Моряк, говорите? А кто такой моряк? Хоть и надоело мне заниматься просветительством, но и в этот термин надо внести ясность. Моряк – это вовсе не тот, кто ходит в море…

Химик, вы опять с тезисом не согласны, неугомонный вы наш? Смотрите на свое ухо, мы вам зеркало дадим, наслаждайтесь. Ведь на службе вы только и делали, что на уши начальников смотрели, оных этим раздражая, до инфаркта доводя… Вашим же, кхе-кхе, оружием… Установка на самоликвидацию, так сказать. Не поможет – придется выставить вас за дверь, тем более что тема вас-то не касается, мы о моряках говорим…

А вот теперь пришло время открыть Великую Военно-морскую Тайну.

Моряк – понятие собирательное, оно имеет массу градаций. Неважно, в каком моряк звании, должности, насколько велики его заслуги и знания. И матрос, и мичман, и офицер, и адмирал – все моряки. Одни более резвые и неразумные, другие умудренные опытом и возрастной ленцой, но, кроме моря, их объединяет особый дух. Этот дух моряком и управляет, иногда вопреки его воле. Этот дух непредсказуем и всеобщ. Ему никто из моряков противостоять не в силах. Это – ДУХ МОРЯКА, или МОРСКОЙ ДУХ. Субстанция загадочная, неодномерная, никем не раскрытая. Присуща только моряку и никому иному, даже из военных. Раскрыть его суть мы не пытаемся, силенок не хватит, попробуем обобщить. А теперь подробнее. Только факты. Итак…

Моряк любопытен, как ребенок. Он может с неподдельным интересом с расстояния в 200 метров созерцать выгрузку активной зоны реактора с ремонтируемого атомохода. И чем труднее было пробраться на место наблюдения, тем интереснее смотреть. А радиацию не видно.

Моряк любознателен. Он любит что-нибудь нажать, включить, покрутить, подергать, открыть. Например, вентиль захлопки шахты работы дизеля под водой, да еще на глубине не меньше 60 метров. Ну что с него взять, дитя, сущее дитя. Оно не понимает, что вода, хлынув по открытой воздушной магистрали, затопит четвертый и пятый отсеки, а то и всю лодку. В корабельном уставе категорически запрещено прикасаться к кнопочкам и рычажкам, которые не относятся к заведованию моряка. Но он все равно прикасается и трогает!

Моряк зажигает спички в помещении кислородной станции. Не потому, что там темно, выключатели ведь работают, свет горит, а потому, что там написано: «Взрывоопасно! Не пользоваться открытым огнем!» А в нем силен дух противоречия и любознательность. К счастью, судьба в виде зуботычины старшего более опытного товарища его хранит.

Моряк постоянно думает о девушке (жене, подруге), оставленной на берегу. Из-за этого он рассеян, несобран и путает минус и плюс при вводе угла поворота торпедных аппаратов. В результате торпеда летит не за борт, а пронизывает насквозь корабельные надстройки и затихает огромным фаллосом меж ног сидящего в каюте артиллериста, пугая последнего до «родимчика». Был артиллерист – стал кавалерист.

Моряк – противоречивая фигура. Помните фразу: «Если хотите со мной разговаривать, то лучше молчите». В ней он почти весь. А может, именно в этом ДУХ?

Моряк – должностное лицо, но не берет взяток. Ему просто нечего продать, кроме своей совести, а ею он не торгует.

Моряк постоянно в поиске. И если он прекрасно управляется с корабельной артиллерией и ракетами, поражая все цели, то непременно хочет научиться вышивать крестиком или лучше всех готовить лобио, слабо представляя, что это такое, но твердо зная, что это вкусно….

Моряк – существо романтичное, сентиментальное, где-то даже нежное и ранимое. Нежное именно там, куда обычно ранят. Рану наносит начальство. После ранения моряк становится вздорным и непредсказуемым. Ранение в это место придает ему многовекторное, а потому бесцельное ускорение. Он куда-то мчится, а окружающие и сбитые с ног встречные задаются вопросом: «Куда бежит, как в жопу раненый?» А он ранен именно в это место… Сесть он не может, а это невыносимо, ведь ходить на корабле, собственно, некуда и негде, все рядом, надо бы и присесть. Если раненый моряк еще и в звании офицера, то кровь льется рекой из всех подчиненных, а многовекторность окончательно принимает вид броуновского движения…

Исключительность моряка не поддается измерению. Единственное, что его объединяет с гражданским людом, – это челюсти. Да-да, как ни странно для большинства из вас, но есть у нас с гражданскими и что-то общее. Об этом, кстати, знают не все моряки, а только читавшие медицинскую брошюрку, в которой сказано: «…У моряка, как и у любого нормального человека, 32 зуба, в которых нельзя ковыряться гвоздями, вилками, ножницами и другими металлическими предметами…» Кстати, тезис достаточно спорный: у меня, например, зубов штук шесть, и мне ни разу не приходилось видеть моряка с 32 зубами. Наверное, все моряки, как и я, ковырялись в зубах именно тем, чем не рекомендовал безвестный эскулап. Чтобы, как понимаете, и последнюю похожесть на гражданских шпаков исключить.

Несмотря на то, что моряк упитан, еда для него не на последнем месте, а на одном из первых. Мало того, что он гурман, он еще и по аппетиту сравним только с Гаргантюа. Моряк хорошо усвоил вечный принцип: «Море любит сильных, а сильные любят поесть». Небольшое количество моряков, скажем, в составе очередной вахты, может сожрать 90-суточный запас продовольствия для экипажа дизельной ПЛ всего за одну ночь. Места в дизелюхе мало, и продукты распихиваются по всем отсекам и «шхерам», даже в сетках подвешиваются к подволоку. Они не съедаются, они вяло жуются между делом, но как-то очень быстро. Как правило, ночью. Исчезают галеты, печенье, компоты, консервы, колбасы, сыры, сливочное масло, томатная паста, картошка и даже хлеб «ГУ» – в герметичной упаковке и консервированный парами спирта. Саранча, завидуй и плачь!

Слава богу, что моряк не вороват и не ломает замок на двери в провизионку, благодаря чему в последней сохраняются кое-какие консервы и крупы, обеспечивающие ему минимальную поддержку жизненных сил в оставшиеся месяцы. А потом всю боевую службу, три месяца, раз в день экипаж питается двумя банками «кильки в томате» и горстью перловки, добавленными в 50-литровый лагун с кипятком. Так и выживает… Знал бы супостат, что ему противостоит ослабленный голодом экипаж, сразу бы войну развязал, да кто ж ему, клятому, скажет.

Среди моряков нет предателей, а если появляются, как Саблин, то самими моряками и уничтожаются. А ослабленных проглотов, привязав к ним конец потолще, вытянут в родной базе из лодочной шахты на свежий воздух и в последствии откормят. Для новой боевой службы. И все повторится…

Моряк – существо земноводное. Большую часть жизни он проводит в море, а на берег выходит только для горячо любимого процесса размножения. В это время, впрочем, как и всегда, моряк любит всех женщин независимо от возраста, комплекции, цвета кожи и отпущенной природой красоты. За это женщины одаривают моряков неземной любовью. Только моряку человеческая популяция обязана своим неуклонным ростом и не занесением в «Красную книгу». Господа скептики, китайцы – это исключение! И вообще есть версия, что первый китаец произошел от моряка, а только потом деградировал в обычного сапиенса, сохранив, правда, главное качество….

Моряк не любит презервативов, а к СПИДу, в отличие от гражданских, у него иммунитет. И есть только одно существо в мире, которому моряк завидует в этот период. Это питон, у которого два члена. Один можно лечить от подхваченного триппера (моряк неразборчив в связях), а вторым продолжать пользоваться. Это единственное, что мешает моряку быть сверхчеловеком.

Моряк консервативен и не любит наркотиков. Он расслабляется алкоголем и табакокурением. В первом ему нет равных, ведь только он сохранил знаменитый рецепт «табуретовки» от Остапа Бендера. Он может выгнать брагу даже из дизельного топлива. Во втором он тоже не превзойден никакими курильщиками дорогих английских трубок.

Ну кто из вас после трех суток воздержания и нехватки простого воздуха, взобравшись на мостик ПЛ, за одну минуту выкурит самокрутку из «махры», толщиной в руку, и не умрет? То-то же, слабаки…

Моряк резв, как скаковая лошадь, находчив, смекалист и исполнителен.

Я помню майора Сучкова, который сдал в ремонт двигатель командирского уазика, и пятьдесят километров, вводя в обман водителей других машин, просил «дернуть, чтоб завестись», зная, что машина без мотора… До части он доехал.

Моряк дисциплинирован. Отставший от подводной лодки в Петропавловске штурман прошагал 40 км за восемь часов (отряд элитного спецназа одолевает за это время лишь двадцать километров) по непроходимым камчатским зарослям ночью, чтобы успеть к подъему флага и выполнить приказ командира: «К утру быть в базе!» Даже звери его жрать побоялись, на фиг им бешенство?

Моряк грамотен и владеет специальностью. На ЧФ экипаж судна-«спасателя», на котором остались одни матросы и старшины (офицеры и мичманы пьянствовали на берегу), вывели по тревоге корабль от пирса в море, в точку якорной стоянки. Сняли с должностей всех, экипаж расформировали, но погорячились, на мой взгляд. Это были настоящие моряки, матросы и старшины. А кто их учил? Ясно, что те, снятые мичманы и офицеры. И учили хорошо, настоящим образом военному делу…

Моряк обладает чувством юмора. Обидевшись на всех и вся, угрожая взорвать зажатую в ладони гранату, он может заставить весь экипаж во главе с командиром петь фирменную песню корабля «Варяг», но граната будет учебной и потому безопасной.

Моряк настойчив, внимателен к старшим и деликатен. Я знал человека, который посылал открытки с пожеланием здоровья, счастья и долголетия умершему три года назад ветерану ВМФ, не обращая внимания на жалкий лепет его родственников. Ровно три года!

Моряк сентиментален и находчив. И если ему поручили избавиться от гарнизонных собак, он вывезет их в другую часть, а не на живодерню.

Моряк бесстрашен и верен присяге. Только моряк может задраить переборку затапливаемого отсека и бороться с прибывающей водой, не щадя живота своего ради товарищей. Только он может шагнуть в аварийный реакторный отсек, зная, что обратно уже не выйдет…Только он будет рисковать жизнью, спасая жителей какой-то незнакомой Мессины, о которой он и не слышал в своем селе.

А еще только моряк может, приложив руку к козырьку фуражки и не спустив военно-морского флага, погрузиться в пучину вместе со своим кораблем.

Корабль – не танк, и даже не ракетная шахта, не обижайтесь, армейские ребята.

Корабль – это больше, чем даже семья, это больше, чем жизнь… Это – корабль. Моряки знают.

Героизм для моряка – обыденная повседневность, а не исключительность, поэтому хватит об этом. Помпезность и пафос не для нас.

Моряк – понятие многогранное, великое, бесконечное, непознаваемое, непредсказуемое.

Как само море, из которого он вышел, в которое вернулся, а может, и остался навсегда, слившись с ним и став его частью…

Слава тебе, дружище!

При всем моем достаточно богатом опыте службы я никогда не встречал моряка-абстинента.

Единственное, временное исключение – это заболевание моряка гепатитом. Сам сквозь это прошел.

Проводы на классы, в академию, обмывание новой должности или звания отмечались обильными возлияниями.

И будучи абстинентом поневоле, быстро ощущаешь клеймо старой поговорки: «Кто с нами не пьет, тот нас закладывает».

И выздоровление начинает идти быстрее, а не так, как доктор прописал. Чтоб вновь в коллектив влиться. Простите за каламбур.

И у каждого неабстинента есть своя история.

Типа:

– Это когда мы дверь в квартиру начпо сожгли…

– Это когда Коля М. загорелся, разбив банку спирта и закурив с огорчения…

– Это когда мы выпили канистру спирта за два дня схода. Вчетвером…

– Пять бутылок водки на двоих за ночь, а потом перелет во Владик…

– Это когда мы «Зеркальный», («Волну», «Океан» и т. д.) разнесли…

– Это когда мы с патрулем дрались и пять машин им в помощь приехало…

Все это слабо.

И что я не родился раньше?

Вот как моряки гуляли:

Рекорд крупнейшего коктейля в истории принадлежит британскому верховному адмиралу Эдварду Расселу. В 1694 г. он устроил вечеринку, на которой в качестве чаши для смешивания пунша использовался фонтан в саду.

Что пили? Смесь, содержащую 250 галлонов (-946 л) бренди, 125 галлонов (-473 л) вина «Малага», 1400 фунтов (-635 кг) сахара, 2500 лимонов, 20 галлонов (-75 л) сока лайма и 5 фунтов (-2 кг) мускатного ореха.

Бармены плавали в фонтане в небольшом деревянном каноэ, наполняя бокалы гостей. Им даже приходилось сменять друг друга каждые 15 минут, чтобы не опьянеть от паров и не упасть за борт.

Вечеринка продолжалась в режиме нон-стоп целую неделю, лишь ненадолго прекращаясь во время дождей, чтобы воздвигнуть навес над пуншем и не допустить, чтобы вода разбавила его. Веселье не прекращалось, пока весь фонтан не был выпит досуха.

Вот! Вот как надо гулять!

Ключевые слова: «адмирал», «моряк», «фонтан», «досуха».

После достопамятной «Пасхи» и перевода с эсминца лейтенант Косточкин прочно обосновался в бригаде ОВРа. Он закалился и возмужал, защищаясь от служебных невзгод принципом «нас иметь – только гвоздь тупить». А желающих затупить гвоздь было много, ОВРа – не школа гуманизма.

И пусть кто-то гордо вещает: ах, автономка, ах, 90 суток. А потом отдых на Щук-озере или в Паратуньке, ордена-медали, повышения по службе и прочие блага. Выгнать в море подводный крейсер – проблема общефлотского масштаба. Выгнать «тралец» – даже не бригадного. Этакие корабли-велосипеды.

А ну-ка на брандвахту, на месяц. Заменить некем – продлим еще на месяцок. Жрать нечего? А что, рыба уже не ловится? Ловите, ловите, ее там много.

А кто это у нас вторые сутки у стенки болтается? Пусть комбрига подводного в базу доставят, нечего стоять. А на рыбоохрану кого? А на Курилы?

В общем, бегали и рыскали тральцы по всему Тихому океану, а экипажи, вернувшись в родную базу, ничего, кроме взысканий, не получали. Кажется, Пикуль сказал, что на ОВРе служат люди смелые, но бестолковые. Косточкин был толковым, просто ему не везло.

Неприятности начались с меня. В субботу. Была у меня привычка наполнять бар. Там стояли вина, лежали красивые пачки американских сигарет, привезенных из Москвы. Когда приходили друзья, бар быстро опустошался. Курил я. Пополнение происходило, но медленно. В тот вечер мы выпили все, бутылок 20 – отмечали назначение Жени на самостоятельную должность.

Я, проводив его до автобуса, честно и добросовестно, с чувством выполненного долга перед другом и кружащейся головой, лег спать. Даже о винах не жалел. Мне было проще, ехать никуда не надо. А Жеке надо было добраться до бухты и поселка Завойко, причем последним автобусом. Пять километров, ходит ПАЗик. Единственное – он маленький, а людей, желающих вернуться, много. Сотни две народу скопилось на остановке. ПАЗик при сильном уплотнении при 26 местах, в том числе и стоячих, мог взять не больше пятидесяти. Народ волновался и стоял в очереди. Автобус подошел. С возгласами «а вас здесь не стояло» начался штурм, перешедший в банальную массовую драку. Представьте, рубятся 200 человек! Праздник!

Размягченный экзотическими винами, Косточкин призвал всех к порядку, за что и получил в зубы. Очнувшись в сугробе, сплюнув кровь, он увидел Куликовскую битву, Мамаево побоище, битву на реке Калке… Автобус стоял с открытыми дверями и пустотой внутри… Вокруг народ крепко бил друг друга… Сунув пару раз кому-то в пятак, Жека залез в автобус, сел на свободное место и задремал… Верхняя губа вздувалась посекундно. Нечто инородное на родном лице…

Вот и родной корабль, вот и койка. Спать, спать…

Пробуждение было чудовищным. Когда голова раскалывается, а какая-то падла тебя трясет за плечо.

«Иди на х…, изверг!» – рявкнул Косточкин и попытался попасть в нос будившему… Верхняя губа болела и была похожа на пельмень.

Эх, как же он был не прав! Тряска не прекращалась. «Ну, сейчас я тебе у…!» – Косточкин перевернулся, прицеливаясь в глаз негодяю, махнул рукой, попал! И увидел контр-адмиральский погон. «Бред начался!» – мелькнуло в сознании…

Нет, все было прозаически.

Вечером замкомбрига, уходя на сход, оставил за себя новенького зама. Жеку об этом не предупредили ОВРа.

В воскресенье утром приехал ЧВС флотилии, а его никто в десять утра не встречает.

– Кто старший? – лейтенант Косточкин по журналу.

– Проводите меня к нему! «Я хочу видеть этого человека!» (С. Есенин) Проводили. Дальше вы знаете.

Жека как был, в трусах и без фуражки, вскочил и отдал честь.

– Лейтенант, что у вас с губой?

– Герпес, товарищ адмирал!

– А почему спите и не встречаете начальство?

– Температура!

– Лейтенант, если у тебя нет температуры, я тебя на этом тральщике сгною! Ты умрешь здесь, сволочь! Меня на «х» послать!

– Виноват, не разглядел!

– А ты еще и видишь плохо? Флагманского врача сюда! Температуру мерить! Ну и гнусная рожа! Сгною!

Нагреть градусник – дело нехитрое. Нагрел до сорока двух.

– И как мы еще с подобными офицерами служим? Хворь вечно больного найдет, – воскликнул ЧВС, запомнив фамилию, и убыл. Поверил, но запомнил. А ты не верь!

Жека вздохнул облегченно – пронесло, и лег спать. Он начал превращаться в настоящего ОВРовца.

А кто такой настоящий ОВРовец, я вас спрашиваю? Что, слабо ответить? Мне тоже слабо, но я попытаюсь. Это человек, плюнувший на все, кроме службы. Он знает, что ничего не светит, но внутренний стержень держит его в струе. И в динамике. Он не ждет ничего. У него нет будущего, только настоящее. Офицер. Фаталист и философ. Стоик. И сам себя веселит – а что еще остается?

Многое и многих видывала камчатская ОВРа, но таких, как Косточкин, не встретилось.

За Жекой следил сам ЧВС.

– Что? Комбрига подводников 6 ноября после совещания в базу доставить? А где этот Косточкин? Пусть он и идет. Нечего таким мудакам 7 ноября в Петропавловске делать! Замкомбрига Бардадым (это настоящая фамилия, а не ругательство), давал команду. Бросив молодую жену, Жека мчался на тральщик.

Закалка продолжалась. Кто же знал…

Стодвадцатикилограммовый комбриг нашей бригады, шевеля усами, взбежал на трап… Гнилые доски, оструганные лишь сверху и создававшие иллюзию новизны, не выдержали…

Смотреть, как тонет адмирал, сбежалась вся бригада. Спасибо мичману-овровцу, спустился, обвязал концом, вытянули. Минут через пятнадцать. А вода холодная! И фуражку достали, адмиральскую. Все в говне и в мазуте. И адмирал, и фуражка. Понятно, баню согрели, спортивный костюм нашли, маты записывали аж шесть часов, вина и спирта лишились месяца на четыре – комбриг выпил для сугреву…

Понятно, Косточкин всему виной…

– А давайте их месяца на два на брандвахту, в Бечевнику, а потом на рыбоохрану? Все не в базе, а в море – ну что они сделают? И вообще, там же этот Косточкин…

Комбриг утвердил, начпо согласился…

Когда тральщик подошел за водой, в Бечевинке, Женя, со своей головой 62-го размера и улыбкой бравого солдата Швейка, поспешил ко мне в гости. И сразу наткнулся на начпо. НачПо не любил улыбающихся людей. А вдруг, это на ним улыбаются. Или от него?

– Что вы все здесь разлагаете? – последовал вопрос.

– Не все, а вся, – последовал ответ. – У вас и так все разложено.

Больше их и за водой не подпускали.

Потом последовала рыбоохрана. Это когда советские военные корабли контролируют неприкосновенность наших зон рыбного промысла от японцев. Рыбоохрана – дело увлекательное. Японская нейлоновая сеть, выставленная на пути миграции лосося – очень тонкая штучка. Двести метров входит в обычный целлофановый кулек. Как начальство презенту радуется! А сама рыба! А икра – ложкой! А крабы! Лафа, а не задание!

На Парамушире японские дома с бассейнами на крышах и улиткой-турбиной на водопаде, дающей свет в эти дома уже болыие70 лет. Интересно!

На Курилах шкурка голубого песца идет за двести граммов шила. За бутылку – три. Жены с воротниками будут! Шкура тигра – за две бутылки. Дороговато, да и выделана не ахти…

Вот это путешествие, вот это дальний поход, не брандвахта, поди, будь ты проклята… Косточкин купался в тысячах километров оторванности от начальства и в новых впечатлениях. И шкурки песца гладил, а что, нормальный человек.

Но ничто не длится вечно, особенно хорошее.

«Радио» нарушило благоденствие: «Вам осуществлять слежение за американским фрегатом. В случае получения приказа – уничтожить…» Тральщику!

Ох, эти москвичи, единицы ВМФ в данном районе учитывали, а не их боевые возможности. Я сам на корабле КИК при скорости четыре узла, при встречном ветре и полном отсутствии оружия гонялся за американским авианосцем… К счастью, минут на 10 нас хватило.

Но то мы, а то ОВРа. Они бешеные. Обнаружили фрегат. Как БелАЗ и «Ока» рядышком… Следить начали. Сутки в дрейфе, вторые. Фрегат тоже лежит, как кот на подушке. Спокойно… Фотографии друг друга на память – хинди-руси-бхай-бхай или что-то подобное. Телевизор Японию берет, наши баскетболисты с америкосами играют. Все на английском, но броски и так понятны! Ура Белову! На последних трех секундах забрасывает! 97:96! Наши впереди! По такому случаю тральщик по инициативе Косточкина и команде командира вывешивает цифровые флаги… Пусть и американцы разделят нашу радость! О, спорт, ты – мир!

И тут началось. Фрегат взбесился, дал полный ход и пытается протаранить борт, причину никто не знает… Наваливается, сучья махина… Бежать, тихо

повизгивая! Трое суток уклонялись, а он все за тральцом гонялся, пока флаги не сняли цифровые, командир случайно голову поднял, вспомнил…

Опять тихое и мирное дрейфование… После этого ненависть к супостату на Женькином тральщике не мог извести никто. Народ, встреться им кто с этого фрегата, зубами бы загрыз, только борт, сука, высок…

Начальство после докладов о поведении фрегата, а главное – о причинах, решило тральщик в Камрань заслать, во Вьетнам, от греха и себя подальше…

Итак, тральщик Косточкина с рыбоохраны перенацелили в Камрань.

А что, пока метут метели на Камчатке, позагораем. Все радовались. И вообще, что тут с Сахалина до Вьетнама? Пару раз на карту плюнуть, штурман карандаш второй раз заточить не успеет!

И вообще, задрали ночные рейды по плавбазам, где сплошь женский экипаж в поисках матросов.

Ура! На юг!

Камрань (вьетн. Cam Ranh) – город во Вьетнаме, в провинции Кханьхоа. Население – 114 000 человек (на 1989 год). Является вторым по величине городом провинции. Расположен на берегу Южно-Китайского моря возле бухты Камрань. Благодаря природным условиям порт Камрани считается одним из лучших глубоководных портов в мире.

Во время Вьетнамской войны Камрань находилась на территории Южного Вьетнама и была крупной тыловой базой США. Американскими инженерами были построены аэродром и современный порт. В 1972 году США передали все военные объекты в Камрани южновьетнамской армии. 3 апреля 1975 года город был взят северовьетнамской армией в ходе Весеннего наступления.

2 мая 1979 года, через два месяца, тральщик перенацелили с рыбоохраны в Камрань. После окончания китайско-вьетнамской войны СССР и Вьетнам подписали соглашение об использовании порта Камрань как пункта материально-технического обеспечения (ПМТО) советским Военно-морским флотом сроком на 25 лет. В дальнейшем здесь была создана крупнейшая советская военная база за рубежом общей площадью 100 км². Вся инфраструктура была модернизирована. На аэродроме постоянно базировался отдельный смешанный авиационный полк.

Прости, читатель, за справку по поводу этой бухты. Не Порт-Артур, но все же.

Здесь американцы готовили и применяли дельфинов против подводных пловцов. Где этот «Гринпис»? Бездельники…

Мой друг, подводный пловец Ван, проплыл с группой сорок километров по реке. Зарезал четыре рыбы, супердельфинов. С ножами на боках и верхнем плавнике. Кстати, дельфин – второе опаснейшее по агрессивности млекопитающее, после акулы. Касатка на третьем месте. А у страуса глаз больше мозга. А у питона два (!) пениса! И оба штопором! Как он их вкручивает? А пингвин не жрет сто дней…

А куда это меня понесло? Серьезнее надо, представительнее. Про ежей потом расскажу, потерпите. Так вот…

Закопавшись на пляже в песок, услышал, как его группу взяли америкосы. Они и по нему ходили. По Вану. Америкосы. Искали… Ван лежал в песке трое суток. Дышал через тростинку. Черепашьи яйца в этом песке жарились через час. Не знаю. Молчу. О яйцах Вана. Он стал героем Вьетнама. Мы с ним в академии вновь встретились. Вроде все было в порядке. С яйцами. Проверено.

Когда патрули снизили бдительность, Ван прикрепил три магнитных мины к корпусам американских кораблей… А потом вернулся в базу: еще сорок километров вплавь по реке против течения без снаряжения.

А потом их вьетнамские ребята пошли в наступление! Ли-си-цын, Су-хо-вин, Вой-тен-ко. Пехота, спецназ, авиация!

Да ладно, не придирайтесь. Порт захватили. Первым делом испортили гидравлику пирсов, за счет которой к ним даже авианосцы могли швартоваться… Поднимались пирсы до нужной высоты. Извращение! А не надо нам этого! Начали жить и устраиваться. Пришли советские корабли. Подоспел и тральщик с Косточкиным.

Вьетнамские офицеры были доброжелательны и учтивы. Только одно удивляло: в субботу-воскресенье их снимали с довольствия, и они рыскали по побережью. А потом с палкой на плече, на которой висел добрый десяток крупных ящериц, гордо возвращались домой. Семью-то кормить надо, как вы думаете? Наши их подкармливали хлебом и консервами. Отсюда и дружба была, через желудок, а не общность идей…

Ах, это теплое море! Золотой песок… Загорать, купаться! А вода +29! Косточкин нырнул в теплое, как свежесваренный компот, ласковое море.

А что это за эти бульбашки и фонтанчики вокруг! Что?! По мне стреляют? Шире замах рук, ногами работай! С берега отчетливо грохотали очереди с калаша…

Буре плакал бы, узнав Женькин результат. Когда он на вспененной волне и килограмме адреналина выбросился на берег, вьетнамец Ли улыбался.

– Хорошо плаваешь, быстро. Это я стрелял. Тренировка!

Так и дружили.

Ночью прибрежные джунгли грохотали выстрелами из автоматов, красножелтыми вспышками и оранжевыми сполохами гранат… Южный Вьетнам боролся с Северным.

Наши корабли усиливали вахту и сокращали время сброса гранат ПДСС. Утром пара-тройка оглушенных взрывами трупов дрейфовала вдоль борта… Как дохлая рыба. Трупы собирал вьетнамский катер, цепляя баграми с огромными крючками… Хотелось в море.

Косточкин не знал, что война продолжалась и там. Когда мы на лодке возвращались домой, увидели джонку, терпящую бедствие. На борту человек сорок, дети, женщины, мужчины. Сидят, головы опустили, хода нет. Дрейфуют. Взять не можем ни на буксир, ни на борт: мы на БС. Спустили за борт, привязав концом, помощника с ДУКовским мешком, с консервами, хлебом. Передал. Вытянули помоху. Смотрим – мешок за борт выкинули. Недоумеваем. А тут подскакивает торпедный катер «северных». Женщин и детей на борт, на перевоспитание в концлагерь, мужчин вдоль борта. Тра-та-та-та из автоматов… По джонке торпедой! Вот осколки и ошметки высоко летели!

Оказывается, «южные» американский корабль ждали, союзников, для спасения, потому и помощь отвергали. Не пришли союзники… Не повезло…

О, в зоне ответственности 15 оперативной эскадры ТОФ – американский фрегат! А кто у нас специалист по фрегатам? Правильно, тральщик Косточкина! Искать! Вперед!

Какое счастье – быть в пустынном море! Маневрировать сложно – атоллы. Того и глядишь, на мель сядешь. А что это такое на рифе большое бьется? И крик на все море? Дальше – прямая речь Косточкина: «Вьетнамский корабль развозил смену и еду на острова, за которые они спорили с Китаем. Там эти острова знамениты тем, что на них много птичьего гуано, стратегического удобрения. И эта баржа села на риф, где с трех сторон уже высились остовы таких же, а она заняла четвертую.

Коралловый риф – блюдце в пару миль. Подгребли мы – стоит, и шторм ее колотит об рифы. 5 вьетнамцев носятся там. Тралец наш плоскодонный, подошел близко, но начало сносить. После неудачных попыток завести буксир на баржу кэп Ковалев Вячеслав Сергеевич принял решение стать на якорь. Спустили шлюпку со мной и шестью воинами. Минер Каменев Вова тоже туда. Он заводил бридель, а я пинками сгонял аборигенов на шлюпку и возил их к нам. Потом тральщик поработал трактором, стягивая баржу. Стянули, притаранили на базу.

Через неделю командование военно-морского района (их там было четыре, как наших флотов) дало прием в честь советских героев-спасателей…

А мы стояли на брандвахте…

Катер прислали после первого тоста за нас, когда нас там не было. Посол обеспокоился. Хотел в лицо видеть. Мы прибыли. Гордые. Пили сибирскую водку и их пиво. Поменялись рослые девушки возле меня на трех их подполковников, когда я предложил запивать водку пивом. Оно у них оборотистое, в 33 градуса против наших 45… Три девушки-шпионки легли под стол. Красиво лежали. И трусики такие кружевные вверху длинных смуглых ножек… Я хотел под стол спуститься типа и мне плохо, так командир не дал. И прав ведь был! Их в хижину отнесли, а нас потом в эту хижину и запустили… С тех пор не очень люблю длинные ноги в постели, от них только помеха…

Нам дали на выходе по пузырю водки, чтобы мы могли вспомнить друзей завтра.

А ордена и медали ушли, куда и кому положено… Мы-то с командиром и минером люди понимающие, а кто-то начал базланить, до особого отдела желание про медаль дошло…»

Через пару дней поступило радио: «Тральщик, такой-то тактический номер, такой-то бортовой, отправить в порт приписки Петропавловск-Камчатский…» Тут без вас комбрига подводного в бригаду и отвезти некому…

Все вернулось на круги своя…

Господи, и кто их назвал великими и мудрыми? Не понимаю…

«Мир велик, непознаваем и бесконечен…» Не согласен я. И мир мал. Хотя… Московское метро намного меньше. Только там, чинно следуя с женой через неделю после свадьбы, на перроне «Парка культуры» можно встретить девчонок из петропавловского «Вулкана». Всех трех, с которыми был. И вместе, и по очереди.

– Милый, наконец-то! Хоть одно родное лицо!

И на шею, все сразу, и поцелуи, долгие, и уже весь в помаде, а жена рядом… Отбился. Убедил, что девки обознались. Еще лет семь назад мы с Ричардом Тиром, америкосом из фильма «Красотка», на одно лицо были. Это он по ночным бабочкам шлялся, не я. Обознались. Звони Тиру.

Поверила жена, но как-то неискренне и уже искоса смотрит. Жалеет. Интересно, кого? Или о чем?

А через пять остановок на очередной платформе – дружбан, его на втором курсе из училища попросили. Разговариваем. Долго.

Жена говорит потом:

– И так в этой Москве все время будет?

– Как «так»?

– Ну, ты в центре внимания и всякое такое, друзья, подружки. Слушай, ты от меня ничего не скрываешь? Может, ты здесь, в Москве, уже жил? А откуда столько знакомых?

Тяжело мне было. Пришлось весь профессиональный запас знаний и умений включать. Понятно, убедил. Профи. У меня и таджик при желании арийцем становился.

А все равно не с руки. А не дай бог, и дальше все так пойдет… А Владивосток? А Хабаровск? А Томск? А Майкоп с Краснодарским краем? Блин, а если Красноярск и Большие Сочи? А не дай Господь, Венера Арнольдовна, врач из флотской поликлиники с именем-лозунгом? Или старпом, со своим вечным вопросом-предложением:

– Викторыч, у меня тут пара ампул бицеллина осталась. Не надо? А то выбрасывать жалко…

Нет, уж, теперь в метро только врозь…

А еще меньше московского метро славный город Североморск. Только там, перемещаясь от одного однокашника к другому, в четыре часа ночи, можно встретить пьяного, как всегда, «комсомольца» политотдела из Бечевники. И уже и Север не Север. Никакой экзотики. Все родное, все рядом, и качается также… Он здесь, оказывается, стройбатом занимается. Ну за кадры на флотах всегда борьба была…

А о чем это я вообще? Ну, будем… Сейчас, занюхаю и расскажу о главном. Как о чем? О брюках. Как не слышали? А я здесь зачем?

Короче, ну и сколько брюк у офицера на службе? Нет, гражданских? Правильно. Если жена костюм не купила, то и нисколько. Ну, понятно, бывают исключения. Но только в том случае, если вы всегда в белом кашне (да и хрен с ним, с комендантом города), в фуражке в любой мороз и туфлях на коже, даже зимой. И красоту понимаете. Вот у меня двое брюк было. Одни песочноклетчатые, а вторые – из «кительного» материала, темно-синие, клеш от бедра… А женщины, они это любят. То ли клеш, то ли брюки. Вот никогда времени не хватало, чтоб спросить. Только снять и успевал. А там уже не до высоких материй… Так в неведении и остаюсь.

А как большинство из нас в гости ходило? Правильно, сверху свитер, брюки флотские снизу. Вот и вся «гражданка».

И надо же получится, с другом отпуска совпали. В Киеве встретились. Паб-кролл по забегаловкам от пассажа и на Подол. Повторение Арки дружбы народов с парапета, в две струи – туалетов тогда мало было. Разгон демонстрации националистов. Вдвоем на 20 человек. Весело. А я в своих брюках любимых, темно-синих. А друг косится.

Вот друг и говорит:

– Завтра в гости. Вечером. А пошью я брюки и себе. Красиво. Теперь я понял, почему девушки к тебе тянутся. И секрет совсем прост. И держись тогда…

И на мои посматривает. А сам во флотских. По привычке, понятно. Как тягу к прекрасному остановишь? Друг. Я-то понимаю. Я одобрил. Отдышались после драки, магазин нашли. Купили серебристо-черную итальянскую ткань с искоркой…

Друг говорит:

– От тещи через дорогу закройщик Арон Семенович, а портной Иосиф Моисеевич. Сделают в лучшем виде. И быстро.

Сопровождаю. Завидую фактуре ткани. Теперь на Камчатке у кого-то брюки будут лучше. Не пострадает ли моя привлекательность? Но разберемся. Для друга и девчонок не жалко.

Замерили его, ткань и вкус похвалили. Клеш, сказали, не модно, хоть друг и настаивал.

Утро. Перезваниваемся

– Ну, как?

– Был на примерке.

До праздника 10 часов.

– Ну, как?

– Сшили. Одна штанина короче. Зайти через пару часов.

– Ну, как?

– Новая «молния» разошлась. Перешивают.

– Ну, как?

А мне ткань с искоркой покоя не дает…

– Да, блин, через час выезжать, а они две «стрелки» загладили…

– Ну, как?

– Еду, еле успеваю! Это что-то! Я никогда не был так красив!

Сопереживаю. Легкая грусть за свои штаны. Щупаю, смотрю. Искорки в

моих нет. А материал все равно хороший…

Утро. Звонок.

– Надо встретиться.

Голос убитый. Что-то серьезное. Не заболел ли кто? У друга тесть – гинеколог. Половину Подола принял. Личность известная. И не только в Киеве. Ну это нам не интересно. Интересно другое. Бутылки лучших коньяков достает из воздуха, с антресолей, с обувной полки, из стиральной машины, из кресла…

А ту ли мы профессию выбрали? А, может, не поздно переквалифицироваться? А как увлекательно… А может, ему ассистент нужен?

Прочь, подлые мысли. Не дай бог, с дедом что.

Нет, все проще. И печальней.

Друг встречает в трико.

– ?

– Брюки произвели фурор. Девчонки щупали весь вечер. И искорка… И еду уже в метро домой. Планы радужные: «Вулкан», «Авача». «Океан»… А рядом мужик сидит, с собой борется. Тоже, видно, из гостей возвращается. И вижу, и встать лень.

И только раздалось: «Тараса Шевченко», он мне на брюки весь фонтан винегрета и выпустил. Умерла искорка.

– А чего домашние скучные? А, понял, брюк жалко?

– Да нет. До сих пор не объясню, чего я в 12 ночи домой пришел в одних трусах и рубашке навыпуск…

– Да, семейная жизнь – дело сложное.

Утешил как мог. Еду домой.

А вот они, мои, без искорки, зато флотские! И с клешем! А плюнуть на утюг! Шипит… А мылом хозяйственным с изнанки, по стрелкам! А нагладить! Это не заграничная дрянь! Из «этого» китель мог вылупиться!

Ишь ты, искорка… Ты, это… Другим тоже, но не часто поблескивай. Если им удастся от соседа увернуться.

Товарищи офицеры, сегодня мы порассуждаем над философской проблемой, суть которой заключается в следующем: «Почему все хорошее заканчивается так быстро»? Надеюсь, возражений нет?

Ну, химик, вам что, тезис непонятен, что вы руку тянете? Вас не интересуют деньги как категория хорошего? А я и не о деньгах вовсе, догадливо-меркантильный вы наш, я о вечном. Не мешайте другим, а то опять бинтовать вас придется, вон уже старпомы кучкуются, видно, старое вспомнили, на вас смотрят плохо…

Итак, я не знаю, в каком безумном комсомольском застолье прозвучала мысль о том, что члены ВЛКСМ – рыбаки, в том числе активисты, за время промысла рыбы безнадежно деградируют и отстают от жизни, мыслей и чаяний молодежи страны. А это неправильно и социально опасно.

Я не знаю, кто это услышал и сделал выводы. Одно знаю точно: это был очень влиятельный и мудрый человек. Мы ему на Камчатке бюст хотели при жизни поставить в знак благодарности, но, не зная человека в лицо, эта задача, как вы понимаете, невыполнима. Наверное, он был работником невидимого фронта или членом какого-нибудь ЦК, или даже Президиума. И бюст на родине такой величины наверняка уже стоял, вот он и отказался от очередных почестей, скромняга.

Чем же он так прославился и нам угодил, вплоть до бюста, спросите вы?

А вот чем: по его распоряжению в водах Тихого океана появился шикарный трехпалубный теплоход под гордым названием «Крепчагинец». На нем было все: каюты повышения квалификации и обучения комсомольского актива, бары, биллиардные комнаты, боулинг, сауны (шесть!), в которые мог пройти утомленный учебой этот комсомольский актив и отдохнуть от трудов праведных, ресторан, танцпол с караоке, кинотеатр, видеозал и многое другое.

Но самое главное, что было на теплоходе, – это отдельная каюта для каждого члена экипажа. Экипаж формировался ЦК комсомола страны (сначала из активистов Союзных Республик, потом и до областей дело дошло), менялся каждые три месяца.

Ну вот, вот я и дошел до основного. Предыдущее, по сравнению с этим, просто стыдливо блекнет. Не догадались еще, в чем фишка?

Химик, что скажете? Тьфу на вас, какие коммунисты-активисты? Крепко же мы в вас эту псевдопатриотическую заразу вбили, как зуб коренной сидит, хрен вытащишь, м-да… Как всегда, безнадежен…

Ну ладно, химик – он химик и есть, но не у всех же так все запущено. Кто еще выскажется?

Есть, есть еще светлые флотские головы! Блестящая интуиция, заменяющая собой логику. Нутром чуют, хоть умом и не блещут. Вижу, всегда по жизни бежали с членом наперевес. Это, прошу заметить, комплиментарное заявление с моей стороны.

Да, да! ИНСТРУКТОРАМИ ЦК БЫЛИ ЖЕНЩИНЫ! И какие!

