равнодушным или сломленным, чтобы вести себя плохо.
— Это не похоже на шантажиста, — пробормотал отец. — Как, впрочем, и на убийцу.
— Вот именно! — энергично подхватил отец Мьюр. — Я тоже так думаю, инспектор. Уверяю вас, джентльмены…
— Прошу прощения, — прервал окружной прокурор, — но так мы ни к чему не придем.
Я слушала их разговоры как во сне. Сидя в кабинете, где распоряжались судьбами сотен людей, я чувствовала, что вижу перед собой ослепительный свет. Теперь мне казалось, что пришло время сообщить то, что я знала и что диктовала логика. Я открыла рот, собираясь заговорить, но тут же его закрыла. А если эти мелкие детали означают не то, что я думаю? Я посмотрела на резкие мальчишеские черты лица Хьюма и подчинилась внутреннему голосу. Чтобы убедить его, нужно нечто большее, чем логика. Еще есть время…
— А теперь, — сказал начальник тюрьмы, бросив на стол голубую папку, — я расскажу вам маленькую историю, которая побудила меня просить вас приехать сюда.
— Отлично! — кивнул Хьюм. — Именно это мы бы хотели услышать.
— Пожалуйста, поймите, что мой интерес к Доу не прекратился из-за того, что он перестал быть заключенным. Мы часто наблюдаем за освобожденными, так как многие из них со временем возвращаются сюда — в наши дни около тридцати процентов, — а пенология все больше стремится предотвращать, чем исправлять. В то же время я не могу закрывать глаза на факты и сообщаю вам это, потому что таков мой долг.
Лицо отца Мьюра было смертельно бледным, а костяшки пальцев на черном требнике — ярко-красными.
— Три недели назад ко мне пришел сенатор Фосетт и стал осторожно расспрашивать об одном из наших заключенных.
— Матерь Божья! — простонал священник.
— Заключенным, разумеется, был Аарон Доу.
Глаза Хьюма сверкнули.
— Почему приходил Фосетт? Что он хотел знать о Доу?
Магнус вздохнул:
— Ну, сенатор просил показать ему досье на Доу и его тюремную фотографию. Как правило, я отказываю в таких просьбах, но, так как срок Доу истекал, а Фосетт, в конце концов, был важной персоной… — он поморщился, — я показал ему фото и досье. Снимок, конечно, был сделан двенадцать лет назад, когда Доу поступил к нам. Однако сенатор, похоже, узнал его, так как судорожно глотнул и сразу занервничал. В итоге он предъявил странное требование — чтобы я задержал Доу в тюрьме на несколько месяцев. Что вы об этом думаете?
Хьюм потер руки, что подействовало на меня весьма неприятно.
— Наводит на размышления, господин начальник!
— Несмотря на наглость человека, сделавшего такое невероятное предложение, — продолжал Магнус, — я чувствовал, что ситуация требует деликатного обращения. Я считал себя обязанным расследовать любую связь между заключенным и человеком со столь дурной репутацией, как у Фосетта. Поэтому я спросил о причине такого желания.
— И он ответил? — осведомился отец.
— Не сразу. Он потел, дрожал как осиновый лист, а потом сказал, что Доу его шантажирует!
— Это мы знаем, — кивнул Хьюм.
— Я не поверил, но не показал этого. Говорите, это правда? Ну, я не понимал, каким образом такое возможно, и спросил сенатора, как Доу удалось связаться с ним. Вся наша почта и все контакты подвергаются строгой цензуре.
— Он прислал Фосетту письмо и отпиленный фрагмент игрушечного сундучка в ящике с изготовленными в тюрьме игрушками, — объяснил окружной прокурор.
— Вот как? — Магнус задумчиво поджал губы. — Эту дыру нам придется прикрыть. Конечно, это возможно… Но тогда я был очень заинтересован, так как контрабандная передача сообщений в тюрьму и из нее — одна из наших самых больших проблем, а я уже давно подозревал существование утечки. Но Фосетт отказался объяснить, как Доу связался с ним, и я не настаивал.
Я облизнула пересохшие губы.
— Сенатор Фосетт признал, что у Доу действительно имеется что-то, порочащее его?
— Едва ли. Он заявил, что история Доу — нелепая ложь. Естественно, я ему не поверил — он был слишком расстроен для невиновного. Сенатор попытался объяснить свою тревогу тем, что публикация даже ложных сведений подвергла бы серьезной опасности, если вовсе не уничтожила бы его шансы на переизбрание сенатором штата.
— Подвергла бы опасности его шансы? — мрачно переспросил Хьюм. — У него никогда не было никаких шансов. Но это к делу не относится. Держу пари, что Доу знал о нем чистую правду.
Начальник тюрьмы пожал плечами.
— Я тоже так думал. Но тогда я находился в весьма двусмысленном положении. На основании одних лишь слов Фосетта я не мог наказать Доу, что и сказал сенатору. Конечно, если бы он предъявил обвинение и объяснил, в чем состоит «ложь»… Но сенатор категорически отказался, заявив, что не хочет никакой огласки. А потом намекнул, что мог бы помочь мне «политически», если бы Доу отправили в одиночку на несколько месяцев. — Магнус продемонстрировал зубы в усмешке. — Разговор перешел в сцену из старомодной мелодрамы. Подкуп официального лица и так далее. Конечно, вы понимаете, что никакой политике нет места за этими сценами. Я напомнил Фосетту о моей репутации человека неподкупного. Он понял, что все бесполезно, и удалился.
— Испуганным? — спросил отец.
— Окаменевшим от страха. Как только Фосетт ушел, я вызвал к себе в кабинет Аарона Доу. Он изображал невиновного и отрицал попытку шантажировать сенатора. Поскольку отказ Фосетта предъявлять обвинение связывал мне руки, я всего лишь предупредил Доу, что, если история окажется правдивой, я позабочусь о том, чтобы ему отменили досрочное освобождение и лишили его всех привилегий.
— И это все? — спросил Хьюм.
— Почти все. Сегодня утром — мне следовало сказать вчера — Фосетт позвонил мне сюда и сказал, что предпочел «купить» молчание Доу, чем позволить «лжи» циркулировать, и попросил меня забыть об этом инциденте.
— Звучит сомнительно, — задумчиво промолвил отец. — Совсем не похоже на Фосетта. Вы уверены, что звонил именно он?
— Абсолютно. Звонок мне тоже показался странным. Я удивился, почему он вообще сообщает мне, что решил заплатить шантажисту.
Хьюм нахмурился:
— Вы сказали ему, что Доу вчера освободили?
— Нет. Он не спрашивал, и я не говорил.
— Знаете, — сказал отец, скрестив ноги с грацией колосса, — у меня есть идея насчет этого звонка. Сенатор Фосетт приготовил западню для бедного старого Аарона Доу.
— Что вы имеете в виду? — с интересом спросил Магнус.
Отец усмехнулся:
— Он прокладывал след, господин начальник. Готовил алиби. Бьюсь об заклад на все деньги, которые есть у вас в джинсах, Хьюм, вы обнаружите, что Фосетт снял со своего счета пятьдесят штук. Приятно и невинно! Он якобы собирался заплатить шантажисту, но тут кое-что произошло.
— Не понимаю, — сказал окружной прокурор.
— Фосетт намеревался убить Доу! А потом показания начальника тюрьмы и снятие им со счета денег подтвердили бы, что он хотел заплатить шантажисту, но Доу напал на него, и в потасовке ему пришлось его прикончить. Сенатор был в отчаянном положении, Хьюм. Он предпочел идти на страшный риск, лишь бы не допустить, чтобы Доу околачивался вокруг.
— Возможно, — задумчиво пробормотал Хьюм. — Но план не сработал, и вместо этого убили самого сенатора. Хм…
— Говорю вам, что Аарон Доу неповинен в пролитии человеческой крови! — воскликнул отец Мьюр. — За этим кроется чья-то чудовищная рука, мистер Хьюм! Но Бог не позволит страдать невинному созданию.
— Пару минут назад, начальник, — сказал отец, — Хьюм говорил, вам, что письмо Доу пришло Фосетту вместе с куском игрушечного сундучка. В вашем плотницком цехе делают деревянные сундучки с нанесенными позолотой буквами?
— Сейчас узнаю. — Магнус позвонил по внутреннему телефону и, очевидно, подождал, пока кого-то поднимут с кровати. Потом он положил трубку и покачал головой: — Ничего подобного у нас не изготовляют, инспектор. Кстати, отдел игрушек здесь относительно недавно. Мы узнали, что Доу и двое других заключенных хорошо режут по дереву и практически для них организовали этот отдел в плотницкой мастерской.
Отец посмотрел на окружного прокурора, и тот кивнул:
— Да, нужно выяснить, что означает этот кусок дерева.
Однако я видела, что он считает это маловажной деталью, связанной с мотивом. Хьюм протянул руку к телефону:
— Я могу позвонить?.. Думаю, инспектор, я сейчас узнаю, правильна ли ваша догадка насчет пятидесяти тысяч долларов, которые требовал Доу в своей записке.
Начальник тюрьмы удивленно заморгал:
— Должно быть, у Доу были какие-то серьезные сведения о Фосетте. Пятьдесят тысяч долларов!
— Я поручил своему человеку срочно проверить банковский счет Фосетта. Сейчас увидим. — Хьюм назвал номер тюремному телефонисту. — Алло! Малкейхи? Это Хьюм. Узнали что-нибудь? — Уголки его рта напряглись. — Отлично! Теперь займитесь Фанни Кайзер — выясните, были ли у нее какие-то финансовые отношения с сенатором. — Прокурор положил трубку. — Вы были правы, инспектор. Фосетт снял со счета пятьдесят тысяч в реализуемых облигациях и мелких купюрах вчера во второй половине дня.
— Тем не менее мне это не нравится, — нахмурился отец. — Не кажется ли вам немного неестественным, чтобы шантажист получил деньги, а потом прикончил того, кто дал их ему?
— Да-да! — подхватил отец Мьюр. — Это очень значительный момент, мистер Хьюм.
Окружной прокурор пожал плечами:
— А если была драка? Помните, что в качестве орудия убийства использовали нож Фосетта для бумаг. Это означает, что убийство не было преднамеренным. Человек, задумавший убийство, заранее обзавелся бы оружием. Фосетт затеял ссору с Доу после того, как дал ему деньги, или напал на него. Доу схватил нож — и все.
— Также возможно, мистер Хьюм, — предположила я, — что убийца обзавелся оружием, но решил использовать нож для бумаг, оказавшийся под рукой.
Джон Хьюм выглядел раздосадованным.
— Эта гипотеза притянута за уши, мисс Тамм, — холодно сказал он.
Начальник тюрьмы и отец Мьюр кивнули, словно удивляясь, как женщина могла придумать такое изощренное объяснение.
Один из телефонов на столе Магнуса зазвонил, и он взял трубку.
— Это вас, Хьюм. Голос очень возбужденный.
Окружной прокурор вскочил со стула и схватил трубку. Когда он положил ее и снова повернулся к нам, его глаза восторженно блестели. Я поняла по выражению его лица, что произошло нечто важное.
— Звонил шеф Кеньон, — сообщил он. — Аарон Доу только что пойман после ожесточенного сопротивления в лесу с другой стороны Лидса!
Последовала пауза, нарушаемая тихим стоном капеллана.
— Он был весь грязный и пьян как свинья, — снова заговорил Хьюм. — Ну, это конец. Большое спасибо, господин начальник. Вероятно, нам понадобятся ваши показания в суде…
— Погодите, Хьюм, — спокойно сказал отец. — Кеньон нашел при нем деньги?
— Э-э… нет. Но это ничего не значит. Вероятно, он зарыл их где-нибудь. Важно то, что мы поймали убийцу Фосетта!
Я встала и натянула перчатки.
— В самом деле, мистер Хьюм?
Он уставился на меня:
— Боюсь, я не вполне понимаю…
— Вы всегда не вполне понимаете, верно, мистер Хьюм?
— Какого чер… Что вы имеете в виду, мисс Тамм?
Я достала губную помаду.
— Аарон Доу, — сказала я, подводя губы, — не убивал сенатора Фосетта, и более того, — я сняла одну перчатку и посмотрелась в зеркальце, — я могу это доказать!
— Пэтти, — сказал мне отец на следующее утро, — в этом городе что-то прогнило.
— Ага, — отозвалась я. — Значит, и ты почуял вонь?
— Я бы хотел, чтобы ты не употребляла таких выражений, — проворчал отец. — Это не подобает леди. И почему, черт возьми, ты не желаешь рассказать мне… Ладно, ты зла на Хьюма, но я-то тут при чем? Откуда ты знаешь, что Доу невиновен? Как ты можешь быть в этом уверена?
Сейчас я не могла этого доказать. Мне не хватало одной детали, при наличии которой я бы открыла им глаза…
— Пока что я не могу этого объяснить, — сказала я.
— Хм! Самое забавное то, что и по-моему этот человек не убивал Фосетта.
— Я знаю, что он этого не делал! — воскликнула я, поцеловав отца. — Доу так же невинен, как сорокалетняя девственница. Он не мог убить это напыщенное ничтожество, которое они выбрали сенатором. — Я уставилась на широкую спину Джереми, удаляющуюся по дороге, — этим утром бедняга решил присоединиться к пролетариату и должен был вернуться к обеду, покрытый мраморной пылью. — А почему ты так считаешь?
— Это что — экзамен? — буркнул отец. — Кроме того, ты еще слишком молода, чтобы делать такие заявления без доказательств. Лучше бы тебе вести себя поскромнее, Пэтти. Я бы не хотел, чтобы они подумали…
— Ты стыдишься меня, не так ли?
— Я этого не сказал…
— По-твоему, я вмешиваюсь не в свое дело. Тебе кажется, что сейчас все еще времена кринолина и девяти нижних юбок, что женщины не должны голосовать, курить, чертыхаться и иметь любовников, а контроль над рождаемостью — дьявольское изобретение.
Он встал и нахмурился:
— Пэтти, не говори так со своим отцом.
Он скрылся в доме Илайхью Клея, но через десять минут вернулся и со смущенным видом поднес спичку к моей сигарете. Бедняга совсем не понимал женщин!
Потом мы отправились в город.
Сегодня была суббота — следующий день после убийства и нашего визита в тюрьму Алгонкин. Утром наши с Джереми отцы договорились, что мы продолжим гостить в доме Клеев. Отец предупредил окружного прокурора и остальных, прежде чем расстаться с ними прошлой ночью, чтобы они не распространялись об его официальном положении и репутации. Он и Илайхью Клей чувствовали, что отцовское расследование сомнительных контрактов доктора Фосетта как-то связано с убийством сенатора Фосетта. Отец решил действовать исподволь, и для меня это было крайне важным, так как я знала, что Аарону Доу грозит смертельная опасность, если только на Хьюма и прочих не снизойдет божественное откровение.
После поимки бедняги ночью нам с отцом не терпелось услышать его историю, если таковая имелась, и поговорить с призрачным доктором Фосеттом. Поскольку местопребывание последнего в субботу утром еще оставалось тайной, мы направили нашу энергию на осуществление первой задачи.
Нас сразу же впустили в личный кабинет окружного прокурора в большом муниципальном здании. Хьюм пребывал в приподнятом настроении — его торжествующий вид вызвал у меня тошноту.
— Доброе утро! — приветствовал он нас, потирая ладони. — Как поживаете, мисс Тамм? Все еще думаете, что мы преследуем невиновного и вы можете это доказать?
— Более, чем когда-либо, мистер Хьюм, — ответила я, опускаясь на стул и беря предложенную сигарету.
— Хмм… Ну, судите сами. Билл! — крикнул он кому-то во внешнем офисе. — Позвони в окружную тюрьму, чтобы Доу немедленно доставили сюда для допроса.
— Вы уже беседовали с ним? — осведомился отец.
— Разумеется. Но я хочу удовлетворить вас. — Хьюм произнес это с самодовольной уверенностью человека, чувствующего, что Бог и флаг на его стороне. Несмотря на его терпимость к нашей антагонистической позиции, было очевидно, что он считает Аарона Доу виновным, и, глядя на его честную упрямую физиономию, я понимала, что переубедить его будет нелегко. Моя теория была всего лишь тонкой тканью логики, а этот человек облачался только в броню доказательств.
Аарона Доу сопровождали два дюжих детектива, но эта предосторожность казалась излишней. Бывший заключенный был маленьким тщедушным стариком с узкими плечами — любой из охранников мог одной рукой переломить его надвое. Я представляла внешность этого жалкого существа по описанию начальника тюрьмы Магнуса, но даже оно не могло воплотить полную картину его убожества.
Худое, пепельное, сморщенное лицо Доу было начисто лишено интеллекта и искажено таким ужасом и отчаянием, которые могли бы тронуть сердце любого, за исключением Кеньона с его тупой жестокостью и Хьюма с его гипертрофированным чувством долга. Было совершенно ясно, что это смертельно напуганное подобие человека невиновно в убийстве. Но именно невиновность заставляла его выглядеть виновным, а эти люди были слепы к столь естественной реакции человеческой натуры. Убийца сенатора Джоэла Фосетта был хладнокровным субъектом и, вероятно, хорошим актером — эти выводы вытекали из имеющихся фактов.
— Садитесь, Доу, — без особой враждебности сказал Хьюм.
Арестованный повиновался — в его единственном голубом глазу светились надежда и страх. Постоянно опущенное правое веко и безвольно повисшая правая рука не придавали его облику зловещего оттенка, а, напротив, подчеркивали беспомощность. Несмываемое клеймо тюремных стен ощущалось в по-обезьяньи нервном подергивании головы, восковом цвете лица, шаркающей походке…
— Да, сэр. Да, мистер Хьюм, — быстро отозвался Доу с покорностью преданного пса.
Даже манера говорить сквозь уголки маленького кривого рта выдавала заключенного. Вздрогнув, я заметила, как он внезапно устремил единственный глаз на меня, словно взвешивая возможность помощи от моего присутствия.
Отец поднялся, и глаз с надеждой и мольбой переключился на него.
— Доу, — продолжал Хьюм, — этот джентльмен хочет вам помочь. Он прибыл сюда из Нью-Йорка только для того, чтобы поговорить с вами.
Эта ложь показалась мне абсолютно неоправданной.
В глазу Аарона Доу неожиданно мелькнуло подозрение.
— Да, сэр, — отозвался он, съежившись. — Но я ничего не делал. Я говорил вам, мистер Хьюм, что не убивал… его.
Отец подал знак окружному прокурору — тот кивнул и сел. Я с интересом наблюдала за происходящим. Ведь я еще никогда не видела отца в действии — его стиль полицейского являлся для меня всего лишь легендой. Очень скоро я поняла, что мой отец обладает исключительным талантом. Способ завоевать доверие Аарона Доу представил мне его с новой стороны. Несмотря на кажущуюся неотесанность, он был очень проницательным психологом.
— Посмотрите на меня, Доу, — заговорил отец беспечным тоном, в котором ощущался лишь легкий намек на властность.
Бедняга повиновался. Какое-то время они молча созерцали друг друга.
— Вы знаете, кто я?
Доу облизнул губы.
— Н-нет. Нет, сэр.
— Я инспектор Тамм из нью-йоркского управления полиции.
— О! — Бывший заключенный казался встревоженным — его маленькая голова с редкими седыми волосами подергивалась из стороны в сторону, не встречаясь с нами взглядом.
— Значит, вы слышали обо мне? — осведомился отец.
— Ну… — Доу разрывался между инстинктом молчать и желанием говорить. — В тюрьме я встречал парня, который мотал срок за воровство. Он говорил, что вы спасли его от электрического стула.
— В Алгонкине?
— Да, сэр.
— Должно быть, это Сэм Леви из банды с Хьюстон-стрит, — улыбнулся отец. — Сэмми неплохой парень, но связался с шайкой убийц, которые его подставили. Теперь слушайте внимательно, Доу. Сэм рассказывал вам что-нибудь обо мне?
Доу беспокойно ерзал на стуле.
— Для чего вам это знать?
— Просто интересно. Вряд ли Сэм стал бы плохо обо мне отзываться после того, что я для него сделал.
— Нет, — признал Доу. — Он говорил, что вы честный легавый.
— Вот как? Так вы знаете, что я не стал бы возводить напраслину на человека и обрабатывать арестованного дубинкой?
— Да, инспектор.
— Отлично! Тогда мы поймем друг друга. — Отец сел и закинул ногу на ногу. — Мистер Хьюм думает, что вы прикончили сенатора Фосетта, Доу. Буду говорить прямо — вы попали в скверную ситуацию.
Глаз Доу снова наполнился страхом — он устремил его на Хьюма, который покраснел и бросил на отца сердитый взгляд.
— Но я сомневаюсь, что вы убили Фосетта. И моя дочь тоже — вот эта симпатичная молодая леди. Она считает вас невиновным.
— Угу, — пробормотал Доу, уставясь в пол.
— А вы знаете, почему мне так кажется?
Лицо арестованного осветилось надеждой и любопытством.
— Нет, сэр, не знаю. Я только знаю, что не убивал его. А почему вы так думаете?
— Я вам объясню. — Отец опустил массивный кулак на костлявое колено старика, и я увидела, как оно дернулось. — Потому что я знаю людей и знаю убийц. Вы действительно двенадцать лет назад случайно прикончили пьяного, но вы не убийца.
— Это правда, инспектор!
— Ведь вы не стали бы пользоваться ножом даже в драке?
— Конечно нет! — На тощей шее Доу напряглись синеватые вены.
— В том-то и дело. Вы говорите, что не убивали сенатора Фосетта, и я вам верю. Но кто-то убил его. Кто же?
Мускулистая левая рука Доу сжалась в кулак.
— Честное слово, не знаю, инспектор. Меня подставили.
— Это верно. Но ведь вы знали Фосетта?
Доу вскочил со стула:
— Конечно, я знал эту грязную свинью!.. — Вероятно, поняв, что его вынудили сделать опасное для себя признание, он умолк и уставился на отца с такой ненавистью, что мне стало стыдно за фамилию Тамм.
Отец умудрился выглядеть обиженным.
— Вы не так меня поняли, Доу, — проворчал он. — Вы думаете, что я хитростью заставил вас признаться. Это не так. Вам незачем было признаваться в этом. У окружного прокурора имеется ваше письмо, которое нашли на столе Фосетта. Понятно?
Старый заключенный что-то пробормотал. Я внимательно изучала его лицо. Это выражение страха, подозрения и надежды преследовало меня много дней. Я посмотрела на Джона Хьюма — он не казался впечатленным. Впоследствии я узнала, что во время первого допроса полицией и окружным прокурором Аарон Доу упорно отказывался что-либо признавать, даже когда ему показали письмо. Этот факт заставил меня еще выше оценить инстинктивную хитрость отца.
— Понятно, инспектор, — сказал наконец Доу.
— Вот и прекрасно, — спокойно отозвался отец. — Мы не сумеем помочь вам, Доу, если вы не расскажете все откровенно. Как давно вы знали сенатора Фосетта?
Бедняга снова облизнул губы.
— Я… Очень давно.
— А поточнее?
Доу молчал, и отец изменил подход, быстро сообразив, что о некоторых вещах старика не заставишь говорить.
— Но вы поддерживали с ним связь из Алгонкина?
— Ну… да, сэр.
— Вы прислали ему отпиленный кусок сундучка и письмо в ящике с игрушками?
— Ну… да.
— Что вы подразумевали под этим сундучком?
Думаю, мы все сразу поняли, что даже при самых благоприятных условиях было бесполезно ожидать услышать от Доу всю правду. Упоминание о фрагменте игрушечного сундучка, казалось, внушило ему оптимистическую мысль, так как на его лице мелькнула улыбка, а в циклоповском[160] глазу блеснула хитрость. Отец тоже это заметил и постарался скрыть разочарование.
— Это было… ну, вроде знака, — осторожно сказал Доу. — Чтобы он вспомнил меня.
— Понятно. В вашем письме говорилось, что вы собираетесь позвонить сенатору в тот день, когда выйдете из тюрьмы. Вы это сделали?
— Да.
— Вы разговаривали с самим Фосеттом?
— Да, с самим.
— И договорились с ним о встрече вчера вечером?
В голубом глазу снова появилось сомнение.
— Ну… да.
— На какое время?
— На одиннадцать.
— Вы явились в условленное время?
— Нет, инспектор! Я провел в каталажке двенадцать лет. Это долгий срок — совсем не то, что схлопотать туза. Поэтому я хотел промочить горло — я столько времени не пил ничего, кроме картофельной воды, что забыл вкус настоящей выпивки.
Позднее отец объяснил мне, что «туз» на тюремном жаргоне означает годичный срок, а начальник тюрьмы Магнус — что под «картофельной водой» подразумевают пойло, тайком изготовляемое заключенными из картофельных очистков и других остатков овощей.
— Поэтому, инспектор, как только меня выпустили, я отправился в забегаловку на углу Ченанго и Смит-стрит. Спросите бармена — он подтвердит!
Отец нахмурился:
— Это правда, Хьюм? Вы проверили?
Хьюм улыбнулся:
— Естественно. Беда в том, что, хотя хозяин бара подтверждает слова Доу, он также говорит, что Доу покинул его заведение около восьми вечера. Поэтому алиби у него нет, так как Фосетта убили в двадцать минут одиннадцатого.
— Я был пьян, — пробормотал Доу. — Плохо помню, что было после того, как я вышел из забегаловки. По дороге у меня в голове стало проясняться, и к одиннадцати я почти протрезвел. — Он опять облизнул губы, как голодный кот.
— Продолжайте, — сказал отец. — Вы отправились в дом Фосетта?
Глаз Доу блеснул.
— Да, но я не вошел туда! Я увидел легавых и сразу понял, что меня подставили и хотят что-то мне пришить. Поэтому я убежал в лес, а они… поймали меня. Но я не делал этого, клянусь богом!
Отец встал и начал беспокойно ходить по комнате. Я вздохнула — улыбка окружного прокурора свидетельствовала, что дело плохо. Даже не зная законов, было понятно, каким изощренным способом «подставили» этого беднягу — его заявление едва ли могло опровергнуть множество косвенных улик.
— И вы не получили пятьдесят штук?
— Пятьдесят штук? — взвизгнул арестованный. — Да я их даже не видел!
— Ладно, Доу, — проворчал отец. — Мы сделаем для вас все, что можем.
Хьюм подал знак двум детективам:
— Доставьте его назад в окружную тюрьму.
Они вывели Аарона Доу из кабинета, прежде чем он успел вымолвить хоть слово.
Наше интервью с обвиняемым, от которого мы ожидали так много, оказалось непродуктивным в смысле дополнительных фактов. Доу находился в окружной тюрьме Лидса в ожидании суда присяжных, и обвинение казалось неминуемым. То, что сказал Хьюм перед нашим уходом, убедило отца, разбиравшегося в политических интригах, что Доу предстоит стать быстрой жертвой «правосудия». В Нью-Йорке с его насыщенным судебным календарем на подготовку большинства юридических мер уходят месяцы. Но здесь, на севере штата, где количество судебных дел было небольшим и где быстрота была на руку окружному прокурору по политическим причинам, Аарону Доу грозили суд, осуждение и приговор в короткий срок.
— Народ требует, чтобы в этом деле правосудие свершилось без задержек, инспектор, — сказал Хьюм.
— Чушь, — вежливо отозвался отец. — Окружной прокурор хочет прицепить очередной скальп к своему поясу, а шайка Фосетта жаждет крови. Кстати, где доктор Фосетт? Вы уже разыскали его?
Хьюм побагровел.
— Слушайте, инспектор, мне не нравится ваш тон. Я уже говорил вам, что искренне считаю этого человека виновным — косвенные улики более чем убедительны, а я опираюсь на факты, а не на теории! Что касается ваших инсинуаций, будто я наживаю политический капитал…
— Не кипятитесь, — сухо прервал отец. — Я не сомневаюсь в вашей честности. Но вы ничего не видите дальше своего носа и готовы ухватиться за удобную возможность. Не могу вас порицать, если смотреть на это с вашей точки зрения. Но, Хьюм, все выглядит уж слишком гладко. Нечасто улики столь явно указывают на очевидного подозреваемого. И с психологией здесь неладно. Этот жалкий тип просто не подходит на роль убийцы… Вы не ответили на мой вопрос относительно доктора Айры Фосетта.
— Пока его не нашли, — нехотя сказал Хьюм. — Мне жаль, инспектор, что у вас такое мнение насчет Доу. Зачем искать изощренное объяснение, когда правда смотрит в глаза? Если не считать фрагмента сундучка — который едва ли играет существенную роль, — почти не остается оборванных нитей.
— Вот как? — буркнул отец. — Тогда желаем вам удачного дня.
В дом Клеев на холме мы вернулись в удрученном состоянии.
Отец провел воскресенье с Илайхью Клеем в его каменоломнях, занятый очередным тщетным рейдом по бухгалтерским книгам и документам. Что касается меня, то я закрылась в своей комнате и выкурила пачку сигарет, размышляя над делом. Солнце согревало мне голые лодыжки, когда я лежала на кровати в пижаме, но не могло согреть душу — я ощущала озноб и тошноту, сознавая ужасное положение Доу и собственную беспомощность. Я перебирала одно за другим звенья моей теории и, хотя логически цепь выглядела достаточно крепкой, не находила крючка, на который могла бы повесить юридическое доказательство невиновности Доу. Мне бы просто не поверили…
Джереми постучал в дверь:
— Имей же совесть, Пэт. Поедем верхом.
— Катайся без тети, мальчик.
— Такой прекрасный день — солнце, зелень и все прочее. Открой дверь.
— Что? Впустить молодого человека, когда я в пижаме?
— Я хочу поговорить с тобой.
— Обещаешь не изображать влюбленного?
— Ни черта я не обещаю. Впусти меня!
— Ну, — вздохнула я, — дверь не заперта, Джереми, и, если ты хочешь воспользоваться преимуществом перед слабой женщиной, я не могу тебя остановить.
Джереми вошел и сел на край моей кровати. Солнце играло в его курчавых волосах.
— Папенькин сыночек уже получил свою порцию овощей?
— Слушай, Пэт, будь же серьезной! Я должен с тобой поговорить.
— Валяй. Вроде бы твои голосовые связки в полном порядке.
Он схватил меня за руку:
— Почему бы тебе не бросить это грязное дело?
Я задумчиво пускала в потолок сигаретный дым.
— Теперь ты переходишь на личности. Не понимаю тебя, Джереми. Неужели ты не сознаешь, что невинного человека могут отправить на электрический стул?
— Предоставь это людям, обладающим более подходящей квалификацией.
— Джереми Клей, — сердито сказала я, — это самое нелепое замечание, какое я когда-либо слышала. Кто здесь обладает более подходящей квалификацией? Хьюм? Приятный молодой человек с ярко выраженной манией величия, который не способен видеть дальше чем на два дюйма от своего носа. Кеньон? Глупый и злобный придурок. Эти люди представляют в Лидсе закон, так что у бедного Аарона Доу нет ни единого шанса.
— А как насчет твоего отца? — ехидно осведомился Джереми.
— Отец на правильном пути, но небольшая помощь никому не помешает… И пожалуйста, не массируй мне руку. Ты сотрешь с нее кожу.
Он придвинулся ближе:
— Пейшнс, дорогая, я…
— Это твоя реплика перед уходом со сцены, — заявила я, садясь в кровати. — Когда молодой человек с явно повышенной температурой и нездоровым блеском в глазах говорит подобные вещи…
Я вздохнула, когда он удалился. Джереми — красивый парень, но от него мало толку в нашей работе по спасению Аарона Доу из пучины косвенных улик.
Потом я подумала о старом Друри Лейне и почувствовала себя лучше. Если мне не удастся…
В моих размышлениях о деле приобрел необычайные пропорции один фактор — таинственное отсутствие брата жертвы. Мне казалось, что Хьюм, в числе прочих небрежностей, уделяет слишком мало внимания непостижимой неуловимости доктора Фосетта. Я уже продумала план действий относительно этого джентльмена, чье поведение интересовало меня все больше.
Возможно, я со своей стороны уделяла этому слишком много внимания. Когда доктор Фосетт наконец появился на сцене, равнодушие окружного прокурора к его местопребыванию казалось оправданным. И все же я чувствовала, что этот тип не так прост, и, проведя короткое время в его компании, согласилась с отцом, что подозрения Илайхью Клея, вероятно, имеют под собой основания.
Доктор Фосетт объявился в понедельник вечером, спустя два дня после нашей разочаровывающей беседы с Аароном Доу. День прошел без особых событий, и отец информировал старшего Клея, что намерен бросить это дело. Все следы вели в тупик. Не было никаких документальных подтверждений виновности доктора, и, хотя несколько гипотез отца, казалось, сулили результаты, расследование ничего не давало.
Впервые мы узнали о возвращении доктора Фосетта от Илайхью Клея за ленчем в понедельник.
— Мой партнер вернулся сегодня утром, — сообщил он.
— Что? — рявкнул отец. — Почему же мне не дали знать Хьюм или эта обезьяна Кеньон? Когда вы об этом услышали?
— Несколько минут назад — вот почему я примчался домой на ленч. Фосетт звонил мне из Лидса.
— Что он сказал? Как он воспринял новости? Где он был?
Клей покачал головой с усталой улыбкой:
— Не знаю. Он не казался убитым горем. Сказал, что звонит из офиса Хьюма.
— Я хочу повидать этого типа, — буркнул отец. — Где он сейчас?
— Вам очень скоро представится возможность. Он придет сюда сегодня вечером обсудить ситуацию. Я не сказал ему, кто вы, но упомянул, что у меня гости.
Предмет этого разговора появился в доме Клеев вскоре после обеда. Он приехал в роскошном лимузине, который отец саркастически назвал «растратой денег налогоплательщиков». Шофером был крутой парень с носом боксера — с первого взгляда я пришла к выводу, что в его обязанности входит не только возить, но и охранять своего босса.
Доктор Фосетт оказался высоким бледным мужчиной, обладавшим заметным сходством с покойным братом, а в качестве отличительных признаков — крепкими желтыми зубами, лошадиной улыбкой и черной редкой бородкой клинышком. От него пахло табаком и дезинфицирующими средствами — причудливый политико-медицинский аромат, который не добавлял ему шарма. Мне он показался старше сенатора, и позже я узнала, что это правда. В нем было нечто крайне неприятное, и меня бы не удивило, если бы человек его типа оказался провинциальным Макиавелли[162]. Вспоминая столь же неприятное впечатление, произведенное на меня Руфусом Коттоном — политическим боссом оппозиции, — я сочувствовала добрым людям округа Тилден, которые оказались между молотом и наковальней.
Когда Илайхью Клей представил его мне и он стал пристально меня разглядывать, я подумала, что не доверила бы свое здоровье подобному медику за все золото христианского мира. У доктора Фосетта была скверная привычка облизывать губы кончиком языка, что, как я знала по печальному опыту, является безошибочным признаком определенных мыслей. А справиться с ним было бы нелегко даже самой ловкой женщине — такой воспользуется любым преимуществом, и никакие соображения морали и щепетильности его не остановят.
«Будь осторожна, Пейшнс Тамм, — предупредила я себя. — Тебе лучше изменить свой план».
Прекратив просвечивать меня рентгеновским взглядом, доктор Фосетт повернулся к остальным и снова превратился в потрясенного родственника жертвы. Впрочем, выглядел он по-настоящему изможденным. Мне казалось, что при взгляде на отца — которого Клей представил как «мистера Тамма» — в его глазах мелькнуло подозрение, но оно было мимолетным, и в дальнейшем он в основном обращался к своему партнеру.
— Я провел ужасный день с Хьюмом и Кеньоном, — сказал доктор Фосетт, дергая себя за остроконечную бородку. — Вы не представляете, Клей, как это меня потрясло. Убийство! Какое варварство…
— Конечно, — кивнул Клей. — И вы ничего не знали об этом, пока не вернулись сегодня утром?
— Абсолютно ничего. Мне следовало сказать вам на прошлой неделе, куда я собираюсь, но я и представить не мог… Понимаете, я был оторван от цивилизации, не читал газет… Должно быть, этот Доу — просто маньяк!
— Так вы его не знаете? — осторожно спросил отец.
— Разумеется, нет. Хьюм показал мне письмо, найденное на столе Джоэла, вернее… — Он быстро закусил губу, поняв, что допустил оплошность. — Я имел в виду письмо, обнаруженное в сейфе Джоэла в его спальне наверху. Повторяю, я был потрясен. Шантаж! Невероятно. Уверен, что здесь какая-то чудовищная ошибка.
Выходит, он знал и Фанни Кайзер, подумала я. Письмо… Его мысли были заняты не карандашными каракулями Доу, а запиской брата к этому фантастическому созданию. Теперь я чувствовала, что не все эмоции доктора Фосетта притворны — в словах ощущалась фальшь, но его явно что-то грызло. Взгляд у него был загнанным, как будто он сидел под дамокловым мечом, наблюдая, как слабеет волос[163].
— Должно быть, вы очень расстроены, доктор Фосетт, — мягко сказала я. — Могу представить, что вы чувствуете. Убийство… — Я содрогнулась.
Он снова окинул меня взглядом — на сей раз явно с личным интересом — и опять облизнул губы, как усатый злодей в старой мелодраме.
— Благодарю вас, дорогая моя, — отозвался он негромким голосом.
Отец беспокойно пошевелился.
— Должно быть, этот Доу что-то знал о вашем брате, — заметил он.
Загнанный взгляд вернулся, и доктор Фосетт позабыл обо мне. Нетрудно было понять, что кошмарным призраком в этом деле служит тощий старый заключенный окружной тюрьмы Лидса. С Фанни Кайзер, очевидно, связано что-то другое. Но почему доктор Фосетт боялся Доу? Какой властью могло обладать это жалкое существо?
— Хьюм действовал очень энергично, — промолвил Клей, рассматривая прищуренными глазами кончик своей сигары.
Доктор Фосетт небрежно махнул рукой:
— Да-да. Хьюм славный человек, хотя немного заблуждается в своих политических убеждениях. Слишком плохо, когда людям приходится делать капитал на чужих трагедиях. Газеты утверждают, что он использует убийство моего брата как повод для улучшения своих политических шансов. Убийство прибавит ему голосов… Но это не важно.
— Кажется, Хьюм уверен, что Доу виновен, — произнес отец тоном человека, всего лишь повторяющего услышанное.
Врач выпучил глаза:
— Естественно! А разве в этом есть какие-то сомнения?
Отец пожал плечами:
— Ходили всякие разговоры. Я мало об этом осведомлен, но некоторые из горожан считают, что беднягу подставили.
— Вот как? — Доктор Фосетт снова закусил губу и нахмурился. — Мне это не приходило в голову. Конечно, я хочу отомстить за брата, но в то же время мы не должны позволять нашим низменным инстинктам препятствовать правосудию. — Этот человек произносил напыщенные фразы с натренированностью опытного демагога. — Надо этим заняться. Я поговорю с Хьюмом…
У меня на языке вертелась дюжина вопросов, но взгляд отца остановил меня, веля держаться на заднем плане.
— А теперь, — сказал доктор Фосетт, вставая, — если вы извините меня, Клей, старина, и вы, мисс Тамм… — Он снова окинул меня взглядом. — Надеюсь, я буду иметь удовольствие повидать вас — наедине, — добавил он вполголоса, легонько сжав мою руку. — Как вы понимаете, я страшно потрясен… К тому же я должен вернуться, у меня много дел… Завтра я буду в каменоломнях. Клей, и мы сможем поговорить.
Когда его автомобиль отъехал, Илайхью Клей обратился к отцу:
— Ну, инспектор, что вы думаете о моем партнере?
— Я думаю, что он мошенник.
Клей вздохнул:
— Я надеялся, что мои подозрения необоснованны. Интересно, почему он пришел сюда?
— Я объясню вам, почему он приходил, — проворчал отец. — Где-то — вероятно, в офисе Хьюма — он почуял, кто я на самом деле и чем тут занимаюсь.
— Вы так думаете?
— Да. Он пришел взглянуть на меня. Вероятно, это всего лишь подозрение.
— Все равно это плохо, инспектор.
— Плохо, но будет гораздо хуже, — мрачно откликнулся отец. — Мне очень не нравится этот субъект.
Той ночью мне снились кошмарные монстры, забирающиеся в мою кровать, и каждый из них обладал бородкой клинышком и лошадиной усмешкой. Я была рада, когда наступило утро.
После завтрака мы с отцом сразу же отправились в окружную прокуратуру.
— Скажите, — резко осведомился отец, прежде чем Хьюм успел поздороваться с нами, — вы вчера просветили Айру Фосетта относительно моей подлинной личности?
Хьюм уставился на него:
— Я? Конечно нет. Разве он знает, кто вы?
— Этот тип знает все. Вчера вечером он явился к Клею, и, судя по тому, как он на меня смотрел, шило в мешке не утаили.
— Хмм. Полагаю, это Кеньон.
— Он тоже на жалованье у Фосетта, а?
Окружной прокурор пожал плечами:
— Во мне слишком много от юриста, чтобы я делал подобные заявления даже в приватном разговоре. Но вы сами можете приходить к выводам, инспектор.
— Папа, не будь злюкой, — вмешалась я. — Мистер Хьюм, что произошло здесь вчера, если вы не возражаете выдать государственную тайну?
— Очень мало, мисс Тамм. Доктор Фосетт притворился потрясенным смертью брата, о которой ничего не знал, и так далее. Никакого вклада в наше расследование он не внес.
— Он сообщил вам, где провел уик-энд?
— Нет. И я не допытывался.
Я с усмешкой посмотрела на отца:
— Женщина, а, инспектор?
— Ш-ш, Пэтти!
— У нас был довольно бурный разговор, — мрачно заметил Хьюм. — И я установил за ним наблюдение. Как только он вышел из моего офиса, то сразу отправился на тайное совещание со своими стряпчими по темным делам. Наверняка они готовят какую-то пакость. После смерти сенатора Фосетта им придется действовать быстро, чтобы исправить вред…
Отец махнул рукой:
— Простите, Хьюм, но меня не беспокоят ни ваши, ни его политические неприятности. Он что-то знал о фрагменте сундучка?
— Говорит, что нет.
— А он знает Доу?
Хьюм ответил не сразу.
— Да, и это очень любопытно. Не то чтобы это разрушало дело против Доу, — поспешно добавил он. — Скорее наоборот.
— Что именно произошло?
— Ну, мы повезли доктора Фосетта в окружную тюрьму взглянуть на Доу…
— И?..
— И — несмотря на то, что утверждает наш почтенный медик, — он знает Доу — я в этом уверен. — Хьюм стукнул кулаком по столу. — Между ними пробежала искра. Черт возьми, можно подумать, что они вступили в заговор молчания. У меня сложилось четкое впечатление, что в интересах обоих о чем-то помалкивать.
— По-моему, мистер Хьюм, вы впадаете в метафизику, — заметила я.
Он выглядел смущенным.
— Обычно я не придаю особого значения таким вещам. Но Фосетт не только знает, но и ненавидит Доу. И более того, боится его… Что касается Доу, я уверен, что краткий разговор с доктором подал ему надежду. Странно, не так ли? Но он явно приободрился.
— Ну, об этом не мне судить, — проворчал отец. — Между прочим, каковы результаты вскрытия, произведенного доктором Буллом?
— Ничего нового. Подтвержден первоначальный диагноз.
— А как поживает Фанни Кайзер?
— Она вас интересует?
— Чертовски. Эта женщина что-то знает.
Хьюм откинулся на спинку стула.
— У меня есть свои идеи насчет Фанни. Она тоже держит язык за зубами — я ничего не смог из нее вытянуть. Но я уверен, что на днях мы преподнесем ей сюрприз.
— Копаетесь в бумагах сенатора?
— Может быть.
— Продолжайте копаться, юноша, и в один прекрасный день вы станете президентом Соединенных Штатов. — Отец поднялся. — Пошли, Пэтти.
— Один вопрос, — медленно сказала я.
Хьюм с улыбкой посмотрел на меня.
— Вы уже проверили все детали преступления, мистер Хьюм?
— Что вы имеете в виду, мисс Тамм?
— Например, отпечаток ноги перед камином. Вы сравнили его с ботинками и комнатными туфлями самого сенатора Фосетта?
— О да! Он не принадлежал сенатору. Его шлепанцы слишком широкие, а ботинки слишком большие.
Я облегченно вздохнула.
— А вы проверили обувь Доу?
Хьюм пожал плечами:
— Моя дорогая мисс Тамм, мы проверили все. Пожалуйста, не забывайте, что отпечаток не особенно четкий. Его вполне мог оставить Доу.
Я натянула перчатки.
— Идем, папа, пока я не затеяла спор. Мистер Хьюм, если оба отпечатка — на коврике и в камине — оставил Аарон Доу, я съем вашу шляпу на Мейн-стрит.
Вспоминая теперь странное дело Аарона Доу, я вижу, что оно прошло приблизительно три стадии развития. И хотя тогда я не могла сказать, в каком направлении оно движется, на данном этапе мы приближались к концу первой фазы с быстротой, на какую я не осмеливалась надеяться.
Впрочем, я не могу утверждать, что это ускорение было полной неожиданностью. Подсознательно я была готова к нему более чем наполовину.
После ночи в кабинете убитого я собиралась спросить отца про Кармайкла. Как я уже отмечала, отец был явно удивлен, когда Кармайкл впервые вошел в кабинет, и у меня создалось впечатление, что он тоже узнал отца. Не знаю, почему я не осуществила свое намерение, — возможно, возбуждение, вызванное последующими событиями, вытеснило его у меня из головы. Но сейчас я понимаю, что Кармайкл и его подлинная личность с самого начала привлекли внимание отца — он приберегал секретаря, как козырную карту в рукаве…
Мне напомнили о Кармайкле спустя несколько дней, когда все казалось безнадежно запутанным. Джереми сидел на крыльце, держа меня за лодыжку и распространяясь о ее стройности, когда отца позвали к телефону в кабинет Илайхью Клея. Он вышел оттуда в состоянии крайнего возбуждения и оторвал меня от Джереми.
— Пэтти, — шепнул отец, — мне только что звонил Кармайкл!
Я мигом вспомнила о секретаре.
— Господи! Я ведь собиралась спросить тебя о нем. Кто он такой?
— Сейчас не время. Я должен встретиться с ним в придорожном ресторане за пределами Лидса. Быстро одевайся.
Нам удалось отделаться от Клеев под каким-то нелепым предлогом — кажется, отец сказал, что ему позвонил старый друг, — и мы, позаимствовав одну из машин Клея, отправились на рандеву с Кармайклом. Несколько раз мы сбивались с пути и, когда выехали на правильную дорогу, буквально сходили с ума от любопытства.
— Ты удивишься, — сказал отец, сидя за рулем, — узнав, что Кармайкл — правительственный агент.
Я уставилась на него:
— Боже, это уже чересчур! Неужели из секретной службы?
Отец усмехнулся:
— Федеральный детектив, прикомандированный к министерству юстиции в Вашингтоне. Я встречал его несколько раз. Один из лучших оперативников. Я узнал его, как только он вошел в кабинет Фосетта, но не хотел его выдавать. Мне казалось, что если он маскируется под секретаря, то не поблагодарит меня за разоблачение.
Ресторан находился в стороне от главного шоссе и был почти пуст в этот ранний час. Отец попросил отдельный кабинет, и по понимающей ухмылке на лице метрдотеля было очевидно, что он классифицировал нас как одну из американских влюбленных пар, предпочитающих встречаться в уединенных местах, где присутствие седого старика в компании девушки, годящейся ему в дочери, не вызывает удивления. Нас проводили в изолированную комнату, и отец усмехнулся:
— Нет, Пэтти, я не собираюсь закусывать.
После этого в комнату проскользнул Кармайкл и запер за собой дверь.
— Убирайтесь! — рявкнул отец, когда постучал официант, вызвав у последнего усмешку.
Отец и Кармайкл обменялись рукопожатиями, после чего Кармайкл отвесил мне поклон.
— Вижу по выражению вашего лица, мисс Тамм, что этот старый нечестивец рассказал вам, кто я такой.
— Значит, вы Кармайкл из Королевских конных… я имею в виду из секретной службы! — воскликнула я. — Потрясающе! Я думала, такие люди существуют только в романах Оппенхайма[164].
— Мы существуем, — печально вздохнул он, — но ведем далеко не такую интересную жизнь, как ребята из книг. Ну, инспектор, я спешу — умудрился ускользнуть на час.
Теперь в его поведении ощущалась уверенность и даже веяло вроде бы… опасностью. Романтическая сторона моей натуры отозвалась обычным образом. Глядя на его коренастую фигуру и невзрачное лицо, словно не имеющее возраста, я с трудом удержалась от вздоха. Если бы он обладал внешностью Джереми Клея!..
— Какого дьявола вы не связались со мной раньше? — осведомился отец. — Я сидел как на иголках, ожидая вашего звонка.
— Я не мог. — Кармайкл двигался по комнате бесшумной походкой зверя. — За мной наблюдали — сначала некая дама, которую, подозреваю, приставила ко мне Фанни Кайзер, а потом док Фосетт. Я все еще под прикрытием, но обстановка становится жарковатой, инспектор. Не хочу ускорять свой уход со сцены… Ну, слушайте.
— Выкладывайте, — проворчал отец.
Кармайкл говорил вполголоса. Он уже давно шел по следу сенатора Фосетта и политиканов округа Тилден. Федеральные власти подозревали всю группировку в мошенничестве с подоходным налогом.
Ему удалось проникнуть во внутренний круг. Став секретарем сенатора Фосетта — как я поняла, уход его предшественника был ускорен искусственно, — он начал по клочкам собирать документальные свидетельства уклонения шайки Фосетта от налогов.
— И Айры тоже? — спросил отец.
— Я надеялся разоблачить и его.
Вероятно, в письме Фанни Кайзер сенатор под инициалом «К.» имел в виду Кармайкла. Он прослушивал телефонные разговоры за пределами дома. Но прослушивающий аппарат был найден, а после убийства Кармайкл предпочел затаиться.
— Кто такая Фанни Кайзер, мистер Кармайкл? — спросила я.
— Она замешана во всех пороках округа Тилден. Работает рука об руку с компанией Фосетта — получает от них защиту и отстегивает им солидную долю прибыли. Хьюм вскоре все это раскопает, и грязному бизнесу придет конец.
Доктора Фосетта Кармайкл охарактеризовал как спрута, мозг за дутой фигурой его брата-сенатора, получавшего самостоятельные доходы благодаря партнерству с ни в чем не повинным Илайхью Клеем. Кармайкл объяснил отцу, каким образом контракты округа и Лидса на добычу мрамора были незаконно переданы фирме Клея тайком от него самого. Отец тщательно записывал все данные.
— Но я пришел сообщить вам нечто более важное, — быстро продолжал федеральный детектив. — Лучше я сделаю это, пока еще нахожусь в доме Фосетта, якобы подчищая дела сенатора… У меня есть очень интересная информация об убийстве!
Мы оба вздрогнули.
— Вы знаете, кто это сделал? — воскликнула я.
— Нет. Но я располагаю определенными фактами, которые не мог сообщить Хьюму, так как, чтобы объяснить, как я сумел их добыть, мне пришлось бы рассказать, кто я в действительности, а мне этого не хотелось.
Я выпрямилась на стуле. Неужели это последняя недостающая деталь, о которой я молилась?
— Я месяцами наблюдал за сенатором. Когда он отослал меня перед убийством, это вызвало у меня подозрения. Я решил остаться поблизости и посмотреть, что произойдет. Спустившись с крыльца, я спрятался за кустом в стороне от дорожки. Было без четверти десять. Пятнадцать минут никто не появлялся…
— Одну минуту, мистер Кармайкл, — возбужденно прервала я. — Вы наблюдали за парадной дверью от без четверти десять до десяти?
— Даже больше. До половины одиннадцатого, когда я вернулся в дом.
Я едва не вскрикнула: «Победа!»
В десять, продолжал Кармайкл, какой-то человек, закутанный до глаз, быстро прошел по дорожке, поднялся на крыльцо и позвонил в дверь. Сенатор впустил его — Кармайкл видел силуэт Фосетта на матовом стекле. Больше в дом никто не входил. В двадцать пять минут одиннадцатого та же закутанная фигура вышла в одиночестве. Подождав пять минут, Кармайкл вернулся в дом и обнаружил Фосетта мертвым за его письменным столом. К сожалению, он был не в состоянии описать посетителя — помимо закутанного лица, мешала темнота. Но это, безусловно, мог быть Аарон Доу.
Я раздраженно отмахнулась. Самым важным было время.
— Мистер Кармайкл, вы абсолютно уверены, что наблюдали за парадным входом с того момента, как покинули дом, до того, как вернулись, и что никто не входил и не выходил, кроме этой закутанной фигуры?
Он казался обиженным.
— Моя дорогая мисс Тамм, если бы я не был уверен, то не стал бы делать подобных заявлений.
— И что вошла и вышла та же самая фигура?
— Абсолютно уверен.
Я глубоко вздохнула. Оставалась одна мелочь, и мое дело будет завершено.
— Когда вы вошли в кабинет и застали сенатора мертвым, вы подходили к камину?
— Нет.
Мы расстались, взаимно обещав хранить молчание. Всю обратную дорогу до дома Клеев во рту у меня было сухо. Красота и простота логических умозаключений почти пугала меня… В свете щитка я видела лицо отца. Его подбородок был напряженным, а взгляд — обеспокоенным.
— Папа, — заговорила я, — теперь я могу доказать невиновность Аарона Доу.
Руль резко дернулся, и отец выругался сквозь зубы, пытаясь выровнять машину.
— Опять! Ты имеешь в виду, что рассказ Кармайкла свидетельствует о невиновности Доу?
— Нет. Но он добавляет последний кирпичик в теорию. Она становится графически четкой, прозрачной, как бриллиант.
Некоторое время отец молчал.
— Это настоящее доказательство? — спросил он наконец.
Я покачала головой. Это беспокоило меня с самого начала.
— Не такое, которое ты мог бы представить в суде, — печально ответила я.
— Может, ты сообщишь его мне, Пэтти?
Я говорила десять минут сквозь свист ветра в наших ушах. Когда я умолкла, отец кивнул.
— Звучит складно, — пробормотал он. — Похоже на чудеса старика Друри. Но…
Я была разочарована, видя, что беднягу снедает нерешительность.
— Для меня это чересчур, Пэтти, — вздохнул он. — Признаю, что не могу об этом судить. Особенно мне непонятен один пункт. — Его руки крепче стиснули руль. — Думаю, старушка, мы совершим небольшую поездку.
— Сейчас? — встревожилась я.
Он усмехнулся:
— Завтра утром. Пожалуй, нам лучше побеседовать со старым филином.
— Папа, пожалуйста, говори по-английски! С кем побеседовать?
— С Лейном, разумеется. Если в твоей теории что-то не так, малышка, он сразу это заметит. Я судить не берусь.
Утром отец изложил Илайхью Клею все факты, касающиеся махинаций доктора Фосетта, не открывая источника информации, и посоветовал ему ничего не предпринимать до нашего возвращения.
После этого мы уехали, не питая особо радужных надежд.
Мы застали «Гамлет» утопающим в зеленых коврах, увенчанным куполом ярко-голубых небес, окруженным тысячеголосым птичьим пением. Будучи гиперцивилизованной, я не похожа на степенную молодую леди, которая сентиментально вздыхает при виде естественных красот матушки-земли, но должна признаться, зрелище этого рая ударило мне в голову, и я почувствовала, что дышу более часто, чем свойственно «крутым» девицам эпохи кондиционеров.
Мистера Друри Лейна мы обнаружили сидящим в позе Ганди[165] на освещенном солнцем травянистом пригорке. Его лицо было недовольным, и мы увидели, что он принимает ложку какого-то лекарства из рук этого невероятного кобольда[166] Куоси. Древний старичок беспокойно гримасничал. Мистер Лейн проглотил липкое снадобье, поморщился и закутал обнаженный торс в хлопчатобумажный халат. Кожа у него была необычайно гладкой для человека семидесяти лет, но он выглядел болезненно худым и пребывал явно не в лучшем состоянии.
Потом мистер Лейн повернулся и увидел нас.
— Тамм! — воскликнул он, и его лицо сразу прояснилось. — И Пейшнс, дорогая моя! Это лекарство получше твоего, Калибан!
Актер вскочил и горячо пожал нам руки. Он был возбужден, как школьник, его глаза сияли. Послав Куоси за прохладительными напитками, он усадил меня рядом с собой.
— Пейшнс, вы как свежее дыхание небес! Что побудило вас и инспектора приехать сюда? С вашей стороны это подлинный акт милосердия.
— Вы нездоровы? — с тревогой спросил отец.
— На меня внезапно обрушилась старость. Кажется, я поражен всеми недугами, подстерегающими в преклонном возрасте, какие только упомянуты в медицинском справочнике. Но расскажите о себе. Что произошло? Как продвигается расследование? Вы уже засадили за решетку этого негодяя, доктора Фосетта?
Мы с отцом испуганно посмотрели друг на друга.
— Разве вы не читаете газеты, мистер Лейн? — спросила я.
Его улыбка исчезла.
— Нет. Врачи вплоть до сегодняшнего дня запрещали мне любое возбуждение… Вижу по вашим лицам, что случилось нечто неожиданное.
Отец рассказал ему о смерти сенатора Джоэла Фосетта. При слове «убийство» глаза старого джентльмена блеснули, а на щеках заиграл румянец. Машинально он сбросил халат, глубоко вздохнул и засыпал нас вопросами.
— Интересно, — промолвил он наконец. — Весьма интересно. Но почему вы покинули сцену? Это не похоже на вас, Пейшнс. Неужели вы отказались от охоты? Я думал, вы, подобно гончей, будете преследовать добычу до конца.
— Она так и делает, — проворчал отец. — Но факт в том, мистер Лейн, что мы в безвыходном положении. У Пэтти есть идеи — совсем как у вас! Нам нужен ваш совет.
— Вы его получите, — печально улыбнулся мистер Лейн, — хотя боюсь, сейчас он немногого стоит.
В этот момент вернулся Куоси, прикатив столик с сандвичами и напитками, которые мы атаковали. Мистер Лейн наблюдал за нами с явным нетерпением.
— Предположим, — заговорил он, когда мы наелись, — вы расскажете мне все с самого начала, не пропуская ни одной детали.
— Рассказывай ты, Пэтти, — вздохнул отец. — Похоже, история повторяется. Помните, как мы с Бруно приехали сюда впервые рассказать вам об убийстве Харли Лонгстрита?[167] Это было одиннадцать лет назад, мистер Лейн.
— Вы все время напоминаете мне о блистательном прошлом, черт бы вас побрал, — пробормотал старый джентльмен. — Говорите, Пейшнс. Я буду следить за вашими губами. Только ничего не пропускайте.
Я рассказала ему об убийстве сенатора Фосетта, описывая с хирургической тщательностью все инциденты, факты, впечатления о людях. Мистер Лейн сидел неподвижно, как Будда из слоновой кости, слушая меня глазами. Несколько раз он кивал, словно усмотрел в моих словах нечто крайне многозначительное.
Я закончила повествование отчетом о встрече с Кармайклом в придорожном ресторане. Актер улыбнулся и откинулся на теплую траву.
Отец и я сидели молча, пока он смотрел в небо — его чеканные черты были абсолютно бесстрастными. Я закрыла глаза и вздохнула, думая, каким будет его вердикт. Упустила ли я что-то в своем анализе? Попросит ли он изложить теорию, которая отпечаталась у меня в голове после долгих размышлений?
Когда я открыла глаза, мистер Лейн снова сидел.
— Аарон Доу невиновен, — произнес он своим мелодичным голосом.
— Ура! — вскричала я. — Ну, папа, что ты теперь думаешь о своей дочери?
— А я никогда и не говорил, что он виновен, — отозвался отец. — Меня беспокоит способ, которым ты пришла к этому выводу. — Он дважды моргнул на ярком солнце и устремил взгляд на мистера Лейна. — Как вы об этом догадались?
— Значит, вы пришли к такому же выводу, — пробормотал актер. — Вы напоминаете мне определение поэзии, данное Сэмюэлом Джонсоном[168]. Он говорил, что сущность поэзии — изобретательность, способная преподносить сюрпризы. Вы являете собой самую удивительную поэму, Пейшнс.
— Это речь профессионального ухажера, сэр, — строго заметила я.
— Будь я моложе, дорогая моя… А теперь расскажите, каким образом вы решили, что Аарон Доу невиновен.
Я устроилась на траве поудобнее и начала излагать свои аргументы.
— На правой руке сенатора Фосетта было два странных пореза: один из них — ножевая рана чуть выше запястья, а другой — явно сделанный не ножом, по мнению медэксперта, доктора Булла, — четырьмя дюймами выше. Доктор Булл утверждает, что оба пореза сделаны незадолго до обнаружения тела и приблизительно в одно и то же время. Так как это совпадало с тем фактом, что преступление также произошло недавно, я сочла себя вправе предположить, что царапины возникли в период убийства.
— Приятно выражено, — пробормотал старый джентльмен. — Да, у вас были все основания это предположить. Продолжайте.
— Каким же образом две царапины, нанесенные различным способом, могли появиться одновременно? Это весьма необычно. Я решила, что в этом пункте следует разобраться как можно скорее.
Мистер Лейн широко улыбнулся:
— Я бы не рискнул совершить убийство, Пейшнс, даже если бы вы находились на расстоянии десяти миль. Вы очень проницательны, дорогая. И каковы же были ваши выводы?
— Ну, ножевую рану легко объяснить. По положению тела на стуле за письменным столом не составляло труда реконструировать само преступление. Должно быть, убийца стоял напротив жертвы — перед столом или чуть в стороне. Он подобрал лежавший на столе нож для бумаг и ударил им жертву. Сенатор инстинктивно поднял правую руку, чтобы отразить удар, и нож скользнул по запястью, оставив порез. Только такую картину я могла воссоздать на основании фактов.
— Браво, дорогая моя! А как насчет другого пореза?
— Я к этому подхожу. Другой порез был сделан не ножом — во всяком случае, не тем ножом, который оставил порез на запястье сенатора, так как он был… ну, неровным, зазубренным, что ли… Но он появился одновременно с первым и четырьмя дюймами выше его. — Я набрала воздух в легкие. — Значит, он был нанесен режущим, но не таким острым, как нож, предметом, находившимся в четырех дюймах от ножа в руке убийцы.
— Великолепно!
— Иными словами, мы должны найти такой предмет. Что же могло находиться на руке убийцы в четырех дюймах от ножа в его кулаке?
— Ну и каков ваш ответ, Пейшнс? — спросил старый джентльмен.
— Женский браслет, — торжествующе воскликнула я, — с драгоценными камнями или филигранью, который поцарапал голую руку Фосетта — не забывайте, что он был в рубашке с короткими рукавами, — когда нож скользнул по его запястью!
Отец что-то пробормотал, а мистер Лейн улыбнулся:
— Проницательно, дорогая, но это не означает, что сенатора Фосетта непременно убила женщина. Ибо на мужской руке имеется предмет, оказывающийся в том же месте, что и браслет на женской, когда рука поднята…
Я тупо уставилась на него. Моя первая оплошность. Мысли лихорадочно вертелись у меня в голове.
— Вы имеете в виду мужскую запонку? Ну конечно! Я думала об этом, но инстинктивно чувствовала, что женский браслет подходит лучше.
Актер покачал головой:
— Никогда так не делайте, Пейшнс. Это рискованно. Строго следуйте логическим возможностям… Итак, мы достигли пункта, позволяющего утверждать, что виновный либо мужчина, либо женщина. — Он улыбнулся. — Возможно, это всего лишь случай недопонимания. Поуп говорил, что любой диссонанс — не до конца понятая гармония. Кто знает? Но продолжайте, Пейшнс, вы меня заинтриговали.
— Кто бы ни использовал этот нож и нанес две царапины — мужчина или женщина, — ясно одно: убийца нанес удар сенатору Фосетту левой рукой.
— Откуда вы это знаете?
— Благодаря элементарной логике. Ножевая рана была на правом запястье сенатора, а царапина от запонки четырьмя дюймами выше на той же руке — то есть левее ножевой раны. Если бы убийца держал нож в правой руке, царапина от запонки находилась бы правее ножевого пореза, что может показать простой тест. Иными словами, нож в правой руке означал бы царапину от запонки справа, а нож в левой — слева. Так как царапина находилась слева от пореза ножом, я пришла к выводу, что убийца нанес удар левой рукой — если только он не стоял на голове, что было бы нелепо.
— Вы должны гордиться вашей дочерью, инспектор, — мягко произнес старый джентльмен и улыбнулся мне. — Просто невероятно, что женщина способна на столь безупречную логику. Вы сокровище, Пейшнс. Продолжайте.
— Пока что вы согласны со мной, мистер Лейн?
— Я падаю ниц перед несокрушимостью ваших выводов, — усмехнулся он. — Пока что они безукоризненны. Но будьте осторожны, дорогая моя. Вы не упомянули очень важный момент.
— Нет, — возразила я. — Просто я еще не дошла до него. При поступлении в тюрьму Алгонкин около двенадцати лет назад Аарон Доу был правшой — об этом факте наряду с другими упоминал начальник тюрьмы Магнус. Вы это имели в виду?
— Да. Любопытно, какой вывод вы сделаете.
— Вот какой. Через два года с Доу произошел несчастный случай, парализовавший правую руку. Поэтому он уже десять лет как левша.
Отец выпрямился.
— Это меня и беспокоит, мистер Лейн! — возбужденно сказал он.
— Думаю, я знаю причину, — отозвался старый джентльмен. — Продолжайте, Пейшнс.
— Мне все ясно, — заявила я. — Хотя я признаю, что подтвердить мое мнение могут только здравый смысл и наблюдательность. Правши и левши предпочитают действовать теми же ногами, что и руками.
— Говори по-американски, — буркнул отец. — Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, папа, что правша старается активнее действовать правой ногой, а левша — левой. Ведь я сама правша и, как правило, охотнее использую правую ногу, что подмечала и у других. Я права, мистер Лейн?
— Вряд ли я являюсь авторитетом в этой области, Пейшнс. Но думаю, медицинское сообщество вас бы поддержало. Что дальше?
— Мое следующее предположение состоит в том, что если правша лишается возможности действовать правой рукой и вынужден учиться орудовать левой, как Аарон Доу в течение десяти лет, то у него и левая нога активизируется, несмотря на то что правая не повреждена. Вот в чем сомневается отец. Но это выглядит логичным, не так ли?
Лейн нахмурился:
— Боюсь, Пейшнс, логика не всегда приложима к физиологическим фактам.
У меня упало сердце — если этот пункт будет опровергнут, вся моя теория рухнет.
— Но…
Я снова преисполнилась надежды.
— В вашей истории фигурирует другой факт, который чрезвычайно показателен. А именно — что Аарон Доу одновременно с параличом правой руки лишился правого глаза.
— Ну и что это меняет? — озадаченно спросил отец.
— Очень многое, инспектор. Несколько лет назад я консультировался у специалиста по этому поводу. Помните дело Бринкера, в котором вопрос о левше и правше был так важен?
Отец кивнул.
— Так вот, специалист сказал мне, что привычка пользоваться правой или левой рукой объясняется окулярной теорией, согласно которой в детстве все движения зависят от зрения. Он добавил, что нервные импульсы, связанные со зрением, руками, ногами, речью, письмом, аккумулируются в одном и том же отделе мозга — я забыл точный термин. Зрение бинокулярно, но образы, видимые каждым глазом, достигают сознания по отдельности. Один из глаз действует как ружейный прицел, а правый это глаз или левый, определяет, правша или левша данный индивидуум. Если глаз-прицел лишается зрения, его функции передаются другому глазу.
— Я понимаю, куда вы клоните, — медленно произнесла я. — Согласно окулярной теории, правша «прицеливается» правым глазом, а если теряет его, прицельные качества переходят к левому, и это психологически действует таким образом, что человек становится левшой?
— Грубо говоря, да. Конечно, насколько я понимаю, тут участвуют и другие факторы. Но Доу последние десять лет был вынужден пользоваться исключительно левым глазом и левой рукой. В таком случае я уверен, что это вынудило его стать, так сказать, «левоногим».
— Выходит, я получила правильный ответ из неправильного факта… — сказала я. — Но если последние десять лет Аарон Доу был не только «леворуким», но и «левоногим», возникает весьма примечательное противоречие.
— Вы только что доказали, — подбодрил меня мистер Лейн, — что убийца пользовался левой рукой, но это вполне соответствует Доу. В чем же противоречие?
Я дрожащими пальцами зажгла сигарету.
— Рассмотрим это под другим углом. Помните, я упомянула, что в пепле камина остался отпечаток правой ноги? Благодаря другим фактам нам известно, что кто-то жег что-то в камине, а потом затоптал пламя, что и объясняет наличие отпечатка. Но ведь затаптывание — и я выдеру волосы у каждого, кто будет это отрицать! — действие чисто машинальное.
— В каком смысле?
— Если вы хотите на что-то наступить, то делаете это ногой, которую используете в большинстве случаев… О, я признаю, что иногда «правоногий» находится в такой позе, что ему удобнее наступить на что-либо левой ногой, но это не подходит к нашей ситуации. Я говорила, что мы обнаружили отпечаток левого ботинка на коврике перед камином. Это означает, что сжигающий что-то в очаге мог пользоваться любой ногой без всяких неудобств. В таком случае он, безусловно, затоптал бы пламя той ногой, которой привык действовать. Тем не менее какой ногой он это сделал? Правой! Значит, он «правоногий» и, следовательно, «праворукий»!
Отец пробормотал что-то неразборчивое.
— И к какому же противоречию это вас приводит? — со вздохом спросил старый джентльмен.
— Вот к какому. Тот, кто орудовал ножом, делал это левой рукой, а тот, кто затоптал огонь в камине, — правша. Иными словами, выглядит так, словно в этом участвовали двое: левша, совершивший убийство, и правша, который сжег лист бумаги и наступил на него.
— Ну и какое же здесь противоречие, дорогая моя? — мягко осведомился старый джентльмен. — Вы же сами сказали, что в этом участвовали двое.
Я уставилась на него:
— Вы действительно имеете это в виду?
— Что именно? — усмехнулся он.
— Вы, конечно, шутите! Тогда позвольте мне продолжать. Как отражается этот вывод на Аароне Доу? Ну, какой бы ни была его роль, он явно не был тем, кто сжег бумагу и затоптал ее, так как он сделал бы последнее левой ногой, а не правой. Когда же именно сожгли бумагу? Блокнот на столе был новым — не хватало только двух листов. Смертельные раны сенатора Фосетта забрызгали кровью стол, за которым он сидел, но прямоугольный чистый участок в правом углу книги для записей был оставлен краем блокнота, лежавшего сверху. При этом верхний лист блокнота был чистым — кровь на нем отсутствовала. Как это могло произойти? Если этот лист был верхним во время убийства сенатора, он, безусловно, покрылся бы кровью, так как книга под ним была окровавлена. Значит, этот чистый лист не был верхним, когда кровь хлынула из ран сенатора. Наверху находился другой лист, который испачкался кровью и который вырвали из блокнота.
— Согласен.
— Пропажу одного из двух исчезнувших листов мы уже объяснили — он находился в конверте, адресованном Фанни Кайзер, и, очевидно, был использован самим Фосеттом перед убийством. Следовательно, лист, сожженный в камине, и был окровавленным листом, вырванным из блокнота. Но кровь могла попасть на него только после убийства. Таким образом, его сожгли и растоптали также после убийства. Кто же его сжег? Убийца? Но в таком случае, так как я доказала, что Доу не мог сжечь и растоптать бумагу, он также не может быть убийцей!
— Стойте, стойте! — воскликнул старый джентльмен. — Не так быстро, Пейшнс. Вы предполагаете, что убийца и человек, который растоптал бумагу, одно и то же лицо. Но можете ли вы это доказать? Такой способ существует.
— О боже! — простонал отец, тупо уставясь на свои ноги.
— Доказать? Конечно, могу! Предположим, убийца и тот, кто сжег бумагу, два разных человека. По словам доктора Булла, убийство произошло в двадцать минут одиннадцатого. Кармайкл дежурил снаружи дома от без четверти десять до половины одиннадцатого и видел только одного человека, входящего в дом и выходящего оттуда в течение этого промежутка. Более того, полиция обыскала дом и не нашла никого спрятавшегося там. Никто не покидал дом с того момента, как Кармайкл обнаружил тело, и до прибытия полиции. Никто не мог воспользоваться другим выходом, кроме того, за которым наблюдал Кармайкл, так как все остальные двери и окна были заперты изнутри…
Отец снова простонал.
— Это означает, мистер Лейн, что только один человек находился в комнате смерти, совершил убийство и сжег лист бумаги, растоптав его. Но Аарон Доу, как я доказала, был не в состоянии сделать последнее, — значит, он не может быть убийцей.
Я сделала паузу, чтобы перевести дух и услышать похвалу.
Мистер Лейн выглядел опечаленным.
— Теперь я понимаю, инспектор, каким бесполезным членом общества я стал. Вы произвели на свет истинного Холмса, лишив меня той малой функции, которую я выполнял в этом мире. Это был блестящий анализ, дорогая моя. Вы абсолютно правы — в том, что успели сделать.
— Господи! — воскликнул отец, вскочив на ноги. — Вы хотите сказать, что есть еще кое-что?
— Разумеется, инспектор, и притом крайне важное.
— Вы имеете в виду, — осведомилась я, — что я не сделала естественного вывода? Конечно, если Доу невиновен, значит, кто-то его оклеветал…
— Да?
— И этот человек — правша. Он воспользовался для убийства левой рукой, как сделал бы Доу, но потом машинально растоптал пепел от бумаги правой ногой, будучи правшой.
— Хм! Я имел в виду не совсем это. Вы упустили или не учли другие элементы, дорогая, которые позволяют сделать куда более далеко идущие выводы.
Отец беспомощно взмахнул руками.
— Да? — тупо спросила я.
Мистер Лейн на миг встретился со мной взглядом и улыбнулся:
— А может быть, вы их сделали?
Я теребила травинку, не зная, что сказать.
— Слушайте! — проворчал отец. — Я тоже не так уж глуп. Объясни-ка мне, Пэтти, как, черт возьми, ты можешь быть уверена, что тип, оставивший отпечаток левой ноги на коврике, был тем же, кто затоптал огонь? Признаю, что такое весьма вероятно, но, если ты не в состоянии доказать это, куда годится твоя хваленая теория?
— Объясните ему, Пейшнс, — мягко произнес мистер Лейн.
Я вздохнула:
— Бедный папа! Должно быть, у тебя в голове все смешалось. Разве я только что не доказала, что в этом участвовал всего один человек? Разве я не спросила Кармайкла, наступал ли он на коврик у камина, и он не ответил «нет»? И разве мы не узнали от мистера Хьюма, что отпечатки ног не мог оставить сенатор Фосетт? Тогда кто еще мог оставить след на коврике, кроме убийцы-сжигателя-растаптывателя?
— Ладно. Что нам делать теперь?
Мистер Лейн поднял брови.
— По-моему, это само собой разумеется, мой дорогой инспектор.
— Что именно?
— Наш образ действий. Вы должны немедленно вернуться в Лидс и повидать Доу.
Я нахмурилась — для меня это было чересчур. Что касается отца, то он пребывал в полном недоумении.
— Повидать Доу? Зачем? Меня трясет от одного вида этого жалкого придурка.
— Но это очень важно, инспектор. — Мистер Лейн поднялся с пригорка и накинул на плечи халат. — Вы должны повидать Доу до начала процесса… — Он задумался, потом его глаза сверкнули. — Пожалуй, инспектор, я сделаю это сам, если, конечно, ваш друг Джон Хьюм не выставит меня из Лидса.
— Отлично! — воскликнула я.
Отец тоже приободрился:
— Хорошая идея. При всем моем уважении к Пэтти, я буду чувствовать лучше, если этим займетесь вы.
— Но почему вы хотите повидать Доу? — спросила я.
— Моя дорогая Пейшнс, мы построили превосходную теорию на основании определенных фактов. А теперь… — Мистер Лейн обнял голой рукой отца за плечи и взял меня за руку. — Теперь мы прекратим заниматься теориями и произведем некоторые эксперименты. Но даже тогда, — добавил он, нахмурившись, — мы не выберемся из леса.
— О чем вы, сэр?
— Мы так же далеки от разгадки тайны, кто в действительности убил сенатора Фосетта, — ответил старый джентльмен, — как были и неделю назад!
В «Гамлете» мы встретили Калибана, он же невероятный Куоси, были обслужены проворными руками Фальстафа[170], мажордома Лейна, и, словно для полноты иллюзии, были вывезены с обширной территории поместья рыжеволосым и усмехающимся восточным гхарри-валла[171], которого старый джентльмен упорно именовал Дромио[172]. Последний гордо вел сверкающий лимузин мистера Лейна с искусностью филадельфийского адвоката и легкостью
Путешествие было особенно приятным благодаря непринужденной беседе Друри Лейна с отцом. Большей частью я молча сидела между ними, слушая их разговоры о прежних временах и воспоминания старого джентльмена о театре. Я начинала понимать секрет его обаяния. Мистер Лейн всегда умудрялся сочетать серьезность с мягким юмором, а все, что он говорил, не вызывало сомнений и возбуждало жгучий интерес. Его жизнь была необычайно насыщенной, и он близко знал всех, кого стоило знать в золотой век драмы…
Приятный спутник во время поездки, как где-то указывал мудрый Сир[174], не менее важен, чем хороший экипаж, а мы располагали и тем и другим, причем наивысшего качества. Как же быстро это закончилось! Как только мы спустились в долину, где с одной стороны поблескивала река, а невдалеке виднелись тюрьма и Лидс, я с дрожью осознала, что это путешествие может быть одним из тех, в конце которого ожидает смерть. Маленькое заостренное лицо Аарона Доу начало маячить передо мной в дымке холмов, и впервые после отбытия из «Гамлета» я предалась мрачным мыслям, ибо во время многочасовой поездки дело Доу и даже его имя ни разу не упоминались. Теперь я спрашивала себя, не безнадежна ли наша миссия и сумеем ли мы спасти этого бедолагу от смерти на электрическом стуле.
Когда мы ехали по главному шоссе в Лидс, разговоры прекратились, и мы долгое время сидели молча, думая, как я предполагала, о тщетности нашей задачи.
— Пожалуй, Пэтти, — сказал отец, — нам лучше остановиться в отеле. Мы не можем бесконечно навязываться Клеям.
— Как хочешь, папа, — устало ответила я.
— Ба! — воскликнул старый джентльмен. — Вы не сделаете ничего подобного. Поскольку я присоединился к вам, то, полагаю, имею право голоса в планировании операции. Я предлагаю, инспектор, чтобы вы и Пейшнс навязывали свое присутствие Илайхью Клею как можно дольше.
— Но почему? — запротестовал отец.
— По разным причинам, ни одна из которых не важна сама по себе, но все
— Мы можем сказать, — вздохнула я, — что вернулись возобновить расследование дела доктора Фосетта.
— Да, — задумчиво отозвался отец. — Я действительно еще не покончил с этим проклятым мошенником… Но как насчет вас, мистер Лейн? Вы ведь не можете…
— Нет, — улыбнулся старый джентльмен. — Я не стану беспокоить Клеев. Но у меня есть идея… Где живет отец Мьюр?
— В маленьком доме возле тюремных стен, — сказала я. — Не так ли, папа?
— Угу. Идея неплохая. Кажется, вы упомянули, что знали его?
— И очень хорошо. Он славный человек. Я нанесу ему визит и избавлю себя от необходимости оплачивать счет в отеле. Вы поедете со мной, а потом Дромио отвезет вас к Клеям.
Отец указал направление шоферу, машина обогнула город и начала длинный подъем на холм с безобразным серым сооружением наверху. Проехав мимо дома Клеев, мы остановились менее чем в сотне ярдов от главного входа в тюрьму у каркасного домика, увитого плющом, с ранними розами в саду и большими креслами-качалками на террасе.
Дромио надавил на клаксон, и парадная дверь открылась, как только мистер Лейн зашагал по дорожке. В дверях появился отец Мьюр в кое-как надетой сутане — его мягкое стариковское лицо сморщилось, когда он пытался разглядеть посетителя сквозь толстые стекла очков.
Когда священник узнал гостя, на его лице отразились удивление и радость.
— Друри Лейн! — воскликнул он, горячо пожимая руку визитеру. — Глазам своим не верю! Что вы здесь делаете? Господи, как же я рад вас видеть! Входите, входите.
Мы не слышали негромкий ответ мистера Лейна. Затем добрый падре заметил нас в машине и, подобрав полы сутаны, поспешил по дорожке.
— Не ждал такой чести! — Лицо старика сияло. — Почему бы вам не войти? Я уговорил мистера Лейна погостить у меня — он сказал, что прибыл в Лидс с визитом, — но вы, по крайней мере, могли бы выпить чашку чаю…
Я собиралась согласиться, когда увидела, как старый актер, стоя на крыльце, резко покачал головой.
— Очень жаль, — быстро сказала я, прежде чем отец успел открыть рот, — но мы опаздываем к Клеям. Спасибо, отец Мьюр, мы зайдем как-нибудь в другой раз.
Дромио отнес два тяжелых чемодана на крыльцо, переглянулся с хозяином и вернулся в автомобиль, чтобы отвезти нас с холма. Мы видели, как высокая фигура мистера Лейна исчезла в доме, в то время как отец Мьюр все еще стоял там, где мы расстались, с сожалением глядя нам вслед.
Нам не составило труда вновь водвориться в качестве гостей в доме Клеев — когда мы прибыли, там была только пожилая экономка Марта, у которой наш приезд не вызвал вопросов. Поэтому мы заняли прежние спальни, а когда через час Джереми и его отец вернулись из каменоломен на ленч, спокойно ожидали на крыльце — боюсь, что это спокойствие было внешним и не соответствовало нашим подлинным чувствам. Но Илайхью Клей тепло нас приветствовал, а Джереми уставился на меня, словно я была видением, которое однажды посетило его с весьма удовлетворительным результатом и которое он никак не ожидал увидеть вновь. Первое, что он сделал, восстановив самообладание, — это отвел меня в беседку позади дома и попытался поцеловать, даже не смахнув каменную пыль с лица. Когда я выскользнула из его объятий и почувствовала, как его губы скользнули по моему уху, то осознала, что, выражаясь фигурально, вернулась домой и в
Во второй половине дня нас поднял с крыльца гудок автомобиля, и мы увидели свернувший на подъездную аллею длинный лимузин Лейна. Дромио усмехался за рулем, а старый джентльмен махал рукой из салона.
— Мне очень любопытна, инспектор, история с беднягой в окружной тюрьме Лидса, — сказал мистер Лейн, будучи представлен обоим Клеям, словно лишь мельком слышал об Аароне Доу и задавал праздный вопрос.
— Полагаю, вам рассказал об этом старый капеллан, — не моргнув глазом отозвался отец. — Печальная история… Кажется, вы собирались съездить в город?
Меня интересовало, почему мистер Лейн с такой осторожностью упоминает о своем остром интересе к делу. Я надеялась, что он не подозревает… При этой мысли я бросила взгляд на Клеев. Илайхью Клей улыбался гостю, а Джереми с благоговением уставился на его атлетическую фигуру. Конечно, Друри Лейн был знаменитостью и, судя по его непринужденным манерам, привык к восторгам публики.
— Да, — сказал он. — Отец Мьюр думает, что я мог бы помочь ему. Мне бы хотелось повидать беднягу. Не могли бы вы устроить это для меня, инспектор? Насколько я понимаю, вы
— Я могу познакомить вас с ним. Пэтти, тебе лучше поехать с нами. Надеюсь, вы извините нас, Клей?
Спустя две минуты мы уже сидели рядом с мистером Лейном в лимузине, направляясь в город.
— Почему вы не хотите, чтобы они знали, для чего вы здесь? — осведомился отец.
— Не по какой-либо особой причине, — рассеянно ответил мистер Лейн. — Просто, мне кажется, что чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше. Мы же не хотим вспугнуть убийцу… Так это и есть Илайхью Клей? Выглядит честным бизнесменом, который отшатывается от малейшего намека на теневую деятельность, но, тем не менее, ведет дела беспощадно.
— Думаю, вы стараетесь нас отвлечь, — строго заметила я. — Вы что-то прячете в рукаве, мистер Лейн.
Он рассмеялся:
— Вы переоцениваете мое коварство, дорогая. Я говорю то, что думаю. Помните, что все это ново для меня, и я должен нащупать путь, прежде чем действовать открыто.
Мы нашли Джона Хьюма в его офисе.
— Так вы Друри Лейн, — сказал он, когда мы представили их друг другу. — Я польщен, сэр. Вы были одним из идолов моего детства. Что привело вас сюда?
— Стариковское любопытство, — улыбнулся мистер Лейн. — Теперь, когда меня положили на пыльную театральную полку для устаревшего реквизита, я постоянно вмешиваюсь в чужие дела и, несомненно, выгляжу назойливым… Мне бы очень хотелось увидеть Аарона Доу.
— Ого! — воскликнул Хьюм, быстро взглянув на отца и на меня. — Вижу, инспектор и мисс Тамм вызвали подкрепление. Ну почему бы и нет? Как я уже неоднократно объяснял, мистер Лейн, я прокурор, а не палач. Сейчас я считаю Доу виновным в убийстве. Но если вы сумеете доказать обратное, я с радостью помогу защите опровергнуть обвинение.
— Несомненно, это делает вам честь, — сухо промолвил мистер Лейн. — Когда мы сможем увидеть Доу?
— Сразу же. Я распоряжусь, чтобы его доставили сюда.
— Нет-нет! — быстро возразил старый джентльмен. — Мы не станем вас затруднять. Если это возможно, мы бы хотели повидаться с ним в тюрьме.
— Как вам угодно. — Пожав плечами, окружной прокурор написал распоряжение.
Вооруженные этим документом, мы отправились в окружную тюрьму, находившуюся неподалеку, и вскоре следовали за надзирателем по тускло освещенному коридору с зарешеченными камерами к месту заключения Аарона Доу.
Однажды в Вене знаменитый молодой хирург пригласил меня осмотреть новую больницу. Когда мы вышли из пустого операционного зала, изможденный человек, сидящий на скамье, встал и посмотрел на хирурга, очевидно решив, что он вышел из комнаты, где оперировали кого-то из его близких. Никогда не забуду выражения лица этого бедняги — мучительный страх, смешанный с робкой надеждой…
Лицо Аарона Доу, когда он услышал, как ключ поворачивается в замке его камеры, и увидел через решетку нашу маленькую группу, приняло такое же выражение. Куда только девалась «уверенность», которую, по словам окружного прокурора, якобы проявил Доу после встречи с доктором Фосеттом! Перед нами был отнюдь не обвиняемый, уверенный в своем оправдании. На лице старика мелькнула лишь тень надежды загнанного зверя, почуявшего путь к спасению. Мелкие заостренные черты были стертыми, как на рисунке углем, по которому кто-то небрежно провел рукой. Окруженные красными ободками глаза напоминали блуждающие огоньки. Он был небрит, одежда грязная.
У меня сжалось сердце, и я посмотрела на Друри Лейна. Его лицо было серьезным.
Надзиратель лениво отпер дверь, распахнул ее настежь, подал нам знак войти и закрыл дверь за нами, снова повернув ключ в замке.
— Здравствуйте, — проскрипел Аарон Доу, сидя на краю своей жалкой койки.
— Привет, Доу, — отозвался отец с деланой бодростью. — Мы привели к вам кое-кого. Это мистер Друри Лейн. Он хочет поговорить с вами.
— О! — Доу больше ничего не сказал, но уставился на мистера Лейна, как пес, ожидающий приказа.
— Здравствуйте, Доу. — Старый джентльмен внезапно обернулся и посмотрел в коридор. Надзиратель, скрестив руки на груди, стоял у стены напротив камеры и явно подремывал. — Не возражаете ответить на несколько вопросов?
— Конечно нет, мистер Лейн, — откликнулся Доу.
Я прислонилась к каменной стене, чувствуя легкую тошноту. Отец сунул руки в карманы, что-то бурча себе под нос. Мистер Лейн начал задавать заключенному бессмысленные вопросы, ответы на которые мы уже знали или не рассчитывали получить их от Доу. Я выпрямилась, спрашивая себя, зачем он это делает. Что у старика на уме? Какова цель этого ужасного визита?
Они разговаривали вполголоса. Отец с недоуменным видом ходил взад-вперед.
И тогда это произошло. Посреди монолога заключенного старый джентльмен выхватил из кармана карандаш и, к нашему изумлению, швырнул его в Доу, словно намереваясь пригвоздить его к койке.
Я вскрикнула, а отец выругался и посмотрел на мистера Лейна так, будто актер неожиданно помешался. Но мистер Лейн не сводил глаз с заключенного, который машинально прикрылся левой рукой. Правая беспомощно свисала из рукава.
— В чем дело? — пискнул Доу, отпрянув к стене.
— Не обращайте на меня внимания, — пробормотал мистер Лейн. — На меня иногда находит, но я абсолютно безобиден. Вы не окажете мне услугу, Доу?
Отец расслабился и усмехался, прислонившись к стене.
— Услугу? — переспросил заключенный.
— Да. — Старый джентльмен нагнулся, подобрал карандаш с каменного пола и протянул его Доу ластиком вперед. — Пожалуйста, ударьте меня карандашом.
При слове «ударьте» в глазах заключенного мелькнуло понимание. Он схватил карандаш левой рукой и неуклюже ткнул им в мистера Лейна.
— Ха! — удовлетворенно воскликнул актер, шагнув назад. — Отличный удар. Инспектор, у вас не найдется листка бумаги?
