Белые стены Шамбора, увенчанные синими остроконечными крышами, отражались в свинцовых водах. Колеса прогрохотали по арочному мосту.

— Как тихо, — гость маркиза Мариньи впервые за время поездки прервал молчание. — Странно: здесь ничего не изменилось. Даже кусты. Обычно природа меняется быстрее зданий.

Мариньи тревожно оглянулся на своего спутника и ничего не ответил. Главный смотритель изящных искусств чувствовал себя не в своей тарелке в обществе этого любезного 50-летнего дворянина со смуглым лангедокским лицом, изысканными манерами и неизменной улыбкой, дрожавшей на тонких губах.

— Вы напрасно боитесь меня, — мягко сказал гость. — Поверьте, все слухи обо мне сильно преувеличены.

— Я? Боюсь? — Мариньи болезненно поморщился. Он действительно был сильно напряжен, но как человек властный не любил, когда его уличали в слабости.

— Не важно, — гость снова улыбнулся. — Вас к этому подталкивает моя репутация. — Но поверьте, я лишь скромный консультант Его Величества и исполняю маленькие поручения за границей. Я ведь много путешествую.

— Так вы путешественник? — Ответная улыбка Мариньи вышла натянутой.

— Можно сказать и так, — кивнул гость. — Хотя вернее было бы выразиться иначе. Я занимаюсь науками, но — не ученый. Музыкой, но не музыкант. Живописью, но не художник. Дипломатией, но не посол…

— Вам не кажется, — не выдержал маркиз, — что этими загадками вы только подогреваете к себе нездоровый интерес и еще больше губите свою репутацию?

— Я просто человек, у которого нет имени, — усмехнулся гость. — А какая репутация может быть у того, кого нельзя назвать?

— Моя кузина называет вас графом де Сен-Жермен.

— Дени де Сен-Жермен, — кивнул гость. — Но с таким же успехом маркиза могла называть меня любым другим именем. Я бы не обиделся. Это псевдоним. Правда, я использую его чаще, чем другие. Он мне дорог, потому что детство я провел в аббатстве Сен-Жермен недалеко от Парижа. И уже тогда Его Величество осчастливил меня своей защитой.

— Защитой? От кого?

— У всех в этом мире есть враги, — лицо графа стало непроницаемым. — Теперь я могу оказывать Его христианнейшему Величеству маленькие услуги. А благодарность в числе моих пороков.

— И для своих «маленьких услуг» вы выбрали Шамбор, замок овеянный самой дурной славой?

— Прелестная постройка, — возразил граф. — Только людское предубеждение делает ее таинственной и даже мрачной. Впрочем, это место для моей химической лаборатории выбрал не я, а ваша дражайшая кузина, маркиза де Помпадур. Ей показалось забавным, что человек, которого считают магом, обладателем философского камня и эликсира бессмертия, поселится там, где более двухсот лет назад великий Нострадамус встречался с Екатериной Медичи…

Пухлый томик Вийона перелетел через комнату и ударил механическую птичку к голову. Соловей чирикнул на самой высокой ноте и, захлебнувшись, упал на ковер.

— Какая фальшь! — Маркиза де Помпадур, сама похожая на райскую птицу, откинулась в кресло у стола. — В следующий раз скажите королю, пусть не посылает мне заводных игрушек, вместо того, чтоб прийти самому.

Ее компаньонка мадмуазель дю Оссет бросилась подбирать с полу останки соловья. Она прекрасно знала, что госпожа не столько капризничает, сколько играет в каприз. С таким стальным характером, как у Туанон Помпадур, жалобы, слезы, обмороки и истеричная нежность просто исключались. Но «бедняжке Мари» таки придется рассказать Его Величеству, как гневалась «прекрасная коротышка» и в доказательство предъявить целый фартук позолоченных пружинок и винтиков — все, что осталось от заводного соловья.

Дю Оссет протянула руку за книгой, и в этот момент из ее распахнутых страниц на ковер выпорхнул сложенный вчетверо листок желтой бумаги с золотым обрезом.

— Что это, Мари? — Маркиза наклонилась вперед. — Могу поклясться, минуту назад письма не было.

«Клянись чем хочешь, кошка! — подумала компаньонка. — У тебя в каждом томике стихов по любовной библиотеке». Она беспрекословно протянула госпоже бумажку и выжидающе уставилась на маркизу.

Капризная маска быстро стекла с лица Помпадур.

— Он уже здесь, Мари! — Воскликнула она. — Это чудо! Я не ожидала его так скоро.

— Кто, мадам? О ком вы говорите? — компаньонка редко видела, чтоб маленькие живые глазки Туанон светились таким восторгом.

— О графе Сен-Жермене, глупая! — Холеные пальцы маркизы нервно постукивали по листам книги. — Он вернулся. Он всегда возвращается. Мари! — в голосе Помпадур слышалась неколебимая уверенность. — У нас большая радость и масса дел! Граф де Сен-Жермен…

Глаза мадемуазель дю Оссет напоминали блюдца от чайного сервиза.

— Вы говорите о том господине, который, по слухам, как многие утверждают… Хотя, конечно, это полная чепуха… Маг, волшебник и чародей, живущий вечно?

— Мари, — маркиза встала и взяла компаньонку за руку, — Это очень важный и очень уважаемый человек. И никакие толки о нем вроде: «полная чушь» или «живущий вечно» — неуместны. — в тоне Туанон было столько откровенного приказа, что мадемуазель дю Оссет не могла не подчиниться. — Когда я была еще маленькой девочкой, — уже мягче продолжала Помпадур, — не обращавшей на себя ничьего внимания, он встретил меня в гостях у моей тетки и предсказал любовь короля, власть, сказочное богатство… Словом, — маркиза обвела рукой свои покои, — все это.

Дю Оссет смотрела на госпожу с легким удивлением. Кто бы мог подумать, что у женщины, столько лет вертящей самым капризным и апатичным монархом Европы, такое пылкое воображение!

— Конечно, я ему не поверила, — продолжала маркиза. — Как ты не веришь мне сейчас. Но потом, через много лет мы снова встретились уже здесь в Версале, и я принесла ему свои извинения. Поверь, он умный и преданный друг французского королевского дома и… наш с тобой. — Помпадур лукаво улыбнулась. — Принеси мне бумаги и чернил. Я собираюсь потребовать от брата отчет о том, как он довез гостя. Нас ожидает море чудес!

Через три дня граф, еще толком не устроившись на новом месте, развлекал маленькое но изысканное общество, сопровождавшее Людовика XV. Комизм ситуации заключался в том, что Сен-Жермен — чужак на берегах Луары — рассказывал хозяевам об их замке и окрестностях такое, что они могли узнать только от него.

— Говорят, здесь бывала Кровавая Медичи? — Произнес маркиз де Мариньи, потягивая ликер из крошечного стаканчика.

— Говоря-ят, — граф загадочно улыбнулся, поддразнивая слушателей.

— Расскажите! Расскажите! — Захлопала в ладоши мадемуазель дю Оссет.

— Если это доставит вам удовольствие, — Сен-Жермен склонился перед ней в шутливом поклоне. — Вон в той комнате со звездным потолком Нострадамус поставил на стол свинцовое зеркала, призвал духа по имени Аноэль и предложил королеве-матери задать ему вопрос.

— О чем же спросила моя прапрапрапрабабушка? — Осведомился Людовик, который, судя по скептическому выражению лица, не верил ни единому слову гостя.

— О том, что ее беспокоило больше всего, — живо откликнулся граф. — Она недолго колебалась, потом твердо взялась руками за край стола и потребовала у духа ответа на вопрос о судьбе своих сыновей. Сколько проживет каждый из них? Затем в зеркале появились фигуры принцев, танцевавших колдовской танец. Тот, что обычно исполняют в обществах Данс Макабра, кружась под музыку. Аноэль сказал, что столько раз, сколько повернется каждый из принцев, столько лет и отделяют его от смерти. Сначала возник Франциск II, и он повернулся всего три раза. Потом Карл, позднее названный IX, его время составляло девять кругов. Генрих III описал 16, а Франсуа Анжуйский — 14. Трудно передать горе женщины — очень сильной, но все же женщины — которой сообщили, что она переживет своих детей. Никто и не думал, что Екатерина Медичи способна на такую бурю чувств! Если вы посмотрите столешницу, то там справа на дубовой крышке есть характерные щербины, оставленные ее кинжалом. Тогда дамы носили кинжалы на длинной цепочке, шедшей от пояса.

Последнюю реплику мало кто услышал. Все ринулись в соседнюю комнату осматривать стол.

— Вот! Вот эти зарубки! — Воскликнула мадемуазель дю Оссет.

— В самом деле, — маркиза Помпадур высоко подняла шандал, и старинное убранство комнаты озарилось колеблющимся светом.

— Вот здесь она сидела, — сказа граф, входя следом за остальными. — Тогда в моде были громоздкие венецианские кресла с очень высокой и прямой спинкой из резного дерева. Обычно черного. Кровавая Медичи вскочила так поспешно и отбросила стул с такой силой, что его спинка раскололась.

— Откуда вы все это знаете? — С улыбкой осведомился Людовик. Он стоял позади придворных в дверях и почему-то не пересекал порога таинственной комнаты. Любезная гримаса на его лице призвана была скрыть скептическое выражение.

— У меня хорошая память. — Серьезно ответил Сен Жермен. — Я много читал и всегда запоминал детали.

— Только и всего! — Рассмеялась Помпадур. — Как невинно!

— А вы, маркиза, желали бы, чтоб я сознался в бессмертии? Как вечный жид? — Сен-Жермен подал Помпадур руку, чтоб проводить ее обратно в гостиную. — За это до сих пор можно попасть на костер. В крайнем случае получить пожизненное заключение где-нибудь в папской тюрьме в замке святого Ангела, например…

Мадемуазель дю Оссет позвонила в серебряный колокольчик.

— Подавайте кофе.

Церемонный дворецкий поклонился и исчез за дверью. Вскоре стол был сервирован новыми приборами, появились засахаренные фрукты, сладкие орешки в шоколаде, конфеты с серой амброй — слабым афродизиаком, позволявшим гостям расслабиться и вести непринужденную беседу.

Король порылся в кармане и выложил на стол крупный голубой бриллиант с заметным белесым пятном на боку.

— Взгляните, граф. — Людовик жестом пригласил гостя взять камень в руки. — Я слышал, вы можете вывести эту муть.

Сен-Жермен прищурился и начал поворачивать бриллиант, поднеся к свече.

— Прекрасный цейлонский алмаз, — наконец, сказал он. — Редкого отлива. И гранение хорошее. Я всегда считал, что высокая индийская роза — лучшая обработка для камней яйцевидной формы.

— Он вам знаком? — Осведомилась маркиза де Помпадур, склоняя на бок свою крошечную птичью головку. — Говорят, камни такой величины — большая редкость и каждый имеет сою историю.

— Да. Но я бы не стал принимать их все на веру. Об этом говорят, например, что вместе с парным бриллиантом он служил глазам статуе древней богини Тары и был похищен в XV веке алчным жрецом, который и стал его первой жертвой.

Гости затаили дыхание, хотя самому графу история казалась тривиальной.

— По другой версии, Голубой алмаз попал в Европу гораздо раньше, вместе со странствующими рыцарями-крестоносцами и осел у катаров в Лангедоке, — продолжал Сен-Жермен. — Когда ересь была разгромлена, таинственных сокровищ так и не нашли. Говорят, что последние альбигойцы в 1328 году скрылись с ними в пещере Ломбрив, где были заживо замурованы королевскими войсками. Ровно через 250 лет сам Генрих Наваррский пришел отдать им дань скорбной памяти, и ему как потомку графов де Фуа вышедшие из подземного озера старцы вручили свое сокровище — Голубой алмаз. С тех пор удача не покидала Францию. Впрочем, это тоже лишь легенда. — Сен-Жермен улыбнулся, всем видом показывая, сколь мало значения следует предавать людским пересудам. — Что Ваше Величество намеревается делать с камнем?

— Я хотел бы увеличить его цену. — Людовик вздохнул. — Идет война и обстоятельства могут сложиться так, что я решу с ним расстаться. Ответьте, можно ли уничтожить это пятно?

— Теоретически все возможно. — Сен-Жермен повертел камень в руках. — Однако я не стал бы избавляться от этой дымки. Пятно — душа камня. — граф улыбнулся. — Это значит, что когда-то на него дохнула сама Мать Всего Сущего. Белиссена, как говорят в Южной Франции. От ее дыхания в глубине затеплилось маленькое облачко, подарившее алмазу жизнь. Сейчас там живет крошечный дух, Принц Камня. Я могу попробовать уговорить его уйти. Тогда бриллиант станет совершенен. Но абсолютно мертв. Как мертв его близнец. Хотите я покажу вам парный алмаз?

Гости, явно не ожидавшие такого поворота дела, издали вздох удивления. Сен-Жермен поднялся, вышел в смежную комнату, служившую кабинетом, порылся в резной индийской шкатулке черного дерева и извлек из нее бархатный мешочек.

— Вот, — граф вытряхнул на стол другой камень, размерами и огранкой точь-в-точь соответствовавший Голубому, но имевший теплый зеленовато-золотой отлив.

— Но они разные! — Воскликнул король. — По цвету, я имею ввиду.

— У богини Тары было два глаза, — невозмутимо пояснил граф. — Один голубой, другой зеленый. Правым она смотрела на Запад, левым — на восток. А зрачок только один. Тот глаз, в котором он находился, был глазом мудрости и милосердия. Тот же, что оставался пуст — гнева и разрушения. Чтоб сохранить равновесие мира, пятно перемещалось из одного камня в другой.

— Готова поспорить, что у этого алмаза тоже есть свои истории, — мадемуазель дю Оссет приготовилась слушать.

— Сколько угодно, дитя мое, — кивнул граф. — Он зовется «Великий Могол». Его первый владелец Надир Шах. Я был с ним коротко знаком. Кровавый убийца, но чрезвычайно талантливый человек. Он назвал бриллиант «Дерианур», что значит «Море Света».

— Все это прекрасные легенды, — сказал король. — Их приятно слушать, глядя на драгоценности, праздно лежащие на столе. Но если я решу продать свой камень, все изменится. — Людовик бросил взгляд на плотного лысоватого мужчину в скромном бархатном камзоле без вышивки. До сих пор он смиренно сидел в стороне, не проронив ни слова, словно беседа «больших господ» не имела к нему никакого отношения. — Сейчас метр Гонто, мой безжалостный банкир, дает за камень 6 тысяч ливров. — продолжал король.

Метр Гонто поклонился.

— Без пятна камень будет стоить 10. Беретесь ли вы обогатить меня на 4 тысячи?

— Для чего Вашему Величеству пустяковая сумма, когда обладая этим бриллиантом, вы обладаете всеми сокровищами мира? — Улыбнулся Сен-Жермен. — Но коль скоро вы жаждите от них избавиться, я готов помочь. Королевская воля — закон. — В голосе графа прозвучало столько иронии, что Людовик поморщился. — Химическая реакция по выведению пятна займет около недели. Вы готовы оставить камень здесь?

Король кивнул.

Было далеко за полночь, когда гости начали разъезжаться.

— Он тебе не понравился? — С грустью спросила короля маркиза де Помпадур, оказавшись с ним наедине в карете.

— Он странный человек, — нехотя отозвался Людовик. — Ты не находишь, что Медичи, Генрих IV, Надир Шах, катары… для одного вечера многовато? И для одной жизни тоже.

— Нет, — покачала головой женщина. — Если эта жизнь длится вечно.

Король с шумом выдохнул воздух.

— Я не люблю шарлатанов, рассказывающих о себе невесть что!

— Он не шарлатан! — Запротестовала дама. — Ты сам говорил, что твой дед принимал его услуги. А король Солнце знал, что делал.

— Теперь я король, — оборвал ее Людовик. — И сам решаю, чьи услуги принимать.

Оба знали, что это не правда. В обычной жизни Луи был зависимым человеком и очень не любил спорить. Иногда Помпадур приходилось побуждать его к самым простым действиям — написать письмо или согласиться на аудиенцию. Почему в его покладистой безвольной душе обнаружилась такая неприязнь к милейшему любезнейшему графу, король и сам не знал.

— Но ты все же не противился встрече и даже оставил ему камень, — возлюбленная мягко подтолкнула Людовика в бок.

— Только ради твоего удовольствия, mon ami. Только ради твоего удовольствия, — губы Луи сложились в усталую улыбку. — Я же знаю, как ты любишь возиться с самыми странными и опасными чудаками. Взять хотя бы твоего Вольтера. Он пишет гнусности против французской короны и церкви. Его никто не устраивает: ни папа, ни я, ни законы. Разве не я приговорил его книги к публичному сожжению? Разве не от меня он бежал в Швейцарию?

«Боже, какого ты о себе высокого мнения!» — в душе рассмеялась Помпадур.

— И что же? Что я вижу? — Продолжал король. — В моем собственном доме, моя обожаемая дама сердца переписывается с этим еретиком, посылает ему деньги… Я все прощаю тебе, mon ami, — гнев, было сверкнувший в королевских глазах, погас. — Потому что ты неподражаема, восхитительна, прекрасна.

Помпадур знала, что в этот момент ей стоит пересесть к нему на колени и запрокинуть голову. Луи обвил рукой ее по-девичьи хрупкий стан и так сжал, что косточки корсета жалобно скрипнули.

— Потому что мне просто лень сердиться на тебя, мое сердце.

Начальный этап работы с бриллиантом занял у Сен-Жермена пару дней. Графу казалось, что он сумел разбудить духа Голубого алмаза и объяснить ему, что тот должен перейти в новый дом. Дух повиновался с радостью, но путь его был труден.

Поместив бриллиант в один из световых колодцев химической лаборатории, Сен-Жермен решил отдохнуть. Стряхивая с пальцев следы от зеленого льва, граф вдруг услышал во дворе стук колес. К главному крыльцу подкатила элегантная карета с щегольскими рессорами красного дерева и из нее вышел плотный человек в паричке набекрень. Сен-Жермен тот час узнал в нем банкира Гонто.

— Приветствую Вас, друг мой, — граф любезно улыбнулся гостю. — Что заставило Вас покинуть столицу?

— Маркиза прислала меня к Вам, — отдуваясь ответил толстяк. — По важному делу. В городе завелся некто Гов. Бывший откупщик и мелкий плут, не раз обанкротившийся должник, который теперь выдает себя за вас и собирает вокруг себя целые толпы сброда.

Сен-Жермен на мгновение остолбенел, не веря своим ушам.

— За меня? Забавно.

— Ничего забавного, — метр Гонто снял парик и отер вспотевшую лысину платком. Он пророчествует не весть что! Грабежи, смуты, падение королевской династии, гибель Франции, 25 лет террора, войн и братоубийства. Голод в Париже, иностранные войска на улицах… И выдает все это за ваши предсказания.

Граф окаменел.

— Маркиза, зная вашу скромность и сдержанность в прогнозах, специально послала меня к вам, чтоб сообщить об этом.

— Благодарю, друг мой. Благодарю, — протянул граф. — К несчастью, я знаю этого Гова. Пять лет назад я нанял его в Неаполе камердинером. Италия для меня — чужая страна. Мне было приятно иметь возле себя француза, слышать не заученные реплики, а живой язык… Вскоре он бежал, прихватив с собой кое-что из моих бумаг.

На полном лице метра Гонто отразился нескрываемый ужас.

— Так значит… — он не договорил, умоляюще глядя на графа и прося его опровергнуть страшные пророчества.

— О, нет, не бойтесь. — Сен-Жермен знаком попросил банкира успокоиться. — Этот несчастный, как и все профаны, путает то, что может быть и то, что действительно будет. Не предавайте значения тому коктейлю из знаний, которым он пичкает трактирную публику.

— Что же вы собираетесь делать? — Спросил совершенно сбитый с толку метр Гонто.

— Я приму свои меры. — Ободряюще улыбнулся Сен-Жермен. — Для начала попрошу вас отвезти меня в Париж и показать этого смутьяна.

— Я к вашим услугам, — банкир поклонился.

Через десять минут граф был готов в путь. Он сменил кожаный фартук, запачканный реактивами, на скромный но дорогой камзол серого бархата, расшитый серебряной канителью. На голове, скрывая черные, как вороново крыло, волосы, сидел аккуратно напудренный парик. В руках толстая эбеновая трость с резной камеей в рукоятке. На губах неизменная улыбка.

— Едемте.

Путь до Парижа занял два часа. Граф хранил молчание. Оно не было напряженным. Скорее выдавало задумчивость и грустные мысли. Метру Гонто было от этого не по себе. Он предпочел бы развлечься беседой, порассказать о семье, о детях, о падении нынешнего оборота банков в связи с прусской войной. Спросить у чудного гостя, раз он такой завзятый пророк, скоро ли конец этой разорительной бойне с Фридрихом, и куда выгоднее вкладывать деньги — в перевозки зерна из Нового Света, или в индийский чай — тоже ведь мода пошла!

Но банкир не осмеливался прервать безмолвие, поскольку спутник казался очень огорчен и погружен в себя.

Париж встретил их мелким дождем. Начиналась осень. Над Сеной стоял туман, от которого колоссальные ковры плюща и дикого винограда, свисавшие с каменной облицовки набережных, отливали влажной изумрудной зеленью.

На улицах было немноголюдно. В предместье Марэ карета остановилась у кабачка «Шпора».

— Я помню, как город разрастался, — тихо сказал граф. — Как на этом мете была пустошь, хорошо видная с Монфокона. После страшной Варфоломеевской ночи она издали вся казалась усеяна обрывками бумаги. Это белели рубашки убитых — ведь на людей нападали ночью, они едва успевали выскочить из постелей. Теперь мало кто вспоминает, что резню начали гугеноты, и не в Париже, в а Кагоре и Васи. Несчастных скидывали прямо в воду, и с обеих сторон призывали Бога.

— Я думаю, Бога не знали ни те, ни другие, — мрачно заявил Гонто.

— Ошибаетесь, — с грустью отозвался спутник. — И те, и другие узнавали Его, когда страдали во имя своей веры.

— Говорят, монахов подковывали, как лошадей, и расстреливали, привязав к деревьям. — сказа банкир. — Хорошо, что сейчас такое уже не возможно.

— Вы полагаете? — Сен-Жермен поднял бровь.

— Просвещение смягчает нравы, — отозвался Гонто.

— Но человеческую душу изменить нельзя, — покачал головой граф. — В ней, как и прежде, сильно наследил дьявол.

— Дьявол! — Дверь кабачка распахнулась, и из нее выскочил толстый францисканец в коричневой рясе. Лицо его было красным от выпитого вина, глаза горели. — Дьявол сидит там! Будь проклято это место! Поворачивайте назад. — монах было вцепился в уздечку одной из лошадей, но кучер ловко отпихнул его кнутом, и борец с нечистой силой со всего размаху ткнулся задом в стену трактира.

— Эй, папаша, дом снесешь! — Крикнул ему кучер, разворачивая карету так, чтоб господа, выходя, не угодили в лужу.

— Спешите на свидание с Сатаной? — Ехидно осведомился монах. — Глядите, я вас предупреждал. Зло проникает в любую щелку.

— Возможно, я самая широкая дверь для зла, — усмехнулся граф и решительно спрыгнул на землю.

Банкир последовал за ним.

Кучер отворил дверь трактира, и спутники попали в битком набитый зал, где гомонили с полсотни посетителей. Толстые неопрятные девки разносили кружки вина, блюда красных вареных раков и зелень.

Сизый дым от трубок поднимался к закопченным балкам, и Сен-Жермен не сразу рассмотрел человека, стоявшего на одном из столов и вещавшего, обращаясь к толпе.

— Дома ваши опустеют и поселятся в них пеликан и еж.

— Где-то я это уже слышал. — робко произнес банкир.

— Книга Исайи. Глава 34. Стих 11. — Процедил сквозь зубы его спутник.

— Реки Франции станут кровавыми, — завывал новоявленный пророк. — И в них не будет рыбы, но лишь мертвые тела составят улов ваш. Я это видел!

Сен-Жермен прищурился. Перед ним на столе возвышался действительно Рене Гов. Камердинер, вор и самозванец. Он был в растрепанном черном сюртуке, в руках сжимал мятую шляпу с дырявой тульей и чем-то напоминал протестантского проповедника. Только очень голодного. Его глаза в темных кругах на худом изможденном лице горели лихорадочным огнем.

Графу сделалось его жаль, ибо участь Гова была плачевна. Он выкрикивал в зал слова ворованной правды, которая обесценивалась, едва слетая с его языка. А вокруг люди пили, ели, дрались и щипали за зады разносчиц, не обращая на пророка ровным счетом никакого внимания. Лишь несколько зевак внимали оратору почти без всякого любопытства. «Не мечите бисер перед свиньями», — усмехнулся Сен-Жермен.

— Бог не простит вам вашей слепоты!

— Да ладно тебе, слезай, — один из посетителей, видно коротко знакомый с Говом, потянул его за рукав. — Хозяин прислал нам блюдо пескарей. Он говорит, если ты к завтрашнему дню не придумаешь чего-нибудь новенького, он перестанет нас кормить. Посетители уже не клюют. А ты задолжал мне.

— Метр Гонто, — тихо сказал Сен-Жермен, — отзовите этого навязчивого парня из трактира, как будто бы собираетесь ему что-то предложить. Скажите, что заинтересовались речью его друга, просите выступить у себя дома в собрании масонского кружка… Словом, задержите его на улице.

Банкир кивнул, недовольно запыхтел и начал пробираться к столу, за которым сидел Гов и его друг. Когда последний удалился вслед за Гонто, граф без колебаний подошел к бывшему камердинеру.

— Здравствуйте, Рене.

Бедняга оторвал глаза от тарелки и чуть не поперхнулся рыбьей костью.

— Дьявол! — Тоненько запищал он и хотел вскочить, но темные глаза графа приковали его к месту. — Дья-явол. — повторил он еще тише.

Как и раньше, на трепыхание трактирного пророка никто не обратил внимания.

— Ты знал, что я найду тебя. — с мягкой укоризной сказал Сен-Жермен. — Зачем же ты сбежал?

— Я боялся, — выдавил из себя несчастный камердинер. — Я больше не мог жить в страхе. За вами повсюду ходит ужас!

— А разве теперь ты не боишься? — Спросил граф.

— Еще больше, — признался Гов. — С той самой минуты, как сбежал, я не могу ни спать, ни есть от страха.

— В многом знании много печали, — усмехнулся граф. — Твой бедный разум, Рене, не выдержал самых элементарных вещей. Разве я не предупреждал тебя, чтоб ты никогда не заглядывал в мои тетради? Не пытался понять вычислений? — Сен-Жермен укоризненно покачал головой. — Ты знаешь, какая сила у произнесенного слова? Многого можно было избежать. Но ты обрек этих людей. — граф обвел глазами зал. — Кто тебя тянул за язык?

Бывший камердинер часто-часто затряс головой.

— Ты очень устал? — Спросил граф, глядя в осунувшееся прозрачное лицо Рене.

— Да, — тот уронил голову на руки. — Очень.

— Попроси меня об этом сам. — тихо приказал Сен-Жермен. — Иначе я не смогу помочь.

— Пожалуйста, хозяин, — голос Гова звучал жалобно и тихо.

Граф поднял руку и указательным пальцем коснулся середины лба несчастного. Голова Рене опустилась на стол. Казалось, он уснул, хватив лишку. И снова никто не обратил на это внимания.

Граф встал и без особой спешки покинул трактир. В дверях он столкнулся с сияющим Жаком, который подбрасывал на ладони три золотых монеты.

Метр Гонто ждал спутника на улице.

— Все в порядке?

— Да, дорогой друг. Вы мне очень помогли. Больше этот безумец нас не обеспокоит.

— Слава Богу. Я так и скажу маркизе.

— Передайте ей от меня привет и искреннюю благодарность, — поклонился граф. — Да, вот еще что. Нет ли у вас знакомых вреди ювелиров в Петербурге? Не могли бы вы рекомендовать меня им, как специалиста по исправлению камней?

— Маркиза приказала мне оказывать вам любую помощь, — отозвался банкир. — А ее слово для меня закон.

— В благодарность за вашу услугу я берусь нарастить и исправить для вас те драгоценные камни, которые как-нибудь пострадали: были оцарапаны или обломились.

— Очень любезно с вашей стороны, — с сомнением протянул банкир. Он побаивался подвергать свои камни опасности в руках странного алхимика, о котором не весть что болтают.

Сен-Жермен усмехнулся, граф ясно увидел сейчас, как через неделю этот солидный недоверчивый делец совсем обезумеет от восторга и будет умалять его взять для исправления еще, еще камней…

Менее двух недель понадобилось для того, чтоб облачно в глубине Голубого алмаза растаяло, перекочевав в Дерианур, и затеплило в его сердцевине новую душу. Вместе с ним из талисмана Генриха IV уходили слава, могущество, удача христианнейшего королевства, которыми оно владело полтора века со смены династий. И эту жертву легкомысленный монарх принес добровольно. Даже не задумываясь о последствиях.

Его Величество захлопал в ладоши при виде работы таинственного графа и с восхищением подставил бриллиант под луч солнца, бивший из окна.

— Теперь он безупречен, — вздохнул Сен-Жермен. — Потому что мертв. А только жизнь терпит недостатки.

Но король пребывал в детском восторге.

— Сколько вы хотите за работу?

— Я и так получил самое драгоценное, — поклонился Сен-Жермен. — Душу камня. Чего же мне еще?

— Дорогой граф, вы чудак. — Людовик расплылся в улыбке. Он не любил платить. А маркиза де Помпадур и так дорого ему стоила. Ее гости тоже.

Когда карета увезла короля, Сен-Жермен спустился по лестнице на первый этаж. Метр Гонто ожидал графа в охотничьем зале. Одетый, как всегда с подчеркнутой строгостью, банкир выглядел среди ветхих гобеленов и роскошной, но давно рассохшейся мебели аккордом чего-то нового и грозного, что неотвратимо надвигалось на великолепную рухлядь времен последних Валуа.

Впрочем в лице самого банкира не было ничего воинственного. Добропорядочный буржуа, посчитавший бы величайшим несчастьем исчезновение ежеутренней чашки горячего шоколада и румяных булочек.

— Друг мой, — граф ласково взял метра Гонто под руку. — Вы оказали мне неоценимые услуги, отправив по моей просьбе несколько рекомендательных писем в Петербург. Я чрезвычайно признателен вам за хлопоты и хотел бы отплатить… добрым советом.

Банкир весь обратился в слух.

— Постепенно, не вызывая шума, и не привлекая ничьего внимания, переведите свои капиталы за границу, — граф кивнул в подтверждение сказанных слов. — Не сразу. Не бойтесь. Но в течение ближайших 30 лет и вы, и ваши дети должны покинуть эту несчастную страну и обосноваться в каком-нибудь более спокойном месте. В Лондоне, например.

Лицо метра Гонто вытянулось. Он был свидетелем слишком невероятных событий, чтоб не верить графу. Но, с другой стороны, его дело было слишком обширно, а связь с королевским двором слишком прочной, чтобы вот так сняться и уехать…

— Я же сказал: не сразу, — ободрил его Сен-Жермен. — 30 лет немалый срок. Вы, метр, пожалуй еще успеете понянчить в Париже внуков и даже благополучно почить в бозе на Сент-Женевьевском кладбище. Но, думаю, и мертвому неприятно будет видеть осквернение своей могилы и разграбление монастыря, давшего ему последний приют. Поторопитесь.

Несколько минут метр Гонто молчал. По его лицу было видно, что он самым серьезным образом отнесся к предостережению графа.

— Так вы отправляетесь в Россию? — Наконец, проговорил банкир.

— Да, — кивнул Сен-Жермен. — Там собралось много занятных людей. С некоторыми из них мне следует познакомиться.

— Вы писали эти гнусности?

Свет бил в высокое университетское окно, вычерчивая кривобокие фигуры на темном дубовом полу. В его столбе кружилась золотая пыль, и было не по осеннему тепло. Беспредметное счастье охватывало душу при взгляде на еще зеленые разросшиеся вокруг здания бывшей царской аптеки липы и в голове жужжала нахальная радостная мысль: «Чего это я собственно сюда притащился в такой день?»

— Это ваш почерк? — Еще настойчивее зазвучал голос профессора Шнейдера. — Эти мерзости нарисованы вашей рукой? — Он говорил по-немецки, с жутким швабским акцентом, едва понятным ученикам.

Потемкин поморщился. «Я уж не прошу, чтоб ты, по-русски разговаривал. Но на родном-то языке мог бы и постараться».

— Вам, юноша, я вижу, не нравится мое произношение? — Рассвирепел профессор. — Вы обучались в пансионе Литке, не так ли? Там преподают берлинцы. Может быть мне повторить свой вопрос?

Студент отрицательно покачал головой. Он стоял перед столом, за которым сидело чуть ли не все университетское начальство. Профессор Шнейдер держал в руках листы, исписанные размашистым почерком и изрисованные портретами собравшихся. Ни подходить ближе, ни смотреть не было нужды. Это почерк Потемкина, и разве он виноват, что слово «профессура» так легко срифмовалось со словом «дура», а лысина адъюнкта Румберга похожа на огурец?

Напротив проштрафившегося студента сидел сам куратор. Он заехал, как видно, не на долго, прямо из дворца, и был в придворном платье. Императрица еще пребывала в Москве. Жаль, ах как жаль! Месяцем позже, и Шувалова уже никто не посмел бы беспокоить в северной столице досужими письмами об исключении кого-либо из студентов.

Иван Иванович старался не смотреть в лицо еще недавно лучшего, а сегодня гонимого из стен Alma Mater ученика. Он уставился добрыми усталыми глазами в стену и машинально перебирал карандаши на столе. Сам Шувалов никогда бы не решился никого выгнать, но его почти приперли к стене.

— Изволите видеть редкую безнравственность этого недоросля, — зло шипел профессор Девиер. — А вы его еще в прошлом году ко двору в Санкт-Петербург возили.

«Ну ты-то, понятно, за Анхен мне глаза выцарапать готов. — внутренне усмехнулся Потемкин. — Надо было в детстве свою толстощекую дочку воспитывать, чтоб господам-студентам на шею не вешалась. А теперь можно хоть пол университета исключить, все равно не поможет».

— Ученики часто находятся в откровенном непослушании! — Шнейдер пришепетывал, и выходило довольно потешно. — Свистят на лекциях, срывают парики с преподавателей, отказываются писать под диктовку.

«Ты еще скажи, скажи причину, такого поведения, казнокрад несчастный! Растащили себе все дрова, так что в классах зимой чернила замерзают и пальцы крючит от холода — писать нельзя. Понабрали вас, невежд, учите черти чему…»

— Если это поношение профессуры не прекратится, мы все вынуждены будем подать в отставку, покинуть Россию и отправиться домой, — вяло заключил Шнейдер. Остальные профессора согласно закивали.

«Нужны вы кому-то дома, — хмыкнул Потемкин. — Были бы хорошие ученые, не поехали бы в нашу тундру, у нас же здесь медведи белым днем людей на улицах едят, особенно немцев. Наживаетесь на нашей дикости, нам и вас потерять — беда!»

— В неповиновении этот у них зачинщик, — толстый палец Шнейдера уперся в грудь студента.

«Дурак ты, ваша милость, хотя и профессор. Кто гуляет, да карикатуры рисует, не бывает зачинщиком, ему просто лень».

— Он уже больше полугода не ходит в классы! — Девиер потряс увесистой кожаной папкой. — У меня все журналы есть.

«А что мне у вас делать? — Мысленно огрызнулся Потемкин. — Если я в один год прошел курс пяти лет? Ведь за это же мне золотую медаль и дали. Никто не подумал, а дальше-то что?»

Иван Иванович поднял на студента грустные глаза. «Ну что ж ты, брат, так меня опозорил?» Ему приходилось решать, решать в пользу бездарных нагловатых, самому ему смерть как наскучивших людей, без которых бы погибло едва начатое дело. И он, куратор, чувствовал себя безвольным государем, которому подсовывали пару-тройку смертных приговоров, а чернила уже капали на лист с поднесенного пера. Мальчики были способные, быть может, гордость будущей российской науки, но не о них речь. Вся сотня даровитых и серых, знатных и безвестных студентов французского класса благородной гимназии Московского университета то сдержанно, то открыто травила, смеялась и презирала привезенных им, с такими усилиями купленных, уговоренных, задаренных обещаниями преподавателей-немцев. Плохих, слов нет, плохих. Но других-то не будет, пока эти вот крикуны не одумаются, не сядут за книги и не выучатся у приезжих, а больше своим умом, хоть чему-нибудь.

— Скажите, сударь, — обратился Иван Иванович к понуро стоявшему перед ним Потемкину, — то, что говорит профессор Шнейдер, правда?

Студент молча кивнул. Капля сорвалась с пера — приговор был подписан.

— Мне очень жаль, юноша, но вы своим поведением уже сами отчислили себя из рядов славного российского студенчества. — куратор встал.

«Боже мой, Иван Иванович, что же вы такое говорите? — Кровь бросилась в лицо Потемкину. — И вы с ними за одно? Как можно отчислить меня? Кто же здесь тогда останется?»

Шувалов, видимо, собирался спешно ретироваться из университета, пока его еще к чему-нибудь не понудили, но Шнейдер, почтительно склонившись перед ним, прошептал:

— Ваше сиятельство, еще четверо. Злостные устроители беспорядков.

Куратор обречено вздохнул и сделал знак звать остальных.

Президент Камер-коллегии Григорий Матвеевич Кисловский, мрачный, как грозовая туча, оперся локтями на обеденный стол. Чего, конечно, никогда не позволил бы себе, в другом состоянии духа. То, что хозяин дома перестал следить за своими манерами, было дурным знаком. Прислуга, боязливо косясь на него, поспешно убирала посуду.

— Вон! — Рявкнул Григорий Матвеевич. — Потом догребете!

Воспитанник молча сидел перед ним, глядя потускневшими, но сухими глазами в гневное лицо благодетеля.

— Встать! — Заорал Григорий Матвеевич, когда дверь за лакеями закрылась.

Потемкин вскочил.

— Бездельник!

Сережа, сын Кисловского, ровесник Потемкина, уныло наблюдал за происходящим из своего угла и старался придать лицу серьезное сообразно обстановке выражение. Сколько бы он ни корчил сочувственные рожи, но в том, что стихи и рисунки попали в руки университетского начальства, Гриц винил именно его.

С некоторых пор Потемкин стал замечать, что младший Кисловский невыносимо ревнует его за успехи на учебном и амурном поприщах, за то что отец, крупный чиновник со связями, возлагает на небогатого, но одаренного воспитанника больше надежд, чем на сына. А когда прошлой зимой сам Шувалов забрал Грица в числе лучших учеников в Петербург для представления императрице, Сережа не знал, куда себя деть от обиды. Масла в огонь подлила еще и белокурая Анна Девиер, предпочитавшая за так целоваться с бедным студентом, чем обменивать свои ласки на Сережины перстеньки и шелковые ленты.

— Сергей Григорьевич, извольте выйти, — тихо, но требовательно заявил Кисловский. — Все, что здесь происходит, не имеет к вам никакого касательства.

Сережа вспыхнул и поспешно покинул столовую.

«Странно, — думал Потемкин, глядя на покровителя, — даже сейчас мы подумали об одном и том же». Ему было нестерпимо больно из-за того, что Григорий Матвеевич так разгневан на него. Он любил и уважал Кисловского, более того, знал, что сам Кисловский тоже любит и уважает его.

Лицо президента Камер-коллегии напряглось, он наклонился вперед и навис над столом, как хищная птица. Исключенный студент подавил робость и тоже уперся руками в стол. Если бы кто-нибудь видел их в этот момент, то поразился тому, как они похожи. Оба всклокоченные, злые, готовые вот-вот сцепиться. Кровь давала себя знать, Кисловский был двоюродным братом отца Потемкина. Однако в памяти Грица всегда вспыхивало одно и те же воспоминание, мешавшее ему объяснить внимание и заботу Григория Матвеевича простым родством.

Мать привезла мальчика в Москву из смоленский глухой деревеньки Чижово. Отец с каждым днем все больше пил, откровенно отказывался признавать сына своим ребенком, и несчастная женщина боялась, как бы выживший из ума старик попросту не убил Грица. Дарья Васильевна, в прошлом редкая красавица, а теперь измученная и едва живая от бесконечных придирок мужа, отправилась в первопрестольную к богатой родне искать для мальчика покровителя. Кисловский нашел их сам, в небольшом домике Дарьи Васильевны у Никитских ворот.

— Кого искать-то, Даша, голубушка? Почему не сразу ко мне?

Потемкин навсегда запомнил растерянное и затравленное лицо матери:

— Что же ты, Гиц? Кланяйся, кланяйся его сиятельству, целуй ручку. — Дарья Васильевна слегка подтолкнула мальчика в спину. — Вы уж его простите, благодетель батюшка, совсем он у нас дикий.

Лицо Кисловского тоже стало бледным и растерянным.

— Даша, что же он с тобой сделал? — Произнес гость сдавленным голосом.

— Простите нас, ваша светлость, из такой глуши выбрались, ни сказать, ни угодить вам толком не умеем.

Григорий Матвеевич не выдержал и, схватив женщину за плечи, с силой тряхнул.

— Даша, он бьет тебя что ли?

— Всяко бывает, ваша светлость, — просто кивнула она. — А мальчика к вам нельзя, узнает, что сын у вас, еще пуще озлится.

— И мальчика ко мне, и сама уезжай от него с дочерьми, — твердо заявил Кисловский. — У тебя есть дом в Москве, я помогу. Здесь, под моим покровительством тебя никто тронуть не посмеет.

— А девочки? — Слабо возразила она. — Они ведь еще дома, в Чижово. Поеду туда, он обратно не выпустит.

— Хочешь я с тобой воинскую команду пошлю? — Рассмеялся вдруг Кисловский.

Григорий Матвеевич был прав: мать, какой бы забитой не выглядела, все же не лишилась рассудка. Вскоре она действительно перебралась в Москву и даже стала выезжать в гости к родным. Словно очнувшись от полуобморока, Дарья Васильевна снова смеялась, шутила и даже иногда пела, по просьбе собравшихся. У нее был дивный голос. В такие минуты на Кисловского не стоило смотреть.

Однажды Гриц, возвращаясь к себе в комнату, услышал шепот, идущий из простенка между окнами. Там была тень, но не такая, чтобы не узнать хорошо знакомых людей.

— Вы так целовали мне руку десять лет назад. Оставьте, друг мой. Мы ведь и тогда были уже немолоды.

— Если б я не был женат, если б я встретил вас раньше, чем мой брат-варвар…

— Полноте, если б не этот варвар, мы бы вообще не встретились…

Стук кулака об стол вернул Потемкина к реальности.

— Когда ваша матушка советовала вам после окончания пансиона Литке отправиться в полк, — загремел Кисловский, — лучше, видимо, зная ваши порочные склонности, я встал на вашу сторону и настоял на поступлении в университет, полагая, что для вас будет полезнее заниматься науками, а не долбить устав караульной службы. — Григорий Матвеевич перевел тяжелое дыхание. — Считая неудобным оказывать помощь лишь своему сыну, я оплатил и ваше пребывание в классах. Я потратил на вас столько денег, сколько никогда не позволял себе тратить на себя. За время вашего прошлогоднего пребывания в Петербурге вы издержали более ста рублей. Мне остается только склониться к мысли, что вы мотали, развлекаясь карточной игрой, пьянством и так далее.

Под словами «так далее» Кисловский понимал женщин. Когда он говорил: «Я еду в коллегию и так далее», — можно было пребывать в полной уверенности, что вечером его дома не окажется, он завернет к некой даме на Кузнецком мосту и будет пить у нее кофе со сливками до утра.

«Самое смешное, — думал Потемкин, — что в Петербурге я не только не мотал, но и едва сводил концы с концами». Сто рублей пошли на прокорм еще нескольких товарищей, которым родные не смогли ссудить для поездки сколько-нибудь приличной суммы и купить платья. А жить приходилось при дворе. Гриц жестоко презирал пару очень состоятельных воспитанников, которые отправились с ними не столько по выбору самого куратора, сколько по указанию на них со стороны преподавателей, которым хорошо заплатили высокопоставленные родители студентов. Эти сынки откровенно гнушались своих непритязательных спутников и с самого первого дня откололись от них, стыдясь показываться вместе.

— Вы взяли себе привычки не по чину! — Кисловский готов был разнести стол вдребезги. — Вы бездельник и дармоед! Да, сударь мой, дармоед. Я не сумел вырастить из вас дворянина, моя вина. И видеть вас в своем доме я более не желаю. Знать не хочу, что с вами дальше будет. Вон! Немедленно!

Потемкин поклонился и быстро вышел.

Сборы оказались почти молниеносными, так как он считал себя не в праве взять большую часть вещей, купленных на деньги все того же Кисловского. Гриц вышел из дому в чем был, прихватив только связку книг и теплый плащ.

Итак, его выгнали, не дав даже денег на дорогу. Ну, деньги он, положим, еще займет, но стоит ли вообще ехать?

На улице пыльный ветер крутил первую опавшую листву, в палисадниках рдели клены. Кто-то смеялся на втором этаже старомодного допетровского дома. Во дворе палат бояр Стрешневых толстые бабы выбивали ковер. Кому теперь принадлежали палаты? Чьи были бабы? Чей ковер? Кто смеялся в открытом окне? Потемкин не знал. Он брел, опустив голову, поминутно спотыкаясь о выбоины в булыжной мостовой. Ломоносов из него не вышел, да и вообще сил создать из себя что-то путное бывший студент не чувствовал. Куда он шел? А куда ему было еще идти?

В последние полгода Гриц чуть было вовсе не переселился в Заиконоспасский монастырь. Гонимый из классов университета скукой, он как-то раз забрел сюда, прослышав о богатстве монастырской библиотеки. Конечно его бы не пустили, но… все же племянник президента Камер-коллегии, и сам митрополит Амвросий говорит о нем очень хорошо… С неохотой и оговорками студента провели к книгохранилище, но предупредили, что почти все книги по-гречески, так что юноша едва ли сможет удовлетворить свое любопытство. Каково же было удивление братьев, когда они услышали, что именно греческие книги и интересуют молодого гостя. К этому времени Потемкин уже год самостоятельно долбил божественный койне и даже пытался переводить Гомера.

Ноги сами вынесли Потемкина к монастырю. Странно, но его уже ждали. Амвросий, приказал проводить Грица к себе, как только он появится. В Заиконоспасском у митрополита были особые покои, которые он занимал всегда, когда приезжал сюда ради все той же богатейшей библиотеки. Потемкин перекрестился, чувствуя, что сейчас ему предстоит беседа не менее тяжелая, чем с Кисловским. Он знал митрополита по дядиному дому, где часто собирался тесный круг образованных земляков. Амвросий сразу обратил внимание на начитанного мальчика, который даже не скрывал, что мечтает стать священником.

— Твои родные будут против, — кротко покачал головой митрополит. — На кого обопрется мать? Она вдова, у нее нет других сыновей, одни дочери. Ты должен будешь обеспечить их приданым. Нет, чадо мое светлое, — Амвросий ласково потрепал Грица по непослушным кудрям, — тебе придется служить государю.

Тогда их разговор на том и окончился, но митрополит не мешал юноше торчать день и ночь в библиотеке, помогать в храме во время богослужения и даже приглашал к себе участвовать в богословских беседах.

Тонкий профиль Амвросия казался еще более аскетичным в трепетном свете лампадок. Вся стена митрополичьей кельи, куда привели Грица, была с пола до потолка завешана иконами в дорогих окладах, перед которыми теплились негасимые огоньки свечей. Ранние осенние сумерки уже глядели в забранное свинцовыми решетками окно. Росший у стены на улице тополь то и дело кидал на подоконник желтоватые листы, а слабый вечерний ветерок задувал их в комнату.

— У тебя большие неприятности, — старик слабо улыбался, словно, говоря, что все на свете неприятности, детская забава перед тишиной и нерушимой крепостью здешних стен. — Боюсь, что я тоже виноват в них. Ведь это я позволил тебе проводить столько времени в монастыре. Впрочем, даже если б я не позволил… Итак, что ты намерен делать теперь?

Долго сдерживаемые обида захлестнула юношу. Он опустился на колени возле лавки, на которой сидел Амвросий, и поднял на старика умоляющий взгляд.

— Отче, не прогоняйте меня! — Прошептал Гриц. — Вы же знаете, что я хочу остаться при монастыре.

Старик чувствовал как потоки обиженных почти детских слез заливают его руку, как мальчик торопливо целует персты своего наставника, и ему становилось стыдно, за то, что он должен обмануть безумную надежду ребенка. Амвросий отстранил от себя Грица и отрицательно покачал головой.

— Нет.

— Но я…

— Во-первых, ты слишком молод и недостаточно знаешь собственную душу, чтоб сейчас решить за всю свою последующую жизнь. Раскаяние может оказаться слишком поздним.

Гриц попытался возразить, но митрополит жестом остановил его.

— Во-вторых, — продолжал он, — в тебе сейчас говорит не столько любовь к Богу, сколько любовь к знаниям. Ты тяготеешь не к уединению от мира, радости которого для тебя еще не стали чужими, а к книгам, спрятанным от постороннего глаза в наших хранилищах. Обещаю, они для тебя останутся всегда доступны. Испытай себя, укрепись в своем желании, и тогда наш разговор можно будет продолжить.

Потемкин грустно опустил голову. Косые тени свечей скользили по его упрямому скуластому лицу, играя светом в золотисто-русых кудрях, и старик на мгновение задумался о том, как необычайно привлекателен этот мальчик.

— Милый Гриц, — митрополит погладил согнутыми пальцами пылающую щеку юноши. — Прости, если я тебя обижу, но ты должен знать о себе еще кое-что не слишком приятное. — Он помолчал, а затем решился, — ты слишком красив, чтоб не сделать грех своей второй натурой, и слишком умен, чтоб не начать вскоре презирать людей, потому что большинство из них даже не будут понимать, о чем ты говоришь.

— Но ведь можно все объяснить, — возразил Потемкин.

— Ты устанешь объяснять, — усмехнулся Амвросий. — Устанешь постоянно коверкать язык и приспосабливать свои суждения к уровню тех, кто образован хуже тебя, как это происходит во время наших богословских бесед, когда ты не терпишь возражений даже от духовных лиц. Твоим бичом всегда будет гордыня, а именно она погубила когда-то лучших ангелов. То, что простительно для мирянина, не найдет оправдания в священнике.

Гриц подавил раздраженный вздох.

— Твой ум пытлив, — продолжал Амвросий, — но постоянное смятение твоих чувств не располагает к спокойному и ясному отречению от себя.

Потемкин поднял на наставника глаза, полные таким искренним горем, что старику сделалось жаль глупых мальчишеских надежд. Он потрепал Грица по щеке и ободряюще улыбнулся ему.

— Я думал, наши беседы не пропали для тебя даром, а ты уходишь от меня с такой же незащищенной душей как пришел. Быть может, с годами ты станешь тверже и, если тогда твое стремление не покинет тебя, иди в какую-нибудь дальнюю нищую обитель и там начни свое служение, ибо здесь близость мирской власти растлевает даже самые светлые души.

Потемкин сделал над собой усилие и улыбнулся.

— Я знаю, отец мой, что вы искренне желаете мне добра, и в свою очередь на прощание хотел бы сказать, что сердечно привязался к вам. Мне жаль уезжать.

— Спасибо, сынок. Каковы твои намерения? Куда ты поедешь? — Митрополит серьезно смотрел на него.

— В Санкт-Петербург, в полк. Бог даст меня примут без проволочек.

— У тебя есть деньги на дорогу?

— Есть, — не сморгнув глазом, соврал Потемкин. Ему было неловко просить у Амвросия, он надеялся, что ему займут бывшие университетские товарищи.

— Ты не научился даже говорить правду, когда она унижает тебя, — строго, сказал митрополит, вставая. — Я дам тебе пятьсот рублей на первое время.

— Но… это слишком много, — отрицательно замотал головой юноша. — Зачем мне столько? Я скоро поступлю в полк и получу жалование.

Амвросий нахмурился.

— Когда человек предается мечтаниям в духовной сфере, это простительно, но когда иллюзии распространяются на грубую реальность, это мешает жить. Кто тебе сказал, что ты сейчас же по приезде получишь жалование? Бери, отказа я не приму ни под каким предлогом.

Потемкин покраснел до корней волос.

— Вы слишком добры ко мне. Я отдам немедленно, как только смогу.

— Господь велел давать нуждающимся, — наставительно заметил митрополит, — и просить, когда нуждаешься сам. Я надеюсь, ты никому не откажешь, когда к тебе обратятся?

Потемкин кивнул.

— Этого вполне достаточно, — заверил Амвросий, — ведь деньги не мои, а Божьи, и отдать ты должен Господу нашему Иисусу Христу, протягивая в страждущие руки.

Юноша с восхищением глядел на митрополита.

— Переночевать ты можешь в монастыре. Ведь тебе некуда идти, не так ли? — Глядя на связку книжек и теплый не по погоде плащ добавил старик.

Позади остались грязные белые стены сто лет нештукатуреного Кремля. Впереди — только полосатые версты, да знобкий холодный ветер. До самого Санкт-Петербурга: Всесвяткое, Черная Грязь, Вешки, Клин, Завидово, Городня, Медное, вышний Волочек…

Потемкин устал спать и трястись. Хотилово, Едрово, Валдай, Яжелбицы. Он не знал, что вечером вчерашнего дня его хватился Кисловский. Горько каялся в своей невоздержанности, поднял прислугу и отправил искать воспитанника по всей Москве: по кабакам, у товарищей, в университетском, бывшем аптечном, саду. И только Сережа, полночи гикавший вместе с лакеями по первопрестольной, знал про библиотеку в Заиконоспасском монастыре, но не пошел туда.