Не эти тощие, несуразные, плоские, голенастые топ-модели на худеньких ножках, с выпирающими ребрами и острыми коленками, с плоской грудью, а вернее, с одними сосками – грудью это не назовешь, язык не поворачивается. Они нравятся только извращенцам, которые их на кастингах и отбирают, чтоб нас, мужиков, от их вида тошнило. Тьфу! Вот-вот, вобл каких-то за красавиц выдать пытаются. Разделяю общее возмущение. Но позвольте продолжить.

Так вот, на борту «Крепчагинца» были только первые красавицы. Так сказать, отборный генофонд страны.

Январь-март взяла на себя кареглазая и пышная Украина, апрель-июнь – рыжеволосая и веснушчатая, стройная Прибалтика, июль-сентябрь – жгуче-черная и волоокая Молдавия, октябрь-декабрь – беспардонно раскованная и ненасытная в постели Белоруссия…

А мулатки… О, эти мулатки…Впрочем, извините, затравился, свое вспомнил. Не было там ни мулаток, ни негритянок. Негритянок тогда вообще мало в стране было, не то что сейчас, когда в телевизор ткнешь, а тебе негритянка про погоду на севере нашей страны вещает, переключишь канал – там другая поет, третья пляшет. К этому мы потом вернемся. Продолжим.

Там, на «Крепчагинце», был настоящий, прекрасный, экзотический, сразу воспринимаемый и вожделенный интернационал, нерушимая дружба народов, скрепляемая, как правило, беременностью.

Рыбаки наслаждались жизнью. Некоторые не хотели возвращаться на родные сейнеры и траулеры, пытаясь продлить праздник и прячась в многочисленных «шхерах». Их отлавливал комсомольский патруль и сдавал с рук на руки озлобленным капитанам судов. Говорят, что боцманы матросов даже били, приговаривая: «Водку пьете и трахаетесь как взрослые, а работаете как дети, у-у-у, комсомол!»

Руководство «Тралфлота» и «Рыбхолодфлота», или как они там назывались, обеспокоилось падением улова и категорически протестовало против захода «Крепчагинца» в места промысла. Капитанам была дана команда досрочно прекращать лов и бежать в другие районы, лишь только «б… корыто» появится на горизонте или экране радара.

«Крепчагинец» возникал ниоткуда, подобно «Летучему голландцу», вызывая панику на мирных рыболовецких судах и суденышках.

– Рыбаки! Комсомольцы! Люди доблестного и нелегкого труда! Сейчас мы спустим баркасы и соберем вас у себя на борту, – гремела над морем громкоговорящая связь (капитаны по УКВ умышленно не отвечали).

Девушки на палубе «Крепчагинца» приветливо и вожделенно махали платочками, мечтая осчастливить рыбаков, конечно же, комсомольским инструктажем. Но хмурые капитаны выбирали тралы, в прямом и переносном смысле «сматывали удочки», врубали «вперед полный» и скрывались в морском просторе. Некоторых судно-призрак, истошно голося на весь Тихий океан, длительно преследовало…

Девушки-комсомолки платочки, которыми махали, повязывали на пиратский манер, пряча под ними волосы, и были готовы ринуться на абордаж в случае успешного завершения погони…

Н-да-с, основной инстинкт, ничего с ним не поделаешь, батеньки вы мои… А помножьте его еще на мужское пренебрежение и оскорбленную женскую гордость… Алжирские пираты и то гуманнее относились к экипажу захваченного судна.

Уловы рыбы катастрофически падали. Это «Крепчагинцу» мы были обязаны исчезновением из магазинов тихоокеанской сельди и заменой ее на иваси. Сельдь требует внимания, длительного поиска, а тут, извините, взяли то, что мимо проплывало.

Пришлось рыбацкому руководству идти на поклон к военно-морскому руководству: мол, так и так, мы совсем пропадаем, а ваши рыбу не ловят. Может, возьмут на себя активисток комсомольско-молодежного движения?

Руководство флота согласилось взять, но только под себя. Имеется в виду не «миссионерская» поза, как некоторые из вас, в силу испорченности, подумали, а вещи более прозаические. Маршрутом и заходами «Крепчагинца» руководит флот, а ремонты, солярку и все остальное обеспечивают рыбаки. Хлопнули по рукам, выпили по рюмочке, расстались, довольные друг другом. Руководство заходами поручили опытным в деле молодежного просвещения, в том числе и полового, работникам комсомольского отдела Камчатской военной флотилии.

И начался вояж знаменитого судна вдоль побережья, где базировались корабли военно-морского флота. Вздрогнули вулканы, пытаясь сделать то, что многократно происходило в гарнизонах, а снег сошел с сопок. Вулкану извергаться положено в определенные периоды. Моряк извергается постоянно, беспорядочно и хаотично в зависимости от того, что приснилось, привиделось, или куда (в кого) удалось вструмить. А уж выбор был!

Девушки, которые недавно сами набрасывались на гражданских моряков, просились домой. Военные моряки не соглашались и продолжали неистово вструмлять.

Есть мнение, что развал Военно-Морского флота СССР, в частности Тихоокеанского, начался не с горбачевского «потепления», а с «Крепчагинца».

Как и рыбалка, боевая подготовка пошла насмарку…

Политотделы на метр были завалены жалобами жен, карающие мечи парткомиссий заржавели и затупились от крови жертв основного инстинкта. Комсомольский отдел Камчатской военной флотилии тоже устал. В частности Сева Станковский, мой названный и неоднократно «молочный» брат, планирующий заходы.

Химик, ну что опять у вас? Как так «молочный»? Объясняю. Когда холостые мужчины грудь одних и тех же женщин ласкали, они такими братьями и становились. Да не записывайте вы, женаты мы уже, не дай бог, листик ваш женам попадет… Старпомы, уймите его, пожалуйста, только не сильно. Чуть нить рассказа не оборвал…

Когда становилось совсем невмоготу, я набирал его, Севин, телефон.

– Сева, привет, я. Что у тебя с «Крепчагинцем»?

– Ищу, куда б его подальше заслать.

– По этому поводу и звоню. Куда-куда, к нам. Сам знаешь, база отдаленная, лодки, сопки, пять домов да три казармы.

– Что, опять к тебе? Две недели не прошло…

– Выручай, брат! Жена уже месяц в Киеве…

– Ладно. Понимаю. Будет. Жди. Но за это выполнишь поручение, секретное. Слушай…

Я связался с тральщиком брандвахты, на котором служил мой друг.

– Косточкин, привет! Завтра просись к стенке, комсомольский актив учить.

– Ура, неужели опять приходит?! Ну, Сева, ну, молодец! Второй месяц у вас сидим!

– Да, но сильно не радуйся. Задание нам, от Севы. Все при встрече. Конец связи.

Ясное и солнечное утро ознаменовалось громкой музыкой и силуэтом белого парохода, входящего в бухту, где базировались наши лодки. Народ радовался, но по-разному.

Около политотдела появились первые женщины, требующие приема у начпо. Они, женщины, всегда все замечали первыми. А угрозу семейному очагу чувствовали кожей, миль за двадцать. Особенно после прошлого визита «Крепчагинца» к нам и встрече мужей, «после экскурсии по кораблю», ранним утром.

Даже оперативный опоздал против них с докладом.

Начальство выражало недовольство. Неискренне, но настойчиво. Пока судно швартовалось, парткомиссии было объявлено казарменное положение.

Дела с формулировкой «За аморальное поведение» ждали только вписывания фамилий. Карающий меч уже лежал на столе. Секретарь парткомиссии иногда крутил его за рукоятку, поглаживал лезвие, а потом укладывал на место, напряженно покашливая. Было принято решение допустить на судно личный состав срочной службы и холостяков. На пирсе выставить вооруженную вахту. Время пребывания на борту – два часа, после – смена комсомольского актива. Отставших замам искать лично. Утром пароход отправить.

Ура, в нас, в замов, верят! А жена-то в Киеве!

Начпо звонил в политотдел флотилии и впервые в жизни с ним ругался. Сева, дежурный по флотилии, вяло отбивался…

Скандал, одним словом…

А многим – радость! А мне! И Косточкину!

Косточкин со своим с минером сидели у меня на кухне и пили виноградно-яблочный сок, несмотря на наличие молочной двадцатипятилитровой фляги со спиртом.

Это на вечер. Фляга. Выпьем, не сомневайтесь. Сейчас Севу выручать нужно. Просил избавиться от «Крепчагинца» навсегда, но без жертв.

– Предлагаю посадить «Крепчагинца» на мель. Мы ночью буи переставим, выход из бухты – всего сорок метров. Пусть постоит, это минер.

– И месяца три с мели не снимем, нет у нас буксиров и спасателей. Ага, а мои бойцы вплавь будут добираться, утонут – а с кого спросят? Может, им под гирокомпасы топоры подложить? Помните, «Пятнадцатилетний капитан», Новая Зеландия? – это я.

– Есть решение, мужики, – это Косточкин. Не зря подпольная кличка Мозг.

Одобрили. Звоним Севе. Он рукоплещет и кричит, что следующий визит в ресторан «Авача» за его счет. И немножко за счет Морпорта. Мы милостиво соглашаемся.

Вечер прошел как надо. На «Крепчагинце». Я так устал контролировать активистов, что валился с ног. А как многое осталось неохваченным, например, та рыженькая из методкабинета…

Утро. «Крепчагинец» отваливает от стенки. На пирсе усталые, но счастливые, комбриг с начпо. Тоже всю ночь порядок контролировали…

Опять бравурная музыка, пароход отошел метров на тридцать от стенки. Что? Опять швартуется?

А, вот причина: с тральщика выскакивает минер и какая-то девушка с растрепанными волосами, слева в прическе перышко от подушки застряло… На борт просится. Девушку забрали, пошли на выход. От минера отказались.

Начпо дерет Косточкина, вызвал с тральщика: «Опять вы все здесь разлагаете?!»

Минер скромно прячется… Я тоже. Косточкин разлагает.

Кстати, больше их тральщик к нашим пирсам никогда не подпускали, даже за водой, как бы я ни просил.

Зато штормовые участились: брандвахта ветер меряет…

Дальше будет страшно. У кого с нервами и мозгами не в порядке – лучше пропустите.

Химик, химик, я сказал «с мозгами». Куда пошли-то? Останьтесь, вам не грозит.

«Крепчагинец» подошел к Авачинской бухте.

– Добро на вход нет в связи с общефлотскими учениями. Следуйте в Магадан.

Сева потирал руки. Решение Косточкина было простым и гениальным: «Не пущать!»

Сбрось проблемы дальше. А Тихоокеанский флот, ой, какой большой!

Магадан: «Общефлотские учения продолжаются. Следуйте южнее».

И пошло-поехало: Шумшу, Парамушир, бухта Ольга, бухта Владимир, поселок Тихоокеанский, Владивосток, Камрань и т. д. Говорят, «Крепчагинец» видели, когда он японские сети с красной рыбой выбирал в нашей зоне ответственности. А есть-то надо! А топливо? Какое-то время они маскировались под плавбазу…

Так и пропал белый пароход, отвергаемый всеми портами, в просторах мирового океана…

А все довольны были: и Сева, и начальство, и мы, и, наверное, девушки. Устали они от нас. Но не поручусь.

Говорят, многие моряки видели, как из морской пучины, светясь огнями и гремя музыкой, стряхивая воду с палуб и водоросли с бортов, появляется трехпалубный красавец белый пароход… Вдоль борта девушки в косынках и с абордажными крючьями… И горе тем, кого они догонят. Не девушки то – суккубы… Горе оказавшимся рядом…

Помните, что колокол Ллойда звонит почти каждый день… Это «Крепчагинец»…

Впрочем, у меня, как всегда, собственное мнение. На днях телевизор смотрел. Сомалийские пираты! Ха-ха!

Химик, это для вас, доверчивого…

Была там наша база, на Сокотре. Острове инопланетных растений, неземной и чуждой красоты. Сколько там боевых кораблей скопилось? А результат? Правильно, никакого. А почему? И никто не стреляет? А потому что женщины. Мое мнение. Ну и где еще «Крепчагинцу» быть? Не верите? Там он. Дошел. Обосновался. Нет?

А чего военно-морская группировка России бессильна? А почему у пиратов обводы шлюпок настолько знакомы? И из-под краски на носу пробивается: «Кре…» И лица я вчера узнал. Ух, эта рыженькая в косынке…

– Эх, а все-таки хороша у нас была холостяцкая лейтенантская жизнь! Это потом существа в юбках вмешались, все испортили. И наш инстинкт к продолжению рода, черт его бери…

Служишь на Камчатке, на красивом белом корабле. Деньги есть, делиться ими ни с кем не надо. Отдельная каюта, островок независимости. В кают-компании кормят, и вкусно. И четыре раза в день. Кино, понимаешь, три раза в неделю. И никаких тебе «а ты билеты купил? А моя шубка уже не модная, в чем мне идти?» Сидишь в куртке, смотришь себе… А если попку Яковлевой в «Экипаже» не рассмотрел, скажешь киномеханику. Он перекрутит назад и повторит пикантный эпизод.

Компания хорошая, интересная в общении, спешить никуда не надо. Дети по ночам не орут. Никаких пеленок. Во время «большого Сида», с пятницы по понедельник, – преферанс в каюте помощника командира по снабжению, возлияния без излишеств, деликатесы консервные. Ну сосиски, компоты, севрюга в томате, которую в магазинах не продают, карбонат, икорка. Рубашки, 22 коп. за штуку, стирает матрос, заведующий прачечной. Носки и трусы можно не стирать, а выбрасывать в иллюминатор, одевая новые, с бирочками, купленные про запас в поселковом магазине.

Все по распорядку, не то что дома. То «кран потек, сделай», то «мусор вынеси», то «к маме хочу». Одни проблемы.

А на корабле краном трюмный займется, мусором – матрос, приборщик каюты. И про «маму» только в беспокойном сне в кубриках кричат. Хотят к ней, конечно, но терпят.

И пусть личный состав создает проблемы, но им, в отличие от жены, можно управлять.

А на берегу… Песня!

Передвигаешься быстро, на такси. Все успеваешь. Одно плохо – вечно перчатки в машине забываешь, новые покупать приходится. Каждую неделю.

А зам после трех недель «Сида» за него дает три дня, в лучших военных традициях, – на разграбление города.

Беру только натурой.

На голове пушистая лисья шапка Сереги трюмного, под его же нейлоновой японской сине-красно-желтой нейлоновой курткой – военный альпак. Брюки, соответственно, флотские. Гостиница и ресторан «Авача».

Папоротник соленый и маринованный. Салат из кальмаров. Чтоб мясо и рыба были- не помню. Напьешься, потанцуешь, «снимешь» кого-нибудь.

Иногда подерешься для развлечения и разнообразия. А тебе потом ссадины нежно промоют какой-то жгучей гадостью… А потом наградят собой…

Эх, жизнь была! Приключения, понимаешь.

Какие? А вот в качестве примера.

В такси с ночным зеленым огоньком, последнем и позднем, из поселка Завойко, в которое ты подсел, – девушка. И ее голова склоняется на твое плечо, и через минуту вы уже целуетесь и едете к ней. И утром, чтоб не встретиться с родителями, ты выбираешься через окно первого этажа. Так и не узнав ее имя после ночи умопомрачительного секса. Жениться еще рановато. Или в катере из Петропавловска в Приморский получаешь в подарок от красивой женщины шарф, чтоб не кашлял. Пушистый такой, белый, теплый, с коричневыми полосками на концах. И ночуешь у нее. А через месяц страстных встреч узнаешь, что стал молочным братом своего лучшего друга. И не прекращаешь встреч, но с увядшим навсегда желанием на ней жениться… А она хочет замуж и приходит в политотдел… А ты говоришь, что это сестра. Дурит чего-то. А тебе верят… Увлекательно, бодрит. Сразу хочется в море. А жениться не хочется совсем.

Нет, корабль лучше, чем дом. Несомненно. Поэтому многие офицеры из дому на корабль рвались. Или на сход в свою смену не шли. А СПК их по каютам отлавливал и с корабля сгонял с напутствием:

– А не хер так рано было жениться. Теперь терпите. Будьте любезны, на сход, пожалуйста. Или будете наказаны.

И шли, печальные, на сход, завидуя оставшимся.

А как приятно приходить к женатым друзьям на день рождения их сына, принося в подарок барабан и свисток от спасательного жилета! И осуществляя процедуру дарения, не знать, что в этот дом тебя уже больше не позовут!

А в море как интересно! Люди за морские круизы огромные деньги платят. А тебе платят за то, чтоб в море сходил. Парадокс!

Океан тебе загадки выдает. То столбы радужные стоят частоколом до горизонта. Метров по пять в высоту. И сотнями. На форштевне переливы красок.

И рыбалка – чисто мужское занятие: акулы, кальмары, рыбки летучие…

И загорание в шезлонгах, и бассейн с морской водой.

То какие-то огни на закате возникнут вдали, переливаясь розово-зелеными неоновыми точками. Потом сольются в мерцающую стену и помчатся к кораблю со скоростью пассажирского экспресса, поднимаясь в пути до неба, переливаясь неземным и потусторонним, играя красками. Шквал света и цвета. И скорости. И за сто метров от корабля стремительно уйдут под воду. И думай, записывать в вахтенный журнал увиденное или нет. А ноги дрожат от несостоявшегося столкновения… И беспомощности перед непонятным.

А пока ты думаешь, снизу корабль начинают освещать какие-то круги, похожие на колеса от телеги со спицами. И они крутятся!

Ну, запиши, дружок. В дурку поедешь.

А когда об этих чудесах рассказываешь жене, она и говорит:

– Почисть картошку. А я пожарю.

Но бутылочку на стол выставляет. Думает, гормоны.

Пусть думает. Гормоны, понятно, присутствуют. А от гормонов освободишься – на корабль тянет. Особенно после слов:

– А завтра у нас генеральная уборка в квартире.

– Приборка, черт возьми, приборка! Сколько раз повторять!

Нет, мужики! Дом и корабль – миры параллельные. И пересекаться не должны…

Корабль – почти идеальное место в мире, созданное человеком. Почти, потому что женщин на нем нет. А женщины – это единственное, ради чего мы на берег возвращаемся. За загадочных и непознаваемых, красивых и не очень, обманутых и обманувших нас, желанных и ненавидимых, за проклятых и любимых, крадущих нас у моря и у нас самих для себя!

Ну, за них, за женщин!

Чего бурчишь, старлей? Зачем я тему сменил под конец? Да я в теме, это ты ничего не понял.

Огурчик-то бери, накалывай. Закусывать обязательно надо…

Автор сюжета – капитан 1 ранга Колбасин В. В.,

ветеран 5 ТОГЭ

Корабли нашего соединения, 5 ТОГЭ, были уникальными. Во-первых, на них не было оружия. Во-вторых, по значимости выполняемых задач они приравнивались к «стратегам». В-третьих, там служили замечательные люди, настоящие моряки. «Чажма» и «Чумикан» – большие корабли «с шарами», имели автономность шесть месяцев. Или даже восемь. Наши «малыши»: «Сибирь», «Сахалин» «Чукотка», «Спасск» – четыре месяца. И уж поверьте, мы отрабатывали свою автономность до последнего дня. Никто в ВМФ СССР, ни одно соединение, ни один корабль, не были в море столько, сколько 5 ТОГЭ. И большую часть времени корабли проводили не в теплых водах у экватора, а в сороковых широтах Тихого океана, прозванных «ревущими». И, как правило, в период штормов. Самые моряцкие из моряков моряки. В-четвертых, организация службы была очень жесткой и требовательной, Хотя… Старпом мог драть личный состав, щеголяя перед строем в бежевых шортах с вышитым солнышком на заднем кармане. Ну, это, понятно, в теплых широтах. А матросы могли лазить по кораблю в плавках. Суть «дера» от этого не менялась.

Кстати, у нас на верхней палубе был бассейн, сваренный во время ремонта во Владике. Этакая емкость 3><6х2 м. По утрам в нем плавал старпом, потом я. Остальные ленились и спали. А еще на каждом корабле был клуб. И командирский салон. И еще много чего.

Должности тоже были странными: начальник станции единого времени, заместитель командира – начальник измерительного комплекса, начальник телеметрии, начальник гидрометеослужбы, врач-стоматолог и проч.

Но, повторюсь, все корабли были первого ранга с крейсерской организацией. Да и само соединение носило характер какого-то закрытого ордена, типа иезуитского. Попав туда лейтенантом, можно было служить всю жизнь и оттуда уйти на пенсию. Офицеры перемещались по должностям только внутри соединения. Пришлых со стороны я вообще не помню. И если ушел – назад дороги нет. Кем бы ты до этой попытки возвращения ни служил.

А место мы определяли не только по «Лоран-С» или «Декке», но и первыми среди надводных кораблей по спутнику. Уже в 1979 г.

И в гостях у нас перебывала половина «Звездного городка» и даже начальник ЦУПа. О других и говорить не стоит.

Что, все прониклись?

А зря. Ничто человеческое нам, этаким полубогам, было не чуждо.

Стояли мы рядом со «стратегами» из Рыбачьего, которые загружались ракетами на нашем пирсе.

Вот уже четыре дня подводники большими группами ходят в лес и возвращаются к обеду. Потом опять в лес и приходят к ужину. Нас это очень заинтересовало. Послали лазутчика. Он донес, что подводники режут и вяжут банные веники. Этакая централизованная заготовка полезного сырья. А подход серьезный, как при сборе урожая. Военные всегда колхозникам помогали урожай собирать.

Меня всегда это удивляло. Ну посей столько, сколько собрать можешь и сохранить. Нет, сеем и сеем. Никто прогнозов не делает. Потом – на тебе, выросло! Много! Давайте, братцы военные, выручайте. Пропадет ведь!

Братцы-военные выручали, а потом зерно «сгорало», силос портился, картофель гнил. Хранить-то негде. И так каждый год. И формировались целинные батальоны, и снимались с должностей офицеры, и списывалась разбитая пьяным водителем о единственный, чудом сохранившийся в радиусе ста километров столб, одиноко стоящий в степи, военная техника. Офицеры снимались именно за дальнозоркость или близорукость подчиненных, этот столб нашедших.

Ну, это я отвлекся.

Сауна на корабле, естественно, была. Вот только старпом веники не любил. Грязь, говорит, от них, листья шпигаты забивают, трюмным работа лишняя.

В общем, не заготавливали мы веники. Что ж, повздыхали, позавидовали подводникам и тому, что у них старпомы такие хозяйственные, мудрые… А главное – человечные. Помянули незлым, тихим словом нашего. А то, не дай бог, услышит ропот на галерах. Накажет соответственно.

А подводники все работают. А мы все завидуем.

И вдруг…

Завыла сирена, началась суета на пирсах, где лодки стояли, народ подводницкий из лесу сквозь кусты промчался с пустыми руками, с сопки скатился, отдал швартовы, задраил верхние рубочные люки и исчез в тумане голубом…

Мы поняли, что удача на свете есть.

Иду к заму. Делегирован.

– Олег Павлович, разрешите на час в качестве поощрения сводить комсомольский актив в лес, увольнения ж запрещены. Человек 10.

Зам знает все, но прикидывается. Ему всегда мои обоснования нравились.

– Возьми пятнадцать. И не просто активистов, но спортсменов. Быстрых и сильных. И идите, но в «адмиральский час», пока старпом спит. А с ним потом я сам поговорю. Ишь, трюмные у него перерабатывают…

Зам, украинец, тоже любил веник в баньке.

Поднимаемся на сопку. Березки, дубки, кустики. А наверху – огромная поляна. А на поляне веники. И просто березовые, и просто дубовые, и дуб с березой, и ветки нарезанные, еще не увязанные. Сотни веников! Богатство! На «шару»!

Первую «ходку» мы сделали с кипами веников в руках. Я понял, что такими темпами не успеть ко времени пробуждения старпома. Пришлось расставить людей цепью от поляны до корабля. Дело пошло гораздо веселее. Огромный «стог» бегом заносили на корабль и прятали в «недрах». Подобрали даже не увязанные ветки. Мы ими потом пол в сауне застилали. Запахи, скажу я вам! А как приятно не по кафелю ступать, а по распаренным листикам и веточкам…

А у каждого офицера и мичмана в каюте штук по 20 веников, у матросов в кубриках чуть более. Их же больше.

А зам слово сдержал, убедил старпома в пользе баньки с веником. Тот смирился. Зам ему даже брошюру о русской бане подарил. Правда, я потом видел, с каким лицом старпом ее за борт выбросил. Но заму я не сказал об этом. Честно.

Понятно, если б подводники пришли, мы б им веники отдали. Вы ведь мне верите?

Но они пришли, когда мы уже отдали швартовы и отваливали от стенки.

Горестные крики «заготовителей», которые сразу же бросились в лес, были слышны еще с полчаса. Даже на середине бухты… И преследовали нас в кошмарных снах. Вспоминали нас, видать, часто. Хорошо, не прокляли. А мы были им искренне благодарны. Особенно по субботам, когда помывка.

Простите, ребята. Низкий вам поклон. Нам ваших веников почти на год хватило. А лес большой, веток много…

Провода связи ЗАС даже не дрогнули в силу своей металлической природы. Не вздрогнул и человек, принимающий телеграмму. В силу своей человеческой природы.

«Белые воротнички» наконец-то совместили теорию с практикой. Благодаря труду сотен рабочих крючки формул превратились в реальное, мощное, сигарообразное тело ракеты с десятью разделяющимися боеголовками.

Одна ракета – десять городов, стертых с карты мира навсегда. С домами, скверами, школами, магазинами, барами, жителями, их детьми, и даже курами, собаками и кошками…

Осталась сущая малость – провести последние испытания ракеты перед постановкой на вооружение и ее законным «вступлением в должность» терминатора мировой патриархальности.

Генсек одобрил и благословил. ЦК взял под свой контроль.

В газетах и на бумажных лентах корабельных «телетайпов» появились строчки: «ТАСС уполномочен заявить, что районы столько-то градусов широты, столько-то долготы, с такой-то по такую-то дату закрыты для судоходства и рыболовства…»

Причина не сообщалась. А зачем? И кому докладывать причины? Может, тем жителям, на которых эти 10 боеголовок будут направлены? Да не смешите…

Ракета, перевозимая от базы и накрываемая брезентом во время пролета вражеских спутников, успешно заняла свое место в шахте АПЛ. АПЛ заняла свое место в районе стрельбы.

Судно «Гломар Челленджер», маскирующееся под нефтеразведчика, приняв телеграмму ЦРУ, срочно вышло из ближайшего американского порта в закрытый район.

Мы тоже приняли телеграмму из ГШ ВМФ.

Оказывается, на Камчатке есть мыс Африка! Идем туда…

Старый ПАЗик хлопнул дверьми, выплюнул лейтенанта на 25-градусный мороз, недовольно фыркнул, испустил облако бело-синего выхлопа и, вильнув «кормой» на гололеде, повлек свою несуразную тушку в сторону поселка…

Лейтенант бодро прокашлялся, вдохнув ядовитые пары бензина, и зашагал в сторону части ракетчиков. Подумаешь, километр! Дыхание ровное, пять лет курения для легких – тьфу, кальсоны, шинель длинная, «солидная», ботинки на микропоре! Раз-два, раз-два!

Заснеженная дорога лентой, иней от дыхания оседает белой манишкой на груди и воротнике шинели. Пар клубится. Раз-два! По обеим сторонам дороги – деревья в инее, снег январский, слежавшийся, тускло отсвечивает гранями крупных кристаллов. Солнца нет, видимость – метров пятьсот от белого дрожащего марева туманно-морозной дымки.

Раз-два! Каждый шаг сопровождается ужасным, рвущим барабанные перепонки, хрустом. Вроде, как медведь ломится через стланик. Раз-два… Шаг замедляется сам от ирреальности тишины вокруг. Тихо, очень тихо, тихо до ужаса! Хочется пойти на цыпочках… А все равно – ХРУСТЬ! Ни одного постороннего звука. Лейтенант остановился. А нетути звуков! То ли замерзли, то ли умерли? Шаг – и дикий хруст с повизгиванием микропора о снег. Стоишь – тишина вселенская. Даже курить не хочется, давит что-то, опаску вызывает. А как здорово покурить на ходу вопреки уставу и точно зная, что никто не увидит! Впрочем, холодно, фильтр сигареты как камень, дым не вдохнуть, такой холодный, бросить ее, лишь прикуренной, и идти. Никакого удовольствия… Безумно-глубокая тишина!

Вот оно, белое безмолвие Джека Лондона! Страшно! Скорее к людям!

Хрусть-хрусть, хрусть, хрусть-хрусть-хрусть! Сейчас можно и бегом, пока никто не видит, не теряя достоинства! От Безмолвия!

А что это черненькое белеется вдали?

А холодно!

Да, микропор не валенки. И кальсоны кальсонам рознь. Ведь есть же в шкафу, на корабле, теплые, с начесом, нежно-голубые! Нет, эти одел. Тонкие. «Те» фигуру равняют – плечи с тазом. Толстые! А мы ж вечером в ресторан! А там девушки! А будут плечи по ширине что таз! Что за фигура? А они гораздо шире! Плечи… Это из-за кальсон! И что, каждой объяснять? А поймет ли? Поверит? А как раздеться? Свет выключить? А если я со светом люблю? А если она по внешним признакам выбирает?

Елы палы! Черно-беленькое… Вороны облепили холм. Штук семьсот. А может, и тысяча. Сидят, не летают, холодно. Мороз плюс ветер в полете. Обмерзание крыльев и элеронов. А без элеронов куда? В пике? Умные…

А на Камчатке вороны не в пример материковым. В два раза больше и клюв, как рука взрослого мужчины от локтя до кисти… Сущие звери, хищники. У нас в Бечевинке как маленькая женщина австралийской баранины купит, так они у нее мясо прямо с «авоськой» из рук выхватывали. Штук семь крыльями по голове бьют, штук пятнадцать сверху заходят, три-четыре самых наглых флибустьера из рук авоську рвут. Женщина рыдает, отбивается, муж голодный, а они довольны! Вороны – умные животные! Опасные!

И смотрит лейтенант: никуда не денешься, по обочинам снега метра полтора-два… Не обойти… Только мимо холма. А там вороны.

Кто из вас, товарищи офицеры, видел тысячу голов, повернувшихся одновременно в вашу сторону на хруст, две тысячи глаз, горящих ненавистью, и свою оценку: «Мясо!!!»?

Ой, ой, не надо этого героизма!

Лейтенанта обдало холодом чужой запредельной жизни… Даже помойки под толстым слоем снега… Мясо… Конец. Зачем он согласился передать эти документы в штаб ракетной части?

А офицер не сдается никогда! Даже смерти! Даже такой неприглядной! Представьте приказ главкома: «Заклеван воронами до смерти…» Прочь, воронье! А умирать так рано! Есть же выход… Где? Я его знаю!

И лейтенант перешел на строевой шаг! С равнением направо! На воронью стаю! С лапой у уха! Погибать так с музыкой! Зря, что ли, три года знаменосцем училища был и палашом махал при подмене! Выше ногу! Носок на оттяжку! Локоть выше! И подбородочек, подбородочек!

На вершине холма сидело нечто. Оно было на полголовы выше любого из воронов. Его перо, под белым инеем, отливало зеленью, не синевой… А еще у него была борода. Пахан… Нет, скорее, главком… Главкому было лет четыреста. Что? Не живут? А откуда мудрость? И кто считал года? Главком ворон внимательно смотрел на лейтенанта. Оценивая. Строевой шаг был красив и четок. Главкому понравилось. Он белькотнул. Не каркнул! Наверное, так большие начальники и говорят. Хрипло и ответственно. Никто и никогда, наверное, подобного звука не слышал, кроме черных пернатых нукеров. Белькотнул слабо сказано. Это были переливы власти и самодовольства, уверенности в себе, жесткости и мягких полутонов, прощения и пощады. И он не просил – приказывал. Так, что мурашки по коже! Послушают ли? Лейтенант вдруг понял все, что сказал старый ворон.

– Не ссы, лейтенант. Мы – не люди. У нас строго… с субординацией. Иди. Ты мне нравишься. Ишь ты, строевой шаг… Хорошо… Иди, сынок, служи. Ты еще нужен родине….

Спасибо тебе, неизвестная науке птица! За мудрость, за жизненный опыт, за любовь к строевому шагу! За неординарность и возможную сытость! Паханы и главные ведь вроде не голодают?

Вороны отвернули головы, погасив алчность в глазах. Никакой ненависти. Нейтраль. Проходи. Старшой сказал. Воздух, пропитанный с ненавистью и неизбежной кровью, вдруг опять стал свежим и морозным.

И лейтенант прошел. Строевым шагом. С неизвестно откуда взявшейся благодарностью к пахану». В душе. И медленно проходящим страхом за жизнь. Лишь бы не обернуться и с шага не сбиться… Пот по спине, жарко!

На той дороге недели за две до того пропали бесследно капдва, мастер ракетных пусков, и толстый командир БЧ-4 с РПКСН. Наверное, строевым ходить не умели или пахану не понравились. Не верите? Да и не верьте. Приказа-то главкома не было…

Назад лейтенант ехал на автобусе. Вечером. Второй раз нельзя. Судьба, она тоже женщина. Не простит… Не испытывай.

Почему я не лезу решать глобальные проблемы? Веры, мироустройства, героизма и предательства, подлости или полезности политиков, будущего флота и его вооружений, экологии, глобального потепления и угрозы инопланетной агрессии? А потому, что одну личную никак не решу…

Нам добро на вход в Босфор. Ночью с корабля сняли особиста – острый приступ аппендицита. Нового не прислали.

Все как по маслу.

Вдоль борта корабля медленно плывет Стамбул. Свободные от вахты матросы толпятся на баке. Фотографируют. Командир разрешил выдать фотоаппараты. Потом помощник их опять заберет. Нельзя нам ими на службе пользоваться. Инструкция. Купол Айя-Софии с минаретами, лавки, выходящие прямо к воде, нависающие над набережной дома. Суету людскую, пеструю. Мост, под которым корабль проходит. Длинный.

Я тоже фотографирую. Знакомые лица ребят в синих робах какие-то чужие. Нет, еще не время…

Хотя берег так близко…

Я тоже в робе. Матрос Петров. А вот и замполит. Шутит, говорит что-то. Улыбаюсь, но не слышу. У зама в «тропичке» под рубашкой и резинкой трусов – пистолет Макарова. Прицельный огонь – 25 метров. Жарко. Потеем. Слышал, даже живот у него в ржавчине от «машинки». Учесть эти метры.

А он шутит. Нормальный вроде мужик. У него инструкция по проходу проливов. Стрелять ныряющих за борт. Сам рассказывал. Голову ломит, в висках стучит кровь. Улыбаюсь шуткам. Механически. И чтоб как все. И на зама смотрю. Да, нормальный мужик. На палача не похож. Моего.

Красивый город Стамбул. Чужой. Интересный.

Моя вахта. Ныряю в люк.

Дарданеллы…Справа по борту развалины Генуэзской крепости. Опять фотографируем. И зам здесь. С проржавевшим от Макарова пупком. Тоже щелкает ФЭДом. Будем выпускать стенгазету. Шутит.

До берега все дальше. Ушли мористее.

И как назло, погода штилевая. Стою вахту…

Говорят, в Бискае всегда шторм. Испания, Франция. Тоже нормально. Я хорошо плаваю. Ставок в селе пять раз туда-обратно переплывал.

Впереди Гибралтар. Не хочу. База НАТО. Враги. На горе – огромный бетонный водосборник. Платформа бетонная, на которой конденсат оседает. И воды хватает на город и корабли. Несмотря на то, что слева Африка. Пески, самум…

Не Севастополь, где вода до сих пор по расписанию.

Фотографируем.

Замполит рассказывает интересно. Уже двадцать две политинформации провел. Где идем, что за страны и люди вокруг. Исторические справки. Преимущества нашего строя. Мотаю на ус. Справки.

Да, лучше ночью.

Когда этот зам спит? Ну и сволочь! Скоро будет поздно!

Бискайский залив… Длинная волна, зыбун. Это такая длинная высокая волна, но без гребня. Зам объяснил. Море корабль то поднимает, то опускает. И очень мягко, ласково. Но нет никакого шторма. Опять обманули!

В Ла-Манше вода холодная… Скагеррак, Бельты. Нет, там холодно. Сейчас или никогда! Лучше бы, конечно, ночью. Но ночью страшно. И акулы… Нет, днем. И сейчас. У рулевого узнаю, сколько до берега. 10 миль. Ерунда. Я хорошо плаваю. Отпрашиваюсь у старшины команды покурить. Моя вахта ведь. Иду не на бак, а на ют. Зажег сигарету. Затягиваюсь. Сгорела до губ от одной затяжки… Волнуюсь. Выбрасываю окурок. Офицеров поблизости нет. Ну, вперед! Прыгаю за борт…

Вода обдала влажным теплом… Подольше продержаться под водой… Все, воздуха нет. Выныриваю. Корабль удаляется. Какая смешная у него корма и силуэт, когда смотришь снизу.

Грести, грести! Держать дыхание…

Корабль описывает циркуляцию, меняя курс в мою сторону. Маневр «человек за бортом». Заметили, суки… Это Васька, сигнальщик. Глазастый, сволочь!

Борт уже близко. Стопорят ход. Бросают круг. Я стараюсь отплыть подальше. Удается. Они спускают шлюпку. Что-то гремит над волнами. ГГС… Слышу только свою фамилию… И слово «спасем» среди матов.

Гребу саженками в сторону берега. Оторваться, забыть!

В шлюпке и замполит. На носу, со спасательным кругом. Хорошо гребут. Догоняют. Грести, не оглядываться… Круг шлепается где-то рядом… Сейчас вот! Не надо меня спасать! Ускоряюсь. К берегу. Прощай, служба! Зам что-то кричит… А пошел ты!

Хлопок. Потом хлопок и шлепок по воде. Впереди меня. Не обращать внимания! Плыву.

Что ж так больно вошло в затылок, как арматурина, горячая до невозможности? И глубоко так… Как больно… Что это? Я уже не плыву, барахтаюсь… И боль не стряхнуть, как того волкодава с загривка в детстве, когда я за соседскими яблоками лазил…

И голубое море вмиг стало красным, мутным, и сгустки красные клубятся в воде. И руки не слушаются, вялые стали. Сил нет. И больно. В шее, ближе к затылку.

И я, глотнув воздуха, погружаюсь вниз, к холоду. Немеют ноги и не слушаются руки… А солнце все дальше. Вода все холоднее. А я все глубже… Шлюпка снизу похожа на таракана с ножками-веслами. Не больше, чем 25 метров до нее. И желтые солнечные блики тускнеют, а воздуха все меньше. Пузырьки воздуха вверх изо рта мчатся… Зачем? За что?

А большой, последний, красноватый красный пузырь… И я – не я… Вдыхаю плотную соленую воду. Сознание меркнет. Очень болит затылок. И все вокруг красное. И черно. Воздуха! Рвет грудь!

Не врал замполит, что хорошо стре-ля-ет…

И темно. И холодно… A-а! Ма-ма…

Зам спрятал еще дымящийся пистолет… Сел на баночку. Молчание минут на 20… Зыбун мягко поднимал шлюпку метров на двадцать вверх и так же мягко опускал вниз. Даже корабля не было видно меж волн. Зам видел ужас на лицах матросов. Руки у него тряслись. До этого – нет. Не дрогнула, когда целился. Веселые истории, на которые он был такой мастер, не вспоминались…

Никто не всплывал. Первый разряд по стрельбе… «Сейчас кто-нибудь веслом ударит. Лучше б под руку ударили перед выстрелом. Надо ломать ситуацию».

– Гребем к борту, мужики… Флагшток с военно-морским флагом не ставить. Ему не поможешь…

Весла на воду! Правая – табань, левая – греби… Обе на воду! Раз-два-а-а… Навались!

Шлюпка ходко пошла в сторону корабля…

На столе, в командирской каюте – два стакана шила. Командир, не увидев флагштока и флага, все понял. Выпили, не чокаясь. Закурили. Пока спирт еще не «взялся», передали донесение. В донесении было написано: «В точке фи-лямбда матрос Петров при проведении общекорабельных работ выпал за борт, получив при падении травмы, несовместимые с жизнью. Принятые для спасения меры результатов не дали. Просим назначить пенсию семье. Гибель матроса Петрова подтверждаю. Командир в/ч. Замполит».

Командир с замом «надрались» по-черному, до блевоты… Зам еще голосил: «Да вот только узнает ли Родина-мать одного из пропащих своих сыновей…»

Старпом понимал и бдил. Бдили и остальные. Напуганный экипаж молчал и обеспечивал ход.

– Иваныч, лучше бы ты его форштевнем… Как жить?

– Надо было. Но ты ж у нас с пистолетом.