Доу вернул карандаш, а отец проворчал:
— Бумаги? За каким чертом?
— Можете приписать это моей очередной причуде, — усмехнулся мистер Лейн. — Ну-ну, инспектор, вы становитесь тугодумом!
Отец протянул записную книжку, из которой старый джентльмен вырвал чистый листок.
— Теперь вы убедились, Доу, — спросил он, что-то ища в кармане, — что мы не хотим повредить вам?
— Да, сэр. Я сделаю все, что вы скажете.
— Великолепный союзник! — Лейн достал коробок спичек, чиркнул одной и хладнокровно поднес пламя к клочку бумаги. Он вспыхнул, и Лейн рассеянно бросил его на пол, шагнув назад.
— Что вы делаете? — закричал заключенный. — Хотите подпалить эту чертову каморку? — Спрыгнув с койки, он начал яростно топтать горящий листок левой ногой, пока тот не превратился в едва заметную кучку пепла.
— Думаю, Пейшнс, — с улыбкой сказал мистер Лейн, — это убедило бы любое жюри. Как насчет вас, инспектор?
Отец нахмурился:
— Никогда бы не поверил этому, если бы не увидел собственными глазами. Век живи — век учись.
Я хихикнула.
— Похоже, папа, тебя окончательно перевербовали! Аарон Доу, вы на редкость везучий человек.
— Но я не… — озадаченно начал заключенный.
Мистер Лейн похлопал его по плечу:
— Выше нос, Доу. Думаю, мы вас вытащим.
Отец позвал надзирателя, который пересек коридор, отпер дверь и выпустил нас. Доу подбежал к решеткам и вцепился в них, глядя нам вслед.
Но с того момента, как мы шагнули в холодный коридор, мною овладело дурное предчувствие. На грубом лице надзирателя, звякающего ключами позади нас, появилось странное выражение. Оно показалось мне злобным, хотя я уверяла себя, что мне это почудилось. Действительно ли он дремал, стоя лицом к камере? В конце концов, даже если он наблюдал за нами, какой вред это могло причинить? Я посмотрела на мистера Лейна, но тот шагал вперед с задумчивым видом, и я решила, что он не обратил внимания на надзирателя.
Мы вернулись в окружную прокуратуру, но на сей раз нам пришлось ждать полчаса в приемной. В течение этого времени мистер Лейн сидел с закрытыми глазами и, казалось, спал — отцу пришлось коснуться его плеча, когда секретарь Хьюма наконец сказал нам, что мы можем войти. Актер вскочил и пробормотал извинения, но я была уверена, что он о чем-то размышлял.
— Итак, мистер Лейн, — с любопытством заговорил Хьюм, когда мы уселись в его кабинете, — вы видели Доу. Что вы думаете теперь?
— Прежде чем я вошел в вашу великолепную окружную тюрьму, — мягко произнес старый джентльмен, — я только верил, что Аарон Доу невиновен в убийстве сенатора Фосетта. Теперь я это знаю.
Хьюм поднял брови.
— Вы, друзья, удивляете меня. Сначала мисс Тамм, потом инспектор, а теперь вы, мистер Лейн. Внушительный ряд оппонентов. Может, вы расскажете, что заставляет вас считать Доу невиновным?
— Пейшнс, дорогая моя, — обратился ко мне мистер Лейн, — разве вы еще не давали мистеру Хьюму урок логики?
— Он все равно не стал бы меня слушать, — пожаловалась я.
— Мистер Хьюм, пожалуйста, забудьте на несколько минут все, что вы знаете об этом деле, и мисс Тамм объяснит вам, почему мы трое считаем Аарона Доу невиновным.
Я в третий раз за несколько дней изложила свою теорию — теперь для мистера Хьюма, хотя в глубине души не сомневалась, что такого упрямого и амбициозного человека не убедишь с помощью одной только логики. Когда я перечисляла выводы, сделанные на основании фактов (я включила показания Кармайкла, не упоминая его имени), Хьюм вежливо слушал, иногда кивая, а в его глазах даже мелькало восхищение. Но как только я закончила, он покачал головой.
— Моя дорогая мисс Тамм, это блестящая работа для женщины — и для мужчины, если на то пошло, — но меня она не убедила. Во-первых, никакое жюри не поверит подобному анализу, даже если сможет понять. А во-вторых, в нем имеются серьезные погрешности…
— Погрешности? — полюбопытствовал мистер Лейн. — «Нет розы без шипов; чистейший ключ мутят песчинки… мы все грешны»[178], как говорит Шекспир в одном из своих сонетов. Тем не менее, мистер Хьюм, я бы хотел услышать об этих погрешностях — простительны они или нет.
— Ну, взять хотя бы эту невероятную историю с «правоногостью» и «левоногостью». Утверждение, будто человек, потеряв правый глаз и правую руку, становится «левоногим», звучит дико. Я сомневаюсь в его справедливости с чисто медицинской точки зрения. А если этот пункт рухнет, мистер Лейн, то вместе с ним рухнет и вся теория мисс Тамм.
— Видишь? — проворчал отец, махнув рукой.
— Рухнет? — переспросил старый джентльмен. — Мой дорогой сэр, это один из пунктов в деле, который я охарактеризовал бы как нерушимый!
Хьюм усмехнулся:
— Бросьте, мистер Лейн. Даже если это верно в целом…
— Вы забываете, — прервал актер, — что мы только что посетили Доу.
— Ну и что?
— Мы изложили вам обобщение, заявив, что человек с физическими дефектами Аарона Доу должен превратиться из «правоногого» в «левоногого». Но, как вы сказали, изложение принципа не доказывает конкретный случай. — Мистер Лейн сделал паузу и улыбнулся. — Поэтому мы доказали конкретный случай. Моей главной целью приезда в Лидс было продемонстрировать, что Аарон Доу, действуя машинально, использовал бы скорее левую ногу, чем правую.
— И он это сделал?
— Да, сделал. Я бросил в него карандаш, и Доу прикрыл лицо левой рукой. Я велел ему попытаться ударить меня карандашом, и он произвел попытку левой рукой. Таким образом, я убедился, что этот человек действительно левша и его правая рука парализована. Потом я поджег листок бумаги, и он в панике наступил на него левой ногой. Мне это кажется доказательством, мистер Хьюм.
Окружной прокурор молчал, сдвинув брови. Я видела, что внутренне он борется с проблемой.
— Вы должны дать мне время, — пробормотал Хьюм. — Я не могу заставить себя поверить в такое… — Он раздраженно хлопнул ладонью по столу. — Для меня это не доказательство! Оно слишком косвенное и изощренное, чтобы считать Доу невиновным.
Взгляд старого джентльмена стал ледяным.
— Я полагал, мистер Хьюм, что наша юридическая система считает человека невиновным, пока его вина не доказана, а не наоборот.
— А я полагала, мистер Хьюм, — воскликнула я, будучи не в силах сдерживаться, — что вы порядочный человек!
— Пэтти, — мягко упрекнул меня отец.
Хьюм покраснел.
— Ну, я над этим подумаю. А сейчас прошу извинить — у меня много работы…
Мы молча вышли и спустились на улицу.
— Я встречал упрямых ослов, — сердито сказал отец, когда мы сели в автомобиль и Дромио отъехал от тротуара, — но этот парень перещеголял всех!
Мистер Лейн задумчиво разглядывал багровый затылок Дромио.
— Пейшнс, дорогая, — печально промолвил он, — я думаю, что мы потерпели неудачу и вся ваша работа была напрасной.
— Что вы имеете в виду? — с беспокойством спросила я.
— Боюсь, амбиции мистера Хьюма перевешивают чувство справедливости. Когда мы разговаривали с ним, мне пришла в голову одна мысль. Мы допустили серьезную ошибку, и он легко может обыграть нас, если окажется нещепетильным.
— Ошибку? — воскликнула я. — Быть не может, мистер Лейн! Как мы могли допустить ошибку?!
— Не мы, дитя мое, а я. — Помолчав, он спросил: — Кто адвокат Доу, если у бедняги таковой имеется?
— Местный житель по имени Марк Каррьер, — ответил отец. — Клей говорил мне о нем сегодня. Не знаю, почему он взялся за это дело, если не считает Доу виновным или не думает, что Доу припрятал где-то пятьдесят тысяч.
— А где его офис?
— В Скохари-Билдинг — рядом со зданием суда.
Мистер Лейн постучал по стеклу:
— Разворачивайся, Дромио, и вези нас назад в город — к дому рядом с судом.
Марк Каррьер был очень толстым, совершенно лысым и весьма проницательным джентльменом средних лет. Он не пытался выглядеть, занятым и, когда мы вошли, сидел, как вылитый мистер Татт[179], на вращающемся стуле, закинув ноги на стол, куря сигару, почти такую же толстую, как он сам, и восторженно глядя на висящую на стене пыльную гравюру, изображающую сэра Уильяма Блэкстоуна[180].
— Вас-то я и хотел видеть, — лениво произнес Каррьер, когда мы представились. — Простите, что не встаю, — я слегка ожирел. В моем лице перед вами величие закона на отдыхе… Хьюм сообщил мне, мисс Тамм, что у вас имеются какие-то сведения по делу Доу.
— Когда он вам это сообщил? — резко осведомился мистер Лейн.
— Звонил мне минуту назад. Со стороны прокурора это весьма дружеский жест, а? — Каррьер окинул нас взглядом маленьких глазок. — Почему бы не посвятить меня в это? Видит бог, мне не помешает любая помощь в этом чертовом деле.
— Почему вы взялись за него, Каррьер? — спросил отец.
Адвокат улыбнулся, как это мог бы сделать толстый филин:
— Что за странный вопрос, инспектор?
— Для вас это всего лишь упражнение или вы действительно верите в невиновность Доу?
— Он виновен как сам дьявол.
Мы посмотрели друг на друга.
— Говори, Пэтти, — мрачно сказал отец.
Я устало повторила свой анализ фактов, как мне казалось, в сотый раз. Марк Каррьер слушал не мигая, не кивая, не улыбаясь и внешне без всякого интереса. Но когда я закончила, он покачал головой, как Джон Хьюм.
— Неплохо, мисс Тамм. Но вам никогда не убедить такой историей жюри, состоящее из деревенщин.
— Убеждать жюри придется вам! — огрызнулся отец.
— Мистер Каррьер, — мягко заговорил старый джентльмен, — забудьте на время о жюри. Что вы сами об этом думаете?
— Разве это имеет значение, мистер Лейн? — Адвокат попыхивал сигарой, пуская облака дыма. — Конечно, я сделаю все, что от меня зависит. Но вам приходило в голову, что этот маленький фокус-покус сегодня в камере Доу может стоить бедняге жизни?
— Сильное выражение, мистер Каррьер, — заметила я. — Пожалуйста, объяснитесь.
— Вы сыграли на руку окружному прокурору, — сказал Каррьер. — Разве можно проводить эксперимент с обвиняемым без свидетелей?
— Но мы свидетели! — воскликнула я.
Отец покачал головой, а Каррьер улыбнулся:
— Хьюм легко докажет, что все вы предубеждены. Одному Богу известно, скольким жителям города вы говорили, что считаете Доу невиновным.
— Ближе к делу, — проворчал отец.
— Хорошо. Вы сознаете, во что влипли? Хьюм скажет, что вы отрепетировали с заключенным шоу для зала суда!
Надзиратель! Теперь я убедилась, что мое предчувствие было оправданным. Я старалась не смотреть на мистера Лейна, который застыл на своем стуле с удрученным видом.
— Этого я и боялся, — пробормотал он наконец. — Я предвидел подобное в кабинете Хьюма. Это моя ошибка, и мне нет оправданий. — Его глаза затуманились. — Хорошо, мистер Каррьер. Так как моя глупость привела к этой катастрофе, я постараюсь исправить положение единственным доступным мне способом. Каков ваш предварительный гонорар?
Каррьер заморгал и медленно произнес:
— Я делаю это из жалости к бедняге…
— Назовите сумму, мистер Каррьер. Возможно, это сподвигнет вас на более героическое сочувствие. — Старый джентльмен достал из кармана чековую книжку и приготовил ручку.
Минуту было слышно только тяжелое дыхание отца. Затем Каррьер соединил кончики пальцев и назвал сумму, от которой я пошатнулась, а у отца отвисла челюсть.
Но мистер Лейн выписал чек и положил его перед адвокатом.
— Не экономьте на расходах. Я оплачу счета.
Каррьер улыбнулся, и его ноздри затрепетали, когда он искоса взглянул на чек.
— За такой гонорар, мистер Лейн, я бы согласился защищать дюссельдорфского маньяка[181]. — Он аккуратно спрятал чек в плотный бумажник. — Прежде всего нам нужно заручиться помощью экспертов.
— Да. Мне кажется…
Разговор продолжался, но я четко слышала только похоронный звон, который, если не произойдет чуда, зазвучит над обреченной головой Аарона Доу.
В последующие недели я все сильнее погружалась в уныние. Впереди не маячило ничего обнадеживающего. Аарон Доу был обречен, и эта фраза стала рефреном всех моих мыслей. Я слонялась по дому Клеев как привидение, искренне желая умереть и боясь, что Джереми находит мое общество скучным. Происходящее вокруг меня мало интересовало — отец постоянно проводил время с мистером Лейном, и оба то и дело совещались с Марком Каррьером.
Когда установили дату суда над Аароном Доу, я заметила, что старый джентльмен препоясывает чресла для эпической битвы. В тех редких случаях, когда я его видела, он был мрачен и молчалив, казалось полностью передав свои неистощимые ресурсы в распоряжение Каррьера. Мистер Лейн носился по Лидсу, проводя совещания с группой медиков, которым предстояло ассистировать в проведении экспериментов над обвиняемым в зале суда, старался с весьма незначительным успехом проникнуть сквозь вуаль молчания, обволакивающую окружную прокуратуру, и, наконец, телеграфировал собственному врачу, доктору Мартини, прося приехать на процесс.
Все это давало ему и отцу возможность чем-то заниматься, но для меня, пребывающей в праздности, было суровым испытанием. Несколько раз я пыталась повидать Аарона Доу в его камере, но правила ужесточились, и меня не пропускали дальше приемной окружной тюрьмы. Конечно, я могла посещать Доу в компании Каррьера, который имел постоянный доступ к своему клиенту, но меня удерживала необъяснимая неприязнь к лидсскому адвокату, и мысль о встрече с заключенным в обществе Каррьера внушала мне отвращение.
Так тянулись дни, пока не начался процесс, сопровождаемый карнавальными фанфарами газет, толпами на улицах, переполненными отелями и возбужденным общественным мнением. С самого начала суд принял драматическую окраску, то и дело перемежаясь яростными стычками между защитником и обвинителем, скорее вредившими, чем помогавшими обвиняемому. Очевидно, под влиянием угрызений совести или нерешительности молодой Хьюм выбрал легкий путь и позволил одному из своих ассистентов по фамилии Суит исполнять обязанности обвинителя. Как только Суит и Каррьер заняли места перед судейским креслом, они вцепились друг другу в горло, словно волки. Судя по их поведению в зале суда, они были смертельными врагами и сердито шипели друг на друга, время от времени получая резкие замечания судьи.
Я тоже с самого начала видела, всю безнадежность ситуации. Во время жуткой процедуры отбора присяжных, растянувшейся из-за постоянных возражений Каррьера на целых три дня, я избегала смотреть на жалкого маленького человечка, съежившегося на стуле за столом защиты, злобно посматривающего на Суита и его помощников, что-то бормочущего себе под нос и каждые несколько минут оборачивающегося, словно в поисках дружелюбного лица. Я и сидящий рядом со мной актер знали, кого ищет Аарон Доу, и эти немые призывы о помощи вызывали у меня дрожь и углубляли морщины на лице мистера Лейна.
Мы сидели тесной группой позади ряда для прессы. Илайхью и Джереми Клей были с нами, а по другую сторону прохода расположился доктор Айра Фосетт, теребя бородку и громко вздыхая в попытках вызвать сочувствие публики. В задних рядах я заметила мужеподобную фигуру Фанни Кайзер, сидящую неподвижно, как будто стараясь не привлекать к себе внимания. Отец Мьюр и начальник тюрьмы Магнус тоже находились сзади, а неподалеку слева я заметила удобно устроившегося Кармайкла.
Когда последний присяжный был отобран с согласия обвинения и защиты и принял присягу, мы с нетерпением стали ждать дальнейшего развития событий. Ожидание было недолгим. Мы сразу поняли, куда дует ветер, когда ассистент окружного прокурора Суит начал плести вокруг своей жертвы паутину косвенных улик. После вызова свидетелями Кеньона, доктора Булла и других, давших рутинные показания по установлению внешних фактов преступления, был вызван Кармайкл, который занял свидетельское место с таким серьезным и почтительным видом, что на какой-то миг обманул Суита, решившего, что перед ним простак. Но Кармайкл быстро разубедил его в этом, оказавшись весьма хитрым свидетелем. Обернувшись, я заметила сердитое выражение лица доктора Фосетта.
«Секретарь» играл свою роль в совершенстве. Он постоянно заставлял Суита формулировать вопросы более четко, доводя его до исступления. Во время показаний Кармайкла были представлены как вещественные доказательства фрагмент деревянного сундучка и написанное карандашом письмо с подписью «Аарон Доу».
Следующим свидетелем был начальник тюрьмы Магнус, которого заставили повторить показания, касающиеся визита сенатора Фосетта в тюрьму Алгонкин, и, хотя значительную их часть вычеркнули из протокола по требованию Марка Каррьера, смысл вычеркнутого и оставшегося явно произвел впечатление на жюри, состоящее в основном из преуспевающих фермеров и местных бизнесменов.
Кошмарная процедура тянулась несколько дней. Когда Суит закончил обвинение, было очевидно, что он выполнил свою задачу доказать вину подсудимого. Я чувствовала это по глубокомысленным кивкам репортеров, по нервным и напряженным лицам присяжных.
Марк Каррьер не казался озабоченным мрачной атмосферой в зале суда. Он спокойно приступил к работе. Я сразу поняла, что у него на уме. Адвокат, отец и мистер Лейн решили, что единственный способ вести защиту — это разрабатывать с помощью показаний детали, на которых основана теория, и приводить жюри к соответствующим выводам. Я также видела, что Каррьер ловко отобрал присяжных, отвергая под тем или иным предлогом всех кандидатов, демонстрирующих низкий уровень интеллекта.
Он вызвал свидетелем Кармайкла, и тот впервые публично рассказал, как наблюдал за домом в вечер убийства, о визите таинственной закутанной фигуры и о том, что только она входила в дом и выходила оттуда в период преступления. Суит попытался скомпрометировать показания Кармайкла при перекрестном допросе, но Кармайкл спокойно объяснил, что молчал об этом до сих пор, так как боялся лишиться места. При этом он сохранил в секрете свою действительную миссию — шпионаж за покойным сенатором. Я посмотрела на доктора Фосетта — его лицо походило на грозовую тучу, и я не сомневалась, что расследованию Кармайкла вскоре суждено прекратиться.
Жуткий фарс продолжался. Доктор Булл, Кеньон, отец, эксперт из местного управления полиции… Мало-помалу начали вырисовываться очертания тех пунктов, на которых строилась моя теория. Добившись занесения этих фактов в протокол, Каррьер вызвал Аарона Доу.
Подсудимый являл собой жалкое зрелище — напуганный до полусмерти, он облизнул губы, пробормотал присягу и съежился на стуле, бегая глазами. Каррьер быстро начал задавать вопросы. Я понимала, что все это заранее отрепетировано, — вопросы и ответы ограничивались несчастным случаем, происшедшим с Доу десять лет назад, не давая ассистенту окружного прокурора возможности причинить вред при перекрестном допросе. Суит постоянно возражал, но судья отклонял протесты, когда Каррьер заявлял, что вопрос необходим для выдвижения аргументов защиты.
— Я докажу, ваша честь и господа присяжные, — спокойно сказал он, — что сенатор Фосетт был заколот правшой, а мой подзащитный — левша.
От этого пункта зависели победа и поражение. Согласится ли жюри с мнением наших медицинских экспертов? Был ли Суит подготовлен к этому? Я посмотрела на его желтое лицо, и мое сердце упало. Он ждал с нетерпением охотника…
Когда все было кончено и дым сражения рассеялся, я тупо сидела на своем месте. Наши эксперты только все запутали. Даже врач мистера Лейна — знаменитый медик — не смог убедить жюри. Суит тоже предъявил экспертов, которые подвергли сомнению теорию, будто «правоногий» человек, становясь левшой, превращается в «левоногого». В итоге все зашло в тупик — каждый свидетель-врач опровергал показания предшественника. Бедные присяжные не могли определить, чье мнение правильное.
Удар следовал за ударом. Упрощенное объяснение наших дедукций Марком Каррьером было блистательным, но аргументы Суита свели его на нет. В отчаянии Каррьер вызвал свидетелями меня, мистера Лейна и отца, надеясь, что наши показания о тесте в камере Доу сделают то, чего не смогли добиться эксперты. Суит подверг нас свирепому перекрестному допросу, после чего попросил разрешения заново открыть дело для обвинения и вызвал еще одного свидетеля. Им оказался надзиратель окружной тюрьмы, который обвинил нас в том, что мы отрепетировали с Доу его «ножные» реакции. Каррьер бурно протестовал и рвал на себе волосы, но вред уже был причинен, и я понимала, что жюри убедилось в правоте обвинения. Все это время перед моими глазами был публичный спектакль, который вынудили Аарона Доу разыграть на свидетельском месте. Бедняга часами терпел щипки и тумаки, хватал предметы левой рукой, топал обеими ногами, потом правой и левой по очереди, проделывал всевозможные движения и принимал разнообразные позы, так что в конце концов стал задыхаться, обезумел от страха и, казалось, был готов признать себя виновным, лишь бы мучения прекратились. Весь этот кошмар усугубил атмосферу мрачности и неопределенности.
Когда в последний день процесса Каррьер произносил заключительную речь, мы все четко предвидели исход. Он честно боролся, но проиграл и знал это, но, тем не менее, решил честно отработать полученный гонорар.
— Говорю вам, — гремел адвокат, обращаясь к ошеломленному жюри, — что если вы отправите этого человека на электрический стул, то нанесете профессиям юриста и медика худший удар за двадцать лет! Дело против подсудимого, так ловко, но ложно состряпанное обвинителем, основано на цепочке обстоятельств, сплетенной судьбой над головой этого несчастного. Вы слышали, как эксперты заявляли, что он должен был инстинктивно, повинуясь привычке, наступить на горящий лист бумаги левой ногой; вы знаете, что убийца наступил на него правой и, более того, что тем вечером в дом входил только один человек. Как же вы можете сомневаться, что мой подсудимый невиновен в этом преступлении? Мистер Суит был очень умен, но чересчур. Скольких экспертов он ни предъявил бы для доказательства противоположного, он не может подвергать сомнению личную честность, профессиональную репутацию и огромные знания главного эксперта защиты, знаменитого доктора Мартини из Нью-Йорка! Какими бы убедительными ни казались поверхностные доказательства, как ловко обвинитель ни внушал бы вам мысль о тайном сговоре при подготовке этого дела защитой, вы не можете с чистой совестью отправить этого беднягу на электрический стул за преступление, которое он был физически не в состоянии совершить!
После совещания присяжных, продолжавшегося шесть с половиной часов, Аарон Доу был признан виновным, но, учитывая спорную природу некоторых доказательств, жюри почтительно рекомендовало суду проявить милосердие.
Спустя десять дней Доу приговорили к пожизненному заключению.
Каррьер подал апелляцию, но ее отклонили. Аарон Доу, скованный наручниками с помощником шерифа, был отправлен назад в тюрьму Алгонкин отбывать заключение, которое должно было закончиться только с его смертью.
Мы получали сведения о нем от отца Мьюра. Согласно правилам, по возвращении в тюрьму с Доу обращались как со всеми новыми заключенными, — несмотря на предыдущий срок, он был вынужден заново проходить весь тяжкий круг тюремной рутины, чтобы заработать жалкие «привилегии» и стать настолько полезным членом сообщества потерянных душ, насколько позволят его поведение и доброта тюремщиков.
Шли недели, но мрачное выражение на лице Друри Лейна не исчезало. Меня удивляла его настойчивость — он отказывался возвращаться в «Гамлет» и продолжал гостить у отца Мьюра, днем греясь на солнце в садике священника, а вечера проводя в беседах с хозяином дома и с начальником тюрьмы Магнусом, которого часто приглашали, когда возникали вопросы, касающиеся Аарона Доу.
Я понимала, что старый джентльмен ожидает каких-то событий, но не могла определить, действительно ли он на что-то надеется или остается в Лидсе из-за чувства солидарности к несправедливо осужденному. Во всяком случае, мы с отцом не могли его покинуть, поэтому тоже оставались в городе.
Но пока все происходящее было лишь косвенно связано с делом. Смерть сенатора Фосетта и намеки в оппозиционных газетах на его мошенническую деятельность поставили доктора Фосетта в рискованное политическое положение. Джон Хьюм, после того как дело Фосетта было решено к его сомнительному удовлетворению, начал прямую атаку на оппонентов, принимающую форму разгребания грязи, которую он, по-видимому, считал простительной, учитывая моральный облик врагов. О личности и карьере покойного сенатора циркулировали чудовищные слухи. Каждый день приносил что-то новое. «Боеприпасы», попавшие в руки Хьюма и Руфуса Коттона во время расследования убийства сенатора, возвращались врагу с весьма красноречивым эффектом.
Но доктор Фосетт не собирался признавать свое поражение. Его политический гений дал о себе знать в ответном ходе. Политикан с менее развитым воображением встретил бы обвинения Хьюма потоком брани. Но доктор Фосетт хранил молчание.
Его единственным ответом было выдвижение Илайхью Клея кандидатом в сенаторы.
Мы все еще злоупотребляли гостеприимством Клеев, поэтому я могла наблюдать всю изощренную процедуру. Несмотря на свое богатство, Илайхью Клей пользовался популярностью в округе Тилден — он был филантропом, лидером солидного бизнеса, обеспечивающего рабочие места, и, с точки зрения доктора Фосетта, являлся идеальным оппонентом крикливого реформиста Джона Хьюма.
Мы получили первый намек на происходящее в голове доктора, когда он однажды вечером пришел в дом и закрылся с Илайхью Клеем. Их тет-а-тет продолжался два часа. Когда они наконец вышли и доктор Фосетт, как всегда учтивый и елейный, уехал, мы увидели на лице нашего хозяина выражение нерешительности.
— Никогда не догадаетесь, — удивленно сказал он, словно сам не мог этому поверить, — что этот тип от меня хочет.
— Хочет, чтобы вы были его политическим конем-качалкой, — проворчал отец.
Клей уставился на него:
— Откуда вы знаете?
— Это ясно как день, — сухо ответил отец. — Именно такое и мог придумать этот хитрый негодяй. Что именно он вам предложил?
— Выдвинуться на пост сенатора вместо его брата.
— Вы принадлежите к его партии?
Клей покраснел.
— Я верю в принципы…
— Папа! — вмешался Джереми. — Неужели ты намерен связаться с этим прохвостом?
— Конечно нет, — быстро ответил Клей. — Разумеется, я отказался. Но он почти убедил меня, что интересы его партии требуют честного кандидата — такого, как я.
— Почему бы и нет? — сказал отец.
Мы выпучили глаза.
— Пожар нужно гасить огнем. Клей, — продолжал отец, вставляя в рот сигару. — Он играет нам на руку. Принимайте его предложение!
— Но, инспектор… — начал шокированный Джереми.
— Держитесь от этого подальше, юноша, — усмехнулся отец. — Неужели вас не привлекает перспектива увидеть вашего старика сенатором? Послушайте, Клей, мы оба убедились, что ничего не добьемся, ходя вокруг вашего партнера на цыпочках. Он слишком хитер. Приняв предложение, вы станете одним из его ребят, понятно? Может, вам удастся раздобыть документальное доказательство. Эти ловкачи часто совершают промахи, когда успех ударяет им в голову. А если вы добудете доказательство раньше выборов, то всегда можете выйти из игры и сорвать замыслы вашего спонсора.
— Мне это не нравится, — пробормотал Джереми.
Клей нахмурился:
— Не знаю, инспектор. Слишком уж это хитроумно…
— Конечно, это требует мужества, — сказал отец. — Но вы можете принести пользу и всем жителям округа, разоблачив эту шайку. Станете национальным героем!
— Хм! — Глаза Клея блеснули. — Я не думал об этом с такой точки зрения. Возможно, инспектор, вы правы. Ладно, рискну. Сейчас позвоню ему и скажу, что передумал.
Я подавила импульс протеста. Какой от этого был бы толк? Тем не менее я покачала в темноте головой. Затея отца не вызывала у меня особого оптимизма. Мне казалось, что проницательный доктор с маленькой бородкой и большими амбициями уже давно разгадал намерения отца, подозревал, что он роется в документах и бухгалтерских отчетах компании Клея, и предложил партнеру баллотироваться в сенаторы, зная, что тот откажется и что отец убедит его согласиться. Я знала от отца, что почти сразу после нашего появления на сцене острый запах мошенничества в связи с деятельностью Фосетта в компании исчез. Джентльмен счел за благо притаиться. Предлагая Илайхью Клею стать кандидатом от своей шайки, он тем самым марал его доброе имя, а потом, возможно, даже попытался бы вовлечь его в какую-нибудь аферу, вынудив таким образом помалкивать о своем партнере.
Но это были всего лишь мои подозрения. Отцу было виднее, и я решила промолчать.
— Это очередной грязный трюк Фосетта! — бушевал Джереми, когда его отец поднялся, чтобы идти в дом. — Инспектор, вы дали дурной совет.
— Джереми, — с укором произнес Илайхью Клей.
— Прости, папа, но я не стану молчать. Если ты согласишься на эту сделку, то перепачкаешься с головы до ног.
— Почему бы не предоставить решение мне?
— Ладно. — Джереми вскочил на ноги. — Это твои похороны, папа, но не говори, что я тебя не предупреждал.
Мрачно пожелав нам доброй ночи, он скрылся в доме.
Следующим утром за завтраком я обнаружила на своей тарелке записку. Джереми сообщал, что отправляется в каменоломни, так как «отец теперь будет слишком занят политикой».
Бедный Джереми вернулся к обеду молчаливым и угрюмым. В течение многих дней он составлял скверную компанию для молодой женщины, нуждающейся в ободрении и теряющей свежий цвет лица, исчезновение которого поэты называли символом смерти юности.
Я даже стала поглядывать в зеркало в поисках седых волос и, когда обнаружила один, казавшийся побелевшим, бросилась на кровать, желая, чтобы я никогда не слышала об Аароне Доу, Джереми, Лидсе и Соединенных Штатах Америки.
Один из первых результатов процесса и осуждения Аарона Доу был весьма чувствительным. Мы поддерживали постоянную связь с Кармайклом, и он смог предоставить нам ценную информацию о докторе Фосетте. Но то ли федеральный агент где-то пересолил, то ли острый взгляд Айры Фосетта проник сквозь его маскировку, а может, его показания на процессе вызвали подозрения работодателя — в любом случае Кармайкла внезапно уволили. Доктор Фосетт не дал никаких объяснений, и однажды утром безутешный Кармайкл появился в доме Клеев с чемоданом в руке, сообщив, что уезжает в Вашингтон.
— Работа сделана лишь наполовину, — жаловался он. — Еще несколько недель — и у меня были бы улики против всей шайки. А теперь мне придется строить дело на документальных доказательствах, которых пока недостаточно. Но у меня имеются отчеты о банковских вкладах, фотокопии погашенных чеков и длинный список подставных вкладчиков.
После отъезда Кармайкла, обещавшего, что, как только он сможет представить шефу в Вашингтоне результаты своей работы, федеральное правительство примет юридические меры для наказания группировки политиканов в округе Тилден, мы с отцом почувствовали, что доктор Фосетт перехитрил нас. Удаление нашего шпиона из вражеской крепости лишало нас единственного источника информации.
Покуда я размышляла над плачевным состоянием дел, отец ворчал, Илайхью Клей был занят объявлением и продвижением своей кандидатуры, а Джереми таскал взрывчатку в отцовских каменоломнях с нарочитым пренебрежением к жизни и смерти, меня осенило вдохновение. С потерей Кармайкла кто-то должен занять его место. Почему бы не я?
Чем больше я думала об этом, тем сильнее привлекала меня эта идея. Я была уверена, что доктор Фосетт подозревает о подлинной миссии отца в Лидсе, но, учитывая его слабость к женскому полу и мою невинную внешность, не сомневалась, что он попадется на мою приманку, как многие негодяи попадались на аналогичные приманки в прошлом.
Поэтому, без ведома отца, я приступила к обработке бородатого джентльмена. Первым моим шагом была «случайная» встреча.
— Мисс Тамм! — воскликнул доктор Фосетт, окидывая меня взглядом знатока — я оделась соответственным образом, подчеркнув наиболее выигрышные детали. — Какой очаровательный сюрприз! Я собирался повидать вас.
— В самом деле?
— О, я знаю, что был невнимателен, — улыбнулся он, облизнув губы кончиком языка, — но сейчас я это компенсирую. Вы отправляетесь со мной на ленч.
— Вы ужасно настойчивы, не так ли? — кокетливо осведомилась я.
Глаза доктора блеснули, и он пригладил бородку.
— Более, чем вы можете вообразить, — отозвался он интимным полушепотом, после чего схватил меня за руку. — Мой автомобиль ждет нас.
Я покорно вздохнула, и доктор Фосетт усадил меня в свою машину. Мне показалось, что, садясь следом, он подмигнул шоферу Луису. Мы поехали в придорожный ресторан, где отец и я встречались с Кармайклом несколько недель тому назад. Метрдотель, узнав меня, усмехнулся и проводил нас в отдельный кабинет.
Если я предвидела необходимость защищать свою честь в стиле героинь викторианских романов, то была приятно разочарована. Доктор Фосетт оказался очаровательным кавалером, и мое мнение о нем значительно улучшилось. Полагаю, он видел во мне потенциальную добычу, но не хотел спугнуть ее излишней поспешностью. Доктор заказал изысканный ленч с превосходным вином, а потом отвез меня домой, не произнеся ни одного неподобающего слова.
Однажды вечером он позвонил мне и пригласил в театр — репертуарная труппа показывала в городе «Кандиду». Я видела эту пьесу Шоу полдюжины раз, — очевидно, каждый ухажер по обе стороны Атлантики считал ее подходящим прологом к
— О, доктор, я никогда не видела «Кандиду» и очень хочу ее посмотреть. Я слышала, что она ужасно смелая!
Последнее было чепухой, так как по сравнению с продукцией современных драматургов пьеса выглядела мягкой, как весенний вечер. В трубке послышался смешок и обещание заехать за мной следующим вечером.
Спектакль был неплохим, а компаньон — безупречным. Мы сидели среди видных горожан Лидса с хитрыми глазами политиканов и их жен, сверкающих драгоценностями. Доктор Фосетт нависал надо мною, как тень, а потом предложил, чтобы «мы все» отправились к нему домой на коктейль. Я изобразила сомнение, но он рассмеялся и заверил меня, что у моего отца не возникло бы никаких возражений. Тогда я повиновалась, вздыхая, как глупая школьница, делающая что-то очень скверное.
Впрочем, ситуация была достаточно рискованной. Большинство остальных участников группы вышло по дороге, и к тому времени, когда автомобиль подъехал к большому мрачному дому, от нее остались только мы с доктором. Признаюсь, я ощущала некоторые опасения, когда он распахнул парадную дверь и я вошла в дом, где во время моего прошлого визита находился труп. Проходя мимо кабинета покойного сенатора, я заметила со вздохом облегчения, что мебель переставлена и все следы преступления удалены.
В итоге мой визит смог усыпить подозрения доктора Фосетта и разжечь его аппетит. Он пичкал меня крепкими коктейлями, но я окончила университет, где выпивка являлась обязательным курсом, и думаю, что его удивила моя устойчивость, хотя я очень старалась выглядеть пьяной. В итоге мой кавалер отбросил джентльменские манеры, усадил меня на диван и перешел к активным действиям. Мне пришлось проявить проворство балетной танцовщицы и актерский гений Друри Лейна, чтобы не испортить дело. Хотя я с трудом вырвалась из его объятий, но могла гордиться тем, что, отвергнув авансы доктора, не ослабила его интереса ко мне. Как выяснилось, ему нравилось ожидание лакомого кусочка.
Проломив стену, я призвала на помощь ударные войска. Мои визиты в логово доктора Фосетта становились все чаше — в прямой пропорции с усилением интенсивности его ухаживаний. Эта опасная жизнь продолжалась в течение месяца после заключения Аарона Доу в тюрьму Алгонкин, причем значительную долю риска вносили подозрительные вопросы отца и угрюмые взгляды Джереми. Этот молодой человек являл собой весьма существенную угрозу — однажды, не удовлетворенный моим объяснением, что у меня появились друзья в городе, он последовал за мной, и мне понадобилось извиваться, как угорь, чтобы отделаться от него.
Кульминация наступила в среду вечером. Я прибыла в дом Фосетта раньше, чем он ожидал, и, войдя в личный кабинет доктора рядом с его приемной на первом этаже, застала его изучающим какой-то странный предмет на письменном столе. При виде меня он улыбнулся и быстро спрятал предмет в верхний ящик, а мне пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать себя. Это был… нет, невозможно! И все же я видела его собственными глазами.
Выходя из дома доктора тем вечером, я дрожала от возбуждения. Даже его ухаживания были менее настойчивыми, и мне понадобилось не так много сил, чтобы их отвергнуть. Почему? Я не сомневалась, что его мысли были заняты предметом в верхнем ящике стола.
Поэтому, вместо того чтобы идти к подъездной аллее, где ждала машина, я украдкой обошла дом, направляясь к окну кабинета доктора Фосетта. Хотя мои предыдущие визиты не достигли цели — заполучить документы, обвиняющие их владельца, — я не сомневалась, что этот окажется куда более плодотворным. Сейчас речь шла не о документах, а о чем-то куда более важном, отчего у меня пересохло в горле, а сердце колотилось так громко, что я боялась, как бы доктор Фосетт не услышал его сквозь стену.
Подобрав юбку выше колен и воспользовавшись крепкой виноградной лозой, я заняла позицию, при которой могла видеть кабинет. Я молча благодарила всех богов за безлунную ночь. Заглянув через наружный подоконник, я едва удержалась от торжествующего возгласа. Как я и предвидела, доктор Фосетт, избавившись от меня, вернулся к изучению предмета в ящике.
Его остроконечная бородка угрожающе торчала, лицо было искажено страстью, а пальцы сжимали предмет, словно стараясь уничтожить. Потом он подобрал лежащую на столе записку и стал читать ее с таким жутким выражением лица, что я потеряла равновесие и упала на гравий с грохотом, который мог бы разбудить мертвого.
Должно быть, доктор вскочил со стула и подбежал к окну молнией, так как, сидя на гравии, я уставилась на его лицо в окне. Я была так напугана, что не могла шевельнуть ни одной мышцей. Его лицо казалось черным, как ночное небо надо мной. Потом его губы злобно скривились, и он рывком поднял оконную раму. Страх оживил меня — я вскочила и понеслась по дорожке, смутно слыша позади топот ног преследователя.
— Луис, держи ее! — крикнул доктор.
Впереди появился шофер. Ощерясь, он протягивал ко мне обезьяньи лапы. Я угодила прямо в них, и он стиснул меня железными пальцами.
Подбежал доктор Фосетт и схватил меня за руку так сильно, что я вскрикнула.
— Так вы все-таки шпионка! — пробормотал он, глядя мне в лицо, как будто старался убедиться в собственной правоте. — Вы едва не одурачили меня, маленькая чертовка. — Обернувшись, он приказал шоферу: — Убирайся, Луис!
— Слушаюсь, босс, — отозвался шофер и исчез в темноте.
У меня кружилась голова, болело сердце, к горлу подступала тошнота. Доктор Фосетт злобно тряс меня, бормоча ругательства. В его глазах светилась жажда убийства…
Не помню, отпустил ли он меня, или мне удалось вырваться самой, но пришла я в себя, лишь когда оказалась на ухабистой дороге. Мое вечернее платье волочилось следом, путаясь под ногами; следы пальцев доктора Фосетта жгли мне руки каленым железом.
Остановившись, я прислонилась к дереву и подставила горящее лицо легкому ветерку, обливаясь слезами стыда и облегчения. Тоже мне детектив! Я смахнула слезы со щек и фыркнула. Мне следовало бы сидеть за вязанием… Потом я услышала приближающийся звук мотора.
Я прижалась к дереву, чуть дыша, снова охваченная паникой. Неужели доктор Фосетт гонится за мной, чтобы осуществить ужасную угрозу, которая пылала в его глазах? Из-за поворота появились фары автомобиля — он ехал так медленно, словно водитель не был уверен… В следующий момент я с истерическим смехом выбежала на дорогу, размахивая руками, как безумная, и крича:
— Джереми, дорогой! Я здесь!
Я испытывала горячую благодарность богам, наставляющим молодых преданных влюбленных. Джереми выскочил из машины и заключил меня в объятия, а я была так рада видеть дружеское лицо, что позволила ему целовать меня, вытирать мне слезы, почти внести меня в автомобиль и усадить рядом с собой.
Джереми сам был настолько испуган, что не задавал вопросов, и я за это была признательна ему вдвойне. Но я поняла, что он последовал за мной, видел, как я вошла в дом доктора Фосетта, и весь вечер поджидал на дороге, пока я выйду. Услышав шум, он побежал по подъездной аллее, но меня уже не было, а доктор Фосетт шагал к дому.
— Что ты сделал, Джереми? — пискнула я, прижимаясь к его широкому плечу.
Он снял с руля правую руку и, морщась, стал посасывать костяшки пальцев.
— Вздул его как следует. Потом выбежал шофер, и у нас произошла маленькая стычка. Мне повезло — этот парень настоящая зверюга.
— Но ему тоже от тебя досталось?
— У него стеклянная челюсть, — фыркнул Джереми. Придя в себя после радости встречи со мной, он вернулся в обычное настроение и мрачно уставился на дорогу впереди.
— Джереми…
— Ну?
— Ты не хочешь объяснений?
— Кто — я? Разве я их заслуживаю? Если тебе нравится обжигать пальцы о таких типов, как Фосетт, то дело твое, Пэт. Я был глуп, что ввязался в это.
— По-моему, ты великолепен.
Джереми молчал. Вздохнув, я попросила отвезти меня к дому отца Мьюра на холме. Внезапно я ощутила нужду в мудром совете и захотела увидеть доброе и проницательное лицо Друри Лейна. Его наверняка заинтересуют мои новости.
Когда Джереми остановил машину у калитки и увитой плющом стены, я увидела, что в доме темно.
— Похоже, там никого нет, — буркнул Джереми.
— О боже! Все равно я должна убедиться.
Я устало выбралась из автомобиля, поднялась на крыльцо и позвонила в дверь. К моему удивлению, в маленькой прихожей зажегся свет, и старая леди высунула наружу седую голову.
— Добрый вечер, мэм, — сказала она. — Вы ищете отца Мьюра?
— Не совсем. Мистер Друри Лейн здесь?
— Нет, мэм. — Она понизила голос. — Мистер Лейн и отец Мьюр отправились в тюрьму. Я миссис Кроссетт — прихожу иногда убирать…
— В тюрьму? — воскликнула я. — Так поздно? Зачем?
Женщина вздохнула:
— Сегодня казнят нью-йоркского гангстера… как там?.. Скальци или с другой иностранной фамилией. Отец Мьюр должен выполнить последние ритуалы, а мистер Лейн присутствует как свидетель. Он сказал, что хочет видеть казнь, и начальник тюрьмы Магнус пригласил его.
— Вот как? — Я не знала, что делать. — Могу я войти и подождать?
— Вы мисс Тамм, верно?
— Да.
Старческое лицо просветлело.
— Конечно, мисс Тамм, входите, и ваш друг тоже. Казни обычно происходят в одиннадцать ночи, а я… я терпеть не могу оставаться одна в такое время. — Она печально улыбнулась.
Я была не в том настроении, чтобы слушать сплетни о казнях, поэтому позвала Джереми, и мы вошли в уютную маленькую гостиную. Миссис Кроссетт пробовала завязать разговор, но после трех неудачных попыток вздохнула и оставила нас вдвоем. Джереми тупо уставился на огонь в камине, а я — на Джереми.
Мы просидели так полчаса, когда я услышала, как хлопнула парадная дверь, а через минуту в гостиную вошли отец Мьюр и мистер Лейн. Лицо старого священника было искажено болью и покрыто потом, а его пухлые маленькие руки, как обычно, сжимали новый требник в блестящей обложке. Глаза мистера Лейна были стеклянными — он двигался скованно, как человек, не пришедший в себя после того, как заглянул в ад.
Отец Мьюр кивнул нам и молча опустился в кресло. Старый джентльмен пересек комнату и взял меня за руки.
— Добрый вечер, Клей… Пейшнс, что вы здесь делаете?
— О, мистер Лейн! — воскликнула я. — У меня для вас ужасные новости!
Его губы скривились в печальной улыбке.
— Ужасные, дорогая моя? Они не могут быть хуже, чем… Я только что видел, как умирает человек. Это невероятно просто и жестоко… — Он вздрогнул и сел в кресло у камина. — А что у вас за новости, Пейшнс?
Я стиснула его руку, как спасательный круг.
— Доктор Фосетт получил еще один фрагмент деревянного сундучка!
Спустя много недель я узнала, как той ночью умер человек, который ничего не значил ни для меня, ни для кого-либо еще, фигурирующего в этом деле, который не имел отношения ни к Доу, ни к Фосеттам, ни к Фанни Кайзер. И все же этот человек, чья жизнь была ничтожной, а смерть — жалкой, даже своей кончиной сумел послужить цели, которой было суждено отразиться не только на Доу, Фосеттах и Фанни Кайзер, но и на остальных. Ибо его смерть позволила прояснить многое, что могло навсегда остаться во мраке.
Старый джентльмен рассказал мне, как, сидя в доме отца Мьюра, услышал о предстоящей казни некоего Скальци — одного из тех, кто живет за счет насилия и чья смерть приносит человечеству только благо. Раздраженный бездействием и, возможно, подстрекаемый любопытством тех, чье существование безмятежно, Друри Лейн неделю назад попросил у начальника Магнуса разрешения присутствовать на казни.
Они говорили об умерщвлении на электрическом стуле — об этой теме старый джентльмен был мало осведомлен.
— В тюрьме царит строгая дисциплина, — заметил Магнус, — но в вопросе казней она становится поистине тиранической. Разумеется, камеры приговоренных изолированы, но существует подпольная система передачи информации, которая действует быстрее, чем вы можете себе представить. По вполне понятным причинам заключенных интересует все, что происходит в «доме смерти». В этот период тюрьма переживает краткий, но весьма напряженный период истерии. В такое время все может произойти, поэтому мы усиливаем меры безопасности.
— Не завидую вашей работе.
— Еще бы, — вздохнул Магнус. — Как бы то ни было, я установил правило, что во время казней дежурят одни и те же сотрудники. Конечно, если бы кто-то из надзирателей заболел или не мог присутствовать по другой причине, нам бы пришлось его заменить, но до сих пор этого не случалось.
— А в чем тут смысл? — с любопытством спросил мистер Лейн.
— В том, — мрачно ответит начальник тюрьмы, — что во время казни мне нужны крепкие и опытные люди. Поэтому присутствуют семь надзирателей из регулярной ночной смены и два тюремных врача. Могу гордиться тем, что у нас до сих пор не было никаких неприятностей. — Он внимательно посмотрел на мистера Лейна: — Значит, вы хотите видеть казнь Скальци?
Старый джентльмен кивнул.
— Вы уверены? Зрелище не из приятных. И Скальци не из тех, кто встречает смерть с усмешкой.
— Это полезный опыт, — сказал Друри Лейн.
— Ну, как хотите, — сухо отозвался Магнус. — Закон предписывает начальнику тюрьмы рассылать приглашения двенадцати надежным гражданам, достигшим совершеннолетия и, естественно, не связанным с тюрьмой, быть свидетелями казни. Я включу вас, если вы уверены, что выдержите такой «полезный опыт».
— Это ужасно, — простонал отец Мьюр. — Видит бог, мне много раз приходилось при этом присутствовать, но я так и не привык к подобной бесчеловечности.
Магнус пожал плечами:
— Большинство из нас реагируют так же. Иногда я сам начинаю сомневаться в необходимости высшей меры наказания. Трудно быть ответственным за лишение жизни человека — даже отъявленного злодея.
— Но ответственность берет на себя штат, а не вы, — указал старый джентльмен.
— Да, но палач включает рубильник по моему сигналу. Я знал губернатора, который всегда убегал из дому в ночь казни… Ладно, мистер Лейн, я это устрою.
Таким образом, в среду вечером, во время моего столь возбуждающего визита к доктору Фосетту, мистер Лейн и отец Мьюр находились за высокими каменными стенами. Собственно говоря, отец Мьюр был там весь день, занимаясь приговоренным, а мистера Лейна впустили в тюремный двор без нескольких минут одиннадцать, и надзиратель тут же проводил его к камерам смертников. Так называемый «дом смерти» представлял собой длинное, невысокое сооружение в углу двора — как бы тюрьму в тюрьме. Вскоре старый джентльмен оказался в мрачном помещении с двумя скамьями, похожими на церковные, и… электрическим стулом.
Естественно, внимание актера сразу же приковало угловатое безобразное орудие смерти. К его удивлению, оно выглядело куда менее внушительным, чем он ожидал. Кожаные ремни свисали со спинки, подлокотников и ножек стула; странное приспособление над спинкой напоминало головной убор футболиста. Все казалось слишком невинным и причудливым, чтобы быть реальным.
Друри Лейн огляделся вокруг. Он сидел на жесткой скамье; одиннадцать других свидетелей уже заняли свои места. Все они были мужчинами солидного возраста, бледными и молчаливыми. К своему удивлению, актер узнал среди сидящих на второй скамье Руфуса Коттона. Некогда румяное лицо старого политикана приобрело восковой оттенок, а проницательные глаза, устремленные на электрический стул, словно остекленели.
В одной из стен виднелась маленькая дверь, ведущая в морг. Очевидно, штат предпочитал не рисковать, что его жертвы оживут, — как только врач объявлял приговоренного мертвым, тело отвозили в соседнюю комнату, где вскрытие эффективно уничтожало любую искорку жизни, которая могла чудом сохраниться.
Другая дверь, напротив скамеек, темно-зеленая, утыканная железными гвоздями, вела в коридор, по которому жертва проходила последний земной путь.
Эта дверь открылась, и вошла группа мужчин — их шаги по твердому полу отдавались гулким эхом. Двое из них несли черные саквояжи — это были тюремные врачи, которым закон предписывал присутствовать на казнях и констатировать смерть приговоренных; трое других были судебными чиновниками, которым вменялось в обязанность наблюдать за приведением приговора в исполнение; еще трое — надзирателями в синей униформе и с мрачными лицами… Только сейчас старый джентльмен заметил нишу в одном из углов комнаты, где крепкий мужчина старше среднего возраста возился с каким-то электроприбором. Его лицо было лишено всякого выражения — оно казалось тупым. Палач!.. С этого момента Друри Лейн осознал реальность происходящего, и у него перехватило дыхание. Он чувствовал, как в комнате пульсирует зло…
Актер посмотрел на часы — было шесть минут двенадцатого.
Почти одновременно все застыли, и воцарилась мертвая тишина. Потом за зеленой дверью послышались шаркающие шаги. Присутствующие склонились вперед, вцепившись в края скамеек. К шарканью присоединились тихое бормотание и жуткий вой, напоминавший вопли банши[183], — крики живых мертвецов, которые выстроились в своих камерах, наблюдая, как их товарищ неохотно преодолевает последнее расстояние, отделяющее его от вечности.
Дверь бесшумно открылась. В комнату вошли начальник тюрьмы Магнус с посеревшим лицом, отец Мьюр, бормотавший в полуобморочном состоянии молитву, доносившуюся из коридора, и четверо надзирателей, двое из которых держали под мышки высокого костлявого человека со смуглым, хищным, изрытым оспой лицом и тлеющей сигаретой во рту. На его ногах были мягкие шлепанцы, правая штанина была срезана до колена, волосы острижены, лицо небрито, стеклянные невидящие глаза смотрели сквозь людей на скамейках. Надзиратели манипулировали им, как марионеткой, с помощью подталкиваний и негромких приказов…
Приговоренного усадили на электрический стул, его голова опустилась на грудь, сигарета все еще дымилась между серыми губами. Четверо из семи надзирателей подскочили к нему, как роботы. Один из них опустился на колени перед заключенным и быстро прикрепил ремни к его ногам; второй прикрепил к подлокотникам стула его руки, третий обмотал тяжелый пояс вокруг его торса; четвертый достал темную повязку и крепко завязал ему глаза. Потом они поднялись и с деревянными лицами отошли назад.
Палач бесшумно выскользнул из своей ниши. Никто не произнес ни слова. Сев на корточки, он начал прикреплять что-то длинными пальцами к правой ноге приговоренного. Когда палач выпрямился, Друри Лейн увидел, что он присоединил к голой икре электрод. Быстро встав за спинкой стула, палач легко опустил металлический шлем на стриженую голову заключенного. Скальци сидел неподвижно, как статуя на краю бездны…
Палач так же бесшумно вернулся в свою нишу.
Начальник тюрьмы Магнус стоял молча, с часами в руке.
Отец Мьюр прислонился к надзирателю и перекрестился, едва шевеля губами.
Внезапно Скальци вздрогнул, и сигарета выпала у него изо рта, когда он издал сдавленный стон в звуконепроницаемой комнате, словно предсмертный зов потерянной души.
Рука начальника взметнулась вверх и тяжело опустилась, описав дугу.
Друри Лейн, обуреваемый эмоциями, которые он не мог анализировать, едва дышащий и с бешено колотящимся сердцем, увидел, как палач включил рубильник на стене ниши.
На миг Лейн подумал, что вибрация, вызвавшая покалывание в груди, словно весть из четвертого измерения, является следствием усиленного сердцебиения, но потом понял, что это ответ на волну освобожденного электричества, устремившегося по проводам.
Яркий свет в комнате смерти потускнел.
Человек на стуле рванулся кверху, словно стараясь разорвать стягивающие его ремни. Сероватая струйка дыма лениво выползла из-под металлического шлема. Руки, вцепившиеся в подлокотники, медленно покраснели и так же медленно побелели. Вены на шее напряглись, как канаты.
Скальци застыл, как будто в ожидании.
Свет снова стал ярким.
Двое врачей шагнули вперед и по очереди приложили стетоскопы к голой груди человека на стуле. Потом они отошли, посмотрели друг на друга, и старший из них — седой человек с бесстрастными глазами — молча подал знак.
Рука палача снова нажала на рубильник. Свет опять потускнел…
Когда врачи отошли после вторичного осмотра, старший тихо произнес:
— Я объявляю этого человека мертвым.
Тело обмякло на стуле.
Никто не шевелился. Затем открылась дверь в морг и прозекторскую, и двое мужчин вкатили белый стол на колесиках.
Друри Лейн машинально посмотрел на часы. Десять минут двенадцатого.
Скальци был мертв…
Джереми встал и начал ходить по комнате. Отец Мьюр сидел неподвижно, как в ступоре, — его взгляд был устремлен на что-то за пределами нашего поля зрения.
— Откуда вы знаете, Пейшнс, что доктор Фосетт получил еще один фрагмент сундучка? — медленно заговорил Друри Лейн.
Я рассказала о своих вечерних приключениях.
— Насколько четко вы видели его на столе доктора Фосетта?
— Он находился прямо передо мной — менее чем в пятнадцати футах от меня.
— Фрагмент выглядел так же, как тот, который обнаружили на столе сенатора Фосетта?
— Нет. Сундучок был обпилен с обеих сторон.
— Ха! Значит, это средняя секция, — пробормотал актер. — Вы не видели, дорогая, были ли спереди буквы вроде «HE» на фрагменте сенатора?
— Кажется, я заметила какие-то буквы, мистер Лейн, но я находилась слишком далеко, чтобы их разобрать.
— Плохо. — Он задумался, потом склонился вперед и похлопал меня по плечу. — Отличная работа, дорогая моя. А теперь пусть мистер Клей отвезет вас домой. У вас был скверный опыт…
Наши взгляды встретились. Отец Мьюр тихо простонал, и его губы дрогнули. Джереми уставился в окно.
— Вы думаете… — начала я.
Лейн улыбнулся:
— Я всегда думаю, дорогая. Доброй ночи, и не беспокойтесь.
Следующим днем был четверг, — судя по солнечному утру, он обещал быть очень теплым. Отец облачился в новый парусиновый костюм, который я заставила его купить в Лидсе, и выглядел в нем щеголевато, хотя ворчал, что он не «лилия» (что бы это значило?), и целых полчаса отказывался выходить из дому, боясь, что его увидит кто-то из знакомых.
Все детали этого дня — возможно, самого насыщенного событиями из всех, за исключением одного, что нам было суждено провести в Лидсе, — запечатлелись с фотографической четкостью. Я помню, как купила отцу чудесный оранжевый галстук, идеально подходивший к костюму, который мне пришлось повязывать ему самой под аккомпанемент брюзжания. Можно было подумать, что он совершил убийство и его заставили надеть тюремную униформу. Бедный отец был безнадежно консервативен, и мне доставляло огромное удовольствие придавать ему благообразный облик, хотя боюсь, он не оценил мой труд.
Был почти полдень, когда мы решили прогуляться. Вернее, решила я.
— Давай поднимемся на холм.
— В этом чертовом тряпье?
— Конечно!
— Ну нет. Я не пойду.
— Пошли, — уговаривала я. — Не будь старым занудой. Смотри, какой чудесный день.
— Не для меня, — буркнул отец. — Я неважно себя чувствую. Ревматизм в левой ноге.
— В этом горном воздухе? Чепуха! Мы навестим мистера Лейна. А ты сможешь продемонстрировать новый костюм.
По дороге я нарвала букет полевых цветов, а отец почти повеселел.
Мы застали старого джентльмена читающим книгу на террасе дома отца Мьюра, и — чудо из чудес! — на нем были парусиновый костюм и оранжевый галстук.
Они уставились друг на друга, как два постаревших Красавчика Браммелла[184], причем отец выглядел глуповато, а мистер Лейн улыбался.
— Вы настоящий франт, инспектор. Полагаю, это влияние Пейшнс.
— Начинаю к этому привыкать, — проворчал отец. Потом его лицо прояснилось. — Ну, по крайней мере, я не одинок.
Отец Мьюр вышел из дома и тепло приветствовал нас — он все еще был бледен после испытания, перенесенного прошлой ночью. Мы сели на террасе, и миссис Кроссетт принесла поднос с прохладительными напитками, в которых явно отсутствовал алкоголь. Покуда мужчины разговаривали, я наблюдала за облачками на небе, избегая смотреть на высокие серые стены тюрьмы Алгонкин. Было жаркое лето, но за этими стенами, вероятно, царила вечная зима. Я подумала о том, что поделывает Аарон Доу.
Время текло медленно. Я сидела в качалке, и постепенно мои мысли перенеслись к событиям вчерашнего вечера. Что предвещал второй фрагмент сундучка? То, что он означал что-то для доктора Айры Фосетта, было совершенно очевидно — свирепое выражение его лица являлось результатом знания, а не страха перед неведомым. Как фрагмент попал к нему? Кто прислал его?.. Я с тревогой выпрямилась. Неужели это сделал Аарон Доу?
Первую секцию сундучка прислал он, изготовив ее в тюремной мастерской. Не смастерил ли Доу и вторую и не отправил ли ее по какому-то подпольному тюремному каналу второй жертве? Мое сердце стучало, как молот по наковальне. Но это было нелепо. Ведь я знала, что Аарон Доу не убивал сенатора Фосетта…
Чуть позже половины первого наше внимание внезапно привлекли ворота тюрьмы. За секунду до того все выглядело обычно — вооруженные охранники медленно расхаживали по верху широких стен; в будках часовых тускло поблескивали ружейные дула. Но вдруг бездействие сменилось активностью.
Мужчины умолкли, и мы стали наблюдать.
Массивные стальные ворота открылись внутрь, и появился надзиратель в синей униформе, вооруженный винтовкой и пистолетом в кобуре. Потом он шагнул назад и что-то крикнул. Из ворот в два ряда начали выходить заключенные, шаркая ногами в дорожной пыли. Они несли тяжелые лопаты и жадно вдыхали мягкий летний воздух. Все были одеты одинаково — в тяжелые башмаки, мятые серые брюки и куртки, грубые хлопчатобумажные рубашки. В группе было двадцать человек, — очевидно, их вели к другой стороне холма строить или ремонтировать лесную дорогу. По окрику надзирателя заключенные свернули налево, постепенно исчезая из нашего поля зрения. Позади маршировал второй, вооруженный надзиратель, а первый отошел в сторону, наблюдая за двойным рядом. Вскоре двадцать два человека совсем скрылись из вида.
— Для них это благо, — промолвил отец Мьюр. — Труд заключенных тяжел, но, как говорит святой Иероним, «всегда делай какую-нибудь работу, дабы дьявол мог застать тебя занятым». Кроме того, это означает быть на воздухе, за тюремными стенами. Так что им нравятся дорожные работы. — Он вздохнул.
Ровно через час десять минут это случилось.
Миссис Кроссетт подала аппетитный ленч, и мы только расслабились на террасе, когда что-то на стенах вновь привлекло наше внимание, и разговоры опять прекратились.
Один из охранников, шагавших по стене, остановился и стал глядеть на двор внизу, словно к чему-то прислушиваясь. Мы напряглись и конвульсивно вздрогнули, когда раздался пронзительный вой, отозвавшийся эхом в холмах и постепенно замерший, как стон умирающего дьявола. За ним раздался другой, третий, четвертый, пока я не зажала уши.
Отец Мьюр, вцепившись в подлокотники стула, стал белее своего воротника.
— Биг-Бен, — прошептал он.
Мы прислушались к сатанинской симфонии.
— Пожар? — резко осведомился мистер Лейн.
— Конец смены в тюрьме, — проворчал отец, облизнув губы. — Пэтти, иди в дом…
Отец Мьюр уставился на стены.
— Нет, — сказал он. — Это побег… Боже милостивый!
Мы вскочили со своих стульев и сбежали через сад к увитой розами ограде. Надзиратели на тюремных стенах дико озирались, подняв ружья, готовые ко всему. Потом стальные ворота распахнулись снова, и автомобиль, набитый вооруженными людьми в синей униформе, выехал на дорогу, повернул налево и скрылся. За ним последовали еще четыре. В первом я заметила рядом с шофером Магнуса — его лицо было бледным и сосредоточенным.
— Прошу прощения! — пробормотал отец Мьюр и, подобрав полы сутаны, поспешил по дороге к воротам, поднимая пыль.
Мы видели, как он обратился к группе вооруженных охранников. Они указывали налево, где находились покрытые лесом склоны холма.
Священник вернулся, волоча ноги, понурив голову и являя собой картину отчаяния.
— Ну, отец? — нетерпеливо спросила я, когда он подошел к нам, теребя выцветшую ткань сутаны.
Отец Мьюр поднял голову. На его лице застыли боль, изумление и нечто не поддающееся анализу. Казалось, его внезапно лишили веры.
— Один из заключенных, отправленных на дорожные работы, — произнес он дрожащим голосом, — совершил побег.
Мистер Друри Лейн посмотрел в сторону холмов:
— И это был…
Маленький падре вздохнул:
— Это был Аарон Доу.
Думаю, мы все были потрясены. По крайней мере, мне и отцу понадобилось время, чтобы это осознать. Аарон Доу бежал! Из всех возможных событий это было наименее ожидаемым — во всяком случае, для меня. Я посмотрела на старого джентльмена, интересуясь, предвидел ли он такое. Но его чеканные черты были бесстрастными, он все еще изучал гряду холмов, как художник — необычный пейзаж.
Оставалось только ждать, и мы всю вторую половину дня ожидали в доме отца Мьюра. Не было ни разговоров, ни смеха. Казалось, тень смерти вновь упала на маленькую террасу, и я представляла себя в зловещей комнате смерти, наблюдающей, как Скальци покидает последняя искра жизни.
В тюрьме и вокруг нее развернулась бурная деятельность. Старый священник неоднократно бегал за информацией, но каждый раз возвращался без новостей. Доу все еще был на свободе, окрестности обшаривали. Предупредили местных жителей. Сирены не прекращали выть.
Нам объяснили, что при первом же сигнале тревоги всех заключенных заперли в камерах, где они должны были оставаться, пока беглеца не поймают. Мы видели, как возвращалась группа, отправленная на дорожные работы. Люди маршировали под охраной дюжины вооруженных надзирателей. В двойном ряду было только девятнадцать заключенных. Все быстро исчезли в тюремном дворе.
Незадолго до наступления вечера поисковые автомобили начали возвращаться. В переднем сидел начальник тюрьмы Магнус. Мы видели, как он властно отдал распоряжения старшему надзирателю у ворот, а потом устало направился к дому священника и поднялся на террасу. Его лицо было покрыто пылью и потом.
— Ну, — заговорил Магнус, опускаясь в кресло, — что вы теперь думаете о вашем драгоценном Доу, мистер Лейн?
— Даже дворняжка кусается, когда ее загоняют в угол, — ответил старый джентльмен. — Не слишком приятно быть приговоренным к пожизненному заключению за преступление, которое не совершал.
— Никаких новостей, Магнус? — прошептал отец Мьюр.
— Никаких. Он как сквозь землю провалился. Уверен, что у него были сообщники, иначе мы бы уже давно его нашли.
Мы сидели молча — говорить было не о чем. Потом, когда маленькая группа надзирателей вышла из тюремных ворот и зашагала в нашу сторону, начальник тюрьмы быстро сказал:
— Я взял на себя смелость, падре, провести небольшое расследование здесь — на вашей террасе. Не хочу волновать заключенных, делая это в тюрьме. Вы не возражаете?
— Конечно нет.
— В чем дело, Магнус? — спросил отец.
Начальник тюрьмы выглядел мрачным.
— Подозреваю, что во многом. В большинстве случаев попытка бегства, так сказать, «внутренняя» работа — беглецу помогают другие заключенные, а тех, кто на хорошем счету у начальства, заставляют помалкивать. Почти всегда такие попытки оканчиваются неудачей и вообще происходят крайне редко — у нас за девятнадцать лет было только двадцать три попытки, и лишь в четырех случаях беглецов не поймали. Это заставляет заключенного позаботиться об успехе до попытки. Ему есть что терять в случае неудачи — прежде всего привилегии. Думаю, что на этот раз… — Он оборвал фразу, и его подбородок напрягся. Группа надзирателей подошла к ступенькам дома отца Мьюра и остановилась в ожидании. Я заметила, что двое из них не вооружены, и то, как их окружали остальные, заставило меня поежиться. — Парк! Каллахан! Поднимитесь сюда! — скомандовал Магнус.
Двое мужчин нехотя поднялись на террасу. Их лица были бледными и покрытыми пылью, оба явно нервничали, а один из них — Парк — был так испуган, что его нижняя губа дрожала, как у нашкодившего мальчишки.
— Что произошло?
— Он застиг нас врасплох, господин начальник. Знаете, как это бывает. За восемь лет службы у нас не было ни одного случая побега. Мы сидели на камнях и наблюдали, как они работают. Доу подносил воду. Вдруг он бросил ведро и побежал в лес. Мы с Парком крикнули остальным, чтобы они легли на дорогу, и помчались за ним. Я трижды выстрелил, но, очевидно…
Начальник тюрьмы поднял руку, и Каллахан умолк.
— Дейли, — обратился Магнус к одному из надзирателей внизу, — вы обследовали дорогу, как я вам велел?
— Да, господин начальник.
— Обнаружили что-нибудь?
— Я нашел две расплющенные пули в дереве в двадцати футах от того места, где Доу скрылся в лесу.
— На той же стороне дороги?
— На другой, господин начальник.
— Так, — спокойно произнес Магнус. — Парк, Каллахан, сколько вы получили за то, что позволили Доу бежать?
— Господин начальник, мы никогда… — забормотал Каллахан.
Но у Парка задрожали колени, и он крикнул:
— Я говорил тебе, Каллахан! Ты втянул меня в это, черт бы тебя побрал! Я говорил тебе, что ничего не выйдет…
— Значит, вы получили взятку? — осведомился Магнус.
Парк закрыл лицо руками.
— Да, господин начальник.
Мне показалось, что это обеспокоило мистера Лейна, — его глаза блеснули, и он задумчиво откинулся на спинку кресла.
— Кто вам заплатил?
— Какой-то тип в Лидсе, — пробормотал Парк. — Не знаю его имени. Он чей-то посредник.
Мистер Лейн склонился вперед и что-то шепнул на ухо начальнику тюрьмы.
Магнус кивнул.
— Каким образом Доу уведомили о возможности побега?
— Не знаю, господин начальник, клянусь Богом! Все было устроено заранее. Мы даже не подходили к нему. Нам сказали, что о нем позаботятся.
— Сколько вам заплатили?
— По пять сотен каждому. Я… я этого не хотел, господин начальник! Но моей жене предстоит операция, а дети…
— Это все, — резко прервал Магнус и кивнул.
Двух надзирателей повели назад к тюрьме.
— Магнус, — нервно заговорил отец Мьюр, — не предъявляйте им обвинение — просто увольте со службы. Я знаю жену Парка — она действительно больна. И Каллахан неплохой человек. Но у обоих семьи, а вы ведь знаете, как мало платят…
— Знаю, падре, — вздохнул Магнус. — Но я не могу допускать подобный прецедент — у меня связаны руки. Это подорвало бы моральные устои других надзирателей, а о заключенных и говорить нечего… — Он махнул рукой. — Странно, каким образом Доу предупредили о том, когда нужно бежать. Если только Парк не лжет… Я давно подозревал, что из тюрьмы происходит утечка. Но метод был настолько ловким…
Старый джентльмен печально разглядывал красный шар солнца.
— Думаю, в этом я могу вам помочь, господин начальник, — сказал он. — Метод действительно был ловким, но в то же время очень простым.
Магнус недоуменно заморгал:
— О чем вы?
Мистер Лейн пожал плечами:
— Я уже некоторое время подозревал нечто подобное, наблюдая за странным феноменом, но молчал, так как это происходило не без участия моего старого друга, отца Мьюра.
Священник разинул рот, а Магнус вскочил на ноги.
— Чепуха! — крикнул он. — Я этому не верю. Падре — самый…
— Знаю, знаю, — улыбнулся мистер Лейн. — Сядьте и успокойтесь, господин начальник. И вы не тревожьтесь, отец. Я не собираюсь обвинять вас в чем-то злонамеренном. Позвольте мне объясниться. С тех пор как я остановился у нашего друга, господин начальник, мне неоднократно приходилось видеть странное явление — достаточно невинное само по себе, но настолько соответствующее утечке информации из тюрьмы, что я поневоле сделал выводы… Отец, вы помните какие-нибудь необычные инциденты, которые недавно происходили с вами во время ваших визитов в город?
Глаза священника под толстыми стеклами очков стали задумчивыми, потом он покачал головой.
— Нет, не припоминаю… — Внезапно он виновато улыбнулся. — Если не считать того, что я иногда натыкаюсь на людей. Вы ведь знаете, что я близорукий, мистер Лейн, и, боюсь, немного рассеянный…
Старый джентльмен тоже улыбнулся:
— Вот именно. Вы близорукий, рассеянный и на улицах Лидса натыкаетесь на людей. Обратите внимание, господин начальник, что я подозревал это уже некоторое время, хотя не знал в точности
Отец Мьюр выглядел озадаченным.
— Что вы имеете в виду? Люди всегда с добротой и уважением относятся к моей сутане, когда мои шляпа, зонтик или требник падают на тротуар…
— Ха! Ваш требник? Так я и думал. И что же делают эти добрые уважительные люди с вашими шляпой, зонтиком или требником?
— Подбирают их и отдают мне.
Мистер Лейн усмехнулся:
— Видите, господин начальник, насколько элементарной была эта проблема? Добрые люди подбирают ваш требник, отец, но отдают вам другой, который выглядит точно так же! Боюсь, в этом подмененном требнике содержатся сообщения, которые вы сами относите в тюрьму, а в том, который подбирают добрые пешеходы, — сообщения из тюрьмы во внешний мир!
— Но как вы до этого додумались? — воскликнул начальник тюрьмы.
— Тут нет никакого чуда. Я неоднократно замечал, как наш добрый отец отправляется из этого дома в тюрьму со слегка потрепанным требником, а возвращается с совершенно новым. Его требник не только не стареет, но возрождается из пепла, как бессмертный феникс[186]. Вывод был неизбежен.
Магнус снова вскочил на ноги и начал мерить террасу длинными шагами.
— Чертовски умно! Ну-ну, падре, не выглядите таким шокированным. Это не ваша вина. И кто, по-вашему, манипулирует этим рэкетом, а?
— Понятия не имею, — пролепетал священник.
— Разумеется, Тэбб! — Магнус повернулся к нам. — Это единственная возможность. Понимаете, отец Мьюр не только капеллан, но и заведующий тюремной библиотекой — это обычная вещь в больших тюрьмах. У него есть помощник по имени Тэбб — один из наших привилегированных заключенных. Но преступник есть преступник, и Тэбб, должно быть, использует падре как орудие — посредника между заключенными и их друзьями на свободе, передающего и получающего записки. Теперь все ясно! Тысяча благодарностей, мистер Лейн. Через пять минут я вызову этого негодяя на ковер. — И начальник тюрьмы, сверкая глазами, поспешил к тюремным воротам.
Небо над холмами начало темнеть. С наступлением сумерек возвратилось большинство поисковиков, правда, с пустыми руками. Доу все еще пребывал на свободе.
Нам оставалось либо вернуться к Клеям, либо ждать, и мы выбрали последнее. Отец позвонил Илайхью Клею, чтобы о нас не беспокоились, — мы оба чувствовали, что не сможем покинуть дом рядом с тюрьмой, не узнав о результатах охоты на человека. Поэтому мы молча сидели на террасе, и один раз мне послышался лай ищеек…
Проблема бессовестного Тэбба беспокоила нас очень мало — за исключением отца Мьюра, который был безутешен, отказываясь верить дурному о «таком прекрасном молодом человеке, так заботящемся о наших книгах и о том, чтобы заключенные их читали». Около десяти вечера — мы не ели с полудня, но никто из нас не был голоден — священник, изнемогая от нетерпения, извинился и отправился в тюрьму. Вернулся он крайне расстроенным, ломая руки, а его лицо сохраняло изумленное выражение, которое грозило стать перманентным, как будто не мог осознать, что все розовые воздушные шарики веры в ближних, таящиеся в его мягком сердце, в реальной жизни были безжалостно проколоты.
— Я только что видел Магнуса, — пропыхтел он, опускаясь в кресло. — Все оказалось правдой! Не могу понять, что происходит с моими бедными мальчиками! Тэбб во всем признался.
— Значит, он использовал вас? — спросил отец.
— Да. Это ужасно! Я видел Тэбба мельком — его лишили должности и привилегий, а Магнус перевел его назад в категорию С. Он едва мог смотреть мне в глаза…
— А он сказал, сколько сообщений передал для Аарона Доу? — спросил мистер Лейн.
— Да. Доу отправил только одну записку — несколько недель назад сенатору Фосетту. Но Тэбб не знал ее содержания. Было также одно-два приходящих сообщения. Понимаете, Тэбб годами занимался этим прибыльным делом. Он только доставал записки из нового требника, когда я приносил его, — они были зашиты в переплет, — и вкладывал их в старый, когда я собирался уходить, но, по его словам, никогда в них не заглядывал. О боже…
Мы продолжали сидеть и ждать того, чего боялись. Найдут ли беглеца? Едва ли он сможет долго ускользать от надзирателей.
— Охранники говорили, что надо бы спустить собак, — с дрожью в голосе сказал отец Мьюр.
— Мне показалось, что я слышала лай, — прошептала я.
Мы снова замолчали. Шли минуты. Из тюрьмы доносились крики, автомобили выезжали со двора и возвращались назад — некоторые ехали по дороге через лес, а некоторые мимо дома отца Мьюра. Один раз мы увидели мужчину в черном, ведущего на привязи стаю жуткого вида собак.
С начала одиннадцатого, когда вернулся священник, и до полуночи мы неподвижно сидели на террасе — мне казалось, что под бесстрастной маской Друри Лейн пытается ухватить какую-то ускользающую мысль. Он смотрел на темное небо полузакрытыми глазами, сплетая пальцы рук. Казалось, мы для него не существовали. Не думал ли он о том, что незадолго до побега Аарона Доу из тюрьмы там умер человек?..
В полночь автомобиль прогромыхал с холма в направлении Лидса и затормозил у наших ворот. Мы тут же вскочили, вглядываясь в темноту.
Из машины выпрыгнул мужчина и побежал по дорожке к террасе.
— Инспектор Тамм! Мистер Лейн! — крикнул он. Это был окружной прокурор Джон Хьюм, растрепанный и возбужденный.
— Ну? — отозвался отец.
Хьюм плюхнулся на нижнюю ступеньку.
— У меня новости для всех вас… Вы все еще считаете Доу невиновным?
Друри Лейн сделал шаг вперед и остановился. При тусклом свете звезд и наших свечей я видела, как беззвучно шевелятся его губы.
— Вы имеете в виду… — заговорил он.
— Я имею в виду, — устало и сердито ответил Хьюм, как будто рассматривал случившееся как личное оскорбление, — что сегодня днем ваш друг Аарон Доу бежал из тюрьмы Алгонкин, а вечером — всего несколько минут назад — доктор Фосетт был найден убитым!
Теперь я понимала, что это с самого начала было неизбежным. Я все время об этом думала, но не могла проникнуть в самую суть. Что касается старого джентльмена, то это крайне скверно отразилось на нем. Он не мог себе простить, что совершил ошибку, протестировав Аарона Доу в окружной тюрьме Лидса в отсутствие непредубежденных свидетелей, и сейчас, когда мы сидели в его автомобиле, управляемом Дромио и мчащемся следом за машиной Хьюма в темноте вниз с холма, он опустил голову на грудь, думая о том, что он должен был предвидеть и предотвратить убийство доктора Фосетта.
— Мне не следовало приезжать сюда, — пробормотал Лейн. — Смерть Фосетта была предопределена фактами, но я оказался слепым дураком…
Больше он ничего не сказал, а мы с отцом не находили слов, чтобы утешить его. Отец Мьюр не поехал с нами — последний удар оказался для него слишком сильным, и мы оставили его в гостиной уставившимся в Библию.
Снова мы свернули в темную подъездную аллею, увидели сверкающий огнями особняк и суетящихся полицейских и шагнули через порог сквозь дверной проем, которому словно суждено было служить проходом для убитых и убийц.
После первой сцены несколько месяцев назад, казалось, мало что изменилось. Снова присутствовал шеф Кеньон, окруженный угрюмыми детективами, снова комната на первом этаже, снова мертвец…
Но доктора Фосетта убили не в кабинете сенатора. Труп лежал на ковре его медицинского кабинета, в нескольких футах от письменного стола, за которым только вчера вечером я видела доктора, изучающего кусочек дерева, который мог быть средней секцией миниатюрного сундучка. Доктор Фосетт лежал на спине, глядя в потолок открытыми стеклянными глазами; черная бородка клинышком торчала из синеватого подбородка. Если бы не изогнутые конечности, он походил бы на мумию египетского фараона.
С левой стороны груди высовывалась рукоятка предмета, похожего на нож, который я определила как разновидность ланцета.
Я устало прислонилась к отцу и почувствовала, как он ободряюще сжал мою руку. История повторялась. Сквозь туманную пелену перед глазами я видела знакомые лица и слышала слова. Маленький медэксперт, доктор Булл, стоя на коленях возле распростертой фигуры, быстро шарил по ней пальцами. Кеньон мрачно уставился в потолок. У стола поместился Руфус Коттон, политический опекун Джона Хьюма, — его розовый лысый череп поблескивал от пота, в злых умных глазах застыли страх и недоумение.
— Что это значит, Руф? — воскликнул окружной прокурор. — Вы обнаружили его?
— Да. Боже мой… — Старый политикан вытер голову носовым платком. — Я пришел… э-э… не договорившись о встрече, обсудить… э-э… кое-что с доктором Фосеттом. Кое-какие проблемы предвыборной кампании, и… Не смотрите на меня так, Джон! Я застал его мертвым.
Несколько секунд Хьюм пристально разглядывал Руфуса Коттона, потом пробормотал:
— Ладно, Руф, я не стану вдаваться в личные дела — пока что. В котором часу вы его обнаружили?
— Пожалуйста, Джон, не воспринимайте это…
— В котором часу?
— Без четверти двенадцать, Джон… В доме никого не было. Естественно, я сразу же позвонил Кеньону…
— Вы прикасались к чему-нибудь? — осведомился отец.
— Нет. — Старик выглядел потрясенным — он утратил всю свою уверенность и тяжело прислонялся к столу, избегая взгляда Джона Хьюма.
Мистер Друри Лейн, чьи глаза обследовали каждую щель в комнате, подошел к доктору Буллу и слегка наклонился:
— Насколько я понимаю, вы медицинский эксперт? Когда этот человек умер?
Доктор Булл усмехнулся:
— Еще один, а? Примерно в десять минут двенадцатого.
— Он умер мгновенно?
Медэксперт прищурился:
— Трудно сказать. Мог прожить несколько минут.
— Благодарю вас. — Старый джентльмен выпрямился, подошел к столу и начал с бесстрастным видом рассматривать его содержимое.
— Я говорил со слугами, Хьюм, — проворчал Кеньон. — Док Фосетт отослал всех из дома в начале вечера. Странно, не так ли? Совсем как его брат.
Доктор Булл встал и закрыл черный саквояж.
— Ну, вроде тут нет ничего таинственного. Простой случай убийства. Оружие — ланцет, именуемый на медицинском жаргоне бистури. Его используют для неглубоких надрезов.
— А взяли его с этого подноса на столе, — задумчиво добавил мистер Лейн.
Доктор Булл пожал плечами. Это походило на правду. На столе лежал прорезиненный поднос с причудливыми на вид хирургическими инструментами. Очевидно, доктор Фосетт собирался простерилизовать их в электрическом стерилизаторе, который стоял рядом, — от него еще шел пар, и доктор Булл, наклонившись, выключил его. Комната выглядела хорошо оснащенным медицинским кабинетом — кроме смотрового стола у стены, я увидела огромный флюороскоп, рентгеновский аппарат и другие приборы, назначение которых было мне неизвестно. На столе возле подноса лежал открытый медицинский саквояж, похожий на саквояж доктора Булла, с аккуратной надписью «Айра Фосетт, доктор медицины».
— На теле только одна рана, — продолжат медэксперт, задумчиво обозревая ланцет, который он извлек из трупа во время обследования. Наконечник длинного тонкого лезвия слегка походил на рыболовный крючок; стальная поверхность была покрыта кровью. — Неуклюжее, но эффективное орудие, Хьюм. Как видите, вызывает обильное кровотечение. — Он кивнул в сторону мертвеца, и мы увидели широкое неровное пятно на ковре возле трупа, как будто кровь просочилась сквозь одежду на пол. — Лезвие поцарапало одно из ребер. Скверная рана.
— Но… — нетерпеливо начал Хьюм, когда Друри Лейн внезапно прищурился, опустился на колени рядом с мертвецом, поднял его правую руку и внимательно ее обследовал.
— Что это такое? — спросил он. — Вы это видели, доктор Булл?
Медэксперт равнодушно посмотрел вниз:
— Ах, это! Видел, но это не рана. — На внутренней стороне правого запястья доктора Фосетта виднелись три овальных, близко расположенных кровавых пятна. — Обратите внимание, они выше артерии, так что это не важно.
— Внимание я обратил, — сухо отозвался мистер Лейн, — но это важно, доктор, несмотря на ваше просвещенное мнение.
Я коснулась руки старого джентльмена:
— Мистер Лейн, это выглядит, как будто убийца окровавленными пальцами проверял пульс жертвы.
— Отлично, Пейшнс. — Он улыбнулся. — Именно это я и подумал. Почему он так поступил?
— Чтобы убедиться в смерти доктора Фосетта, — робко предположила я.
— Ну конечно, — фыркнул окружной прокурор. — Давайте приниматься за работу, Кеньон. Доктор Булл, вы произведете вскрытие? Мы хотим быть уверенными, что ничего не упустили.
Я бросила последний взгляд на мертвое лицо доктора Фосетта, прежде чем доктор Булл прикрыл простыней тело в ожидании прибытия фургона из морга. Выражение лица убитого не было испуганным — скорее мрачным и удивленным.
Дактилоскописты приступили к работе, Кеньон ходил вокруг, выкрикивая приказы, а Джон Хьюм отвел в сторону Руфуса Коттона. Негромкий возглас Друри Лейна заставил всех резко обернуться — актер вернулся к столу и держал в руке какой-то предмет, который, очевидно, нашел под бумагами.
Это была секция сундучка, которую доктор Фосетт изучал вчера вечером.
— Великолепно! — произнес мистер Лейн. — Я был уверен, что эта вещица окажется здесь. Ну, Пейшнс, что вы об этом думаете?
На лицевой стороне обпиленного с боков фрагмента, явно служившего центральной частью сундучка, как и на предыдущем фрагменте, были выведены позолотой две заглавные буквы.
Но теперь это были буквы «JA».
— Сначала «HE», — пробормотала я, — а теперь «JA». Признаюсь, мистер Лейн, что мне это абсолютно непонятно.
— Это нелепо! — сердито воскликнул Хьюм. — Кто, черт возьми, «он»? A «ja»…
— По-немецки это означает «да», — не слишком уверенно сказала я.
— Ну, это все объясняет, верно? — фыркнул Хьюм.
— Пейшнс, дорогая моя, это очень важная улика. Странно! — Старый джентльмен быстро окинул взглядом комнату, что-то ища, потом поспешил в угол, где на маленькой подставке лежал толстый энциклопедический словарь.
Хьюм и отец уставились на него, но я поняла, что он ищет. HEJA… Отдельные группы из двух букв не имели смысла. Значит, это одно слово. Но такого слова тоже не существует…
Мистер Лейн медленно закрыл словарь.
— Ну конечно. Так я и думал. — Он поджал губы и начал ходить взад-вперед перед мертвецом. — Думаю, что, сложив вместе обе секции… Как жаль, что у нас нет первой.
— Кто сказал, что нет? — ухмыльнулся Кеньон и, к моему удивлению, достал из кармана первый фрагмент. — Я решил, что лучше иметь его под рукой, и прихватил из досье в полицейском управлении. — Он протянул фрагмент старому джентльмену.
Жадно схватив его, мистер Лейн склонился над столом и поставил обе секции рядом друг с другом. Теперь стало очевидно, что это действительно миниатюрный деревянный сундучок с маленькими металлическими замочками и прочими деталями — буквы аккуратно складывались в слово «HEJA». И тут меня озарило — я поняла, что эти четыре буквы не составляют слово целиком. Должны быть еще одна или несколько букв, ибо если слово было написано на сундучке, то ему следовало тянуться от одного края к другому, а будь буква «А» последней, оно бы оказывалось сдвинутым влево.
— Благодаря нашей реконструкции, — заговорил мистер Лейн, — вы видите, что для завершения модели сундука недостает одного фрагмента. Энциклопедический словарь подтвердил мои подозрения. Только одно слово в английском словаре начинается с «heja…».
— Невозможно! — заявил Хьюм. — Никогда не слышал такого слова.
— Повторяю, — улыбнулся мистер Лейн. — Только одно слово в английском словаре начинается с «heja…», но это не английское, а англизированное слово.
— Какое? — спросила я.
— Hejaz.
Мы все недоуменно заморгали, как будто мистер Лейн произнес какую-то абракадабру.
— Даже если это правда, сэр, что, черт возьми, означает это слово? — сердито осведомился Хьюм.
— Хиджаз, — спокойно ответил старый джентльмен, — регион Аравии. И как ни странно, его столица — Мекка.
Хьюм воздел руки к потолку:
— Что дальше, мистер Лейн? В жизни не слышал более невероятной чепухи! Аравия! Мекка!
— Чепухи, мистер Хьюм? Едва ли, раз с этим связана смерть двух человек, — сухо сказал мистер Лейн. — Признаю, что это фантастично, если воспринимать слово буквально, как имеющее отношение к Аравии и арабам. Но я не уверен, что это так. У меня есть странная идея… — Помолчав, он добавил: — Ведь это еще не конец, мистер Хьюм.
— Не конец?
Отец поднял брови.
— Вы имеете в виду, что нам следует ожидать еще одного убийства? — недоверчиво спросил он.
Старый джентльмен заложил руки за спину.
— Похоже на то. Жертва первого преступления получила перед смертью секцию сундучка с буквами
— Значит, кто-то получит последнюю секцию, и его после этого прикончат? — ухмыльнулся Кеньон.
— Не обязательно. — Мистер Лейн вздохнул. — Судя по первым двум случаям, третье лицо получит последнюю секцию с буквой «Z», и его лишат жизни. — Он улыбнулся. — Иными словами, нечто вроде «Убийства Зет». Но я не думаю, что мы должны верить в подобное развитие событий. Важно то, что здесь фигурирует третье лицо — последнее в триумвирате, представленном в двух предыдущих случаях сенатором Фосеттом и доктором Фосеттом.
— Откуда вы знаете? — спросил отец.