Крестьцы, Зайцево, Бронницы, Новгород, Подберезье. Приладив голову на сундучке с книгами, бельем и денежной шкатулкой, юноша чувствовал себя нежданно богатым и вольным. Хозяином самому себе. Где-то за Спасской Полестью ему вдруг перестало быть жалко своей прежней жизни. И щемящее чувство бесконечности странствий в осенних просторах сиротливой земли охватило его.

Чудово. Любани, Тосно. «Интересно, как зовется последняя остановка перед Петербургом? Позабыл с того года. Какая-нибудь Мга или Пыжы?» И вдруг сама собой в голову пришла странная выдумка: «Это будет цель моей жизни».

— София, — сказал однорукий инвалид, помогавший выпрягать лошадей на станции.

«Оказывается у меня великая цель. — хмыкнул Потемкин. — А я-то ожидал чего-нибудь вроде Закопай Хвост или Хлебай Лаптем».

Императрица еле шевелила руками и ногами, а по временам ее лицо подергивалось сильными конвульсиями. Нельзя было медлить. Но кто сказал, что в таком полуобморочном состоянии она не проживет еще лет 20?

Для Шувалова это было странное время. Как будто стоишь на детских качелях по середине, над бревном, и пытаешься удержать равновесие.

Все утекало из-под вялой, не желавшей сопротивляться руки Елисавет, и первым человеком в государстве вдруг стал ювелир, приносивший ей новые драгоценности и, если хорошо заплатят, важные бумаги. «Пошли вон! Никого не хочу видеть!»

Шепотом передавали, что у Ее Величества все чаще случаются обмороки. После каждого она вылеживалась тихо, как колода с ульем. Тронь пальцем, тот час вылетит рой злобных, жужжащих пчел — бесконечных придирок, капризов и нравоучений.

В промежутках между припадками и клистирами Елисавет все также выезжала на охоту, плясала до упаду, ела жирное, пила свой любимый токай и заглядывалась на господ офицеров. В часы полнокровного веселья она бросалась горькими пилюлями и выливала лейб-медикам на головы лекарства: «Вы, суки, знать не знаете, что вашей государыне надо! То-ошно мне! Мочи нет!» Обычно успокоить ее мог только терпеливый Шувалов, но и тот в последнее время обрыд императрице своим грустным сочувственным видом. «Ванька? Гнать в шею!»

Воскресное сентябрьское утро, без холодка, еще без тени осени, целиком было заполнено поклонами и приветствиями. Разряженная толпа запрудила пустырь перед церковью в Коломенском и отчаянно тянула сотни покрасневших от натуги шей — только бы увидеть государыню.

Елизавета Петровна грузно вылезла из портшеза и прошествовала к храму под несмолкаемые крики «ура!» Она стала медленно, с явным трудом взбираться по лестнице. Многие видели, как вдруг качнулась внушительная спина императрицы, нелепо завернулся зеленый атласный шлейф, и она стала тяжело оседать на пол. Все разом подались вперед и отпрянули. Гвардейцы, лейб-медики, Разумовский, Мавра Шувалова что-то делали, кричали и толкались над уродливой грудой бархата, лент и камней, из которых вывернулась кукольная белая ручка Ее Величества.

Смятение в публике было неописуемо.

На плаще императрицу отнесли в карету и, рискуя не довезти живой, погнали в столицу. Елисавет выпустили целую тарелку черной, загустевшей крови и насажали, где ни попадя пиявок. Вечером она едва могла приоткрыть губы, чтоб ей влили лекарство в рот, но глотать его государыня не желала…

На другой день после этих событий, когда кризис миновал, канцлер Михаил Илларионович Воронцов дождался фаворита в диванной Пречистинского дворца и, теребя куропаточный шелк креста, начал неловкий для обоих разговор.

— Вам необходимо посетить его, — настаивал канцлер. — Пока двор в Москве.

Иван Иванович терпеть не мог, когда на него давили. Как же случилось, что именно он всю жизнь оказывался крайним во всех щекотливых делах?

— Здоровье императрицы с каждым часом внушает все больше опасений, — настаивал Михаил Воронцов. — Вы должны.

Шувалов досадливо отмахнулся. Чего от него хочет этот лис, привыкший таскать чужими руками каштаны из огня? Чтобы он покинул уютный Пречистинский дворец, картины своих пансионеров-художников и пустился по жаркой тряской дороге за семь верст киселя хлебать? И к кому? К человеку, которого уже лет 30 все считают умершим! За которым еще при жизни закрепилась слава чернокнижника! К старику Брюсу, чьи кости давно сгнили в земле.

— Нет, нет. Что вы, ваша светлость, — заверил канцлер. — Яков Виллимович просто удалился от дел и ведет очень уединенный образ жизни. Он самый старый из наших братьев и единственный, кто помнит, как в ордене принято узнавать имя следующего государя. Поверьте, эти сведения очень важны и для братства, и для каждого из нас лично. — Канцлер выразительно похлопал фаворита по плечу. — Вы же все понимаете.

Иван Иванович поморщился. Да, он понимал… что его втравливают в очень скользкое дело. Если поправившись, императрица узнает, что ближайшие вельможи гадали, кто займет престол после ее смерти, фавориту несдобровать.

Гнев Елисавет бывал временами едва ли не таким же страшным, как у державного отца. За предательство она могла стереть Шувалова в порошок. Но было и нечто, не позволявшее Ивану Ивановичу ощущать себя сейчас предателем. Нечто несоразмеримо большее, чем сама Лиз, или он, ее возлюбленный. Последние 50 лет вокруг короны разыгрывалась такая кровавая чехарда, что вопрос о «следующем» был далеко не празден.

Кто? Да кто угодно! От внучатого племянника императрицы Павла до горбатых Брауншвейгских принцев, вековавших ссылку в Холмогорах. В этом списке имя законного наследника Петра Федоровича стояло первым. Но никто не гарантировал, что судьба начнет читать этот список с красной строки.

— Хорошо, — наконец проговорил Шувалов. — Я поеду. Где искать этого старого колдуна?

— Умоляю вас! — Канцлер всплеснул руками. — Граф Брюс не любит, когда о нем отзываются с неуважением.

— Разве он нас слышит? — Губы фаворита скривила ироническая усмешка.

— Как знать, Иван Иванович. Как знать.

День выдался жаркий, но ветреный, и 4-часовая поездка страшно утомила Шувалова. Он трясся в открытой карете-гондоле, куда то и дело залетали пылевые смерчи с дороги. Песок барабанил по лаковым расписным стенкам, царапая упоительные итальянские пейзажи: море на закате, солнечные виноградники, гондольеры под мостом Вздохов…

Вокруг простирались совсем другие картины. Березы на косогоре дрожали каждым листком, сжатые поля линялыми половиками простирались до самого горизонта, где еловый лес стоял грозной синевато-черной стеной. Грустно, по-осеннему тревожно, запах гари веет от паленой стерни.

Иван Иванович закрыл глаза и тут же показалось, что карета не стучит колесами по колдобинам проселочной дороги, а мерно, как лодка, покачивается на зеленоватых венецианских волнах. Хотя и говорили, что Венеция пахнет тиной, что море с каждым годом все больше пожирает улицы, что от гниющих под водой дубовых свай болеют люди, для Шувалова этот город оставался сказкой. Несбыточной мечтой. Он всегда хотел путешествовать. И никуда не выезжал дальше Калуги. Его жизнь растянулась в стрелу между Москвой и Петербургом, вокруг которых двор вращался как карусель. Когда-то Иван Иванович мечтал о славе. Сейчас — об одиночестве.

Солнце било сквозь мелкие копеечки березовой листвы, отбрасывая на дорогу пятнистую тень. Пляска света навевала на Шувалова дремоту. Миновали березняк, почти непроезжий, судя по плохо набитым колеям. Дальше дорога побежала веселее и скоро выровнялась в широкий едва ли не почтовый тракт.

Вкатив на мост над шумной Гжелкой, карета так и не съезжала с досок — мощенное бревнами полотно, как скатерть, стелилось к барскому дому. По обеим ее сторонам возвышались тенистые липы, и Шувалов, наконец, вместо пыли вдохнул поной грудью пьянящий запах доброго зимнего чая. Не хватало только острой ноты малинового варенья, чтоб совсем погрузить фаворита в морозные мечтания у камелька.

Навстречу гостю попались бабы, идущие с реки с полными корзинами отполосканного белья. Но кучер проигнорировал их, как несерьезных созданий, у которых не стоит спрашивать о хозяине усадьбы. За стеной теплых черных стволов мелькнули два мужика, обкашивавших траву по обочинам дороги. Они скинули войлочные шапки и низко поклонились Шувалову.

— Барин-то ваш где? — Осведомился тот, порывшись в кармане и выгребая для дворовых пятак медью.

— Известное дело, на коньках катается, — отвечали мужики. — Благодарствуй, батюшка. На пруду его найдешь.

— На коньках? — Переспросил Иван Иванович, решив, что ослышался.

— Вестимо, — отвечали косари. — Заморозил запруду и рассекает.

— Заморозил? — Гость не поверил своим ушам. — Как?

— А Бог его знает, — беспечно отозвались мужики. — Он, слышь ты, колдун у нас, барин-то. — После чего они вновь принялись за работу и уже не обращали на Ивана Ивановича никакого внимания.

Шувалов велел кучеру трогать, и карета проехала чуть вперед по берегу реки. В излучине Гжелка была перегорожена каменной ступенчатой запрудой. Одного взгляда было достаточно, чтоб понять: ее проектировал профессиональный фортификатор, всю жизнь имевший дело с вражескими крепостями. Если б потребовалось, на этой чудо-запруде небольшой отряд солдат мог выдержать многодневную осаду неведомого неприятеля.

Скользнув глазами по грозным брустверам и узким орудийным бойницам, Шувалов зацепился взглядом за воду и обомлел. Мужики не соврали, среди жаркого почти летнего дня пруд стоял, как студень в погребе — серый лед с белыми пятнами снежных сугробов покрывал его целиком. На берегах зеленая трава была схвачена инеем. По глади образовавшегося катка скользил на острых серебряных полозьях сухонький старичок в черном сюртуке и клетчатом шотландском пледе, обмотанном вокруг поясницы. Он лихо выписывал восьмерки, делал изящные пируэты, а в самой середине вдруг подпрыгнул и закрутился волчком.

Иван Иванович решил, что перегрелся на солнце, и приложил руку ко лбу. Голова не была горячей.

Между тем, старичок, заметив гостя, прекратил свой удивительный танец и, приветливо улыбаясь, заскользил к краю катка.

— Вы и есть молодой Шувалов? — осведомился он без всякого предисловия. — Я ждал вас.

— Здравствуйте, Яков Виллимович. — произнес фаворит, едва ворочая языком. Сказать, что он потрясен, было бы не точно. Иван Иванович чувствовал себя сбитым с толку и ошарашенным.

— Вас это удивляет? — Брюс широким жестом обвел пруд. — Простейшая химическая реакция. Ничего сложного. Могу научить. — и старый фортификатор пустился в мудреные рассуждения о взаимодействии воды и свинца. Всю дорогу до дома он сыпал формулами, ни одну из которых Ивану Ивановичу не удалось запомнить.

Графская усадьба оказалась приятным двухэтажным домом на взгорье, которое огибал неширокий ручей. По словам Брюса, его он тоже замораживал для дворовых ребятишек, когда тем хотелось покататься на коньках.

— Все дело в запруде, — признался Яков Виллимович. — Она генерирует холод. Внутри нее… — тут граф опять погрузился в объяснения, из которых Шувалов, не получивший инженерного образования, не понял ни слова. — А зимой, когда нужна свежая рыба, пруд можно и оттаять. — с торжеством заключил Брюс. — Я часто так делаю.

Он проводил гостя по высокой деревянной лестнице к дверям, а сам скрылся наверху в гардеробной, чтоб привести себя в порядок.

Дворецкий, похожий на плохо отесанное бревно, на которое нацепили камзол из желтого шелка с вышитым гербом шотландских королей на груди, жестами объяснил Шувалову, куда двигаться. «Может он немой?» — подумал Иван Иванович. В этом доме фаворит ничему бы не удивился.

Стайка таких же бессловесных, но прелестных, как день, горничных окружила гостя в его комнате — просторной, слегка старомодной, но чистой до хруста накрахмаленного белья и легкого запаха масленой краски от свежевыкрашенные рамы. Девушки без всякого смущения помогли Шувалову раздеться и принять с дороги холодную ванну.

Одна из них — розовощекая милашка с цветком шиповника в волосах — показалась ему особенно очаровательной, и фаворит не удержался, чтоб не потрепать ее по щеке. Крошка заулыбалась, но так и не проронила ни слова. Однако именно она накрывала на стол, когда хозяин дома вместе с приезжим сели обедать.

— Я знаю, что привело вас сюда, — сказал Брюс, любезно подавая Ивану Ивановичу сладковатый ревеневый соус, который в такую жару был необычайно хорош к блюдам из телятины. — Вас послал ко мне господин канцлер, не так ли?

— Брат Обрядоначальник, — ерзнув, поправил гость. Он не знал, как перейти к щекотливому вопросу, с которым его собственно и направили сюда. — Брат Обрядоначальник хотел спросить вас, — Шувалов запнулся и поднял на графа глаза, полные просьбы помочь ему с честью выпутаться из создавшегося положения. — Яков Виллимович, государыня очень плоха…

Старик смотрел на молодого фаворита Елисавет, не отрываясь. Сколько раз за последние 50 лет он слышал эти слова? Государыня? Какая именно? Екатерина? Анна? Елизавета? Эта маленькая девочка? Лизетка, как дразнил ее Петр. Неужели дочь Петра уже сходит в могилу? Брюс не мог в это поверить. Какой же сейчас год? Не важно. Они хотят от него того же, что и всегда. Неужели так трудно запомнить последовательность магических действий и всего несколько слов? Нет, положительно, народ измельчал. Впрочем, когда смертные были памятливы?

— Я помогу вам, юноша, — сказал граф. — Меня обязывает к этому долг перед братством. Ведь вы хотите знать, кто станет следующим государем?

Как просто он это произнес! У самого Шувалова язык бы не повернулся выговорить такое. Иван Иванович лишь склонил голову, подтверждая справедливость слов Брюса.

Старик улыбнулся.

— Не хотите ли кофе? Чудесный напиток. В бытность царя Петра Алексеевича в Голландии тамошние дамы принимали его как возбуждающее средство и уверяли, что заваренный по-турецки он укрепляет мужскую силу.

«Что он несет?» Ивану Ивановичу пришлось выслушать лекцию о сортах кофе. Не менее пространную, чем химические экскурсы хозяина усадьбы. Потом о табаке. За все время он ни разу не перебил Брюса.

— Вы терпеливы, — похвалил старик. — Именно такой человек и должен находиться при августейшей особе. Итак, слушайте внимательно. Повторять дважды я не имею права. В Кунсткамере на втором этаже в 6-м шкафу справа по коридору от кабинета естественной истории на третьей полке сверху стоят две колбы с заспиртованными головами государственных преступников. Это кавалер Вилим Монс и Мария Гамильтон.

Иван Иванович обомлел. Но Брюс не дал ему опомниться и продолжал.

— Их приказал поместить туда государь Петр Алексеевич специально с целью известных вам упражнений. При приближении смерти очередного императора головы пророчествуют о судьбе престола. Для этого необходимо пропустить через них ток, полученный от этого пентакля, — граф выложил на стол плоский металлический предмет многоугольной формы, — при ударе молнии. За все прошедшие годы это получилось лишь дважды. Ваши предшественники были не очень внимательны. — ворчливо заметил старик. — Постарайтесь не повторить их ошибок. Во время грозы вынесите головы на крышу, положите пентакль ровно посередине между ними и замкните вокруг магический круг из братьев высшего посвящения. Вы должны держаться за руки и произносить вот эти слова. — граф взял салфетку и принялся вилкой писать на ней какие-то закорючки.

Почему нельзя было воспользоваться для этого бумагой и чернилами, Иван Иванович так и не понял, но с глубоким поклоном принял исчерканную Брюсом материю.

— Вот и все, молодой человек, — заулыбался граф. — Запомнили?

Шувалов сглотнул. Он не мог бы побожиться, что все понял точно. Тем более запомнил.

— Гроза должна быть у-у-у-у! — Сделал старик страшные глаза. — У нас тут третьего дня была такая…

Иван Иванович выслушал лекцию о грозах. Уже вечером Брюс отпустил его, изрядно измучив рассказами. Горничная с бутоном шиповника в волосах взяла в руки свечу и по-прежнему безмолвно сделала Шувалову знак следовать за ней. Фаворит неуверенно оглянулся на графа, но тот благодушно махнул рукой.

— Ступайте. Дело молодое. В столице вам ведь не часто удается расслабиться.

Не часто! В его-то положении! Иван Иванович глубоко вздохнул. Зачем отказываться от подарков судьбы? Тем более, когда они сами идут в руки.

Девушка скользила по лестнице, высоко держа свечу.

— Как тебя зовут?

Она только лукаво улыбнулась.

— Но ведь у тебя есть имя?

Горничная приложила палец к губам и толкнула рукой дверь. Шувалов шагнул вслед за ней и почти тут же на него из темной повеяло нежным запахом диких роз. Белые руки сомкнулись на шее Ивана Ивановича и поцелуи, легкие, как лепестки, посыпались на лицо.

Тысяча удовольствий, испытанных им в эту ночь, трудно было сравнить хоть с чем-то пережитым прежде. Но вот, неловко повернувшись в кровати, он задел локтем цветок в волосах своей молчаливой любовницы. В тот же миг ему на руки хлынул поток роз, точно девушка рассыпалась буквально в ладонях. Уколов палец о шип, Иван Иванович проснулся.

Он сидел в своей карете-гондоле посреди березняка, не сдвинувшись ни на вершок в сторону имения Брюса. Лошади мирно щипали траву вдоль давно заброшенной дороги. Кучер ходил рядом, постукивая кнутом по сапогу.

— Почему стоим? — Иван Иванович протер глаза.

— Дороги дальше, барин, нету, — отвечал слуга. — Тут мужики на телеге проезжали, косари. Говорят, давно погорела эта усадьба. Уже лет 30 как. Молодые господа за реку переехали. Боятся здесь жить. У них что ни день, то грозы. Молнии в головешки Брюсова дома так и лупят, так и лупят! Так куда поедем-то?

Иван Иванович поднял руки к лицу и только тут заметил, что крепко сжимает в кулаке белый пентакль и скомканную салфетку, исписанную какими-то значками.

— Я долго спал? — Спросил он, удивленно разглядывая предметы.

— Да на минутку всего и задремали, барин, — отозвался кучер, вновь влезая на козлы. — Ну? Куда тронемся?

— В Москву. — Шувалов махнул рукой.

Слуга крякнул и стал разворачивать лошадей. Зачем, спрашивается, было тащиться в такую глушь? Чтоб узнать то, что известно всей Москве? Фаворит не обращал внимания на ворчание слуги. От его ладоней до сих пор неуловимо пахло шиповником.

Возок прибыл в столицу уже вечером. В сумерках переехали Фонтанку, служившую границей города, задержались на Аничковом мосту у будки, показывая подорожные, и, наконец, перевалили через деревянные горбыли, сложенные для более пологого съезда карет на берег.

— Приехали, барин, выходите, — ямщик, перекрестясь, принял плату и, благословляя доброго ездока, развернул лошадей куда-то в непроглядную тьму, не озаряемую ни единым костром.

Потемкин поздно спохватился, что не узнал у него, где здесь можно найти постоялый двор или трактир. Искать сейчас казармы Конногвардейского полка было бессмысленно. Оставалось кое-как переждать до утра. Гриц голодный, усталый и злой брел невесть куда вниз по улице.

— Скажи-ка, любезнейший, — обратился он к какому-то разносчику, явно припозднившемуся и спешившему домой. — Где здесь поблизости трактир?

Парень с опаской осмотрел говорившего, но осознав, что перед ним не грабитель, а просто заплутавший прохожий, осклабился в добродушной улыбке.

— Вон тама, — ответил он, ткнув корявым пальцем в темноту. — «Тычок». За два дома и во двор. Тока тама опасно, барин.

— Почему? — Мрачно осведомился Потемкин, чувствуя, что город, в который он приехал, полон неприятных сюрпризов.

— Тама господа гвардейцы собираются, — разносчик шмыгнул носом. — Они, эта, сильно безобразничают, если пьяные.

— Ну в трактире люди всегда пьяные, — уверил собеседника Гриц. — Спасибо, любезнейший. — Он протянул парню полушку, тот несколько раз поклонился и пошел проч.

Потемкин поспешил в указанную сторону. Перед ним под низкую арку между домами свернули три гвардейца в странных желтых мундирах, каких Гриц никогда не видел. Троица шла уверенно, видимо, дорога была им хорошо знакома, и Григорий последовал за ними в надежде, что они выведут его к искомому «Тычку», чье название говорило само за себя.

Двор, в котором очутился Потемкин, был квадратным, темным, с одним единственным выходом. В его таинственной глубине поминутно хлопала открывавшаяся дверь под скрипучей ржавой вывеской. Из-за нее доносился глухой шум, голоса, хохот и бабий визг. «Надо же какой странный двор, — подумал Гриц, — на тупик похоже. То ли дело наши московские проходные, продувные, ищи свищи тебя в таком дворе! А здесь и захочешь, никуда не убежишь».

Тем временем из трактира, пошатываясь, вышел рослый человек и затянул пьяным, но красивым голосом довольно странную песню:

Не успел Гриц сообразить, что собственно у любого козла рога и без помощи козы сами собой свободно произрастают на лбу, как шедшая впереди троица поравнялась с горланящим гулякой и без всяких разговоров накинулась на него. Человек, видимо, не ожидавший нападения, беспомощно взмахнул руками и грянулся оземь. Но на этом обидчики не успокоились. Двое подняли его за плечи, а третий еще пару раз коротко врезал под дых. Это уже слишком походило на избиение, тем более что троица в желтых мундирах вовсе не собиралась прекращать драку. Человек был один, шел себе никого не трогал, а следовательно, по мнению рассудительного Грица, нападать на него не было никаких причин.

— Сволочи! — Заорал несчастный. — Суки голштинские! — он из последних сил вырвался и с размаху завалил одного нападавшего. Двое других стали выкручивать ему руки, что-то крича по-немецки, но рассвирепевшая не на шутку жертва снова вырвалась и принялась дубасить своих обидчиков.

Немецкие слова решили последние сомнения Потемкина, который вдруг подумал, что и его несколько дней назад вот так же избивали, только без крови и шума, и не нашлось никого, кто бы помог ему. Он отставил свой сундучок и ввязался в свару. Кулаки замелькали чаще и дружнее.

Григорий получил в ухо и пару раз по ребрам, но голштинцы дрогнули. Сам он сильно зашиб правого нападавшего, и тот уже второй раз пытался, но не мог встать. Агрессивная жертва тем временем уложила еще одного немца и, оседлав его, макала лицом в осеннюю жижу. Третий предпочел сам ретироваться. Потемкин и его безвестный соратник оставили за собой поле брани.

— Ты меня откуда знаешь? — Оглядывая Грица, спросил грязный с ног до головы гуляка.

— Совсем не знаю, — едва переводя дух, ответил молодой человек.

— Так чего ж ты ввязался? — Удивился его новый знакомый.

— А так, — шальная удаль блеснула в глазах Потемкина.

— Ты кто?

— А ты? — Гриц совершенно не собирался признавать ничьего превосходства.

— Орловы мы, — самодовольно хмыкнул гуляка, вытирая пальцами кровь с нижней губы. — Слыхал?

— Нет.

— Ты с луны что ли? — Обиделся петербуржец.

— Я только сегодня из Москвы.

— А, ну тогда ладно, — примирился с неосведомленность приезжего Орлов. — В полк? Звать тебя как, спаситель?

— Григорием.

— Да ты еще и тезка мой! Ну спасибо тебе, Григорий. Жрать хочешь?

— Нет, я, чтоб с тобой познакомиться, в трактир шел, — недовольно заявил Потемкин, разглядывая порванный рукав.

— Сундук твой? Бери его и топай за мной, — распорядился непрошеный командир и потащил Грица к двери.

Несколько ступенек вниз. Потемкин чуть не ударился головой о притолоку.

— Я эту деревяшку скоро выворочу, — заявил Орлов. — Сам все время об нее шибаюсь.

Погребок оказался довольно просторным, но темным. В нос ударил запах дыма, жареного мяса, табаку и винного перегара. Здесь Потемкин, наконец, хорошенько разглядел своего спутника. Это был высокого роста ладный детина лет 25 в преображенском мундире. Его синие глаза светились лукавством и приязнью, а ясное чистое лицо по временам принимало выражение нахальства и вызова.

Ему навстречу от разных столов понеслись приветственные крики и несколько человек даже встали. Гриц сообразил, что провожатый был в своих кругах человек известный.

— Ты, Гришан, никак вернулся?

— Да вот не допил слегка.

— Где это тебе так навешали?

Действительно лицо Орлова было украшено многочисленными знаками доблести.

— Здесь голштинцы со Шванвичем прогуливались. Я имел с ними ласковую беседу, — нехотя ответил Григорий.

— Так что ж ты нас не крикнул?

— Вас разве докричишься, ироды?

— Сколько их было? Ты их ретировал?

— Еще бы. — обрезал Орлов. Затем, указывая на Потемкина, Гришан нарочито громко заявил: — Слушайте, сволочье, это мой старый товарищ Григорий…

— Александров сын Потемкин, — подсказал Гриц.

— Александрович Потемкин. И если кто ему что, то дело уже с Орлами. Ясно?

По тишине, воцарившейся на мгновение, бывший студент понял, что его нежданный покровитель пользуется здесь большим авторитетом.

Орлов, раздвигая подгулявших посетителей, пошел к одному из столов и, беспардонно потеснив кемаривших на краю офицеров, посадил Потемкина.

— Жаркого и вина, — потребовал он. Гришан, явно протрезвевший за время драки, хотел восполнить свои потери.

— Тебе сколько лет? — Спросил он Потемкина, когда все требуемое уже стояло перед ним на столе.

— Девятнадцать, — уминая мясо, пропыхтел Гриц.

— Так где ж тебя так долго носило? Чай уже второй год как по казармам должен таскаться. — удивился Орлов.

— Я в Университете обучался. А потом… — Потемкин махнул рукой. Слезы готовы были закипеть у него на глазах.

— Поперли что ли? Да полно тебе. Сейчас, как красна девица, разревешься! Нашел о чем жалеть. — Орлов обнял его за плечо. На кой черт тебе этот Университет? Мозги только на изнанку выворачивать. Я вот тоже в Шляхетском корпусе обучался…

— Немцы-сволочи. Ненавижу, — простонал Потемкин.

— И у вас? — Искренне удивился Гришан. — Это здесь от них жизни нет, а в Москве-то…

— У нас ясное дело — Университет. А тут-то чего? — в свою очередь не понял Потемкин.

— А здесь, мил друг, столица, двор, гвардия. Смекаешь? Житья никакого от них нет. Пол Пруссии у наших ног, а дома… Как великий князь подрос, все замечать стали. Ему, слышь, наша гвардия не по нутру, он своих из Голштингии привез.

— Голштинии, — поправил Потемкин.

— Один черт, — кивнул Гришан. — Мало что собственные войска держит, еще и в лейб-гвардию пихает офицеров из немцев. Нашим мест не достается. С ними не сладишь. «Почему носок не тянешь? Почему сапоги не чищены? Почему морда рязанская?» Только и знают, что в зубы тыкать.

— А кто такой Шванвич? — Спросил Потемкин.

— Он у великого князя служит в голштинской роте капралом. Мы с ними много раз схлестывались. Навешаем им, чтоб не строили из себя хозяев. Теперь вот моя очередь была. Сил нет, какие сволочи. Им против нашего вдвое платят и жалованья не задерживают. А мы скоро с голоду дохнуть начнем. Прикинь, с самого начала войны не плачено. Что из имений пришлют, на том и спасибо. А у нас четверых не густо, шиш и тот без родительского благословения. Сиди кукуй.

— А что же императрица, разве не видит?

— Нашел надежу, — хмыкнул Орлов. — Матушка Елисавет великого князя не жалует, а все ж он у нее один наследник.

К ним подсел стройный сероглазый преображенец. Гришан пожал ему руку.

— Павел Пассек. Знакомьтесь. Мой тезка, — отрекомендовал Грица Орлов и добавил с некоторой гордостью, — бывший студент.

— Очень приятно, — улыбнулся преображенец. — Где думаете служить?

— Записан в конную гвардию.

— Прошу прощенья. — Пассек снова улыбнулся, но глаза его оставались внимательными и цепкими. — Гришан, на пару слов.

Орлов сделал недовольное лицо и встал. Они с Пассеком отошли чуть в сторону, где за гомоном посетителей Потемкин ничего не мог расслышать. Он видел, как оба офицера отчаянно зажестикулировали, временами бросая на него короткие взгляды. Наконец, Орлов зло махнул на товарища рукой и вернулся.

— Боятся, — буркнул он. — А чего боятся, сами не знают. Теперь, как канцлера Бестужева взяли, так все боятся.

Потемкин не стал углубляться в скользкую тему.

В это время на другом конце стола разрыдался совсем пьяный капитан.

— Жизнь моя постылая! Совсем мочи нет! Не женитесь, братцы, не женитесь! — завыл он, положив на руки растрепанную русую голову.

— Кто это? — Спросил Гриц.

— Князь Дашков. Славный малый. Эй, кто там! Приведите его в чувства!

Несколько офицеров поднялись и повели упившегося князя к выходу.

Вдруг из наименее освещенного угла раздался громкий внятный крик.

— Господа! Здоровье государыни Елизаветы Петровны! Виват!

— Виват!!! — Повскакали все с мест. — Виват Елисавет! — многие выхватили шпаги и потрясали ими в воздухе.

Порыв был настолько единым, что он поднял даже не очень склонного к участию в радостных кликах толпы Потемкина. Гришан тоже заорал во все горло.

— Виват его императорскому высочеству великому князю Петру Федоровичу! — крикнул все тот же зычный внятный голос.

— Виват! — Подхватило несколько голосов.

Остальные офицеры спокойно сели.

— Виват ее императорское высочество великая княгиня Екатерина Алексеевна!

На этот раз хор был дружнее, но явно не добирал до первого взрыва. Потемкин, слышавший о великой княгине только хорошее, хотел было присоединиться, но Орлов наступил ему под столом на ногу.

— Цыц. Не ори, балбес. В Тайную канцелярию захотел? Ведь это людишек примечают.

— Каких людишек? — Не понял Гриц.

— А любых. Пойдем-ка лучше отсюда, — посерьезнел Орлов.

На улице было уже темно. С неба что-то сеяло и сеяло.

— Мокросит, — сказал Гришан, втягивая голову в плечи и поднимая воротник мундира. — Ты где остановился?

— Да в общем-то нигде, — развел руками Потемкин.

— Ладно. Пойдем пока к нам, а там видно будет.

Орловы жили на Малой Морской улице, недалеко от набережной, снимая несколько комнат на втором этаже у небогатой капитанской вдовы. Неприязнь к казарменной жизни была их фамильной чертой, и Потемкин, едва переступив порог, сразу понял, в чем она выражалась. Такого свинарника он еще никогда не видел. Дырявый чайник соседствовал с не менее дырявыми сапогами, штаны, рубахи, оружие и форменные треуголки лежали где угодно, только не на своем месте, и отыскать их в нужный момент не было никакой возможности.

Навстречу им встал заспанный парень примерно одного возраста с Грицем и, насмешливо оглядев грязный мундир брата, заявил:

— Вот тебе Иван-то сейчас холку начистит, полуночник чертов! Кого это ты притащил?

— Это мое дело, — огрызнулся Гришан. — Согрей, Федька, чай, мы назяблись.

— Чайник дырявый, — флегматично заметил нерадушный хозяин и поплелся восвояси.

— Это кто там? Гришка что ли явился? — Раздался громкий повелительный голос. — Где шлялся?

— Вам лишь бы орать! — Рявкнул спутник Потемкина. — А то, что брату вашему голштинцы чуть мозги не вышибли, это вас не касается?

— А ты не шляйся, где голшинцы, — язвительно заметил другой рослый детина, выходя из комнаты. — Это еще кто? — он указал на Потемкина.

— Пока с нами поживет, а ты, Алехан, заткнись. А то понял? — Григорий показал брату увесистый кулак.

— Мне что? — Пожал плечами Алексей. — Где он только спать будет?

— Без тебя разберусь.

— Да ради Бога.

Григория в доме считали не то чтобы сумасшедшим, а так с придурью. Он таскал на квартиру то собак, то кошек. Раз поздней осенью привел с угла тощую непотребную девку, у которой зуб на зуб не попадал от холода, напоил кипятком, чая все равно не было, дал отогреться и отпустил. Просто так. После этого даже Иван перестал срываться на него и только мрачно сказал Алексею, что, будь у них деньги, он бы обязательно сводил Гришана к доктору на предмет головы.

К Потемкину тоже отнеслись, как к очередной Гришкиной придури, и особенно не возражали.

— Пусть спит. Места что ли жалко? — Иван отбросил адрес-календарь за позапрошлый год в угол. — Ну. Все что ли дома? Тушите свет, вражьи дети. — Он душераздирающе зевнул и в дому воцарилась тишина.

На следующий день Потемкин получил место в полку Конной гвардии.

— Служить будите пока без жалования, — сказал бывшему студенту косоглазый канцелярист в валенках вместо сапог. В канцелярии из-под пола сильно дуло.

— Как без жалования? — Возмутился было Гриц.

— А так, из чести, — обиделся канцелярист. — Должности с жалованием пока нет. Будет, тотчас произведем. Да не тужи ты, — смягчился он, — все равно никому не платят. Денег в казне нет. Война. А там, глядишь, мир подпишут, контрибуцию выплатят — разживемся. Может помрет кто, или в отставку уйдет, будет тебе место.

Потемкин, понурившись, вышел на широкий, разбитый бесконечными экзерцициями двор.

— Без жалования?! Они что с ума посходили? — Вопил вечером Гришан.

— Ты ему сколько дал? — Осведомился Алексей.

— Я? Чего? — Не понял Потемкин.

— Денег, я говорю, сколько сунул?

Новоявленный конногвардеец молчал.

— Ну и расплачивайся за собственное жлобство, — поджал тонкие губы Федька.

— Что вы к нему пристали? Он не догадался небось, — заступился Иван. — Не догадался ведь, дубина?

Потемкин помотал головой.

— Догадался и деньги у меня были. Не решился я, подумал, вдруг выгонит…

Дружный хохот покрыл его последние слова.

— Я вижу, ты такой же малость свихнутый, как наш Гришка, — подытожил Иван. — Оставайся пока у нас. С хозяйкой этот вот, — он указал на Григория, — договорится. Если тебе жалования не положили, то места в казарме тем более не дадут. Не гнать же тебя.

— На что же вы живете, если ни шиша не платят и из дому не шлют? — Спросил растерянный Потемкин у явно не слишком угнетенного безденежьем Гришана.

Тот нагло ухмыльнулся.

— А так, на что Бог пошлет. Вот сегодня посмотришь.

Ближе к ночи на квартиру Орловых стали съезжаться другие офицеры. Их набралось человек двадцать. Приехал знакомый Павел Пассек, сержант Барятинский, трезвый и вежливый князь Дашков.

Они вытащили на середину комнаты большой стол, покрытый синим заляпанным сукном, зажгли сальные свечи в грязных медных шандалах. Алексей метал банк. Карты легко разлетались в разные углы стола, за которым восседали бледные сосредоточенные гости. Потемкин поразился редкой ловкости, с которой работали длинные сильные пальцы Алехана. Видимо, товарищи чрезвычайно уважали его в вопросах игры, а он держался с видом большого барина, одним взглядом направляющего ход дворцового приема.

По очереди к столу подсаживались, то Федор, то Иван и неизменно проигрывали. Молча, без всяких возражений. Только Гришка то и дело начинал орать.

Раньше Потемкин никогда не играл. Только в роскошном доме Кисловского он видел, как приглашенные господа временами отправлялись за зеленые столы загнуть пароли.

— Садитесь, студент, — обратился к нему насмешливый враждебный Пассек. — По первой везет.

Гриц в нерешительности глянул на двух Орлов, обосновавшихся в это время за столом. Иван едва заметно качнул головой, Алексей тоже сделал отрицательный жест.

— Прошу прощения, господа, но я не знаю правил и сегодня предпочту воздержаться. — покорно сказал Потемкин.

Грицу вдруг необычайно ясно припомнилось чувство детской обиды, когда его с Сережей рано выпроваживали с праздников к себе в комнаты, не давая сидеть со взрослыми. Он зашел за спину Алехана и стал смотреть, как тот сдает. Его ловкие пальцы с необычайной быстротой мелькали в колоде, и Потемкин заметил, как Алехан сдал себе подряд несколько карт из рукава. Это произошло мгновенно, и Гриц не мог бы поручиться, что в действительности что-то видел.

Игра закончилась часу в третьем. Алексей и еще несколько офицеров сгребли выигрыш. Иван стал менять свечи, а Гриц с Федором притащили холодные закуски. Штофы с вином лесом уставили стол.

Когда все разъехались, Иван отозвал Потемкина в сторону и тем же покровительственно-повелительным тоном, каким общался с братьями, сказал ему:

— Ты сначала пооботрись в полку, попривыкни, сведи знакомства, а там без спешки возьми сотню, зайди к этому жлобу косоглазому и попроси, да не жалования — пустое дело, а должность какую при интендантстве. А там не будь дурак. Да сотню-то теперь же отложи, а то пропьешь до нужного момента.

Потемкин терпеть не мог советов, но понимал, что Иван соображает в этом деле больше него, и, скрипнув зубами, кивнул.

Он легко ужился со всеми четверыми Орловыми, вскоре начав воспринимать сурового Ивана, легкомысленного Григория, язвительного Алексей и во всем обыкновенного Федора, как свою собственную семью. (Пятый из братьев, Владимир, еще оставался дома недорослем и должен был прибыть в столицу лишь через пару лет). Спал Потемкин на Гришкиной кровати, так как сам ее хозяин почти не ночевал дома, а когда являлся, то беспардонно пихал тезку в бок, и тот подвигался с сонной руганью.

Братьев запросто привыкли видеть уже впятером, полагая, что такой же рослый и крепкий, как они, парень со светлыми чуть в другую масть кудрями просто-напросто какой-то их родственник, наконец начавший служить.

Хозяйка дома, немолодая, но еще очень представительная женщина, которую и четверо-то постояльцев стесняли до крайности не без некоторого усилия со стороны Гришана закрыла глаза на появление пятого.

Как-то раз, когда все, кроме Грица и Федора, были на дежурстве, Потемкин подбил младшего Орла на великий подвиг. Хохоча от предвкушаемой развязки, они выволокли половину никому не нужного хлама во двор, оттерли ножами стол, а не в меру чистоплотный Гриц согрел воды и выдраил затоптанный крашенный пол, который неожиданно оказался зеленым.

— Это не мой дом, — мрачно заметил Иван, переступив порог и не споткнувшись ни обо что как обычно. — Да, ребята, хоромы.

— Куда нам здесь жить с грязной шеей? — Двусмысленно заметил Гишан.

Герои стояли бледные и гордые.

— Чайник! Мой чайник! — Вдруг заорал Алехан. — Куда вы его дели? — Он схватил Федора за грудки и отчаянно затряс.

— Дыряв-вый что ли? Да выкинули мы его. — Федька насилу вырвался. — Вместе с остальным дерьмом.

— Куда?! Куда?! — Срывающимся от ненависти голосом кричал Алексей.

— Вон, во дворе лежит. Где хозяйкин мусор, на куче.

Растолкав всех, Алексей кинулся вниз по лестнице.

— Федька, иди глянь, чего ему там? — Приказал Иван.

Через несколько минут вернулся растерянный Федор. Вслед за ним, прижимая чайник к груди шел решительный Алехан.

— Что у тебя там? Открой крышку. — Иван нехорошо нахмурился.

Алексей с видом некоего особого самоотречения поставил чайник на стол и поднял крышку. Вся емкость была уложена медными рублями, да так плотно, что они даже не звенели, когда чайник выкидывали.

— То-то я и думаю, почему мне так тяжело нести? — Сказал Федор, почесывая в затылке.

— А заглянуть не догадался, недоумок? — Укорил его Иван. — Ну, Алексей, говори честно, откудова у тебя столько денег, или будем бить.

— Мы тут холодуем, каждую копейку считаем, а он у нас богатый барин! — Возмутился Гришан.

— Я копил, — угрюмо сознался Алексей. — Вы меня с каждой игры трясете. Надо же мне было что-то и себе поиметь.

— Жлобов не потерплю, — строго заявил Иван. — Ступай в ту комнату, скидовай портки.

Алексей зло сверкнул глазами, но без возражений поплелся, куда велено.

Потемкину был не понятен тот непререкаемый авторитет и та безграничная власть, которой Иван пользовался у своих братьев. После случая с Алексеем он высказал свои сомнения наименее управляемому из всех Григорию. Тот пожал плечами.

— Ваньша, это Ваньша. Папенька-старинушка. Что тут говорить? Когда мне было 14, а ему 15, и он за нашу безотцовщину мог любому в корпусе в морду дать, это знаешь ли великое дело. Чтоб не сиротами росли. И то что наши именьица у матери по смерти отца соседи-ироды не оттягали, тоже Вашьша устроил. А как ему это удалось — Бог весть. Я бы не смог. А ведь правду сказать, сопляк тоже был, на десять лет меня теперешнего моложе.

Когда в соседней комнате щелкнул ремень, Гришан вздохнул и собрался уходить.

— Пойду побеседую с нашей дорогой хозяйкой Марьей Тихоновной, — по его губам поплыла наглая улыбка.

— И зачем тебе это пугало? — Изумился Потемкин. — Хозяйка может быть женщина и авантажная, но у нее же всегда такое выражение лица, точно она горсть соплей жует.

— Можно подумать, у нас есть деньги платить за квартиру, — фыркнул Григорий. — А про горсть соплей это хорошо. Ваньке скажи, он посмеется.

Дверь за Гришаном хлопнула.

Ко многому в доме Орловых было трудно привыкнуть, но Потемкин искренне привязался к их безалаберному, впроголодь житью, не жалея уже о сыном доме славного Кисловского и лишь временами до слез болезненно вспоминая просторную монастырскую библиотеку и ласкового Амвросия.

Через два месяца Потемкин получил должность полкового каптенармуса, которой чрезвычайно стеснялся. С этой поры в доме стали появляться посуда, медные тазы, целые чайники, новое постельное белье и сколько хочешь березовых веников.

— Полгода интендантства и можно расстреливать без суда, — философски заметил Иван, когда кучер подводы, пригнанной Грицем, выгружал из нее казенные дрова.

— Наше любимое правительство должно нам за четыре года, а этот маленький заем не окупит и сотой части. — Григорий восхищенно смотрел на друга. — В твоем лице мы сделали крайне ценное приобретение, — сказал он. — Жаль у нас нет сестры, мы бы ее за тебя выдали, твои успехи по службе очевидны.

— Хочешь мы за тебя Федьку выдадим? — Съязвил Алехан.

— Что за грязные намеки? — Младший Орлов подхватил полено и под дружный хохот остальных пустился по двору за Алексеем.

Дождь лил, как из ведра. Тугие струи хлестали по железной крыше Кунсткамеры так, словно собирались выпороть здание. Грозы в начале осени не часты, а в сырых чухонских болотах, где деревья желтеют едва ли не в августе — настоящая редкость. Небо сеет и сеет мелкой изморозью, но настоящих бурь с молниями и сполохами почти нет.

Братьям-каменщикам пришлось дожидаться своего часа несколько недель. А когда гром грянул, побросать все дела и устремиться на «тайную вечерю» под открытым небом. Слава Создателю, ломаная крыша Кунсткамеры далеко не везде была покатой, и потоки воды, с гулом катившиеся по ее рифленой спине, кое-где не могли сбить каменщиков с ног. Иван Иванович не без сарказма оглядывался вокруг себя. Сегодня он с полна получил с братьев моральную сатисфакцию за унижение тайнами в доме покойника Брюса. Ведь после встречи с Яковом Виллимовичем фаворит не мог бы даже с уверенностью сказать, что видел старика. Хотя пентакль из таинственного белого металла и мятая салфетка должны были служить подтверждением духовного контакта.

Сейчас Шувалов в глубине души похихикивал над братьями-каменщиками, с такой серьезностью исполнявшими под проливным дождем ритуал вопрошения о будущем. Подумать только — двенадцать знатнейших вельмож, людей не молодых и довольно тучных — взобрались ночью, в грозу на крышу одного из самых высоких зданий столицы и мокрые до нитки выплясывали папуасский танец вокруг двух отрезанных голов.

Достать колбы оказалось не таким уж простым делом. Смотрителю дали на водку и отправили спать, от греха подальше. Но разобраться без него, в каком шкафу с заспиртованными уродцами находятся заветные головы, было нелегко. Иван Иванович смутно помнил про шестой то ли справа, то ли слева от кабинета натуральной истории. Но вот вопрос, какую из комнат, захламленных чучелами крокодилов, летучих мышей и ящериц, считать «кабинетом»? А какая — так, подсобное помещение. В результате братья, непривыкшие дома и соринку с полу поднимать своими руками, вынуждены были на время заткнуть свою спесь за пояс и хорошенько порыться в пыльных, затянутых паутиной шкафах.

Роман Воронцов первым обнаружил колбы.

— Те — не те? — Пропыхтел он, с трудом разгибаясь и отирая мутное стекло рукавом. — Вроде они. Мужик и баба.

Собравшиеся сгрудились вокруг находки. Из желтоватого старого раствора на них невидящими глазами смотрели две человеческие головы. Изсине-бледные, с водянисто-белой кожей и пепельно-серыми губами. Зрелище было не из приятных. Мурашки прошли у Шувалова по спине. Его двоюродный брат Александр перекрестился.

— П-поневоле об-брадуешься, что П-петр Л-ликсеич п-помер.

— Ваша правда, — протянул канцлер. — Чего только не придумывал, зубодер проклятый, мать его в душу.

Все с осуждением посмотрели на Михаила Воронцова, но канцлер не смутился.

— Потащили их, — скомандовал он. — Силы небесные, и за что так мучаемся?

«За Рассею матушку», — не без сарказма подумал фаворит, продолжая разглядывать головы несчастных. «Красивые люди. Даже слишком. Такие долго не живут».

Вилим Монс, брат первой фаворитки Петра — Анны — был казнен по обвинению в государственной измене. Царю донесли, будто он слишком часто задерживается по вечерам в покоях Ее величества. И хотя бедняга все отрицал на следствии, преобразователь велел отрезать ему не только голову. Оба предмета были заспиртованы и поставлены на стол в комнате императрицы. Как уж она там ела, неизвестно.

Что касается Марии Гамильтон, то и она наследила в личной жизни великого реформатора. Себе государь позволял многое. Однако узнав о ее связях с французской разведкой, приказал казнить даму сердца и при всем честном народе, взобравшись на эшафот и подняв голову за волосы, пояснял простодушным россиянам, как устроена внутри человеческая шея.

С детства наслушавшись подобных историй, Шувалов давно перестал уважать Петра. Не человек он был вовсе. А если и человек, то какой-то странный. То ли без сердца, то ли без головы. Одна голая сила. И этой силой царь так закрутил страну, что хлебать — не расхлебать кровавого варева на сотню лет вперед. Вряд ли из собравшихся сегодня в Кунсткамере братьев нашелся бы хоть кто-то, кто этого не понимал.

На крыше вольных каменщиков сдувало сильными порывами ветра. Обнаружив более или менее ровное место за часами, все двенадцать выстроились в круг и сцепили руки. Колбы были поставлены в середине. Между ними Иван Иванович положил пентакль. Оставалось ждать, пока молния шибанет в него, на что надежды было мало, потому что часовая башенка экранировала.

Однако опасения оказались напрасны. Металл пентакля притягивал электрические разряды. Он светился в темноте, и даже сквозь плотные струи дождя Шувалов видел, как вспыхивает его неестественно белый глаз. Не успели каменщики совершить 12-й круг по часовой стрелке вокруг колб с головами, как сильнейший удар молнии сотряс здание. Казалось, Кунсткамера должна развалиться на куски, но, открыв глаза, люди обнаружили, что дом стоит на месте, а вот с головами творится нечто странное.

Синевато-зеленое сияние исходило от пенкаля. Он приподнялся в воздухе на локоть выше колб и из него к ним тянулись длинные светящиеся корни, заставлявшие склянки гореть безжизненным электрическим светом. Вместе все три предмета образовывали магический треугольник, и в нем… мертвые головы жили, двигались, смаргивали спирт со слипшихся ресниц и шевелили губами.

Это зрелище пригнуло собравшихся к крыше сильнее любого дождя с громом и молниями. Никто не отваживался подняться на ноги. В этот момент Иван Иванович заметил, что на салфетке, которую он предусмотрительно вынул из кармана, расплываются темные пятна. Нацарапанные Брюсом иероглифы обретали цвет, превращались в обычные буквы…

— Скажите нам, благородные терафимы, — начал фаворит, машинально повторяя написанное, — кто станет следующим местоблюстителем российского императорского трона…

«Местоблюстителем? Вот это новость! — Успел подумать Шувалов. — Разве государи одевают корону не по праву?»

— … в ожидании прихода Царя Мира? — дочитал он текст до конца.

«Ага, — хмыкнул фаворит. — Доигрались! Мы ждем Мессию. Машиах пришел…»

Головы несколько мгновений переваривали сказанное — все-таки это были лишь электрические игрушки и ждать от них быстроты реакции не приходилось — а потом затараторили.

— Мужчина, — сказал Вилим, с вызовом глядя на свою соседку.

— Женщина! — Взвизгнула Мария Гамильтон.

— Мужчина! — Повысил голос Монс.

— А я говорю, женщина. — Гамильтон сверкнула выцветшими глазами.

— Петр! — Взвыл любимчик императрицы.

— Екатерина, — поджала губы фаворитка царя.

«О чем они? — Мучительно соображал Шувалов. — Может, у них мозги испортились? Болтают о своих временах. Тогда так и было. Сначала Петр. Потом Екатерина».

— Петр!

— Екатерина!

— Мужчина!

— Женщина! — Доносилось из колб.

Все собравшиеся стояли в замешательстве. Страх, а с ним и торжественность момента пропали.

«Чертова рухлядь! — Думал Шувалов. — Если они и раньше так предсказывали будущее, то не удивительно, что у нас чехарда на престоле…»

— Мужчина!

— Женщина! — Разорялись головы.

— Шлюха!

— Неуч!

— Тихо!!! — В голос закричал на них Роман Воронцов. У него первого не выдержали нервы. — Отвечайте, а то вышвырнем из колб.

Головы захлебнулись и обиженно уставились на него.

— Сначала Мужчина, потом Женщина, — презрительно процедил Монс.

— Согласна, — пискнула Гамильтон. — Мужчина недолго. Женщина до конца века.

— Согласен, — кивнул Вилим, и оба замолчали.

Свет погас.

Иван Иванович долго шарил по крыше в поисках пентакля. Но ни его, ни салфетки с письменами не было. Последнюю мог унести ветер. Что же касается металлического предмета, Шувалов решил, что он вернулся к своему прежнему хозяину. «Хорошо, что в следующий раз, когда придется вопрошать о судьбе престола, к Брюсу поеду уже не я. — с облегчением думал фаворит. — Смерть дает некоторые преимущества… И все же, о какой женщине так спорили головы?»

«Сорвалась с полонеза в присядку», — думала графиня Брюс, спускаясь по желтой мраморной лестнице Летнего дворца. Ей хотелось выйти в сад и проветриться. Прасковья Александровна считала себя виновницей случившегося. Нет, ей и в голову не приходило, что Като может надолго связаться с этой гвардейской сволочью. Она хотела просто развлечь подругу. Только и всего!

В начале осени часто собирались к обеду у великого князя. Возле Царского Села были разбиты лагеря. Однажды в громадной зеленой палатке Петр Федорович закатил трапезу на 40 персон. Завесы у входа не опускали. Его высочество и голштинские генералы сильно курили. Порывы ветра выносили клубы сизого дыма вон.

«Где он берет такой мерзкий дешевый табак?» — думала Прасковья Александровна, у которой сразу же разболелась голова. Разговор шел по-немецки, и она часто теряла нить беседы.

— Я с трудом понимаю, о чем речь, — шепнула ей графиня Нарышкина.

— Терпите, душенька. — Брюс сделала над собой усилие и улыбнулась. — К счастью, вы достаточно хорошенькая, чтобы позволить себе ничего не смыслить.

— Говорят, у него даже генералы из прусских сапожников, хорошо, если из унтер-офицеров, — тихо заметила Нарышкина, бросив неприязненный взгляд на наследника.

— Кто говорит?

Графиня побледнела.

— О, нет. Вы напрасно так подумали. Лева никогда не мог бы сказать такого. Я слышала это от…

«Глупая гусыня. Научилась бы хоть язык держать за зубами, — вздохнула Брюс. — Болтает где попало, а потом спохватывается, что с ее мужем могут поступить круто. Да и поделом, будет знать, чего при жене брякать».

— Что-то я не вижу за столом великой княгини, — сказала графиня, чтоб переменить тему разговора. — Да и Понятовский какой-то хмурый, ничего не ест. Вы не находите?

— Ой, что вы, — зашептала Нарышкина. — К счастью для себя, вы опоздали и не видели этой стыдобищи. Ее высочество выбежала в слезах.

— А что такое? — Встревожилась Брюсс.

— Его высочество уже в начале обеда были весьма хороши и провозгласили тост за графиню Елизавету. Великая княгиня не стала пить. Тогда он потребовал, чтоб она пила здоровье его любовницы. Ее высочество, конечно, отказалась и хотела уйти…

— Какой ужас! — Вырвалось у Брюс.

— Слушайте дальше. Он догнал ее схватил за руку, подтащил к Понятовскому…

— Боже мой!

— Да, да. А потом при всех, вы понимаете? При всех сказал, будто не уверен, что браки действительно совершаются на небесах, что намерен исправить оплошность Господа и дарит свою жену тому, кто ей милее, а себе он давно выбрал кампанию!