– А инструкция? А кто патроны выдавал? Я сейчас как Шарапов, когда Жеглов Левченко застрелил. «Место встречи изменить нельзя». И жалко, и надо. Мужик Петров хороший был, но изменник Родине…

И когда зам блевал в раковину командирского умывальника, одновременно прочищая пальцем слив, чтоб не забился, он старался не смотреть в зеркало. Не мог в глаза глянуть… Себе.

И все время вспоминалась прямая: мушка, прорезь прицела, аккуратно подбритый затылок Петрова… Хорошо старшина команды за подчиненными следит. Палец мягко пошел. На выдохе… Нижняя кромка волос… Под нее, как под «яблочко». И шлюпка тогда в верхней точке замерла…

– Иваныч, я ж не Тарас Бульба. Когда он своего Андрея. Им себя чувствую… Я ж с ним еще вчера в машинном отделении разговаривал. Шутили… Нормальный боец. Был…

Экипаж – одна семья! Экипаж – одна семья? Ну-ну… Экипаж… Одна семья…

К верному выводу зам с командиром так и не пришли… Это как теорема Ферма… Или бином Ньютона (а положительное, ей с любые). И кто есть кто и с каким знаком – неясно.

И кто эти знаки ставит.

Родина-мать с трактовкой согласилась, но наказала. Ну и что, что патроны списали, а с экипажа взяли подписку. Особый отдел не дремал. Пьянство командного состава на боевой службе. Такая была формулировка. Командир закончил карьеру на ПКЗ, зам – в ВСО. Говорят, спились оба. Не за стрельбу сняты. За слабость духа.

А что инструкцию выполнили, так хорошо. Вы – свою. Мы – свою. На то они и инструкции. Только зря в правильности инструкции вы засомневались, господа.

Почему я не стремлюсь решать глобальные проблемы? А потому, что одну личную все никак не решу. А вот я стрелял бы? Наверное…

А ну-ка к зеркалу, и в глаза смотреть! Наверное?!

Я сказал: в глаза!

Девять утра. Командир с замом собрали на инструктаж офицеров и мичманов накануне государственного праздника.

Народ толпится в коридоре штаба, щупает новенькую тужурку Вовы Дубового и вертит в руках его шитую фуражку. Не зря три недели на примерки бегал! Да, смерть девкам! Особенно сегодня вечером в «Прибое». Праздник сегодня! Держись, кабак!

Вова, начальник ПТО, благоухает одеколоном и чем-то знакомым, но запретным, особенно утром. Жена у мамы. Горд тужуркой и фуражкой, как Портос новой перевязью. Также огромен, толст, добродушен и благодушен. Глазки блестят. Дышит в сторону.

Заход в кабинет, рассаживание под стук и шарканье ножек стульев по полу.

Командир:

– Проверить заведования. Опечатать. Доложить письменно. Управиться до 12.00. Потом домой. И не тяните, мы тоже люди. Ставлю в пример внешний вид капитана третьего ранга Дубового! Свободны….

Зам вечером скажет. У него – «сид», то есть он старший в части до утра.

А заведование у офицеров и мичманов – семнадцать гектаров леса, набитых взрывчаткой под завязку. Грибам расти негде. Только зверушки и скачут, через мины перепрыгивая. Да ладно, вру, места всем хватало. И зайцам, и кабанам, и другой живности. Кабаны к нам на подсобное хозяйство жрать ходили. Одомашнились. Из-за них вечные проблемы были с проверяющими.

– У вас не учитывается поголовье свиней. Вместо 18 штук последнего опороса нами обнаружено еще шесть поросят и одна свиноматка.

И начинаем доказывать, что мамка умная, дикая, сама в загон свободный залезла, о потомстве заботясь: светло, тепло, комбикорм дают. Не в дремучем же лесу ей с поросятами шастать…

Спасал вопрос:

– Простите, а поросята полосатенькие? И в волосиках? А надо было замечать! А вы кто по специальности? А почему такая некомпетентность? А кто ваш начальник?

Ну, это зам обычно развлекался, он любил животных и не любил проверяющих…

Выходишь из штаба, идешь мимо огромной теплицы. Там внутри овчарка бегает, сущий зверь, только матроса Умарова признает и замполита, огурчиком свежим уже не побалуешься. Зам его щенком для друга выбрал, привез. Пес рос по часам. В три месяца выглядел на полгода. У гостьи сапоги итальянские сожрал. Замовский друг в море, а собака над женой и дочкой издевается, через каждые 15 минут на улицу хочет. Нет – так за живот кусает и на диване лежит. В папу играется. Ишь, бабы! На место ставит. Хотя и правильно, с другой стороны. Надо их на место ставить… Измучились дамы, отдали в частный дом. Он там, в прихожей закрытый, всю обувь изгрыз. Во дворе оставили – кусты роз выкопал и на дорожке сложил. Зло и преднамеренно.

Короче, зам в часть его забрал, теленка. На блокпост пытались ставить, так тупой, хоть и огромный. Так в теплице и прижился. Дело знает. Огурцы охраняет, как любимую кость. Зам ему даже часть политработы передоверил, с пьяницами. Как матрос напился, так в теплицу. А там это чудо, и зубами ниже пояса хватает, и часа по три держит, извращенец. Зато народ трезвеет быстро.

На КПП сдаешь спички-зажигалки-сигареты улыбчивой девушке-матросу из взвода ЖВС – женщин-военнослужащих, и на техтерриторию.

Корабельные сосны величаво ветками качают где-то вверху, смолой пахнет, травами, малинник слева, черничник справа, птички поют, жучки-комашки летают, солнышко пригревает, играя бликами на листиках земляники или чего-то там растительного… Хорошо! Понятно, что это только внешняя часть «хорошо», но все равно здорово!

Топ-топ по металлическим шпалам еще немецкой железной дороги к своим хранилищам. А хранилища тоже немецкие, сверху полтора метра дерна уже наросло, вверху вентилятор, тоже еще те времена помнит. Что-то типа банки трехлитровой из-под воблы, только половинка по вертикали отрезана, а это оставшееся на штырь одето. И крутится, ведь поди ж ты, уже лет пятьдесят! Вентилирует… И внутри хранилищ зимой и летом постоянная температура!

Наши умельцы хотели до секрета добраться, да командир не разрешил: «Пусть еще повертятся. Знаю я вас, спецов корабельных. Не трогайте, умные люди делали».

И подшипник еще жив, и смазки не требует. А влезете – и пойдет: то замены требует, там прогнило, дайте мне солидола, дайте сварку, и прощай, вентиляция, здравствуй, новая статья расходов! А сварка на техтерритории с нашей-то организацией…

Начальник хранения, вы блеск в глазах приглушите как-то, а то мне не по себе уже. Металлолом сдавайте, неужели вам этого мало?

В общем, запретил командир.

Начальник хранения и к заму ходил, в обход к тайне подбираясь. Ха, наивный. Зам у нас человек-кремень был, с академией. И за командира горой.

– Видите ли, Юрий Сергеевич… Перпетуум-мобиле в принципе невозможен. А то, что у нас, это аномалия, нонсенс, патология, полтергейст и непонятка. Что? Нобелевской премией пахнет? Мне половина? Занятно, занятно… А кстати, где ваш конспект по политподготовке мичманов? Я еще не утверждал. Как не успели? А чем вы занимались?

В общем, так эти штуки до сих пор и вертятся… Спасибо начальникам.

* * *

Доклады, доклады…

Одного нет. 12.00. От Дубового.

«Офицерам-мичманам собраться у рубки дежурного по части!»

Это народ праздновать едет.

Нет доклада Дубового. И его самого нет. 15.30. 16.30.

Командир:

– Если не будет через полчаса, объявляем тревогу и прочесываем лес.

Дзынь-дзынь.

Замполит:

– Дома тоже нет, я оповестителя посыпал.

Дзынь-дзынь.

Командир:

– Хер ему, а не перевод в минно-торпедный отдел.

Замполит:

– И по партийной линии у… ем.

Дзынь-дзынь.

Командир:

– А у меня жена оливье приготовила. Обещал к обеду быть.

Замполит:

– А ты езжай, мне все равно сидеть. Появится, сука такая, позвоню. На посошок.

Дзынь-дзынь.

Командир:

– А думаешь, мне оливье в горло полезет?

Замполит:

– А ты рюмаху накати.

Командир:

– Да не поможет.

Дзынь-дзынь.

17.00.

– Григорьевич, пойду-ка я на его заведование. Может, уснул? Оне с утра принявши. Да и проветрюсь малость.

– Нет, тебя не пущу! Начхран говорил, что у нас там то ли полтергейст, то ли НЛО… Не помню уже. Дежурный, начальника хранения ко мне! Как убыл? Зам, он убыл! Когда нужен!

Дзынь-дзынь.

– П…ц, достал! Дежурный по части! Боевая тре…

После робкого стука открывается дверь. Дубовой! Ну, падло, здравствуй!

А у Дубового в волосах труха, пуговицы на новой тужурке оборваны, фуражки нет, весь в пятнах смолы и присохших чешуйках сосновой коры, особенно колени и локти.

– Товарищ командир, письменного доклада нет, поверьте на слово. Закрыты и опечатаны…

Ну, понятно, небольшая Цусима, Хиросима, Нагасаки, Перл-Харбор. В два голоса. Минут сорок! Пар спущен. Докладывайте…

«Опечатываю я, значит, последнее хранилище. Вдруг, ветка хрустнула. Оборачиваюсь – лосенок. Маленький такой, ножки длинные, подрагивают, губка верхняя подковкой, чмокает… Не удержался я, погладил, палец пососать дал… А тут треск сучьев, тяжелое что-то бежит. Мамка! огромная! На защиту! Из ноздрей огонь, мелкие деревья падают, с корнем вывернутые!

Я ветку схватил сухую, об колено переломил, типа, выстрел! А она на меня, ноги прямые, копытом вперед! А они, лоси, волку череп с первого раза пробивают насквозь!

Хорошо, у сосны стоял. Как вверх взлетел – не помню, вниз глянул – страшно стало, и от высоты, и от того, что лосиха с моей фуражкой за 25 рублей делала! И ревет! А на ее рев и папашка примчался, вот с такими рогами. Ноздри у падлы раздуваются, раздуваются, а потом как затрубит! И на меня смотрит. Типа убью гада за семью! Меня еще выше как подбросило! Сосна корабельная, а я наверху, за нижние ветки держусь. Ох, и высоко! Теперь знаю, что чувствовал матрос-впередсмотрящий в «вороньем гнезде» на мачте парусника… И верхушка сосны циркуляции описывает… Страшно! И пить хочу…

Четыре часа… Затек весь.

И не уходят, дите травку щиплет, лосиха фуражку пинает, фыркает, что-то мужу рассказывает, а он, дурак, верит! А лось фуражку передними копытами, да насквозь! Ревет, а потом голову поднимет, на меня белым глазом глянет, фуражку с ноги стряхнет и как затрубит!

Лучше б ревел…

Потом маленький бекнул, плакать начал. Устал за врагом охотиться. Ну, мамка папку головой в бок ткнула, потерлась, мурлыкнула: пошли мол… Папашка последний раз рогами сосну покачал, рявкнул что-то, мне показалось: «Я тебя найду еще…»

Ушли. Гордые. Малыш за ними.

А я слезть не могу. Затек весь. И руки не расцепить, не ослабить. Не помню, как слез… Прошу освободить меня от занимаемой должности председателя охотничьего общества части. И от походов на техтерриторию или разрешить ходить с ружьем. Извините».

Ну, командир ему, конечно, за непотребный вид взыскание объявил, нельзя так выглядеть. А зама попросил документы приготовить на перевод Вовы в отдел минно-торпедный флота – куда ему после такого стресса по техтерритории шляться, тем более с ружьем. Нельзя там с ним… Не положено.

За окном заурчал командирский уазик. Командир поехал к прокисшему оливье. И Вову забрал.

В освещенной светом дневных ламп теплице – замполит. Что-то собаке шепчет, гладит, тьфу – целует! А дурында хвостом машет, как пропеллером, облизывает зама, скачет. Не к добру. Зам сейчас по подразделениям пойдет. Праздник. Что он там собаке наговорил? Прячься, народ!

* * *

Думаете, «Прибой» гудел без Вовы? Плохо же вы людей знаете! Он в старой тужурке пришел. Хотя, как говорят очевидцы, ожидаемого успеха со смертью девкам так и не произошло. Женщины, они красоту любят. Чтоб шеврон блестел! Значит, хозяин шеврона молод! А если нет, то и он, и шеврон – так, потертость жизненная…

И нельзя военно-морскому офицеру даже после такого стресса начинать знакомство с женщиной с фразы:

– А у нас в части лоси водятся…

И дрожать.

Нашел интересно-печальную фотографию. А может, это наша «Б-33» лежит на боку в 19 бригаде во Владивостоке? Ржавчина, вода в отсеках.

А раньше жизнь кипела и шумела, свет горел, запах опять такой специфический.

Аден, океаны Индийский и Тихий, море Охотское… Стрельбы торпедные…

«Тянем» боевую подготовку за всю бригаду. Два месяца непрерывных торпедных стрельб. Загрузка – переход в район – стрельба – поиск торпед – переход на базу Завойко – загрузка торпед, ночь – полночь… Вымотались основательно. Я не помню, сколько стрельб нам отдел БП на бригаду нарезал, то ли 42, то ли больше, но 25–30 точно наши. Все успешно.

Ночь, народ спит, идем в район. Тишина. Зам ходит по отсекам, вахту бодрит. Времени около часа ночи. В первом – матрос Бердыев около стеллажа со «стрельбовой» торпедой. У ног – два чайника. Дернулся, услышав, что кто-то в отсек зашел. Лицо хитро-испуганное, щелочки глаз еще меньше стали.

– Ты что ночью бачкуешь? Чай для вахты? Молодец!

– Чай, чай…

– А чего холодный?

А что за запах? Водочкой откуда-то тянет. Боец полтора года не отслужил, не может еще употреблять, не по чину… Хотя полтора как раз сегодня… А снимем-ка крышечку с чайника…

Сонную тишину лодки прорезал дикий рев зама:

– С-у-у-у-к-а-а! «Торпедуху» слил!!!

И еще разные слова. Слышно было даже в седьмом через задраенные переборки!

В отсек влетел командир: раз ногой по чайнику, два – по второму, три – по Бердыеву!

До стрельбы – два часа. А торпеда приведена в негодность заботливыми и умелыми матросскими руками! И долить нечем, чайники на палубе валяются на боку, благоухают.

Это все мы задним умом сильны – не надо было опрокидывать. Да любой бы опрокинул!

Что-что поколдовали флагмин с минером, механик глицерином поделился, был у него, долили, приготовили, в ТА подводный снаряд загрузили. За десять минут до начала атаки.

Представляете, каково командиру было? Начато выполнение боевого упражнения, стрельба по главной цели, а стрелять-то и нечем… Железный человек, не опустился до доклада. Верил. Про седые волосы врать не будем. Может, и появились…

А Бердыев, с лицом, ставшим в два раза шире, багрово-красно-синим, чистил картошку в четвертом…

Зам бдительность втрое усилил: мутации среди экипажа начались: караси в…, подгодки в… и т. д.

Последнюю стрельбу выполняет комбриг. Спустился контр-адмирал в лодку, канадка, полусапожки хромовые, огромен, громогласен, в центральном сразу тесно стало. Вихрем пролетел по лодке, перепугал всех до полусмерти, увидел какой-то непорядок, сразу к старпому претензия:

– Старпом! У вас в центральном может лежать огромная куча дерьма! Но если оно обвеховано и обнесено леером, а по центру воткнута табличка «ответственный старшина 2 статьи Пупкин», значит, на лодке порядок! А пока наблюдаю бардак!

Ну, во бщем, все как положено. Устранили, в дерьмо таблички воткнули, доложили.

Идем в район.

Разделся комбриг в командирской каюте, усы причесал, в центральный вернулся, и уже спокойно:

– Зам, а что это у тебя?

Замам предписывалось вести магнитофонную запись торпедной атаки, а потом кассету сдавать в секретную часть в качестве приложения.

Наш записывал аж два раза, сначала командира, потом старпома. Старпом тоже стрелял.

Среди сплошного мата можно было разобрать только одно, после выхода торпеды: «Б…! А какая, омега“?!» Старпом себе кассету забрал, командир тоже. На память. Чтоб потом на пенсии слушать. Так и не попали они в секретную часть. А что зам – ему чистых две кассеты купили, чтоб родину в расход не вводить. Он что-то не так понял, Высоцкого записал. «Баньку» в том числе. Слушали все с удовольствием.

Перед прибытием комбрига зам одну кассету стер, хорошо, что не с «Банькой». А где ему кассет набраться? Мы ему из отпуска везли, в Москве покупали. У нас даже фанерки не было под боевой листок. Когда матросу приходила посылка, зам лично ящик от нее забирал. Особенно ценились крышка и донышко.

А у зама на коленях магнитофон «ВМ-72». Или 75? Его Бердыбеков в люк центрального уронил. Специально. В палубе вмятина, а «магу» хоть бы хны.

– Магнитофон, товарищ комбриг. Торпедную атаку записывать.

– Слушай, зам… Убери агрегат. Честно, раздражает. Пусть вахтенный от руки конспектирует. Может, по отсекам пройдешься? Ты на ВИПе? Да ладно, там в расчете и так людей полно…

А записывать было что! Даже старпом, виртуоз выражений, был скромным очкастым интеллигентом по сравнению с комбригом! Боцман Станюковича или Соболева, или еще кого-то там – беспомощный дилетант!

Куда там командиру с его «омегой» и жалким старпомовским «акустики!»

Комбриг метался из центрального во второй и ревел: «ЕТМ, б…, б…, ЕТМ!»

Наверное, секретная адмиральская фраза для направления торпеды в цель.

А ведь попал!

Всплываем.

Все потные, возбужденные, ждем, когда ракеты торпедные сработают для ее обозначения…

Есть!

Зам пробирается к командиру.

– Александр Иванович, там внизу очередь. Кок нас гороховым супом кормил. Народ в ограждение рубки просится. В гальюн.

– Добро.

Бумажки, влекомые свежим ветерком, достигают и мостика…

Комбриг:

– Старпом, у вас опять бардак!

Командир:

– Зам, чтоб я тебя еще раз послушал! Пусть гадят в штаны!

Весело! Жизнь…

Намеренно вызываю на себя плевки и недовольство несогласных. И непонимание. Но нам не привыкать.

Пора навести порядок и в этом вопросе. В каком? Да в главном! Пиво и водка – антагонисты.

А вот пивом залиться – это вам не водкой напиться. И я всегда думаю о других. Вот гаишник с палочкой-зарабатыватчалочкой. Ему что приятнее будет? Выдох в лицо соединениями этила или сочный запах хмеля и пряный солода? Хотя цена одна. А напрасно…

Водка требует компании, закуски, душевных разговоров. Пиво можно пить и одному. И с чем сравнить его бульканье в тяжелом животе, когда начинаешь двигаться? Вас уже двое… А то и трое. Пиво, ты и бульканье… Причем при любом движении…

Водка бывает паленой, жесткой, тяжелой, на одном спирту, просто поганой… Пиво может только отдавать дрожжами. И просить всего-то кальмаров или чипсов. Воблы, увы, не найти. А было времечко:

– Командир, не допивай… И оставь ребрышко… Или чешуйку…

Это в Киеве. В отпуске в пивбаре, да с камчатской подводной воблой…

Водка требует селедки, огурцов, вареной картошечки, моченой капусты, сырка, колбаски, отбивных, рыбы, лучка маринованного… Или просто лучка… Салатика – а куда ж мордом падать? Траты времени. Минералки. Гитары. Песен громких и танцев вприсядку – а мы чё, нерусские?! Вызова жены, наконец, если пьете дома… Для подачи закуски, которую есть уже никто не будет, как бы она ни была вкусна… Разве что, блевать ею. Для разнообразия.

Рассказов жене, что мы совсем по чуть-чуть… Вечернего скандала. Утренней опохмелки. Задабривания жены дорогими подарками. И водка любит, чтоб ее «до» пива. Иначе деньги на ветер. А я люблю «после». Из вредности. Хоть и знаю чудеса «полировки». Но сердцу не прикажешь…

Короче, сложный напиток водка. И вредный.

А коньяк? Просто промолчу…

Как и виски. С его купажированием.

Как и текила с ее лаймом и солью. И где я вам этот лайм искать буду? Извращенцы…

Водка любит, чтоб ее употребители «догонялись». Выбирается самый молодой и гонится в магазин. Неоднократно. Пиво такого не терпит. Пиво предварительно просчитывают. А кому охота стоять у кассы, поджимая то одну ногу, то вторую? А третью вообще узлом! Потому что пиво любит выход! И путь от магазина до унитаза для участника зачастую длиннее марафона, тяжелей, хуже и мокрее. Ну это для неопытных. И не стойких.

И еще, в отличие от водки. Водка, она и верхом может выйти вместе с винегретом. Пиво – только низом!

И спросите любого пиволюба, каково высшее наслаждение в жизни? И он ответит. Вот они, пиволюбы… Жизнезнатцы. Экстремальные, огнезоркие, стремительные, энергичные, находчивые, целенаправленные прагматики, ищущие букву «М» в неоновых огнях вечернего города.

Не «Метро»… Нет, не власть и не деньги… Что? Гурии? Кинозвезды? Топ-модели? Секс с тремя девчонками? Овладеть инопланетянкой? Х-ха!

«Водочник» вы наш…

Он, пиволюб, находясь в вечном поиске, ответит, что через два часа в центре города после 3 литров пива, высшее счастье – найти туалет… И ничто не сравнится с этим… истинным наслаждением! От находки… (Добавлю еще точек 12. А то и 32…) Пеногоны! Мощноструи! Круглоглазлы! Облегчителися! Поисковики успешные! Следопыты! Опрыскиватели! Насосы! Стоики! Йоги! Терпилы!

Кто крушит фаянс струей, как лазером? Ясно, что не водочник квелый… И фаянс падает кусками… Но мы не останавливаемся! Да нам и фановой трубы хватит! Даже интереснее. Попасть. И этот переход в глазах… Лучезарный от поиска до осуществления Мечты!

У водочников глаза лишь мутнеют… Но! «Распечатался» – не уходи далеко от найденного. Если у вас простатит – идите к водочникам.

Пиволюбы – пеногоны, они с крепким мочевым пузырем, стальной волей и только в крайнем случае отсутствием стыда. Пиволюб – друг природы. Его не надо бояться. Он кропит. Под углом дома. Может, в данный момент, и вашего… Нежно и сильно. И кустик растет, чуть сопротивляясь внешнему воздействию. Подрагивая. Робкий и трогательный, с еще завернутыми и нераспустившимися листочками… На глазах… А травка зеленеет…

Водочник просто падает, зачастую ломая кусты и приминая траву своим тяжким телом. Заявить бы на него «зеленым» в «Гринпис». Там ведь наши… Green pisss… Только чего зеленым писают, я не пойму. Траву жуют, что ли? Или, не дай бог, курят.

И вообще водка – опасный напиток. Думаю, генетически модифицированный еще во времена моей службы.

Иначе чего б жена спрашивала:

– Кто такой помощник? И матрос Бердыбаев? Почему ты хотел овладеть ими, а не мной? Причем бесповоротно и без вторых вариантов? Ты бисексуал? Признайся по-хорошему. Может, и пойму.

И что это были за слова, половину которых я в жизни не слышала?

– Дорогая, какие?

А она мне выдает:

– Пиона мать, Бердыбаев, в рот тебе ноги, чурка недоделанная, деревянная, сча как бабану валоповоротным устройством по ху… и яй.

– Ты как запомнила?

– Да ты их раз восемьдесят повторил. С интерпретациями, и чем дальше, тем хуже… И валоповоротное бедному мальчику уже засунуть хотел не скажу куда. А над помохой вообще надругался не знаю как…

– Помохой? Дорогая, откуда такое знание?

– От тебя! А где оно, ну, валоповоротное?

И ручкой ищет…

Ну что здесь скажешь?

Поэтому, выпив водки, я сплю отдельно. Чтоб жену за «помоху» не принять. И за Бердыбаева. Я ж не садист. Но кричу во сне. Матом. И службой.

На днях после бани вообще мистика снилась, прям по Булгакову. Мне поручено скомандовать начало. Ну голос-то есть еще. Воздуха в грудь!

– Ба-а-а-а-а-а-ал!

Чтоб дрогнули облака и небосвод содрогнулся! И искривился! И заиграли б в кривых зеркалах платья, шитье мундиров, аксельбанты, брильянты и ордена на шеях, блики света на обнаженных плечах и погонах…

Шелестят кринолины. Выпирают турнюры. Блики сотен свечей, разбивающих тьму. Легкая вонь горящего жира – хозяева бала сэкономили на воске. Музыка рвется вверх, бьется о стропила и отражается назад какафонией. Старичок-капельмейстер в длинном расшитом кафтане бьется в судорогах, вздергивая свой жезл. Оркестр наяривает произведение великого русского гомосексуалиста, по совместительству композитора, Чайковского… Стук каблуков. И роняемых на паркет лорнетов и табакерок черепашьей кости. Чихают бабушки, любительницы нюхнуть табачок… И перешептывания на балу. «Европеец, ети его Христа Бога мать! Свят-Свят! И ноги кривы. Дщерей не подпускать! Испоганит, похабец… Пойло басурманское пил… Тьфу!»

И указания перстом: вот, вот он, Антипод.

А я с гордо поднятой головой и блуждающим взором. Суча ногами в лосинах, с турнюром, но спереди…Трепетно позвякивая шпорами… На пределе… С застывшей улыбкой. Не забывая кланяться и улыбаться онемевшими и сведенными судорогой челюстями.

Вот спасение: пузатый дядька с орденом А. Первозванного на голубой ленте.

– Простите, а вы не знаете, где здесь…

К сожалению, не знает. Сволочь!

Но достоинства не теряя, уже почти изливаясь… Но только «почти». Бал все-таки….

Держусь из последнего… А – нашел!!!

А что, Белоруссия мне понравилась.

Правда, я не думал, что в XX веке крыши хат по-прежнему кроют соломой и ездят зимой не на джипах, а на санях, запряженных волосатыми лошадками. Хотя экзотика. Да лошадка и надежнее будет.

А попал я туда по путевке в санаторий. С другом на пару, со знаменитым Петровичем (рассказ «Нерой яму…»)

Он раньше выехал, я позже. И попали в разные номера.

Он жил с Витей-афганцем. А Витя был знаменит своей 21-й «Волгой» и знакомством со всеми медсестрами и вообще знакомством с персоналом. Я бы даже это слово с большой буквы написал: Персонал. Он, Витя, нас сразу научил – не наглеть. Только лаской. И пример привел:

– Вот выпишет врач вам гидромассаж. А медсестра возьмет, да и не туда тугую струю направит. Особенно, если вы к ней навязчиво приставали.

И что тогда? Правильно, вынужденная импотенция на 24 дня. А мы ж сюда отдыхать приехали, или как? «Или как» нас не устраивало. Мы всегда добросовестностью с Петровичем отличались. И чтоб не попасть впросак, от гидромассажа отказались вообще. Врач удивлялся. Все хотят, а эти отказываются…

Утро начиналось с завтрака и комплиментов персоналу в столовой. Диетологом была врач-сексопатолог. А что сделаешь, когда в родной стране работы по специальности нет? Кстати, ее тайну только Петрович раскрыл. Но это было позже.

Даже Витя не знал, который на этих полях уже лет десять пасся. На ниве золотой, животворящей. Или черненькой. Или рыженькой. Не важно. Главное, что нива… Шелковистая. А выше нивы – холмы. Тоже разнообразные. Те больше, те меньше. Те более упругие, те помягче. Но для ценителя что главное? Правильно, разнообразие. А между ними – впадинка. Пупок у непосвященных. А у посвященных – эстетически совершенное место и точка приложения кончика языка…

И всегда восхищение партнершей! А как ею не восхищаться, этим уникально-совершенным созданием – Женщиной? Они не бывают некрасивыми, в отличие от нас. Это мы не смогли их оценить. Они всегда прекрасны!

Боже, какой большой теплый животик! Красивой женщины должно быть много! Килограммов 120! Прижмусь щекой! Что, целлюлит? А я размассажирую… Как мягко…

Или другой вариант.

– Какая вы стройная! А на руки ко мне, интересно, сколько вы весите? Я обычно четко определяю, до ста грамм…

Что там внизу? Да не обращайте внимания… Будьте у меня на руках, обнимите за шею. Всего-то отросток. Я знал, что вам понравится. А вес ваш так и не определил…

Утром мы шли на кухню и заливали в две канистры горячую воду. Одной проливали замерзший радиатор, вторую вливали в него.

И ехали по Белоруссии.

Экскурсии были вынужденными. А ну-ка, кто из вас тягу к краеведческим экспедициям в нас заподозрил? Извинитесь немедленно… Мы просто во время лигачевской кампании против пьянства искали «горючее» на вечер. И находили! Несмотря ни на что! Поиски приходилось начинать с утра: в населенных пунктах был «лимит» на поставки спиртного. Спасало только то, что аборигены, наплевав на законы и указы, гнали самогонку из бульбы. А казенка доставалась нам. Иногда, чтобы скрасить долгое время поиска, мы часть обслуживающего персонала, которые сегодня на выходном, брали с собой. Ничего эротического, но зато как дорогу сокращают присутствием… А если кто не знает, сообщаю: в 21-й «Волге», впереди и сзади, не сиденья – диваны. И сзади четверо помещаются, даже не задевая локтями друг друга, или, скажем, бедром. Если сами этого не захотят. Иногда поиски растягивались километров на двести…

Белорусские города мне понравились. Четкая геометрия улиц, ампир и барокко, надежность какая-то, основательность во всем…

А у женщин там сложился некий податливый менталитет в вопросах взаимоотношений полов, пусть и не всегда заканчивающийся деторождением, но очень интересный в процессе. Понятно, что только с научной точки зрения. Вот его мы после путешествий на «Волге» и изучали…

Кроме веселого, в санатории и печальное было. В самом начале.

Иду на первый визит к врачу. За назначениями. Перегар, конечно, есть, но небольшой – вчера с Петровичем и Витей-афганцем мое прибытие отмечали. Закусывали хорошо. Поэтому не волновался. Кровь с утра сдал. Вылет, то есть выезд «Волги» из-за меня перенесен на 11.00. Персонал предупрежден и ждет. «Волга» греется. Программа обширная.

Петрович присел на диванчик в коридоре, я шагнул в кабинет.

А надо сказать, в санаторий я почти случайно попал. У Петровича на диспансеризации после сессии и перед зимними каникулами гастрит обострился. Дали путевку. А это что значит? А это то значит, что все отдыхают две недели, а Петрович – 24 дня. И скучно ему будет.

А когда врач что-то спросила, я признался ей, что за неделю похудел на 5 кг. Не признался, что пассия у меня новая была и что на дежурстве почти каждую ночь. Она меня в санаторий в Трускавец хотела отправить. А что мне, скажите, в Трускавце одному делать? Песни петь на автовокзале по готовым текстам, которые веселые гуцулки там бесплатно раздают? Не надо нам Трускавца! Или Петровичу одному в Лепеле пропадать? После коробки конфет отправила в один с Петровичем.

Зашел в кабинет.

– Итак, больной. Диабет мы подлечим. Давление нормализуем прогулками, как и ишемическую болезнь сердца. Ну, перенесенный инсульт – тоже прогулками. Лейкоциты, лейкоциты… Ешьте яблоки, гематоген принимайте. Против артрита – грязи. Гидромассаж. Простатит проблемно… Но тоже гидромассаж. Цирроз печени мы не лечим, но процесс останавливаем. Против эмфиземы легких – хвойный лес. И миокард мне ваш не очень нравится. Прогулки, покой, соблюдение назначений… Если что, мы вам и коляску для прогулок выделим, и медсестру. Чтоб возила. А угасание половой функции – это возрастное, здесь медицина бессильна.

Я смотрел на ее шевелящиеся губы, но ничего уже не слышал. А она не поднимала на меня глаз, в карточку смотрела. И все шевелила и шевелила губами…

Понятно. Я умру здесь, в Белоруссии. Зачем я согласился на этот санаторий? Вот бежит олень, бац – стрела в бок, и привет, сразу! Спасибо, индеец! И никаких мучений в одночасье на тучных небесных лугах.

А здесь меня по полочкам разложили, почленно приговорили и назначениями прикончат! Но процесс будет мучительным и долгим. А мне всего 28 лет! А нужно собираться в могилу! Когда я вышел из кабинета, аккуратно неся свое стеклянное и насквозь больное тело, Петрович бросился ко мне:

– Что случилось? Ты чего такой белый?

Я прохрипел, падая на диванчик:

– Петрович, все отменяется. Отведи меня в номер. Я там буду тихо догорать. Мне, оказывается, писец. Простатит и угасание функции, половой. Зачем теперь жить? А думал тебе компанию в санатории составить.

Петрович, тело в Киев отвезешь… Не брось…

Я был готов умереть прямо на выходе из кабинета. Чего тянуть?

Но Петровича не так легко было разжалобить и удивить. А может, не хотелось ему с «грузом 200» возиться.

– Так, встал быстро! Зайди еще раз и узнай, твой ли это диагноз. Все возможно, но не простатит же! Мы ж вчера с тобой из одного стакана пили, а я ж не заразился!

– Нет, я не могу… Доктор сказала в морг, значит в морг…

– Подъем! Смирно! Пошел!

А Петрович у меня в училище «комодом» был, ну, командиром отделения. И пусть сам маленький, а голос волевой. И в подсознании у меня с курсантов сидит. Как у зомби.

И торкнулся я в эту докторскую дверь еще раз, какого- то седого полковника оттеснив, – вопрос жизни и смерти…

Прав оказался Петрович.

Тот больной, однофамилец мой, имел инициалы «В. А.», 78 лет. А я – А. В. И лет 28.

Петрович, дорогой ты мой! Дай обниму! Чудотворец ты наш! Вы даже не можете представить себе этот праздник выздоровления! Со мной одним его три представительницы персонала отмечали. И мы вчетвером на эти 24 дня очень подружились.

А доктор даже не извинилась. Может, я ей мало внимания уделил?

И после уточнения и ликвидации врачебной ошибки мне докторица прописала только кислородный коктейль. Кто пил, знает, какая гадость. Только двести граммов водки этот жуткий привкус снять могут… А попробуй водку в Белоруссии купи. И назначения надо выполнять… Потому утро и начиналось с двух канистр горячей воды. Одной пролить, вторую залить.

И гидромассаж я все равно получал, хоть и незаконно. Персоналу спасибо… А что было потом – не скажу…

Только вот этот вечный недосып, как на службе, но не в пример слаще.

В Москву я вернулся здоровым и активным. Как и Петрович.

А что, Белоруссия мне понравилась…

Помнится, в фильме «Любимая женщина механика Гаврилова», актер Светин говорил: «Худшее место на Земле – Баб-эль-Мандебский пролив». Ошибался актер. И режиссер со сценаристом ошибались. Кораллы, солнце, море теплое… Были, знаем.

А вот я был в худшем месте на Земле.

Подводники, космонавты, летчики, ОВРовцы – конечно. Герои. Как и все остальные, моря бороздящие. Но есть и большие герои.

Отдаленные гарнизоны отличаются только размерами. Уклад везде один. Одни больше, другие меньше. Те гарнизоны, что меньше – хуже.

Но один отдаленный гарнизон я забыть не могу. Всем, кто там жил, не служил, а жил, подчеркиваю, надо было давать звание Героя Советского Союза. И Героинь. Это – мыс Лопатка на Камчатке. Дом на восемь семей: четыре офицера, четыре мичмана, восемь женщин, 12 детей, казарма на два десятка матросов, штабик, пункт управления ГАК. Все это на 16 сотках, если с дачными участками сравнивать, чтоб понятнее было. Сопки вокруг, пятачок между домами и морем, на нем все и стоит. А на уставшее побережье прибой шестиметровый накатывает. И ревет. И нет покоя ни днем, ни ночью. Шестиметровая волна берег не лижет – рушит, грызет. Со злобой и ненавистью. И спасения от него нет. Все звуки поглощает, только себя слушает. Его рев слышно дома, сквозь закрытые окна и двери. На улице он просто оглушает… Говорить невозможно. Только кричать. И я впервые понял, зачем нужны беруши – чтоб с ума не сойти. Их в этом поселке носили все, даже дети. И все не разговаривали – кричали.

У Паустовского, кажется, было что-то про ветер в Новороссийске. Тяжело, мол. Тягостно. В зимние месяцы народ не выдерживал и то ли стрелялся, у кого пистолет был, то ли вешался. Сраные интеллигенты… Три месяца выдержать не могли. А здесь весь год прибой. И ни минуты покоя. И жестко, и оглушающе, и постоянно, и ежесекундно… И тишина – счастье, доступное только акустикам, когда они свои наушники надевали, другие звуки слушая… И покой только раз в год – в отпуске. Только люди и там кричат, как глухие, с другими общаясь. И теща пугается крика зятя, а тот не замечает, что неадекватно разговаривает. Хотя ему от этого польза – теща боится и уважает.

А подруги моряков молчаливы, терпеливы и не жалуются маме. А голос внука так громок, что уши закладывает…

Рев прибоя перекрыл даже шум винтов вертолета, который доставил в поселок 5 января Деда Мороза со Снегурочкой, хор Снежинок, председательшу женсовета с подарками и меня.

Нас ждали. Уже пять дней. Особенно дети. Новый год, все-таки… Кривая сосенка, украшенная гирляндами огней и самодельными игрушками, наконец-то засветилась. А у детей в ушах были беруши. И каждую реплику приходилось подавать дважды, пока дети по губам разберут, в чем веселье, и среагируют, и закричат: «Елочка, зажгись!»

Маленький мальчик Саша с диатезными щеками, которому понравилось мое новое лицо, ерзал у меня на коленях и кричал в ухо, пока его мама раздавала подарки: «Велтолет – доблая зелезная птиса! В ней вкуснятины много! Дазе хлеб есть! И конфеты. А белый, он с песенью, ее мама слезает. А селный – халосий, но я белый люблю. Велтолет – не то, се эти цайки и бакланы. Бутелблот из лук вылывают, когда мама отвелнется. И хосет в глаз клюнуть. Гадкие пенсы. И плибой плахой и нехолосий. И сумит. И слизывает. Он Лену в плошлом году слизнул, пока мамы кличали, отвлеклись. А у нее такое класивое класное пальто было. Не наели… Ее мама долго плакала. А мне ее коляска досталась. И я узе бальсой. Потому сто я к плибою не хозу.

И Дед Молос холосий… А я стесняюсь танцевать. А ты останесся? Или ты птенцик велтолета и с ним улетишь? Возьми меня с собой, а? А то у меня уски сильно болят. Мама говолит, от плибоя… Ой, смотли, Снегулоцка!»

Я сдерживал слезы и вспоминал сына Валерки Ткачева, который в аэропорту Домодедово в три своих года впервые в жизни увидел воробьев и гонялся за ними с криком: «Какие красивые птички!»

Он на Камчатке только ворон видел, воробьев там нет.

Потом Саша спрыгнул с колен и ушел к зовущей его жестами маме. А после присоединился к хороводу.

Я вышел покурить и незаметно утереть слезу.

На входе в бухту в прошлом году затонула баржа с бетонными плитами, из которых должны были построить дом для очередных «счастливцев»… Доставка чего-либо морем исключалась. Продукты тоже вертолетом, а магазина просто нет. Лавка матросская. И работы нет. Особенно по специальности. И врача тоже нет, когда дите заболеет. Или гинеколога.

И летных дней в году на Камчатке не больше сотни по погоде…

И выйти с коляской, подаренной соседкой, некуда – сзади сопки подпирают, снизу прибой безумный. Водяная пыль постоянно стоит от волн, рушащихся на берег с диким шумом. На коляске – кусок целлофана. Чтоб дите не намокло. И не слышно, плачет дитя или нет…

И слово «люблю» муж ночью только по губам прочесть может. Шумно. А свет часто выбивает. Да и не все со светом любят… И ему не понять, а ей признаться хочется. И чтоб приласкал, шепотом в ушко тоже в любви признался… Это так приятно, любовный шепот. А он не слышит из-за прибоя… И крик ребенка не слышен, только интуиция материнская помогает вовремя к нему встать пеленки сменить…

А коляску сквозь брызги и «пыль» морскую катишь – вокруг глаза матросские. Дикие. Того и гляди набросятся.