— Это очень просто. Почему сундучок распилили на три части? Очевидно, потому, что их намеревались отправить троим людям.
— Третий — сам Доу, — заявил Кеньон. — Он приберегает последнюю секцию для себя.
— Вот это действительно чепуха, Кеньон, — мягко возразил мистер Лейн. — Нет, это не Доу.
По лицам шефа Кеньона и Джона Хьюма я видела, что их не убеждает интерпретация назначения сундучка, представленная мистером Лейном, да и отец поглядывал скептически.
— Где письмо, джентльмены? — резко осведомился мистер Лейн.
— Откуда вы… — удивленно начал Кеньон.
— Мы теряем время. Вы нашли его?
Недоуменно покачав головой, Кеньон достал из кармана листок бумаги и передал его старому джентльмену.
— Нашел на письменном столе, — пробормотал он. — Откуда вы знаете, что оно тут было?
Это была записка, которую я видела на столе доктора Фосетта вчера вечером рядом со средней секцией сундучка.
— Ха! — воскликнул Хьюм, забирая бумагу у мистера Лейна. — Почему вы не сообщили мне об этом раньше, Кеньон? — Он чмокнул губами. — Как бы то ни было, теперь мы вновь спустились на землю.
Послание было написано чернилами, а бумага выглядела грязной, как будто ее долго вертели в руках. Хьюм прочитал записку вслух.
«Побег назначен на среду после полудня. Бегите во время дорожных работ. С охранниками все о'кей. Еду и одежду найдете в хижине, о которой я сообщал в предыдущей записке. Приходите сюда в среду в половине двенадцатого ночи. Я буду один и приготовлю деньги. Ради бога, будьте осторожны.
— Айра Фосетт! — воскликнул окружной прокурор. — На сей раз все указывает на Доу. По какой-то причине Фосетт организовал его побег, подкупил охранников…
— Проверьте, действительно ли это почерк Фосетта, — проворчал отец.
Мистер Лейн посмотрел на него печально и слегка насмешливо.
Образцы почерка доктора Фосетта быстро удалось найти, и, хотя среди нас не было графологов, даже поверхностное обследование свидетельствовало, что послание написано рукой доктора.
— Вся ясно, — сказал шеф Кеньон. — Доу забрал денежки, прикончил Фосетта и был таков.
— И, — добавил отец саркастическим тоном, — полагаю, специально для нас оставил здесь эту записку.
Сарказм не дошел до Кеньона. Но окружной прокурор выглядел обеспокоенным.
— Я позвонил в банк перед вашим приездом, Хьюм, — самодовольно продолжал Кеньон. — Уж я-то зря время не теряю. Вчера утром док Фосетт снял со своего счета двадцать пять штук, и денег в доме не обнаружили.
— Вчера утром? — внезапно встрепенулся мистер Лейн. — Вы уверены, Кеньон?
— Если я говорю — вчера утром, значит, так оно и есть, — огрызнулся шеф полиции.
— Это крайне важно, — пробормотал старый джентльмен. Я еще никогда не видела его таким возбужденным. Его глаза сверкали, а щеки покрылись юношеским румянцем. — Разумеется, вы имеете в виду в среду утром, а не в четверг?
— Конечно, — кивнул Кеньон.
— Но в записке сказано, что Доу должен бежать в среду, — заметил Хьюм, — а он сделал это сегодня, в четверг. Странно!
— Посмотрите на оборотную сторону записки, — посоветовал мистер Лейн. Его острый взгляд заметил что-то, ускользнувшее от нас.
Хьюм быстро перевернул клочок бумаги. На другой стороне было второе сообщение, написанное карандашом и печатными буквами, — знакомый стиль первой записки, которую мы нашли в кабинете сенатора Фосетта. Это сообщение гласило:
«Не могу бежать в среду. Попробую в четверг. Приготовьте бабки в мелких купюрах ночью в то же время.
Хьюм облегченно вздохнул:
— Это все объясняет. Доу отправил свое сообщение из Алгонкина, воспользовавшись тем же листком бумаги, который прислал ему Фосетт, вероятно, с целью показать Фосетту, что записка подлинная. Не имеет значения, почему он решил отложить побег, — вероятно, что-то происходившее в тюрьме заставило его подождать еще один день, или же он струсил и потребовал дополнительное время, чтобы собраться с духом. Вы ведь это имели в виду, мистер Лейн, сказав, что снятие денег доктором Фосеттом со счета в среду крайне важно?
— Не совсем, — ответил мистер Лейн.
Хьюм уставился на него, потом пожал плечами:
— Ну, на сей раз все очевидно. Больше Доу не избежать электрического стула. — Он с довольным видом улыбнулся. — Вы все еще считаете его невиновным, мистер Лейн?
Старый джентльмен вздохнул:
— Я не вижу ничего, что могло бы поколебать мою веру в невиновность Доу. — После паузы он добавил: — И во все, что указывает на виновность… другого человека.
— Кого? — одновременно воскликнули отец и я.
— Не знаю… точно.
Глядя назад, я вижу, как неизбежно события приближались к их невероятной кульминации, но тогда мы пребывали в безнадежном тумане — по крайней мере, мы с отцом. Я не могла разглядеть никакой системы в происходящем — выносе мертвого тела под простыней, быстрых распоряжениях окружного прокурора Хьюма, его телефонных разговорах с начальником тюрьмы Магнусом, их планах поимки беглеца, нашем молчаливом уходе и необщительности мистера Лейна по пути домой.
Рано утром Джереми, как обычно, отправился в каменоломни после весьма напряженного разговора с отцом. Старший Клей был потрясен известием об убийстве доктора Фосетта. Вполне естественно, он был склонен винить моего отца в пребывании своего имени в перечне кандидатов в сенаторы, написанном руками двоих убитых.
Отец посоветовал ему снять свою кандидатуру.
— Это не сработало — вот и все, — сухо сказал он. — Незачем обвинять меня. Из-за чего вы беспокоитесь. Клей? Созовите репортеров и, если совесть не мешает вам поджаривать мертвеца на угольях, скажите им, что согласились на выдвижение прежде всего с целью разоблачить доктора Фосетта. Скажите им правду. А может быть, это не правда и вы действительно хотели стать кандидатом?
— Разумеется, нет, — нахмурился Клей.
— Тогда все в порядке. Поговорите с Хьюмом, передайте ему все собранные мною доказательства манипуляций Фосетта с контрактами и объясните прессе ваш отказ от выдвижения по причинам, которые я назвал. Хьюм попадет в сенат без оппозиции и благословит вас, а вы до конца дней будете маленьким лордом Фаунтлероем[187] округа Тилден.
— Ну…
— Моя работа здесь закончена, — продолжал отец. — Мне мало что удалось, поэтому я не требую ничего, кроме возмещения расходов, а их покроет ваш предварительный гонорар.
— Чепуха, инспектор! Я не собирался…
Я оставила их пререкаться дальше, так как Марта, экономка, позвала меня к телефону. Звонил Джереми в таком возбужденном состоянии, что у меня при первом же его слове по коже забегали мурашки.
— Пэт! — почти прошептал он. — Кто-нибудь есть рядом с тобой?
— Нет. Ради бога, Джереми, что случилось?
— Слушай, Пэт. Я звоню из полевого офиса в каменоломнях. Немедленно приезжай сюда!
— Но почему, Джереми? — воскликнула я.
— Не задавай вопросов. Возьми мой родстер. И никому ни слова, понятно? Пожалуйста, побыстрее.
Я положила трубку, сбегала наверх за шляпой и перчатками и вышла на террасу. Отец и Илайхью Клей продолжали спорить.
— Не возражаете, если я прокачусь на машине Джереми? — спросила я.
Они даже не слышали меня. Поэтому я направилась к гаражу, вскочила в родстер Джереми, стрелой выехала на подъездную аллею и помчалась по дороге вниз с холма, как будто за мной гнались все демоны ада. Я ни о чем не думала, сосредоточившись на задаче как можно скорее добраться до каменоломен.
Мне казалось, что шестимильная поездка заняла не более семи минут. Поднимая тучи пыли, я затормозила у полевого офиса, и Джереми вскочил на подножку с глуповатой улыбкой, какая появляется на лице любого молодого человека при неожиданном визите девушки. Однако его слова не были глупыми.
— Слушай, Пэт, — зашептал он с тем же выражением лица, так как рабочий-итальянец с интересом наблюдал за нами. — Постарайся сдержать удивление! Улыбнись мне!
Я повиновалась.
— Пэт, я знаю, где прячется Аарон Доу!
— О, Джереми! — ахнула я.
— Ш-ш! Улыбайся, говорю тебе… Один из моих бурильщиков — надежный парень; он будет держать язык за зубами — подошел ко мне потихоньку несколько минут назад. Во время ленча он ходил в лес в поисках местечка попрохладнее и видел, как Доу входил в старую заброшенную хижину!
— Он в этом уверен? — прошептала я.
— Абсолютно уверен. Узнал его по фотографиям в газетах. Что нам делать, Пэт? Я знаю, ты считаешь его невиновным…
— Джереми Клей, — жестко сказала я, — он действительно невиновен. А ты молодец, что позвонил мне.
Джереми казался юным и беспомощным в пыльной рабочей одежде.
— Мы отправимся туда и тайком выведем его из леса…
Несколько секунд мы смотрели друг на друга, как два испуганных заговорщика. Потом Джереми кивнул:
— Пошли. Веди себя естественно. Мы идем прогуляться в лес.
Улыбаясь, он помог мне вылезти из родстера, ободряюще стиснул мою руку и повел по дороге, что-то бормоча. Исподтишка наблюдавшим рабочим, очевидно, это казалось обычной болтовней. Я хихикала и заглядывала ему в глаза, хотя в голове у меня царила сумятица. Мы собирались совершить ужасный поступок, но я не сомневалась, что, если Аарона Доу поймают на этот раз, ничто не спасет его от электрического стула…
Наконец мы оказались в лесу. Сосновые ветки смыкались у нас над головой, а запах хвои щекотал нам ноздри. Мир казался оставшимся далеко — даже взрывы в каменоломнях звучали приглушенно. Мы отбросили притворство и пустились бегом. Джереми мчался впереди, петляя, как индеец, а я, пыхтя, следовала за ним. Внезапно он остановился, и тревогу на его лице сменили страх и отчаяние. Я услышала лай собак.
— Господи! — прошептал Джереми. — Они совсем рядом. Пэтти, они взяли след!
— Мы опоздали, — отозвалась я, вцепившись в его руку.
Он схватил меня за плечи и тряхнул так сильно, что у меня лязгнули зубы.
— Не изображай слабую женщину, черт бы тебя побрал! Пошли — может быть, еще не поздно.
Джереми повернулся и побежал по тропинке. Я старалась не отставать, сердясь на его окрик.
Потом Джереми снова остановился и прижал ладонь к моему рту. Опустившись на четвереньки, он пополз к пыльным кустам, таща меня за собой. Я кусала губы, чтобы не кричать, — кусты ежевики рвали мне платье, а несколько колючек вонзились в пальцы. Мы выбрались на поляну, и я позабыла о боли.
Слишком поздно! Перед нами стояла крошечная лачуга с покосившейся крышей. С противоположной стороны поляны доносился приближающийся собачий лай.
В следующий момент поляна наполнилась людьми в синей униформе с ружьями, угрожающе направленными в сторону хижины. Несколько огромных, безобразного вида собак метнулись к закрытой двери и начали царапать ее, оглашая воздух жуткими звуками… Трое мужчин подбежали к ним и оттащили назад.
Мы молча наблюдали за происходящим.
В одном из двух маленьких окон хижины мелькнула красная вспышка, сопровождаемая громким треском. Я увидела, как дуло револьвера скользнуло назад. Одна из собак с воем подпрыгнула и свалилась на землю мертвой.
— Убирайтесь! — послышался пронзительный истерический голос Аарона Доу. — Не то получите то же, что ваша псина! Живым вам меня не взять! Убирайтесь, говорю вам! — Голос перешел в визг.
Я приподнялась на колени — мне в голову пришла отчаянная мысль. Я чувствовала, что Доу выполнит свое намерение и тогда станет настоящим убийцей, но пока еще оставался шанс…
Рука Джереми пригнула меня к земле.
— Ради бога, Пэт, не дури! — прошептал он.
Я начала вырываться и внезапно увидела среди отступивших под прикрытие кустов и деревьев надзирателей фигуру начальника тюрьмы Магнуса.
— Не валяйте дурака, Доу! — спокойно окликнул он, шагнув на поляну. — Хижина окружена. Мы не хотим убивать вас…
Раздался щелчок. Как во сне я увидела красное пятно на правой руке начальника тюрьмы, кровь закапала на землю. Надзиратель подскочил к Магнусу и оттащил его назад.
С силой, порожденной отчаянием, я вырвалась из рук Джереми и с колотящимся сердцем выбежала на поляну. Краем глаза я увидела, как все на миг застыло, словно начальник, надзиратели, собаки, даже Доу окаменели от зрелища моего скачка на линию огня. Но меня уже ничто не могло остановить. Я беззвучно молилась, чтобы Джереми не погнался за мной, и с облегчением увидела, что его удерживают трое надзирателей, подкравшиеся сзади.
Подняв голову, я услышала свой голос, громкий и четкий:
— Впустите меня, Аарон Доу. Вы знаете, кто я. Я Пейшнс Тамм. Впустите меня — я должна поговорить с вами.
Я двинулась к хижине. Мой мозг онемел, я ничего не ощущала. Если бы Доу в панике выстрелил в меня, я бы не поняла, что меня ударило.
Пронзительные звуки терзали мой слух:
— Все остальные пусть отойдут! Я держу ее под прицелом! Одно движение, и я ее пристрелю! Отойдите!
Каким-то образом я добралась до двери. Она открылась, и я почти упала внутрь темной, пахнущей сыростью хижины. Услышав, как дверь захлопнулась за мной, я прислонилась к ней спиной, дрожа, как в лихорадке…
Бедняга был в жалком состоянии — грязный, небритый и сгорбившийся, как Квазимодо[188]. Но в единственном глазу светилась решимость храброго человека, смотрящего в лицо неминуемой смерти. В левой руке дымился револьвер.
— Если это уловка, я вас прикончу, — тихо предупредил он и бросил взгляд в окно. — Говорите.
— Так вы ничего не добьетесь, — зашептала я. — Вы знаете, что мы верим в вашу невиновность: и я, и мистер Лейн — мудрый старый джентльмен, который экспериментировал с вами в камере, — и мой отец, который был инспектором полиции…
— Они никогда не возьмут Аарона Доу живым, — пробормотал он.
— Вы напрашиваетесь на верную смерть! — крикнула я. — Сдавайтесь — только в этом ваше спасение… — Я продолжала говорить, едва осознавая смысл своих слов. Кажется, я объясняла, что мы работаем над его делом и обязательно его спасем.
Словно издалека я услышала шепот Доу:
— Я невиновен, мэм. Я не убивал его. Спасите меня! — Он упал на колени и начал целовать мне руки.
Я чувствовала, что у меня подгибаются ноги. Револьвер упал на пол. Я подняла старика, обняла его тощие плечи, распахнула дверь, и мы вышли.
Думаю, Доу сдался без сопротивления. Я этого не видела, так как потеряла сознание. Когда я очнулась, надо мной нависало лицо Джереми и кто-то лил воду мне на голову.
Я никогда не могла вспоминать этот день без содрогания. Откуда-то появились отец и мистер Лейн, и я оказалась в офисе Хьюма, слушая историю Доу.
Лицо мистера Лейна походило на трагическую маску. Никогда не забуду, что он сказал и как выглядел, когда я перед встречей в кабинете Хьюма сообщила ему о своем обещании, данном Доу в хижине.
— Пейшнс! — воскликнул он с мукой в голосе. — Вы не должны были этого делать! Я ни в чем не уверен. Конечно, я иду по следу, но он нечеткий, и, возможно, мне не удастся спасти беднягу!
Тогда я осознала, что наделала. Второй раз я подала надежду этому человеку, и второй раз…
Доу отвечал на вопросы. Нет, он не убивал доктора Фосетта. Он даже не был в его доме… Джон Хьюм достал из ящика стола револьвер, из которого Доу стрелял в хижине.
— Оружие принадлежало доктору Фосетту, — сурово сказал он. — Не лгите. Слуга доктора видел револьвер вчера во второй половине дня в верхнем ящике секретера в приемной Фосетта. Вы были в этом доме.
Да, завопил Доу, был, но не убивал Фосетта. Ему была назначена встреча на половину двенадцатого ночи. Войдя в дом, он увидел окровавленного Фосетта на полу. На письменном столе лежал револьвер — в панике он схватил его и выбежал из дома… Да, он прислал фрагмент сундучка. Как? Этого он не расскажет. Что означает «JA»? Доу плотно сжал губы.
— Значит, вы обнаружили тело? — спросил мистер Лейн.
— Да, но я сразу увидел, что он мертв…
— Вы уверены, Доу, что он был мертв?
— Да, сэр, уверен!
Окружной прокурор показал заключенному записку, найденную на столе доктора Фосетта. Нас всех — за исключением Друри Лейна — удивила горячность отрицаний Доу. Он клялся, что никогда не видел этот клочок бумаги, не читал письмо, написанное Фосеттом чернилами, и не писал карандашом сообщение печатными буквами, подписанное «Аарон Доу».
— Последние несколько дней, Доу, вы получали какое-нибудь сообщение от доктора Фосетта? — быстро спросил старый джентльмен.
— Да, мистер Лейн, получал, но не это! Я получил письмо от Фосетта во вторник. Он велел мне бежать в четверг. Это чистая правда, мистер Лейн. В записке было сказано «в четверг»!
— У вас имеется эта записка?
Но Доу сказал, что выбросил ее в тюремной уборной.
— Не понимаю, — пробормотал Хьюм, — зачем Фосетту было обманывать этого человека таким образом? Или, может быть…
Казалось, старый джентльмен хочет что-то сказать, но он покачал головой и не проронил ни слова. Что касается меня, то я начала — правда, очень медленно — видеть проблески света.
Джон Хьюм снова пошел по линии наименьшего сопротивления, уступив роль обвинителя в суде своему ассистенту Суиту. Доу сразу же обвинили в убийстве первой степени, так что процесс начался, прежде чем мы успели опомниться. Величайшая трудность состояла в том, чтобы не дать жителям Лидса взять закон в свои руки. Второе обвинение в убийстве против одного и того же человека разъярило толпу, и Доу приходилось перевозить из окружной тюрьмы в суд и обратно под усиленной охраной и с соблюдением секретности.
Марк Каррьер вел себя загадочно. Он отказался принять гонорар от мистера Лейна. Его лицо было самодовольным и таинственным. Он снова вступил в борьбу, не имея никаких шансов.
Покуда мистер Друри Лейн сидел молча, окутанный мантией отчаяния и бессилия, Аарона Доу судили, признали виновным в убийстве первой степени после сорокапятиминутного совещания жюри и приговорили к казни на электрическом стуле. Приговор вынес тот же судья, который менее месяца назад приговорил его к пожизненному заключению.
— Аарон Доу будет предан казни в соответствии с предписаниями закона в начале будущей недели…
Прикованный наручниками к двум помощникам шерифа, окруженный вооруженными охранниками, Аарон Доу был отправлен в тюрьму Алгонкин, где безмолвие камеры смертников сомкнулось вокруг него, как замерзшая земля зимней могилы.
Нам оставалось только молиться о ниспослании хотя бы капли надежды. Мы все смертельно устали — устали поднимать парус при мертвом штиле, устали от борьбы, устали от размышлений.
Отец и Илайхью Клей уладили свои разногласия, и, поскольку у нас уже не было сил сопротивляться, мы остались у Клеев. Впрочем, мы практически только ночевали в доме. Отец метался по городу, как призрак, а я торчала в доме отца Мьюра на холме, очевидно считая, что должна находиться как можно ближе к приговоренному. Наш друг священник ежедневно навещал Аарона Доу, но по какой-то причине не желал рассказывать нам о нем. По расстроенному лицу маленького падре я понимала, что Доу возлагает вину на наши головы. Это не облегчало ситуацию.
Все возможное было сделано, но без особых результатов. Я узнала, что Друри Лейн нанес тайный визит Аарону Доу, когда тот ожидал приговор в окружной тюрьме Лидса. Что произошло между ними, я толком так никогда и не выяснила, но разговор, вероятно, был тяжелым, так как с лица старого джентльмена несколько дней не сходило выражение ужаса.
Однажды я спросила его напрямик о содержании беседы. После долгой паузы он ответил:
— Доу отказался сообщить мне, что означает Хиджаз.
Больше я ничего не смогла из него вытянуть.
В другой раз мистер Лейн куда-то исчез, и мы целых три часа повсюду его разыскивали. Потом он внезапно объявился и занял свою качалку на террасе отца Мьюра, словно никогда не покидал ее. Он сидел там, усталый, мрачный и погруженный в свои мысли. Позже я узнала, что старый джентльмен, работая над какой-то загадочной теорией, посетил Руфуса Коттона. Чего он надеялся добиться своим визитом, я тогда не могла себе представить, но по его поведению было очевидно, что цель не была достигнута.
В другой раз после многочасового молчания мистер Лейн вскочил на ноги, позвал Дромио, сел в свой лимузин и в облаке пыли исчез по дороге в Лидс. Они вернулись достаточно быстро, а через несколько часов посыльный доставил телеграмму. Мистер Лейн прочитал ее глазами василиска[189] и бросил мне на колени.
«ФЕДЕРАЛЬНЫЙ АГЕНТ ЧЬЕ МЕСТОПРЕБЫВАНИЕ ВАС ИНТЕРЕСУЕТ СЕЙЧАС НА СРЕДНЕМ ЗАПАДЕ ПО ПОРУЧЕНИЮ МИНИСТЕРСТВА ТЧК ПОЖАЛУЙСТА СОХРАНЯЙТЕ ПОЛНУЮ КОНФИДЕНЦИАЛЬНОСТЬ».
Телеграмма была подписана одним из высших чинов министерства юстиции Соединенных Штатов. Я не сомневалась, что, побуждаемый какой-то тайной надеждой, мистер Лейн пытался разыскать Кармайкла.
Старый джентльмен выглядел истинным мучеником. Было трудно поверить, что это тот самый Друри Лейн, который, с румянцем радостного возбуждения на щеках, сопровождал нас в Лидс многие недели тому назад. Теперь он снова стал больным стариком и, если не считать спорадических всплесков энергии, часами сидел на террасе с отцом Мьюром, думая бог знает о чем.
Время, тянувшееся медленно, внезапно ускорило темп. Устало поднявшись однажды утром с кровати, я с ужасом осознала, что сегодня пятница и что на следующей неделе начальник тюрьмы Магнус, согласно закону, должен назначить точную дату казни Аарона Доу. Но это была формальность — в тюрьме Алгонкин казни производились поздно вечером в среду. Если не случится чуда, Аарон Доу менее чем через две недели превратится в обугленный труп. Эта мысль повергла меня в панику, внушив дикое желание обращаться к властям и применять нечеловеческие усилия для спасения бедняги. Но к кому я могла обратиться?
Во второй половине дня я, как всегда, потащилась в дом отца Мьюра, где нашла отца, совещающегося с мистером Лейном и священником. Я скользнула в кресло и закрыла глаза, потом открыла их снова.
— Положение выглядит безнадежным, инспектор, — говорил мистер Лейн. — Я собираюсь в Олбани повидать Бруно.
Это была одна из тех нередких ситуаций в драме, когда сталкиваются дружба и долг. При менее злосчастных обстоятельствах такое могло быть забавным.
Мыс отцом с радостью ухватились за предлог для действий и настояли на том, чтобы сопровождать старого джентльмена в Олбани, а он казался немного успокоенным нашим присутствием. Дромио вел машину как неутомимый спартанец, но когда мы добрались до маленькой, расположенной на холмах столицы штата, то отец и я были истощены полностью. Однако мистер Лейн не пожелал и слышать о задержке — он телеграфировал из Лидса губернатору Бруно, поэтому нас ждали. Дромио повез нас на Капитолийский холм без всякого перерыва на обед или на отдых.
Мы застали губернатора в его офисе. Старый Бруно, с его редкими каштановыми волосами и стальными глазами, тепло приветствовал нас, поручил одному из секретарей заказать сандвичи и весело болтал с отцом и мистером Лейном, но его взгляд оставался твердым и настороженным.
— А теперь, — сказал он, когда мы перекусили, — что привело вас в Олбани, мистер Лейн?
— Дело Аарона Доу, — спокойно ответил старый джентльмен.
— Так я и думал. — Бруно пробарабанил по столу краткий мотив. — Расскажите мне о нем.
Мистер Лейн обрисовал ситуацию краткими, точными фразами. Он привел все доводы, свидетельствующие, что Аарон Доу не мог убить первую жертву — сенатора Фосетта. Мистер Бруно слушал с закрытыми глазами, словно стараясь не обнаруживать своих эмоций.
— Итак, — закончил мистер Лейн, — учитывая вполне разумные сомнения в виновности Доу, мы приехали сюда, губернатор, просить вас отложить казнь.
Губернатор Бруно открыл глаза.
— Ваш анализ, как всегда, великолепен, мистер Лейн, и при обычных обстоятельствах я, вероятно, назвал бы его верным. Но у вас нет доказательств.
— Слушайте, Бруно, — проворчал отец. — Я понимаю, что вы в трудном положении, но будьте самим собой. Мы знакомы бог знает сколько лет. Для вас долг всегда был прежде всего! Отложите эту казнь!
Губернатор вздохнул:
— Это одна из самых трудных задач, которые выпадали на мою долю с тех пор, как я занял этот пост. Тамм, старина, я всего лишь орудие закона. Конечно, я поклялся служить правосудию, но, согласно нашей юридической системе, правосудие основывается на фактах, а у вас их нет. Одни теории — логичные, складно звучащие, но не более того. Я не могу препятствовать исполнению смертного приговора, вынесенного судьей после вердикта жюри, не будучи уверен в невиновности осужденного не только морально, но и вследствие фактов. Представьте мне доказательства!
Последовало неловкое молчание. Я съежилась на стуле, чувствуя унизительную беспомощность. Потом мистер Лейн поднялся — его усталое старческое лицо казалось высеченным из мрамора.
— Бруно, я пришел сюда, располагая не только теориями относительно невиновности Аарона Доу. Факты, касающиеся обоих преступлений, приводят к четким и неизбежным выводам. Но, как вы сказали, дедукции неубедительны, если они не подкреплены доказательствами, а у меня их нет.
Отец выпучил глаза.
— Вы имеете в виду, что знаете… — воскликнул он.
Мистер Лейн сделал нетерпеливый жест:
— Я знаю почти все. — Он склонился над столом губернатора, глядя ему прямо в глаза. — В прошлом, Бруно, я неоднократно просил вас поверить мне на слово. Почему вы не верите мне теперь?
Бруно отвел взгляд:
— Мой дорогой Лейн… я не могу.
— Хорошо. — Старый джентльмен выпрямился. — Позвольте мне продолжить. Мои умозаключения еще не указывают на какое-либо одно конкретное лицо как на убийцу сенатора и доктора Фосетта. Но я достиг той стадии в своем анализе, когда могу утверждать с математической точностью: убийцей может быть только один из трех человек!
Отец и я изумленно уставились на него. Один из трех! Это заявление казалось невероятным. Я сама сузила круг до определенного количества вариантов, но трое… Мне было непонятно, каким методом исключения можно было прийти к такому выводу на основании имеющихся фактов.
— И Аарон Доу не один из этих трех? — осведомился губернатор.
— Нет.
Слово прозвучало со спокойной уверенностью. Я видела, как в усталых глазах мистера Бруно блеснул свет.
— Поверьте настолько, Бруно, чтобы дать мне время. Это все, в чем я нуждаюсь. Недостает одного важного элемента. Мне нужно время, чтобы найти его.
— Возможно, этого элемента не существует, — пробормотал губернатор. — Что тогда?
— Тогда я признаю свое поражение. Но пока я не уверен, что он не существует, вы не имеете морального права допустить казнь Доу за преступление, которого он не совершал.
Губернатор резко поднялся:
— Ладно, будь по-вашему. Если ко дню казни вы не найдете вашего последнего звена, я отложу исполнение приговора на неделю.
— Благодарю вас. Бруно, — сказал мистер Лейн. — Это первый луч солнца за несколько ужасных недель. Тамм. Пейшнс, давайте возвращаться!
— Одну минуту. — Губернатор указал на лист бумаги, лежащий на столе. — Я сомневался, должен ли рассказывать вам об этом. Но раз мы союзники, то полагаю, не имею права утаивать это от вас. Это может оказаться важным.
Старый джентльмен вскинул голову:
— Да?
— Кое-кто еще из Лидса…
— Вы имеете в виду, Бруно, — прогремел мистер Лейн ужасным голосом, сверкая глазами, — что кто-то, кого мы знаем, кто-то, связанный с делом, опередил нас, прося вас о задержке казни?
— Не о задержке, — вздохнул губернатор, — а о полном помиловании. Она приходила два дня назад, и хотя не сообщила мне, на чем основывает свою уверенность…
— Она?! — воскликнули мы одновременно.
— Это была Фанни Кайзер.
Мистер Лейн устремил невидящий взгляд на картину над головой губернатора.
— Фанни Кайзер… — Он ударил кулаком по столу. — Ну конечно! Как мог я быть так слеп и глуп! Значит, она не объяснила причину своей просьбы? — Старый джентльмен схватил нас за руки. — Пейшнс, инспектор, едем в Лидс! Еще есть надежда!
Наша поездка назад в Лидс была фантастической. Мистер Лейн сидел, закутавшись в пальто — дни становились все холоднее; его глаза горели, и он пробуждался от размышлений, только чтобы приказать Дромио ехать быстрее.
Но природа требовала свое — нам пришлось остановиться на ночь для еды и сна. Утром мы поехали дальше и незадолго до полудня вернулись в Лидс.
На улицах царило беспрецедентное оживление — мальчишки, торгующие газетами, громко рекламировали свой товар с броскими заголовками на первых полосах. Я услышала, как один из них выкрикнул имя Фанни Кайзер.
— Стойте! — велела я Дромио. — Что-то случилось!
Я выскочила из машины, прежде чем отец и мистер Лейн успели шевельнуться, бросила монету мальчишке и схватила газету.
— Эврика! — воскликнула я, садясь в автомобиль. — Прочтите это!
История выглядела предельно ясно. Фанни Кайзер, как писала «Лидс икзэминер», «уже годами пользовавшаяся дурной славой, была арестована по распоряжению окружного прокурора Джона Хьюма и обвинена в…». Далее следовал длинный перечень: принуждение к проституции, торговля наркотиками и прочие скверные дела. Судя по газетному отчету, Хьюм отлично воспользовался документами, найденными в доме Фосетта во время расследования первого убийства. Были организованы рейды в несколько «заведений», принадлежащих Фанни Кайзер. С кастрюли, наполненной коррупцией, сорвали крышку; по городу циркулировали слухи, что многие политики и бизнесмены Лидса были непосредственно вовлечены в темные дела.
Женщину отпустили под залог в двадцать пять тысяч долларов, и теперь она, оставаясь на свободе, ожидала официального обвинения.
— Хорошие новости, — задумчиво промолвил мистер Лейн. — Теперь, когда Фанни Кайзер угодила в передрягу, она, возможно…
Арест и обвинения интересовали его только с точки зрения их деморализующего эффекта.
— Такие, как она, всегда выходят сухими из воды… Дромио, поезжай в окружную прокуратуру!
Мы застали Джона Хьюма за его столом, посасывающего сигару и весьма дружелюбно настроенного. Где сейчас Фанни Кайзер? Освобождена под залог. Где она обитает? Он улыбнулся и назвал нам адрес.
Мы помчались туда. Большой дом на окраине города был обильно украшен позолотой. На стенах висели картины весьма откровенного содержания и столь же сомнительного художественного уровня. Фанни Кайзер там не оказалось. После освобождения она не возвращалась домой.
Мы начали бешеные поиски, но через три часа смотрели друг на друга в немом отчаянии. Женщины не было нигде.
Неужели она потеряла самообладание и покинула штат, а может быть, страну? Это было возможно, учитывая серьезность выдвинутых против нее обвинений. Старый джентльмен уведомил Джона Хьюма и полицию. Все известные притоны Фанни Кайзер были обысканы, детективам приказали отследить ее передвижения. Железнодорожные станции держали под наблюдением, была предупреждена нью-йоркская полиция. Но результатов не последовало — женщина как сквозь землю провалилась.
— Самое скверное, — пробормотал Джон Хьюм, когда мы сидели в его кабинете, ожидая рапортов, — что перед судом она должна предстать только через три недели — то есть через две недели после ближайшего четверга.
Мы простонали в унисон. Даже при отсрочке, данной губернатором Бруно, Фанни Кайзер должна была появиться только на следующий день после казни Аарона Доу.
Думаю, за последовавшие ужасные дни мы все постарели на годы. Прошла неделя. Пятница… Мы не прекращали наших поисков. Мистер Лейн был полон энергии. Благодаря помощи полиции, местные радиостанции предоставили в его распоряжение. Призывы регулярно звучали в эфире. Все известные филиалы разветвленной организации Фанни Кайзер оставались под наблюдением. Всех ее наемных служащих — женщин, адвокатов, громил из преступного мира Лидса — вызывали в полицейское управление и допрашивали.
Суббота, воскресенье… В понедельник мы узнали от отца Мьюра и из газет, что начальник тюрьмы Магнус официально назначил казнь на среду в 23.05.
Вторник… Фанни Кайзер все еще не нашли. Все суда, направляющиеся в Европу, получили телеграммы, но ни одной женщины, соответствующей ее весьма броским внешним данным, не оказалось ни на одном из них.
Утро среды… Мы жили как во сне, машинально ели и почти не разговаривали. Отец двое суток не раздевался, щеки мистера Лейна ввалились, а в глазах появился нездоровый блеск. Мы отчаянно пытались проникнуть в Алгонкин для разговора с Доу, но нам отказали в посещении, так как это нарушало строгие тюремные правила. Впрочем, слухи, как обычно, просачивались — Доу был странно спокоен и молчалив; он больше не проклинал нас и, казалось, забыл о нашем существовании. Правда, с приближением казни он начал нервничать и мерил пол камеры отрывистыми шагами, но отец Мьюр улыбался со слезами на глазах и уверял нас, что «он не теряет веру». Бедный падре! Аарон Доу наверняка цеплялся не за религиозную веру, а за куда более мирскую надежду, ибо инстинкт подсказывал мне, что Друри Лейн смог каким-то образом передать ему сообщение об отсрочке казни.
Среда, день ужасов и неожиданностей… Мы едва прикоснулись к завтраку. Отец Мьюр отправился в камеру смертников. Вернувшись, он удалился в свою спальню наверху. Когда он снова появился, сжимая в руках требник, то выглядел более спокойным.
Естественно, мы собрались в его доме. Я смутно припоминаю Джереми с виноватым выражением молодого лица, расхаживающего перед калиткой, куря бесчисленные сигареты. Когда я подошла к нему, он сказал, что его отец совершил ужасный поступок — согласился на предложение начальника тюрьмы присутствовать на казни. Я не нашлась что ответить… Лицо мистера Лейна было измученным — он не спал две ночи, и рецидив прежней болезни отпечатал страдальческие морщины на его чертах.
Это походило на сборище родственников у комнаты умирающего. Если кто-то говорил, то вполголоса. Иногда один из нас выходил на террасу и молча смотрел на серые стены. Я спрашивала себя, почему мы все принимаем так близко к сердцу смерть этого жалкого создания. Ведь лично для нас Аарон Доу не значил ничего. Тем не менее он и его судьба завладели нашими мыслями.
Без нескольких минут одиннадцать этого утра мистер Лейн получил с посыльным последний отчет из окружной прокуратуры. Все усилия ни к чему не привели. Не были обнаружены ни сама Фанни Кайзер, ни следы ее недавних передвижений.
Старый джентльмен расправил плечи.
— Остается только одно, — заявил он. — Напомнить Бруно о его обещании отложить казнь. Пока мы не найдем Фанни Кайзер…
В дверь позвонили, и по нашим удивленным взглядам он сразу понял, что произошло. Отец Мьюр поспешил в прихожую, и мы услышали его радостный крик.
Мы тупо уставились на фигуру в гостиной, прислонившуюся к косяку.
Это была Фанни Кайзер, словно воскресшая из мертвых.
От курящей сигару фантастической и загадочной амазонки, которая так хладнокровно бросала вызов Джону Хьюму, не осталось и следа. Перед нами стояла совсем другая женщина. Некогда ярко окрашенные волосы выцвели. Мужская одежда выглядела пыльной, мятой и разорванной в нескольких местах. Щеки и губы не были накрашены, а в глазах светился ужас.
Это была смертельно напуганная старуха. Мы вскочили, подбежали к ней и почти силой втащили ее в комнату. Отец Мьюр в экстазе плясал вокруг нее. Кто-то придвинул ей кресло, и она опустилась в него с тихим стоном. Лицо мистера Лейна снова скрыла бесстрастная маска, но на виске пульсировала жилка, а пальцы дрожали от волнения.
— Я… уезжала, — хрипло заговорила Фанни Кайзер, облизывая потрескавшиеся губы. — А потом услышала, что вы… разыскиваете меня.
— Вот как? — рявкнул отец; его лицо побагровело. — И где же вы были?
— Пряталась в хижине в Адирондакских горах, — устало ответила она. — Я хотела скрыться от всей этой грязи… Там не было никаких контактов с цивилизацией — ни почты, ни газет. Но у меня было радио…
— Это хижина доктора Фосетта! — воскликнула я. — Та, в которой он проводил уик-энд, когда убили его брата!
Тяжелые веки приподнялись и опустились снова, а щеки обвисли еще сильнее — теперь она походила на унылого старого тюленя.
— Да, дорогая, вы правы. Это была хижина Айры. Его, можно сказать, любовное гнездышко. — Женщина невесело усмехнулась. — Он возил туда своих подружек и с одной из них провел там уик-энд, когда умер Джо…
— Сейчас это не важно, — спокойно сказал Друри Лейн. — Что привело вас в Лидс, мадам?
Фанни Кайзер пожала плечами:
— Моя совесть — вот что! — Женщина с вызовом посмотрела на него, словно ожидая, что он рассмеется. — Никогда не подозревала, что она у меня есть.
— Очень рад это слышать, мисс Кайзер. — Друри Лейн придвинул стул и сел лицом к ней.
Мы молча наблюдали.
— Очевидно, Аарон Доу, пребывая перед судом в окружной тюрьме, прислал вам последнюю, третью секцию сундучка с буквой «Z»?
Она разинула рот и изумленно уставилась на него:
— Как вы это узнали?
Старый джентльмен нетерпеливо отмахнулся:
— Это достаточно элементарно. Вы посетили губернатора, прося помиловать Доу — человека, которого якобы не знали. Почему? Только потому, что Доу имел власть над вами. Ту же власть, которую имел над сенатором и доктором Фосеттом. В таком случае становится очевидным, что он прислал вам последний фрагмент сундучка… — Он слегка похлопал ее по мясистому колену. — Расскажите мне.
Женщина молчала.
— Но я и так знаю солидную часть этого, мисс Кайзер. Корабль…
Она вздрогнула, и ее пальцы вонзились в мягкие подлокотники кресла.
— Черт возьми, мистер, кто вы такой? Похоже, это уже не является секретом, хотя как вы узнали… Доу не заговорил?
— Нет.
— Бедный дурень держится до последнего вздоха, — пробормотала женщина. — Вот что происходит с грешниками, сэр. В конце концов псалмопевцы всегда прижимают их к ногтю. Прошу прощения, падре… Да, Доу имел надо мной власть, а я пыталась спасти его, чтобы он не проболтался. Когда мне это не удалось, я сбежала…
В глазах старого джентльмена блеснул огонек любопытства.
— Боялись последствий его откровенности, а? — спросил он.
Она махнула толстой рукой:
— Нет, не очень. Но сначала я лучше расскажу вам, что означает эта чертова детская игрушка, которой Доу все эти годы шантажировал меня, Джо и Айру Фосеттов.
История была поистине невероятной. Лет двадцать — двадцать пять назад — Фанни Кайзер сама точно не помнила, сколько прошло времени, — Джоэл и Айра Фосетты были двумя молодыми американскими негодяями, шатавшимися по свету и подбиравшими все, что плохо лежало, — преимущественно мошенническим способом, так как это требовало меньше усилий. Тогда их имена были другими — не важно какими. Фанни Кайзер, дочь пляжного уборщика и английской воровки-эмигрантки, тогда была никому не ведомой, хотя и честолюбивой хозяйкой кафе в Сайгоне — в те дни процветающей столицы Индокитая. Два брата прибыли в порт за легкой наживой, и она познакомилась с ними — ей «понравился их стиль — они были смышлеными и предприимчивыми ребятами, не обремененными христианской щепетильностью».
Кафе Фанни посещали мореплаватели самого разного пошиба, и ей удавалось подслушивать немало секретов. После недель трезвости, проведенных в плавании, люди пили без удержу и часто выбалтывали то, что было бы лучше хранить в тайне. Однажды второй помощник капитана грузового судна напился вдребезги, и Фанни удалось вытянуть из него весьма полезную информацию. Корабль вез груз необработанных алмазов в Гонконг.
— Дело было пустячным, — продолжала она, усмехаясь собственным приятным воспоминаниям.
Я смотрела на нее с содроганием — ведь эта неопрятная старуха когда-то была красивой девушкой!
— Я сообщила все братьям Фосетт, и мы заключили сделку. Естественно, они не смогли обвести вокруг пальца Фанни Кайзер. Я продала кафе, и мы втроем устроились на корабль пассажирами.
Все прошло на редкость легко. Экипаж судна состоял целиком из китайцев и ласкаров[190] — большей частью жалких и трусливых созданий. Фосетты убили капитана прямо в его койке, ранили или перебили помощников, перестреляли половину команды, потопили судно и отплыли с Фанни Кайзер в шлюпке. Они были уверены, что никто из экипажа не выжил. Под прикрытием темноты они высадились на пустынном берегу, поделили добычу, разошлись в разные стороны и встретились через несколько месяцев на расстоянии нескольких тысяч миль от места расставания.
— А кем был Аарон Доу? — спросил мистер Лейн.
— Вторым помощником — пьяницей, у которого я выпытала всю историю. Бог знает, как он спас свою жалкую жизнь, но он не утонул, черт бы его побрал, и раненым доплыл до берега. Все эти годы он лелеял ненависть к Фосеттам и ко мне.
— Почему же он не сообщил обо всем полиции в ближайшем порту? — спросил отец.
Фанни пожала плечами:
— Может быть, он с самого начала решил нас шантажировать. Как бы то ни было, судно было зарегистрировано как «пропавшее в море», и, хотя страховая компания провела расследование, оно ничего не дало. Мы продали алмазы скупщику краденого в Амстердаме, а потом втроем отправились в Штаты. — Ее голос стал мрачным. — Я проследила, чтобы мы не расставались, и не выпускала Фосеттов из поля зрения. Мы хорошо провели время в Нью-Йорке, а затем перебрались на север штата. Ребята начали учиться — в этой паре Айра всегда был мозгом; он заставил Джо изучать право, а сам занялся медициной. Мы все зашибали кучу денег…
Мы молчали. Было нелегко поверить в кровавую историю о пиратстве в Индокитае, потопленном корабле, похищении алмазов, убитом экипаже. Все выглядело фантастичным. Однако грубый голос старухи звучал искренне…
— Все сходится, кроме одного, — заговорил Друри Лейн. — Я знал по незначительным признакам — дважды Доу произносил фразы, которые мог сформулировать только моряк, — что в прошлом этой истории фигурирует море. И миниатюрный сундучок тоже был морским. А «Хиджаз», который мог быть именем скаковой лошади, новой игрой или восточным ковром — видите, как далеко я забрел! — стал просто названием судна. Но я просмотрел старые адмиралтейские архивы и не нашел никаких следов корабля с таким названием…
— Неудивительно, — устало промолвила Фанни Кайзер. — Корабль назывался «Звезда Хиджаза».
— Ха! — воскликнул мистер Лейн. — Я мог бы искать вечно. «Звезда Хиджаза», вот как? А алмазы, конечно, были в морском сундуке капитана. Доу посылал вам фрагменты макета украденного сундука, зная, что вы сразу поймете их смысл!
Она со вздохом кивнула. Я вспомнила загадочную деятельность старого джентльмена в предыдущие недели — все это время он работал над теорией морского сундука… Мистер Лейн встал перед Фанни Кайзер, которая съежилась в кресле, словно ожидая чего-то ужасного. Мы ломали голову над тем, что сейчас произойдет.
— Вы сказали, мисс Кайзер, — продолжал актер, — что покинули Лидс не из страха за собственную безопасность, а из-за совести. Что вы под этим подразумевали?
Усталая старая амазонка что-то изобразила в воздухе толстыми красными пальцами.
— Они собираются поджарить Доу на стуле, верно? — хрипло прошептала она.
— Его приговорили к смерти.
— Но ведь они казнят невинного человека! Аарон Доу не убивал Фосеттов!
Мы напряженно склонились вперед, словно притягиваемые невидимой струной.
Жилы на шее старого джентльмена напряглись.
— Откуда вы это знаете? — прогремел он.
Женщина закрыла лицо руками и всхлипнула.
— Потому что Айра Фосетт сказал мне это перед смертью!
На лице мистера Лейна появилась спокойная улыбка человека, который долго трудился и наконец видит плоды своего труда. Он не произнес ни слова, но я поняла, что произошло чудо.
— Он сам сказал мне это, — повторила Фанни Кайзер, уже не всхлипывая и уставясь невидящим взглядом в стену. — Я все время поддерживала связь с ребятами — разумеется, тайно; бизнес, вы понимаете… Когда я пришла в их дом той ночью, в которую убили Джо, и Хьюм показал письмо, написанное Джо мне перед смертью, я поняла, что дела плохи. Мы с Айрой присматривали за Кармайклом. Когда первый кусок сундучка прислали Джо, мы все трое поняли, что Аарон Доу жив. Джо был трусоват и хотел откупиться от Доу — мне и Айре пришлось его отговаривать. — Она сделала паузу и быстро добавила: — В ту ночь я пришла припугнуть Доу. Я знала, что он придет и что Джо Фосетт наложит в штаны и выплатит ему пятьдесят штук.
Женщина явно лгала. Ее глаза бегали. Фанни Кайзер была способна на все, и я не сомневалась, что она пришла в дом сенатора Фосетта в ночь его гибели с твердым намерением убить Аарона Доу, если тот окажется несговорчивым, и что сенатор тоже держал в голове подобный план.
— В ночь убийства Айры Фосетта, — продолжала она хриплым голосом, — я пришла в дом снова. Айра рассказал мне, что Доу прислал ему вторую секцию сундучка и позвонил ему днем, назначив встречу на эту ночь. Айра, хоть и был посмелее брата, дрожал как осиновый лист — накануне он снял бабки со счета, так как не был уверен, придется ему платить или нет. Ну, я пошла посмотреть, что произойдет…
Я снова поняла, что женщина лжет, что деньги сняли со счета в качестве доказательства намерения заплатить шантажисту и что Айра Фосетт и Фанни Кайзер решили той ночью убить Аарона Доу. Ее глаза сверкнули.
— Я нашла Айру лежащим на полу с перышком в груди. Он выглядел словно дохлая рыба…
— Но по-моему, — прервал старый джентльмен, — вы сказали, что он был еще жив?
— Я знаю, что я сказала, — огрызнулась она. — Я подумала, что он мертв, и струсила… — Она поежилась, и ее дряблое тело затрепетало, как волнующееся море. — Но потом я уголком глаза увидела, что он шевельнул пальцем. Я опустилась рядом с ним на колени и спросила: «Айра, это Доу пырнул тебя?» Он открыл рот и ответил так тихо, что я едва его расслышала: «Нет, не Доу. Это…» — Женщина стиснула кулаки. — Потом он весь затрясся и отдал концы.
— Проклятие! — пробормотал отец. — Такое случалось со мной много раз. Люди помирают, не успев сказать, кто их прикончил. Вы уверены, что он не…
— Говорю вам, он откинул копыта, и я убежала из этого чертова дома так быстро, что пятки засверкали. Я и представить не могла, что мне делать. Если бы я заговорила, Хьюм попытался бы пришить убийство мне… Потому я и сбежала в горы. Но я знала, что Доу невиновен, и не могла позволить им… Какой-то дьявол использовал несчастного! — Ее голос перешел в крик.
Отец Мьюр подошел к ней и взял ее толстые руки в свои маленькие ручонки.
— Фанни Кайзер, — тихо сказал он, — вы были грешницей всю свою жизнь. Но сегодня вы вернули себе надежду на милосердие Божье. Вы спасли от смерти невинного человека. Да благословит вас Господь. — Он повернулся к Друри Лейну; его глаза сияли за толстыми стеклами очков. — Давайте поспешим в тюрьму — нельзя терять время!
— Спокойно, падре, — улыбнулся старый джентльмен. — У нас еще есть несколько часов. — Он закусил губу. — Остается одна деликатная проблема…
Его поведение удивило меня. Что-то в рассказе Фанни Кайзер явно предоставило ему последний важный ключ. Но какой? Я не услышала в ее повествовании ничего имеющего отношение к разгадке тайны, если не считать оправдания Аарона Доу.
— Мисс Кайзер, — спокойно заговорил мистер Лейн, — то, что вы нам сообщили, решает дело. Час назад я знал, что убийца Аарона Доу — один из трех человек. Ваша история позволяет исключить двух. — Он расправил плечи. — Прошу прощения. Мне нужно выполнить одну работу.
Мистер Лейн поманил меня пальцем:
— Пейшнс, вы можете оказать мне величайшую услугу. Пожалуйста, позвоните губернатору Бруно. Мой дефект… — Старый джентльмен с улыбкой коснулся уха — ведь он был абсолютно глух, и только способность читать по губам позволяла ему поддерживать связь с окружающими.
Я заказала междугородный разговор с офисом губернатора в Олбани и стала ждать с колотящимся сердцем.
Друри Лейн казался задумчивым.
— Мисс Кайзер, когда вы находились в кабинете доктора рядом с телом, вы не прикасались к его запястью?
— Нет.
— Вы заметили на запястье пятна крови?
— Да.
— И вы вообще ни к чему не прикасались — ни до, ни после смерти доктора Фосетта?
— Господи, конечно нет!
Он с улыбкой кивнул, а я, услышав в трубке голос оператора, попросила к телефону губернатора Бруно. Мне снова пришлось ждать, пока дюжина секретарей передавала мое имя. И наконец…
— Это Пейшнс Тамм — я звоню по поручению мистера Друри Лейна! Одну минуту, пожалуйста… Что вы хотите сообщить губернатору, мистер Лейн?
— Скажите ему, что дело раскрыто и что он должен немедленно приехать в Лидс. У нас появилось неопровержимое доказательство, полностью оправдывающее Аарона Доу.
Я передала сообщение и была вознаграждена возгласом на другом конце провода. Полагаю, не каждому довелось слышать по телефону удивленный возглас губернатора.
— Выезжаю сразу же! Где вы находитесь?
— В доме отца Мьюра — прямо у стен тюрьмы Алгонкин.
Когда я положила трубку, мистер Лейн опустился на стул.
— Пейшнс, будьте хорошей девочкой и проследите, чтобы мисс Кайзер немного отдохнула. Вы не возражаете, падре? — Он закрыл глаза и улыбнулся. — Теперь нам остается только ждать.
Мы ждали восемь часов.
В девять — за два часа до назначенного времени казни — большой черный лимузин, сопровождаемый четырьмя полицейскими на мотоциклах, остановился у дома отца Мьюра. Губернатор, мрачный, усталый и обеспокоенный, вышел из салона и быстро поднялся по ступенькам. Мы ожидали его на террасе, освещенной двумя тусклыми лампами.
Отец Мьюр, строго предупрежденный мистером Лейном не выдавать своим поведением того, что произойдет, ушел несколько часов назад — его присутствие требовалось в камере смертников. Из его разговора с мистером Лейном перед уходом я поняла, что он должен внушить приговоренному надежду.
Фанни Кайзер — умывшаяся, отдохнувшая и закусившая — молча сидела на террасе; одинокая старуха с затравленным выражением покрасневших глаз. Мы наблюдали историческую встречу со смешанными чувствами. Губернатор был резок и напряжен, как жеребец, Фанни Кайзер выглядела испуганной и подавленной, мистер Лейн сохранял спокойствие.
Мы слышали обрывки разговора. Женщина повторила свою историю. Губернатор подробно расспросил ее о предсмертных словах доктора Фосетта, но она твердо придерживалась первоначального заявления. Мистер Бруно вытер лоб и сел.
— Ну, мистер Лейн, вы снова это проделали. Современный Мерлин[191] творит чудеса… Давайте отправимся в Алгонкин и положим конец этому кошмарному делу.
— Нет, Бруно! — возразил старый джентльмен. — Нам требуется эффект неожиданности, чтобы сломить дух убийцы. Ведь решающих доказательств его вины у меня нет.
— Но вы знаете, кто совершил эти два убийства? — спросил губернатор.
— Да.
Извинившись, старый джентльмен отвел мистера Бруно в угол террасы и начал что-то тихо ему говорить. Губернатор молча кивал. Вернувшись к нам, оба выглядели мрачными.
— Мисс Кайзер, — резко заговорил губернатор, — пожалуйста, оставайтесь здесь под охраной моего полицейского эскорта. Инспектор, мисс Тамм, полагаю, вы хотите участвовать. Мистер Лейн и я выработали план действий. Это слегка рискованно, но необходимо. А теперь подождем.
И мы снова ждали.
В половине одиннадцатого мы вчетвером потихоньку вышли из дома отца Мьюра, где на попечении четверых крепких молодых людей в униформе осталась Фанни Кайзер.
Мы молча шагали к главным воротам тюрьмы Алгонкин. Было темно, и тюремные огни на фоне черного неба походили на многочисленные глаза чудовища.
Я никогда не забуду следующие полчаса. Мне было непонятно, что задумали губернатор и мистер Лейн, и меня бросало в дрожь при мысли, что что-то пойдет не так. Но с того момента, как мы прошли сквозь арку во двор, все стало двигаться как по маслу. Присутствие губернатора успокоило дежурных надзирателей. Его власть никем не оспаривалась, и нас пропустили немедленно. Мы видели свет в окнах камер смертников и ощущали зловещие приготовления за серыми стенами.
Губернатор приказал впустившим нас надзирателям оставаться с нами и запретил им сообщать о нашем прибытии остальному персоналу тюрьмы. Они повиновались, не задавая вопросов, хотя я видела их любопытные взгляды… Мы остановились в темном углу двора.
Минутная стрелка моих часов ползла еле-еле. Отец не переставая что-то бормотал себе под нос.
По напряженному выражению лица Друри Лейна я понимала, что важной частью его плана было ждать буквально до последнего момента перед началом казни. Конечно, опасность для Доу была минимизирована присутствием губернатора, но меня это не очень утешало, и я испытывала все большее стремление с криками протеста помчаться к мрачному зданию…
Без одной минуты одиннадцать губернатор напрягся и что-то сказал надзирателям. После этого мы все поспешили через двор.
Ровно в одиннадцать мы ворвались в блок приговоренных, а в одну минуту двенадцатого мрачный, как сама судьба, губернатор Бруно отодвинул в сторону двух надзирателей и распахнул дверь комнаты смерти.
Мне навсегда запомнился ужас, отразившийся на лицах находившихся там людей при нашем появлении. Казалось, мы были вандалами, осквернившими святилище храма весталок[192], или филистимлянами[193], топчущими напрестольную ткань в иерусалимском храме. Впрочем, мои воспоминания достаточно эпизодичны. Каждый момент — выражение лица, кивок или жест — словно существовал сам по себе.
От возбуждения я забыла, что эта сцена, в которую мы внесли небывалый драматический элемент, вероятно, не имела прецедентов в истории казней.
Я видела все и всех. Аарон Доу с закрытыми глазами сидел на электрическом стуле: один надзиратель связывал ему ноги, другой — торс, третий — руки, а четвертый натягивал повязку на глаза. Все четверо застыли разинув рот. Начальник тюрьмы Магнус, стоя с часами в руке в нескольких футах от стула, не двинулся с места. Отец Мьюр, едва не падая в обморок от волнения, прислонился к одному из трех других надзирателей. Присутствовали также трое судебных чиновников, двенадцать свидетелей — среди которых я с ужасом увидела Илайхью Клея, но сразу вспомнила, что говорил Джереми, — два тюремных врача и палач, теребивший левой рукой какой-то аппарат в своей нише…
— Начальник тюрьмы, остановите казнь! — резко приказал губернатор.
Аарон Доу открыл глаза, в которых застыло удивление. Словно по сигналу, актеры живой картины ожили. Четыре надзирателя вокруг электрического стула выглядели ошеломленными и вопрошающе обернулись к начальнику тюрьмы. Магнус недоуменно заморгал, тупо уставясь на циферблат своих часов. Отец Мьюр издал невнятный возглас, и его бледные щеки порозовели. Остальные смотрели друг на друга. В комнате началось бормотание, которое сразу же прекратилось, когда Магнус шагнул вперед и сказал:
— Но…
— Господин начальник, Аарон Доу невиновен, — быстро прервал его Друри Лейн. — У нас имеются новые свидетельские показания, полностью оправдывающие его от обвинения в убийстве, за которое он приговорен к смерти. Губернатор…
Происшедшее потом также было беспрецедентным. Обычно после отсрочки казни губернатором на пороге комнаты смерти приговоренного сразу уводят в его камеру, а свидетелей и других присутствующих отпускают с извинениями, и все на этом заканчивается. Но сейчас был особый случай. Все спланировали до мелочей. Я не сомневалась, что замысел требовал откровений на месте несостоявшейся казни. Но чего надеялись добиться этой мелодраматичной процедурой губернатор и мистер Лейн?
Очевидно, все были слишком ошарашены, чтобы протестовать, а если кто-то из чиновников сомневался в законности происходящего, решительно выпяченный подбородок губернатора Бруно вынудил его молчать… Затем старый джентльмен, заняв место рядом с электрическим стулом, на котором неподвижно сидел маленький человечек, вырванный из когтей смерти, заговорил, и после первого же его слова в публике воцарилось молчание.
Быстро, кратко и куда более четко, чем делала я, излагая свои теории, Друри Лейн объяснил, почему Аарон Доу, будучи левшой, не мог убить сенатора Фосетта и почему настоящий убийца должен быть правшой.
— Следовательно, — продолжал старый джентльмен своим глубоким и волнующим голосом, — логично предположить, что убийца, намеренно используя левую руку, стремился приписать свое преступление Аарону Доу — как говорится, «подставить» его.
Теперь прошу внимания, джентльмены. Для того чтобы подставить Аарона Доу, что именно убийца должен был знать о нем? Судя по фактам, три вещи.
Первое. Он должен был знать, что у Доу парализовало правую руку после заключения в Алгонкин и он мог пользоваться только левой.
Второе. Что Доу действительно намеревался посетить сенатора Фосетта в вечер убийства и, следовательно, что его в тот день официально освободили из тюрьмы.
Третье. Что у Доу был мотив для убийства сенатора Фосетта.
Давайте рассмотрим эти пункты по порядку. Кто мог знать, что Доу потерял способность пользоваться правой рукой в Алгонкине? Начальник Магнус говорил нам, что в течение двенадцати лет Доу никто не посещал, он не получал никаких писем и не отправлял их по официальным каналам. Через незаконный канал, предоставленный Тэббом, помощником тюремного библиотекаря, Доу отправил только одно письмо — первую шантажирующую записку, адресованную сенатору Фосетту, содержание которой нам известно. В ней ничего не говорилось о его руке. Более того, Доу ни разу не покидал стен тюрьмы с того времени, как его правую руку парализовало десять лет назад, и до официального освобождения. У него не было ни семьи, ни друзей.
Правда, был один человек из внешнего мира, который видел Аарона Доу в течение этого периода. Я имею в виду самого сенатора Фосетта, посещавшего тюремную мастерскую — тогда Доу и узнал его.
Но сейчас, на основании имеющихся показаний, у нас есть причины верить, что сенатор не узнал Доу. К тому же едва ли вероятно, что в комнате с несколькими заключенными он мог не только заметить Доу, но и запомнить, что с его правой рукой что-то не так. Поэтому мы можем сбросить со счета эту возможность. — Друри Лейн улыбнулся. — Иными словами, мы имеем право утверждать, что о потере Доу способности действовать правой рукой мог знать только человек, связанный с тюрьмой, — заключенный, надзиратель, служащий или кто-то из гражданских лиц, работающих в Алгонкине.
До этих выводов я дошла самостоятельно — возможно, не настолько четко, но я видела указания и догадывалась, что будет дальше. Остальные застыли, как будто их ноги были вмонтированы в цементный пол.
— Есть и альтернативное объяснение, — продолжал мистер Лейн. — Человек, оклеветавший Доу и, следовательно, знавший, что тот стал левшой в Алгонкине, приобрел эту и прочую информацию, касающуюся Доу, от своего сообщника внутри тюрьмы.
Одно из этих объяснений верно. Которое? Сейчас я продемонстрирую, что более убедительная теория — подставивший Доу был лично связан с Алгонкином — является правильной. На письменном столе убитого сенатора было пять запечатанных конвертов. Один из них содержал важный ключ, которым я не смог бы воспользоваться, если бы мисс Пейшнс Тамм в своем восхитительно точном отчете о первом убийстве не сообщила мне о нем. На этом конверте остался след скрепки — даже два следа, один слева, а другой справа. Однако, когда окружной прокурор вскрыл письмо, внутри была обнаружена только одна скрепка! Как же она могла оставить два разных отпечатка в противоположных сторонах конверта?
Кто-то шумно втянул в себя воздух. Старый джентльмен склонился вперед, и его фигура заслонила неподвижное тело Аарона Доу, все еще сидящего на электрическом стуле.
— Я объясню вам как. Кармайкл — секретарь сенатора Фосетта — видел, как его босс быстро вложил содержимое в этот конверт и так же быстро запечатал его. Здравый смысл диктует, что, надавив на клапан с целью запечатать конверт, сенатор оставил на нем отпечаток единственной содержащейся внутри скрепки. Но мы нашли два отпечатка в разных местах. Этому может быть только одно объяснение. — Он сделал паузу. — Кто-то вскрыл запечатанный конверт, вынул содержимое и, возвращая его назад, случайно перевернул. Таким образом скрепка оказалась в противоположной стороне конверта, оставив второй след, когда этот человек заново запечатал конверт и надавил на клапан.
Кто же мог вскрыть конверт? — продолжал старый джентльмен. — Как нам известно, это могли сделать лишь двое: сам сенатор и единственный посетитель, которого Кармайкл видел входящим в дом и выходящим оттуда в период убийства — который, таким образом, совершил убийство и сжег письмо, чей пепел мы нашли в камине.
Вскрывал ли сенатор собственное письмо после ухода Кармайкла и перед прибытием визитера? Теоретически он мог это сделать, но мы должны руководствоваться и соображениями вероятности, поэтому я спрашиваю вас: зачем ему было вскрывать собственное письмо? Чтобы внести исправление? Но в тексте не было правок — он в точности соответствовал машинописной копии. Чтобы освежить память о том, что он недавно продиктовал? Чепуха! Копия лежала на его столе.
Но и помимо того, если бы сенатор решил вскрыть конверт, он бы разрезал его, а потом использовал новый, тем более что он сказал Кармайклу, что письмо можно отправить следующим утром. Но конверт явно не был новым — на нем было два отпечатка скрепок, а будь он новым, то остался бы только один отпечаток. Значит, конверт не только вскрыли, но и заново запечатали. Каким образом? Рядом со столом стоял электрический кофейник — после убийства он был еще теплым. Очевидно, письмо вскрыли с помощью пара. Но стал бы сенатор Фосетт вскрывать над паром собственное письмо?
Судя по одновременным кивкам, публика разделяла умозаключения старого джентльмена. Он улыбнулся и продолжил:
— Если сенатор Фосетт не вскрывал этот конверт, значит, это сделал посетитель. Что же в конверте привлекло внимание визитера —
Я бросила взгляд на лицо Илайхью Клея — оно было бледным, и он поглаживал дрожащими пальцами подбородок.
— Как вы помните, перед нами было две альтернативы: одна — весьма вероятная — что убийца лично связан с тюрьмой; другая — не столь вероятная — что в тюрьме у него был сообщник, снабжавший его необходимой информацией. Предположим, вторая версия правильна и убийца не был связан с тюрьмой. Зачем же ему понадобилось вскрывать письмо по поводу намечаемых продвижений по службе в Алгонкине? Если он посторонний, это не могло его интересовать. Вы скажете, что он мог сделать это ради своего информатора? Но к чему беспокоиться? Если бы сообщника повысили в должности, это не коснулось бы убийцы лично, а если нет, он ничего не терял. Поэтому мы можем с уверенностью сказать, что гипотетический посторонний не стал бы вскрывать этот конверт.
Но убийца вскрыл его! Следовательно, правильной оказывается наша первая альтернатива. Убийца — человек, связанный с тюрьмой и лично заинтересованный в содержании письма, касающегося продвижения по службе в Алгонкине. — Друри Лейн сделал паузу, и суровая тень омрачила его лицо. — Когда я сообщу вам, кто убийца, вы узнаете и более интересную причину, чем указанная мною. Но сейчас я ограничусь подтверждением связи убийцы с тюрьмой.
Факты, касающиеся первого преступления, позволяют сделать еще один вывод. Как я узнал от господина Магнуса, тюремная рутина достаточно жесткая — например, смены надзирателей никогда не варьируются. Наш связанный с Алгонкином преступник убил сенатора Фосетта поздно вечером. Значит, какое бы положение убийца ни занимал в этих стенах, он не являлся ночным дежурным, так как в противном случае не смог бы выбраться отсюда, чтобы совершить преступление в доме сенатора. Таким образом, он либо принадлежал к дежурящим днем, либо вовсе не имел твердого рабочего графика. Помните это, пока я буду говорить о другом.
Голос Друри Лейна становился все более резким, а морщины на лице — более четкими. Он окинул взглядом комнату, и я заметила, как некоторые свидетели съежились на жестких скамьях. Я едва ли могла их порицать — у меня самой по коже бегали мурашки.
— Перейдем ко второму преступлению, — продолжал старый джентльмен. — Вторая секция сундучка, кровное родство между двумя жертвами, связь Доу с обоими убийствами свидетельствуют об их связи друг с другом.
Но если Доу невиновен в первом убийстве, напрашивается вывод, что он невиновен и во втором, став в обоих случаях жертвой подтасовки.
Есть ли у нас подтверждение? Да. Доу никогда не получал сообщения от доктора Айры Фосетта, указывающего на среду как на день бегства из Алгонкина. Но он получил записку, якобы от Фосетта, где днем побега назывался четверг. Это означает, что кто-то перехватил оригинальное сообщение Фосетта (которое мы нашли на его столе после убийства) и отправил Доу другое сообщение с предписанием бежать в четверг.
Кто же мог это сделать, как не таинственная личность, с самого начала использовавшая Аарона Доу в качестве фона для собственной преступной деятельности?
Итак, что мы имеем? Подтверждение правильности вывода, что убийца связан с тюрьмой. Перехват записки, скорее всего, был осуществлен уже в Алгонкине тем, кто, зная подпольную систему тюремной переписки, завладел сообщением Фосетта и заменил его поддельным.
Теперь мы подходим к самому значительному элементу такого решения, джентльмены. Почему убийца хотел перенести время побега Доу со среды на четверг? Поскольку преступник намеревался свалить на Доу убийство доктора Айры Фосетта, ему нужно было убить Фосетта в ту ночь, когда Доу пребывал на свободе после побега! Если убийца перенес день побега со среды на четверг, значит, он не мог убить доктора Фосетта в среду, но мог в четверг!
Друри Лейн взмахнул указательным пальцем:
— Вы спросите, почему он не мог сделать это в среду. Мы знаем по первому преступлению, что он не дежурит ночью и, следовательно, мог совершить преступление в любую ночь, кроме среды! Единственно возможный ответ… — актер выпрямился и сделал паузу, — что в ту среду он был занят не обычной тюремной рутиной, а чем-то другим. Но что произошло в тюрьме ночью в ту среду накануне убийства Айры Фосетта, что могло удерживать человека, связанного с тюрьмой, но не являющегося ночным дежурным? Очевидно, только казнь преступника по имени Скальци на электрическом стуле в этой самой комнате! Отсюда вывод, неизбежный как Судный день: убийцей обоих Фосеттов был тот, кто присутствовал на казни Скальци!
В комнате царила тишина межгалактического пространства. Я боялась вздохнуть, боялась обернуться, боялась отвести взгляд. Никто не шевелился, — должно быть, мы все выглядели как музейные восковые фигуры, загипнотизированные горящими глазами старого актера, который, стоя рядом с электрическим стулом, излагал слово за словом историю преступления.
— Позвольте мне перечислить, — заговорил он наконец голосом холодным, как сталактит, — необходимые характеристики нашего убийцы, вырисовывающиеся из фактов двух преступлений так четко, словно убийца сам выгравировал их на скрижалях времени.
Первая — убийца правша. Вторая — он связан с тюрьмой Алгонкин. Третья — он не относится к постоянным ночным дежурным. Четвертая — он присутствовал на казни Скальци.
Снова молчание — на сей раз физически ощутимое и пульсирующее.
Старый джентльмен улыбнулся:
— Вижу, на вас это произвело впечатление. Тем более что все, кто присутствовал на казни Скальци и кто связан с тюрьмой, сейчас находятся здесь, в этой комнате! Ибо начальник тюрьмы Магнус сообщил мне, что персонал Алгонкина, присутствующий на казнях, никогда не меняется.
Один из надзирателей пискнул, как испуганный ребенок. Все машинально посмотрели на него, а потом снова устремили взгляд на Друри Лейна.
— Помните, — медленно произнес он, — наш убийца должен соответствовать всем четырем характеристикам. Кто присутствовал на казни Скальци? Двенадцать свидетелей, требуемых законом. Таким образом, — обратился Лейн к мужчинам, застывшим на скамьях, — вам, джентльмены, бояться нечего. Никто из вас не может быть связан с тюрьмой. Вы гражданские свидетели и, как не соответствующие второй характеристике, исключаетесь из числа подозреваемых.
Двенадцать человек вздохнули как один, а некоторые украдкой достали носовые платки и вытерли влажные лбы.
— Три судебных чиновника, присутствия которых закон требует для контроля за исполнением приговора, исключаются по той же причине.
Трое упомянутых мужчин заметно расслабились.
— Семь надзирателей. Те же семеро, которые присутствовали на казни Скальци, если я правильно истолковал слова начальника тюрьмы… — Друри Лейн сделал паузу, — исключаются. Они все — регулярные ночные дежурные, поскольку казни всегда происходят ночью, а это прямо противоречит третьей характеристике.
Один из семерых мужчин в синей униформе пробормотал ругательство. Напряжение в атмосфере становилось невыносимым — эмоции буквально взрывали воздух, во всяком случае, мне явственно слышался треск, как при радиопомехах. Я бегло взглянула на отца — его шея угрожающе покраснела. Губернатор стоял неподвижно, как статуя. Магнус едва дышал.
— Палач тоже отпадает, — продолжал спокойный, неумолимый голос. — Я видел, как он во время казни Скальци дважды нажимал на рубильник левой рукой. А убийца в соответствии с первой характеристикой должен быть правшой.
Я закрыла глаза, слыша удары собственного сердца. Голос зазвучал вновь, отзываясь эхом в голых стенах кошмарной комнаты.
— Двое врачей, от которых закон требует подтверждения смерти казненного… — Друри Лейн устало улыбнулся. — Именно неспособность исключить вас обоих, джентльмены, — обратился он к двоим застывшим в страхе мужчинам с черными саквояжами, — не давала мне решить эту проблему гораздо раньше. Но сегодня Фанни Кайзер предоставила ключ, который оправдывает вас обоих. Позвольте мне объяснить.
Преступник, старающийся свалить на Доу убийство доктора Фосетта, знал, что Доу должен появиться в кабинете жертвы вскоре после его ухода. Поэтому для него было жизненно важно быть уверенным, что жертва мертва — что она не заговорит и не назовет Доу или кому-то еще, кто может неожиданно появиться, имя настоящего убийцы. То же самое касается убийства сенатора Фосетта — первый удар не вызвал немедленную смерть, и преступник, для пущей уверенности, ударил снова.
На запястье доктора Фосетта мы обнаружили кровавые следы трех пальцев, которые указывали, что убийца, нанеся удар, проверял пульс жертвы. Зачем? Очевидно, с целью убедиться, что жертва мертва. Но отметим один существенный факт. — Голос Друри Лейна стал громовым. — Жертва, несмотря на предосторожности убийцы, была еще жива после его ухода, ибо Фанни Кайзер, прибыв на место преступления через несколько минут, видела, как доктор Фосетт пошевелился, и слышала, как он заявил о невиновности Доу, хотя умер, прежде чем успел назвать имя подлинного убийцы…
Вы спросите, каким образом это исключает из моего списка имена двух тюремных врачей, присутствовавших на казни Скальци и присутствующих сейчас? Объясняю.
Предположим, один из этих джентльменов — убийца. Преступление произошло в кабинете врача. На столе, всего в нескольких футах от тела, лежал медицинский несессер жертвы, а все медицинские несессеры содержат стетоскопы. Конечно, даже врач может, щупая пульс умирающего, не заметить последних признаков жизни, но, находясь в медицинском кабинете, он наверняка бы воспользовался стетоскопом, зеркалом или другим приспособлением, чтобы точно убедиться в гибели жертвы…
Следовательно, мы можем утверждать, что ни один врач, имея под рукой подобные приспособления, не оставил бы жертву живой. Он различил бы последние искорки жизни и погасил бы их, нанеся еще один удар. Но убийца этого не сделал. Значит, он не был медиком и не мог быть одним из двух тюремных врачей, которых придется исключить.
Я с трудом сдерживалась, чтобы не закричать от напряжения. Отец сжал кулаки; лица перед нами походили на галерею смертельно бледных масок.
— Теперь отец Мьюр, — продолжал Друри Лейн. — Убийцей братьев Фосетт был один и тот же человек. Но доктора Фосетта убили в начале двенадцатого. А добрый падре с десяти вечера находился вместе со мной на своей террасе и физически не мог совершить это преступление. Таким образом, он не мог убить и сенатора Фосетта.
В красном тумане, плывущем у меня перед глазами, я слышала звучный голос старого джентльмена:
— Один из двадцати семи человек в этой комнате — убийца братьев Фосетт. Мы исключили двадцать шесть. Остается только один, и это… Держите его — не позволяйте ему уйти! Тамм, отберите у него револьвер!
Комната наполнилась криками и звуками борьбы. Человеком, пытающимся вырваться из железных объятий отца, чье лицо побагровело от напряжения, а глаза сверкали, как у маньяка, был начальник тюрьмы Магнус.
Просматривая эти страницы, я думаю, не оставила ли я где-нибудь впечатление, что убийцей сенатора и доктора Фосетта был не начальник тюрьмы Магнус, а кто-то другой. Едва ли, хотя не могу быть в этом уверена — иногда мне кажется, что ужасная правда во многих местах была очевидной.
Я достаточно знала о технике написания детективной истории (не важно, основана она на подлинных фактах или на вымысле), чтобы обеспечить наличие в рукописи всех деталей, с помощью которых Друри Лейн, а в скромной степени и я приближались к разгадке. Читатель более меня способен судить об успехе моих попыток воспроизвести это поразительное дело с максимальной точностью. Старый джентльмен в своем анализе не использовал ничего, что не было бы известно всем нам. Мы просто не обладали его проницательностью и быстротой мысли.
Разумеется, я понимаю, что осталась оборванные нити, о которых следует поведать читателю, хотя они не были существенны для раскрытия тайны. Например, мотив, которым руководствовался Магнус — казалось бы, последний человек, который мог поддаться искушению и решиться на преступление. Тем не менее мне рассказали о другом начальнике тюрьмы, который в настоящее время отбывает срок за преступление, едва ли ожидаемое от человека с его должностью и опытом.
В случае со злополучным Магнусом это была старая история, как он сам поведал в письменном признании, — а именно отсутствие денег. У него было небольшое состояние, накопленное за долгие годы честной работы и быстро сметенное биржевым крахом. В итоге он остался без гроша в кармане. И тут появился сенатор Фосетт с его подозрительным интересом к Доу и намеками на шантаж. Так вот, в роковой день освобождения Доу сенатор позвонил Магнусу, сообщив, что решил заплатить Доу и имеет в распоряжении пятьдесят тысяч долларов. Искушение оказалось слишком сильным для бедного Магнуса. Той ночью он отправился в дом сенатора не убивать его, а каким-нибудь обманом вытянуть из него деньги. Тогда он еще не знал о причине власти Доу над Фосеттами. Но, увидев на столе деньги, Магнус решил убить сенатора и свалить преступление на Доу. Он схватил со стола нож для бумаг и дважды ударил им жертву.
Потом Магнус обнаружил на верхнем листе блокнота записку сенатора, адресованную его брату, доктору Фосетту. Это подало ему идею. В записке упоминалось название корабля — «Звезда Хиджаза».
С такой информацией в качестве стартового пункта не составляло труда, покопавшись в архивных материалах, выяснить правду о связи Доу с Фосеттами.
Магнус уничтожил записку, дабы она не попала в руки полиции, — если бы подлинная история выплыла наружу, он не смог бы шантажировать доктора Фосетта, но если бы о ней знали только Магнус и Доу, то Доу можно было исключить, отправив на электрический стул за убийство сенатора, а начальник тюрьмы сумел бы спокойно шантажировать доктора Фосетта в будущем.
План казался недурным. Но Аарона Доу не казнили за убийство сенатора Фосетта, а приговорили к пожизненному заключению. В какой-то степени это удовлетворяло Магнуса — он мог позднее использовать Доу снова. Магнус уже некоторое время знал о подпольной тюремной системе отправки и получения писем, изобретательно применяемой Тэббом, но помалкивал об этом, выжидая удобного случая.
Вскоре такой случай представился. Магнус перехватил записку доктора Фосетта Доу в требнике отца Мьюра, прочитал ее без ведома Тэбба и увидел для себя отличную возможность. Но побег был назначен на среду, а в среду поздно вечером он должен был присутствовать в тюрьме на казни Скальци. Магнус написал поддельную записку Доу, перенеся побег на четверг, когда он был свободен.
На обороте перехваченной им подлинной записки Фосетта он написал печатными буквами записку от имени Доу и отправил ее контрабандным способом Фосетту с целью объяснить отказ от побега в среду.
Как и в большинстве преступлений подобного рода, с каждым следующим шагом в осуществлении своих планов Магнус все сильнее затягивал у себя петлю на шее. Эта записка выдала его, хотя тогда она казалась ему вполне безопасной.
Помню, как на следующий день мы сидели на террасе отца Мьюра, и Илайхью Клей спросил, почему начальник тюрьмы Магнус вскрыл письмо на столе сенатора Фосетта, адресованное ему самому и касающееся, согласно примечанию на конверте, продвижения по службе сотрудников в Алгонкине.
Старый джентльмен вздохнул:
— Интересный вопрос. Думаю, я знаю, почему Магнус сделал это. Как вы помните, в своем анализе я упомянул, что вскрытие письма кем-либо из служащих тюрьмы вполне понятно. Кем-либо, но только не начальником, так как письмо было адресовано ему и продвижение по службе не могло касаться его лично. Поэтому, когда результаты моего дальнейшего анализа стали указывать на Магнуса, я спросил себя, зачем он вскрыл этот конверт. Очевидно, ему казалось, что он может содержать совсем не то, что говорилось в примечании. Во время визита в тюрьму сенатор намекнул Магнусу, что Доу его шантажирует. Магнус подумал, что в письме может упоминаться этот разговор и он окажется под подозрением, если письмо попадет в руки полиции. Конечно, его умозаключения были шаткими, но тогда он был перевозбужден и не мог четко мыслить.
— А кто отправил вторую секцию сундучка Айре Фосетту и третью — Фанни Кайзер? — осведомился отец. — Доу не мог это сделать. Вот что меня беспокоит.
— И меня тоже, — призналась я.
— Полагаю, это мне тоже известно, — улыбнулся Друри Лейн. — Наш друг Марк Каррьер — адвокат. Точно мы этого никогда не узнаем, но, очевидно, Доу, ожидая суда, попросил его отправить с определенными интервалами оставшиеся фрагменты сундучка, заранее вложив в них записки. Каррьер кажется мне не особенно щепетильным, — возможно, он решил отследить историю шантажа и заработать на этом. Но пожалуйста, нигде меня не цитируйте.
— А не было ли рискованно, — робко спросил отец Мьюр, — позволить Доу пребывать на грани вечности, прежде чем оправдать его в последний момент?
Улыбка исчезла с лица старого джентльмена.
— Мне пришлось это сделать, отец. Помните, что у меня не было конкретных доказательств, способных свидетельствовать против Магнуса в суде. Поэтому понадобилось застигнуть его врасплох при необычных эмоциональных условиях. Я рассчитал время своего анализа, в точности спланировав момент кульминации, — результат вы видели. Когда Магнус понял, куда ведут мои аргументы, он не выдержал и попытался бежать. Бедняга! — Друри Лейн немного помолчал. — Потом он во всем признался. Если бы мы прибегли к обычной процедуре, у Магнуса было бы время собраться с мыслями и, безусловно, он решил бы все отрицать, а без твердых доказательств нам было бы нелегко, если не невозможно, добиться его осуждения.
С тех пор произошло многое. Джон Хьюм был избран в сенат штата от округа Тилден. Мраморный бизнес Илайхью Клея стал менее прибыльным, но более честным. Фанни Кайзер отбывает длительный срок в федеральной тюрьме…
Мне пришло в голову, что я ничего не рассказала о судьбе Аарона Доу — причине всех волнений, невинной жертве коварных замыслов. Боюсь, я намеренно этого не делала. Полагаю, судьба Доу явилась воздаянием за его жалкую, никчемную жизнь и знаком, что он, виновный в убийствах или нет, был абсолютно бесполезным членом общества.
После ареста начальника Магнуса мистер Лейн быстро повернулся к бедняге, сидящему на электрическом стуле. Но когда он попытался пробудить Доу от кошмарных последствий этой моральной пытки, мы увидели, что тот сидит абсолютно неподвижно и даже с легкой улыбкой на лице.
По словам врачей, Доу умер от сердечного приступа. Многие недели я не могла прийти в себя. Неужели мы убили его этим чудовищным испытанием? Я никогда этого не узнаю, хотя в тюремной медкарте говорится, что у него было слабое сердце еще при поступлении в Алгонкин двенадцать лет назад.
И еще одно.
В тот же день после объяснений мистера Лейна молодой Джереми взял меня за руку и повел прогуляться по дороге. Он ловко выбрал время — я была слегка не в себе после событий прошлой ночи и, вероятно, контролировала свои эмоции не так жестко, как могла бы при других обстоятельствах.
Как бы то ни было, Джереми без лишних предисловий попросил меня стать миссис Джереми Клей.
Славный мальчик! Я смотрела на его курчавые волосы и плечи, радуясь, что хоть кто-то ценит меня достаточно, чтобы хотеть на мне жениться, и что его крепкое молодое тело свидетельствует в пользу вегетарианства, которому призывали следовать даже такие разумные люди, как мистер Бернард Шоу (хотя сама я часто наслаждаюсь хорошо поджаренным стейком). Но мне не внушали особого энтузиазма взрывы в каменоломнях его отца и перспектива трястись от страха, думая, вернется ли мой муж вечером с работы целым или по кусочкам, как картинка-загадка.
Конечно, я искала предлог. Не то чтобы мне не нравился Джереми. И было бы приятно завершить историю объятиями героя и героини при ярком солнце. «О, дорогой Джереми, конечно да!»
Но я взяла его за руку, приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать ямочку на подбородке, и сказала:
— О, дорогой Джереми, нет.
Мне не хотелось огорчать его, но брак не для Пейшнс Тамм. Я была, серьезной девушкой и видела себя в будущем партнершей чудесного старого джентльмена, указавшего мне дорогу, с которым мы вместе раскрывали бы загадочные преступления… Глупо, не так ли?
И все же, если бы не отец, который едва ли это одобрил бы, я бы сменила имя на какое-нибудь чопорное и серьезное, вроде мисс Друрия Лейн. Уверена, это пришлось бы мне по душе.
Борода была странной, необычной, почти комической. Имеющая форму лопаты, она ниспадала мягкими волнами с невидимого подбородка до двух кончиков невидимого воротничка. В ее многочисленных завитках было нечто девическое и одновременно величавое, как в бороде статуи Зевса. Но не форма и не завитки сразу же привлекали внимание. Главной ее особенностью являлся цвет.
Это была истинная борода Иосифа[195] — разноцветная и лоскутная, как его одежда, переливающаяся черным, голубым и зеленым. Видоизменилась ли она под действием солнца? Или же ее обладатель по какой-то неведомой причине окунал ее в лабораторные химикалии? Подобная олимпийская борода могла иметь лишь фантастическое происхождение. Ее следовало бы сохранить в музее для восторгов последующих поколений.
Инспектор Тамм, проработавший сорок лет в нью-йоркском управлении полиции и ныне ублажающий свой беспокойный дух бальзамом трудов в частном детективном агентстве, был приучен ко многим сюрпризам. Но даже он вначале пришел в ужас, а потом искренне заинтересовался нетрадиционной растительностью на подбородке посетителя, явившегося в погожий майский понедельник. Несмотря на богатейший опыт, ему никогда не приходилось сталкиваться со столь удивительной коллекцией разноцветных волос. Тамм уставился на бороду, словно не мог на нее наглядеться.
— Садитесь, — сказал он наконец, мельком взглянув на календарь проверить, не проснулся ли он сегодня каким-то чудом в уже миновавший День дураков — 1 апреля, — после чего опустился на стул, поглаживая широкий синеватый подбородок.
Обладатель радужной бороды опустился на стул, сохраняя полную невозмутимость.
Это был высокий худощавый мужчина — судя по запястьям, виднеющимся между перчатками и рукавами, и очертаниям ног, — все остальное не позволяли рассмотреть складки плотной ткани. Глаза скрывали синие стекла очков. Мягкая фетровая шляпа, которую он не стал снимать, войдя в кабинет инспектора, эффективно маскировала форму головы и цвет волос на ней.
Подобно Зевсу, он хранил молчание, подобающее верховному божеству.
Тамм кашлянул.
— Да? — ободряюще спросил он.
Борода слегка качнулась.
— Чем могу быть полезен? — продолжал Тамм.
Внезапно одна худая нога была закинута на другую, а руки в перчатках вцепились в костлявое колено.
— Вы действительно инспектор Тамм? — послышался слегка скрипучий голос.
Тамм нервно дернулся — это было все равно что услышать голос статуи.
— Вне всякого сомнения, — отозвался он. — А вы…
Рука сделала взмах.
— Это не важно, инспектор. Факт в том, что… как бы это сказать… у меня к вам довольно необычная просьба.
Она и должна быть необычной при такой внешности, подумал Тамм. Его рука скользнула под стол и нажала кнопку. Послышалось легкое гудение, на которое джентльмен с разноцветной бородой, очевидно, не обратил внимания.
— У людей, сидящих на этом стуле, как правило, необычные просьбы, — весело сказал инспектор.
Острый кончик языка мелькнул в чаще волос вокруг рта посетителя и тут же скрылся, словно испугавшись богатства их оттенков.
— Должен признаться, инспектор, что я присматривался к вам. Меня привлекло то, что вы кажетесь… э-э… не совсем обычным частным детективом.
— Мы всегда стараемся угодить клиентам.
— Да-да… Но вы абсолютно частный детектив? Я имею в виду, сейчас вы никак не связаны с полицией? — Когда Тамм недоуменно уставился на него, мужчина быстро добавил: — Понимаете, я должен быть уверен… Мое дело — строго конфиденциальное…
— О делах я не рассказываю даже лучшим друзьям, — проворчал Тамм. — Конечно, если в них нет ничего противозаконного. Агентство Тамма не связывается с мошенниками.
— О, нет-нет, — поспешно отозвался обладатель радужной бороды. — Уверяю вас, в моем деле нет ничего подобного. Просто оно… несколько странное.
— Если речь идет о вашей жене и ее дружке, — предупредил инспектор, — то вы обратились не по адресу. Наше агентство этим не занимается.
— Нет-нет, инспектор, это не семейная проблема. — Дыхание посетителя колыхало флору на подбородке. — Я хочу, чтобы вы хранили кое-что для меня.
— Хранил? Что именно?
— Конверт.
— Конверт? — Инспектор нахмурился. — А что в нем?
Обладатель радужной бороды обнаружил неожиданную твердость, плотно сжав губы.
— Этого я вам не могу сказать, — заявил он. — Уверен, что для вас это не имеет никакого значения.
Холодные серые глаза Тамма несколько секунд изучали удивительного визитера. Но синие стекла оставались непроницаемыми.
— Понятно, — кивнул инспектор, хотя он явно ничего не понимал. — Что значит «хранить для вас»?
— Просто держать конверт в надежном месте, пока я не приду за ним.
Тамм зевнул.
— Почему бы вам не пойти в банк? Это обойдется вам куда дешевле.
— Боюсь, вы не понимаете, инспектор. Я могу отдать конверт на хранение только человеку безукоризненной честности. — И он пристально взглянул на массивное лицо Тамма, словно проверяя, насколько можно ему доверять.
— Понятно, — снова сказал инспектор. — Ну, давайте посмотрим на ваш конверт, мистер Аноним!