— Что же вы мне раньше не сказали? — Прасковья Александровна встала. — У ее высочества такое чувствительное сердце. Боюсь как бы она чего над собой не сделала.

— Бог с вами графиня, — перекрестилась Нарышкина.

Брюсс громко объявила, что она ненадолго покинет кампанию.

— А что, пунш тяжеловат? — Под гогот солдатни с другого конца стола осведомился великий князь.

Прасковья Александровна метнула на него короткий взгляд своих холодных, оливково-зеленых глаз и вышла.

— Убила! Совсем убила! — Застонал Петр Федорович. — Возвращайтесь, сударыня! Нам без вас скучно!

Графиня проигнорировала последнее замечание цесаревича и выплыла из шатра. Она нашла Екатерину в ее покоях на втором этаже. Из открытого окна, выходившего на луг с шатрами, доносились бессвязные пьяные выкрики. «Два часа дня, а он уже набрался, как извозчик!» — с отвращением подумала Прасковья Александровна о наследнике.

Полная добродушная камер-фрау попыталась не пропустить Брюс, но та властно отстранила Шкурину и быстро прошла туда, где за китайской ширмой слышались громкие всхлипывания.

— Парас! — великая княгиня протянула к ней руки и вскинула заплаканное лицо. — Он… Он молчал… Ты не знаешь… Меня при нем… А он молчал… Ненавижу…

Прасковья Александровна протянула Като стакан и поддержала ей голову.

— Пей, пей скорее.

Великая княгиня набрала в рот воды, но не смогла ее проглотить. Слезы текли по ее красному распухшему лицу, все тело сотрясалось.

— Сердца никак не унять. — Екатерина схватила руку Прасковьи Александровны и прижала ее к груди. Брюс с ужасом ощутила резкие точки под своей ладонью, словно пойманная птичка билась о прутья клетки. — Нет сил. На что? Зачем? — Като захлебнулась. — Ужо ему! — Она погрозила невидимому врагу маленьким красным от натуги кулачком.

Брюс обняла великую княгиню и, тихо покачиваясь из стороны в сторону, стала баюкать ее.

— А-а-а-а, все будет хорошо, все пройдет… — ее узкая, изящная ладонь путалась в темных, растрепанных волосах Като. —

Великая княгиня успокоилась. Она стала дышать ровнее, и на ее измятом, разом подурневшем лице застыла стоячая, как болото, тоска.

— Ведь мне не много надо, Парас, — мягко сказала она. — Я только прошу оставить меня в покое. Для чего же? — Слезы снова навернулись ей на глаза, и Прасковья Александровна опять крепко сжала пылающую ладонь своей подруги. — Он выкинул это второй раз…

— Второй раз? — Не поняла графиня. — Но каким образом?

Като грустно кивнула.

— Смешно, правда?

Брюс отрицательно помотала головой.

— Вчера ночью, я уже помолилась и легла. Все тихо, только часы: «тук-тук, тук-тук». Слава Богу, думаю, нет его. Вдруг голоса, развязные такие, за стенкой. Топот. Дверь пинком отворили, свет в глаза, и вся компания эта — голштинцы, Лизка. Обступили. Таращатся. Пьяные. Великий князь подошел, одеяло отдернул, стащил с кровати. Я в одной рубашке сквозной. Холодно. Из-под полу дует. Голова горит. Ноги ледяные. Все мутится, плывет… Он говорит: «Мадам, нам без вас скучно». Его друзья гогочут, а он с серьезным видом: «Я пришел с вами помириться. Будем добрыми приятелями. Берите своего любовника и идемте с нами веселиться!» Расступились: за ними Стась. Бледный. Молчит. Великий князь говорит: «Мы его встретили в парке и притащили сюда. Он ведь к вам шел, правда? Так чего прятаться?» Схватил меня за руку, толкнул к Понятовскому. А он… — голос Екатерины сорвался на самой высокой ноте и перешел в хрип, — промолчал.

— Подонок, — резко сказала Брюс.

— Что он мог сделать? — Слабо возразила великая княгиня, но Прасковья Александровна заметила какой обидой зажглись ее красные, уже начавшие высыхать глаза.

— Если ты его после этого не бросишь, можешь не рассчитывать даже на мое уважение. — в глазах графини засверкали колкие льдинки.

Като пожала плечами.

— У меня никого нет, кроме него, — она смущенно разгладила ладонями платье на коленях. — Он жалеет меня.

Ноздри Брюс гневно раздулись, но она не успела ничего сказать, потому что великая княгиня остановила ее жестом.

— Мне 30 лет, Парас. Кому я нужна?

— Мне тоже! — Черные дуги бровей графини взлетели вверх. — Ты, кажется, ставишь на себе крест? Я этого делать не собираюсь! — Она откинулась на спинку дивана.

— Не сравнивай. — Екатерина вытерла ладонью распухший, бесформенный нос. — Где мой платок?

— Да на, на, возьми. — Прасковья Александровна сунула ей в руку свой надушенный лоскуток шелка. — Что ты себя оплевываешь? Слава Богу, вниманием не обижена!

— Кто, Парас? Кто не обижена? — С досадой воскликнула Екатерина. — Великая княгиня, а не я. Кто меня знает, какова я, когда закрою дверь? Да и не надо это никому. Не я со Стасем, цесаревна с послом любятся… Вот где пусто-то!

— Хочешь проверить? — Мрачное лицо Прасковьи Александровны вдруг просияло.

— Что? — Устало спросила великая княгиня.

— Ну, какова ты сама по себе? Чего стоишь без всего этого? — Брюс тряхнула перед лицом подруги английским кружевом своих рукавов.

— Не хочу, — вяло выдохнула Като. — Ничего я не хочу. Все равно мое сердце там, где Стась. Хуже всего, что я вижу, как он подло поступил со мной, и не могу к нему не тянуться. Нет такого лекарства, после которого я руки его забуду. Привязчивость пустая. Как котенок, кто погладит, к кому и лащусь, хотя бы и сапогом пнул.

Брюс загадочно улыбнулась.

— Не бойся. Разом отрежет, — графиня доверительно взяла подругу за руку и посмотрела в ее дрожащее лицо. — Есть вещи, знаешь ли… — горячо зашептала она. — Такая сладость, что чем дольше, тем больше хочется, — свистящий шепот графини перешел во вздох. — Боязно перешагнуть, ух. Пустота и ветер вот тут, — она провела ребром ладони посередине груди, — зато потом все, что было раньше такой жалостью, такой мелочью покажется! — рот Прасковьи Александровны презрительно искривился. — Как в детстве с обрыва в речку прыгать: дикий страх, как бы головой в дно не ткнуться, а потом пузыри сквозь воду и солнце, и скорей, скорей выплыть, пока воздух не кончился! — Графиня перевела дыхание.

Громадные, потемневшие глаза Като смотрели на нее, по тонким искусанным губам пробегала дрожь.

— А, — махнула рукой Брюс, — какие у тебя в детстве обрывы?

Великая княгиня не обиделась. Ее, казалось, занимала в этот момент какая-то другая мысль.

— Но ты же ездишь верхом, — продолжала графиня. — В болоте по пояс, с ружьем… Ты меня поймешь.

Като вдруг резко оттолкнулась от дивана и встала.

— Все едино. Ну-ка, говори как на исповеди, чем ты меня лечить вздумала?

— Хочешь посмотреть? — Лукаво улыбнулась Брюс, беря подругу за руку и потянув к окну на другой стороне комнаты. — Фу, как у тебя тут все зашторено! Белый день, а кажется, будто вечер.

Екатерина равнодушно пожала плечами.

— Ну смелее, смелее, — подбодрила ее Брюс. — За занавеской твоей зареванной рожи не видно.

Като соскользнула с дивана и последовала за Прасковьей Александровной. Она давно привыкла к грубоватой нежности графини, чьи неистощимые выдумки были головокружительны и опасны, а характер столь смел и бесстыден, что даже у великой княгини замирало сердце.

Дамы выглянули сквозь тонкое стекло во двор. На лужайке перед Обеденным корпусом несколько фрейлин играли во волан. Маленький оперенный шар высоко взлетал над кустами шиповника, окаймлявшего песчаные дорожки. Кавалеры следили за игрой, перебрасываясь насмешливыми репликами по поводу искусства своих пассий и время от времени доставая неудачно заброшенный кем-нибудь волан. Несколько сменившихся с караула офицеров-преображенцев сидели в отдалении на чугунной скамье с львиными ножками и лениво жевали медовые пирожки, запах которых привлекал рои пчел. Идиллической картинке в оконной раме не хватало только тонкошерстных французских коз с лентами и цветочными гирляндами на рогах, чтоб объявить ее шедевром метра Ватто.

Неожиданно мяч, посланный сильным ударом ракетки, просверкал на солнце алым оперением и, перелетев через всю площадку, запутался в кустах над головой преображенцев. Упустившая его дама всплеснула руками и деланно захныкала.

— Гри Гри, достаньте же! Не будьте так равнодушны к моему горю.

— А вот и он, — шепотом сказала графиня на ухо Като. — Я так и знала, что этот бездельник шляется где-то рядом.

— Кто, Парас? О ком ты говоришь?

— Смотри. — Прасковья Александровна сжала руку подруги, призывая ее к наблюдать дальше.

Один из офицеров не спеша отложил пирожок, встал на скамейку и долго возился в колючих ветках шиповника, прежде чем извлек оттуда волан. Затем он столь же медленно направился к позвавшей его даме, держа в руках помятый мячик и белый розан.

— Мадам, я оцарапал руку, — преображенец на ладони протянул женщине свои трофеи. — Надеюсь я буду вознагражден?

Оба чуть дольше, чем следовало задержали пальцы друг друга, передавая волан. Вся сцена сопровождалась легким хихиканьем и перемигиванием собравшихся.

— Кто это? — Спросила Екатерина, как зачарованная глядя на маленький спектакль за окном.

— Графиня Елена Куракина, — лениво ответила Брюс. — Разве ты ее не узнаешь?

— Да нет же, я о нем.

— А?! — Лукаво засмеялась Прасковья Александровна. — Попала?

— Что попало?

— Что, что? Стрела амура! — Обозлилась графиня. — Посмотри, разве не хорош?

— Хорош, — кисло согласилась великая княгиня, для которой весь мир имел лицо Стася и носил его священное имя. — Хорош, ну и что ж с того? Мало ли на свете пригожих людей?

— Ах, не скажи, — покачала головой Брюс. — Согласись, что такого ты никогда еще не видела.

Като вынуждена была согласиться, что неизвестный преображенец действительно писанный красавец. Но вот беда — все военные казались ей на одно лицо, как расписные деревянные фигурки солдат ее мужа: менялись только мундиры. Поэтому при виде живых людей у великой княгини тоже сводило скулы от тоски.

— Ну и как же зовут вашего нового Париса? — Насмешливо осведомилась она, разглядывая фигуру Куракиной, уже возвращавшейся на свое прежнее место.

— Пожалуй, не Парис, а Гектор, — поправила Брюс. — Это Григорий Орлов, лейтенант Преображенского полка. Он служит адъютантом у Петра Шувалова и поэтому часто посещает двор. Наши дуры от него без ума.

Возвращаясь на скамейку, Орлов поднял голову, и графиня, немедленно стукнув пальцами по стеклу, чтоб привлечь его внимание, послала красавцу-преображенцу воздушный поцелуй. Като едва успела юркнуть за занавеску, чтоб не оказаться на виду у незнакомого человека с зареванным лицом. Офицер тоже ответил графине воздушным поцелуем.

— Так он твой любовник или Куракиной? — С легким раздражением осведомилась великая княгиня, глядя вслед удаляющейся рослой фигуре.

— Был мой, — беспечно ответила Прасковья Александровна, — сейчас — Курагиной, а будет твоим.

— С чего это ты взяла? — Глаза цесаревны сузились. Она давно поняла, к чему клонит подруга. Идея обзавестись новым романом в отместку Станиславу, хотя и приходила ей со зла в голову, казалась глупой, грустной и совсем ненужной. — Парас, я так устала, — прошептала она, — право же, скучно.

— Вот он тебя и развлечет, — победно заявила графиня. — Сама же говоришь, что хочешь забыть Понятовского, чтоб как ножом отрезало.

— Ах, Парас, я не то имела ввиду, — Екатерина вернулась к дивану, взяла с круглого малахитового столика кувшин с водой и налила себе стакан. — Я бы всю жизнь свою забыла, если б было можно, и себя саму тоже.

— Я и говорю, — Прасковья Александровна села рядом с Като на диван и нежно обняла ее. — С ним забудешь, кто ты есть и как тебя зовут. После него покажется, что твой трусливый Стась — тьфу и растереть, — черный атласный башмачок графини с силой заскользил по паркету, уничтожая воображаемый плевок.

«Как у нее все просто», — великая княгиня грустно улыбнулась.

— Так никто не умеет, моя милая, — вслух сказала она, освобождаясь от изящных рук Брюс, — чтоб голова не думала, а память спала.

— Так, как он, действительно никто не умеет, — с достоинством подчеркнула графиня. — Уж мне-то ты можешь поверить! Не даром все наши курицы из-за него с ума посходили. Только и ждут, чтоб «душка Гри Гри» в их сторону глаза скосил. А глаза у него… Ах, Като, я таких васильков даже в детстве во ржи не видела!

— задумчиво продекламировала великая княгиня.

— Что это?

— Кретьен де Труа, французский поэт XIII века, ты не знаешь, — протянула Като.

— Ах, какие мы образованные! — Фыркнула Брюс. — Сколько книг мы читаем! Скоро все полки обломятся. Ну так решай. — Ее зеленые глазищи уставились в уже начавшее бледнеть после недавнего плача лицо подруги. — Я ведь никогда не предлагаю тебе того, что ты сама уже не хотела бы сделать. Я просто знаю: как, где и с кем.

Като усмехнулась. Парас видела ее насквозь и, кажется, думала, что знает лучше нее самой. Зачем разочаровывать хорошего человека?

— Через неделю в Петергофе маскарад, — невинным голосом сообщила графиня. — Так я привезу его?

Дни медленно теряли тепло, и, ловя бабье лето, двор задержался за городом дольше обычного. Гришан редко бывал дома, он неожиданно для всех получил должность адъютанта при президенте военной коллегии, генерале-фельдмаршале Петре Ивановиче Шувалове, который инспектировал Преображенский полк и обратил внимание на рослого расторопного лейтенанта. У Орлова оказалось уйма обязанностей, и он почти все время проводил то в коллегии, то в разъездах по летним военным лагерям.

Однажды в полдень Григорий пришел домой после дежурства во дворце. Он сел на окно, мечтательно вздохнул и взъерошил свои нестриженые кудри.

— Что это у тебя на пальце? — Спросил Алексей, вошедший в это время в комнату.

— А-а. — Григорий спрятал руку за спину и глупо заулыбался.

— Покажь. Покажь. — Алехан схватил брата за запястье и вывернул руку.

На мизинце у Григория поблескивал золотой перстень с рубином.

Явился Иван.

— Сила, — обрадовался он. — теперь мы месяц обжираться можем.

— Отдай, — Григорий вывернулся. — Вот еще! Это мне… мое… подарок.

— С ума сошел, — возмутился Иван. — В доме на четверых мужиков целых сапог нет, а он дурака корчит. Алексей, Федька!

Не успел Потемкин глазом моргнуть, как трое братьев завалили Григория на пол и стянули с отчаянно отбивавшейся руки вожделенный залог месячного благополучия.

— Федька, дуй к ювелиру на Английскую набережную. На обратном пути зайди с деньгами к сапожнику, да в лавку, в лавку загляни, купи чего-нибудь пожрать! — Крикнул Иван.

— И выпить, — ехидно добавил Алексей.

Все разошлись. Гришан лежал на полу без движения. Потемкин наклонился над ним.

— Гриш, ты чего? Тебе больно?

Орлов только заскрипел зубами.

Потемкин жалостливо погладил его по плечу.

— Силы моей больше нет жить с этими скотами. Изведу я себя, Гришка. Потоплюсь сейчас пойду хоть на Мойку, — он повернул к Потемкину бледное осунувшееся лицо, губы его дрожали, и глаза были не хороши.

К слову сказать, женщины часто дарили Григорию разные мелочи, и он обычно без сожаления расставался с ними.

— Полно тебе убиваться. Не в первый, не в последний раз.

— Ненавижу. — Орлов сел. — Всех ненавижу. И ты тоже с ними за одно. Го-осподи-и! — Он закрыл лицо руками и стал раскачиваться из стороны в сторону.

Потемкин даже испугался, не повредился ли его друг в рассудке. Он крепко взял его за плечи и с силой тряхнул.

— Ты будешь отвечать, что с тобой приключилось, или нет?

— Я… я…

Потемкин принес из ведра воды. Зубы Орлова стучали о край железной кружки. Гриц намочил полотенце и обтер другу лицо.

— Сядь, успокойся. Ты украл его что ли?

— Не-е, — Григорий помотал головой, — говорю, подарок.

— Я клещами из тебя тянуть не буду, хочешь — рассказывай.

Орлов снова взобрался на окно и, зло прикусив губу, сообщил:

— Одна дама, слышь, в залог памяти оставила.

— Знать богатая дама, раз такие залоги направо-налево сыплет. — огрызнулся тоже злой Потемкин.

— Ах, да откуда тебе знать! Что ты вообще смыслишь? — Вдруг пробрало Гришана. — Послушай, ты помрешь, таких не встретишь!

Оказалось Григорий через одну из своих знатных любовниц попал на маскарад в Петергофе. Бесстыдница Прасковья Брюс привезла его в своей карете. Надо сказать, что всего несколько дней назад Гришану справили новый мундир и на фоне обычных выгоревших и потрепанных гвардейских камзолов он выглядел точно в маскарадном костюме a-la Преображенский полк. Маску захватила с собой предусмотрительная графиня.

— Подожди меня здесь, — шепнула она и скрылась.

Григорий прождал довольно долго. Ночной парк был полон огней и музыки. Гирлянды разноцветных фонариков утопали в подсвеченной зелени древесных крон. Во тьме, поминутно взрывавшейся искрами огненных шутих, шумели фонтаны.

Наскучив ожиданием, Орлов пошел к ярко освещенной площадке, которая была окружена двойным рядом маленьких лип с фигурно остриженными макушками. Там танцевали пестрые пары, лопались хлопушки, выкидывая в публику разноцветные сладкие шарики. Музыка на мгновение смолкла между танцами, и вдруг перед Григорием оказался невысокий молодой человек в черном кружевном домино, накинутом на розовый, шитый золотом кафтан. Ровный девичий румянец рдел на округлых щеках незнакомца, нежные, как лепестки, губы капризно выгибались в недвусмысленной улыбке-приглашении. Иззелено-карие глаза дразнили из-под низко надвинутой треуголки.

— Что вы тут делаете один? — В этом мягком грудном голосе была несказанная прелесть.

Григорий ни на мгновение не усомнился, что перед ним дама.

Не дожидаясь ответа, она взяла его за обе руки и вовлекла в круг танцующих. Незнакомка в мужском платье оказалась мастерицей плясать, но до Орлова ей было далеко. Уставшие и восхищенные друг другом, они не менее чем через час расцепили ладони и пошли рука об руку среди столпотворения и музыки.

Дама, видимо, хорошо знала парк, и вскоре они оказались в безлюдной аллее. Сзади слышался приглушенный гул праздника, где-то поблизости шумно вздыхал залив. Теплая темнота окутала их, как кокон. Во всем, даже в хрусте гравия под ногами, чувствовалась та дразнящая таинственность, которая всегда возбуждала Григория. От внезапной близости ее легкой руки, едва касавшейся его локтя, от шороха кружевного домина и шелеста шелка под ним Орлов пришел в сладкое смятение, но дама сама вдруг остановилась и дотронулась пальцами до его плеча.

— Давайте смотреть вверх. Здесь хорошо видны звезды, — сказала она.

Орлов доверчиво запрокинул голову, и спутница ловко сдернула с него маску. Он внезапно ощутил свободным лицом свежий, жуткий ветер ночной высоты. Далеко над ним качались кроны больших деревьев, и кусками зияло небо, все в иголочных проколах звезд.

— Здесь поблизости есть лодка. Вы не боитесь? — Глаза у нее горели, от чего лицо казалось осунувшимся.

Боится ли он? Да за такую прогулку… Григорий крепко сжал ее маленькие нежные пальцы.

— Идемте, — она свернула из аллеи в сторону.

Звук прибоя стал ближе, вскоре их ноги начали спотыкаться о крупные камни, а еще через несколько минут взору Григория открылась великолепная панорама спящего залива.

— Вот и лодка, — его спутница, как кошка перескочила внутрь. — Погода тихая.

Орлов уже стоял по щиколотку в воде. Он оттолкнул утлое суденышко от берега и тоже прыгнул в него. Весла лежали на дне. Некоторое время Григорий молча греб, потом его дама, рискуя потопить лодку, встала и шагнула с носа к нему.

— Оставьте весла. Полно. На обратном пути потрудитесь.

Через два часа выжатый, как лимон, Орлов выволок лодку на камни.

— Прощайте, mon cher. Не провожайте меня. Не надо, — она улыбнулась в темноте и в последний раз положила ему руки на плечи. — Вот, на память. — На его мизинце оказалось кольцо. — Идите на музыку.

Она исчезла за толстыми стволами деревьев. Григорий остался один у глухо плескавшей воды. Невдалеке маячил низкий силуэт Монплизира. Чернело небо, с него срывались и гасли пылинки звезд.

— Утром я разобрал, что это и не кольцо вовсе. — Гришан вновь закрыл лицо руками и застонал. Потемкин обнял его за плечи и принялся было успокаивать, но Орлов продолжал. — Сегодня стою в карауле…

…Он слышал, как из соседней залы приближались голоса, один из которых показался ему знакомым.

— Вы, ваше высочество, все сидите со своими книжками? — Насмешливо спросил мужчина. — Разве академическая библиотека еще не целиком перекочевала в нашу спальню?

— Наша спальня завалена товарами из игрушечных ловок, — язвительно парировала женщина. — Надеюсь Елизавете Воронцовой куклы нравятся больше, чем мне, и она составит вам лучшую кампанию.

— О, нас связывает чистейшая дружба, вам этого не понять.

Дверь распахнулась, и Орлов чуть не умер. Мимо него прошла великая княгиня и этот голштинский выродок. Григорий готов был провалиться под землю…

— Она скользнула глазами по комнате и не узнала меня, — горестно заключил он свой рассказ.

— А ты, идиот, хотел, чтоб она тебе на шею бросилась? — Мрачно спросил Потемкин. — Ты ее разве раньше не видел?

— Мельком. А ночью не узнал.

— Мудрено ли? Наши дамы так мажутся на маскарадах, что их родные мужья не узнают. — ворчливо заметил Гриц.

— Не-ет. У этой лицо было чистое, — мечтательно заметил Орлов. — Ты ее когда-нибудь видел?

— Откуда мне? Я на лошади во внутренних покоях в карауле не стою, — почему-то разозлился Гриц.

Потемкин соврал. Он видел великую княгиню два года назад, во время приезда вместе со студентами Московского университета ко двору. Тогда она произвела на него странное впечатление, и теперь Гриц не сумел бы никому рассказать об этом.

Слишком худая и хрупкая, Екатерина смотрелась фальшивой нотой среди приземистых пышных дам, окружавших императрицу. Приходилось даже опасаться за ее здоровье: не сухотка ли?

Она не была ослепительно красива: тонкие дуги бровей, большие, породистые руки, темные зачесанные назад волосы без пудры… И вместе с тем Гриц мог в любой момент вызвать из памяти ее лицо. Все, вплоть до едва проступавшей рыжей родинки на скуле, которую он, конечно, не мог заметить тогда.

Потемкин никогда не посмел бы хотеть ее, да и было бы странно хотеть такого тонкого, неосновательного тела… во всех его подробностях от легких щиколоток и узких, белых в темноте ступней, до худых, но сильных плеч и детской неразвитой груди. Ничего этого он не видел, но вообразил в одно мгновение.

Она стояла на другом конце зала, спиной к нему, а он ощущал, что его рукам хорошо знакома горячая потная бороздка ее позвоночника, изгиб поясницы, маленький и твердый, как камень, зад… Нет, она была даже нехороша. Но откуда он знал, как именно дрожит от возбуждения ее подбородок, как напрягается всеми мышцами ее впалый живот и суетливо бьются колени, как она закусывает левый уголок нижней губы, когда… и как устало клонится ее голова набок после…

Разве о таком можно рассказать? Даже Гришану.

Оба молчали. Потемкин был не на шутку встревожен.

— Ну, доложу тебе, мил друг, влип ты в историю, — наконец, произнес он, проводя ладонью по лбу.

— Что же мне делать? — Горестно спросил Орлов. Он сидел на окне, солнце било ему в спину и сияло сквозь русые кудри словно золотой венец.

— Забыть, — твердо заявил Гриц. — Не было ничего. Перстень твой уже продали, она тебя не узнала. Все. И никому, слышишь, никому ни слова.

— Не-е. Не можно, — протянул Орлов. — Я ей теперь буду везде в коридорах попадаться. Может узнает?

— Вольному воля, дураку — Тайная канцелярия, — махнул рукой Потемкин.

— Но ты ведь меня не выдашь? Слово дворянина? — Взмолился Гришан.

Гриц вдруг хорошо представил себе, как изогнется на дыбе мощное тело его друга, как палач поднесет ему к лицу горящий веник. «Откуда это во мне? — Думал Потемкин. — Уже скоро 20 лет, как никого смертью не казнят. Раздули дело с Бестужевым, так его никто пальцем не тронул».

Орлов сидел, уронив голову на руки, и тяжело вздыхал.

— Ты еще кому-нибудь сказал? — Наконец осведомился Гриц, вставая.

— Сержанту Корсакову. Со мной в карауле стоял, — срывающимся голосом сообщил Гришан.

— Трепло, — с презрением бросил Гриц. — Иди сейчас, не мешкая, к нему, дай денег. Возьми у меня, за бельем спрятано. Да скажи, что есть люди, которые знают, и если с тобой, что случится, то ему, Корсакову, не поздоровится.

— Ну как? — Осведомилась Прасковья Александровна через пару дней, прогуливаясь утром с великой княгиней в маленьком садике под ее окнами. У края дорожки лежал потерянный фрейлинами волан, и обе дамы задержали на нем многозначительный взгляд.

— «Выше всяких похвал», — улыбнулась Екатерина, процитировав надпись из последнего фейерверка, сверкавшую над монограммой Елизаветы Петровны. — Выше всяких похвал, Парас.

— Я же говорила, — победно улыбнулась графиня. — Это тебе не Стась, голубушка.

— Но почему? — Голосе великой княгини прозвучала едва сдерживаемая досада. — Почему? Какая-то дворняга, Бог знает кто, человек из самых низов… И ничего не боится! Ведь он узнал меня на следующий день, знаешь? Во дворце, чуть было не кинулся ко мне! Если б ты видела, с какой ненавистью он смотрел на моего мужа… А этот, потомок королей… — она не стала договаривать, ясно ощущая, что подруга прекрасно понимает ее.

— Петербург — до крайности нездоровый город. При таких погодах какой амур? — Издевательским тоном заявила Брюс. — Мужик бродит, как сонная муха, особенно иностранный. Вы от кого плизиру ждете? Аристократ, кровь дряхлая, и так еле, еле по жилам течет, а тут еще наши туманы да дождики…

Сердясь на себя за выходку на маскараде, Като на следующий день попыталась примириться со своей уже увядающей любовью. Доказать, что на самом деле любит Понятовского, а мимолетная встреча Бог знает с кем не оставила в ее душе никакого следа. Они провели вместе ночь, пользуясь тем, что великий князь вновь ушел к Воронцовой.

— Станислав! — Ее руки легли ему сзади на плечи. Лицо уткнулось в спину. — Станислав…

Одеяло еще хранило тепло его тела, а он уже стоял одетый и сам закалывал перед зеркалом жабо рубиновой булавкой. Ей захотелось, что бы Понятовский, наконец, перестал собираться.

— Станислав, — тихо повторила она, — Я изменила тебе… один раз… тогда…

— Я знаю, — посол не обернулся к ней, но Като заметила, что булавка вырвалась у него из неловких рук и острым концом уколола палец. Красное пятно расплылось на белом брабантском кружеве.

— Прости меня.

— Пустое, я не сердит. — Его дивные нежные губы ласково улыбнулись ей.

Като вдруг сделалось страшно.

— Ты снисходителен ко мне, как к умирающей. Клянусь тебе, у меня больше с этим офицером ничего не было. Хочешь, я сумею сделать так, чтобы его завтра же не стало в гвардии? У меня есть связи. Фельдмаршал Апраксин… Его отправят на войну, в Пруссию… и все будет кончено.

— Зачем? — Станислав с невыразимым изяществом повернулся на одном каблуке от зеркала. — Хочешь добрый совет?

Екатерина изумленно смотрела на него.

— Не стоит сразу рвать с этим преторианцем. Он может еще пригодиться…

Сейчас воспоминание о его словах ранило и оскорбляло ее. «Приятно, когда ты нравишься за просто так, — думала она, — но Стась… Стась…»

— Парас, — тихо, но требовательно обратилась Екатерина к подруге. — Я должна повидать Орлова еще раз. Мне необходимо с ним поговорить.

— Поговорить и только? — Прыснула в кулак графиня, но осеклась, встретившись глазами с тяжелым, жестким взглядом великой княгини.

Екатерина еще раз повторила свою просьбу ровно через неделю, когда двор из-за дождей вынужден был вновь вернуться в Петербург. Спускаясь по лестнице графиня, хихикала в кулак. Теперь ее подруга больше не плакала, она возлежала у себя в комнате на алой атаманке и, беспечно улыбаясь, требовала от Прасковьи Александровны найти героя ее ночного романа. Каково?!

— Я никогда не решусь войти туда, Парас, — великая княгиня с такой силой вцепилась пальцами в руку спутницы, что под кружевной белой перчаткой на запястье графини Брюс остались синие следы.

— Накиньте вуаль, моя дорогая, — Прасковья Александровна сама опустила на лицо Като глухую черную сетку, часто расшитую шелковыми розанами, так что цесаревна едва видела сквозь нее дорогу. — Идемте, — Брюс взяла вздрагивавшую подругу за руку и помогла ей выбраться из кареты.

— Я никогда здесь не была, — с опаской озираясь по сторонам, сказала Екатерина. — Кажется, вон там лес?

— С медведями и соловьями-разбойниками, — прыснула Прасковья Александровна. — Это парк Аничкова дворца. Конечно, он, и правда, почти что лес. Но знаешь, говорят, Разумовский вздумал огородить его чугунной решеткой на манер берлинских.

— Вместе с волками и разбойниками? — Тоже засмеялась Като.

Боже, как ей нравились эти петербургские несообразности! Какой там парк? Лет десять назад Ее Величество прирезала к новопостроенному дворцу Алексея Разумовского все пустоши, выгоны и рощи от Фонтанки до самого Казанского. А надо сказать, что там во всю ширь и мощь колыхался сырой и темный еловый бор, где величественно разгуливали лоси, неся свои царственные рога, и заливалась лаем графская охота — посреди города. Говорят, что и разбойники не раз наведывались из-за Фонтанки, пытаясь угнездиться на жительство прямо в столице. Потому-то Алексей Григорьевич затосковал и решил, по примеру хороших хозяев, огородить свое имущество литыми берлинскими решетками. А что? Пусть не мешают графу грибы собирать!

Екатерина повернула голову и с интересом уставилась на двухэтажный деревянный дом на каменном подклете, который выходил на реку глухо задернутыми окнами. За ними едва заметны были полоски яркого света, пробивавшиеся между плотными гардинами. Со стороны дома доносилась слабо уловимая музыка. Обостренный от нервного напряжения слух Като различил даже звон хрусталя. Или ей это почудилось?

Ветер переменился и подул с реки.

— Пойдем. — Брюс поежилась от внезапно налетевшей сырой взвеси. — Знаешь, я больше люблю московскую погоду. Угораздило же Петра построить здесь город! Маман говорит, что на самом деле он хотел, чтоб столица располагалась только на островах.

Екатерина кивнула. Матушка Брюс, Мария Андреевна Румянцева, знала, что говорит. Несколько лет до замужества она, дочь дипломата Матвеева, бойкая девица с новыми европейскими манерами, почерпнутыми в Лондоне, где служил ее отец, была, как тогда называли, «амантеской» Петра. Впрочем, у него таких амантесок… Но ее государь все же выделял и, когда, наконец, обрюхатил, приискал доброго тихого мужа. Старший брат Прасковьи, Петр Румянцев даже лицом слегка походил на покойного императора. А вот Брюсша удалась в мать. Боже, как хороша! И как распутна! Бедный старенький Александр Иванович Румянцев…

— Так мы идем? — Брюс решительно взяла Като за руку.

— Это и есть заведение Дрезденши? — Неодобрительно спросила великая княгиня. — Ты здесь бывала?

— Сто раз, — кинула Прасковья.

— И что ты там делала? — Изумилась ее спутница.

— Ах, Като, Като, — Брюс с шутливой укоризной покачала головой, — Мне себя трудно унять, нежная и пламенная дишперация моей души требует утоления всякий час дня и ночи. Надень, — она протянула спутнице черную бархатную маску, скрывавшую лицо ото лба до самых губ. — Знатные дамы ходят сюда в масках.

— Знатные дамы? — Удивилась Екатерина. — Зачем? Разве им мало куртуазных развлечений при дворе?

Прасковья тихо засмеялась.

— А мы зачем сюда пришли?

— Мы по делу, — строго парировала великая княгиня.

— И они по делу, — уверила ее Брюс. — Каждая хочет найти кавалера по своему вкусу. В свете это бывает трудно. Нужно, чтоб и его вкус был услажден совершенствами избранницы. Здесь кавалеры менее требовательны… Вернее требовательны только в одном вопросе. — Брюс со значением постучала себя по поясу, к которому был привязан тугой кожаный кошель.

— И такое бывает? — Удивилась Като. — Знаешь, я ведь не дитя и прекрасно понимаю, что продают себя и мужчины, и женщины…

— …Но в свете это обернуто во множество условностей, — подхватила Брюс. — В сотни мелких куртуазных подробностей, которые сглаживают дело. А здесь все выглядит просто.

— Грубо, я бы сказала, — хмыкнула великая княгиня. — Поэтому меня и коробит. Нельзя было найти другого места?

— Нет, — беспечно помотала головой Прасковья Александровна. — Здесь безопасно. Никому и в голову не придет, что ты сюда поехала. Ну решайся же! Там чудно. — она с тоской бросила взгляд на верхние окна заведения. — Тебе понравится.

— Мне не понравится. Но идем, — скрепя сердце, заявила Като.

Дамы вошли во двор и, обогнув мусорную кучу, направились к двери под гнутым железным козырьком. Две разбуженные кошки прыгнули у великой княгини из-под ног, напугав Екатерину и насмешив Брюс. Вокруг стояла чернильная мгла и только со второго этажа доносились музыка и смех.

В тесной прихожей, куда попали подруги, свет тоже не горел, но Прасковья Александровна на ощупь нашла лестницу и, двигаясь по хорошо знакомому маршруту, сумела ни разу не оступиться. Като шла, вцепившись пальцами в предательски шуршавшее шелковой платье Брюс и стараясь тоже не поскользнуться на облитой помоями лестнице.

Наконец, две невысокие створки дверей распахнулись перед спутницами, и яркий свет целых снопов свечей, воткнутых в высокие жирандоли и многократно отраженных в зеркалах, ударил им в лицо. Екатерина поразилась, как в таком жалком домишке могут располагаться столь роскошные покои? Чрево знаменитого на весь Петербург заведения Дрезденши было, и правда, великолепно. Его содержала предприимчивая немка, вывезшая со своей родины целую стайку прелестниц и значительно пополнившая штат уже в России. Ее прыткие дрезденские кокотки, едва попав в столицу, мигом обзавелись более прибыльными делами: кто открыл шляпный магазин или модную лавку на Невском, кто учил юных девиц из ничего не подозревавших дворянских семейств «хорошим манерам», а заодно оказывал интимные услуги почтенным отцам своих воспитанниц, кто сумел найти себе постоянных богатых покровителей. Однако штат Дрезденши от этого ничуть не пострадал. Дела заведения процветали.

Людвига Карловна, как называли хозяйку дома в России, немедленно поднялась навстречу новым гостям с приветливой улыбкой на лице. Это была полная цветущая дама средних лет, которая уже вышла из возраста метрессы, но зато могла держаться с каждым посетителем как старый, все понимающий друг.

Прасковья Александровна сказала ей несколько слов по-немецки. Так тихо, что оглядывавшаяся по сторонам Като их даже не расслышала. Хозяйка почтительно закивала и широким, не лишенным изящества жестом пригласила подруг проследовать в глубь анфилады комнат. Великой княгине показалось, что Дрезденша смотрит на нее чуть насмешливо. И правда: вуаль, под ней маска, широкий плащ, не позволяющий судить о фигуре, капюшон, полностью скрывающий волосы… Пожалуй, в этом пестром, сияющем зале с его изысканно раздетыми обитательницами, среди голых плеч и полу прикрытых кружевными платками бюстов, Като, так желавшая остаться незамеченной, в своем черном платье привлекала наибольшее внимание.

Великая княгиня на мгновение смешалась, но взяла себя в руки. «Я приехала по делу, — сказала она себе, — и не уйду, пока дело не будет сделано. Что же Прасковья?»

Брюс уверенно шествовала рядом с ней, она чуть склонила голову вперед и нахально улыбалась всем встречным. Судя по тому, что графиню многие приветствовали вполне дружелюбными возгласами, ее узнавали даже в маске.

— Парас! Что за чучело ты с собой привезла?

— Какая-нибудь добродетельная вдовушка, изнывающая от скуки? Боится нарушить траур по дураку-мужу?

Все эти замечания относились к великой княгине. Като почувствовала, как под жарким, плотно облегавшим лицо бархатом ее кожа пылает от стыда.

— Давайте сдернем с нее маску! И посмотрим, кто это такая! Клянусь, я ее знаю!

Цесаревна замерла от испуга. В комнате находились не только дамы, но и кавалеры. Они сидели на широких диванах с гнутыми спинками, обнимая своих пассий, пили венгерское и дразнили проходящих. Вокруг слышался смех и обидные реплики по адресу закутанной в черное фигуры.

Два молодых, уже изрядно набравшихся типа оказались по бокам от вновь прибывших дам. Как видно, с довольно серьезными намерениями.

— Брысь! — не разжимая зубов, цыкнула на них Прасковья. — Не по вашим кошелькам товар!

Однако на кавалеров ее слова не произвели никакого впечатления. Брюс поздно поняла, что совершила ошибку: перед ней были не просто подвыпившие богатые лавочники или парикмахеры, часто торчавшие в заведении Дрезденши. В этой комнате спутницы столкнулись с преображенцами, о чем свидетельствовали разбросанные на стульях форменные кафтаны, снятые тяжелые перевязи со шпагами и даже загнанные под диваны треуголки.

Подоспевшая Дрезденша было залепетала что-то вроде: «Господа, господа, в моем заведении не принято нарушать инкогнито посетителей…» — но была отодвинута в сторону мощной лапой одного из гвардейцев.

— Ты, блядь, помолчи про свое заведение!

— А ну посмотрим, что за птица. — другой протянул руку к маске Като и в тот же миг взвыл, потому что великая княгиня выпрямилась и влепила ему звучную пощечину.

— Молчать, мерзавец! — крикнула она так, что у нее самой заложило уши. — Ты как стоишь, и с кем разговариваешь? Мое лицо закрыто, но твоя-то рожа, слава Богу, без маски! Еще одно слово, и твой командир завтра же устроит тебе пять нарядов в карауле.

Оглушенный ее криком гвардеец было отступил, но спохватился, подбодренный хохотом товарищей.

— Что, что ты мне можешь сделать, сучка? — С издевкой поинтересовался он, схватив Като за руку и резко завернув локоть назад. — Ну, снимайте с нее вуаль, маску и все остальное! — крикнул он приятелям.

Прасковья взвизгнула и вцепилась зубами в руку нападавшего на Екатерину гвардейца, но была отброшена в угол сильным шлепком по лицу.

— Братцы! Братцы! Какой дьявол вас взял? — Раздался вдруг из угла насмешливый резкий голос. — Вы так все заведение разнесете. Води вас после этого в приличные места!

С дивана у окна приподнялся светловолосый всклокоченный гигант в белой рубашке с развязанным воротом и наполовину стянутых ботфортах. Он с усилием оторвал от себя растрепанную головку обнимавшей его девицы и, дав ей легкий подзатыльник, встал на ноги.

— Оставьте ее, — бросил он расходившимся товарищам, застегивая ремень и подходя ближе. — Девок вам разве мало?

Като смотрела на него во все глаза. Если б не маска, ее брови, взметнувшиеся вверх, просто перечеркнули бы лоб. Великая княгиня испугалась, что выдаст себя нечаянным возгласом и прикусила губу. Перед ней, вальяжно переминаясь с ноги на ногу и бесстыдно сплевывая на пол, стояло ее нечаянное ночное приключение. Собственной персоной. Конечно, она ради него и приехала. Естественно, его и искала, но… все равно не ожидала застать своего преторианского атлета при столь малоприятных обстоятельствах.

— Уходите, мадам, — вдруг совершенно трезвым голосом обратился он к ней и, быстро взяв Като за локоть, потащил ее к двери из комнаты. — Уходите, пока они меня еще слушаются.

Великая княгиня не успела опомниться, как спутник почти вытолкал ее на лестницу.

— Сразу видно, что вы здесь впервые, — резко сказал он, — и что вам здесь не место. Это потаскушка Брюс привела вас сюда? Если она ваша подруга, то пошлите ее к черту. Идите домой, пока с вами ничего не случилось. Порядочной женщине здесь не место.

— Почему вы думаете, что я порядочная женщина?

Като с усилием подавила улыбку. Он ее не узнал, но вел себя достаточно благородно. «Портовый крестоносец! — Усмехнулась она. — Кажется, я не ошиблась».

— Видно, — бросил ее нежданный покровитель. Говорю вам: вон отсюда! И чтоб я вас здесь больше не видел.

Екатерина, с трудом сдерживая смех, прижала руку ко рту. В это время дверь из внутренних комнат распахнулась. На пороге возникла испуганная Дрезденша в сопровождении целого эскадрона развязных девиц в шелковых неглиже и развивающихся лентами дорогих чепцах.

— Господин Орлов! Господин Орлов! Успокойтесь, ради Бога! — Всплеснув руками, заверещала содержательница притона, а девицы повисли на плечах у гвардейца, уволакивая его обратно в комнаты. — Душка! Дружочек! Купидончик! Казачек! Не бросай нас!

— Тьфу, — не выдержала Като.

— Мадам, — с низким поклоном обратилась к ней Дрезденша. — Я сделай все возможный, чтобы заглаживать следы эта нелепый случай! Ваш подруг говорил мне, что вы нуждаться в отдельный камер?

Екатерина почувствовала, что ее бьет нервный смех. «Отдельный камер — это именно то, что я однажды получу за мои выходки», — подумала она.

— Вы можете говорить по-немецки, — спокойно обратилась цесаревна к хозяйке на родном языке. — Мне действительно нужна комната.

— Сюда, наверх, — обрадовалась Дрезденша. — Мадам говорит, как прирожденная берлинская аристократка. У мадам блестящее произношение! О, Берлин — великолепный город! Мадам, бывала в Берлине?

— Мадам родилась в Померании, — веско пресекла поток фальшивых комплиментов Като. — А в Берлине мой выговор находили слишком жестким.

Дрезденша распахнула перед ней невысокую дверь третьего, если считать вместе с подклетом, этажа. Здесь у заведения располагались отдельные покои для наиболее привередливых посетителей.

— А где же моя подруга? — Осведомилась Екатерина, оглядываясь по сторонам.

— О, не беспокойтесь, — заверила ее хозяйка. — госпожа графиня нашла себе утешение там, внизу.

— Уже? — удивилась Като.

Дрезденша кивнула.

— Помните того господина, который так неловко оттолкнул ее от вас? Он решил попросить у дамы извинения и загладить свой проступок. Они помирились.

«Боже, Парас, Парас! — Подумала Като. — Разве можно так низко себя ценить?» Ей стало обидно за подругу и в то же время горько, что из всех придворных дам ее жалела и понимала только эта продувная шлюха. Помогала, утешала, поддерживала. «Да будь я проклята, если откажусь от нее из-за ее слабостей! Кто взял на себя право судить? „Пошлите ее к черту…“» — великая княгиня недовольно передернула плечами.

— Я хочу, — обратилась она к Дрезденше, — чтобы вы пригласили сюда того господина, который вывел меня на лестницу. Мне необходимо обсудить с ним безобразную выходку его товарища. Вот, — Като достала из-под плаща свой шитый бисером кошелек и высыпала в подставленные ладони хозяйки пригоршню отливавших серебром ефимок.

Дрезденша благодарно закивала, пятясь задом, но на пороге на мгновение задержалась, вскинув на Екатерину лукавые, полные фальшивого понимания глаза.

— Мадам уверена, что ее интересует именно этот господин?

— Мадам уверена, — устало вздохнула Като.

Дверь ненадолго закрылась, и великая княгиня получила возможность оглядеться по сторонам. Комната была узкой, с окном выходящим во двор. На стенах красовались светлые ситцевые обои с куропатками, на фоне которых неуклюжими глыбами темнела дубовая мебель. По правую руку от Като громоздилась кровать с пологом. Над ней на стене в ореховой рамке болталась безвкусная картинка какого-то местного подражателя Рубенса. В лубочных тонах была изображена сцена соития сатиров и нимф в кущах чахлых оливковых деревьев, сильно напоминавших разросшиеся пучки укропа.

На взгляд Като комната была прегадкой. Однако великая княгиня подумала, что на здешних посетителей такие апартаменты должны были производить впечатление сказочной роскоши.

Слева красовалась раздвижная ширма, забранная шелковой китайской тканью. Возле нее на лаковом столике стоял таз и кувшин, украшенные по белой эмали крупными фиолетовыми сливами.

Като отколола вуаль, осторожно сняла надоевшую жаркую маску, с усилием стянула прилипшие к рукам перчатки и, наконец отделалась от широкого бархатного плаща. Из овального зеркала над кроватью на нее глядело осунувшееся тревожное лицо, которое вовсе не украшало благородное сочетание темного шелка платья с еще более темной парчой дорогого шемеза. Щеки цесаревны горели, как у чахоточной, что на фоне молочной белизны ее плеч выглядело довольно жутко.

Ступени на лестнице заскрипели под тяжелыми размеренными шагами. Тот, кто шел сюда, явно не торопился. Он поднимался вразвалку, с каким-то уже на расстоянии уловимым презрением. «Все я придумываю!» — В смятении одернула себя она. Дверь потянули и женщина в панике отвернулась к окну.

— Мадам, — раздался за ее спиной чуть хриплый от вина голос, — Я командир этого придурка, но должен разочаровать вас, ни одного из своих подчиненных я не стал бы наказывать из-за женщины, встреченной в этих местах. Так что пять нарядов в карауле…

Екатерина резко обернулась от окна. Она была вознаграждена за все сегодняшние неприятности. Гамма чувств, пронесшаяся по лицу Орлова, оказалась столь богатой и, что великая княгиня не могла не удержаться и не прыснуть в кулак. Удивление, ужас, досада и, наконец, полное непонимание. Григорий застыл, как вкопанный, борясь с противоречивыми желаниями немедленно броситься вниз по лестнице или сграбастать смотревшего на него гневного ангела в объятья и подкинуть до самого потолка.

Вместо этого Орлов распахнул дверь и громко заорал вниз:

— Пассек! Десять караульных нарядов вне очереди!

Затем обернулся к ней.

— Что вы здесь делаете? — Его губы плохо слушались.

— А вы? — Два темных, как ночное небо, глаза буквально прожигали его насквозь.

— Я? — Он запнулся. — Я? Ну понятно же… «Какое, к черту право она имеет меня допрашивать? Кто я ей?» — Григорий тряхнул головой и нагло смерив великую княгиню беспечным распутным взглядом (один Бог знал, чего ему это стоило) заявил: — Ищу развлечений, мадам. Разве запрещено?

— Ищите развлечений? — С легкой издевкой осведомилась она, вспомнив, о чем говорила ей Брюс перед самым входом в заведение, — Или предлагаете их?

Орлов вспыхнул. Его лицо покрылось краской от подбородка до самых корней волос.

— Как вы могли подумать?

Като со слабым смехом опустилась на кровать и сцепила руки. Ей стало легко. «Брюс просто дура!» — Подумала она.

— Вас что-то смешит? — Еще больше взбесился Орлов. — Вас забавляет весь этот… — он не нашел слов.

— Мне нравится, как вы краснеете, — сообщила она. — Странно, вы уже не мальчик, о вас столько рассказывают всякого… — Като помахала рукой в воздухе, — А испугались, что я могла подумать о вас хуже, чем вы есть.

— Хуже, чем я есть, подумать трудно, — сухо заметил Григорий. — У меня известная репутация. Но, знаете, любви за деньги я обычно не ищу, тем более не предлагаю. Может быть, потому что у меня их просто нет.

— Что же вас тогда привело сюда? — Като сдвинула к переносице тонкие угольные брови.

Григорий махнул рукой.

— Да черт бы побрал эту вашу потаскуху Брюс. Она пригласила меня к Дрезденше, пообещав большой сюрприз. Насколько я понимаю, сюрприз мне уже обломился? Я одного только в толк не возьму, — Орлов поднял на нее измученный затравленный взгляд, — вы-то здесь зачем, Ваше высочество?

Като встала и подошла к нему совсем близко.

— Я искала вас, — просто сказала она.

По его лицу промелькнула тень безумной радости и мгновенно погасла.

— Меня? — Эхом повторил он. — Зачем?

— По делу. Прасковья сказала, что именно здесь вас всегда можно найти, — мягко, без всякого укора сказала Като, взяв его за руку и усаживая рядом с собой на пошло скрипевшую кровать.

— Не так уж и всегда, — пожал он громадными плечами. — Чтоб шататься по таким местам нужны бездонные карманы. А я… — Орлов с невеселым смехом хлопнул себя по обшлагам камзола, — гол, как сокол, в полку еще говорят: гол, как Орел. Поэтому я предпочитаю свободное влечение, основанное на взаимной и бескорыстной страсти. А Прасковья, — Григорий поморщился, — ей бы языком улицы мести. Но вы, — он живо повернулся к великой княгине, — как могли сюда прийти? Ведь вам стоило мне только свистнуть, я бы переговорил с вами о любом деле, при чем во дворце, под носом у кого угодно, не подвергая вас такой опасности, как здесь. Уж я бы нашел способ. Караульные все ходы-выходы знают.

— Откуда мне было знать, что вы согласитесь на разговор со мной. — Екатерин осторожно извлекла из кармана плаща и протянула собеседнику на ладони хорошо знакомый ему перстень. — Вот это я выкупила неделю назад у ювелира Позье на Английской набережной. Я подумала, раз вы его продали, значит наше небольшое ночное приключение для вас ничего не значит.

— Я продал? — Губы Григория побелели от гнева. Что он теперь скажет? Как он докажет ей, что не он отдал ее подарок? — Его не я продал. — тихо выдавил из себя Орлов. — Поверьте, ради Бога. — его глаза умоляюще уставились на великую княгиню. — Не я. А эта ночь для меня…

Като показалось, что он готов заплакать. «Почему история с перстнем так задела его?»

— Успокойтесь, — ее тонкие белые пальцы легли на его громадную руку. — Не стоит. Я вовсе не обижена. Я прекрасно понимаю, что такое: нет денег. В конце концов никто не может грызть рубины и золото.

Он засмеялся и доверчиво потянулся к ней.

— Я никогда бы не продал, даже если б пришлось грызть булыжники. Это братья. Им вечно всего не хватает. То рубашек, то сапог, то водки с пряниками!

Като тоже прыснула и уткнулась ему в плечо.

— Ваши братья? Сколько их? Трое или четверо?

— Пятеро, — веско поправил Григорий, — Как пальцев на руке.

— Говорят, вы держите в кулаке всю гвардию?

— Говорят, — по его лицу скользнула самодовольная улыбка. — Но, — он помрачнел, — должен вас предостеречь от быстрых выводов. — Нас любят, нам верят, с нами готовы кутить в «Тычке», ходить по девкам у Дрезденши, но для более серьезных дел нужны более веские основания. Я правильно вас понимаю? — Григорий отодвинулся от Екатерины и мгновение серьезно смотрел ей в глаза. — вы для этого меня нашли?

«А он далеко не глуп, — подумала великая княгиня, — далеко не глуп. Вопреки всем рассказам Парас. Ну она-то людей по себе меряет».

— Не только, — твердо ответила ему Като, она снова положила ладонь на его руку и ласково улыбнулась. — Мне было тогда очень хорошо. Почему я должна забыть об этом? Только потому что вы не казак-певчий из церковного хора, а дворянин, лейтенант Преображенского полка?

Кровь гулко застучала в висках Орлова, он ясно понял, на что намекает великая княгиня — на любовь Елизаветы Петровны и Разумавского, овеянную такими тайнами, что даже, говорят, будто эти двое венчались где-то в Москве. И сам Бог им не указ!

— Вот, — Екатерина порылась в складках своего лежавшего рядом плаща, — возьмите, — она протянула ему туго набитый серебром кошель. — Это на первое время.

Орлов выпрямился. Его лицо приняло глухое, непроницаемое выражение.

— Никогда больше этого не делайте, мадам, если хотите видеть во мне что-нибудь, кроме… — он замялся. — Я не возьму, потому что… не возьму.

— Но ведь вам нужно, — удивилась Екатерина. Почему же не взять? Стась всегда брал у нее деньги.

— Не хочу, — просто ответил Орлов. — Разве можно что-то делать через силу? Знаете, мне легче было бы тайно наняться на пристань и по ночам разгружать мешки с мукой, чем брать у вас деньги.