Нет, именно этим женщинам надо было Героинь Советского Союза давать…

У меня по прибытию в Петропавловск в ансамбле Деда Мороза две девчонки с абсолютным слухом уволились. Прибой повредил за день: оглохли, профнепригодность. А другие там, на м. Лопатка, годами… И пусть сочувствие к ним, но не жалость. А перед глазами мальчик Саша…

Я тогда не нашел ничего лучшего, чем пожать руку каждому матросу, мичману и офицеру. И хрен с ним, что у них заседания комитета комсомола и партсобрания не проводятся. И не выдал ни одного замечания по посещению отдаленного гарнизона.

Мы сели в вертолет. Убывая. Шум винтов перекрывал ревущий прибой, грызущий подкову побережья. Мы испытывали облегчение и стыд перед остающимися. Брызги залетали в якобы герметически закрытую кабину…

А у детей, весело машущих малюсенькими розовыми теплыми ладошками вслед улетающему Деду Морозу, из ушей торчали кончики берушей… У двух девочек в вязанных шапочках кончики были не видны, только угадывались. А может, у них тампоны ватные были? Но они были искренне счастливы и улыбались нам вслед. И махали Дед Морозу, и даже счастливо смеялись…

А вечером я пошел в «Волну» и тупо напился, чтобы отвлечься. И забыть. Но так и не отвлекся. И не забыл до сих пор.

Скажете тоже, Баб-эль-Мандебский…

Нет, вот я не пойму, что за спор у нас разворачивается? Некоторые кричат о крутизне, избранности. С чего бы это? Спрашиваю мягко, чтоб никого не обидеть.

Ну закончил ты, дружок, начальное военно-морское училище, типа ПТУ для дальнейшего совершенствования в профессии. Чего кричишь? Яичко защемил во время «па» бального танца? Ну тут уж быть или плохим танцором, или хорошим офицером. Утри слезу, будь мужчиной.

Кстати, а вы знаете, что такое индиго? Это цвет синьки, которой хорошие хозяйки раньше белье постельное обрабатывали. Зачем – до сих пор не пойму, но было. А сейчас мало людей осталось, которые помнят, как эта синька выглядела.

А еще это цвет американских буржуазных джинсов и ауры детей, о которых нынче так много репортажей.

– Ах, светятся, ах, индиго, ах, дети будущего…

И телерепортажи о сенсационных детях с голубым свечением. Хотя, да, голубых развелось не меряно. Может, цвет ауры определяет, куда и к кому они себя отнесут в дальнейшем?

Помнится, раньше о крови голубой говорили, теперь об ауре. Ладно, может она и есть, и, возможно, свидетельствует об избранности. И вроде этих супердетей все больше становится, и скоро они человечеству кузькину мать покажут. И будущее за ними. Ну-ну, пусть ученые поспорят, журналисты пошумят.

Вот я твердо знаю: настоящие дети индиго появились с открытием в 1967 году КВВМПУ. 23 человека на место. Профессорско-преподавательский состав проходит отбор не только по национальности, но и по деловым качествам. Доктора лекции читают. Кандидаты заведуют лабораториями. Преподаватели – лучшие флагманские специалисты Флотов. А кому в Киев не хотелось? Но тяжело пройти собеседование у главкома и начальника ПУ ВМФ. Так некоторые и попадали вместо теплой кафедры в суровые будни ротных и взводных командиров. А вокруг дети индиго шастают в виде курсантов. И робы того же цвета. Умные – ну не моги. И заражают этим цветом окружающих. Кандидаты докторские начинают писать, доктора на Нобелевскую подают.

Даже Миша Р. из далекого дагестанского аула заразился. И сейчас его только добрым словом сослуживцы вспоминают. А до этого как было?

– Эй, иды суда. Ты прыборка дэлал? Эта нэ прыборка, эта ыздэватэлство.

И мордой завприборкой по всему объекту возит. Ну и что, что под рукой пищит? Зато чисто. На флоте тяжелее будет.

Преподаватели детей индиго не очень любили. Не всегда понимали. Наверное, почти каждого из преподов в бытность флагманским зам обидел или начпо. Учили так, что перья на крыльях заворачивались. И многие в отпуск не летели, особенно в зимний. И красным светиться начинали. У детей индиго тоже предел есть.

А когда распускали крылья и вылетали из альма-матер на службу, светились по-разному. Но цвет больше не меняли. Индиго, он и есть индиго, чуть больше синьки, чуть меньше… Страдали за это от обычных людей, понятно.

Вон, Миша К., чемпион КВО по карате, в отпуске познакомился с двумя австриячками. А «западные», они детей индиго чувствуют. В память о незабвенных ночах прислали Мишке на Камчатку джинсы, понятно, цвета индиго. Начпо орал:

– Расскажите, как вы в постели Родину предавали!

И уволили Мишку. Пришлось ему себя во Французском легионе искать.

Одни синели от пьянства (нехарактерный пример), другие от интеллектуальности, бьющей через край, и от способностей. Ни те, ни другие на флоте не приживались. Выживали только те, кто светился как все. Ну зачеты сдавали с остальными лейтенантами, правда, недели на две быстрее, или которые выпускников штурманских факультетов из когтей командиров выхватывали, ночами пропущенные темы в головы бестолковых вдалбливали и до опупения удивляли командиров по утрам.

Кто-то усомнился? Ну поднимите документы состязаний Тихоокеанского флота на лучшего вахтенного офицера 1978/79 года. Может, они и не состязания назывались. Но не уверен только в этом. Камчатская Военная флотилия разнородных сил – Евгений Мартынович, Приморская флотилия – Сережа Лукашов. Или «Техас» тогда по-другому назывался? Ну не помню, да и ладно.

Только дети индиго всех победили. И себя. Рано родились. А потом нас уничтожили и разогнали.

А все началось с одного разговора.

Я пришел из увольнения и решил помыться в ножной ванне. Были такие, коротенькие. Метр на метр. Ну и у детей индиго ноги иногда воняют. Учитывая гибкость молодого организма, в ней можно запросто поместиться. И вот сижу я в ванне, отмокаю после увольнения. Ноги не воняют, просто ванна – это нечто домашнее. Расслабон…

А на окне сидит Вовка М. Тяжелый. Бутылку водки в увольнении точно засосал. И спрашивает:

– Андрей, а кем ты хочешь стать?

Я его понял. Что было бы не под силу другому. Ну тому, что «индиго» не светится.

– Вов, наверное, ЧВСом Балтийского флота. А ты?

А он мне на полном серьезе отвечает:

– А я – Генеральным секретарем нашей партии…

Понял я убогость свей мечты, удивился, как в Вовку столько водки влезло, чтоб правду-матку при всех? Мы ж индиго. Восхитился. Попросился в Сусловы. Вовка милостиво согласился, только как-то искоса глянул. Понятно, уловил намек на должность серого кардинала, хоть и пьяный был. Ну что, доложили некоторые куда надо. Испугались бюрократы гражданские, что флот может к власти прийти. И ликвидировали и партию, и политорганы. Пусть время на это ушло. И мы послужить успели. Но сделали «шпаки» свое черное дело. А все за ту фразу, в умывальнике… Мы-то, дети индиго, знаем…

И Вовка теперь простым директором фирмы трудится.

Правда, хочет Союз восстановить. Республик Свободных. На меньшее не согласен. Что ему, компартию Украины возглавлять? Мелко…

А ЧВСом БФ стал друг, однокашник.

Я ж в бизнес подался. А должность ждать не должна.

Поэтому, друзья, не бойтесь. Дети индиго не дремлют. Мы уже везде внедрились. «Строевых» тоже не забыли, с кем служили. И нынешние флотские офицеры подают надежды на будущее. Вот пример:

«В центре Санкт-Петербурга произошло крупное ДТП, виновниками которого стали около 20 нетрезвых морских офицеров и их спутниц. Сразу три машины столкнулись около 4 часов утра 26 июня на Адмиралтейском проезде, сообщает „Вести Санкт-Петербург". Авария произошла из-за больших морских якорей, которые лежали прямо на проезжей части. В темноте их сначала не заметил водитель автомобиля Citroen – машину сильно помяло. Почти сразу же на чугунные препятствия налетели „жигули". Машину повело по скользкой после дождя дороге и отбросило прямо на Mercedes.

Якоря с проезжей части убрали 30 курсантов расположенного неподалеку Дзержинского военного училища, которых для этого специально подняли с постели.

По данным „Вестей", якоря на дороге появились благодаря стараниям выпускников, которые так своеобразно отметили окончание одного из военно-морских училищ Петербурга. По некоторым данным, это могли быть выпускники военно-морского училища имени Дзержинского».

Подрастает индиговая флотская молодежь! Мыслит-то как нестандартно.

Следующим президентом России будет наш, флотский. Я даже его фамилию знаю, но не скажу.

А индиго, оно всегда неплохо, особенно на простынях с легким морским окрасом…

С Украиной сложнее. Но не теряем надежды.

И закончим никчемный спор, кто круче. Кстати, мужики, и померяться можем. По Фрейду. Ой, проиграют, кто усомнился… Как «индиго» говорю!

Обнажать, что ли? Или на слово поверите?

А вот есть везунчики на свете! Со здоровым авантюризмом и бешеной активностью и закалкой. Нет, не завидую – восхищаюсь!

Алексей, назовем его так, служил в ОВС-АСС. Спасатели, короче.

А если вы не знаете, при подъеме с аварийной ПЛ в спасательном колоколе экипаж лодки всегда брал «заложника». Из числа спасателей. По-разному бывало, но в этот раз зам на лодку пошел. Отдали его подводникам. Не потому, что не жалко. Напротив, самого ценного офицера направили в помощь, сердце скрепя. Да и «морской» на него выпал. И спасательной операцией командующий флотом руководил. Значит, заложник должен быть из первых лиц, соответствовать, так сказать.

У кого из штабных такая бредовая идея возникла – теорию практикой поверить, до сих пор не выяснено. Вот у нас на Камчатке только теоретически объясняли, как в колоколе всплывать. А СФ, он круче. Практикой занялся. И Кома в авантюру втянули как руководителя. Флотоводцы, ети их… Ну, расскажу основное. Доки подплава пусть простят и сделают скидку за неточности в деталях.

Спустился Василий в лодку, все нормально. Погрузились, колокол на корпус правильно сел. Присосался. Перешли в колокол. Начали подъем. А тросы-то и запутались. Воздуха минут на двадцать, на работу водолазов по распутыванию – часа два. Наверху паника и маты. Но действий никаких. Ком решает главный вопрос: докладывать в Москву или нет. А везде уже записано: «Руководитель безобразия – командующий флотом». И доложено куда надо. Подводники удавить готовы «заложника». Но не душат. Да и чего душить, скоро сам задохнется.

Писец машет хвостиком и зовет в небытие… А Леша – везунчик. И сам это знает. И не может допустить, чтоб кончик хвоста «писеца» и его коснулся. Зря он, что ли, с пяти лет живицу собирал с сосен по 15 копеек килограмм? Или лыко щипал – килограмм 5 копеек? А представьте себе килограмм этого лыка. Пол-телеги! И в школу ходил за 8 километров. И офицером стал не с кондачка, а тут какой-то писец. Что ж, все зря?

– Товарищ командующий, прошу рубить тросы. Метод свободного всплытия…

Командующий:

– Ты что, охренел, зам?

– А деваться некуда. Зачем флоту столько трупов?

И сработало! Перерезали их быстро. И из-под воды, взлетев метров на десять, вырвался колокол! Вторым солнцем изнутри освещенный жизненной энергией всплывших! А потом рухнул вниз с перламутровыми брызгами! Да и хрен с ними, с синяками и поломанными ребрами! Зато все живы! Молодец, Васька!

Ком, правда, себе приписал «решение». Сказал, что так сначала задумано было. И по всем отчетам так прошло. Типа неадекватного мышления. Но оно только у Леши было. Мы-то знаем.

У Алексея даже «Запорожец» от коллектора отапливался, не от печки безумной, когда кажется, что машина горит. Технически подкован был. А когда он уволился, машины гонять начал в Украину из Германии. Пупок от автомата, за поясом заткнутым, проржавел. Года три отмывал. Не деньги. Пупок. Жив остался. Начал другое дело.

И вот едет он в Италию через Польшу, а очередь на таможне километров пять. Ну кто из нас на таможне не стоял? А ему к Папе Римскому по времени успеть надо. А времени по штурманской, знакомой не понаслышке раскладке в запасе часа два. А очередь часа на четыре…

Чего в Италию?

А Алексей костел построил на свободные деньги. Не «мерседес» купил. Хотя мог.

Душа у него болит. Не замаливал грехи, а просто село родное, забитое. Церкви и школы никогда не было. Он бы лучше школу построил, но учеников нет. Одни старики. Пришлось на костеле остановиться. А Папа узнал и пригласил.

Кто еще похвастается? А у Леши денег на поездку нет. Все на костел ушли.

А тут письмо, по факсу: «To-се, встреча украинских и итальянских бизнесменов. Направьте свои данные для оценки принимающей стороной…»

Сказал Леша секретарше, бухгалтеру и мойщице машин в одном лице:

– Скинь наши данные. Хотя и лажа все это. Не верю. Развод какой-то.

А ему ответ, официальный: «Вас выбрали. Поездка за счет принимающей фирмы». И даты совпадают, бизнес-форума и приглашения в Ватикан…

Ну, не везение?

И едет Алексей вдоль автомобильного стада на таможню, а сам думает: «Назад не вернутся. Надо пройти таможню. А письма-то от Папы нет, звонок только телефонный. Таможенники – реалисты, не поверят. И кто знает, мусульмане или православные? Где католика искать?

А денег не дам. Я-то знаю, как их зарабатывать. А тут на чистом месте рубят».

И зло его взяло… А сам бумаги в барсетке перебирает. Ну нет письма. И хрен с ним. Зато есть пропуск в «Приватбанк», с фотографией и «трезубом» на обратной стороне пластика. Зажал в руке, окно открыл, пропуск наружу «трезубом» высунул… По свободной левой полосе подъехал к пропускному пункту. Водители «справа» ждут, когда наглеца в хвост очереди погонят. Задним ходом. Злорадствуют. Не знают, что везунчик едет…

Как Леша потом рассказывал, никогда он больше так не потел. Комары дохли на лету… И таможенники морщились о запаха, но терпели – начальство… Правда, пара из них в обморок упала. Слабаки против квумпаря. А чего начальство? А он так представился: «Генеральная прокуратура Украины».

А уже темнеть начало. «Трезуб» видно четко, надписи и фото – смутно.

– Наших еще нет? Значит, я первый, с проверкой…

Забегала таможня: рыло-то в пуху, а тут «трезуб». И морда у «проверяющего» злая до невозможности. Комары Лешу кусают, те, что не сдохли.

Включила таможня зеленый свет. И «добро» дает так, что искры летят, в придорожных кустах тают посверкивая, затухая…

– Может, вам сопровождающего?

– До Италии дороговато будет для вас. Служите. Наши скоро будут.

И проехал. Аж в Италию!

А Папа заболел. Алексея встретил его заместитель, легат, кажись. Похвалил за костел. Ватикан показал. И не так, как туристы смотрят, а изнутри. Для избранных.

В Риме ж проходил бизнесменский форум. Леша узнал, что там одни бизнес-ляди собрались, и, вдохновленный Ватиканом, туда подался. И каждой ляди – по розе. На последние деньги. Контракты были подписаны только с ним. Все соискатели несолоно хлебавши вернулись. А ты розы купи! И женщин уважь! Эх, жлобы…

Машину он там продал. И выгодно. Назад решил вернуться поездом. Билет купил. А надо сказать, итальянские таксисты английского не знают, не то, что турки в Германии…

– Мне ту-ту. Вокзал.

– Мамма мия! Векзал? Танцы, что ли?

– «Вокзал», тупица! Рельсы, ту-ту, козел итальянский!

– Ту-ту? Самолет?

Пока за кадык не взял сына солнечной Италии, тот делал вид, что не понимает…

– О, русская мафия! Восхищаюсь! Коза ностра – младенцы по сравнению с вами! Вокзал! Поезд! Мчусь, сеньор!

Вот так. На поезд они успели.

Квумпарь, он и в аду выживет. Или черта в «стосс» обыграет за ставку в пять миллионов лет в котле или на вилы сыграет, лишив бедного беса орудия производства.

Везение – вот главное. И закалка. И стержень внутри. И позитив во взгляде на окружающее!

Пессимист: «Как все хреново…»

Оптимист: «Ура! Будет еще хуже! Поборемся!»

И сейчас, во время кризиса, Леша живицу на рынке страны собирает, лыко с конкурентов дерет. И успешно.

А причем здесь я? А я с ним работаю. Вдруг, часть его удачи и на меня перейдет?

Моряк – существо долгоиграющее, как виниловая пластинка. Или, по крайней мере, должен быть таковым. А иначе зачем на него родина пять лет деньги тратила? Кормила, одевала-обувала, учила?

И моряк или здоровый должен быть, или мертвый. Тех, которые часто болеют, колесуют. Простите, оговорился, комиссуют. Хотя в принципе это одно и то же. Мичманов колесуют болезненно с их стороны, офицеров – навсегда. Количество любви начальства прямо зависит от степени здоровья молодого офицера. Хотя не факт. Вот Косточкин никогда не болел, а начальство его не любило. Аномалия какая-то. И Косточкиных мало. Вот я лично только его знаю, и этого, ну как его… химик? А Костровский, кажется, или Покровский… Ну не важно, какая разница…

Правда, иногда заболевших лечили. Командиров, старпомов, замполитов, механиков. Последних – от алкоголизма, но, как правило, безуспешно, так же как и штурманов. Но никогда не комиссовали.

Молодежи было хуже.

Молодым групманам, жалующимся на насморк и температуру, лекари радостно говорили: «А у вас и с почками что-то не так. Но перед тем как до почек добраться, давайте, мы вам, ну скажем, руку отрежем. Вы ж комиссуетесь, вам все равно. А у N.N. кандидатская горит. И что там рука, подумаешь, чик – и нету. Зато 100 %-е комиссование…»

Когда лейтенант, желающий служить, в ужасе кричал, что рука ему самому нужна, медик недоуменно пожимал плечами: «Да вас же со службы увольняют. Зачем гражданскому рука? В общем, вы подумайте, голубчик. Как не увольняют? А чего вы здесь тогда?»

Самыми гуманными были венерологи. Правда, они, скрепя сердце и забыв (каждый раз!) о клятве Гиппократа, по команде докладывали о заболевших. Командование докладывало дальше, до командующего. Но! Я не знаю ни одного военнослужащего, снятого с должности по причине «гусарского насморка» или зверушек-трихомонидюшек.

Все заканчивалось на уровне: «Чаще мойте себя и партнершу! Идите!»

Или начальники наши сами рыльце в пушку имели, или годы лейтенантские вспоминали. И прощали несчастных. А, не важно. Важен итог.

А каково «летехе» вместо веселого вечернего бритья в сходную смену, похлопывания ароматными ладонями «О-жена» по щекам, не прикидывать, куда бечь («Авача», «Вулкан», «Золтой Рог», «Волна», «Зеркальный», «Океан»… о, «Океан»!) а печально обнажать самого близкого друга и вопрошать: «Ну что, еще плачешь?» И ложиться спать в каюте, горькими слезами омывая единственную ошибку. Это он так думает, наивный… Плачь, лейтенант. Но знай, минеру хуже. Он лишь один раз ошибается. А у тебя еще поле непаханое, пусть и не минное. И не исключено, что ошибки будут и еще раз. А может, еще и не раз… И знай, есть болячки и похуже. Подумаешь, неделя лечения! Уколы – проверка, путевка в жизнь…

Есть вещи посерьезнее.

Вовка держался за поручень, ограждающий рубку катера. В глазах темнело. Иногда сознание возвращалось, и он лихорадочно вспоминал номера директив. Не хухры-мухры ведь, к командующему и ЧВСу на доклад с командиром идут по поводу боевой службы.

В кабинете опять помрачение сознания.

Когда шли назад, командир укорил: «Степаныч, ну зачем ты с ЧВСом поспорил, что польморсос личного состава подводной лодки знаешь гораздо лучше, чем он? И еще командующего просил руки разбить?»

Вовчик этого не помнил. Но промолчал с многозначительным видом, чтоб не терять лица. На самом деле его просто тошнило. Проклятая простуда…

Действительно, когда уже на лодке померил температуру, было +42,5.

А в каюте сидит инспектор из политотдела флотилии. И спрашивает: «А почему у матроса Пупкина в росписи за уголовную ответственность за уклонение от БС хвостик сначала вправо смотрит, а в росписи за другую уголовную статью – влево?»

А Пупкин сбежал. Сутки назад. И хрен с ним. Плохой матрос.

Лечь нельзя, а хочется. И на родной койке 1 м 50 см при Вовкином росте 1 м 85 см, какой-то гестаповец сидит. Тупой к тому же. Пришлось ответить по-простому, по-лодочному: «Я не понял, вы меня в чем-то подозреваете? Так идите на х…, и на БС сами идите…»

Подействовало. Ушел гестаповец. Но нажаловался замначпо.

Только прилег Вова, которому х…во, а тут фигура, живот еле в дверь прошел.

– Владимир Степанович, вы на х… послали офицера вышестоящего политоргана.

– А я сегодня в настроении. Могу и вас…

Но не договорил. К счастью.

Не знаю, что дальше бы было, но командир, услышав, что на зама накинулись, объявляет по «Каштану»: «Подводная лодка выходит на выполнение правительственного задания… Провожающим покинуть ваго… гм, борт!» Суета, беготня, давка. Наконец-то сами. Вышли. Зона ответственности от базы до середины Охотского моря. Потом назад, к базе, потом в Охотское. Петля такая.

– Александр Иваныч, мне б поспать. Простудился…

– Спи!

Шесть суток боевой. Зарядка батарей ночью. Всплыли. Зарядились. Погрузились, пошли.

У Вовы кол в спине, но бегает по отсекам, службу проверяет, обязанности блюдет. И не дай бог, чтоб «Боевой листок» просрочен был. И политинформации, и другая дребедень официальная. А главное, он матросиков поддерживает, особенно молодых. Уже глубины не боятся. И других. Не зря с ЧВСом о польморсосе спорил. А польморсос – это главное. Ничего без него не будет: ни в аварийный реакторный не шагнут, ни в отсеке не останутся. И только дурак возразит. Это по-другому называется военным ДОЛГОМ. Потому Вовке и Член не Член. Авторитет на лодке у Вовки выше. У ЧВСа – в других местах, спорить не будем…

Экипаж принимает витамины, выдаваемые доктором.

Однажды погружались на рассвете. Пошел Вова с кормы море оросить, а моча черная. А от витаминов яркая должна быть, красивая, светящаяся, играющая оранжево-желтым цветом при первых солнечных лучах. Особенно когда ее сильную вверх направляешь. Огорчился.

Вызвал дохтура.

– Паш, кажется, у меня желтуха. Суки, с боевой снимут…

– Да что вы, Степаныч. Вот атлас медицинский. Видите, какие у них хари желтые. А вы огурцом против них!

– Писец, зеленый, что ль, уже?

– Да нет, бодрый! Сча мы вашу простуду залечим!

Дверь в каюту отъезжает в сторону. В проеме – Паша, рыжие усы довольно топорщатся, на губах улыбка. В одной руке кружка со спиртом, на второй ладони – груда таблеток. Штук сорок.

– Пейте, пейте. Я с командиром договорился, можно три смены подряд спать…

– Паш, а ты уверен?

– Утром будете свежим и бодрым! Отвечаю!

Вова таблетки в пасть забросил, хекнул, чистым спиртом запил…

Утро было хмурым. Ну утра, как такового не было – под водой были. Но встать Вова не смог. Сквозь правый бок проходил кол, намертво пригвоздивший его к койке…

«Блин, кто ошибся? Я ж не вурдалак. И осина ли это? А чего я жив тогда? Или не осина, или не вурдалак», – сохранил ясность мысли Вова. Понятно, вурдалаком чувствовать себя не хотелось, но иногда по долгу службы, не призванию души, поверьте, быть им приходилось. Перебрал всех.

Ну, разве что механик. Хотя и он не мог. Он же советский офицер! И хер с ним, с партвзысканием! Ну обиделся, но не так же? Да еще на боевой…

Глянул Вова на себя – а белки желтые. А он на «скорой» до поступления в училище работал, в диагностике разбирался…

– Паша! Павел Иванович! С-с-сука… Зайди, коновал херов! Дай спасибо скажу за лечение простуды…

А на 641-м проекте каюта, где доктор спит, аккурат напротив замовско-старпомовской.

Встать Вова не может, ищет, чем бы Пашу…нуть, когда тот войдет, да побольней. А нет ничего. А кулаком не дотянешься. Взял томик «Истории КПСС». Килограмма три будет. Хвати, чтоб научить диагнозы ставить…

Что-то долго Паша не идет. А помощь нужна.

Постучал Вова ногой в переборку, к командиру в каюту – помните разницу в койке и росте?

– Зам, что хотел?

– Александр Иваныч, желтуха у меня. Дайте радио. Я ж весь экипаж из строя выведу, хуже ЦРУшного диверсанта. Мы ж к базе идем? А Пашу спрячьте – убью… Ишь, певец: запейте таблетки спиртом, я договорился…

Белоснежный катер комбрига пришвартовался к борту. Бесстрашный комбриг пожал руку Вове, ничего не боясь. Тем более докторских забубонов. Сменный зам перешел на лодку. Вову поместили в лазарет, в отдельную палату. По ночам по ней прыгали огромные крысы, несколько веселя унылое житье. Он с ними разговаривал. Даже имена дал. Флагмедик, в отличие от комбрига, от Вовы шарахался. А зам – существо общительное. Для него изоляция – смерть.

Доктор:

– Вы – бактериологическое оружие! Вам ни к чему нельзя прикасаться!

– Тогда забросьте меня в Америку – сколько денег для страны сэкономим!

– Нельзя, вы можете заразить летчиков, которые будут вас сбрасывать!

Так из-за эскулапа страна потеряла пару миллиардов из оборонного бюджета.

Но Вова медика построил. Про крыс рассказал. Про имена. Спросил, давать ли команду «ко мне!» А у Вовы дар к дрессуре. Медик оттаял, даже спросил, не надо ли чего. Дал медику ключи от квартиры, и тот носил ему журнал «Иностранная литература». Наконец-то удалось почитать… После прочтения дохтур журналы лично сжигал.

Через три дня пришла «Авача», транспорт. Вову в отдельной каюте на койке с голой сеткой под присмотром мичмана, на всякий случай, вооруженного пистолетом, отправили в госпиталь. Вова чувствовал себя каторжанином. Ему очень хотелось на мичмана или дыхнуть, или плюнуть, но пистолет сдерживал. Да и мичман был незнакомый. А вдруг, дурак, шутки не поймет?

В госпитале мичман сдал его и удалился. Дежурный врач, покачав головой, огорчился:

– А говорили с сифилисом. Плакала диссертация. Когда еще МОИ больной будет?

– Сифилис пошло, – сказал Вова. – Лучше б вы себе чуму для диссертации выбрали.

Врач задумался.

Инфекционное было веселым. Там лежал СПСовец, поймавший желтуху на любимой девушке. А нечего в критические дни любовью заниматься! В госпитале через простынь ему привилась вошь платяная. И как это девушке объяснить? Ну отсутствие волос на определенном месте? Ему ж не аппендикс удаляли, а от желтухи лечили.

А еще врач сказал, что ни любовью нельзя заниматься месяца четыре, ни пить год, ни курить. Вова огорчился: «Лучше б триппер…»

Палата оказалась менее стойкой, и после слов врача начала вязать веревки из простыней и просить у персонала мыло. Даже здоровенный мичман. Вова спас всех: «Мужики, все, что сказал врач, временно. Повторяю: вре-мен-но! Это я вам говорю!»

А еще он быстро написал порнорассказ. Этакое позитивно жизнеутверждающее произведение. Его вручали тем, кто лежал под капельницей. Капельница – дело долгое. И чтоб человек не в панику впадал, а имел возможность почувствовать, что, несмотря на желтуху, он еще мужчина.

И курить они продолжали, но таясь, за туалетной дверью. Вот не пили, это точно. И зараза отступила. Наверное, из-за чтения занимательного.

Кстати, когда командир после боевой уезжал в академию, он спирт Вове оставил. 75 литров. Знал, что тому пить нельзя. Понадеялся. А Вова – широкой души человек, если самому нельзя, то это не значит, что праздник отменяется. Друзья почти все выжрали. А он сам не пил. Считал дни и недели, как заключенный. И не потому, что алкоголик. Его перестали приглашать на проводы в академии, обмывания званий, юбилеи и просто посиделки. И уже коситься начали, ведь тот, кто с нами не пьет, тот нас закладывает… И начпо наказывать начал. Да, дело шло почти к снятию.

И когда мы однажды собрались через полгода уже после Вовкиной выписки, он держался. А потом дрогнул, попросил налить себе чайную ложку вина сухого. И все время бегал в ванную, посмотреть, пожелтели белки или нет.

А на следующую встречу был уже полноценным гостем.

Врут все эскулапы-коновалы. Не желтеют глаза у офицеров, как бы им, медикам, ни хотелось. И служба со всеми ее атрибутами и издержками от всех болезней нам полезней!

– А вот деньги существительное или прилагательное?

Черт его разберет. Они то так, то этак оборачиваются. Каждый сам решает, когда они что.

Вот мы хорошо на Камчатке получали. Идешь, бывало, по Ялте, жена просит мельхиоровые рюмки купить, с блюдом – в витрине увидела. 130 рублей. Покупаешь. Мне, правда, расческа в виде отбойного молотка больше понравилась, но чего ради женщины не сделаешь? Так себе и отказал в удовольствии, 3 рубля стоила. Жена сказала, экономить надо.

Пью с этих рюмок, а расчесываюсь чем попало. До сих пор жалею, что не купил. Правда, скоро расчесывание умыванием заменю, но все равно обидно – не реализовал мечту. А мог.

Ах, Ялта!

Ужин в ресторане. Денег кучу с собой берешь, рублей 25. Прилагательное. Один раз, правда, прокололся. Вечером только рублей двадцать взял. И стали деньги существительным. Как?

Сидим с женой. Ужинаем. «Мускат красного камня», «Мускат белого камня».

В углу девчонки, видно, общепит, брильянты надели. Да из сумочек достали бранзулетки, кольца, ожерелья. По потолку сполохи пошли…

Жена кричит: «Я тоже такое хочу!»

Мысли сразу: «Чего я ТАМ служу, если здесь так хорошо? А в Киеве огурцы по пять копеек кило, а у нас шесть рублей. А зарплата только двойная». Объяснил жене. Вроде, поняла. Но, чувствую, в Киеве остаться хочет.

Ладно, блики закончились, как и ужин, девчонки брильянты опять в сумочки спрятали.

Время расчета. У меня двадцать рублей. Жена, а она инженером-сметчиком была, говорит: «У нас шести рублей не хватает, чтоб расплатиться. Я посчитала. Зачем мы этот „Белого камня“ брали? И дорого, и лишний он тебе был».

Говорю: «Ты точно посчитала? Если что, у меня часы «Командирские». Лучшие в мире. «Роллекс» просто отдыхает. Заложим. Или ты посидишь, я на съемную квартиру съезжу, денег возьму».

Она боится одна сидеть, мужа ждать. Меня. Знает, как завеюсь: то друг, то еще кто… А ей минимум до утра ждать в этом случае. А у меня все случаи эти… Объясняю, что Ялта не Камчатка, чтоб в гости ходить ночью. Убедил. Но часы попросила оставить, если за деньгами ехать придется.

В общем, пропал вечер. Счет, как приговор. На нервах сидим, еще каких. С каждой минутой напряжение растет.

Подходит нетвердой походкой официант:

– С вас 15.80!

А у меня голос в отца, командирский. А после нервов – вдвойне.

– СКОЛЬКО?

Заметушился халдей, чего-то там проверил, а потом сипло так говорит:

– Одиннадцать восемьдесят.

– Сколько-сколько?

– Я ошибся. Извините. 7.90.

Ну, я его извинил. Рубль на чай дал, домой на такси поехали, на сэкономленное.

Но я не об этом….

Когда мы с Камчатки в отпуск летели, мы деньги всегда на этот, сейчас вспомню…депозит, иннуитив, дебет-кредит (не то!), ибуин, трахисан (стоп, это, кажется, лекарства!), а-а-а, аккредитив клали. Вспомнил-таки! Он из двух бумажек состоял, одну в левый носок, другую в правый. И получаешь деньги в любой кассе Союза. Довезти только надо. Охотников до денег много.

Вон, Саня Рязанцев прилетел в Питер, взял такси, сыграл в карты с попутчиками. Отдал деньги. Рублей семьсот. А они его завезли в переулок глухой, ограбить хотели, прыгать заставили, чтоб даже мелочь забрать. Я ж предупреждал: с собой в Питере больше трехсот рублей не иметь. И деньги иннуитив на аккредитив, он даже не шелестит, когда прыгаешь… Ладно, сам Санек виноват. Лох.

Вот я так только триста рублей проиграл. А как карта в такси шла, не поверите! А вот поди ж ты… Ах, Питер-Питер…

Москва лучше. Там таксисты только двойной тариф дерут от Домодедово до Внуково…

Или вот, стоим с Лехой в Петропавловске на автобусной остановке. Автобуса нет. Снежок летает. Завируха. Скоро и метель начнется. Народ нервничает. Автобуса нет. Зеленый огонек позднего такси. Мужик бросается почти под колеса. Сел. Уехал. Когда садился, из кармана выпала пачка лиловых «пятерок» с лопнувшими банковскими бумажками-перетяжками… А ветерок метет. И над остановкой лиловый смерчик. Летают бумажки то вверх, то вниз, то вороночкой крутятся. Фонарь светит, поди ж ты… Красота! А слаб человек! По моим часам, люди на остановке только пять секунд и продержались! Как начали за этими пятерками гоняться!

Леха тоже дернулся, но я его остановил. Не потому, что честный, нет, ленивый я просто да и созерцать люблю…

– Леш, мы ж сегодня зарплату получили…

Стоим, смотрим.

Народ скачет, ловит, радуется, как в американских фильмах. Самым лучшим прыжкам мы с Лехой аплодируем – ветер, не так-то легко купюру поймать! А что, денежный дождь. На шару.

Начали с Лехой делать ставки на лучшего ловца. Хуже всех получается у невысокой полной женщины с короткими ножками и пальцами в перстнях. Она только две поймала. Аутсайдер. Неловкая какая-то, жалкая. А вот тот длинный мужик хорошо ловит, вверху купюры перехватывает. Ростом пользуется. А женщина прыг-прыг, не достает, а он хвать-хвать…

Автобуса все нет. Очередное такси.

Наша аутсайдер! Ох, умная баба:

– Товарищи, советские граждане! Это мой сосед деньги потерял! Я ему отдам. Он в 6-й квартире живет! Прошу сдать наловленное! Это ж не ваше, а им заработанное!

Народ грустно и послушно сдал деньги.

«Эх, чего я не сосед?» – думал каждый.

Женщина в такси запрыгнула и уехала. С деньгами.

А потом остановка пыталась понять: то ли их обули, то ли они благородное дело совершили. Но додумать не удалось – подошел автобус.

Нас с Лехой не колыхал вопрос. Денег мы не брали.

Мы с ним больше озадачились мужичком в автобусе, который кричал, что офицеров ненавидит за то, что мы якобы жен торговых моряков трахаем в отсутствие мужей. Пришлось доказывать, что только жен рыбаков. Ну это как он сказал. Хотя, понятно, лукавили. Но били его сильно. И на ближайшей остановке из автобуса выкинули.

А не режь правду-матку в глаза, по-мирному все решить можно…

Думаю я, что деньги для офицера лишь прилагательное. А для большинства граждан – существительное. Ведь не только за деньги мы служили. И себя помнили.

А нынче потому офицеры и мучаются, что жизнь изменилась. С ног на голову встала.

Сплошное деепричастие…

Калининград – город строгий. Балтийск строг вдвойне.

Все, кто там служил, страшно завидовали революционным кронштадтским морякам, поднявшим на штыки коменданта города Вирена. Иди сюда, дракон!

И проткнули. В целом, хороший человек ведь был, за службу радел. А вот, поди ж ты…

Балтийск. Патрули, рейды, захваты и задержания, комендатура, аресты, дисциплинарные записки и предписания… Особо отлавливаются БТРы, на которых морпехи ездят за пивом… Тяжело отдохнуть в оргпериод пришедшему с моря или отсидевшему в железе офицеру. А он всегда наступает планово, но внезапно.

Вспомнили? Содрогнулись?

А я сейчас еще добавлю: ОРГПЕРИОД ФЛОТА. Что, забились в конвульсиях? А я, по Станиславскому, скажу: «Не верю!»

А почему? Сейчас расскажу.

Наш милый город находился на половине расстояния от Балтийска и от Калининграда. Назывался он Светлый. Серединка сладкая… И когда нам пришло предписание: «…организовать патрульную службу…» – командир сказал, что мы его, предписание, забудем. Не дошла. Не получали. И попросил сгладить проблемку.

Так, завтра мне отдуваться по ЗАСС перед заместителем начальником торпедного отдела флота. Начнет херню спрашивать. Командира обычно начальник отдела спрашивал. А зам – зама. А ведь у него еще и главный инженер есть, вот того – никогда, а меня постоянно. Наверное, любовь с его стороны, с моей – точно нет. Ладно, не впервой, отобьемся.

Разговаривали мы, обычно, так:

– На связь замполита.

– На связи замполит. – и предваряя вопрос «с той стороны»: – товарищ капитан второго ранга, прошу сообщить, что сильнее: американская С-3 или тротиловый эквивалент «морской смеси»? Килограммов 20? Того и того? Кто кит, а кто слон?

– А зачем вам? И какие киты-слоны? Вы трезвы, вообще-то?

– Трезв. Целеустремлен. Настойчив. Очень надо. А детонаторы нужны? Где взять и какие подходят?

Он замолкал. Обдумывал, что там зам взрывать собрался и откуда у него С-3, о которой он и знать не должен, и как скрыть местонахождение детонаторов от ретивого любознательного.

В этот день уже не беспокоил. Потом присылал очередную депешу: «В связи с низкой дисциплиной в воинской части такой-то и гарнизоне, провести партийные и комсомольские собрания с повесткой дня…»

Ага, это прерогатива политотдела, простите. Учите руководящие документы, милый недруг. Отвечаю: «Поздравляю! Нашего полку прибыло! Одним минером меньше! Прошу сообщить дату и номер приказа о назначении вас начальником политотдела тыла Балтийского флота. Искренне рад». Тогда он матюкался: «Почему зам висит в сети ЗАСС, как в Интернете?»

А ответить и некому было, кроме меня… А я отвечал и спрашивал. Настойчиво. С квитанцией о получении… И, признаюсь, подло веселился.

И организовалось у нас в Светлом такое Порто-Франко, Ганза новая, дьюти-фри, свободная зона. А у нас два ресторана в городе, «Пирс» и «Бриз». И гуляют моряки, а мы сквозь пальцы смотрим. Он, командир – начальник гарнизона, я – его зам. И не видим всего. Кэп говорил, он в «Пирсе» вырос… Нельзя гнездо разорять.

Гадюшник, короче, на светлом и невинном теле флота в Светлом. (Каков каламбур!) Конечно, только с точки зрения ОУС и комендатуры. Хотя, это с какой стороны посмотреть. В отдушине и палачи нуждаются. Поэтому у нас в городе никогда никого не вязали. Скромные и заслуженные венки славы, лепестки розовые… От благодарных офицеров-мичманов. Балтийцы, сослуживцы, это мы для вас старались! И лишь чуть-чуть для себя.

Наступил июль. Со всех концов огромной страны мчатся курсанты, желая приобщиться к морскому делу и судьбе.

Мой друг, Славик, привозит квумпарей. (Вы его знаете, он под ником «Рыбачек» на сайте замаскировался.) А у меня в холодильнике опята, сорок пять дней в холодильнике выдержанные. Беленькие, хрустящие, под водочку, м-м-м… Договорились встретится. И что, пусть и в оргпериод.

Теперь скажу страшную вещь: я любил оргпериоды. Извращенец этакий, садо-мазо… А вы послушайте аргументы «за»… Казарменное положение, все на месте, озадачиваешь любого, по самое «не могу», контролируешь. Имеешь на месте, если что. И никаких звонков телефонных.

А утро? Воздух свежий, солнышко встает, птички щебечут.

Бежим трусцой с главным инженером – он, гад, меня поднял в 5.30. В костюмах спортивных. Только что «годков» поимели, на физзарядку опоздавших и пойманных на курении вместо укрепления здоровья.

Слева – колючая проволока, справа – второй ряд ее, собачьи блокпосты. Собаки мне хвостами виляют: знают, кто здесь хозяин.

Посередине пожарная дорога.