Некоторое время посетитель оставался неподвижным, затем, словно внезапно приняв решение, сунул руку в перчатке в складки одежды и извлек большой продолговатый коричневый конверт. Тамм протянул руку, и конверт скользнул в нее.
Это был обычный конверт, который можно приобрести в любом канцелярском магазине. Обе его стороны были абсолютно чистыми. Но запечатан он был не только липким клапаном — визитер принял меры предосторожности против слабостей человеческой натуры, ибо к клапану были приклеены шесть кусочков простой белой бумаги причудливой формы.
— Аккуратно и неброско, — одобрил инспектор, незаметно ощупывая конверт.
Посетитель сидел неподвижно.
— Так все-таки что внутри? Вы ведь не можете ожидать…
Обладатель радужной бороды явно улыбнулся, поскольку волосы в уголках его рта изогнулись.
— Мне нравится ваша настойчивость, инспектор. Она подтверждает то, что я слышал о вас. У вас отличная репутация. Ваш осторожный подход…
— Что внутри? — повторил Тамм.
Мужчина — если это был мужчина, ибо в голове у Тамма внезапно мелькнуло нелепое сомнение, — склонился вперед.
— Предположим, — хрипло прошептал он, — я скажу вам, что внутри конверта, который вы держите в руке, ключ к тайне, настолько важной и великой, что я не доверю ее ни одному человеку в мире!
Инспектор Тамм быстро заморгал. Ему следовало догадаться раньше. Борода, очки, маскировка и прочие причуды странного посетителя… Тайна, которую нельзя доверить ни одному человеку в мире… Конечно, это сумасшедший, сбежавший из психушки.
— Незачем так волноваться, мистер. — Тамм потихоньку нащупал пистолет в кобуре под мышкой. Что, если псих вооружен?
Он вздрогнул, услышав смех удивительного визитера.
— Вы думаете, что я сумасшедший. Не могу сказать, что порицаю вас, инспектор. Полагаю, все это звучит немного… э-э… сомнительно. Но позвольте вас заверить, — странный скрипучий голос стал сухим и рациональным, — что я сказал вам чистую правду без всяких драматических приукрашиваний. И незачем нащупывать пистолет, инспектор, — я вас не укушу.
Тамм вытащил руку из-под пиджака и бросил сердитый взгляд на посетителя.
— Так-то лучше. А теперь, пожалуйста, слушайте внимательно, потому что у меня очень мало времени и важно, чтобы вы все четко поняли. Повторяю: этот конверт содержит ключ к величайшей тайне. Причем, — спокойно добавил посетитель, — к тайне, стоящей миллионы!
— Ну, если вы не чокнутый, то я наверняка, — буркнул Тамм. — Вам придется рассказать мне побольше, если вы хотите, чтобы я проглотил эту историю. Что значит тайна, стоящая миллионы? В этом тощем конверте?
— Совершенно верно.
— Это политическая тайна?
— Нет.
— Нефтяное месторождение? Шантаж? Любовное послание? Сокровище? Драгоценности? Выкладывайте, мистер. Я не собираюсь иметь дело с тем, чего не знаю.
— Но я не могу сообщить вам это, — ответил обладатель радужной бороды с нотками раздражения в голосе. — Не глупите, инспектор. Даю вам честное слово, что в содержимом этого конверта нет ничего бесчестного. Секрет не нарушает никаких законов. Он не имеет отношения к тем весьма ординарным вещам, которые вы только что упомянули. Это касается кое-чего более интересного и неизмеримо более ценного. Не забывайте, что конверт содержит не саму тайну, а только ключ к ней.
— Вы сведете меня с ума! — простонал Тамм. — Что за тайна? Почему вы просите меня хранить этот чертов конверт?
— По очень веской причине. — Посетитель поджал красные губы. — Я иду по следу… ну, скажем, «оригинала» ключа в этом конверте. Как вы понимаете, я его еще не обнаружил. Но след горячий, и я рассчитываю на успех. Если что-то… э-э… случится со мной, инспектор, я хочу, чтобы вы вскрыли конверт.
— Ха! — воскликнул Тамм.
— В нем вы найдете мой маленький ключ, который весьма извилистым путем приведет вас ко мне — вернее, к моей судьбе. Поймите, речь идет не о мести. Если со мной что-то произойдет, я хочу не столько быть отомщенным, сколько обеспечить безопасность оригинала тайны. Я выразился ясно?
— Черта с два!
Обладатель радужной бороды вздохнул:
— Ключ в этом конверте мало что говорит сам по себе. Но это меня устраивает. Его неполнота защитит меня — пожалуйста, не обижайтесь, дорогой инспектор, — от вашего любопытства и от любопытства любого, в чьи руки может попасть конверт. Если вы вскроете его раньше срока, уверяю вас, содержимое окажется для вас ровным счетом ничего не значащим.
— Довольно! — крикнул Тамм, вставая. Его лицо побагровело. — Вы пытаетесь делать из меня дурака! Кто надоумил вас на этот нелепый ребяческий трюк? Я не могу тратить время…
На столе инспектора зазвонил один из телефонных аппаратов. Визитер не шелохнулся. Тамм оборвал гневную тираду и схватил трубку внутреннего телефона. В трубке раздался женский голос. Послушав несколько секунд, инспектор положил трубку и сел.
— Ладно, продолжайте, — проворчал он. — Я проглочу наживку вместе с крючком, поплавком и лесой. Что дальше?
— Ничего, инспектор. — Мужчина с огорчением покачал головой. — Это все.
— Как бы не так, — мрачно произнес Тамм. — Должно быть что-то еще, иначе вы несете полный бред.
Его собеседник погладил свою удивительную бороду.
— Вы нравитесь мне все больше и больше. Да, есть кое-что еще. Вы должны обещать мне, что не вскроете этот конверт, если не… — Он сделал паузу.
— Если не что? — осведомился Тамм.
Посетитель облизнул губы.
— Сегодня 6 мая. Через две недели, 20 мая, я позвоню вам и буду звонить двадцатого числа каждого следующею месяца, пока не найду искомое. Мои звонки по этим числам будут сообщать вам, что я еще жив и не подвергся неожиданной опасности. При таких обстоятельствах вы должны всего лишь продолжать хранить конверт в вашем сейфе, пока я не приду за ним. С другой стороны, если до полуночи одного из двадцатых чисел я не позвоню вам, это будет означать, что звонков, по всей вероятности, больше не будет. Тогда — и только тогда — вы вскроете конверт, прочитаете содержимое и поступите так, как продиктует вам здравый смысл.
Тамм сидел, наморщив приплюснутый боксерский нос, — упрямство на его лице смешивалось с любопытством.
— Вы готовы рисковать жизнью из-за вашей тайны. Кто-то еще охотится за ней? И вы думаете, что он может прикончить вас прежде или после того, как вы до нее доберетесь?
— Нет-нет! — воскликнул человек-загадка. — Вы меня не поняли. Насколько мне известно, больше никто не охотится за… за тайной. Но всегда существует возможность, что это делает кто-то, о чьей личности и чьих намерениях я не осведомлен. Я всего лишь принимаю меры предосторожности. Возможность эта настолько отдаленная, что я даже не хочу называть вам свое имя или… или еще что-нибудь. Если ничего не случится — а я ожидаю, что так и будет, — я не желаю, чтобы вы или кто-либо еще заполучил ключ к моей тайне. Как видите, инспектор, я достаточно откровенен.
— Это зашло слишком далеко! — простонал Тамм и стукнул кулаком по столу. — Слушайте, мистер! Сначала я подумал, что вы псих, потом, что кто-то подучил вас сыграть со мной шутку, а теперь я не знаю, что думать, кроме одного: я почувствую себя гораздо счастливее, если вы немедленно уберетесь отсюда!
Внутренний телефон зазвонил снова. Тамм покраснел, как мальчишка, пойманный за кражей яблок, и сунул кулак в карман.
— Ладно, ладно, — буркнул он в трубку и положил ее на рычаг. — Прошу прощения. Я… я встал сегодня утром с левой ноги. Очевидно, я не привык к такого рода делам. Я простой детектив, и мне не улыбается работать нянькой при конверте… Хорошо, я тоже стану психом — просто из вежливости. Когда вы позвоните мне двадцатого числа, как я узнаю, что это вы?
Посетитель облегченно вздохнул:
— Я так рад… Умный вопрос, инспектор. Я об этом не подумал. — Усмехнувшись, он потер руки в перчатках. — Право, это очень увлекательно! Как приключения Люпена[196]!
— Кого? — с подозрением осведомился Тамм.
— Бессмертного Арсена. Хм… Ну конечно, пароль! Когда я позвоню вам, то скажу… дайте подумать… «Это человек ниоткуда». По этим словам вы меня узнаете. Ха-ха!
— Ха-ха! — мрачно повторил инспектор. — «Это человек ниот…» — Внезапно в его глазах мелькнула надежда. — А что, если меня не устроит гонорар?
— Ах да, ваш гонорар — почти забыл о нем. Какой предварительный гонорар вы хотите, инспектор, за то, чтобы взяться за мое странное маленькое дело?
— Только за то, чтобы держать этот чертов конверт в моем сейфе?
— Да.
— Это обойдется вам в пятьсот баксов! — с отчаянием заявил Тамм. Он уставился на лицо клиента, ожидая, что подбородок с этой жуткой растительностью отвиснет и визитер спешно отступит при столь нелепом требовании.
— Пятьсот чего? — Посетитель выглядел озадаченным.
— Долларов, разумеется!
— Ах, долларов! — Пошарив в складках одежды, он достал толстый бумажник, вынул купюру и бросил ее на стол.
Это был новенький хрустящий тысячедолларовый банкнот.
— Думаю, — сказал обладатель радужной бороды, — тысяча долларов — более подходящая сумма, инспектор. Поручение весьма необычное, а кроме того, для меня оно означает абсолютно все. Душевный покой, чувство безопасности…
— Угу. — Тамм ошеломленно притронулся к купюре.
— Значит, договорились, — продолжал посетитель, вставая. — Еще только два условия, на которых я вынужден настаивать, инспектор. Первое: вы не должны следить за мной, когда я покину этот офис, и, если я не позвоню двадцатого числа, пытаться разыскать меня.
— Конечно, — дрожащим голосом отозвался Тамм. Тысяча долларов! В его глазах блеснули слезы радости. Тысяча долларов только за то, чтобы хранить конверт в сейфе!
— Второе, — продолжал клиент, быстро направляясь к двери. — Если я не позвоню двадцатого, вы должны открыть этот конверт только в присутствии мистера Друри Лейна!
Инспектор разинул рот. Это был завершающий удар. Разгром был окончательный. Клиент снисходительно улыбнулся, вышел из кабинета и исчез.
Мисс Пейшнс Тамм, свободная, белая, достигшая совершеннолетия женщина с волосами цвета меда и, используя сельскохозяйственную метафору, яблоко в глазу ее отца, сняла с головы наушники и быстро спрятала их в нижний ящик письменного стола, служивший приемником для детектографа в модернизированном кабинете инспектора. Через несколько секунд дверь кабинета открылась, и на пороге приемной появился высокий закутанный мужчина в синих очках и с невероятной бородой. Казалось, он не замечал Пейшнс и был занят только тем, чтобы поскорее удалить очки, бороду и себя самого с территории детективного агентства Тамма. Как только входная дверь захлопнулась за ним, Пейшнс, обладавшая еще меньшим количеством щепетильности, чем большинство представительниц ее пола (в конце концов, она ничего не обещала), подбежала к двери и выглянула наружу, успев увидеть один из кончиков фантастической бороды, когда ее обладатель, пренебрегая лифтом, свернул на лестницу. Пейшнс потратила три драгоценные секунды, посасывая нижнюю губу, потом тряхнула головой и ворвалась в кабинет отца с горящими от возбуждения голубыми глазами.
Инспектор Тамм все еще сидел за письменным столом с ошеломленным видом, держа в одной руке продолговатый конверт, а в другой — тысячедолларовую купюру.
— Пэт, ты это видела? — хрипло произнес он. — Ты это слышала? Кто из нас спятил — я или это тип?
— Не болтай вздор, папа! — Пейшнс схватила конверт и надавила на него пальцами. Внутри что-то хрустнуло. — Хм… В этом конверте еще один — правда, другой формы, вроде бы квадратный. Интересно бы заглянуть…
— Ну нет! — Инспектор быстро отобрал у нее конверт. — Не забывай, что я принял у него деньги, Пэт, — целую тысячу баксов!
— По-моему, ты просто жадина, — заявила Пейшнс. — Не могу себе представить, что…
— Слушай, малышка, это означает новое платье для тебя, так что помалкивай. — Инспектор спрятал конверт в самый дальний угол своего сейфа, захлопнул дверцу, снова сел за стол и вытер вспотевший лоб. — Мне бы следовало вышвырнуть его отсюда. И я бы так и поступил, если бы не твои звонки. Рассказать бы кому-нибудь об этом разговоре, так никто не поверит!
Взгляд Пейшнс стал мечтательным.
— Великолепное дело!
— Да, для психиатра, — проворчал ее отец. — Если бы не эта тысяча…
— И сам он — просто изумителен! Представить не могла, чтобы взрослый нормальный человек — а он, безусловно, не маньяк, папа! — мог бы нарядиться как персонаж сказки… Полагаю, на тебя произвела должное впечатление его борода? — внезапно спросила Пейшнс.
— Борода! Она больше похожа на крашеную мочалку!
— Напротив, она истинное произведение искусства. Эти завитки!.. Во всем этом явно есть нечто странное, — пробормотала Пейшнс. — Я могу понять человека, который ощущает необходимость замаскироваться…
— Значит, ты тоже поняла, что это маскировка, — мрачно сказал инспектор. — Хотя самая странная, какую я когда-либо видел.
— Безусловно, папа. Борода, очки, одежда — все имело цель скрыть подлинную внешность. Но почему борода разноцветная?
— Потому что он псих! Сине-зеленая борода…
— Возможно, он таким образом намеревался что-то сообщить… — Пейшнс вздохнула. — Нет, это нелепо. Без камуфляжа он был бы высоким худым мужчиной, вероятно, средних лет, с резкими чертами лица и гнусавым голосом…
— Голос он тоже изменил, — пробормотал инспектор. — Но ты права — в голосе ощущалось нечто гнусавое. Хотя он не янки с Востока, Пэтти. Это не та гнусавость.
— Конечно нет, папа. Он англичанин.
Инспектор хлопнул себя по бедру:
— Клянусь Богом, Пэтти, ты попала в точку!
— Этого он не мог скрыть. — Пейшнс нахмурилась. — Некоторые его выражения были чисто британскими. Акцент скорее оксфордский, чем кембриджский[197]. К тому же он споткнулся на твоем синониме слова «доллар», хотя это могло быть намеренным… — Она пожала плечами. — Не думаю, что можно сомневаться в его образованности. В нем есть что-то профессорское — тебе не кажется?
— Мне кажется, что в нем есть что-то психованное. — Тамм сунул в рот сигару и посмотрел на дочь. — Но меня беспокоит одно его требование. Если он не позвонит двадцатого числа и нам придется вскрывать конверт, мы должны обратиться ради этой процедуры к старому Друри. Почему?
— Да, почему? — повторила Пейшнс. — Я бы сказала, это самая странная черта его визита.
Они молча смотрели друг на друга. Непонятное прощальное требование замаскированного англичанина перевешивало прочие тайны. Мистер Друри Лейн, будучи колоритной личностью, был в то же время наименее таинственным старым джентльменом в мире. Ему уже перевалило за семьдесят, более двенадцати лет назад он покинул сцену и с тех пор вел уединенную жизнь богатого стареющего артиста в обширном поместье на севере Уэстчестера, с замком, садами и деревушкой, очаровательно воспроизводящими елизаветинскую Англию, которую он так любил.
В «Гамлете», как назвал Друри Лейн свое имение, все было отлично устроено. В прошлом он был всемирно известным исполнителем ролей в шекспировских пьесах, но на вершине своей блистательной карьеры внезапно полностью потерял слух. Отнесясь к трагедии философски, Друри Лейн мастерски овладел искусством чтения по губам и удалился в «Гамлет», живя на доход со своего огромного состояния и обеспечивая убежище изгоям собственной профессии, а также нуждающимся представителям смежных искусств. «Гамлет» стал святилищем гуманитарных наук, его театр — лабораторией экспериментальной драмы, а его библиотека елизаветинской литературы и шекспирианы — Меккой для амбициозных исследователей.
Исключительно в качестве хобби великий патриарх сцены обратил свой острый неугомонный интеллект на расследование преступлений. Предаваясь этому хобби, он познакомился с инспектором Таммом, тогда еще служившим в следственном отделе нью-йоркского полицейского управления, и между ними возникла тесная дружба. Они эффективно сотрудничали в расследовании убийств до и после ухода Тамма из полиции и открытия им частного детективного агентства. Потом к ним присоединилась дочь Тамма, Пейшнс, которая, вернувшись на родину после многолетних странствий с компаньонкой по Европе, сразу же стала усердным партнером в детективной деятельности отца и старого актера.
В глазах Тамма светилось беспокойство. Какая связь могла существовать между их таинственным визитером с его оппенхаймовскими[198] намеками на тайну, стоящую миллионы, и их глухим и больным — последние годы Лейн страдал от старческих недугов, — но дорогим и любимым старым другом?
— Может быть, мне написать ему? — предложила Пейшнс.
Инспектор с отвращением бросил сигару.
— Я бы не стал этого делать, Пэтти. Говорю тебе, все это дело пахнет психушкой. Связь старого Друри с нами широко известна, и этот субъект с фальшивой бородой мог просто использовать имя Лейна, чтобы произвести на нас впечатление. Сейчас нет смысла беспокоить старика. Подождем двадцатого числа. Уверен, что бородач не позвонит и даже не собирается этого делать. Он хочет, чтобы мы вскрыли конверт. От всего этого дурно пахнет… У нас достаточно времени, чтобы подключить к делу Лейна.
— Как хочешь, — кротко отозвалась Пейшнс, но ее глаза устремились на запертую дверцу сейфа, а между бровями появилась глубокая морщинка.
Как выяснилось, инспектор оказался никудышным пророком. Ровно в полдень 20 мая телефон Тамма зазвонил и скрипучий английский голос осведомился:
— Инспектор Тамм?
— Да!
Пейшнс, слушавшая по параллельному аппарату, чувствовала, как колотится ее сердце.
— Это человек ниоткуда, — произнес английский голос. Потом на другом конце провода послышался смешок, и, прежде чем инспектор успел опомниться, в трубке раздался щелчок, и связь прекратилась.
28 мая, во вторник, мисс Пейшнс Тамм, чей рабочий график был весьма гибким, вошла в приемную детективного агентства Тамма без нескольких минут десять, весело улыбнулась печальной круглоглазой стенографистке, мисс Броуди, и вбежала в кабинет, застав отца внимательно слушавшим посетителя.
— Хорошо, что ты пришла так рано, Пэтти, — сказал инспектор. — Это мистер Джордж Фишер, и он рассказывает интересную историю. Моя дочь, Фишер, служит кем-то вроде охранника отца, — усмехнулся он. — Она мозг нашего агентства, так что лучше повторите ей все.
Визитер отодвинул стул и неуклюже поднялся, теребя фуражку с козырьком, над которым виднелась эмалированная пластинка с надписью: «Автобусная компания «Риволи».
Это был высокий и широкоплечий симпатичный молодой человек с растрепанными рыжими волосами; щеголеватая сине-серая униформа облегала его объемистую фигуру; грудь пересекал кожаный ремешок, прикрепленный к широкому поясу.
— Рад с вами познакомиться, мисс Тамм, — пробормотал он. — Конечно, дело пустяковое…
— Садитесь, мистер Фишер, — сказала Пейшнс с улыбкой, которую приберегала только для симпатичных молодых клиентов. — Что у вас за неприятности?
— Ну, я уже рассказал инспектору. — Уши Фишера покраснели. — Может, в этом ничего и нет, но кто знает? Понимаете, Донохью мой приятель, и…
— Лучше начнем сначала, Фишер, — прервал его инспектор. — Фишер водит один из больших экскурсионных автобусов, у которых стоянка возле Таймс-сквер, Пэтти. Автобусная компания «Риволи». Он беспокоится о своем друге, а к нам обратился потому, что этот друг, по фамилии Донохью, часто упоминал ему мое имя. Донохью — бывший коп, я его припоминаю: славный парень с хорошим послужным списком.
— Донохью тоже работает в вашей компании? — спросила Пейшнс, вздыхая про себя из-за прозаичного начала истории.
— Нет, мэм. Он ушел из полиции лет пять назад и устроился охранником в Британский музей на углу Пятой авеню и Шестьдесят пятой улицы.
Пейшнс кивнула — Британский музей был маленьким, но высокопочитаемым учреждением, предназначенным для хранения и демонстрации старых английских рукописей и книг. Она бывала там несколько раз в компании мистера Друри Лейна, который посещал его регулярно.
— Донохью и мой отец были напарниками, мэм, и я знал его всю жизнь.
— И что же с ним случилось?
Фишер снова начал теребить фуражку.
— Он исчез, мэм!
— Ага, — кивнула Пейшнс. — Ну, папа, это скорее по твоей линии. Когда исчезает респектабельный пожилой джентльмен, дело обычно в женщине, не так ли?
— О нет, мэм, — возразил водитель автобуса. — Только не Донохью!
— Вы уведомили бюро исчезнувших лиц?
— Нет, мэм. Я… я не знал, нужно ли это делать. Старому Донохью бы не понравилось, если бы я поднял шум без причины. Понимаете, мисс Тамм, — серьезно добавил Фишер, — может, в этом ничего и нет. Но мне это кажется чертовски странным.
— Так оно и есть, — кивнул инспектор. — Фишер, расскажите мисс Тамм то, что рассказали мне.
Фишер поведал странную историю. Группа школьных учителей из Индианаполиса, прибывшая в Нью-Йорк с экскурсионным туром, заказала один из автобусов компании «Риволи» для поездки по городу по графику, заранее оговоренному по почте. Фишеру поручили возить группу вчера, в понедельник. Они выехали в полдень от стартового пункта экскурсии на Сорок четвертой улице возле Бродвея. Последним пунктом вчерашней экскурсии был Британский музей. Обычно он не включался в экскурсионный маршрут автобусной компании по очевидной причине — это было «местечко для высоколобых», без всякой враждебности заметил Фишер, а большинство экскурсантов довольствовалось Чайнатауном, Эмпайр-стейт-билдинг, музеем «Метрополитен» (благодаря его классическому экстерьеру), Радио-Сити, Истсайдом и гробницей Гранта[199]. Но эта группа состояла из провинциальных преподавателей изобразительных искусств и английского языка — по пролетарскому определению Фишера, «компании высоколобых». Осмотр знаменитого Британского музея во время нью-йоркского тура давно планировался приезжими эстетами. Сначала казалось, что их постигнет разочарование, так как несколько недель назад музей закрылся на ремонт и не должен был открыться для посетителей еще по крайней мере два месяца. Но в итоге хранитель и совет директоров разрешили группе посетить музей во время их пребывания в городе.
— И вот тут начинается самое странное, мисс Тамм, — медленно произнес Фишер. — Я посчитал пассажиров, когда они садились в автобус, правда, скорее, по привычке, в таких поездках это делает диспетчер, а я должен только сидеть за рулем. Их было девятнадцать — мужчин и женщин…
— Сколько мужчин и сколько женщин? — спросила Пейшнс.
— Не могу сказать, мэм. Значит, когда мы отправились в поездку, их было девятнадцать. А когда мы вернулись назад во второй половине дня — по правилам компании автобусные экскурсии начинаются и заканчиваются на Сорок четвертой улице — и пассажиры начали выходить, я посчитал их снова, и, клянусь Богом, их было только восемнадцать!
— Действительно странно, — согласилась Пейшнс. — Но какое это имеет отношение к исчезновению вашего друга Донохью?
— Его друг Донохью, — вмешался инспектор, — появится в истории позже. Продолжайте, Фишер. — Он уставился в окно на серые стены Таймс-сквер.
— И кто же исчез? — осведомилась Пейшнс. — Вы выяснили это с группой?
— Нет, мэм. Это случилось так быстро! Но, подумав, я решил, что знаю, кто из них не вернулся, — ответил Фишер, выпятив грудь. — Я приметил его во время поездки, потому что он выглядел странно: высокий, средних лет, с большими седыми усами и в нелепой синей шляпе — таких только в кино видишь. Он всю дорогу был сам по себе — ни с кем не заговаривал. А потом исчез вовсе.
— Ну а как насчет Донохью, мистер Фишер? — настаивала Пейшнс. — Я все еще не вижу связи.
— Когда мы приехали в Британский музей, мэм, я передал пассажиров доктору Чоуту…
— Я знаю этого джентльмена, — кивнула Пейшнс. — Он хранитель музея.
— Верно, мэм. Он начал водить их по залам. До обратной поездки мне делать было нечего, поэтому я остановился у двери поболтать с Донохью. Я не видел его пару недель, и мы договорились сходить вечером на драку в Гарден…
— На драку, мистер Фишер?
Водитель выглядел озадаченным.
— Да, мэм, на боксерский матч. Я сам немного боксирую и люблю смотреть хорошие схватки… Ну, я сказал Донохью, что заеду за ним после ужина. Он холостяк и живет в меблированных комнатах в Челси. Потом я пошел следом за пассажирами, а когда они закончили осмотр, отвез их назад.
— Донохью был у двери, когда вы выводили вашу группу из музея? — задумчиво спросил инспектор.
— Нет, сэр. По крайней мере, я его не заметил. Вчера вечером после работы я должен был перекусить — я тоже холостяк, мэм, — продолжал Фишер, покраснев, — а потом зашел за Донохью в меблированные комнаты. Но его там не было, а хозяйка сказала, что он не возвращался с работы. Я подумал, что его что-то задержало, и подождал около часа, а когда он не появился, позвонил паре его приятелей. Они не видели его и не слышали о нем весь вечер. Тогда я уже начал понемногу тревожиться и позвонил в музей. Поговорил со смотрителем по имени Берч, и он сказал, что видел, как Донохью вышел из музея до ухода моей группы, когда я был там, и что больше он не возвращался. Я не знал, что делать, и пошел на драку один…
— Бедняга, — посочувствовала Пейшнс. — И это все?
Его широкие плечи поникли.
— Все, мэм. Сегодня утром, прежде чем идти сюда, я снова зашел в меблированные комнаты, но Донохью не появлялся всю ночь. Я позвонил в музей, и мне ответили, что он еще не приходил на работу.
— Но какое отношение имеет исчезновение вашего друга Донохью к пропавшему пассажиру, мистер Фишер? — допытывалась Пейшнс. — Боюсь, этим утром я немного туповата.
Фишер выпятил подбородок.
— Не знаю. Но этот тип в синей шляпе исчез одновременно с Донохью, и я не могу отделаться от чувства, что тут есть какая-то связь.
Пейшнс задумчиво кивнула.
— А сюда я пришел, мэм, потому, что Донохью, как я уже говорил, мог рассердиться, если бы я обратился в полицию. Он не ребенок, мисс Тамм, и в состоянии о себе позаботиться. Но… черт возьми, я беспокоюсь о нем и решил попросить инспектора ради прежних времен постараться выяснить, что произошло с этим тупоголовым ирландцем.
— Ну, инспектор? — осведомилась Пейшнс. — Вы можете устоять перед таким вызовом вашему тщеславию?
— Пожалуй, нет, — усмехнулся ее отец. — Конечно, Фишер, денег на этом не заработаешь, а времена сейчас трудные, но, думаю, мы можем немного пошарить вокруг.
Мальчишеское лицо Фишера тут же просветлело.
— Спасибо, инспектор! — воскликнул он. — Вы молодчина!
— Тогда давайте перейдем к делу, — резко сказал Тамм. — Вы когда-нибудь видели раньше этого мужчину в синей шляпе, Фишер?
— Нет, сэр. Он мне совершенно не знаком. И более того, — нахмурившись, добавил водитель автобуса, — я уверен, что Донохью тоже его не знал.
— А вам откуда это известно? — удивленно спросила Пейшнс.
— Ну, когда я вошел в музей с моими девятнадцатью подопечными, Донохью окинул их быстрым взглядом и не сказал мне, что знает кого-то из них, а он бы наверняка это сделал, если бы узнал кого-нибудь.
— Не обязательно, — сухо заметил инспектор, — но думаю, вы правы. Опишите мне Донохью. Я не видел его лет десять и не слишком хорошо его помню.
— Крепко сложен, — быстро ответил Фишер, — вес около ста семидесяти пяти фунтов, рост примерно пять футов десять дюймов, ему шестьдесят лет, силен как бык, с красной ирландской физиономией и шрамом от пули на правой щеке — думаю, это вы помните, инспектор; такое не забываешь, даже если увидишь хоть раз — ходит вразвалку, волосы седые и чертовски острые серые глаза.
— Отлично, — одобрил инспектор. — Из вас бы вышел недурной коп, Фишер. Он еще курит свою вонючую глиняную трубку? Насколько я помню, это был один из его худших недостатков.
— Курит, когда не на работе, — усмехнулся Фишер. — Совсем забыл об этом.
— Превосходно. — Инспектор поднялся. — Возвращайтесь на работу, Фишер, и предоставьте это мне. Если я обнаружу, что тут что-то не так, то немедленно уведомлю полицию. Вообще-то это полицейская работа.
— Спасибо, инспектор. — Водитель кивнул Пейшнс и вышел из кабинета, заставив девичье сердце мисс Броуди, когда он проходил мимо нее в приемной, забиться учащенно, воздавая должное его мускулистой фигуре.
— Славный парень, — сказала Пейшнс, — хотя немного неотесанный. Ты обратил внимание на его плечи, папа? Интересно, что бы из него вышло, если бы он изучал латынь, а не сидел за рулем автобуса?
Инспектор Тамм фыркнул (при этом его собственные широкие плечи опустились, а спина ссутулилась), заглянул в телефонный справочник и набрал номер:
— Алло! Автобусная компания «Риволи»? Говорит Тамм из детективного агентства Тамма. Вы управляющий?.. Как вас зовут? Что?.. А, Тиофел… Скажите, мистер Тиофел, у вас работает водитель по имени Джордж Фишер?
— Да, — ответил слегка встревоженный голос. — Что-то случилось?
— Нет-нет, — успокоил его инспектор. — Я просто спрашиваю. Это высокий парень с рыжими волосами и честным лицом?
— Да. Один из наших лучших водителей. Я уверен, что ничего…
— Да, конечно. Я только хотел кое-что уточнить. Вроде бы он вчера возил по городу группу провинциальных школьных учителей. Не скажете, где они остановились?
— В отеле «Парк-Хилл» возле Плазы.
— Спасибо. — Инспектор положил трубку, встал и потянулся за пальто. — Припудри нос, малышка. Мы отправляемся на встречу с инте… интел…
— Интеллигенцией, — вздохнула Пейшнс.
«Интеллигенция» оказалась группой леди и джентльменов (с преобладанием первых) не моложе сорока лет, которые сидели за завтраком в главном зале ресторана «Парк-Хилл», чирикая, как воробьи на кусте, покрывшемся весенней зеленью.
Кроме учителей, в зале никого не было. Метрдотель небрежно ткнул пальцем в сторону педагогического ансамбля, и инспектор Тамм шагнул в
С приближением Тамма чириканье начало прерываться, пока не прекратилось вовсе. Батарея защищенных очками испуганных глаз устремилась на вошедших. Внешность инспектора никогда не внушала доверия маленьким детям и робким застенчивым взрослым — приплюснутый нос придавал особенно зловещий оттенок красному скуластому лицу.
— Вы школьные учителя из Индианы? — осведомился Тамм.
За столом послышался испуганный шепот — старые девы прижимали руки к груди, а мужчины нервно облизывали губы.
Толстый человек лет пятидесяти, щеголевато одетый — очевидно, Красавчик Браммелл[202] и руководитель группы, — отодвинул стул во главе стола и приподнялся, держась за спинку. Лицо его было бледным.
— Да, — отозвался он.
— Я инспектор Тамм, — продолжал Тамм тем же свирепым тоном, похожим на рычание. Пейшнс, наполовину скрытая за широкой спиной отца, подумала, что леди сейчас начнут падать в обморок.
— Полиция! — ахнул толстяк. — Что мы сделали?
Инспектор сдержал усмешку. Если толстый джентльмен пришел к выводу, что «инспектор» синоним «полиции», тем лучше.
— Я здесь, чтобы это выяснить, — сурово произнес Тамм. — Здесь присутствует вся ваша группа?
Глаза толстяка окинули стол и вновь устремились на грозное лицо инспектора.
— Да, разумеется.
— Никто не исчез?
— Исчез? — эхом откликнулся толстяк. — Конечно нет. Почему кто-то должен исчезнуть?
Шеи вытягивались и втягивались назад; две тощие дамы испуганно попискивали.
— Я просто спрашиваю. — Холодный взгляд инспектора скользнул по столу. — Вчера вы ездили на экскурсию в автобусе компании «Риволи»?
— Да, сэр.
— Всей группой?
— Да.
— И все вернулись?
Толстый джентльмен опустился на стул, словно потрясенный внезапностью разразившейся драмы.
— Думаю, д-да, — запинаясь, пролепетал он. — Мистер Ф-Фрик, разве не все вернулись с экскурсии?
Тощий маленький человечек с высоким крахмальным воротником и влажными карими глазами вздрогнул, вцепился в скатерть и огляделся, словно ища поддержки.
— Да, мистер Ондердонк. Конечно, все.
— Как бы не так, — проворчал инспектор. — Вы, ребята, кого-то покрываете. Кого не хватает?
Воцарилось испуганное молчание.
— Возможно, папа, — пробормотала Пейшнс, — эти добрые люди говорят правду.
Тамм сердито повернулся к дочери, но она улыбнулась и добавила:
— Понимаешь, я их сосчитала.
— Ну? — Инспектор снова пробежал взглядом по столу.
— Их семнадцать.
— Что, черт побери, здесь творится? — буркнул инспектор, на миг позабыв о роли людоеда. — Фишер говорил, что их было девятнадцать… Эй, вы! — рявкнул он в ухо толстяку. — Вас всегда было семнадцать?
Мистер Ондердонк смог только кивнуть.
— Официант! — крикнул Тамм через зал метрдотелю. Тот оторвался от меню. — Подойдите-ка сюда!
Метрдотель с неприязнью посмотрел на инспектора и подошел гренадерским шагом:
— Да?
— Взгляните на эту компанию.
Метрдотель повиновался, элегантно склонив голову набок.
— Здесь вся группа?
—
— Говорите по-американски, — с отвращением произнес инспектор. — Семнадцать человек?
— Ровно семнадцать, месье.
— Их было столько же, когда они зарегистрировались в отеле?
— Ха! — Метрдотель приподнял брови. —
— Отвечайте на вопрос, болван!
— Семнадцать, — твердо сказал метрдотель и повернулся к встревоженным учителям: — Успокойтесь,
— Слушай, Лафайет[206]! — Тамм вне себя от гнева схватил метрдотеля за безукоризненно отглаженные отвороты пиджака. — Сколько дней эти люди здесь проживают?
Тело метрдотеля слегка дернулось, а потом застыло от ужаса. Дамы из группы побледнели, а джентльмены поднялись и стали нервно перешептываться.
— С п-пятницы, — ответил метрдотель, судорожно глотнув.
— Так-то лучше, — буркнул инспектор, отпуская многострадальные лацканы. — Пошел вон!
Метрдотель испарился.
— Теперь давайте это обсудим, — продолжал людоед, опускаясь на освободившийся стул толстяка. — Садись, Пэтти, похоже, это работа на весь день. Ну и публика! Скажите, вы пересчитывали ваших людей, когда садились в автобус вчера в полдень?
— Нет, сэр, — быстро ответил толстяк. — Я очень сожалею… Понимаете, мы не думали…
— Ладно-ладно, — прервал инспектор более доброжелательным тоном. — Я не собираюсь вас кусать — мне просто нужна информация. Вы говорите, что в вашей группе семнадцать человек. Вас было семнадцать, когда вы покинули дыру, откуда прибыли, когда приземлились в Нью-Йорке, когда остановились в этом отеле и когда осматривали город. Правильно?
Все единодушно кивнули.
— Так было до вчерашнего полудня, — задумчиво продолжал Тамм. — Вы заказали экскурсионный автобус, отправились на угол Сорок четвертой улицы и Бродвея, где паркуются машины компании «Риволи», и сели в него. По дороге на стоянку вас было семнадцать?
— Я… я не знаю, — беспомощно отозвался толстяк.
— Хорошо, не знаете. Но одно несомненно: когда автобус отошел от стоянки, в нем было девятнадцать человек. Как вы это объясните?
— Девятнадцать! — воскликнула, полная леди средних лет, в пенсне. — Да, меня тоже заинтересовало, что этот мужчина там делает!
— Какой мужчина? — встрепенулся инспектор.
Пейшнс уронила ложку, которой поигрывала, и уставилась на полную леди, чье лицо выражало одновременно триумф и озадаченность.
— Какой мужчина, мисс Радди? — нахмурившись, осведомился толстяк.
— Мужчина в диковинной синей шляпе! Неужели никто из вас его не заметил? Помнишь, Марта, я показала тебе его, когда автобус тронулся?
— Да, верно, — подтвердила костлявая старая дева.
Пейшнс и инспектор посмотрели друг на друга. Выходит, история Джорджа Фишера основывалась на подлинных фактах.
— А вы не помните, мисс… э-э… Радди, другие детали внешности этого человека? — спросила Пейшнс.
Мисс Радди просияла:
— Разумеется, помню! Это был мужчина средних лет, с огромными усами. Как у Честера Конклина[207] — знаете, комического киноактера. — Она слегка покраснела. — Только у него усы были седые.
— А когда Лавиния… мисс Радди показала его мне, — возбужденно добавила тощая Марта, — я увидела, что он высокий и худой!
— Кто-нибудь еще заметил этого мужчину? — спросил инспектор.
Никто не отозвался.
— А вам не приходило в голову, леди, — саркастическим тоном продолжал Тамм, — что незнакомый человек не имеет права находиться в автобусе, заказанном вашей группой?
— Приходило, — ответила мисс Радди, — но я подумала, что он имеет отношение к автобусной компании.
Инспектор поднял глаза к потолку.
— По обратной дороге вы его видели?
— Нет, — дрожащим голосом отозвалась мисс Радди. — Я специально его высматривала, но его с нами не было.
— Это уже кое-что. Но, — инспектор мрачно улыбнулся, — это составляет восемнадцать человек. А мы знаем, что вчера в автобусе вас было девятнадцать. Подумайте как следует. Я уверен, что кто-то из вас должен был заметить девятнадцатого пассажира.
— Думаю, — вмешалась Пейшнс, — эта очаровательная леди на краю стола что-то припоминает. Я видела, как она последние две минуты порывалась заговорить.
Очаровательная леди судорожно глотнула.
— Я… я только хотела сказать, — пискнула она, — что заметила кое-кого еще не из нашей группы. Не человека в синей шляпе — другого мужчину…
— Как он выглядел, мадам? — быстро спросил инспектор.
— Он… — Она запнулась. — По-моему, он был высокий.
— Вы ошибаетесь, мисс Старбак, — возразила похожая на амазонку[208] женщина с бородавкой на носу. — Я тоже его заметила и уверена, что он был низкорослый!
— Теперь и я припоминаю… — заговорил круглолицый лысый джентльмен.
— Он был маленький, — резко заявила амазонка. — У вас всегда была скверная память, мистер Скотт. Я четко помню…
— Кажется, я тоже видела его, — робко произнесла маленькая старая леди. — Это был высокий полный молодой человек…
— Погодите, — устало остановил их инспектор. — Так мы ни к чему не придем. Очевидно, никто из вас не знает, как выглядел девятнадцатый пассажир. Но кто-нибудь помнит, ехал ли он с вами назад к стоянке?
— Уверена, что ехал, — сразу откликнулась мисс Старбак. — Он сошел с автобуса передо мной. Больше я его не видела. — Очаровательная леди бросила сердитый взгляд на амазонку, словно подстрекая ее опровергнуть заявление.
Но никто этого не сделал. Инспектор Тамм задумчиво почесал подбородок.
— Ладно, — сказал он наконец. — По крайней мере, мы знаем, где стоим. Прошу вас… забыл вашу фамилию…
— Ондердонк. Лютер Ондердонк, — энергично отозвался толстый джентльмен.
— Прошу вас, мистер Ондердонк, сразу связаться со мной, если появятся новости. Например, если кто-то из вас увидит одного из двух мужчин, которые вчера ехали в автобусе с вашей группой, пусть сообщит мистеру Ондердонку, и он позвонит мне в офис. — Инспектор бросил на скатерть карточку, — и толстяк осторожно подобрал ее. — Смотрите все в оба.
— Вы будете действовать в качестве детективов, — добавила Пейшнс. — Я уверена, что это окажется самой увлекательной частью вашего пребывания в Нью-Йорке.
Семнадцать учителей из Индианы тут же просияли.
— Только не суетитесь, — предупредил инспектор. — Просто наблюдайте. Сколько вы еще пробудете в городе?
— Мы должны возвращаться в пятницу, — ответил мистер Ондердонк, виновато кашлянув.
— Недельные каникулы, а? Ну, прежде чем выезжать из отеля, позвоните мне в любом случае.
— Обязательно позвоню, инспектор, — заверил его Ондердонк.
Тамм вышел из зала вместе с Пейшнс, бросив по дороге свирепый взгляд на метрдотеля, и оба прошли через вестибюль на Плазу.
Кротости Пейшнс как не бывало.
— Ты вел себя ужасно, папа, — напугал этих бедняг до смерти! Они дрожали, как дети!
Инспектор неожиданно усмехнулся:
— Техника, малышка! Женщине достаточно строить глазки и улыбаться. Но если мужчина хочет чего-то добиться, он должен строить страшные рожи и орать как можно громче. Я всегда испытывал жалость к недомеркам.
— Как насчет Наполеона? — спросила Пейшнс, беря отца под руку.
— Не говори мне, что у него был тихий голос! Теперь эти учителишки будут есть у меня из рук.
— Пока один из них тебя не укусит, — мрачно предсказала Пейшнс.
Инспектор снова усмехнулся.
— Эй, такси!
Такси высадило их возле огромных автобусов, выстроившихся у обочины на южной стороне Сорок четвертой улицы около угла с Бродвеем. Машины были выкрашены в розовый и голубой цвета, словно гигантские младенцы, наряженные сентиментальной мамашей. Их «няни» — молодые люди крепкого сложения, в щеголеватой сине-серой униформе — отдыхали на тротуаре снаружи розово-голубой будки, куря и переговариваясь.
Пейшнс ждала около будки, пока инспектор расплачивался с таксистом, чувствуя на себе восхищенные взгляды молодых людей.
Очевидно, она особенно пришлась по вкусу одному из них — светловолосому гиганту, который сдвинул фуражку на глаза, подошел к ней и осведомился:
— Привет, беби! Может, прошвырнемся?
— Сейчас неподходящий момент, — улыбаясь, ответила Пейшнс.
Молодой здоровяк с рыжими волосами уставился на нее и сердито повернулся к блондину.
— Отвали, не то схлопочешь, — предупредил он. — Эта леди…
— Мистер Фишер! — воскликнула Пейшнс. — Как галантно с вашей стороны! Но я уверена, что ваш друг не имел в виду ничего… э-э… нескромного. Не так ли?
Челюсть гиганта отвисла, и он покраснел.
— Конечно нет, мэм. — Блондин отошел назад к группе водителей, которые разразились хохотом.
Джордж Фишер снял фуражку.
— Не обращайте на них внимания, мисс Тамм. Они цепляются ко всем от нечего делать… Здравствуйте, инспектор.
— Привет, — коротко отозвался Тамм, окинув взглядом молодых людей. — Что здесь происходит, Пэтти? Один из этих щенят позволил себе лишнее?
Водители тут же умолкли.
— Нет-нет, — быстро сказала Пейшнс. — Приятно снова встретиться с вами так скоро, мистер Фишер.
— Мне тоже, мисс Тамм. У меня как раз перерыв, так что…
— Хм! — прервал инспектор. — Есть новости, парень?
— Никаких, сэр. После нашей встречи я опять звонил в меблированные комнаты и музей, но старина Мик так и не объявился.
— Мне кажется, в музее должны были начать беспокоиться, — пробормотал инспектор.
Фишер пожал плечами:
— Я говорил только со смотрителем.
Кивнув, Тамм достал из нагрудного кармана сигару, откусил кончик и снова посмотрел на водителей, которые все еще помалкивали, — светловолосый гигант держался на заднем плане. В общем, они выглядели грубоватыми, но честными парнями. Сплюнув на тротуар, Тамм заглянул в открытую розово-голубую будку и встретился глазами с человеком, который стоял внутри, держа телефонную трубку, и тут же отвел взгляд. Это был седой краснолицый мужчина в такой же униформе, как водители, но над козырьком фуражки к словам «Автобусная компания «Риволи» было добавлено слово «Диспетчер».
— Не унывайте, Фишер, может, нам что-нибудь удастся выяснить, — добродушно сказал инспектор. — Пошли, дочка.
Они направились мимо молчаливой группы к старому ветхому строению, какими изобилует Таймс-сквер, и поднялись по ступенькам к стеклянной двери с надписью: «Дж. Тиофел. Управляющий автобусной компанией «Риволи».
Инспектор постучал, мужской голос ответил: «Входите!» — и они шагнули в маленькую пыльную контору, освещенную скудными лучами нью-йоркского солнца, которые проникали сквозь высокое зарешеченное окно.
Дж. Тиофел оказался молодым человеком с глубокими морщинами на лице, делавшими его старше своих лет.
— Да? — резко осведомился он, оторвавшись от графика. Его взгляд скользнул по Пейшнс и устремился на инспектора.
— Моя фамилия Тамм. А это мисс Тамм. Я звонил вам сегодня утром насчет Фишера.
— А-а! — Тиофел откинулся на спинку стула. — Садитесь, мисс Тамм. Какие-то неприятности, инспектор? Боюсь, по телефону я не все понял.
— Никаких неприятностей. А откуда вы знаете, что я инспектор?
Тиофел улыбнулся:
— Я не так молод, как выгляжу, и помню время, когда ваша фотография появлялась в газетах почти каждый день.
— Вот как? Хотите сигару? — Тиофел покачал головой, и Тамм опустился на стул. — Мы просто пытаемся разобраться кое в чем, что дурно попахивает. Скажите, мистер Тиофел, кто организовал заказ автобуса для группы школьных учителей из Индианы?
Управляющий быстро моргнул.
— По-моему… Подождите, я проверю. — Он встал, порылся в объемистой папке и достал лист бумаги. — Так я и думал. Джентльмен по фамилии Ондердонк. Вроде бы он руководитель группы. Пару недель назад он прислал нам письмо, а в пятницу позвонил из отеля «Парк-Хилл».
— Чтобы договориться о вчерашней экскурсии? — спросила Пейшнс.
— Не только, мисс Тамм. Он хотел, чтобы мы предоставили его группе автобусное обслуживание на всю неделю, пока они будут в городе.
— Значит, они ездили на экскурсии в субботу и воскресенье? — осведомился Тамм.
— Да. И собираются ездить сегодня, завтра и все будние дни недели. Довольно необычно. Разумеется, мы обслуживаем их по специальному тарифу.
— Хм. Их с самого начала было семнадцать человек?
— Совершенно верно.
— А в субботу и воскресенье на экскурсии выезжало столько же?
Тиофел уставился на него, потом мрачно произнес:
— Предполагалось, что поедет не больше, если вы к этому клоните. Подождите минутку. — Он снял трубку одного из телефонов — очевидно, это был аппарат внутренней связи. — Барби, пришлите сюда Шеллека и Брауна. — Управляющий положил трубку.
— Барби — это диспетчер? — спросил инспектор.
— Да.
— Понятно. — Тамм поднес спичку к сигаре.
Дверь открылась, и вошли двое водителей в униформе.
— Браун, — строго обратился Тиофел к одному из них, — вы возили в субботу группу учителей из «Парк-Хилл». Вы их пересчитывали?
Браун казался удивленным.
— Конечно, мистер Тиофел. Их было семнадцать.
Управляющий повернулся к другому водителю:
— А вы, Шеллек?
— Да, шеф. Их было ровно семнадцать.
— Вы оба в этом уверены?
Водители кивнули.
— Ладно, идите.
— Одну минуту, ребята, — остановил их инспектор, когда они повернулись к двери. — Пожалуйста, пришлите сюда диспетчера Барби.
В ответ на вопросительные взгляды водителей управляющий кивнул.
— Вы думаете… — сердито начал он, когда дверь за ними закрылась.
— Я знаю, мистер Тиофел, — усмехнулся инспектор. — Только позвольте мне самому поговорить с ним. — Он бросил взгляд на Пейшнс, удовлетворенно потирая руки. Ощущение отцовства вернулось к нему после многолетнего перерыва, когда дочь, уехав за границу малышкой с косичками, вернулась красивой молодой женщиной с выщипанными бровями. Но в данном случае его немой призыв к дочернему одобрению остался незамеченным — Пейшнс размышляла о многих вещах, и удовлетворение отцовского тщеславия среди них не фигурировало. Инспектор вздохнул.
Дверь открылась снова, и на пороге появился седой мужчина из будки внизу.
— Я вам нужен, мистер Тиофел? — недовольно спросил он, подчеркнуто игнорируя присутствие Таммов.
— Выкладывайте, Барби, — произнес инспектор спокойным властным тоном профессионального полицейского.
Мужчина нехотя повернулся к нему и тут же отвел взгляд:
— Не понимаю вас, мистер.
— Для вас инспектор. — Тамм засунул большие пальцы рук в проймы жилета. — Я застукал вас с поличным, так что отпираться нет смысла.
— С поличным? — Барби облизнул губы. — Что вы имеете в виду?
— Взятку, — жестко отозвался инспектор.
Диспетчер побледнел. Его дряблые руки вздрагивали.
— Откуда… как вы узнали?
Тамм улыбнулся:
— Узнавать — моя профессия. Я бы с удовольствием отправил вас за решетку, но мистер Тиофел согласен не предъявлять вам обвинение, если вы во всем признаетесь.
— Да, — подтвердил покрасневший от гнева управляющий. — Вы слышали инспектора, Барби? Не молчите, как бревно!
Барби теребил фуражку.
— Я… у меня семья. Я знаю, что это против правил компании, и собирался отказать первому типу, но…
— Типу в синей шляпе? — прервал Тамм.
— Да, сэр. Я собирался отказать ему, но он показал мне уголок десятидолларовой бумажки, и я позволил ему сесть в автобус с остальными. А через минуту ко мне подошел другой с такой же просьбой и предложил пять баксов. Ну, подумал я, если я пропустил одного, то почему бы не пропустить и второго? Он тоже сел в автобус, и больше я ничего не знаю.
— А Фишер в этом участвовал? — резко осведомился управляющий.
— Нет, мистер Тиофел. Он тут ни при чем.
— Как выглядел второй мужчина? — спросил инспектор.
— Чернявый, с крысиной физиономией, похож на итальянца. Одет шикарно, как из отеля «Палас». На левой руке забавное кольцо. Он вроде бы левша — во всяком случае, протянул мне пятерку левой.
— Что значит «забавное»?
— Ну, вместо камня в нем маленькая подковка, — объяснил Барби. — Вроде как платиновая или из белого золота. А вокруг нее маленькие бриллианты.
— Хм! — Инспектор потер подбородок. — Полагаю, вы никогда не видели этого человека раньше?
— Нет, сэр.
— А вы бы узнали его, если бы увидели снова?
— Да, сэр.
— И он вернулся вместе с учителями, а тип в синей шляпе — нет?
Глаза Барби расширились от удивления подобным всеведением.
— Верно!
— Хорошо. — Инспектор поднялся. — Благодарю вас, мистер Тиофел. И не будьте слишком суровы к вашему диспетчеру.
Он подмигнул управляющему, дружелюбно хлопнул по плечу ошеломленного Барби, взял Пейшнс под руку и направился к двери.
— Я всегда чую неладное, когда кто-то смотрит на меня и тут же отводит взгляд, — усмехнулся Тамм, когда они спускались по скрипучим ступенькам. — Я знал, что диспетчер в этом замешан, как только увидел его в будке.
— Ты неисправимый хвастун, папа, — засмеялась Пейшнс. — Но что нам делать дальше?
Лицо инспектора вытянулось.
— Мы не добились прогресса в поисках старого Донохью, — со вздохом признал он. — Ладно, Пэтти, давай нанесем визит в этот чертов музей.
Британский музей помещался в высоком и узком четырехэтажном здании, втиснутом между двумя многоквартирными домами на углу Пятой авеню и Шестьдесят пятой улицы и фасадом обращенном к Центральному парку.
Поднявшись на единственную ступеньку, Таммы уставились на высокую бронзовую дверь, каждая из створок которой была украшена барельефом Шекспира. С бронзовой ручки свисала табличка, недвусмысленно предупреждающая, что музей закрыт на ремонт.
Но инспектора было нелегко обескуражить. Он поднял правую руку и решительно постучал кулаком по бронзовой панели.
— Папа! — хихикнула Пейшнс. — Ты бьешь Шекспира!
Инспектор усмехнулся и снова постучал по носу барда с Эйвона[209]. Послышался скрежет отодвигаемых засовов, и наружу высунулась похожая на горгулью голова старика с носом-картошкой.
— Отойди-ка, братишка, — весело сказан инспектор. — Мы спешим.
— Вы что, не умеете читать по-английски? — осведомилась голова.
Нос привратника по-прежнему торчал из щели.
— Что вам нужно? — сердито осведомился он.
— Войти, разумеется!
— Ну так это вам не удастся. Музей закрыт для посетителей. Ремонт. — Щель начала сужаться.
— Эй! — крикнул инспектор, тщетно пытаясь предотвратить катастрофу. — Это полиция!
Из-за головы Шекспира донесся замогильный смешок. После чего наступило молчание.
— Будь я проклят! — рявкнул инспектор. — Ну, погоди, старый дурень! Сейчас я сломаю эту чертову дверь!
Пейшнс прислонилась к двери, давясь от смеха.
— Ты такой забавный, папа! Это наказание за то, что ты непочтительно наложил руки на нос бессмертного Уилла… У меня есть идея.
Инспектор фыркнул.
— Незачем выглядеть так скептически. У нас ведь имеется друг во вражеском лагере, не так ли?
— О ком ты?
— О неувядаемом Друри! Мистер Лейн входит в совет директоров музея, верно? Не сомневаюсь, что звонок от него откроет Сезам.
— Клянусь Богом, ты права! Пэтти, ты унаследовала отцовские мозги! Поищем телефон.
Они нашли телефонную будку в аптеке на Мэдисон-авеню, одним кварталом к востоку. Инспектор заказал междугородний разговор с «Гамлетом».
— Алло! Это Тамм. Кто у телефона?
— Куоси, — проскрипел старческий голос.
Куоси был древним стариком, проведшим рядом с Лейном более сорока лет — сначала в качестве гримера, а ныне друга на пансионе.
— Лейн здесь?
— Мистер Друри рядом, инспектор. Он говорит, что вы преступник.
— Признаю себя виновным. Нам очень стыдно. Слушай, обезьяна, скажи мистеру Лейну, что мы просим его об услуге.
На другом конце провода послышалось бормотание. Глухота старого актера, хотя и не мешала беседам тет-а-тет — его способность читать по губам была сверхъестественной, — эффективно препятствовала телефонным разговорам, и Куоси годами функционировал в качестве уха своего хозяина.
— Он хочет знать, идет ли речь об очередном деле, — пискнул наконец Куоси.
— Да. Скажи ему, что мы идем по следу одной тайны и должны попасть в Британский музей, но чертов смотритель нас не впускает, так как музей закрыт на ремонт. Может Лейн что-нибудь для нас сделать?
Последовала пауза, а затем Тамм вздрогнул, услышав в трубке голос самого Лейна. Несмотря на возраст, голос старого джентльмена сохранял гибкость и тембровое богатство, делавшее его ранее самым знаменитым говорящим органом в мире.
— Алло, инспектор. Теперь вам для разнообразия придется удовлетвориться слушанием, — усмехнулся актер. — Я, как обычно, в тисках монолога. Надеюсь, с Пейшнс все в порядке? Не отвечайте — это будет глас вопиющего в пустыне… Что-то не так в Британском музее? Не могу себе представить — ведь это самое мирное место, какое только можно вообразить. Конечно, я сразу же позвоню хранителю. Доктор Алонсо Чоут — мой старый друг. Уверен, что он там, но если нет, я разыщу его, и, когда вы вернетесь к музею — насколько я понимаю, вы где-то поблизости, — вас, безусловно, впустят. — Старый джентльмен вздохнул. — До свидания, инспектор. Надеюсь, вы вскоре найдете время — вы и Пейшнс, я очень по ней скучаю — нанести визит в «Гамлет».
В трубке послышался неохотный щелчок.
— До свидания, — печально промолвил инспектор в уже мертвую трубку, избегая вопросительного взгляда дочери, стоящей снаружи телефонной будки.
Когда они вернулись к порталу Британского музея, борода Шекспира выглядела менее мрачно, а дверь была приоткрыта. В дверном проеме их ожидал высокий пожилой мужчина с элегантной эспаньолкой
— Инспектор Тамм? — осведомился мужчина с бородкой, протянув руку. — Я Алонсо Чоут. А это мисс Тамм! Я хорошо помню ваш прошлый визит в наш музей с мистером Лейном. Входите, входите! Очень сожалею по поводу нелепой ошибки Берча. В следующий раз он не будет вести себя столь опрометчиво — не так ли, Берч?
Смотритель пробормотал нечто нелюбезное и отступил в тень.
— Это не его вина, — великодушно отозвался инспектор. — Приказ есть приказ. Очевидно, вы получили известия от старика Лейна?
— Да. Его слуга Куоси только что звонил мне. Не обращайте внимания на состояние музея, мисс Тамм, — улыбнулся доктор Чоут. — Я чувствую себя как щепетильная домохозяйка, извиняющаяся перед неожиданным посетителем за беспорядок в кухне. Мы затеяли долго откладываемую генеральную уборку, включающую и вашего покорного слугу.
Они прошли через мраморный вестибюль в маленькую приемную. В комнате пахло свежей краской, мебель была сдвинута в центр и покрыта брезентом. Маляры стояли на подмостках, проводя влажными кистями по стенам и потолку. В нишах затаились задрапированные бюсты великих английских литераторов. В дальнем конце комнаты виднелась решетчатая дверь лифта.
— Не уверена, доктор Чоут, — заметила Пейшнс, наморщив маленький нос, — что я очарована идеей… э-э… позолотить лилию подобным образом. Не было бы более почтительным позволить костям Шекспира, Джонсона[211] и Марло[212] тлеть нетронутыми?
— Согласен с вами, — вздохнул смотритель. — Я сам был против этой идеи. Но у нас прогрессивный совет директоров. Мы сделали все возможное, чтобы не дать поместить современные фрески в шекспировском зале! — Он усмехнулся и искоса взглянул на инспектора. — Почему бы нам не пройти в мой кабинет? Он рядом, и, слава богу, никакая кисть его еще не коснулась!
Доктор Чоут направился по испачканному краской брезенту к двери в нише. Деревянную панель украшало его имя. Он проводил посетителей в просторную светлую комнату с высоким потолком и отделанными дубом стенами, вдоль которых располагались книжные стеллажи. Молодой человек, читавший в кресле, поднял голову, когда они вошли.
— Простите, что беспокою вас, Роу, — заговорил доктор Чоут. — Хочу познакомить вас с друзьями Друри Лейна. — Молодой человек поднялся с приветливой улыбкой и медленно снял очки в роговой оправе. Это был высокий парень с симпатичным лицом, плечами атлета и усталыми карими глазами ученого. — Мисс Тамм, инспектор Тамм, это мистер Гордон Роу — один из самых преданных неофитов Британского музея.
Молодой человек, не сводя взгляда с Пейшнс, обменялся рукопожатием с инспектором.
— Вы отлично знаете, доктор, что полезно для утомленных глаз. Мисс Тамм… Хм… Боюсь, фамилия не слишком подходящая… Инспектор, по-моему, я слышал о вас.
— Спасибо, — сухо отозвался Тамм. — Не будем вам мешать, мистер… как-вас-там. Нам лучше пройти куда-нибудь в другое место, доктор Чоут, и позволить молодому человеку дочитывать его дешевый роман.
— Папа! — воскликнула Пейшнс. — Пожалуйста, мистер Роу, не обижайтесь на отца. Очевидно, его рассердил ваш непочтительный отзыв о фамилии Тамм. — Она покраснела, а молодой человек, нисколько не обескураженный гневом инспектора, продолжал рассматривать ее с холодным одобрением. — Какую фамилию вы бы мне дали, мистер Роу?
— Дарлинг[213], — тут же ответил молодой человек.
— Пейшнс[214] Дарлинг?
— Э-э… просто Дарлинг.
— Слушайте!.. — свирепо начал инспектор.
— Пожалуйста, садитесь, — прервал его доктор Чоут. — Роу, ради бога, ведите себя прилично.
Смущенная упорным взглядом молодого человека, Пейшнс села, инспектор и доктор Чоут последовали ее примеру, а мистер Роу продолжал стоять и глазеть на нее.
— Ожидание становится утомительным, — продолжал хранитель. — Маляры только начали работу — к верхним этажам еще не приступали.
Гордон Роу наконец сел.
— Если я мешаю… — с улыбкой начал он.
На лице инспектора отразилась надежда. Но Пейшнс, бросив на отца предупреждающий взгляд, обратилась к хранителю:
— Вы сказали, доктор Чоут, что генеральная уборка включает и вас. В каком смысле?.. Нет, останьтесь, мистер Роу.
Откинувшись на спинку вращающегося стула за длинным письменным столом, доктор Чоут со вздохом окинул взглядом комнату.
— В переносном. Об этом еще не объявлялось публично, но я ухожу в отставку. Пятнадцать лет жизни я потратил на музей, и теперь пора подумать о себе. — Он закрыл глаза. — Я знаю, чем займусь. Куплю маленький коттедж, который приметил на севере Коннектикута, переберусь туда с моими книгами и буду вести жизнь ученого отшельника…
— Неплохая идея, — сказал инспектор. — Но…
— Просто очаровательно, — пробормотал мистер Роу, по-прежнему глядя на Пейшнс.
— Судя по тому, что рассказывал мне о вас мистер Лейн, вы, безусловно, заслужили отдых, — спешно вмешалась Пейшнс. — Когда вы покидаете музей, доктор Чоут?
— Еще не решил. Понимаете, мы ждем нового хранителя. Он прибывает из Англии ночным кораблем, сойдет на берег завтра утром, и тогда мы посмотрим… Ему понадобится время, чтобы акклиматизироваться, и, конечно, я останусь, пока он не сможет управляться сам.
— Как насчет светского визита, мисс Дарлинг? — внезапно спросил молодой человек.
— Я всегда думала, что Америка ограничивает заимствования из Англии книгами и картинами, — смущенно сказала Пейшнс. — Очевидно, ваш будущий хранитель — известная личность, доктор Чоут?
Инспектор ерзал на стуле.
— Он создал себе репутацию за границей, — ответил доктор Чоут, — хотя не сказал бы, что высшей категории. Много лет он был директором маленького лондонского музея в Кенсингтоне. Его зовут Седлар — Хэмнет Седлар…
— Солидный британский ростбиф для вас! — с энтузиазмом воскликнул молодой человек.
— Его лично нанял председатель нашего совета директоров — Джеймс Уайет.
Пейшнс, сердясь на себя за то, что боится встретиться с восхищенным взглядом мистера Роу, подняла тонкие брови. Уайет был титаном среди великих — образованным Крезом[215] со страстной преданностью науке.
— К тому же Седлара горячо рекомендовал сэр Джон Хамфри-Бонд, — продолжал доктор Чоут. — А его рекомендация многого стоит. Полагаю, инспектор, вам известно, что он десятилетиями был самым знаменитым коллекционером предметов елизаветинской эпохи.
Инспектор вздрогнул и откашлялся:
— Да-да, конечно. Но что, если мы…
— Надеюсь, вы не возражаете против моего присутствия? — внезапно осведомился мистер Роу. — Я надеялся, что кто-нибудь появится. — Он засмеялся и хлопнул ладонью по толстому старинному фолианту, который читал. — Сегодня мой счастливый день.
— Конечно нет, мистер Роу, — пробормотала порозовевшая Пейшнс. — Э-э… доктор Чоут, я провела значительную часть моей юности в Англии…
— Значит, повезло и Англии, — заметил молодой человек.
— …и всегда чувствовала, что даже самые культурные англичане считают нас довольно симпатичными, но весьма неотесанными варварами. Полагаю, ваше предложение мистеру Седлару было достаточно соблазнительным, чтобы…
Доктор Чоут усмехнулся в бороду:
— Ошибаетесь, мисс Тамм. Финансы Британского музея не позволяют нам предложить доктору Седлару даже столько, сколько он получает в Лондоне. Но он, кажется, с энтузиазмом относится к перспективе присоединиться к нам и ухватился за предложение мистера Уайета. Очевидно, он непрактичен, как и все мы.
— Истинная правда, — вздохнул молодой человек. — Если бы я был практичным…
— Странно, — улыбнулась Пейшнс. — Это не кажется соответствующим британской психологии.
Инспектор громко кашлянул:
— Пэтти, доктор Чоут занятой человек, и мы не можем отнимать у него время, болтая о том, что не имеет отношения к делу.
— Право, инспектор…
— Уверен, что для старого ископаемого вроде Чоута, — заметил мистер Роу, — такое удовольствие побеседовать с таким очаровательным существом, как ваша дочь, инспектор.
В глазах Тамма мелькнуло отчаяние.
— Мы пришли сюда, доктор Чоут, — сказал он игнорируя молодого человека, — узнать о Донохью.
— Донохью? — Хранитель озадаченно посмотрел на Роу, который склонился вперед, блестя глазами. — Что с ним случилось?
— То, что он исчез.
Молодой человек перестал улыбаться.
— Исчез? — переспросил он.
Доктор Чоут нахмурился:
— Вы уверены, инспектор? Полагаю, вы имеете в виду нашего охранника?
— Его самого. Разве вы не знали, что сегодня утром он не вышел на работу?
— Знал, но… — Хранитель поднялся и начал ходить по половику. — Берч, наш смотритель, говорил мне утром, что Донохью не появился, но мне и в голову не пришло… Помните, Роу, я упоминал вам об этом? Понимаете, он нам нравится, и мы предоставляем ему больше свободы, чем другим. К тому же музей закрыт… Так что произошло, инспектор?
— Насколько нам известно, — мрачно ответил Тамм, — Донохью ушел отсюда вчера во второй половине дня, когда группа учителей была здесь на экскурсии, и с тех пор его не видели. Он не появлялся в своих меблированных комнатах, не встретился с другом вчера вечером — просто исчез из поля зрения.
— Вам это не кажется странным, доктор? — спросила Пейшнс.
Гордон Роу отложил книгу.
Доктор Чоут выглядел расстроенным.
— Группа учителей… Они казались абсолютно безобидными, инспектор.
— Если бы вы прослужили копом столько лет, сколько я, — отозвался Тамм, — то научились бы не полагаться на внешность. Как я понимаю, это вы водили их по музею?
— Да.
— Не помните, сколько там было человек?
— Право, не знаю. Боюсь, я не считал их.
— А вы, случайно, не заметили среди них, — спросила Пейшнс, — мужчину средних лет, с пышными седыми усами и в синей шляпе?
— У меня недостаток большинства затворников, мисс Тамм, — я едва замечаю то, что меня окружает.
— Я его видел, но только мельком, — сказал Роу.
— Какая жалость, — саркастически произнес инспектор. — Значит, вы водили эту группу, доктор?
— Да. — Хранитель музея пожал плечами. — А почему вас особенно интересует мужчина в синей шляпе, мисс Тамм?
— Потому что этот мужчина не входил в группу учителей, — ответила Пейшнс, — и у нас есть причины полагать, что исчезновение Донохью каким-то образом связано с ним.
— Забавно, — пробормотал молодой Роу. — Интрига в музее, доктор! Это похоже на Донохью с его романтическим ирландским темпераментом.
— Вы имеете в виду, — задумчиво промолвил доктор Чоут, — что он мог заметить что-то странное в этом мужчине в синей шляпе и заняться самостоятельным расследованием? Конечно, это возможно. Хотя я думаю, что с Донохью ничего не случилось. Я уверен в его способности позаботиться о себе.
— Тогда где же он? — сухо осведомился инспектор.
Доктор Чоут снова пожал плечами и поднялся с улыбкой — было очевидно, что он считает это пустяком.
— А теперь, когда с делами покончено, инспектор, не хотели бы вы побродить по музею? И вы, мисс Тамм? Я знаю, что вы бывали здесь раньше, но мы недавно получили в дар ценные экспонаты, и я не сомневаюсь, что они вас заинтересуют. Они в помещении, которое мы называем Комнатой Сэмюэла Сэксона. Он недавно умер и завещал нам…
— Ну… — начал инспектор.
— Мы с удовольствием взглянем на них, — быстро сказала Пейшнс.
Доктор Чоут вел посетителей, как Моисей[216], среди раскрашенного моря брезента на полу приемной и по коридору к большой читальне, где уставленные книжными полками стены также были задрапированы брезентом. Инспектор Тамм устало плелся рядом, а за ними следовали Пейшнс и высокий молодой человек.
— Вы не возражаете против моей компании, дорогая? — прошептал последний.
— Я никогда не шарахалась от общества красивых молодых людей, — чопорно ответила Пейшнс, — и не собираюсь делать это сейчас только для того, чтобы вскружить вам голову, мистер Роу. Вам никто не говорил, что вы отвратительный тип?
— Мой брат, — серьезно ответил Роу, — когда я поставил ему фонарь под глазом. Не знаю, дорогая, встречал ли я когда-нибудь девушку…
Доктор Чоут прошел через читальню к двери в дальней стене.
— Вообще-то, — сказал он, — у мистера Роу больше прав оказывать честь Комнате Сэксона, чем у меня. Он один из вундеркиндов, о которых вы читали.
— Какой ужас! — отозвалась Пейшнс.
— Не верьте ни одному его слову, — вмешался Роу. — Чоут, я вас придушу! Почтенный доктор имеет в виду, мисс Тамм…
— Теперь я уже «мисс Тамм»?
Роу покраснел:
— Прошу прощения — такое со мной иногда бывает. Доктор Чоут имеет в виду, что мне посчастливилось привлечь внимание старого Сэма Сэксона. Он умер несколько месяцев назад, завещав кучу редких книг Британскому музею, а я нахожусь здесь в полуофициальном качестве его протеже с обязательством следить, чтобы книги должным образом были устроены в новом доме.
— Это еще ужаснее, мистер Роу. Меня в основном интересуют безмозглые молодые люди без средств к существованию.
— Как вы жестоки, — вздохнул он. — Уверяю вас, если не считать средств к существованию, я вполне соответствую вашим требованиям. Хотя я занимаюсь кое-какими исследованиями в области шекспироведения. Мистер Сэксон взял меня под крылышко, и я продолжаю работу здесь, так как он умер и большая часть его шекспирианы отошла музею.
Они вошли в узкую длинную комнату, которая, судя по свежему облику, запаху скипидара и отсутствию брезента, была недавно отремонтирована. Она содержала около тысячи томов, большей частью на открытых полках. Лишь немногие находились в деревянных витринах со стеклянным верхом, очевидно являясь наиболее ценными.
— Мы только что привели их в порядок, — сказал доктор Чоут. — Здесь есть поистине уникальные экземпляры — не так ли, Роу? Конечно, содержимое этой комнаты еще не экспонировалось — коллекцию доставили всего несколько недель назад, когда мы уже закрылись.
Инспектор со скучающим видом прислонился к стене у двери.
— А здесь… — продолжал доктор Чоут лекторским тоном, подойдя к ближайшей витрине.
— Скажите, — неожиданно прервал инспектор, — что произошло вон с той витриной?
Доктор Чоут и Гордон Роу обернулись, как испуганные птицы. Пейшнс затаила дыхание.
Инспектор указывал на витрину в центре комнаты, внешне похожую на остальные, но отличающуюся от них тем, что ее стеклянный верх был разбит и только несколько осколков удерживались в раме.
Тревога на лицах смотрителя и молодого человека сразу же сменилась облегчением.
— Фу! — сказал Роу. — У меня камень с души упал, инспектор. Я подумал, что-то действительно не так. Это всего лишь мелкая неприятность, которая произошла вчера.
Пейшнс и Тамм обменялись быстрым взглядом.
— Что вы подразумеваете под мелкой неприятностью, Роу? — спросил инспектор.
— Уверяю вас, это так и есть, — заговорил хранитель музея. — Вчера во второй половине дня мистер Роу работал в соседней читальне и зашел сюда навести справку в одной из книг Сэксона. Он обнаружил, что стекло в этой витрине разбилось.
— Понимаете, — объяснил Роу, — рабочие покончили с этой комнатой только вчера утром. Очевидно, кто-то из них вернулся за забытым инструментом и случайно разбил стекло. Волноваться не из-за чего.
— В котором часу вы это обнаружили, мистер Роу? — спросила Пейшнс. На сей раз в ее тоне не было ничего личного.
— Думаю, около половины шестого.
— А в котором часу, доктор Чоут, музей покинула группа из Индианы? — Пейшнс больше не улыбалась.
Доктор Чоут казался раздраженным:
— Право, не помню, мисс Тамм. По-моему, учителя ушли в пять.
— А стекло разбили в пять тридцать, мистер Роу?
Молодой человек уставился на нее:
— Не знаю, мисс Шерлок!
— Прекратите ломать комедию, юноша. — Инспектор шагнул вперед, но в его голосе не слышалось враждебности. — Вы должны были слышать, как бьется стекло.
Роу с огорчением покачал головой:
— К сожалению, инспектор, я этого не слышал. Дверь из читальни в Комнату Сэксона была закрыта, а я обычно так увлекаюсь работой, что не моргнул бы глазом, если бы бомба разорвалась у меня под стулом. Так что стекло вчера могли разбить в любое время.
— Хм. — Инспектор подошел к разбитой витрине. — Ничего не украдено?
Доктор Чоут от души рассмеялся:
— Мы же не дети, инспектор! Естественно, нам пришло в голову, что кто-то мог проникнуть сюда — как видите, тут есть еще одна дверь, которая выходит в главный коридор, — и украл один из трех очень ценных томов в этой витрине. Но как видите, они все еще здесь.
Таммы посмотрели на разбитую витрину. Ее дно было выложено мягким черным бархатом. В каждом из трех искусно сделанных углублений лежала объемистая книга в полинявшем переплете из телячьей кожи. Книга слева была в золотисто-коричневом переплете, книга справа — в алом, а книга в центре — в синем.
— Во второй половине дня придет стекольщик и заменит стекло, — сказал хранитель. — А сейчас…
— Придержите коней, док, — резко прервал его Тамм. — Вы сказали, что рабочие закончили ремонт в этой комнате вчера утром. Во второй половине дня вы поставили здесь охрану? Я думал, музеи кишат охранниками.
— Нет, инспектор. Мы распустили почти весь наш персонал, когда музей закрылся на ремонт. Донохью и смотрителя Берча было вполне достаточно. Экскурсанты из Индианы были первыми посторонними, которых пустили в музей с тех пор. Нам не казалось необходимым…
— Думаю, — проворчал инспектор, — я могу сообщить, что произошло, и это вовсе не так невинно, как вы думаете.
Глаза Пейшнс блеснули. Гордон Роу выглядел озадаченным.
— Что вы имеете в виду? — быстро спросил доктор Чоут.
— Ваше предположение, док, что Донохью заметил что-то сомнительное в мистере Синяя Шляпа и последовал за ним, было правильным. Синяя Шляпа разбил витрину, и Донохью это видел!
— Тогда почему ничего не пропало? — возразил хранитель.
— Может быть, Донохью спугнул его, прежде чем он успел взять одну из этих книг. Вы говорите, они очень ценные.
Пейшнс задумчиво посасывала нижнюю губу, глядя на разбитую витрину.
— А почему Донохью не поднял тревогу, инспектор? — спросил Роу. — И почему никто не видел, как убегал парень в синей шляпе, если Донохью последовал за ним?
— А самое важное, — добавила Пейшнс, — где Донохью? Почему он не вернулся?
— Не знаю, — огрызнулся инспектор. — Но я уверен, что произошло именно это.
— Боюсь, что случилось нечто худшее, — странным тоном произнесла Пейшнс. — И не с человеком в синей шляпе, папа, а с бедным старым Донохью!
Мужчины молчали. Инспектор начал мерить шагами плиточный пол.
Пейшнс вздохнула и снова склонилась над витриной. К каждой из трех книг была прислонена треугольная карточка. На большой табличке спереди виднелась надпись: «Редкие образцы работы Уильяма Джеггарда, печатника».
— Елизаветинский период? — спросила Пейшнс.
Доктор Чоут рассеянно кивнул:
— Да. Здесь интересные экземпляры, мисс Тамм. Джеггард был знаменитым лондонским печатником и издателем, изготовившим первые книги Шекспира. Эти тома из коллекции Сэмюэла Сэксона — один бог знает, где он их раздобыл! Он был порядочным скрягой.
— Я бы так не сказал, — заметил Гордон Роу, блеснув карими глазами.
— Исключительно в библиофильском смысле, — поспешно добавил доктор Чоут.
— Пошли, — проворчал инспектор. — Хочу поискать кое-что.
Но найти не удалось ничего. С помощью доктора Чоута инспектор Тамм расспросил всех рабочих в Британском музее — декораторов, маляров, каменщиков и плотников — о событиях вчерашнего дня. Никто не видел мужчину в синей шляпе входящим или выходящим из Комнаты Сэксона, никто точно не помнил передвижений исчезнувшего Донохью.
Пейшнс, которую задержал в Комнате Сэксона мистер Роу, поспешила в читальню, где инспектор вел безрезультатный опрос рабочих.
— Папа, ты не возражаешь, если я не вернусь с тобой в агентство?
Вспомнив о своем отцовстве, инспектор напустил на себя суровый вид:
— Куда ты собралась?
— На ленч, — весело ответила Пейшнс, украдкой бросив взгляд в зеркальце на свой профиль.
— Ха! На ленч! — Инспектор выглядел мрачным.
— Очевидно, с молодым Роу, — усмехнулся доктор Чоут. — Для специалиста в такой серьезной области, как литература, этот парень слишком легкомыслен. А вот и он, — сказал хранитель, когда появился Роу с тростью и шляпой. — Вы вернетесь сегодня, Роу?
— Если смогу, — отозвался молодой человек. — Если Шекспир ждал триста с лишним лет, полагаю, он может подождать еще немного. Вы не возражаете, инспектор?
— Возражаю? — буркнул Тамм. — Какого дьявола я должен возражать? — И он поцеловал Пейшнс в лоб.
Молодая пара быстро вышла, поглощенная беседой, которая, начавшись с древности, грозила продолжаться целую вечность. Последовала небольшая пауза.
— Ну, — вздохнул инспектор, — пожалуй, я тоже пойду. Смотрите в оба, ладно? А если услышите что-то о Донохью, дайте мне знать. — Он протянул хранителю визитку, пожал ему руку и вышел из читальни.
Доктор Чоут задумчиво посмотрел вслед его широкой гориллообразной спине, потом похлопал краем визитки по скрытым бородой губам и, тихо насвистывая, вернулся в Комнату Сэксона.
— Я всегда думала, — сказала Пейшнс, поедая грейпфрут, — что литературоведы похожи на химиков — тощие сутулые молодые люди с фанатичным блеском в глазах и полным отсутствием сексапильности. Вы исключение из правила или я что-то упустила?
— Это я что-то упустил, — отозвался мистер Роу с набитым грейпфрутом ртом.
— Вижу, что это духовное упущение не повлияло на ваш аппетит.
— А кто сказал, что оно духовное?
Официант забрал кожуру и заменил ее чашками консоме.
— Прекрасный день, — заметила Пейшнс, быстро глотнув бульон. — Расскажите что-нибудь о себе. И передайте печенье.
— Лучше закажу коктейль. Джордж меня знает, а если нет, какая разница? Джордж, пару сухих мартини!
— Шекспир и мартини! — хихикнула Пейшнс. — Теперь я понимаю, почему вы, будучи ученым, напоминаете человеческое существо. Вы спрыскиваете пыльные страницы алкоголем, и иногда они горят, не так ли?
— Отчасти, — усмехнулся молодой мистер Роу. — Но вообще-то вы демонстрируете весьма привлекательное невежество. Я чертовски устал от ленчей с интеллектуальными женщинами.
— Вот нахал! — возмутилась Пейшнс. — Да будет вам известно, у меня степень магистра гуманитарных наук и я написала блистательную статью о поэзии Томаса Харди[218]!
— Харди? — переспросил молодой человек, морща прямой нос. — А, этот рифмоплет!
— Что вы подразумевали под своей остротой? В чем именно я проявляю невежество?
— В понимании духовной сущности старика Уилла. Девочка моя, если бы вы по-настоящему изучали Шекспира, то знали бы, что его поэзия не нуждается во внешней стимуляции. Она горит собственным огнем.
— Слушайте, слушайте, — пробормотала Пейшнс. — Благодарю вас, сэр. Никогда не забуду этот маленький урок эстетики. — На ее щеках вспыхнули два алых пятна, и она разломила печенье надвое.
Роу откинул назад голову и расхохотался, напугав Джорджа, приближавшегося с подносом, на котором стояли два запотевших стакана с янтарной жидкостью.
— Господи, да она, кажется, рассердилась!.. Поставьте мартини, Джордж… Зароем топор войны, мисс Тамм?
— Мисс Тамм?
— Дорогая!
— Для вас Пейшнс, мистер Роу.
— Очень хорошо, пусть будет Пейшнс. — Их глаза встретились над ободками стаканов, и оба рассмеялись, давясь коктейлем. — Теперь автобиография. Мое имя Гордон Роу. На Михайлов день[219] мне исполнится двадцать восемь. Я сирота. У меня удручающе маленький заработок. Думаю, что в этом году в команде «Янки» паршивый состав, Гарвард приобрел отличного квартербека, и если я буду смотреть на вас дольше, то у меня появится искушение вас поцеловать.
— Вы странный молодой человек, — промолвила покрасневшая Пейшнс. — Нет-нет, это не означает согласие, так что лучше отпустите мою руку — две леди за соседним столиком смотрят на вас неодобрительно… Боже, я краснею, как школьница, при одном упоминании о поцелуе! Вы всегда так легкомысленны? Я ожидала дискуссию об использовании инфинитива Джоном Мильтоном[220] или семейных проблемах перепончатокрылых.
— Вы ужасно симпатичная, — заметил Роу и атаковал свою отбивную. Некоторое время царило молчание, потом молодой человек серьезно посмотрел на Пейшнс, и она опустила взгляд. — Откровенно говоря, Пэт, — я рад, что вы позволили мне называть вас по имени, — я нахожу убежище в этой детской вульгарности. Я отнюдь не яркая личность и никогда не чувствовал себя способным блистать в обществе. Лучшие годы моей юности я посвятил образованию, а последнее время стараюсь потрясти мир открытиями в области литературы. Я ведь жутко честолюбив.
— Амбиции никогда не вредили молодым людям, — мягко заметила Пейшнс.
— Спасибо на добром слове, но я не творческий тип. Меня привлекают исследования. Полагаю, мне следовало бы заняться биохимией или астрофизикой.
Пейшнс теребила зеленый лист кресс-салата.
— Вообще-то я… но это глупо.
Он склонился вперед и взял ее за руку.
— Говорите, Пэт.
— Мистер Роу, на нас смотрят! — прошептала Пейшнс, но руку не убрала.
— Гордон.
— Хорошо, Гордон… Вы делаете мне больно! Я знаю, что это нелепо, но дело в том, мистер Роу… Гордон, что я презираю большинство женщин за их цыплячьи мозги.
— Прошу прощения, — сокрушенно отозвался он. — С моей стороны это была скверная шутка.
— Дело не в том, Гордон. Я никогда не находила ничего, чем по-настоящему хотела бы заниматься, в то время как вы… — Она улыбнулась. — Конечно, это звучит глупо. Но от низших приматов нас отличает только способность мыслить, и я не понимаю, почему биологические отличия женщины от мужчины должны мешать ей культивировать свой разум.
— От одной мысли об этом модно приходить в ужас, — усмехнулся молодой человек.
— Знаю и презираю эту моду. Я не верила в силу своего разума, пока не познакомилась с Друри Лейном. Он как бы тонизирует вас — заставляет думать, оставаясь при этом очень обаятельным старым джентльменом… Но мы отвлеклись от темы. — Пейшнс робко освободила руку и серьезно посмотрела на Роу. — Расскажите о вашей работе и о себе, Гордон. Мне очень интересно.
Он пожал плечами:
— Рассказывать особо нечего. Работа, еда, спортзал и сон. Основную часть, разумеется, составляет работа. В Шекспире есть нечто особенное, что притягивает меня. Другого такого гения никогда не существовало. Я не просто восхищаюсь чеканной фразой или философской концепцией «Гамлета» или «Лира». Дело в самом авторе. В чем его секрет? Из какого источника он черпал вдохновение? Или же пламя горело у него внутри? Я хочу это знать.
— Я была в Стратфорде, — тихо сказала Пейшнс. — В Чейпл-Лейн, церкви, в самой атмосфере что-то есть…
— Я провел в Англии полгода, — продолжал Роу. — Работа была адская. Идти по следу настолько неуловимому, что он кажется воображаемым. И…
— Да?
Он подпер ладонями подбородок.
— Самая важная часть жизни художника — годы формирования, период его самых интенсивных страстей, когда чувства обострены максимально… А что мы знаем об этом периоде жизни величайшего поэта, какого когда-либо создавал мир? Ничего. Этот пробел в биографии Шекспира нужно восполнить, если мы хотим достигнуть наиболее верной чувственной и интеллектуальной его оценки. — Роу сделал паузу, и в его карих глазах мелькнул испуг. — Думаю, Пэт, я на правильном пути. Мне кажется…
Он оборвал фразу и стал искать портсигар. Пейшнс сидела неподвижно.
Роу положил портсигар в жилетный карман, не открывая его.
— Нет. Это преждевременно. Я еще не знаю… — Он неожиданно улыбнулся. — Пэт, давайте поговорим о чем-нибудь другом.
Пейшнс улыбнулась в ответ:
— Конечно, Гордон. Расскажите мне о Сэксонах.
— О них тоже рассказать особенно нечего. — Роу развалился на стуле. — Я смог заинтересовать старого Сэма Сэксона моей… ну, скажем, догадкой. Полагаю, он привязался ко мне — у него никогда не было детей. И, несмотря на некоторые недостатки, он по-настоящему любил английскую литературу. Старый ворчун финансировал мои исследования и даже поселил меня в своем доме… Потом он умер. А я все еще работаю.
— А миссис Сэксон?
— Несравненная Лидия? — Роу нахмурился. — Противная старуха. Конечно, нельзя кусать руку, которая тебя кормит, но иногда она бывает страшно утомительной. Ничего не знает о литературе, а о коллекции редких книг своего мужа и того меньше. Не будем говорить об этой неприятной особе.
— Только потому, что она не может обсуждать с вами старинные издания? — Пейшнс засмеялась. — Кто теперь заботится о коллекции Сэксона? Вы?
— Вы залезаете в древнюю историю, — усмехнулся Роу. — Некое ископаемое по имени Крэбб. Я называю его старый Соколиный Глаз. Он двадцать три года был библиотекарем мистера Сэксона и, я уверен, больше заботился о книгах, чем даже старый Сэм. — По его лицу пробежала тень. — Теперь Крэбб — важная персона. Мистер Сэксон упомянул в своем завещании, что Крэбб должен оставаться хранителем коллекции.
— А разве вы не работали в библиотеке Сэксона?
— Под неусыпным наблюдением Крэбба. Я не знаю даже четверти ее содержимого. Последние несколько месяцев я составлял каталоги книг, оставленных Британскому музею, — это задержало мою работу, но мистер Сэксон в завещании просил меня об этом… Слушайте, Пейшнс, я до смерти вам наскучил. Лучше расскажите о себе.
— Обо мне? Тут нечего рассказывать, — беспечно отозвалась Пейшнс.
— Я серьезно, Пэт. По-моему, вы самая… Ладно, не буду, только расскажите!
— Если вы настаиваете. — Она поискала в недрах сумочки зеркальце. — Мою карьеру можно сформулировать одной фразой: я — современная весталка[221].
— Звучит внушительно, — улыбнулся молодой человек. — Но я не вполне понял.
— Я посвятила свою жизнь… кое-чему. — Пейшнс пригладила волосы, глядя в зеркальце.
— Культивированию разума?
Она отложила зеркальце и вздохнула:
— Сама не знаю, Гордон. Иногда у меня путаница в голове.
— Знаете, какова ваша судьба? — спросил Роу.
— Расскажите!
— Вам суждена очень прозаичная жизнь, дорогая моя.
— Вы имеете в виду семью, детей?..
— Что-то в этом роде.
— Какой ужас! — Пейшнс встала — она чувствовала, что розовые пятна вот-вот прожгут дыры в ее щеках. — Нам пора идти, Гордон.