Она смотрела на него с недоверчивой радостью.

— Почему?

— Потому что мне тоже было хорошо, — ответил Григорий, — И я не знаю как счастлив, что вы меня нашли. Сами. Разве кто-нибудь поверил бы в такое?

Ее губы приблизились к его щеке, и Като ощутила на своем лице тяжелое прерывистое дыхание.

— Послушайте, нет. Ради Бога, не здесь, — вдруг сказал Орлов, с явным усилием отрывая от нее голову. — В сущности мне, конечно, все равно, но видеть вас в этом… среди этого дерьма!

Он встал.

— Простите, Ваше высочество. Лодка, земля, бильярдный стол — все что угодно, но не тут. — Григорий с силой пнул кровать ногой, и в этот миг какой-то шум с улицы привлек их внимание.

Екатерина слабо вскрикнула от неожиданности, Орлов прильнул к окну. Его лицо приняло мрачное, решительное выражение.

— Надо бежать от сюда, мадам, и как можно скорее, — сообщил он, — там полиция.

— За мной? — В испуге и удивлении пролепетала великая княгиня, прекрасно сознавая, что ее в любой момент могут хватиться.

— За вами? С какой стати? — Хрипло рассмеялся Григорий. — Обычная бордельная облава. Но, — он скептически хмыкнул, смерив Като насмешливым взглядом, — Если вас здесь застанут… Положение не из приятных.

— Едва ли мы отсюда выберемся, — с волнением в голосе сказала великая княгиня. — Вас ни в коем случае не должны застать рядом со мной. Спускайтесь вниз и присоединяйтесь к своим товарищам.

Орлова поразило, как быстро она взяла себя в руки и оценила ситуацию.

— А вы?

— Я останусь здесь, — твердо заявила великая княгиня. — То, что для меня — развод и высылка, для вас может окончиться потерей головы, если нас застанут вместе. Спастись уже нельзя…

— Это почему? — Осведомился Григорий. — «Храбрая дурочка. Надо же, выгораживает меня!» — Ему было приятно. — Мадам, здесь есть окно и крыша, — вслух продолжал он. — Я понимаю, что цесаревны не гуляют по крышам, но цесаревны и по борделям не ездят. Так что вы — необычная цесаревна. — Орлов, повозившись с минуту, затем саданул по раме кулаком, так что вся деревянная крестовина сотряслась, и раскрыл окно. Оно показалось Екатерине явно тесноватым, но другого все равно не было. — Полезли.

Григорий с трудом протиснулся на улицу и, уже стоя на карнизе, протянул Като руку.

— Давайте.

Женщина неловко выскользнула вслед за ним, порвав об оконный крючок шемез и расцарапав колено.

Внизу по темному двору метались огни факелов. Из дома уже доносились визг, грубые крики и звон бьющейся посуды. С жутким грохотом через окно второго этажа вылетел кто-то из полицейских — кавалеры не сдавались без боя.

— Наши дерутся, — шепнул Григорий со слабым смешком. — Все равно всех повяжут. Неделю конюшни чистить придется, а вы говорили: «пять нарядов в карауле»! — он ободряюще улыбнулся Екатерине и двинулся по карнизу, придерживая ее руку.

Если бы кто-нибудь из нападавших вздумал задрать голову, то в свете многочисленных огней из-за отдернутых на окнах дома занавесках, легко различил бы две вылезающие на крышу фигуры. К счастью для беглецов, все внимание полиции сосредоточилось на вытаскиваемых на улицу полуодетых прелестницах Дрезденши и их незадачливых кавалерах. Одна девица вырвалась из рук державших ее квартальных и в испуге заметалась по двору, ища спасения, но была сбита с ног и растянулась на земле в черной, как уголь, луже, отражавшей пляску факелов.

Като и Григорий сидели, укрывшись за большой трубой и плотно прижавшись друг к другу. Орлов накинул на плечи спутнице свой форменный преображенский кафтан и обнял ее, чтоб великая княгиня не замерзла. Теперь они были в безопасности и могли наблюдать за происходящим, как зрители из верхней ложи.

— Боже, как похоже на театр, — Екатерина всплеснула руками и чуть не соскользнула с тесовых досок.

Орлов во время поймал ее.

— Сидите смирно, Ваше высочество. Не хватало нам рухнуть актерам на голову!

— А что? Такое случается в райке, — засмеялась цесаревна.

Григорий порылся в кармане и достал кулек семечек:

— Только обещайте не швырять обертку на сцену.

Ее голова покоилась не его плече и обоим было так легко, словно они только что не избежали самого страшного в своей жизни приключения.

— Что могло бы вам грозить? — Вдруг серьезно спросил Орлов. — Почему вы выгоняли меня?

— То же, что грозит в сущности и теперь, — пожала плечами Като. — Развод. высылка в Германию. Может быть, монастырь. Только сейчас это отдаленные планы. Пока жива императрица, великий князь не посмеет тронуть меня. Как бы она ко мне не относилась, она не зла и не жестока, а кроме того, очень привязана к внучатому племяннику, моему сыну. Однако если бы меня застали здесь, — Екатерина выпростала руку из-под кафтана, широким жестом обводя дом и двор, — Вопрос был бы решен немедленно. И я думаю в пользу монастыря, ведь своим бесстыдством я наложила бы несмываемое пятно на всю императорскую семью.

Орлов презрительно присвистнул.

— Сами-то они…

— Они сами обладают властью, — поправила его Екатерина. — Их никто не посмеет осудить. Боже, ведь это Парас! — Женщина указала пальцем вниз.

Во двор под конвоем двух полицейских выплыла графиня Брюс в редиготовом белье, гордо развевавшемся на ночном ветру. Плененная дама вскинула голову и царственным жестом оттолкнув квартального, без его помощи влезла в крытую телегу, где уже теснилось не менее двух десятков «дрезденских» девиц.

— Куда их повезут? — В ужасе спросила Екатерина.

— Сначала на Сенную, — беспечно ответил Григорий. — выдерут хорошенько, а потом в Калинную слободу за городом. Там работная деревня для гулящих баб. Ткут, прядут, ну не знаю, что еще, белье стирают. Под полицейским присмотром.

— Бедная Парас! — Ахнула великая княгиня. — Неужели ее будут бить?

Гришан только заржал.

— Ей не повредит, — но поняв, что Екатерина не на шутку расстроена, добавил: — Не бойтесь, она выкрутится. Ей ведь не в первый раз попадаться.

Спутница подняла на Орлова удивленный взгляд. Тот кивнул.

— Месяца два назад Прасковью застукали с арапом. Так полицейские настолько были поражены, что выдрали ее где-то по дороге, не доводя до участка и приговаривая: «Нет, чтоб с русским блудить! Нет, чтоб с русским блудить!»

Екатерина чуть не подавилась семечками от смеха. Ей было жаль подругу, но случившееся казалось настолько в характере Брюс, что великая княгиня не могла не прыснуть.

Наконец, во двор вывели Дрезденшу. Содержательница заведения, как настоящий капитан, покидала свой тонущий корабль последней.

— Без рук! — Рявкнула она на квартального, пытавшегося подсадить ее за грузный зад в позорную колымагу. — Мы еще посмотрим, кто здесь кого накажет! Месяца не пройдет, вы ко мне притащитесь с просьбами сбросить на товар полтинничек!

— Наше дело — служба, — замямлили полицейские. — Извиняй, матушка. Не своей волей!

— Дурачье! — Фыркнула Дрезденша и, обернувшись к своим прелестницам, бодро прикрикнула: — Девки! Запевай! С песнями по улицам поедем, пусть весь город знает, что полиция лишает столицу приличного заведения, обрекая горожан на опасные услуги уличных женщин.

— Тихо! Тихо вы! Мешки на голову натянем! — Заорали на своих неугомонных арестанток квартальные.

И телега, колыхаясь из стороны в сторону, выехала со двора, под одобрительные крики проснувшихся жителей соседних домов:

«Поделом вам, распутницы! Поделом, окаянные! Ни днем, ни ночью от вас покоя нет!» «Зажжем бусурманское гнездо?» «Черт тебя что ли за руку тянет? Сами погорим!»

— Может, слезем? — Предложила Екатерина.

— Погодим маленько, — остановил ее Орлов. — Пусть соседи опять улягутся. Да мало ли что? Сидите.

Като вздохнула. Спектакль окончился, но ей и не хотелось покидать свою «ложу». Бок Григория был теплым, а тяжелая рука на плече надежной. Он наклонился к ней и осторожно, боясь потерять равновесие, поцеловал в губы.

— Вы очень смелая.

— Вы тоже. — Като вздохнула и снова впилась в его дразнящий, капризный, как у большого ребенка, рот. — Почему вы не хотели поцеловать меня там, в комнате?

Григорий на мгновение оторвался от ее губ и мотнул головой.

— Мы всегда встречались там с Брюс. Простите, Ваше высочество, но вы для этого не годитесь.

— Не гожусь? — Засмеялась Като, сбрасывая плечом его кафтан и обхватив обнаженными руками Орлова за шею. — Значит мой возвышенный образ в вашем воображении не вяжется с заведением Дрезденши?

Григорий ухватился за трубу, чтобы ненароком не съехать вниз.

— А почему он должен вязаться? — Раздраженно спросил гвардеец.

— Молодой человек, — наставительно заявила Като, снизу вверх глядя в его красивое наклоненное лицо, — У меня есть муж и было два любовника.

— Ну вашему мужу, мадам, не грешно и шею свернуть, — хмыкнул Григорий. — А что касается первого любовника, то весь Петербург знает, кто и зачем вам его привел. У папаши деревенька была под Москвой, так вот, нашей корове тоже быка для приплода водили и развратницей ее никто не считал.

«Грубо, но точно», — усмехнулась Екатерина. Она предпочла бы, чтоб он этого не говорил, но знала, что сама вызвала своего нового возлюбленного на откровенность.

— Что же до второго, — голос Орлова снова зазвучал хрипло, — То ничего не могу о нем сказать ни хорошего ни плохого, потому как не встречал, но ежели встречу, — Григорий облизнул неожиданно пересохшие губы, — не обессудьте, ребра ему пересчитаю.

Като сдвинула брови к переносице.

— Я оставила его, — твердо сказала она, беря Григория за руку. — И он этого не стоит. Но, если пересчитаешь, буду благодарна. — великая княгиня укуталась в его кафтан и положила подбородок на свои колени. Ей было уютно и тепло.

— Семечки кончились, — сказал через минуту Григорий, скомкал кулек и метким движением послал его в ближайшую водосточную трубу. — Пошли что ли?

Они спустились вниз через чердачное окно, выходившее прямо на крышу. В комнатах заведения все было перевернуто вверх дном. Екатерина забрала свой плащ и вуаль в той самой «отдельной камер», которая так не нравилась ее спутнику, а затем прошествовала на второй этаж, где невесть почему застрял Григорий.

Найдя здоровенную корзину с изящной тонкой ручкой, специально стоявшую на окне с декоративными цветами, он вытряхнул из нее пыльные шелковые розы и принялся укладывать на дно оставшиеся после полицейского погрома бутылки с венгерским и красным итальянским алиатико, фрукты и эклеры, разложенные в плетеных из серебряной проволоки вазочках и расставленные на маленьких круглых столиках у диванов и кресел.

— Что ты делаешь? — Озадаченно спросила великая княгиня.

— Я заплатил, — мрачно ответил он, уталкивая в корзинку легкие закуски, предварительно завернутые им в хрустящую белую бумагу, которой продавцы цветов обычно гофрировали свой товар. — Я не во дворце живу, чтобы харчами пробрасываться…

Като ахнула. Никто из ее знакомых не позволил бы себе подобной выходки. Тем более в присутствии дамы. «Кажется, Парас права: у него действительно не все в порядке с головой!»

— И после этого вы отказываетесь взять деньги? — С тихой злобой в голосе процедила она.

— Мадам, — Григорий на мгновение прервал увлекательный процесс запихивания и перестал пыхтеть, — Возможно, я странный человек, но я человек с принципами. Если вам угодно впредь знаться со мной, извольте их уважать. Идемте, мне еще до Летнего вас тащить. Ума не приложу, как мы пройдем через караулы. Сегодня измайловцы дежурят.

С этими словами Орлов взял ее за руку и, перехватив другой рукой корзинку, двинулся по направлению к выходу.

На улице было еще довольно темно, хотя небо на востоке начинало сереть. Кареты графини Брюс, которая привезла Екатерину на окраину города, уже давно не было. Кучер, испугавшись полицейского налета, предпочел вернуться домой. Идти через весь город пешком оказалось не столько далеко, сколько страшновато. Бесконечные дыры дворов, черные подворотни, в которых маячили какие-то тени, не внушавшие великой княгине никакого доверия. Она шагала, крепко вцепившись в руку своего спутника, который казался ей сейчас единственной в мире защитой.

Пару раз на них из-за углов выскальзывали какие-то бесформенные силуэты, но оценив издалека угрожающую фигуру прохожего, предпочитали также беззвучно исчезнуть, не приближаясь.

Хуже дело оказалось с будочниками. Эти ночные стражи порядка, хоть и не рисковали далеко отходить от своих деревянных скворечников, раскрашенных в черно-белую полосу, но на родной территории чувствовали себя хозяевами. Дважды Григорию и его спутнице даже угрожали задержанием и препровождением в участок за нарушение распоряжения генерал-губернатора об «обязательном хожении по городу в темное время с фонарем».

— Я с фонарем, — неизменно отвечал Орлов, показывая издалека бесформенный силуэт корзинки. — Только он у меня потух, вишь ты. А огнива нет, — и дергал великую княгиню за руку, заставляя бежать от будочника, как можно быстрее.

Несколько раз его узнавали и благодушно пропускали со словами:

— Тише! Это же Гришан Орлов со своей бабенкой идет. Расступитесь ребята.

На перекрестки Лиговки и Сенного спутник Като вдруг разозлился и ответил, что фонарь у него под глазом, а если будочник любопытствует, то он легко может и ему сделать такой же. Страж разразился бранью, начал свистеть в свисток и трещать трещоткой, призывая к себе товарищей, так что великая княгиня и ее ночной защитник насилу унесли ноги от разгневанных блюстителей городского спокойствия.

Отдышавшись, они пошли тише, и Екатерина вдруг ощутила, что после испуга ее захлестывает азартное веселье. Она ни разу в жизни не видела Петербурга таким. Казалось, ночной город полон совей необычной, притягательной, но скрытой от обычных людей жизни. В погребах, чьи низкие оконца выходили на улицу, слышались голоса и смех, а иногда и бражные песни. Вверху над головами то стукала ставня, то раздавался плач разбуженного ребенка, то за неплотно задернутой занавеской склонялись друг к другу чьи-то силуэты в слабом колыхании свечки. Остальной город спал, и на фоне его сна эти звуки особенно остро волновали Екатерину.

— Чему вы смеетесь, сударыня? — Сердито спросил Орлов, которому изрядно надоело тащить спутницу, отстававшую от него на каждом шагу.

— Я никогда не была в борделях, никогда не гуляла по крышам, и никогда не шаталась по Петербургу в такой час, — ответила она. — Чего же вы хотите от дикаря, впервые увидевшего большой корабль?

— Я хочу поскорее доставить вас домой. Без приключений, — вздохнул Гришан, — Хотя, видит Бог, мадам, — смягчившись добавил он, — ничего на свете я не желал бы сейчас сильнее, чем показать вам наши пиратский бриг.

На подступах к Летнему дворцу Орлов повел Като какими-то невообразимыми зигзагами, прокладывая маршрут так, чтоб обогнуть расставленные на ночь караулы.

— Куда вы меня тащите? — Возмутилась великая княгиня, — Ведь дворец там. Что это за подворотни?

— Терпение, мадам, не годится, чтоб нас схватили уже у цели. — Григорий не дал спутнице вырвать руку и, как бабочке на огонь, устремиться в первый же просвет между домами, сквозь который открывался вид на императорскую резиденцию.

— Вот сюда. Влезайте на этот ящик у стены. Еще чуть-чуть. Дайте руку, тянитесь. Вот вы и на месте. Ваш дворец, как на ладони, век бы на него не смотрел.

Перевалившись через низкую кирпичную стенку, Като не поверила своим глазам. Только что она стояла на перевернутых ящиках в каком-то грязном дворе у глухого забора, обозначавшего тупик. А теперь ее ноги касались рыхлой земли дворцовой клумбы. Перед ней простирался по-утреннему тихий парк, в котором она сотни раз гуляла вот по этому самому месту, мимо этих самых вазонов с фиалками и даже не подозревала, что к невысокой, отделанной камнем балюстраде с другой стороны вплотную примыкают городские дома.

— А хорошо, мадам, иметь провожатого из караульных? — Засмеялся Григорий, перелезая вслед за ней. — Я же говорил, что нашел бы способ с вами встретиться в безопасном месте. Стоило вам только на это намекнуть. А вы вон куда отправились!

— Зато вы подарили мне поистине незабываемую ночь, — заявила Екатерина, разглядывая свои, превратившиеся в ничто от путешествия по городским улицам, шелковые туфли. — Я их сожгу. Сейчас же. В камине.

— Зачем? — Не понял Григорий.

— А вы хотите, чтоб я их сохранила как память? — Великая княгиня рассмеялась. — В детстве, в Штеттине я дружила с уличными мальчишками, но никак не предполагала, что с годами это войдет в привычку.

— Вы можете называть меня, как угодно, — сказал Орлов, ставя свою корзинку на сырой от утренней росы песок дорожки. — Но я не потерплю, чтоб наши отношения вы считали дружбой. — он удержал Екатерину возле себя и, взяв ладонями ее лицо, с силой прижался губами к дразнящему маленькому рту цесаревны. — Дружат, мадам, дети.

Като вырвалась через несколько минут.

— Вы с ума сошли! Кто вам мешал целоваться в городе? — Запоздало возмутилась она.

Но ее спутник, справедливо решив, что дальше она справится сама, уже исчез за кустами.

Великая княгиня прижала холодные пальцы к мгновенно распухшим губам и, улыбаясь своим мыслям, побрела к южному крылу, где располагались ее покои. В цокольном этаже была маленькая дверка, через которую она исчезла вчера вечером и намеревалась вернуться сейчас.

Из полуовального «венецианского» окна угловой комнаты, где в это утро предпочла лечь императрица, был хорошо виден сад. Елисавет каждую ночь меняла место спальни, опасаясь в один прекрасный момент стать жертвой нового дворцового переворота.

Отобедав за полночь и тем самым избежав нарушения постного дня, Ее величество улеглась только к пяти. Небо над верхушками фигурно подстриженных деревьев начало сереть, и усталый Иван Иванович уже собирался отойти от окна, когда заметил на затененной гравиевой дорожке два силуэта. Влюбленная пара, кажется, не подозревала, что их могут увидеть из окон обычно пустовавших угловых покоев. Фигура женщины, ее манера двигаться и откидывать назад горделивую головку показалась Шувалову знакомой. Фаворит прищурил близорукие глаза и чуть не отпрянул от окна. Он готов был поклясться, что возле клумбы с поникшими от утренней росы флоксами стоит великая княгиня в компании… Нет, мужчину Шувалов узнать не смог.

— На что ты там уставился? — Елисавет лениво потянула шелковые завязки тяжелой серебристой робы. — Сколько мороки с этими платьями! Ни снять, ни надеть!

Иван Иванович инстинктивно задернул зеленоватую бархатную портьеру.

— Свет, душа моя, — отозвался он. — Не хочу, чтоб солнце било тебе в глаза, Лиз.

Он отошел от окна и, взяв из вазочки, стоявшей на столе, кисточку винограда, протянул ее императрице.

— В оранжереях у Ораниенбаума нынче на редкость сладкий сорт.

— Синий? Я терпеть не могу синий. От него першит в горле, — губы Елисавет капризно изогнулись.

Шувалов мягко улыбнулся, чувствуя, что сумел отвлечь внимание императрицы. Скажет великая княгиня ему за это спасибо?

Тугой, шитый бисером кошель опустился в протянутую пухлую ручку.

— Закончим это дело, — стройный барин в высокой треуголке с алыми перьями, как носят только очень богатые господа, те, что ездят в каретах по шесть лошадей и посещают английские лавки на набережной, улыбнулся горничной. — Конечно, ваша хозяйка не должна ничего знать.

«Уж, конечно», — девушка кивнула. Она-то понимала, кукую трепку устроит ей графиня Елена Степановна, если только заподозрит, что ее записочки, спрятанные подальше цветных ниток в черном ларце для рукоделия, попали в чьи-то — ой, горничная не знала, чьи — но очень щедрые руки.

Устоять было невозможно. Целых двадцать рублей. Такие деньги можно ссудить ученику куафера Петруше, что у Зеленого моста. И неужели после этого он, открыв свое заведение, не возьмет ее замуж? Если, конечно, графиня Елена Степановна отпустит, а ведь после того, что совершила сегодня лукавая холопка Куракиной, ее могли ждать только кнут да ошейник где-нибудь в подвале графского дома. Ой, страшно! Ой, охота в люди!

Двери маленькой кофейни на Английской набережной захлопнулись за прекрасным господином в треуголке с красными перьями. «Ну чисто бойцовый петушок из стаи барина Семена Петровича! И до чего же эти ляхи, ах, совсем не такие…» Девка заулыбалась, встала из-за круглого красного стола с вазочкой эклеров по середине и, ничего не дав подбежавшему половому (А чего давать? Барин ее кофием не поил) побрела к выходу.

Оказавшись на улице, молодой поляк сел в собственную двухместную карету и, захлопнув дверцу, постучал пальцем, затянутым в алый лайк перчатки, по переднему стеклу. Его утонченному естеству претило кричать во все горло: «Пошел!» — как делают эти русские невежи. Тем более подобное поведение было несовместимо с его дипломатическим рангом. Станислав Понятовский, посол Речи Посполитой — это уже не простой секретарь английского посольства при сэре Уильямсе, добром старом друге великой княгини, готовом пригреть чужестранца из милости и расположения к Като. Теперь Стась сам мог кому угодно оказать покровительство или… погубить нежданного врага. Но у него нет врагов. Он так мил и добродушен!

О, Като, Като… Станислав осторожно провел тонкими пальцами по голове, стараясь не смять аккуратно завитых буклей на висках. А хотелось-то изо всей силы вцепиться в пышную гриву длинных, как у девушки, надушенных лавандой кудрей и резко рвануть ее на себя, чтоб адской болью уравновесить другую боль. В душе. Вместо этого посол постарался глубоко вздохнуть и взять себя в руки. «Бедный, бедный Стась. Как же она жестоко посмеялась над тобой! И с кем? С каким-то солдатом!»

Как можно было променять его: философа, ученого, дипломата, настоящего польского аристократа, наконец, на грубое гвардейское животное, которое только и делает, что жрет и ржет, как лошадь? Посол не понимал и никогда не смог бы понять. Видимо, в самой Като, не смотря на всю утонченность ее бесед, на пиршество ума и духа, которым они предавались вместе над томами Вольтера и Локка, было что-то грубое, животное, что требовало ответа на свой мощный призыв, но не находило его в упоительно-тихих, переливчато-нежных вечерах со Стасем.

Понятовскому грустно было сознавать это. Но стеклянный дождь в его душе, начавшийся сразу после памятного разговора с Като, все не прекращался. Тогда она ненавидела себя за измену и готова была купить его прощение, сбыв случайного любовника подальше от двора в действующую армию, а он… Он, затаив обиду, разыгрывал равнодушие, холодность и презрение. Он еще раз оскорбил ее, посоветовав удержать при себе «преторианца». Разве тогда Стась мог предположить, что брошенные им в запальчивости слова Като примет за чистую монету. Что великая княгиня обдумает все серьезнейшим образом, взвесит «за» и «против», а потом… последует его совету.

О, эта рассудочность! Эта немецкая расчетливость в сочетании с немецкой же ненасытностью. Холод ума и жар тела. И такая женщина была его первой любовью! Хищная и прекрасная. Нежная, как лебедь. Сильная, как волчица. Она сожгла его душу. Опустошила чистый родник первого чувства.

Стась еще раз вздохнул и провел рукой по щеке. На кончиках его пальцев остались следы белой рисовой пудры и алые смазанные пятнышки румян. Да, он придворный человек и обязан сохранять хладнокровие. Он отомстит. Не ей. На нее у него не поднялась бы рука. Но этот солдат должен уйти.

Понятовский аккуратно развернул лоскуток шелка, который скрывал стопку маленьких листочков бумаги, и углубился в чтение. Горничная не даром получила свои серебряники. На вздрагивающих от каретной тряски коленях Станислава лежал в россыпи коротенький роман графини Елены с тем же наглым преторианцем, который сейчас стоял у него на пути.

Госпожа Куракина была любовницей самого Петра Шувалова, могущественного президента военной коллегии, одного из любимых друзей императрицы, когда-то помогшего ей взойти на престол. Шувалов казался Понятовскому человеком грозным и даже жестоким. Он явно не потерпел бы соперничества с каким-то лейтенантом преображенцем и легко мог отправить его в Восточную Пруссию, где гремели пушки и воздух был напоен порохом сильнее, чем на вечерах во дворце запахом духов и воска.

Сейчас в руках у Станислава находился отличный способ загнать врага, как говорят русские, за Можай. Встреча с Шуваловым была возможна на любом приеме или просто в покоях Летнего дворца Елисавет. Однако осторожный дипломат предпочитал действовать незаметно, ведь и в доме графа есть камердинеры, согласные за небольшую сумму просто подложить сверток с записками на стол своего хозяина. Сам Стась хотел остаться в тени.

Расчет оказался верен. Петр Иванович долго теребил пеструю поверхность бумажек пальцами, не вчитываясь в текст, а только багровея на глазах от самой лысины до тройного подбородка. Затем с силой смял весь тонкий выводок любовных эпистолярий в один большой ком и залепил им в ближайшую майоликовую вазу, такую высокую, что ее пушечного жерла не видно было даже стоя на цыпочках, и поэтому гости вечно швыряли туда огрызки яблок, косточки от абрикосов и всякий мусор.

Через два дня вопрос о переводе лейтенанта Преображенского полка Григория Григорьева сына Орлова в действующую армию был решен. Но прежде чем отправить адъютанта месить глину в Пруссию, Шувалов хотел ему кое-что сказать.

Вечер Григорий провел в трактире. Он не был пьян и домой возвращался лишь чуть навеселе. Последняя неделя удивительным образом изменила его жизнь. Мог ли он предполагать, мог ли надеяться, что великая княгиня не только узнает его, но и сама найдет? И где? В заведении Дрезденши.

Вот характер! Никакого смущения! Дело есть дело. Хоть в болоте, хоть в выгребной яме.

От того, что цесаревна посчитала себя в праве явиться за ним аж в бордель, она ничуть не потеряла в глазах Орлова. «Робкой ее во всяком случае не назовешь». Гришан не любил робких. Наоборот, сейчас ему казалось, что одного присутствия великой княгини достаточно, чтоб превратить любой кабак в Версаль.

На углу Галерной Орлов свернул в темный проулок, как делал всегда, когда хотел срезать путь домой. Тусклый свет фонаря, слабо покачивавшегося на ветру, исчез за спиной. Ориентируясь по памяти, Гришан обогнул большую помойную кучу и двинулся к арке следующего двора, как вдруг сзади ему на плечи кто-то навалился, а когда Орлов было повернулся, чтоб стряхнуть с себя нежданного драчуна, еще двое повисли у него на руках.

Возня в темноте продолжалась бы довольно долго, если б первый из нападавших не огрел Григория по голове поленом, выхваченном из березовой поленницы у ближайшей стены.

— Черт бы вас побрал! Смутьяны! — Из соседнего окна на голову дерущимся вылилось ведро воды. Но Григорий не почувствовал этого. Незнакомцы подхватили его и, как мешок, потащили прочь.

Серый день по капле цедил свет сквозь крошечное окошко под самым потолком. При желании Григорий мог просунуть в него руку. Но никакого желания он не испытывал. Вровень с дырой шла деревянная мостовая, с которой внутрь стекала жидкая уличная грязь. Барабанил дождь.

Сколько Орлов провел в каземате? Где находился? Кто на него напал? Он не знал. Гришан растер замерзшие ладони и с трудом прошелся от стены к стене.

Камера была тесной. Низкие подвальные своды из старого растрескавшегося кирпича не позволяли разогнуться в полный рост. На полу не было даже вязанки соломы, но если б Орлову и вздумалось сесть, при его росте он не смог бы вытянуть ноги.

Грязным пальцем преображенец поковырял потолок. Красное крошево забилось под ноготь. «Вот черт! Когда это строили? — подумал он. — Лет 30 назад, не больше, а камень — сплошная каша. Вот место! То дождь, то холод. Не стоит тут город. И стоять не будет. Земля не держит».

Дверь скрипнула, и в узкую, на мгновение приоткрывшуюся щель, кто-то невидимый сунул оловянную кружку, накрытую куском хлеба. Григорий был голоден, но от удара по голове его до сих пор мутило, и стоило Орлову поднести ржаной сухарь ко рту, как его кишки немедленно отозвались позывом к рвоте. Он жадно осушил кружку воды и было собирался попробовать сесть, когда его внимание привлек стук копыт и легкий шелест каретных колес. В окне были видны только красные лаковые спицы и разбитые каблуки лакеев, спрыгнувших с запяток.

Где-то близко хлопнула дверь. За стеной по невидимой лестнице поспешно затопали ноги сторожей, а потом послышались тяжелые, значительные шаги, словно тот, кто спускался за первыми шустрыми ребятами, сознавал важность и солидность каждого своего движения.

— Он связан? — От этого низкого голоса у Григория перехватило дыхание. — Нет? Полагаете, не сбежит?

Его сиятельство ни то закряхтел, ни то захихикал, и у непутевого адъютанта графа Шувалова на сердце стало еще тяжелее. От Петра Ивановича Орлов не ожидал добра, хотя, вероятно, сам граф считал себя покровителем небогатого молодого офицера. Григорий закрыл глаза. Он виноват. Что правда, то правда. Нельзя было тянуться за несбыточным. Ловить журавля в небе. Не в свои сани не садись! Кто он и кто она? Открыла кобыла пасть на хозяйский овес!

«Но почему приехал граф Петр, а не его брат? Ведь меня загребли в Тайную канцелярию? Или…» Дубовая набухшая от сырости дверь натужно заскрипела и сторож с силой выдавил ее внутрь.

— Ваше сиятельство, Ваше сиятельство! Сюда.

Согнувшись в три погибели, граф Петр впихнулся в тесный погреб, где право слово двум людям таких внушительных размеров, как Шувалов и его адъютант, делать было нечего. Григорий инстинктивно отодвинулся к стене. Он не боялся своего начальника, просто не хотел тереться с ним боками в узком закутке.

— Э-хе-хе, Гриша, — Петр Иванович присел на немедленно подставленный ему сторожем табурет. — Попал ты, да-а, как индюк в шти. Кабы не моя мягкость… торчать бы уже твоей буйной головушке на шесте посередь двора. Э-хе-хе.

— Ваше сиятельство, — Орлов неловко поклонился начальнику. — Полагаю, произошла ошибка. Где я? В чем меня обвиняют? Почему схватили и заперли здесь? — он уже знал, что будет молчать обо всем, связанном с великой княгиней. Лучше умрет, чем разожмет зубы. А потому решился тянуть время, чтоб разузнать побольше.

— Какая ошибка? — Красные свиные глазки Шувалова хитро прищурились. — Никакой ошибки нет. Ты здесь, чтоб не дай Бог не быть в другом месте.

— Ваше сиятельство говорит загадками, — машинально отозвался Орлов, глядя на красное от духоты лицо начальника и прикидывая, скоро ли тот сорвется на крик.

— Ты был с ней! — Заорал граф.

— С кем? — Гришан и глазом не моргнул.

— Сам знаешь.

— Видит Бог…

— Не гневи Бога! — Его сиятельство воздел руки вверх и провел толстыми пальцами по потному лицу.

— Был?

— Не возьму в тол, о чем вы? — «Да что он так бесится, словно у него шило в заднице?»

— Был! Был!! Был!!! — Иступлено завопил граф, топая ногами.

Григорий никогда не видел своего начальника в таком состоянии. «Эка расходился!»

— Да с кем, сударь мой? Почем мне знать, коли вы не говорите?

— Собака! — Прохрипел Петр Иванович, — Глумишься? Ужо тебе!

Из-за дверей по его зову явились два дюжих лакея и разом набросились на Орлова. Будь Гришан здоров, он бы мигом разметал их, но после удара по голове Орлов плохо держался на ногах. Ему заломили руки, приперли к стене и пару раз крепко дали под дых.

— Будешь отвечать, кобель подзаборный? — В голосе Петра Ивановича звучало разраженное торжество.

Григорий мотнул головой.

— Еще, — потребовало начальство.

Орлову врезали по зубам.

— Был с ней?

— Нет.

— Ноги выдерну!

Удары градом сыпались на беззащитную голову Гришана.

— Был?

— Да с кем? — Возопил несчастный адъютант.

— С этой шлюхой! — Шувалов четь лбом об стенку не стучался. — С этой грязной потаскушкой, на которой…

«Это он о ком?» — Поразился Григорий.

— Да знаешь ли ты, сопляк, — продолжал граф, брызгая слюной, — что я вожусь с ней, только ради развлечения! Как с обезьяной в бубенцах! А ты… ты… смел обмануть меня! Елена…

«Так он о Ленке?» — Дикость происходящего дошла до Орлова не сразу. Зато потом Григория скрутил такой хохот, что лакеи едва удержали его у стены, иначе он бы рухнул на пол.

— Так ты был с ней? — Озадаченно спросил Шувалов.

У адъютанта началась истерика.

— Да, да, да! — Он хохотал, захлебываясь и выплевывая кровь на пол.

Признание, сделанное вдруг с такой легкостью, еще больше разозлило Петра Ивановича.

— Шельмец! — Шувалов выпростал из кружевного манжета руку и несколько раз ударил Григория по щеке, чтобы привести в чувства. — Неблагодарное отродье! Я вытащил тебя из дерьма. Отмыл, одел, дал жалование! А ты… А ты измазался об эту гулящую бабенку!

«Кого он к кому ревнует?» — мелькнуло в голове у Орлова.

Граф задержал ладонь на его взмокших волосах и вдруг, резко сцепив пальцы, дернул голову адъютанта наверх, глядя в красивое, перекошенное от боли лицо.

— Что же ты наделал, Григорий? — Почти мягко произнес он. — Я хотел быть твоим другом, покровителем, помогать тебе продвигаться наверх, следить за твоими успехами…

Орлов был готов поклясться, что начальник сейчас зарыдает.

— Если ты поклянешься мне оставить графиню Елену, забыть ее. — Шувалов шмыгнул губчатым носом, — вести себя примерно, благодарно, с почтением, — он снова заглянул в лицо Григорию, и на этот раз взгляд его сонных глазок был почти просительным, — я забуду все, — граф вытянул из кармана чудовищных размеров платок и шумно высморкался, — мы немедленно поедем домой…

«А хер тебе», — подумал Григорий.

— Если же нет, — продолжал граф, задетый молчанием узника. — На тебя наложат оковы, и ты неделю проведешь здесь на одной воде без хлеба. Потом тебя отправят в Пруссию, в действующую армию.

— Да хоть в Африку, — взорвался Гришан, — только бы подальше от твоих лап!

Граф сделал лакеям знак, и они оттащив наглеца от начальника, качнули и со всей силы ударили его об стену.

— Хам, отродье хамово, — констатировал Петр Иванович, выходя.

Григорий ненадолго потерял сознание, а когда пришел в себя, услышал стук молотка по железу возле своих ног. Руки уже были скованы. Один из лакеев подтянул цепь, шедшую от наручников, перекинул ее за чугунный крюк, торчавший в потолке, и стал медленно подтягивать узника так, чтоб его тело повисло в воздухе. Из-за низких сводов камеры поза была особенно неудобной. Руки завернуты за спину и вздернуты вверх, спина сильно согнута, ноги не касаются пола.

— Э-э, мужики, — окликнул их Орлов. — А если я помочиться захочу?

— Ссы в штаны, — процедил один из лакеев и, отряхнув ладони, сделал товарищу знак выходить.

Но второй, видимо, помягче, скривил рожу в ободряющей ухмылке.

— Потерпи, братец, — шепнул он Григорию. — Больше трех дней тебя граф здесь держать не станет. Дело не законное. Я сам слыхал, как он в карете жаловался.

— Идем, идем, — поторопил его приятель. — Не распуская язык. Не ровен час сам здесь окажешься.

Григорий опустил припухшие веки, и красная муть медленно поплыла у него перед глазами.

— Вы так легко изъясняетесь по-немецки и торчите здесь? — Новый шеф конногвардейского полка принц Георг Голштинский с негодованием воззрился на каптенармуса. — А я двух слов понять не могу из докладов ваших невежественных офицеров! Идете за мной, мальчик. Надеюсь, вы из хорошей семьи? Мне запрещено брать в адъютанты мещан.

Потемкин заверил, что он дворянин и упомянул об университете.

— Manifik! Manifik! Не знаю уж какие тут у вас университеты, — голштинец презрительно скривился, — но вас явно учили не баварцы!

Через день было подписано новое назначение.

А еще через день Георг отправил молодого адъютанта к графу Петру Шувалову с докладом о состоянии зимнего обмундирования полка. Надвигались холода, и кому как не бывшему каптенармусу знать, что конногвардейцы лишь на треть укомплектованы теплыми перчатками, а о сапогах на меху забыли с начала войны. Лошади болеют из-за недостатка фуража, сбруя раздрызгана, попон нет.

Граф Петр Иванович на правах откупа занимался военными поставками, но поскольку сейчас почти все отправлялось в действующую армию, глупо было рассчитывать, что расквартированным в столице полкам что-то перепадет. Живы? Не под пулями? И ладно.

В приемной Шувалова было тесно от докладчиков и просителей, ожидавших аудиенции. Молодой секретарь отобрал у Грица бумаги и приобщил их к огромной папке таких же сведений по другим полкам. Потемкин, конечно, не надеялся, что его допустят передать доклад лично графу. Да и не слишком этого хотел. О Шувалове ходили странные слухи, подтверждением которых отчасти служили вальяжные молодые секретари — все как на подбор смазливые, чуть расслабленные юноши, с девичьей грацией сновавшие между столами. Орлов в свое время тоже намекал, что с его начальником дело не чисто.

Пока Потемкин терся у конторок, заляпанных чернилами, и мыкался в поисках того из служащих, который даст ему для принца Георга письменное заверение канцелярии, что доклад получен, он краем уха услышал имя Гришана, проскользнувшее в чьем-то обрывочном разговоре. Вчера Иван пожаловался ему, что брата уже третьи сутки с фонарями ищут.

— Эй, там, из Конногвардейского! — Тощий, как щепка, правитель канцелярии махнул рукой, — Подойдите к аудиенц-камере. Сейчас будет выход генерал-адъютанта Яковлева, ему и доложитесь.

В первый момент Гриц растерялся, сжатый со всех сторон боками и спинами чиновников, ожидавших выхода графского любимца. Наконец, через четверть часа двери распахнулись, и в зал выбежала мартышка, громыхая золотыми бубенчиками на дурацком колпаке. Следом с важным видом шли лакеи, на ходу принимая чулки, шейные платки, мятые манжеты, сбрасываемые их господином. Это был худощавый молодой человек с розовым ото сна лицом и всклокоченными волосами, которые волнами падали на широчайший (явно с графского плеча) шлафрок, подбитый беличьим мехом. Из-под халата высовывалась мятая кружевная рубашка, на босых ногах шлепали алые атласные туфли.

В окружении тучных генералов, увешанных орденами и лентами, Яковлев выглядел комично. Потемкина позабавило то подобострастие, с каким весь зал, как один человек, восхищенно выдохнул при виде графского фаворита. Яковлев картинно встал, опершись спиной о резную конторку красного дерева, и принял из рук подбежавшего буфетчика чашку душистого кофе со сливками.

Просители вереницей потянулись к руке. Послушав их сбивчивые речи минут 15, не больше, фаворит допил кофе, и двинулся вдоль столов, принимая от секретарей важные бумаги, которые стоило показать графу. У одного из аналоев он замедлил шаг и уперся красными, едва разлипающимися глазами в молодого секретаря, который скромно потупился в присутствии начальства.

— Ну что, Макар? — Лениво осведомился фаворит, доставая из кармана кулек с засахаренными орешками. — Ничему судьба Орлова не учит?

Гриц вздрогнул и навострил слух.

Юноша, которого назвали Макаром, поперхнулся и часто-часто закивал головой. Яковлев похлопал его по спине.

— То-то же. Не пытайся меня оттереть от графа, малыш. Один такой уже на цепи болтается. Хошь попробовать?

Несчастный Макар стал зеленее покрывала своего конторского стола и чуть не грянулся в обморок. Яковлев проследовал дальше.

Пока графский любимец шел между склоненными, точно рожь в непогоду, рядами просителей, Потемкин, затертый у самых дверей, краем глаза заметил как бледный Макар бочком-бочком выскользнул из приемной и ринулся вниз по лестнице. Парень аж прыгал через две ступеньки, так рвался на улицу.

Гриц чуть подался назад и не без труда освободился от сжимавших его плеч и животов. В сенях дышалось легче, а во дворе изрядно помятый конногвардеец, наконец, расправил плечи. Он успел заметить, как прыткий Макар скакнул за бревенчатую стену конюшни и там пристроился в лопухах.

Гриц рванулся за ним и схватил парня за плечо в самый неподходящий момент, струя ударилась в край сруба и обрызгала Потемкину сапоги.

— Ах ты, гаденыш! — Гриц хотел въехать щуплому Макару по уху, но наткнулся на совершенно затравленный взгляд секретаря и опустил руку.

— Не бейте меня, ваше благородие, — лепетал парень, прижавшись к стене. — Я же не ради себя, как Яковлев. Мне мать кормить надо… братишек двое… Я никому ничего дурного не сделал. А Господь знает мои страдания…

— Да что ты, — отступил Потемкин, — я не то что бы. Всякий добывает хлеб, как может. Бывает хуже еще, — он не знал, куда себя деть от смущения. — Ты, это, штаны надень.

«Господи! Пресвятая Богородица! Куда меня занесло?»

Макар поспешно натянул штаны.

— Мне бы про Орлова узнать, — Гриц почувствовал, что голос у него какой-то сиплый. — О чем это Яковлев плел?

Макар втянул голову в плечи и испуганно огляделся вокруг.

— Ей Богу, не знаю, ваше благородие. Почерк у меня хороший, а головой не вышел…

— Не крути, — Потемкин разом потерял к Макару всякую жалость и несильно вмазал ему по скуле. — Говори, как на исповеди, а то челюсть сверну. — руки Грица стиснули синюшную шею секретаря.

— Ладно, — парень опять позыркал глазами по сторонам и придушенно сообщил, — Орлов, слышь ты, спутался с графской любовницей Еленой Куракиной.

«Эка новость!» — Хмыкнул про себя Гриц.

— … А граф возьми да и узнай, — тараторил Макар. — Яковлев вчера похвалялся, что, по приказу графа, Орла свезли на его дачу на Каменном острове и держат там в подвале.

— А Яковлеву-то какая радость? — Удивился Потемкин, слегка разжав пальцы и давая бедному Макару продышаться.

— Как же? Ваше благородие? — В свою очередь удивился такой непонятливости секретарь. — Граф Петр Иванович Орлова очень из всех адъютантов выделяли. А Яковлеву это — острый нож. Да если б Григорий захотел…

— Видать, не захотел, — оборвал его Потемкин. — Спасибо за сведения. Прости, что шею помял. — Он потрепал Макара по плечу и, оставив перепуганного секретаря за конюшней, поспешил обратно в дом.

Яковлев уже завершал почетный круг по залу, как породистый жеребец на ринге. Гриц успел снова втиснуться в ряды просителей в тот самый момент, когда графский любимец подходил к дверям. Поравнявшись с конногвардейцем, фаворит сделал ему знак приблизиться.

— Из Конной гвардии? Мне говорил о вас принц Георг.

Потемкин поклонился.

— Кажется, вы собирались стать священником?

Гриц меньше всего ожидал этого вопроса.

— Мне говорил о вас митрополит Амвросий в Москве. Бывший студент? — Яковлев хвастался своей осведомленностью. — Мне говорил о вас Орлов.

«Кажется, ему про меня все уши прожужжали!» — разозлился Потемкин.

— Так вы идете? — Яковлев зевнул. — Мне тут привезли две чудотворные иконы из Чернигова. Говорят, они плакали миррой при царе Петре Алексеевиче. А теперь перестали. Хочу, чтоб вы их посмотрели. Думаете врут?

— Приходы на юге бедны, — пожал плечами Гриц. — Вот и выдают за чудотворные образу местную мазню. Хотя… все может быть.

Провожаемый завистливыми взглядами оставшихся в аудиенц-камере просителей, Потемкин проследовал за Яковлевым в жилые покои и, миновав ряд роскошно, но беспорядочно обставленных комнат, попал в холодную галерею, соединявшую левое крыло графского особняка с небольшой домашней церковью, ютившейся за оранжереей и танцзалом. Оба строения были крыты стеклянными двускатными крышами и обнимали крохотный почти лютеранский храм с тонюсеньким серебряным шпилем.

Зато внутри церковь была совершенно русской. Тесные полутемные пределы освещались трепетом множества лампад. От десятков горящих свечей было жарко, а воздух казался напоен запахом расплавленного воска. Яковлев прямо при пороге бухнулся на колени и начал отбивать поклоны. Полы его широченного шлафрока колыхались при каждом движении, обнажая то руку, то ногу грешного «страстотерпца».

Гриц тоже опустился в стороне. Впервые в жизни он почувствовал, что в церкви ему не чисто. Что вокруг было не так, Потемкин сказать не мог. Может неотвязные мыли об Орлове не давали сосредоточиться на молитве? А может показная набожность графского любимца вперемешку с юродством? Кто же молится враспояску? Полуголым?

Нарочитая небрежность Яковлева точно подчеркивала его домашнюю близость с Богом.

— А вы не бьете поклоны? — Услышал Гриц недовольный голос графского фаворита. — Напрасно. Поклонами Господу разум просветляется.

— И еще они полезны для поясницы, — резко сказал Гриц, не любивший, когда к нему в душу лезли с поучениями.

На мгновение Яковлев выпрямился, но не повернул головы. Потемкин видел его тоненькие рыжеватые волосы, уже редеющие на затылке, и вдруг подумал, что, наверное, мужику за 30 не легко сохранять юношескую гибкость фигуры. Разве что ежедневными поклонами у образов.

— Которые тут из Чернигова? — Нарочито равнодушным голосом спросил он, вставая. «Господи, благослови!» И в следующую минуту всей тяжестью рухнул на Яковлева, придавив адъютанта к полу.

Графский любовник, как лягушка, распластался на холодном мраморе и не мог пошевелиться. В первую минуту он так ошалел, что даже не попытался стряхнуть с себя нападавшего, а когда пару раз дернулся и осознал, что враг сильнее, инстинктивно поджал колени к животу.

«Прости мне, Господи! — взмолился Гриц. — Экая погань!»

— Ваше высокоблагородие меня не так поняли, — язвительным тоном сказал он на ухо адъютанту. Потом, перехватив одной рукой оба запястья своего сговорчивого пленника, другой вытащил кортик, привешенный к поясу.

Холодный метал коснулся горла Яковлева.

— Побойтесь Бога, ведь в храме! — Прохрипел несчастный.

— А я тебя отсюда выведу, скотина. А то Пресвятой Деве срамно на твои голые ляжки смотреть, — ответил Потемкин. — За порогом и зарежу. — он легонько надавил на кортик. — Веришь?

Адъютант выразительно дернул головой, стараясь не обрезаться.

— Идем в твои комнаты. Оденешься, — бросил Гриц. — А потом повезешь меня на графскую дачу, прикажешь вытащить оттуда Орлова.

— Не могу я этого! — В ужасе простонал Яковлев. — Христом Богом клянусь! Граф мня убьет.

— Я могу сделать это сейчас, — холодно парировал Потемкин, рывком поднимая несчастного адъютанта на ноги. — Дернешься, зарежу. — предупредил он, беря Яковлева под руку и приставив к его боку кортик, благо широкий шлафрок скрывал оружие в своих складках.

Возня фаворита в спальне заняла минут десять. «Жертва» поспешно металась от стула к сундуку и обратно, натягивая первые попавшиеся вещи. Потемкин сидел на стуле и сосредоточенно целился в генерал-адъютанта кортиком, думая, что только такой болван как Яковлев может сейчас не закричать. Все гвардейское оружие по определению тупое, им можно зарезать разве что курицу и то при большом усилии.

Наконец, Яковлев облачился в гороховый кафтан, надел холодный плащ, схватил треуголку и застыл перед своим временным господином, зло сверкая на него глазами.

— Граф вам этого не простит. И Орлову тоже.

— Ну-ну, — хмыкнул Потемкин, — дело-то подзаконное: людей среди бела дня на улице хватать да на цепи в подвале подвешивать. А если при дворе узнают? — он почесал нос. — вы сами перечислили мои знакомства. Попробуйте объяснить графу, что огласка произошедшего не в его интересах.

Спутники поспешно вышли из графского дома и, провожаемые удивленными взглядами слуг, сели в первую же карету, стоявшую у крыльца.

До дачи на Каменном острове ехали почти шагом, стараясь не привлекать лишнего внимания. В бок Яковлеву колол кончик кортика, ставший от соприкосновения с телом почти горячим. Наконец, колеса загремели по плохой деревянной мостовой и остановились у двухэтажного зеленого особняка, из которого при виде выходящего Яковлева высыпала на улицу многочисленная челядь.

«Этого еще не хватало, — подумал Потемкин, недружелюбно рассматривая дворовых Шувалова. — Как бы убраться отсюда без драки?»

На беду онемевший от страха адъютант двух слов связать не мог. Пришлось хорошенько потыкать его в бок кортиком. Яковлев обрел дар речи и даже начальственный тон. Он мигом послал двух лакеев за конюхом, и вместе все пятеро спустились в подвал, где уже третьи сутки отдыхал Орлов.

— Снимайте, — приказал Гриц.

Слуги воззрились на графского любимца.

— Снимайте! — Истерично завопил тот, глядя на поникшее тело своего врага и спинным хребтом чувствуя, что, если Гришана не удастся сейчас откачать, Потемкин разом прикончит все его, Яковлева, страхи и мучения.

После того, как Орлову плеснули в лицо воды, узник мотнул головой и не без труда разлепил веки.

— Забирай! — Истошно закричал адъютант Грицу.

— Вынесите его и положите в карету, — холодно потребовал Потемкин. Ему очень хотелось самому подхватить большое безвольное тело Орла, но он сознавал, что стоит отвести от Яковлева глаза, и они оба с Гришаном окажутся тут на одной цепи.

Лакеи завернули узника в плащ, который Потемкин отобрал у адъютанта, и отнесли его в карету. Яковлева Гриц тащил с собой до самых ворот. Лишь когда экипаж оказался на улице, разжал руку и убрал нож.

— Помните, что я вам сказал на счет огласки, — предупредил он графского любовника.

— Гореть тебе в аду, щенок! — Злобно процедил тот.

— Может, там и встретимся, — весело огрызнулся Потемкин и вскочил в карету. — На Морскую! — крикнул он кучеру.

Кони помчались.

Григорий лежал на алых шелковых подушках, как куль с мукой.

— Ты жив? — Потемкин встряхнул его, и друг замычал. — Ну и вонища там была! Гриш, а Гриш, с тобой все в порядке?

Гришан снова разлепил воспаленные веки и едва заметно ухмыльнулся.

— Не бойсь. Их сиятельство мною погнушались, — из его горла вырвался невеселый смешок. — Так что я непорочен, как образ в церкви.

«Знал бы ты про те образа, — подумал Потемкин, пристраивая голову друга у себя на плече, — вечно б за меня Бога молил».

— Мерзавка! — Петр Шувалов тряс графиню Елену за подбородок. — Маленькая мерзавка! Вздумала обвести меня вокруг пальца?

Женщина стояла перед ним на коленях, склянки с нюхательными солями и пузырьки дорогих парижских духов были разбросаны по полу. Шелковая сорочка на ее груди разорвана, длинная кружевная оборка ночного чепца беспомощно свисала хозяйке на обнаженное плечо. Но вид столь соблазнительного безобразия ничуть не возбуждал свирепого покровителя. Что ему давала эта потаскуха? Светское прикрытие — и только. Он никогда не получал от нее должного удовольствия. Да и может ли вообще женщина дать хоть какое-нибудь удовольствие адепту, давно перешедшему за грань простого удовлетворения своих страстей?

Поверженная красота валялась у него в ногах.

— Тварь, — повторил Петр Иванович и пнул Элен коленом в грудь. — Знаешь, что я могу сделать со всей твоей родней? Знаешь. По глазам вижу, что знаешь. — Он отвернулся.

В щелку приоткрытой двери за господами тайком наблюдали слуги. Они и так-то боялись грозного фельдмаршала. «Ничего, пусть посмотрят, — не без раздражения подумал Шувалов. — Поймут, чего стоит их хозяйка. Это ей тоже наука. Будет себя помнить. С кем связалась? С неумытой солдатней!»

Граф вспомнил лицо Орлова и чуть не застонал. Этот юнец нужен был ему для дела. Вернее для деланья. Великого Делания человеческой судьбы, которое всегда предполагает необработанный камень сердца, стремящейся к просвещению. Петр Шувалов готов был просветить Гришана, ввести его в особый круг, где очень давно не хватало «дикого камня» для продолжения братских работ. А то, что простаку-адъютанту предстоит великая будущность, не трудно было догадаться из его гороскопа. Предусмотрительный Шувалов всегда заказывал гороскопы на людей, которые начинали его интересовать. Один выкрест на Невском, бывший шинкарь из-под Могилева, а теперь содержатель чулочной лавки составлял для него отличные таблицы. Там звезда Орлова плотно шла рядом со звездами императорской фамилии. Может он, Петр Шувалов, чего-то и не понимал, но такого человека следовало держать возле себя на коротком поводке… Сорвалось.