Через каждые 500 метров – вышка. На вышке – вохровец:

– Мужики, а вы откуда взялись?

И затвор карабина передергивает. А собаки умнее…

Главный инженер:

– Убери пушку. Начальство надо знать в лицо!.

Меня грызет «червячок»: поди ж ты, не запомнил. Хотя, понятно, «гражданка»: костюмчик спортивный советский, с коленками пузырем, кеды…

В форме я солиднее.

Бегущие сзади и задыхающиеся от курева «годки» разноголосо подтверждают наше отношение к командному составу части.

– Сегодня ночью по караулам не поеду, опасно, пристрелят, – мелькает трусливая мысль…

Или главного инженера послать? Нет, его точно пристрелят. А у него семья. Опять все самому… А надоело! Пусть стреляют, поджигают, четвертуют кого-нибудь, в конце концов! Пусть это все на «главном» и попробуют. Хотя… А умеют ли они четвертовать и, вообще, знают ли они, что это такое? Колесование еще сложнее. Так, провести политинформацию. Исторические примеры: Малюта Скуратов, Кошон, спаливший Жанну Д’Арк, Петер Арбуес, семья Сансон, Пьерпойнт, Фернан Мейсонье соответственно..

Дыба, иголки под ногти…

Все должно быть на высшем теоретическом уровне. Успокоить ретивых. Объявить, что практических занятий не будет. Иголки – это мое! Утвердить план у командира.

Стоп, стоп!

А не пора ли мне отдохнуть?

А то вот доктор на последней диспансеризации рефлексы проверял. Бил-бил по колену молотком, а нетути рефлексов! Такие синячины на коленях набил, гад! Неделю болели… Говорит: «Согласно медицины, вы или мертвы, или у вас нервы как стальные канаты. Но я как опытный психиатр склоняюсь к первой позиции…» И напрасно я громко дышал, пел песни, даже маршировал вокруг стола. Первая позиция, и все, хоть убейся. Уже и я расстраиваться начал, литература русская в голову поперла: «Живой труп», «Человек в футляре», из иностранной – «Зомби, как они есть». А эскулап бумажки какие-то листает, лицом все больше мрачнеет…

Я, робко так:

– Док, есть надежда?

А он пожевал губами, примерился, а потом и говорит:

– На мой взгляд, никакой…

И такая у нас пауза зависла!

– Док! – это я. – А у меня по утрам руки свободные, когда в ванную иду.

И шепотом, смущаясь вроде, а на самом деле гордясь:

– Я полотенце на «него» вешаю.

Док оживился.

– Вот вам недельный график, сейчас нарисуем. Угол наклона, то есть подъема, фактура полотенца (махровое или вафельное), вес, степень сухости, длина…

– Док, ты что дурак? Или кандидатскую готовишь? Пиши: «здоров», коновал чертов! У меня жена в Киеве! А я жив! А утром особенно! А если «пациент мертв», давай свидетельство о смерти. Расстроился док, но написал нужное.

Вы о чем сейчас подумали? Нет, другое он написал. Короче, диагноз: «здоров». Но лечиться надо.

Иду к командиру. Говорю, что устал, отдохнуть бы. Отпустил. Тем более гость у меня из Киева. Друг. А это свято. А когда еще заму сходить в кабак, как не в оргпериод флота? С другом. Ни одна падла не заложит. А в кармане теплая справка от коновала: «здоров». А вот как покажу девчонкам!

Вперед! Только вперед!

Ресторан меня разочаровал. Можно сказать, огорчил. Скрыться не удастся. В период великого события – запрета «схода» с кораблей и «казарменного положения» для других – он просто ломился от звезд и шевронов. Поздоровавшись со знакомыми и их сослуживцами, мы со Славиком заняли столик. В костюмах «шпаков» были мы одни. Флот гудел не чураясь. И не боясь каких-то «оргпериодов». В форме. Бесшабашно.

Славик расстроился. Пришлось успокоить:

– Слав, у нас хороший флот. За соседними столиками – разгильдяи. Ты ж помнишь Камчатку? И там такие были. Вспомни, некоторые даже в кителях приходили. А здесь таких нет.

Славик не мог успокоиться. Педагог, ети его…

И нагнетал:

– Старлея можно простить, бестолочь еще. Но если сюда войдет адмирал, я увезу курсантов. Веришь?

– Нет, – рявкнул я.

Мы со Славиком выросли в офицеров на Камчатке. В оргпериод рабочий день для штабных – до 21 часа. Раньше уйти не моги. По городу ездила комендантская машина и собирала нерадивых офицеров в свое ненасытное чрево. Потом комендатура. Утром доклад командующему о задержанных. И пошло-поехало: «Снять с должности, понизить в звании на одну ступень, забыть о карьерном росте лейтенанта имярек…»

Стою как-то на остановке. Забрали. Сел. Вокруг одни друзья по комсомольским конференциям. Некоторые плачут, звездочки сами срывают, одну на пол, одну на «просвет». Типа младшие лейтенанты по собственной воле. Раскаявшиеся… Я держусь, хотя трудно, тоже подмывает что-нибудь с собой сделать…Стадный инстинкт.

Приехали. Сейчас огребем по полной. Опаньки, а помощник коменданта – мой сослуживец по 5 ТОГЭ.

– Брат, ошибка это. Твои погорячились.

Он меня вычеркивает. А я ж так не могу!

– Понимаешь, мужики хорошие. Арестованные. Вычеркни всех, прошу.

А он и вычеркнул. В память о совместной службе.

Я наглею:

– А может, машину нам дашь, в которой сидели? Пусть в «Вулкан» (это ресторан такой) отвезет по случаю освобождения из комендатуры? Время 22 уже. Можно.

На это он пойти не мог. И нас только по домам развезли. Великое офицерское братство… Он потом благодарность от командующего получил. Типа все служат, выходить на улицы боятся, поэтому никто не задержан.

Строго, короче, у нас там было. А здесь…

Вернемся в ресторан.

Короче, Славик оказался прав.

Дверь открывалась вовнутрь. Каждые две минуты она распахивалась. Чем становилось позже, тем большие ранги и появлялись. Сначала шеврон, потом кап-3 в дверном проеме, шеврон – кап-2, шеврон – кап раз… А! Вот и свершилось! Шеврон, конечно, был первым. Мы со Славиком долго ждали появления его хозяина. Слегка застряв животом в дверях, появился адмирал. Наверное, у нас в Светлом медом мазано в оргпериод.

Славик – человек серьезный. Я понял, что он действительно может уехать. А в холодильнике еще столько опят! Жена в Киеве!

Ладно, ладно. Он не уехал.

Я формулу нашел. Бином Травило. Говорю: «Слав, ты не парься. Оргпериод – это квинтэссенция флотской службы. Праздник. А праздник надо отмечать. Вот мужики и ликуют. Балтийская традиция».

А что вы думаете? Подействовало, даже в пляс пустился.

Задавая общий тон веселью, адмирал лихо отплясывал с хозяйкой ресторана. Это была красивая полноватая женщина в черном вечернем платье и в золоте. Женщина с хорошими зубами, потому что с плохими таких полушарий, ниже талии, не наешь. Вдохновленный адмиралом народ начал поглядывать на официанток. Других женщин в зале не было. Они ж думали, оргпериод, и сегодня просто не пришли. Выходной. Стирают, убирают, готовят. Официанток разобрали. Чего девчонкам с тарелками бегать? Музыка гремит, веселье всеобщее.

Оргпериод, одним словом!

А второй раз в ресторан мы не попали: кто-то спалил «Пирс». Мне говорили, что поклонник официантки, к офицерам приревновавший. А я не верю. Думаю, комендант руку и спичку приложил. Калининградский или балтийский. А поди разберись, Светлый-то посередине. Каждому из них выгодно.

Ура! Ура! Живы традиции ВМФ СССР! Чего так радостно? А вот:

«10.06.2009

Командование Балтийского флота обещало выплатить дачникам садового товарищества „Зеленая роща“ несколько тысяч рублей за моральный ущерб.

В товариществе не стали называть точную сумму возмещения, но сказали, что она не очень большая – несколько десятков тысяч рублей. Компенсацию потратят на различные нужды товарищества, сообщает „Эхо Москвы“.

Напомним, в четверг, 28 мая, малый противолодочный корабль МПК-192 случайно произвел 14 выстрелов в сторону поселка Песочное. Осколками снаряда разбито стекло автомобиля в садоводстве на территории Полянского сельского поселения, пострадавших и жертв нет. Военная прокуратура решила не возбуждать уголовное дело».

Мелковато, конечно. Вот во Владивостоке крейсер положил несколько снарядов главного калибра аккурат около парадного входа в училище ТОВВМУ. Помните, на Триумфальную арку похож, с колоннами? Хорошо, болванки были, без взрывчатки.

Хотя на Балтике, думаю, дело было так.

Командир катера имярек вплотную приблизился к предельному предпенсионному возрасту. А тут еще реформа грядет, сокращения начинаются. Посмотрел вперед, оглянулся назад, через флотский погон с одним просветом. Позади еще ничего: квартира, хоть и плохонькая, дети, жена опять же. А вот впереди – пусто. Чем на пенсии заниматься? И решил командир кусочек земли себе выбить.

Подсуетился, приехал в «Зеленую рощу» к председателю. Поставил свою «Оку» рядом с джипом. Председатель садового товарищества за два дома от имярека жил Петрович. Его все знали.

– Петрович, так я могу рассчитывать на участок?

Петрович шмыгал носом, старательно отводил глаза в сторону, блеял что-то невразумительное:

– Ну-у… понимаешь, правление соберем, подумаем, рассмотрим… Не знаю…

Иногда он изящно оттопыривал мизинец, засовывал его глубоко в волосатую ноздрю и чего-то там находил. А потом внимательно рассматривал и изучал найденное. «Цену набивает, жук навозный», – понял командир. И, напрягшись, совершил знакомое действие в виде принятия решения. В решении был один пункт: денег не давать! Тем более, и давать-то нечего было. Не скопил за служебными буднями. Председатель носом (вот зачем он его прочищал!) уловил командирские мысли. На его лице явно читалось: «Хрен тебе, а не участок. Рыночные отношения!»

Командир сказал:

– Не дашь, значится? Ну, Петрович, держись! И выскочил на улицу, громко хлопнув дверью.

Петрович подумал: «А не пошел бы ты… Удержусь… Напугал ежа ягодицами!» – и засунул мизинец в ноздрю. Не знал он, что разъяренные офицеры флота способны на все. Не пишу «доведенные до отчаяния», потому что это уже не офицеры будут, а институтки кисейные.

Решение командира быстро обрастало новыми пунктами:

– Нацарапать на джипе знакомое короткое слово. Срок – немедленно. Силы и средства – гвоздь и твердая рука. Ответственный – я. Поставить отметку «вып.»

«Ока» сердито взревела мотором и стремительно унеслась, вздымая тучи пыли, медленно оседавшей на чахлой растительности садовых рядов. А «решение» в пути дополнилось, расширилось и приобрело характер иезуитски-коварного документа.

– А почему вы настаиваете на проведении зачетной артиллерийской стрельбы именно у мыса Флотский? – поинтересовался командир бригады у имярека.

– Так мы ж там, товарищ комбриг, никогда не работали. Течение там сложное, штурман у меня не отработан, экипаж из молодых…

– Похвально, похвально, приблизить учебу к боевой сложной обстановке, – подписывая, одобрительно мурлыкал комбриг, одновременно думая: «А может рано мы имярека на пенсию в первых рядах отправляем? Ведь неплохой офицер, думающий… А против директивы ГШ не попрешь, да и списки отправлены. Возраст».

Катер занял район стрельбы.

Домики Песочного и дом Петровича хорошо просматривались даже в бинокль. Оскверненный джип стоял рядом.

– На месте, гадюка, – удовлетворено подумал командир.

– Дом – это дом, все-таки жалко рушить. А машина больнее! – думал командир, производя выбор целей.

Принял доклады. Бойцы навели артиллерийские стволы на джип.

– Залп!

Девять снарядов красиво взорвались рядом с машиной, стекло боковое – брызгами! Разрывы были цвета гвардейской ленты.

Командир намеренно не стал корректировать стрельбу.

Он связался с Петровичем…

Так, кто тут перебивает: «Как связался?»

Понятно, по УКВ!

– Петрович, так будет мне участок?

Петрович слишком сильно затянул паузу.

– Залп!

Еще пять снарядов легли на территории общества.

На берегу появилась сгорбленная испуганная фигурка, машущая какими-то белыми листочками на манер парламентерского флага.

Командир крепче вжал окуляры бинокля…

– Ага, Петрович, жучара! В левой руке что? Угу, земельный акт в правой… А-а-а, решение собрания. Может, когда захочет…

– Отбой боевой тревоги! Оружие и механизмы в исходное!

Сейчас командир оправдывается. В чем? В том, что цель не поразил! А прокуратура его защищает. Гуманизм, мол, проявил. Им, прокурорским, тоже на пенсию идти. И земля нужна. А попадется такой вот Петрович.

Теперь во всех садовых обществах, говорят, морякам землю выделяют бесплатно и почти мгновенно. Думаю, не врут. Вряд ли. Себе дороже.

Спасибо тебе, товарищ имярек!

На складах (базах) боезапас с истекшим сроком хранения подлежит утилизации. Мелкий, типа детонаторов и взрывателей, уничтожают быстро, а вот с крупным приходится повозиться. Мины везут на полигон. Одни взрывают, из других выплавляют ВВ, а металлические корпуса разрезают и сдают в металлолом. У нас этого металла набиралось обычно на пару вагонов. Машиной возить накладно. А тут пока одни вагоны выгружаем, в освободившиеся металл грузим. Экономия, никаких простоев вагонов. А заказывать специально под металл – дорого, да и хлопотно. Деньги за сдачу железа – на расчетный счет части, сдававшим – персональная денежная премия.

Однажды начальник хранения погрузку лично не контролировал (в отпуске был), а начальник отдела хранения, врио, поспешил.

Вагоны вечером ушли, все тихо-мирно.

Утром, часов в 11, доклад дежурного по части: командира к «трубе» требует командующий флотом. Командир, бледнея на глазах, отвечает в трубку, как и положено дисциплинированному офицеру, только служебными междометиями, типа: «есть», «так точно», а потом «выезжаем немедленно». Командир дал команду дежурному, кого вызвать в течение 30 секунд с инструментами. Мне кивнул.

Уазик в ремонте, поэтому запрыгиваем в кабину дежурного КрАЗа, а в тентованном кузове – отделение минеров, командир минной группы, три мичмана – «мастера военного дела», ну и врио начальника хранения. Тот, что вчера за погрузку отвечал.

По пути выясняю цель поездки, к кому из начальников на очередное аутодафе мчимся, да еще в таком составе, за что и кто «драть» будет? Неужели сегодня сам командующий?!

– Размечтался, – остужает мою гордыню командир. – Командование флота в Чкаловск выехало, у них как-то внезапно желание появилось с летчиками пообщаться, чтоб мэрия каждую минуту не звонила! Драть нас будут, как всегда, начальник тыла и минно-торпедный отдел флота.

Мчимся мы на базу «Вторчермета», куда из нашей части прибыл вагон с металлоломом, встал под разгрузку.

– А в вагоне 18 якорных мин!!! Кто-то глянул – сказал, снаряженных! «Вторчермет» уже эвакуирован полностью, готовятся к эвакуации близлежащие кварталы. Развернут областной штаб гражданской обороны. Поручал же этому охламону, врио начхрана, лично возглавь! – и в сердцах постучал в заднюю стенку кабины.

Из кузова тоже ответили стуком. Бдят, боятся. А как не бояться, мчась в неизвестность?

Вот и «Вторчермет». Испуганный работник, почему-то пригибаясь, ведет нашу группу к стоящему на самых дальних путях в тупике вагону.

– Чего пригибаетесь? – спросил командир

– А вдруг рванет? – ответил рабочий.

– Если рванет, вы даже не заметите, как распылитесь в атомы. Так что можете не пригибаться, – по-дружески, тепло и добро, ободрил его командир.

Рабочий побледнел, но пригибаться перестал. Он и убежал бы, но понял: идущие за ним моряки не дадут. Понял по выражению лиц.

С грохотом отъехала в сторону вагонная дверь. Стоят, родимые! Наши! Две даже покрашены!

Ну дальше рутина. Да нет, какая постановка боевой задачи? Дер, только свирепый. Привожу в совершенно мягком виде.

Маты я опущу, оставлю только вопросы командирские и ответы.

– Почему мины не разрезаны для сдачи?

Врио начхрана:

– Спешили.

– Какой идиот заглушил горловины?

– Так крышки горловин – тоже металл, и болтики металл. А так без болтиков сдали бы…

– Болтики – это очень важно, – проговорил командир, предварительно несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув.

– А кто покрасил и зачем?

– Товарищ командир, это я дал команду ст. второй ст. Пупкину, – это командир МГ. – Смотрю, изделия стоят. Думал, на проверку и обслуживание.

– Почему тогда не все покрашены?

– Так чернь закончилась. А когда чернь принесли, смотрю, а изделий и нет. Я рапорт на ваше имя написал о пропаже 18 изделий, только в строевой отдел передать не успел – мы сюда поехали.

Вздохнул командир. Тяжело такие подарки через месяц в должности детально разбирать. Вздохнул и я, за компанию (в должности три недели).

Матросов и мичманов отправили откручивать болтики. Офицеров «поощрили». Одного за «спешил», второго за проявленную инициативу с покраской. Командующему доложили, успокоили. Подписали документ «вторчерметовцам»: «опасности не представляют». Переглянулись, вздохнули еще раз и поехали на очередной «дер». Только теперь уже имели нас.

Кстати, дотошным читателям. Все эти мои «наказали, доложили, сообщили» только для подчеркивания верности командирского решения и готовности разделить ответственность за него в любом кабинете. Как это и бывало, как всегда.

Когда в часть вернулись после надругательств и насилия над нами первым делом командир начальника хранения из отпуска вызвал. Ну не могли мы не позволить себе этой маленькой мести. Пусть и у него покровоточит где-нибудь. Потом догуляет. Ну ладно, не первым, вторым. Первым нас особист допросил о пропаже 18 мин с охраняемой техтерритории. Успел рапорт командира МГ изучить. До сих пор загадка, как успел…

Что? Да, конечно, телеграмма по флоту была. Друзья хоть номер в/ч моей узнали, письма начали слать.

А врио начхрана, когда уволился, гражданскую оборону городка небольшого возглавил. Кто-то вспомнил в исполкоме, что у врио опыт есть по ликвидации чего-то. Чего – никто уже не помнил, но помнили, что опыт успешный. Оттого и взяли.

…И был у меня, господа офицеры, в подчинении взвод ЖВС – женщин-военнослужащих. Аж 28 человеков красивых. Кто не поймет счастья выпавшего, кто позавидует. А было ведь. У меня…

Понятно, имея 26 групп политзанятий по тридцать человек на одного штатного зама, я выбрал себе их. Должна же быть компенсация за тяготы и лишения службы. И на политинформации тоже. Их. Приходилось отвлекаться и на рабочих, числом в три сотни. И тоже женщин. Но ЖВС – это была моя маленькая отдушина. Не подумайте плохого. Я хорошо и нейтрально к ним относился. Ну может раз не устоял. Не каменные мы. Но не больше.

Дело в том, что на Камчатке, на лодке, нас стриг старым лезвием «Нева» на «приотпущенном» безопасном станке матрос.

И, выбираясь в отпуск мы, в первую очередь, мечтали о длинных женских пальцах парикмахерши, от которых аж в дрожь бросает! А прижмется невзначай, клок не так выросший выстригая, – такая дрожь по телу идет! Эх…

И упустить возможность видеть каждый понедельник, среду и пятницу приятные женские лица, да еще с горящими у некоторых глазами (я тогда был молод и ничего собой) вместо синих роб и бритых затылков, я не мог. И нелюбимые всеми политзанятия, в том числе и замами, превращались в мероприятие, ожидаемое с любовью и трепетом.

Наша часть была худшей на Балтийском флоте. Во всяком случае, так считал зам командующего по тылу, вице-адмирал, присланный с эскадры ПЛ из Лиепаи.

И где б я силы взял, вставая по сорок пять раз за тридцатиминутный доклад («военнослужащий, услышав свою фамилию, должен сказать «я», или встать, что-то типа того)?

Взвод ЖВС позволял мне выжить. Как артист, черпающий силы в аплодирующем зале, я черпал силы в своем взводе. И мне пофиг был тот дядька с мохнатыми погонами, который, брызжа слюной, обвинял нас с командиром в несуществующих и существующих грехах и огрехах. Я давно распростился надеждами на карьерный рост, на присвоение званий. Я выживал. И если б не взвод ЖВС, не знаю…

На службу мы ездили на автобусе вместе. И так как было тесно, я часто вблизи и всем телом чувствовал тепло своих подопечных. А они, особенно не выучив тему, прижимались до того крепко, заглядывая в глаза и переходя от вопросов темы к откровенному флирту. Эх, автобус…

На 8 Марта каждая из моих слушательниц видела на столе тюльпан, купленный за свои кровные мной. Не экономил.

И когда прибывший на проверку итоговых политзанятий первый зам ЧВСа по фамилии…аускас лишил меня этим общения с любимыми подчиненными, я ему нагрубил. Я сросся с тем лесом и с тем взводом. И с той частью. Я давно себя зачеркнул и грубил всем проверяющим, кроме начальника минноторпедного отдела флота. Его я уважал, Фатеева. А его зама, от которого дрожал флот, в грош не ставил, чем и бесил… Он много раз спрашивал: «А на что вы надеетесь? Мы вас съедим и сошлем, а может, и разжалуем…»

Он же не знал о моем секретном оружии – взводе ЖВС! Где я черпал силы к сопротивлению!

Через два дня пришел приказ о моем переводе в политуправление. Расставаясь, мы плакали. И я осуществил свою давнюю мечту – поцеловал каждую слушательницу взасос, гладя по спине. Спины были разные, но теплые и родные…

Девчонки, я вас всех до сих пор по именам и фамилиям помню! Поклон и спасибо за то, что были, за то, что помогли выстоять!

Гриша был «ходок». Все мы знаем, как это здорово. Удается не многим. А почему? А потому, что нет у нас этих сладких пшеничных усов, широких плеч, брюк в обтяжку, голоса сладкого и манящего…

Я так думаю, голос главное. Хотя и брюки не последнюю роль играли, понятно. Джинсы Levi’s отдыхали. Когда Гриша, вдохновленный грудками очередной девушки в шелковом обтягивающем платье, протянул жадные похотливые руки к ее груди и получил по морде лица… Девушка была хрупкой, но с тяжелой рукой. Гриша, падая от удара, думал об одном: только б штаны не лопнули. Сильно ударила…

Ну все знают, что девушки потом. Первым делом – самолеты. У нас их не было, но замена всегда находилась.

Когда Гриша в одиночку запевал на вечерней прогулке «Ты, моряк, красивый сам собою…», а сто двадцать глоток вторили ему вслед «по морям, по волнам, нынче здесь, завтра там», жители Подола высовывались из окон, чтоб посмотреть на хозяина этого необыкновенного баритона…

Гриша умел и любил петь.

И свершилось. Сводно-объединенный ансамбль киевских училищ вызвали во Дворец «Украина». Я не знаю, что там случилось. То ли ансамбль округа в

Израиль уехал петь, то ли еще что. Но остался госпраздник и фонограмма. Заместитель начальника округа по политчасти был парень не промах. И вот мы стоим на сцене главного концертного зала страны. Или Республики. Со строжайшим инструктажем: рты открывать, звуков не издавать. Гриша в морской форме, парень в общевойсковой и танкист изображают трио солистов. За ними – триста ртов. Не поющих, рты раскрывающих. А из динамиков душу рвет «легендарный Севастополь, неприступный для врагов…» Степень открытия наших ртов напоминала «ура!» защитников…

Ну и спели бы себе спокойно.

«Солисты» из общевойскового и танкового честно исполняли свои роли.

А вот Гриша, личность творческая и поющая. Да и ладно, что на вечерней прогулке…

Григорий прижал руку к сердцу и на последних высоких нотах «город русских моряков» отвел ее вверх и в сторону. Люди в зале плакали… Ну что, дважды нас на «бис» вызывали. Занавес закрыл нас, «фанерщиков».

Хор разошелся. Пошел в буфет. Мы с Гришей пили пиво в кафе. И приставали к Аурике Ротару. Была такая певица, родственница Софии, даже безголосая сестра, кажется. Охрана пыталась на помешать, но нас было слишком много. Оттеснили и пригрозили. Охрана скисла – 120 рыл.

И вот когда у Гришки начал с Аурикой складываться вечер, вдруг случилось страшное. В зал кафе ворвался ректор филармонии. Или консерватории, не силен я в этом.

– Где он, где он? – вопрошал мужик с бородкой «котлеткой».

Увидев Гришу, он подбежал к нему и заголосил:

– Без экзаменов, на ведущие арии, самородок, чудо, гений…

Потом он упал и обнял Гришины колени, продолжая бормотать непонятные слова:

– Карузо, Шаляпин, Козловский, Собинов…

Аурика испугалась. У нее была незаметная талия и очень заметное то, что ниже.

Подняли мы дядьку. Сказали:

– Иди себе, дед. Под фонограмму он пел. Как и мы. Артист только больший.

Как «дед» плакал и кричал «сволочи», до сих пор помню. Кажется, его даже стукнуть пришлось, чтоб Аурика не пугалась. А все зря: ее охрана увела-таки…

А Грише так и осталось петь «Ты, моряк, красивый сам собою…» Но мы его меньше любить не стали. Остался верен ВМФ, не дернул в артисты. А то б скакал бы нынче как Газманов, в краску друзей и знакомых вгоняя…

Кстати, на 23 Февраля, будучи замом министра обороны Украины, в нашей бане он спел знаменитое про моряка. Сам. Без фонограмм.

За то и любим. И пусть не сто двадцать глоток подпевали, но по децибелам было также. А может, и громче. Мы ж и «за того парня» пели.

Пой, Гриша. Не стыдись. А твой звездный час во Дворце «Украина» мы помним. Не у каждого был…

Ах как многого мы не замечаем и воспринимаем как должное! На минутку не поняв, что это и есть счастье… «Есть радости всеобщие. Никем не замечаемы…» Почти по Антонову.

А знаете ли вы, как пахнет лодка из завода? И подводники? И упаси вас бог знать… Когда при малейшем движении задыхаешься от собственной вони, которую не забить ничем. И даже французские парфюмы бессильны, когда чистое и неодеванное белье в «дипломате» нужно перестирывать, потому что оно смердит лодкой. Душный, тягучий запах…

Когда кэп дает команду:

– Питьевую воду использовать только для приготовления пищи. Для жаждущих снаряжены кружка и бачок в центральном.

Когда в течение двух суток под водой можно только «по-маленькому». За «большое» прибьют. Кому «этим» дышать охота, миазмами? Терпи и жри меньше… Когда из крана холодная забортная морская вода, а мыло не мылится. Когда в обычном воздухе еще 250 вредных примесей, и чистые белые разовые простыни к утру покрыты масляным налетом, как и лицо, и открытые ночью части тела, типа груди. Когда хочется курить. И вроде бы можно в пятом, дизельном. Под водой. И даже разрешено руководящими документами. И вот сейчас пойди и заму об этом расскажи. Или старпому. Они тоже курят. И поймут… А что за визг? Физическое насилие? Оба били по-взрослому? Чтоб пожара не было? Ну, друг, не вовремя спросил, может?

Обед. А что за черненькое в гречке? Нечищеные зерна? Ой, нет! Командир доктора дерет и заставляет съесть все, что в чужих тарелках. А это какашки крысиные с гречкой вперемешку… Хорошо, мы еще не прикасались к еде. И дохтур не брезговал нами, ел…

А вот и всплытие. Все рвутся в ограждение рубки. Не воздухом дышать свежим, как северяне. Там за перегородкой, в ограждении рубки, дырка – в палубе, труба развальцованная – «унитаз». Рядом слева – другая труба, приваренная, чтоб держаться. Очередь. Главное, держать сигарету в вытянутой руке, чтоб «терпящий по маленькому» не намочил и в темноте заметил, что занято. И чтоб волны не было при минус 20, а то, как в биде, подмоет…

Теплая вода тоже не удовольствие. В Индийском старпом сначала от всплывшего дерьма руками отмахивался, по горло сидя. А потом была волна побольше. И старпом вспомнил, что верхний рубочный не задраен, а вроде погружение началось, с головой ведь накрыло. И поплыл, со спущенными трусами, спасать экипаж. И задраил, и упал грудью на него, на люк, когда волна прошла. И отдраить долго трое не могли: сильно закрутил, хоть и не богатырь вроде.

И помощника тогда после клятой волны час из-за подъемных доставали. Он вахтенным стоял. Цепь монтажного пояса, которым в/о прикован, оборвало, той волной, и забросило парня. А у него голова – 65–67. Якут. А там и 55-й не вытащить было. Играли подъемными механизмами: этот поднимем, тот опустим. Спасли.

И не дай бог ветру подняться. Тогда все использованные бумажки ветер поднимет и припечатает к лицам и другим частям тела стоящих на мостике. А если там комбриг? У меня было. Много ласковых слов выслушал от командира о заботе о личном составе и его физиологических способностях:

– Зам! Комбрига почти обосрали! Адмирала!!!

– Спокойней, Александр Иваныч. Это просто физиология. Так адмиралу и объясните…

Но наверх я тогда не поднимался. Делал вид, что по отсекам хожу, вахту проверяю:

– Мостик, замполит. Товарищ командир, прошу добро наверх, покурить.

– Добро.

И лезешь шесть метров вверх со «стингером» в руке, козьей ножкой в полпачки махры весом. Сигареты давно уже закончились. «Козья ножка». Ха! Нога это будет вернее. Типа, «седло дикой козы» из книги о вкусной и здоровой пище. Большое, толстое, необъятное, непонятное. Бумага газетная. «Известия» лучше «Правды», и не спорьте. Я лично на вкус пробовал. Куришь и кашляешь. Кашляешь и куришь…

Вот мне друзья в Евпатории намедни травку покурить предложили. Курнул. Махра лучше, да и «забирает» сильнее. Сказал – обиделись. Типа балдеж, кайф. Какой кайф? Вонь одна маслянистая, тяжелая, и никакого кайфа… Не курили парни махорку. Не знают, что такое кайф! После двух-трех суток под водой да толщиной в руку!

А на мостике – запах «дизелька», которым тоже мгновенно пропитываешься…

Ужин. Свежее закончилось давно. Жареный хлеб «ГУ», в герметичной упаковке. Хранится годами. Пропитан парами спирта, и в нем никогда не заводятся тараканы, чтоб там северяне- турки вам не рассказывали. Там целлофан толстый, как в ДУКовском мешке. Не прогрызть слабыми тараканьими зубами. Вот крыса может. Но дохтур их потравил с нами вместе. Мы выжили.

Картошка «ГУ» хуже. Как дерево, твердая в вареном виде и отдающая елкой – в жареном.

Ну компоты, соки, соленья, сосиски…

И не было у нас, дизелистов, светлее мечты, чем теплый гальюн. На одного… И чтоб час сидеть! С книжкой или газетой, свежей, недельной давности, не больше! Как «Авача» привезла! А романтики говорили: мечта подводника – это когда жена встречает его с подолом в зубах, вилкой с огурчиком в одной руке, а рюмкой водки в другой… Понятно. Галлюцинации, неадекватность поведения, завышенная сексуальная самооценка…

Провожая офицеров и мичманов на сход, я всегда настоятельно советовал им помыться, прежде чем…

Ну, блин, уважаю женщин! И понимаю где-то! В силу мужественности. И заботился всегда. И забочусь…

В Петропавловске-Камчатском есть интересное место. Если ехать из центра, то слева от Красной Горки. Только-только автобус на подъем лезть начинает, ну, знаете, когда водитель скорость со скрежетом переключает на пониженную. Там ложбинка, а в ней даже в июле лежит, притаившись, вечный сугроб. Летом он черен от пыли, скукожен, рыхл и смешон среди буйной зелени. Гора прикрывает его своей тенью и бережет от солнца. А он ждет терпеливо в этаком анабиозе: «Смейтесь-смейтесь, жалкие! Потом я посмеюсь».

Думаю, это отец зимы…

И отцветут за две недели высоченные травы и цветы, и бросят семена на ветер и в землю, и начнут вянуть. И вылезут из земли грибы-гиганты в ожидании ножа и корзины, и будут срезаны. И начнутся ветра, задувая спички над последним в этом году шашлычным костерком. И небо станет свинцовым. И начнут расти волны. И женщины с детьми вернутся с материка. И дизелюхи начнут бегать на «яшку» (место якорной стоянки), а атомоходы и надводные корабли заведут дополнительные швартовы…

И шевельнется тот сугроб, оживая, и замельтешат в октябре снежинки, радостно кружась в хулиганских посвистах ветра, весело срывающего фуражки с голов офицеров. Как они забавно бегают за катящимися на ребре головными уборами!

Мичманам легче, у них на фуражках ремешок. Отпустил, закрепил под подбородком – и пофиг. А у офицеров короткий витой шнур, попробуй опусти, закрепи. Многие фуражки гибнут под колесами машин или в море – смотря где сдуло.

И все воины с нетерпением ждут приказа о переходе на зимнюю форму одежды… А это: шапка зимняя, желательно на пару размеров больше, кальсоны и футболка с начесом голубенькой расцветки, шинель длинная, ботинки на микропоре, носки шерстяные, перчатки или, для тех, кто с блатом, – рукавицы. Черная кожа сверху, белая овчина внутри. Как вариант подходят и тонкие кальсоны, заправленные в те же высокие шерстяные носки темно-синего цвета. Для сугреву груди универсальный в любую погоду тельник, с начесом или рыбацкий. Шарфик желательно теплый, вязанный женой или любовницей (ну кто из них вязать умеет), кому как повезет, потому что уставной живо обеспечит вам ангину.

А сугроб начнет расти, и управлять ветрами. Они мечутся со свистом и воем, шалят, втыкая выходящих из автобусов женщин головой в снег и задирая шубы и юбки…

А чтоб служба медом не казалась, он, сугроб, еще и на начальников воздействует. А что делает начальник, когда ему не спится? Правильно… В ночной тиши противно и пакостно зазвенит телефон. Три часа утра. Тревога! Вскочил, включил чайник, побрился, глотнул бутерброд, кофе запил. Чмокнул жену в теплое плечо, шепнул: «Спи-спи…» Отвел протянувшиеся к тебе и обхватившие за шею руки… Служба! Тревожный чемодан на службе, бежать налегке – легче… За окном бело, метет, посвистывает. Дверь подъезда не открывается. Бегом на площадку между первым и вторым этажом. Там стремянка в пять ступеней и окно, забитое фанерой. Подставляешь стремянку, открываешь окно и прыгаешь на козырек подъезда. Окно закрыть. Ого, намело как! На три четверти двери. Обернуть полы шинели вокруг бедер и придержать их, а то останутся распластанными на снегу, как крылья подбитой из рогатки вороны. Ну с богом! Мягкое приземление и погружение в снег. Всего-то по грудь, мягкий еще…

И пошел, чуть наклонившись вперед. Вот кто объяснит мне, почему ветер всегда имеет направление «вмордувинд»? А никто не знает. Но он дует только так. И практически никогда иначе.

До штаба с политотделом – четыре километра. И идешь, бороздя собой снежную непаханую равнину, один во Вселенной под посвисты ветра, вихри снежные и вспоминая Джека Лондона. Вот ты какое, белое безмолвие! Дороги начинают чистить со стороны Елизово. К нам доберутся во второй половине дня. Если доберутся.

В гору идти труднее. Но желтые размытые огоньки в окнах вселяют силы и уверенность.

Отряхнулся, поприветствовал дежурного матросика, отметился о прибытии. Прошел в кабинет. Там уже горячий «козлик» (обогреватель, черный такой, в дырочках весь, как тапочки подводника)… Мокрое – сушиться, в сухое из шкафа переодеться. Прибыл Леха, сослуживец и старший товарищ. Ему дальше идти было.

Пора на построение. Кто-то из техотдела еще не прибыл и будет бит приказом или в приказе. Мне поручено выпустить тревожный «боевой листок». Выпускаю. Тихо радуясь за механического офицера, что мы служим в ВМФ. У викингов или скифов, а может, спартанцев, не помню, был хороший стимул по тревоге приходить пораньше. Последнего прибывшего никто не ругал – его просто приносили в жертву Богу войны. Об этом и пишу…

«Спасибо… Учитывая, что сегодня суббота, ПХД, можете в 13.00 убыть к семьям».

Ага, счас вот. Пусть сначала дороги расчистят. Мы лучше поработаем. За окном – темень и редкие фонари в туманно-желтом тусклом ореоле. Можно ехать домой. Уже не стыдно. А то кто ж засветло со службы возвращается? Только «забившие» на нее. А мы полны сил, энергии, перспектив и интуитивного чувства карьерного роста… Только немного жаль жену. Опять одна весь день дома просидела. Ох, сбежит…

Проклятый, злобный сугроб, будь ты неладен!

Вот что такое Новый год? Думаете, сходила жена в магазин, продуктов накупила, наготовила. Ну, елка, ну, подарки, ну, прием гостей или сами в гости.

Нет. Новый год – это продуманное до деталей сложное масштабное ответственное мероприятие, требующее изворотливости, смекалки, ответственности, спланированное и проверенное. И проверяемое. И наказуемое по итогам празднеств. Не верите? А вот вам…

Накануне Нового года легче всего, наверное, было штабу 182 обпл. Подумаешь, приказ написать да график дежурств и обеспечений составить…

Остальные при деле.

Комбриг и начпо выбивали лишний рейс для «Авачи» – теплоходика, возившего в поселок продукты. На нем офицерские жены должны сходить в Петропавловск за покупками, на нем же и вернуться, но уже загруженным по клотик разной вкуснятиной, дополнениями к домашнему и матросскому столам, подарками детишкам и товарами для магазина.

Оперативный отслеживал погоду, а то застрянут вторые половинки в Питере, Новый год без жен придется отмечать. А это блудом чревато, хотя блуд в замкнутом пространстве будит такие чудеса изобретательности, которые в столицах, типа Петропавловска и Рыбачьего, и не снились. И даже при половинках возможен. Поэтому пусть они лучше рядом будут. Кто знает, чего в Питере сами отчудят застрявши…

Бербаза наряжала елку, стационарно растущую около памятника подводникам: такой черный земной шар, изборожденный красным пунктиром походов, рядом декоративное ограждение рубки. Были умельцы. Может, даже Церетели у нас служил. Или брат его. Или друг…

Кроме того, бербазовские рубили елки для экипажей и изготавливали крестовины. Ведро с песком – это извращения разума.

Командиры проверяли, контролировали, порыкивали, направляли. Замполиты составляли планы культмассовых мероприятий. И определялись, сколько раз прокрутить фильм «Спортлото-82» в экипаже, как выпросить «Тени исчезают в полдень» на соседнем экипаже (он многосерийный), что вбить в меню, кого назначить Дедом Морозом, кого Снегурочкой, как и о чем написать сценарий, как предотвратить пьянство… Понятно, что всякие «технические викторины» и «тематические вечера», а так же отчетность к ним, будут существовать только на бумаге, разве что лыжная прогулка будет фактической. И с элементами садизма, потому что все равно напьются…

Помощники, проявляя чудеса изобретательности, куда там советским «цеховикам» – жалкие, ничтожные дилетанты, – списывали три бараньих туши («чойбалсанов», бараны-то из Монголии) в один день. И компоты из братской Венгрии, «Хунгари фруут». Они же доставали свинину на бербазе для добавления в фарш. И рыбку солененькую красненькую, и икру на стол экипажа. Они же возглавляли лепку пельменей. Это кажется, подумаешь, пельмени. На одного члена экипажа – сто штук. Плюс гости. Итого: 10 тысяч штук! Налепить! Ночь новогодняя длинная. И лепили.

Старпомы воевали за уборщиков снега и вахту, уменьшали поголовье лепщиков пельменей и ругались с замами за Деда Мороза, которому на вахту нельзя.

Неженатые бычки и групманы готовили козни и запасались спиртным. Женатые думали, как от всего этого, на экипаже происходящего, увильнуть и назначались обеспечивающими и дежурными по кораблю. Чисто в воспитательных целях. Тут у зама и старпома единство сразу возникало.

Матросы ставили брагу и договаривались о привозе водки матросами «Авачи».

Я вот думаю, если б всю эту энергию да на боевую подготовку направить, что бы было? Правильно, абсолютное господство в море, под водой, в воздухе и на суше!