Инспектор Тамм вернулся в свое агентство погруженный в раздумье. Он что-то буркнул мисс Броуди, вошел в кабинет, швырнул шляпу через комнату на крышку сейфа, плюхнулся на вращающийся стул и положил йоги на письменный стол, но тут же их убрал. Порывшись в карманах и не найдя там сигары, инспектор стал копаться в ящике стола, пока не извлек старую трубку, которую набил дешевым табаком и зажег. Потом он поднялся, побродил по комнате, снова сел, выругался сквозь зубы и нажал кнопку на столе.
Вбежала запыхавшаяся мисс Броуди.
— Кто-нибудь звонил?
— Нет, инспектор.
— А почта?
— Тоже не было.
— Разве Таттл не прислал мне рапорт по делу Деркина?
— Нет, инспектор.
— Чтоб его… Ладно, идите!
Мисс Броуди судорожно глотнула и выбежала из комнаты.
Некоторое время Тамм смотрел в окно на Таймс-сквер. Трубка дымила вовсю.
Внезапно он подбежал к столу, схватил телефонную трубку и набрал 7-3100.
— Алло! Соедините меня с инспектором Джоганом… Никаких «но» — это говорит Тамм. — Он усмехнулся, услышав удивленный возглас полицейского телефониста. — Как семья, Джон? Твой старший уже наверняка может поступать в колледж… Превосходно!.. Ладно, соедини меня с Джоганом, старый ты боевой конь… Алло, Бутч? Это Тамм!
Инспектор Джоган крепко выругался.
— Ничего себе приветствие! — усмехнулся Тамм. — Брось свои штучки, Бутч… Да-да, у меня все прекрасно… Знаю, что у тебя тоже, так как успел лицезреть твою обезьянью физиономию в утренних газетах, где ты выглядишь, как всегда, здоровым до отвращения… Скажи, помнишь ли ты копа по фамилии Донохью, который ушел из полиции лет пять-шесть назад? Его прикомандировали к управлению, когда ты был капитаном, кем тебе и следовало оставаться, а не лезть в комиссары, чертов бабуин!
— Все тот же любезный старина Тамм, — усмехнулся инспектор Джоган. — Каким образом я могу помнить копа, уволившегося так давно?
— Однажды он спас твою жизнь, неблагодарная вонючка!
— Ах, тот Донохью! Что же ты сразу не сказал? Конечно, я его помню. Что тебя интересует?
— Охарактеризуй его. Не было ли против него каких-нибудь обвинений? Каков его послужной список?
— Не блистал умом, но был настолько честным, что не взял бы и пяти долларов у стукача. Слишком честный для своего же блага. Потому и не сделал карьеру. Помню, я жалел, что этот романтичный ирландец уходит. Но у него был плохой предмет страсти — долг. Ха-ха!
— Все еще отпускаешь сомнительные шуточки, а? — проворчал Тамм. — Хотелось бы дожить до того дня, Бутч, когда ты станешь комиссаром… Пока! Загляни как-нибудь в мой офис.
Инспектор положил трубку и посмотрел на свой календарь. Потом он снова позвонил в управление и попросил соединить его с отделом розыска пропавших.
Капитан Грейсон, глава отдела, был его старым другом. Тамм кратко сообщил ему историю Донохью, странные обстоятельства его исчезновения и его описание. Грейсон, в чьи обязанности входило расследовать все дела исчезнувших персон, попадающие под юрисдикцию нью-йоркского управления полиции, обещал провести тщательное следствие. Потом инспектор снова связался с инспектором Джоганом:
— Бутч, это снова я. У тебя есть данные о ловком мошеннике, специализирующемся на краже редких книг? Парень носит забавную синюю шляпу.
— Книжный вор в синей шляпе? — задумчиво промолвил Джоган. — Не припоминаю никого с таким описанием, но выясню и позвоню тебе.
— Спасибо. Буду ждать.
Джоган позвонил через полчаса. Он не обнаружил никаких сведений о человеке, крадущем редкие книги и появляющемся в синей шляпе.
Инспектор разочарованно уставился в окно. Мир казался ему унылым. Наконец он вздохнул, взял лист бумаги, отвинтил колпачок авторучки и начал старательно писать:
«Дорогой Лейн!
У меня есть дело, которое Вас наверняка заинтересует. Это маленькая тайна, о которой я говорил Куоси по телефону сегодня утром. Сказать откровенно, мы с Пэтти оказались в тупике и хотели бы услышать Ваш совет.
Бывший полицейский по фамилии Донохью…»
Мисс Броуди вошла в кабинет своего шефа — ее невзрачное молодое лицо покраснело.
— О, инспектор! Это… это мистер Лейн…
— Что-что? — рассеянно переспросил инспектор. Была среда, и он напрочь забыл о том, что вчера написал Лейну.
— Ну-ну, Броуди, — ласково сказала Пейшнс, — возьмите себя в руки. Что там такое с мистером Лейном?
Мисс Броуди делала спартанские усилия. Судорожно глотнув, она указала на дверь и с трудом вымолвила:
— Он снаружи!
— Черт возьми! — рявкнул инспектор, подбегая к двери. — Почему же вы сразу не сказали? — Он распахнул дверь. Высокий старик с седой шевелюрой сидел на скамейке в приемной, улыбаясь ему и Пейшнс. Мисс Броуди держалась на заднем плане, нервно посасывая большой палец. — Лейн! Рад вас видеть. Что привело вас в город?
Мистер Лейн встал, сунул трость под мышку и стиснул руку инспектора весьма крепко для старика на восьмом десятке.
— Разумеется, ваше письмо. Пейшнс, вы, как всегда, очаровательны! Инспектор, разве вы не собираетесь пригласить меня войти?
Мисс Броуди проскользнула мимо, как возбужденный призрак в высшем присутствии. Друри Лейн улыбнулся ей. Все трое удалились в кабинет инспектора.
Старый джентльмен огляделся вокруг:
— Все та же душная каюта на бриге современного капитана Тича[222]. Как вы оба поживаете?
— Физически — превосходно, — ответила Пейшнс. — А вот душевно — в данный момент значительно хуже. А как вы, мистер Лейн? В прошлый раз…
— В прошлый раз, — серьезно произнес старый джентльмен, — я скользил на оползне в свою могилу. Сегодня, как видите, я чувствую себя куда моложе своих лет.
— Мне тоже полегчало, когда я увидел вас здесь, — сказал инспектор.
Лейн переводил взгляд с губ Пейшнс на губы Тамма.
— По правде говоря, ваше письмо вернуло меня к жизни, инспектор. Дело! Тем более дело, где фигурирует мой любимый маленький Британский музей! Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Вот в чем разница между вами и отцом, — засмеялась Пейшнс. — Вас тайны стимулируют, а его — раздражают.
— А что они делают с вами, дорогая?
Она пожала плечами:
— Для меня они — бальзам в Галааде[223].
— Британский музей… — пробормотал Лейн. — Пейшнс, вы встречали там молодого Гордона Роу?
Пейшнс тут же покраснела — слезы отчаяния подступили к ее глазам. Инспектор что-то сердито буркнул. Старый джентльмен с улыбкой наблюдал за ними.
— Да, встречала, — ответила Пейшнс.
— Так я и думал, — сухо сказал Лейн. — Смышленый парень, а?
— Да.
— История совершенно безумная, Лейн, — вмешался инспектор. — Я ничего на ней не зарабатываю, но занимаюсь этим ради старых времен.
— Незавидное положение, — усмехнулся старый джентльмен. — Предлагаю сразу же отправиться в музей. Кое-что в вашем описании разбитой витрины в Комнате Сэксона, инспектор, пробуждает во мне желание обследовать ее.
— Что-то, что я упустила?! — воскликнула Пейшнс.
— Это всего лишь предположение, — задумчиво промолвил мистер Лейн. — Поехали? Дромио[224] ждет внизу с машиной.
Они застали доктора Алонсо Чоута в его кабинете занятым разговором с высоким, тонкоруким и тонконогим мужчиной в одежде явно иностранного кроя. Его худощавое, чисто выбритое лицо напоминало лик ученого эпохи Ренессанса. Обращали на себя внимание монокль в правом глазу, тонкий черный шнурок которого обвивался вокруг шеи, и голос образованного англичанина. На вид ему было лет пятьдесят. Доктор Чоут представил его как доктора Хэмнета Седлара, нового хранителя музея, чей корабль из Англии прибыл сегодня утром.
— Мистер Лейн! — воскликнул доктор Седлар. — Счастлив с вами познакомиться, сэр. Я мечтал об этом с тех пор, как видел вас в Лондоне в роли Отелло двадцать лет назад. А ваши высокоученые статьи о Шекспире в «Колофоне»…
— Очень любезно с вашей стороны, — поспешно прервал его старый джентльмен. — Но в литературоведении я всего лишь дилетант. Полагаю, доктор Чоут рассказал вам о маленькой тайне, которая предшествовала вашему прибытию?
Доктор Седлар выглядел озадаченным.
— Прошу прощения?
— О, всего лишь мелочь, — сказал доктор Чоут, теребя эспаньолку. — Меня удивляет, что вы серьезно восприняли этот инцидент, мистер Лейн.
— На первый взгляд факты выглядят весьма любопытно, доктор. — Блестящие глаза Друри Лейна вновь устремились на англичанина. — Понимаете, доктор Седлар, некий пожилой джентльмен — очевидно, предварительно замаскировавшись — смог проникнуть в музей два дня назад, в понедельник, и, вероятно, разбил витрину в одной из вновь подготовленных комнат.
— Неужели? — отозвался доктор Седлар.
— Он ничего не взял, и это самое главное, — нетерпеливо произнес хранитель.
— Безусловно, — с улыбкой согласился англичанин.
— Если мне позволят прервать ученый диспут, — сказал старый джентльмен, — то не могли бы мы обследовать разбитую витрину?
Хранитель кивнул.
— Доктор Чоут и я уже успели познакомиться, — сказал доктор Седлар. — Так что у меня нет никаких возражений. — Он усмехнулся. — В конце концов, если мне предстоит руководить Британским музеем, полагаю, я должен изучить методы американских воров, специализирующихся на произведениях искусства. Не так ли, доктор?
— Э-э… да, — нахмурившись, отозвался доктор Чоут. — Как вам будет угодно.
Они прошли через общую читальню, которая была пуста — Пейшнс слегка разочаровало отсутствие Гордона Роу, — в Комнату Сэксона.
Витрину, стекло которой вчера было разбито, уже привели в порядок. Сверкающая стеклянная панель наверху ничем не отличалась от других витрин.
— Стекольщик приходил вчера после полудня, — сказал инспектору доктор Чоут. — Позвольте вас заверить, что его ни на минуту не оставляли одного. Я лично стоял рядом с ним, пока он не закончил работу.
Инспектор что-то пробормотал.
Друри Лейн и доктор Хэмнет Седлар посмотрели сквозь стекло. Глаза обоих одобрительно блеснули.
— Джеггард, — промолвил доктор Седлар. — Необычайно интересно, мистер Лейн. Правильно ли я понял по вашим словам, доктор Чоут, что это новая комната и эти экспонаты недавно подарены музею?
— Да. Содержимое этого крыла завещано Британскому музею коллекционером Сэмюэлом Сэксоном. Разумеется, оно будет экспонироваться, когда музей откроется.
— Да-да, кажется, мистер Уайет упоминал при мне о чем-то подобном месяц назад в Лондоне. Меня часто интересовало, что хранил мистер Сэксон в своей библиотеке. Вроде бы он был таинственной личностью. Эти Джеггарды просто великолепны!
— Доктор Чоут, — сухо заговорил Друри Лейн, оторвав взгляд от стекла, — у вас есть ключ от этой витрины?
— Конечно.
— Не будете ли вы так любезны открыть ее?
Хранитель уставился на него, затем повиновался. Старый джентльмен поднял крышку, откинув ее назад. Три старых тома лежали на мягком черном бархате. При ярком свете лампы на потолке их полинявшие переплеты радовали глаз. Лейн осторожно приподнял каждую книгу по очереди, внимательно обследуя переплет и открывая форзац. В одном случае он некоторое время изучал текст. Положив три тома на место, актер выпрямился, и Пейшнс увидела, как заострились его чеканные черты.
— Очень странно, — пробормотал он. — Едва могу этому поверить. — Он снова устремил взгляд на открытую витрину.
— В чем дело?! — встревоженно воскликнул доктор Чоут.
— В том, мой дорогой Чоут, — спокойно ответил старый джентльмен, — что один из томов, которые первоначально находились в этой витрине, был украден.
— Украден?! — одновременно воскликнули остальные.
Доктор Чоут шагнул вперед.
— Это невозможно, — резко заявил он. — Я сам обследовал эти тома, когда молодой Роу обнаружил разбитую витрину.
— А внутри вы их обследовали? — осведомился Лейн.
Хранитель побледнел:
— Нет. Но даже беглый осмотр…
— Боюсь, вас обманул ваш тренированный глаз, доктор. Как я говорил, это один из самых любопытных случаев в моем опыте. — Его шелковистые седые брови сдвинулись. — Смотрите. — Он указал пальцем на треугольную карточку, стоящую позади центрального тома в синем переплете. Она гласила:
УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
СТРАСТНЫЙ ПИЛИГРИМ
(Джеггард, 1599)
Уникальный экспонат из библиотеки Сэмюэла Сэксона. Один из трех известных сохранившихся экземпляров первого издания этого произведения. Опубликованная печатником елизаветинского периода Уильямом Джеггардом в 1599 году, книга была ложно приписана Джеггардом Шекспиру, перу которого принадлежат только пять стихотворений из двадцати, содержащихся в ней. Остальные созданы Ричардом Барнфилдом, Бартоломью Гриффином[225] и другими современными Шекспиру поэтами.
— Ну? — заговорил доктор Чоут.
Хэмнет Седлар разглядывал центральный том через монокль, едва ли обращая внимание на карточку.
— Это… подделка? — спросила Пейшнс.
— Нет, дорогая. Я не претендую на звание эксперта, но достаточно ориентируюсь в подобных вещах и рискую высказать мнение, что эта книга — подлинное издание Джеггарда «Страстного пилигрима».
— Тогда я не понимаю… — сердито начал доктор Чоут. Он подобрал том в синем переплете, открыл форзац, и его челюсть отвисла. Доктор Седлар заглянул ему через плечо, и на лице его также мелькнуло изумление.
Лейн медленно шагал взад-вперед по комнате, опустив голову.
— Да, но… — ошеломленно заговорил инспектор, потом махнул рукой и выругался сквозь зубы.
— Но если это подлинный Джеггард, — воскликнула Пейшнс, — то, что…
— Невероятно! — бормотал доктор Чоут.
— Чистое безумие! — прошептал англичанин.
Они вместе склонились над томом, изучая страницы, потом посмотрели друг на друга, кивнули с чем-то похожим на благоговение и опять перенесли внимание на титульный лист. Пейшнс, стоя за ними и приподнявшись на цыпочки, прочитала:
«Страстный пилигрим». Любовные сонеты о Венере и Адонисе[226]. Сочинено У. Шекспиром. Второе издание. Отпечатано У. Джеггардом в 1606 г.».
— Понятно, — медленно произнесла Пейшнс. — Это не первое издание 1599 года, а копия 1606 года — очевидно, куда менее ценная.
— Моя дорогая мисс Тамм, — резко бросил через плечо доктор Чоут, — вы еще никогда не совершали большей ошибки.
— Вы имеете в виду, что она более ценная?
Инспектор начал проявлять признаки интереса. Лейн продолжал задумчиво ходить по комнате.
Ответа не последовало, и Пейшнс, покраснев, повторила вопрос.
— Пейшнс, — внезапно заговорил старый джентльмен. Она с благодарностью повернулась к нему, и он обнял ее за плечи длинной рукой. — Знаете, что делает этот инцидент таким удивительным?
— Понятия не имею, сэр.
Он слегка сжал ее плечи.
— Мистер Уильям Джеггард был благонамеренным покровителем искусств, но, очевидно, пребывал в состоянии жесткой конкуренции с другими издателями в тот период, когда Шекспир, Джонсон, Флетчер[227], Марло и другие роняли золото со своих перьев. Он охотился за знаменитыми именами, как некоторые современные театральные продюсеры и книгоиздатели охотятся за ними сегодня, и в результате стал кем-то вроде пирата. Джеггард напечатал сборник «Страстный пилигрим», в который также включил два ранее не публиковавшихся сонета Шекспира и три стихотворения, заимствованные из уже опубликованной пьесы «Тщетные усилия любви». Все остальное он дерзко приписал Шекспиру. Не сомневаюсь, что книга хорошо продавалась, а что касается Шекспира, то драматург проявлял странное равнодушие к публикациям. — Лейн вздохнул. — Я рассказываю вам это, чтобы вы могли оценить тогдашнюю обстановку. Сборник, безусловно, продавался хорошо, так как после первого издания в 1599 году Джеггард отпечатал второе в 1606-м и третье в 1612-м. А теперешнюю ситуацию удивительной делает следующее. Сохранились три экземпляра издания 1599 года и два — 1612-го. Но до сих пор весь мир библиофилов полагал, что ни одного экземпляра 1606 года не существует!
— Значит, эта книга бесценна? — прошептала Пейшнс.
— Я говорил, что это странное дело, дорогая, — продолжал старый джентльмен. — Едва ли, инспектор, я могу порицать вас за то, что вы были озадачены, хотя вы не вполне ухватили все элементы загадки. Но теперь ситуация становится просто безумной. Выходит, подозреваемый вами мужчина в синей шляпе пошел на колоссальный риск быть арестованным за крупную кражу и вандализм, втершись в экскурсионную группу, незаконно проникнув в Британский музей, ускользнув от группы, покуда доктор Чоут демонстрировал им сокровища музея, пробравшись в Комнату Сэксона и разбив витрину с книгами Джеггарда — ради чего? — Голос Лейна стал резким. — Только для того, чтобы украсть одну редкую и ценную книгу, заменив ее еще более редкой и ценной!
— Из-за чего суматоха? — осведомился веселый голос. Молодой Гордон Роу шагнул из коридора в Комнату Сэксона и тут же подошел к Пейшнс, словно кусочек железа, притянутый магнитом.
— А, Роу! — быстро сказал хранитель музея. — Вы-то нам и нужны. Случилось нечто невероятное!
— Мы, кажется, привлекаем чудеса типа шоу уродцев мистера Барнума[228], — усмехнулся Роу, подмигнув Пейшнс. — Мистер Лейн! Рад вас видеть, сэр. Господи, что за торжественное собрание! Кажется, доктор Чоут, вы посвящаете доктора Седлара в наши семейные неприятности. Привет, инспектор. Так что за беда, доктор?
Хранитель молча взмахнул синим томом, который держал в руке.
Улыбка тотчас же исчезла с лица Роу.
— Неужели… — Он выхватил у хранителя книгу и открыл ее. Теперь его лицо выражало изумление. — Да ведь это Джеггард 1606 года! — воскликнул он. — Я думал, его не существует…
— Очевидно, это не так, — сухо промолвил старый джентльмен. — Великолепный экземпляр, верно. Гордон? Какой поднимется шум, когда новость распространится.
— Да, но откуда он взялся? — пробормотал Роу. — Кто его нашел? Или вы привезли его из Лондона, доктор Седлар?
— Едва ли, — отозвался англичанин.
Доктор Чоут беспомощно пожал плечами.
— Вы не поверите, но в понедельник здесь произошла кража. Кто-то забрал из витрины издание Джеггарда 1599 года и оставил вместо него эту книгу.
Молодой человек откинул голову назад и расхохотался.
— Вот это да! — с трудом вымолвил он, вытирая глаза. — Подождите, пока об этом услышат божественная Лидия и Крэбб… Это уже чересчур! — Роу с трудом перестал смеяться. — Прошу прощения. Меня это просто оглушило… Миссис Сэксон здорово бы повезло, если бы у нее украли редкую книгу, заменив ее еще более редкой. Чистое безумие!
— Думаю, — сказал хранитель, нервно дергая себя за бороду, — вам лучше как можно скорее привести сюда миссис Сэксон. В конце концов…
— Конечно. — Роу нежно погладил Джеггарда 1606 года, вернул его доктору Чоуту, стиснул руку Пейшнс и выбежал из комнаты.
— Ужасно шумливый молодой человек, — заметил доктор Седлар. — Боюсь, я не могу разделить его легкомыслия. Книгу нужно обследовать более тщательно, доктор Чоут. Возможно, будет нелегко доказать ее аутентичность…
В глазах хранителя появился охотничий блеск.
— Разумеется, — кивнул он, потирая руки. Казалось, он с удовольствием оставил бы украденную книгу в распоряжении вора, лишь бы тот не вернулся и не потребовал бы назад уникальный том. — Предлагаю сразу же приступить к работе. Нам нужно соблюдать осторожность, Седлар, чтобы сведения об этом не просочились раньше времени! Мы можем обратиться к старику Гаспари из музея «Метрополитен», взяв с него обещание хранить тайну…
Доктор Седлар выглядел до странности бледным и не сводил глаз с пострадавшей витрины.
— Или к профессору Крауншилду из «Фолджера»[229], — пробормотал он.
Пейшнс вздохнула:
— Похоже, мы все уверены, что Джеггарда 1599 года украл человек в синей шляпе. Но этому нет доказательств. Почему вором не мог быть второй посторонний из автобуса или кто-то из учителей?
Инспектор Тамм нахмурился. Было очевидно, что дело оказалось для него слишком замысловатым.
— Едва ли, Пейшнс, — возразил Друри Лейн. — В автобусе находились девятнадцать человек, и все, по-видимому, входили в музей. Восемнадцать из них потом вернулись на автобусную стоянку, включая второго таинственного незнакомца. Таким образом, только наш друг — мужчина в синей шляпе — исчез из музея, как и Донохью. Связь слишком сильна, чтобы быть совпадением. Думаю, весьма вероятно, что человек в синей шляпе украл Джеггарда 1599 года, оставив вместо него издание 1606-го, и что Донохью исчез, преследуя его.
— Не сомневаюсь, что со временем все это объяснится, — сказал хранитель. — А пока что, доктор Седлар, если вы меня извините, я немедленно обыщу музей.
— Зачем? — мрачно осведомился инспектор.
— Есть слабый шанс, что Джеггарда 1599 года не вынесли из здания.
— Отличная идея, доктор, — одобрил Хэмнет Седлар. — Я буду продолжать, но когда придет миссис Сэксон… — Очевидно, он был наслышан о ней и преисполнен дурных предчувствий.
— Я скоро вернусь, — весело откликнулся доктор Чоут. Аккуратно положив книгу в витрину, он вышел из комнаты.
Англичанин склонился над витриной, как нервная аистиха над гнездом.
— Скверно, — пробормотал он. — Я бы хотел взглянуть на издание 1599 года.
Друри Лейн удивленно посмотрел на него, потом опустился на стул и прикрыл глаза белой, испещренной венами рукой.
— Вы кажетесь ужасно разочарованным, доктор Седлар, — заметила Пейшнс.
Он вздрогнул:
— Прошу прощения? Да, так и есть.
— Но почему? Разве вы никогда не видели издание 1599 года? Я думала, эти редкие книги хорошо знакомы библиофилам.
— Только не этот экземпляр, — мрачно улыбнулся англичанин. — Вы же знаете, что он принадлежал Сэмюэлу Сэксону. Это делало его недоступным.
— Вроде бы мистер Роу и доктор Чоут упоминали о… э-э… таинственности мистера Сэксона.
Монокль в глазу доктора Седлара задрожал и выпал, повиснув на шнурке.
— Таинственностью! — взорвался он. — Этот человек был настоящим библиоманом. Половину своих преклонных лет он проводил в Англии, делая покупки на аукционах и вывозя все наши ценные книги!.. Среди них были малоизвестные экземпляры. Один бог знает, где он их подбирал. Украденный джеггардовский «Страстный пилигрим» 1599 года был одним из таких. До недавнего времени было известно о существовании только двух экземпляров первого издания, потом Сэксон где-то выкопал третий, но не позволял исследователям даже взглянуть на него. Он прятал его в библиотеке, как зерно в амбаре.
— Звучит трагически, — усмехнулся инспектор.
— Уверяю вас, так оно и есть, — продолжал англичанин. — Мне не терпелось обследовать эту книгу… Когда мистер Уайет рассказал мне о завещании Сэксона…
— Он упомянул, что Джеггард 1599 года включен в дарственную? — спросил Лейн.
— Да. — Доктор Седлар вздохнул и снова склонился над витриной, вставив в глаз монокль. — Великолепно! Я едва могу дождаться… Что это? — Он схватил третий из трех томов в витрине и уставился на титульный лист.
— В чем дело теперь? — Лейн быстро встал и подошел к витрине.
Доктор Седлар шумно выдохнул:
— На миг я подумал… но я был не прав. Я обследовал этот экземпляр «Генриха V» в Лондоне несколько лет назад, прежде чем его приобрел Сэксон. Он датирован 1608 годом, но сейчас установлено, что Джеггард, напечатавший его для книготорговца Томаса Пейвера, намеренно поставил более раннюю дату. Вероятно, книга напечатана в 1619 году. Но я помню, что алый переплет был ярче. Очевидно, он слегка потускнел в результате нежного обращения с ним Сэксона.
— Понятно, — кивнул старый джентльмен. — Вы меня напугали, доктор. Как насчет «Сэра Джона Олдкасла»[230]?
Будущий хранитель указал на первый том в витрине.
— С ним все в порядке, — серьезно ответил он. — Не изменил цвет с тех пор, когда я видел его в прошлый раз на аукционе «Сотби» в 1913 году, где он ушел за более высокую цену, чем другие лоты, — тот же золотисто-коричневый оттенок! Уверяю вас, я не обвиняю Сэксона в вандализме…
Доктор Чоут вошел в комнату.
— Боюсь, я ошибся, — сказал он. — Никаких признаков украденного Джеггарда. Конечно, мы продолжим поиски.
Миссис Лидия Сэксон ворвалась в комнату как разъяренная слониха. Это была монументальная женщина с боками, подобными горным склонам, кормой дирижабля, грудью морской коровы и осанкой фрегата. Блеск ее зеленых глаз не сулил ничего хорошего таким жалким созданиям, как ученые, хранители музеев и прочие наследники ее супруга. За ней следовали весело усмехающийся Гордон Роу и тощий кособокий старик в выцветшем фраке. В нем было нечто напоминающее древний папирус — сморщенная сухая кожа, почти хрустящие при ходьбе кости и хищные черты лица, напоминающие средневековых итальянских аристократов, испанских пиратов и антикваров. Этот высокомерный джентльмен, который мог быть только библиотекарем покойного Сэксона, Крэббом, игнорируя присутствующих, бочком направился к витрине Джеггарда, где схватил странный дар вора и обследовал его глазами стервятника.
— Доктор Чоут! — воскликнула миссис Сэксон пронзительным сопрано. — Что означает вся эта чепуха насчет кражи?
— Очень неприятная история, миссис Сэксон, — пробормотал хранитель с вымученной улыбкой. — В то же время это величайшая удача…
— Вздор! Мистер Роу рассказал мне о другой книге, и это меня нисколько не впечатлило. Факт в том, что один из самых ценных предметов из упомянутых в дарственной моего мужа был украден под самым вашим носом. Я требую…
— Прежде чем вдаваться в подробности, — спешно прервал доктор Чоут, — позвольте представить вам мисс Пейшнс Тамм, доктора Хэмнета Седлара, который будет новым хранителем нашего музея, мистера Друри Лейна…
Миссис Сэксон устремила зеленые глаза на старого джентльмена.
— Здравствуйте, мистер Лейн. И вы сказали, новый хранитель? — Она посмотрела на англичанина с холодным любопытством и фыркнула, как толстая старая кошка.
— …и инспектора Тамма…
— Из полиции? Инспектор, я требую, чтобы вы немедленно нашли вора!
— Что я, по-вашему, должен сделать? — огрызнулся Тамм. — Вытащить его из жилетного кармана?
Женщина покраснела, как спелая вишня:
— Я еще никогда…
Крэбб, со вздохом положив на место синий том, похлопал ее по руке.
— Ваше давление, дорогая миссис Сэксон, — с улыбкой прошептал он, потом выпрямился и окинул взглядом лица собравшихся. — Мне эта кража кажется очень странной. По-моему… — Крэбб внезапно оборвал фразу и устремил маленькие глазки на доктора Седлара. — Кто это? — осведомился он, тыча в англичанина скрюченным пальцем.
— Прошу прощения? — холодно отозвался Хэмнет Седлар.
— Это наш новый хранитель, доктор Седлар, — сказал молодой Роу. — Постарайтесь не грубить ему, Крэбб. Доктор, это мистер Крэбб, библиотекарь Сэксона.
— Седлар, а? — буркнул Крэбб. — Ну-ну. — Склонив голову набок и злобно улыбаясь, он снова посмотрел на англичанина.
Доктор Седлар выглядел оскорбленным и озадаченным. Потом он пожал плечами.
— Позвольте объяснить, миссис Сэксон. — Англичанин шагнул к женщине с очаровательной улыбкой. Они отошли в сторону. Седлар продолжал быстро говорить вполголоса, а миссис Сэксон слушала с враждебным видом судьи, заранее приговорившего обвиняемого.
Друри Лейн спокойно вернулся к своему стулу в дальнем углу комнаты и сел, закрыв глаза и вытянув длинные ноги. Пейшнс вздохнула, а Гордон Роу стал что-то энергично шептать ей на ухо.
Крэбб и доктор Чоут углубились в обсуждение книги Джеггарда, отпечатанной в 1606 году. Инспектор Тамм, скитаясь по комнате, как потерянная душа в чистилище, изнемогал от скуки. До его слуха долетали обрывки разговора библиофилов.
— Надпись на титульном листе…
— Холлиуэлл-Филлипс[231] утверждал…
— Включение пиратски изданных сонетов…
— Но в каком формате?
— Экземпляр Бодлианской библиотеки[232]…
— …доказывает, что два не принадлежащих Шекспиру стихотворения Джеггард заимствовал из издания «Британской Трои» Хейвуда[233], появившегося в 1612 году…
— Формат почти полностью соответствует…
— Не забывайте, что до 1608 года Джеггард был всего лишь издателем. Это продолжалось, пока он не приобрел печатный станок Джеймса Робертса[234] в Барбикене[235]. Таким образом, в 1606 году…
Инспектор со стоном продолжал слоняться по комнате.
Доктор Чоут и мрачный Крэбб, заключив временное перемирие, повернулись к остальным.
— Леди и джентльмены! — объявил хранитель, поглаживая бороду. — Мистер Крэбб и я пришли к выводу, что Джеггарда 1606 года можно считать аутентичным!
— Слушайте, слушайте, — проворчал инспектор.
— Вы уверены? — спросил доктор Седлар, отворачиваясь от собеседницы.
— Мне на это наплевать! — взвизгнула миссис Сэксон. — Я по-прежнему считаю это странным способом вознаградить щедрость мистера Сэксона…
— Я же говорил вам, что она неприятная особа, — достаточно громко произнес молодой Роу.
— Тише, идиот! — свирепо прошипела Пейшнс. — Эта горгона[236] вас услышит!
— Ну и пускай, — усмехнулся молодой человек.
— Я тоже не думаю, что это подделка, — спокойно заговорил из своего угла Друри Лейн.
В это время смотритель с носом-картошкой вошел в комнату и направился к доктору Чоуту.
— В чем дело, Берч? — рассеянно осведомился хранитель музея. — Я уверен, что это может подождать.
— Как хотите. — Берч повернулся и зашаркал к двери.
— Одну минуту. — Лейн встал, глядя на пакет в руках Берча. — На вашем месте, доктор Чоут, я бы посмотрел, что находится в этом пакете. Если это дело настолько безумное, каким кажется, то есть возможность…
— Вы думаете… — начал доктор Чоут, облизывая заросшие бородой губы. — Ладно, Берч, давайте его сюда.
Доктор Седлар и Крэбб, как два верных стража, встали по бокам хранителя.
Плоский пакет был аккуратно завернут в простую коричневую бумагу и перевязан дешевой красной лентой. К бумаге была приклеена этикетка, на которой синими чернилами и печатными буквами были написаны имя доктора Чоута и адрес музея.
— Кто это принес, Берч? — спросил доктор Чоут.
— Молодой посыльный, — угрюмо отозвался Берч.
— Понятно. — Доктор Чоут начал развязывать ленту.
— Погодите! — рявкнул инспектор, подбежав к нему и выхватив пакет. — Здесь уже произошло столько невероятных вещей… Может быть, это бомба!
Мужчины побледнели, а миссис Сэксон пронзительно вскрикнула. Лейн печально улыбнулся Тамму.
Инспектор приложил большое красное ухо к коричневой бумаге и прислушался, потом повернул пакет и повторил процедуру с другой стороны. Все еще неудовлетворенный, он осторожно встряхнул его.
— Ну, думаю, все в порядке, — проворчал Тамм, возвращая пакет в дрожащие руки хранителя.
— Возможно, вам лучше открыть его? — неуверенно предложил доктор Чоут.
— Можете ничего не опасаться, доктор, — ободряюще улыбнулся старый джентльмен.
Тем не менее пальцы хранителя вздрагивали, медленно развязывая ленту и разворачивая бумагу. Миссис Сэксон отступила к двери, а Гордон Роу потянул за собой Пейшнс.
Ничего не произошло.
Но если бы пакет содержал бомбу и она взорвалась в его руках, доктор Чоут не был бы ошеломлен сильнее. При виде того, что находилось в пакете, его челюсть отвисла, а глаза выпучились.
— Господи! — воскликнул он сдавленным голосом. — Ведь это Джеггард 1599 года, экземпляр, украденный в понедельник!
Некоторое время все молча смотрели друг на друга, будучи не в состоянии произнести ни слова. Странный вор вернул свою добычу!
— Учитывая общую атмосферу безумия, в которой до сих пор развивалось это дело, — заговорил Друри Лейн, вставая и подходя к остальным, — я подозревал, что нечто подобное может произойти. Мы имеем дело с умным противником, обладающим к тому же чувством юмора. Очень странно! Вы уверены, что это тот самый похищенный экземпляр, доктор Чоут?
— В этом нет ни малейшего сомнения, — отозвался все еще озадаченный хранитель. — Это Джеггард Сэксона. Хотите обследовать его, джентльмены?
Он положил том в синем переплете на стеклянный верх витрины с книгами Джеггарда, и Крэбб внимательно осмотрел его. Пейшнс, стоя рядом с молодым Роу, бросила взгляд на лицо доктора Седлара, наблюдавшего за Крэббом, и едва не вскрикнула от удивления. Вежливая маска упала, и теперь лицо выражало гнев и разочарование, которые только подчеркивал монокль в правом глазу. Потом маска исчезла, и гнев сменился интересом. Обернувшись к Гордону, Пейшнс поняла, что и он заметил эту странную перемену, так как внимательно смотрел на англичанина.
— Это Джеггард Сэксона, — подтвердил Крэбб.
— Каким же болваном я был! — неожиданно воскликнул инспектор Тамм и без всяких объяснений выбежал из комнаты. Они услышали топот его ног в коридоре.
— Похоже, мисс Тамм, — с легкой улыбкой заметил доктор Седлар, — ваш отец — очень стремительный джентльмен.
— Мой отец, доктор Седлар, — ответила Пейшнс, — иногда бывает очень проницательным джентльменом. Он думает о практичных вещах. Не сомневаюсь, что он побежал за посыльным, так как никто из нас не подумал это сделать.
Миссис Сэксон уставилась на рассерженную девушку, словно видела ее впервые. Молодой Роу усмехнулся.
— Да-да, Пейшнс, — мягко произнес Друри Лейн, — мы не сомневаемся в проницательности инспектора, хотя, думаю, на сей раз она окажется тщетной. Дело в том, джентльмены, что ваш Джеггард 1599 года не был возвращен вам в
Доктор Чоут поднял книгу с витрины и перевернул ее. Нижний край переплета был вспорот ножом, и между кожей и бумажной подкладкой что-то торчало.
Хранитель осторожно вытащил стодолларовую купюру. К ней был приколот булавкой клочок такой же коричневой бумаги, что служила оберткой, на которой такими же синими чернилами и такими же печатными буквами были написаны четыре слова:
«НА ПОКРЫТИЕ СТОИМОСТИ РЕСТАВРАЦИИ».
Подписи не было.
— Наглость этого типа переходит всякие границы! — фыркнула миссис Сэксон. — Испортил мою книгу и…
Вытирая лоб, вернулся инспектор Тамм.
— Слишком поздно, — проворчал он. — Посыльного и след простыл… Что это? — Он обследовал прорезь в задней крышке переплета, прочитал записку и покачал головой, словно говоря: «Для меня это чересчур», после чего перенес внимание на обертку и ленту. — Дешевая бумага и обычная красная лента. Никаких улик. Меня тошнит от этого чертова дела!
— Какой, однако, любезный вор, Чоут, — усмехнулся Крэбб. — Крадет книгу, возвращает ее с оплатой расходов и сам же подбрасывает бесценный дар!
— Позвоните в газеты и сообщите им об этом, — устало посоветовал инспектор. — Вы дадите вору повод вернуться.
— Почему, папа?
— Пэтти, мошенник есть мошенник, даже если он чокнутый. Он ведь оставил здесь этого Джеггарда 1606 года, верно? Тогда он вернется и заявит на него права.
— Боюсь, что нет, инспектор, — улыбнулся Лейн. — Едва ли он настолько изобретателен. Нет, он нашел…
Миссис Сэксон, умиротворенная неожиданным возвращением Джеггарда 1599 года, издала удивленный возглас, который прозвучал как сирена парома.
— Это действительно странно, Крэбб! Мне только что пришло в голову… Знаете, мистер Лейн, не так давно у нас уже произошел такой же случай.
— Какой именно, миссис Сэксон? — резко осведомился старый джентльмен.
Ее тройной подбородок дрожал от возбуждения.
— Кто-то украл книгу из моей библиотеки, мистер Лейн, и также вернул ее!
— Я тоже это припоминаю, — сказал Крэбб, без видимой причины покосившись на доктора Седлара. — Очень странно!
— Господи, какие же мы идиоты! — воскликнул Роу. — Должно быть, это тот же самый вор!
Друри Лейн стиснул руку библиотекаря Сэксонов так сильно, что тот поморщился.
— Немедленно расскажите, что тогда произошло! Это может оказаться крайне важным!
Крэбб быстро огляделся вокруг:
— От возбуждения я забыл… Однажды ночью, недель шесть назад, я заработался в библиотеке Сэксона. Я заново составлял каталог коллекции после того, как были отложены книги для Британского музея. Услышав странные звуки в соседнем помещении, я отправился туда и увидел человека, обшаривающего одну из полок.
— Как он выглядел? — спросил инспектор. Крэбб развел костлявыми руками:
—
— Это было ужасно, — мрачно произнесла миссис Сэксон. — Никогда не забуду, как мы все расстроились. — Внезапно она усмехнулась. — Мистер Крэбб бегал по дому, как старый петух…
— А миссис Сэксон, — ехидно добавил Крэбб, — прибежала вниз в одном только красном пеньюаре. — Они сердито уставились друг на друга. Пейшнс представила себе эту гору женской плоти в свободном развевающемся неглиже и закусила губу. — Я поднял тревогу, и молодой Роу примчался вниз в одних трусах…
— Не совсем, — быстро возразил Роу.
— Как всегда, он разыграл рыцаря в латах и помчался за вором, но тот благополучно ускользнул.
— На мне была индийская пижама в полоску, — с достоинством сказал мистер Роу, — а кроме того, я даже не видел вора.
— Какую же он украл книгу? — осведомился Друри Лейн.
— Вы не поверите, — усмехнулся Крэбб.
— Ну?
— Он украл экземпляр Джеггарда 1599 года!
Доктор Седлар не сводил глаз с Крэбба, доктор Чоут выглядел ошеломленным, а инспектор издал крик отчаяния.
— Ради бога, сколько же существует экземпляров этой чертовой книги?
Лейн нахмурился:
— Вы имеете в виду, что вор украл этот экземпляр Джеггарда 1599 года, прежде чем его передали в Британский музей, а потом вернул его вам? Это не имеет смысла, мистер Крэбб.
— Нет. — Крэбб усмехнулся беззубым ртом. — Он украл подделку Джеггарда 1599 года.
— Подделку? — переспросил доктор Седлар. — Я не знал…
— Мистер Сэксон приобрел эту книгу лет двадцать тому назад, — объяснил библиотекарь с той же злобной усмешкой. — Это была явная подделка, но мы хранили ее в качестве курьеза. Вор снял ее с открытой полки.
— Странно, — пробормотал Лейн. — Самое странное из всего, что произошло до сих пор. Я не могу этого понять… А подлинник тогда находился в вашей библиотеке, мистер Крэбб? Кажется, вы сказали, что его еще не отправили в музей.
— Да, мистер Лейн, но он лежал в сейфе с другими редкими книгами. О подделке мы не заботились. К тому же, как я говорил, через два дня ее вернули нам по почте без объяснений.
— Ага! — воскликнул Лейн. — С таким же вспоротым переплетом, как в подлиннике?
— Нет. Переплет был целым.
— А в какой обертке? — спросил инспектор.
— В такой же и с такой же лентой.
Лейн задумчиво посмотрел на витрину, потом подобрал экземпляр Джеггарда 1599 года, который только что доставил посыльный, и обследовал изувеченный переплет, потом приподнял отставшую бумагу с внутренней стороны задней крышки. Под ней в картоне оказалось прямоугольное углубление длиной пять и шириной три дюйма.
— Его тоже вырезал вор? — спросил шокированный доктор Чоут.
— Не думаю. Пейшнс, дорогая, используйте вашу сообразительность. Когда этот странный прямоугольник был вырезан в картоне?
Пейшнс посмотрела на углубление:
— Очень давно. Края, оставленные режущим инструментом, лоснятся от времени.
— Вот ответ на ваш вопрос, доктор Чоут, — улыбнулся Лейн. — А зачем, дитя мое, вообще был вырезан этот прямоугольник?
Пейшнс улыбнулась в ответ:
— Очевидно, в качестве тайника.
— Тайника?! — воскликнул хранитель. — Это нелепо!
— Почему вы, книжные черви, так презираете точную науку логику? — вздохнул старый актер. — Мисс Тамм абсолютно права. Что-то очень тонкое и легкое — тонкое потому, что углубление совсем небольшое, а легкое потому, что за прошедшие столетия более тяжелый предмет был бы обнаружен экспертами, — до недавнего времени было спрятано в задней крышке переплета этого плода пробы сил мистера Уильяма Джеггарда в пиратском книгоиздании. Что же, как не лист бумаги?
В Британском музее больше было нечего делать. Инспектор, которому особенно не терпелось уйти, Пейшнс и Лейн быстро откланялись.
Гордон Роу проводил их к выходу и постучал по бронзовой бороде Шекспира.
— Старик улыбается. Неудивительно! Впервые за несколько веков в музее произошло нечто человеческое, Пэт.
— Отпустите мою руку, сэр! — свирепо сказала Пейшнс. — У меня строгий отец, а у него глаза на затылке… Пока, Гордон.
— Когда я увижу вас снова? — осведомился молодой человек.
— Я об этом подумаю, — чопорно отозвалась Пейшнс и повернулась, чтобы последовать за инспектором и Лейном.
Но Роу схватил ее за руку:
— Пэт, позвольте проводить вас до офиса вашего отца. Вы ведь собираетесь туда?
— Да.
— Можно я пойду с вами?
— Боже, какой настырный молодой человек! — промолвила Пейшнс, в который раз чувствуя, что краснеет. — Ладно, если отец вас вытерпит.
— Не сомневаюсь, — весело сказал Роу, захлопнул дверь музея, снова взял Пейшнс за руку и быстро подвел ее по тротуару к остальным. Дромио, рыжеволосый шофер Лейна, в ожидании стоял рядом со сверкающим мерным «линкольном».
— Инспектор, — заговорил Роу, — вы не возражаете, если я пойду с вами? По вашим глазам вижу, что нет!
Тамм сердито уставился на него:
— Ах, вы…
— Ну-ну, инспектор, — успокаивающим тоном произнес Друри Лейн. — Думаю, это отличная идея. Позвольте мне отвезти вас. Здесь моя машина, и я хочу расслабиться на несколько минут. Не могу думать в напряженной атмосфере. Ситуация явно требует военного совета, а Гордон — толковый парень. Или вы слишком заняты, инспектор?
— Вот это настоящий друг! — воскликнул Роу.
— Судя по тому, как идет мой бизнес в эти дни, — проворчал Тамм, — я бы мог взять месячный отпуск, а моя тупоголовая стенографистка этого бы даже не заметила. — Он резко взглянул на молодого человека и на Пейшнс, которая нервно что-то напевала. — Ладно, юноша, поехали. Это свободная страна.
В кабинете Тамма старый актер со вздохом опустился в потертое кожаное кресло. Пейшнс села на стул, а Роу, не теряя блеска в глазах, прислонился к дверному косяку.
— Очевидно, инспектор, вы принимаете близко к сердцу увещевание 122-го псалма: «Да будет мир в стенах твоих». Это хорошо.
— Да, но не «благоденствие в чертогах твоих», — засмеялась Пейшнс, бросив шляпку через комнату на крышку сейфа. — Если бизнес будет продолжаться так же скверно, боюсь, мне придется искать работу.
— Женщины, — горячо воскликнул мистер Роу, — никогда не должны работать!
— Заткнись, Пэтти, — раздраженно буркнул инспектор.
— Если я могу чем-нибудь помочь… — начал старый джентльмен.
— Спасибо, но мы не нуждаемся в помощи. Пэтти, я тебя отшлепаю! Ну, Лейн, что вы об этом думаете?
Друри Лейн закинул ногу на ногу и задумчиво посмотрел на собеседников:
— Мои мысли иногда иррациональны, инспектор. Скажу только, что это самое замечательное дело, с которым я когда-либо сталкивался, включая те, о которых читал в криминалистической литературе. А что думаете вы — практичный полицейский?
— Все запутано до предела, — с горькой усмешкой отозвался инспектор. — Впервые в жизни слышу о воре, возвращающем добычу, да еще с премией! Мне кажется наиболее логичным постараться выяснить, кто эти двое — тип в синей шляпе и другой, с подковкой на кольце, о котором нам рассказал автобусный диспетчер. Я еще раз проверю этих семнадцать школьных учителей, хотя чувствую, что они тут ни при чем.
— А вы, дорогая моя? — обратился старый джентльмен к Пейшнс, чьи мысли витали далеко. — У вас всегда есть что сказать.
— По-моему, — промолвила Пейшнс, — мы устраиваем бурю в стакане воды. Произошла кража, но добычу вернули с процентами. Следовательно, это даже не настоящее преступление!
— Всего лишь интересная проблема, не так ли?
Она пожала плечами:
— Простите, если я сегодня не в блестящей форме, но это все, что я могу сказать.
— Никакого преступления, а? — саркастически произнес Тамм.
— Значит, вы думаете, инспектор, — отозвался Лейн, — что преступление все-таки имело место?
— Конечно! Что произошло с бедным старым Донохью?
Старый джентльмен закрыл глаза:
— С исчезнувшим охранником? Согласен — это выглядит подозрительно. Но в конце концов, это полицейская работа. Меня интересует другое.
Высокий молодой человек молча стоял у двери, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Пейшнс задумчиво сдвинула брови. Наконец Тамм пожал плечами и потянулся к телефону.
— Полицейская работа или нет, но меня интересует только это. Я обещал найти беднягу Мика и сделаю все, что от меня зависит. — Он поговорил с капитаном Грейсоном из бюро исчезнувших лиц и со своим другом инспектором Джоганом. — О Донохью нет никаких новостей. Человек пропал, будто испарился. Я сообщил Джогану серийный номер сотенной купюры, которую мы нашли в возвращенной книге. Может быть, ему удастся ее отследить.
— Возможно, — согласился Лейн. — Вижу, Пейшнс, вы морщите ваш хорошенький носик. Уже догадались, что именно «другое» меня интересует.
— Пытаюсь, — ответила Пейшнс.
— Переплет, — лаконично произнес Роу.
— Ну конечно. Гор… мистер Роу! — покраснев, воскликнула Пейшнс. — Предмет, который человек в синей шляпе извлек из задней крышки переплета Джеггарда 1599 года!
Старый джентльмен усмехнулся:
— Похоже, молодые люди, вы думаете совместно. Удивительно, не так ли, инспектор? И перестаньте хмуриться — я говорил вам, что Гордон смышленый парень. Да, Пейшнс, меня интересует именно это. Понимаете, внешне нелепое поведение вора становится понятным, если отталкиваться от легкого и тонкого предмета, который, очевидно, был спрятан в переплете книги. Около шести недель назад кто-то проник в библиотеку Сэксона и украл книгу, которая выглядела Джеггардом 1599 года. Мы можем смело предположить, что это был наш таинственный субъект в синей шляпе. Но книга оказалась подделкой и была возвращена нетронутой. Значит, человек в синей шляпе искал подлинник! Сколько экземпляров первого издания «Страстного пилигрима» существует ныне? Три. Возможно, первые два вор каким-то образом уже смог обследовать. Затем украл книгу из библиотеки Сэксона и обнаружил, что это подделка. Он, безусловно, знал о существовании подлинника, который Сэксон завещал Британскому музею. Вор сумел пробраться в музей и украсть третьего подлинного Джеггарда, даже оставив вместо него более редкую книгу. Через два дня он вернул похищенное. Какие выводы, Пейшнс, вы можете сделать из этих фактов?
— То, что вор вернул подлинного Джеггарда музею, вспоров перед этим переплет и удалив что-то из тайника, — медленно ответила Пейшнс, — свидетельствует, что его интересовал не Джеггард 1599 года сам по себе, а тонкий легкий предмет, который был в нем спрятан. Изъяв предмет, он не видел дальнейшей пользы в книге и вернул ее как джентльмен.
— Браво! — воскликнул Лейн. — Мастерская дедукция, дорогая моя.
— Блестяще! — горячо подхватил мистер Роу.
— А что еще? — спросил старый джентльмен.
— Ну, — Пейшнс слегка покраснела, — остается еще одна загадка. Джеггард 1599 года — ценная книга. Обычный вор оставил бы ее у себя, несмотря на то что охотился не за ней, а за тем, что было в ней спрятано. Но интересующий нас субъект не только вернул книгу, но и вложил в нее стодолларовую купюру, оплатив реставрацию поврежденного переплета. Кроме того, он с самого начала оставил вместо украденного тома другой, еще более ценный — то ли потому, что эта книга внешне походила на похищенную, то ли в качестве проявления собственной щепетильности. Все это указывает на, в сущности, честного человека, который вынужден совершить бесчестный поступок, но старается по возможности компенсировать нанесенный ущерб.
Старый джентльмен слушал, склонившись вперед и сверкая глазами. Когда Пейшнс умолкла, он повернулся к инспектору:
— Ну, старина, что вы об этом скажете?
Тамм кашлянул.
— Весьма недурно.
— Ну-ну, инспектор, это скудная похвала. Великолепно, дорогая моя! Вы льете бальзам на мои старые кости. Да, это правда. Мы имеем дело с честным и даже совестливым вором — уверен, это беспрецедентная аномалия в истории краж. Настоящий Вийон[239]! Что-нибудь еще?
— Думаю, это достаточно очевидно, — внезапно заговорил Роу. — То, что вор вернул поддельного Джеггарда, даже не разрезав переплет, указывает, что он на короткой ноге с редкими книгами. Подделка не настолько неуклюжая, чтобы ее мог распознать любитель. Тем не менее вор, обследовав книгу, сразу увидел, что она не подлинная, и, так как он искал только подлинного Джеггарда 1599 года, вернул ее целой и невредимой.
— Это делает его кем-то вроде библиофила, не так ли? — заметила Пейшнс.
— Безусловно, дорогая. Превосходный вывод, Гордон.
Старый джентльмен поднялся и начал ходить по комнате.
— Таким образом, мы нарисовали весьма четкую картину. Ученый, антиквар, библиофил, честный по натуре, который был вынужден совершить кражу, чтобы завладеть — думаю, в этом не может быть сомнений — листом бумаги, спрятанным в задней крышке переплета. Интересно, а?
— Что же это за бумага? — пробормотал Тамм.
— Углубление занимает около пяти дюймов в длину и трех в ширину, — задумчиво промолвил Роу. — Если там находился лист бумаги, то, вероятно, сложенный и очень старый.
— Похоже на то, хотя последнее не обязательно верно, — сказал Лейн. — Да, ситуация значительно прояснилась…
Какое-то время он бродил молча, сдвинув седые брови.
— Пожалуй, я проведу собственное маленькое расследование.
— Исчезновения Донохью? — с надеждой спросил Тамм.
Лейн улыбнулся:
— Нет, это я предоставляю вам — с такими вещами вы справляетесь куда лучше меня. Я должен был сказать не «расследование», а «исследование». Вы ведь знаете, что у меня хорошая библиотека…
— Рай для ученого, — мечтательно произнес Роу.
— Какое исследование? — осведомилась Пейшнс.
— Не помешало бы установить, дорогая, является ли теперешний переплет поврежденного Джеггарда оригинальным — возраст
— Здесь я мог бы вам помочь, мистер Лейн, — с энтузиазмом предложил Роу.
— Что ж, Гордон, это идея. Работайте самостоятельно, а потом мы сравним результаты.
— Мне пришло в голову, — заговорила Пейшнс, — что если документ был спрятан в такой старой книге, то о нем могли существовать письменные свидетельства. В конце концов, как вор узнал о документе и о том, где его искать?
— Толковая мысль! Я тоже об этом подумал. Пожалуй, я перерою все известные данные о первом издании «Страстного пилигрима», вышедшем в 1599 году. Возможно, имеются даже датированные записи. Джеггард общался со многими издателями и литераторами елизаветинского Лондона. Да, это вполне логичный шаг. Как вы думаете. Гордон?
— С этим я тоже могу помочь, — отозвался Роу.
— Отлично! А вы намерены заниматься Донохью, инспектор?
— По возможности. Основную работу уступлю Грейсону из бюро исчезнувших лиц.
— Да, это работа для него. Вряд ли, инспектор, она сулит вам финансовую прибыль.
— Вы чертовски правы, — проворчал Тамм. — Но это дело пробудило во мне злость, так что я немного повожусь с ним.
— Вы, как всегда, упрямы, — усмехнулся старый джентльмен. — Тогда у меня есть предложение. Если вы считаете, что эта проблема бросает вам вызов, почему бы не заняться Хэмнетом Седларом?
Инспектор выглядел удивленным, а Пейшнс застыла с сигаретой в руке, к которой Роу подносил спичку.
— Седларом? С какой стати?
— Назовите это догадкой, — пробормотал Лейн. — Но вы наверняка заметили странные взгляды, которые наш друг Крэбб бросал на доктора Седлара.
— Правда! — воскликнула Пейшнс. — Гордон, вы ведь тоже это заметили?
— Гордон? — буркнул инспектор.
— Всего лишь оговорка, — поспешно сказал Роу. — Мисс Тамм слишком возбуждена. Пожалуйста, мисс Тамм, зовите меня мистер Роу… Да, Пэт, я это заметил и с тех пор об этом думаю.
— Пэт? — Тамм сердито нахмурился.
— Ну-ну, инспектор, не вносите в дискуссию личный элемент, — сказал Друри Лейн. — Вы же выставляете себя древним ископаемым тираном! Молодежь теперь не та, что прежде, и вам придется с этим примириться… Крэбб — субъект осторожный и быстро принял равнодушный вид, но здесь есть нечто странное, и это, по-моему, нуждается в расследовании.
— Если вы так считаете, — отозвался инспектор, — возможно, нам стоит задать несколько вопросов мистеру Крэббу.
Пейшнс разглядывала кончик своей сигареты.
— Знаешь, папа, это подало мне идею, — сказала она. — Давай пока не будем тревожить мистера Крэбба. Но почему бы не навести справки о докторе Седларе?
— Ты имеешь в виду в Англии, Пэтти?
— Начнем поближе. Как насчет пароходной компании?
— Пароходной компании? За каким чертом?
— Кто знает, — пробормотала Пейшнс.
Спустя сорок пять минут инспектор Тамм положил телефонную трубку и вытер лоб заметно подрагивающим носовым платком.
— Это уж слишком, — сказал он наконец. — Знаете, что сейчас сообщил мне пассажирский помощник корабля «Ланкастрия»?
— Что?! — воскликнула Пейшнс.
— Что никакой Хэмнет Седлар не значится в списке пассажиров!
Они уставились друг на друга. Потом Гордон Роу свистнул и бросил сигарету в пепельницу инспектора.
— Так вот оно что, — пробормотал он. — Знаменитый доктор Седлар…
— Это мне нравится! — подхватила Пейшнс.
— Черт возьми, да он самозванец! — рявкнул Тамм. — Никому об этом ни слова, юноша! В свое время я…
— Ну-ну, инспектор. — Лейн откинулся в кожаном кресле, наморщив лоб. — Не торопитесь. Одна хорошая сцена не делает таковой всю пьесу, а одно подозрительное обстоятельство не делает человека виновным. Я слышал, как вы описывали Седлара пассажирскому помощнику. Зачем?
— Когда он просмотрел список и не обнаружил в нем Хэмнета Седлара, я описал его ему и попросил справиться у стюардов. Корабль прибыл только сегодня утром, и они еще в пределах досягаемости. Помощник сразу же связался с ними и выяснил, что ни одного человека с внешностью Седлара на борту не было! Что вы на это скажете?
— Это начинает пованивать, — задумчиво произнес Роу.
— Признаю, что запах виновности становится сильнее, — пробормотал старый джентльмен. — Странно…
— Неужели вы не понимаете, что это означает?! — воскликнула Пейшнс. — Получается, что доктор Седлар пробыл в Штатах минимум четыре дня!
— Как ты пришла к такому выводу, Пейшнс? — спросил ее отец.
— Он ведь не перелетел через Атлантику, верно? Помнишь, я в прошлый четверг звонила в пароходную компанию узнать, когда прибывает следующий корабль из Англии — Салли Бостуик написала мне, что приплывает, но не сообщила когда. Они ответили, что следующий пароход прибудет в субботу, а больше кораблей не ожидается до сегодняшнего дня. Так как сегодня среда, англичанин прибыл в Нью-Йорк минимум четыре дня назад — в прошлую субботу.
— Возможно, еще раньше… — Роу нахмурился. — Седлар! Просто невероятно.
— Можно проверить пассажиров субботнего рейса, — рассеянно предложил Лейн.
Инспектор потянулся к телефону, но убрал руку:
— Я все выясню гораздо быстрее. — Он нажал кнопку, и круглоглазая мисс Броуди тут же появилась в кабинете.
— Отправьте телеграмму в Скотленд-Ярд! — приказал Тамм.
— Куда, инспектор? — пролепетала мисс Броуди, потрясенная присутствием у двери атлетически сложенного молодого человека.
— В Скотленд-Ярд. Я покажу этому скользкому англичанишке, как мы проделываем дела! — Лицо инспектора побагровело. — Надеюсь, вы знаете, где находится Скотленд-Ярд? В Англии — в Лондоне!
— Д-да, сэр, — спешно отозвалась мисс Броуди.
— Адресуйте телеграмму старшему инспектору Тренчу. Т-р-е-н-ч. «Нужны подробные сведения о Хэмнете Седларе, бывшем директоре Кенсингтонского музея, ныне находящемся в Нью-Йорке. Дата отбытия из Англии, описание внешности, связи, репутация и т. д. Конфиденциально. Благодарю». Отправьте немедленно.
Мисс Броуди заковыляла в направлении мистера Роу.
— Подождите. Как вы написали фамилию Седлар?
— С-е-д-д-л-е-р, — дрожащим голосом ответила бледная мисс Броуди.
Инспектор неожиданно улыбнулся:
— Ну-ну, Броуди, не падайте в обморок. Все в порядке, только эта фамилия пишется «С-е-д-л-а-р».
— Да, сэр. — Стенографистка выбежала из кабинета.
— Бедная Броуди, — хихикнула Пейшнс. — Папа, ты всегда пугаешь ее до смерти… А может быть, присутствие посторонних мужчин… В чем дело, мистер Лейн?! — с тревогой воскликнула она.
Лицо старого джентльмена приняло очень странное выражение. Он уставился на Пейшнс, словно видел ее впервые, потом вскочил на ноги:
— Боже мой! Так вот оно что! — Лейн начал быстро шагать по комнате, бормоча себе под нос.
— О чем вы? — недоуменно спросил инспектор.
— Об имени! Хэмнет Седлар… Господи, это… это невероятно! Такое не может быть совпадением!
— Что не так с именем, мистер Лейн? — Пейшнс наморщила лоб. — Оно вполне английское, хотя и слегка причудливое.
Гордон Роу разинул рот. Озорство в его глазах сменилось потрясением.
Лейн перестал шагать и усмехнулся:
— Да-да, имя вполне английское — вы, как всегда, попали в точку, Пейшнс. Но оно к тому же историческое. Вижу, Гордон, на вас также снизошел свет. — Он сел, и его голос стал серьезным. — Имя сразу показалось мне знакомым — оно беспокоило меня с тех пор, как мы встретились с его обладателем. Если бы не ваше произношение…
Инспектор, Пейшнс, неужели имя «Хэмнет Седлар» ничего для вас не значит?
— Абсолютно ничего, — заявил Тамм.
— При всем уважении к вашему почтенному родителю, Пейшнс, вы обладаете преимуществом высшего образования. Разве вы не изучали английскую литературу?
— Конечно, изучала.
— И не сосредотачивались на елизаветинском периоде?
Щеки Пейшнс слегка порозовели.
— Это было так давно…
Старый джентльмен печально кивнул:
— Вот оно, современное образование. Выходит, вы никогда не слышали о Хэмнете Седларе? Странно. Гордон, расскажите им, кем был Хэмнет Седлар.
— Он был одним из ближайших друзей Уильяма Шекспира[241], — озадаченно вымолвил молодой человек.
— Шекспира?! — воскликнул Тамм. — Это правда, Лейн? Или вы все рехнулись? Какое отношение имеет к этому старина Шекспир?
— Начинаю думать, что очень большое… Да, Гордон, вы правы. — Лейн задумчиво кивнул. — Естественно, вы должны были знать. Седлар… Боже мой!
— Боюсь, я не понимаю, — пожаловалась Пейшнс. — Тут я в одной лодке с отцом.
— Этот Седлар, часом, не Вечный жид[242]? — усмехнулся инспектор. — Не может же ему быть больше трехсот лет!
— Ха-ха! — произнес мистер Роу.
— Я не предполагаю, что наш друг — Агасфер, — улыбнулся Лейн. — Но не исключаю, что нынешний доктор Хэмнет Седлар, экс-хранитель Кенсингтонского музея в Лондоне, будущий хранитель Британского музея в Нью-Йорке, образованный англичанин и библиофил — прямой потомок человека, который попал в историю только потому, что Шекспир называл его другом.
— Это стратфордская семья? — задумчиво спросила Пейшнс.
Старый джентльмен пожал плечами:
— Мы почти ничего о них не знаем.
— По-моему, — заметил Роу, — Седлары происходили из Глостершира.
— Но даже если доктор Седлар — потомок друга Шекспира, — запротестовала Пейшнс, — какая связь, способная вызвать всю эту неразбериху, могла существовать между старым семейством Седлар и изданием «Страстного пилигрима» 1599 года?
— Вопрос заключается именно в этом, дорогая моя, — спокойно сказал Друри Лейн. — Как выяснилось, инспектор, ваше решение послать телеграмму британскому другу в Скотленд-Ярд было истинным вдохновением. Возможно, мы узнаем… Конечно, «Страстный пилигрим» сам по себе не может быть причиной. Но тогда…
Он умолк. Инспектор переводил беспомощный взгляд со старого актера на дочь. Молодой Гордон Роу уставился на Лейна, а Пейшнс уставилась на Роу.
Лейн внезапно поднялся и протянул руку к трости. Остальные молча наблюдали за ним.
— Любопытно, — промолвил он. — Очень любопытно. — Кивнув и рассеянно улыбнувшись, Друри Лейн вышел из кабинета инспектора.
Весело поругивая регулировщика, Дромио, сидящий за рулем черного «линкольна», свернул с Пятой авеню на одну из сороковых улиц. Пробравшись сквозь лабиринт транспорта, он подъехал к Шестой авеню и остановился на красный свет.
Мистер Друри Лейн молча сидел в салоне, постукивая по губам острым краем листа желтой бумаги, в который раз глядя на отпечатанное на нем сообщение. Это была телеграмма, отправленная 21 июня в шесть минут первого ночи и доставленная в «Гамлет» рано утром.
«Странное время для Тамма, чтобы телеграфировать мне, — думал старый джентльмен. — В полночь! Раньше он никогда так не поступал… Что-то срочное? Неужели…»
Дромио нажал на клаксон. На углу машина зацепилась бампером за другой автомобиль — оба тянули в разные стороны, напрягаясь, как два быка, покуда сзади образовывалась пробка до самой Пятой авеню. Лейн бросил взгляд через плечо, потом склонился вперед и постучал по уху Дромио.
— Думаю, остаток пути я пройду пешком, — сказал он. — Это всего лишь один квартал. Жди меня около офиса инспектора Тамма.
Лейн вышел из машины, все еще держа телеграмму, потом сунул ее в карман щегольского костюма и зашагал в сторону Бродвея.
Он застал сотрудников детективного агентства Тамма в непривычном лихорадочном состоянии. Круглоглазая мисс Броуди в приемной казалась зараженной всеобщей инфекцией — она ерзала на стуле, нервно поглядывая на Пейшнс, которая ходила взад-вперед, как раздосадованный армейский сержант, кусая губы и бросая взгляды на настенные часы.
При звуке открывающейся двери она вздрогнула, а мисс Броуди издала негромкий возглас.
— Наконец-то! — воскликнула Пейшнс, стискивая руку старого джентльмена. — Я думала, вы никогда сюда не доберетесь! Вы просто душка! — К удивлению Лейна, она обняла его за шею и горячо поцеловала в щеку.
— Вы дрожите, дитя мое! — сказал актер. — Что еще произошло? Телеграмма инспектора чревата чудесами, но не сообщила мне ровным счетом ничего. Надеюсь, с ним все в порядке?
— Насколько можно ожидать, — мрачно ответила Пейшнс и пригладила золотистый локон за ухом. — Ладно, начнем атаку.
Она распахнула дверь кабинета. Бледный инспектор сидел на краю вращающегося стула, глядя как удав на предмет, лежащий перед ним на столе.
— Эврика! — вскричал он, поднимаясь. — Я говорил тебе, Пэтти, что мы можем положиться на старого плута. Садитесь, Лейн!
Старый джентльмен опустился в кожаное кресло.
— Господи, ну и прием! Вы заставляете меня чувствовать себя вернувшимся блудным сыном. Что случилось? Я умираю от любопытства.
Тамм схватил предмет, который недавно изучал:
— Видите это?
— Как вам известно, у меня превосходное зрение. Да, вижу.
Инспектор усмехнулся:
— Так вот, мы собираемся его вскрыть.
Лейн перевел удивленный взгляд с Тамма на Пейшнс.
— Конечно, вскрывайте. Но почему вы вызвали меня телеграммой?
— Потому что, — объяснила Пейшнс, — один маньяк требовал, чтобы вы при этом присутствовали. Скорее, папа, иначе я с ума сойду!
В руках инспектора находился продолговатый коричневый конверт, который странный джентльмен в синих очках и с разноцветной бородой оставил в агентстве на хранение почти семь недель назад.
Лейн взял конверт у Тамма и быстро обследовал. Его глаза прищурились, когда он нащупал внутри контуры квадратного конверта.
— Эта тайна нуждается в объяснении. Я бы хотел услышать факты, прежде чем… Нет-нет, дорогая, в прошлом я неоднократно советовал вам развивать — ха-ха! — терпение. Говорите, инспектор.
Тамм кратко рассказал о визите загримированного англичанина 6 мая. С добавлениями Пейшнс история получилась достаточно полной, включая подробное описание посетителя. Когда инспектор закончил, Лейн задумчиво посмотрел на конверт:
— Но почему вы не рассказали мне об этом раньше? Это не похоже на вас, инспектор.
— Не считал это необходимым. Ну, давайте вскроем конверт.
— Одну минуту. Насколько я понимаю, так как сегодня двадцать первое число, ваш таинственный клиент не позвонил вам вчера согласно графику?
— Но он звонил 20 мая, — мрачно произнес инспектор.
— Мы ждали весь день до полуночи и не заглядывали в конверт.
— У вас, случайно, нет расшифровки стенограммы разговора? — рассеянно осведомился Лейн. — Я знаю, что здесь есть детектограф.
Тамм нажал кнопку:
— Мисс Броуди, принесите расшифровку дела о конверте.
Инспектор и Пейшнс изнемогали от нетерпения, пока старый джентльмен внимательно читал дословно зафиксированный текст разговора с загадочным посетителем.
— Хм, — промолвил он, отложив расшифровку. — Очень странно. Безусловно, визитер был загримирован, хотя и очень неуклюже. Ни малейших потуг на реализм! Эта борода… — Лейн покачал головой. — Думаю, инспектор, мы можем вскрыть конверт. Предоставляю вам эту честь.
Поднявшись, актер бросил конверт на стол Тамма, сел на стул у стола и склонился вперед. Пейшнс обошла вокруг стола и остановилась позади стула отца — она учащенно дышала, а ее обычно безмятежное лицо было бледным и возбужденным. Дрожащими пальцами Тамм выдвинул скользящую доску стола рядом с Лейном, положил на нее конверт и опустился на вращающийся стул. Потом он посмотрел на актера и усмехнулся:
— Ну, поехали. Надеюсь, из конверта не выпрыгнет нечто эдакое и не скажет что-то вроде «с первым апреля».
Взяв нож для писем, инспектор быстро разрезал клапан конверта и заглянул внутрь.
— Ну? — крикнула Пейшнс.
— Ты была права, Пэтти. Там еще один конверт. — Он вытащил маленький запечатанный светло-серый квадратный конверт с чистой лицевой стороной.
— А что на клапане? — спросил старый джентльмен.
Инспектор перевернул конверт. Пейшнс ахнула, заглянув ему через плечо.
Тамм облизнул губы.
— На клапане штамп «Библиотека Сэксона»! — хрипло сказал он.
Это было первым указанием, что визит таинственного незнакомца с бородой Иосифа может быть связан со странными событиями в Британском музее.
— Библиотека Сэксона, — пробормотала Пейшнс. — Как странно!
— Господи, да что же это такое?! — воскликнул Тамм.
— Очевидно, совпадение, инспектор, — промолвил старый джентльмен. — Такое иногда случается. — Он не сводил с губ Тамма блестящих глаз, с которых словно упала вуаль, которая скрывала мысль, озарившую их обладателя.
— Но я не понимаю… — озадаченно начала Пейшнс.
Лейн вздрогнул, и вуаль опустилась вновь.
— Пожалуйста, инспектор, откройте конверт, — сказал он, склонившись вперед и подперев рукой подбородок.
Тамм снова взял нож и вставил лезвие под клапан. Бумага была твердой и поддавалась неохотно.
Лейн и Пейшнс боялись шелохнуться.
Пальцы Тамма скользнули внутрь конверта и извлекли аккуратно сложенный пополам лист писчей бумаги того же светло-серого оттенка, что и сам конверт. Инспектор развернул лист, и все молча уставились на него. В кабинете воцарилась мертвая тишина.
И для этого были причины. Если скрывающий лицо англичанин казался таинственной личностью, то сообщение, которое он оставил инспектору, выглядело еще более таинственным и загадочным. Оно вовсе не имело смысла.
На верху листа находился темно-серый штамп библиотеки Сэксона. Остальное было девственно чистым, за исключением надписи в середине:
И все. Ни вразумительного послания, ни подписи, ни других отметок ручкой или карандашом.
Старческое тело Лейна было словно охвачено с трудом подавляемым пароксизмом. Он застыл на стуле, пожирая глазами надпись. Бумага задрожала в пальцах инспектора. Пейшнс не шевелилась. Потом старый джентльмен медленно перевел взгляд на Тамма. В хрустальных глубинах его глаз светилось странное торжество, почти экзальтация.
Инспектор бормотал себе под нос написанное на листе, как будто пытаясь извлечь скрытый в нем смысл.
Лейн бросил быстрый взгляд на Пейшнс. Она тоже воспроизвела загадочный символ, как ребенок, повторяющий иностранные слова.
Старый джентльмен закрыл лицо руками и остался неподвижным.
— Я сдаюсь! — заговорил наконец инспектор. — Больше мне ничего не остается, когда приходит тип, нарядившись как для маскарада на Гранд-стрит, болтает чепуху о тайне, стоящей миллионы, и оставляет бумагу с какой-то нелепой надписью. Это просто дурацкая шутка. — Он махнул рукой и презрительно фыркнул.
Пейшнс быстро схватила лист бумаги и начала разглядывать символ, сдвинув брови. Инспектор встал, отошел к окну и уставился на Таймс-сквер.
Друри Лейн внезапно поднял голову.
— Могу я взглянуть на это, Пейшнс? — попросил он.
Пейшнс села, а старик взял у нее бумагу.
Надпись была быстро сделана толстым пером авторучки. Уверенные штрихи указывали на отсутствие колебаний. Очевидно, автор точно знал, что хотел написать.
Положив бумагу, Лейн подобрал квадратный конверт и обследовал его со всех сторон. Казалось, его внимание приковала надпись «Библиотека Сэксона» на клапане. Он медленно ощупал два проштампованных слова, потом положил конверт, закрыл глаза, откинулся назад и тихо произнес:
— Нет, инспектор, это не шутка.
Тамм круто повернулся:
— Тогда какого дьявола это означает? Если это не шутка, то должно означать хоть что-то… Тот тип назвал свои закорючки ключом к тайне — в таком случае он подкинул нам самый замысловатый ключ, какой я когда-либо видел. Возможно, он специально сделал его таковым? — И Тамм снова повернулся к окну.
Пейшнс нахмурилась:
— Это не должно быть настолько трудным. Ключ может быть загадочным, но достаточно простым, чтобы разгадать его после изучения… Возможно, это оригинальная разновидность стенографии, скрывающая какое-то сообщение.
Инспектор, не оборачиваясь, что-то буркнул.
— Или же химическая формула, — задумчиво продолжала Пейшнс. — H — символ водорода, а S — серы, не так ли? Сероводород — вот оно что!
— Нет, — возразил Лейн. — Формула сероводорода — H2S. Думаю, Пейшнс, химия тут ни при чем.
— А что означают маленькое «w» и большое «М»?.. Господи, это безнадежно! — с отчаянием воскликнула Пейшнс. — Жаль, что здесь нет Гордона. Он знает столько бесполезных вещей.
Инспектор медленно повернулся.
— Безнадежно для нас, Пэтти, — заговорил он странным тоном, — и для твоего прыткого мистера Роу. Но не забывай, что таинственный незнакомец настаивал на присутствии Лейна. Очевидно, он считал, что Лейн должен понять смысл его послания, а, Лейн?
В уголках глаз старого актера появились морщинки.
— Возможно, у меня имеются кое-какие догадки, — медленно произнес он.
— Тогда говорите!
Но Лейн продолжал смотреть на лист бумаги.
— Как ни странно, — пробормотал он, — я думаю, он полагал, что и вы должны понять, в чем тут смысл.
Инспектор выпрямился и подошел к двери.
— Мисс Броуди! Зайдите сюда с вашим блокнотом.
Стенографистка быстро вошла, держа карандаш наготове.
— Запишите письмо в офис доктора Лео Шиллинга, судмедэксперта: «Дорогой док, пожалуйста, сообщите, означает ли для Вас что-нибудь следующая абракадабра: «з», большое «Н», большое «S», пропуск, маленькое «w», большое «М». Записали?
Мисс Броуди оторвала ошеломленный взгляд от блокнота:
— Д-да, сэр.
— Отправьте такое же письмо в шифровальный отдел ФБР лейтенанту Руперту Шиффу в Вашингтон. Выметайтесь!
Мисс Броуди вымелась.
— Это должно дать результаты, — сказал инспектор.
Опустившись на стул, Тамм зажег сигару, выпятил колонноподобные ноги и задумчиво пустил в потолок облачко дыма.
— Мне кажется, прежде всего нужно разобраться с бланком библиотеки, — продолжал он. — Этот тип явился сюда со своей невероятной историей и оставил записку с абракадаброй. Очевидно, он старался скрыть от нас, что это как-то связано с Сэксонами, поэтому вложил маленький конверт в большой, без опознавательной надписи. Но он хотел, чтобы мы вскрыли конверт, если с ним что-то случится, — следовательно, не возражал, чтобы в подобных обстоятельствах мы прочли надпись «Библиотека Сэксона» и действовали, руководствуясь этим фактом. Пока все кажется достаточно ясным.
Лейн кивнул:
— Абсолютно с вами согласен.
— Но он не предполагал, что Джордж Фишер придет сюда и расскажет нам о Донохью, а это приведет нас в Британский музей и вовлечет в историю с украденными книгами. Конечно, сэксоновский бланк может оказаться просто совпадением…
Пейшнс устало покачала головой:
— Нет, папа. Я уверена, что человек с фальшивой бородой и странные события в Британском музее связаны между собой и что символ на бланке библиотеки Сэксона является связующим звеном. Интересно…
— Что? — спросил Тамм, внимательно глядя на дочь.
Пейшнс засмеялась:
— Это безумная мысль, но все дело выглядит безумным… Интересно, не мог ли тип с фальшивой бородой быть замаскированным домочадцем Сэксона?
— Не так уж глупо, — промолвил инспектор с преувеличенным равнодушием. — Мне приходила в голову та же мысль, Пэтти. Взять, к примеру, этого Роу…
— Чепуха! — резко возразила Пейшнс. — Это… это не может быть Гордон! — Ей хватило совести покраснеть.
— Почему нет? — осведомился Тамм. — По-моему, он очень хотел присутствовать при нашем разговоре в тот день, когда мы покинули музей.
— Уверяю тебя, что его… э-э… стремление не было связано с делом. Почему он не мог иметь личные причины? Я ведь еще не старая карга, папа.
— Я бы предпочел, чтобы личных причин у него не было, — огрызнулся Тамм.
— Папа, иногда ты злишь меня до слез! Что ты имеешь против бедняги Гордона? Он очень симпатичный молодой человек, искренний и честный, как… как ребенок. Кроме того, у него весьма крепкие запястья, а у человека, который приходил сюда 6 мая, — нет.
— Ну, он ведь один из этих… как их там… библиофилов, верно? — проворчал Тамм.
Пейшнс закусила губу.
— Ладно, продолжай.
— Вряд ли это могла быть миссис Сэксон, хотя иногда у меня мелькала безумная мысль, что наш посетитель — женщина. Но миссис Сэксон толстуха, а тот человек был худощавым. Поэтому — хотя я не исключаю Роу — им мог быть Крэбб.
— Это другое дело, — кивнула Пейшнс. — Физически он вполне подходит.
Мистер Друри Лейн, с улыбкой слушавший разговор, поднял руку.
— Если мне позволят прервать эту глубокомысленную дискуссию, то я могу выдвинуть возражение против вашей теории, — сказал он. — Визитер утверждал — и я не вижу причин в этом сомневаться, — что если он не позвонит двадцатого числа, то с ним случилось нечто экстраординарное. Но если вашим посетителем 6 мая, инспектор, был молодой Гордон Роу — нелепое предположение! — или Крэбб, то почему никто из них не исчез, не оказался убитым и не был каким-то образом лишен возможности связаться с вами по телефону?
— Конечно! — подхватила Пейшнс. — Вчера я ходила с Гордоном на ленч, а сегодня утром говорила с ним по телефону, и он… не упоминал ни о чем подобном. Я уверена…
— Послушай своего старика, Пэтти, — сердито прервал инспектор. — Тебе нравится этот молодой хлыщ? Он за тобой ухаживает? Я сверну ему шею!
Пейшнс вскочила.
— Папа!.. — сурово начала она.
— Ну-ну, инспектор, — успокаивающе произнес старый джентльмен, — не возвращайтесь в Средневековье. Гордон Роу — отличный парень и вполне равен Пейшнс по интеллекту, что говорит о многом.
— Но я вовсе не влюблена в него! — воскликнула Пейшнс. — Ты ведешь себя по-свински, папа! Неужели я не могу просто дружить с молодым человеком?..
Друри Лейн поднялся:
— Перестаньте ссориться. Инспектор, вы совсем как ребенок. Положите в сейф бумагу и оба конверта. Мы должны сразу же посетить дом Сэксонов.
Транспортный поток был велик, и Дромио с трудом вел «линкольн» по Пятой авеню. Но мистер Друри Лейн, казалось, не спешил. Он спокойно переводил взгляд с Тамма на Пейшнс.
— Вы пара капризных детей, — с усмешкой сказал актер. — Улыбнитесь!
Отец и дочь нехотя повиновались.
— Замечательное дело, — продолжал Лейн. — Вряд ли кто-нибудь из вас осознает, насколько оно замечательное.
— У меня болит голова, — проворчал инспектор.
— А вы, Пейшнс?
— Я думаю, — сказала Пейшнс, глядя в затылок Дромио, — что этот символ значит для вас больше, чем для нас.
Старый джентльмен вздрогнул и внимательно посмотрел на нее:
— Возможно. Всему свое время. Инспектор, есть какие-нибудь новости? Этим утром столько всего произошло, что я даже не успел спросить.
— Произошло действительно много, — устало ответил инспектор. — Броуди все отпечатала. Я знал, что это вас заинтересует.
Он протянул Лейну машинописный текст:
«Донохью все еще не объявился. Никаких следов.
17 школьных учителей вернулись в Индиану. Личности всех проверены и подтверждены. Проведено тщательное расследование: фотографии, описания, адреса, имена — все в порядке.
Стодолларовая купюра из возвращенного Джеггарда 1599 г.: никаких успехов в попытке отследить серийный номер. Мужчина в синей шляпе: все еще не опознан. 19-й пассажир автобуса: все еще не опознан».
— Это все, инспектор? — Лейн вернул бумагу — он выглядел разочарованным. — Я думал, вы телеграфировали в Скотленд-Ярд.
— Ничего не забываете, верно, старый лис? — усмехнулся Тамм. — Хотя скорее слон, не так ли? Да, я получил ответ от Тренча из Ярда. Пришел вчера поздно вечером. Взгляните.
Он протянул Лейну несколько телеграфных бланков, и старый джентльмен тут же начал читать текст. Его лицо становилось все более суровым.
Телеграмма, адресованная инспектору, гласила:
«ХЭМНЕТ СЕДЛАР ПРОИСХОДИТ ИЗ СТАРИННОГО АНГЛИЙСКОГО РОДА ИЗВЕСТНОГО СО ВРЕМЕН ВТОРОГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА ТЧК ОДИН ХЭМНЕТ СЕДЛАР ЗНАМЕНИТ ДРУЖБОЙ С ШЕКСПИРОМ ТЧК НЫНЕШНИЙ ХЭМНЕТ СЕДЛАР РОСТ ПЯТЬ ФУТОВ ОДИННАДЦАТЬ ДЮЙМОВ ВЕС ОДИННАДЦАТЬ СТОУНОВ[243] ХУДОЩАВЫЙ РЕЗКИЕ ЧЕРТЫ ЛИЦА ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА НИКАКИХ ИЗВЕСТНЫХ ОСОБЫХ ПРИМЕТ ВОЗРАСТ ПЯТЬДЕСЯТ ОДИН ГОД ТЧК О ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ ИЗВЕСТНО МАЛО В ЛОНДОНЕ ЖИЛ ЗАТВОРНИКОМ ТЧК ОКОЛО ДВЕНАДЦАТИ ЛЕТ НАЗАД ПРИБЫЛ ИЗ ТЬЮКСБЕРИ В ГЛОСТЕРШИР НЕПОДАЛЕКУ ОТ СТРАТФОРДА-НА-ЭЙВОНЕ ТЧК ПО ПРОФЕССИИ АНТИКВАР БИБЛИОФИЛ ТЧК ПОЛЬЗУЕТСЯ ХОРОШЕЙ РЕПУТАЦИЕЙ В БИБЛИОЛОГИИ ТЧК ПОСЛЕДНИЕ ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ ХРАНИТЕЛЬ КЕНСИНГТОНСКОГО МУЗЕЯ В ЛОНДОНЕ ТЧК НЕДАВНО ПРИНЯЛ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЖЕЙМСА УАЙЕТА АМЕРИКАНСКОГО ФИНАНСИСТА И КОЛЛЕКЦИОНЕРА СТАТЬ ХРАНИТЕЛЕМ БРИТАНСКОГО МУЗЕЯ В НЬЮ-ЙОРКЕ ТЧК СОГЛАСИЕ СТАЛО СЮРПРИЗОМ ДЛЯ КОЛЛЕГ ТАК КАК СЕДЛАР ЧАСТО ВЫРАЖАЛ АНТИАМЕРИКАНСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ТЧК ФОРМАЛЬНО ЗАЯВИЛ ОБ УХОДЕ ИЗ КЕНСИНГТОНСКОГО МУЗЕЯ 7 МАЯ НА БАНКЕТЕ В ЕГО ЧЕСТЬ ДАННОМ В ЛОНДОНЕ СОВЕТОМ ДИРЕКТОРОВ ТЧК НЕ ИМЕЕТ РОДСТВЕННИКОВ КРОМЕ БРАТА УИЛЬЯМА КОТОРЫЙ НЕ БЫЛ В АНГЛИИ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ ТЧК В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ЛЕТ О СЕДЛАРАХ НЕ ПОСТУПАЛО НИКАКИХ ПОРОЧАЩИХ ИХ ДАННЫХ ТЧК ОЧЕВИДНО ОНИ ВЕЛИ АСКЕТИЧНУЮ ЖИЗНЬ УЧЕНЫХ ТЧК ХЭМНЕТ СЕДЛАР ПОКИНУЛ АНГЛИЮ НА КОРАБЛЕ «КИРИНТИЯ» В ПЯТНИЦУ 17 МАЯ ТЧК ПРИБЫЛ В НЬЮ-ЙОРК В СРЕДУ 22 МАЯ ТЧК ЕГО ПРЕБЫВАНИЕ НА КОРАБЛЕ ПОДТВЕРЖДЕНО СПИСКОМ ПАССАЖИРОВ ТЧК БЫЛ РАД ОКАЗАТЬ УСЛУГУ ТЧК С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ
ТРЕНЧ».
— Что вы об этом думаете? — с триумфом в голосе осведомился инспектор.
— Странно, — пробормотал Лейн, возвращая телеграмму. Его лоб наморщился, а взгляд стал рассеянным.
— Теперь ясно, что Седлар высадился в Нью-Йорке на неделю раньше, чем утверждал, — сказала Пейшнс. — На семь дней! Что он делал в Нью-Йорке, если оставался здесь в течение этой недели? Почему он солгал? Мне не нравится этот «честный» джентльмен.
— Я попросил Джогана из управления, — отозвался инспектор, — потихоньку попытаться отследить его передвижения между 22 и 29 мая. Это тот самый тип — описание соответствует полностью. Но он на чем-то явно свихнулся и нравится мне не больше, чем Пейшнс.
— В чем именно вы его подозреваете? — спросил Лейн.
Инспектор пожал плечами:
— Ну, во всяком случае, он не мог быть странным субъектом с фальшивой бородой и английским акцентом, который оставил мне конверт. Согласно информации Тренча, Седлар не покидал Англию до 17 мая, а посетитель явился ко мне 6-го. Но… — Тамм хищно, по-волчьи, ощерился, — он мог быть кое-кем еще.
— В самом деле? — спросил старый джентльмен. — И кем же?
— Этим психом в синей шляпе, разбрасывающим редкие книги и стодолларовые купюры! Он появился 27 мая — спустя пять дней после прибытия Седлара в Нью-Йорк!
— Едва ли это неопровержимый вывод, инспектор, — улыбнулся Лейн. — Человек в синей шляпе может быть любым из нескольких миллионов людей, чьи передвижения 27 мая невозможно отследить.
Инспектор переварил это заявление, и, судя по выражению его потрепанной жизнью физиономии, оно не пришлось ему по вкусу.
— Да, знаю, но…
— Господи! — внезапно воскликнула Пейшнс, подпрыгнув и ударившись головой о потолок автомобиля. — Ой!.. Какая же я дура! Почему я не подумала об этом раньше?
— О чем? — мягко осведомился Лейн.
— О символе! Ох, как же я была слепа!
— Что именно вы не подумали о символе, дитя мое?
Пейшнс достала носовой платок и энергично высморкалась.
— Все ясно. — Она спрятала платок и выпрямилась, блестя глазами. — «зHS wM». Неужели вы не видите?
— Лично я вижу не больше, чем раньше, — проворчал Тамм.
— Папа, «HS» означает «Хэмнет Седлар»!
Двое мужчин уставились на нее и расхохотались. Пейшнс негодующе топнула ногой.
— По-моему, у вас дурные манеры, — обиженно сказала она. — Что не так в этой теории?
— Например, как быть с остальными элементами символа, дорогая моя? — отозвался старый джентльмен. — Сожалею, что был груб, но смех вашего отца слишком заразителен. Как вы объясните «з», маленькое «w» и большое «М»?
Пейшнс с сомнением уставилась на красный затылок Дромио.
— Ох, Пэтти, Пэтти! — давился от хохота инспектор. — Ты меня уморишь! Ха-ха-ха!
— Очень смешно! — сердито отбивалась Пейшнс. — Кажется, мы приехали.
Очень английский дворецкий с великолепными бакенбардами впустил их в приемную в стиле Людовика XV. Нет, миссис Сэксон нет дома. Нет, он понятия не имеет, когда она вернется. Нет, она не оставляла никаких сообщений. Нет, она не…
— Слушайте, вы! — прервал его инспектор Тамм — заклятый враг лакейской спеси. — Крэбб дома?