Что ж, пусть сгинет. А эта, граф грозно глянул на несчастную Элен, распростершуюся на холодном паркете, эта ему еще послужит. В последний раз.

— Сегодня вечером приедете по адресу… — Петр Иванович подошел к столу и, выбрав из пачки тонких итальянских салфеток одну, наиболее сухую, написал на ней помадой несколько слов. — Одна. Без сопровождения. В моей карете.

Елена испуганно кивала, подобрав полы разорванной рубашки, и не понимая радоваться ей, что опасный любовник так быстро остыл, или страшиться надвигающейся ночи.

— Не вздумайте перечить моим распоряжениям, — сухо бросил Шувалов. — Вам надо еще выслужить прощение. «Как служит верная преданная собака, — мысленно добавил он. — выполняя любые приказы и не спрашивая хозяина: зачем?»

Сердце графини сжалось. Ей почему-то показалось, что сегодня от нее потребуют чересчур многого. Чего она, возможно, не в силах будет дать…

— Черная месса? — Возмущенно воскликнул фаворит. — Это называется, черная месса, братец. Не пытайся запутать меня многозначительными недоговорками. Обряд, который ты описываешь, у католиков очень известен. А у нас и слов-то таких не придумали.

Фельдмаршал пыхтел, лицо его наливалось кровью.

— Есть немало выезжих попов из Западной Малороссии, которые знакомы со всеми подробностями латинского обряда… — начал он, но по резким, отрицательным жестам брата понял, что фаворит в ужасе от его предложения.

— Я никогда не стану о такое мараться, — отрывистым шепотом произнес Иван Иванович. — Упаси меня Бог больше играть в ваши игры! Тебе голов на крыше мало? Теперь еще и голую бабу в алтаре хочешь?

— Милостивый государь Иван Иванович! — Резко одернул его фельдмаршал. — Не забывайтесь! Вы давали обед послушания старшим по ордену. И если я прикажу, не только «замараетесь» присутствием, но и сами послужите для меня таким алтарем.

— Не будет этого, — робкий фаворит бунтовал да и только. — Черные мессы служат за упокой кого-то из живущих. Я никому в гроб дорогу открывать не намерен. И с дьяволом в сношения вступать тоже.

— Да ты уже по уши в этих сношениях, братец! — Раздраженно бросил фельдмаршал. — Кто к Брюсу ездил? Кто головы вопрошал?

— Оставьте его! — Раздался сзади ровный спокойный голос.

Оба собеседника вздрогнули и обернулись. Им казалось, что в будуаре за спальней императрицы их вряд ли побеспокоят. Но на пороге стоял Роман Воронцов, Бог весть, как пробравшийся сюда, и строго смотрел на обоих.

— Вы кричите на весь дворец, — сказал он. — Ведите себя потише, юноша.

Иван Иванович сел. В одну минуту весь его праведный гнев улетучился, как залп от хлопушки. Ему очень не хотелось куда бы то ни было ехать и в чем бы то ни было участвовать. Но и сопротивляться душевных сил не осталось.

— Зачем вы заставляете его, Перт Иванович? — Укоризненно обратился к фельдмаршалу Воронцов. — Вы же видите, путь левой руки для вашего брата невозможен. Как и для большинства наших братьев.

Петр только фыркнул.

— Он и так прекрасно служит на своем месте.

Фаворит бросил на Воронцова благодарный взгляд.

— Однако, молодой человек, — продолжал Роман Илларионович, — Коль скоро вы узнали о предстоящем действе, вам придется присутствовать. — Он жестом прервал возмущенный возглас Шувалова. — Вы знаете, что такова элементарная предосторожность. Связав себя общим обрядом, братья уже не могут выдать друг друга. Не мы завели эти правила. И тем более странно будет, если люди столь высокого посвящения, как мы с вами, начнут нарушать святая святых ордена — его законы.

Иван Иванович склонил голову. Ему нечего было возразить. Воронцов прав. Но почему, черт возьми, он с каждым шагом увязает все глубже и глубже там, куда и наступать-то не собирался? Почему с каждым новым откровением о жизни братства, ему все сильнее хочется бежать, куда глаза глядят? Но нельзя. Уже нельзя. Слишком поздно.

«Господи! — Мысленно взмолился Иван Иванович. — Да выведи же Ты меня отсюда!»

Воронцов хлопнул фаворита по плечу.

— Один раз, — ободряюще сказа он. — Больше вас к левой руке привлекать не будут.

Почему Шувалов знал, что это ложь?

Скромное здание лютеранской кирхи на Выбогской стороне давно облупилось. В нем не служили уже лет десять. Храм пришел в негодность да и был слишком мал для разраставшейся с каждым годом немецкой колонии. Протестантов в столице жило больше, чем православных и, если бы не двор и не гвардейские части, состоявшие в основном из русских, многие церкви в Питере пришлось бы закрывать.

Карета Шувалова подъехала уже поздно, перед самой полуночью. Государыня долго держала его у себя, и фаворит сомневался, что успеет к началу службы.

Действительно, судя по низкому протяжному пению, доносившемуся из-за закрытых дверей, месса уже началась. «Хорошо, что вокруг пустырь, — опасливо подумал Иван Иванович. — Не ровен час жители позвали бы полицию и тогда…»

— Тогда, друг мой, — услышал он справа от себя дружелюбный чуть насмешливый голос Романа Воронцова, — любому из нас достаточно было бы снять маску, чтоб квартальный надзиратель молчал об увиденном навеки.

«Этим любым, они бы сделали меня», — вздохнул Шувалов.

— Вся полиция давно спит, — подбодрил его встречающий. — А которая не спит, той заплачено.

Они вошли в неплотно притворенные двери храма. Изнутри он был тускло освещен. Лампад явно не хватало. Старое ржавое паникадило, свешивавшееся с потолка, не зажгли. Для действа, которое сегодня совершалось братством, сумрак был лучшим другом.

На мгновение Иван Иванович остановился у двери. Перейдя от уличной темноты к комнатной, он ничего не мог различить в узком продолговатом чреве кирхи.

— Кто служит? — Спросил фаворит.

— Иеромонах Платон, — отозвался Воронцов. — Очень образованный молодой человек. Скоро его рукоположение.

В груди у Шувалова защемило. Неужели братство имеет адептов и среди духовных лиц? Почему нет? Когда такое говорили о католиках или о лютеранах это не казалось Ивану Ивановичу противоестественным. Все стремятся к просвещению духа. Но сама мысль о православном священнике-адепте выглядела дикой и оскорбительной. А ведь этого Платона не оставят внизу каким-нибудь нищим деревенским батюшкой. Ему приищут столичный приход, богатых покровителей, сделают духовником «большого вельможи», которых, кстати сказать, сейчас полон храм.

Шувалов оглянулся вокруг. В помещении, кроме него, находилось человек 30, не меньше. Братья первых трех степеней. Фаворит не верил, что всех их притягивает «левая рука». Скорее всего большинство, как и он, было «приглашено» настойчивым приказом орденских начальников. Но даже если происходящее понравится далеко не всем, по окончании службы никто не осмелится гласно выразить протест. Будет нечто, что заставит их молчать. Как заставило когда-то молчать его самого.

Два года назад императрица стала заметно охладевать к Ивану Ивановичу и все больше внимания оказывать кадету Бекетову, скромному юноше без всякого покровительства. Вот тогда-то родные Шувалова впервые привели фаворита на такую мессу. Она служилась за упокой души восходящего царского любимца. Бекетов, конечно, не умер, но через неделю весь с головы до ног покрылся язвами неизвестного происхождения. Брезгливой Елисавет шепнули, будто он подцепил дурную болезнь, и бедняга был удален от двора. А императрица вернула свое расположение тихому Иван Ивановичу.

Впрочем, почему происходящее должно было не понравиться собравшимся? Не все же так щепетильны, как Шувалов. Запах жженого паслена, шедший от паникадил, указывал на то, что братья обрядоначальники позаботились о возбуждающих веществах, от которых реальность теряла жесткие очертания. У Ивана Ивановича уже начинало звенеть в голове. Что же говорить об остальных? Они вдыхали дурман куда дольше и уже впали в сладкий транс. Сизые струйки дыма скользили по церкви, сглаживая очертания молящихся.

Сипло звучал орган. Казалось, что его трубы простужены. Шувалов с трудом узнал в странной, противоестественно-медленной музыке кантату Баха, игравшуюся здесь на необыкновенно низких, утробных басах. Тоненькая флейта, вплетавшаяся в пение церковного инструмента, предавала музыке что-то неуловимо восточное. Сейчас фаворит не знал, точно ли ему неприятны эти звуки.

Он заторможено следил за тусклым, пьющим взгляд действом, разворачивавшимся у него на глазах. Что бы ни произошло, Иван Иванович точно знал, что у него хватит сил только смотреть. Не думая. Не двигаясь с места.

В глубине зала стоял алтарь с положенным на него черным матрацем. Священник в вывороченной наизнанку рясе без рукавов вел службу на латинском языке. Сколько Шувалову хватало знаний, она была оставлена из нескольких католических месс: Святого Духа, Ангельской и заупокойной.

Называлось какое-то имя, но из-за скороговорки фаворит не мог разобрать, чье. Подняв руки вверх, Платон зычным голосом провозглашал: «Даруй ему вечный покой, Господи!» А весь зал дружно подхватывал: «Даруй вечный покой!» Шувалову вдруг представилось, что служат по нему и, торопясь, произносят его имя. От этой нелепой догадки Иван Иванович развеселился и по противоестественности своей реакции понял, что дурман начал действовать.

При очередном выкрике из-за резных дверей за алтарем двое адептов в красных рясах вывели обнаженную женщину. Они помогли ей лечь на матрас, свесив согнутые в коленях ноги и запрокинув голову. В скрещенных руках она держала тонкие черные свечи. Платон поставил на ее впалый живот золотую дароносицу и начал освящение даров.

В его пальцах мелькнули кружочки теста черного и красного цвета. Иван Иванович вспомнил неприятные истории о том, из чего делались такие облатки. Желудевая мука, нечистая женская кровь, кал и мужское семя. Неужели правда? Впрочем сейчас душа не испытывала никакого протеста. Человек идет по пути бесконечных посвящений к абсолютной божественности. Что же странного, если «тело и кровь» Господня оказываются элементами человеческих тел?

Причастие лежало на тонкой белой салфетке, покрывавшей гениталии женщины. Поклонение совершалось ее живородной силе, и всякий раз, когда Платон должен был целовать алтарь, он целовал согнутые колени своей прекрасной помощницы.

Ивану Ивановичу почудилось, что сквозь жалобное блеянье флейты слышится настоящее баранье: бе-е-е. Двое адептов в красном вывели на середину зала маленького белого ягненка и, вскинув его на руки, понесли к алтарю.

Платон поставил у ног женщины глубокую золотую чашу. Шувалов тот час узнал ее. Это была посвятительная орденская чаша, называемая «Кровавой». В ней смешивали вино и несколько капель крови неофита во время принятия нового брата в ложу.

Длинным острым ножом священник перерезал горло барашку, и кровь толчками хлынула в сосуд. Высоко подняв его над головой, Платон провозгласил на всю храмину:

— Агнец, будь столпом силы нашей! Дай нам власть над духами! И заставь их исполнять наши желания! Да будет так!

После чего, макнув палец в чашу, он нарисовал на лбу, груди и коленях женщины по алому кресту и начал обходить зал, окропляя присутствующих.

— Да будет кровь Агнца на нас и наших детях! — Хором отвечали все на его благословение.

Затем Платон повернулся к пастве спиной, взял женщину на алтаре за бедра, раздвинул их и решительно овладел ею.

— Теперь сподобьтесь и вы, братья, — провозгласил он, опуская рясу.

Вереница молящихся потянулась к причастию. Священник протягивал каждому черную или красную облатку, смотря по чину адепта, и вливал в рот с золотой ложки «вино», как обычный церковный кагор. Затем отступал от алтаря, пропуская каждого для «полного соединения с богом».

Судя по движениям братьев, все они вели себя крайне сдержанно. Шувалов пристроился в самом конце. Он надеялся, что к моменту причастия дурман окончательно овладеет его головой, избавив от стыда и гадливости. Однако паслен — не самая сильная травка — его действие краткосрочно. Когда фаворит подошел к алтарю, мозги почти продуло. Платон на ложке протянул ему черный бесформенный «хлеб», размоченный в «вине». Проглотить все это без сильного горлового спазма было невозможно. Ивану Ивановичу показалось, что его сейчас вырвет, но стоявший рядом иеромонах обратился к фавориту с едва скрываемой усмешкой:

— Был бы ты холоден или горяч. Но как ты ни холоден, ни горяч, то изблюю тебя из уст своих.

Евангельские слова прозвучали здесь такой издевкой, что Шувалов едва справился с желанием разрыдаться. Он помнил, что жженая травка до нельзя обостряет чувства, и там, где раньше достаточно было поморщиться, сейчас хотелось устроить истерику с битьем мебели.

«Изблюй меня! Изблюй из уст своих! — Взмолился Иван Иванович, в бессилии подняв голову к пустой крыше протестантской кирхи. Со штукатурных небес на него не смотрели ни Господь, ни ангелы. — Изблюй меня и отпусти. Сделай никем. Чтобы они больше не нуждались во мне. Оставили в покое. Забыли…»

Платон отступил, пропуская фаворита к женщине на алтаре. Ее лицо было закрыто черным газовым платком, но Шувалов все равно узнал графиню Елену, столько раз позировавшую художникам-пансионерам в его доме. Сейчас это совершенное тело, опрокинутое навзничь и опробованное тремя десятками адептов до него, не выглядело ни красивым, ни желанным. Никто из братьев не позволял себе вольностей — обряд есть обряд. Но тридцать, даже очень сдержанных мужчин, для любой женщины — сверх меры.

Уже по окончании мессы, стоя на ступеньках храма в сером предутреннем тумане, Шувалов спросил у Воронцова:

— Не знаете, чем графиня Елена досадила Петру?

— Так это Куракина? — Удивился Роман Илларионович. — Вот уж не думал, что ваш кузен действительно готов поделиться с «братьями» своим имуществом.

На том и расстались. Карета Шувалова застучала по деревянной мостовой, а Великий Мастер еще немного постоял на крыльце и вернулся в кирху.

Там у выхода из восточного предела Петр Иванович держал уже одетую графиню Елену за шиворот. Ноги у женщины разъезжались. Голова клонилась на бок.

— Теперь можешь идти, — сказал, как выплюнул фельдмаршал. — Мы квиты. — Он толкнул перед Куракиной дверь и почти вышвырнул ее на улицу.

Роман Илларионович видел, как дама обеими руками ухватилась за стену, чтобы не упасть. «Если она и доберется, то только до ближайшей канавы», — не без раздражения подумал Воронцов. Но вслух ничего не сказал. Петр Шувалов — опасный человек. Зачем ссориться с ним из-за какой-то шлюхи?

Над выщербленными столами в кардегардии горели свечи. Ночь давно вступила в свои права. Было три часа. Парк, оранжереи и цветники — все спало. Большой Петергофский дворец безмолвствовал, как темный замок на холме. Ни единый огонек не мелькал в его окнах. Безмятежно и тихо журчала вода, переливаясь по каскаду отключенных фонтанов. Только вдалеке у верхних ворот долго и протяжно перекликались часовые: «Слу-уша-ай!»

Дежурил Семеновский полк. Алексей давно сменился, но возвратиться домой из отдаленной царской резиденции, конечно, не мог и, проспав пару часов на жестком топчане в углу, встал, потирая шею, затекшую от лежания без подушки. В полуподвальном помещении собралось еще человек десять офицеров, которые оживились при виде проснувшегося Орлова и предложили перекинуться в карты, чтоб скоротать время.

Алексей не стал отнекиваться. Здесь не было богатых партнеров, а значит он мог позволить себе без всякого ущерба для семьи играть просто в свое удовольствие. Алехан лениво потянул колоду со стола и начал привычно тасовать засаленные карты, когда дверь с улицы хлопнула и на пороге возникло несколько голштингских капралов в нелепой желтой форме и высоких черных киверах с кисточками.

Первого из них, рослого мужичину лет 35 с узким бесцветным лицом и колоссальными ручищами Алексей узнал сразу. Это был Шванвич, сын пленного шведа, перешедшего на русскую службу, крестник императрицы, теперь сержант в полку великого князя.

— Здравствуйте, господа, — обратился Шванвич к сидевшим в кардегардии семеновцам. — Ее императорское величество позволила государю цесаревичу Петру Федоровичу взять в Петергоф из Ораниенбаума десять голштинских гвардейцев для своей охраны в Монбижоне. Мы сменились и решили нанести вам визит. Такая ску-ука-а! — последние слова он произнес, растянув на лице странную улыбку без всякого выражения.

«Явились, — с досадой подумал Алехан. — Чего ради, спрашивается? Сидели бы в своем чертовом Монбижоне, жрали с наследником рейнвейн. Нет, надо испортить людям жизнь!»

Русские гвардейские полки и голштинцы жили, как кошка с собакой, потому что претендовали на одну кость. Они всегда задирали друг друга, нарочно устраивали свары, и во всех кабаках, парках, театрах не могли поделить столы, актрис и даже дорожки для верховых прогулок. Казалось, один город был для них тесен, а вскоре, если Елисавету Петровну Господь приберет в райские кущи, тесной станет и вся Россия. Каждый знал, что Петр Федорович предпочитает офицеров «из своих», то есть из немцев, шведов, чухонцев и курляндцев голштинского полка — вчерашних лакеев и конюхов — которых он придирчиво подобрал для личной охраны, справедливо не доверяя русским гвардейцам и опасаясь их.

Словом, неприязнь колосилась пышным цветом и ходить друг к другу с визитами вежливости, ради того, чтоб развеять скуку, было более чем не принято.

Однако, жизнь в загородной резиденции диктовала свои законы. Ни один из дежурных гвардейцев не мог покинуть территорию дворца, а значит вынужден был искать развлечения в стенах петергофских павильонов, вращаясь в кругу себе подобных. Взаимную неприязнь приходилось сдерживать.

— Просим садиться. — Орлов без особого радушия обвел рукой стол. — Присоединяйтесь к нашей игре, господа.

Голштинцы разместились слева от него и вступили в игру. Глядя на них, Алехана так и подмывало пустить в ход какой-нибудь из своих любимых фокусов и обставить капралов великого князя, но Шванвич внимательно следил за партией, словно догадывался о чувствах банкомета.

— Вы так умело расправляетесь с картами, — с насмешливой улыбкой произнес швед. — В игорных домах Венеции вам не было бы равных.

Орлов сделал вид, что пропустил мимо ушей двусмысленный комплимент. За карточными столами Венеции — этой столицы европейского веселья — издавна промышляли лучшие шулера со всего света, обирая доверчивых гостей Серениссимы — величайшей республики дожей и кондотьеров.

— Впрочем, — продолжал Шванвич, — Кажется, и здесь в Петербурге вам хватает богатых клиентов.

Алехан побелел, но продолжал метать карты с ледяным спокойствием. Он уже понял, что швед намеренно пытается вывести его из терпения. В таком положении стоило сдержаться и из дальнейшего разговора понять, зачем?

На первом кону оказалось, что двум товарищам Шванвича выпали очень неудачные карты и, хотя остальные голштинцы были вполне удовлетворены, два капрала во главе со шведом резко отодвинулись от стола и начали «понимающе» переглядываться, как бы выражая недоверие банкомету.

— В чем дело, господа? — Ровным тоном осведомился Алексей. — Вы недовольны картами?

— Нет, нет, — сладким голосом заверил его один из голштинцев. — Чего же еще мы могли ожидать в Семеновском полку?

Его слова звучали как оскорбление. Товарищи Орлова тоже положили карты на стол и с неприязнью уставились на непрошеных гостей. Алехан обвел глазами комнату, молчаливо показывая собравшимся, что следует воздержаться от немедленного ответа наглецам. Он все еще ждал, что кто-нибудь из них нежданной репликой выдаст себя и обнаружит истинную причину, по которой Шванвич привел их сюда.

Сержант был хорошо известен в Петербурге своей любовью к жестоким шуткам и каверзам. Не даром за глаза его называли «Швайнвич», производя фамилию шведа от немецкого «швайн» — «свинья». С Орловыми у него были давние, суровые счеты. После того как год назад Григорий в кампании с только что приехавшим в столицу Потемкиным устроил шведу и двум его приятелям знатную ретираду от «Тычка», Шванвич подозрительно поутих, залег на дно, выжидая удобного случая, чтоб выплеснуть на кого-нибудь из братьев свою ненависть. К Потемкину он не вязался, потому что знал: у молодого конногрвардейца есть довольно сильные покровители в Москве. Но вот Орловы, лишенные сановных родственников, стали его излюбленной мишенью.

— Я слышал, ваш брат Григорий покинул Санкт-Петербург? — Обратился Шванвич к Алехану с какой-то двусмысленной улыбочкой. — Это странно и наводит на размышления неприятного рода…

Орлов поднял бровь.

— Не понимаю, что странного для офицера может быть в отправке в действующую армию во время войны?

— Гвардейцы редко ходят на войну, — хмыкнул швед, — хотя по моему это не справедливо. Жиреть в столице и таскаться по бабам — не достойно солдата.

Остальные голштинцы встретили его слова гулом одобрения.

— Алексей, прекрати это. — обратился к Орлову на ухо сержант Барятинский. — Эти бывшие конюхи и лакеи, в жизни не нюхавшие пороху, считают себя в праве стыдить дворян!

Барятинский говорил достаточно громко, но по-русски, не опасаясь, что сидящие за столом голштинцы поймут его.

— Они просто считают себя настоящими солдатами, раз родились немцами, — процедил сквозь зубы Алехан. — Так что же в отъезде моего брата в Пруссию столь неприятно поразило вас? — повернулся он к Шванвичу, переходя вновь на немецкий язык.

— А то, что императорских гвардейцев посылают проливать кровь только за большие провинности. — Ответил швед, его приятели согласно закивали. — Я слышал, ваш брат своими похождениями вызвал неудовольствие самого фельдмаршала Петра Шувалова. Говорят, графиня Куракина передала ему немалую сумму за его услуги, но… вскоре нашлась еще более высокопоставленная особа, страдающая от скуки и готовая заплатить еще больше… Ваш брат…

— Не смей так говорить о моем брате! — Карты полетели в лицо Шванвичу.

Все сидевшие за столом повскакали с мест. Никто не ожидал, что Алехан так отреагирует на простую шутку. Тем более странно было видеть третьего из Орлов, самого хладнокровного и язвительного, в состоянии неуправляемого гнева.

— А что я сказал? — С расстановкой осведомился капрал, тяжело поднимаясь с места и угрожающе нависая над столом. — Что твой брат — кобель для каждой сучки? Это все знают.

Губы Алексея побелели, а глаза начали медленно наливаться кровью.

— Разве я соврал? — Развязно продолжал Шванвич. — Кто не видел его в обществе женщин, которые могут платить за любовь только деньгами?

— Молчать! — Заорал Орлов и, больше не сдерживая себя, изо всей силы залепил капралу кулаком в лицо.

Швед даже не покачнулся.

Остальные голштинцы бросились было на Алексея, но находившиеся в кардегардии семеновцы удержали их:

— Тихо! Дайте им самим разобраться.

— У них старые счеты, — послышалось со всех сторон.

— Я тебя предупреждал, Орлов, — холодно бросил Шванвич, с отвращением вытирая кровь с губы, — теперь пеняй на себя.

— Пойдем выйдем, — тяжело переводя дыхание, сказал Алексей. — На людях все храбрые. Ты оскорбил мою семью. Поговорим без свидетелей.

— Пойдем, — согласился Шванвич, сделав своим голштинцам знак оставаться на месте.

Противники вышли на улицу. Горизонт над заливом уже начинал светлеть. Густые кроны деревьев Нижнего парка слабо колыхались в темноте и приглушенно шумели едва ли не у самых ног гвардейцев, стоявших на белой лестнице верхней дворцовой террасы.

Выяснять отношения прямо здесь, поблизости от царских покоев, враги не могли. Поэтому Орлов и его спутник, мрачно поглядывая друг на друга, спустились мимо молчаливого каскада фонтанов вниз и оказались на гравиевой дорожке, уводившей вглубь темных аллей.

— Самое удобное место — у дамбы, — глухо сообщил Шванвич. — За Монбижоном.

— Зачем так далеко? — Алехан пожевал травинку и сплюнул под ноги. Он старался выглядеть равнодушным, но в глубине души отдавал себе отчет в том, как рискует. Не смотря на славу заядлого драчуна, Орлов уступал противнику в силе, и это было уже не раз проверено в петербургских кабацких стычках. Только на пару с кем-нибудь из братьев Алехан мог одолеть проклятого шведа.

Сегодня атаману предстояло драться со Шванвичем один на один, и он сам себе не завидовал. Однако и промолчать, когда сгинувшего где-то на прусской войне Гришана назвали «продажным бабником», Алексей не мог.

Спутники остановились возле разросшихся кустов шиповника, выбрав сравнительно ровную площадку на плотно подстриженной лужайке в виду Монбижона. Орлов не предал значения тому, что дворец великого князя маячит в отдалении, за каре низеньких лип с круглыми кронами.

Противники отстегнули оружие, сняли форменные кафтаны, развязали шейные платки и сложили все это в стороне под ветками куста. Затем встали в угрожающие позы, сжали кулаки и начали примериваться друг к другу. Шванвич явно не торопился. Он давно оценил Алехана как наиболее опасного бойца из всех Орлов. Третий из братьев мог выстоять против него дольше остальных. Его меньше других смущала превосходящая сила противника. Он мог противопоставить ей свое проворство и неотразимо тяжелые удары левой рукой.

Как бы пробуя оборону Алехана, Шванвич ударил первым, но рослый семеновец выстоял и немедленно ответил сильным тычком в зубы. В следующую минуту он сам получил сокрушительную затрещину, от которой у него заложило левое ухо.

Пока Алехан тряс головой, Шванвич, как грозная гора, навалился на него и попытался прижать к земле. Но верткий Алехан успел садануть шведу коленом в причинное место, а когда тот сдавленно ахнул и отпрянул назад, Орлов перекатился по земле и вскочил на ноги за спиной врага. Ему только оставалось нанести Шванвичу резкий удар по шее сцепленными в замок руками, но в этот момент что-то тяжелое с размаху ударило Алехану в спину.

Орлов застыл, хватая ртом воздух и чувствуя, что камень или ком земли больно ушиб ему позвоночник. В следующую минуту, оправившийся Шванвич развернулся и со всей силы ударил Алексея под дых. Орлов удержался на ногах. Нагнувшись вперед, он сильно боднул противника головой, но это не помогло. Боль в спине помешала ему вовремя отскочить. Враг мертвой хваткой сдавил Алехану шею, зажал его голову у себя под мышкой и дважды ударил коленом в лицо.

В глазах у Алексея помутилось, он все еще держался на ногах, но в это время кто-то ударил его под колени. Орлов сумел вывернуться из цепких лап шведа. Картина, представившаяся его глазам за спиной врага, была ужасна. Из кустов вышли шесть рослых голштинцев, товарищей капрала, которых тот, казалось, оставил в дворцовой кардегардии. Оказывается, они последовали за своим предводителем и теперь готовились прийти ему на выручку.

— Сволочи, — выдохнул Алехан. Он стремительно бросился к сложенным на краю лужайки вещам, схватил ремень и намотал его на руку пряжкой наружу. Минут десять ему удавалось отбиваться. Затем Орлов упал.

Кровавая пелена заволокла глаза, Алексей видел только сапоги Шванвича возле своего лица и чувствовал тупую боль от ударов по ребрам.

— А ты еще предлагал мне выйти поговорить! — Хмыкнул швед. — И ты, и вся твоя семейка — дерьмо. Я всегда это утверждал.

— Дерьмо это ты, — с трудом выдохнул Алехан. — Швайнвич…

Дальше он не договорил, потому что разозлившийся швед изо всей силы ударил Алексея кованным железным носком сапога в чеку. На мгновение Орлов почувствовал, что лицу его вдруг стало жарко, потом мягкая теплая волна, словно смыла острую боль, и Алексей потерял сознание.

— Идемте отсюда, — приказал товарищам Шванвич.

— А с этим что? — Осведомился один из голштинцев.

— Пусть лежит. Авось к утру подохнет, — хрипло рассмеялся капрал.

— Алекс, это не дело, — запротестовал говоривший. — Семеновцы видели, как ты уходил с ним. Подумают на нас.

— Ну и что? — Нагло осклабился швед. — Они и так нас ненавидят. До тех пор, пока мы стража великого князя, нам никто ничего не осмелится сделать. А если с наследником что-то случится, нас передушат на следующий день. Заруби себе на носу!

В угрюмом молчании голштинские гвардейцы побрели к маячившему в отдалении Монбижону. Споривший со Шванвичем немец несколько раз боязливо оглянулся, но потом и он перестал оборачиваться.

Алехан очнулся через несколько минут и сдавленно застонал. Ему казалось, что во всем его теле нет ни одного живого места: все ныло, саднило, болело и отламывалось. Но хуже всего дело обстояло с лицом. Орлов вдруг осознал, что вообще не ощущает правой щеки, только одну сплошную раскаленную сковородку на ее месте. С трудом подтянув руку, Алехан все же сумел дотронуться до своей скулы. Каков же был его ужас, когда кончики пальцев, не встретив на своем пути никакого препятствия, погрузились в рану и коснулись… зубов.

Алексей вновь потерял сознание, но лишь на секунду. Ужас предал ему сил. Орлову вдруг показалось, что, если он, позволит себе остаться на месте, бросит бороться за существование и снова потеряет сознание, то непременно умрет. Даже не успеет передать братьям, кого надо винить в его гибели.

С огромным трудом Алехан встал и, пошатываясь, побрел с места своего позорного поражения. Куда именно, он не понимал, просто чувствовал, что переставляет ноги. Уже светало. На траву ложилась роса. Орлов двигался по мокрой дорожке мимо цветника. Сделав над собой неимоверное усилие и вцепившись в каменные перильца горбатого мостика, Алексей перебрался через канавку. На другом берегу его ожидал лабиринт шпалерно постриженных кустов акации. Такие лабиринты, разбитые в Петергофе в подражание Версалю, днем приводили в восторг придворных дам, игравших здесь в прятки и назначавших кавалерам свидания за бойницами сплошной зелени. Но сейчас, в рассеивающейся предутренней тьме лабиринт выглядел мрачновато.

Не разбирая дороги, Алехан прошел еще шагов двадцать и без сил рухнул на землю. Он снова ненадолго лишился чувств, а когда опять открыл глаза, то с ужасом осознал, что дальше идти не может.

Невдалеке послышались голоса. Люди шли сюда, они могли бы ему помочь, если бы… это были не те самые голштинцы. Кровь гулко застучала в ушах раненого. Алексею показалось, что Шванвич с товарищами ищут его, чтобы добить. Близость Монбижона, казалось, подтверждала эту мысль. Орлов ползком, хватаясь руками за коротенькие ветки кустов, спрятался в глухой тени возле одной из зеленых шпалер. Его колено больно ударилось обо что-то жесткое и холодное. Он успел понять, что это литая чугунная скамейка, за выгнутой спинкой которой раненый и вжался в землю.

На этот раз Алексей не терял сознания, просто валялся в каких-то не прополотых лопухах садовой гортензии, которыми обычно украшали узкие полоски клумб под кустами, так чтоб вместе они создавали впечатление алой каймы на зеленом ковре. Голоса приблизились, и Орлов благословил Бога, поняв, что один из них женский.

Прогуливающаяся ночью парочка, не спеша двигалась по лабиринту и, заметив скамейку, естественно не могла не угнездиться на ней. Дама опустилась, шурша целым ворохом шелка. Кавалер примостился с краю, слегка придерживая шпагу и преклонив одно колено к земле. В предрассветном тумане они не заметили Алексея, лежавшего в какой-то сажени от них, и вели оживленный разговор. Орлов осознавал, что попал в дурацкое положение. Пара ссорилась и явно была не расположена обрести нежданного свидетеля. Кроме того, оба поминутно оглядывались по сторонам, что свидетельствовало об их страхе. Куртуазное свидание очевидно пугало даму. Она на что-то негодовала. Кавалер защищался и на чем-то настаивал.

Алехан постарался придержать хриплое дыхание и прислушался.

— Вызвав меня сюда, вы непростительно рискуете. И не только собой, — с укоризной произнесла женщина. У нее был приятный грудной голос, который не портило даже раздражение.

— Но, Като, я ведь завтра уезжаю! — Жалобно возразил ее собеседник. — Возможно, мы больше не увидимся. Меня почти высылают из Петербурга и это…

— Вы хотите сказать, что это моя вина? — Осведомилась дама.

— О нет, Като, что вы? — Заверил ее растерянный любовник. — Но императрица желает отослать меня обратно, именно потому что догадывается о нас.

— У нее везде уши, — ласково успокоила его дама. — Этого и следовало ожидать. Нам надо было держаться осторожнее. Ведь вы на каждом балу, в любом собрании оказывали мне знаки внимания…

— А вы в последнее время были так холодны со мной. Так бессердечны! — Простонал кавалер. — Ни единой улыбки, ни одного ласкового слова. О, Като, вы больше не любите меня?

— Я просто старалась не давать повода для пересудов, — терпеливо произнесла дама. — Ваше возвращение в Варшаву послужит только для нашей безопасности. Не стоит упрекать весь свет только из-за того, что счастливые летние деньки миновали и на дворе дождь. Поверьте, дорогой Стась, что еще немного, и над нашей головой разразится настоящая буря. Спешите укрыться дома до первых громовых раскатов.

— Вы больше не питаете ко мне прежних чувств, — склонив голову, проговорил кавалер. — Ах, Като, как вы жестоки! Но вы правы. Ведь сама Елисавет сказала мне вчера на прощальной аудиенции: «Знает кот, чью сметану съел». Это такая русская поговорка, да?

— Да, да, Стась, — устало заверила его собеседница. — Котом государыня назвала вас, а сметаной меня.

— Как она смеет так говорить о вас? — Дипломат вскинул глаза к небу.

— Что делать? Я всего лишь верная раба Ее Величества, — с показным смирением вздохнула женщина.

— Като, — кавалер поймал в воздухе руки возлюбленной и прижал к губам. — Я не хочу возвращаться в Варшаву. Я умру там без вас.

— Еще недавно вы уверяли меня, что Варшава — маленький Париж, — дама постаралась освободиться от горячих объятий своего поклонника.

— Варшава — деревенские захолустье! — С горечью воскликнул посол. — Ни театров, ни музыки, ни приятного общества… Все на свете превращается в провинцию, если рядом нет вас!

— Стась, — доверительно произнесла женщина, — лесть не приносит удовлетворения, когда ее замечаешь. — она аккуратно сняла руки любовника со своих плеч и отстранилась от него. — Вам пора идти. Мы и так очень неосторожны.

— О нет, — взмолился он. — Неужели вы не подарите мне эту последнюю ночь?

— Вы чересчур настойчивы, — дама встала. — Прощайте, дорогой друг. Помните, что мое сердце всегда с вами, и я никогда вас не забуду.

— Като, — кавалер тоже встал, — я вижу, вы прогоняете меня. Я повинуюсь, но скажите мне только одно слово…

Даже лежа за скамейкой, Алехан почувствовал, что женщина еле сдерживает раздражение.

— …Это ведь не из-за того гвардейца? Помните?

— Не помню, — покачала головой Екатерина.

Казалось дипломат вот-вот потеряет самообладание. Он взял ладонями лицо своей возлюбленной и поднял к себе.

— Не лгите. О, не лгите мне. Умоляю вас! — Прошептали его губы. — Скажите мне правду. Вы ведь не из-за него стали такой чужой и суровой?

— Я не понимаю, о ком вы говорите, mon ami, — ясным искренним голосом отозвалась великая княгиня. — Моя душа, как и прежде, полна вами. Уезжайте и возвращайтесь так скоро, как только сможете.

— Надеюсь на это, — прошептал Стась, наклонившись и касаясь ее губ.

— Прощайте, — она не задержала его, чтоб продлить поцелуй, и не вспыхнула, как бывало прежде.

Екатерина проводила взглядом стройную фигуру посла, мелькнувшую за кустами, и вновь опустилась на скамейку. Ее душили рыдания.

Несколько минут Алексей сдерживался изо всех сил, но тело от лежания на сырой земле затекло. Он попытался неслышно повернуться на другой бок и непроизвольно застонал.

Женщина вскочила, как ошпаренная. Орлов видел взметнувшийся желтый шелк ее платья и почувствовал обдавшую его волну жасминового аромата.

— Кто здесь? — Ее голос дрожал от испуга.

И все же она не убежала. «Смелая», — отметил про себя Алехан.

— Кто здесь? — Повторила дама, заглядывая под скамейку. — Что с вами?

— Мадам, — еле слышно прошептал Орлов, — молю вас, не привлекайте внимания. Меня хотят убить. — Дальше он говорить не мог, потому что кровь, сочившаяся из раны на щеке, набралась в рот.

— О, Боже! — Дама наклонилась к нему, и Алексей почувствовала, что она довольно крепко вцепилась в его руку. — Ну, вылезайте же! — пыхтя и отдуваясь, потребовала она. — Помогите мне вас тащить. Я сама не справлюсь — вы тяжелый.

— Что вы хотите делать? — Потрясенно выдохнул Алехан. — Оставьте меня, мне больно! — взвыл он, когда раскрасневшаяся от натуги женщина в очередной раз рванула его за плечо.

— Main Got, какой остолоп! — Возмутилась новая знакомая. — Я хочу помочь вам добраться до людей. Вон Монбижон, там вам помогут.

— Только не в Монбижон, — взмолился Орлов, уже выбравшийся ползком из-под скамейки и теперь с трудом поднимавшийся на ноги.

— Почему? — Женщина оказалась на редкость сильной. Она легко подхватила руку Алехана и перекинула ее себе через плечи. — Ну же! Говорите, это отвлечет вас от боли.

— Там, — Алексей перевел дыхание и попробовал сделать несколько шагов, — там голштинские гвардейцы. Это они меня… — он поскользнулся, но женщина удержала его.

— Не бойтесь. — Орлову показалось, что спутница улыбается. — Со мной вас никто не тронет, я великая княгиня.

Алексея поразило, как она просто говорит о себе.

— Идемте, идемте, не останавливайтесь, — подбодрила его Екатерина. — Вы же не на вахтпараде, чтоб застывать передо мной на вытяжку!

Орлов кивнул и снова двинулся вперед, острейшая боль в щеке заставляла его смотреть только перед собой. Великая княгиня оказалась на редкость терпелива. Она останавливалась всякой раз, когда Алексею надо было перевести дух. Орлову вдруг пришло в голову, что цесаревна вовсе не думает о своем платье, на которое капала его кровь. Екатерина развязала газовую косынку, покрывавшую плечи, скомкала ее во внушительный мягкий шар и протянула Алексею, чтобы закрыть щеку.

— Испорчу, — буркнул он, все же принимая платок и прикладывая его к лицу.

Алехан не помнил, как они добрались до маленького квадратного пруда под окнами Монбижона, как обогнули желтые стены дворца и оказались у темных дверей с медным молоточком. Не взяв его, Екатерина изо всей силы заколотила ладонью по створке. Создавалось впечатление, будто она хочет, чтоб ее услышали, но не все в доме, а только те, кто находится в сенях.

За дверями завозились, задвигали засовами, и сонная девка в накинутой на плечи цветастой турецкой шали впустила ее высочество внутрь.

— Ступай, Марфа, позови мужа, — деловито распорядилась великая княгиня.

Горничная, зажав от испуга рот ладонью, метнулась куда-то вглубь, пот темную дубовую лестницу, и вскоре Алексея подхватили чьи-то более сильные, чем у цесаревны руки. Камердинер Екатерины Василий Шкурин с помощью своей жены и великой княгини понесли теряющего сознание Орлова в соседнюю комнату.

Алексей чувствовал, как его положили на кровать. Душная темнота внутренних покоев кое-где разрывалась слабыми огоньками свечей. Перед глазами Алексея эти блестящие искры пустились в пляс, его голова стукнулась о подушки, набитые камнями. Сознание то гасло, то вновь вспыхивало.

Он видел, как в комнату вошел невысокий, гладко выбритый человек в шлафроке, накинутом на ночную рубашку и, едва взглянув на Алексея, зацокал языком.

— Карл Иванович, — обратилась к вошедшему Екатерина. — Умоляю вас, осмотрите этого юношу. Он лежал в саду. Ему нужен врач.

— Врач здесь, — коротко бросил бритый и, закатав рукава, подступил к кровати. — Марфа, воды! Света побольше.

— Да не гремите же! — Взмолилась Екатерина. — Вы разбудите великого князя. Я не хочу объяснений.

— Разбудить великого князя нет никакой возможности, — заявил врач. — Он пил рейнвейн со своими голштинскими цирюльниками и выпил много. Меня вызвал к нему капрал Люнефельд, сказал, что царевичу плохо, а когда я приехал, он уже спал и сильно храпел.

Великая княгиня прыснула в кулан, а Алексей снова потерял сознание. Когда он опять пришел в себя, доктор уже заканчивал накладывать шов на его щеку.

— Он будет жить? — Спросила великая княгиня.

— Конечно, — уверенно отозвался врач. — Но шрам останется навсегда.

— Жаль, — протянула Екатерина. — Красивый юноша. И глаза у него совершенно греческие.

Это было последнее, что слышал Алексей.

Он очнулся только через несколько часов и обнаружил, что его перенесли на канапе, поставленное за высокими китайскими ширмами, отделявшими дальний угол комнаты. Утреннее солнце уже зажглось малиновым светом над черной стеной дальних елей, росших к западу от дворца.

Орлов пошевелился, и на скрип его хрупкого ложа немедленно явилась вчерашняя девка, уже умытая и прибранная, в белом хрустящем чепце и нестерпимо чистом переднике с шелковыми лентами.

— Лежите, лежите, — защебетала она, ставя на стол серебряный поднос с кофейником и небольшой супницей под крышкой. — Это каша. Овсянка с сушеной земляникой, — заявила горничная, усаживаясь на край канапе и повязывая Алехану на шею салфетку. — Нет, нет, не двигайтесь, доктор вам строжайше запретил. Кормить буду я. — с этими словами она взялась за серебряную ложку внушительных размеров и приоткрыла крышку.

От сытного запаха овсянки Орлова замутило. Каша была сварена необычайно жидкой, это объясняло, почему ее держат в супнице.

— Я не хочу есть, — тихо прошептал он.

— Карлович Иванович сказал, что так и должно быть, — навязчивая девица влила Алехану в рот целую ложку. — Вы потеряли много крови и должны хорошо кушать. Вот, вот, еще немножечко. За ее императорское высочество, которая нашла вас и спасла, — резюмировала горничная, вытирая ему губы салфеткой. — Видите, как славно!

Алексей молчал. Ему было больно жевать, не то что говорить. Слава Богу, каша сама лилась в горло, обжигая небо. Девка заулыбалась, видимо, поняв, о чем он думает.

— Это Карл Иванович велел кормить вас овсянкой, — сказала она, — чтоб вам удобно было ее глотать. Она и для желудка полезна, и для крови. Доктор Крузе очень добрый и предусмотрительный человек…

— Тебя как звать-то? — Оборвал ее излияния Алехан.

— Марфа, — опешила горничная. — Шкурины мы. Я и муж тут служим. Василий-то мой камердинером у ее высочества.

Орлов кивнул.

— Значит это Монбижон? — Угораздило же его попасть в самое «вражье логово»! Интересно, как отсюда выбраться?

Вновь угадав его мысли, Марфа отрицательно покачала головой.

— Вам двигаться не велено. Доктор Крузе говорит, что сломано два ребра и сильно ушиблен позвоночник.

— Но я не могу. — Алексей попытался подняться на локтях. — Меня, должно быть, уже ищут.

— Доктор…

— К черту твоего доктора! — Алехан стряхнул одеяло на пол и с ужасом обнаружил, что на нем нет рубашки, а вся грудная клетка перетянута широкими полотняными бинтами.

Горничная ойкнула и залилась румянцем, Орлов зло чертыхнулся и тоже отвел глаза.

Со стуком распахнулась дверь, и в комнату, помахивая коротким обрубленным хвостом, вбежала крохотная собачка с выпученными черными глазками-бусинами и гладкой, как у крысы, рыжей шерстью. Она казалась такой малюсенькой, что легко бы уместилась в опустевшей супнице. Раньше Алехан никогда не видел английских шарло, и Марфа пустилась объяснять, что этот редкостный уродец страшно дорого стоит, и его подарил великой княгине сам Шувалов, которому прислали собачку с новой партией книг из Лондона.

— А ну-ка, Иван Иванович, попляши!

Горничная щелкнула пальцами, и собачонка, радостно махая обрубком хвоста, тотчас встала на задние лапки и завертелась вокруг собственной оси, словно выпрашивая сласти. На шее у нее болтался кружевной бант с серебряным бубенчиком, как у козленка.

— Вы называете ее Иван Иванович? — Удивился Орлов.

— Правда, похож? — Марфа конфузливо захихикала. — Это шутка ее высочества.

Изящный шарло, потешно приплясывавший, ради кусочка сахара, действительно чем-то напоминал фаворита Елизаветы с его вечными кружевами, пудрой и бутоньерками.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась великая княгиня с тазом мыльной воды в руках.

— Прошу прощения, но мы просто вынуждены устроить этому неряхе ванну, — весело сказала она. — Марфа, ловите его. Грязные лапы в приличном обществе нетерпимы.

Горничная немедленно заградила псу путь к отступлению, и шаро, поняв, что добром дело не кончится, заметался по комнате. Его схватили и, подавив слабое сопротивление, принялись макать лапами в таз. Пузыри веером разлетались в разные стороны. Иван Иванович заливался жалобным лаем, но обе дамы были непреклонны, и щетки в их руках мелькали с завидным проворством.

При виде этого зрелища Алексей хохотал бы до упаду, если б не шов на щеке, причинявший немалую боль.

— Ну как? — Спросила Екатерина, стряхивая мыльную пену с рук. — Развлекли мы вас?

— Отменно. — Орлов смахнул слезы с глаз. — Вам надо выступать в лазаретах перед ранеными. Все со смеху передохнут!

На мгновение Алехан даже забыл, что перед ним великая княгиня, такой веселой и простой она казалась.

Екатерина сощурила глаза, внимательно глядя на него.

— Ваше лицо мне кого-то напоминает. Как вас зовут? Ведь вы до сих пор не представились.

— Орлов. Алексей Григорьев сын, — он попытался приподняться на локтях. Ему показалось неприличным представляться лежа.

— Орло-ов? — Задумчиво протянула она. «Ах вот откуда этот нос и губы. Но глаза… Совсем другие. Тоже хорошие, но другие. Какие-то греческие глаза». Като любила придумывать всему точные определения, и теперь зеленовато-карие очи раненого в купе с его круглым еще мальчишеским лицом и полуобнаженным торсом прекрасной лепки навеяли на нее античные ассоциации. — Орлов.

— Мой брат часто стоял в карауле во внутренних покоях, — подсказал ей Алексей.

— Ах, да, — с легким неудовольствием откликнулась цесаревна. — Только теперь его что-то не видно.

Алехана удивили раздражение и даже обида, сквозившие в ее тоне. «Неужто она знала Григория?»

— Как он поживает? — Голос великой княгини стал обжигающе ледяным. «Везет мне на Орловых! — С досадой думала она. — Никогда бы не поверила, что тот первый струсит. После того, как он провел меня по городу чуть не на глазах у полиции! Однако… Стоило мне приоткрыть ему свои карты, и его как ветром сдуло». — Так как его здоровье?

Алексей не поверил своим ушам. Она издевается?

— Как здоровье? — Переспросил он. — Да не пишет он про здоровье. Все, слава Богу, не ранен пока. Мы каждый день молимся, чтоб живым вернулся.

Руки Екатерины, мявшие мокрое полотенце, застыли.

— Откуда вернулся?

— Вестимо, из Пруссии. — Алехан не отрываясь смотрел на нее. Что-то в поведении цесаревны было необычным. Уж больно близко к сердцу она принимала судьбу Гришана.

— Из Пруссии? — переспросила Като. — Из армии, вы хотите сказать?

— Точно так, ваше высочество.

— И… и давно? — Екатерине показалось, что она не справляется с голосом.

— Полгода как.

— Полгода, — повторила она. — Лихо.

В голове у Екатерины пронесся вихрь мыслей. Быстро же они обернулись! Хорошо за ней следят! А она-то, дура, развесила уши… Но кто мог донести? Не Брюс же. Нет, подруге Като верила. Сам собой всплыл в памяти недавний разговор со Стасем. «Оставим пока это», — сказала себе великая княгиня.

«Ну Гришка, ну кабель! — Поразился Алехан. — И здесь поспел. Да есть ли такое место на земле, где о нем бабы не знают?»

— Я рада, что смогла помочь кому-то из вашей семьи, — продолжала Екатерина. — Уверьте своих родных в моей всегдашней доброжелательности.

— И мы от всей души… — машинально отозвался Орлов, — рады служить вам.

Голова у него шла кругом.

Вновь Алехан проснулся только после обеда. Есть ему не хотелось, но навязчивая Марфа залила в него здоровенную кружку куриного бульона. Потом пришел доктор Крузе и придирчиво осмотрел больного.

— Если вы не будете хорошо питаться, молодой человек, вы никогда не подниметесь с этой кровати, — сказал он.

— Мне бы домой, — попытался перебить его Алексей.

— Лежите, юноша, — сильные, но осторожные руки Крузе уронили пациента обратно в подушки. — Пока великая княгиня предоставляет вам кров и защиту, с вами ничего не случится.

— А с ней? — Орлов испытующе посмотрел на немца. — Разве мое пребывание здесь законно?

— Вы проницательны, — кивнул Крузе. — Великий князь не тот человек, который оказывает покровительство неизвестно откуда попавшим в его дом раненым.

— Неизвестно откуда? — Алехан приподнялся на локтях. — Да меня его же немчура и порезала.

Крузе крякнул.

— Простите, доктор. — Орлов понял, что сморозил бестактность. — Я не о вас…

— Пустое, — отмахнулся врач. — Мое искреннее мнение: вы в праве обижаться на немцев при дворе. Хотя мне лично это и неприятно. Так вы говорите, что на вас напали голштинцы великого князя?

— Шванвич, — проговорил Алексей, не без труда ворочая языком.

— Шванвич? — На пороге вновь появилась великая княгиня. — Мне всегда не нравился этот человек. Кажется, он способен на подлость.

«Например, бросить врага с разрубленной челюстью». — Подумал Алехан.

— Доктор, позаботьтесь о нем. — Като тревожно сдвинула брови. — Я иду в Большой Дворец, императрица велела нам с великим князем присутствовать при ее выходе. Ничего доброго я, конечно, не жду. Опять будет выговор. Не важно. Главное, приглядите за юношей. Сдается мне, он готов выпрыгнуть из кровати, как только мы отвернемся.

Цесаревна выплыла из комнаты.

— Какова! — В голосе Крузе звучало насмешливое восхищение.

— Она читала мне, — тихо сказа Алехан. — Она такая добрая и… и сильная.

— И несчастная, — с прежним лукавством усмехнулся врач. Разве не достойный предмет для поклонения? Берегитесь, молодой человек. — Крузе погрозил Алехану пальцем. — Многие обожгли крылья на этом огне. Я и сам, что греха таить… — немец махнул рукой. — Вокруг нет ни одного человека, который бы слегка или очень сильно не был влюблен в великую княгиню. Ее высочество — редкостная женщина. Но, — немец выдержал паузу, — она не только женщина. А об этом мы часто забываем. — Он вздохнул. — Иногда мне кажется, что она рождена носить корону. А иногда… что ей очень не хватает тихого бюргерского дома где-нибудь в Голландии, мужа — торговца сукном — выводка детей, порошков от желудка, малины на зиму, жареных колбасок по вечерам… Что это я разболтался? — Врач смутился своей откровенности. — Извините, молодой человек. Сейчас поменяю вам бинты и можете спать.

«Колбасок по вечерам! — Передразнил про себя Алексей. — Мужика ей путевого не хватает. А там и колбаски будут, и горчичники, и дети, и кошки с собаками, и дом полная чаша». — Он закрыл глаза.

Когда Алексей вновь пришел в себя, опять было утро. И опять в чистой комнате за ширмами из китайского шелка царил сероватый свет. Неужели он валяется здесь уже третьи сутки? Орлов в ужасе воззрился на часы. Они, как и вчера показывали 7. Может, это тот же день? Сознание покинуло его всего на минуту?

Однако было что-то, изменившееся настолько сильно, что Алехан ясно сознавал: этот день совсем другой.

Звуки.

Изменились звуки.

Изменились до ужаса. До тошноты. До собачьего лая.

Лай раздавался отовсюду. Истошный. Захлебывающийся. Визгливый. Временами переходивший в скулеж.

Алехан с силой прижал руки ко лбу. «Я схожу с ума! Сволочь Шванвич повредил мне голову, — на мгновение им овладела паника. — Я могу сойти с ума. — В ужасе думал он. — Наша бабка сумасшедшая… У тетки припадки… На Гришана находит…»

Мысли в голове у Орлова понеслись диким галопом. До сих пор ему казалось, что сам он настолько здравый непрошибаемый человек, что ничего подобного Гришкиным закидонам с ним просто не может случиться. Откуда же взялся этот заливистый лай? И топот десятков собачьих лап?

Сначала ему снилась охота. Хорошая псовая охота в отцовской деревне под Москвой. Рыжие и белые борзые с черными подпалинами, любимая папенькина свора — Позвезд, Пегая, Звона, Тереха и Крут — они мчались за зайцами по осеннему лугу, вдоль березняка, потом по желтому осиннику через ручей, в поле, в поле, снова в березняк. И вдруг под ногами у собак замелькал паркет. Их когти застучали по дереву. А псари, верхом догонявшие свору, наседали на собак и беспощадно хлестали арапниками по взмокшим пятнистым спинам.