А Киев занесло снегом. Игрушки, сантиметров 30 всего. Игрушечная метель, игрушечный снег. Хотя дороги не чищены по-взрослому. И собака мерзнет, лапу на весу держит. Отогреваю рукой… И вспомнилась что-то Камчатка августовская, солнечная и теплая. Как все относительно…

А вот задумался: и камень мхом обрастает, а офицер – имуществом, иногда против своей воли. Но диалектика, движение, перемены – у офицера, в отличие от камня. И если камню мох самому никогда не содрать, то у офицера и перемены случаются.

Вот Вовчик, когда на Камчатку прибыл, что имел? Последние отпускные во Владике спустил, с друзьями и на теплоходе «Советский Союз» по пути к первому месту службы. В кармане рублей пять осталось. А тут друг с дитем малым и женой беременной. Ну как все прибывшие (они командой прибыли, квумпари), сдали деньги семейному на такси, чтоб добрался к старшему брату нашего выпускника. Тот был с квартирой. Самый молодой в Союзе капитан рыболовецкого судна. Себе оставили по 16 копеек – автобус в Петропавловске стоил не 5, как везде, а восемь…

В отдел кадров и к месту назначения. Конечно, не хватило. Но не думалось даже о продаже чего-нибудь с себя или из чемодана проекта «мечта оккупанта», в котором было все, даже белая парадная тужурка и белые туфли, не нужные на Камчатке. Можно было и продать. Только не были мы тогда коммерсантами.

И! Не было страха за себя. Была вера в друзей, в судьбу, в предназначение, в то, что не бросят. В страну, которой каждый из нас нужен.

Дежурный по флотилии направил нас на СКР «Резкий». Было воскресенье. Нами некому было заняться. На СКРе верховодил замполит с простой русской фамилией Иванов. Ему мы благодарны. Обогрел, помыл, накормил, предлагал выпить. Отказались. Он удивился, а потом пригласил фильм посмотреть. Занял денег на автобус. Отличный мужик. Пример для подражания.

Вторые деньги, 3.70, Вовчик занял у замначпо, чтоб билет на катер купить. Они случайно в отделе кадров встретились. Его корабль, в отличие от других однокурсников, базировался на другом берегу бухты, в Приморском. Замначпо на пирсе встречал уазик. Летехе места в нем не нашлось, даже с чемоданом – не по чину. И, обдав Вовчика бензиновым выхлопом, уазик с замначпо умчался куда-то по более важным делам.

Вовчик все понял и зарубил на носу, что есть люди, более нужные Родине, чем он. Вчера это казалось невозможным и парадоксальным. Лейтенант, служить едет… Что может быть важнее?

Корабль встретил Вовчика шипением, фонтанчиками воды из каких-то магистралей и несговорчивым старшиной на юте. Играли радиационную тревогу. Старшина требовал пропуск от ГШ ВМФ…

Спасибо, на зов старшины, которого Вовчик очень хорошо запомнил, вышел толстенький офицер в очках. Дежурный по кораблю. Принял, пропустил, приказал проводить в каюту.

Е-мое! У Вовчика отдельная каюта с иллюминатором! Вовчик распаковал чемодан, достал почти не мятую парадную тужурку и пошел представляться командиру и заму…

Корабль был незнаком, поэтому Вовчику пришлось отловить в коридоре матроса-аборигена. Абориген тоже куда-то бежал. И никому, НИКОМУ не было дела до Вовчика. А это было неправильно. Отдаваясь Родине в первый раз, но навсегда, очень хочется внимания и к акту, и к самому процессу. Побив аборигена о переборку, Вовчик добился проводов к командиру корабля.

И понял: служба, она не сахар. А поди доложись о прибытии, когда даже куда идти не знаешь.

Ну после представления «…для дальнейшего прохождения службы прибыл», Вовчик оказался в своей каюте. И достал имущество: никелированную кофеварку, пакет кофе, от родителей и фотографии двух девушек. К кому больше повлечет, на той и женится. Фото – под стекло плексигласовое на столе, кофеварку – на стол, чемодан – в шкаф, торчмя, иначе не влазил. И начал пороть кожаную фуражку: командир соединения не одобрил и велел принести…

Ах, золотые времена «бессребреника»…

На пути к ПЛ Вовчик оброс женой, комнатой в трехкомнатной квартире, за которую бились его предыдущий и нынешний начпо, вырывая у Вовчика из чуба с треском пряди волос. Меж этих битв Вовчик и жениться успел. Фото двух девушек уменьшилось до одной. Вовчик и сейчас не уверен: а то ли фото оставил? Ну семейный прирост одно, а служба – другое.

Имущества приросло не меряно: негодная к эксплуатации киноустановка, замовская «канадка» и сорок-пятьдесят книг из библиотеки бригады. Ну ладно бы, художественные предшественник забрал, а то и «История КПСС», и МРКД, и еще кучу полезных. И по чему готовиться к поступлению в ВПА им. Ленина? И за все отсутствующее платить в тройном размере…

Вовчик огорчился сначала. А потом узнал, что в БЧ-4 имущества на 200 000 не хватает. Списано, но не оформлено надлежаще. И каждый новый «бычок» плачет, но подписывает. А негодяй, не списавший, на бригаде уже начальником штаба ходит…

И понял Вовчик, что есть имущество ценное, а есть… ну по нынешним временам, как бы виртуальное. И акт приема-передачи подписал. И начал недостающее добывать.

Добыл. Жаль, канадка коротка была. Но что смог. И не только себе. Кто ж виноват, что Вовчик длинный был. Остальным подошло.

И квартира приросла. Мебель, правда, самому покупать не раз пришлось. И не покупал бы, да жена…

А потом уже на Балтике приросли два участка земельных. Пропали, правда. Но все равно прирост.

А потом грянуло… И даже без 16 копеек. Только фото и остались. В 1991-м… Кто сказал, что «только»? А фото близких под стеклом или в рамочке на столе – наше основное имущество. И никому не отнять. Разве снаряд вражеский сожжет. Или ракетоторпеда.

Тем и сильны. Жаль, нынче понять некому…

Бухта Бечевинка расположена на восточном побережье Камчатки, в недалеком прошлом – база дизельных подводных лодок. Добраться туда можно только воздухом или морем.

Хотите верьте, хотите нет, а первый раздел, который Вовчик сдавал начпо из «Боевого устава ВМФ», был «Организация похорон в море». Сначала Вовчик думал, что это блажь политотдельская. Потом, когда с кораблем познакомился поближе, возраст его узнал из формуляра, приказы по флоту почитал, понял, что это не блажь. Это то, чем придется заниматься. Рано или поздно. И учить это нужно «от корки до корки». Твердых и бесстрастных страниц переплета. Это тебе не ДТП: «случиться может с любым, но не со мной». Да и там «первичку» знать надо. Машину хоть на СТО сгонять можно…

И учил Вовчик. И Богу молился, чтоб не пришлось знания на практике применять, хоть и политработник. Да и хрен с ним, что политработник. Лишь бы не случилось. Но «человек предполагает, а Бог располагает».

В первый раз помогли молитвы. Не пришлось по «Жоре Вашингтону» ядреную торпеду выпустить. А ведь уже в готовность привели по команде ГШ. Вот похорон бы было. Впрочем, такое бы началось, что и хоронить некому было бы… По всей планете Земля. Хорошо, не выпустили. Да и «Жора» оторвался на седьмом часу слежения.

А вот с электрикой было хуже. Вовчик, когда по отсекам ходил, не перегары нюхал – обмотки трансформаторов. Ну было у него обоняние, не испорченное шилом и табаком, хоть и пил, и курил. Но чувствовал, как собака. И не было у них на лодке возгораний, хотя дымило часто.

Однако есть такое мероприятие – проверка сопротивления изоляции. Мех в ответе. У зама только киноустановка электрическая, остальное на батарейках. Ну и кто ее, киноустановку, когда проверял? Мехи, отзовитесь! Слово скажите веское, механическое. Ау!.. Не слышно.

И на втором месяце боевой службы случилось. Что было причиной, никто не знает. Или то, что киноустановка на причале по штормовой 2 недели стояла, в лед вмерзшей (на лодке их две), забыли просто, в лед ногтями впиваясь, пробираясь на борт, или перепад напряжения. Или то, что это заведование изначально не проверялось: а что его проверять, прибор братьев Люмьер. Для удовольствия и развлечения…

И замигал свет, ударила голубая молния в середине киносеанса, в седьмом, в подводном положении, в сердце матроса Пупкина (это собирательный образ на флоте), и перестало биться сердце… Зам сбил Пупкина, уже умершего, своим телом и объявил аварийную тревогу.

Свет вырубило почти везде.

Экипаж не кричал: «Давай фильму!», а помчался занимать места по тревоге.

Зам прикрывал Пупкина собой от множества взглядов. И делал искусственное дыхание. Дохтура вызвали, он спал. Народ начал действовать по расписанию…

И не было для курсанта страшнее слова «неувольнение». И не было хуже наряда, чем камбузный, хотя на первом курсе камбузный наряд позволял наесться от пуза. Перед тем как помыть котел, в котором варились макароны по-флотски, соскрести все со стенок и с донышка. На полтора бачка набиралось. Ели все.

Но другие ужасы сводили на нет это слабое и теплое торжество живота.

Кто из нас не вздрагивал, слыша на разводе простые слова: «Петров, Иванов, Сидоров и т. д. – камбузный наряд!» Лучше стоять караул сутки через сутки или дневальным… О, этот наряд по КПП! Но не повезло. И кому-то стоять надо? А почему мне? Поздно пить «Боржоми». Ты проиграл этой жизни и в этой жизни…

Половина класса в караул, половина – на камбуз.

Флот любит сильных. А сильные любят пожрать. И когда не сталкиваешься с побочными явлениями, эту аксиому воспринимаешь «на ура!», когда и ты среди сильных проглотов. Но! Сильные жрут три раза в день. Флотские сильные – четыре! Они, сволочи, еще и вечерний чай пьют! Не нажрутся-не напьются… Нужно подготовить продукты. Накрыть столы. Помыть посуду. И только помыл – они опять жрать идут! Тысяча человек! Начинаешь ненавидеть не только собратьев по оружию, но и все человечество…

Приняли камбуз у предыдущих «терпил» перед ужином. Вроде все чисто. Готовимся к ужину училища. Училище пришло, поело. Моем. В небольшом помещении – три бака. Два для мытья посуды, третий для ополаскивания, «Фери» или «Галу» еще не изобрели. Моем то горчицей, то мукой, то содой, то каким-то раствором мыльным. Пар как в преисподней или бане, жарко. Объедки – в бак для пищевых отходов, тарелку – в бак и мыть. Замечаешь, что твой напарник по второму баку замер, и уже минуты три держит одну и ту же тарелку. А ты влево высыпал, вправо помыл, бросил ополаскивать. Даешь ему… дюлину. Он тоже начинает мыть. Пар ест глаза.

Появляется главный черт – Андреич по прозвищу Одноглазый Сокол, завкамбузом и по совместительству шеф-повар.

Берем на плечи две палки с металлической сеткой, в которую предварительно загрузили тарелки. Опускаем в кипящее нутро котлов. Дезинфицируем.

Бачки проверяет Андреич. И заставляет перемывать – жирные.

А вот и время вечернего чая…

Моем…

Драим камбуз до блеска. Наш дежурный, падла незабвенная со старшего курса, заставляет перемывать. Ложимся спать в три ночи. В четыре подъем. Картошку чистить.

Это позже картошку на дежурный взвод «повесили». До этого камбуз чистил.

Два лентяя тут же режут себе пальцы. А мы чистим. Картофелечистка сломалась уже на втором ведре. Две тонны вручную.

В пять приходит Андреич. Всех, кто чистил «квадратиком», наказывают.

А вот и завтрак. Моем, убираем, готовимся к главному блюду – обеду.

А сильные и любящие пожрать уже извещают о своем прибытии на обед строевой песней и барабанами. Носимся между раздаточной и столами на десять человек. Мечем бачки с пищей. Двое ленивых раскладывают вилки-ложки. Хлеб, ложки-вилки-ножи, тарелки, бачки.

Епть! Кружек и стаканов (для дежурных офицеров) нет. Кружки моют официантки.

В страшном поиске натыкаюсь на старшую, Катю. Ее имеет на столе зеленого пластика наш дежурный по камбузу, третьекурсник. Царь и Бог… в белоснежной куртке!

Вмешаться не могу. Жду, когда закончат. Отвернувшись (я тогда стыдлив был и интеллигентен).

Судя по стонам, все.

«Катя, кружки!»

Бегом! Успели!

Сильные вваливаются на камбуз и начинают рушить красивую сервировку столов. Как же я их ненавижу! На столах, только что сиявших чистотой и симметрией, можно сказать, совершенством – мамаево побоище, объедки, капли борща, не донесенного до рта, крошки… Часть наряда набрасывается на столы, другая часть – мыть.

Старший с Катей опять удаляются…

Все на нас!

Хорошо, кружки мыть не заставил…

Нужно успеть отдраить все: столы, полы, посуду… Опять звездюлина напарнику! Опять сачкует!

Пар, жар, шум, крик, преисподняя!

Ведь скоро придут еще одни неудачники, которым в жизни не повезло. И во лбу которых несмываемым клеймом горят два слова, прописанные у старшины в книжке, – «камбузный наряд».

Какое счастье, что не было у нас белоснежных салфеток, вставленных в серебряные держатели! А то бы я точно в университет им. Шевченко перевелся, устав вставлять этим гнидам салфетки в кольца.

А они только и знают, что жрать. И салфетки пачкать.

Первую кружку пива я попробовал из полиэтиленового пакета с дырочкой во Владике, лет в 14…

Пиво называлось «Таежное». Это был квас с забродившей карамелью. После второго пол-литра наступало стойкое алкогольное отравление, сопровождавшееся изобильной пеной изо рта. Писать не хотелось. Все выходило «верхом».

Был бит отцом по пришествии домой. После этого только и пописал. От страха. Суррогат пивной… «Таежное» больше не пил никогда – попа болела при одном воспоминании.

А настоящее пиво характеризуется другими позывами и признаками. Ну типа энурез, но временный. Кто там о вкусе заговорил? Да, пена… Да, играет… Да, цвет… Да, солод и хмель в послевкусии… Да, это вкусно.

Но! И кто скажет, какое высшее наслаждение в жизни? Женщина-вамп, реализующая все ваши даже юношеские, желания и фантазии, и даже больше? Миллион долларов, свалившийся нежданно, в лотерею? «Ламборджини Диябло», доставшаяся в наследство? Квартира в Москве, на Тверской? Нет… Высшее наслаждение в жизни – это когда идешь пританцовывая по той же Тверской (Елисейским полям, Бродвею), Крещатику после трех литров пива уже второй час. И видишь туалет… И врываешься… И разбиваешь струей писсуар… И чувствуешь вожделенное облегчение. И смеешься над недостижимым некоторыми оргазмом, в писсуар глядя и струю нескончаемую извергая, забыв о первопричине… А потом, застегнув «зиппер», выходишь на Крещатик и видишь «разливальщика», заказываешь кружечку и боишься удалиться. И не хочешь отрываться. И продолжаешь наслаждаться напитком…

Ведь на Крещатике есть туалет! (Как я люблю свой город!)

Любые отклонения от маршрута влекут за собой испытания.

Однажды, выпив пива с начальником управления стратегических исследований при президенте, мент в метро, несмотря на предъявленное удостоверение, пописать нас не пустил, сука… У них все в метро на замке. Пришлось выйти, найти гаражный кооператив и его осчастливить. Друг меня прикрывал ну, струю. Потом я его. А сколько у друга недоброжелателей? Вот то-то… Потом, правда, друг тот гаражный кооператив приватизировать помог. У них проблемы были, а он вспомнил…и совладельцем стал. Теперь мы там писаем, когда прижмет, но уже без боязни, что «заметут».

И если кто думает, что пиво – это просто хмель с солодом, разуверю: это волшебный напиток. Он – это все.

И не зря мафиози говорят: «Ну, что. Встретимся, вопросы перетрем, пивка выпьем…»

Я знаю, туалета там не будет, если перетереть не удастся.

И знаменитый перевод трагедии в переводе Маршака о вересковом меде совсем не о меде. Я так подозреваю. О пиве…

О! Пиво…

Вот слышим мы об автопробегах, участии президентов, премьера… «Победы», «Волги». «Лады Премьера» желтенькие («Приорами» они до посадки в них ВВП были. Множественное число – потому что ломались через 200 км), «Нивы»…

Ну неужели у них советчики-консультанты так плохи? Почему нет настоящего АВТОМОБИЛЯ под державными задницами?

Он родился где-нибудь между Лесозаводском и Красноярском в качестве выкидыша одной из женских особей «Урала», ЗИЛА или ГАЗА, занятых перевозкой леса. Мамка уехала, не заметив потери и натужно ревя двигателем… А он покачался на тонких колесиках с нитяным диаметральным кордом, жалобно крякнул клаксоном, а потом весело понесся по колдобинам российских дорог со скоростью 120 км/час, мамку догонять, искать бензиновое вымя…

Ну не знаю.

Наконец-то понял, кажется, причину предвзятости строевых офицеров к замам. Ведь кто такой строевой офицер? Да простой потребитель. Бюджет дай, на ракеты, на масло и спирт дай. Зарплату дай. Дай квартиру и т. д. Все дай да дай.

А зам? Зам – это человек, материализующий слово. Созидатель.

Со словом «на!» и в редчайших случаях изменяющий вектор потребления на вектор направления… Это если сильно достали, как старуха со своим корытом и потом владычицей морской. Тогда брал зам треснувшее корыто да как е…нет!!! Простите, стукнет по башке «великого» – а знай свое место!

Так, отвлекся я. От созидательности. Все на практику от теории тянет, корыто так удобно в руки ложится, башка рядом, извините… Вспомнилось, нахлынуло, руки сами к ударному предмету тянутся, память храня… Сейчас плавно перейду к созидательности и ее на практике докажу.

Ну кто из вас, служивших на Балтике, не покупал продукцию БРКК (Балтийский рыбоконсервный комбинат). Ну заплатили, ну съели, облизнувшись. И побежали вновь покупать на бюджетно-зарплатные деньги. А их вам родина давала, себе во всем отказывая. А вы все едите.

Замы – они другие. Все помнят политинформацию два раза в неделю для ленивых и не читающих газет. И казалось бы, пользы от нее никакой. Но это как подойти. А вот взял зам командирский уазик да и поехал на БРКК. Политинформацию читать по договору о сотрудничестве. И пока он новости рассказывал, производственный процесс остановив и выполнение плана, девушек оценивая и на вечер выбирая, погрузка шла.

Должен сказать, лекции в советское время были платными. Но у БРКК не было денег на лекции. Тех полновесных и звонких 10–15 рублей. И он расплачивался натурой во всех смыслах (зам тогда был здоров, задорен и неугомонен). Ящик копченого угря, веревочками перевязанного, три ящика запеченного леща, килограммов по пять тушка, три ящика шпрот, 60 ящиков консервов разных, скумбрия, ставрида мороженная, килограммов триста…

Уазик на оси проседал. Матросы на шпроты смотреть не могли…

Ну, и кто из вас слово материализовать смог, да еще не единожды? Молчите? И правильно, ешьте лучше… Вот помнится, Христос хлебами кормил. А чем рыба хуже?

При всем уважении к вам, друзья, «в начале было Слово…» «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было зам».

В обязанности замполита входило участие в комиссии по проверке секретной части как правило, председателем.

Замполитом большой подводной лодки Вовчик был назначен в звании старшего лейтенанта.

В училище вопросы, связанные с ЗАС, СПС и прочим, не доступным жителям планеты Земля, а тем паче простым подводникам, нам не преподавались. Ну с СПС Вовчика научили и заставили разбираться, в бригаде ПЛ. С остальным – нет. То ли учителя плохие были, то ли считали, что зам с материнским молоком впитывает режим секретности и прочее.

Это ведь правда, замами не становятся, замами рождаются…

Проверка секретной части после выхода лодки из завода.

Вовчик – вчерашний помначпо по комсомолу. Что он видел, кроме комсомольских активисток? Ой, простите, кого… Короче, в «секретке» нет блокнотов ЗАС, по Вовкиному мнению. А он председатель комиссии в 23 года. Возраст серьезный, заявка суровая. Акт командиру, то-се… У командира новые седые волосы прядью, и голос на хрип… И внесение командирского тела в секретку с выбиванием (частичным) двери.

– Они здесь лежали, здесь! Я сам вчера видел!!! Пии-п, пиии-п, пии-п. А это что?

И какой-то длинной, узкой и компактной типографской продукцией размахивает.

– Да хрень какая-то. Пустые книжечки, бесполезные. Может, личному составу раздать или вахтенным офицерам, чтоб указания записывать? И надписей никаких на них нету.

– Зам…

Больше командир не сказал ничего. Он перехватил воздуха и увел зама в каюту, прихватив «книжечку».

Зам не пострадал. Пострадал секретчик, у которого в заряженных шприцах доктора не оказалось спирта. И таблеток протектора от радиации в боевых аптечках. Последние сожрал Вовчик во время качки. А спирт не трогал. Так что все было по справедливости. И мордобой командиром секретчика, и обучение зама. И усвоил Вовчик: командир почти всегда прав, потому как знает больше.

И лишь один раз, уже забурев, обучившись и проникшись, он пришел к командиру и сказал:

– Поворачивайте, Александр Иванович…

Это когда у них «полетели» оба гирокомпаса, «Альбатрос» и вся гидроакустика и левый дизель. Боевая задача называлась: «Поиск АПЛ вероятного противника в Охотском море».

Не потому, что шибко принципиальный. А потому, что ему в академию уезжать надо было, а тут такая бодяга до снятия с должности. А «Авача», судно до Петропавловска, пришло сегодня и уйдет завтра. Придет через неделю.

И сменщик на борту. Новый зам. И на лодке полное двоевластие. И нового никто не слушает. И все на старого валят. И старому жалуются, а новый в печали…

Надеюсь, никто не подумал, что зам, используя свое влияние и любовь к себе личного состава, решил за счет боевой задачи осуществить свои личные интересы? А вот вам интрига и роль замполита!

Высказывайтесь!

Вот командир правильно определился.

Выматерившись, он сказал: «Зам, тебе сам черт помогает…» Видать, тяжело переживал расставание. Развернулся и пошел курсом на базу. И за ночь флагмана все сделали. И лодка ушла на БС с новым замом.

А Вовчик уехал в академию. Успел на «Авачу».

А командир чуть позже – в ГШ ВМФ.

Спасибо мудрым старшим товарищам-командирам, искренне.

Человеку многое мешает в жизни. Курсы валют, недобросовестные партнеры, плохая погода, полоса невезения, упущения по службе и вызванные ими наказания, проверки, просто плохое настроение, болезнь, иногда и венерическая…

Этот список может быть бесконечным!

Но если на часть огорчений можно повлиять или исправить, то с теми, о которых я хочу рассказать, можно только смириться.

«Хоть и очень он велик, едят его мошки…» Бессмертные строки.

Северян ела мошка. Дальневосточников – клещи. И на тысячу нормальных один – энцефалитный. Это как в «русской рулетке». Поди, знай, когда выстрел прогремит.

А Приморье – это вам не Север скудный со своей морошкой, грибами и валунами.

Когда Бог создавал Землю, он засевал материки разными растениями и селил животных. А когда первый раз что-то делаешь, всегда понемножку от всего остается. Крутнул глобус, а там пятно черное, голое. Приморье. Пропустил Бог, увлекшись. Вот Он все, что осталось, туда и высыпал-высадил. И то, чему применения и места найти не мог: женьшень, элеутерококк, барбарис, лимонник. Тиграми разбавил… Потом глянул, а Приморье на одной параллели с Сочи. Вот он и в нем субтропики бабахнул не мудрствуя – устал очень… Видно, из-за усталости и горсть клещей просыпал или потому, что не может быть красота и рай земной идеальными. А они расплодились и начали жить своей жизнью, некрасивой, охотничьей, разбухшей.

Когда энцефалитный клещ впивается в человека, пуская яд в кровь, человек поджимает коленки к подбородку и принимает позу зародыша. Потом болеет воспалением мозга, как при менингите, а потом, если выжил, остается «восхищенным» от укуса на всю жизнь. Особенно клещи страшны в Приморье в мае-июне.

Помнится, на курсантской практике во Владивостоке и выезде на дикую природу Вовчику клещ в мошонку впился. А не занимайся любовью в лесу! Пошли они с другом Славиком в баню, а в мошонке клещ сидит неизвестно какой. А Вовчик-то последствия знает. Славик сочувствует, а помочь не может, стесняется… Был у Вовчика знаменитый нож «Белочка», многие его помнят. Раскрыл Вова нож, и, плача заранее, клеща вырезал. (Иначе тот вылезать не хотел.) Капустный хруст разрезаемого и рвущегося мяса ему до сих пор помнится. Но шрамы мужчину украшают, даже «там». И многие спрашивали, что это за пулевое ранение, в месте самом нежном, и нежно гладили…

Опыт будущих замполитов был даже спецназом обобщен и внедрен. «Если на тебе или в тебе что-то лишнее (пуля, обломок ножа, клещ) – вырежи…» И человек сильнее кровососущего гада. Да вот вам пример.

Сдав экзамены в академию и имея пару дней в запасе до даты прибытия в часть, мы уехали на Шамору. Тихоокеанцы знают эту бухту. Дюны, как в Прибалтике, песчаный пляж, турбаза. Понятно, уехали не вдвоем. Мы жарили шашлыки, подкрепляя каждое брошенное в мангал полено рюмкой водки. А клещи, планируя с деревьев, впивались нам в руки… Потом, яростно соснув крови и пытаясь заразить нас энцефалитом, дергали ножками и падали в огонь в полном «отрубе». И чем больше крови они пили, тем хуже им было. Но все больше клещей падало с деревьев, это был дождь, ливень, нашествие. Это была битва нервов, здоровья и ненависти друг к другу. Клещи, как соловьи-разбойники, давили популяцией. Мы открывали бутылки водки, как цинки с патронами. Костер чадил горелыми панцирями. Вовчик с другом, борясь, проливали кровь литрами, алкоголем отравленную.

Человек победил. Печень человеческая выжила.

Говорят, после нашего отдыха на Шаморе ни один человек энцефалитом не заражался еще года три…

И пусть той ночью Вовчику сказали, пощупав в нужном месте: «Ты что, меня совсем уже не любишь?»

Он знал: есть более важные дела, чем любовь. Например, уничтожение популяции клещей (чтоб другие отдыхающие были здоровы). Служба еще, долг, автономка…

А перед девушкой он оправдался утром, и она поверила… А он уехал навсегда – ведь вечно любить не обещал. И девушка помнится смутно, а вот клещи – как на ладони и сегодня. Каждая озлобленная харя, щелкающая плотоядно челюстями, и, куснув, падающая в костер…

Звонит мне друг:

– Андрей, чем занят?

– Готовлю речь к членам избирательной комиссии.

– С чего начал?

– С обычного: уважаемые единомошенники!

– Как-как? И это правильно. Но брось все. Я дочь замуж выдаю. В Англии, или Великобритании, хай им грец!

Мне басон капразовский нужен. Хочу на свадьбе в форме быть. (Басон – узорная плетеная тесьма, иногда с примесью металлических нитей, употребляемая для нашивок и обивки мебели.)

– Саня, только отцовский, если найду. У меня ж хоть и много басона, но узкого. (Выпускник любого другого училища искал бы галун. Дилетанты.)

– Ищи, выручай.

Я нашел в Севастополе. Часа через три.

– Саня, есть!

– Уже не надо.

– Что так?

– (Помолчав и грустно). Ни одно ателье за двадцать дней не в состоянии сшить форму офицера советского ВМФ. Говорят, эсклюзив, тариф тройной, минимум три месяца…

– Саня, забей. Едь по граждани, но фуражку с собой возьми, она ж у тебя шитая.

– Спасибо, друг…

Сегодня Саня отзвонился.

– Свадьба прошла на высшем уровне. Все хорошо. Но эти сволочи англичане сказали, что «холодную войну» Запад выиграл…

– Это как?

– А так. Если б русские выиграли, то не я б с ними по-аглицки разговаривал, а они со мной. На русском…

Что здесь скажешь? Пусть Саня и профессор, доктор наук, но где-то правы империалисты проклятые.

Взял я такси, приехал, и залили мы пожар этого поражения холодными, живительными и родными струями сорокоградусной.

Саня рыдал у меня на плече:

– Представляешь, итальянский стол. Масса мясных блюд, но все под вино… И сколько съешь, под вино-то? Водки нет. Шесть кусочков мяса на свадьбе дочери?

Спасибо американцу. Мы вместе ее заказывали, водку. Платили пополам, по его настоянию. Хоть один гурман и родной человек нашелся. Хороший парень, из Кентукки, но виски не пьет, только водку. Там у них, в агентстве новостей ВВС, народ разношерстный.

Когда вторую бутылку выпили, я и фуражку из кулька, что под столом держал, на голову напялил.

Дочь засмущалась, гости начали переговариваться тихонько, на меня поглядывая. А я такой как есть! Кадет УСВУ!

И запел я про усталую подлодку…

– И как, Саня? Ну это, восприняли?

– Как-как… Подпевать стали! Охрана прибежала, но ее успокоили – отец невесты поет. А они думали атомная тревога, судя по громкости сирены. Эвакуировать всех хотели.

А у Сани голос, как иерихонская труба, настоящий, командный. Ну, когда лодка швартуется, а он команды без мегафона отдает, маты на три километра слышно. Гарнизонные дамы даже комбригу жаловались.

Его любимым развлечением в училище было подойти к КПП, рявкнуть «смирно! Здравия желаю, товарищ адмирал!» Звук пробивал три помещения, на него выскакивали дежурный по училищу, дежурный по КПП и кто-нибудь из учебного отдела. И все лихорадочно искали адмирала-начальника, вошедшего «не с той стороны».

А Саня добросовестно подметал листья, хитро улыбаясь в усы…

Иногда, не найдя адмирала, дежурный по КПП кричал «ура-а-а!»

Саня рассказал, что пользовался успехом. Особенно, когда гармошку потребовал. Не нашли. Хорошо, вовремя вспомнил, что играть на ней не умеет, и тоже обрадовался.

– Ну, и?

– Часть Англии я переубедил. Типа, если один советский офицер-подводник такой, то что ж с ними делать, когда их много? Только сдаваться… Но они ж «законники». Палата лордов была готова сдаться, но только СССР. А его якобы не существует.

Мы докажем обратное. И придадим обратный ход истории.

В январе едем переубеждать по поводу холодной войны и побед в ней. Втроем. В фуражках. А что, эконом-класс до Лондона всего тысячу гривен стоит. А с проживанием… Да побомжуем. Народные массы Сохо обработаем. Жди, Грейтбритан, гостей… И Ирландия покажется вам детской игрой.

Нас будет трое. И в шитых севастопольских фуражках. И с басонами на рукавах пиджаков!

И не дай бог, нам у вас понравится!

Мы ж и остаться можем…

В четверг у нас в гостях был друг из Калининграда. Банька, то-се… И напомнил. Раньше «Морской сборник» на 3-й странице обложки регулярно печатал портрет офицера. Детально описывая на последней страничке кто он, что он.

Когда спецкор такого уважаемого издания прибывает на флот, за ним закрепляют куратора. Со знанием литературного наследия желательно, со здоровой печенью обязательно.

Ну вот меня таким куратором и назначили. За печень. В разных частях побывали, на кораблях. Спецкор снимал отличников БП и ПП, скрупулезно записывал их данные, а потом мы отдыхали. ПУ денег выделило.

И так он ко мне проникся в целом а уж когда узнал о моем первом гонораре!

А я не рассказывал?

Я в Бечевинке также курировал корреспондента «Тихоокеанской вахты». Он, именно он, уговорил меня начать писать во флотские издания часа в три ночи и семидесятую бардовскую песню под гитару. Пели и играли мы по очереди, не обращая внимания на стук соседей по батареям железными предметами.

– Вот пьем мы, Андрюха, на твои кровные. А потрать минут двадцать, напиши в газету, получи гонорар! И пьешь «на шару»!

Убедил он меня тогда, подвигнул на эксперимент.

Написал я. И что вы думаете? Мой первый гонорар за заметку о матросе Пупкине составил ровно 11 руб. 40 коп. – цена трехзвездочного армянского коньяка.

Поняв, что пить можно без вреда для семейного бюджета, я начал писать.

Спецкор «Морского сборника» долго смеялся над моей историей и уважительно перелистывал сотню публикаций в разных газетах, которые я ему предъявил. Особенно ему понравилась статья, после опубликования которой простые офицеры жали мне руку, а начальник штаба флота не смог купить себе без очереди мебельный гарнитур. Я тогда замом председателя народного контроля флота был. Должностью этой и фамилией подписался. Долго всех начальников флотских при виде меня корежило. Даже председателя КНК…

Почитал спецкор, попел, гитару отложил.

А потом и говорит:

– Андрюха, торжественно обещаю: на третьей странице обложки

следующего номера «Морского сборника» будешь только ты!

Ну выпили за это. А кто из нас чужд славе?

Загрузил тело спецкора в вагон, отправил, жду очередного номера журнала.

Вот он, гладенький, типографской краской пахнущий! Не читая – к третьей странице обложки.

Ба! Фото Володи Р., (что к нам в офис приезжал недавно). А на страничке текст: капитан 2 ранга Андрей Данилов. Про меня, как спецкор и обещал. Типа он – это я.

После третьего десятка подкалывающих звонков я позвонил Володе. И побратались мы. И с тех пор одно целое. С моим содержанием, но его лицом.

А как же слава, спросите вы?

А слава в том, что с 1848 года журнал «Морской сборник» НИКОГДА не ошибался.

До встречи со мной.

Слушай, брат, хватит уже о вертикалях и горизонталях службы. Командир, старпом, инспектор… В стройбат сослать за грехи не обещали? Значит, не служил. Вот и молчи. Хотя вспомни. Все: КПП, казармы, камбузы, столовые, автопарки, хранилища, дома и все прочее – это они, незаметные полуголодные воры и головоре… ой, зодчие.

С уголовным прошлым по малолетке или просто невезучие по зрению, плоскостопию, перенесенному в детстве менингиту и прочее, и прочее, попавшие в жернова советской призывной кампании и носившие гордое имя «военные строители».

Ты думаешь, БАМ комсомольцы построили? А вот фигушки! Когда комсомольский короткий запал закончился и выгорел, когда народ начал массово бежать со стройки века, на помощь призвали стройбат и ж/д войска. И они его, БАМ, и построили. «Слышишь, время гремит – БАМ, на просторах страны – БАМ…» – заливались проправительственные басы и баритоны с тенорами.

Это песня не о комсомоле, это – о стройбате…

Им нигде не было легко. Их никто не любил. Они платили окружающим тем же. Нелюбовью. И изобретательностью.

К примеру. На гражданском объекте работает стройбат. Прораб вечером завез лес: доски, брусья. Сложены в штабель. Чтоб военные строители не украли, застропили этот штабель, да и подняли на 10 метров краном, над стройучастком. Утром прораб увидел голые стропы.

Как? Что?

А был у строителей бывший «цирковой». Залез на кран, спустился по тросу, распотрошил штабель.

Куда дели?

Да для военного строителя стройматериалы продать – как два пальца об асфальт. Даже ночью…

Или пачку листового железа на объект привезут. Пачкой. А листы-то смазаны (по советскому ГОСТу). Шесть человек пальцами за выступающий из пачки лист цепляются, раз! – и вот он, листик металлический. И еще к нему десяток.

Не любишь нас? – Терпи убытки.

Мой приятель, бывший помначпо по комсомолу отдельной бригады подводных лодок, ставший ротным стройбата, многое чего мне рассказывал.

Далее от его лица: «А вот квартировали мы как-то в Чехословакии. Командование группы сдало нас в аренду местному пивовару пивоварню построить. Строим. Уже и танки установили, пивовар сырье закупил. Выглядит вот так.

Скоро контрольная варка.

Провожу вечернюю поверку – шестерых нет. Пораскинул мозгами, народ спать уложил, сам в засаду, на тропинку, что к Йозефу-пивовару ведет.

Вижу – идут. У каждого в руках по две канистры, а смотрят все вверх, на Луну. Я думал, от гордости, что пивом разжились, а оно в них, оказывается, уже не помещалось. В горле стояло.

Гаркнул я: „Хенде хох!“ Побросали они канистры, пролили пиво, говорить смогли.

Ефрейтор рассказал: „Узнали мы, что Юзек сегодня пиво варить будет. Собрали канистры, пришли. Чай, не чужие. Он радуется, лопочет что-то. В танках булькает, он бегает, ручонки потирает, нам то руки жмет, то по плечам похлопывает. Мы ждем.

А потом Юзек сошел с ума.

На часы посмотрел, пробормотал что-то, побежал вдоль помещения. И везде краны у танков открывает. Золотистые ароматные струи рекой устремляются в кафельные буртики вдоль стен и с хлюпаньем уходят в канализацию… 30 тысяч литров!

Сначала мы из буртиков пили. Потом в канистры наливать начали.

А Юзек верещит:

– Яд, яд, нельзя!

Типа первая варка слиться должна.

Объяснили ему, что не очень уважаем его маму, имели с ней сексуальные отношения, да и с ним готовы вступить в орально-генитальный контакт, если он не согласится пойти на мужской половой орган или в женский… То есть культурно все.

А он канистры из рук рвать начал. Ну пришлось применить силу – по башке дать идиоту“.

Отправил я пиволюбов спать, канистры конфисковал. Попробовал – классное пиво! Только прилег – сирены! Три „скорых“, вокруг Юзек бегает, о жизни солдат беспокоится. Через две минуты – уазики из группы и отряда. Типа у меня массовое смертельное отравление…

Спасибо, Юзек, в оральное отверстие твоей маме ноги! Всем, нехороший человек, позвонил!

Не зря в стеновой кладке твоей пивоварни один песок, а цементом и не пахнет! И трубы между танками не медные, а стальные (мы их медной фольгой обернули)!

Ну что, пришлось кабанчика, что у Вацлава вчера потихоньку увели, забить. И канистры выставить. И отправить „скорые“ и Юзека восвояси. И получить удовольствие. И даже взыскание с меня предыдущее сняли…

Вот не сплю ночами, думаю: «А чего нам, замполитам, так тяжело служилось?»

А потому что у всех, кроме нас, все расписано было.

Взять, например, помощника. У него благодаря инструкциям вино на компот из сухофруктов заменить можно. Вино меняется на сок, сок меняется на фрукты свежие, фрукты свежие меняются на сухофрукты, сухофрукты меняются на компот из них. Чем не жизнь? Но!

Помоха не тот ВВМУЗ закончил, и минер скорее станет командиром. А минер же на два года младше по выпуску. Пьет «помоха» с горя. Но служит легко. У него инструкции.

Минер действует сугубо по инструкциям. Когда действие инструкции заканчивается, пьет от непонимания, что делать. Он человек инструкции. Четко знает, «кто виноват». Он будет командиром ПЛ. Пьет с ожидаемой радости власти, учебы в Питере и повышения в должности.

Механик. Пьет для того, чтобы обеспечить движение и выполнить инструкцию. Не верит, но клеит лопнувшую крышку дизеля эпоксидкой. Она склеивается. Работает. Механик удивляется и пьет с удивления, что поклейка удалась, и понимания того, что после лопнувшей крышки дизеля флагманским ему не быть.

Штурман. Сука. Пьет из удовольствия, хотя мог бы стать командиром. Но ему это не надо.

РТС плачет в углу. Надо принять на себя, по инструкции, по акту 400 тыс. рублей за аппаратуру, которой на ПЛ давно нет, но она не списана. Пьет. Надо утешить и заставить подписать акт приема-передачи…

Что греет душу любому начальнику? Правильно, утренний доклад. Типа-«происшествий не случилось». И все мы принимали доклады, и все мы докладывали… Если по итогам доклада нужно принимать решение, это начальнику как гвоздь в ягодицу. Такие доклады и таких подчиненных обычно с вахты снимали с предоставлением возможности немедленно отслужить еще раз.

Для развития ума – упражнение, чтоб не просто фиксацией фактов занимался, а думал на дежурстве. О чем? Да хоть бы и о Родине… Это не запрещено. А лучше бы о своем утреннем докладе.

Кто не пережил, покажись? Поделись опытом. Нету таких? Вот то-то и оно…

И кто сказал, что начальник слушает подчиненного? А кто он такой, чтоб его слушать? Квинтэссенцией данного вопроса является песня великого Л. Утесова «Все хорошо, прекрасная маркиза».

Главное – КАК доложить, а не ЧТО.

Далее о том, как не надо докладывать.