— Мистер Крэбб? Сейчас посмотрю, сэр, — чопорно ответил дворецкий. — О ком мне доложить, сэр?
— Докладывайте о ком душе угодно, но приведите его сюда!
Дворецкий поднял брови и удалился с легким поклоном. Пейшнс вздохнула:
— Папа, тебе когда-нибудь говорили, что у тебя отвратительные манеры? Орать на слугу!
— Терпеть не могу англичанишек, — буркнул слегка пристыженный инспектор. — Всех, кроме Тренча. Единственный человечный англичанин, которого я когда-либо встречал… А вот и маленький лорд Фаунтлерой[244]!
Гордон Роу, спеша через вестибюль с книгой под мышкой и шляпой в руке, остановился, усмехнулся и поспешил в приемную.
— Да у нас гости! Рад вас видеть, мистер Лейн, инспектор… Пэт, вы не говорили мне по телефону, что…
— Я не знала, — с достоинством отозвалась Пейшнс.
— Божественное неведение. — Молодой человек прищурил карие глаза. — Идете по следу? — шепотом осведомился он.
— Гордон, — резко прервала Пейшнс, — что для вас означает «зHS wM»?
— Ради бога, Пэтти! — проворчал инспектор. — Нам вовсе не нужно…
— Ну-ну, инспектор, — спокойно остановил его Друри Лейн. — Нет никаких причин, по которым Гордон не должен об этом знать.
Молодой человек перевел взгляд с Пейшнс на двух мужчин:
— Для меня это абракадабра. Что это значит?
Пейшнс объяснила ему.
— Библиотека Сэксона… — пробормотал он. — Странно. Думаю… Погодите, идет Крэбб.
Старый библиотекарь быстро вошел в приемную, поднося к глазам очки в золотой оправе. Когда он узнал посетителей, его лицо прояснилось.
— Мистер Лейн, мисс Тамм, инспектор! Целая делегация! Роу, я думал, вы уходите. Или присутствие молодой леди… Миссис Сэксон нездоровится — боль в животе. С ее талией это настоящая трагедия. — Он состроил язвительную мину. — Чем обязаны?..
— Прежде всего, — сказал Лейн, прежде чем инспектор успел выплеснуть то, что уже клокотало в его горле, — мы хотели бы взглянуть на знаменитую библиотеку Сэксона.
— Понятно. — Крэбб стоял неподвижно, опустив одно плечо ниже другого, склонив голову набок и внимательно глядя на посетителей. — Просто дружеский визит исследователей, а? — Он засмеялся, демонстрируя беззубые десны. — Нет никаких причин вам отказать. Хотя вы первые посторонние… Как, Роу, мы можем разок нарушить правила?
— С вашей стороны это необычайно человечно, — ухмыльнулся молодой Роу.
— О, я не так плох, как кажусь. Пожалуйста, следуйте за мной.
Библиотекарь провел их через несколько коридоров, декорированных в пышном французском стиле, в восточное крыло особняка, отпер тяжелую дверь и отошел в сторону с тем, что должно было выглядеть радушной улыбкой, но в действительности являло собой злобную гримасу опереточного Феджина[245]. Они вошли в просторную комнату, где высокие потолки поддерживались дубовыми балками и стены были уставлены книжными полками; в одном из углов находился большой сейф. В дальней стене виднелась открытая дверь, сквозь которую просматривалась еще одна комната, очевидно, такого же размера и так же уставленная книгами. В центре стояли письменный стол и стул, а на полу лежал персидский ковер.
— Простите, что не могу предложить вам стулья, — сказал Крэбб своим скрипучим голосом, закрывая дверь и подходя к столу. — Но в эти дни библиотекой не пользуется никто, кроме старого Крэбба. Роу покинул меня. Молодость вечно гоняется за блуждающими огоньками. — Он снова засмеялся. — После смерти мистера Сэксона я убрал его стол и стул. Ну, что бы вы хотели…
Крэбб испуганно оборвал фразу. Инспектор, угрюмо оглядывавшийся вокруг, внезапно подскочил к столу, словно намереваясь его опрокинуть.
— Ха! Вот оно! — воскликнул он и схватил со стола серый лист бумаги.
— В чем дело?.. — удивленно начал Крэбб. Потом его лицо потемнело от гнева, и он с криком подбежал к Тамму. — Уберите руки! Так вы пришли сюда шпионить…
— Пошел вон, недомерок! — рявкнул инспектор, отрывая от себя скрюченные пальцы библиотекаря. — Никто не собирается ничем злоупотреблять. Мы просто хотим взглянуть на ваши канцелярские принадлежности. Выглядят они недурно, клянусь Богом! Посмотрите-ка на это, Лейн.
Инспектор держал в руке такой же лист бумаги, как тот, которым воспользовался для написания загадочного символа человек с крашеной бородой.
— Не может быть никаких сомнений, — пробормотал Лейн. — Простите инспектору его насильственные методы, мистер Крэбб, — в таких ситуациях он иногда ведет себя слишком своевольно.
— Да уж! — фыркнул Крэбб, с оскорбленным видом уставясь в спину инспектора.
— У вас имеется конверт? — с улыбкой продолжал Лейн.
Поколебавшись, Крэбб пожал плечами, подошел к столу и достал маленький квадратный светло-серый конверт.
— Точно такой же! — воскликнула Пейшнс, с подозрением глядя на старого библиотекаря.
Молодой Роу застыл как вкопанный, не сводя глаз с конверта.
— Сядьте, дорогая моя, — мягко произнес Лейн. Пейшнс покорно опустилась на единственный стул. — Держите себя в руках, инспектор. Мы не должны пугать мистера Крэбба. Уверен, сэр, вы не возражаете ответить на несколько простых вопросов?
Маленькие глазки библиотекаря возбужденно блеснули.
— Конечно нет. Старому Крэббу нечего скрывать. Я понятия не имею, что все это значит, но если могу чем-то помочь…
— Очень любезно с вашей стороны, — поблагодарил старый джентльмен. — Скажите, кто пользуется бланком со штампом «Библиотека Сэксона»?
— Я.
— Естественно. Для обычной библиотечной корреспонденции. Но кто еще?
— Никто, мистер Лейн.
— Ха! — воскликнул Тамм, а Лейн с раздражением покачал головой.
— Вы уверены? Это очень важно, мистер Крэбб.
— Никто, кроме меня, — повторил библиотекарь, облизнув губы.
— Даже миссис Сэксон?
— Конечно. У миссис Сэксон собственная писчая бумага — полдюжины сортов. И она вообще не заходит в библиотеку.
— А как насчет вас, Гордон? Вы уже некоторое время проживаете здесь. Не могли бы вы пролить свет на эту проблему?
Пейшнс с беспокойством наблюдала за молодым человеком, а инспектор смотрел на него, как казалось ему самому, с холодным равнодушием.
— Я? — Роу выглядел удивленным. — Спросите у Крэбба. Он здесь всем заправляет.
— Мистер Роу редко бывает в библиотеке, мистер Лейн, — проскрипел Крэбб, скривив туловище подобно тому, как изгибается тающая свеча. — Наш молодой друг, как вам, очевидно, известно, проводит кое-какие исследования по поводу Шекспира, но покойный мистер Сэксон ввел правило… Если мистеру Роу нужна какая-то книга, он обращается ко мне, и я приношу ему ее.
— Надеюсь, это достаточно подробный ответ на ваш вопрос, мистер Лейн? — сердито осведомился Роу.
Старый джентльмен улыбнулся:
— Придержите коней, Гордон. Вы ведете себя по-детски. Таким образом, мистер Крэбб, в этом доме никто, кроме вас, не имеет доступа к канцелярским принадлежностям библиотеки Сэксона?
— Я бы сказал, да. Они хранятся только здесь. Конечно, если кому-то срочно понадобится…
— Да-да, мистер Крэбб. Выходит, эта комната годами являлась запретной территорией.
— В том числе для слуг? — внезапно спросила Пейшнс, избегая взгляда Роу.
— Да, мисс Тамм. Это строгое правило. Я сам убираю в этих комнатах. Мистер Сэксон на этом настаивал.
— Вы присутствовали, мистер Крэбб, когда книги, завешанные Британскому музею, отправляли туда? — спросил Лейн.
— Разумеется.
— Я тоже присутствовал, — мрачно добавил мистер Роу.
— Все время?
— Да, — ответил Крэбб. — Мистер Роу разговаривал с водителями грузовиков, но я смотрел в оба, уверяю вас.
— Ну, инспектор, — улыбнулся Лейн, — похоже, добыть лист этой бумаги не так легко. — Он снова повернулся к старому библиотекарю. — Тут нет никакой тайны, мистер Крэбб. В наши руки попали бумага и конверт из библиотеки Сэксона, источник которых нам необходимо отследить… — Внезапно Лейн хлопнул себя по лбу. — Ну конечно! Как же я был глуп! — Он дружески похлопал Крэбба по плечу. — У вас часто бывают посетители?
— Посетители? В библиотеке Сэксона? Хе-хе! Объясните ему, Роу.
Молодой человек пожал плечами:
— Это ископаемое — самый верный сторожевой пес.
— Сторожевые псы тоже нужны. Пожалуйста, подумайте! В последние месяцы здесь бывал хоть один визитер?
Крэбб быстро заморгал. Внезапно он расхохотался и хлопнул себя по бедру.
— Хо-хо! Был один! — Библиотекарь вытер слезящиеся глаза.
— Так я и думал! — воскликнул Лейн. — Ну, сэр?
Крэбб перестал смеяться так же неожиданно, как начал.
— Это был весьма интересный джентльмен. Он приходил несколько раз, прежде чем я смог принять его, и умолял меня позволить ему хотя бы взглянуть на знаменитую коллекцию Сэксона, о которой столько слышал. Джентльмен выглядел достаточно безобидным, и я впустил его в эту комнату. Он сказал, что занимается кое-какими исследованиями и ему нужно навести справку в одной книге — это займет всего лишь минуту…
— Что это была за книга? — нахмурившись, осведомился Роу. — Вы никогда не рассказывали мне об этом, Крэбб!
— Разве нет, мой мальчик? Должно быть, я забыл, — смутился Крэбб. — Это был «Страстный пилигрим», изданный Джеггардом в 1599 году.
Какое-то время все молчали, едва осмеливаясь взглянуть друг на друга.
— Продолжайте, — сказал наконец Лейн. — И вы принесли ему книгу?
Крэбб с натугой раздвинул губы:
— Нет, сэр. Я сказал, что правила это запрещают. Джентльмен кивнул, словно ожидал этого, потом огляделся вокруг, начал разглядывать другие книги, а затем вернулся к столу, на котором лежали бумага и конверты. На его лице появилось странное выражение, и он спросил: «Это фирменные конверты и бумага библиотеки Сэксона?» Я ответил, что да. «Очень интересно! — сказал он. — В это место нелегко проникнуть, верно? Я заключил с моим другом пари, что смогу получить доступ в библиотеку Сэксона, и сделал это! А теперь мне нужно доказательство… Ах да! — Он подобрал со стола лист бумаги и конверт. — Будьте хорошим парнем и позвольте мне взять их. Это послужит доказательством. Тысяча благодарностей, мистер Крэбб!» И он убежал, прежде чем я успел что-нибудь сказать!
Инспектор слушал эту замечательную историю разинув рот.
— И вы позволили ему уйти? — рявкнул он, когда библиотекарь умолк.
— Так вот как он заполучил конверт и бумагу, — медленно произнесла Пейшнс.
— Дорогая моя, — сказал Лейн, — нам больше незачем отнимать у мистера Крэбба драгоценное время. Мистер Крэбб, вы можете описать вашего необыкновенного посетителя?
— Да. Высокий, худощавый, средних лет, похож на англичанина.
— Господи! — хрипло сказал инспектор. — Пэтти, да ведь это…
— Прошу вас, инспектор. Когда именно приходил этот человек? В какой день?
— Дайте подумать… Четыре, пять… около семи недель назад. Да, теперь я припоминаю. Это было рано утром в понедельник 6 мая.
— 6 мая! — воскликнула Пейшнс. — Папа, мистер Лейн, вы слышали это?
— Я тоже слышал, Пэт, — сердито сказал мистер Роу. — В ваших устах это звучит как мартовские иды[246]. Странно!
Блестящие глазки Крэбба скользили от одного к другому — в них светилось злобное веселье.
— Значит, — пробормотал Лейн, — высокий худой англичанин средних лет пришел к вам 6 мая и с помощью довольно неуклюжей уловки заполучил экземпляр бланка библиотеки и конверт… Отлично, мистер Крэбб, мы прогрессируем. Еще один вопрос, и, думаю, это все. Он назвал вам свое имя?
Крэбб с усмешкой посмотрел на него:
— Разумеется, назвал. — Подойдя к столу боком, как пожилой краб, библиотекарь порылся в ящиках и протянул Лейну визитную карточку. Пейшнс быстро встала, и все четверо прочитали отпечатанное на карточке имя: «Д-р Алес». Ни адреса, ни телефона не было.
— Доктор Алес! — Пейшнс нахмурилась.
— Доктор Алес! — буркнул инспектор.
— Доктор Алес! — промолвил Роу.
— Доктор Алес! — с усмешкой кивнул Крэбб.
— Доктор Алес, — произнес старый джентльмен, уставясь на карточку. — Господи, неужели… Пейшнс, инспектор, Гордон, вы знаете, кто такой доктор Алес?
— Мне это имя абсолютно незнакомо, — ответила Пейшнс.
— Никогда о нем не слышал, — сказал инспектор.
— Мне оно что-то напоминает, — задумчиво отозвался Роу.
— Я знал, Гордон, что это заденет струну в памяти ученого. Он…
Крэбб сделал гротескный жест, как дрессированная обезьяна. Очки в золотой оправе соскользнули с переносицы.
— Я могу сказать вам, кто такой доктор Алес, — сказал он, скривив губы.
— Вот как? — быстро откликнулся Лейн.
— Я имею в виду, кто он на самом деле, где он и так далее! — хихикнул Крэбб. — Отличная шутка!
— Ради бога, кто же он? — нетерпеливо спросил инспектор.
— Я узнал его в тот же миг, как увидел в музее. Заметили, как он отвел взгляд? Негодяй понял, что я его узнал! Человек, который приходил сюда семь недель назад и оставил эту карточку, — Хэмнет Седлар!
За ленчем в отдельном кабинете ресторана одного из отелей в центре города они пытались привести в порядок свои разрозненные мысли. Ироническое и торжествующее заявление Крэбба ошеломило их. Хэмнет Седлар был таинственным доктором Алесом! Час назад Крэбб проводил их к выходу, и они бросили последний взгляд на его тощую угловатую фигуру, обрамленную ионическим[247] дверным проемом дома Сэксонов, в экстазе потирающую руки. Его склоненная набок голова словно говорила: «Старый Крэбб далеко не дурак, верно? Ваш достойный доктор Седлар и доктор Алес — одно и то же лицо!» Во всем его облике ощущался какой-то странный, сугубо личный триумф, похожий на жестокое удовольствие толпы, наблюдающей за линчеванием.
Гордон Роу, который, несмотря на занятость, умудрился присоединиться к маленькой группе, в машине вел себя более чем скромно, глядя на солнце, проникающее через окошко лимузина и играющее в волосах Пейшнс.
— Здесь есть что-то очень странное, — сказал Друри Лейн, когда они сели за столик. — Признаюсь, это меня озадачивает. Несмотря на свои театральные ужимки, библиотекарь кажется вполне искренним. Он из тех, кому нравится резать правду-матку, особенно если она причиняет боль. И все же Хэмнет Седлар… Это невозможно!
— Если Крэбб утверждает, что его посетителем был Седлар, — мрачно заметил молодой Роу, — то можете в этом не сомневаться.
— Нет, Гордон, — вздохнула Пейшнс. — Седлар не мог посетить Крэбба 6 мая. Мы узнали, что совет директоров Кенсингтонского музея в Лондоне 7 мая давал прощальный банкет в честь доктора Седлара. Этот человек не дух — он не мог пересечь Атлантику за ночь.
— Действительно странно. Я знаю Крэбба и уверен, что он не лжет. У него всегда чертовски довольный вид, когда он, как выразился мистер Лейн, режет правду-матку.
— По словам Крэбба, он готов поклясться на стопке Библий, что это был Седлар, — напомнила Пейшнс, разрезая отбивную.
— Из-за чего весь сыр-бор? — проворчал инспектор, недовольно глядя на молодого Роу. — Старикашка солгал — вот и все.
— Хм, — произнес Лейн. — Конечно, возможно, что он выдумал эту историю исключительно по злобе. Старый книжный червь склонен к профессиональной ревности. Все это необычайно таинственно… Но я кое-что должен рассказать вам о докторе Алесе.
— Да-да! — воскликнула Пейшнс. — Вы начали говорить, когда Крэбб прервал вас… Значит, это не вымышленное имя?
— Конечно нет! Это-то и странно, дорогая моя. Гордон, в доме вы, кажется, начали что-то припоминать. Теперь вы знаете, кто такой доктор Алес или кем он был?
— К сожалению, нет, сэр. Имя показалось мне знакомым. Возможно, я натыкался на него в связи с моей работой.
— Очень может быть. Я никогда не встречал доктора Алеса во плоти и ничего не знаю лично о нем, но мне известно, что такой человек существует и, более того, это очень толковый и эрудированный исследователь в области литературы. — Старый джентльмен задумчиво пожевывал веточку петрушки. — Лет восемь-десять назад в «Стратфорд куортерли» появилась статья, посвященная достижениям библиологии…
— Ну конечно! — воскликнул Роу. — Я получал этот журнал регулярно в студенческие дни.
— Это объясняет ваши смутные воспоминания. Статья была подписана доктором Алесом.
— Журнал английский? — осведомилась Пейшнс.
— Да. Не помню точных деталей, но доктор Алес писал о новом витке развития нелепой и противоречивой бэконианской теории[248]. Некоторые вещи меня так возмутили, что я написал в «Куортерли» горячий протест, который был опубликован под моим именем. Уязвленный, доктор Алес ответил мне в следующем выпуске. Наша перебранка продолжалась в нескольких номерах. — Лейн усмехнулся. — У моего противника было острое перо! Он называл меня старым маразматиком.
— Теперь я вспомнил! — Роу выпятил подбородок. — Пух и перья летели вовсю. Наверняка это тот парень!
— Вы знаете, где он живет? — спросил инспектор.
— К сожалению, нет.
— Ну, мы можем выяснить адрес через этот журнал…
— Боюсь, что нет, инспектор. Мистер Роу скажет вам, что «Стратфорд куортерли» перестал выходить пять лет назад.
— Черт! Ладно, я еще раз телеграфирую Тренчу.
— Кстати, Гордон, — спросил старый джентльмен, — вы нашли время заняться маленькими проблемами, о которых мы говорили? Насчет переплета Джеггарда 1599 года и возможного секрета, связанного с этим переплетом?
Роу пожал плечами:
— Мне не слишком повезло. Работа была адова. Возраст нынешнего переплета не менее полутораста лет. А что касается спрятанного в нем документа, то я не обнаружил ничего.
— Хм. — Глаза Лейна блеснули, потом он опустил взгляд и занялся салатом.
Пейшнс отодвинула свою тарелку.
— Не могу есть, — сердито сказала она. — Это дело действует мне на нервы. Конечно, доктор Седлар никак не может быть доктором Алесом, но это не дает мне покоя. Все остальное настолько ясно…
— Например? — осведомился Тамм.
— След, оставленный доктором Алесом. Ведь это Алес был тем бородатым мужчиной, который приходил в наш офис 6 мая, папа.
— И как вы пришли к такому выводу? — спросил молодой Роу.
— Он посетил библиотеку Сэксона в тот же день рано утром и завладел бланком библиотеки и конвертом. Потом он вернулся в отель, облачился в свой маскарадный костюм и отправился в офис отца. — Ее голубые глаза устремились на Лейна.
— Это кажется вероятным, — кивнул старый джентльмен.
— Доктор Алес думал, что никто не знает его тайну ценой в миллионы. Но он был умен и не хотел рисковать. Если бы он позвонил двадцатого числа — если бы с ним все было в порядке, — конверт остался бы невскрытым и никакого вреда не было бы причинено. А если бы он не позвонил, мы бы вскрыли конверт, увидели штамп библиотеки Сэксона, разыскали бы Крэбба, узнали о странном докторе Алесе — должно быть, он специально рассказал эту нелепую историю Крэббу, чтобы тот ее запомнил, — и к началу охоты получили бы преимущества, зная имя человека, которого ищем, и кое-что о его профессии…
— В высшей степени логичный анализ, — усмехнулся Роу.
— Вот почему он просил вас вскрыть конверт в моем присутствии, — сказал Друри Лейн. — Он знал, что я вспомню нашу перепалку в журнале и смогу подтвердить, что доктор Алес — библиофил.
— Очевидно, он планировал это с самого начала. Теперь нам нужно разыскивать книжного червя доктора Алеса, но как к этому приступить?
— Легко, — отозвался инспектор. — Это моя работа, Пэтти. Он сказал, что если не позвонит, значит, с ним что-то случилось, верно? Таким образом, кроме его описания, имени, работы или профессии, нам также известно, что он либо исчез, либо был убит.
— Браво, инспектор, — пробормотал Лейн. — Вы попали в точку. Вам нужно получить официальный рапорт о всех убийствах, похищениях и других исчезновениях начиная с 20 мая — дня, когда он позвонил вам по графику, — и кончая несколькими днями назад.
— Знаю. — Инспектор нахмурился. — Представляете, что это за работа?
— Не такая тяжелая, как кажется, инспектор. У вас ведь имеется кое-какая информация, как указала Пейшнс.
— Ладно, — мрачно произнес Тамм. — Я займусь этим, хотя понятия не имею, что из этого выйдет. Подключу к работе Грейсона и Джогана… Полагаю, ребятишки, вы собираетесь куда-нибудь сбежать?
Высадив инспектора Тамма у его офиса, а мисс Пейшнс Тамм и мистера Гордона Роу у Центрального парка, мистер Друри Лейн подал знак Дромио и откинулся на сиденье с задумчивым видом, стиснув рукоятку трости и устремив невидящий взгляд в затылок водителя. В отличие от большинства стариков, он не приобрел привычку говорить сам с собой вслух — очевидно, вследствие глухоты. Вместо этого он мысленно рисовал перед собой картины и закрывал глаза, чтобы рассмотреть их лучше.
«Линкольн» медленно пробирался на север, в сторону Уэстчестера.
Спустя продолжительное время старый джентльмен открыл глаза и уставился на дорогу, окруженную деревьями. Он склонился вперед и постучал по плечу шофера.
— Разве я не говорил тебе, Дромио, что хочу сначала заехать к доктору Мартини?
Дромио обернулся, чтобы хозяин мог видеть его губы.
— Что-нибудь не так, мистер Друри? Вам опять нехорошо?
Старый джентльмен улыбнулся:
— Все в порядке, мой мальчик. Это визит в интересах чистой науки.
Дромио почесал за ухом, пожал плечами и надавил на акселератор. Он остановил машину около Ирвингтона, перед маленьким коттеджем, наполовину скрытым за деревьями и буквально утопающим в винограде и поздних июньских розах. Толстый мужчина с седыми волосами курил трубку у калитки.
— А, Мартини, — сказал Лейн, выходя из машины. — Рад, что удалось застать вас дома в это время дня.
Толстяк уставился на него:
— Мистер Лейн! Что вы здесь делаете? Входите.
Лейн усмехнулся и закрыл за собой калитку:
— Не пугайтесь, старый костоправ. Я абсолютно здоров. — Они обменялись рукопожатиями. Доктор окинул посетителя профессиональным взглядом. — Ну и как я выгляжу?
— Великолепно. Как сердце?
— Работает отлично. Не могу сказать то же о желудке. — Они вошли в коттедж врача — лохматая собака обнюхала лодыжки Лейна и равнодушно отошла. — Не понимаю, почему он должен так подводить меня.
— Многолетнее театральное меню, мой дорогой Мальволио[249], — сухо промолвил доктор Мартини, — не способствует безупречному пищеварению в преклонном возрасте. Садитесь. Мне удалось ускользнуть из больницы на несколько часов. Рутина доводит до исступления. У меня не было ни одного интересного случая…
Лейн усмехнулся:
— Зато у меня есть для вас один.
Врач вынул трубку изо рта.
— Мне следовало догадаться. Не с вами лично?
— Нет-нет.
— Ради чего-то любопытного, — мечтательно улыбнулся доктор Мартини, — я готов отказаться даже от послеполуденных буколических радостей…
— Незачем. — Старый джентльмен склонился вперед. — Думаю, этот случай можно диагностировать в кресле. — Он огляделся вокруг. — Пожалуй, Мартини, вам лучше закрыть дверь.
Медик уставился на него, потом встал и выполнил просьбу.
— Вы ведете себя ужасно таинственно, — заметил он, вернувшись к креслу с трубкой в зубах. — Строго конфиденциально, а? Полагаю, очередное преступление. Но здесь некому подслушивать…
Лейн пригвоздил его суровым взглядом Старого морехода[250]:
— Когда человек глух, Мартини, даже стены имеют уши… Дружище, я оказался замешанным в одно из самых невероятных приключений, какие можно себе представить. Очень многое зависит от определенного элемента…
Дромио, подремывавший за рулем, вздрогнул и отогнал пчелу. Тяжелый аромат роз усыплял его. Дверь коттеджа Мартини, остававшаяся закрытой в течение получаса, внезапно открылась, и на пороге появилась высокая фигура его хозяина. Дромио слышал, как доктор Мартини рассеянно произнес:
— Боюсь, это единственное решение, Лейн. Я должен видеть бумагу, прежде чем высказать вам свое мнение. Но даже тогда, как я вам говорил…
— Ох уж вы, ученые! — послышался нетерпеливый голос Лейна. — Я надеялся на более конкретный результат. Как бы то ни было… — Он пожал плечами и протянул руку. — С вашей стороны было любезно проявить интерес. Мне казалось, в моей идее что-то есть. Вечером бумага будет приготовлена для вас.
— Превосходно. Я приеду в «Гамлет»…
— Чепуха! К чему столько хлопот? Я вернусь сюда…
— Это еще зачем? Поездка пойдет мне на пользу, и я хочу взглянуть на Куоси. В прошлый раз мне не понравились капризы его артерий.
Озадаченный Дромио открыл дверцу. Его хозяин, идя по дорожке, внезапно остановился и сдвинул седые брови:
— Не видел, чтобы кто-нибудь здесь рыскал?
Дромио разинул рот.
— Рыскал, мистер Друри?
— Да. Ты никого не видел?
Дромио почесал за ухом.
— Боюсь, сэр, я вздремнул на пару минут. Но вряд ли…
— Ах, Дромио, — вздохнул старый джентльмен, залезая в машину, — когда ты поймешь, что бдительность… Ладно, не имеет значения. — Он весело помахал рукой доктору Мартини. — В Ирвингтоне остановись у телеграфа.
Когда они прибыли в Ирвингтон, Дромио нашел офис компании «Вестерн юнион». Лейн вошел внутрь, задумчиво посмотрел на часы на стене, сел за столик и потянулся за карандашом и блокнотом с желтыми бланками. Несколько секунд он смотрел на хорошо заточенный грифель, не видя ею, так как разглядывал что-то за пределами физического зрения.
Потом Лейн медленно написал на верхнем бланке текст, адресованный в агентство инспектору Тамму:
«БУМАГА С СИМВОЛОМ НУЖНА СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ТЧК ПРИЕЗЖАЙТЕ К ОБЕДУ
Он оплатил телеграмму и вернулся к машине. Дромио ждал с возбужденным блеском в ирландских глазах.
— Теперь можем ехать домой, Дромио, — вздохнул старый джентльмен и расслабился на подушках.
Когда длинный «линкольн» скрылся в направлении Тэрритауна[251], высокий мужчина в темном пальто с поднятым, несмотря на жаркое солнце, до ушей воротником вышел из тени черного седана «кадиллак», припаркованного на другой стороне улицы, огляделся вокруг и быстро зашагал к телеграфу, снова огляделся, взялся за дверную ручку и решительно шагнул внутрь.
Незнакомец направился прямо к столику, на котором Лейн писал текст телеграммы, и сел, уголком глаза поглядывая на прилавок. Два клерка хлопотали у своих мест. Мужчина посмотрел на пачку бланков. На верхнем из них остались оттиски от карандаша Лейна. Поколебавшись, незнакомец взял карандаш и начал осторожно водить грифелем по листу. Отдельные штрихи на желтой бумаге складывались в слова…
Поднявшись, высокий мужчина вырвал бланк из блокнота, скомкал его, сунул в карман и вышел на улицу. Один из клерков озадаченно посмотрел ему вслед.
Перейдя улицу, мужчина сел в «кадиллак», освободил тормоз и поехал на юг, в сторону Нью-Йорка.
Во второй половине дня Пейшнс вернулась в детективное агентство Тамма после скромного, но вполне удовлетворительного шопинга, застав мисс Броуди на грани безумия.
— О, мисс Тамм! — воскликнула она, принудив Пейшнс уронить пакеты. — Какой ужас! Я так рада, что вы вернулись! Я чуть с ума не сошла…
— Прекратите истерику, Броуди, — твердо сказала Пейшнс. — Что еще произошло?
Мисс Броуди драматическим жестом указала на открытую дверь кабинета инспектора. Пейшнс вбежала туда. Комната была пуста, а на столе лежал желтый конверт.
— Где отец?
— Приходил клиент, мисс Тамм, — кража драгоценностей или что-то в этом роде. Инспектор велел передать вам, что он не знает, когда вернется. Но телеграмма…
— Броуди, — вздохнула Пейшнс, — у вас чисто буржуазный страх перед телеграммами. Возможно, это всего лишь реклама. — Тем не менее она хмурилась, вскрывая конверт и читая лаконичное послание Друри Лейна.
Мисс Броуди стояла в дверях, ломая руки, как профессиональная плакальщица.
— Не изображайте ожившую статую Трагедии, — сказала ей Пейшнс и добавила, обращаясь к себе: — Интерес но, что могло произойти теперь? Ведь прошло всего несколько часов…
— Что-то случилось? — испуганно спросила мисс Броуди.
— Не знаю. Во всяком случае, незачем паниковать. Расслабьтесь, пока я черкну записку отцу. — Пейшнс энергично шлепнула стенографистку по толстому заду.
Мисс Броуди покраснела и удалилась в приемную расслабляться за своим столом.
Сев на стул инспектора, Пейшнс взяла лист бумаги, облизнула кончик карандаша и обратилась к музе творческого вдохновения:
«Дорогой папа! Наш любимый друг, мудрец из Лейнклиффа, телеграфировал тебе в весьма безапелляционной манере, приказывая доставить бумагу с символом сегодня вечером в «Гамлет». Похоже, что-то затевается, хотя он не сообщает, что именно. У бедной Броуди при виде телеграммы случился истерический припадок, но она не осмелилась вскрыть ее в наше отсутствие. Она сообщила, что ты занят заработком денег, дабы я могла их тратить. Это кстати, так как после того, как мистер Роу повел меня на прогулку в парк и — надеюсь, с сожалением, — вернулся к работе в Британском музее, я отправилась в универмаг «Мейсис», где приобрела несколько крайне необходимых мне предметов дамского белья. Разумеется, сейчас я буду действовать в лучших традициях детективного агентства Тамма — возьму драгоценную бумагу, сяду за руль и поеду в «Гамлет». Позвони мне туда, когда вернешься. Милый старый Друри приглашает к обеду, а если процедура затянется, я уверена, он не будет возражать против того, чтобы я воспользовалась одной из его древних кроватей. Будь осторожен, дорогой.
Пэт.
P. S. Пожалуй, чтобы не ехать через холмы в одиночестве, я попрошу мистера Роу сопровождать меня. Надеюсь, это тебя успокоит».
Спрятав письмо в конверт, Пейшнс сунула его в блокнот, лежащий на столе, потом, что-то напевая, подошла к сейфу, набрала комбинацию, открыла тяжелую дверцу, порылась внутри, достала запечатанный продолговатый конверт и закрыла сейф. Убедившись, что содержимое конверта нетронуто, она открыла большую матерчатую сумку, набитую чисто женскими мелочами, и спрятала в нее конверт, после чего подошла к телефону и набрала номер:
— Доктор Чоут?.. О, понятно. Ну, это не важно — я хотела поговорить с мистером Роу… Привет, Гордон. Ничего, что я снова вас беспокою?
— Беспокоите? Да я в полном восторге!
— Как работа?
— Прогрессирует.
— Не могли бы вы замедлить вращение колес прогресса на остаток дня, сэр?
— Вы знаете, Пэт, что ради вас я готов на все!
— Я собираюсь съездить в «Гамлет» с… кое с чем, Гордон. Можете поехать со мной?
— Попробуйте остановить меня!
— Отлично. Встретимся у Британского музея минут через десять. — Положив трубку, Пейшнс пригладила непокорным вихор за ухом и вышла в приемную. — Броуди, я уезжаю.
— Уезжаете, мисс Тамм? — В голосе стенографистки звучала тревога. — Куда?
— К мистеру Лейну в Уэстчестер. — Пейшнс критически обследовала себя в зеркале позади стола мисс Броуди, припудрила нос, подкрасила губы и разгладила белый парусиновый костюм. — Господи, даже переодеться нет времени. Парусина так мнется!
— В самом деле! — оживилась мисс Броуди. — В прошлом году у меня тоже был парусиновый костюм, так я постоянно сдавала его в чистку… — Она оборвана фразу. — А что мне сказать инспектору, мисс Тамм?
Пейшнс надела парусиновую шляпку с бантом в голубой горошек, уверенным жестом приспособила такой же расцветки галстук и отозвалась:
— Я оставила на его столе записку и телеграмму.
— Инспектор будет в ярости…
— А вы будьте хорошей девочкой, Броуди, и постарайтесь выдержать атаку. Заберу свои покупки завтра.
Удовлетворенная обследованием, она улыбнулась мисс Броуди, которая вяло махнула рукой, подхватила сумку и вышла из офиса.
Маленький голубой родстер стоял у обочины. Пейшнс с беспокойством изучала небо, но оно было голубее ее глаз. Она решила не поднимать верх автомобиля. Сев в машину.
Пейшнс положила сумку рядом с собой, включила зажигание, освободила тормоз и медленно поехала в сторону Бродвея. На углу ей пришлось остановиться на красный свет.
Большой черный «кадиллак», стоящий на противоположной стороне улицы, ожил, как только Пейшнс села в голубой родстер, и бесшумно заскользил следом, словно мрачная черная тень. Он притормозил позади родстера на светофоре, потом последовал за ним по Бродвею и по Пятой авеню.
Когда Пейшнс внезапно остановилась у тротуара около Шестьдесят пятой улицы, «кадиллак» проехал мимо, потом замедлил ход и двинулся к Шестьдесят шестой улице, покуда Гордон Роу, покрасневший от удовольствия, бодро уселся рядом с Пейшнс. Когда родстер проехал мимо «кадиллака», тот снова последовал за ним.
Пейшнс пребывала в бодром настроении. Родстер повиновался ей, солнце пригревало, веял прохладный ветерок, а рядом сидел красивый молодой человек. Она позволила Роу взглянуть на конверт в ее сумке и болтала ни о чем, пока спутник изучал ее пикантное личико.
Всю дорогу через заполненный транспортом Манхэттен «кадиллак» не отставал от родстера, но Пейшнс и Роу не замечали его присутствия. Когда они выехали из города, Пейшнс увеличила скорость, но «кадиллак» упорно держался позади.
Наконец молодой мистер Роу прищурился и бросил взгляд через плечо. Пейшнс продолжала болтать.
— Прибавьте скорость, Пэт, — небрежным тоном сказал молодой человек. — Посмотрим, что вы сможете выжать из этой консервной банки.
— Хотите скорости? — усмехнулась Пейшнс. — Но штраф платить будете вы! — Она резко нажала на акселератор, и родстер рванулся вперед.
Роу снова оглянулся. «Кадиллак» без усилий сохранял дистанцию.
Некоторое время Пейшнс молча вела машину, демонстрируя компаньону ее возможности. Мистер Роу не проявлял внешних признаков тревоги — только его подбородок слегка напрягся, а карие глаза превратились в щелочки.
— Я вижу впереди поворот на проселочную дорогу, Пэт, — внезапно сказал он. — Сверните туда.
— Это еще зачем?
— Говорю вам, поворачивайте!
Пейшнс сердито посмотрела на него, потом взглянула в зеркало заднего вида.
— О! — воскликнула она, побледнев.
— За нами следуют, — спокойно сказал мистер Роу, но теперь в его голосе не слышалось легкомыслия. — Сворачивайте на эту дорогу, Пэт. Может, нам удастся от него отделаться.
— Хорошо, Гордон. — Пейшнс резко повернула руль, направив родстер с шоссе на узкую дорогу.
«Кадиллак» промчался мимо, но остановился, развернулся и последовал за ними.
— Думаю, мы совершили ошибку, — прошептала Пейшнс — ее губы слегка дрожали. — Там… там нет выезда, Гордон.
— Езжайте вперед, Пэт, и смотрите на дорогу.
Выездов действительно не было. Пейшнс надавила на акселератор, и маленькая машина рванулась вперед, как раненое животное. Роу смотрел назад. «Кадиллак» ехал за ними, но не делал попыток догнать их — возможно, водитель не хотел атаковать преждевременно.
Сердце Пейшнс колотилось в груди, как палочка о барабан. Про себя она благодарила всех богов за решение просить Роу сопровождать ее. Его физическое присутствие успокаивало нервы. Пейшнс стиснула зубы и склонилась над рулем, уставясь на скверную грунтовую дорогу, ухабы которой заставляли подпрыгивать на сиденье. «Кадиллак» не отставал.
Дорога становилась все более узкой. Впереди маячили деревья. Нигде не было видно ни малейших признаков жилья. Перед мысленным взором Пейшнс мелькали газетные заголовки — «Ужасное преступление в Уэстчестере», «Девушка и ее спутник убиты», — ее собственное мертвое тело и Роу, умирающий рядом с ней… Затем, как в тумане, она увидела черный автомобиль, поравнявшийся с родстером…
— Езжайте дальше! — крикнул Роу, приподнявшись на сиденье. — Не позволяйте ему напугать вас, Пэт!
Длинная рука в черном рукаве делала безошибочные движения. «Кадиллак» начал приближаться к маленькой машине, словно намереваясь столкнуть ее с дороги. Пейшнс поняла, что преследователь старается вынудить ее остановиться.
— Хочет драки? — пробормотал Роу. — Ладно, Пэт, остановитесь, и посмотрим, что нужно этому типу.
Бросив быстрый взгляд на молодого человека, готового к прыжку, Пейшнс с отчаянием подумала о том, что можно было бы врезаться в «кадиллак» и разбить обе машины. Она часто читала о таком, но, столкнувшись с подобной ситуацией в реальности, внезапно поняла, что не хочет умирать… Обругав себя дурой и трусихой, Пейшнс крепче вцепилась в руль.
Ее нога ослабила давление на акселератор и нащупала ножной тормоз. Родстер нехотя остановился.
— Сидите тихо и не вмешивайтесь, Пэт, — предупредил Роу. — У меня предчувствие, что это крутой парень.
— Пожалуйста, Гордон, не рискуйте!
— Пригнитесь!
«Кадиллак» пронесся мимо, повернулся, блокировав дорогу, и остановился. Закутанная в пальто фигура в маске выскочила из машины, размахивая револьвером, и побежала к родстеру.
Гордон Роу выпрыгнул на дорогу, преградив путь человеку в маске. Как в кино, подумала Пейшнс. В блестящем синеватом оружии, направленном на молодого человека, было нечто нереальное.
Внезапно она вскрикнула. Из дула вырвались дым и пламя, и Гордон Роу свалился на грязную дорогу, как срубленное дерево. Его тело судорожно подергивалось. Кровь брызнула на грунт. Человек в маске вскочил на подножку родстера.
— Убийца! — взвизгнула Пейшнс, пытаясь выбраться из машины и ухватиться за револьвер, но он ударил ее по руке, и она рухнула на сиденье, едва не теряя сознание от боли.
Из-под маски послышался глуховатый голос:
— Сидите спокойно. Дайте мне бумагу. — Рука в перчатке взмахнула револьвером.
Пейшнс посмотрела на свою руку — костяшки пальцев кровоточили.
— Какую бумагу? — прошептала она.
— Бумагу в конверте. Живо. — Голос был лишен всякого выражения. Бумагу с загадочным символом и штампом библиотеки Сэксона, поняла Пейшнс. Вот из-за чего погиб Гордон Роу…
Она стала ощупью искать сумку. Человек в маске оттолкнул ее, схватил сумку и спрыгнул с подножки, все еще угрожая револьвером. Пейшнс начала вылезать из родстера…
Рядом послышался грохот, словно взорвался весь мир… Она отпрянула и зажмурила глаза. Неужели он выстрелил в нее?.. Когда Пейшнс снова открыла глаза, «кадиллак» тронулся с места. Секундой позже он молнией пронесся мимо, направляясь назад к шоссе…
Пейшнс с трудом выбралась из машины. Роу лежал на дороге, бледный и неподвижный. Она сунула руку ему под пиджак. Сердце билось!
— О, Гордон! — всхлипывала Пейшнс. — Я так рада!
Он застонал и открыл глаза:
— Что произошло, Пэт? Он…
— Куда вы ранены, Гордон? Я должна вызвать врача.
Роу осторожно сел. Его левая рука кровоточила. Пейшнс сняла с него пиджак, и он поморщился от боли. Пуля прошила насквозь мясистую часть предплечья.
— Черт! — с отвращением сказал Роу. — Грохнулся в обморок, как баба! Перевяжите рану, Пэт, и мы погонимся за этим проклятым убийцей.
— Но…
— Мне не нужен никакой врач! Перевязывайте скорее!
Опустившись на колени, Пейшнс оторвала кусок подола юбки и туго перевязала рану. Роу поднялся самостоятельно, грубо толкнул ее на водительское сиденье и прыгнул в машину.
Пейшнс развернула родстер и неуверенно поехала следом за «кадиллаком». Через полмили Роу велел ей остановиться, вылез из машины и подобрал что-то на дороге. Это была открытая сумка Пейшнс.
Продолговатый конверт с бумагой, на которой находился загадочный символ, исчез вместе с «кадиллаком».
Спустя час мисс Пейшнс Тамм, всхлипывая на груди мистера Друри Лейна, поведала об их невероятном приключении. Бледный, но спокойный Гордон Роу сидел рядом на садовой скамейке. Его пиджак лежал на траве, повязка на руке пропиталась кровью. Маленький Куоси, древний слуга Лейна, побежал за теплой водой и бинтами.
— Ну-ну, дорогая моя, — успокаивал Пейшнс старый актер, — не надо так волноваться. Слава богу, что не случилось худшего. Я ужасно сожалею, Гордон! Мне и в голову не пришло, Пейшнс, что с конвертом поедете вы. Теоретически я допускал определенный элемент риска, но знал, что инспектор всегда вооружен… Куоси! — крикнул он вслед старику. — Позвони инспектору Тамму в его офис!
— Это моя вина, — продолжала всхлипывать Пейшнс. — Господи, я промочила вам пиджак! Гордон, с вами все в порядке?.. В результате я потеряла конверт. С удовольствием задушила бы эту скотину!
— Вы оба очень везучие, — сухо заметил Лейн. — Очевидно, напавший на вас не из тех, кого останавливают соображения гуманизма… Да, Куоси?
— Он в бешенстве, — дрожащим голосом сообщил Куоси. — Фальстаф идет сюда с водой.
— Фальстаф? — недоуменно произнес Гордон Роу. — Ах да! — Он медленно провел здоровой рукой по глазам. — Я намерен довести дело до конца, сэр, — сказал он Лейну.
— Прежде всего, молодой человек, вы нуждаетесь в медицинской помощи. А вот и доктор Мартини в своем драндулете!.. Пейшнс, поговорите с отцом.
Пейшнс подошла к Роу, потом повернулась и побежала к дому.
Маленький потрепанный «форд» затормозил на подъездной аллее, и седая голова доктора Мартини высунулась из окошка.
— Вы очень кстати, Мартини! — крикнул ему Друри Лейн. — У меня для вас пациент… Гордон, сидите спокойно — вы всегда были чрезмерно импульсивным молодым человеком… Доктор, взгляните на его предплечье.
— Воды, — кратко потребовал врач при виде запекшейся крови.
Маленький толстячок, отзывающийся на имя Фальстаф, уже спешил с тазом теплой воды.
Черный «кадиллак» обнаружили ночью на обочине дороги около Бронксвилла в результате усилий инспектора Тамма и помощи полиции Уэстчестера. Утром в Ирвингтоне его взял напрокат высокий молчаливый мужчина, закутанный в темное пальто.
По предложению Лейна были опрошены клерки из ирвингтонского телеграфа. Один из них припомнил краткий визит высокого человека в темном пальто. Таким образом удалось выяснить способ, которым незнакомец узнал о доступности конверта. Но не было никаких следов ни украденного конверта, ни его похитителя.
Молчаливая группа покинула «Гамлет» на следующее утро, в субботу, в автомобиле мистера Друри Лейна. Родстер Пейшнс остался в поместье. Молодой мистер Роу с рукой на перевязи мрачно сидел между Лейном и Пейшнс. Лейн был погружен в раздумье, а Пейшнс чуть не плакала.
— Не упрекайте себя, дитя мое, — вскоре заговорил старый джентльмен. — Это не ваша вина. Я никогда не прощу себе того, что подверг вас опасности.
— Но я потеряла бумагу, — жаловалась Пейшнс.
— Это не космическая катастрофа. Думаю, мы можем обойтись без нее.
— Тогда почему вы телеграфировали, прося привезти бумагу? — внезапно осведомился Роу.
— Мне пришла в голову одна мысль, — вздохнул Лейн и снова умолк.
Дромио остановился у коттеджа доктора Мартини, и врач молча сел в лимузин. Быстро осмотрев раненую руку молодого человека, он кивнул, закрыл глаза и задремал.
Когда они въехали в город, Друри Лейн пробудился от размышлений.
— Думаю, Гордон, нам лучше сначала отвезти вас домой.
— Домой! — с горечью повторил молодой человек.
— Дромио, в дом Сэксонов… Взгляните на Мартини — спит как сурок! — Старый джентльмен усмехнулся. — Вот что значит душевное спокойствие, мой мальчик. Если бы вы не играли Ромео в паре с Пейшнс в роли Джульетты…
Особняк Сэксонов, как обычно, был неприветлив и пуст. Дворецкий с великолепными бакенбардами снова выразил сожаление по поводу отсутствия миссис Сэксон. Его бесстрастные глаза слегка расширились при виде перевязанной руки Роу, и на миг он стал выглядеть почти по-человечески.
Однако старый Крэбб, по-видимому, счел пулю в предплечье молодого человека занятной шуткой.
— Это вам наказание за то, что лезете в чужие дела! — заявил он, искоса поглядывая на спокойное лицо Лейна и непроницаемые черты доктора Мартини.
Роу покраснел и стиснул здоровый кулак.
— Мы хотели бы взглянуть на бланк библиотеки Сэксона, мистер Крэбб, — поспешно сказал Друри Лейн.
— Опять?
— Если не возражаете.
Крэбб пожал плечами, удалился и вскоре вернулся с бланком.
— Да, точно такой же, — пробормотал Лейн доктору Мартини, забирая бланк у Крэбба. — Что вы об это думаете?
Врач повертел в руке бланк, отошел с ним к одному из окон приемной, раздвинул тяжелые занавеси и, прищурившись, обследовал бумагу, то держа ее в вытянутой руке, то поднося к глазам, потом задернул занавеси, положил на стол лист светло-серой бумаги с темно-серым штампом наверху и тихо сказал:
— Да, то, что вы подозревали, похоже на правду.
— Вот как? — странным тоном произнес Лейн.
— Как я говорил, мы знаем об этом очень мало. Должно быть, случай уникальный. Я бы хотел познакомиться с ним поближе.
— Я бы тоже, Мартини. — Лейн посмотрел на молодую пару. — Ну, нам пора.
— Я с вами. — Роу упрямо выпятил подбородок.
— По-моему, вам лучше отдохнуть… — Пейшнс оборвала фразу, озадаченно глядя на доктора Мартини.
— Властный инстинкт женщины! — усмехнулся Крэбб, потирая руки. — Берегитесь, Роу… Не могли бы вы объяснить мне, мистер Лейн, что означает весь этот вздор?
Но старый джентльмен продолжал ласково смотреть на Пейшнс и Роу.
— Пожалуй, нам стоит нанести визит инспектору, — пробормотал он. — Доктор, Дромио отвезет вас домой, а мы с молодыми людьми поедем на такси… Благодарю вас, мистер Крэбб. Всего хорошего.
— Что с вами случилось? — осведомился инспектор у Роу, обняв дочь.
— Получил пулю, сэр.
— Знаю. Пэтти сообщила мне вчера вечером. — Тамм усмехнулся. — Это научит вас не высовываться, юноша. Значит, на вас напали? Хотел бы я оказаться там.
— Вы бы тоже схлопотали пулю, — мрачно заметил мистер Роу.
— Как сказать. Что это был за тип, Пэтти?
Пейшнс вздохнула:
— Он был весь закутан, папа. И боюсь, мне было не до наблюдений, когда Гордон лежал на дороге, истекая кровью.
— Как насчет его голоса? Ты говорила, что он потребовал конверт.
— Голос звучал глухо.
Тамм откинулся на спинку стула.
— Мне нравится, что он начинает играть в открытую. Но я, к сожалению, вряд ли смогу продолжать этим заниматься. Я увяз по горло в деле о краже драгоценностей…
— Вы смогли составить список исчезнувших людей, инспектор? — спросил Лейн. — Собственно говоря, я здесь ради этого.
Тамм положил перед ним пачку листов с отпечатанным текстом.
— Среди них нет ни одного убитого или исчезнувшего, который был связан с книгами.
Старый джентльмен изучил перечень.
— Странно, — пробормотал он.
— Мне тоже так кажется.
В приемной зазвонил телефон и послышался трагический голос мисс Броуди. Потом зазвонил аппарат инспектора, и он снял трубку:
— Алло!.. Что?!
Будто высеченное из гранита лицо инспектора побагровело, а глаза чуть не вылезли из орбит. Остальные недоуменно смотрели на него.
— Сейчас приеду! — Он положил трубку и вскочил со стула.
— Что случилось, папа? Кто звонил? — спросила Пейшнс.
— Чоут. Что-то случилось в музее, и он хочет, чтобы мы сразу же приехали.
— Ну и дела! — воскликнул Роу, вставая.
Старый джентльмен медленно поднялся.
— Было бы крайне любопытно, если…
— Если что? — спросила Пейшнс, когда они шли к лифту.
Лейн пожал плечами:
— Каждое событие, как говорил Шиллер, есть суд Божий. Я верю в нерушимость божественного порядка, дитя мое.
— А что означало обследование доктором Мартини бланка библиотеки Сэксона? Я ломала себе голову…
— Не стоит, Пейшнс. Это интересно, но едва ли важно на данной стадии. Кто знает — когда-нибудь это может принести пользу.
Британский музей кипел от возбуждения. Доктор Чоут с ощетинившейся эспаньолкой встретил их на пороге.
— Хорошо, что вы приехали, — сказал он. — День выдался кошмарный… Что с вашей рукой, Роу? Несчастный случай? Входите, входите!
Хранитель музея провел их через приемную в свой кабинет, где находилась странная компания. Доктор Седлар, нахмурив брови, мерил шагами пол; за спинкой стула стоял полицейский, сжимая в руке дубинку, а на самом стуле сидел высокий, смуглый субъект с латинской внешностью, в его глазах мелькал страх. Щегольская одежда была измята, как после драки, а серая шляпа валялась на полу.
— Что здесь происходит? — проворчал инспектор, остановившись в дверях. Внезапно его лицо оживилось. — Ну-ну! Смотрите-ка, кто здесь!
Гордон Роу и итальянец на стуле одновременно втянули воздух в легкие и затаили дыхание.
— Привет, Коберн, — дружелюбно обратился инспектор к полицейскому за стулом. — Все еще в патрульных?
Глаза полицейского расширились.
— Инспектор Тамм! Сколько лет, сколько зим! — Он с готовностью отдал честь.
— Давненько не виделись, — весело продолжал Тамм. Потом он двинулся вперед и остановился перед человеком на стуле, который съежился и опустил глаза. — Что тебе понадобилось в музее, Джо? Только не говори мне, что поступаешь в колледж! Когда мы встречались прошлый раз, ты воровал бумажники. Встань, когда я говорю с тобой!
Итальянец вскочил со стула, нервно теребя яркий галстук и уставясь на ботинки инспектора.
— Этот человек, — возбужденно заговорил доктор Чоут, — каким-то образом пробрался в музей несколько минут назад, и доктор Седлар поймал его в Комнате Сэксона роющимся в книгах и заглядывающим в витрины.
— В самом деле? — пробормотал Друри Лейн.
— Мы вызвали полицейского, но этот тип не желает сообщать, кто он, как проник в здание и что здесь искал, — пожаловался хранитель. — Господи, не могу понять, что тут творится!
— Что именно он делал, доктор Седлар, — спросил Лейн, — когда вы застали его в Комнате Сэксона?
Англичанин кашлянул:
— Никогда бы не подумал, что… э-э… существо с таким уровнем интеллекта может интересоваться редкими книгами. Тем не менее я уверен, что он хотел что-то украсть. Как сказал доктор Чоут, он заглядывал в витрины…
— В витрину Джеггарда? — резко осведомился Лейн.
— Да.
— Значит, он не желает назвать свое имя? — ухмыльнулся инспектор. — Ну, в этом мы можем вам помочь — верно, Джо? Этот представитель воровской профессии — мистер Джо Вилла, один из лучших карманников в дни нашего знакомства, недавно переквалифицировавшийся во взломщика, домушника, а заодно и стукача.
— Я ничего плохого не сделал, — буркнул итальянец.
— Как ты сюда проник, Джо?
Молчание.
— Кто тебя послал? Каков твой гонорар? Наверняка такой тупица с капустной кочерыжкой вместо мозгов не мог сам это придумать.
Итальянец облизнул губы — его маленькие черные глазки быстро перебегали с одного лица на другое.
— Никто меня не посылал! — отозвался он. — Я просто зашел поглазеть…
— И книжку почитать, — усмехнулся Тамм. — Знаете этого субчика, Коберн?
Полицейский покраснел:
— Нет, инспектор. Очевидно, он залег на дно после того, как вы ушли из департамента.
— Ай-ай-ай, куда катится мир! — сокрушенно произнес Тамм. — Ну, Джо, будешь говорить или отвезти тебя в управление и угостить дубинкой?
— Я ничего не сделал, — снова пробубнил Вилла, но его лицо заметно побледнело.
Гордон Роу шагнул вперед.
— Думаю, инспектор, я в состоянии вам помочь, — спокойно сказал он.
Вилла озадаченно изучал его лицо, словно ища знакомые черты.
— Он был в группе школьных учителей, которая посещала музей в тот день, когда украли Джеггарда 1599 года.
— Вы уверены, Гордон?! — воскликнула Пейшнс.
— Абсолютно. Я узнал его, как только вошел в эту комнату. Могу поклясться, что он был в музее в тот день.
Доктор Седлар разглядывал Виллу, как лабораторный объект под микроскопом. Потом он отошел к одному из занавешенных окон.
— Колись, Джо, — мрачно сказал Тамм. — Что ты делал здесь, когда затесался в учительскую группу? Не говори мне, что преподаешь в школе в Индиане!
Вилла плотно сжал губы.
— Ладно, умник. Доктор Чоут, я могу воспользоваться вашим телефоном?
— Что вы собираетесь делать? — внезапно спросил Вилла.
— Ткнуть в тебя пальцем. — Тамм набрал номер. — Мистер Тиофел? Это Тамм из детективного агентства. Джордж Фишер сейчас поблизости?.. Превосходно. А Барби, ваш диспетчер?.. Не могли бы вы отпустить обоих на полчасика?.. Отлично. Пришлите их немедленно в Британский музей на углу Пятой авеню и Шестьдесят пятой улицы.
Фишер и диспетчер с заметно побледневшими физиономиями вошли в комнату и устремили взгляд на съежившегося человека на стуле.
— Узнаете этого подонка, Фишер? — спросил инспектор.
— Еще бы! — отозвался водитель. — Он один из двух типов, замешавшихся в группу учителей.
— Это клевета! — огрызнулся Вилла.
— Заткнись, Джо. Который из них, Фишер?
Водитель пожал плечами.
— Не помню, шеф, — с сожалением ответил он.
Инспектор повернулся к Барби. Диспетчер нервно поглаживал дряблой рукой подбородок.
— Вы должны знать, Барби, — ведь вы говорили с этой вонючкой. Он один из двух человек, которые дали вам взятку, чтобы вы впустили их в автобус, не так ли?
Вилла злобно уставился на диспетчера.
— Думаю, что так, — пробормотал Барби.
— Думаете! Да или нет?
— Да, сэр.
— Который из них?
— Второй.
— Девятнадцатый пассажир! — шепнула Пейшнс Роу. — Вы уверены?
Внезапно Барби метнулся вперед, и из горла Виллы вырвалось бульканье. Некоторое время все ошеломленно взирали на потасовку. Наконец вмешались полицейский и Тамм.
— Вы что, рехнулись, Барби? — пропыхтел инспектор.
Коберн схватил вора за воротник и трижды встряхнул его. Тот сразу обмяк. Барби приподнял левую руку Виллы.
— Видите кольцо?
На левом мизинце вора красовался платиновый ободок с подковкой из того же металла окруженной маленькими бриллиантами.
Вилла облизнул сухие губы.
— Ваша взяла, — проскрипел он. — Это был я.
— Отпустите его, Коберн, — велел инспектор. — Теперь он будет говорить.
Вилла с отчаянием огляделся вокруг, но везде видел только мрачные лица. Он устало кивнул.
— Садись и расслабься, Джо, — продолжал Тамм, подмигнув полицейскому. Коберн придвинул стул, и Вилла тяжело опустился на него. Остальные стояли вокруг. — Итак, ты был девятнадцатым пассажиром в автобусе, — снова заговорил Тамм. — Ты дал Барби пять баксов, чтобы он позволил тебе присоединиться к группе. Чего ради?
— Я вел слежку, — ответил вор.
— Вот как? За типом в синей шляпе?
Вилла вздрогнул:
— Откуда вы… — Он опустил взгляд. — Да, за ним.
— Ладно, Джо, для начала неплохо. Ты знал эту птичку?
— Да.
Пейшнс издала возбужденный возглас. Роу сжал себе руку, призывая к молчанию.
— Продолжай, Джо.
— Этот парень заплатил мне сотню за одну работенку месяца два назад…
— За какую работенку?
Вилла заерзал на стуле.
— Простое поручение…
Тамм стиснул плечо вора.
— Полегче! — заныл тот. — Вы отпустите меня, если я расколюсь?
— Посмотрим. Выкладывай.
Вилла спрятал острый подбородок в складках яркого галстука.
— Он поручил мне стянуть в доме на Пятой авеню одну книгу…
Звонкий баритон Друри Лейна тотчас прозвучал над головой вора:
— В каком доме и какую книгу?
— В доме Сэксонов. А книга… — Вилла ткнул грязным пальцем в сторону Роу. — Этот парень неравно назвал ее. Дже… Джег…
— Джеггард 1599 года?
— Да.
— Значит, этот человек проник в библиотеку Сэксона и украл поддельного Джеггарда! — воскликнула Пейшнс.
— Очевидно, — кивнул Гордон Роу. — Так это за вами я гнался той ночью!
— Давайте все уточним, — сказал инспектор. — Джо, этот тип — в синей шляпе и с пышными усами, верно? — поручил тебе пару месяцев назад проникнуть в дом Сэксонов на Пятой авеню и украсть книгу. Как она называлась?
— Ну… — Вилла нахмурился, — что-то насчет пи… пилигрима и про секс.
Пейшнс хихикнула:
— «Страстный пилигрим»!
— Да.
— И его тебе велели украсть?
— Да. Тот парень сказал: «Проберись в библиотеку и отыщи книгу в синем кожаном переплете — она называется «Страстный пилигрим», сочинил ее Шекспир, а внутри написано, что ее напечатал парень по имени Джег… Джеггард в 1599 году».
— И заплатил тебе за работу сто баксов?
— Да, шеф.
— Итак, ты украл книгу и передал ее типу в синей шляпе?
— Ну, сначала я разглядел ее как следует. Паршивая книжка! Но если она была так нужна этому типу, значит, в ней что-то было спрятано. Я перелистал ее и ничего не нашел, но понимал, что дело нечисто. Поэтому…
— Теперь мне все ясно, — протянул инспектор. — Ты не нашел ничего в книге, но понял, что в ней есть что-то очень ценное, если тебе заплатили за нее сотню баксов. Поэтому ты стал следить за субчиком в синей шляпе!
— Я решил, что тут пахнет большим кушем. А когда он сунул деньги диспетчеру, я сказал себе: «Джо, что-то готовится!» Я тоже сел в автобус, пробрался сюда и увидел, как он разбил одну из витрин в той комнате…
— Что еще вы видели? — спросил Лейн.
— Он достал из кармана книгу и положил ее в витрину вместо синей, которую вытащил. Книга была точь-в-точь такая же, как та, что я для него спер. Потом я затесался в толпу высоколобых, чтобы снова следовать за ним, но упустил его на пару минут, а когда выбрался наружу, его и след простыл. Я вернулся назад с остальными. Это все, инспектор.
— Как бы не так, — добродушно отозвался Тамм. — Не ври, Джо. Ты продолжал следить за ним, верно?
Вилла отвел взгляд:
— Ну, я поболтался около его берлоги, но ничего не увидел. Вот я и пришел сюда сегодня попытаться выяснить, в чем тут загвоздка.
— Бедняга! Что же ты рассчитывал выяснить?
Было очевидно, что вор пустился в авантюру, которая была явно не по зубам существу со столь убогим интеллектом.
— Теперь слушай внимательно, Джо. В тот день, когда ты потерял из виду этого человека, ты заметил здесь охранника?
— Да. Он показался мне знакомым, но меня, думаю, он не видел.
— Это был Донохью — бывший коп. Ты не обратил внимания — он не последовал за типом в синей шляпе?
— Верно! — воскликнул Вилла. — Вот почему я упустил его — охранник наверняка бы меня заметил.
— А после этого вы видели Донохью? — спросил Лейн.
— Нет.
— Каким образом вас нанял человек в синей шляпе?
— Он… разыскал меня.
— По рекомендации братства, — тяжеловесно съязвил инспектор. — Ну и где же он живет, Джо? Ты ведь передавал ему книгу, так что не говори, что не знаешь.
— Он встречался со мной в городе, шеф, клянусь Богом!
— Да, но ты ведь околачивался возле его «берлоги». Где же она?
— У него лачуга между Ирвингтоном и Тэрритауном.
— Ты знаешь его имя?
— Он сказал, что его зовут доктор Алес.
— Похоже, нам повезло, Лейн, — заметил Тамм. — Все сходится. Алес поручил этой крысе украсть книгу в доме Сэксонов, увидел, что книга поддельная, пришел сюда за подлинной и заполучил ее… Он же посетил дом Сэксонов, украл конверт и бумагу и оставил мне записку. — Инспектор повернулся к Вилле: — Как выглядит этот доктор Алес? Мне нужно подробное описание!
Вилла внезапно поднялся со стула. Казалось, он предвкушал этот вопрос. Губы его раздвинулись в злобной усмешке, обнажив кривые желтые зубы. Потом он повернулся так быстро, что Пейшнс вскрикнула, а инспектор быстро шагнул вперед.
— Описать его? — взвизгнул Вилла. — Лучше я вам его покажу! Вот ваш доктор Алес!
Он указал грязным пальцем на доктора Хэмнета Седлара.
Доктор Алонсо Чоут замер с широко открытыми глазами. Доктор Седлар побледнел, а его челюстные мышцы напряглись, обозначившись резко, как спинной хребет безволосого животного.
— Это уж слишком! — Он возмущенно уставился на Виллу. — Ты лжешь, свинья, и прекрасно об этом знаешь!
Маленькие глазки Виллы блеснули.
— Не хорохорьтесь, ваше лордство. Повторяю, именно вы поручили мне украсть эту книгу!
На какую-то минуту казалось, что англичанин обдумывает физическую расправу над злобным маленьким итальянцем. Все молчали. Для Лейна, Пейшнс, Роу и инспектора обвинение Виллы явилось шоком. Доктор Чоут выглядел парализованным.
Наконец доктор Седлар вздохнул, и его впалые щеки слегка порозовели.
— Это абсолютно нелепо, — улыбнулся он. — Этот человек либо маньяк, либо лжец.
Однако окружающие молчали; при виде их доктор перестал улыбаться.
— Господи, неужели вы ему верите?
Вилла ухмыльнулся — он казался уверенным в себе.
— Засохни, крыса, — посоветовал ему инспектор. — Самое забавное, доктор Седлар, что нам не впервые указывают на вас как на человека, который использовал имя доктора Алеса.
Седлар выпрямился:
— Начинаю думать, что это какой-то заговор. Доктор Чоут, что вам об этом известно?
Хранитель музея провел дрожащей рукой по эспаньолке.
— Право, не знаю, что и думать… Я впервые слышу…
Глаза англичанина сверкнули.
— Тогда кто же еще именовал меня доктором Алесом?
— Крэбб, библиотекарь миссис Сэксон. Он утверждает, что 6 мая вы посетили дом Сэксонов, назвавшись доктором Алесом.
— 6 мая? — переспросил доктор Седлар. — Сейчас вы увидите, инспектор, что это полная чушь. 6 мая, как вы можете уточнить, телеграфировав моим коллегам в Кенсингтонский музей, я был в Лондоне. А на следующий день, 7 мая, я присутствовал на прощальном банкете в мою честь.
Вежливо вопрошающий взгляд инспектора скрывал озадаченность.
— Полагаю, это освобождает вас от обвинений Крэбба. Но как быть с днем кражи в музее?
— Говорю вам, это он! — завопил Вилла.
— Заткнись, Джо, черт бы тебя побрал! — свирепо рявкнул Тамм. — Ну, доктор?
Англичанин пожал плечами:
— Боюсь, я слишком туп, инспектор. Я не понимаю вопроса. Разумеется, вы знаете, что в тот день, когда этот… это существо проникло в Британский музей, я находился в море.
— Хорошо бы, если так. Но к сожалению, это неправда.
Доктор Чоут изумленно ахнул. Монокль выпал из глаза доктора Седлара.
— Что вы имеете в виду? — медленно спросил он.
— Так называемый доктор Алес разбил витрину Джеггарда в этом музее 27 мая…
— Ба! — воскликнул доктор Чоут. — Думаю, это зашло слишком далеко. Не вижу смысла терзать доктора Седлара. Его корабль вошел в гавань только в полночь 28 мая, а причалил утром 29-го. Как видите, он даже теоретически не мог быть человеком, который украл Джеггарда 1599 года.
Доктор Седлар приветствовал речь в свою защиту легкой улыбкой и вопросительно посмотрел на инспектора.
Тамм нахмурился:
— Вот тут-то и зарыта собака, доктор Чоут. Будь это правдой, я бы дал нашему приятелю Вилле хороший пинок в зад и забыл об этом. Но это неправда, так как доктора Седлара не было на том корабле.
— Не было на корабле?! — воскликнул хранитель. — Доктор Седлар, как… почему…
Плечи англичанина поникли, а взгляд стал утомленным. Но он ничего не сказал.
— Это так, доктор Седлар? — спросил инспектор.
Англичанин вздохнул:
— Теперь я понимаю, как невинный человек может запутаться в паутине инкриминирующих обстоятельств… Да, доктор, меня не было на том корабле, как говорит инспектор. Хотя как он узнал…
— Это не составило труда. Вы отплыли из Англии на «Киринтии» в пятницу 17 мая и прибыли в Нью-Йорк в среду 22 мая. Таким образом, вы оказались в городе на неделю раньше, чем утверждали. Это предоставило вам отличную возможность действовать инкогнито.
— Понятно, — пробормотал доктор Седлар. — Ну что ж, джентльмены, это правда. Я прибыл в Нью-Йорк неделей раньше, чем заявлял публично.
— Почему вы лгали?
— Какое безобразное слово, инспектор, — улыбнулся доктор Седлар. — Дело в том, что я хотел приберечь для себя неделю в Нью-Йорке. Если бы я сразу объявил о своем прибытии, то был бы должен немедленно вступить в контакт с Британским музеем, что затруднило бы мои передвижения. Дабы избежать утомительных объяснений, я просто сказал, что прибыл неделей позже, чем в действительности.
— Для чего вам понадобились недельные каникулы в Нью-Йорке?
— Боюсь, инспектор, что я вынужден отказаться от ответа на этот вопрос, — вздохнул доктор Седлар. — Это сугубо личное дело.
— Вот как? — усмехнулся Тамм. — А я думал…
— Ну-ну, инспектор, — вмешался Друри Лейн. — Человек имеет право на личную жизнь. Не вижу причин досаждать доктору Седлару. Он объяснил интриговавшее нас странное обстоятельство…
Джо Вилла вскочил на ноги с искаженным злобой лицом.
— Я так и знал, что вы ему поверите! — завопил он. — Но говорю вам — этот тип поручил мне стащить книгу из дома Сэксонов и за ним я следовал сюда в тот день! Неужели вы позволите ему выйти сухим из воды?
— Сядь, Джо, — устало произнес инспектор. — Будь по-вашему, доктор, но скажу вам прямо, мне это кажется сомнительным.
Седлар чопорно кивнул:
— Уверен, вы обнаружите, что ошибались. Рассчитываю на ваши извинения. — Он вставил в глаз монокль и устремил на Тамма ледяной взгляд.
— Могу я задать вопрос? — нарушила паузу Пейшнс. — Доктор Седлар, вы знаете человека, который называет себя Алесом?
— Дитя мое… — начал Лейн.
— Все в порядке, сэр, — улыбнулся англичанин. — Мисс Тамм, безусловно, имеет право спросить меня. Не могу сказать, что знаю, хотя фамилия кажется мне знакомой…
— Он писал статьи в «Стратфорд куортерли», — внезапно заговорил Роу.
— Ага! Тогда понятно, где я слышал это имя.
Хранитель нервно шагнул вперед.
— Думаю, с нас хватит обвинений, инспектор. Предлагаю забыть сегодняшние неприятности. Я не вижу смысла выдвигать обвинение против этого Виллы…
— Разумеется, — вежливо согласился доктор Седлар. — Никакого вреда причинено не было.
— Погодите, — возразил полицейский Коберн. — У меня есть свой долг, джентльмены. Этот человек обвинялся в попытке ограбления, и я не могу просто так отпустить его. К тому же он сам признался, что незаконно проник в особняк миссис Сэксон…
— Господи! — шепнула Пейшнс своему молодому компаньону. — Все начинается заново. У меня голова идет кругом.
— Однако, — отозвался молодой человек, — я вижу один маленький ключ ко всему делу — так сказать, проясняющий элемент…
Джо Вилла стоял неподвижно, слегка покачивая головой и мрачно поблескивая глазами.
— Ну… — с сомнением начал Тамм.
— Одну минутку, инспектор. — Старый джентльмен отвел его в сторону, и несколько секунд они вполголоса совещались. Потом Тамм пожал плечами и подозвал Коберна. Полицейский неохотно отошел от Виллы и с мрачным видом прослушал ворчание инспектора. Остальные молча наблюдали.
— О'кей, инспектор, — сказал наконец Коберн. — Но я должен представить рапорт.
— Конечно. Я все улажу с вашим лейтенантом.
Коберн притронулся к козырьку и удалился.
Джо Вилла облегченно вздохнул. Тамм вышел из комнаты в поисках телефона, игнорируя аппарат на столе. Хранитель музея начал перешептываться с доктором Седларом. Мистер Друри Лейн мечтательно разглядывал старую гравюру с портрета Друсхаута[253] на стене. Пейшнс и Роу молча стояли рядом, словно ожидая чего-то.
Вскоре инспектор вернулся в комнату.
— Пошли со мной, Вилла, — кратко приказал он.
— Куда вы меня ведете?
— Скоро узнаешь.
Ученые прекратили перешептываться и с беспокойством посмотрели на Тамма.
— Доктор Седлар, вы останетесь здесь?
— Прошу прощения? — удивленно отозвался англичанин.
— Мы собираемся проехаться к дому таинственного доктора Алеса, — криво улыбнувшись, объяснил инспектор. — Я подумал, что вы захотите присоединиться.
Доктор Седлар нахмурился:
— Боюсь, я не вполне понимаю.
— У нас с доктором Седларом сегодня много работы, — вмешался доктор Чоут.
— Да-да, — подхватил Лейн. — Инспектор, я содрогаюсь при мысли о том, что подумает доктор Седлар о нашем американском гостеприимстве после этих жутких событий. Между прочим, доктор, где вы остановились на случай, если вы… э-э… срочно нам понадобитесь?
— В отеле «Сенека», мистер Лейн.
— Благодарю вас. Пошли, инспектор. Пейшнс, Гордон, полагаю, нам от вас не отделаться? — Старый джентльмен усмехнулся. — Любознательная молодежь! — Он озабоченно покачал головой и направился к двери.
По указанию помрачневшего итальянца Дромио повернул «линкольн» с шоссе между Ирвингтоном и Тэрритауном на узкую дорогу, больше похожую на гравиевую аллею, окаймленную нависающими над ней деревьями. Из шумного асфальтированного мира они внезапно нырнули в прохладную глушь. Лишь птицы и насекомые были слышны в листве над ними и вокруг них. Нигде не просматривалось никаких признаков человека. Дорога змеей извивалась между деревьями.
— Ты уверен, что это здесь? — спросил Тамм.
Вилла кивнул:
— Уж я-то должен знать.
Они ехали через кажущийся бесконечным лес, бледные и молчаливые. Наконец-то появился шанс увидеть доктора Алеса! Казалось, неразбериха минувших недель должна проясниться.
Лес внезапно расступился, и они свернули на подъездную аллею — это была первая развилка после поворота с шоссе. Аллея тянулась влево сквозь густой подлесок к дому приблизительно пятьдесят ярдов. Сквозь листву проглядывала островерхая крыша.
— Приехали, — проскрипел Вилла. — Теперь я могу…
— Не рыпайся, — прервал его инспектор, когда Дромио замедлил ход. — Всем вести себя тихо. Мы не хотим никого спугнуть.
Автомобиль выехал на открытое пространство перед деревянным домом, выглядевшим как дедушка всех пренебрегаемых старых строений. Некогда белая краска приобрела неприглядный серо-желтый оттенок и облупилась, придавая дому вид недочищенного картофеля. Покосившиеся деревянные ступеньки вели к маленькому крыльцу. Все видимые окна были наглухо закрыты ставнями. Кроны деревьев разрослись и касались стен. С левой стороны к дому примыкал деревянный сарай, а менее чем в десяти футах от него находилось ветхое одноэтажное сооружение с закрытыми двойными дверями — очевидно, гараж. Телефонные и электрические провода тянулись от дома и гаража, таинственно исчезая в лесу.
— Что за развалина! — воскликнула Пейшнс.
— Ш-ш! — прошипел инспектор. — Оставайтесь здесь, пока я схожу на разведку. Не вздумай дурить, Джо. Если будешь вести себя хорошо, я позабочусь, чтобы ты не пострадал.
Он вылез из машины, пересек поляну и с удивительной легкостью для человека его комплекции взбежал по ступенькам на крыльцо. Дверь была крепкой, хотя краска на ней облупилась, как и на стенах; сбоку виднелась кнопка электрического звонка. Инспектор попытался заглянуть в окно, выходящее на крыльцо, но ставень этому помешал, поэтому он спустился с крыльца и исчез с левой стороны дома. Через три минуты он появился справа; качая головой.
— Место выглядит заброшенным. Ну, посмотрим. — Тамм снова поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка.
Почти сразу же дверь открыл мужчина, очевидно наблюдавший за приехавшими изнутри через какой-то глазок. При этом звякнул колокольчик — старинное пружинное приспособление над дверью, издающее звук при малейшем ее движении. Высокий тощий старик с бледной, морщинистой, изрытой оспой физиономией окинул взглядом инспектора, посмотрел на машину и шагнул назад.
— Да, сэр? — осведомился он пронзительным голосом. — Чем могу служить?
— Здесь проживает доктор Алес?
Старик кивнул, сразу оживившись:
— Да, сэр! Значит, у вас есть от него известия? Я уже начал беспокоиться…
— Понятно. Одну минуту. — Инспектор шагнул к краю крыльца и окликнул: — Лучше поднимитесь сюда, ребята. Похоже, мы здесь надолго.
Долговязый старик проводил их по узкому коридору в маленькую гостиную. Дом встретил гостей темнотой и прохладой. Гостиная была обставлена крепкой старой мебелью и устлана выцветшими коврами. Запах плесени, наводящий на мысли о склепе, щекотал ноздри. Даже при свете дня, когда старик открыл ставни и поднял шторы, комната выглядела мрачной и неприветливой.
— Прежде всего, мы хотим знать, кто вы такой, — резко начал инспектор.
Старик улыбнулся:
— Меня зовут Максуэлл, сэр. Я работаю у доктора Алеса прислугой за все. Готовлю, убираю, колю дрова, езжу за покупками в Тэрритаун…
— Вы единственный слуга в доме?
— Да, сэр.
— Говорите, доктора Алеса сейчас нет?
Усмешка Максуэлла сменилась тревогой.
— Разве вы не знаете? Я подумал, что у вас есть о нем какие-то новости, сэр.
— Похоже, мистер Лейн, вы были правы, — вздохнула Пейшнс. — С ним что-то случилось.
— Тише, Пэтти, — остановил ее отец. — Максуэлл, нам нужна информация, и мы должны найти вашего хозяина.
В глазах старика мелькнуло подозрение.
— Кто вы?
Инспектор показал значок, который не вернул после отставки, сохранив его специально для подобных случаев. Максуэлл шагнул назад.
— Полиция!
— Просто отвечайте на мои вопросы, — строго сказал Тамм. — Когда доктор Алес ушел из дома?
— Я рад, что вы приехали, сэр! — уверял Максуэлл. — Не знал, что мне делать. Доктор Алес часто уезжал, но на этот раз он отсутствует так долго…
— Ради бога, сколько времени он отсутствует?
— Дайте подумать, сэр… Сегодня 22 июня… Уже больше трех недель. Доктор Алес ушел в понедельник утром, 27 мая…
— В день странного происшествия в музее, — пробормотал Тамм.
— Я же говорил вам! — воскликнул Джо Вилла.
Друри Лейн прошелся по гостиной. Максуэлл с беспокойством наблюдал за ним.
— Расскажите, Максуэлл, что произошло здесь 27 мая, — обратился к слуге старый джентльмен. — Думаю, это интересная история.
— Доктор Алес ушел рано утром, сэр, и вернулся уже под вечер…
— Как он выглядел? — с любопытством спросил Роу. — Возбужденным?
— Да, сэр, хотя он очень сдержанный человек и никогда не проявляет никаких… вы знаете, сэр, что я имею в виду.
— Когда он вернулся, то принес что-нибудь с собой? — допытывался Роу.
— Да, сэр, книгу. Но утром он ушел с той же книгой, поэтому…
— Откуда вы знаете, что это была та же книга?
Максуэлл почесал подбородок.
— Ну, она выглядела так же.
— Все отлично сходится, — кивнул старый джентльмен. — Утром в понедельник он унес Джеггарда 1606 года и вернулся с Джеггардом 1599 года, который взял в Британском музее, оставив вместо него издание 1606 года… Продолжайте, Максуэлл. Что было потом?
— Доктор Алес сказал мне: «Максуэлл, вечером вы мне не нужны. Можете быть свободным до утра». Поэтому я приготовил для него ужин, пошел по аллее до шоссе и сел на автобус до Тэрритауна — я там живу с родственниками.
— И это все, что вы знаете? — проворчал Тамм.
Слуга выглядел удрученным.
— В общем, да, сэр… Хотя нет. Перед моим уходом доктор Алес сказал мне, что оставит в прихожей пакет, который я должен отправить следующим утром — не по почте, а с посыльным из Тэрритауна. Вернувшись во вторник утром, я нашел пакет, отвез его в Тэрритаун и отправил, как было велено.
— Что это был за пакет? — резко осведомился Лейн.
— Пакет как пакет, сэр. Плоский…
— В нем могла быть книга?
— Судя по форме, могла. Должно быть, так оно и есть.
— Давайте не будем отвлекаться, — вмешался инспектор. — В понедельник вечером Алес вернулся один? Снаружи никто не околачивался?
— Нет, сэр, он был один.
— Вы не заметили поблизости крепыша-ирландца с рыжей шевелюрой?
— Нет, сэр.
— Странно. Что же случилось с Миком?
— Не забывай, папа, что Максуэлла отослали вскоре после возвращения доктора Алеса, — напомнила Пейшнс. — Возможно, Донохью прятался за кустом, видел, как уходит Максуэлл, и тогда…
— Тогда что?
Пейшнс вздохнула:
— Хотела бы я знать.
— Вы заметили адрес на пакете? — спросил молодой Роу.
— Да, сэр. Этот джентльмен… — Максуэлл кивнул в сторону Лейна, — упомянул название минуту назад. Британский музей в Нью-Йорке, на углу Пятой авеню и Шестьдесят пятой улицы.
— Пакет был в коричневой обертке с адресом, написанным синими чернилами?
— Да, сэр.
— Это многое проясняет, — заметил Тамм. — Теперь ясно, что человеком в синей шляпе был Алес, который украл книгу, заменил ее Джеггардом 1606 года, а на следующий день вернул издание 1599 года с посыльным.
— Точно, — плотоядно ухмыльнулся Вилла.
— Да-да, — пробормотал Лейн, наморщив лоб. — Между прочим, Максуэлл, вы не отправляли похожий пакет месяца два назад?
Замечание о краже расстроило Максуэлла.
— Надеюсь, я не сделал ничего дурного, — нервно отозвался он. — Я ведь не знал — доктор Алес казался настоящим джентльменом… Да, сэр, я отправлял похожий пакет — он был адресован некоему мистеру Крэббу, проживающему в доме Сэксонов на Пятой авеню…
— Похоже, с вашим зрением все в порядке, — сухо произнес инспектор. — Ну, Джо, тебе чертовски повезло. Все подтверждается.
— Странное дело, — промолвил молодой Роу. — Кажется, все вращается вокруг этого доктора Алеса. Он не только был
Худые плечи Джо Виллы напряглись, а черные глазки блеснули, но, заметив, что инспектор смотрит на него, он тут же расслабился.
— Если ты не хочешь себе повредить, Джо, лучше не высовывайся, — предупредил инспектор. — Максуэлл, сколько времени вы служите у доктора Алеса?
Максуэлл облизнул сморщенные губы.
— Около трех месяцев, сэр. В конце марта он приехал в Тэрритаун и дал объявление в «Тэрритаун таймс», что ему нужен слуга. Вот я и получил эту работу. Я знаю, когда приехал доктор Алес, потому что мне рассказал об этом мой друг Джим Браунинг — агент по сдаче недвижимости в Тэрритауне. Доктор Алес снял этот дом, внеся арендную плату авансом за полгода. Джим не задавал никаких вопросов и не требовал рекомендаций — он сказал, что в наши дни такие дела решаются попросту… Вот мы и обосновались тут. Доктор Алес всегда хорошо со мной обращался.
— Значит, никаких вопросов? — мрачно сказала Пейшнс. — Как романтично! Скоро мы узнаем, что доктор Алес в действительности принц Фиделио из Цурингии, приехавший инкогнито в Штаты для развлечений! Скажите, Максуэлл, у вашего любезного хозяина было много посетителей?
— Нет, мисс, ни одного… Хотя я ошибся. Был один.
— Когда? — быстро спросил Лейн.
Максуэлл нахмурился:
— Примерно за неделю до отъезда доктора Алеса, точно не помню. Это был мужчина, но он был весь закутан и пришел поздно вечером, так что я не мог толком разглядеть его лицо. Он не назвал имени и сказал только, что должен повидать доктора Алеса. Когда я передал хозяину, что в гостиной его ждет джентльмен, он разволновался и сначала не хотел с ним встречаться, но потом вышел. Вскоре доктор вернулся, оставив джентльмена в гостиной, и сказал, что я свободен до утра, — похоже, он сильно нервничал. Когда я вернулся утром, другого джентльмена уже не было.
— Позже Алес никогда не упоминал вам об этом человеке? — спросил Роу.
— Мне, сэр? — Максуэлл хихикнул. — Нет, ни разу.
— Кто же это мог быть? — пробормотал инспектор. — Часом, не этот субчик, а, Максуэлл? — И он положил руку на плечо Виллы.
Максуэлл усмехнулся:
— Нет, сэр. Этот джентльмен говорит совсем не так. Тот разговаривал похоже на доктора Алеса — как актер.
— Актер? — Друри Лейн уставился на слугу, потом рассмеялся. — Очевидно, вы имели в виду как англичанин?
— Вот-вот, сэр! — возбужденно отозвался Максуэлл. — Они оба так говорили.
Гордон Роу сдвинул брови.
— Когда вечером 27 мая Алес отослал вас, он не предупредил, что уезжает?
— Нет, сэр.
— А когда вы вернулись следующим утром и нашли пакет, но не застали Алеса, от него не было записки с объяснениями?
— Нет, сэр. Тогда я не обратил на это внимания, но дни проходили, а он не возвращался…
— Вот почему, инспектор, список исчезнувших лиц, которым снабдил вас Грейсон, ничего не дал. Если бы Максуэлл сразу сообщил об исчезновении доктора Алеса, у вас была бы нить. — Он пожал плечами. — А теперь, возможно, уже слишком поздно.
— Доктор Алес… исчез?.. — Максуэлл запнулся.
— Очевидно.
— Тогда что же мне делать? — Старик в растерянности развел руками. — Этот дом и вся мебель…
— Ах да, мебель, — подхватил Тамм. — Дом был меблирован, когда Алес снял его?
— Нет, сэр. Он купил подержанную мебель в Тэрритауне.
— Не похоже на птичку, которая разбрасывается стодолларовыми купюрами, — пробормотал инспектор. — Вероятно, он не собирался оставаться здесь надолго. — Его серые глаза внимательно изучали Максуэлла. — Как выглядел ваш хозяин? Можете описать его?
— Ну, он был высокий, довольно хулой… — Максуэлл поскреб подбородок. — У меня есть его снимок, сэр. Я вроде как фотограф-любитель и потихоньку щелкнул его однажды…
— Вот это удача! — Роу вскочил со стула. — Ради бога, старина, покажите снимок!
Максуэлл вышел. Запах плесени, казалось, стал сильнее. Вилла зажег сигарету, его ноздри вздрагивали. Лейн ходил взад-вперед, заложив руки за спину.
— Снимок! — пробормотала Пейшнс. — Наконец-то мы выясним мучительный вопрос…
Долговязый слуга вернулся с маленькой фотографией. Тамм выхватил ее, поднес к свету и изумленно выругался. Остальные столпились вокруг.
— Ну? — взвизгнул Вилла. — Что я вам говорил?
На четком снимке был запечатлен высокий стройный мужчина средних лет, в темном костюме необычного покроя. Несмотря на отсутствие монокля, не было никаких сомнений, что это доктор Хэмнет Седлар.
— Выходит, я чист, — с довольным видом заявил Вилла, затягиваясь сигаретой.
— Грязная свинья! — воскликнул Гордон Роу. — Он все время лгал! Я рассчитаюсь с этим негодяем за пулю в моей руке, даже если меня…
— Ну-ну, — прервал его Лейн. — Не поддавайтесь эмоциям, Гордон. Помните, что у нас нет улик против доктора Седлара.
— А как же фотография? — возразила Пейшнс.
— Остается только надеть на мерзавца наручники и выколотить из него правду, — проворчал Тамм.
— Допрашивать с пристрастием гражданина Англии, инспектор? — сухо осведомился старый джентльмен. — Снова прошу вас всех не терять голову. Еще многое нуждается в рациональном объяснении. На мой взгляд, вам следует действовать осмотрительно.
— Но…
— В любом случае, — спокойно продолжал Лейн, — у нас еще есть работа. Предлагаю тщательно обследовать дом. Кто знает, что нам удастся обнаружить? Как говорил Бедфорд в Орлеане, «непрошеные гости приятнее всего, когда уходят»[255]. Еще одна жемчужина из нашей общей раковины. Гордон… Ведите нас. Максуэлл, и мы постараемся как можно скорее освободить вас от нашего утомительного присутствия!
Старый Максуэлл прошаркал по пахнущему плесенью маленькому коридору, мимо деревянной лестницы, очевидно ведущей к спальням наверху и покрытой вытертой ковровой дорожкой, спустился на две ступеньки к нише, остановился перед массивной дубовой дверью, открыл ее и шагнул в сторону.
— Доктор Алес обычно работал в этой комнате.
Это был просторный кабинет с панелями из темного дуба от пола до потолка и встроенными книжными полками, большей частью пустыми. Только на нескольких нижних полках лежали разрозненные тома.
— Судя по библиотеке, — заметил Гордон Роу, — он рассматривал этот дом всего лишь как временное убежище.
— Похоже на то, — пробормотал Лейн.
В центре комнаты над старым письменным столом свисал с потолка древний канделябр из цветного стекла. В дальней стене был устроен камин с крепкой дубовой полкой — в очаге виднелись обугленные дрова и пепел. На столе находились гусиное перо для письма, пузырек с чернилами, сильная лупа и еще несколько предметов.