Визг был невыносим. Душераздирающ. Чудовищен и жалок одновременно. Алексей обеими руками зажал уши и вскочил с кровати.

— Прекратите! — Его голос был слаб и вскрик сразу захлебнулся.

Из-за ширм вспугнутой птицей выпорхнула Шкурина, и тут же в темном проеме двери появилась великая княгиня с книгой в руках. Ее лицо было бледным и измученным. Обе женщины кинулись к Орлову и попытались уложить его.

— Тише, тише, — молила Екатерина. — Вас могут услышать. Вообразите, что будет.

Она не упрекала его, адский звук из соседней комнаты отвлекал ее внимание. Казалось, цесаревна едва сдерживается сама, чтоб не закричать.

— Умоляю вас, — ее пальцы до белизны сжали руку Алехана. — Не выдавайте своего присутствия. Великий князь сейчас не в том настроении, когда вид раненого может его разжалобить.

«Тем более, что раненый в покоях его жены, — мелькнуло в голове Алехана. — Почему я до сих пор здесь?»

— Вас нельзя переносить, — поняв ход его мыслей, ответила Екатерина. — Вы потеряли много крови. Швы в любой момент могут разойтись.

Ее последние слова вновь заглушил лай и визг.

— Что там происходит? — Орлов почувствовал, что цесаревна все еще держит и не отпускает его руку. В ее судорожно сцепленных пальцах был испуг и какая-то беззащитность.

— Это свора великого князя, — нехотя ответила она.

— Здесь? В доме?

— Ну конечно, — нервно рассмеялась Като. — А где же? Ему запрещено держать свою псарню, и он прячет собак здесь. В нашей гардеробной. Все мои платья пропахли псиной или порваны когтями. Иногда он дрессирует собак, гоняя арапником по комнатам. — она жестом остановила удивленный возглас Алексея. — Умоляю, молчите.

— Но это абсурд. Разве псы не гадят?

— Гадят. И особенно, когда он их бьет, — согласилась Като. — Но что же делать? Он не любит, когда собаки просто лежат у камина или ходят по дому. Он запирает их в шкаф. А им хочется… Они ведь живые.

— Бре-ед, — тихо простонал Алехан, откидываясь на подушки. — Какой бред! — она закатил глаза к лепному потолку. — Куда я попал?

— Друг мой, — мягко сказала великая княгиня, — а куда попала я? Пятнадцать лет я живу в карточном домике, где собаки в шкафу, куклы и деревянные лошадки в кровати, а люди в конуре. Иногда мне кажется, что я родилась вовсе не для того, чтоб стоять в ночной рубашке на часах с ружьем на плече возле двери спальни и после каждого боя часов кричать: «Кто идет?»

Алексей вытаращил глаза. Теперь ему казалось, что с ума сходит цесаревна.

— А ведь это ваш государь, — с грустной усмешкой сказала она. — Я хоть попала сюда случайно. Подошла к зеркалу, перешагнула за раму и не могу выйти.

«Сумасшедший дом, — подумал Орлов. — Да кто же там так надрывается?»

За дверью особенно долго и жалобно визжала какая-то собачонка, подвернувшаяся великому князю под руку.

— Это не выносимо. — Като встала.

— Ваше высочество, не надо, — взмолилась Марфа. — Не ходите туда.

— Я больше не могу, — цесаревна распахнула дверь и устремилась к мужу.

В открывшемся просвете Алексей, выглянув из-за ширмы, увидел бледного от гнева наследника, который толстой ручкой пастушьего кнута избивал маленького шарло великой княгини. Один из лакеев держал собачонку за ошейник на весу.

Песик, видимо, случайно забежал не в ту комнату и был наказан за то, что смешался с охотничьей сворой. Екатерина рухнула к ногам мужа и обеими руками вцепилась в его ботфорты.

— Ваше высочество! Ваше высочество! Петр! Отпусти это несчастное животное! Заклинаю тебя!

Маленький шарло уже едва дергал ножками. Он перестал визжать и только слабо открывал пасть, явно задыхаясь.

— Ты убиваешь его! — Великая княгиня плакала.

— Он нарушитель. — Муж наконец удостоил ее ответом. — И будет наказан.

Алексей до крови закусил кожу на руке, чтоб криком не выдать свой гнев. Как видно, ни слезы, ни мольбы жены не останавливали наследника. Казалось, они его только распаляли. Под конец он отшвырнул к стене бездыханное тельце собачонки и с гневом повернулся к Като.

Этого бы Алексей не пережил. Пусть только посмеет ее тронуть! Орлов схватился рукой за косяк двери, пытаясь выпрямиться. Будь, что будет. В его намерения входило выбить ногой створки и размазать эту мразь по стене. Слуга не в счет.

Но при первом же шаге Алехана скрутило в пояснице, как пень на раскорчевке. Марфа еле удержала его под руку.

— Во беда-то! — Ахала она, подволакивая Орлова к кровати. — Весь мир клином сошелся на нашем доме! И раненые у нас. И собак душат у нас. И концерты по ночам для скрипки с барабаном…

Шкурина уронила тело Алексея поперек постели.

— Лежал бы уж, калечный!

— Он же ее прибьет, — придушенно простонал Алехан.

— Не прибьет. — Отмахнулась горничная. — Он хлипкий.

Вечером третьего дня, делая Алексею перевязку, доктор Крузе выглядел расстроенным и бледным. Дважды он так сильно затянул бинт, что пациент едва не вскрикнул.

— Ах, простите, голубчик, — рассеянно бросил немец и снова с такой силой дернул ткань, что перед глазами у Орлова потемнело.

— В чем дело? — Рявкнул Алехан, когда накатившие слезы просохли. — Ты смерти моей хочешь, костоправ?

— Смерти? — Взгляд Крузе казался отсутствующим. — Это было бы хорошо.

— Да что случилось? — Взревел Алексей. — Почему это я должен умереть?

Доктор остановился, обтер руки теплой влажной салфеткой, которую подала ему Марфа, и посмотрел на пациента усталыми глазами.

— Друг мой, — произнес он. — Я доставил вам неудобство. Но поверьте: ваше положение гораздо… гораздо лучше моего.

— Да в чем дело? — Алексей расслабился и грузно осел на кровать. — Вас точно в дерьме вываляли.

— Еще не вываляли, — невесело рассмеялся доктор. — Но непременно вываляют. Будьте уверены. — он взял со стола уже набитую Шкуриным трубку, высек искру и мучительно долго затянулся. — Если до полуночи я не достану труп, на моей карьере можно будет ставить крест.

— Какой труп? — Не понял Орлов. — Зачем?

— Молодой. Тронутый тлением. Для ритуала, — просто ответил доктор. — Ах, Алексис, я говорю вам все это только потому, что мне отчаянно не с кем поделиться. А вы не употребите мою откровенность во зло.

— Откуда вам знать? — Прищурился Орлов.

— Я врач, — губы Крузе искривила усмешка. — А значит немного разбираюсь в людях. Когда высокопоставленные пациенты, а у меня только такие, смотрят сквозь вас и позволяют себе в вашем присутствии говорить все, что угодно, поневоле станешь знатоком человеческих душ. Дьявольским знатоком! — Крузе хлопнул ладонью по крышке стола. — Ну-с, мне пора.

— Постойте, Карл Иванович. — Алексей удержал его за рукав. — Откровенность за откровенность. Я действительно благодарен вам и не выдам вас, даже если вы режете трупы. Расскажите. Может, я смогу помочь. Все ведь слышали, что доктора воруют покойников. Для медицинских целей.

Алексей старался ничем не оскорбить врача. Наука есть наука, и она требует жертв. Хорошо, если эти жертвы и так уже умерли. Но Крузе зашелся долгим невеселым смехом.

— Для медицинских целей? — Он хохотал зло и даже как-то мстительно. — Mein Gott! Юноша, как вы наивны. Дайте слово молчать, и я просвещу ваше неведение. Мне уже терять нечего.

Орлов поцеловал нательный крест.

— Есть такое общество…

— Научное?

— Не важно. Отчасти. Но не только. Не столько научное. Сколько духовное. Духовный орден. Братство.

— Монахи?

— Отчасти. Но в миру.

— Они режут трупы?

— Не обязательно режут. Но и это тоже. — Крузе с силой растер лицо ладонями. — А, да что там! Именно они и обеспечивают молодых медиков нужным материалом. Практика, друг мой. Практика!

Алексей пожал плечами. Пока он не видел ничего особо страшного.

— Эти люди, — Крузе запнулся, — Они весьма влиятельны. И при каждом дворе у них есть покровители. Так же, как и в больших городах, где врач может сделать карьеру. Да что там врач? Адвокат, политик, писатель…

— Эти тоже режут трупы? — Поразился Алексей.

— Да при чем тут трупы? — Рассердился доктор. — Дались вам эти трупы! Это лишь одна часть. Каждого держат по-своему. Общество оказывает помощь тебе. А ты взамен выполняешь его распоряжения. Любые… — Карл Иванович перевел дыхание. — Думаете, я при всех своих талантах достиг бы поста лейб-медика? Без должного протежирования? Рекомендаций? Помощи вышестоящих братьев? Сколько таких, как я, в фатерлянд и даже уже здесь в России!

Орлов смотрел на него во все глаза. Протекция — обычное дело. Но что-то он уж больно убивается, будто, ради покровительства, его заставили глотать лягушек.

— Вы стонете так, точно с трупом спали, — прямо сказал Алехан. — Чего они от вас хотят?

— Спали с трупом? Ха, ха. Очень точное определение. — Крузе поморщился. — При всей вашей грубости, Алексис, в вас тонко развита интуиция. Так слушайте, — доктор снова затянулся и, попыхивая трубкой продолжал: — Три дня назад эти олухи, Шванвич и кампания, обещали достать труп для одной весьма важной церемонии. Но труп сбежал. Полагаю, что это были вы. — Крузе поднял на Алексея неожиданно повеселевшие глаза. Было видно, что комизм ситуации сильно его развлекает. — Вообще-то искать и доставлять тела умерших — моя забота. Но я забегался. Было много работы: подагра у императрицы, отеки старшего Шувалова, мигрени младшего… Словом, я понадеялся на этих дуболомов. А они все провалили. Но спросят-то с меня! — Доктор в возмущении хватил ладонью по столу. — И знаете, что мне грозит? Отлучение от ордена. За этим последуют лишение покровительства, удаление от двора… На моей карьере в России можно будет ставить крест. А у меня семья, голубчик, шесть маленьких докторишек и две юных фрейлен на выданье.

— А все-таки, что они делают с трупами? — Осторожно спросил Алексей.

— Да ничего! — Раздраженно пожал плечами врач. — Неужели вы думаете, что все тайные общества на свете заняты потрошением мертвых тел? Это было бы слишком невинно.

Алексей промолчал. Он никогда не сталкивался с тайными обществами и не знал, что они делают.

— Труп нужен как символ тлена и мирской суеты, — пояснил Крузе. — Полежит в гробу во время церемонии. А когда неофита будут посвящать, тело вынут из гроба, завернут в ковер и вынесут. А на его место ляжет будущий брат. Если не испугается, конечно. Из гроба он восстанет уже, так сказать, новым человеком для новой жизни в братстве.

— Ага-а, — протянул Алексей. Он что-то мучительно соображал. — Послушайте, доктор, — наконец, сказал Орлов, потирая подбородок и явно стесняясь приступить к делу. — А я не подойду?

— В каком смысле?

— Ну-у… Какая разница, кто там лежит в гробу? Живой или мертвый. Раз уж с ним ничего не собираются делать?

Крузе медленно кивнул, уловив ход мыслей пациента.

— Вы же сами давали мне опий, — продолжал тот. — Как обезболивающее. После него голова чумная, руками-ногами не пошевелить. Труп трупом.

Крузе кусал губу. Было видно, что он не решается на щедрое предложение Алексея.

— Я ведь понимаю, все из-за меня. — Орлов смотрел в пол. — Если б вы по доброте душевной не взялись меня лечить, был бы у вас труп. Молодой. Красивый. С тлением.

Врач рассмеялся.

— Бог сподобил меня удивительным знакомством. И вы не боитесь лечь в гроб?

Алехан пожал плечами.

— Чего не сделаешь для хорошего человека?

Крузе развеселился. По его гладко выбритым щекам побежал румянец. Было видно, что каверзная шутка с подставным покойником ему очень по вкусу. Кажется, он был не прочь надуть общество, которое так самовластно могло распорядиться его судьбой.

— Ну что ж, молодой человек, — протянул немец, окидывая фигуру Алексея оценивающим взглядом. — Я дам вам опий. Больше обычного. Надеюсь, вашему богатырскому здоровью он не повредит. Сначала вы будете видеть и слышать все, как во сне. Потом и правда заснете. Главное, — врач поднял палец, — не шевелитесь и не показывайте признаков жизни, что бы ни произошло.

Алехан заверил его, что будет лежать, как убитый.

— По окончании церемонии вас вынесут во ковре в двор и оставят за кустами жасмина, чтоб позже закопать в лесу. Или что они там с ними делают? Я к этому не имею касательства. Не прозевайте момент — бегите. Вот вам случай незаметно выбраться из Монбежона.

Орлов кивнул. Сделка оказывалась выгодной для обоих. Ему давно пора домой.

— Я зайду через час, чтоб подготовить вас, — сказал Крузе. — Отделайтесь от любой кампании. Марфы или великой княгини. Притворитесь спящим. Им незачем знать о наших делах.

Пунктуальность доктора равнялась только его испугу. Без одной минуты 11 он вошел в комнату с уже подготовленным стаканом красного вина, в котором был растворен порошок опия. После того, как пациент выпил зелье, Крузе взял его за запястье и внимательно нащупал пульс.

— Идемте, — шепотом сказал врач. — Надо успеть, пока лекарство не начало действовать.

Честно говоря, Орлов уже почувствовал звон в голове, но еще мог ходить и рассуждать здраво. В обнимку с Крузе они покинули укрытие за ширмами, миновали столовую второго этажа и, выйдя в ореховый коридор, свернули в спальню. По дороге заговорщики никого не встретили. Стоял теплый тихий вечер, и все общество собралось в саду. Оттуда долетала музыка, слышался приглушенный смех. Великий князь пилил на скрипке. Дамы играли в волан.

В спальне Крузе подвел Алехана к камину, нащупал какой-то рычаг за тяжелой оконной портьерой, и резная дубовая панель у самой кровати отъехала в сторону, открыв узкий черный проем, за которым виднелись ступени.

— Смелее, молодой человек, — подбодрил доктор. — Это путь в преисподнюю.

Он, как всегда, шутил. Алехан сделал несколько шагов, на него повеяло холодом. Белые каменные ступеньки были хорошо видны в темноте. Они казались тонкими, как бумага, источенные временем и сотнями ног посвященных.

— Да-с, мой друг, — шептал Крузе у Алексея за плечом. — Это одна из самых старых посвятительных камер в Петербурге. Дом построен на месте древнего капища финских колдунов. В соседней комнате сохранились остатки их каменного круга…

Голос доктора плыл и исчезал куда-то, точно через уши Алексея протянули ватный жгут. Перед глазами тоже все плыло. Орлов споткнулся, но врач удержал его за локоть.

— Этой посвятительной камерой пользовался еще Петр Великий. Оцените торжественность момента! Он был первым, кто основал в вашей стране ложи вольных каменщиков. Может быть, чуть в большем числе, чем нужно аборигенам…

Помещение, куда они спустились, выглядело очень скромным. Судя по царившей сырости, это был подвал. Грунтовые воды постоянно подтапливали его, и Алехан ощутил, как покрытые плесенью камни скользят у него под ногами.

Как только они оказались здесь, доктор затеплил свечу, видимо, перестав опасаться, что ее огонек будет замечен сверху.

Подвал состоял всего из двух комнат. Первая — куда вела лестница — крошечная, с низким потолком и теснящими гостя стенами. Невысокий Крузе с трудом стоял в ней выпрямившись, а рослому Алехану пришлось согнуться в три погибели. Справа от них помещался стол с песочными часами, косой и жутковато оскаленным черепом, на котором еще кое-где виднелись отвратительные куски гниющей плоти.

Алексей поморщился.

— Не бойтесь! — Хлопнул его по плечу Крузе. — Это всего лишь муляж. Из воска.

Недоверчивый гвардеец ткнул череп пальцем в глаз.

— Действительно воск.

— Это камера ожиданий. Идемте дальше, — доктор нетерпеливо подтолкнул Орлова в спину.

Вторая комната казалась громадной. Она-то и занимала весь остальной подвал. Низкий сводчатый потолок и просторные крылья, отгороженные приземистой колоннадой из каменных глыб, создавали удивительную акустику. Каждый шаг звонко отдавался в голове, точно по полу цокали копытцами. Он звучал и внутри Алексея, и откуда-то со стороны.

— Страшновато? — Поеживаясь, спросил врач.

Алехан пожал плечами. Опий начал действовать, и Орлова охватило сонное равнодушие. Свечи в руке Крузе не хватало, чтоб озарить весь подвал. Стены терялись в темноте, от чего помещение казалось непомерно большим. В центре на расписном шелковом ковре, украшенном циркулями и наугольниками, стоял дубовый гроб. Когда-то он был весьма крепким, но обветшал и рассохся. Алехан подумал, сколько покойников опускали в него со времен царя Петра Алексеевича, и ему сделалось муторно на душе.

— А почему сюда нельзя положить восковую куклу? — Осведомился он, перешагивая через край, и устраиваясь на пыльных, траченных молью подушках.

— Череп в камере ожиданий нужен для размышлений о тщете сущего, — пояснил доктор, заглядывая в гроб сверху вниз. — Вам удобно, голубчик?

Орлов попытался вытянуть ноги. К его удивлению это удалось. Не с самого ли императора снимали мерку для гроба?

— А для церемонии нужен настоящий покойник, — продолжал зудеть немец. — Там все настоящее: и шпаги, и ножи, и кровь.

«Какая кровь?» — хотел спросить Алексей, но он уже засыпал. Стенки гроба стали стенами бездонного колодца, в который Орлов падал спиной вниз. Последнее, что он видел, оскаленные черепа четырех скелетов с подсвечниками в руках. Они салютовали ему, жидким светом заливая последний путь: все глубже и глубже, к центру земли…

Алексея разбудила песня. Тихая, но ритмичная, она сочилась откуда-то сверху в такт шагам, спускавшихся по лестнице людей.

«А если надо, двинем в глаз», — живо досочинил Алехан. Им овладело безудержное веселье. Он лежал в гробу, к которому с серьезными минами двигалась целая вереница идиотов, вообразивших себя магами, наследниками вековой мудрости чухонских колдунов!

«Сейчас обмочусь от ужаса!» — Алехан разлепил глаза. Из темной подвальной залы ему хорошо была видна передняя, освещенная множеством свечей. В ней толпилась куча народу. Все пришедшие приветствовали неофита и просачивались во второе помещение, где стоял гроб.

Их голоса показались Алехану странно знакомыми. Постоишь в дворцовом карауле, привыкнешь узнавать важных господ по окрику. Орлов прищурился, стараясь рассмотреть присутствующих. Сделать это было тем легче, что гроб оставался неосвещенным, а каждый из прибывших держал в руке по зажженной свече.

Одеты они были чудно. Поверх расшитых золотом камзолов красовались смешные бабьи передники из белого атласа, расшитые циркулями. За поясом торчали такие же белые рукавицы. Сзади спускались плащи до пят, а через плечо были перекинуты голубые муаровые ленты с вышитыми цветами акации.

— Ну-с, господа. Надеюсь, нам ничто не помешает, — сказал рослый красивый мужчина, в котором Алехан не без удивления узнал Романа Воронцова, брата канцлера. Все считали его шалопаем, прожигающим жизнь в кутежах с бабами. Кто бы мог подумать, что он затешется в тайное общество! Где, кажется, играет не последнюю роль.

— Н-не б-бойся, Л-ларионыч, — отозвался другой брат, весь закутанный в алую мантию. — М-мои люди с-стоят по всему п-периметру п-парка. М-мышь не проскочит.

К своему ужасу Орлов узнал в заике Александра Шувалова, начальника Тайной канцелярии.

«Куда я попал? — В панике подумал Алексей. — Эдак сюда явится сама императрица и заскачет на метле!»

Императрица не явилась, зато ее изящный фаворит Иван Шувалов в чудной шляпе с высокой тульей и голубой муаровой накидке с наугольниками шествовал впереди неофита, неуверенно сходившего по лестнице.

Достаточно было взглянуть на журавлиные ноги посвящаемого, что бы понять, кто это. Великий князь Петр Федорович, наследник престола хватался за стены камеры ожидания растопыренными руками и тыкался, как слепой щенок из угла в угол. У него были завязаны глаза.

— Возлюбленный брат, — строго обратился к нему Шувалов. — Снимите вашу одежду и обувь и оставьте их на пороге в знак того, что вы отрекаетесь от всего земного и вступаете под наш кров таким же чистым, каким были в утробе матери.

Великий князь стал поспешно срывать камзол. Руки у него дрожали. Несколько пуговиц оторвались и со стуком покатились по полу.

— Вам завязали глаза, — продолжал Шувалов, — в знак того, что вы еще слепы, как новорожденный, для истинной жизни и не можете отличить добро от зла. В этой храмине вам предстоит пробыть некоторое время, готовясь ко второму рождению.

С этими словами Шувалов захлопнул дверь, оставив неофита в полной темноте. Через несколько секунд из-за стены раздались жалобные стоны и царапанье.

— Ничтожество, — сказал стоявший возле Романа Воронцова человек. Ростом он был пониже, а боками покруглее, но сходство между братьями проявлялось даже в интонации. — Какого государя мы всклепываем себе на голову!

— Крепитесь, друг мой, — возразил ему крупный лысый человек без парика. — Орден знавал разных государей и удерживался при всех. Даже, когда наши братья по одиночке становились жертвами их гнева, само братство не страдало. Необходимо обезопасить себя и на этот раз.

— Петр Иванович! — Вспылил канцлер. — Я не хуже вашего знаю, что головы указали на наследника, как на следующего императора. Но смею заметить, их слова были очень противоречивы. Они много твердили о женщине. Кто она? Мы должны это знать.

— Спокойнее. Спокойнее, — потребовал Роман Воронцов. К глубокому удивлению Алексея, человека, которого при дворе почти не замечали, здесь слушались беспрекословно. — На днях охота в Гостилицах у Разумовского. Если надо, второй претендент будет устранен. Братство связало свою судьбу с судьбой Петра Федоровича. Каким бы шутом он ни был. Государь-наследник в душе дитя. К тому же законченный алкоголик. Управлять им не сложно.

— При п-пмощи в-вашей дочери Елизаветы? — Съязвил Александр Шувалов.

— А вы сожалеете, что это не в-ваша п-племянница? — Передразнил «инквизитора» канцлер.

— Тише, тише, господа. Неофит может услышать, — унимал их кроткий фаворит.

— Здесь стены хоть из пушки стреляй, — рассмеялся Петр Шувалов. — При батюшке Петре Алексеевиче тут людей допрашивали, а не только в степени посвящали.

Все поморщились. В это время до собравшихся из камеры ожиданий явственно донесся тоненький плач. Великий князь в темноте и тесноте был близок к истерике.

— Впустите его, Иван Иванович, — сказал старший Воронцов. — А то он последнего рассудка лишится.

Фаворит распахнул дверь. Петр Федорович вывалился из-за нее, как ватная кукла. Его длинная неуклюжая фигура раскачивалась из стороны в сторону. Собравшиеся подхватили царевича под руки.

— А ведь его еще в гроб класть, — вздохнул Александр Воронцов. — Может, как-нибудь без этого обойдемся? Боюсь обгадит святыню.

Между тем, неофита поставили на одно колено перед Романом Воронцовым и тот, назвавшись великим мастером, произнес витиеватую речь о небесных карах, которые постигают нечестивцев, разболтавших тайны ордена.

После чего брат Устрашитель, им-то и оказался бедняга Крузе, подал великому мастеру некий предмет, который Алехан не мог рассмотреть, но который они между собой именовали «печать молчания». Вероятно, ее перед употреблением раскалили на свече, потому что, когда металл слегка коснулся уст посвящаемого, великий князь заверещал, точно ему на лоб поставили тавро.

— Он ведет себя просто неприлично, — театральным шепотом сказал кто-то.

— Точно так же он вел себя во время принятия православия, — отозвался другой брат, тоже не узнанный Алексеем. — Прыгал от святой воды по всей церкви, как будто в нем бес сидит.

— А может верно? — Робко предположил третий.

— Да нет. П-просто д-дурак, — вмешался в разговор Александр Шувалов.

— И что мы с ним будем делать?

— Б-бог не без м-милости.

Алексей то уходил в сон, то просыпался. В подвале было слишком холодно и шумно, чтобы он мог надолго забыться. От чада свечей и людского дыхания сделалось душно.

Наследник, не терпевший тесноты и закрытых помещений, был близок к обмороку.

— Обнажите грудь, — приказал ему Роман Воронцов.

Плохо соображая, что делает, великий князь повиновался. Он снял рубашку, и брат Устрашитель принес огромный золотой циркуль, раскрытый на 60 градусов. Крузе осторожно наколол им грудь неофита выше сосков. Брызнула кровь.

— София Премудрая пусть внесет Чашу, — провозгласил великий мастер.

Это было эффектное зрелище. По удивленным лицам собравшихся Алексей понял, что они такого не ожидали. Дева, закутанная в белое, несла на вытянутых руках золотой сосуд. По слабому стону неофита: «Лиза», — стало ясно, что великий князь узнал свою любовницу Елизавету Воронцову. Как ему это удалось с завязанными глазами, Бог весть. Может, ткань не была столь уж плотной?

— Ваша кровь смешается в этой чаше с кровью тех, кого принимали до вас, и вы окончательно вступите в наш круг, — провозгласил великий мастер.

В золотой сосуд, куда упали капли крови будущего монарха, брат Виночерпий долил церковного кагора. Затем ее пустили по кругу, и каждый из присутствующих прикладывался, слегка обмочив губы в крови бога земного, смешанной с кровью Бога небесного.

Запах доброй лозы дразнил ноздри мнимого покойника. Остро захотелось выпить. Алехан вдруг вспомнил, что в последние дни ни разу не прикладывался к бутылке, и глубоко прочувствовал эту потерю.

— Теперь вы один из нас, — громко провозгласил великий магистр. — Снимите повязку.

Великий князь схватился за черный муаровый платок, закрывавший его лицо и в тот же миг все присутствовавшие на церемонии с лязгом обнажили шпаги. «Зарезать они его что ли хотят?» — В панике подумал Орлов.

Иван Шувалов сверкнул кинжалом возле самой головы наследника и одним ударом рассек муаровые путы, с которыми тот никак не мог справиться.

Но вместо Софии Премудрой — Елизавета уже удалилась из зала — перед лицом царевича замелькали обнаженные клинки. Они уперлись в его горло, грудь, шею, грозили выколоть глаза.

— Мерзавцы! — Выкрикнул Петр Федорович, решивший, что его привели сюда на убой.

— Это лишь предостережение любому неофиту, — ровным голосом проговорил Роман Воронцов. — Что с ним будет, если он предаст таинства вольных каменщиков.

Шпаги с лязгом убрались в ножны.

— А теперь позвольте Мастеру Стула. — Роман Воронцов показал на начальника Тайной канцелярии, — Искусить вас в первой, третьей и пятой орденских добродетелях. В послушании, смирении, и братской любви.

Напуганный предшествующим зрелищем, царевич с готовностью закивал.

Брат Инквизитор надел ему на шею грубую пеньковую веревку, поставил на четвереньки и повел вокруг забранного черным бархатом алтаря. Остальные братья кольцом обступили эту странную процессию. Александр Шувалов поочередно подводил «кающегося грешника» к каждому из них. Предполагалось, что любой может сделать с ним все, что угодно. Но, когда перед тобой в столь унизительной позе твой будущий государь, не очень-то разгуляешься. Поэтому братья ограничивались ритуальным ударом тыльной стороной ладони по щеке неофита. Он, как провозгласил Великий Мастер, олицетворял в этот краткий миг самого Господа нашего Иисуса Христа, поэтому покорно подставлял другую щеку.

Судя по нервно дергавшейся голове, наследнику это порядком надоело. Алексей подумал, что среди собравшихся немало тех, кто с удовольствием расквасил бы великому князю нос в настоящей крепкой оплеухе. Но положение обязывало.

— Можете ли вы дать слово, что вполне доверяете вышестоящим орденским начальникам? — Вопросил Роман Воронцов.

Наследник не без труда кивнул.

— Тогда подойдите к алтарю, положите руку на Евангелие и произнесите клятву верности.

Петр Федорович повиновался.

— Не вставайте с колен, не поднимайте глаз, — предостерег великий мастер. — Вы не должны видеть, что именно лежит на алтаре. Лишь доверять нашему слову и осязать Евангелие сердцем.

Наследник поднял руку. Алексей увидел его длинные узловатые пальцы на черном бархате алтаря. Царевич бормотал клятву себе под нос, нервно стуча костяшками по аналою. Орлову вдруг остро захотелось встать и посмотреть, какую именно книгу братья подложили дураку. Его собственное грубое сердце во всю мощь осязало, что это не Евангелие. А если и Евангелие, то какое-нибудь не такое. С орденским вывертом на первой же странице. Что-то вроде «Откровения от Магдалины». Видел он эту похабщину в полку у одного любителя тайных знаний.

— Приготовьте гроб, — торжественный голос Мастера достиг Алексея, точно из-под спуда воды.

Орлову все труднее становилось следить за происходящим. Опий снова брал свое. Двое братьев подошли к смертному ложу и затеплили свечи в руках у четырех скелетов, стоявших по углам одра. «Ага, они были в моем сне», — мысли текли медленно-медленно. Даже не текли, а стояли. В остекленевших глазах Алехана отражались склонившиеся над ним люди. Его вынули из гроба и, как большую тяжелую куклу, неуклюже запеленали в ковер. Больше он ничего не видел.

— Уберите, — процедил сквозь зубы Воронцов.

Судя по шуму, великий князь споткнулся и загремел в гроб с высоты своего страусиного роста. «Вот болван! — успел подумать Алексей. — И как она с ним…» Дальше сон утянул его в песчаную воронку.

Перекатываясь под спудом зыбучих дюн, Орлов слышал только, как шуршит дорожка под чьими-то ногами.

Раз-да. Раз-два. Его бросили во дворе. По ковру хлестнули ветки. Значит Крузе говорил правду — за кустом. Алехану отшибло бок, но он не смог даже пошевелиться. «Дурак! Надо было там спать! — чертыхнулся он. — А тебя сейчас разобрало! Удирать пора!» Не тут-то было, сон скрутил гвардейца по рукам и ногам. Парализовал тело не хуже недавней раны.

Рядом слышался мерный рокот моря. Оно убаюкивало, ласкало, нежило… А потом со всей силой хрястнуло волной по морде. Аж в ушах зазвенело. В последнюю минуту Орлов чувствовал, что его раскачивает из стороны в сторону, но не предал этому значения. И шаги снова были. Топ-топ, топ-топ, гулко, как по дамбе… Новый удар был еще сильнее предыдущего. Только теперь Алехан окончательно пришел в себя. Шелковый ковер вымок и облепил тело, мешая выпутаться.

К счастью, его кинули на неглубокое место. Темнота помешала братьям-могильщикам проследить за дельнейшей судьбой «трупа». А она была плачевна. Алехан порядком нахлебался соленой воды. Если б не его могучее сложение, он вообще бы не выплыл. Мелководье оказалось ловушкой. Пенистые волны, зло шипя, швыряли жертву на крупную гальку в основании дамбы.

Орлов еле выбрался, весь окровавленный и мокрый, в разорванной рубашке и штанах. Он повалился на узкую полосу берега между морем и близкой каменной стеной и так пролежал до утра. С рассветом первый же караул, проходивший по верху над Монбижоном, снял его с отмели. Свои ребята, семеновцы, не дали подохнуть, отогрели, напоили водкой с перцем и отвезли домой.

Там Алехана уже едва не хоронили. Иван ходил бледный и навеселе, а увидев брата, схватился за ремень. Хорошо случившийся рядом Гриц удержал Старинушку, указывая на раны и жалкий вид пропащего. Они с Федором подхватили Алехана под белые руки и понесли в спальню. Терять сознание на собственной кровати было куда спокойнее.

Речка Гостилка перепрыгивала с камня на камень, закручивала водовороты и вертелась по равнине волчком. Извилистое русло, быстрое течение и высокие обрывистые берега делали ее непригодной для купания. Даже полоскать белье бабы из соседней деревни ходили не сюда, а на пруд — не ровен час споткнешься и бултых головой в илистое дно. Унесет, поминай, как звали!

Тем более странно, что господа, устроив в Гостилицах мызу, облюбовали именно эту речку-непоседу. Кое-где запрудили, кое-где расширили русло и устроили каскад прудов, через которые вода неслась галопом, вращая разноцветные лопасти ложных мельниц, брызгая на неосторожных прохожих и крутя вокруг собственной оси павильоны-фонарики.

Первым, кому пришло в голову использовать шумную Гостилку для развлечений, был фельдмаршал Миних. Он-то и спланировал парк, пруды, катальные горки и водные шутихи в самых неожиданных местах. После его ареста имение отошло в казну и через много лет перекочевало в руки первого фаворита Елисавет Алексея Разумовского. К этому времени в окрестностях заброшенной мызы расплодилось непуганое зверье, и обер-егермейстер гонял отсюда лосей и оленей для охоты Ее Величества в лесах под Петергофом и Царским, откуда дичь давно повывелась.

Но истинное удовольствие доставляла настоящая травля в самих Гостилицах, когда поднятый собаками зверь мог часами водить охотников за собой и все же ускользнуть от преследователей. Непредсказуемость результата предавала забаве особую остроту. Впрочем, не для всех… В последние годы императрица стала тяжела на подъем, скучала шумными сборищами и на этот раз отправилась в Гостилицы только для того, чтоб посмотреть новый дом Алексея Разумовского.

Болтали, будто архитектор Квасов построил его «на льду», выкопав котлован до «вечной мерзлоты». Само по себе это вызывало любопытство. Воображение Елисавет живо нарисовало белоснежные ледники с торчащими из них бивнями мамонтов. Но прибыв на место, государыня не обнаружила ни того, ни другого. Дом стоял как дом, не хуже и не лучше столичных. С колоннадой, флюгером и чересчур узкими окнами второго этажа.

— Где же лед? — Разочарованно спросила Елизавета.

— Под домом, Ваше Величество. — Отрапортовался обер-егермейстер.

— В подвал я не полезу, — императрица раздраженно хлопнула веером по ладони. — Айда кататься на лодках. Хоть так развлечемся.

Прелесть катания заключалась в том, что лодками можно было не управлять. К ним даже не полагалось весел. Расписные резные суденышки спускали на воду в верховьях Гостилки у барского дома. С полверсты они на немалой скорости неслись по узкой извилистой реке, толкаясь о берега, на лету преодолевая песчаные отмели, пока в низовьях, у круглого Минихова пруда вода не замедляла бег, и гайдуки Разумовского не вытаскивали лодки баграми на сушу.

Сколько шуму, испуганных криков, смеха, просьб о помощи доносилось с реки! Сколько романов завязалось во время опасных игра! Сколько кавалеров, не сумевших удержать равновесие лодки, навеки погубили свою репутацию в глазах дам!

Когда Елисавет была помоложе, она, как пиратский капитан, умела утаенным на дне шлюпки шестом подтолкнуть соседнее судно на опасную стремнину или пустить ко дну. Но теперь веселые времена миновались, грузная государыня сошла в лодку не без помощи троих вельмож, и та, просев под многопудовой тяжестью пассажирки, чинно заскользила мимо берегов. Не то чтобы медленно, но и не вскачь, как бывало раньше.

— Скука, — констатировала Елисавет, когда лодка остановилась у Минихова пруда. — Пойдем что ли перекусим. Подрастряслась я. Хороши, граф, твои лодки только аппетит нагонять.

Алексей Разумовскйи покраснел.

«Вот колода! — С раздражением подумала великая княгиня. — Сама не веселится и другим не дает». Раньше императрице нравилось многое из того, что теперь вызывало тоску. «Неужели и я стану такой? — Думала Като. — Вздорной. Сварливой. Никому не в радость и в тягость самой себе». Жалела ли она Елисавет? Да, пожалуй… жалела бы с расстояния в сто верст и с чужих слов. А рядом с императрицей великая княгиня чувствовала себя, как на болоте без слеги. Одно неверное движение и…

Като одернула себя. Она стыдилась подобных мыслей. Давно пора держаться увереннее. Она не одна, ее любят и уважают многие. Понимает ли это Елисавет? Несомненно. Потому и злится. От бессилия. И сознания, что ее собственное время ушло навсегда.

Ужин в доме обер-егермейстера был необыкновенно тяжел. Жареную на вертелах кабанятину подавали в покои на втором этаже с помощью вращающегося стола на длинной ножке-винте. Гости не видели ни лакеев, ни грязной посуды, тарелки ускользали вниз и мгновенно заменялись новыми. Великокняжескую чету отпустили рано. Елисавет не терпела, чтоб в ее интимном кружке присутствовали болтун-племянник и его зазнайка-жена. «Пусть идут. Без них веселее!»

Екатерина вздохнула с облегчением, оказавшись за дверями царских покоев. Спальня Елисавет находилась в старом доме обер-егермейстера, а наследнику отвели комнаты в новом, том, что «на леднике». Здесь было сыро, штукатурка до сих пор не высохла, но уже кое-где отставала от стен толстыми слоями, как пудра от щек немолодой кокетки. И все же цесаревна почувствовала себя лучше, оставшись одна. Она досадовала только на то, что сегодня придется провести ночь в кампании великого князя. О второй спальне, конечно, никто не позаботился! Впрочем, царевич так напивался под вечер, что все неудобство сводилось ко сну в обществе храпящего, неудобопереворачиваемого человека, чей желудок поминутно бунтовал, против излишка пунша.

Оставив жену в верхних покоях, великий князь отправился вниз, нагружаться вином в обществе своих лакеев. Като предпочла посидеть часок другой в гардеробной, почитать при свечах, пока Петр Федорович не уляжется.

Часа через два она на цыпочках вошла в комнату. Великий князь уже спал. Он храпел, запрокинув голову, а на его тонкой шее птичьим зобом ходил острый кадык. Стараясь не шуметь, Като осторожно прилегла на край кровати. Одеяло было придавлено телом Петра и натянуть его на себя женщине не удалось. Она взяла плед, закутала ноги и попыталась заснуть. Но сделать это в таком сыром помещении было непросто. Като привыкла спать в тепле и при открытых окнах. Холод и духота были ее врагами с детства.

Однако в комнате воздух казался так сперт от дыхания великого князя и напоен винными парами, что через четверть часа у цесаревны разболелась голова. Она встала и с раздражением толкнула окно рукой, разбухшая рама с трудом поддалась. Петр Федорович пьяно заворочался, бурча что-то себе под нос, но Екатерине было уже все равно. Она бухнулась на перину, пихнула мужа в бок и рванула одеяло на себя.

Наконец ей стало тепло. Снизу послышался какой-то шум, точно трещало дерево, но женщина уже погружалась в дремоту. Ей грезились сосны, поскрипывавшие на холодном осеннем ветру, они раскачивались все сильнее и сильнее и вдруг начали падать. Громадные стволы рушились на пол, проламывая паркет…

Екатерина вскочила в кровати. Треск и грохот раздавались наяву. Трещал весь дом: швы, перекрытия, потолок, паркет. А снизу слышался чудовищный стук падающих деревянных свай. Стены рассыпались на глазах!

Като вцепилась рукой в плечо мужа и изо всех сил затрясла его.

— Вставай! Вставай! Петр!

В первую минуту великий князь ничего не понял, но когда жена закричала ему в ухо: «Потолок падает!» — хмель, как рукой сняло.

— Петр! Скорее!

Великая княгиня опрометью кинулась через комнату и забарабанила кулаками в дверь. Та не поддалась. Уперлась во что-то снаружи. Вероятно, в рухнувшую балку. Где же все? Слуги! Лакеи! Горничные! Като чувствовала, что еще секунда, и она истошно закричит. Неужели их бросили?

— Петр! Ради Бога! Толкни дверь! — Екатерина машинально схватила воздух протянутой назад рукой. За ее спиной никого не было.

Великий князь, пятясь отступал к окну. Его губы тряслись. Кажется, он не соображал, что делает. Им владел дикий страх.

В тот самый миг, когда штукатурка кусками посыпалась на кровать, царевич одним прыжком вскочил на подоконник и ринулся вниз, выбив раму собственным плечом.

От звона стекла у Екатерины заложило уши. Хрустальная люстра на длинной медной ножке отделилась от расписного плафона на потолке и дождем посыпалась вниз. Цесаревна не сразу поняла, что теперь ей не подобраться к окну. Половина комнаты оказалась завалена битым кирпичом и какими-то досками. Перелезать, через обломки балок было еще опаснее, чем стоять на месте.

Екатерина не понимала, почему вид развороченной, проткнутой штырем от люстры перины успокоил ее. Неожиданно она почувствовала в голове абсолютный холод, а удары сердца стали отдаваться в ушах, как мерный бой часов. Великая княгиня заставила себя не думать об окне и двери, впрочем, как и о том, что муж бросил ее одну. Очень медленно она двинулась к низенькой дверце в гардеробную. Осторожно, нащупывая каждую половицу, которая могла уйти прямо из-под ног.

Почему же дом падает? Эта праздная мысль на время отвлекла великую княгиню от опасностей пути. Еще прошлой осенью архитектор Разумовскгого рассказывал о строительстве на «ледяном фундаменте». Он уверял, будто дом будет стоять, ему только необходимо «хорошенько взяться». Врасти в землю. Зал на первом этаже был подперт крепежными бревнами. Их ни в коем случае нельзя было снимать до следующей весны — после паводка, пожалуйста. Неужели сняли?

Ручка дверцы повернулась, и Като оказалась в гардеробной. Здесь потолок тоже обвалился, из-под россыпи штукатурки виднелись цветные лоскутки ее платьев. Хорошо, что она приказала не брать в поездку много вещей!

Задняя стена упала, открывая проход в темный коридор со вздыбленным паркетом. Придерживая руками подол батистовой сорочки, цесаревна двинулась туда. Пол заметно трясло. Еще один толчок, и лестница на первый этаж отчалила в темноту, образовав широкий зазор между ступеньками и верхней площадкой. «Надо было прыгать!» — обругала себя женщина. Поздно. Перила скрипнули и провалились вниз.

— Мамочка!!!

Екатерина почувствовала, как сзади ее кто-то схватил за руку. Она даже подпрыгнула от неожиданности и тут же была стиснута еще сильнее.

— Не бойтесь, — услышала великая княгиня у себя над ухом хриплый голос. Рослая мужская фигура склонялась над ней из темноты. — Держитесь крепче. — незнакомец вскинул Като на руки.

Нежданный спаситель понес ее по коридору к другой двери. За его спиной все трещало и хлопало. Падали куски лепнины, гипсовые золоченые завитки, звенели хрустальные бра с давно погасшими свечами. Черный ход еще не обрушился, но был узким, и Като пришлось снова встать на ноги. Мужчина тащил ее за руку вниз, не обращая внимания на вскрики и спотыкания.

Громадная трещина, шедшая от фундамента, совершенно разворотила стену на первом этаже. До земли оставалось еще аршина три.

— Прыгайте!!!

Като отчаянно затрясла головой.

Спаситель снова сграбастал ее в охапку и, зажмурив глаза, сиганул вниз. «Господи! Имя твое…» Его ноги спружинили о землю. Грохот упавшей сзади крыши только подтвердил беглецам, что они живы.

— Успели, — протянул незнакомец.

Теперь в рваной уличной темноте Като казалось, что она хорошо видит его.

— Ты?

— А кому еще быть-то? — Его сильно вело из стороны в сторону.

Они стояли, плотно прижавшись боками друг к другу, их колотила общая дрожь. Като приподнялась на цыпочках и, ни слова не говоря, прижалась губами к приоткрытому хрипло дышавшему рту своего спутника.

— Спасибо. Я так счастлива, что ты вернулся, Григорий.

Только тут до Алехана дошло, что цесаревна принимает его за брата. Он несколько секунд жадно взахлеб пил ее поцелуй, потом оторвал голову и отступил на шаг.

— Прощайте. — Орлов разжал руки.

Через парк от большого дома уже бежали люди. В темноте мелькали факелы.

— Позже переговорим. — Като осталась одна среди топота и криков подоспевших «помощников».

Великий князь сидел на ступеньках правого флигеля, от которого осталось одно крыльцо. Ему перевязывали оцарапанную стеклом голову.

Цесаревна молча брела среди развалин. В суматохе на нее наткнулся Иван Шувалов и, сдернув с плеч кафтан, накинул на рубашку великой княгини.

— Вы живы! Слава Богу! — Почему-то он старался не смотреть ей в глаза.

Из-под завала стали выносить тех, кто не успел выскочить. Балками на первом этаже задавило пятерых рабочих. Като в оцепенении смотрела на их тела и думала: «На этом месте должна быть я». Кажется, фаворит прочел ее мысли.

— Не стоит об этом… — Иван Иванович осекся. Так вот по кому служили мессу! Догадка пришла разом и ужаснула его до глубины души. «Но как же она выбралась? Как осталась жива? И кем столкнулся орден в ее лице, если не подействовали такие сильные проклятья?»

Фаворит остался стоять на месте, а Като, не замечая этого, все брела и брела среди криков и мелькания огней. Совершенно чуждая всему, что происходило вокруг.

Лето прошло в Петербурге без особых изменений. Федор стал прапорщиком, Алехан получил чин поручика. Иван все тяжелел и покряхтывал, служба становилась для него невыносимой. Запутанные и в конец расстроенные дела имений тянули Старинушку домой. Да вот еще и Гришан почти не слал братьям писем — не любил и не умел рассказывать о себе. «Жив, здоров, целую Старинушке руку, кланяюсь остальным. Брат ваш недостойный Гришка». И это все. Все, когда по слухам, в Пруссии шли кровопролитные сражения, когда под одним Кунерсдорфом убитыми насчитали 17 тысяч человек!

Старинушка вздыхал. Приходилось пробавляться рассказами проезжих офицеров. Они говорили разное. Кто-то видел Гришана, кто-то слышал про него. А как про такого Орла не слыхать? Взял один провиантский поезд, ходил в разведку в прусский лагерь, даже вроде бы видел самого короля Фридриха. Не понятно только, для чего не пристрелил сразу?

12 августа 1759 года никто в Петербурге не знал, что далеко на западе под Кунерсдорфом идет страшная резня. Люди пили, ели, смеялись и прогуливались по деревянной набережной Невы, разглядывая пестрые лодки и белые паруса на не по осеннему теплой реке. А где-то за сотни миль их родным и приятелям, еще вчера таким же праздным гулякам, ядрами отрывало руки и ноги, сносило головы, било картечью в грудь.

В ночь с 14 на 15 мнительному Старинушке приснился сон. Григорий в чистой белой рубахе, на которой в трех местах зияли глубокие кровавые раны, улыбнулся ему, низко поклонился, ни слова не говоря, повернулся спиной и пошел по огромному полю к стоявшим в отдалении покойным отцу и матери. Иван их хорошо помнил и узнал сразу. Старший из Орлов проснулся в холодном поту.

На утро он ничего не сказал ни Федору, ни Алексею. Зато дня через два, когда зашел Потемкин, проведать, не известно ли чего о Гришке, Иван отвел его в сторону и, понизив голос почти до шепота, рассказал про сон. Старинушка почему-то был уверен, что впечатлительный Гриц не станет подтрунивать над ним и обвинять в бабьих страхах. Каково же было его удивление, когда Потемкин, молча выслушав все сказанное, кивнул головой и признался, что в тот же день Гришан приходил во сне и к нему.

Правда не в белой рубашке, а в генеральском мундире с полной кавалерией и лентой Андрея Первозванного через плечо. И не один, что особенно поразило Потемкина. Орлов держал за руку высокую женщину в черном вдовьем одеянии, за густой вуалью не видно было ее лица. Григорий подвел даму к другу и, тоже молча, передал ему ее руку.

— Чудно как-то, — сказал Иван, тяжело вздыхая. — Что с Гришкой случилось худое, это ясно. Но что это за баба там замешалась? В толк не возьму.

Потемкин пожал плечами.

— Может он повенчался с кем тайно, а нам не сказал? — Продолжал Иван. — Нашел себе какую. Ведь он же шаматон, ты знаешь. — Голос Старинушки звучал бы раздраженно, если б не глубокая печаль, сквозившая в каждом его слове. — Ты вот что, Гриц, — Иван доверительно взял Потемкина за руку, — ты поспрашай там в полку и среди товарищей, может что известно об его бабах. Если есть такая, мы ведь ее не оставим, хоть и тайная, а жена.

Гриц заверил Старинушку, что все исполнит, но сам погрузился в глубокие сомнения. Поспрашать-то о бабах Гришана, конечно, было можно и даже услышать много интересного, но вот найти ту единственную, которую Орлов вел за руку к нему…

Ничего о таинственной Гришкиной вдове он, естественно, не узнал. Но вот о самом Орле известие пришло скорое и страшное.

Лучше б Иван этого никогда не видел. Лучше б он сам сгинул где-то в болотах Померании! Он, он, не младшие! В их жалкую квартиру на Малой морской постучался молодой офицер в выцветшей от солнца армейской форме — капитан Иван Тимофеев сын Болотов — сослуживец Григория по артиллерийскому полку, побывавший с ним при Кунендорфе.

Иван Тимофеевич поклонился братьям, снял треуголку, перекрестился на угол, в котором стояла золотая икона Николы Чудотворца с давно уже не тлевшей лампадой, и сказал то, чего от него все мучительно ждали.

— Простите меня, что принес вам плохую весть. Брат ваш Григорий, — гость помедлил, собираясь с силами, — погиб, получив неисчислимые раны в Кунендорфской баталии, и покрыл себя великой славой, взяв прусское знамя и пленив вражеского фельдмаршала.

Повисла глубокая тишина. Иван медленно склонил голову на большие руки. Алексей зачем-то стал поправлять сапоги, стараясь не смотреть на проклятого гостя, а Федор, поперхнувшись чаем, вдруг тоненько заголосил:

— Да на хера нам прусский фельдмаршал? Да заебись он ихним знаменем! Кто нам Гришку вернет? — И тут же получил резкий подзатыльник от Алехана.

— Не матерись! Брата хороним.

Алехан оправился первым. Он встал, пожал руку Болотову и сдержанно попросил уважить дом, придя сегодня вечером на поминки. Да и дальше Алексей все взял на себя: и друзей-товарищей, и харчи, и водку. Впервые в жизни братья видели, как Иван не нашелся, не знал, за что приняться и как себя держать. Он догадался только послать за Потемкиным, напомнив Алехану, что у Грица всегда найдутся и деньги, и возможность достать закуски не из трактира.

Вечером на Малой морской были гости. Много. Почти все из тех, с кем служил Гришан. Пили чинно, разливая водку из зеленого штофа с дутым императорским гербом в высокие синеватые бокалы со звездами. Закусывали пирогами с визигой, семгой и хрустящими от тмина огурцами. Дружно выдыхали в рукав и поминали Григория в самых пристойных выражениях.

Капрал Челищев рассказал, как Орлов чуть не вышиб голштинцу Футбергу глаз за неуместное выражение при даме. Каптенармус Егоров вспомнил случай, когда Гришан увел у цыгана медведя и катался на нем ночью в Летнем саду, да Топтыгин напугался, черт косолапый, белых статуй и шасть в сторону, а там самая Канавка Лебяжья с водой. Выплыли.

Потемкин сидел молча и почему-то вспоминал, как зимой аж к самому дворцу подъезжали по Неве самоеды на оленях, и их чумы были видны на Стрелке Васильевского острова. Орлов подбил тогда друзей пойти посмотреть дикарей, да увел у них сани, не на совсем, конечно, так, покататься. И они всей гурьбой разъезжали по замерзшей реке на оленях, горланя песни и славя Матушку Елисавет.

Грицу вдруг сделалось так больно, что он заплакал, и тут понял, что уже не на шутку захмелел и надо бы кончать опрокидывать в рот стакан за стаканом, но не мог.

Еще через пол часа он выбрался на лестницу, чувствуя себя совершенно пьяным и несчастным. Привалился к стене и заснул. Точно провалился в глубокий обморок.

Внизу заскрипели ступени. Кто-то поднимался наверх, большой и неуклюжий. Кажется, он хромал. И еще прижимал к груди обернутую во что-то белое руку.

— Эй, Гриц, что это у вас за сборище? Эй, да ты совсем пьяный! Эй, эй, не падай.

Но Потемкин все-таки упал и снизу вверх с удивлением уставился в лицо гостя.

— Чур меня, чур, — прошептали побелевшие губы. — Уходи, Гришан, покойным надо на кладбище лежать. — И дальше весь хмель из Потемкина вышибло, как ударом кулака в висок.

Он дернул бы от удивления головой назад, но поскольку под ней и так были жесткие ступеньки, предпочел просто повертеть ею.

Гость жалостливо склонился над ним и, с трудом орудуя одной рукой, усадил друга у стены.

— Перебрал маленько, — констатировал Орлов. — Эй, милый, как же я рад тебя видеть! — и он, взяв Потемкина за уши, сочно расцеловал в обе щеки. — Вернулся я. Хоть и калечный, зато в чинах. Капитаном теперь. А что это у вас? Вроде и пьют, а крику нету?

— Твои поминки, — с трудом выдавил из себя Гриц. — Он яростно замотал тяжелой головой, пытаясь прийти в себя. — Тебя отпеваем…

Орлов на мгновение опешил, а потом разразился диким, булькающим хохотом.