Вот вся гражданская жизнь – это цепь алогичных и неупорядоченных событий и действий. Строем не ходит никто, иерархию не соблюдают, порядка нет, все спонтанно, об уставе не слышали, своя рубашка выше Общего Дела. Эх… Жалкие, ничтожные люди. Посему на гражданской работе доклад я сохранил. Для порядка. И должно ведь хоть что-то греть душу? И «Журнал событий» у меня на производстве есть. «КамАЗ» №… убыл во столько-то с таким-то грузом, прибыл во столько-то». «В 6.30 на производство прибыл и всех поимел…»

Это обо мне.

Кто сказал «Сатрап?» Гальюн чистить будете. Я позабочусь.

Дальше излагаю прямой речью и своими мыслями в скобках.

Производство у нас в экологически чистом месте, в селе то есть.

8.00. Прием доклада дежурного.

– Викторыч, они прилетели в три часа ночи и начали надо мной глумиться! (<Опанъки, опять «тарелки». Я их только после второй бутылки пива фиксирую в небе, а тут по-трезвому. Или я ошибся? Или охранник пьян?)

– Кто прилетел?

– Они! (Пьян, сволочь!)

– Как выглядели? (Неужели КОНТАКТ? с охранником? Обидно, я ведь тоже там бываю. Чем он лучше?)

– Докладывайте подробно.

– Викторыч, врубили прожектор, меня освещая! Сначала смеялись, девки особенно противно, а потом мужики на меня ссать стали! Стараясь струей попасть в голову! Вам это будет приятно?

– Мне это было бы неприятно. (Инопланетяне двуполы! И избавляются от избытков пива, как мы! Ух ты, у них тоже есть пиво! Или все же охранник пьян?)

– Потом стали бросаться бутылками. Весь бетон на территории в осколках!

– Собак не отвязывайте сегодня – лапы порежут. (Пиво в стеклотаре? У инопланетян? Такой отстой? Не додумались до ПЭТ бутылки? Пьян однозначно.)

– Бортовой номер объекта видите?

– Нет, они метрах на 150 висят. (Жаль. Не видит. Значит, пьян. Все должно быть пронумеровано. Даже НЛО. В другое я не верю. Или это уже не цивилизация. А раз летают…)

– ПВО и ВВС вызывали?

– Нет. У меня нет телефонов.

– Ладно, это мой вопрос. (Позвонить, что ли, Петру и Григоричу? А поймут ли? А может, у них ГСМ нет, а я плати?)

– Они еще там? Над вами?

– Нет, улетели часов в пять. Они еще блевали на меня из своих зеленых рож! (Бинокля у охранника нет. Цвет рож рассмотреть не мог. Значит все-таки «белочка». А жаль ухнувшего в небытие контакта с внеземной цивилизацией!)

– Я скоро буду. Оставайтесь на месте. Все записать в журнал.

Дальше рутина. Сто верст не крюк. Жаль только, что пиво с банкой мидий пришлось вернуть в холодильник. И только вечером я к ним вернусь… Приеду, за все на тебе отыграюсь, дежурный…

Приехал одновременно со «скорой». Два огромных санитара паковали сторожа Михалыча в смирительную рубашку. Он сопротивлялся и кричал. Причем кричал не бессвязно, а: «Викторыч, за что?!»

– За НИХ, Михалыч..

«Скорая» уехала.

Так, а что это за запись в журнале?

Прости, Михалыч.

Да-да-да. Видел я этот билборд перед райцентром: «Романтические прогулки на воздушном шаре». Да, романтично пописать со 150 метров… (А как жаль, что КОНТАКТ не состоялся.)

Ничего, Михалыч. Терпи. Да и не догнать мне ее, «скорую»… «Прокапают» тебя – здоровее будешь. И доклады научишься делать.

Пишу докладную шефу с просьбой приобрести дробовик на предприятие: «И если ОНИ прилетят в следующий раз, мы их встретим кинжальным огнем, потому что нельзя такое терпеть!»

А что это за сирена во дворе офиса? Неужели «скорая»? А вот фигушки вам!

Да не буду я ничего докладывать. У меня опыт. Шефу доложить я обязан. Докладываю: «Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…»

Навеяло. Когда мой директор, бывший сотрудник КГБ, подпольная кличка – СС, по инициалам, узнал, что у меня связи на Балтике, он и начал эту историю.

До этого два горбоносых товарища из Хайфы на полном серьезе разрабатывали план перехвата золота у «верблюдов» в Африке. «Верблюдами» там называют переносщиков драгметалла от незаконных добытчиков до барыги. Он металл перепродает и легализует. Цена растет с каждым пройденным по пустыне километром. Этапов передачи несколько. Слаб человек, тяжел путь под раскаленным солнцем. И золото – груз нелегкий. Хайфяне предлагали забирать (скупать) на третьем этапе из семи.

Все выглядело красиво. После моего вопроса, а есть ли у нас деньги на танки, ракеты «земля-воздух», наем бандитов, подкуп полиции на обеспечение порядочности этих бандитов, да и просто на сотню автоматов Калашникова, а также на разрешение стрельбы на поражение, СС как-то потух, а хайфяне исчезли. Незаметно. По-аглицки.

И СС вместо пустыни вдруг полюбил море и корабли. Дальше без фамилий. Госизмена, то-се. Хотя, за давностью лет…

Через неделю мы познакомились с миллионером из ЮАР. У него, по-моему, до сих пор где-то там рестораны со стеклянным полом, живность видно, кораллы, рыбок. Экзотика! Назовем его, к примеру, Бобом.

СС попросил. Я связался с ОФИ флота (отдел фондового имущества. Если ошибся, Ник поправит). Да, есть корабли на продажу!

Должен сказать, я в то время часто мотался в Калининград. Участок главному авторитету области продавал. Да и женщина была. Тогда любимая, теперь просто в памяти. А настоящему кобелю и тысяча верст не крюк…

Сели, поехали. Боб в стареньком «мерседесе», я на «москвиче» с приятелем.

Боб был проинструктирован, что он – немой, четыре границы все-таки, и паспорт одного из наших работников. Хорошо, что хоть белый миллионер, а то где бы мы на фирме негра искали? Разве что на работу брать… Боб молчал всю дорогу, а под Калининградом в кому впал, это когда «мерс» с затертым лобовым стеклом за сто метров до знака «Калининград» в кювет слетел. Вечером уже.

А вед я ССу предлагал на моем «москвиче» ехать. «Не престижно», то-се…

Утром на нем, родимом, мчимся в Балтийск. Пока «мерсу» стекло вставляют.

Закрытый город. Я звоню, чтоб пропуск выписал, коменданта на месте нет. Спрашиваем, сколько денег платят «церберам» на КПП. Платим месячную зарплату (долларов десять) и проезжаем.

К пирсам проехали запросто, на КПП номер моей машины еще в списках.

У Боба ступор и взгляд стеклянный. Увидел, как я с адмиралом (комдив) и начпо (капраз), обнимаемся, оживать начал. Гражданин ЮАР с чужим паспортом в сердце Балтийского флота. Понимаю….

Обходим СДК, БДК. Все хорошо, только очень старые.

Боб говорит:

– Страховку не дадут.

Я ему:

– А ты что, топить их собрался?

Он мне:

– У нас штормы. А им металл возить. Ржавый.

Понял я его. И под твое обогащение продать корабли, на которых я в море ходил? Пусть «куратором», пассажиром? А вот хрен тебе, морда африканская! И по моему шепоту возраст кораблей увеличили. Вдвое. Комдив с начпо. Хотя можно было не шептать, переводил-то я… Поблагодарили начальство, уехали. КПП на выезде из Балтийска честь отдало. Значит, правильно я поступил.

Завез в любимый ресторан у речки-вонючки, коллектора, еще немецкого, Калининградского. Когда едешь, воняет дерьмом, когда сидишь – нет. Физика процесса… Зал сверху и по бокам затянут маскировочной сеткой. По залу бродят русские борзые, летают попугаи и павлин ходит, кричит дико…

Заняли домик. Боб с удовольствием топил камин и кричал, что я лучший в мире драйвер!

Понимаю, принимал как должное. Да я б и Биллу Гейтсу руль своего «москвича» не доверил. Через две минуты разбил бы, падла. Гидроусилители, АБС, GPS, подушки… Вы с мое на «тазике» поездите, потом поспорим. И длиной померяемся, кто из нас больше мужчина… Да я каждую ямку на память помню. Их лет двадцать не заделывали, берегли… Да и своя машина – это своя машина.

Короче, недовольный Боб уехал на «мерсе» в Киев. Мы с приятелем остались. В «Пирс» родной сходили в г. Светлом, он девушку снял. Я не напрягался, у меня была и помнила.

А по приезду в Киев ушел я от СС. Нельзя корабли, на которых в море ходил, продавать. Как и друзей…

Господа офицеры, товарищи. Очевидно, умничание передается, как блохи у собак. При прямом контакте от дворняг к домашним. Домашние чешутся, дворняги переходят улицу по «зебре», или на светофоре, только на зеленый свет. Мутировали, научились, несмотря на блох.

Сегодня поумничаю о жадности и недальновидности. Николая и Владимира Ильича. Навеяло…

Вы видели это фото? Слезы наворачиваются на глаза. А ведь мы могли здесь служить!

Улитки, жаренные в оливковом масле, на сковородке со специальными (!) углублениями. Устрицы, гребешки, креветки, трепанги, омары, лангусты… Зелень, спаржа молодая. Никаких изысканных вин, только молодое вино именно того поселка, кафешку которого ты осчастливил вниманием. И улыбка хозяину. Обязательно! И никакого шила! Суки, испортили вкус к прекрасному…

И виза, шенгенская… Париж, Мадрид, Монако… До Ниццы – пешком по пьяни. А патрулю говоришь: не туда забрел. Никаких такси.

А пришлось есть красную икру ложками. В Петропавловске-Камчатском. Никогда не прощу! И этих крабов… пауки морские с лапами, толщиной в руку. По два звонких советских рубля покупали еще живых у краболовов. Правда, и водка тогда 2,87 стоила…

Сволочи. Долгосрочная аренда действовала до двадцать второго года. Не заплатили. И как их любить?

Из истории Вильфранш-сюр-Мер. Вильфранш-сюр-Мер вытянулся вдоль бухты, лежащей между горой Борон (Mont Boron) и мысом Кап Ферра (Сар Ferrat). Эта бухта глубиной до 65 м считается одной из самых красивых и безопасных на Средиземноморье. (Боже, какие названия для пенсионного дела!) 5 км от Ниццы.

Город основал в конце ХШ в. граф Прованса Карл II Анжуйский. Даровав городу право свободной торговли, он назвал его Виллан-Франком, т. е. «вольным городом». В XVI в. город укрепил савойский герцог Эммануил Филиберт, построив две крепости – в порту и на холме Альбан. В XVIII в. русская эскадра под командованием графа Алексея Орлова облюбовала бухту Вильфранша как место постоянной дислокации на Средиземном море. Отсюда корабли эскадры ушли на знаменитое Чесменское сражение. После неудачной Крымской войны, когда русский флот оказался без черноморских баз, Россия вновь взяла курс на освоение Средиземноморья. Началом этому в 1856 г. послужил визит в Вильфранш вдовствующей императрицы Александры Федоровны. В 1857 г. после заключения договора с Сардинией в порту Вильфранша построили дебаркадер и лазарет для моряков. Правительство Франции, к которой в 1860 г. отошел город, признало Русско-сардинский договор действительным. Русская морская база просуществовала в Вильфранше до 1880 г. Император Александр II и другие члены семьи Романовых неоднократно посещали Вильфранш. Последний официальный визит члена русской императорской фамилии состоялся в апреле 1901 г., когда на борту известного всем крейсера «Аврора» Великий князь Борис Владимирович принимал французского президента Э. Любе. После Второй мировой войны в бухте Вильфранша базировался 6-й флот США.

Вот сюжет, связанный с устранением еще одного белого пятна в истории отечественного флота, на этот раз за рубежом.

Все мы со школьных лет знаем, какой подвиг совершили русские воины в Чесменском сражении. Это была воистину уникальная победа российского оружия, прежде всего по соотношению потерь. На одиннадцать тысяч погибших турок – одиннадцать российских моряков и 56 утопленных и плененных кораблей врага на одно судно, потерянное Россией. Но почему-то у нас в советское время не принято было говорить о роли Орловых, в том числе графа Алексея, ставшего после этого боя Чесменским. Нам показалось это неправильным, и мы решили восстановить справедливость.

Каким образом? Установили бюсты Алексея и Федора Орловых и адмирала Ушакова в бухте на Средиземном море. Эту бухту братья Орловы, посланные Екатериной II на поиски места для стоянки Российского флота в Средиземноморье, купили на собственные средства, а потом передали в казну. Там в течение 58 лет была военно-морская база России, затем переделанная в стационар, где заправлялись топливом наши корабли, а еще позднее – научная станция по изучению Средиземного моря. (И в Мессину корабли, на спасение жителей, отсюда шли. – Прим, авт.)

Много десятилетий это место было для России потеряно – до тех пор, пока уже мы не поставили там, в нынешнем городке Вильфранш-сюр-Мер, договорившись с французскими властями, бронзовые бюсты наших героев и не придали этому месту статус экстерриториальности. (Н.В. Орлов, председатель морского собрания Санкт-Петербурга.)

Вильфранш-сюр-Мер – самое русское место во Франции, здесь стояли суда царского российского флота, в память об этих временах здесь установлены бюсты русским военачальникам, а дорога Ницца – Вильфранш-сюр-Мер называется бульваром императрицы Александры Федоровны.

И как здесь не плакать? И база на Средиземноморье, валюта, понимаешь, и дома-рубли. Эх… Одним и утешаться: не за деньги служили. А здесь можно было и за деньги. А представьте, на ком бы мы женились. Это тебе не Томка из гарнизона. Это какая-нибудь Этель, Клодин, Женевьева, Николь, Катрин. Заголовки в газетах: «Русские заполонили Европу и мигрируют в Америку!» А мы могем! Чем их, женщин, больше, тем нам слаще! И никакой «холодной войны» в итоге. Одна любовь. И русские мальчишки-девчонки по всему миру…

Знаю, особый отдел помешал. А зря…

Оттуда все пошло. От прогнившего царизма и считающего копейку большевизма. А нас, моряков, обидели. Кинули, можно сказать…

И американцев ненавижу с 46-го года. Еще не родившись, получается. А не фиг служить в исконно русских местах!

Понятно, счастливы мы были, когда были молоды. Сейчас не о том. Как бы сказать… Самое главное, для всего мира мы были… особенными. И именно это мы утеряли. Гордость. Единственность. Избранность, черт возьми. Уверенность.

Сейчас мы как все. Бизнес, деньги, погоня за ними, чтоб выжить. Блеск и нищета. В зависимости от успешности бизнеса или нищеты пенсии.

Раньше у нас было Лицо. Сейчас… Нет, я в общем плане. Мы были первыми на планете Земля во всем. Правильными, справедливыми, единственными. И судьями. В нас была сила.

Ну, друзья по соцлагерю – младшие братья с забубонами. И высечь не грех. И каждый ощущал свою сопричастность к экзекуции. И экзекуция была правильной и справедливой, как розги для юноши. А не смей шкодить!

И служили мы, зная, что на пенсию в 250 рэ проживет вся семья. А еще мы будем ходить на собрания ветеранов и выращивать овощи на участке. И этому ничего не будет мешать. И мы будем чувствовать себя востребованными для будущих поколений, выступая в школах и видя эти восхищенные нами и нашими жизнями глаза. И готовностью строить свою жизнь по нам, героям. И пускай мы выращиваем нынче овощи для удовольствия ведь, не для пропитания. Да, многие к овощам пришли, только вот глаз детских тех уже нет…

И у нас была духовность и чувство долга. Именно поэтому шли в фонящий реакторный отсек, гоняли фрегаты и подводные лодки супостатов, выходили в торпедную атаку на вражеский ордер и успешно выполняли задачу по уничтожению главной цели или ракеты запускали. И занимались мы интересным делом. И жизнь была интересна.

И кто враг, было предельно понятно и ясно. И мы видели его воочию.

Кому-то эта жизнь «та», а кому-то до сих пор «эта». И был закон и порядок. И было признание того, что жизнь не зря. И твои звезды на погонах – это настоящие звезды, как в небе ночном, и ты сопричастен, особенно к МИРУ. А еще больше – к войне. И именно ты можешь эти звезды в небе погасить для всех. Ну и пусть, что и для себя тоже. Долг, честь, совесть, идеалы. Мощь.

И тогда мы были счастливы не властью, не званием. Не должностью – причастностью к великому, управлению судьбами мира. Пусть команды отдавались свыше, а чей пальчик на кнопке? Вот то-то…

А мудрецы придумали нам эпоху перемен. И вместо стран – осколки кривых зеркал. Трюмо разбитое было обычным, гладким.

И три жизни – одна на службе, другая на гражданке и третья на нищей пенсии. А мы ж не кошки. Зачем нам три? Дай одну, но достойную. Мы ж к этому шли. Эх…

И не нужен был нам берег турецкий, и Тунис, и Кипр. Нам вполне хватало Крыма и Сочи. И это было лучше.

Мы бороздили океан и на мир смотрели или с мостика, или в перископ. И не скажу, что это было так плохо. И отстаивались в земном раю – Сокотре. Турфирмам не снились эти красоты.

Командующий флотом не брал взяток.

Достоинство было больше, чем жизнь.

Приказ был приказом. И все было просто и ясно: мудаку – мудаково. Герою – героево.

И принадлежность к великому мужскому делу – службе.

И СПИД тогда еще не изобрели, и водка никогда не была паленой, потому что после нее мы пили спирт. Великим людям великой страны – большие градусы.

И девушки отдавались исключительно по любви…

Я люблю, тебя, жизнь! Та жизнь! Моя первая.

Научились, приспособились, перестроились.

Я тогда вырос. И часть меня всегда «там». С Присягой вместе.

Деньги, деньги… Туда, во мрак, голыми все уйдем. Но как? Раньше красиво и с достоинством под раскаты трех залпов. А нынче?

Ну кому-то и муэдзин – соловей.

К вере многие обратились. А я верую в Советский Союз, и себя в нем, пусть и в качестве винтика. И все ж вертелось? А куда без винтика!

Нет, тогда я был счастлив. И кто чего б не говорил и не мудрил, все мы из этого родника. И не надо дегустаторов изображать и морду кривить. Исток был чистым. Сами и загадили.

Города бывают большими и не очень. Приморский относился именно к таким – не очень. Тысяч 10–12 жителей, но он был по-своему уникален. Там не было райкома партии!

Роль райкома исполнял политотдел. Начпо был царем и наместником Бога на Земле. Исполком исполнял роль слабого придатка. Даже милиция подчинялась политотделу! Не говоря уже о ЖЭКе.

На политодел замыкался и судоремонтный завод в Сельдевой. Работа с активными зонами реактора, что не так интересно, ремонт кораблей, сварка нержавеющей стали. Последнее – важно.

Как и в любом маленьком феодальном государстве, был и свой палач, этакий Малюта Скуратов. Я о секретаре партийной комиссии. А вы о ком подумали?

Вот только палач страдал приступами сентиментальности. Ну, аморалыциков еще худо-бедно наказывал, а к пьяницам он относился с непонятным либерализмом. Скуратова, народившего четырех детей, прислали то ли с Балтики, то ли с ЧФ, чтоб выслуги на пенсию поднабрал, деньжат заработал. Дети все-таки… А может, избавиться хотели. Мы ж знаем: если дурак, то или в академию, или на классы – нечего остальных офицеров разлагать. Или служи, или учись, если ума не хватает. Для службы.

Ну вот.

В общем, великий политодел имел своего скелета в шкафу. Секретаря парткомисии – хронического алкоголика. Это портило не только статистику, это подрывало авторитет.

Ну, ладно бы, механик лодочный. Или там, минер, или штурман. Это нормально.

«Румыны», говорят, злоупотребляли, через одного «хроники», но не скажу, с ними не служил. А тут политработник. И на такой должности. Это ж поди, сколько судеб можно было наломать, как сухостоя в лесу, во время бури. А поди ж ты, не случилось.

Короче, Скуратов был мягок, постоянно пьян и добр, как отец. А какого начальника устроит, когда главный исполнитель то топор криво поставит, голову не отсечет, лишь шею пощекочет, или вместо колесования только розгами высечет, или дыбу не ради пыток, а вместо качелей приспособит? Короче, начпо на секретаря парткомиссии обиделся и решил либерализм искоренить. И приказал всем политотдельцам разыскать, где у последнего спиртное, изъять и изымать постоянно, чтобы злее стал.

А надо сказать, тогда офицеры ходили с портфелями из свиной кожи, ридикюлями, можно сказать, коричневыми, толстыми, солидными, с защелкой на два положения: «портфель пуст, портфель полон». Дипломаты позже появились, хотя и в них две банки трехлитровых пива помещались, только деревянная обрешетка ломалась…

Разве что командиры групп портфеля не имели. А «бычки» – всенепременно.

А если ты из штаба или политотдела, то тем более.

А куда документы из штаба положить? А купленную по дороге бутылку водки? А не дай бог, колбасу удалось купить?

А у секретаря-то парткомиссии… Портфель – всем чемоданам отец.

По утрам обыскивали Скуратова. Лично замначпо. Нетути спиртного ни в портфеле, огромным зевом, как топка паровозная, распахнувшимся, ни в руках. Бумаги, бутерброды, газеты какие-то, прошлогодней давности с речами вождей… Ну, расшаркивания, понятно, извинения, гнев благородный «невинно» обвиненного, виноватое поскуливание и муки совести держиморд. Правила игры… А через пять минут ходит Малюта по святым коридорам политотдела с красными щеками, горящими ушами и речью невнятной, и даже волосы в ушах и в носу этакими довольными загогулинками, перманентными.

И опять к пьяницам, которые все почти с ремонтируемых кораблей, и их дел персональных штук тридцать – полный либерализм.

И так года полтора. Начпо ночами не спит, пьяницы ненаказанные снятся, дневные разносы у ЧВСа, наказания за слабую работу с партейцами. А секретарь парткомиссии каждый день пьян, но как от святого Духа. Откуда пьет, из какого источника?

Офицеры и мичманы, которые коммунисты, но склонные, приободрились. Не так страшен черт и порок энтот… Некоторые даже завязали. Чего пить, если даже не наказывают? Все, кроме начпо, довольны: пьяниц, стоящих в ожидании аутодафе, он не взглядом праведника жжет, а глаза стыдливо опускает, мимо на пытки выстроившейся очереди проскользнуть пытается. Да и какие там пытки… Эх-х… В кабинете ренегат сидит. И права свои знает, что секретарь парткомиссии сам решение выносит.

Но момент истины все же наступил, как ни обидно гарнизонным алкашам было. И Скуратову. А все случайность.

Замначпо доклад писал. Понадобилась цитата из Ильича. А у кого ПСС стоит? Ясно, у секретаря парткомиссии. Пошел взять томик, перенесть вечное на сиюминутную бумажку доклада. Все синие тома, нетронутые, как девственницы, золотом надписей отливают, а 29-й какой-то тусклый. Типа часто пользуются. Потасканный такой, как проститутка привокзальная, на общем-то благородном фоне. Вообще-то, Василий Павлович хотел 32-й том взять. Но потертость сбила. Вот где цитаты! Его, 29-й, замначпо и взял. Открыл в кабинете, а там только обложка. Внутри – прекрасно сваренная на заводе в Сельдевой из нержавейки фляга на литр тттила. Даже, если быть точным, на литр двести. Умельцы! Ну, естественно, попробовал замначпо. Не поверил в удачу, убедиться решил. Ох ты, е-мое…

Дыхание оборвало… Шило! Выдохнул, водичкой из графина запил. Пошел с докладом к начальнику. Фляжку в обложке с собой прихватил.

Начпо тоже не поверил в надругательство над святыми мощами и литературой не для слабого ума – сам попробовал. И хотя был приемный день, они с замначпо закрылись в кабинете и, выпивая очередную, с горечью говорили: «Это ж надо, в Ильиче прятал. Святотатство-то какое! Впрочем, мы атеисты. Наливай, Палыч! А обложку сдери, не могу я так… Надпись смущает. В горле комок какой-то. Во, теперь лучше… Из Ленина пить – это… это… это как в Мавзолее нагадить! Ну, давай!»

Радости начпо не было места: нашли-таки источник! И уничтожили, как вражеский идеологический сорняк! А не смей так над святым надругаться, изобретатель хренов… И удовольствие (внутреннее) осталось. А так не всегда бывает.

После попытки заказа второй фляги под 14 том ПСС «Малюту» опять на ЧФ отправили, но хоть выслугу он набрал. Скуратов был очень огорчен своим переводом с формулировкой «проявил особый цинизм…».

В память о Камчатке и Сельдевой он сохранил плоскую фляжку из нержавейки, носимую в заднем кармане брюк.

Вообще-то, безобидный мужик был, как тарантул с затупившимся жалом. Говорят, его сразу на пенсию отправили. А он сразу и пить бросил: где на гражданке столько шила взять?

Эх, повороты судьбы офицерской, зигзаги с загогулинами… И неважно, какая должность.

Только наивный думает, что мы управляем вещами. Нет, вещи управляют нами. Я не беру машины, квартиры, дома, дачи, яхты… Влияние этих вещей всем известно.

Однако есть вещи помельче, но позначительнее, со своим характером. Какие?

А вот возьмем, к примеру, мундир…

Помимо того, что он придает хозяину дополнительную красу и однозначное обещание успеха в глазах женщин, он еще ко многому обязывает. И неважно, в нем ты, или нет. Можешь быть в кителе. Тужурке, пальто, шинели. Можешь быть вообще «по гражданке». Он все равно тобой управлять будет.

Вот Саня, когда его из небольшого городка в Калининград перевели, был вынужден на службу за 20 км каждый день на автобусе ездить. Утром весело: полгорода едет, офицеры, мичманы, гражданские. Среди гражданских – дамы. Подмигнешь, глядишь, недели через две – знакомство, а потом и взаимность.

А вот вечером, когда домой, тогда хуже. Один едешь. И никаких знакомых лиц. Парадокс.

И вот заходит Саня в «икарус» на заднюю площадку, большой, высокий, сильный, красивый. В форме, в мундире то есть. Закрыл Саня глаза, типа спит, делает вид, что устал. И солнце еще не село, а он уже со службы. Стыдно так рано домой возвращаться. И кого обманешь? В штабе да устал? Ха-ха, не смешите, вы еще сил полны. Вон, аж перехлестывают… Так, стыдясь, и ехал.

Тронулся автобус.

И вдруг минут через пять езды в середине вспыхивает драка.

«Меня здесь нет…» – напряженно думает Саня.

И глаза прикрыты.

А мундир-то начеку!

После женского визга: «Мужчины, сделайте что-нибудь!», – сбросил Саня напускную дрему и двинулся в сторону эпицентра драки, в середину «икаруса»… Не сам пошел – мундир, понимаешь, повел.

Там шла настоящая битва с хеканьем, когда кулак попадал в печень, оханьем, кровавыми брызгами, матерными криками и шелестом выбитых зубов, падающих на резиновые коврики салона. Бьющихся было много, поэтому Саня, пробираясь сквозь толпу, искал себе союзников. Тронул за плечо крепкого мужика:

– Пойдем, поможешь…

Но с мужиком была жена. Она заверещала:

– Не ходи! Убьют! Это ж офицер! Он и сам справится…

– Понятно, помощи не будет…

Идти не хочется. Но мундир, с-сука, обязывает, тянет, можно сказать…

Саня выдохнул-вдохнул, приводя себя в боевое состояние: «О-с-с-с!» И нырнул в безобразие. Поймал на ладонь летящий кулак, ударил в хозяина, тело упало. Пригнулся, прошел длинным шагом в центр драки, перехватил удар, подставил хозяина кулака под случайную плюху. Тот упал… И Саня начал крушить и челюсти, и печенки, и носы. Саня никогда не бил в глаз. Неэффективно. Ну фингал поставишь, как печать. А толку? Как от иной печати. Противника вырубать надо. Саня бился, аки лев, вспоминая уроки инструктора карате по бою в ограниченном пространстве.

Ему это даже нравиться начало. Бросил фуражку в лицо нападающему, ударил его в пах кулаком, а второго ногой в челюсть…

И бил он хулиганов с междометиями:

– Про-щай, полит-управа-не-долго-по-слу-жить-пришлось-да-лад-но-не-про-па-дем!

На каждый слог приходился удар. В голове вертелось: «Проявление особой жестокости по отношению к туземному населению… Хотя нет, избитые туземцы это в Таллине были. И в Клайпеде. Тогда мундир свою честь защитить потребовал. И с рук сошло. А здесь уже местное население насилию подвергается. Да, быть приказу по флоту…».

Но мундир не давал домыслить последствия, продолжая яростно размахивать рукавами.

«В предсмертных мученьях трепещут тела…»

– О, это ж из «Варяга»! На! Н-на! Н-н-на!!!

Драка стихла.

Водитель остановил автобус и открыл дверь.

Саня выбросил из автобуса мужика, который еще стоял посреди салона, размазывая кровь из разбитого носа по лицу. Остальные лежали. Мужик встал с земли, отряхнулся, молча посмотрел на Саню. Саня стоял на подножке с готовой к действию ногой. Взгляд Сани не предвещал ничего хорошего. Мужик убрал ногу с подножки. Водитель закрыл дверь. Автобус тронулся.

Саня, гордый собой, остался в середине «икаруса». Что странно, на полу никто уже не лежал. Все как-то распределились по сиденьям и салону. В автобусе минут десять царила абсолютная тишина. Саня наслаждался тем, что защитил слабых и немощных. Мундир тоже гордился собой…

И вдруг слабый женский голос, дрожа, нарушил идиллию:

– Вот так. Мало того, что его все били. Еще и из автобуса выкинули. А хулиганы едут!

В последней фразе содержалась солидная доля ехидства, как в той пресловутой ложке дегтя.

Саня вздрогнул и заволновался, пытаясь определить хулиганов. Но, кроме кулаков, никто не вспоминался, кто ж в драке на лица смотрит? Все как в миниатюре Гальцева: «Хулиганов нет, хулиганов нет!»

И все пассажиры смотрели вперед стеклянными глазами, боясь встретиться взглядом с ним, Челубеем, Пересветом, Алешей Поповичем и просто богатырем. Ведь известно: сила есть – ум отдыхает. Вдруг выкинет из автобуса, витязь славный, но неразумный… Ни своих, ни чужих для него нет, порядок превыше всего.

А Саня академию закончил, ума не занимать. Мундир все, проклятый…

Так, в полном молчании и спокойствии, до городка и доехали. А у Сани горели уши (наверное, выкинутый мужик вспоминал незлым, тихим словом). Стыд-то какой! Надо было глаза прикрывать на задней-то площадке…

А все мундир… А кому объяснишь? Эх, мундир, самостоятельная вещица!

Он сейчас оброс жирком и спокойствием, Саня. И давно носит гражданку.

Но если кто-нибудь, когда-нибудь, где-нибудь закричит: «Мужчины, сделайте что-нибудь!» – знайте, Саня рядом. В мундире.

Но не исключено, что и в этот раз выбросит не того. А не бузи! Ох, уж этот мундир!

А вы говорите «яхты»…

На Балтике народ очень любил вступать в военно-охотничьи общества, и с сезоном охоты шли по флоту приказы: там КУНГ с охотниками перевернулся, люди погибли, там подстрелили кого. И резюме: снять, объявить НСС, утолщить, углубить, усилить… В общем, одна головная боль от этого нездорового увлечения. Охота для пропитания и выживания предназначена, а не для развлечения.

Не любил я этих охотников. Так вроде нормальные люди, а как соберутся с ружьями, так на себя не похожи: глаза горят, голоса громкие, как будто уже «на грудь приняли».

А еще женщина из взвода ЖВС, Валентина, метр восемьдесят пять ростом, в охотники записалась. Комбинезон на ней обтягивающий, все немалые выпуклости наружу, сапоги с железными массивными пряжками, ружье. Как глянет кто на нее из неохотников, так и возбуждается. А она вышагивает, патронташ поправляет, молнию на комбезе своем до декольте расстегивает… Безобразничает.

А охотникам пофиг. Они ее за мужика практически держат. Сначала она их тоже смущала, а потом пообвыклись, при ней даже оправляться не стеснялись. Но как Валентина оправляется, никому из любопытствующих не рассказывают. А им интересно: она же в цельном комбинезоне с молнией впереди… И картины рисуют в воображении. И уже в охотники записаться хотят. Извращенцы, что ли?

И вот уезжают они, а мы с командиром дергаемся: все ли нормально? Ничего не произошло? Мобилок-то тогда не было, чтоб уточнить. И пока они развлекаются, мы ждем, когда с должностей сниматься… И так два дня до возвращения охотников. Нервно…

Фу, приехали. Строю, прошу доложить, как прошла охота, сообщаю командиру. Он их тоже не жалует, редко встречать выходит. Утираем пот и стараемся правдами и неправдами задержать следующий выезд.

Правда, один раз насмешили и успокоили.

– Ну, много ли дичи извели?

А все глаза опускают. Оказывается, пошли загонщики цепью, подняли зайца, выгнали на охотников. Пальба началась, как в русско-турецкую войну. Дым, грохот выстрелов, огонь, тарарам полный! Напугали животину, но все промазали. И лишь когда заяц пытался прошмыгнуть мимо Валентины, она инстинктивно ногу в сторону выставила. Ударился заяц о пряжку носом, перекувыркнулся через голову и затих навсегда… Больше зайцев не нашли, один на тридцать человек. Как добычу делить? Старшой охотник закончил доклад. Строй стоял, понурив головы.

А мы с командиром хохотали:

– Все, хоть каждый выходной будете ездить, но без ружей: зачем они вам? Сапог хватит…

Зайца забрала Валентина. Но радость ее была омрачена: старшого и Валентину командир наказал «за браконьерство, выразившееся в недозволенных методах охоты с проявлением особой жестокости по отношению к животному…» Формулировку, понятно, я написал.

Старшой, размазывая слезы по щекам, кричал, что даже Ленин лису прикладом по голове стукнул, чтоб шкуру не попортить, и убил… На что получил резонный ответ:

– Ты не Ленин, как и заяц не лисица…

Нет, рыбаки мне симпатичнее. А грибники – вообще как родня…

«Желтушный» Вовчик честно отболел и получил на руки справку, что нуждается в санаторном лечении на 24 дня. И был выписан в часть.

В родной бригаде ПЛ ему популярно объяснили, что путевки в Паратуньку выдаются или индивидуально начальникам, или экипажи едут туда полным составом. А всякие «Красные звезды» в Ялте – это для москвичей. Вовчик не вписывался в схему. Ну никак. Поэтому пришли к консенсусу: провести отпуск дома.

Дома было хорошо первые два часа, потом стало скучно. Напялил «гражданку», прошел по поселку. Никого. В магазине на полках, как всегда, пусто, родная лодка на БС. И даже служить нельзя. Соседка, которая строила глазки, теперь дверь на цепочке держит, разговаривая. Заразиться боится, несмотря на то, что Вова здоров. Хотя ее понять можно. Желтуха была только у Вовы. И не дай бог, что с ней случись. Виновник явно «засветится» вместе с нею. Сволочь начмед, всем уже растрепал о последствиях гепатита. Ну, доберусь я до тебя! Пошел с утра отношения выяснять, а начмед в ординатуру убыл… Короче, везде облом. Скучно. Второй день «отдыха», несмотря на чтение классиков литературы, облегчения не принес. Вечер проходил одиноко и даже где-то страшно: пить-то нельзя! И крики самому себе: «Я мужчина! Пусть мне ничего нельзя, но я еще могу курить!» – облегчения не приносили. Кури, не кури… На третий день Вова пошел к политотдельскому комсомольцу и попросил ружье и патроны. На охоту сходить решил.

Е-мое! А он же раньше только дорогу от пирса в казарму знал! А как вокруг базы интересно, а какая природа! Сопка, наверху которой ПВОшники сидят, отливает голубизной, искрится. Сосенки зеленеют. Воздух чист, как хрусталь. Птички голосят: чайки, бакланы, вороны опять же… Хорошо! Ольховник, который стлаником называют, настолько переплелся ветвями, что идти можно только звериной тропой. А тропа снизу пробита, пригибаться приходится. Медведь ломился, пробил.

А ну-ка, спустимся к берегу. Лес – хорошо, но море нам ближе…

Ободранная тушка нерпы у кромки прибоя, которую клюют бакланы. Понятно, откуда у шофера хлебовозки меховая обмотка на руле. Маленькая нерпа, детеныш… Жалко. Сволочь водитель.

Так, а на кого охотится-то? На медведя страшновато. Надо найти большую нерпу… Машины у Вовчика нет, поэтому шкура пойдет на коврик. На всю однокомнатную квартиру хватит.

Солнце даже пригревает, хотя и начало ноября. Бухта уже покрыта толстым льдом. На льду – черные круглые полыньи. Рыбачил кто? И вдруг в одной из полыней появилась усатая морда лысого боцмана. Не хватало только медной серьги в ухе, а так вылитый дядя Ваня, который Вовчика на о. Русском учил есть вилкой в три мальчишеских года отроду и правильно ее держать. А то Вовка ее зажимал в кулаке, как ложку. Папа с мамой не смогли справиться, а дядя Ваня смог. С серьгой ведь и усами. Научил. Так, стряхнуть наваждение, это нерпа, а не дядя Ваня! В дядю Ваню стрелять нельзя, а в нерпу можно. Но, блин, как же похожа!

Вова замер.

Нерпа огляделась, фыркнула и выбросила свое тело на лед. Боже, что это было за тело! Величиной с шестивесельный ял! Какой коврик, на фиг, ковер 2x3! Коврище! И не надо в очереди в политотделе стоять!

Вовчик тихонько начал подбираться к нерпе. Ползком по льду, делая паузы и замирая, когда она скашивала глаз в его сторону.

Нерпа грелась на солнце. Она наслаждалась этим процессом, как люди на пляже. Она задрала голову и хвост, лежа на брюхе. Точно, как лодка, с поднятыми носом и кормой! Нос – лицо боцмана, дяди Вани, а корма, то бишь хвост – русалки! И на кончиках блестящей серебристой шерсти играло солнце, а черно-коричневые пятна мягко оттеняли этот здоровый блеск…

Вовчик подполз на расстояние выстрела. Хотя он это расстояние и смутно представлял. В одном стволе – жакан, разрывная пуля. Стрелок Вовчик отменный. Сорок метров, только выбирать, куда бить. Иди сюда, коврик! Вовчик прицелился в глаз – ну, чтоб наверняка. Глаз большой, как яблочко на мишени. И на дяди Ванин вовсе не похож. У того глаза голубые были, слегка выцветшие от спирта…

– Так, голова нам ни к чему, нам шкура, на ковер…

Затаить дыхание, слиться с ружьем, дождаться паузы между стуками сердца… На выдохе… Послать пулю этот глаз в место «яблочка»-мишени синекоричневого цвета, похожего на коровий, с золотыми искрами ободка радужки, настолько осмысленный и красивый…

И тут нерпа посмотрела на Вову. То ли льдинка под локтем хрустнула, то ли еще что. Или чутье у нее сработало, интуиция… Глаз нерпы, который мгновение назад лучился золотом, теперь затуманился недоверием, страхом и обреченностью, нега жизни ушла из него куда-то вместе с золотым сиянием… Она уже все поняла. В глазу это отразилось – предстоящее через мгновение прощание с солнцем и морем. И головой, от которой останется только кровавая каша с торчащими костями, перемешанными с шерстью. И никаких глаз не будет. Нерпа напряглась, намереваясь бросить тело к спасительной полынье, но понимала, что от пули уже не уйти…

Палец мягко тянул спусковой крючок… В голову лезли разные мысли: «Нет, в америкосов проще стрелять ядреными торпедами. Глаз не видно и фотографий в нагрудных карманах роб, где они с семьями и любимыми девушками, только шумы какие-то… „Торпедные аппараты номер… Товсь! Залп!“ Ну чего она ТАК смотрит?»

Вовка уже убивал в своей жизни. У соседей деда в кубанском колхозе кролики сбежали, расплодились. Огороды сметали подчистую. С другом Серегой решили поохотиться. Вовка у деда патроны спер, Серега у отца ружье. Патроны были набиты наполовину. Специально выбирались, чтоб звук тише был. А то придут взрослые на выстрел, по шее накостыляют. Ага, сидит, сволочь кроличья. Жует что-то. Серега картинно встал на колено и выстрелил. Звук был негромким, зато струя огня из дула впечатляла. Жует. Не попал. Вовка выстрелил стоя. Жует. Что такое? Это потом стало понятно, что патроны холостые. А кролика они все же спугнули. И били по кустам, куда он убежал, палками. Длинными. И убили. И у беленького симпатичного кролика на носу висела капелька ярко-алой крови. И он подергался, а потом затих… И Вовчик с Серегой долго плакали, им лет по семь было, а потом кролика похоронили. Крестик из веток, перевязанных травинкой, там же, в огороде, поставили над могилкой… И по шее им накостыляли, за ружье.