Инспектор и Пейшнс с возгласами устремились к столу.
— Что там такое? — спросил Роу, подойдя следом.
На столе стояла пепельница из цветного фарфора, украшенная фигурой толстой русалки, которая плавала среди уродливых маленьких дельфинов. В пепельнице, на ложе из засохшего табака, лежали пять кусочков сероватой глины — два самых крупных из них были вогнутыми и казались обожженными.
— Выглядит как остатки дешевой глиняной трубки, — озадаченно промолвил Роу. — Что вас так заинтересовало?
— Донохью, — лаконично ответил инспектор.
Голубые глаза Пейшнс возбужденно блестели.
— Это улика! — воскликнула она. — Гордон, Донохью всегда курил глиняную трубку. Мы знаем, что в тот день он последовал из музея за доктором Алесом. Это доказывает, что он побывал здесь!
— Максуэлл, — обратился к слуге Тамм, — кажется, вы сказали, что не видели поблизости крепкого рыжего ирландца. Как же сюда попала трубка?
— Не знаю, сэр. Я не был в этой комнате после того дня, когда исчез доктор Алес. Утром, перед отправкой пакета, я увидел на полу у стола обломки трубки, подобрал их и положил в пепельницу.
Лейн вздохнул.
— А вы не заметили обломки накануне, когда доктор Алес отослал вас?
— Я уверен, что тогда их не было.
— Доктор Алес курил глиняную трубку?
— Он вообще не курил. Мы нашли пепельницу среди старого хлама в сарае, когда въехали сюда. Я тоже не курю, сэр, — добавил Максуэлл дрожащим голосом.
— Думаю, инспектор, — устало заметил старый джентльмен, — мы можем реконструировать события с достаточной долей уверенности. После того как вечером 27 мая Алес отослал Максуэлла, Донохью, который следовал за Алесом из города и прятался в кустах снаружи, вошел в дом и оказался лицом к лицу с Алесом в этой комнате. О дальнейшем можно только догадываться.
— То-то и оно. — Тамм нахмурился. — Давайте осмотрим остальные помещения.
Поднявшись по скрипучей лестнице, они оказались в узком верхнем коридоре и начали обследовать комнаты по очереди. Две из них пустовали и были украшены паутиной — очевидно, Максуэлл не отличался добросовестностью. Третья была комнатой самого Максуэлла и не содержала ничего, кроме железной кровати, старомодного умывальника, стула и комода, извлеченного из подвала какого-то второразрядного антиквара. Четвертой комнатой была спальня доктора Алеса — маленькая, не слишком чистая и так же скудно обставленная, как комната слуги, хотя здесь были заметны усилия по избавлению от пыли. Древняя кровать орехового дерева была аккуратно застелена.
Пейшнс женским взглядом изучала покрывало.
— Вы застилали кровать? — спросила она.
— Да, мисс. Последний раз… — Максуэлл судорожно глотнул, — утром 27 мая…
— Вот как? — пробормотал Лейн. — Когда вы вернулись утром 28-го, не застав Алеса дома и найдя пакет в прихожей, разве эта постель не была смятой?
— Нет, сэр. Поэтому я понял, что доктор Алес, отослав меня в Тэрритаун, и сам ушел вечером. Я видел, что он не спал в своей кровати.
— Какого же черта вы не сказали об этом раньше? — возмутился Тамм. — Это важно. Выходит, то, что произошло здесь в ночь с понедельника на вторник, случилось, когда Алес не лег спать. Я имею в виду, когда Седлар…
— Ну-ну, инспектор, — улыбнулся старый джентльмен. — Не будем спешить. Пока что давайте именовать исчезнувшего обитателя этого дома доктором Алесом… Доктор Алес… — Он загадочно улыбнулся. — Имя не показалось вам странным?
Гордон Роу, рывшийся в гардеробе, выпрямился.
— Мне показалось, — резко отозвался он. — И думаю, вы, в отличие от инспектора, уже поняли причину этой странности, мистер Лейн!
— Я должен был знать, Гордон, что с вашим упорством терьера вы до этого докопаетесь.
— До чего? — рявкнул инспектор, побагровев от ярости.
— Что вы имеете в виду?! — воскликнула Пейшнс.
Джо Вилла с отвращением опустился на единственный стул, словно устав от причуд компании маньяков. Максуэлл уставился на них, нелепо разинув рот.
— Факт в том, — сказал Роу, — что имя доктора Алеса состоит из шести очень странных букв. Подумайте над этим.
— Из шести? — переспросила Пейшнс. — Очевидно, Гордон, я слишком тупа. По-моему, в этой фамилии всего четыре буквы.
— Я имею в виду то, как имя было написано на карточке: «Д-р Алес».
— Дралес? — Пейшнс нахмурилась. Роу бросил взгляд на Лейна:
— Значит, вы заметили это! Пейшнс, неужели вы не понимаете, что имя «д-р Алес» являет собой превосходную анаграмму?
Глаза Пейшнс расширились, а щеки слегка побледнели. Она еле слышно произнесла имя.
— Совершенно верно, — кивнул Роу. — Простая перестановка букв имени «д-р Алес» дает фамилию Седлар!
— Воистину так, — пробормотал старый джентльмен.
На мгновение воцарилось молчание. Потом Роу как ни в чем не бывало вновь перенес внимание на гардероб.
— Смотрите-ка! — воскликнул инспектор. — А юноша, оказывается, не так уж туп! Такую улику, Лейн, вам не удастся игнорировать!
— Возможно, этого и не требуется, — улыбнулся Лейн. — Я согласен с Гордоном, что анаграмма слишком уж к месту, чтобы быть совпадением. Нет, здесь ощущается какой-то замысел. Но какой именно, из какого источника и с какой целью?.. — Он пожал плечами. — С тех пор как я стал исследовать причуды человеческого ума, я научился одному — никогда не делать скороспелых выводов.
— Ну а я сейчас готов сделать такой вывод… — начал инспектор, когда послышался удовлетворенный возглас молодого Роу.
Он отошел от гардероба, что-то бормоча себе под нос, потом быстро спрятал за спину здоровую руку.
— Угадайте, что я нашел, — усмехнулся Роу. — Доктор Алес, старый дружище, вы здорово подгнивший Макиавелли[256]!
— Что вы нашли, Гордон?! — воскликнула Пейшнс, быстро шагнув к нему, но он отмахнулся от нее перевязанной рукой.
— Ну-ну, маленькая леди, будьте достойны вашего имени. — Усмешка исчезла с его лица, и он протянул вперед здоровую руку. — Это должно заинтересовать вас, мистер Лейн. — В пальцах Роу находилась зелено-голубая фальшивая борода — несомненно, та, что использовал клиент инспектора Тамма во время памятного визита в детективное агентство 6 мая.
Прежде чем они успели опомниться, Роу повернулся и снова полез в гардероб. На сей раз он извлек оттуда сразу три предмета — синюю фетровую шляпу, очки с синими стеклами и роскошные седые усы.
— Это мой счастливый день, — усмехнулся молодой человек. Ну, что вы думаете об этих маленьких экспонатах?
— Будь я проклят навеки! — проворчал инспектор, с невольным восхищением глядя на Роу.
— О, Гордон!.. — воскликнула Пейшнс.
Лейн взял у Роу бороду, очки, усы и шляпу.
— Полагаю, нет сомнений, что борода и очки те же самые?
— Двух таких веников просто не может существовать, — отозвался Тамм. — Вы в состоянии представить себе человека в здравом уме, носящего подобные штуки?
— Разумеется, — улыбнулся Лейн. — При определенных, очень странных обстоятельствах. Максуэлл, вы когда-нибудь видели эти вещи раньше?
Слуга, уставившийся на бороду как завороженный, покачал головой:
— Только шляпу, сэр.
— Шляпу… — повторил старый джентльмен. — Вилла, доктор Алес носил эту шляпу и эти усы в тот день, когда вы последовали за ним в Британский музей?
— Конечно. Я же говорил вам, что этот парень…
— Веские улики, — промолвил Лейн. — Не приходится сомневаться, что человек, который 6 мая оставил вам конверт, инспектор, и человек, проникший в Британский музей 27 мая, — одно и то же лицо. На основании этого…
— На основании этого видно, что дело абсолютно ясное, — сердито прервал его Тамм. — С этими уликами, фотографией, а также показаниями Крэбба и Виллы беспокоиться не о чем. Но никакой Седлар в деле не фигурирует!
— Как не фигурирует? Вы удивляете меня, инспектор. Что вы имеете в виду?
— В деле, безусловно, фигурирует Седлар, — возразил Роу, а Пейшнс недоуменно посмотрела на отца.
Тамм усмехнулся:
— Я проник в самую суть этой тайны! Она проста как пирог! Человек, который явился в музей, назвавшись новым хранителем, доктором Седларом, вовсе не доктор Седлар, а доктор Алес, кем бы он ни был в действительности! Но я бьюсь об заклад, что Алес разделался с Седларом, когда тот высадился в Нью-Йорке, и выдает себя за него, возможно, благодаря внешнему сходству — все англичанишки похожи друг на друга. Ваш неуловимый доктор Алес не только вор, но и убийца.
— Мне кажется, вопрос в том, кто такой доктор Алес, — заметил Роу.
— Вы можете подвергнуть вашу теорию очень простому тесту, — улыбнулся Лейн. — Телеграфируйте вашему другу Тренчу из Скотленд-Ярда с просьбой найти фотографию Хэмнета Седлара и прислать ее вам.
— Это идея! — воскликнула Пейшнс.
— Если подумать, я не уверен… — начал Лейн.
Инспектор, чья нижняя губа выпятилась вперед во время этой интерлюдии, внезапно побагровел и взмахнул руками.
— Чушь! — рявкнул он. — Я покончил с этим чертовым делом и не собираюсь больше им заниматься. Оно меня достало — я из-за него по ночам не сплю! Пошли, Пэтти!
— А что делать мне? — беспомощно спросил Максуэлл. — У меня остались кое-какие деньги доктора Алеса, но если он не вернется…
— Забудьте об этом, старина. Заприте дом и отправляйтесь домой.
— Не советую, — пробормотан Друри Лейн. — Максуэлл, вам лучше оставаться здесь, как будто ничего не случилось. А если доктор Алес вернется — что не исключено, — я уверен, инспектор будет рад услышать новости.
— Да, сэр, — вздохнул Максуэлл, почесывая впалую щеку.
— Черт возьми, я не… — начал инспектор.
— Ну-ну, старый ворчун, — улыбнулся Лейн. — Дайте Максуэллу одну из ваших карточек… Так-то лучше! — Он взял Тамма под руку. — Помните, Максуэлл, как только доктор Алес вернется…
Дело замерло так же внезапно, как началось. Больше недели ничего не происходило, ничего нового не выяснялось, и никого что особенно не беспокоило.
Инспектор, верный своему слову, полностью бросил расследование. Упомянутое им сенсационное дело о краже драгоценностей, в котором фигурировали дорогое жемчужное ожерелье и нападение на томную
Что касается Пейшнс, то ею неожиданно овладела страсть к образованию. Она не вылезала из Британского музея, к безмолвному одобрению рабочих, все еще занятых ремонтом обветшалого здания, и вместе с молодым мистером Роу предавалась изучению Шекспира, который, подобно загадочному доктору Седлару, крайне неохотно раскрывал свои тайны.
Но менее всех прочих озабоченным делом казался Друри Лейн. Он уединился в своей неприступной крепости, именуемой «Гамлетом», и девять дней хранил монашеское молчание.
Случались небольшие интерлюдии. Например, в течение недели в офис инспектора прибыли два письма, напрямую связанные с заброшенным расследованием. Первое было от доктора Лео Шиллинга, главного мед эксперта округа Нью-Йорк, медико-криминологического пугала манхэттенских убийц. Символ «зHS wM», писал почтенный медик, как химическая формула не имел никакого смысла. Сначала он подумывал разделить его на компоненты. «зHS» могло означать три частицы водорода и серы, но, к сожалению, такого химического соединения не существовало, так как одна молекула водорода со времен Пристли[258] и ранее упорно отказывалась вступать в химические сочетания с одной молекулой серы. Что касается маленького «w», продолжал доктор Шиллинг, то оно поддается различным химическим интерпретациям: например, «ватт» — электрический термин — и «вольфрамит» — редкий металл. «На мой взгляд, — заканчивал свой рапорт медэксперт, — сочетание цифры с маленькими и большими буквами — сущая чепуха, абсолютно бессмысленная с научной точки зрения».
Второе письмо было из Вашингтона от лейтенанта Шиффа, эксперта по шифрам из ФБР. Лейтенант извинялся за задержку ответа на странный запрос инспектора — он был очень занят и, вероятно, не смог уделить символу должное внимание, но выражал мнение, что «как шифр или код это полная абракадабра». Хотя, возможно, представлен род шифра, где каждой цифре и букве заранее дано тайное кодовое значение, но эксперт может потратить на расшифровку месяцы и не добиться успеха.
Пейшнс чуть не плакала — она украдкой провела немало бессонных ночей, ломая голову над странным символом. Роу пытался ее утешить, но ему повезло не больше.
Прочие рапорты также не сообщали ничего нового. Одним из них была конфиденциальная записка инспектора Джогана: детективы из полицейского управления зря потратили несколько дней, пытаясь отследить передвижения доктора Хэмнета Седлара в Нью-Йорке между 22 мая, днем прибытия «Киринтии», и 29 мая, когда он официально представился Британскому музею. Расспросы в отеле «Сенека», где остановился англичанин, обнаружили только то, что доктор Седлар зарегистрировался 29 мая — вполне естественный шаг, учитывая его ложь о прибытии из Англии в этот день. У него было много багажа. Он все еще проживал в «Сенеке», принимал пищу в одиночестве в Охотничьей комнате, а когда бывал в отеле во второй половине дня, заказывал четырехчасовой чай в свой номер.
Злополучный охранник-ирландец Донохью все еще не объявлялся. Ни малейших указаний на его судьбу обнаружено не было.
Доктор Алес также исчез без следа.
Мистер Джо Вилла тоже получил свою долю наблюдений. Инспектор объяснил Гордону Роу — очевидно, он изменил к лучшему мнение о молодом человеке после столкновения Роу с бандитом в маске и последующей находки им фальшивой бороды, — что, когда Вилла был задержан в музее, он отходил к телефону (да, возможно, по предложению мистера Друри Лейна) с целью подготовить ищеек ко взятию следа угрюмого итальянца после того, как инспектор покончит с ним. Роль ищейки досталась некоему Гроссу, одному из сотрудников детективного агентства Тамма, который незаметно последовал за группой от Британского музея к дому доктора Алеса под Тэрритауном, подождал, пока они выйдут, и потом не терял след Виллы, как опытный следопыт-команч. Но Гроссу было не о чем докладывать. Очевидно, вор оставил попытки проникнуть в «тайну, стоящую миллионы».
Доктор Седлар постоянно приходил в музей, как и доктор Чоут. Крэбб возился с книгами в особняке Сэксонов. Миссис Сэксон маялась в июньской жаре, готовясь к исходу в Канн на летний сезон. Короче говоря, все вели себя абсолютно нормально и казались невинными, как голубые глаза Пейшнс. Как заметил инспектор Тамм одному из своих оперативников в минуту отдыха от расследования кражи драгоценностей, «это самое безумное дело, в каком я когда-либо участвовал».
Максуэлл, по-видимому, все еще в одиночку держат оборону в доме доктора Алеса.
А потом передышку нарушил телефонный звонок.
Это произошло жарким утром в понедельник 1 июля. Инспектор отсутствовал второй день в связи с новым расследованием; Гордон Роу мирно спал в отельном номере, который он занял на прошлой неделе, собрав свои скудные пожитки и покинув дом Сэксонов, как он заявил Пейшнс, до конца дней; мисс Броуди сидела в приемной офиса инспектора в обычном взвинченном настроении; а Пейшнс хмурилась за столом в кабинете над письмом отца с почтовым штемпелем Каунсил-Блаффс в штате Айова.
— Вы не возьмете трубку, мисс Тамм? — крикнула мисс Броуди сквозь открытую дверь. — Я не могу разобрать ни слова. Он либо пьян, либо не в себе.
— О боже! — вздохнула Пейшнс, потянувшись к телефону. С мисс Броуди иногда бывало нелегко. — Алло, — устало произнесла она и тут же вздрогнула, словно трубка ударила ее током.
Голос на другом конце провода, несомненно, принадлежал старому Максуэллу. Но что это был за голос! Задыхающийся, слабый, испуганный — Пейшнс могла разобрать лишь отдельные слова.
— Помогите… в доме… ужасно… инспектор Тамм… приезжайте…
— Что случилось, Максуэлл?! — воскликнула Пейшнс. — Доктор Алес вернулся?
На миг голос старика стал четким.
— Нет. Приезжайте… — Потом послышался глухой стук, как будто упало что-то тяжелое.
— Максуэлл! — воскликнула Пейшнс. Ответа не последовало. Было очевидно, что бедный Максуэлл не в состоянии слышать или отвечать.
Пейшнс выбежала в приемную, кое-как нацепив соломенную шляпку.
— Броуди! Немедленно позвоните в «Гамлет»… — Она схватила трубку. — Куоси! Это Пейшнс Тамм. Мистер Лейн здесь? — Но Куоси сообщил, что мистер Лейн бродит где-то по поместью. Как только он найдет его, то передаст просьбу мисс Тамм немедленно приехать в дом Алеса… Потом Пейшнс позвонила по новому номеру Гордона Роу.
— Господи, Пэт, похоже, это серьезно! Подождите, пока я проснусь окончательно… Вы звонили в полицию?
— В какую полицию?
— В тэрритаунскую, глупышка! Пэт, девочка моя, сегодня утром у вас в голове путаница. Ради бога, пришлите помощь бедному старикану!
— О, Гордон, я такая дура! Совсем об этом забыла! Сейчас позвоню им и через двадцать минут заеду за вами.
— Поторопитесь, дорогая!
Но начальник полиции Тэрритауна по фамилии Боллинг отсутствовал, а его усталый помощник, казалось с трудом понимавший необходимость срочных мер, наконец обещал «кого-нибудь послать».
— Я уезжаю! — объявила Пейшнс мисс Броуди. — Возможно, бедняга Максуэлл сейчас истекает кровью! Пока!
Пейшнс остановила свой родстер у поворота на аллею. Гордон Роу поднялся и посмотрел на дорогу.
— По-моему, это машина Лейна.
Длинный черный лимузин приближался с головокружительной скоростью и со скрипом затормозил рядом. За рулем сидел Дромио. Дверца салона открылась, и высокая фигура Лейна быстро шагнула на дорогу.
— Я ужасно сожалею! — воскликнул он. — Вы только что прибыли? Я пошел плавать, и бедняга Куоси не мог меня найти. Вы звонили в полицию?
— Они уже должны быть здесь, — ответила Пейшнс.
— Нет. — Старый джентльмен посмотрел на гравий аллеи. — Ночью шел дождь, гравий еще мокрый и мягкий, но на нем нет следов шин… По какой-то причине полиция не приехала. Нам придется действовать самостоятельно. Вижу, Гордон, ваша рука зажила… Поезжайте дальше, дорогая моя, но не слишком быстро. Кто знает, что нас ожидает.
Он сел в лимузин, а Пейшнс повернула родстер на аллею. Дромио следовал за ними в «линкольне». Деревья смыкались у них над головами. Ночной дождь чисто вымыл гравий и землю. Молодой человек и девушка молчали — Пейшнс сосредоточилась на капризах узкой дороги, а Роу смотрел вперед. Никто бы не удивился, если бы впереди из-за кустов выскочила целая банда с автоматами. Но ничего не происходило.
Когда обе машины добрались почти до конца подъездной аллеи, ведущей к дому Алеса, Пейшнс остановилась. Она, Роу и Лейн вышли из машин и устроили военный совет. Сельская местность была переполнена веселыми летними звуками, но не ощущалось никаких признаков близости человека. Они решили оставить обе машины на попечении Дромио и дальше идти пешком.
Все трое осторожно двинулись по подъездной аллее — Роу шел впереди. Лейн замыкал шествие, а Пейшнс держалась посредине. Вскоре они вышли на поляну перед домом. Она была пуста. Как и в прошлый раз, входная дверь и двери гаража были закрыты, а окна наглухо защищены ставнями.
— Где же Максуэлл? — шепнула Пейшнс.
— Давайте войдем в дом и посмотрим. Мне это не нравится, — мрачно сказал Роу. — Держитесь рядом, Пэт, — кто знает, на что мы нарвемся.
Они быстро пересекли поляну и поднялись по шатким ступенькам на крыльцо. Роу громко постучал в дверь. Ответа не последовало. Они посмотрели на Лейна — губы старика были плотно сжаты, а глаза поблескивали.
— Почему бы не взломать дверь? — предложил он.
— Неплохая идея.
Шагнув назад к краю крыльца, Роу подал им знак отойти в сторону, прыгнул вперед и нанес правой ногой сильный удар по замку. Дерево затрещало, а за дверью послышалось звяканье колокольчика. Он снова отошел и повторил атаку. На пятой попытке замок поддался, и дверь распахнулась внутрь.
— Французский борец обучил меня этому прошлой весной в Марселе, — торжествующе пропыхтел Роу. — Боже мой!
Они застыли на пороге, пораженные представшим перед ними зрелищем. Маленькая прихожая выглядела так, словно по ней пронесся смерч. Старый стул, стоявший около подставки для зонтов, был разбит на четыре части. Сама подставка откатилась в сторону. Пол усеивали осколки висевшего на стене зеркала. Маленький столик лежал опрокинутым, напоминая мертвого жука.
Приехавшие молча вошли в гостиную, которая также была разгромлена.
Потом они заглянули в кабинет, и Пейшнс побледнела. Казалось, будто слон или стая голодных тигров пробежали по комнате. Вся мебель была перевернута. На стенах виднелись странные разрезы. Канделябр разбился. Книги валялись на полу…
Кухня в задней части дома оставалась более-менее в целости, но только сравнительно. Ящик стола был обыскан, как и полки стенных шкафов, тарелки и сковородки сбросили на пол.
Верхние помещения были в таком же состоянии.
Они вернулись на первый этаж. Нигде в доме не оказалось никаких признаков Максуэлла, хотя одежда слуги находилась в его спальне.
— Кажется, снаружи есть гараж, — задумчиво пробормотал Лейн. — Возможно…
— Давайте посмотрим, — предложил Роу.
Они вышли наружу, и Роу пошарил вокруг гаража. В нем было только окно, ставшее непрозрачным из-за грязи и угольной пыли. Лейн постучал в дверь, на которой висел ржавый замок. Ответа не было.
— Придется разбить окно, — сказал молодой человек. — Отойдите, Пэт, чтобы не порезаться осколками. — Он нашел тяжелый камень и бросил его в окно, потом сунул руку внутрь, отодвинул шпингалет, пролез в окно и крикнул: — Отойдите от двери!
Дверь с грохотом распахнулась наружу. Гордон Роу неподвижно стоял в проеме.
— Максуэлл здесь, — сказал он. — Но думаю, он мертв.
В гараже, захламленном ржавыми засовами, промасленными тряпками, деревянными ящиками и прочим дурно пахнущим мусором, обнаружился старый автомобиль. Между стеной с окном и машиной находился древний стул, с которого свисали обрывки веревки, а между стулом и двойной дверью лежало лицом вниз тело Максуэлла с поджатыми ногами, в пыльной черной одежде. Ранений вроде бы не было, но на затылке виднелся узел туго завязанной ткани. В двух футах от его вытянутой правой руки стоял испачканный краской табурет с телефонным аппаратом. Трубка висела на шнуре, и Пейшнс положила ее на рычаг.
Роу и Лейн опустились на колени возле неподвижной фигуры и перевернули ее. Худое лицо Максуэлла было смертельно бледным, под подбородком висел матерчатый кляп, который ему удалось вытащить, освободившись от веревок, привязывавших его к стулу. Внезапно лицо старика дернулось, а изо рта вырвался слабый стон.
— Он жив! — воскликнула Пейшнс, подбегая к несчастному. Она тоже опустилась на колени, игнорируя грязный пол, и похлопала Максуэлла по щекам Его глаза открылись, но тут же закрылись снова. Поднявшись, Роу подошел к ржавому крану в задней стене гаража, смочил водой носовой платок и вернулся. Пейшнс осторожно вытерла бледное лицо.
— Бедняга, — промолвил Лейн. — Думаю, Гордон, мы сможем отнести его в дом.
Они подняли костлявое обмякшее тело и пронесли его через поляну и взломанную входную дверь в гостиную. Пейшнс с трудом перевернула опрокинутый диван — его обивка была изрезана на полосы. Мужчины уложили Максуэлла на диван и некоторое время молча наблюдали за ним. Веки старика снова поднялись, а на впалых щеках появился слабый румянец. В его глазах мелькнул страх, но, увидев над собой озабоченные лица, он вздохнул и начал облизывать губы.
В этот момент снаружи послышался звук мотора, и гости дома Алеса поспешили на крыльцо. Крепко сложенный краснолицый мужчина в синей униформе поднимался по ступенькам; двое полицейских следовали за ним.
— Я шеф Боллинг из полиции Тэрритауна, — представился мужчина. — Это вы звонили в мой офис сегодня утром, молодая леди? Мы никак не могли найти это чертово место, поэтому задержались. Расскажите, что здесь произошло.
Когда объяснения были даны и Максуэлла привели в чувство, все собрались около старика в разгромленной гостиной и выслушали его историю.
Вчера, в воскресенье, в половине двенадцатого ночи, Максуэлл раскладывал пасьянс, когда в дверь позвонили. Он поспешил к двери, слегка тревожась — снаружи было темно, собиралась гроза, в доме больше никого не было… Кто мог явиться так поздно? Потом ему пришло в голову, что вернулся доктор Алес, и он открыл дверь. Сразу же через порог скользнула нога, и в тусклом свете прихожей Максуэлл увидел высокого мужчину, закутанного до самых глаз. Он отпрянул с испуганным криком, но незнакомец ткнул что-то маленькое, круглое и твердое в его дрожащий живот, и он с дрожью в коленях осознал, что ему угрожают револьвером. Когда мужчина шагнул вперед и свет упал ему на лицо. Максуэлл с ужасом увидел, что его лицо скрыто маской.
— Я так испугался, — продолжал старик дрожащим голосом, — что чуть не упал в обморок. Он повернул меня и заставил выйти из дома, тыча револьвером в спину. Я закрыл глаза, думая, что он собирается меня застрелить, но он только привел меня в гараж, привязал к старому стулу и заткнул рот куском тряпки. Потом он вышел, но сразу вернулся и обыскал меня. Я понял, в чем дело, — когда мы вышли из дома, входная дверь захлопнулась, а там пружинный замок, и он не смог войти. Но у меня в джинсах был дубликат ключа — оригинал остался у доктора Алеса, — он забрал его, вышел и запер меня в темном гараже. Я провел там всю ночь, едва дыша… — Максуэлл содрогнулся. — Веревки причиняли боль, и я не мог заснуть. Но утром мне удалось ослабить веревки и вынуть кляп изо рта. Я нашел в кармане карточку, которую оставил мне инспектор Тамм, и позвонил по телефону из гаража… Должно быть, я потерял сознание. Это все, что я знаю.
Они стали обследовать дом, начав с кабинета. Максуэлл шаркал следом.
Было очевидно, что напавший на старика безжалостно стремился к цели, приведшей его в одинокий сельский дом. Во время обыска комната подверглась полному разгрому. Не только вся мебель была опрокинута и все стеклянные предметы разбиты, но и стенные панели демонстрировали следы атаки каким-то острым инструментом. Шеф Боллинг быстро его обнаружил. Это был маленький топорик, валявшийся на полу у камина.
— Это наш топор, — сказал Максуэлл, снова облизывая губы. — Он из кухонного ящика с инструментами. Я колол им дрова для камина.
— Другого топора здесь нет? — спросила Пейшнс.
— Нет, мисс.
Деревянные панели были изрублены, под стенами валялись щепки. Даже пол разрубили в том месте, где, по словам Максуэлла, лежал коврик — теперь он, весь скомканный, находился в углу, как будто его с силой отбросили туда. Резные напольные часы викторианской эпохи, ранее стоявшие в другом углу, лежали на полу в груде стекла. Осмотр показал, что рубильщик намеренно разбил корпус, отшвырнул бронзовый маятник, опрокинул часы лицом вниз и стал крушить боковые и заднюю стенки, обнажая замысловатый механизм. Стрелки показывали ровно двенадцать.
— Эти часы шли прошлой ночью? — резко осведомился Роу.
— Да, сэр. Я знаю это, так как раскладывал здесь пасьянс, когда в дверь позвонили. Они очень громко тикали.
— Значит, он атаковал часы в полночь, — пробормотала Пейшнс. — Это может оказаться полезным.
— Не вижу, каким образом, — буркнул Боллинг. — Мы ведь знаем по рассказу Максуэлла, что этот тип явился сюда в половине двенадцатого, не так ли?
Мистер Друри Лейн задумчиво стоял в стороне, погруженный в свои мысли. Но его блестящие глаза выдавали настороженность.
Пейшнс медленно двигалась по комнате. Она осмотрела письменный стол, чьи ящики были выдвинуты, а содержимое выпотрошено на пол и на крышке которого лежали игральные карты. Потом она заметила дешевый оловянный будильник, стоящий на дубовой каминной полке.
— В чем дело, Пэт? — спросил Роу, заметив, как она прищурилась.
— Будильник — странная вещь в кабинете. — Пейшнс подошла к камину и сняла с полки будильник, который весело тикал.
— Это я принес его сюда, мисс, — виновато объяснил Максуэлл — он казался полностью оправившимся от потрясения и с любопытством следил за процедурой.
— Вы? Но зачем вам понадобились маленькие часики, когда в комнате стояли большие напольные часы? — с подозрением спросила Пейшнс.
— Для звонка, — поспешно ответил старик. — Последние дни меня беспокоит легкий кашель, мисс, и в субботу я купил в Тэрритауне лекарство. Аптекарь велел принимать его по чайной ложке каждые четыре часа. Я принял одну ложку вчера в восемь вечера, мисс, но так как я рассеянный, то боялся забыть принять еще ложку перед сном. Поэтому я принес сюда будильник и установил звонок на полночь, чтобы принять микстуру. Но прежде чем…
— Понятно, — прервала его Пейшнс. История казалась правдивой, так как на каминной полке рядом с будильником находились пузырек с коричневой жидкостью, полный на три четверти, и липкая чайная ложка. Она осмотрела часы и обнаружила, что, как сказал старик, звонок был установлен на двенадцать, а рычажок все еще указывал на отметку «Сигнал». — Интересно… — пробормотала Пейшнс и посмотрела на свои наручные часики. Они показывали 11.51. — Сколько времени на ваших часах, Гордон?
— 11.50.
— А на ваших, мистер Боллинг?
— 11.52, — проворчат шеф полиции. — Что все это значит?
— Я просто интересовалась, насколько правильно идут эти часы, — ответила Пейшнс с улыбкой, но ее взгляд был обеспокоенным. — Как видите, они точные. — Стрелки дешевого будильника показывали 11.51.
Лейн шагнул вперед.
— Могу я взглянуть на будильник. Пейшнс? — Он быстро осмотрел его, поставил на полку и вернулся в свой угол.
— А это что такое?! — удивленно воскликнул Роу, запрокинув голову и глядя на что-то на верху одной из стен.
Эта стена отличалась от других тем, что встроенные в нее книжные полки доходили почти до потолка, в то время как на других стенах они тянулись вверх только до середины. Скользящая стремянка, какими пользуются в обувных магазинах и библиотеках, двигалась по металлическому углублению у подножия стены, очевидно обеспечивая первоначальному владельцу дома легкий доступ к верхним полкам. Над полками виднелись узкие резные панели орехового дерева, как и на остальных трех стенах. Внимание Гордона Роу привлекла одна из этих панелей, которая отходила от стены, как дверца.
— Похоже на тайник, — усмехнулся молодой человек. — Чего доброго, в следующую минуту из камина выскочит граф Монте-Кристо. — Он легко поднялся на стремянку, которая стояла прямо под отверстием в панели у потолка.
— Тайник! — простонал Боллинг. — Только этого не хватаю! Совсем как в детективном романе… Максуэлл, вы знали об этом?
Старик уставился наверх, разинув рот:
— Н-нет, сэр! Я впервые вижу эту дверцу…
— Внутри пусто, — мрачно объявил Роу. — Но тайничок недурной! Дайте взглянуть… Восемь дюймов в ширину, два в высоту и два в глубину… Должно быть, его оборудовал Алес, и притом недавно — внутри видны свежие следы стамески. — Он огляделся вокруг. — Тому, кто разгромил эту комнату, не повезло. Он не нашел тайник. Видите? — Роу указал на узкую полосу панелей над верхней полкой. В нескольких местах топор яростно поработал над деревом, но когда Роу закрыл дверцу, на ней не оказалось следов. — Пропустил ее! Как же открыть дверцу снова?
— Пустите-ка меня, молодой человек, — мрачно сказал Боллинг.
Роу нехотя спустился, и шеф полиции с осторожностью поднялся на стремянку. Тайник действительно был изобретательным. Когда дверца закрылась, заметить его было невозможно — фигурная щель совпадала, с резьбой. Боллинг дергал дверцу, покуда его красная физиономия не покраснела еще сильнее, но она оставалась закрытой, хотя панель издавала глухой звук, когда он стучал по ней костяшками пальцев. Рамка этой панели, как и других, была украшена деревянными розочками.
— Тут какой-то трюк, — пропыхтел Боллинг, начал ощупывать розочки и внезапно вскрикнул. Одна из них повернулась, и дверца открылась так быстро, что он едва не упал со стремянки. Боллинг заглянул внутрь — там находился пружинный механизм. — Ну, — сказал он, спустившись на пол, — что бы там ни лежало, теперь оно исчезло. Да и тайничок крошечный. Давайте посмотрим наверху.
Спальня доктора Алеса была так же изувечена, как кабинет. Кровать разломана, матрас вспорот, мебель и доски пола разрублены… Очевидно, рубильщик, не найдя внизу то, что искал, поднялся сюда продолжать поиски. Маленькие позолоченные часики, стоявшие на ночном столике, свалились на пол вместе с ним. Стрелки остановились на 12.24.
Глаза Пейшнс блеснули.
— Наш друг оставил почти полное расписание своих действий! — воскликнула она. — Это доказывает, что сначала он атаковал первый этаж… Не знаете, Максуэлл, эти часы шли правильно?
— Да, мисс. Все часы — даже дешевые — работали отлично, и я следил, чтобы они показывали одинаковое время.
— Это очень удачно, — пробормотал Лейн. — Как же глуп был этот человек!
— Что-что? — резко спросил Боллинг.
— Ничего, мистер Боллинг. Я просто комментировал свойственную преступникам глупость.
Снизу донесся зычный бас:
— Эй, шеф! Смотрите, что я нашел!
Они быстро спустились по лестнице. Один из полицейских стоял в прихожей, освещая фонарем темный и грязный угол. В луче света они увидели три осколка стекла, к одному из которых была прикреплена длинная лента из черного шелка, разорванная в одном месте.
Лейн подобрал осколки и отнес их в гостиную, потом соединил все три вместе. Они образовали безупречный стеклянный круг.
— Монокль, — сказал он.
— Боже мой! — пробормотал Роу.
— Монокль? — Максуэлл недоуменно заморгал. — Это странно, сэр. Доктор Алес не носил монокль, и я, конечно, тоже. Никогда не видел в доме такую штуку…
— Доктор Седлар, — мрачно промолвила Пейшнс.
На месте преступления больше делать было нечего. Максуэллу посоветовали забыть о своем хозяине, вернуться в Тэрритаун и возобновить столь печально прерванную мирную жизнь. Боллинг оставил двух своих людей наблюдать за домом спереди и сзади, хотя сзади подобраться к нему было практически невозможно из-за густого кустарника. Поскольку Максуэлл уверял, что прошлой ночью, как всегда, запер все окна и двери, молодой Роу, ставший заметно молчаливее после находки тайника в кабинете, лично обошел дом и убедился, что, за исключением парадного входа, все окна и двери запираются изнутри. Что касается подвала, то его было незачем обследовать, так как спуститься туда можно было только по лестнице внутри дома возле кухни… Колокольчик над входной дверью насмешливо звякнул, когда они покинули дом.
По приглашению старого джентльмена — Боллинг отвез Максуэлла в Тэрритаун в полицейской машине — Пейшнс и Роу последовали за ведомым Дромио лимузином в «Гамлет». Молодые люди с благодарностью удалились в отведенные им маленьким мажордомом по прозвищу Фальстаф комнаты, привели себя в порядок и спустились к позднему ленчу, освежившись телом, если не духом. Ленч проходил в интимной атмосфере личных апартаментов Лейна. За трапезой говорили мало — Пейшнс и Роу казались задумчивыми, а если Лейн и заговаривал о чем-то, то только не об утренних событиях. После ленча он передал их в руки Куоси, извинился и направился в кабинет.
Пейшнс и Роу праздно бродили по поместью. Зайдя в маленький сад, они растянулись на траве. Куоси понимающе посмотрел на них и удалился.
Птицы пели, трава была теплой и душистой. Никто не произносил ни слова. Роу повернулся, глядя на лицо своей спутницы, слегка раскрасневшееся на солнце. Она казалась ему соблазнительной и в то же время отчужденной, так как ее глаза были закрыты, а морщинка между бровями не располагала ни к шуткам, ни к ухаживаниям.
— Ради бога, не хмурьтесь, Пэт! — заговорил наконец Роу. — Мне нравятся веселые девушки.
— Разве я хмурилась? — пробормотала Пейшнс, открыв глаза и улыбнувшись. — Вы совсем ребенок, Гордон. Я просто думала…
— Полагаю, мне придется примириться с умной женой, — вздохнул молодой человек. — Хотя двое умников в семье — это чересчур.
— Женой? Это уже не смешно! А думала я о том, что прошлой ночью дом доктора Алеса посетил не один человек, а двое.
— Наконец-то. — Роу снова лег на спину и сорвал травинку.
Пейшнс села:
— Так вы тоже заметили это, Гордон? Одним был рубильщик. Состояние дома ясно свидетельствует, что он отчаянно что-то искал, для чего и разрубал мебель и другие вещи топором. Важно то, что этим человеком не был доктор Алес.
Роу зевнул.
— Естественно. Будь он Алесом, то знал бы точно, где искать то, что спрятал сам — поскольку именно Алес оборудовал тайник в стене. А кто второй? — И он снова зевнул.
— Не притворяйтесь равнодушным, — засмеялась Пейшнс. — Я ведь знаю, что ваш мозг бешено функционирует… Кто второй, мне неизвестно. Вы правы, доктор Алес не мог быть рубильщиком, так как знал бы, где найти вещь, которую тот искал. Но с другой стороны, эту вещь нашли, о чем говорит пустой тайник с открытой дверцей.
— И это заставляет вас думать, что прошлой ночью в доме побывали двое? Почему не мог рубильщик — черт бы побрал этот неуклюжий термин! — найти тайник после того, как он поработал топором?
— Прежде всего потому, что тайник, как вы сами видели, был очень ловко замаскирован. Только предварительно открытая дверца помогла Боллингу найти эту розочку. При закрытой дверце был бы один шанс на миллион, что искавший найдет нужную панель и нужную розочку. Иными словами, тайник не могли обнаружить случайно. Если бы рубильщик знал секрет тайника и розочки, ему незачем было бы орудовать топором. Поэтому я утверждаю, что не он повернул розочку, открыл дверцу, взял то, что лежало в тайнике, и оставил дверцу открытой. Значит, это был кто-то другой, а один плюс один равняется двум. Q. Е. D.[259]
— Истинная леди-сыщик, — усмехнулся Роу. — Пэт, вы чудо. Какая безупречная логика! Но возникает другой вопрос: когда второй посетитель добрался до тайника — до визита рубильщика или после?
— В этом нужно разобраться, учитель. Если бы человек, открывший тайник, пришел первым, то рубильщик, придя вторым, увидел бы открытую дверцу, понял бы сразу, где находится тайник, и не стал бы разваливать на куски весь дом в его поисках… Значит, Гордон, рубильщик пришел первым, и это он оставил Максуэлла связанным в гараже. А потом пришел второй посетитель, но что произошло тогда, знает один Бог.
Последовала долгая пауза. Они лежали на траве, глядя на усеянное белыми облачками небо. Смуглая рука Роу шевельнулась и легла на руку Пейшнс, которую она не убрала.
После раннею обеда все трое собрались в кабинете Лейна — комнате в староанглийском стиле, пахнущей кожей, книгами и деревом. Пейшнс села в кресло старого джентльмена и, взяв лист бумаги, стала рассеянно что-то на нем писать. Лейн и Роу поместились перед столом, на котором горела лампа.
— Знаете, — внезапно заговорила Пейшнс, — перед обедом я записала несколько вопросов, которые не дают мне покоя.
— В самом деле? — пробормотал Лейн. — Дитя мое, вы обладаете удивительным для женщины упорством.
— Это моя основная добродетель, сэр. Могу я зачитать мое маленькое эссе? — Она достала из сумочки длинный лист бумаги, развернула его и начала читать вслух:
«1. Доктор Алес оставил нам запечатанный конверт с символом внутри. Доказательства — борода и очки, найденные в его шкафу. Доктор Алес поручил Вилле украсть из дома Сэксонов Джеггарда 1599 года. Доктор Алес присоединился к группе экскурсантов в автобусе и разбил витрину Джеггарда в Британском музее. Это подтверждают признание Виллы и находка синей шляпы и фальшивых седых усов в спальне Алеса. Но кто такой доктор Алес? Хэмнет Седлар, как утверждают Крэбб и Вилла, или кто-то другой?
2. Кто такой человек, известный как Хэмнет Седлар? Нам известно, что некий Хэмнет Седлар существует, благодаря сведениям из Скотленд-Ярда, и мы знаем, что человек с таким именем нанят новым хранителем Британского музея. Но является ли человек, представившийся в музее как Хэмнет Седлар, настоящим Хэмнетом Седларом, или же он только выдает себя за него, как думает отец? Он, безусловно, вызывает подозрения, так как солгал о дате своего прибытия. Мертв ли настоящий Хэмнет Седлар? Занял ли этот человек его место и присвоил ли его имя? Каков мотив его лжи о дате прибытия? Что он делал в промежутке между подлинной и мнимой датой?»
— Фу! — прервал ее молодой мистер Роу. — Что за извилистое мышление!
Пейшнс бросила на него сердитый взгляд и продолжила:
«3. Если Хэмнет Седлар — не доктор Алес, что произошло с доктором Алесом? Почему он исчез?
4. Что в действительности произошло с Донохью?
5. Кто напал на Гордона и меня, похитив конверт?
6. Кто такой рубильщик, если он — не доктор Алес?
7. Кто пришел следом за рубильщиком и опустошил тайник? Это мог быть сам доктор Алес — естественно, он знал секрет своего тайника».
— Минутку, Пейшнс, — сказал Лейн. — Откуда вы знаете, что рубильщик не был доктором Алесом и что в дом Алеса прошлой ночью приходили двое?
Пейшнс начала объяснять. Лейн смотрел на ее губы и кивнул, когда девушка умолкла.
— Великолепно, не так ли, Гордон? Это все?
— Нет. Есть еще один вопрос. — Пейшнс нахмурилась. — Самый важный и самый озадачивающий.
«8. Вокруг чего вращаются все эти загадки? Несомненно, вокруг «тайны, стоящей миллионы», о которой упоминал доктор Алес. Но эта тайна связана с символом, оставленным Алесом отцу на хранение. Поэтому все зависит от последнего вопроса: что означает этот символ?»
Отложив список, она снова принялась делать наброски. Некоторое время мужчины молчали. Потом Роу, рассеянно наблюдавший за движениями карандаша Пейшнс, напрягся и приподнялся со стула. Пейшнс и Лейн с любопытством посмотрели на него.
— Что вы там пишете? — резко осведомился молодой человек.
— Что? — Пейшнс моргнула. — Этот чертов, символ — «зHS wM».
— Эврика! — вскричал Роу и вскочил на ноги, сверкая глазами. — Я все понял! Как же это по-детски просто!
Друри Лейн встал и подошел к столу.
— Значит, вы наконец догадались, — сказал он. — Я понял это в тот день, когда мы сидели в кабинете вашего отца, Пейшнс, и он развернул бланк библиотеки Сэксона, продемонстрировав то, что на нем написано. Объясните ей, Гордон.
— Ничего не понимаю! — пожаловалась Пейшнс.
— Где я сидел, когда вы только что изображали символ? — спросил Роу.
— Перед столом, лицом ко мне.
— Вот именно! Иными словами, я видел знаки символа так же, как, должно быть, видел их мистер Лейн, сидя лицом к вашему отцу по другую сторону стола. Я видел их вверх ногами!
Слабо вскрикнув, Пейшнс схватила бумагу и перевернула ее. Теперь символ выглядел так:
—
Пейшнс сидела на ковре у ног старого джентльмена; его длинные белые пальцы играли с ее волосами. Роу расположился напротив.
— После того дня я неоднократно это обдумывал, — устало объяснял Лейн. — С аналитической точки зрения все выглядит достаточно ясно. Доктор Алес не копировал факсимиле шекспировского автографа — факсимиле было бы написано елизаветинским шрифтом. Он написал своим почерком — вероятно, стремясь сделать смысл еще более ясным — прописные буквы этой необычной шекспировской подписи. Необычной ее делают строчное «m» и рукописное «е». Но почему прописное «Н»? Очевидно, какая-то причуда ума Алеса. Впрочем, это не важно.
— Важно то, — сказал Роу, — что это один из вариантов шекспировского автографа. Странно!
Лейн вздохнул:
— Вам должно быть известно лучше, чем мне, Гордон, что существуют только шесть полностью аутентичных подписей Шекспира.
— Кстати, о странностях, — заметил молодой человек. — Одна из них —
— Да. Но есть несколько так называемых «сомнительных» автографов, один из которых выглядит почти в точности как символ Алеса — прописное «W», строчное «m» наверху, пропуск, затем прописное «S», строчное «h» и строчное рукописное «е» также наверху.
— Как староанглийское написание «уе»? — спросила Пейшнс.
— Совершенно верно. Этот сомнительный автограф фигурирует в издании «Альдине Пресс»[260] «Метаморфоз» Овидия[261], находящемся ныне в Бодлианской библиотеке в Оксфорде.
— Я видел его, когда был в Англии, — кивнул молодой человек.
— Я навел справки в Бодлианской библиотеке, — продолжал старый джентльмен. — Овидий все еще там. Понимаете, я подумал, что все дело может быть связано с кражей этой книги. Конечно, это нелепо.
Пейшнс вновь почувствовала его пальцы на своей голове.
— Доктор Алес говорил, что «тайна» стоит миллионы, и оставил копию автографа Уильяма Шекспира как ключ к этой тайне — от этого нам и следует отталкиваться. Теперь вы понимаете, что это за тайна?
— Вы имеете в виду, — с благоговейным страхом спросила Пейшнс, — что все эти загадочные события вращаются вокруг седьмой подлинной подписи Шекспира?
— Похоже на то. — Роу с горечью усмехнулся. — Я потратил молодость на копание в елизаветинских рукописях, но ни разу не наткнулся даже на намек вроде этого.
— Если тайна действительно стоит миллионы, — снова заговорил Лейн, — значит, доктор Алес имел основания верить, что подпись подлинная. Вопрос в том, каким образом она могла стоить миллионы.
— Сама по себе она бы обладала колоссальной литературной и исторической ценностью, — сказал молодой человек.
— Да, седьмой подлинный автограф Шекспира даже на аукционе был бы продан не меньше чем за миллион — не знаю, имелись в виду доллары или фунты стерлингов. Но никакая подпись не существует сама по себе — как правило, подписи прилагаются к документу.
— Бумага, спрятанная в книге! — воскликнула Пейшнс.
— Это верно, хотя и не всегда, — задумчиво промолвил Роу. — Конечно, шесть аутентичных подписей присутствуют в документах — один в письменных показаниях, фигурирующих в судебной тяжбе, в которую был втянут Шекспир, второй на купчей дома, который он приобрел около 1612 года, третий на закладной, касающейся того же дома, а еще три на трех листах завещания. Но автограф мог быть и на форзаце книги.
— Если бы седьмой автограф находился в документе, связанном с какой-нибудь сделкой или арендой, — сказал Лейн, — то сам документ имел бы сравнительно маленькую историческую ценность.
— Не такую уж маленькую, — возразил Роу. — Подобный документ мог бы свидетельствовать, где находился Шекспир в определенное время, и прояснить многие обстоятельства его биографии.
— Да-да. Я имел в виду чисто финансовую сторону. Но предположим, автограф содержится в письме? — Лейн склонился вперед в нервическом порыве, и его пальцы, видимо, так сильно стянули волосы Пейшнс, что она чуть не вскрикнула. — Подумайте о такой возможности! Письмо, написанное бессмертным Шекспиром!
— Кому это письмо могло быть адресовано? — пробормотал Роу. — О чем в нем говорилось? Такие автобиографические данные действительно не имели бы цены…
— Разумеется, это в пределах возможного, — продолжал старый джентльмен. — В таком случае письмо стоило бы больше подписи! Неудивительно, если бы старые респектабельные ученые вцепились из-за него друг другу в горло. Это было бы все равно что найти один из оригиналов посланий апостола Павла!
— Документ был спрятан в Джеггарде 1599 года! — воскликнула Пейшнс. — Очевидно, доктор Алес обыскал первые два сохранившихся экземпляра и, не найдя в них ничего, постарался заполучить третий, находившийся в коллекции Сэксона…
— И ему повезло — он нашел документ, — добавил Роу.
— А теперь кто-то украл его. Держу пари, он был спрятан в тайнике кабинета доктора Алеса!
— По всей вероятности, — согласился Лейн. — Есть еще одно обстоятельство. Я узнал, что третий экземпляр, украденный и затем возвращенный, был куплен Сэмюэлом Сэксоном у британского коллекционера сэра Джона Хамфри-Бонда.
— Который рекомендовал Хэмнета Седлара мистеру Уайету? — испуганно вскрикнула Пейшнс.
— Он самый. — Лейн пожал плечами. — Хамфри-Бонд умер всего несколько недель назад… Нет-нет, — улыбнулся старый актер, когда Пейшнс и Роу вздрогнули, — не тревожьтесь. Смерть была абсолютно естественной. Ему было восемьдесят девять лет, и он скончался от плевральной пневмонии. Но мой корреспондент сообщил мне также, что Джеггард, купленный Сэксоном у Хамфри-Бонда и причинивший все неприятности, находился в распоряжении семейства Хамфри-Бонд с елизаветинских времен. Сэр Джон был последним представителем семьи и не имел наследников.
— Он не мог знать, что такой документ спрятан в задней крышке переплета, — заметил Роу, — иначе не продал бы книгу.
— Разумеется. По всей вероятности, никто из Хамфри-Бондов даже не подозревал о наличии подобного документа в одной из их книг.
— Но почему документ вообще был спрятан в переплете? — осведомилась Пейшнс. — И кто его там спрятал?
— В том-то и вопрос, — вздохнул Лейн. — Полагаю, он находился там веками и мог быть адресован одному из современников Шекспира. Но сам факт, что документ был спрятан в книге, лишний раз указывает на его ценность…
В кабинет скользнул Куоси. Казалось, каждая из тысячи морщин на его древнем лице содержит плохие новости.
— Человек по фамилии Боллинг, — начал он, потянув хозяина за рукав. — Полицейский из Тэрритауна, мистер Друри…
Лейн нахмурился:
— О чем ты, Калибан[262]?
— Он звонил вам и просил передать, что час назад… — часы в кабинете показывали семь, — дом доктора Алеса был уничтожен таинственным взрывом!
Дом представлял собой горящие и дымящиеся развалины. Тонкая пелена желтого дыма еще цеплялась за обугленные деревья, а резкий запах серы щекотал горло. Старое деревянное строение было разрушено до основания, обломки стены и крыши были разбросаны по дороге. Патрульные из полиции штата держались поодаль. Пожарные из Тэрритауна не давали пламени распространяться на сухие деревья. Воды не хватало, и хотя из Тэрритауна и Ирвингтона доставили дополнительные баки, те скоро оказались опустошены, и наблюдателям пришлось присоединиться к борьбе с огнем.
Шеф Боллинг встретил Пейшнс, Роу и Лейна на краю поляны. Его красное лицо было испачкано пеплом.
— Скверная история! — пропыхтел он. — Двое моих людей серьезно пострадали. Хорошо, что в доме никого не было, когда это случилось. Взрыв произошел в шесть.
— Совершенно внезапно? — Лейн казался возбужденным. — Полагаю, бомбу не могли сбросить с самолета?
— Нет. Никаких самолетов поблизости не пролетало. И двое моих ребят утверждают, что к дому никто не приближался с тех пор, как мы уехали пару часов назад.
— Значит, бомбу поместили в доме, — мрачно произнес Роу. — Господи, мы чудом спаслись!
— Она могла взорваться, когда мы… — Пейшнс побледнела и вздрогнула.
— Вероятно, бомба находилась в подвале, — рассеянно заметил Лейн. — Это единственное место в доме, которое мы не обыскали. Глупо!
— Конечно, в подвале — я тоже так думаю, — проворчал Боллинг. — Ну, мне нужно проследить за отправкой моих ребят в больницу. Им тоже повезло — ведь их запросто могло разорвать на кусочки. Завтра, когда прекратится пожар, осмотрим развалины.
По пути в «Гамлет» в лимузине старого джентльмена все трое молчали, поглощенные своими мыслями. Лейн задумчиво теребил нижнюю губу, глядя перед собой.
— Похоже, — внезапно заговорил Роу, — в этом замешана целая группа. Несомненно, в основе всего лежит шекспировский документ, что бы он собой ни представлял. Мы согласились, что доктор Алес нашел его в Джеггарде 1599 года, который он украл в музее. Таким образом, персонаж номер один — Алес. Номер два — джентльмен, который орудовал топором прошлой ночью, наверняка в поисках документа. Номер три — тот, кто пришел следом за рубильщиком, оставив открытой дверцу тайника. Номер четыре — тот, кто подложил бомбу. Выходит, их четверо!
— Не обязательно, — возразила Пейшнс. — Некоторые ваши персонажи могут оказаться одним и тем же лицом. Вторым ночным посетителем мог быть доктор Алес — это уменьшает количество до трех. Рубильщик мог установить бомбу — в таком случае остаются двое… По этому следу мы далеко не продвинемся, Гордон. Но я думала об этом кошмарном взрыве, и мне в голову пришла странная идея.
В глазах Лейна мелькнуло любопытство.
— Мы считали, что тот, кто охотится за документом, хочет заполучить его для себя — украсть, сохранить или продать, — что это обычное преступление ради наживы.
Роу усмехнулся:
— Вы на редкость несговорчивая девушка, Пэт! Конечно, ради наживы. Это нормальное объяснение погони за чем-то ценным.
Пейшнс вздохнула:
— Возможно, я свихнулась, но меня не оставляет мысль, что если бомбу установили заранее прошлой ночью, то сделавший это знал, что документ находится в доме!
— Ну и что, Пейшнс? — спросил старый джентльмен.
— Мы имеем дело с насилием — нападениями, кражами, взрывами… В доме жил только Максуэлл, о чем, безусловно, знал установивший бомбу. Нелепо предполагать, что она предназначалась для безобидного старого слуги. Тогда для чего же? Мы думали, что кто-то охотится за документом с целью сохранить его, а я утверждаю, что он делает это с целью его уничтожить!
Роу уставился на нее, потом запрокинул голову и расхохотался:
— Вы меня уморите, Пэт! А еще говорят о женской логике… — Он вытер глаза. — Кто может хотеть уничтожить документ, обладающий колоссальной исторической ценностью и стоящий кучу денег, — это чистое безумие!
Пейшнс покраснела:
— По-моему, вам просто не хватает воображения.
— Теория Пейшнс вполне логична, Гордон, — сказал Лейн. — Вы недооцениваете интеллект этой девушки. Конечно, если бы речь шла только о подписи Шекспира, я бы назвал чистым безумием желание ее уничтожить. Но ведь существует и текст, к которому прилагается подпись. Взорвавший дом мог руководствоваться желанием помешать его публикации.
— Конечно! — подхватила Пейшнс.
— Но уничтожить… — Роу скорчил гримасу. — Не могу представить себе, какой секрет мог упомянуть в письме старина Шекспир, чтобы кто-то пошел на такие отчаянные меры с целью не допустить его огласки. Это не имеет смысла!
— В том-то все и дело, — сухо сказал Лейн. — Что это может быть за секрет? Если бы мы это знали… А что касается отсутствия смысла, то это другая история.
Если бы Пейшнс спросили, она бы, вероятно, ответила, что этот день, начавшийся с жуткого телефонного звонка, включавший нападение на старика, разгромленный дом и закончившийся взрывом, не может принести новых сюрпризов. Тем не менее очередной сюрприз ожидал ее, Роу и Лейна в «Гамлете».
Становилось темно. Фонарь на подъемном мосту осветил старое сморщенное лицо Куоси.
— Мистер Друри! — воскликнул он. — Кто-нибудь пострадал?
— Не смертельно. Что случилось, Куоси?
— В холле вас ждет джентльмен. Он позвонил сразу после вашего отъезда, а через час явился сам. Выглядит ужасно расстроенным, мистер Друри.
— Кто это такой?
— Он говорит, что его фамилия Чоут.
Приехавшие поспешили в главный холл, выдержанный, как и все здание, в стиле средневекового английского замка. Тростниковые циновки шуршали у них под ногами. В дальнем конце холла под маской Трагедии металась взад-вперед бородатая фигура хранителя Британского музея.
Все трое направились к нему.
— Простите, что заставил вас ждать, доктор Чоут, — заговорил Лейн. — Произошло нечто неожиданное? Ваше лицо трагично, как эта маска! В чем дело?
— Нечто неожиданное? — возбужденно переспросил доктор Чоут. — Так вы знаете? — Он быстро кивнул Пейшнс и Роу.
— Вы имеете в виду взрыв?
— Взрыв? Какой еще взрыв? Господи, конечно нет! Я говорю о докторе Седларе.
— О докторе Седларе?! — воскликнули одновременно все.
— Он исчез!
Доктор Чоут вынужден был опереться о дубовый стол. Его глаза были налиты кровью.
— Исчез? — нахмурилась Пейшнс. — Но мы видели его не далее как в субботу, не так ли, Гордон?
— Да-да, — кивнул хранитель. — Он заходил в музей в субботу утром на несколько минут. Выглядел он нормально. Я просил его позвонить мне домой в воскресенье вечером по одному делу, связанному с музеем. Он пообещал и ушел.
— И не позвонил? — спросил Лейн.
— Нет. Я пытался дозвониться ему в «Сенеку», но его там не было. Весь сегодняшний день я ждал его или известий от него, но без результатов. Это… нелепо! Доктор Седлар не говорил, что уезжает. Я подумал, что он, может быть, заболел, и снова позвонил во второй половине дня, но его не видели там с субботнего утра!
— Это не обязательно означает, что он исчез в субботу, — заметил Роу.
— Да, но это странно. Я не знал, что делать — звонить в полицию или… Попытался связаться с вашим отцом, мисс Тамм, но девушка в офисе сказала… — Хранитель со стоном опустился на стул.
— Сначала Донохью, затем доктор Алес, а теперь Седлар, — промолвила Пейшнс. — Столько исчезновений! Невероятно!
— Если только Седлар не Алес, — указал Роу.
Доктор Чоут схватился за голову:
— Господи!
— Интересно, — нахмурилась Пейшнс, — не может ли это означать, что доктор Алес — Седлар, что он заполучил документ и сбежал?
— Моя дорогая мисс Тамм, в отеле говорят, что все его вещи по-прежнему в номере. Это едва ли похоже на побег. И о каком документе вы говорите?
Лейн выглядел очень усталым: под глазами темнели круги, а кожа напоминала сморщенный пергамент. Он покачал головой:
— Эти предположения ни к чему нас не приведут. Да, неожиданный поворот… Могу лишь предложить вам попробовать выяснить, что произошло с Седларом.
Было уже очень поздно, когда Пейшнс и Роу вернулись в город. Они припарковали родстер у отеля «Сенека» и отыскали администратора. После переговоров им позволили посетить номер доктора Седлара. Там все было в полном порядке: костюмы английского покроя аккуратно висели в гардеробе, комод был полон свежего белья, а два дорожных сундука и три чемодана даже не были распакованы. Администратор, который, похоже, стремился обойтись без участия полиции, взглянул на удостоверение Пейшнс, которым снабдил ее инспектор, и нехотя разрешил обыскать комнату.
Багаж и одежда были целиком и полностью английскими; несколько писем с лондонским штемпелем были адресованы «доктору Хэмнету Седлару». Они выглядели вполне невинно и, очевидно, были присланы британскими коллегами. Паспорт с визой лежал в одном из ящиков комода — он был выписан на имя доктора Хэмнета Седлара и снабжен маленькой фотографией знакомого лица.
— Это начинает действовать мне на нервы, — проворчал Роу. — Ничто здесь не указывает, что этот человек собирался покинуть страну.
— Боже! — простонала Пейшнс. — Гордон, отвезите меня домой и… поцелуйте!
Солнце сияло, пожар прекратился. Дым за ночь рассеялся. Только обугленные бревна, куча обломков, похожая на доисторический курган, и опаленные деревья напоминали о вчерашнем взрыве. Пожарные и полицейские копались в развалинах. Смуглый спокойный мужчина руководил операцией. Он хотел поскорее убрать мусор, чтобы освободить доступ в подвал. Боллинг мрачно наблюдал за работой.
— Видите этого типа? — указал он на смуглого мужчину. — Это эксперт по бомбам. Думаю, я мог бы справиться и без него, но мне хочется узнать, каким образом это произошло.
— Вы надеетесь, что он что-нибудь найдет в этом мусоре? — спросил Роу.
— Для этого он здесь.
Вскоре яма в земле была расчищена, а мусор сложен в кучу футах в тридцати. Смуглый мужчина исчез в яме, появился снова минут через десять, огляделся, словно измеряя размеры пораженной взрывом местности, и опять скрылся, на сей раз среди деревьев. Вернувшись, он вторично нырнул в подвал. При третьем появлении эксперт выглядел удовлетворенным и держал в обеих руках кусочки металла, резины, стекла и проводов.
— Ну? — осведомился Боллинг.
— Вот доказательство, шеф. — Эксперт протянул фрагмент аппарата, похожего на часы. — Бомба замедленного действия. Грубая самодельная работа. Установлена на шесть часов. Солидный заряд тринитротолуола.
На языке у Пейшнс, Роу и Лейна вертелся один и тот же вопрос, но задал его Лейн:
— Когда была заложена бомба?
— В шесть вечера в воскресенье, если она взорвалась в понедельник в то же время. Срок действия часового механизма — ровно сутки.
— В шесть вечера в воскресенье, — медленно повторила Пейшнс. — Значит, бомбу заложили до нападения на Максуэлла в воскресенье ночью!
— Похоже, вы были правы, Пэт, — пробормотал Роу. — Если заложивший бомбу знал, что документ в доме, то он сделал это с целью уничтожить документ. Получается, он знал, что документ находится в доме, но не знал, где именно.
— Эпицентр взрыва был в подвале, — сказал эксперт.
— Второй посетитель, который забрал документ из тайника, — продолжала Пейшнс, — не мог быть тем, кто заложил бомбу. Он знал, где спрятан документ, а бомбист не знал…
Ее прервал крик одного из рабочих, роющихся в подвале. Все быстро повернулись.
— В чем дело? — крикнул Боллинг, пускаясь бегом.
Трое мужчин склонились над чем-то — их головы едва виднелись над краем ямы. Один из них обернулся — он был бледен и дрожал.
— Там труп, шеф. Выглядит так, словно этого человека убили.
Молодые люди устремились через груду пепла к краю ямы. Лейн, бледный и обеспокоенный, медленно последовал за ними.
Роу посмотрел вниз, отвернулся и взял Пейшнс за руку.
— Вам лучше отойти к деревьям, Пэт, — хрипло сказал он. — Зрелище не из приятных.
Пейшнс молча повиновалась.
Люди в яме молча уставились на страшную находку. Молодой румяный полицейский отошел в угол погреба и согнулся вдвое, дрожа всем телом, — у него началась рвота. Обугленные останки почти утратили сходство с человеческим телом — рука и нога отсутствовали, одежда выгорела полностью.
— Откуда вы знаете, что его убили? — резко спросил Лейн.
Пожилой полицейский поднял голову.
— Тело не настолько обгорело, чтобы я не заметил дырки, — сказал он.
— Дырки? — переспросил Лейн.
— Три аккуратные дырочки в животе, мистер. Это пулевые отверстия.
Спустя три часа Лейн, шеф Боллинг, Пейшнс и молодой Роу молча сидели в окружной прокуратуре в Уайт-Плейнс — административном центре округа. Вызвали фургон для отправки трупа в офис медэксперта. Боллинг не позволял никому прикасаться к телу, разрешив только собрать разбросанные останки. Искали фрагменты одежды, особенно пуговицы, которые могли помочь опознанию убитого в отсутствие более конкретных признаков, но тело находилось в центре взрыва, и ничего найти не удалось. Как бодро заметил эксперт по бомбам, его чудом не разнесло на атомы.
Они сидели за столом окружного прокурора, уставясь на единственный предмет, снятый с мертвого тела, который мог послужить ключом. Это были дешевые наручные часы британского производства с кожаным ремешком — попытки отследить их происхождение, по всей вероятности, оказались бы тщетными. От стекла остался только треугольный осколок, застрявший в раме. Металлический сплав корпуса не пострадал от взрыва — только был закопченным. Стрелки остановились на 12.26. На циферблате виднелась вмятина, тянущаяся от цифры 10 к металлическому корпусу.
— Странно, — заметил окружной прокурор, моложавый мужчина с обеспокоенным взглядом. — Разве вы не говорили мне, Боллинг, что тело лежало лицом вниз, а рука с часами была под телом?
— Да.
— Значит, вмятина на краю циферблата причинена не взрывом.
— Это еще не все, — вмешалась Пейшнс. — Взрыв произошел в шесть часов, и если часы остановились из-за него, стрелки показывали бы шесть, но они показывают другое время.
Окружной прокурор с восхищением посмотрел на нее:
— Правильно! Честно говоря, я об этом не подумал. Вы сказали, что ваш отец — инспектор Тамм?
В комнату быстро вошел медэксперт — маленький лысый человечек с розовыми щеками.
— Привет! Полагаю, вам нужны хорошие новости. Я только что закончил вскрытие.
— Он действительно был убит? — спросил Роу.
— Да. Конечно, по состоянию трупа судить нелегко, но думаю, смерть наступила около тридцати шести часов назад, то есть приблизительно в воскресенье в полночь.
— В воскресенье в полночь! — Пейшнс и Роу уставились друг на друга.
Друри Лейн слегка вздрогнул.
— Это соответствует показанию наручных часов, — заметил окружной прокурор. — Должно быть, часы остановились во время убийства. Получается, что его убили в понедельник в 0.26.
— Его застрелили спереди, с близкого расстояния, — продолжал лысый человечек. — Три пули. — Он бросил на стол три расплющенных кусочка металла. — На запястье имеется глубокий порез, начинающийся в том месте, где оканчивается вмятина на часах.
— Другими словами, — спросил Роу, — вы полагаете, что вмятину и порез вызвал один и тот же удар?
— Вот именно.
— Тогда это наш рубильщик, — пробормотал Роу. — По крайней мере, кто-то, орудовавший топором… Доктор, вмятина и порез могли быть нанесены маленьким топориком?
— Безусловно. Во всяком случае, не ножом. Орудием с широким лезвием и рукояткой.
— Все ясно, — проворчал Боллинг. — Кто-то напал на беднягу с топориком, ударил его по запястью, разбил часы и остановил их, одновременно порезав руку, а потом начинил ему брюхо свинцом.
— Это еще не все. — Медэксперт вынул из кармана маленький ключ, завернутый в папиросную бумагу. — Один из ваших людей, Боллинг, только что принес это. Нашел в обрывке кармана брюк, который они откопали в развалинах рядом с телом. Его идентифицировал слуга, присматривавший за домом…
— Максуэлл?
— Да. Он говорит, что это оригинал ключа от входной двери.
— Оригинал?! — хором воскликнули Пейшнс и Роу.
— Странно, — пробормотал Боллинг. — Погодите минуту. — Он снял телефонную трубку, позвонил в полицейское управление Тэрритауна, переговорил с кем-то и положил трубку на рычаг. — Действительно, Максуэлл утверждает, что это ключ доктора Алеса. Тот ключ, который человек в маске забрал у Максуэлла в ту ночь, когда связал его в гараже, был дубликатом.
— Это единственный оригинал? — спросила Пейшнс.
— Так говорит Максуэлл.
— Тогда не может быть сомнений, что это труп доктора Алеса, — с удовлетворением произнес окружной прокурор.
— В самом деле? — пробормотал Друри Лейн.
— Вы так не думаете?
— Ключ, мой дорогой сэр, не всегда находится у его владельца. Хотя логически такое не исключено.
— Ну, мне пора, — сказал медэксперт. — Полагаю, вам нужно описание убитого. Рост пять футов одиннадцать дюймов, рыжеватые или светлые волосы, вес около ста пятидесяти пяти фунтов, возраст где-то от сорока пяти до пятидесяти пяти. Я не смог обнаружить никаких особых примет.
— Седлар! — прошептала Пейшнс.
— Наверняка, — подтвердил Роу. — Один из замешанных в этом деле, англичанин по имени доктор Седлар, исчез в субботу из своего отеля в Нью-Йорке. Описание полностью соответствует ему. Предполагали, что Седлар и доктор Алес — одно и то же лицо…
— Тогда все понятно! — с надеждой отозвался Боллинг. — Не забывайте, что у убитого оказался ключ доктора Алеса. Если Седлар был Алесом, то все сходится.
— Поразмыслив, я в этом не так уверен, — продолжал Роу. — Существуют две возможности, которые мы толком не проанализировали. Первая — что Седлар и Алес действительно одно и то же лицо. В таком случае труп, чье описание соответствует обоим, объясняет тайну их исчезновения. Но есть и другая возможность — что Седлар и Алес внешне необычайно походили друг на друга! Мы избегали такого вывода, потому что он казался притянутым за уши, но его нельзя игнорировать полностью.
Лейн ничего не сказал.
Боллинг поднялся.
— Возможно, эти рассуждения к чему-то вас приведут, но у меня от них только головная боль. Я всего лишь хочу знать, чей это труп — доктора Алеса или этого чертова англичанина, Седлара?
В среду утром произошли два важных события. Инспектор Тамм с победой вернулся из Чилликота в штате Огайо, поймав похитителя драгоценностей и отправив его за решетку, а тайна «необычайного сходства» была разгадана.
— Причина, по которой мы здесь снова — Пэтти сказала мне, что она и этот юный нахал практически тут поселились, — дружелюбно говорил Лейну инспектор на следующее утро, когда два старика и молодая пара сидели под раскидистым дубом в одном из садов актера, — в том, что у нас есть для вас кое-какие интересные новости.
— Новости? — Старый джентльмен пожал плечами — он выглядел усталым и апатичным, но улыбнулся, и в его голосе послышались отзвуки былой энергии. — И они действительно интересные?
Инспектор усмехнулся — он пребывал в благодушном настроении.
— Судите сами. — Тамм полез в карман и достал конверт. — Неожиданно получил сегодня утром телеграмму от доброго старого Тренча.
Сообщение гласило:
«ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАССЛЕДОВАНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ХЭМНЕТА СЕДЛАРА ОБНАРУЖИЛО ЛЮБОПЫТНЫЕ ФАКТЫ ТЧК В ПРОШЛОЙ ТЕЛЕГРАММЕ Я ИНФОРМИРОВАЛ ВАС ЧТО У НЕГО БЫЛ БРАТ УИЛЬЯМ ЧЬЕ МЕСТОПРЕБЫВАНИЕ НЕИЗВЕСТНО ТЧК ТЕПЕРЬ МЫ ВЫЯСНИЛИ ЧТО УИЛЬЯМ И ХЭМНЕТ БЛИЗНЕЦЫ ТЧК В ПРОШЛОМ МАРТЕ УИЛЬЯМ ОТПЛЫЛ ИЗ БОРДО В НЬЮ-ЙОРК НА МАЛЕНЬКОМ ГРУЗОВОМ СУДНЕ ТЧК ПОЛИЦИЯ БОРДО ДЕПАРТАМЕНТА ЖИРОНДА РАЗЫСКИВАЕТ ЕГО ПО ОБВИНЕНИЮ В НЕЗАКОННОМ ПРОНИКНОВЕНИИ В ЧАСТНУЮ БИБЛИОТЕКУ БОГАТОГО ФРАНЦУЗСКОГО БИБЛИОФИЛА ИЗ БЛАЯ НАПАДЕНИИ НА НЕГО И ПОПЫТКЕ КРАЖИ РЕДКОЙ КНИГИ ТЧК НАЙДЕННЫЙ СИЛЬНО ИЗБИТЫМ ФРАНЦУЗ ЗАСТАЛ УИЛЬЯМА РАЗРЕЗАЮЩИМ ПЕРЕПЛЕТ «СТРАСТНОГО ПИЛИГРИМА» ШЕКСПИРА ИЗДАННОГО ДЖЕГГАРДОМ В 1599 ГОДУ ТЧК ЭТО КАЖЕТСЯ СТРАННЫМ ТАК КАК УИЛЬЯМ СЧИТАЕТСЯ СОСТОЯТЕЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ ТЧК ОН БИБЛИОФИЛ КАК И ХЭМНЕТ И ПИСАЛ ЛИТЕРАТУРНЫЕ СТАТЬИ ПОД ПСЕВДОНИМОМ ДОКТОР АЛЕС ТЧК ДО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ИЗ АНГЛИИ ТРИ ГОДА НАЗАД ОН ДЕЙСТВОВАЛ КАК ЭКСПЕРТ НА АУКЦИОНАХ РЕДКИХ КНИГ ПОКУПАЯ ИХ ДЛЯ БОГАТЫХ КОЛЛЕКЦИОНЕРОВ ТЧК НАИБОЛЕЕ ИЗВЕСТНЫМ ЕГО КЛИЕНТОМ БЫЛ НЕДАВНО СКОНЧАВШИЙСЯ СЭР ДЖОН ХАМФРИ-БОНД ТЧК ОТПЕЧАТКИ ПАЛЬЦЕВ И ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ УИЛЬЯМА И ХЭМНЕТА НЕИЗВЕСТНЫ НО ПО СВЕДЕНИЯМ УИЛЬЯМ КОПИЯ СВОЕГО БРАТА ТЧК НАДЕЮСЬ ЭТА ИНФОРМАЦИЯ ВАМ ПОМОЖЕТ ТЧК ЕСЛИ НАЙДЕТЕ СЛЕДЫ УИЛЬЯМА СЕДЛАРА ОН ЖЕ ДОКТОР АЛЕС УВЕДОМИТЕ ПРЕФЕКТА ПОЛИЦИИ БОРДО ТЧК ДОБРОЙ ОХОТЫ
ТРЕНЧ»
— Это все объясняет! — воскликнула Пейшнс. — Будучи братьями-близнецами, Хэмнет и Уильям, очевидно, похожи друг на друга, как две горошины в стручке. Вот почему все их путали!
— Да, — кивнул Лейн. — Это крайне важная информация. Теперь ясно, что Седлар был Седларом, а доктор Алес был его братом Уильямом, бежавшим от французского правосудия. — Он соединил кончики пальцев. — Но у нас остается
— И еще эта история с попыткой Уильяма вонзить когти в экземпляр Джеггарда 1599 года в Блае, — заметил Роу. — Должно быть, мистер Лейн, вы слышали об этом старом французе, Пьере Гревиле. Я посетил его в прошлом году. — Лейн кивнул. — Он владелец второго экземпляра. Третий был у Сэксона, а еще один — бог знает где. Если Уильям разрезал переплет, значит, он искал рукопись Шекспира!
— Решайте сами, ребята, — усмехнулся инспектор. — Я умыл руки от этого дела. Но оно, похоже, начинает проясняться.
— Хотите знать, кто убил человека в подвале? — внезапно заговорила Пейшнс и рассмеялась, когда все вздрогнули. — Я не могу назвать вам никаких имен. Это как уравнение с несколькими неизвестными. Но в одном я уверена: убийцей был рубильщик!
— О! — произнес Роу и откинулся на траву.
— Мы знаем, что он находился в кабинете в полночь, судя по напольным часам. В двадцать четыре минуты первого он продолжал рубку наверху в спальне — об этом свидетельствуют тамошние разбитые часы. Убийство произошло в 0.26 — спустя всего две минуты! И убийца орудовал топором — это доказывают вмятина на часах и порез на запястье жертвы.
— Понятно, — сказал Лейн, глядя в голубое небо.
— Разве я не права? — сердито осведомилась Пейшнс.
Но Лейн смотрел не на ее губы, а на причудливой формы облачко.
— И еще одно, — вмешался Роу. — Монокль, который мы нашли в прихожей. Это доказывает, что Седлар находился в доме. Был он жертвой или убийцей? На первый взгляд кажется, что жертвой. Труп соответствует описанию его внешности…
— Если только это не был труп доктора Алеса, — вставила Пейшнс.
— Но кто установил бомбу? — спросил инспектор.
Внезапно появился Куоси, за которым следовал краснолицый полицейский.
— Вы инспектор Тамм? — осведомился последний. — Я от шефа Боллинга из Тэрритауна.
— Ах да! Я звонил ему утром сообщить, что вернулся.
— Он велел передать вам, что между Ирвингтоном и Тэрритауном обнаружен человек в крайне истощенном полуобморочном состоянии. Не желает назвать свое имя и что-то бормочет о синей шляпе.
— О синей шляпе?
— Да. Его отвезли в тэрритаунскую больницу. Шеф говорит, что если вы хотите повидать его, то приезжайте сразу же.
Они застали Боллинга шагающим взад-вперед в приемной больницы. Он горячо пожал Тамму руку:
— Не видел вас сто лет, инспектор! История с каждым днем становится все более запутанной. Хотите взглянуть на него?
— Еще бы. Кто он?
— Спросите о чем-нибудь полегче. Его только что привели в чувство. Крепкий старик, но так исхудал, что ребра торчат наружу.
Они последовали по коридору за шефом полиции.
Боллинг открыл дверь палаты. На койке неподвижно лежал пожилой мужчина. Рядом на стуле валялся ворох грязной одежды. Морщинистое изможденное лицо заросло короткой щетиной, а открытые глаза уставились в потолок.
Челюсть инспектора отвисла.
— Донохью! — воскликнул он.
— Исчезнувший ирландец? — с любопытством спросил Боллинг.
Друри Лейн закрыл дверь, подошел к койке и посмотрел на старого ирландца. Глаза того внезапно наполнились болью и скользнули по лицу Тамма…
— Инспектор… — прошептал он, облизнув губы.
— Он самый, — дружелюбно отозвался Тамм. — Ну и задали вы нам работу, старина Мик! Где вы были? Что с вами случилось?
Впалые щеки слегка порозовели. Донохью откашлялся, прежде чем полностью обрел дар речи.
— Это… длинная история. — Он попытался усмехнуться. — Меня здесь кормят через трубку какой-то гадостью! Я бы отдал правую руку за хороший бифштекс. Как вы нашли меня, шеф?
— Мы искали вас с тех пор, как вы исчезли, Донохью. Вы достаточно окрепли, чтобы говорить?
— Мне не терпится все рассказать. — Ирландец потер бородатые щеки и поведал фантастическую историю.
Когда группа из Индианы посещала Британский музей, он заметил высокого худощавого мужчину с усами, в странной синей шляпе, который выскользнул из здания, держа под мышкой что-то вроде книги. Всегда опасавшийся воров Донохью не успел поднять тревогу и метнулся следом. Незнакомец вскочил в такси, а ирландец поехал за ним в другом. Погоня на различных транспортных средствах вышла за пределы города и привела к ветхому деревянному дому примерно в миле от шоссе между Тэрритауном и Ирвингтоном. Донохью прятался за кустом, пока старик в черном не ушел из дома, а потом поднялся на крыльцо. Табличка под звонком свидетельствовала, что здесь проживает некий доктор Алес. Донохью позвонил, и хозяин открыл дверь. Ирландец сразу его узнал, хотя злоумышленник успел избавиться от синей шляпы и пышных седых усов. Выходит, усы были фальшивыми! Донохью оказался в затруднительном положении — у него не было доказательств, что этот человек — вор; возможно, его подвело воображение. Однако отсутствие усов выглядело подозрительно… Не имея полномочий произвести арест, он принял вежливое приглашение войти и последовал за хозяином в кабинет, где взял быка за рога и обвинил доктора Алеса в краже книги из музея.
— Он сразу во всем признался, — продолжал Донохью, — и начал уверять, что возместит ущерб полностью. Я достал трубку и начал покуривать, думая, как добраться до телефона и сообщить о нем в ближайший полицейский участок. Но я нервничал и разбил трубку, уронив ее на пол. Он проводил меня до двери. Когда я шел по аллее, меня чем-то огрели, и я грохнулся в обморок.
Донохью пришел в себя в темном помещении, связанный и с кляпом во рту. Он решил, что доктор Алес последовал за ним и напал на него, придерживаясь этой теории вплоть до сегодняшнего дня, когда ему удалось бежать и он обнаружил, что его тюрьмой служило не жилище доктора Алеса, а совсем другой незнакомый дом.
— Ты в этом уверен? Хотя сомневаться не приходится — ведь дом Алеса взлетел на воздух, — пробормотал инспектор. — Продолжай, Донохью.
— Я понятия не имел, сколько времени провалялся связанным, как свинья на бойне. Какое сегодня число? Хотя какая разница… Меня кормил раз в день человек в маске и с револьвером.
— Это был доктор Алес? — спросила Пейшнс.
— Не знаю, мэм. Света было маловато. Но голос был знакомый — говорил как чертов британец. Мы на них насмотрелись в Ирландии, и я хорошо знаю этот акцент. Я буду не я, если он не угрожал мне пыткой!
— Пыткой? — ахнула Пейшнс.
— Ею самой, мисс. Правда, дальше угроз дело не заходило. Он хотел, чтобы я рассказал ему, «где документ». «Вы что, рехнулись?» — спросил я его, а он стал грозить еще сильнее. Понимаете, я ведь не знал, про какой документ он талдычит.
— Странно, — промолвил Роу.
— Какие-то дни он не кормил меня вовсе, — пожаловался Донохью. — Господи, что бы я ни дал за баранью ногу! — Он снова облизнул губы и возобновил повествование.
Однажды — уже давно, хотя ирландец не мог назвать точную дату, так как потерял счет времени, — он услышал какую-то возню, словно тяжелое тело приволокли в соседнюю комнату, а потом чьи-то стоны и звук захлопнувшейся двери. Донохью пытался дать о себе знать соседу, которого считал товарищем по несчастью, но, будучи связанным и с кляпом во рту, не добился успеха. Последние три дня его не кормили, и тюремщик в маске не появлялся. Сегодня утром, после многих дней тяжких усилий, ему наконец удалось избавиться от пут — Донохью взломал замок двери и очутился в темном, грязном и зловонном коридоре. Он прислушался, но дом казался покинутым. Ирландец попытался найти комнату, где держали другого заключенного, но все двери были заперты, а на стук никто не отзывался. Ослабев и боясь возвращения тюремщика, он выбрался из дома.
— Вы бы смогли отыскать этот дом снова. Донохью? — спросил инспектор Тамм.
— Еще бы — мне его никогда не забыть.
— Одну минуту, — запротестовал вошедший в палату молодой человек в белом халате. — Этот человек еще очень слаб. Я не советую забирать его из больницы.
— Пошли вы подальше с вашими советами! — рявкнул Донохью, пытаясь сесть в кровати, но со стоном откинулся на подушку. — Я и впрямь не так крепок, как раньше. Дайте мне еще порцию вашего пойла, док, и я возглавлю спасательную партию. Совсем как в старые времена, инспектор!
По указаниям Донохью автомобиль Лейна, за которым следовала полицейская машина с Боллингом и группой его людей, доехал до места, где патрульный ранее обнаружил ирландца. Тамм помог ему выбраться из лимузина, и Донохью огляделся вокруг.
— Сюда, — сказал он наконец, и двое мужчин снова сели в автомобиль. Дромио медленно поехал дальше. Менее чем через сотню ярдов ирландец что-то крикнул, и Дромио повернул машину на узкую аллею, находившуюся не более чем в миле от той, что вела к дому Алеса.
Два автомобиля проследовали мимо трех коттеджей в стороне от дороги, когда Донохью внезапно крикнул:
— Здесь!
Это был маленький старый дом, похожий на хижину, одинокий и ветхий, как археологический экспонат. Какие-либо признаки жизни отсутствовали — дом был заколочен и выглядел необитаемым много лет.
Полицейские атаковали входную дверь с бревном в качестве тарана, и она разлетелась, как скорлупа гнилого ореха. Они ворвались в дом с револьверами наготове. Внутри было пусто и грязно, а мебель имелась только в комнате, где держали Донохью. Полицейские взламывали дверь за дверью и наконец добрались до дурно пахнущей каморки, снабженной койкой, умывальником и стулом. На койке лежал мужчина. Он был без сознания.
Люди Боллинга вынесли его на солнечный свет. Лейн, Тамм и молодая пара устремили взгляд на желтое изможденное лицо. В их глазах отражался один и тот же вопрос: является эта жертва голода и спертого воздуха Хэмнетом или Уильямом Седларом? В том, что он один из них, сомневаться не приходилось.
Донохью, сделав свое дело, издал слабый стон и рухнул на руки инспектору. Подъехала машина «скорой помощи», следовавшая за двумя автомобилями, и ирландца уложили внутрь. Молодой врач склонился над обмякшей фигурой англичанина.
— Он всего лишь в обмороке. Тугие веревки, отсутствие пищи, скверный воздух, общее истощение… При должном уходе он быстро выкарабкается.
Впалые щеки покрывала светлая щетина. Доктор сделал тонизирующий укол, глаза англичанина открылись, встретились с глазами инспектора и закрылись вновь.
— Ладно, — проворчал Боллинг. — Везите обоих в больницу. Поговорим с этой птичкой завтра.
Когда «скорая» уехала, появился еще один автомобиль, из которого выпрыгнул молодой человек с непокрытой головой. Это оказался репортер, привлеченный таинственным подводным течением слухов, которое служило джентльменам из прессы отличным транспортным средством. Он тут же засыпал вопросами Боллинга и Тамма. Несмотря на отчаянные знаки Лейна, они сообщили о докторе Алесе, «беглеце от французского правосудия», драматической истории Донохью, путанице, связанной с близнецами Седлар… Молодой человек умчался с торжествующим выражением лица.
— Вы поступили опрометчиво, инспектор, — холодно сказал Лейн.
Тамм покраснел. В этот момент к Боллингу подошел подчиненный и доложил о неудаче при попытках обнаружить какую-либо нить к личности тюремщика двоих заключенных, несмотря на тщательный обыск дома.
— Я звонил в Тэрритаун и отыскал владельца. Он даже не знал, что здесь кто-то живет. По его словам, дом пустовал три года.
Две группы молча сели в автомобили. Спустя десять минут Гордон Роу устало произнес:
— Загадок не становится меньше.
— Первое, что мы хотим установить, — мрачно сказал инспектор Тамм, — это кто вы.
Они собрались на следующее утро у койки англичанина в тэрритаунской больнице. Врач сообщил им по телефону, что пациент достаточно окреп для разговора — уход, успокоительные средства и ночной сон совершили чудо. Он побрился, на щеках играл легкий румянец, а взгляд стал осмысленным. Войдя в палату, они застали пациента полулежащим, с разбросанными на одеяле газетами и дружески беседующим с Донохью, занимавшим соседнюю койку.
Англичанин приподнял рыжеватые брови:
— А в этом есть какие-то сомнения? Боюсь, я не понимаю. — Он переводил взгляд с одного на другого. Голос звучал слабо, но тембр казался знакомым. — Я доктор Хэмнет Седлар.
— Отличная новость для Чоута, — заметил Лейн.
— Для Чоута? Ах да, доктор Чоут! Должно быть, он беспокоится, — промолвил англичанин. — Ужасное время! Ваш друг Донохью думал, что я его добыча в синей шляпе. Ха-ха! Сходство было поразительным… — Он стал серьезным. — Вы уже знаете, что у меня был брат-близнец…
— Значит, вам известно, что он мертв! — воскликнула Пейшнс.
Лейн бросил взгляд на инспектора, и тот покраснел.
— Меня все утро осаждали репортеры. И эти газеты… Они все мне сообщили. Судя по описанию трупа медэкспертом, это мой брат Уильям. В профессиональной деятельности он пользовался псевдонимом доктор Алес.
— Послушайте, доктор Седлар, — снова заговорил Тамм. — Все выглядит так, словно дело решено. Но будь я проклят, если знаю, что это за решение. Мы говорили вам, что располагаем вызывающими подозрение сведениями о вас — а теперь и о вашем брате — и хотим знать правду. Если ваш брат умер, хранить молчание больше нет причин.
Англичанин вздохнул:
— Очевидно, вы правы. Хорошо, я расскажу вам все. — Он закрыл глаза. — Вы и газеты раздули целую историю из моей лжи по поводу даты прибытия в Америку. Я прибыл сюда тайно с целью предотвратить бесчестный поступок моего брата Уильяма. — Помолчав, он открыл глаза. — Здесь слишком много народу.