— Отпиваете, братцы, отпиваете! Господи, да кто ж вам сказал?

— Капитан Б-болотов, — Потемкин все еще не мог справиться с языком. — Он утром сюда пришел.

— Да-а, други, — протянул Григорий. Он почесал в затылке и на его лице появилось одно из тех нагловато-мечтательных выражений, которые, как хорошо помнил Потемкин, всегда показывали, что у Орлова на уме какая-то новая веселая каверза.

— Слушай, а ты ведь по-церковному поешь? — Осведомился он, тряхнув друга за плечо. — Ну?

— Конечно, — кивнул Гриц, уже догадываясь, куда клонит гость. — Может, не стоит? Иван и так сам не свой. Вдруг с сердцем не совладает?

— Совладает, совладает! — Давился смехом Григорий. — Представляешь, какие у них у всех рожи будут? Особенно у Болотова. Ведь он-то дурачина своими глазами видел, как меня ядром в куски разнесло.

— Как это? — Удивился Потемкин. — Как же ты жив остался?

— Да зацепило маленько. — Хмыкнул Орлов. — Садануло-то ядром и правда возле меня. Сам не помню, как вышло, чудом, наверное. Меня саженей на пять в сторону отбросило, возле перевернутой телеги. Там еще лошадь рядом раненая была, так вот ее в шматки разметало, ну и тела, конечно, тех, кто уже погиб. Там, Гриц, знаешь, к концу дня не видать было, где свои, где чужие лежат, и шагать приходилось по людям, как по полу. Вот так-то. — он вздохнул, и Потемкин вдруг заметил, как постарел и осунулся его друг, став чем-то неуловимо смахивать на Ивана.

— Мы всегда так мечтали о Полтаве, о Лесной… — протянул Гришан. — Думали на наш век баталий хватит. Запомни, студент, это — другое, совсем другое. Иван потому так все и перенес, что он знает об этом.

— Но Иван не воевал, — удивленно поднял брови Потемкин.

— Не важно, — Гришан ласково взъерошил ему волосы на затылке. — Он просто умный, он жизни во как хлебнул с малолетства, не то что мы, дураки, за ним, как за каменной стеной. Потому и знал. Ну да ладно. — Орлов поднялся. — Хватит о плохом. Пошли. Потешь мне душу. Ну и рожи у них сейчас будут! Ну и рожи!

Потемкин поплелся за другом. Он вовсе не разделял жестокого юмора Гришана, но перечить сейчас Орлу было все равно что совершать святотатство. Живой! Вернулся с того света!

— Я там потом долго на поле лежал, — вдруг сказал Орлов. — Думал, что все, преставился. Была минута, — он понизил голос, — вдруг увидел и себя, и поле, и людей на нем точно со стороны… Потом прошло.

В гостиной орловской квартиры тлели свечи, расставленные на столе, на подоконниках и на шкафу. Мужики уже грузно навалились на доски столешницы и угрюмо гудели: «Ой, ты степь широкая, степь раздольная…», — временами всхлипывая в кулак и прихлебывая из рюмок разлитый по ним огуречный рассол. Когда песня оборвалась на самой протяжной ноте, повисла короткая пауза. Никто еще не успел сказать ни слова или даже просто хрипло вздохнуть.

В этот момент дверь распахнулась с натужным по сырой погоде скрипом, и под звуки сильного, хорошо поставленного голоса Потемкина: «Вечный покой подай ему, Господи! И сотвори ему вечную память!» — В полутемную комнату, озаренную слабыми язычками пламени, вступил Григорий.

Эффект был силен.

Многие повскакали с мест. Другие взялись за палаши на поясах, третьи творили крестные знамения. Федор вцепился в сероватую, залитую вином скатерть и непроизвольно рванул ее на себя. Алехан шустро обернулся к серванту и схватил с его пыльной крышки свои форменные пистолеты. Впрочем, не заряженные.

Паче чаяния, один Иван сохранял полное спокойствие. При виде Гришана он только крякнул, с минуту помолчал, а затем грузно поднялся из-за стола.

— Ну здорово, братка! — Они обнялись. — Живой! Как есть живой!

Поцелуи и удары по плечам посыпались со всех сторон.

На потрясенного Болотова жалко было смотреть.

— Скажи-ка, — молвил Старинушка, садясь и чуть заметно потерев рукой сердце, — это ведь твоя пакостная шутка была заслать к нам вперед себя лазутчика. — Он показал пальцем на бледного капитана. — Чтоб потом явиться, как в театре?

— Нет, что ты, Ваньша, нет, — замотал головой Григорий. — Нечаянно вышло. Я здесь на лестнице от Потемкина узнал, что вы меня пропивать вздумали!

— Ври, ври, — оборвал его Старинушка и яростно поглядел на Грица. — А ты, подпевала церковный, и не грех тебе Гришке помогать?

— Оставь его, — Гришан хлопнул друга по спине. — Не видишь, он совсем пьяный. — Орлов проводил Потемкина в угол на диван, а сам отправился к столу.

— Федь, а Федь, чего харчи-то на пол покидал? — Весело осведомился он. — С возвращением меня, братцы! Отпраздновать бы надо.

После возвращения Гришана из армии, его роман с великой княгиней разрастался, как гангрена, пожирая уже не одну душу. Со свойственным Орлову упрямством он провозгласил свою возлюбленную лучшей на свете и убедил в этом всех своих приятелей.

— Если ты себя не щадишь, то пожалей хоть ее доброе имя! — Возмущался Потемкин. — Язык, как помело.

— Ну я сам не знаю, как вышло, — искренне каялся Гришан. — Сидели в «Тычке»…

Он был так переполнен счастьем, так восхищался великой княгиней, что просто не мог не делиться этим со всяким встречным и поперечным. Потемкин вскоре бросил читать ему морали, тем более, что ничего дурного с Гришаном не случилось. Друг ходил по краю пропасти в открытую и, кажется, намеренно бравировал связью с цесаревной перед товарищами.

Гриц не сразу понял, зачем. Но, посмотрев однажды, как Орлов передает собравшимся в кабаке гвардейцам ее «материнское благословение» вместе с увесистым мешочком, кое-что смекнул. Покупать сердца служивых за деньги — пошло, а вот когда подарки приходят вместе с восторженными излияниями влюбленного по уши товарища… Когда каждый слушающий видит себя на его месте… И знает ослепшим сердцем, как она хороша, добра несчастна… Луженые глотки орали здравицы в честь великой княгини, и Потемкин должен был признать, что друг добился своего. Преображенцы были за Екатерину горой. Измайловцы не отставали. Подтягивала и Конная гвардия…

В душе Гриц восхищался Орловым, разом приняв, как непреложную истину, что возлюбленная друга — первая из женщин. Порой он мучительно завидовал Гришану.

«А руки у нее белые и очи светлые. В седле держится, как амазонские девки. Глянет, и сам над собой подымаешься. Все тебе по колено, и для нее ни себя, ни других не жалко. Ибо ты перед ней ничто. — грезил Орлов. — Без нее свет не свет и ночь не темень».

— И как тебе такое счастье привалило? — Язвил Потемкин, пытаясь вернуть друга к реальности.

— Дай срок и тебе принцесса найдется, — Гришан все понимал по-своему.

«Да хоть кухарка!» — Злился Гриц. Он и сам не знал, почему так бесится от рассказов друга. Потемкин имел успех у женщин. Что толку? Их убожество потрясало. Орлов со своими восторгами только подливал масла в огонь. Гришан по природе не мог быть скромен. Сам того не подозревая, он буквально заставил друга разделить его опасное приключение.

Гриц чуть было не сорвался с крючка, но жизнь готовила ему неприятный сюрприз. То, что он по началу принял за выход из лабиринта, оказалось замкнутым кругом и еще больше связало его судьбу с судьбой Орлова и великой княгини.

Однажды осенью молодой адъютант принца Георга отправился в дворцовую библиотеку. Там, как обычно, никого не было. Потемкин разбирал крайний от окна шкаф и уже готовился поставить томик Катулла на полку, когда услышал у себя за спиной твердый женский голос.

— Что вы здесь делаете, сударь?

Потемкин обернулся.

Перед ним стояла молодая дама в голубом домашнем платье. Он раньше понял, что она прекрасна, чем рассмотрел ее лицо.

— Вы воруете книги? — Строго спросила женщина.

Он молча пожирал ее глазами, и каждое слово поднимало у него в голове такой трезвон, что бедный вахмистр не понимал их смысла.

Взгляд незнакомки упал на его руки, отчаянно вцепившиеся в старенький переплет Катулла, и она почему-то заулыбалась.

— Извините меня, я сказала глупость…

…Като узнала бы эти ладони из тысячи. Хотя лицо их хозяина видела всего второй раз в жизни.

Великая княгиня тайком посещала в Петербурге сына. Несмотря на то, что уже стоял ноябрь, весь двор жил в Петергофе, среди холода и сырости летних построек. Ей запрещали часто видеться с ребенком, но Екатерина упорно воспитывала в себе материнские чувства и старалась раз в неделю нарушать приказ царственной тетки.

Брюс предоставляла подруге свою карету, и Като могла беспрепятственно выскальзывать из загородной резиденции. Теперь она сидела в закрытом экипаже у дома Панина, выслав камер-фрау на разведку, и тщетно старалась вызвать в душе нежное волнение перед встречей с первенцем. Но малыша отняли у нее слишком рано, и теперь сердце не отвечало на методичное требование рассудка.

Отчаявшись преуспеть в своем безнадежном упражнении, Като отогнула плотную шторку на окне. Карета стояла как раз напротив лотка книготорговца. Рабле, Ломоносов, Тредьяковский, Цицерон, Вольтер. Все очень знакомо. Ни одной новой обложки. Цесаревна вздохнула. Спиной к ней просматривал книги молоденький унтер-офицер в линялой форме конного полка. Появление гвардейца возле лотка букиниста и само по себе было крайне занятно, но великую княгиню удивило не это, а манера незнакомца держать книги. Он пролистывал «Естественную историю» Бюффона голыми, покрасневшими от ветра руками, а печатки лежали рядом на лотке. Юноша брал фолиант крепко и вместе с тем осторожно, как живое существо, словно получая физическое удовольствие от прикосновения ладоней к толстой коже переплета.

— Ну, берете? — Недовольно спросил старик-торговец.

— Дороговато, — извиняющимся голосом ответил гвардеец и, взяв перчатки с лотка, повернулся боком к ее окну.

У него было скуластое мальчишеское лицо с несколько крупноватым носом, чрезмерно густые и чрезмерно вьющиеся светло-каштановые волосы и дивные бирюзовые глаза в венце черных ресниц.

«Толстолапый, породистый щенок», — подумала Екатерина.

Молодой человек отошел от лотка, и великая княгиня потеряла его из виду.

Дня через два Екатерина отправилась в библиотеку, расположенную в одном из крыльев дворца. Это была пыльная, тесная от шкафов комната, где книги грудами валялись на полках, а кое-где и прямо на полу. Ею мало кто пользовался, и Като проводила здесь лучшие часы бесконечного дня.

Она только собиралась взять пару томиков Вольтера, как слева за шкафом раздался стук упавшей книжной стопки.

— Кто здесь? — Испугалась великая княгиня.

Из-за шкафа, виновато потупясь, вышел юноша в конногвардейском мундире.

— Что вы здесь делаете? — Строго спросила Като. — Воруете книги? — Но увидев его руки, в которых он держал толстенное издание, сразу вспомнила гвардейца на мосту и устыдилась своего предположения.

Незнакомец меж тем пылал весь, до кончиков ушей, не смея вымолвить ни слова.

— Простите меня, — ласково обратилась к нему великая княгиня. — Я сказала глупость.

По его губам скользнула благодарная улыбка. Като не удержалась и тоже улыбнулась в ответ.

— Как вас сюда занесло? — Спросила она.

— Я беру книги на греческом и латыни, — осмелев, сообщил он. — Здесь никто не бывает, мне показалось, что в этом нет ничего дурного.

— Вы знаете греческий? — усомнилась великая княгиня. Она впервые в жизни видела человека, владевшего двумя мертвыми языками, и говорившего об этом столь естественно, как будто в этом не было ничего удивительного.

Юноша открыл фолиант и начал произносить певучие, легкие слова на незнакомом, но необычайно понравившемся Екатерине языке.

— Какая прелесть! Что это?

— Платон.

— Не то, что рубленный латинский. Вы и его знаете?

Собеседник кивнул.

— Но не люблю. В нем гармонии мало.

Они проговорили два часа с лишним, прежде чем Екатерина спохватилась: «Боже мой! Станислав!» В 5 часов ее ждал Понятовский в Чайном домике за мостом. «Ну и черт с ним!» Время не показалось ей потерянным.

Она мало что поняла из рассуждений нового знакомого о сопоставлении различных языков, но догадалась, что мальчик умен, очень умен, может быть умнее всех, кого ей приходилось до сих пор встречать.

На следующий день великая княгиня поспешила в библиотеку чуть свет и с веселым удовольствием увидела склоненную над столом фигуру вахмистра.

— Bon matine.

Он вздрогнул и вскочил. Его лицо просияло.

— Я видела вас на мосту, — сказала Като, не зная с чего начать разговор. — Вы просматривали «Естественную историю» Бюффона. Если хотите, возьмите здесь. Вон в том шкафу, на средней полке, седьмой том слева.

— Благодарю Вас, я уже прочел, — улыбнулся конногвардеец.

— Но когда? — Поразилась Като.

— Там, на мосту.

— Позвольте вам не поверить, — великая княгиня сама вытащила книгу и наугад раскрыла ее. — О чем, скажем, конец 4-ой главы?

Юноша потер лоб, поморщился и близко к тексту пересказал ей смысл отрывка.

— А здесь? — Като распахнула книгу на новом месте.

И вновь собеседник не ошибся.

Игра продолжалась минут пять, потом великая княгиня извинилась и, взяв первую попавшуюся книгу, не без сожаления покинула библиотеку.

«Больше так рисковать не стоит, — сказала она себе. — Мало ли кто он и кем подослан ко мне? Не глупая ли я рыбешка, чтоб заглатывать любую наживку?»

На другое утро, заметив сквозь стекло в двери конногвардейский мундир, Екатерина не вошла в библиотеку, а вернулась к себе в опасном волнении.

Прошла неделя-другая, прежде чем Като решилась вновь брать книги. Она приблизилась к хранилищу, надеясь не увидеть его там и боясь, что его там не окажется. Комната была пуста. Великая княгиня вздохнула и с грустью принялась за следующий шкаф…

Ее исчезновение больно задело Потемкина. Он сразу понял, что чем-то не угодил прекрасной даме из библиотеки и ему дают понять, что он не ко двору. Мучительно было сознавать, что он, мог показаться навязчив… В первый раз они проговорили очень долго. Кажется, смеялись, спорили. Круг ее познаний потряс Грица, он в жизни не встречал таких умных женщин! Но когда дверь за ней тихо хлопнула, Потемкин запомнил только гладко зачесанные за маленькие уши черные волосы и нежные, ухоженные, как на картинах Ватто пальцы, перелистывавшие тяжелые страницы фолиантов.

Кто она? Как ее имя? Он не осмелился спросить, а она не сказала. Вероятно, у нее имелись на это свои причины. Ясно было одно: до нее ему так далеко, как до неба. Но это еще сильнее разжигало воображение. Что-то в ней казалось ему смутно знакомым. Точно он уже где-то видел ее, но моложе. Более худощавую и какую-то вспугнутую, не то что теперь. Доброжелательную, уверенную, мягкую во всех линиях прекрасного, холеного тела.

Она говорила с легким немецким акцентом и в этом была своя прелесть.

Он спал — не спал, ел — не ел, не впопад отвечал Григорию, и тот скалил зубы, толкая друга в плечо: «Чо? Зазнобило? В конец? Гриш, а Гриш, а я тебе говорил: подожди, врежешься еще. Ну расскажи! Расскажи». Потемкин зло отмалчивался.

Однажды ему приснилась его богиня рядом с Орлом, и юноша проснулся в холодном поту, но рассудив здраво, что дамы такой пробы не для его разухабистого дружка успокоился.

На беду днем позже Гришан как всегда начал хвастаться достоинствами великой княгини и довел Потемкина до белого каления.

— Что это за цесаревна, раз с тобой блудит?

— Хочешь посмотреть? — Осклабился Орлов, только что вернувшийся из города. — Она здесь.

— Как? — Обомлел Потемкин.

— Замолчь. — Гришан придвинул к лицу друга здоровенный кулак. — Найди старый Федькин мундир, ну тот, что ему мал, в сундуке. Дай мне и сиди здесь. Понадобишься.

Потрясенный Гриц стал рыться в сундуке у двери, нашел узкий преображенский камзол.

— На возьми. А какого черта? Ты что умом тронулся?

— В «Золотой рог» пойдем.

— С ней? — Потемкин скроил рожу, выражавшую не только крайнее удивление, но и полную невозможность таковых действий.

Орел кивнул.

— Пусть посмотрит, сколько народу за нее горой. Да и нашим тоже на нее полюбоваться не грех. Для скрепления союза.

Гришан взял из рук Потемкина камзол и вышел в соседнюю комнату. Там послышался приглушенный женский голос. Тихий смех, звук стучащей по медным пуговицам ременной пряжки и шорох натягиваемых лосин. Через четверть часа Орлов вернулся.

— Идем. Ее высочество ждет, — он подтолкнул Грица к двери, которая бессмысленно замоталась под тяжелой рукой.

У окна вахмистр увидел великую княгиню. Она была высокая, полная и румяная. И походила не на мальчика, как предполагал Потемкин, а на женщину, переодетую в мужское. Гостья подняла голову, и Гриц едва удержал возглас. Перед ним стояла дама из библиотеки.

Цесаревна улыбнулась ему как старому знакомому.

— Этого юношу я видела во дворце, — сказала она Орлову.

Тот кивнул.

— Всегда можешь к нему обращаться. Он нас не выдаст…

Они шли по темным улицам пешком. Гриц слева, Орлов справа, ее высочество между ними. Потемкин чувствовал, что каждую минуту проваливается под землю. Вскоре спутники свернули в знакомый грязный двор, и вахмистр поразился, как она не боится идти в такие места, опираясь на руку бесшабашного Орла? Как Гришан не боится за нее?

Три крутых ступеньки вниз. Дым, хохот, брань. Потемкин пожимает чьи-то руки, куда-то садится, видя перед собой только истрепанный Федькин мундир. В полутемном углу, за дубовым, свински грязным столом, в окружении сгрудившихся не суть трезвых офицеров, она сидела так свободно и просто, точно и это общество, и чужая форма казались ей привычными и до крайности приятными.

— Ее императорское высочество великая княгиня Екатерина Алексеевна изъявила желание посмотреть на наши беды и поддержать нас в тяжелый час. — Сказал Гришан.

По столам пролетел вздох восхищения.

— Да как же, матушка, ты решилась? Спасибо тебе, душа добрая, и за твои прежние щедроты. — раздались голоса.

— Я слышала о ваших несчастьях, — начала великая княгиня. — И решила сама убедиться, так ли плохи дела?

— Плохи! Плохи! — Полетело со всех сторон. — Кому четвертый год жалования не плачено, кому пятый. Дохнем, матушка. Не обидь, будь заступницей. Доложи государыне. Мы считай жируем, а во флотских экипажах хуже нашего.

— Ты на сапоги-то на наши глянь! — Молоденький подпоручик Баскаков отодвинулся к стене закинул ногу на стол и пошевелил в дыре пальцами. — Зима, матушка. И так почитай у каждого. Сапожнику заплатить нечем.

«Вы бы лучше меньше пили, — подумал Потемкин. — Глядишь, деньги в карманах и удержались бы…»

Но великая княгиня, видимо, не разделяла его скепсиса. Она сделала горькое выражение лица и прослезилась.

— Государыне нашей матушке Елизавете Петровне Господь жизнь часами меряет. От нее доктора не отходят. Все, что могла, она для вас уже сделала, дети. Докладывать ей, только последние силы у нее отнимать.

Гвардейцы опечалились. Многие поникли головами.

«Любят ее. Жалеют. Ни пойми за что», — мелькнуло в голове у Потемкин.

— Так ты скажи мужу своему, пес его дери! — Крикнул кто-то из дальнего угла. — Он хоть немец, а все тоже человек. Не без понятия, небось?

— Скажи, не ровен час перекидываться начнем! — Поддержали многие. — Ведь он государь уже почти. Теперь он заступник.

Екатерина Алексеевна опустила голову на руки и тяжело, с надрывом вздохнула.

— Если б муж слушать меня пожелал, если б за дверь не выставил…

— Как так? Обижает он тебя, говорят? — Послышались сочувственные голоса.

— Моя судьба… Что об ней говорить? — Отвечала великая княгиня. — Россию жалко. Да вас, дети. Будь во мне надежда, я б нашла человека, который за меня ему об ваших бедах поведал. Но сдается мне, он и так все знает, да не нужны мы ему.

Вздох негодования прошел по всем столам.

— Так ты ему скажи, мы дохнуть не намерены! Война кончена. Чай, в казне теперь деньги есть. Пускай платят! Ты скажи, гвардия недовольна!

Многие встали с мест, и гомон сделался угрожающим. Екатерина передернула плечами.

— Что ему гвардия? — Вмешался Орлов, перекрыв все глотки сразу. — У него своя есть. Ладная, не чумазая. Сладко жрут, мягко спят. За наш счет. Им война не война — подавай жалование. И подавали. А мы, сиволапые, все молчим, все верим: потерпите, братцы, денег нет, воюем. И кричать-то вроде совестно.

— А им перед Россией не совестно! — Поддержал выдохшегося Гришана Пассек. — Понатащили немчуры из Голштинии. Да мы хоть передохни все, ему плевать. Хочет нас под немцев, с пруссаками дружбу водит.

— Мы! Мы победители! — Загремело со всех сторон. — Виват Россия! Виват Елисавет!

Оскорбленные в лучших чувствах гвардейцы орали, не унимаясь. Орали не столько от гордости — Потемкин это сознавал — сколько от унижения. На мгновение ему стало невыразимо противно. Ловили простаков! И не то, чтоб говорили неправду, но правда, принесенная сюда и разлитая по кружкам на каждом столе, теряла цену.

Когда все оторались, сержант Барятинский, робко пододвинувшись к великой княгине, спросил:

— Но ведь деньги-то теперь в казне есть? Обещали, как победим, с пруссаков содрать.

— Мы терпели! Мы ждали! Где контрибуция? — Поддержали его другие.

— Молитесь, дети, за здоровье Ее величества, — твердо сказала Екатерина. — Да минует, матушку нашу, злая доля, и она наградит вас за терпение.

— А Петр Федорович? — Недобро глядя вокруг, осведомился Пассек. — Разве он от обязательств свободен?

— Не свободен, — подтвердила женщина. — Но ведь это нам Фридрих — враг, супостат, а ему — родной дядя. Станет он дядю-то обирать? Подумайте.

Повисло тяжелое молчание.

— Выходит все зря? — Осведомился кто-то.

— Он что же ему все вернет?

— Не может этого быть.

— Для чего же тогда воевали?

— Пруссия — наша губерния.

Возгласы были уже раздраженные и неуверенные.

— Если б я могла чем помочь, — печально вздохнула великая княгиня. — Клянусь, что будет в моих силах, все сделаю. Слезно жаль мне вас, а пока вот вам, братцы. — Она сняла с колен и поставила на стол крутобокий мешочек, который до сих пор скрывала от глаз. Такой же мешочек опустил рядом Орлов.

— Остальное я отдала Григорию Григорьевичу, возьмете у него, — добавила Екатерина, вставая.

— Матушка, милостивица, спаси тебя Господь Бог за доброту твою бескорыстную, — понеслось со всех сторон.

— Ее высочество сама который год без гроша. Ей наши беды душевно понятны, — прогремел Орлов. — Нашу сирость желеючи, она вчера свои бриллианты продала, чтоб вы не голодали.

— Помогай тебе Бог, заступница. А мы твою ласку не забудем, — раздались возгласы. — Не тужи, дай срок, вернем тебе твои цацки.

Орлов показал всем пример, поцеловав великой княгине руку. Гвардейцы стали подходить к ее высочеству и благодарно прикладываться. Она ласково улыбалась каждому, цепко вглядываясь в лица и давая понять, что именно его запомнила и отметила.

«Удивительная женщина», — думал Потемкин. Вся его беда заключалась в том, что он ни на миг не мог перестать рассуждать, поддавшись сердечному порыву. И теперь, после увиденного разочарованно восхищался ею. Дама из библиотеки ласково улыбнулась где-то в глубине его души и тихо шепнула: «Не верь, не верь. С тобой я другая».

Краем уха он услышал удивленный и радостный голос:

— Во баба, побрякушки свои для нас не пожалела!

«Оценили! — Досада охватила Грица. — Почему она позволяет себе так держаться? Они смеют о ней…» И снова незнакомка с тяжелым фолиантом в руках покачала головой и мягко улыбнулась.

Они втроем вышли на улицу. С неба струился тихий снег. Недалеко от Мойки их догнала простая карета без гербов и факелов. Великая княгиня стала прощаться. Потемкин отвернулся в сторону и услышал у себя за спиной тихий чвак. Ему захотелось сейчас же, немедленно ударить Гришана, вмазать по наглому счастливому лицу… и ее ударить, чтоб не смела…

Ее высочество ласково кивнула и улыбнулась ему.

— Прощайте, вахмистр. Буду счастлива познакомиться с вами ближе.

Дверца хлопнула, полозья заскрипели по снегу. Орлов стоял, глядя ей вслед.

— Пойдем что ли? — Потемкин с силой потянул тонкий белый шарф на горле и глотнул холодного воздуха.

— Я за нее помру, — выдохнул Гришан. — Веришь ли?

— Верю, — спокойно кивнул вахмистр.

Он ничего не рассказал Орлову, но тот сам как-то догадался и в тот же вечер, обняв приятеля за плечи, тихо спросил:

— Ты меня, чай, теперь ненавидишь?

— Не-е, — покачал головой Потемкин. — У меня такое чувство, что мы товарищи по несчастью. Типун мне на язык. А ты?

— Я что? — Улыбнулся Орлов. — Я, знаешь, Гриш, я очень счастлив.

Алексей шел по набережной Фонтанки, направляясь в карточную лавку Шлосса. По правде говоря, лавка была совсем не карточной, там продавалось все: от старых толстых томов с латинскими буквами, вытесненными на темной коже переплетов, до медных небесных сфер с гравированными на тусклых боках созвездиями.

В пыли прилавка между затрепанными французскими нотами и немецкими газетами трехлетней давности валялись пачки карт, новые и уже бывшие в ходу, но не слишком запакощенные. Владелец лавки покупал их у чересчур привередливых хозяев, любивших за каждой партией похрустеть свежей, только что распечатанной колодой, а потом продавал за бесценок таким, как Алексей, не слишком состоятельным игрокам.

Третий из Орлов был игроком от Бога. Или от дьявола? Кто разберет. В его руках карты выделывали такие фокусы, что далеко казалось самому опытному банкомету из парижского игорного дома. Хладнокровный и расчетливый, он умел сдерживать свой азарт часами, даже если игра продолжалась до утра. Алехан наносил удар только тогда, когда был абсолютно уверен в своих картах.

Иногда под утро, после большой игры, когда нервы от долгого напряжения, казалось, вот-вот лопнут, Алехан засыпал коротким тревожным сном, и ему снилось, что от все продолжает и продолжает играть. Постепенно грязные заляпанные вином столы становятся все шире, их покрывает чистое зеленое сукно, вместо колченогих медных подсвечников пылают целые жирандоли по 20 свечей, озаряя собой не убогую комнату с низким потолком, а огромную залу с колоннами под мрамор и расписным во французском вкусе плафоном на потолке. Он не в своей зеленой старенькой форме, а в расшитом золотом камзоле с голубой орденской лентой через плечо, но все такой же молодой и красивый держит банк, приглашая гостей — да и гости все те же, вчерашние собутыльники-гвардейцы, тоже в золоте и орденах — принять участие в игре…

Дурные сны дурака поручика! Алексей с сомнением уставился на правый сапог и пошевелил в нем пальцами. Кожа над носком обидно приподнялась, отстала от подошвы. Еще немного и — alles. Конец всему! А на улице уже далеко не сухо. Наяву Алексей не позволял себе погружаться в мечтания. Он — не Гришан. Вот тот действительно ходит, ничего вокруг себя не видит. Особенно с тех пор, как… Но об этом поручик предпочитал молчать даже с самим собой.

И почему ему всегда достается работать, а развлекаться — Гришке? Жрать, пить и хватать баб за задницу! Да еще самых, самых! Алексей с досадой плюнул под ноги и пошел дальше.

Лавка Шлосса глядела на мир двумя большими окнами с полотняными навесами от дождя. Когда-то они были алыми, теперь пегими в разводах. Орлов взялся за ручку двери, мерно звякнул колокольчик, и он оказался внутри.

В тесной комнате, заставленной шкафами, почти никого не было. Приятного вида иностранец листал пожелтевший латинский атлас. Хозяин, стоя на высокой стремянке, снимал с верхних полок скрученные в трубку очень пыльные карты. Он, не оборачиваясь, приветствовал Алексея как старого знакомого.

— Где пропадали, господин поручик? Давно Вас не видно.

Алексей отвечал что-то, тоже довольно приветливо, и склонился над россыпью подержанных карточных колод. Ах, как он их любил. Новые карты — да, это прекрасно. Это мечта. Как мечта о богатстве и силе, о том несбыточном времени, когда у него по весне не будет хлюпать в сапогах, а по осени найдется шарф, чтоб замотать горло. Но старые колоды, в них есть что-то, Алексей не мог передать словами. Чьи руки их касались? Кто вскрикивал от радости, обнаружив выигрыш? И кто глядя на них, готов был пустить себе пулю в лоб?

Однажды Алексей, уже купив колоду, с досадой обнаружил в ней исписанную карту. А когда прочел — перестал жалеть о приобретении. Крупный женский почерк бежал по светлому полю червонного туза. «Я ждала вас всю ночь и утро, но вы не пришли. Если это игра, то очень жестокая, потому что я люблю вас вне зависимости от того, как вы поступаете со мной. Если вам угодно разбивать мое сердце, то вот оно, в ваших руках. Но после случившегося вы едва ли можете рассчитывать на продолжение нашей взаимной горячности».

Алексей повертел карту в руках. «Дурак, — подумал он об адресате записки, неожиданно преисполнившись сочувствием к неизвестной даме. — Мог бы хоть в печку бросить. А он — продал, вместе со всей колодой. Да не стоит он такой любви, мадам, чтоб ему на картах писать! Плюньте на него!» Семейное воображение разыгралось у Алексея до неприличия. Сколько достоинства и горя одновременно! Вот это женщина! Он бы ее уважал. И никому не позволил бы… Что именно не позволил, из записки было не ясно. Но Алексей твердо знал, что не позволил бы вообще ничего. Всем по зубам, а ее — на самое высокое место в том немыслимо прекрасном доме, где он весь в лентах и звездах играет в карты и плюет на проигрыш!

Беда, что неизвестная дама с некоторых пор все больше походила в его воображении на Като… Алехан озлился. Что он помечтать не может? Ясно же: ему всю жизнь будут доставаться кабацкие шлюхи, а вот так, чтоб: «Но после всего случившегося вы не можете рассчитывать на продолжение нашей взаимной горячности…» Красиво! Из другой жизни.

Нет, он эту карту сохранит. И при случае, если узнает, кому было написано — по зубам.

Алексей оторвался от размышлений. Перед ним на прилавке лежала груда подержанных колод, перекрученных разноцветными нитками. Их было двадцать — двадцать пять, не меньше. Хозяин стоял спиной, и Орлов подумал, что, если он сейчас незаметно сбросит рукавом в широкий мундирный карман две-три лишние колоды, то никто и не заметит. А ему на круг выйдет дешевле.

Осторожно отстегнув клапан на кармане, поручик легко смахнул три ближайшие колоды и с удовольствием понял, что они скользнули в дырку за подкладкой, упав куда-то очень глубоко. Ищи свищи!

Он воровато оглянулся по сторонам, не заметил ли кто его постыдной махинации. И вдруг уперся глазами в лицо того самого иностранца, который разбирал атласы. Оторвав взгляд от желтоватой бумаги, тот внимательно, но без осуждения смотрел на Алексея. У него было приятное смуглое лицо, губы, сложенные в привычную, ни к чему не обязывающую улыбку, и глубокие черные глаза без блеска, заглянуть в которые и понять, о чем он думает, казалось, невозможно.

Алексей почувствовал, как ворот его мундира взмокает, а на лбу выступают крупные капли пота. «Боже! Если он сейчас выдаст меня, я погиб! Я никогда больше не смогу сюда показаться… И хозяин расскажет всем-всем, что я бесчестный человек! Но я же…»

«Не бойтесь», — вдруг услышал Орлов у себя в голове ясный доброжелательный голос. Поручик обернулся. Иностранец молчал, все также слегка улыбаясь. Затем он подозвал жестом хозяина, немного поторговался по-немецки, купил атлас и вышел.

Звук колокольчика, звякнувший за спиной странного покупателя, привел Алексея в чувства. Теперь Шлосс смотрел только на него. Надо было поскорее выбрать карты и уходить. Что Орлов и сделал с необычной для себя поспешностью.

Оказавшись на улице, он вытер лоб рукой и побрел проч. «Вот тебе твое жульничество! — Выговаривал самому себе Алексей. — Не можешь удержаться! Что за порода за такая за поганая? Купил — пошел. Нет, надо украсть. Сколько раз папаня за это драл! Сколько раз Иван бил. Нет, хоть кол на голове теши!»

Он вдруг с ужасом представил себе, что случилось бы, если б о его редкой нечистоте на руку узнали товарищи по полку. От такого стыда — только головой в реку. «Интересно, есть у меня совесть? — Думал Алехан, нарочито попадая правой ногой в лужи. — Когда люди смотрят — да. А когда один? Да, да, я хуже всех!» — Неожиданно озлился он и залепил в грязь с такой силой, что брызги обдали шедшего мимо господина в рыжем парике.

— Смотри, куда прешь! — Заорал рыжий.

Алексей вскинул на него удивленные глаза и, машинально увернувшись от удара тростью по плечу, побежал вперед.

— Развелось вас, как собак! — Кричал ему вслед обрызганный. — Рвань гвардейская!

«Что рвань, это точно, — зло подумал Орлов. — Только где это видано, чтоб столичная гвардия без сапог шастала?!» От быстрого бега кровь застучала у него в ушах.

Алексей остановился только у дверей аптеки, углом выходившей на Фонтанку. Ее огромная стеклянная витрина была украшена сложным приспособлением, в котором Орлов, приглядевшись, узнал медицинскую клизму, виденную им в доме у Крузеа. Его развеселила мысль, что он ни разу в жизни не бывал ни в одной аптеке. Интересно, что там продают? Пиявок и сушеные лягушачьи лапки? Алехан пялился на витрину, размышляя, что вот клизму так легко, как карты, не украдешь. «А жаль! В нашем доме мало по-настоящему ценных вещей. Что если залить в нее самогон? Ведро, наверное, войдет. Или больше?» Поручик не знал, что эта мысль приходит в голову почти всем, кто смотрит на большие подвесные клизмы, и она показалась ему оригинальной. «Вещь. — решил Алехан. — Прицепить к люстре и…»

Двери аптеки распахнулись, из них вышел тот самый иностранец, которого Орлов видел в лавке Шлосса, и начал спускаться по ступенькам вниз, бережно держа под мышками две больших стеклянных колбы. В это же время от стены соседнего дома отлепились два лакея в желтых шелковых камзолах с зеленой выпушкой. Таких Алехан изредка встречал во дворце, они приносили записки из дома для канцлера Воронцова. «Точно, воронцовские, — решил поручик. — Что они здесь делают?» Ответ был на удивление нагляден. Один из лакеев выбил у иностранца колбу, а другой, достав из-за спины палку, со всей силой ударил ни в чем не повинного покупателя по спине. Тот ахнул и стал оседать на ступеньки.

— Э-э! — Заорал Алексей, — Будочник! — И не дожидаясь помощи, бросился к аптеке. — Напали среди бела дня! — Вопил он, угощая лакеев ударами. — Полиция! Попортили имущество проезжему человеку!

Нельзя сказать, чтоб полиция поспешала. Однако нападавшие стушевались, явно не готовые к отпору, и побросав палки, кинулись бежать. Алексей погрозил кулаком им в след, а затем обернулся к пострадавшему. Иностранец уже встал и смотрел на своего защитника все с той же доброжелательной улыбкой полного понимания.

— Спасибо, молодой человек, — мягко сказа он по-русски. И хотя его слова были произнесены без всякого акцента, у Алехана все же не рассеялось впечатление, что перед ним чужеземец. — Ваш поступок благороден. Но с какой стати вы взялись помогать мне?

— Ну-у, — Алексей не знал, что сказать. — Я ведь далеко не всегда… И не во всем… Словом, эти карты в лавке… Ну, не значит же, что при этом я позволю нападать на кого-то на моих глазах.

Незнакомец снова улыбнулся и кивнул.

— Вы хотите сказать, что способны на маленькую подлость, но не способны на большую?

Алексей обиделся.

— Просто у меня нет денег. Почти нет, — сказал он, уже собираясь повернуться к иностранцу спиной. — А если Вам угодно меня стыдить, то почему было не сказать хозяину в лавке?

Незнакомец ласково взял собеседника за рукав и подвел к заросшему травой краю канала.

— Отойдемте. Ведь по улице ездят, — заметил он. — А я совсем не хотел бы, чтоб нас сбили в самом начале нашего знакомства.

«И не собираюсь я с тобой знакомиться!» — Буркнул про себя Алексей.

«Напрасно», — услышал он у себя в голове все тот же мягкий приятный голос.

— Видите ли, молодой человек, — продолжал незнакомец, Я не сказал хозяину карт о Вашем первом поступке, потому что знал, что вы совершите второй.

— То есть как? — Переспросил Алексей. — Вы что же знали, что на вас нападут у аптеки.

— Да.

— А зачем же было тогда идти в нее, если вы знали, что вас поколотят?

— Затем, чтоб вновь встретиться с вами, — улыбнулся незнакомец. — Но при более благоприятных для знакомства обстоятельствах. Ведь вам сейчас легче разговаривать со мной, чем, если б я захотел начать беседу в лавке.

Алехан мучительно сглотнул.

— Да, но я все равно не понял…

— Это пока не важно, — покачал головой иностранец. — Я хотел бы представиться. Здесь я живу под именем графа Салтыкова. Прошу так меня и называть.

— Что значит живете под именем? — С недоверием осведомился Алексей. — Значит у вас другое имя?

— Всему свое время, — покачал головой граф. — Я при желании назвал бы вам целый список имен, и все равно они были бы от меня также далеки, как это. Так не все ли равно?

— Вы шпион? — С детской непосредственностью осведомился Алексей. — Думаете, раз видели, как я украл карты, то теперь можете заставить меня помогать вам? Вы ничем не докажите…

— Почему русские во всех видят шпионов? — Незнакомец почти смеялся.

— А почему все иностранцы шпионы? — Парировал Алексей.

— Так уж и все? — Тонкие брови собеседника поползли вверх, а от глаз лучами побежали веселые морщинки.

— Ну, — замялся Алексей, — может быть, и не все, но те, которые живут «под именем». Я имею ввиду не под своим.

— Я не шпион, — твердым, внушающим доверие голосом заявил граф. — Что заставило бы вас считать мои слова правдой?

— А как вы разговариваете у меня в голове? — Спросил Алексей.

— О, это очень просто, — засмеялся иностранец. — Со временем вы тоже сможете. Если, конечно, захотите. А вот на каком языке мы с вами беседуем сейчас?

Тут Алексей вдруг осознал, что, кроме первой фразы, новый знакомый не сказал ни слова по-русски. Уже несколько минут они довольно бойко объяснялись на немецком языке. При чем сам Орлов говорил свободно и легко.

— Но я же… — Прошептал он. — Я же с трудом… Нет, конечно, в Корпусе учили. Но плохо.

— Не важно, — покачал головой граф. — Просто я дал вам на мгновение возможность употребить те знания, которые у вас еще только будут.

Алексей стоял, вытаращив на собеседника глаза. «Он не шпион, — думал поручик. — Он колдун. Бежать отсюда надо!» Но ноги приросли к земле.

— Не стоит так отдаваться суевериям, — укоризненно покачал головой граф. — Человеческие возможности безграничны. И ваши тоже, — он улыбнулся. — Даже больше. Ведь вы способнее многих.

— Да-а уж, — протянул Алехан. — Все мои способности… — Он нащупал за подкладкой ворованную колоду.

— Не надо унижать себя, — строго одернул его собеседник. — Все зависит от того, по какой дороге вы пойдете. Будете потакать своим слабостям. Или выберете самосовершенствование. Я ведь не могу дать вам то, чего у вас нет и никогда не будет. Мне по силам лишь показать, чего вы можете добиться, если изберете правильное направление. Сейчас вы и на своем родном языке говорите так, словно всю жизнь прожили под Калинкиным мостом с конокрадами.

«Ну что ж, опустился, — подумал Алехан. — Жизнь наша такая, и чему учили забудешь».

— А между тем не пройдет и пары лет, как самые утонченные вельможи в Европе почтут за честь встретиться с вами и заручиться вашим покровительством. Вы свободно будете переходить с итальянского на немецкий или греческий и пленять остротой ума тонких ценителей вкуса: художников, поэтов и поэтесс… Если, конечно, не отвергнете дорогу развития своей личности.

Алексей мотнул головой. На какие, спрашивается, шиши он будет самосовершенствоваться? Жалования не платят, а от единственного источника доходов надо отказаться, как от «слабости»?

— Не бойтесь, — усмехнулся граф. — Скоро у вас окажется столько денег, что их некуда будет девать.

— Что умрет дядя в Калуге и у него в огороде откопают десять бочек с золотом? — Едко осведомился Алексей. — Или откроется, что я побочный сын турецкого султана?

— Нет. Но все в мире переменчиво, — граф взял камешек с тротуара и бросил его в воду. — Прощайте. Надеюсь, мы скоро встретимся.

Собеседник поймал своими бездонными глазами взгляд Алексея и зафиксировал его на водной ряби у берега. Несколько минут поручик в оцепенении смотрел на игру волн. А когда, наконец обернулся, никакого графа в помине не было.

«Как он сказал? Салтыков? — Алехан почесал в затылке. — Вот ведь блажь! Полон мир странных людей. Я мог бы? Черт! Что можно в моем положении? Выше головы, как говорится…»

Но непривычная мысль о том, что он, Алексей, с дуру убивает свою жизнь, мечась от пьянки к картам и от догов к тупой муштре, почему-то крепко засела у него в голове. «Я мог бы, — шептал он. — Но я на все плюнул. Все забыл, чему учили. А ведь не плохо получалось: и математика, и фортификация. Какого черта? Вон Потемкина вышибли из университета, а он все одно книжку на книжку громоздит. В комнате томами потолки подпирать можно. Не хочет себя дураком считать. Упрямый, заносчивый. Чем я хуже?»

Дня через два Он посетил Потемкина на Каменном острове. И хотя вахмистр был дружен с Алексеем не так сильно, как с Григорием, он обрадовался, поставил початый штоф, напоил кофе и накормил черствыми бисквитами, какие уж были.

— У тебя нет, чего-нибудь по фортификации? — Вымученно осведомился Алехан, почти стесняясь своего интереса. — И чтоб по-немецки.

— По фортификации? — Удивился Потемкин. — Фортификации нет. Есть «География Европы», «Гальский поход» Цезаря, история Генриха IV…

— Хрен с ним, с Генрихом, — махнул рукой Алексей. — Давай географию и Цезаря. Но только чтоб по-немецки. По-французски я почти не могу.

— С чего это ты? — Осведомился Потемкин, доставая книги.

— С чего? С чего? — Разозлился Алексей. — Тебе одному умником быть? Давай сюда. Не жадничай. Небось, не рыбу заворачивать буду.

— Ну гляди, вырвешь хоть страницу — убью, — заявил Потемкин. — И на полях не гадить. Нужное слово на бумажку записать можно.

— Не учи! Тоже мне, адъюнкт нашелся! — Огрызнулся Орлов. — Сказал: верну все в целости. Мой интерес, чтоб у тебя и потом книжки брать. Что я дурак, чтоб себе по пальцам стучать?

— Не обижайся, ЛехЮ — оттаял Потемкин. — Бери, когда надо. Не покупать же их.

— Вот то-то, — кивнул Алексей. — Ты только никому не говори, засмеют ведь. И в полку, и дома.

— Меня-то не засмеяли.

— Засмеяли, — покачал головой Алексей. — Только ты не заметил. Мне бы так плевать на всех.

— Я с самого начала был белой вороной, — улыбнулся Гриц. — Меня и меньше дразнили. Что с дурака взять? А ты вдруг резко начнешь читать. Конечно, удивятся. Я не скажу. Слово. Пока тебе самому все равно не станет.

— Думаешь, станет? — Усомнился Орлов.

— Где-нибудь между Цезарем и Платоном, — заверил его Потемкин. — Станет до такой степени на всех чихать, что главное удержаться при начальстве.

Прошла еще неделя, и Алехан, сидя утром за завтраком, получил тонкий конверт ребристой голубой бумаги с тесненной саламандрой на печати. Конверт принес лакей настолько важного вида, что братья в его присутствии испытывали сильную неловкость за далеко не версальский вид своих апартаментов.

Лакей скроил презрительную гримасу, огляделся вокруг в поисках какого-то важного предмета, абсолютно неведомого хозяевам дома, затем, видимо, не найдя ничего лучшего, аккуратно снял кофейник с медного подноса, сдул с него сахарные крошки и, возложив конверт ровно на середину, подал Алексею с торжественным поклоном.

— Чегой-то? — Занервничал Алехан. — Словами скажи, дубина!

Лакей снова поклонился и исчез, так и не разжав губ.

— Не открывай, там бомба! — Заржал Григорий.

— Пошел ты, — Алексей надорвал конверт и извлек оттуда тонкий затрепетавший на сквозняке лист.

— Вот так, — заявил Алексей, не без скрытого торжества оглядывая братьев. — Не все тебе, Гришан, по дворцам шляться.

— А я что? Я ничего, — развел руками Григорий. — Иди, конечно. Только странно очень. У графа Голицына дом, знаешь, это, весьма порядочный. В смысле богатый.

— У порядочных людей, — холодно бросил Алексей, — и знакомства порядочные. — Он с чувством собственного достоинства отодвинул от себя чашку и встал. — Я возьму Федькин новый мундир и твои сапоги. А парик одевать не буду. Пусть терпят меня без парика. Говорят, в Париже новая мода: мужики могут носить свои волосы…

— Сапоги? Чего это мои сапоги? — Взвился Григорий. — А я в чем пойду? Мне тоже сегодня надо!

— В моих сходишь, — невозмутимо оборвал его Алехан. — За ради одного дня, потерпит она тебя и в драных сапогах. Может подаст на бедность.

— Дурак!!! — Завопил Григорий. — Да я никогда в жизни не покажусь ей в таком виде, чтоб она мне еще и подавала!

— Это твое дело, — заключил Алексей. — Первый раз в жизни я иду в гости, а вам для меня сапог жалко.

Он удалился, не дав никому ничего возразить.

Вечер был синь и хмур. С Невы дуло так сильно, что фонари на перекрестках почти не горели. И все же не найти дом Голицыных на Английской набережной было трудно. Двухэтажное желтое здание с легкими белыми колоннами изнутри озарялось множеством свечей. К низкому крыльцу с пологими съездами то и дело подкатывали кареты.

Алексей еле пробился к входу между кучерами и лакеями, ожидавшими своих господ. «Куда я иду? — мелькнуло у него в голове. — Как на меня посмотрят? Зачем меня пригласили? Посмеяться?» Его охватили робость и сильное раздражение. Он не знал, стоит ли идти дальше, но посчитал бы себя трусом, если б сейчас повернул назад.

— Что же вы, молодой человек? — Навстречу Алексею шла хозяйка дома графиня Варвара Голицына. — Не стоит смущаться. Гости графа — большая честь для нас, где бы он их не находил.

Алексей неловко поклонился, соображая, был ли в ее последних словах подвох.

— Поверьте, — продолжала дама, беря Алексея под руку, — граф объединяет вокруг себя круг духовного родства, в который входят самые разные люди. Он говорил нам о Вас, и мы с нетерпением ждали встречи.

«Что он мог обо мне наговорить? — Ужаснулся Алексей. — Что я ворую вещи в лавках и как дрессированный попугай начинаю болтать по-немецки, как только хозяин щелкнет пальцами?»

— Я говорил, что вы спасли меня от нападения недоброжелателей, — раздался с вершины лестницы знакомый голос.

«Недоброжелателей — это мягко сказано, — подумал Алексей. — Два здоровенных мужика с палками!»

— Поднимайтесь сюда, — граф поманил Алексея к себе, и тот, как птица на манок, пошел к нему, забыв о хозяйке дома.

Голицына закрыла веером смеющиеся губы, наблюдая за мгновенно впавшим в оцепенение гостем. «Да, граф умеет управлять людьми. Неужели этот мальчик в ужасном мундире и есть герой новой эпохи? Что за вздор! Да возьмите любого поручика в гвардии, будет тот же результат. Хорошо еще, что он не плюется на пол и не ковыряет пальцем в носу! И охота графу возиться со сбродом?»

Алексей мало что видел и мало что понимал вокруг себя. Весь вечер был наполнен дивной чарующей музыкой. Орлов раньше и не представлял, как любит ее. Разве можно любить то, чего не знаешь? Оказывается, можно. Вся душа разворачивалась из плотного жгута и трепетала на ветру, как знамя.

Граф то играл сам, то уступал место кому-нибудь из гостей, а иногда пел итальянские арии в паре с какой-нибудь дамой. Орлов сидел в самом дальнем углу, забившись, как мышь в нору, и затравленно глядел по сторонам. Сначала ему было невыразимо стыдно своего по-настоящему нищенского облика рядом с великолепными шелковыми платьями и шитыми золотом камзолами всех этих господ. А ведь он надел лучшее.

Почувствовав состояние гостя — единственного, для кого в сущности и устраивался этот вечер — граф тихо, но внятно произнес в голове у Алексея: «Не пройдет и года, как все эти люди будут тесниться у вас в передней». Орлов вдруг представил себе толпу разряженных господ, набившуюся в прихожую их с братьями квартиры, и помимо воли рассмеялся. «Ах, простите, мадам, не наступите на самовар. Он тут уже второй год лежит, никак руки не доходят выбросить!»

«Расслабьтесь. Слушайте музыку», — строго приказал голос и Алексей, откинувшись в кресле, прикрыл глаза.

Тонкий маятник на золотой цепочке качался у него перед носом. Где он? Ах, да, в кабинете графа. Вечер давно кончился. Алексей даже не заметил, когда. Музыка продолжала звучать в ушах. Кто это играет? Сам граф? Нет, его ученица графиня Голицына. Почему он почти не помнит ее лица? Лицо женщины не важно. Женщина — лишь путь. Путь куда?

«Вам рано задавать столько вопросов», — опять голос графа свободно проникает в его сознание. «Спите, мой друг. Спите. И дайте мне слово, что отныне никогда в жизни не возьмете чужого».

— Отныне я никогда в жизни не возьму чужого, — повторил Алексей, погружаясь в глубокий сон, во время которого кто-то мягко касался его мыслей, расплетая их, словно запутанные нитки. И сплетая в новый узор.

Дом Голицыных Алексей покинул уже утром. Слуги еще спали. Граф сам провожал гостя, осторожно держа его под руку.

— У меня в голове немного звенит, — признался молодой человек.

— Старайтесь держаться правой стороны дроги, — подбодрил его граф. — И не отходить далеко от домов. Экипажи часть сшибают прохожих. А я надеюсь вскоре продолжить знакомство. — он снова улыбнулся хорошо знакомой Алексею всепонимающей улыбкой.

— До свидания, care padre, — с трудом проговорил Орлов, ощупывая губами незнакомые слова, сами собой рождавшиеся в его на удивление пустой легкой голове. — Я буду очень ждать встречи.

С этими словами он поклонился и горячо поцеловал графу руку.

— Будьте счастливы в пути, care mio, — прозвучало у него за спиной.

Доктор Крузе сам нашел Алехана во дворце во время дежурства.

— Друг мой, я так волновался за вас! — Доктор выглядел потрясенным и растерянным. — Мне сказали, что тело бросили в море. Я все проклял… Чертовы посвящения!

— Я выплыл, — хохотнул Алексей. Его тронуло, что немец беспокоился, по лицу видно: не спал.

— А ваши раны? — Пристрастно допрашивал медик. — Пожалуйте на перевязку.

Орлов поморщился. По правде говоря, раны у него уже не болели. Но Крузе настоял.

— О чем вы, Алексис? Мне еще швы снимать. Или так с нитками на физиономии ходить и будете?

Немец загнал поручика в одну из угловых каминных комнат, заставил снять мундир и придирчиво осмотрел швы. Раны уже рубцевались. Крузе даже зацокал языком, мол на русских все заживает, как на собаках. Лицом он был доволен меньше.

— У вас, дружок, слишком богатая мимика, — упрекнул он. — Вы не могли бы не кривляться в ближайшие несколько дней? Я ведь постарался сделать шрам как можно меньше. Незаметнее.

«Незаметнее не выйдет, — с грустью вздохнул Алексей. — Вон, как у уличного кота вся морда располосована». Почему-то именно сейчас это стало волновать его.

В каминную заглянул ливрейный лакей и, низко поклонившись доктору, сообщил, что того ожидает за дверью канцлер. Из-за створки уже выглядывал сам Воронцов.

— Карл Иванович, на два слова, — без обычной важности и церемоний бросил он.

Крузе встал.

— Обождите здесь, голубчик.