— Бросьте, доктор, — сказал Роу. — Мы все в этом участвуем. А что касается Донохью…
— Я глух, нем и слеп, — ухмыльнулся ирландец.
Хэмнет Седлар продолжил рассказ.
Несколько лет назад, когда Уильям Седлар активно действовал в Англии в качестве представителя коллекционеров книг, он подружился с сэром Джоном Хамфри-Бондом, знаменитым британским библиофилом. Уильям был посредником в осуществлении сделки, когда Сэмюэл Сэксон приобрел один из трех сохранившихся экземпляров изданного Джеггардом в 1599 году «Страстного пилигрима», как раз находившегося в библиотеке сэра Джона. Спустя несколько месяцев Уильям, имевший доступ к огромной библиотеке Хамфри-Бонда, наткнулся на старую рукопись — саму по себе не представляющую ценности, но неизвестную миру библиофилов, — в которой утверждалось, что личное письмо, написанное и подписанное рукой Уильяма Шекспира и содержавшее какую-то тайну, существовало по крайней мере до 1758 года, которым датировалась найденная Уильямом рукопись. Из-за этой страшной тайны, говорилось в манускрипте, шекспировское письмо было спрятано в задней крышке переплета «Страстного пилигрима», напечатанного в 1599 году Джеггардом. Возбужденный этим открытием, он выяснил, что сэр Джон никогда не читал рукопись, и купил ее у него, не сообщая содержания. Потом Уильям показал рукопись Хэмнету, служившему тогда хранителем Кенсингтонского музея. Хэмнет отнесся к ней с презрением, как к бабьим сплетням. Но Уильям, опьяненный колоссальной исторической и литературной ценностью, не говоря уже о денежной стоимости давно потерянного документа, о котором сообщала рукопись, начал поиски, хотя знал, что большинство экземпляров первого издания Джеггарда «Страстного пилигрима» исчезло за три столетия и осталось только три из них. После трех лет поисков он убедился, что в двух экземплярах — один из которых находился во владении французского коллекционера Пьера Гревиля — не содержалось шекспировского письма. Вынужденный покинуть Францию из-за преследований
— Уильям сообщил мне о своем нападении на Гревиля, — продолжал доктор Седлар, — и я осознал, что поиски документа стали для него навязчивой идеей. К счастью, незадолго до того я принял предложение мистера Джеймса Уайета отправиться в Америку. Я увидел в этом шанс разыскать Уильяма и помешать ему совершить очередное преступление. Поэтому я сел на ближайший пароход и по прибытии в Нью-Йорк поместил в газетах объявление. Прочитав его, Уильям быстро связался со мной, и мы встретились в дешевом отеле, где я проживал под вымышленным именем. Он рассказал мне, что арендует дом в Уэстчестере под старым псевдонимом доктор Алес и что шел по следу экземпляра Сэксона, но не смог до него добраться, так как книга в числе других была передана по завещанию коллекционера Британскому музею. Уильям также сообщил, что нанял обыкновенного вора по имени Вилла, поручив ему проникнуть в особняк Сэксонов и похитить книгу, но Вилла украл ничего не стоящую подделку, и Уильям анонимно вернул ее. Его одолевало нетерпение — Джеггарда вместе с другими книгами доставили в Британский музей, но в здании начался ремонт, значит, ему нужно проникнуть туда! Я видел, что Уильям обезумел от алчности, и пытался его отговорить — ситуация была отчаянной, так как я собирался занять пост хранителя Британского музея. Но Уильям был упрям, и наш первый разговор ни к чему не привел.
— Полагаю, — спросил Лейн, — это вы были тем закутанным человеком, который однажды ночью тайно посетил дом вашего брата и о котором нам рассказал его слуга?
— Да. Но это ничего не дало. Я был вне себя от страха. — Англичанин глубоко вздохнул. — Когда Джеггард был украден, я сразу понял, что мужчина в синей шляпе — это Уильям. Но я не мог его выдать. Той же ночью Уильям связался со мной, радостно сообщив, что нашел документ в переплете экземпляра Сэксона и отправил книгу в музей, так как она была ему больше не нужна. Поскольку Уильям не был обычным вором, он оставил собственный экземпляр Джеггарда 1606 года — я даже не знал о его существовании и о том, где он его отыскал, — вместо украденной книги для успокоения совести и, вероятно, полагая, что это задержит обнаружение кражи. Внешне книга походила на издание 1599 года.
— Но каким образом вы превратились в пленника? — осведомился Тамм.
Доктор Седлар закусил губу.
— Я никогда не думал, что дойдет до такого. Мой собственный брат застиг меня врасплох!.. В прошлую пятницу от него по почте в отель «Сенека» пришло письмо, где назначалась тайная встреча около Тэрритауна, но не в его доме. У меня не возникло подозрений, потому что… — Он сделал паузу, и его взгляд затуманился. — Как бы то ни было, в воскресенье утром я отправился на встречу из музея, где оставил доктора Чоута. Все это… очень неприятно, джентльмены.
— Ваш брат напал на вас? — резко осведомился Боллинг.
— Да. — Губы англичанина дрогнули. — Похитил меня и запихнул в грязную дыру, связанного и с кляпом во рту!.. Остальное вы знаете.
— Но почему? — спросил Тамм. — Я не вижу в этом смысла.
Седлар пожал худыми плечами:
— Полагаю, Уильям опасался, что я его разоблачу. В отчаянии я пригрозил выдать его полиции. Очевидно, он хотел убрать меня с пути до тех пор, пока не ускользнет из страны с документом.
— Ваш монокль нашли в доме Алеса после убийства. Как вы это объясните?
— Мой монокль? Ах да! — Англичанин устало махнул рукой. — Газеты упоминали об этом. Я не могу это объяснить. Должно быть, Уильям забрал его у меня, когда… Он сказал, что вернется в дом за документом, который спрятал там, а потом покинет Штаты. Но вероятно, он столкнулся с его убийцей, и в драке монокль выскользнул у него из кармана и разбился. Несомненно, его убили из-за документа.
— И теперь он в руках убийцы вашего брата?
— А где же еще?
Последовала небольшая пауза. Донохью успел заснуть, и его храп нарушал тишину, подобно тарахтению мушкетов. Потом Пейшнс и Роу посмотрели друг на друга, встали и склонились над койкой с разных сторон.
— А как же тайна, о которой говорится в документе, доктор Седлар? — с горящими глазами взмолился Роу.
— Вы не можете скрывать ее! — присоединилась Пейшнс.
Мужчина на койке слабо улыбнулся:
— Так вы тоже хотите ее знать? Что, если я скажу вам, что речь идет о… смерти Шекспира?
— О смерти Шекспира? — хрипло переспросил Роу.
— Но как может человек писать о собственной смерти?! — воскликнула Пейшнс.
— Вопрос по существу, — усмехнулся англичанин и внезапно приподнялся. — От чего умер Шекспир?
— Этого никто не знает, — ответил Роу. — Но были разные предположения и попытки медицинского диагноза. Помню, я читал статью в старом номере «Таймс», которая приписывав смерть Шекспира фантастическому комплексу причин — тифу, эпилепсии, атеросклерозу, хроническому алкоголизму, сифилису, локомоторной атаксии и еще бог знает чему. Думаю, всего их было тринадцать.
— В самом деле? — пробормотал доктор Седлар. — Как интересно. Однако согласно старой рукописи… — он немного помедлил, — Шекспир был убит.
Последовало ошеломленное молчание.
— Вроде бы, — со странной улыбкой продолжал англичанин, — письмо было написано Шекспиром некоему Уильяму Хамфри…
— Уильяму Хамфри? — переспросил Роу. — Единственный Хамфри, о котором я слышал в связи с Шекспиром, был Озайас Хамфри[265], которому Мелоун[266] поручил в 1783 году изготовить цветную карандашную копию портрета Чандоса[267]. Вы когда-нибудь слышали об Уильяме Хамфри, мистер Лейн?
— Нет.
— Это новое имя в шекспириане, — сказал доктор Седлар.
— Господи! — вскрикнул Роу. — У. Х.!
— Прошу прощения?
— У. Х. из сонетов![268]
— Вдохновляющая мысль. Вполне возможно, так как по этому поводу никогда не было сделано четких выводов. Во всяком случае, мы знаем, что Уильям Хамфри был прямым предком сэра Джона Хамфри-Бонда.
— Это объясняет, — благоговейно прошептала Пейшнс, — как книга с письмом оказалась во владении семьи Хамфри-Бонд.
— Совершенно верно. По-видимому, Хамфри был близким другом Шекспира.
Молодой Роу подошел к изножью койки.
— Какова дата письма? Когда оно было отправлено?
— 22 апреля 1616 года.
— Боже мой! За день до смерти Шекспира! Вы… вы видели это письмо?
— К сожалению, нет. Но мой брат рассказывал мне о нем — ему не терпелось хоть с кем-то поделиться. — Седлар вздохнул. — Странно, не так ли? В этом письме Шекспир писал своему другу Уильяму Хамфри, что он «быстро идет ко дну», что его «одолевают телесные недуги» и о своей уверенности, что кто-то медленно отравляет его. На следующий день он умер.
— Боже мой! — повторял Роу, теребя галстук, как будто он душил его.
— Похоже, — медленно произнесла Пейшнс, — мы должны раскрыть тайну убийства трехсотлетней давности, прежде чем…
— Прежде чем что, Пейшнс? — странным тоном спросил Лейн.
Она поежилась и отвела взгляд.
С мисс Пейшнс Тамм произошла странная перемена, беспокоившая инспектора. Она ела как птичка, мало спала и день ото дня становилась все бледнее и задумчивее. Скоро она стала напоминать стройный маленький призрак. Иногда Пейшнс жаловалась на головную боль и удалялась в свою комнату на несколько часов, а когда появлялась вновь, то всегда выглядела усталой и подавленной.
— В чем дело? — спросил однажды инспектор. — Поругалась со своим кавалером?
— С Гордоном? Чепуха, папа. Мы… просто хорошие друзья. Кроме того, эти дни он занят в Британском музее, и я редко с ним вижусь.
Разговор отнюдь не успокоил инспектора. Во второй половине дня он позвонил в музей и побеседовал с Гордоном Роу. Но молодой человек казался озабоченным своими делами и заявил, что ничего не знает… Тамм положил трубку и до конца дня превращал жизнь мисс Броуди в сплошной кошмар.
Спустя примерно неделю после событий в тэрритаунской больнице Пейшнс появилась в кабинете отца в парусиновом костюме и больше похожая на себя, чем в предыдущие дни.
— Я уезжаю за город, — сообщила она, натягивая белые сетчатые перчатки. — Не возражаешь, папа?
— Конечно нет! — поспешно отозвался инспектор. — Желаю приятно провести время. Ты едешь одна?
Пейшнс обследовала свое лицо в зеркале.
— Да. А почему я должна ехать с кем-то?
— Ну, я подумал… этот парень, Роу… Похоже, он тобой пренебрегает?
— Папа, я же говорила, что он очень занят. Кроме того, какое мне дело? — Она поцеловала его в кончик приплюснутого носа и вышла из кабинета.
Инспектор пробормотал проклятие по адресу мистера Роу и вызван звонком мисс Броуди.
Легкомысленные манеры Пейшнс улетучились, когда она села в свой родстер и машина тронулась с места. Складка между бровями появилась вновь. Пейшнс проехала по Пятой авеню мимо Британского музея и даже не обернулась, но, остановившись на красный свет на углу Шестьдесят шестой улицы, не удержалась и бросила взгляд в зеркало заднего вида. Разумеется, смотреть там было не на что, поэтому она вздохнула и поехала дальше.
Поездка в Тэрритаун была долгой. Пейшнс сжимала руль руками в перчатках и смотрела на дорогу, но ее мысли витали далеко.
Остановившись у аптеки в центре городка, она вошла внутрь, заглянула в телефонный справочник, задала вопрос продавцу и вышла. Вскоре Пейшнс свернула на узкую улочку и уменьшила скорость, вглядываясь на ходу в номера домов. Через пять минут она нашла то, что искала, — ветхий одноэтажный каркасный лом с маленьким садиком спереди и шаткой, увитой плющом оградой.
Поднявшись на крыльцо, Пейшнс нажала кнопку звонка. Пожилая женщина с усталыми глазами открыла дверь — на ней было мятое домашнее платье, а красные руки покрывала мыльная пена.
— Да? — резко осведомилась она, враждебно глядя на Пейшнс.
— Мистер Максуэлл дома?
— Который?
— Разве он не один? Я имею в виду джентльмена, недавно прислуживавшего в доме доктора Алеса.
— А, мой деверь, — фыркнула женщина. — Подождите на крыльце. Я посмотрю, здесь ли он.
Она исчезла, а Пейшнс со вздохом опустилась на пыльную качалку. Вскоре в дверях появилась высокая фигура старого Максуэлла в пиджаке, надетом поверх майки.
— Мисс Тамм! — воскликнул он, обшаривая улицу маленькими глазками, словно в поисках других. — Приехали меня навестить?
— Здравствуйте, мистер Максуэлл, — весело сказала Пейшнс. — Нет, я приехала одна. Садитесь. — Он присел на шаткий стул с облупившейся краской, с беспокойством глядя на нее. — Полагаю, вы слышали о взрыве.
— Да, мисс! Ужасная история. Я говорил моему брату и невестке, как мне повезло. Если бы вы не приехали в тот день и не заставили меня убраться из дома, то меня бы разорвало в клочки. — Он нервно дернулся. — Уже выяснили… кто это сделал?
— Пока нет. — Пейшнс строго посмотрела на него. — Максуэлл, я много думала об этом деле и, в частности, о вашей истории. Меня не покидает ощущение, что вы рассказали не все.
— Клянусь, я говорил правду…
— Я не имею в виду, что вы лгали намеренно… Следите за этой пчелой!.. Просто вы не упомянули кое-что, а это может оказаться важным.
Старик провел по голове дрожащими пальцами.
— Я… я не понимаю…
— Слушайте. — Пейшнс выпрямилась на качалке. — Все, кроме меня, очевидно, упустили один момент. Стены гаража, в котором человек в маске оставил вас связанным, были весьма тонкими. Гараж находился всего в нескольких футах от парадной двери дома. Была ночь, когда в сельской местности должен быть слышен каждый звук. — Она склонилась вперед и понизила голос. — Разве вы не слышали звяканье колокольчика над дверью?
— Господи! — ахнул он. — Конечно слышал!
Ворвавшись в кабинет отца, Пейшнс обнаружила там мистера Друри Лейна, расположившегося в самом удобном кресле, и инспектора в крайне нервном состоянии. У окна стоял Гордон Роу, мрачно уставясь на Таймс-сквер.
— Что это — конференция? — осведомилась Пейшнс, стягивая перчатки. Ее глаза возбужденно блестели.
— Пэт! — Молодой Роу быстро повернулся. — Инспектор встревожил меня. С вами все в порядке?
— В полном порядке, благодарю вас, — холодно отозвалась Пейшнс.
— А вот мне чертовски не везет, — удрученно произнес молодой человек. — Моя работа обернулась полным провалом.
— Как интересно.
Он сел напротив нее, приняв классическую позу «Мыслителя»[269].
— Я шел по неверному следу. Моему грандиозному исследованию Шекспира капут. Господи, сколько лет потрачено зря!..
Лицо Пейшнс смягчилось.
— Мне очень жаль, Гордон. Я не понимала… Бедняжка.
— Кончайте эту болтовню, — проворчал инспектор. — Где ты была? Мы уже собирались уезжать без тебя.
— Куда?
— Повидать Седлара. У мистера Лейна возникла идея. Может, расскажете ей, Лейн?
Старый джентльмен внимательно посмотрел на Пейшнс:
— Это подождет. В чем дело, Пейшнс? Вы демонстрируете все симптомы сдерживаемого ликования.
— Разве? — Пейшнс нервно хихикнула. — Я всегда была паршивой актрисой. Дело в том, что я только что выяснила одну удивительную вещь. — Она достала сигарету. — Я разговаривала с Максуэллом.
— С Максуэллом? — Тамм нахмурился. — Зачем?
— В последний раз его расспросили недостаточно тщательно. Он знает, сколько посетителей приходило в дом Алеса в ночь убийства!
— Вот как? — Лейн сделал паузу. — Интересно, если это правда. Каким образом?
— Максуэлл находился в гараже в полном сознании в течение всего периода, когда дом обыскивал человек в маске и произошло убийство. Я помнила, что входная дверь была снабжена старомодным колокольчиком, который звенел каждый раз, когда дверь открывалась. Мне пришло в голову, что Максуэлл должен был слышать каждое звяканье. Я спросила его, и он вспомнил. Это казалось неважным…
— Дьявольски умно, дитя мое, — пробормотал Лейн.
— Я была глупа, что не подумала об этом раньше. После того как человек в маске оставил Максуэлла в гараже и забрал его ключ, чтобы вернуться в дом, Максуэлл четко услышал два звяканья колокольчика с коротким интервалом — всего несколько секунд.
— Два? — переспросил Тамм. — Должно быть, когда человек в маске открыл дверь и когда закрыл ее, войдя внутрь.
— Верно. Значит, какое-то время он находился в доме один. А потом, как показалось Максуэллу, более чем через полчаса, колокольчик снова звякнул дважды. Через короткое время это повторилось опять. Больше Максуэлл ничего не слышал.
— Думаю, это весьма существенно, — странным тоном промолвил Лейн.
— Еще бы! — воскликнул Роу. — Первые два звяканья означали, как вы сказали, что человек в маске вернулся в дом. Вторые два — что в дом вошел кто-то еще. А третьи — что один из них ушел. Больше колокольчик не звенел — значит, во время убийства в доме находились только двое: человек в маске и посетитель!
— Вот именно. Гордон, — подтвердила Пейшнс. — То, что человек в маске был рубильщиком, мы знаем благодаря часам, а то, что рубильщик был убийцей, — на основании вмятины на наручных часах трупа и раны на его запястье. Значит, посетитель был жертвой, которую оставили умирать в подвале!
— То, что число участников сцены сведено к двум, — сухо заметил Лейн, — несомненно, проясняет ситуацию, не так ли, инспектор?
— Погодите, — буркнул Тамм. — Не так быстро, миледи. Откуда ты знаешь, что вторая пара звяканий была вызвана приходом второго посетителя, а не уходом человека в маске, оставившего дом пустым? И что третья пара не вызвана приходом второго визитера?
— Нет, — покачала головой Пейшнс. — Мы знаем, что в этот промежуток времени в доме кто-то был убит. Кто же? Если второй посетитель пришел после ухода человека в маске, что получается? Жертва без убийцы! Второй визитер должен быть жертвой — он не покидал дом, колокольчик больше не звонил, а все двери и окна были заперты изнутри. Но если он был жертвой и находился один в доме, кто же убил его? Нет, все произошло как сказал Гордон. Человек, который ушел из дома, был убийцей, и убийцей был человек в маске.
— Ну и к чему это нас приводит? — медленно осведомился Лейн.
— К убийце.
— Да! — подхватил Роу.
— Тише, Гордон! Той ночью в доме были два человека. Кто-то из них — жертва — был одним из братьев Седлар — внешние данные мертвеца слишком им соответствуют, чтобы допустить совпадение. Далее, один из двух посетителей точно знал, где находится документ, и направился прямиком к тайнику в кабинете; другой этого не знал и разрубил дом почти на кусочки в поисках тайника. Кто вероятнее всего мог знать о местонахождении тайника?
— Алес — Уильям Седлар, — отозвался инспектор.
— Правильно, папа. Потому что он создал тайник и спрятал в нем документ. Итак, поскольку второй посетитель знал, где тайник, первым был рубильщик, который этого не знал. Значит, вторым был доктор Алес. Это подтверждает тот факт, что второй визитер вошел в дом без затруднений — дверь захлопнулась автоматически. Ключ-дубликат Максуэлла был в распоряжении первого посетителя. Как же мог войти второй, если не с помощью оригинала ключа, а им располагал доктор Алес?
— А кем, по-твоему, был человек в маске? — осведомился Тамм.
— На это тоже есть указание. В прихожей мы нашли фрагменты монокля. Доктор Седлар был единственным из замешанных в деле, кто носил монокль. Ранее Максуэлл никогда не видел монокля в доме. Это указывает, что Хэмнет Седлар побывал там в ночь убийства! Если Хэмнет был в доме, значит, он был одним из двух визитеров, а другим был его брат Уильям — доктор Алес. Но так как я только что доказала, что жертвой является Уильям, значит, убийцей своего брата должен быть Хэмнет!
— Будь я проклят! — воскликнул инспектор.
Роу вскочил на ноги:
— Нет-нет, Пейшнс…
— Минутку, Гордон, — спокойно прервал его Друри Лейн. — На каком основании, Пейшнс, вы приписываете доктору Хэмнету Седлару роль главного злодея в этом деле?
Пейшнс с вызовом посмотрела на молодого человека:
— Я утверждаю, что Хэмнет охотился за шекспировским документом на нескольких основаниях. Во-первых, он библиофил и сам признал, что Уильям все рассказал ему о рукописи, а в нем слишком много крови ученого, чтобы не воспользоваться шансом наложить руки на подлинное письмо Шекспира. Во-вторых, его неожиданное согласие сменить пост хранителя лондонского музея на аналогичную должность в презираемой им Америке, притом за меньшее жалованье, поскольку этот пост давал ему законный доступ к Джеггарду из коллекции Сэксона. И в-третьих, его тайное прибытие в Нью-Йорк до объявленной им даты.
Лейн вздохнул:
— Мастерская работа, Пейшнс.
— Кроме того, — энергично продолжала Пейшнс, — теория, что Хэмнет — рубильщик, подтверждается фактом, что он, в отличие от своего брата, не знал, где находится тайник, и, следовательно, был вынужден искать его вслепую, как делал человек с топором… Придя к выводу, что в доме были два Седлара, легко реконструировать сцену. Покуда Хэмнет орудовал топором в спальне Уильяма наверху, Уильям вошел в дом и достал документ из тайника в кабинете. Вскоре после этого они встретились, и Хэмнет, увидев бумагу в руке Уильяма, взмахнув топором, повредил часы и запястье брата. В схватке монокль Хэмнета упал и разбился. Хэмнет застрелил Уильяма, перенес тело…
— Нет! — рявкнул Роу. — Заткнитесь, Пэт! Послушайте меня, мистер Лейн. До определенного момента я согласен со всем — что в доме находились Уильям и Хэмнет, что Уильям достал из тайника документ, а Хэмнет был человеком в маске и рубильщиком. Но в схватке за обладание документом не Хэмнет убил Уильяма, а Уильям — Хэмнета! Тело под развалинами могло принадлежать любому из них. Я уверен, что человек, который называет себя Хэмнетом и которого мы нашли «умирающим от голода» в том доме, на самом деле Уильям!
— Это чушь, Гордон! — фыркнула Пейшнс. — Ты забываешь, что оригинал ключа от дома Алеса найден возле трупа. Это означает, что погиб Уильям.
— Нет, Пейшнс, — возразил Лейн. — Это нелогично. Продолжайте, Гордон. Что убеждает вас в правильности этой изобретательной теории?
— Психология, сэр. Признаю, что реальных доказательств немного. Но я уверен, что человек в больнице солгал о своей личности, так как, будучи Уильямом Седларом, разыскивается французской полицией. Естественно, документ находится у него, как у выжившего, и ему нужна свобода передвижений, чтобы распорядиться им. Не забывайте, что ему были известны все детали — болтовня инспектора с репортером выплеснула большинство фактов на страницы газет, а остальное он сам узнал у журналистов на следующее утро.
На губах Лейна мелькнула странная улыбка.
— Мотив, безусловно, веский. Гордон, да и сама теория звучит складно. Но кто заложил бомбу?
Пейшнс и Роу уставились друг на друга. Оба пришли к поспешному выводу, что бомбу установило за сутки до убийства некое третье лицо, чьей единственной целью было уничтожение документа по неизвестным причинам, и что это лицо, заложив бомбу, исчезло со сцены, полагая, что дело сделано.
— Как насчет похищения? — продолжал старый джентльмен. — Почему выживший, будь он Уильямом или Хэмнетом, намеренно позволил полиции найти себя в «беспомощном» состоянии? Какова цель этого запутанного плана? Не забывайте, что человек, обнаруженный нами, действительно был изголодавшимся и изможденным.
— Это просто, — ответила Пейшнс. — Не важно, Уильям это или Хэмнет, цель у него была одна: возложить на мертвеца вину за похищение и создать видимость собственной невиновности.
Роу с сомнением кивнул.
— А как насчет Донохью? — осведомился инспектор.
— Если в живых остался Хэмнет, — сказала Пейшнс, — то это он похитил Донохью, потому что видел, как тот выходил из дома Алеса, и счел его сообщником Уильяма. Похищая Донохью, Хэмнет мог надеяться, что вытянет из него — помните об угрозе пыток — секрет тайника.
— А если выжил Уильям, — вмешался Роу, — то он похитил Донохью, потому что тот следовал за ним и являл собой потенциальную угрозу его планам.
— Выходит, — резюмировал Лейн, — вы согласны, что в преступлении участвовали Хэмнет и Уильям Седлары, но не можете прийти к единому мнению, кто из них кого убил.
— Но скоро это выяснится, — усмехнулся инспектор.
— Что ты имеешь в виду, папа?
— Перед твоим возвращением, Пэтти, Лейн говорил нам, что он допускает возможность лжи англичанина относительно своей личности и что есть способ определить, лжет он или нет.
— Какой способ? — нахмурилась Пейшнс.
— Очень простой. — Лейн поднялся. — Для этого нужна поездка в Британский музей. Гордон, ведь там сейчас человек, именующий себя Хэмнетом Седларом?
— Да, сэр.
— Великолепно. Пошли — это займет всего пять минут.
Они застали человека, именующего себя Хэмнетом Седларом, за работой с доктором Чоутом в кабинете хранителя музея. Доктор Чоут выглядел удивленным, но англичанин быстро встал и с улыбкой шагнул навстречу.
— Целая делегация, — весело сказал он, но при виде серьезных лиц его улыбка увяла. — Надеюсь, ничего плохого не случилось?
— Мы все на это надеемся, — проворчал инспектор. — Доктор Чоут, не будете ли вы так любезны оставить нас наедине с доктором Седларом? У нас конфиденциальное дело.
— Конфиденциальное? — Хранитель, поднявшись из-за стола, переводил взгляд с одного посетителя на другого. — Да, конечно… — Он быстро вышел.
Доктор Седлар стоял неподвижно. Некоторое время в комнате слышалось только тяжелое дыхание инспектора. Потом Тамм кивнул Лейну, и тот шагнул вперед.
— Доктор Седлар, — заговорил Лейн бесстрастным голосом, — в интересах… ну, скажем, науки стало необходимым подвергнуть вас очень простому тесту… Пейшнс, вашу сумочку, пожалуйста.
— Тесту? — Англичанин нахмурился и спрятал руки в карманы.
Пейшнс быстро протянула Лейну сумочку. Он открыл ее, заглянул внутрь, достал яркий носовой платок и защелкнул замок.
— Пожалуйста, скажите, сэр, какого цвета этот платок. — Глаза Пейшнс расширились, в них мелькнуло понимание. Остальные тупо наблюдали за происходящим.
Доктор Седлар покраснел. На его ястребином лице отражалась целая гамма эмоций. Он неуверенно шагнул назад.
— Могу я спросить о цели этой нелепой демонстрации?
— Какой вред может причинить определение цвета невинного носового платочка? — отозвался Лейн.
Последовала пауза. Потом англичанин произнес, не глядя на платок:
— Он голубой.
Платок был разноцветным — в зеленую, желтую и белую полоску.
— А галстук мистера Роу, доктор Седлар? — тем же тоном продолжал Лейн.
Англичанин медленно повернулся к молодому человеку. В его глазах застыла боль.
— Коричневый.
Галстук был бирюзовым.
— Благодарю вас. — Лейн вернул Пейшнс платок и сумочку. — Инспектор, этот джентльмен не Хэмнет, а Уильям Седлар, известный также как доктор Алес.
Англичанин опустился на стул и закрыл лицо руками.
— Как вы об этом узнали?! — воскликнул Тамм.
Лейн вздохнул:
— Элементарно, инспектор. 6 мая доктор Алес, или Уильям Седлар, посетил ваш офис и оставил вам на хранение конверт. Это не мог быть Хэмнет Седлар, который, по его же словам, 7 мая находился в Лондоне, присутствуя на банкете в свою честь. Разумеется, доктор Алес, который принес запечатанный конверт, написал символ, находившийся внутри, — он сам дал это понять тем утром в вашем кабинете. Что же демонстрировали бумага и символ?
— Ну… понятия не имею, — признался инспектор.
— Бумага была светло-серой, — устало объяснил Лейн, — а штамп библиотеки Сэксона наверху — темно-серым. В сочетании с тем, как был написан символ, это сразу же поразило меня.
— Что вы имеете в виду? Мы просто читали символ вверх ногами, а вы случайно посмотрели на него правильно.
— Вот именно. Иными словами, Уильям Седлар написал буквы
— Теперь я понимаю, — вздохнула Пейшнс. — Если это не было чистой случайностью, то он просто не видел штампа!
— Да, дорогая, совершенно верно. На первый взгляд это кажется невозможным. Выглядит куда более вероятным, что доктор Алес в спешке положил бумагу вверх ногами и написал на ней символ, не сознавая, что это создаст трудности при чтении. Но существовала и другая возможность, которую я не мог игнорировать. Я спросил себя: если подобный феномен действительно имел место, то каким чудом он мог произойти? Почему доктор Алес не видел темно-серый штамп на бланке библиотеки Сэксона? Был ли он слеп? Но это отпадало — человек, посетивший ваш офис, инспектор, демонстрировал хорошее зрение. Тогда я вспомнил еще один факт, и все сразу стало очевидным… Борода!
Англичанин поднял полный муки взгляд, в котором теперь мелькало любопытство.
— Борода? — пробормотал он.
— Видите? — улыбнулся Лейн. — Он до сих пор не знает, что с его фальшивой бородой было что-то не так! Мистер Седлар, борода, которой вы воспользовались в тот день, выглядела чудовищно! Она была местами голубой, местами — зеленой и еще бог знает какой!
— Господи! — простонал Седлар. — Я купил ее у театрального костюмера, который, вероятно, подумал, что борода нужна мне для маскарада…
— Вам не повезло, — сухо произнес Лейн. — Но борода и бланк отлично дополняли друг друга. Мне пришло в голову, что написавший символ абсолютно не различает цвета. Я слышал о подобных вещах и проконсультировался у моего врача, доктора Мартини. Он объяснил мне, что случаи полного дальтонизма — цветовой слепоты — крайне редки, но когда они имеют место, их жертва видит весь спектр в различных оттенках серого цвета, как рисунок карандашом. Но иногда больной не различает оттенки, и это еще лучше, чем полный дальтонизм, объяснило бы тот факт, что штамп в его глазах слился с оттенком бумаги, став практически невидимым. Когда доктор Мартини обследовал библиотечный бланк в доме Сэксонов, он пришел к выводу, что написавший символ страдал подобным оптическим дефектом.
— Я никогда не различал цвета, — хрипло произнес англичанин.
Какое-то время все молчали.
— Таким образом, — со вздохом заговорил Лейн, — я убедился, что доктор Алес был дальтоником. Вы только что продемонстрировали симптомы аналогичного заболевания, не сумев определить цвета платка мисс Тамм и галстука мистера Роу. Вы называли себя Хэмнетом Седларом, но Хэмнет Седлар не был дальтоником! Во время нашей первой с ним встречи, в Комнате Сэксона этого музея, он заглянул в отремонтированную витрину, откуда был украден Джеггард 1599 года, и правильно определил не только цвета переплетов книг в витрине, но и оттенки, назвав один из переплетов золотисто-коричневым, что немыслимо для дальтоника. Вы либо Уильям, либо Хэмнет, но поскольку Хэмнет обладал нормальным зрением, а Уильям, как и вы, не различал цвета, значит, вы должны быть Уильямом. Я предложил тест для проверки, лгали вы или нет. Оказалось, что лгали. Большая часть истории, которую вы поведали нам в больнице, была сфабрикована, хотя я подозреваю, что многое в ней правда. А теперь будьте любезны сообщить моим друзьям подлинную историю.
Лейн опустился на стул, снова приложив к губам платок.
— Да, — тихо сказал англичанин. — Я Уильям Седлар.
Уильям впервые посетил инспектора в загримированном виде, оставив ему символ в качестве ключа на тот случай, если что-нибудь случится с ним в процессе поисков шекспировского документа — тогда он считал эту возможность весьма маловероятной. Причина, по которой он не смог позвонить 20 июня, заключалась в том, что маловероятное произошло. Его брат Хэмнет, который, как было известно Уильяму, согласился занять должность хранителя Британского музея с единственной целью подобраться поближе к сэксоновскому экземпляру Джеггарда 1599 года, похитил Уильяма вечером того же дня, когда Уильям украл Джеггарда из музея. Это произошло вскоре после визита Донохью и тем же вечером, когда Донохью был также похищен Хэмнетом, — ирландец не знал, сколько пробыл без сознания, и потерял чувство времени… Следовательно, Уильям был
Несмотря на угрозы Хэмнета, Уильям отказался сообщить ему о тайнике. Донохью, который даже не знал о существовании документа, не мог рассказать Хэмнету вообще ничего. Хэмнет, чьи визиты в хижину к пленникам были краткими и эпизодическими из-за необходимости посещать музей и поддерживать мантию невиновности, пришел в отчаяние и предупредил Уильяма, что, зная о местонахождении документа в его доме, заложил в подвале бомбу, которую ему тайно изготовил знакомый химик. Тогда Уильям осознал, что подлинной целью брата было не завладеть шекспировским документом, а уничтожить его!
— Но почему? — рявкнул Роу, сжав кулаки. — Это бессмысленное варварство! Зачем уничтожать документ?
— Ваш брат был безумен? — спросила Пейшнс.
Англичанин сжал губы и бросил взгляд на Лейна, но старый джентльмен смотрел в пространство.
— Не знаю, — ответил он наконец.
Хэмнет установил бомбу на двадцать четыре часа. Понимая, что в случае взрыва документ будет утрачен безвозвратно, Уильям наконец капитулировал, решив, что любая задержка лучше, чем ничего, — возможно, ему удастся освободиться и спасти документ. Поэтому он сообщил Хэмнету, где находится тайник и как открыть ею. Хэмнет злорадно заявил, что намерен вернуться в дом Уильяма, собственноручно уничтожить документ и разрядить бомбу — времени у него достаточно… Потом Хэмнет ушел, забрав с собой оригинал ключа брата, и Уильям больше не видел его живым. Он ничего не знал о случившемся, пока не был спасен полицией после бегства Донохью. В больнице Уильям читал газеты и слушал разговоры репортеров — таким образом он узнал о взрыве и о находке под развалинами тела, как считалось, одного из братьев Седлар. Уильям сразу понял, что произошло: находясь в доме, Хэмнет, очевидно, столкнулся с третьим человеком, охотившимся за документом, который убил Хэмнета, завладел документом и скрылся, не зная о бомбе, тикающей в подвале. После смерти Хэмнета о бомбе не знал никто, кроме Уильяма, который был беспомощным пленником в хижине. Взрыв состоялся по расписанию, уничтожив дом.
— Я сразу догадался, — со злобой продолжал англичанин, — что за документом охотился кто-то еще и в итоге заполучил его. А ведь я пожертвовал столькими годами жизни, гоняясь за этой рукописью!.. Я полагал, что документ уничтожен, но пришел к выводу, что он цел и невредим. И я решил снова начать охоту, выяснить, кто убил моего брата, и вернуть документ. Назвать себя Уильямом Седларом означало бы погубить этот план — меня разыскивает полиция Бордо. Если бы меня экстрадировали во Францию и отдали под суд, я бы, вероятно, навсегда потерял документ. Поэтому, воспользовавшись тем, что полиция точно не знала, чье тело найдено в развалинах, и что мы с братом были абсолютно идентичными близнецами — даже по голосу, — я решил выдать себя за Хэмнета. Уверен, что доктор Чоут что-то заподозрил — я всю неделю шагал по тонкому льду.
К тому времени, когда он закончил рассказ, они уже знали, что это Хэмнет напал на Пейшнс и Роу по дороге в «Гамлет». Последовав за Лейном и прочитав его телеграфное указание Тамму привезти какой-то документ в «Гамлет», он подумал, что запечатанный конверт содержит бесценную рукопись.
Инспектор и Пейшнс выглядели мрачнее тучи. Роу ходил взад-вперед, сдвинув брови. Только Лейн оставался спокойным.
— Скажу прямо — я вам не верю, — заговорил наконец Тамм. — Я готов поверить, что вы Уильям, но это не доказывает, что вы не были вторым в вашем доме той ночью. Вы вполне могли выбраться из хижины, где ваш брат держал вас, последовать за ним в ваш дом, убить его из-за документа, а потом вернуться в хижину. История о третьем человеке, который якобы прикончил Хэмнета и забрал бумагу, кажется мне чепухой — я вообще не верю, что такой человек существовал!
Уильям Седлар становился все бледнее. Он собирался заговорить, но Пейшнс опередила его:
— Нет, папа, ты не прав. Мистер Седлар не виновен в убийстве брата, и я могу это доказать.
— В самом деле, Пейшнс? — осведомился Лейн.
— Теперь мы знаем, что он Уильям, а так как мертвец — один из братьев Седлар, значит, это Хэмнет. Вопрос в том, был ли Хэмнет первым или вторым посетителем дома Уильяма в ночь убийства. Нам известно, что первый визитер был вынужден забрать у Максуэлла ключ, чтобы войти в дом после того, как связал старика в гараже. Следовательно, у первого посетителя не было ключа во время прибытия. Но у Хэмнета Седлара ключ был — оригинал, который он взял у своего брата Уильяма и который мы нашли рядом с телом. Таким образом, Хэмнет должен быть вторым посетителем. Получается, что его убил первый визитер, так как их было только двое, согласно показаниям Максуэлла насчет колокольчика. Кто же был первый — человек в маске? Мы уже давно пришли к выводу, что он был рубильщиком. Значит, Хэмнета убил рубильщик. Но мог ли Уильям быть рубильщиком, как ты только что предположил, папа? Я утверждаю, что нет, так как Уильям лучше всех в мире знал, где находится тайник, и ему ни при каких обстоятельствах было незачем крушить дом топором! Повторяю: Уильям Седлар не был рубильщиком, не появлялся в доме той ночью и не убивал своего брата. Все это сделал третий человек, не знавший, где спрятан документ, убивший Хэмнета после того, как тот извлек бумагу из тайника, положивший тело в подвал и бежавший с документом!
— Превосходно! — сказал Роу. — Но кто он?
— Боюсь, нам придется начать все заново, — пожала плечами Пейшнс. Внезапно она издала сдавленный крик, побледнела как смерть и неуверенно поднялась.
Встревоженный Роу подбежал к ней:
— В чем дело, Пэт? Что случилось?
Инспектор отодвинул его в сторону:
— Тебе нехорошо, Пэтти?
— Я… как-то странно себя чувствую… — простонала Пейшнс. — По-моему, я заболела… — Она пошатнулась и приникла к отцу.
Лейн и англичанин подошли к ним.
— Инспектор, она сейчас потеряет сознание! — резко произнес Лейн.
Роу подхватил девушку, когда она начала соскальзывать на пол.
Когда Тамм и Роу увезли тихо плачущую Пейшнс на такси в квартиру инспектора, Друри Лейн и Уильям Седлар остались в кабинете хранителя музея вдвоем.
— Похоже, у бедняжки жар, — заметил Седлар.
— Несомненно. — Лейн стоял неподвижно, как сосна с покрытой снегом верхушкой; его глаза походили на две темные бездонные ямы.
Седлар внезапно вздрогнул.
— Полагаю, это конец, — с горечью произнес он. — Меня бы это не заботило, если бы не…
— Я вполне понимаю ваши чувства, мистер Седлар.
— Очевидно, вы передадите меня властям?
Лейн устремил на него непроницаемый взгляд:
— Почему вы так думаете? Я не полицейский, а инспектор Тамм больше не связан с полицией. Только наша маленькая группа знает все обстоятельства. Обвинять вас не в чем — кражу вы возместили, и вы не убийца.
В усталых глазах англичанина блеснул огонек надежды.
— Я не отвечаю за инспектора, но как член совета директоров Британского музея предлагаю сразу же написать Джеймсу Уайету заявление об отставке и…
Худые плечи Уильяма поникли.
— Понимаю. Конечно, это нелегко… Я знаю, что должен делать, мистер Лейн. — Он вздохнул. — Когда мы вели битву эрудитов на страницах «Стратфорд куортерли», мне и в голову не приходило…
— Что это приведет к столь драматическому концу? — Лейн посмотрел на него и усмехнулся. — Всего хорошего, — попрощался он и, взяв шляпу и трость, вышел из комнаты.
Дромио терпеливо ждал на обочине в машине. Старый джентльмен с трудом сел в салон, как будто у него болели суставы, и лимузин тронулся с места. Лейн тут же закрыл глаза и настолько погрузился в раздумье, что казался крепко спящим.
Инспектор не отличался тонкостью натуры — его эмоции были резкими и спонтанными, как пузырящийся сок выжатого лимона. Он воспринимал свое отцовство со смешанным чувством радости, недоумения и страха. Чем больше времени он проводил с дочерью, тем сильнее восхищался ею и тем меньше ее понимал. Несмотря на все старания, бедняга никогда не мог предугадать ее следующее настроение или разгадать тайну предыдущего.
Поэтому Тамм охотно возложил на мистера Гордона Роу задачу выводить девушку из необъяснимого приступа истерии. А мистер Гордон Роу, до сих пор любивший только книги, с ужасом осознал, что значит любить женщину.
Ибо Пейшнс оставалась загадкой. Перестав плакать, она вытерла глаза, улыбнулась молодому человеку и удалилась в свою комнату. Ни угрозы, ни мольбы на нее не действовали. Она посоветовала мистеру Роу убираться восвояси, отказавшись вызывать врача и заявив, что у нее всего лишь мигрень. Инспектор также ничего не смог добиться. Мистер Гордон Роу и его потенциальный тесть мрачно посмотрели друг на друга, после чего молодой человек удалился, повинуясь приказу.
Пейшнс не вышла к обеду и пожелала отцу доброй ночи, не открывая дверь. Среди ночи инспектор, чувствуя, как колотится его старое сердце, встал с кровати, подошел к комнате дочери и услышал горькие рыдания. Он поднял руку, чтобы постучать в дверь, но тут же беспомощно опустил ее, вернулся в постель и полночи мрачно смотрел в потолок.
Утром Тамм заглянул в комнату Пейшнс — она спала, на ее щеках еще виднелись следы слез; светлые волосы разметались по подушке. Девушка беспокойно шевельнулась, и он поспешно удалился для одинокого завтрака и ухода в офис.
Инспектор вяло занимался повседневной рутиной. Пейшнс не появилась в агентстве. В половине пятою Тамм громко выругался, схватил шляпу, отпустил мисс Броуди и вернулся в квартиру.
— Пэт! — с беспокойством окликнул он из прихожей, потом быстро прошел через гостиную. Бледная Пейшнс стояла перед закрытой дверью своей спальни, одетая в строгий костюм и темную шляпку.
— Ты уходишь? — спросил инспектор, целуя ее.
— Да, папа.
— А почему ты закрыла дверь?
— Я… — Она закусила губу. — Папа, я упаковываю вещи.
Челюсть Тамма отвисла.
— Пэт, дорогая, в чем дело? Куда ты собралась?
Пейшнс медленно открыла дверь. Инспектор увидел на кровати полный чемодан.
— Я уезжаю на несколько дней, — сказала она дрожащим голосом. — Это очень важно…
— Но почему…
— Нет, папа. — Пейшнс защелкнула чемодан и затянула ремни. — Пожалуйста, не спрашивай почему, куда или зачем. Скоро я вернусь.
Инспектор опустился на стул, уставясь на дочь. Она подняла чемодан и направилась к двери, потом внезапно поставила чемодан, подбежала к отцу, обняла его и поцеловала. Прежде чем он успел опомниться, ее и след простыл.
Инспектор сидел в пустой квартире с потухшей сигарой во рту и шляпой на голове. Звук захлопнувшейся входной двери еще звучал в его ушах. Постепенно взяв себя в руки, он начал обдумывать ситуацию и чем больше думал, тем сильнее беспокоился. Многолетнее общение с преступниками и полицейскими способствовало пониманию человеческой натуры. Постаравшись забыть, что Пейшнс его плоть и кровь, он размышлял о ее странном поведении. Его дочь была взрослой, вполне уравновешенной девушкой, не подверженной обычным женским приступам раздражения и эмоциональным вспышкам. Теперешнее ее состояние явно выходило за привычные рамки… Инспектор неподвижно сидел в темнеющей комнате несколько часов. В полночь он встал, зажег свет и приготовил себе чашку крепкого кофе, а потом отправился в постель.
Два дня тянулись удручающе медленно. Гордон Роу превратил жизнь Тамма в ад. Молодой человек звонил по телефону, приходил в агентство, цепляясь к инспектору с упорством пиявки. Его нисколько не удовлетворяли ворчливые объяснения Тамма, что Пейшнс уехала на несколько дней «отдохнуть».
— Тогда почему она не позвонила мне или не оставила записку?
Инспектор пожал плечами:
— Не хочу оскорблять ваши чувства, юноша, но кто вы, собственно говоря, такой?
Роу покраснел.
— Она любит меня, черт возьми!
— Что-то не похоже.
Но когда прошло шесть дней и от Пейшнс не поступило никаких известий, инспектор не выдержал. Впервые в жизни он испытывал настоящий страх. Даже забыв придраться к мисс Броуди, он схватил шляпу и выбежал из агентства. Пейшнс не взяла свой родстер — он стоял в платном гараже неподалеку от квартиры Тамма. Инспектор сел в него и поехал в сторону Уэстчестера.
Он застал Друри Лейна греющимся на солнце в одном из садов «Гамлета» и на секунду забыл о собственных несчастьях при виде старого джентльмена. Менее чем за неделю Лейн невероятно постарел. Его кожа приобрела желтый, восковой оттенок; несмотря на жаркое солнце, он сидел закутавшись в индейское одеяло, словно ему было холодно. Вспоминая поразительную энергию и жизненную силу этого человека всего несколько лет назад, Тамм поежился и сел, отведя взгляд.
— Хорошо, что вы приехали, инспектор, — заговорил Лейн слабым, почти надтреснутым голосом. — Полагаю, вас испугал мой облик?
— Нет-нет, — поспешно отозвался Тамм. — Вы выглядите превосходно.
Лейн улыбнулся:
— Вы плохой лжец, дружище. Я выгляжу на девяносто лет, а чувствую себя на все сто. Такое происходит внезапно. Помните Сирано в пятом акте сидящим под деревом?[271] Сколько раз я играл эту роль высохшего старого забияки, когда сердце под моим камзолом билось с юношеской силой! А теперь… — Он на миг закрыл глаза. — Мартини даже не скрывает тревоги. Ох уж эти медики! Они никак не могут признать факт, что старость, говоря словами Сенеки[272], неизлечимый недуг. — Неожиданно он открыл глаза и резко осведомился: — Что случилось, старина? В чем дело?
Инспектор закрыл лицо руками. Когда он убрал их, его глаза напоминали мокрые мраморные шарики.
— Это Пэтти… — пробормотал он. — Она уехала… Лейн, вы должны помочь мне найти ее!
Бледность старого джентльмена усилилась.
— Она… исчезла? — медленно произнес он.
— Да. То есть нет. Она уехала сама. — Тамм рассказал о происшедшем. Вокруг глаз Лейна, не отрывающихся от губ инспектора, появилась сеть морщинок. — Не знаю, что делать. Это моя вина. Теперь я догадываюсь, что случилось. Ей пришла в голову какая-то идея по поводу этого треклятого дела, и она отправилась на охоту. Это может быть опасным, Лейн. Прошла уже почти неделя. Возможно… — Он запнулся, будучи не в состоянии выразить ужасную мысль, мелькнувшую у него в голове.
— Значит, вы полагаете, — сказал Лейн, — что Пейшнс приблизилась к правде на рискованно близкое расстояние, что она идет по следу третьего человека — убийцы и что он может напасть на нее?
Инспектор кивнул, барабаня кулаком по скамейке.
Некоторое время оба молчали. На ближайшем кусте пела малиновка; откуда-то сзади доносился ворчливый голос Куоси, спорящего с садовником. Но мертвые уши Лейна не слышали ничего — он сидел, разглядывая траву под ногами. Наконец, старый актер вздохнул и положил испещренную венами руку на руку Тамма, который с надеждой посмотрел на него.
— Бедный старый друг. Не могу выразить, как я сожалею. Пейшнс… У Шекспира по этому поводу есть замечательные строки: «Чудовищно! О, кто постигнет женщин?»[273]. Вы слишком честны и по-мужски примитивны, чтобы понять, что происходит с Пейшнс. Женщины обладают неистощимой способностью терзать близких им мужчин… У вас есть при себе бумага и карандаш?
— Каран… Конечно! — Инспектор порылся в карманах и извлек требуемые предметы.
Лейн что-то написал на бумаге.
— Поместите это в колонках личных объявлений нью-йоркских газет, инспектор, — спокойно сказал он. — Кто знает — возможно, это пойдет на пользу.
Тамм озадаченно смотрел на бумагу.
— И дайте мне знать, если что-то произойдет.
— Конечно. Огромное спасибо, Лейн.
Судорога боли исказила бледное лицо старого джентльмена. Затем его губы скривились в странной улыбке.
— Не за что. — Он протянул руку. — До свидания.
— Пока, — пробормотал Тамм. Они обменялись рукопожатиями, и инспектор зашагал к своей машине. Прежде чем включить мотор, он прочитал написанное Лейном.
«Пэт, я все знаю. Возвращайтесь. Д. Л.».
Облегченно вздохнув и усмехнувшись, Тамм включил зажигание, помахал рукой и исчез в облаке пыли. Лейн, поднявшись, смотрел вслед автомобилю, пока он не скрылся, потом поежился и снова сел, закутавшись в одеяло.
Во второй половине следующего дня двое мужчин, старый и молодой, сидели лицом друг к другу, нервно грызя ногти. В квартире было прохладно и тихо. Пепельница у локтя каждого мужчины была полна окурков. На полу между ними валялась куча утренних газет.
— Думаете, она… — в двадцатый раз начал Гордон Роу.
— Не знаю, сынок.
Услышав царапанье ключа в замке входной двери, оба вскочили на ноги и бросились в прихожую. Дверь открылась, и Пейшнс упала в объятия инспектора. Роу молча ждал. Инспектор издавал невнятные возгласы, а Пейшнс начала всхлипывать. Она выглядела бледной и изможденной, как будто перенесла невыносимые страдания. Чемодан лежал на пороге, не давая закрыть дверь.
Пейшнс подняла голову, и ее глаза расширились.
— Гордон!
— Пэт!
Инспектор удалился в гостиную.
— Пэт, я до сих пор не понимал…
— Знаю, Гордон.
— Я люблю тебя, дорогая. Я с трудом это вынес…
— О, Гордон! — Пейшнс положила руки ему на плечи. — Я поступила глупо. Ты такой славный…
Внезапно он прижал ее к себе так сильно, что она ощутила биение его сердца. Они поцеловались и вошли в гостиную.
Инспектор с усмешкой повернулся, дымя сигарой:
— Объяснились, наконец? Вот и отлично. Поздравляю, Гордон. Теперь, слава богу, мы все хоть немного успокоимся…
— Папа, — прервала его Пейшнс, и усмешка исчезла с лица инспектора.
Роу ободряюще сжал ее руку.
— Он действительно все знает?
— Кто — Лейн? Ну, он так сказал, Пэтти. — Инспектор обнял ее. — Какая разница? Ты вернулась, а для меня только это имеет значение.
Она мягко отстранила его:
— Нет. Есть еще кое-что…
— Он просил меня дать ему знать, как только ты вернешься. Может, мне лучше позвонить…
— Просил? — Пейшнс внезапно порозовела, и ее глаза заблестели.
Мужчины посмотрели на нее, как на безумную.
— Нет, лучше, если мы сообщим ему лично. Какой же я была дурой! — Она закусила нижнюю губу, потом метнулась в прихожую. — Ему грозит страшная опасность! Поехали!
— Но, Пэт… — запротестовал Роу.
— Скорее! Мы можем опоздать! — Пейшнс повернулась и выбежала из квартиры.
Роу и Тамм с беспокойством посмотрели друг на друга, потом схватили шляпы и побежали следом.
Они втиснулись в родстер и поехали. Молодой Роу вел машину, и если под настольной лампой он был книжным червем, то за рулем становился сущим дьяволом. Покуда они пробирались по забитым транспортом улицам города, все молчали. Роу мрачно смотрел на дорогу, лицо Пейшнс снова побледнело, а Тамм выглядел невозмутимым, как Сфинкс.
Именно он нарушил молчание, когда город остался позади и они выехали на шоссе, тянувшееся впереди длинной эластичной лентой.
— Расскажи нам все, Пэтти. Очевидно, у Лейна неприятности. Тебе следовало сообщить мне…
— Да, это моя вина, — отозвалась Пейшнс. — Было несправедливо скрывать это от тебя, папа, и от тебя, Гордон. Вы оба должны все знать… Гордон, быстрее, иначе случится беда!
Роу стиснул зубы, и родстер рванулся вперед, как преследуемый заяц.
— Мы пришли к выводу, что жертвой и убийцей были братья Седлар, — начала Пейшнс. — Мы считали, что один из них убил другого. Но на прошлой неделе, в музее, выяснилось, что это не так. Мы поняли, что мертвецом под развалинами был Хэмнет, а выжившим — его брат Уильям и что Уильям не мог быть одним из двоих людей, находившихся в доме в ночь убийства, — как вы помните, я доказала это с помощью ключей. Это взорвало нашу теорию — нам была известна жертва, Хэмнет Седлар, но мы не знали, кто был первым визитером — рубильщиком, связавшим Максуэлла… Я начала вспоминать полузабытые факты, которым не уделила должного внимания, и меня словно ударило молнией!
Говоря, она не сводила глаз с дороги.
— Вся проблема сводилась к личности первого посетителя. Что тогда произошло? Оставив Максуэлла в гараже связанным и с кляпом во рту, этот человек вернулся в дом, используя дубликат ключа, отобранный у Максуэлла. Дверь захлопнулась за ним автоматически благодаря пружинному замку. Он взял топорик из ящика с инструментами в кухне и атаковал кабинет, очевидно считая его наиболее вероятным местом тайника с документом. То, что он не имел никакого понятия, где именно может быть спрятан документ, подтверждает множество изрубленных предметов. Вероятно, он сначала просмотрел книги, думая, что документ лежит в одной из них. Не найдя его, он набросился с топором на мебель, на деревянные панели стен и на пол. Ровно в полночь он разбил часы, что нам известно по положению стрелок, по-видимому предположив, что документ спрятан внутри. Но ни в кабинете, ни вообще на первом этаже искомого не оказалось. Тогда он поднялся наверх, в спальню Уильяма Седлара, как в следующее по вероятности местонахождение…
— Мы это знаем, Пэт, — прервал ее Тамм.
— Пожалуйста, папа… Мы знаем, что он был в спальне в двадцать четыре минуты первого снова благодаря разбитым часам. Хэмнета убили в том же доме в 0.26, согласно его наручным часам, также разбитым, — спустя всего две минуты после того, как рубильщик разбил часы в спальне. Возникает вопрос: в какое время Хэмнет вошел в дом? Он должен был отпереть дверь, войти в кабинет, увидеть там разгром, подняться к полой панели над книжными полками, достать документ, спуститься со стремянки, возможно, обследовать бумагу и только потом мог столкнуться с убийцей и погибнуть в схватке. На это требовалось, безусловно, больше двух минут! Следовательно, Хэмнет вошел в дом, когда рубильщик находился там.
— Ну и что? — проворчал Тамм.
— Из последнего заявления Уильяма Седлара нам известно, что Хэмнет охотился за документом с целью уничтожить его. В таком случае что он должен был сделать, найдя документ в кабинете? Немедленно приступить к его уничтожению. Каким образом? С помощью огня как самого быстрого и надежного средства. Он должен был зажечь спичку, держа документ в другой руке, и поднести пламя к бумаге. — Пейшнс вздохнула. — Конечно, это только теория, которая объясняет лишь один факт — наличие вмятины на наручных часах Хэмнета и пореза на его запястье. Если в тот момент, когда Хэмнет поднес спичку к документу, рубильщик спустился из спальни и увидел, что происходит, он, будучи заинтересован в спасении, а не в уничтожении документа, несомненно, атаковал Хэмнета, ударив его по руке топориком, разбив его часы и порезав запястье, но заставив вандала выронить бумагу и спичку. Хэмнет начал сопротивляться, и рубильщик застрелил его. Схватка, вероятно, началась в кабинете, где рубильщик уронил топор, и перешла в прихожую, где мы нашли разбитый монокль Хэмнета и где его, по-видимому, застрелили… Рубильщик оттащил тело в подвал, не зная, что там тикает бомба, а потом — если документ не сгорел, прежде чем он ударил Хэмнета по запястью, — схватил документ и покинул дом. Важно то, что рубильщик ради спасения документа был готов на любое насилие вплоть до убийства.
Крутой подъем на утес, где находился «Гамлет», потребовал всего внимания Роу, и Пейшнс молчала, пока молодой человек умело вел родстер по извилистой дороге. Вскоре они переехали через изящный стилизованный мостик, и шины зашуршали по гравию.
— Даже если все это правда, Пэт, — нахмурившись, заговорил Роу, — я все еще не понимаю, к чему это должно привести. Ты так же далека от личности убийцы, как и раньше.
— Ты так думаешь? — Пейшнс закрыла глаза и поморщилась, как ребенок, глотающий горькое лекарство. — Говорю тебе, все ясно как день! Происшедшее в доме раскрывает черты характера убийцы!
Они миновали главные ворота и двинулись по подъездной аллее. Напоминающая гнома горбатая фигурка Куоси выскочила из-за куста, уставилась на них и шагнула на дорогу.
Роу остановил машину.
— Куоси! — крикнула Пейшнс, приподнявшись между двумя мужчинами. — С мистером Лейном все в порядке?
— Здравствуйте, мисс Тамм! — весело проскрипел старик. — Сегодня ему лучше, благодарю вас. Инспектор, я как раз собирался отправить вам это письмо.
— Письмо? — озадаченно откликнулся Тамм. — Странно. Давай-ка его сюда.
Куоси протянул ему большой квадратный конверт.
— Письмо? — повторила Пейшнс, снова садясь и глядя на голубое небо. — Слава богу, с ним все в порядке.
Инспектор вскрыл письмо, прочитал его, потом сдвинул брови и начал читать вслух:
«Дорогой инспектор!
Надеюсь, Пейшнс благополучно вернется, несмотря на испытанное потрясение. Я уверен, что мое объявление приведет ее назад. Пока Вы ждете ее, можете отвлечься, читая ответы на некоторые загадки, которые препятствовали Вашему расследованию.
Главная загадка, как правильно отметили Пейшнс и Гордон, заключается в следующем. Почему такой разумный, интеллигентный и культурный человек, как Хэмнет Седлар, желал уничтожить столь бесценный документ, как письмо, написанное бессмертной рукой Уильяма Шекспира? Я могу дать Вам ответ, так как разгадал эту тайну.
Письмо, адресованное предку сэра Джона Хамфри-Бонда — очевидно, близкому другу поэта — кроме заявления автора — Шекспира — о своих подозрениях, что его медленно отравляют, — содержало имя подозреваемого отравителя… Поистине это странный мир! Человека, которого Шекспир обвинял в своем отравлении, звали Хэмнет Седлар, и он был прямым предком Хэмнета и Уильяма Седларов!
Теперь понятно, почему этот образованный и культурный ученый и антиквар стремился вопреки всем инстинктам, диктуемым наукой и культурой, скрыть от мира то, что Шекспир, бард с Эйвона, которого Карлайл[274] характеризовал как «величайший интеллект», а Бен Джонсон — как «человека на все времена», почитаемый и обожаемый свыше трех столетий, был убит его предком и — о, ужас! — его полным тезкой. Одни найдут в этой страсти черты безумия, другие вовсе в нее не поверят, но родовая гордость, как и в старину, является неисцелимым недугом и пожирает ее обладателя своим пламенем.
Уильям не был поражен этой болезнью — в нем торжествует научный дух. Но он был слишком земным человеком и хотел заполучить документ не для потомства, а для себя. Третий же участник, который первый и единственный раз сыграл в деле главную роль в ночь убийства, был готов даже отнять человеческую жизнь, чтобы сохранить документ для потомства.
Пожалуйста, Гордон, скажите Пейшнс и тем, кого может это заинтересовать — правда вскоре станет известной, — что им нечего бояться за безопасность документа. Я позаботился о том, чтобы он попал в Англию, которой принадлежит по праву, став ее юридической собственностью и духовной собственностью всего мира, поскольку его законный владелец, покойный Хамфри-Бонд, умер, не имея наследников, и его собственность передана Короне. Со свойственной всем людям манией величия предпочитаю думать, что и на закате своих дней я смог оказать услугу человечеству.
Пейшнс и Гордон, я надеюсь, что Вы будете счастливы вместе (если Вы простите вмешательство старика в Ваши личные дела). У Вас общие интересы. Вы оба обладаете высоким интеллектом и, несомненно, достойны друг друга. Да благословит Вас Бог.
Мой дорогой инспектор, я стар и предельно устал… Думаю, вскоре я отправлюсь на вечный покой, что и побуждает меня написать это длительное послание. В качестве прощания процитирую эти прекрасные строки:
Пока мы не встретимся вновь…
Друри Лейн».
Инспектор вскинул голову:
— Не понимаю…
Роу быстро огляделся вокруг. Но пейзаж был мирным — шпили и башенки «Гамлета» безмятежно возвышались над верхушками деревьев.
— Где мистер Лейн, Куоси? — сдавленным голосом спросила Пейшнс.
Лягушачьи глазки Куоси быстро моргнули.
— Греется на солнце в западном саду, мисс Тамм. Он удивится, увидев вас. Я знаю, что сегодня мистер Друри никого не ожидал.
Мужчины вышли из родстера, и Пейшнс шагнула на гравий. Вместе с Куоси они направились к западному саду.
— Понимаете, — заговорила Пейшнс так тихо, что отец и Гордон едва услышали ее, — рубильщик выдал себя. Он не совершал ошибок — их совершила за него судьба. Судьба в виде дешевого будильника.
— Будильника? — переспросил инспектор.
— Когда мы обследовали кабинет и наткнулись на стоящий на каминной полке будильник Максуэлла, то обнаружили, что сигнал звонка по-прежнему установлен. Что это означало? Что будильник зазвонил в назначенное время — в двенадцать часов предыдущей ночи (мы осматривали его до следующей полуночи, а Максуэлл установил сигнал до предыдущей). Но если рычажок все еще указывал на «Сигнал», то звонок отзвонил от начала до конца. Если бы его остановила рука человека, рычажок указывал бы на «Тишину», а не на «Сигнал». Следовательно, звонок не отключали, а он прекратился сам, когда пружина раскрутилась полностью.
— Ну и что это означает, Пэтти? — воскликнул Роу.
— Все. Мы знаем, что рубильщик находился в кабинете ровно в полночь, когда будильник начал звонить, благодаря двум фактам: Максуэлл сказал, что поддерживал все часы в доме строго синхронизированными, а напольные часы были разбиты ровно в двенадцать.
Роу замедлил шаг, внезапно побледнев.
— Тогда почему твой рубильщик не выключил звонок, когда будильник начал звонить? — осведомился инспектор. — Любой преступник, забравшийся в чужой дом, тут же сделал бы это, даже если никто не мог услышать звонок.
Они остановились под древним дубом, и Пейшнс коснулась его грубой коры.
— В том-то и дело, — кивнула она. — Хотя рубильщик находился в той же комнате и должен был инстинктивно отключить сигнал, он этого не сделал.
— Ну, для меня это чересчур мудрено, — проворчал Тамм. — Пошли дальше. — Он двинулся вперед, остальные последовали за ним. Неподалеку, у изгороди из бирючины, они увидели сгорбленную фигуру Лейна, сидящего на скамейке спиной к ним.
Пейшнс вскрикнула, и инспектор резко повернулся. Роу подбежал к ней, обнял за талию.
— В чем дело? — спросил Тамм.
— Подожди, папа. Ты ничего не понял, — всхлипнула Пейшнс. — Почему рубильщик не услышал, как тикает часовой механизм бомбы в подвале, когда притащил туда мертвое тело Хэмнета Седлара? Почему он в первую очередь разрубил топором стены в кабинете? Очевидно, он искал полые места. Но как это делают нормальным способом? Простукивая стены, папа! Почему же он не постучал по панелям?
Тамм переводил ошеломленный взгляд с дочери на молодого человека:
— Ну и почему?
Пейшнс положила дрожащую ладонь на его руку.
— Рубильщик не отключил сигнал будильника, не заметил тиканья бомбы в подвале, не простучал стены по одной и той же причине, папа. Это явилось для меня таким страшным ударом, что я убежала, как испуганный ребенок, куда глаза глядят… Он не мог слышать звонок. Он не мог слышать тиканье. Он не мог услышать пустоту, даже если бы постучал по панели. Он был глух!
На поляне стало тихо. Челюсть инспектора отпала, как решетка крепостных ворот, — ужас понимания мелькнул в его глазах. Роу стоял неподвижно, обнимая дрожащую Пейшнс. Куоси, державшийся позади, внезапно издал пронзительный вопль и упал ничком на траву.
Инспектор неуверенно шагнул вперед и притронулся к неподвижному плечу Лейна. Пейшнс, зарывшись лицом в пиджак Роу, разразилась душераздирающими рыданиями.
Голова старого джентльмена поникла на грудь — он никак не прореагировал на прикосновение Тамма.
Быстрее, чем казалось возможным для человека его телосложения и веса, инспектор обежал вокруг скамейки и схватил руку Лейна.
Она была холодна как лед, маленький пустой пузырек выпал из белых пальцев на зеленую траву.
Герой одноименного романа Марка Твена — американец из Коннектикута, попавший в Средневековье. —
Имя и фамилия героя романа представляют собой название театра на одноименной улице в Лондоне, основанного в 1661 г. и прославленного постановками пьес У. Шекспира.
Валгалла — в скандинавской и германской мифологии чертог, куда попадали павшие в битве воины.
Сэр Джон Фальстаф — персонаж пьес У. Шекспира «Виндзорскне насмешницы» и «Король Генрих IV» — толстяк и обжора.
То есть в Англии периода царствования королевы Елизаветы I (1533–1603, на троне с 1558), когда жил и творил У. Шекспир.
Эти события легли в основу рассказа Эдгара По «Тайна Мари Роже».
Меркуцио — персонаж пьесы У. Шекспира «Ромео и Джульетта», друг Ромео.
У. Шекспир. «Ромео и Джульетта». Перевод Б. Пастернака.
У. Шекспир. «Ромео и Джульетта». Перевод Б. Пастернака.
Моджеска (Моджеевска), Хелена (1840–1909) — польская актриса, с 1876 г. жила в США.
Бут, Эдвин Томас (1833–1893) — американский актер.
Рехан, Ада (1860–1916) — американская актриса.
Фрэнк Мерриуэлл — персонаж многих приключенческих книг, фильмов и комиксов, созданный американским писателем Гилбертом Пэттеном (1866–1945).
Вполголоса (
Медуза — в греческой мифологии одна из сестер-горгон, взгляд на лицо которой обращал в камень.
Проклятый (
Матерь Божья! (
Демпси, Джек (Уильям Харрисон) (1895–1983) — американский боксер, чемпион мира в тяжелом весе в 1919–1926 гг.
Лорд Фаунтлерой — герой романа американской писательницы Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт (1849–1924) «Маленький лорд Фаунтлерой».
Удушье (
У. Шекспир. «Гамлет». Перевод Б. Пастернака.
Бробдингнег — страна великанов в романе Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера».
Грааль — в средневековой легенде чаша, из которой пил Христос на Тайной вечере и в которую Иосиф Аримафейский собрал последние капли Его крови. Объект поисков рыцарей Круглого стола.
У. Шекспир. «Юлий Цезарь». Перевод П. Козлова.
Парацельс (Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм) (1493–1541) — швейцарский врач и алхимик.
Свенгали — гипнотизер из романа английского писателя Джорджа дю Морье (1834–1896) «Трильби».
Месмер, Франц (или Фридрих Антон) (1733–1815) — австрийский врач, создатель теории «животного магнетизма».
Мерлин — волшебник в цикле легенд о рыцарях Круглого стола.
Калибан — уродливый и злобный раб в пьесе У. Шекспира «Буря».
Беласко, Дэвид (1854–1931) — американский актер и драматург.
В пьесе У. Шекспира «Макбет» призрак предсказывает Макбету, что он будет побежден, только «когда Бирнамский лес пойдет на Дунсинан». Восставшие против тирана срубили ветки деревьев Бирнамского леса и несли их перед собой, чтобы обмануть врага.
Дромио — персонаж пьесы У. Шекспира «Комедия ошибок».
Понимаешь? (
Скиннер, Отис (1858–1942) — американский актер.
Фейвершем, Уильям (1868–1940) — американский актер.
Фиск, Мэри Огаста Дейви (1865–1932) — американская актриса.
Бэрримор, Этель (1879–1959) — американская актриса.
Севинье, Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де (1626–1696) — французская писательница.
Что и требовалось и так далее (
Бэрримор, Джон (1882–1942) — англо-американский актер.
Хэмпден, Уолтер (1879–1955) — американский актер.
Геддес, Норман Бел (1893–1958) — американский театральный художник и архитектор.
Мэсси, Реймонд (1896–1983) — англо-американский актер.
Арлисс, Джордж (1868–1946) — англо-американский актер.
Дизраэли, Бенджамин, 1-й граф Биконсфилд (1804–1881) — британский государственный деятель, в 1867, 1874–1880 гг. премьер-министр.
Гамильтон, Александер (1757–1804) — американский государственный деятель, в 1789–1797 гг. первый министр финансов США.
Гауэр, Роналд Сазерленд (1845–1916) — английский скульптор-любитель, автор памятника У. Шекспиру в его родном городе Стратфорд-на-Эйвоне.
Хэл — принц Уэльский Генрих в пьесе У. Шекспира «Генрих IV».
Lion (лайон) — лев (
У. Шекспир. «Как вам это понравится». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.
У. Шекспир. «Король Лир». Перевод Б. Пастернака.
У. Шекспир. «Двенадцатая ночь». Перевод М. Лозинского.
Поуп, Александер (1688–1744) — английский поэт.
Харон — в греческой мифологии перевозчик душ умерших через подземную реку Стикс.
Пафнутий — христианский святой, живший в конце III — начале IV в. и скрывавшийся в пещере от преследований римского императора Диоклетиана.
При самой большой беде появляется самая маленькая надежда (
У. Шекспир. «Макбет». Перевод Б. Пастернака.
Сийес, Эмманюэль-Жозеф, аббат (1748–1836) — участник французской революции, член Директории.
У. Шекспир. «Король Ричард III». Перевод Б. Лейтина.
Здесь пародируется фраза: «Элементарно, мой дорогой Ватсон!», которую Шерлок Холмс произносит не в произведениях А. Конан Дойла, а в многочисленных постановках и экранизациях.
Имеется в виду Первая мировая война.
Боже! (
У. Шекспир. «Макбет». Перевод Б. Пастернака.
Следовательно (
У. Шекспир. «Ромео и Джульетта». Перевод Б. Пастернака.
Макиавелли, Никколо (1469–1527) — итальянский политический мыслитель. Признавал возможность использования любых средств в интересах государства.
Развязка (
Преступления на почве страсти (
Цитата из пьесы английского драматурга Джорджа Фаркуара (1678–1707) «Непостоянный, или Способ завоевать его». —
Нет (
Да (
Боже (
Демпси, Джек (Уильям Харрисон) (1895–1983) — американский боксер.
Hatter — шляпник (
Гринвич-Виллидж — район в Нижнем Манхэттене, излюбленное место нью-йоркской богемы.
Борджиа — знатный итальянский род испанского происхождения, представители которого прославились в XV — начале XVI в. своими злодеяниями.
Коллоид — студенистое вещество, которое, будучи растворенным в жидкости, плохо проникает в растительные и животные ткани.
Прометей — в греческой мифологии титан, даровавший людям огонь.
Дельфийский оракул — оракул бога Аполлона в древнегреческом городе Дельфы (Средняя Греция).
Калипсо — в греческой мифологии нимфа, на семь лет задержавшая Одиссея на острове Огигия.
Эгног — яично-винный коктейль.
Шекспир У. «Гамлет». Перевод Б. Пастернака.
О'Нил, Юджин (1888–1953) — американский драматург.
Хауард (Стейнер), Лесли (1893–1943) — английский актер.
Ариэль — дух воздуха в пьесе У. Шекспира «Буря».
См. роман «Трагедия Икс».
Фальстаф — персонаж пьес У. Шекспира «Виндзорские насмешницы» и «Король Генрих IV», толстяк и обжора. Друри Лейн дает своим слугам имена шекспировских героев.
Джонсон, Бенджамин (1573–1637) — английский драматург и поэт.
Рэли, сэр Уолтер (1552?–1618) — английский мореплаватель и писатель, фаворит Елизаветы I.
Бомонт, Франсис (1584–1616) — английский драматург.
Маленький лорд Фаунтлерой — герой одноименного романа американской писательницы Фрэнсис Элизы Бёрнетт (1849–1924).
Джаггернаут — в индийской мифологии одно из воплощений бога Вишну.
Дромио — персонаж пьесы У. Шекспира «Комедия ошибок».
Гейне Г. «Лирические интермеццо».
Черт! (
Не так ли, господин доктор? (
Хорошо (
Абак — старинные счеты.
Брайль, Луи (1809–1852) — французский педагог, создавший систему чтения для слепых.
Соуза, Джон Филип (1854–1932) — американский композитор, автор популярных маршей и музыки для духового оркестра.
Евтерпа — в греческой мифологии муза лирики.
Буль — стиль инкрустированной мебели, названный по имени французского краснодеревщика Андре-Шарля Буля (1642–1732).
Горелка с очень жарким и почти лишенным свечения пламенем, возникающим от смеси воздуха с газом, названная по имени немецкого химика Роберта Вильгельма Бунзена (1811–1899).
По пути (
Слава богу! (
Шекспир У. «Гамлет». Перевод Б. Пастернака.
Отвлечение, военная хитрость (
Гектор — в греческих мифах о Троянской войне старший сын царя Трои Приама.
Шекспир У. «Отелло». Перевод Б. Пастернака.
Шекспир У. «Троил и Крессида». Перевод Т. Гнедич.
Отчаявшись завоевать Трою силой, греки отплыли в море, оставив на берегу деревянного коня, в котором прятались самые храбрые воины. Троянцы внесли коня в город, а ночью греки выбрались из убежища, подожгли дома троянцев и открыли ворота вернувшимся греческим воинам.
Имеется в виду маленький Луи-Шарль (1785–1795), сын казненных во время французской революции короля Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты, отданный в ученики к сапожнику и вскоре умерший. Его судьба долгое время оставалась неизвестной.
Байрон Дж. Г. «Корсар». Перевод Г. Шенгели.
Удивительно (
О небо! (
Шекспир У. «Гамлет». Перевод Б. Пастернака.
Агар-агар — вязкий продукт морских водорослей.
Домашнее платье (
Парацельс (Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм) (1493–1541) — швейцарский врач, естествоиспытатель и алхимик.
Шекспир У. «Король Генрих VI». Перевод Е. Бируковой.
«Мисс Терри» созвучно mystery — тайна (
Калибан — безобразный злобный раб в пьесе У. Шекспира «Буря».
Гэлы — кельтское население горной Шотландии.
Habeas Corpus Act — английский закон 1679 г. о неприкосновенности личности.
Древнегреческий философ Сократ (ок. 470–399 до н. э.) был обвинен в «поклонении новым божествам» и «совращении молодежи» и приговорен к смерти, после чего принял яд.
Гете И.-В. «Фауст». Перевод H Холодковского.
Цитата из сатирической поэмы «Росциад» английского поэта Чарлза Черчилла (1731–1764).
Достаточное при отсутствии опровержения (
Нравы (
Франкенштейн — герой одноименного романа английской писательницы Мэри Шелли (1797–1851), ученый, создавший уничтожившего его монстра.
Гейдельберг — университетский город на юго-западе Германии —
Левый берег — район Парижа на южном берегу Сены, часто посещаемый художниками, писателями и студентами.
Агуардьенте (
Имеется в виду остров Лесбос в Малой Азии, где жила древнегреческая поэтесса Сапфо (Сафо) (VII–VI вв. до н. э.).
Астигматизм — нарушение зрения, при котором утрачена возможность видеть четкие контуры предметов.
«Любовник леди Чаттерлей» — роман английского писателя Дэвида Герберта Лоренса (1885–1930), считавшийся ранее порнографическим.
Сентр-стрит — улица в Нью-Йорке, где находится Главное полицейское управление.
Пату, Жан (1880–1936) — французский модельер.
Тамм пытается сказать «мизогинист» — женоненавистник.
Лес в Центральной Англии, местопребывание Робин Гуда и его друзей.
Тук — монах, персонаж баллад о Робин Гуде.
Пуритане (от
Калибан — злобный безобразный раб в пьесе У. Шекспира «Буря». Друри Лейн дает своим слугам шекспировские имена.
Тюдоры — королевская династия в Англии, правившая в 1485–1603 гг.
Шекспир У. «Макбет». Перевод Б. Пастернака.
Шекспир У. «Король Генрих IV». Перевод В. Морица и В. Кузмина.
Бауэри — район Нью-Йорка, пользовавшийся дурной славой.
Фарнол, Джон Джеффри (1878–1952) — английский писатель, автор романтической прозы.
Произведение искусства (
Самообладание (
He (
Перифраз евангельской цитаты «По плодам их узнаете их». Евангелие от Матфея, 7:16.
Новые любители (
Гарун аль-Рашид (Харун ар-Рашид) (763 или 766–809) — багдадский халиф из династии Аббасидов, чей образ идеализирован в сказках «Тысяча и одна ночь».
Гилберт, сэр Уильям Швенк (1836–1919) — английский драматург и поэт, автор текстов многочисленных оперетт с музыкой сэра Артура Салливана. Очевидно, речь идет о какой-то популярной фразе из его текстов.
Il Penseroso (Печальный) — герой одноименной поэмы английского поэта Джона Мильтона (1608–1674).
Юнона — в римской мифологии богиня неба, супруга Юпитера, покровительница женщин и брака.
Кембрий — первый период палеозойской эры, начавшийся около 570 миллионов лет назад, в котором жизнь существовала только в морских глубинах.
Пенология — наука о наказаниях за преступления.
Циклопы — в греческой мифологии великаны с одним глазом во лбу.
Бог из машины (
Макиавелли, Никколо (1469–1527) — итальянский политический мыслитель, признававший допустимость использования любых средств ради укрепления государства.
Согласно греческому преданию, сиракузский тиран Дионисий I предложил на один день престол своему фавориту Дамоклу, считавшему Дионисия счастливейшим из смертных. В разгар пира Дамокл увидел над головой обнаженный меч, висевший на конском волосе, и понял призрачность благополучия тирана. В переносном смысле дамоклов меч — постоянная угроза.
Оппенхайм, Эдуард Филлипс (1866–1946) — английский писатель, автор авантюрных романов.
Ганди, Мохандас Карамчанд (1869–1948) — лидер и идеолог индийского национально-освободительного движения, прозванный Махатмой («Великой душой»).
Кобольд — в германском и скандинавском фольклоре фантастическое существо, аналогичное гному или домовому.
См. роман «Трагедия Икс».
Джонсон, Сэмюэл (1709–1784) — английский литератор и лексикограф.
Следовательно (
Фальстаф — персонаж пьес У. Шекспира «Король Генрих IV» и «Виндзорские насмешницы», старый жизнелюб, толстяк и обжора.
Гхарри-валла — индийский возница.
Дромио — персонаж пьесы У. Шекспира «Комедия ошибок».
Прима-балерина (
Сир, Публилий (I в. до н. э.) — римский мимический поэт сирийского происхождения, прославившийся остроумными изречениями.
Вместе (
В предыдущее состояние (
Имеете доступ (
Шекспир У. Сонет № 35. Перевод Б. Пастернака.
Татт, Эфраим — адвокат и детектив, герой произведений американского писателя Артура Чини Трейна (1875–1945).
Блэкстоун сэр Уильям (1723–1780) — английский юрист.
Маньяк-детоубийца, орудовавший в Дюссельдорфе, на западе Германии, в 1929 г.
Роман (
Банши — в ирландском фольклоре дух, чьи вопли предвещают смерть.
Браммелл, Джордж Брайан (Красавчик) (1778–1840) — британский щеголь и законодатель мод.
Способ действий (
Феникс — в фольклоре многих народов волшебная птица, сжигающая себя в старости и возрождающаяся из пепла молодой и обновленной.
Маленький лорд Фаунтлерой — герой одноименного романа американской писательницы Фрэнсис Элизы Бёрнетт (1849–1924).
Квазимодо — горбун звонарь из романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери».
Василиск — мифологическое чудовище, способное убивать взглядом.
Ласкар — матрос-индиец.
Мерлин — волшебник в легендах о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.
Весталки — в Древнем Риме жрицы богини домашнего очага Весты, дававшие обет безбрачия.
Филистимляне — народ, населявший с XII в. до н. э. юго-восточное побережье Средиземного моря и враждовавший с иудеями.
То есть (
Иосиф — в Библии любимый сын Иакова и Рахили, которому отец сделал разноцветную одежду (Бытие, 3:37) —
Арсен Люпен — герой произведений французского писателя Мориса Леблана (1864–1941), вор-джентльмен.
Оксфорд и Кембридж — университетские центры в Великобритании.
Оппенхайм, Эдуард Филлипс (1866–1946) — английский писатель, автор авантюрных романов.
Грант, Улисс Симпсон (1822–1885) — американский генерал, в 1869–1877 гг. 18-й президент США.
Столовая (
Кухня (
Браммелл, Джордж Брайан по прозвищу Красавчик (1778–1840) — знаменитый английский щеголь и законодатель мод.
Ну да, месье (
Жандарм (
Дамы и господа (
Лафайет, Мари-Жозеф-Поль-Ив-Рош-Жильбер дю Мотье, маркиз де (1757–1834) — французский военный и государственный деятель, участник американской и французской революций.
Конклин, Честер (1888–1971) — американский актер.
Амазонки — в греческой мифологии племя женщин-воительниц в Малой Азии или предгорьях Кавказа.
Эйвон — река в центральной Англии, протекающая через город Стратфорд-на-Эйвоне, где родился и похоронен У. Шекспир.
По южной моде (
Джонсон, Бенджамин (Бен) (1573–1637) — английский драматург, поэт и актер.
Марло, Кристофер (1564–1593) — английский драматург.
Дорогая (
Patience (Пейшнс) — терпение (
Крез (595–546 до н. э.) — царь Лидии, чье богатство пошло в поговорку.
Моисей — в Библии (Исход) пророк, выведший евреев из Египта в Палестину.
Джеггард, Уильям (ок. 1568–1623) — английский печатник и издатель.
Харди, Томас (1840–1928) — английский романист, поэт и драматург.
29 сентября.
Мильтон, Джон (1608–1674) — английский поэт и политический деятель.
Весталки — в Древнем Риме жрицы богини домашнего очага Весты, дававшие обет безбрачия.
Тич, Эдвард (ум. 1718) — английский пират по прозвищу Чёрная Борода.
Упоминаемое в Библии целебное средство, добываемое в одной из областей Палестины.
Дромио — персонаж пьесы У. Шекспира «Комедия ошибок». Друри Лейн дает своим слугам шекспировские имена.
Барнфилд, Ричард (1574–1627), Гриффин, Бартоломью (ум. 1602) — английские поэты.
Небольшая поэма У. Шекспира «Страстный пилигрим» построена в виде нескольких сонетов, где фигурируют римская богиня любви Венера и ее возлюбленный Адонис.
Флетчер, Джон (1579–1625) — английский драматург.
Барнум, Финеас Тейлор (1810–1891) — американский цирковой антрепренер.
Библиотека в Вашингтоне, где содержатся издания Шекспира, завещанные коллекционером Генри Клеем Фолджером (1857–1930).
Олдкасл, сэр Джон (ум. 1417) — вождь английской религиозной секты лоллардов, казненный за ересь и заговор. Фигурирует в ранней версии хроники У. Шекспира «Король Генрих IV», но впоследствии заменен сэром Джоном Фальстафом. Пьеса «Сэр Джон Олдкасл», в одном из изданий приписывавшаяся Шекспиру, в действительности принадлежит перу английских драматургов Энтони Манди (1560?–1633). Майкла Дрейтона (1563–1631), Ричарда Хэтуэя (?–?) и Роберта Уилсона (?–?).
Холлиуэлл-Филлипс, Джеймс Орчард (1820–1889) — английский шекспировед.
Боллианская библиотека — библиотека в Оксфорде, основанная в 1602 году и содержавшая в основном книги из собрания английского дипломата сэра Томаса Бодли (1545–1613).
Хейвуд, Томас (ок. 1573–1641) — английский поэт и драматург, автор поэмы «Британская Троя».
Робертс, Джеймс (ок. 1540–1618?) — английский книготорговец и печатник.
Барбикен — район Лондона.
Горгоны — в греческой мифологии крылатые женщины-чудовища со змеями вместо волос, чей взгляд превращал все живое в камень.
Первоначальное состояние (
Кто знает? (
Вийон, Франсуа (ок. 1431 — после 1463) — французский поэт, вел жизнь бродяги и вора.
Переплет (
Хэмнет (Гамнет) Седлар — реально существовавший друг Шекспира. Предполагают, что в его честь драматург назвал героя своей трагедии Гамлетом.
Вечный жид, или Агасфер, — персонаж средневековой легенды, ударивший Христа и за это обреченный на вечные скитания.
Стоун — английская мера веса, равная 6,35 кг.
Лорд Фаунтлерой — герой одноименного романа американской писательницы Фрэнсис Элизы Бёрнетт (1849–1924).
Феджин — персонаж романа Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста», воспитатель юных воров.
Иды — в древнеримском календаре 15-й день марта, мая, июля и октября и 13-й день других месяцев. Юлий Цезарь получил предупреждение бояться мартовских ид и в упомянутый день был убит в сенате.
Ионический ордер — один из пяти основных архитектурных ордеров. Имеет стройную колонну с базой и резным стволом и рельефный фриз. Сложился в ионических областях Древней Греции (западное побережье Малой Азии и прилегающие острова) в 560–500 гг. до н. э.
Существовала теория, что пьесы Шекспира в действительности написаны английским философом, эссеистом и государственным деятелем Фрэнсисом Бэконом (1561–1626).
Мальволио — персонаж комедии У. Шекспира «Двенадцатая ночь, или Как вам угодно».
Старый мореход — герой поэмы английского поэта Сэмюэла Тейлора Колриджа (1772–1834) «Сказание о старом мореходе».
Территаун — город на юго-востоке штата Нью-Йорк.
До свидания (
Друсхаут, Мартин Старший (ок. 1550 — ок. 1642) — английский гравер фламандского происхождения, автор портрета Шекспира в сборнике 1623 г. Возможным автором называют также его племянника, Мартина Друсхаута Младшего (1601–1650).
Бог из машины (
У. Шекспир «Король Генрих VI». Перевод Е. Бируковой.
Макиавелли, Никколо (1469–1527) — итальянский политический мыслитель. Признавал допустимыми любые средства ради укрепления государства.
Дама полусвета (
Пристли, Джозеф (1733–1804) — английский химик.
Quod Erat Demonstrandum — что и требовалось доказать (
Издательство, основанное в 1494 г. в Венеции печатником и ученым Альдом Мануцием (Теобальдо Маннуччи или Мануцио) (1450–1515).
Овидий, Публий Назон (43 до н. э. — ок. 18 н. э.) — римский поэт.
Калибан — безобразный злобный раб в пьесе У. Шекспира «Буря».
Проблема выбора (
Жандармерия (
Хамфри, Озайас (1742–1810) — английский художник-миниатюрист.
Мелоун, Эдмонд (1741–1812) — ирландский шекспировед и издатель.
Портрет с предполагаемым изображением У. Шекспира, принадлежавший Джону Бриджесу, 1-му герцогу Чандосу (1673–1744).
В 1609 г. издатель Томас Торп опубликовал сонеты Шекспира с посвящением «тому единственному, кому обязаны своим появлением нижеследующие сонеты, — господину У. Х.». Неизвестно, имелся в виду друг, которого Шекспир воспел в своих стихах, или просто человек, передавший издателю рукопись «Сонетов».
«Мыслитель» — скульптура Огюста Родена (1840–1917).
Побежденный (
Имеется в виду пьеса французского драматурга Эдмона Ростана (1868–1918) «Сирано де Бержерак», создающая романтизированный образ французского писателя, жившего в 1619–1655 гг.
Сенека, Луций Анней (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.) — римский философ-стоик и писатель.
У. Шекспир. «Цимбелин». Пер. П. Мелковой.
Карлайл, Томас (1795–1881) — шотландский историк и эссеист.
У. Шекспир. «Макбет». Перевод Б. Пастернака.