Медик исчез, а Алексей стал разглядывать свою в высшей степени непрезентабельную физиономию в зеркало. Делать было нечего, вокруг летала пыль, а на гладкой белой стенке камина можно было рисовать пальцем. Что Орлов и не преминул сделать. Подрисовывая круглой рожице рога, он вдруг услышал, что доктор и канцлер в соседней комнате заспорили чересчур громко.

Воронцов, как всегда выходил из себя. Спокойный монотонный голос медика, кажется, еще больше раздражал вельможу. Алехан прислушался.

— Это шарлатан и заезжий обманщик! — Настаивал канцлер. — Мне плевать, какие у него рекомендательные письма и от кого. Мы встречались в доме у Голицыных и что же? Ему были сделаны самые ясные орденские знаки. А он не ответил ни на один из них! Словно и не знает внутренних жестов вольных каменщиков! Говорю вам, он шарлатан.

— Вряд ли, — спокойно возразил Крузе. — Но скажу вам одно, Михаил Илларионович, если такой человек, как граф Салтыков… так он сейчас представляется? Так вот, если такой человек, как Сен-Жермен не желает отвечать на наши орденские знаки, не вступает с нами в контакт, значит наше дело — пропащее. Мы поставили не на ту лошадку. Признайте это, ваша Светлость.

Канцлер побелел. В шелку двери Алексею хорошо было видно, как он хватает воздух посиневшими губами.

— А раз так, — наконец, выдавил из себя Воронцов, — он нам не брат и не товарищ, Пусть убирается, откуда пришел. Или ему не поздоровится. Мои лакеи уже…

— Что ваши лакеи уже? — Алексея поразило то нескрываемое презрение, почти высокомерие, с которым скромный доктор разговаривал с первым вельможей империи. — Их, насколько я знаю, распугал проходивший мимо поручик.

— Больше они не дадут осечки, — побагровел канцлер.

— Люди — не ружья, — покачал головой немец. — Михаил Илларионович, хотите добрый совет? Не становитесь у него на пути.

— У кого? — Нервно рассмеялся канцлер. — У графа или у поручика?

— У обоих.

Крузе встал и, не сказав больше ни слова, вернулся в каминную. Алехан едва успел отскочить от двери.

С трудом дождавшись конца дежурства, Орлов поспешил в дом художника Ротари у Аничкого моста. Именно там, в рубленном непритязательном особняке на окраине города поселился граф, отвергнув самые лестные предложения вельможных учеников с Невского и Английской набережной.

Салтыков был немного удивлен внезапным визитом, но приветливо встретил Алехана.

— Что случилось, друг мой? Вы весь взмокли, пока бежали. Садитесь. Воды?

Алехан плюхнулся в кресло, жестом отверг стакан и, переведя дыхание, вывалил графу все, что услышал во дворце, заодно помянув и то, что нападавшие лакеи были явно воронцовские.

Граф смотрел на него прищурившись и продолжая по привычке улыбаться. Но как-то натянуто.

— А почему же вы не говорите о главном? — Осведомился он, вертя в пальцах полупустой стакан.

Алехан поднял бровь.

— О вашем ночном приключении в этом маленьком загородном дворце. Монбижоне, кажется?

Орлову оставалось только развести руками.

— Да вы и сами знаете.

— Не все, — настоял граф.

Пришлось поведать и о том, как Алехан сыграл роль трупа в диковатом, на взгляд стороннего наблюдателя, ритуале. Граф только кивал.

— Друг мой, — наконец, произнес он. — Вы попали в очень неприятную историю. Думаю, этот ваш доктор Крузе далеко не так прост, как хочет казаться.

«Я тоже теперь так думаю», — вздохнул Алексей.

— Вы пали жертвой собственной доброты, — продолжал граф. — А между тем вам подставили. И крупно. Знаете ли вы, что теперь ваша жизнь связана через смерть с жизнью великого князя?

— Как это? — Не понял Алехан.

— За то, что неофит «рождается заново», братство платит тем самым трупом, роль которого вы сыграли.

— Кому платит?

— Не важно, — перебил ученика граф. — Важно то, что вы должны быть мертвы, а остались живы. Значит умрет он. Двоим нет места. Иначе смерть будет ходить за обоими по пятам. Думаю, этого они и добивались.

— Кто?

— Те, кто вас посвятил.

— Меня?

— Боже, святая простота! — Салтыков приоткрыл дверь и крикнул по-итальянски: — Пьетро, кофе. Крепкого. Две чашки. — затем снова повернулся к Алексею. — Поняли, что я сказал? Как вы думаете, откуда у вас знания итальянского?

Орлов только хлопал глазами.

— Оттуда же, что и немецкого, — вздохнул граф. — Вы уже перешагнули рубеж. Часть нитей обрублена и снова прочно привязать вас к жизни сможет только смерть царевича.

Алехан молчал. Так вот почему он так странно себя чувствует. Мысли, звуки, неожиданные знания приходят к нему ниоткуда, словно его душа вывернулась на изнанку и соприкасается со всем миром, став огромной трубой, воронкой, ловящей каждую мелочь.

Граф смотрел на молодого гвардейца с полным пониманием.

— Что бы выжить, вам придется многому научиться, — сказал он. — Но нет худа без добра, Алексей. Если б с вами этого не случилось, вы не попали бы в поле моего зрения.

Поручик кивнул.

— Возможно, вам покажется, что я делаю неправильный выбор, — с усилием произнес он. — Но у меня есть основания полагать, что великий князь не тот человек, ради которого стоит жертвовать жизнью.

Салтыков рассмеялся.

— Иного ответа и не могло быть. Ваша судьба написана у вас на лбу. И хватит об этом.

Пьетро Ротари, смуглый маленький итальянец, обожавший гостей и боготворивший графа, внес на серебряном подносе две чашки крепкого турецкого кофе.

— Пейте, Алексей, — мягко приказа граф. — Вам в жизни придется выпить море турецких напитков и съесть уйму итальянской еды.

Салтыков выглядел по-прежнему невозмутимо. У Алехана тоже отлегло от сердца.

— А почему эти люди хотят устранить вас? — Спросил он, отхлебывая горький бархатистый напиток, вкус которого не мог пока оценить по достоинству.

— Потому что, дитя мое, — чуть высокомерно заявил граф, для которого удовольствие от турецкого кофе было сравнимо лишь с удовольствием от турецкой бани, — есть разные общества посвященных. И они, как и в мирской политике, борются за власть, влияние, право на единственную в мире истину… — Салтыков поставил чашку на полированный край бюро. — Сейчас я покажу вам вещь, за обладание которой любой из ваших господ горе-колдунов, не задумываясь свернул бы мне шею.

Алексей поднял брови.

— Но раз уж вы дали слово больше не покушаться на чужую собственность, — усмехнулся граф, — то я вам верю.

Он отворил ключом секретер, извлек оттуда черный деревянный ларчик, порылся на его дне и вытащил бархатный мешочек.

— Смотрите, — на ладони графа сверкнул золотистыми гранями крупный бриллиант.

Орлов, как зачарованный уставился в его глубину.

— Смотрите, смотрите, — повторил Салтыков. — Сейчас вы можете увидеть больше, чем остальные.

Алексей закрылся ладонью. Смутные образы, подаренные камнем, не были приятны. Поручик действительно увидел нечто такое из своего будущего, о чем предпочел бы не знать.

— Что это? — С трудом выговорил Орлов. — Откуда этот камень?

— Есть легенда, — вздохнул граф, пряча бриллиант обратно в мешочек, — Что, когда Сатану свергали вниз с небес, Архангел Михаил сбил с его головы ангельский венец. Тот упал и рассыпался на множество драгоценных камней. Они обладают огромной силой. Часть из них затерялась. Другие служат могуществу и власти новых хозяев. Голубой бриллиант принадлежит французской короне. Черный Кохинур вделан в британскую. Этот я привез для одной важной особы в России. Говорят, что, когда камни вновь соберутся вместе, их возложит на свою голову Царь Мира. И это будет при последних днях.

Алексей инстинктивно перекрестился.

— Care padre, но ведь он со лба Сатаны, — прошептал юноша.

— Но ведь это был ангельский венец, — возразил граф.

Их встречи стали частыми. Четверги у Голицыных сменялись пятницами у Чернышевых. Алексей держался скромно и старался не обращать на себя внимания, но толпа восторженных почитателей таинственного графа хорошо знала, что именно этот немногословный гвардеец остается у их обожаемого учителя после того, как все разойдутся, и именно с ним граф ведет наиболее долгие беседы.

Сам Алексей изменился до неузнаваемости, и, хотя не бросил игры, совершенно отказался от шулерских выходок. Как ни странно, фортуна благоволила ему, и хорошая карта шла в руки, так что ругани с братьями из-за проигрышей тоже не возникало.

Он перечитал все потемкинские книги, которых раньше казалось так много, а сейчас не хватало, и насел на Грица с вопросами, где тот достает еще?

Впрочем, и книги теперь Алексей чаще брал у графа. Сначала занятные рыцарские романы. Особенно его потряс один. Очень страшный. Жил рыцарь, влюбленный в даму по имени Изис. Дама скончалась, когда он был в дальнем походе. Кавалер вернулся, пошел в слезах на ее могилу. Открыл склеп, а она там лежит, как живая, только не дышит. И тут его обуяла такая страсть, что он, не постыдившись христианского закона, овладел покойной, а когда пришел в себя и ужаснулся, услышал голос: возвращайся, мол, через девять месяцев. За девять месяцев он весь измучился, ходил по святым местам, каялся — ничего не помогло. Пришел снова в склеп, там покоится предмет его страсти, совсем разложившийся, а между ног у нее лежит живая человеческая голова. Эта-то голова и потребовала, чтоб рыцарь взял ее с собой. С тех пор она давала ему полезные советы, например, где зарыто золото. Наконец, надоумила создать рыцарский орден и идти воевать в Святую Землю, чтоб получить отпущение грехов. Так он и сделал. Сам погиб где-то под стенами Иерусалима, а голове потом поклонялся весь его орден и нажил великую славу.

История была хоть куда. Особенно хороша на ночь. Сам Алексей только рассказал братьям и заснул. А впечатлительный Григорий до утра зубами стучал. Напишут же!

Потом при первом посещении Потемкина стал ему жаловаться.

— Алехан натащил в дом черт знает чего. Я после его идиотских сказочек неделю ни одну бабу не мог! Понимаешь, что это такое?

— Для тебя — да, — скептически пожал плечами Потемкин.

— Как подойду, все эта дурацкая покойница мерещится.

— Какая покойница? — Гриц повертел в руках книгу. — Что это тебя, Лех, на чертовщину потянуло? Где ты это взял?

— Мое дело, — огрызнулся Алексей. — Чем твои жития лучше? Тоже про чертей, только без святых.

— Вот именно, — кивнул Потемкин. — Без святых.

— Без святых, Лешка, живешь! — Подхватил Гришан. — Страху Божьего не знаешь! Вали его ребята!

И они с хохотом повалили Алехана на пол, устроив в доме невообразимую возню с опрокидыванием стульев и сдергиванием ветхих покрывал.

— Сейчас попа позовем из Лешки чертей изгонять! — Орал Гришан. — Лешка, чернокнижник!!!

Алехан тоже хохотал, брыкался и вопил, отбиваясь от наседавших. Потом сел на пол, глубоко вздохнул и заявил:

— Шире на вещи смотреть надо. Чернокнижник! Попа! Сейчас от меня любой поп сам убежит.

Потемкин вдруг посерьезнел и тихо сказал:

— Я тебе советовать не смею, но ты, подумай, Леш, с огнем играешь. Это ведь не сказки. На таком кону душу продуть можно.

— Душу? — Алексей чувствовал, что начинает злиться. — А кто из вас задумывался, что она у меня есть? Или когда я в карты людей обирал, я ее не продувал? Вас это всех устраивало. Конечно, я ведь кормил целую ораву — трое ртов и мой четвертый. А когда душа шевельнулась, вам видите ли не нравится!

— Извини, — Потемкин сидел напротив него на полу, тоже взмокший и тоже злой. — Извини, — повторил он. — Ты прав, мы как сволочи себя вели. И не четверо ртов. Полгода мой пятым был. Но Алексей, я тебя Богом прошу, подумай, прежде чем соваться к тем, кто духов ловит и столами вертит. Я знаю, о чем говорю.

— Откуда тебе знать! — Вспылил Алексей. — Не хочешь со мной дела иметь — убирайся. Советы тут давать еще будет!

Они разругались, но не сильно. Кто же всерьез ругается по таким пустякам?

А еще через день во время новой встречи граф попросил Адексея об одном одолжении.

— Друг мой, скоро я уезжаю, — сказал он, как всегда мягко. — Я, кажется, уже запустил здесь тот механизм, который рано или поздно сработает. Но осталось одно дело, которое мне необходимо сделать до отъезда. И вы могли бы мне помочь.

Алексей безмолвно склонил голову. Он не знал такой услуги, которой не согласился бы оказать этому человеку.

— Ваш брат посещает одну весьма высокопоставленную особу, — продолжал граф. — Мне нужна встреча с ней. Встреча тайная, наедине. Полагаю, ей она тоже нужна, хотя она об этом и не подозревает. Я вновь удивил вас?

Удивил — не то слово. Потряс. Во-первых, откуда он знает? А, во-вторых, как Алексей может это устроить?

— А если она не согласится? — Неуверенно осведомился Орлов.

— Попросите брата передать ей вот это, — граф достал из уже знакомой Алехану шкатулки черного дерева записку. Судя по бумаге старую. — И вот это. — к листу добавился шелковый платок с вышитым вензелем и гербом. — А когда она даст согласие, сообщите мне место и время. Повторяю, встреча должна быть с глазу на глаз.

— Ты что, сдурел? — Григорий вытаращил на брата глаза. — В своем уме? А вдруг это ловушка?

— Я ни о чем не прошу, — твердо повторил Алехан. — Только передай ей записку и платок. Пусть решает сама.

Григорий с сомнением пожал плечами.

— Ладно. Бумажка и листок карман не оттянут, — буркнул он.

Каково же было его удивление, когда, увидев эти предметы, Като вдруг залилась слезами и потребовала немедленной встречи с их таинственным обладателем.

— Что с тобой, Катя? Что это за вещи?

— Сам взгляни, — тихо простонала великая княгиня, пододвигая их к Орлову. — Это платок моей матери. Ее выслали из Петербурга вскоре после нашего прибытия, в 1745 г. Не разрешали даже переписываться. Я ее с тех пор не видела. Она умерла два года назад в Париже. И хотя я не назвала бы наши отношения безоблачными, но она была моей матерью и по-своему берегла меня. Иначе не уехала бы так поспешно и не выполняла бы всех этих мерзких требований: не писать, не напоминать о себе, не просить денег. Ей очень нужны были деньги. Я знаю. А я никогда не могла послать. — Като вновь разрыдалась. — А это ее записка. Она отдала письмо этому человеку, зная, что он когда-нибудь передаст мне.

Григорий осторожно взял листок.

«Дорогое мое дитя, — было написано по-немецки. — Я знаю, что нам не суждено увидеться, и прошу у тебя прощения за все то горе, которое вольно или невольно могла причинить тебе. Я была дурной матерью, но видит Бог, искренне раскаиваюсь в этом. Прошу тебя доверять человеку, который передаст эту записку. Он стал для меня искренним другом и духовным наставником, как был когда-то, еще до моего замужества, другом твоего отца. Надеюсь, что и нашу дочь он не оставит добрым советом и помощью. Он наделен большим влиянием при всех дворах Европы и говорил мне, что тебе уготована удивительная судьба, слово в слово повторяя предсказания старого каноника в Киле, о котором я тебе рассказывала. Еще раз прости и прощай, моя милая София. 15 января 1759 года».

— Она написала это в день смерти, — шепнула Като. — И ты еще спрашиваешь, встречусь ли я с тем, кто передал мне ее последнее благословение? Встречусь, как бы сильно не пришлось рисковать.

Орлов обнял ее за плечи.

— Непутевая ты головушка! В тебе столько же ума, сколько и дури. Что с тобой делать?

— Любить, — она засмеялась сквозь слезы. — Любить, пока можешь.

— Я могу много, долго и глубоко. — Гришан сграбастал Като в объятия и посадил к себе на колени. Он слизывал соленые капельки с ее щек и тоже тихо смеялся.

Встреча состоялась в Ораниенбауме, куда двор прибыл 20 октября. Долгие поездки по сказочно прекрасным окрестностям позволяли совершать короткие остановки в рощицах и у прудов. Кроме придворных, в катаниях принимала участие публика, среди этого многолюдья легче было рассеять внимание соглядатаев.

Карета великой княгини задержалась у одного из тихих озер. Создавалось впечатление, что пассажиры желают посмотреть белых итальянских лебедей, которых вскоре снова спрячут в теплые вольеры.

Никто не заметил, как с каретой августейших особ поравнялся другой, менее роскошный экипаж. Пыль на кожаной обивке стен и грязные колеса свидетельствовали о долгой тряске по плохой дороге. Было ясно, что его хозяин проделал путь из самой столицы.

Двери обеих карет одновременно распахнулись, и невысокий человек средних лет легко перешагнул с одной подножки на другую.

— Чудесный день, сударыня, — сказал он по-французски, обращаясь к женщине в голубом прогулочном платье с кружевным омажем на шее. — Вы следите за парижской модой?

— В Париже умерла моя мать, — строго и спокойно ответила дама, показывая, что она не расположена к обмену пустыми любезностями и сразу предпочитает перейти к делу. — Вы передали мне ее записку и платок?

Господин приятной наружности поместился напротив Като и кивнул. Он смотрел на великую княгиню без робости или подобострастия. На его губах играла мягкая улыбка. Привычная, как знак вежливости — не более.

Екатерина сразу отметила спокойную силу его глубоких темных глаз и очень твердую складку губ, которую он и не старался разгладить.

Посетитель тоже обратил внимание на удивительное сочетание ангельской нежности черт лица великой княгини со слишком уж не женским выражением, которое то и дело мелькало на нем. «Со временем, благодаря этому выражению, она станет почти дурна, — отметил граф. — Но нельзя же посоветовать ей не думать! Бедняжка, такой высокий лоб ничем не скрыть! У матери при всей схожести лица не было ни такого лба, ни такого подбородка».

— Я согласилась встретиться с вами, — сказала она очень вежливо. — Но умоляю вас быть кратким. За мной следят, как вы, наверное, догадываетесь. Лишь желание исполнить волю покойной матери заставило меня так рисковать.

«О нет, дитя мое, — подумал граф. — Вы прекрасно знаете, что именно сейчас и Ее Величество, и Его высочество заняты наблюдением за вольтижировкой конногвардейцев на лугу перед дворцом. Даже их вечные шпионы графы Чоглоковы там. Так что вам нечего бояться».

— Нисколько не умаляя значения для вас памяти вашей матери, — заметил граф, — все же скажу, что вы встретились со мной не только по этой причине, мадам. Иначе мое обращение осталось бы без ответа, как оставались без ответа все ее письма.

— Так она все-таки писала? — Грустная улыбка тронула губы Екатерины.

— Вы не знали? — Пожал плечами граф. — Но ведь догадывались.

— Что толку в моих догадках? — Вздохнула его собеседница. — С догадками в руках не пойдешь к императрице и не потребуешь: Ваше Величество, где послания несчастной принцессы Иоганны Елизаветы?

— А вы пошли бы? — С сомнением осведомился граф.

Екатерина покачала головой.

— Нет, — твердо сказала она. — И у меня есть на то свои причины. Все, что я могу сделать для нее сейчас, это принять вас. Чего вы хотите?

— Вопрос в том, чего хотите вы, — возразил граф. — И насколько вы можете этого добиться без нашей помощи.

Недоверчивый взгляд карих глаз великой княгини уперся в его лицо, но не смог прочитать на челе графа ничего, кроме полного покоя.

— Я ничего не хочу, — сказала Като, вновь замыкаясь в себе. — Я супруга наследника престола и у меня нет ни своих планов, ни своих целей.

Губы графа сложились в саркастическую улыбку.

— Не знаю, за кого вы меня принимаете, — твердо, с холодком в голосе произнесла Екатерина. — Но вы должны понимать, что я чужая в чужой стране, у меня нет никакого веса в здешнем обществе. И не может быть никаких желаний, выходящих за рамки долга жены и матери августейшей особы.

— Разве? — Тонкие брови графа взметнулись вверх. — А этот юный геркулес, который охраняют вашу карету, не ваш любовник? Или вы не посещаете гвардейских казарм и кабаков? О, конечно, под охраной таких же, как он геркулесов. Но вот вопрос, откуда у них деньги на вербовку сторонников?

— Это допрос? — На лице великой княгини появилось не выражение испуга, как ожидал собеседник, а скука и усталость. — Кто-нибудь меня видел? Кто-то что-то может доказать? Послушайте, граф, князь, барон… Как к вам стоит обращаться? Маг, факир, великий посвященный? Пожиратель огня и глотатель шпаг? — Она ерзнула и только этим выдала свое крайнее раздражение. Да, о вас говорит весь город. Да, я была на ваших вечерах. Конечно, инкогнито. Сидела за портьерой, слушала, чему вы учите доверчивых простофиль, глотала пыль и думала, когда же это кончится?

Улыбка никуда не исчезла с лица Сен-Жермена.

— Вам удалось забить белибердой голову брату моего протеже, — продолжала Екатерина. — Но не надейтесь, что удастся повторить со мной тот же фокус. Тайные братства посвященных, издалека управляющие миром! Миром управляют алчность, жажда власти и расчет. Если вы в течение ближайших пяти минут не объясните причину, по которой я должна учитывать в моем пасьянсе еще и вашу карту, я попрошу этих, как вы выразились, юных геркулесов свернуть вам шею в ближайших кустах, а тело выбросить на дорогу. Итак?

— Миллион золотых рублей, — спокойно произнес граф.

— Что?

— Миллион рублей, или фунтов стерлингов, конечно, переводя первоначальную сумму в любую валюту.

Екатерина уставилась на собеседника удивленными глазами.

— Один миллион — вот та причина, по которой вы не только будете учитывать мою карту в своей игре, но и пойдете с нее, — сухо сказал граф.

— Не смешите меня. Таких денег нет даже в казне, — пожала плечами Екатерина.

— В казне к вашему сведению, мадам, вообще ничего нет. А после осуществления задуманных вами планов участникам придется платить. Платить дорого. Кроме того, есть еще гвардейские полки, которые не получают жалования уже около двух лет. Стало быть они живо потребуют его от нового правительства. Или вы надеялись, что расходы ограничатся одним подкупом сторонников? — Иронично осведомился граф. — С этого расходы только начнутся.

Собеседница несколько минут молчала, поджав губы и опустив пушистые длинные ресницы, от чего на ее щеки легла слабая тень. Наконец, она осведомилась:

— А где гарантии, что я получу названную сумму?

Граф протянул ей на ладони туго набитый мешочек.

— Здесь сто фунтов. Вам достаточно взглянуть на пробу и качество чеканки, чтобы понять, какими возможностями мы располагаем.

Екатерина развязала мешочек и высыпала на ладонь круглые золотые монеты. Она не смогла сдержать возгласа восхищения. Но это было восхищение ценителя тонкой работы, а не жадного обладателя.

— Что бы понять, что эти деньги фальшивые, достаточно посмотреть, как они хорошо сделаны. И где же их чеканят?

— В братстве, о существовании которого вы только что так презрительно отзывались, — усмехнулся граф.

— Умоляю не мучить меня рассказами о философском камне, эликсире бессмертия и превращении свинца в золото, — деловито отмахнулась она. — Если бедный Алексис верит во что-то подобное, мне жаль его головы. Меня же интересуют сроки и условия выплаты.

— Вы получите половину суммы сейчас от меня и половину по завершении предприятия от банкирского дома Сутерланда по подписанным мной векселям. В дальнейшем именно через этот дом мы будем обеспечивать ваши расходы.

— В дальнейшем? — Переспросила цесаревна. — А в чем смысл дальнейшего?

— В реализации вами наших условий, — строго сказал граф.

— Каковы они? — Екатерина подобрала край кружевной накидки и стала аккуратно растягивать его пальцами.

Собеседник смотрел на нее с легкой усмешкой. «Холодна, как лед, и трезва, как вода в стакане. А говорят, она может быть огнем свечи и теплым красным вином в хрустале», — думал он. Разве такой представлялась ему их беседа? Граф искал единомышленника, человека, на которого указывали звезды, мистика от рождения, воплотившееся в земной женщине великое божественное начало, а нашел… Равнодушную торговку с хваткой немецкой кабатчицы и представлениями о жизни маркитантки из солдатского обоза. «Неужели я не смогу заглянуть за этот панцирь? Чем можно было бы поцарапать ее душу?»

— Что вы знаете обо мне? — Услышал граф мягкий чуть грустный голос и вздрогнул.

Как он мог не уследить за собой и так свободно разбрасывать мысли вокруг, что их уловила собеседница? Видимо, она и правда вывела его из душевного равновесия.

— Простите, ваше высочество, — граф поднял на Екатерину глаза и обомлел. — Я нечаянно вторгся в ваше сознание. — Произнес он уже машинально, глядя в неожиданно изменившееся лицо.

Женщина сидела расслабившись, откинувшись на подушки кресла и сцепив пальцы на коленях. Ее голова была чуть наклонена вперед, как чашечка срезанного цветка, а на губах дрожала слабая улыбка.

Графу вдруг показалось, что ее большие странной формы глаза, с уголками чуть оттянутыми вниз, как у большой доверчивой собаки, вовсе не голубые и не зеленые, а наполнены теплым карим светом.

— Что вы знаете обо мне? — Повторила Като. — Чтобы так легко судить, какова я на самом деле?

— Я знаю о вас все, — без тени превосходства или желания уязвить ее сказал граф. — Я знаю, под какими звездами вы родились и под какими умрете. Кем вы были до рождения, и кем станете после.

— Я не вею в это, — покачала головой Екатерина.

Но граф осторожно приложил палец к ее губам.

— Тише, дитя мое, тише, — Сен-Жермен уже понял, что ларчик, который он безуспешно пытался взломать, открылся сам собой. — Я знаю, что из задуманного вы успеете осуществить, а что останется мечтами. Я знаю, какое имя вы носите там. — Точеная рука графа показала в потолок кареты. — Между звезд.

— Надеюсь, это красивое имя? — Натянуто улыбнулась великая княгиня. — Мне столько раз меняли имена, что я привыкла не предавать им значения.

— Напрасно, — граф укоризненно покачал головой. — Имена оказывают на нашу жизнь огромное влияние. В юности вас звали Софья — София Премудрость Божия. Разве вы не наделены разумом необыкновенной глубины?

— Вы мне льстите.

— Ничуть, — граф осторожно взял ее руку и заглянул в ладонь. — Ваше второе имя — Августа. Великая. Оно с рождения сулило вам царство.

— Если продолжить ваши рассуждения, — не без сарказма сказала цесаревна. — То можно прийти к неутешительным выводам. В России я была наречена Екатериной в честь супруги государя Петра I. Эта дама была поднята царем едва ли не из-под солдатской телеги. Что хорошего сулит мне такое имя?

Граф промолчал.

— Наша публика, — продолжала великая княгиня, — очень любит все французское, но, к сожалению, не обладает ни вкусом, ни пониманием. Она переделывает мое имя на парижский манер — Като. Им даже невдомек, что в комедиях это прозвище для трактирной служанки легкого поведения. Но я терплю. — Она через силу улыбнулась. — Каково же мое имя среди звезд?

— В Китае есть красивая легенда, — отозвался граф, — о принцессе, которая, попав в ад, силой своего милосердия превратила его в подобие рая. Верующие назвали ее Тарой. Белой Тарой, которая воплощается среди людей, чтоб смягчить их души. Разве вы не видите ада вокруг себя?

— Нет, — прошептала Екатерина. — Здесь мой дом. Может быть он плох.

— Но вы готовы его поправить, — подсказал граф.

— Мне очень жаль людей, — отозвалась женщина. — Они живут здесь так тяжело, так порой по-скотски. И они же так добры ко мне…

— Но вы можете помочь им, создав прочные законы, не позволяющие мучить и порабощать друг друга.

— Я думала об этом, — кивнула Като. — Свобода — душа всего. Но мир, в котором я нахожусь, лишен даже понятия о свободе. Не то что внешней, внутренней… — Она запнулась, закусив губу и отвернулась к окну.

На лесной поляне замерли две лошади. Серая в яблоках выгибала шею и ласково покусывала гнедую за холку. Чуть позвякивали стремена на теплом ветру. Уздечки, замотанные за нижнюю дубовую ветку, не давали животным далеко уйти от своих хозяев.

На разметанном по траве плаще с алым подбоем кавалер осторожно целовал даму, сначала в висок, потом в щеку и подбородок. Каждый палец ее руки, сгиб локтя, запястья и дрожащие от напряжения белые холмы плеч подверглись куртуазному нападению.

Оба знали, зачем пришли сюда. Но оба сознательно не желали торопить события. Дама отдавалась впервые, а кавалеру было приказано вести себя с ней осторожно, как с фарфоровой пастушкой на каминной полке в кабинете императрицы. Никакого напора, ничего, что могло бы напугать молодую великую княгиню.

Молодую? Ей уже 22. В этом возрасте дамы давно обзаводятся потомством. А она задержалась в состоянии Дианы на целых семь лет со времени свадьбы. Но разве ее вина, что ей достался муж, не способный ни на что, кроме караульных игр с крысами? Это открылось совсем недавно и государыня… Нет, зачем об этом думать? Бедное, желанное дитя! Какие у нее чудесные каштановые волосы. Надо же, выгорели на солнце, а зимой казались почти черными… Конечно, она не так красива, как его супруга, но и в ней, как во всех женщинах, есть что-то неповторимое.

Кавалер ловко ослабил хватку корсета и, почувствовав под рукой движение ее живого, защищенного только шелком рубашки тела, сам задрожал, не ожидая такого возбуждения.

«Тих, тихо, — осадил он себя. — Не на скачках».

— Сережа, — дама приоткрыла глаза и тут же снова закрыла их. — Сережа, скорее…

Освободив сильными руками ее плечи и грудь из плена широкого жесткого декольте, он принялся покрывать их поцелуями, легкими, как крылья бабочек. Он не имел права оставить на коже дамы следов ее позора.

— Сережа, — снова тихо простонала она, выгнув спину, — я больше не могу.

И тогда острая боль прорезала ее тело. Мышцы живота свело с невероятной силой, Совершенно синие от отражавшегося неба глаза великой княгини распахнулись. В них застыло удивленное и чуть обиженное выражение.

— Это все? — Чуть вздрагивая опухшими от поцелуев губами, спросила она.

— Все, ваше высочество, — кавалер поцеловал ей руку и встал. Он мог быть собой доволен. Ни кружева на ее платье, ни даже трава вокруг почти не были смяты. — Больше мы не увидимся. Надеюсь, я не оставил вам о себе неприятных воспоминаний.

Като задумчиво кивнула и тоже встала.

— Как странно, — произнесла она, глядя в сторону. — Я надеялась хоть что-то почувствовать.

Сергей уже положил руки на край седла. Но слова великой княгини хлестнули его, как пощечина. «Вот как? Вы недовольны? — Зло подумал он. — Что же вы хотели почувствовать, мой хрустальный приз? Для того, чтоб чувствовать, надо позволить».

— Я думала, — продолжала молодая женщина, подбирая плащ и протягивая его Сергею, — Что люди действительно соединяются в единое целое, а не просто причиняют друг другу легкое неудобство.

«Легкое неудобство?» — Сергей медленно повернулся к ней, и Като сама испугалась, как сильно его разозлила.

— Я для вас легкое неудобство, мадам? — Свистящим шепотом произнес он, вцепившись в плащ с другой стороны. — Это вы для меня неудобство. И поверьте, совсем не легкое. — он угрожающе шагнул к ней. — Очень нелегкое.

Шелк подкладки рванулся у Като из рук, а затем Сергей снова толкнул ее на землю, почти брезгливо, как деревянную фигурку на газоне.

— Вы желаете большего неудобства? Вы его получите.

Дубовая крона над головой качалась широко и вольно.

— А почему ты сразу не сделал тоже самое?

Като полулежала, опершись на локоть, и осторожно касалась травинкой щек и губ Сергея. Молодой камергер дунул на травинку, отгоняя ее от своего носа.

— Потому что мне не позволили, — сказал он.

— Разве можно сделать наследника, почти не касаясь меня? — Наивно спросила цесаревна.

Он засмеялся.

— О, уверяю вас, сделанного было достаточно для ребенка. Но… не достаточно для наслаждения. Я даже не устал. Тогда.

— А сейчас ты устал? — Лукаво улыбнулась Като.

— А ты нет? — Сергей обхватил ее за талию и притянул к себе.

— Нисколько, — она замотала растрепанной головой.

«Какие у нее все-таки красивые волосы!»

— Это потому что ты совсем не трудилась. — Сергей наклонил лицо великой княгини к своему и осторожно коснулся языком ее лопнувшей нижней губы. — Оставила всю работу мне. Попробуй-ка сама сделать что-нибудь!

— А разве дамы что-то делают? — Изумилась она.

— Еще как! — захохотал Сергей, которого очень забавляло ее неведение. — Я тебя научу.

И он научил ее куда большему, чем ему было позволено. А она приняла его уроки с нежностью и благодарностью, и даже начала думать, что он любит ее, потому что куртуазное «amor» не сходило у него с языка, а Като уже так привыкла все переводить на русский.

Рождение сына сделало ее несчастной. Сергей стал больше не нужен и вскоре его отправили в Швецию с дипломатическим поручением. Но Екатерина не собиралась так просто сдаваться. Возможно, она была неопытной в любовных делах, но уже семь лет держалась на плаву при дворе и обрела сильных союзников. Гордый своим превосходством над ней на амурном поприще молодой камергер Салтыков, лишился бы дара речи, если б узнал, с какими «большими людьми» она собиралась говорить о его судьбе.

Чеканный профиль канцлера Бестужева белел на фоне мокрого от дождя окна.

— Мадам, это не возможно.

Минуту назад пылавшее гневом лицо Като сделалось умоляющим. Ее ноги подогнулись сами собой, но канцлер вовремя подхватил великую княгиню и усадил в глубокое кресло у камина.

— Вы рисковали придя сюда, — его голос был почти мягким. — Напрасно. Я не могу изменить приказания Ее Величества.

Като инстинктивно чувствовала, что этот опасный, даже жестокий человек сейчас жалеет ее.

— Ну помогите же мне! — Она сжала его руки и застонала так, как стонала месяц назад в родах. — Почему я именно сейчас должна остаться одна?

Усталые глаза старика посмотрели на нее без гнева и укора.

— Потому что вы слабеете, когда счастливы. А Вам понадобится сила. Все, что я могу, это дать хороший совет: научитесь отказываться от того, что дорого — вот истинное искусство государей. Если вы им не овладеете, грош цена уму, талантам и воле. Господином положения остается лишь тот, кто ничем не связан. Кому нельзя нанести удар, коснувшись его близких, родных, возлюбленных. Научитесь оставаться одна. Что же до Салтыкова, то чем скорее вы его забудете, тем лучше.

Като задохнулась от возмущения.

— Но мы… любим друг друга.

— Мадам! — Бестужев предостерегающе поднял палец. — Государей не любят.

Глаза Като округлились.

— Государям служат. Вам угодна была служба Салтыкова. И он служил. Теперь польза дел требует, чтоб он служил Ее Императорскому Величеству в другом месте. Смиритесь и примите высочайшую волю с благодарностью.

Великая княгиня подняла на канцлера пылающее лицо. Ее подбородок дрожал от бессильного гнева.

— Но это унизительно, — твердо сказала она. — Разве слова «дворянин» и «дворовый» значат одно и тоже? Разве благородный человек может с одинаковым рвением служить государю и как дипломат и как… — Она осеклась. Алексей Петрович, неужели вы не понимаете?

— Я? — Старик зашелся кашляющим смехом. — Есть мало вещей на свете, которых бы я не мог понять, ваше высочество. — Канцлер взял ее за плечи и поднял с кресла. — Уходите, дитя мое, пока никто не узнал, что вы были у меня. Как политик я закрываю глаза на вашу сегодняшнюю слабость, ибо вы женщина, к тому же молодая. Но учтите, только сегодня и только один раз. Если вы не возьмете себя в руки сейчас же, по дороге домой, я откажусь поддерживать вас. Ни один государственный человек не свяжет свою судьбу с владыкой, безрассудным настолько, чтоб прыгнуть за борт лодки к тому, кто уже утонул. Прощайте.

Екатерина взяла себя в руки. О да, она умела продемонстрировать, что держит себя в руках. Но, к несчастью, пока только внешне.

Прошел год. Разговоры вокруг великой княгини улеглись, и Салтыкову разрешили ненадолго приехать домой из Швеции. Он мог посетить столицу, но не двор.

Екатерину это не остановило. Год. Как она прожила его одна? Засыпать и просыпаться в одиночестве. Заполнять свои комнаты книгами, но в каждом романе читать только о нем, вести мысленные беседы только с ним. Рассуждать о праве, философии, устройстве общества, придумывать, что он сказал бы в ответ. И верить, что в Стокгольме ее Сергей делает тоже самое.

Стоял конец июля. Двор находился в Петергофе, и Като с верным человеком послала в столицу к Салтыкову записку, прося о встрече в ближайший понедельник. Императрица со свитой будет на богомолье, а она, сказавшись больной, останется во дворце.

Шкурин заверил, что передал ее «грамотку» в собственные руки «барину Сергею Александровичу» и, получив целковый, отправился пить за здоровье Ее Императорского высочества.

Все оставшиеся дни Екатерина старалась лежать в своих покоях, не выходила на люди, не румянилась и пила уксус, чтоб казаться бледной. Ей удалось уверить в недомогании даже собственную камер-фрау. Като стоило немалого труда и немалых подарков уговорить пожилого смотрителя Монбижона. При воспоминании о том вечере волосы на голове великой княгини до сих пор вставали дыбом, а к щекам приливал румянец.

Монбижон был защищен от моря дамбой и обсажен кругло остриженными липами. Прежде он назывался Марли из-за квадратного пруда под балконом на втором этаже. В пруду жили жирные карпы с красными плавниками, которых приучили по звуку колокольчика подплывать к поверхности и хватать ртами крошки хлеба, сбрасываемые с балкона. Это нехитрое развлечение всегда вызывало у гостей бурный восторг. Като, год за годом наблюдавшая одну и ту же сцену, поражалась, как мало надо людям, чтоб рассмешить и позабавить их.

Но на этот раз великая княгиня не собиралась кормить рыб, а гость, которого она ждала, спешил сюда не ради забавного представления с колокольчиком и хлебными крошками.

Во всем дворце горела только одна свеча, в медном бра у постели в спальне. Екатерину расстроил нежилой запах сырости в не проветренных помещениях. Она знала, что и перина с подушками на кровати будут сырыми или даже тронутыми плесенью, как вот этот старый парчовый полог. Близость моря делала Монбижон слишком холодным, поэтому в нем редко жили. Кто бы мог подумать, что всего через пару лет он станет их с великим князем постоянным загородным домом.

Сейчас Като не могла позволить себе даже затопить камин. Во-первых, смотритель не позаботился о дровах. А, во-вторых, и это главное — не безопасно. Дым из трубы и отсветы пламени внутри закрытого дворца могли привлечь внимание.

Сердце великой княгини стучало, как часы на каминной полке. Молча она прошла по комнатам дома, чтобы чуть-чуть развеяться. Ей не было страшно. В окна долетал свет от далекого фейерверка — так Елисавет понимает поход на богомолье. Разноцветные искры гасли в небе, озаряя дубовую мебель и наборный паркет.

Одиннадцать. Двенадцать. Час. Екатерина начала терять терпение. Неужели он не придет? Что могло ему помешать? «Боже мой! Да что угодно! — Одернула себя она. — А если записка перехвачена? Ты веришь Шкурину? Да. Но кто гарантировал, что он не получает деньги еще и от императрицы, чтобы следить за тобой?»

И в этот миг внизу во входную дверь кто-то постучал. Лучше было сказать поскребся. Великую княгиню, как ветром сдуло по лестнице. Она поскользнулась и растянулась на паркете перед самой дверью, ушибла локоть, вскочила, ухватилась за ручку, с силой выдернула задвижку и распахнула обе створки.

На пороге спиной к далекому фейерверку стояла женщина.

— Можно мне войти? — Робко спросила она, приподнимая капюшон плаща и открывая бледное взволнованное лицо.

Великая княгиня в замешательстве отступила назад, пропуская неизвестную гостью в темную прихожую.

— Я сейчас принесу свечу.

— Не надо, — голос дамы звучал умоляюще. Она прикрыла дверь и опустилась перед Като на колени, обхватив вздрагивающими руками ее ноги.

— Что вы делаете? — великая княгиня попыталась освободиться. — Кто вы?

Женщина подняла к Екатерине лицо. Даже в темноте было заметно, что ее глаза полны слез. А еще великая княгиня увидела, как необычайно красива ее ночная гостья. Словно нимфа, сошедшая с одного из фламандских полотен на стенах Монбижона.

— Кто вы? — Повторила Екатерина, помимо воли обращаясь к даме очень мягко. Нельзя же кричать на человека в таком отчаянном состоянии.

— Я Матрена, — тихо ответила та. — Матрена Салтыкова. Жена Сергея.

Екатерина ахнула и отступила назад. Женщина, державшаяся за ее платье, подалась вперед и поползла за ней по полу.

— Ваше высочество, голубушка, ангел, смилуйтесь над нами, — шептала она. — Чем мы прогневали вас, что вы нас никак не отпускаете?

— Я? — Екатерине показалось, что она бредит. — Я вас не отпускаю?

— Мы с Сергеем очень любим друг друга, — сказала женщина, выпрямляясь. — Мы поженились незадолго до… Ну вы понимаете. До того, как Ее Величество приказали Сергею… Для нас это было…

«Неудобство, и отнюдь не легкое», — вспомнила великая княгиня слова Салтыкова, брошенные ей в гневе в день их первой близости.

— Мы были так счастливы, когда у вас родился наследник, — продолжала Матрена, — и Ее Величество приказали Сергею отправляться в Швецию. Мы так благодарили Бога за то, что он снова соединил наш брак.

Только тут Екатерина заметила, что ее гостья, хоть и затянута в корсет, но не слишком сильно, чтоб не повредить уже явственно выдающийся вперед живот.

Великая княгиня подавила в себе безотчетное, но сильное желание немедленно пнуть женщину в этот проклятый живот, так бесповоротно доказывавший правдивость всех произнесенных ею слов.

— Что ж, вы можете меня ударить, — сказала Матрена, каким-то бабьим чутьем понявшая безжалостный ход мыслей великой княгини. — Я ведь за тем сюда и пришла. Выместите на мне свою обиду, но Христом Богом вас молю, не губите его. Ударьте, если хотите. — Женщина скрестила руки на животе, защищая свое будущее дитя. — Только, пожалуйста, по лицу.

— Черт бы вас всех побрал! — Екатерину захлестывала волна гнева. — Встаньте, умоляю вас. — она подняла Матрену, повела ее в комнату и усадила на стол.

— Вы пьете вино?

В Монбижоне не было воды. Кто бы мог позаботиться об этом? Но Като принесла с собой желтого токайского. — Так пьете?

Матрена кивнула.

Два хрустальных бокала, предназначенные для нее и Сережи, встали на секретер с наборной крышкой. Екатерина подавила грустную улыбку. Она намеревалась выпить этот токай совсем при других обстоятельствах.

— Пейте. Один бокал вам не повредит, — сказала великая княгиня, протягивая сопернице граненый хрусталь.

Вино согрело госпожу Салтыкову, она перестала дрожать и уставилась на цесаревну доверчивыми умоляющими глазами.

— Ваше высочество, что вам корысти в нашей погибели? Мы вернулись, думали, что все уже позади, и нас, наконец, оставят в покое. Мы молились о вашем здоровье и здоровье вашего младенца.

Екатерина поморщилась. Она совсем не была уверена. что ее младенец рожден от Сергея. Великий князь не имел сил справиться с девственницей, но вот выместить злость, ворвавшись в поверженную крепость, на это он оказался не только способен, но и скор.

— И вот вдруг ваше письмо, — Матрена вынула из кружевной сумочки знакомый Екатерине клочок бумаги.

Великая княгиня успела заметить там слабо отсвечивавшие пузырьки с нюхательными солями. «А она плохо переносит беременность, — подумалось ей. — Я вон даже верхом ездила. Впрочем, мое дитя очень далеко от совершенства. Может быть ее будет красивее?»

— Не губите нас, — вновь взмолилась Салтыкова. — Если кто-то узнает, что Сергей снова встречается с вами, его ждет высочайший гнев, опала, ссылка, может статься, монастырь.

«Каторга и рудники», — с усмешкой подумала цесаревна.

— Ведь вы не желаете, чтоб он погиб из-за вас, даже не любя…

Вот оно. Слово сказано.

Като вскинула голову. Ей очень захотелось сейчас рассказать этой наивной курице, как именно Сергей любил ее. И потом спросить, уверена ли госпожа Салтыкова в постоянстве его чувств к себе.

Но неожиданно нахлынувшая волна отвращения победила.

— Почему же он должен рисковать? — Только и спросила Като. — Мог бы не отвечать на записку. Сжег и все. Кто его принуждает? К чему эти спектакли?

Матрена уставилась на нее в полном замешательстве.

— Как же? — Прошептала она. — Вот здесь сказано, — женщина развернула записку и приблизила к глазам, — «Приходите вечером в Монбижон. Я буду ждать там. Любящая вас Е.»

Като подавила желание немедленно выхватить листок из рук соперницы.

— И что? Эти слова нельзя сжечь? — Резко осведомилась она.

— Это приказ, — робко возразила Матрена. — Вы можете ему приказывать. Вы великая княгиня. И он не смеет ослушаться.

— Я слышала, — язвительно заметила Като, — что даже в воинском артикуле у подчиненного есть право обжаловать приказ командира перед вышестоящим лицом. Он может обжаловать мою записку перед императрицей.

Матрена ахнула и прижала ладони к щекам.

— Не бойтесь, я пошутила.

— Вы можете шутить, — убитым голосом подтвердила гостья.

Като налила ей еще вина.

— А почему же он сам не пришел объясниться? — Спросила она. — Почему послал вас? Ведь это, согласитесь, мучительно нам сидеть вот так и обсуждать дела вашего мужа.

Матрена кивнула.

— Но это безопаснее. Что было бы с ним, если б он пришел сюда, а его схватили? — Женщина отхлебнула вина и покачала головой. — Я не хотела бы лишиться мужа и лишить своего еще не родившегося ребенка отца.

— Вы знаете, — Като взяла свой бокал, — я много лет живу в России и уже не чувствую себя немкой. Но иногда мне кажется, что русские женщины слишком опекают своих мужей. Хотя последние, — она залпом осушила вино, — отнюдь этого не стоят.

— Не стоят? — Выпитое, кажется, предало госпоже Салтыковой смелости. На ее щеках заиграл румянец, губы сложились в подобие усмешки. — Позвольте вернуть вам ваши слова. Вы рискуете собой для того, чтоб вновь увидеться с моим мужем. Сами устраиваете встречу, отправляете посыльного с письмом. Назначаете день и час. Все берете на себя. Боюсь, вы не просто перестали чувствовать себя немкой, мадам.

— Остановитесь. — Екатерина подняла руку. — Не забывайте, что вы пришли сюда отнюдь не оскорблять меня. — она встала. — Я сделаю все, о чем вы просите. Идите и не бойтесь. Скажите вашему супругу, что я больше не побеспокою его.

У Екатерины хватило сил проводить свою гостью до дверей, а когда та наклонилась, чтоб поцеловать великой княгине руку, тоже поцеловать ее в лоб и пожелать счастливого разрешения от бремени.

— Клянусь вам, — тихо прошептала она, закрывая за Матреной дверь, — что я никогда и ни ради кого не буду больше рисковать. Пусть рискуют ради меня.

Като поднялась по лестнице наверх в столовую, взяла с полки хрустальный колокольчик, распахнула дверь на балкон, позвала сонных рыб и стала, давясь нервным смехом, крошить им булочки, приготовленные для Сережи. А потом вылила со второго этажа в пруд остатки токая.

— Ваше здоровье, — сообщила великая княгиня рыбам и удалилась.

До утра она пластом пролежала на сырой кровати, всем телом вбирая ее промозглую стынь. Шелк на пологе был алым с разводами, как подбой плаща Салтыкова в первый, проведенный ими вместе, день и как внутренняя обивка кареты, в которой великая княгиня сидела сейчас.

— Извините, граф, я отвлеклась. — Като отодвинула пальцами край шелковой занавески и выглянула на улицу.

Там рядом с ее каретой переминался с ноги на ногу Григорий. Он бросал по сторонам тревожные взгляды, явно недовольный тем, что беседа затягивается. Его рука машинально похлопывала лошадь по теплой большой скуле: «Ну, ну, скоро».

— Знаете, почему я люблю этого человека? — С неожиданной откровенностью спросила Екатерина.

— Он дает вам уверенность в себе, — немедленно ответил Сен-Жермен. — А скоро даст власть.

— Он дает мне уверенность в том, что вокруг меня далеко не все рабы, — решительно заявила великая княгиня. — Что мне есть, ради кого начинать свое дело. — Она улыбнулась светло и спокойно. — Он не боится. И его друзья тоже. Бог знает, откуда это в них? Они плохо образованы, не получили воспитания. Но они свободны. В отличие от толпы придворных холопов, с версальскими манерами и от рождения выпоротой душой.

Граф кивнул.

— Кажется мы достигли согласия?

Цесаревна откинулась на алые шелковые подушки.

— Кстати, а почему вы представляетесь Салтыковым?

Сен-Жермен слабо рассмеялся.

— Я взял это инкогнито лишь для того, чтоб разбудить ваши воспоминания. От них так легко было перейти к разговору от свободе. Наше братство уже много столетий трудится, расчищая человечеству путь к справедливости и счастью. Вы могли бы подарить народу, над которым властвуете, мудрые законы, соблюдая которые всякий частный человек был бы защищен от произвола как со стороны власти, так и со стороны своих же сограждан…

Екатерина кивала в такт словам собеседника, сузив глаза и пытаясь уловить скрытый подвох. Но его пока не было. Все, что говорил граф, казалось созвучно ее собственным мыслям.

— Если вы хотите избавить свою страну от диких суеверий, — продолжал граф, — вам придется устранить церковь от влияния на жизнь общества.

Екатерина поморщилась. Она не любила, когда в ее присутствии касались вопросов веры.

— Церковь и вера — разные вещи, — вкрадчиво сказал граф.

— Вы очень обяжите меня, ваша светлость, — строго отчеканила Екатерина, — если больше не будете заглядывать в мою голову и удовольствуетесь тем, что слышите из моих уст.

Ее собеседник покраснел. «Почему с ней так трудно? Этот мальчик Алексей просто позволил мне привести в порядок его мысли. Но есть разница между простым смертным и…»

— В основном мы пришли к согласию, — сказал граф, заглянув в глаза Екатерины. Но они оставались непроницаемыми. «Такая может дать согласие на что угодно, — подумалось ему. — А потом переиграть все по-своему». — А сейчас, я покажу вам одну вещь.

Сен-Жермен извлек из кармана камзола заветный мешочек с Дериануром и вытряхнул камень на ладонь.

— Вот половина суммы, о которой я говорил.

Ему показалось, что Екатерина его не слышит. Лицо великой княгини осветилось, глаза зажглись. Со стороны казалось, что и она, и бриллиант источают одно и тоже золотистое сияние. Да, они были родня друг другу. Граф сразу понял это, и не ошибся.

— Душа алмаза спит, — сказа он. — Дохните на него, и, если вы действительно та, за кого Вас принимают пославшие меня, вам удастся ее разбудить.

Като наклонила голову и дохнула на камень, почти поцеловала его холодные грани. В глубине в ответ на ее ласку развернулось крошечное облачко тумана, точно бриллиант запотел изнутри.

— Боже! Что я наделала! — В голосе цесаревны было столько сожаления, что граф рассмеялся.

— Вы оживили один из величайших камней древности. Он будет охранять вас и служить вам даже на расстоянии. — Сен-Жермен ободряюще улыбнулся. — Если вы все же решитесь предпринять то, о чем мечтаете, отнесите бриллиант к Позье, он перешлет его в банкирский дом Сутерланда. Это будет сигналом для нас, и мы приведем в действие все необходимые пружины.

Като слушала его в пол уха.

— Значит мне придется расстаться с ним?

Граф удовлетворенно кивнул. Алхимический брак произошел буквально у него на глазах.

— Вы будете жить в надежде на встречу. Но помните, — Сен-Жермен не без труда приподнял лицо великой княгини за подбородок и заставил оторвать взгляд от бриллианта, — в тот день когда вы его снова увидите, вам пора будет уходить. Отказаться от власти и оставить корону преемнику.

— А когда это случится? — Твердые нотки вновь зазвучали в голосе Като.

— Через 12 лет. — отчеканил граф. — Появление камня станет знаком. За это время вы должны успеть провести те реформы, о которых мы говорили. Иначе будет поздно.

— 12 лет, — повторила женщина. Сейчас этот срок казался большим. — Через 12 лет мой сын как раз достигнет совершеннолетия.

— Именно, — кивнул собеседник.

Екатерина представила себе маленького Павла в его чудной чернобурой шапке, надвинутой на глаза, и смешных шитых бисером валенках. Ее дитя, отнятое, недолюбленное. Он, должно быть, тоже страдает без нее? Они славно заживут вместе. Им другие не нужны. Взгляд женщины сквозь окно упал на край рукава Григория. Вернее, не помеха. А если и помеха, то кем она будет жертвовать? Сыном или другими?

Като не хотела сейчас об этом думать.

Сен-Жермен вложил камень в ее ладонь.

— Я вижу, вы все решили, — вместо прощания он крепко сжал пальцы великой княгини на гладких боках Дерианура, и, открыв дверь, выскочил из кареты. — Будьте счастливы, Ваше Величество.

Като, не отрываясь, смотрела на камень. Ее судьба была решена на много лет вперед. Главное — не сорваться.