Вовка оторвал глаз от прицела, полюбовался нерпой и кашлянул. Нерпа подпрыгнула, проломила лед вокруг полыньи и скрылась. Только льдинки, колыхающиеся в полынье, и мелкая разведенная волна, напоминали о ее недавнем присутствии. Вода успокоилась.

Вовчик встал, плюнул, выматерился, разрядил ствол в воздух. Ствол – это как кинжал: достал из ножен – режь, положил палец на курок – стреляй. Или в руки не бери. Отряхнул снег с колен и локтей. Посмотрел на Солнце, улыбнулся. Бабахнул по желтому гиганту из второго ствола дробью – все равно не долетит. Перезарядил двустволку… Пальнул дуплетом по воронам, стараясь не попасть, и поплелся домой. Свежие медвежьи экскременты на тропе придали ему хорошее ускорение, выбросили адреналин и погасили ненужные и несвоевременные мысли о смысле жизни. Жаканов в запасе больше не было, одна мелкая дробь… А если косолапый рядом? И только подумал, как что-то затрещало в лесу… Бег был быстр, долог и искренен.

А в квартире пусто, жена в Киеве, лодки с друзьями – на БС, ретранслятор телевизора опять отключен, пусть и две программы. И классики уже в горле сидят, как и авторы детективов. И понял Вова: надо ехать на материк.

А то с ума сойти можно…

Ура! Ремонт закончился! На послезаводские – и в базу! Первый выход в море на ПОДВОДНОЙ ЛОДКЕ! Все говорят, что послезаводские испытания – это херня, формальность. Подводники, ветераны…

Всеобщий подъем, но я настороже. На базу не очень тянет. Жена в Киеве. Политотдел жесток, второго фото, допустим, с комфлота, в сауне с девками у меня нет. Как пойдет дальше?

Иногда воспоминания и мысли трусливые приходят: а зачем в подводники пошел, сидел бы себе комсомольцем, ни бед, ни личного состава, кабаки вечерами. А девчонки! Ах, уж эти девчонки! Вспомнил: рука вниз, к чреслам потянулась. Стоп! Ты ж теперь зам лодочный! Терпи! Прочь, грезы!

Тяжело… А как было! Помните фильм «ЧП районного масштаба»? Ну, нашумевший…

Звонок из комсомольского отдела флотилии:

– Вов, сегодня в «Вулкан» идем. На вечер ничего не планируй.

– А деньги? Зарплата только 13-го. У меня нет, уже 25 рэ перехватил.

– Не ссы, морпорт торговый платит. Они в прошлый раз в «Авачу» на шару ходили, а сейчас им партком деньги дал, на класс методический. Обмоем. И новую секретаршу Первого горкома. Ох, и девка! А ноги! Он их раньше каждые три месяца менял, но на эту запал! Уже пятый месяц!

Девица меня заинтересовала. Надо глянуть.

– Буду. Конец связи.

А когда прибывала комиссия из Москвы, из ПУ ВМФ, или, не дай бог, из ЦК комсомола, нас собирал Первый обкома.

– Итак, флот. С вас вертолет, молотки и ножовка. Летим в Долину гейзеров, сувениры с накипи откалывать, да и хрен с ним, что 175 лет восстанавливаются. А потом в рощу реликтовых сосен, 3 миллиона лет, ветки на сувениры спиливать. Вечером все домики командующего и бассейны зарезервируйте, пожалуйста, в Паратуньке. Снег на голове, а в бассейне плюс сорок! Красота!

– Морпорт, вам деньги на методкабинет выделили. Участвуете в полном объеме. Не радуйтесь, только по финансированию.

– Горком готов? Хорошо. Кстати, обращаю ваше внимание, что горком всегда готов! В отличие от рыбпорта! Ставлю горком в пример.

А что с рыбокомбинатами? 120 килограммов неучтенной икры? В банки меньшего объема закатайте, гостей много будет. Да, и балык… Тоже побольше.

– У кого новые работницы в комсомольском учете на выдаче значков? Нет, нам нужны новые… э-э-э лица.

Вера Ивановна, сядьте! Вы уже комсомольский предел, зам мой, второй секретарь, 28 лет на спине, то есть по паспорту, а все туда же! Вы ж не надежда и не любовь, все-таки… Вы ж наш ветеран, вас беречь надо… Не надо беречь? Устали от невнимания? Раньше вы от невынимания плакали. Что? Семь лет прошло? Забыл. Вот память… Семь лет, говоришь, Вера? Ивановна… Ладно, и вас возьмем. Старая борозда молодых коней не испортит. Слезы-то ей утрите.

– А девчонок потом или в орготдел, или в культмассовый, или в пропаганду. Повысить. Но кто как себя проявит… Вроде, все. Вопросов нет? За дело, товарищи.

А потом Паратунька трое суток вслепую.

Вера? Вроде нет. Не дай бог, на старушку попал, затрахает ведь! Эта моложе, вроде? Тугее, так сказать. Или туже? Надежда? Любовь? А в голове подружка, делегат XVIII съезда ВЛКСМ, лифчик 6-го размера… Где ты, незабвенная? Эх…

Вышли из завода. Сегодня мне предстоит первое погружение, как и 60 процентам экипажа. В четвертом отсеке натянута белая суровая нитка. В тугую, до звона, как тетива лука Робин Гуда. Или Робина? При погружении на двадцать метров нитка начала провисать. Внутри меня несколько хреново. Погружаемся дальше. 120 м, 150… Стоп, не так: «продолжаем погружение».

Лодке-то годочков как и мне… Держусь и фасон держу. Пью с новичками на общих основаниях из плафона забортную воду. Заму налили полный, понятно, литра два, но надо выпить. Тянет блевать, давлюсь, но пью… Фу, выпил. Ну и гадость!

Начали всплытие. Клюнули корпусом. Проваливаемся вниз. Бегу в центральный. Уже подводником! В животе что-то непонятно-бурлящее. Морду кривит непроизвольно: позывы рвотные. Под днищем 1700 м. Успею.

А что так страшно у нас орет старпом?

– Все дуть! Рули на всплытие! Вперед полный! Задраиться в отсеках!

Куда-то мчимся, вроде наверх. В ушах шумно до треска, и их закладывает,

как в самолете. Старпом сует мне «идашку». Включаться?

Нет, всплыли! Оказывается, вырвало какую-то воздушную захлопку на глубине 180 метров. Даже не так, а крышку клапана вентиляции. А что, без нее нельзя? Мне плохо после морской воды. Что? Чуть не утонули? Завод виноват?

Да, пора уже и устройство лодки учить, а то баня, «гады», довольствие, роба, брага.

Корабль надводный досконально знал, три раза «устройство корабля» механику сдавал. Деду Жоре. Вахтенным штурманом стоял. Неужели в этой железной трубе сложнее?

Пора учиться служить на ПЛ. Наставления, инструкции, руководства. А где техформуляр? Читаю ночами. Информации много, главного нет. А зачем эта воздушная захлопка? А, клапан вентиляции… Противоположность кингстона… Это как? Цистерны 1–3, 2–4… Так. Группы главного балласта. А есть еще второстепенного? А еще какие-то дифферентовочные. А это что? Прочного корпуса… А где непрочный? Нет, без механика не обойтись. Где клавиша «Каштана»?

– Центральный, замполит приглашает механика.

– Центральный! Передайте на камбуз: два чая в каюту замполита. С лимоном. Если есть.

Нет, лодка не первый мой корабль, первого ранга… Лимона нет.

– Александр Иванович, присаживайтесь. Да, на койку старпома. Что-то меня дисциплина в трюмной группе тревожит. И вас? Удивительно, какое совпадение. Помните, штурман вас пьяного на себе по поселку нес? В вас 100 кг, а в штурмане 55. Его, бедного, в стороны валяло. На глазах проверки из флотилии? А утром, на итоговых политзанятиях, как руководителя группы, я вас прикрывал: день рождения, день рождения? Они ж вас и в лицо, и по фигуре запомнили. Да ладно, забудем. Кстати, вот здесь, в формуляре, мне непонятно… Может, опечатка какая?

Так и учился. Всем, кроме штурмана, спасибо родному училищу.

А своя лямка была не слаще, если не горше. Не было у нас Ленинской комнаты. Голые стены. Ежедневный повод для «дера» в политотделе.

А я ж умный. Где-то в Москве, кажется, книжку купил: «Современное оформление Ленинских комнат и кают». Красиво, стенды квадратные, треугольные, в центре круги какие-то. И цвета не избито-красные, а еще и белые, и синие, и желтые. Засели с двумя матросами-художниками. Пять суток! Не вынимая. По часу спали. Есть! Обалдеть, какая красота! Свежий запах краски и гуаши. Стены – как в Третьяковке. Честно, я сам не ожидал, насколько рутину можно сделать интересной. И НАТО, и АЗПАК, и СЕАТО, и СЕНТО, и счастливые лица рабочих и крестьян, и флотские будни экипажа. Портрет вождя большой, политбюро. Нелегко было картонки цветной бумагой оборачивать, а потом фотки приклеивать – много их просто было. И на два гвоздика. Если кого снимут и нового введут, поменять нетрудно, хоть они по алфавиту висят. Временно-постоянный такой стенд. А цитат сколько вместилось! Например: «Закалка у нас хорошая. Нервы у нас крепкие. Нас ничем не запугаешь. Л.И. Брежнев». На всю длину комнаты!

Боже, как я гордился! Меня изнутри, как воздушный шар, от гордости перло. Доложился начпо, пригласил осмотреть. Пришли с пропагандистом. И чего начпо рассвирепел? Сорок минут драл, а потом отправил в соседний экипаж – учиться.

Пошел я. Понуро. Ну? Темные, собранные по офицерским квартирам под страхом смерти, полированные крышки от столов. Открытки на них наклеены с подписями. Правда, подписи на машинке напечатаны, не то что у меня. А так обидело. Пять суток зря… Сказал, что у меня, вроде лучше.

Драли уже полтора часа. Пообещали привлечь к партответственности. А другого фото, с НачПУ ВМФ, у меня нет. Лучшая защита – огорошить чем-нибудь, отвлечь.

Попросил разрешения очистить Ленкомнату огнем. Ну, мол, священники крестным знамением все очищают. А у нас, раз такое говно создали, только огнем можно. Огнем паяльной лампы, например. Мы ж атеисты. И пожара не будет. И все на «голубом глазу», честном, значит. Начпо наорал и запретил. И домой меня отправил, покосившись опасливо. И перекрестился, я видел!

Е! А у меня ж сегодня день рождения! Чуть не забыл. 25 лет! Юбилей. Начпо тоже не поздравил. Понимаю: дела. Из гостей – командир, старпом, механик, зам соседней лодки. Пригласил еще с утра. Помощник молод еще. Нечего баловать. Приятные хлопоты по накрытию стола. Жена в Киеве, да я и сам с усам! Соседка весь день телеграммы носит. Почтальон! Телеграммы складываю на «стенку» в комнате. Стол накрываю.

Крабы, мой владивостокский рецепт, с укропчиком, икра, рыбка красная трех видов. Чем удивить? А вот, колбаска вареная, за 2.20, мичмана своего посылал в магазин. У него жена там работает, только для штаба и политотдела, другим не продают, из загашников и закромов Родины. Папоротник. Салатики, огурцы-помидорчики соленые, курица, капусточка. И клюква сверху. Все вполне пристойно. И хлебушек порежем. Красота! Водка? А где водка? Водки должно хватить, семь бутылок.

Фу, тяжело быть хозяином. Стол готов.

Пока есть 16 минут до прибытия гостей, почитаем телеграммы. Ну, и кто не поздравил? А это что? «Пятьдесят четыре сантиметра, 3,8 килограмма»?

Ешеньки, я что, отец? Сегодня? В день рождения? А, нет, вчера. 9 часов разницы. Вчера?! Где водка?!!!

То-то соседка весь день улыбалась, а я нехорошее подумал! Помните: «иногда согласие женщины пугает больше, чем отказ?»

Дзынь! Соседка! Вот бокал шампанского! Дайте, расцелую! Не заметил главного! Чмок-чмок! И еще чмок, я ведь теперь отец! Ладно, чмок (это точно в последний раз, я ведь теперь отец). Чмок! Стоять! Успокоиться… Слава богу, гости! А то б и согрешили…

Дзынь! Вестовой. Штормовая «три». Пить надо чаще. Пьем. За меня и за дочь. Ветер дует в оконное стекло. Снежинки уже роятся. Топовый огонь на штабе еще виден. Мех и старпом по очереди мотнулись за тревожными «дипломатами» – какие чемоданы на лодке?

Дзынь! Вестовой.

– Ух ты! Гляньте! Ха-ха ха! Опять вестовой! Ты вестовой? А что это – вестовой? Ха-ха-ха! Кто знает? Конкурс!

– Матрос, стоять! Ты кто? А это вестовой, я догадался! – кричит старпом. Все в тумане… Накурено, весело.

Штормовая «два». Сбор экипажей у штаба.

– Ничего, помощник справится, – ворчит старпом.

Снижаем темп. Закусываем хорошо.

Начало мести, ветер кидается на окна. Штабной огонь борется со снегом жалкими проблесками.

Кэп заторопился. Ну, на посошок!

Дзынь! Штормовая «раз». Экипажам на лодки. Занять места якорных стоянок. За окном метет пурга, ветер пытается выбить стекла. Белая, свирепая пелена. Ни огонька…

Пора. У штаба ждут машины.

Прибыли к пирсу. Одну секцию оторвало. Между корнем пирса и им, родимым, взлетает вверх и проваливается вниз рейдовый катер «Ярославец». Ветер сдувает гребни волн и кропит водой все вокруг. Снег метет параллельно земле. Тонкая ледяная корка на земле, на лице, на шинелях и шапках. Мокрый каток. Стоять нельзя, ветром сносит к воде.

Старпом:

– Экипажу на четвереньки! Перчатки снять, цепляться за лед когтями! Направление движения – катер. Ползем колонной по одному! Мы с заместителем командира страхуем! Не боись, бойцы!

Ползу за старпомом. Изучаем амплтитуду скачущего вверх-вниз катера. Дождались, когда катер подняло вверх, спрыгнули на палубу. Ухнули вниз, тут же обдало волной.

Старпом принимает людей с корня пирса, я подхватываю на палубе, чтоб не смыло за борт – скользко. Когда катер опять в верхней точке, выпихиваем народ на пирс. Они бегут к лодке, спотыкаясь, падая, матерясь. Мы приноровились, ни одного зряшного подъема. Последним, как и положено, принимаем командира и помощника с соседней лодки, Прошкина.

Опять окатило волной. Потерь нет, никого между бортом не зажало, не раздавило. Мокро и холодно, зубы стучат, не унять.

Наконец-то! Теплое, вонючее, родное нутро нашей лодки.

Помощник с другого экипажа оставляет нам «канадку» и собирается вплавь добираться до своей лодки. Уговоры не действуют, аргумент: «Командир убьет».

Соседняя «букаха» уже в точке якорной стоянки, метров 200 от берега. Связались с ней по УКВ, предупредили о безумце. Оттуда пообещали принять и выдрать за несвоевременное прибытие.

Отходим от пирса, пройдем рядом с его лодкой. Прошкин выбрался на корпус, кинулся в волны, поплыл. Сопровождаем слабым светом прожектора – снег забивает даже свет. Фу, добрался, ему бросили конец, вытянули на борт.

Пытаемся отдать якорь – не идет. Минер с мичманом-торпедистом обвязаны страховочными концами, двинулись к клюзу. Через двадцать минут отдаем якорь. Командир записывает в вахтенный журнал: «…при ремонте якорного устройства в штормовых условиях был смыт за борт командир минной группы… При себе имел: пистолет «Верп», три комплекта водолазного белья, три комплекта ЧШ, сапоги…»

Списываем инвентарное, у него срок службы длинный… Баталерку обокрали, пока мы на заводе были, канадки «академики» увезли. Выкручиваемся…

Стоим на «яшке». Сушусь. Через два часа моя вахта. Стою на якоре. На ходу нельзя, спасибо Саблину. На «С-ках», 613 проекта, мои коллеги еще стоят…

Ветер, на третьи сутки, стих. Солнце, вокруг лодки нерпы плещутся. Полный штиль. Хорошо!

К пирсу почему-то не подпускают. Оказывается, тральщик с брандвахты передает: «Ветер по ареометру – 22 метра в секунду…»

На тральщике замом мой друг, Женя Мартынович. Прошусь на связь. Дали добро. Он на вахте.

– Женя, в чем вопрос?

– Твои к пирсу не пускают, воды набрать. Говорят, я опять всех разложу…

У Жени голова 62 размера, сам плотен и улыбчив. Любой головной убор кажется насмешкой над начальником. Золотой школьный медалист, училищный краснодипломник. Подпольная кличка Мозг. Шел ко мне, наткнулся на начпо, обвинен в «разложении», обиделся.

– Жень, у меня два ящика сока, виноградно-яблочного, и еще кое-что есть. Жду вечером, кого-то еще возьми. За водой подпустят, командир поспособствует. Пустите домой!

– Ладно, жди, буду. Тебе конец связи.

– Оперативный брандвахте! Ветер 18 метров, стихает, 14 метров…

Встали к пирсу. На берегу – вмерзшая в лед киноустановка и чемодан с вилками-ложками. Носим все: то на берег, то с берега…

На ТОФе лодка наша была отличной. Шли к этому тяжко. Когда матросы напивались, они писали в объяснительных: «А потом ниоткуда взялся замполит, испортил отдых, вылил водку и брагу и отвел нас на гауптвахту». В бригаде гауптвахта была своя, уж больно мы далеки от цивилизации были: час лету, шесть часов морем. Объяснительные со словами «побил», я выбрасывал и заставлял переписывать.

Установку браги, ее зрелость и готовность к употреблению я чувствовал интуитивно. Сижу в каюте, стол как крышка табуретки, план очередной составляю, и вдруг сносит с места. И внутренний голос говорит: «Сходи в шестой». Это энергетический. Тепло. Бросаю, иду. Все вроде нормально. Слушаю себя… Ага! Лезу под паелы, к линии вала. Что ты думаешь, аварийный бачок, в шинель завернутый, бражка, готова уже. Иди сюда, дорогой механик, и групманов с собой бери…

На водку, которую доставляло вместе с продуктами судно «Авача», меня, как на брагу, почему-то не пробивало. Жалко.

Пришел на лодку на заводе. Ни одного офицера или мичмана. Пустая казарма, которую и нашел с трудом. В кубрике экипажа стоит фляга из-под молока, большая, с ручками по бокам и плотной крышкой, кружка к борту цепочкой привязана. Брага. Пей – не хочу. Жду.

20.00. Прибыл экипаж, с ужина. На завод, на лодку, водит кок, главстаршина-сверхсрочник, а там народ по отсекам спит. А вечером опять в казарму. Какой ремонт? Построил. Экипаж раздет, разут, голоден. Банда, пальцы из рваных гадов и сапог торчат, робы щелочью аккумуляторной съедены, небритые, месяца полтора в бане не были. Злые соответственно. Люди… Смердят собой и лодкой. Запах для меня новый, аж душит. У нас в бригаде, когда матрос в магазин заходил, беременные женщины в обморок падали, или тошнило их, бедных…

Представился. Брагу вылил тут же, в кубрике, на пол. Перед строем. Заставил сделать приборку. Воняло страшно, да не мне спать… Думал, убьют. Убирают, но слишком быстро. Занять надо.

20.00–22.00. Два часа знакомился, телека-то не было, продали кому-то, чем еще занять их до отбоя? Брагу-то вылил…

Алимов, Алоев, Аханов, Бердыбеков, Бур джоев, Георгади, Джурабов, Джибоев, Джабаров, Джанидзе, Есинскас, Елопинын, Жампиисов, Имчичханов, Инчук-оглы, Ким, Курбанов, Коваленко(0!) Рембаев, Рымбоев (с этими двумя буду путаться, запомнить в лицо), Раджабов,

Сейтмурадов, Хаджоев, Чхуладзе… Фу, наконец-то, Яшмалиев… Мама моя, если бы ты знала…

00.00. Сделал «испанский воротник гитаристу-годку, Бердиеву, кажется, в фамилии не уверен, но близко, который дергал струны гитары в стиле потяни кота за яйца, это когда гитара одевается на голову, красивое деревянное жабо. Выковыриваться очень тяжело – занозы.

Рявкнул: «Отбой». Спасибо, гадом не запустили. Учту.

03.00. Лег спать, убедившись, что экипаж отошел ко сну. Дверь в каюту закрыл. Прибьют на фиг.

05.20. Разбужен стуком в дверь ногами: появился командир. Он прибыл вчера, увидел развал, отчаялся и убыл по делам. Познакомились. Нас уже двое.

05.50. Случайно отловили полупьяного мичмана, шаги услышали в коридоре. Оказался наш, из мотористов, спать шел.

06.00. Подняли экипаж. С ним, болезным, застращав, отправили народ на умывание, на скудный завтрак и на лодку. Что в ремонте без механика делать? Пусть спят, спокойнее…

Планируем первоочередное. Баню организовать вечером надо. Одеть. Узнать, с кем служим. Отыскать по гадюшникам. И главное: где механик?

К обеду прибыл из отпуска старпом. Сообщил, наконец-то, фамилии офицеров и мичманов. Нас уже трое. Планируем дальше.

12.30. Дверь без стука открылась. Вошли капдва, толстый такой, глазки блестят, и усатый каплей с газетным свертком. Прошли к столу, который стоял в каюте. Молча. Командир каптри, старпом каплей, я старлей, целых две недели уже с третьей звездочкой, до сих пор на погон глаза скашиваю. Мы встали – старший по званию вошел. Следили за их перемещениями по каюте и тоже молчали. Каплей разложил газету на столе и начал резать селедку, которую принес завернутой в эту же газету. Капдва вытащил из необъятных карманов консервы «Севрюга в томатном соусе». Мы сглотнули: такого не ели никогда. Капдва попросил командира открыть сейф.

Кэп побледнел и спросил: «А вы кто?»

Капдва, развалившись на стуле, ответил, что он старший среди заводских экипажей. И не секреты ему из сейфа нужны, а спирт. В других экипажах уже нет, они с Серегой выпили. И кивнул на каплея. Тот икнул в ответ, закончил с селедкой и начал открывать консервы с севрюгой.

Кэп вздохнул облегченно и обреченно открыл сейф. Три литра, НЗ. Выпили по первой. Ах, эта севрюга! О, этот божественный запах. А вкус! М-м-м! На довольствие никто еще встать не успел. Повторили. Хлеб был, хоть и черствый.

Старпом оттопыривал мизинец, когда ел из банки тетрадным листиком, свернутым наподобие ложки. Интеллигент…

Закрепили. Теперь селедка. В животе тепло, на душе весело!

Серега уже пел «Ой, мороз, мороз…». Красиво… Уходить не хотелось. А надо.

Что было дальше – не знаю, отлили мне две бутылки из банки НЗшной для дела, оставил компанию.

17.00. Уехал в соседний поселок искать экипаж. Кабаки были только там. Пришел в милицию, объяснил все, поставил две бутылки шила, дали уазик, участкового и отправили по притонам. У мента были все адреса гарнизонных дам, от ВПП до рублевых. Список на трех листах.

Какое некрасивое оно, «дно».

Дверь нам открыл мальчик лет восьми. «Простите, я делаю уроки. А мама спит. Вы за дядей? Только маму, пожалуйста, не будите, ладно, дяденьки?» А глаза голубые, чистые, с верой в людей и нас, отличник, наверное. А в комнате, на полу, голая и пьяная мать спит, окурок к спине прилип, лицом в ковер, а мужик, тоже голый, на стиральной машине, ноги здесь, вниз, руки здесь, вниз, жопа по центру и вверх, мертвый в хлам. Проверил документы. Фу, слава богу, не наш.

Вот тогда за мальчика этого я некоторых и любить начал… Марксо-ленинская вам не нравится? Святые вы мои… Иноки-страстотерпцы-онанисты-себялюбцы… Будет вам марксо-ленинская. И университет М-Л будет… Все будет…

Едем дальше.

Кого-то из моих мы грузили, некоторые соглашались идти самостоятельно.

Штурману, не желавшему оторваться от «любимой», объяснил, кто я такой, с применением физической силы. Спасибо НЗ, наглости придал! Мне было тогда 24 года, силен и уверен в себе. Задорный такой…

Очередной адрес. Дверь открывается, на меня кидается женщина, голая, толстая и визжит! Глаза выцарапать хотела! Отвисшие груди болтаются из стороны в сторону, соски коричневые, мохнатый треугольник внизу трясущегося, как желе, живота! Мент ее «успокоил». Вошли. Есть мичман!

Едем дальше…

00.50. Вернулся с первой партией выловленных. Спать отправили.

Сами доели остатки утренней трапезы – на довольствие встать не успели. В животе тепло…

07.00. Мыть народ негде. Взял бутылку шила – капдва с Серегой не все выпили, пошел на камбуз. Договорился мыть под видом камбузного наряда, небольшими партиями. Угостили буханкой хлеба.

К исходу третьих суток весь экипаж был в сборе, кроме минера. Пришел сам, утром, узнав об облаве.

Бывшая белой когда-то, уже черная рубашка. Узел галстука, величиной с кулак, сам пьяный вусмерть. Вошел в нашу (на кэпа, меня и старпома) каюту в казарме.

– Товарищ командир, командир БЧ-3 старший лейтенант такой-то!

И рухнул на койку командира, тут же захрапев. Не будили. Перспективный офицер. А то как бы он именно на койку командира рухнул, а не на мою, к примеру?

Утром лодку ставили в док на кильблоки. Не совсем протрезвевший механик не просчитал распределение балласта и запасов топлива, и мы начали валиться на стенку дока. И доку до конца всплыть нельзя, и лодке некуда деться. Стоим под углом градусов 18–22, пукнуть боимся. Прибыл на вертолете комбриг, привязались по его команде тросом к рубке дока, чтоб оверкиль не сделать. Хоть и мало места, а навредим и себе, и доку сильно. Часа два ночи. Проверили заводскую ведомость. Пересчитали балласт. Перекачали топливо. Перегнали воду.

Народ убрали, в том числе и офицеров. Комбриг, командир, я и механик на лодке. Ждем с замиранием сердца.

Док припогружается, лодка всплывает, трос трещит, о нем все забыли, лодка клюнула в его сторону, жуткий мат и беготня! Трос обрубили топором, хлесткий удар по рубке, лодка резко пошла влево, вот сейчас ударится о док! Нет, не достали, и сюда, вправо, не достали. Вода хлюпает о стенки дока, волну разогнали. Амплитуда стихает, вправо-влево, тише, тише, тише, качнулись, замерли, ровно! Пауза. Док всплывает. Внутри все дрожит. Встали! На кильблоки! На ровном киле! Фу-у!

Комбриг убыл.

А на следующее утро началась порка. И служба. Командир приветствовал и всячески помогал. Старпом буйствовал. Основное, что я слышал в ответ от офицеров, это то, что они герои- подводники, а я, тем более старлей, хер знает что. А у меня мальчик в глазах стоял…

Воспитали индивидуально каждого. Экипаж одели за счет атомоходчиков, стоявших на заводе, и рембата. Кому шило, кому тушенку, а нам – робы и РБ. И даже «гадами» разжились, но за дорого.

Начали служить. Весело и жестко. И ремонт делать.

Через три недели меня вызвали в политотдел родной бригады. Это шесть часов на пароходе. А у меня и тридцати минут свободных не было… Претензии: не доложился о приеме должности. Три недели – почти месяц, месяц – почти квартал, квартал – почти полгода. Пора привлекать к партийной ответственности. Прибыл. Настроены серьезно. Уронил на пол фото, где я с НачПУ ВМФ П.Н. Медведевым на выпуске из училища еще… Ручкаемся. Как и весь выпуск. Фото случайное, но счастливое для меня. За других не знаю.

Секретарь парткомиссии поднял, передал начпо. Пауза.

В тот раз отпустили девственником. Служить разрешили. Убыл на завод к экипажу.

Записано со слов среднестатистического замполита.

Читатель, осторожно! Не обманись и не читай…

Здесь не будет «…и лодка всплыла, как огромный фаллос, с опухолью от твердого шанкра в виде ракетных шахт», не будет и «огненных хвостов ракет, помахивающих адским огнем», и «волн, перекатывающихся через рубку стремительным домкратом», не будет и «как же страну загубили? Караул! Кто?» Страна тогда такая была, и мы такие. И вопрос на 20 лет опоздал.

Будет то, через что прошел каждый из нас не раз.

В английском торговом флоте у капитана есть два штемпеля для книжки моряка: «Хороший матрос» и «Плохой матрос». И никаких полутонов. А плевал я на этот штемпель. Смачно, метко и прицельно.

Взбодримся? Майн Гот! In God, we trust! Бог мой! Харе, Кришна, харе, Рама! Аллах Акбар!

Чилим, кекгурт бармы? Это по-туркменски. Тихоокеанские отголоски. Если бар, тогда закурим. Сигареты у меня свои. Кекгуртом чиркни-то. Спасибо. Теперь надо литовский учить. Должность принимаю.

О чем это я? А, да… Полутона есть, никуда от них не деться. Реальность объективная, против не попрешь.

Служба, как квинтэссенция жизни корабельного офицера, как и любого другого военнослужащего, предполагает и противоядие от нее.

Таким противоядием являются:

– посиделки с друзьями(сослуживцами) за рюмкой шила;

– любовь с женой или другой женщиной, тут уж как повезет;

– поход в гости к женатым друзьям, имеющим угол, квартиру и симпатичную соседку. Если взять много водки, тогда просто соседку, любую. Чур, соседа не предлагать! Или… есть еще водка?

– кабак со съемными девчонками и с ночевкой у них;

– подготовка к поступлению в (на) академию, курсы, классы;

– присутствие чувства юмора.

Список может быть продолжен, не спорю, но последнее обязательно. При его отсутствии, особенно при принятии должности, как выяснили мы с главным психиатром флота, может быть и суицид. Или, что еще хуже, запой.

Потому как полный абсурд. Того, кто служил до тебя, знаешь только со слов ветеранов, да и то лишь по фамилии. И не увидишься никогда. И отголоски преждеслужившего иногда лупят тебя материально, по карману. А ты не можешь понять за что. Вроде ни при чем. Да ладно, дебри это непролазные, джунгли, этот прием должности. Пусть мозг отдохнет, а реальность расставит все по местам.

Тогда же с доком порнуху немецкую смотрели. Сначала док попросил, чтоб я ему сюжет не рассказывал: смотреть не интересно будет. Я пообещал. Твердо.

Док уверенно говорил:

– Этого, насколько я смыслю в медицине, быть не может, ну не может она так сделать, а вот ведь! Вот, вот, асфиксия! Ну вот, сейчас! Не наступила? Странно… Дышит, и не только…

А потом, грустно:

– Как же мало мы, доктора, об анатомии человека знаем, и о его возможностях…

А ведь прав был.

Как бы я жив остался, асфиксия, до сих пор не знаю, что это такое, ети ее, если на подведении итогов года вице-адмирал, начальник тыла флота, сорок три раза называл фамилии командира и меня? Нужны не нервы – канаты. И незаурядная анатомическая крепость. Железная. Особенно сзади. Командир части принял должность после ВМА дней пять назад, я – только сегодня из ВПА, с вокзала, ничего не принимал. И начпо час назад сказал, что на эту часть он разнарядку на замполита-академика не заказывал. Отправил на совещание, чтоб я под ногами не путался. И семья еще на вокзале.

И вообще, что я на этом флоте и на этом подведении итогов делаю? Я кто или никто? А может, на Камчатку махнуть, или сразу в запас? Театр абсурда какой-то! Сволочь начпо, нарочно подставил! Сесть-встать, сесть-встать…

– Только не возражай, и в глаза не смотри, – тихо шептал в сторону кэп (мой или еще не мой?), стараясь не шевелить губами и дергая меня за тужурку, когда мы синхронно вставали. Танцы вприсядку какие-то. Он вырос до кэпа в Балтийске, и знал здесь всех.

Уйти, что ли? Куда? Да и как? Тем более, фамилию мою ежеминутно называют. Как не встать? Я ж офицер.

На Тихоокеанском флоте замов, специалистов 1 класса по СПС и с допуском к ЯБП так не унижали. Когда вице-адмирал закончил доклад и спросил, у кого

есть вопросы, я (умный, каптри, после академии, злой: семья на вокзале ждет, не назначенный вроде еще никуда) не удержался и попросил объяснить, как же часть до такого состояния довели? Этакий любопытный посторонний. Любознательный.

После этого вставал уже в одиночку еще 22 раза. Два притопа, три прихлопа, 22 прохлопа. Командир сочувствовал молча. Меня запомнили. И назначили. Тяжело мне будет.

А что за часть?

В моей новой части есть огромная теплица. Прежний командир в ожидании ухода в запас научил весь личный состав делать «лягушку» из тетрадного листа (такой объемный ромбик, пасть открывается-закрывается) и ловить пчелок. Их выпускали в теплицу для опыления огурцов. Таких огурцов по три кило я не видел и у дедушки в кубанском колхозе. Трогательно… Войсковая часть юных натуралистов! У каждого офицера штук по пять-семь «лягушек» на столах лежало…

Квартиры на часть 20 лет не дают. Офицеры-мичманы в основном углы снимают. Другие живут в немецких домах, в поселке, 53 года без ремонта…

В железнодорожном взводе матросы курят коноплю. Не заняты. А что, ни одного рабочего мотовоза, железная дорога еще немецкая, 1933 года постройки. 20 километров (!) ЗИПа, шпал с рельсами, шпалы тоже металлические, прежний командир школьникам отдал. Пионеры металлолом собирали и сдавали, среди них и дите командирское…

Коноплю изъял. Спалил за штабом, два полных целлофановых кулька. Ох, и воняло, ох, и дымило! Жаль, шпалы не вернешь…

На клубы дыма – видать, запах донесло, иначе не объяснишь, прибыл особист. Познакомились. Тоже каптри, но заносчивый.

Ого, резкий. Сразу быка за рога.

– Почему не доложили?

– О чем?

– О наркотиках.

– Каких наркотиках? Моряки сказали, добавка в чай. Типа мелиссы или мяты. А я не люблю «типа». Попьют, а потом гастрит, лечи давай. Вот и спалил.

Бросаю «догадку»:

– Может, бойцы гербарий собирали?

Упорен. На губах, в уголках, уже пена.

– Вы нам операцию сорвали.

– Какую? Грыжа, аппендицит? Мне вот тоже как-то операцию делали. Гланды! Ох, как вспомню! Знаете, моей тетке, ей пятьдесят два было, что-то по женской части оперировать хотели, а она ни в какую. И что мы ни делали, и ее двоюродная сестра просила, и муж, и дети…

И семь минут про родственницу.

Блеснул особист острым глазом, губы шевельнулись, про себя матерится, вижу, кулаки сжимаются непроизвольно…

– Другую операцию…

Хорошая наука – вазомоторика, не зря учил я ее. А теперь додавить, и на честном, до яркой голубизны, глазу:

– Так это не для чая?

(Руки на столе, по отдельности, пальцы ровно, не дрожат, к столу прижал, смотреть в глаза. Честно. Тоже ведь о вазомоторных, непроизвольных, реакциях организма знает. Моргать реже! Он мне рассказать хотел про травку! Да я в Майкопе у бабушек отдыхал, ее с детства нанюхался, с четвертого класса. Все друзья курили, когда в СССР наркомании вообще не было! По парку городскому не пройти, стойкий запах плана! Мне не понравилось, жрать потом сильно хочется. И мир неадекватный, цвета больно яркие

Ж/д, с-сук, задавлю! Да и тетка у меня есть, но моложе, и не было у нее ничего… Блин, о другом думать! Вдруг, телепат? Уголовщину развести все равно не дам, Шерлок Холмс ты наш!)

– Довольно!

Вскочил, ушел. Выскакиваю в коридор, за ним. В спину:

– Извините, я же про тетю хотел рассказать, очень поучительная история!

Фу, уехал. Жди беды. Ухи торчком, появляться в нужных местах.

Матросы техтерриторию щупами проверяют. Коронки золотые, кольца обручальные, оружие. Эхо войны… Пять шмайсеров, один почти новый, половина трехлитровой банки золота, пистолет в промасленной тряпке. Обойма запасная. Хоть сейчас стреляй! Вова П., каптри, обнаружил у матросов и себе забрал. Что делать? Вопрос «кто виноват?» меня не интересует еще с нежных лейтенантских времен. Ответ на него всегда уныло однообразен – я.

Так, шмайсеры. На одном дуло распилить, и в музей части. Это первое. Второе.

Вову П. ко мне. Что с золотом делать? Сдавать? Докладывать? Нельзя. А, вот оно, решение!

– Пистолет и золото – в гальюн. Выполнять. Я с вами.

А гальюн у нас большой, на пятнадцать очков! Или «очок»? Неважно, зато глубокий.

– Бросайте!

– Не могу, рука не поднимается!

– А ты ее не поднимай, опусти, точнее будет!

Ух ты! Выбросил. А я бы смог?

А золото по говну россыпью желтой медленно так тонет. Смотрим оба, над «очками» наклоняясь.

А неплохой офицер. Приглядеться…

Утром прибыл особист. Выкачиваем дерьмо гражданской «говновозкой». Три пистолета, а не один! Золота не нашли. Правильный золотарь, этот дядька в ватнике! Кстати, а почему они «золотарями» называются? И спросить не у кого. Интернета еще нет.

Вова сказал особисту, что пьян был, пистолет в кармане лежал. Присел, а он и выпал. Хотел доложить по команде, потом стыдно стало. Офицер и оружие в гальюне потерял. Про золото не знает. Способный офицер, все запомнил. Час вчера инструктировал.

А пьянство – это для замполита, не для особиста. Неинтересно.

Каптри уехал с пистолетами. А жаль, про тетку-то я так и недорассказал.

Дядька, видимо, уехал с золотом. Золотарь! Ухарь! Специалист! Спасибо и на добро!

Опять особист. У матроса Пенькова в записной книжке шифрованные записи. Вот! «3 лв, две п.с., д. по в., 3 яг. из., н. ж… И к-да пер. вст. – Х-ль Г-р, т-да г-во!» А у вас режимный объект!

Читаю:

«3 яг. из.». Мало, изюма надо 15, хорошо бы и горсть риса добавить, да и воды маловато.

Пришлось объяснять: три литра воды, две пачки сахара, дрожжи по вкусу, неделю ждать! А когда перчатка резиновая на горлышке банки сделает «Хайль Гитлер», то есть поднимется и опустится, брага готова! Нашел шифр! А рецепт хреновый, Пенькова выдрать и узнать, кто его обманул! Не брага, соус какой-то! Воды-то долей, и дрожжей 2 ложки, а не «по вкусу»!

Особист уехал. Оказалось, навсегда. Жаль, весело с ним было.

Ну что сказать… Вовчик знакомился с Питером. Снова. Кронштадтский мальчик, вывезенный отсюда в неразумном возрасте. Питер… Город забытого детства. Смутно – Летний сад, Петродворец, мосты…

Он успел. И в Эрмитаж, и в Летний, и на Невский, и к родственникам. Но… Неделя перед незнакомым Севером. Перед практикой на ПЛ. Город – подарок. А что вспоминать забытое, посмотрим, увидим.

Слушателей ВПА разместили в общежитии то ли академии Гречко, то ли курсов. Башня такая, этажей 16. Вход до 23.00. Вовчик сразу отказался. Неофициально. Для себя. Внутренне. Это что ж, только душа в разгул, а тут: «До 23 часов…» Нет, не ночевать нам здеся… И точно, за неделю так и не узнал, как выглядит его комната и насколько провисли пружины у закрепленной за ним койки. Он слышал в отдаленнейшем гарнизоне Камчатки легенды о питерских девушках. И сучил ногами, чтоб сравнить слышанное с реальностью. И время все только этому посвящал. Только вот занятия отвлекали. В УКОПП имени Кирова, где подводников готовят и мучают всякими башнями, торпедными аппаратами, болезнями подводными и героической историей отряда.

Нет, разгул Вовчика не привлекал. Только девушки. Питерские, интеллигентные. Ведь город накладывает клеймо избранности и тонкости чувств. И сразу вспоминается «Чистое дыхание» какого-то автора, и «Ленинград, Ленинград, я еще не хочу умирать…» кого-то, и Пушкин А.С., и… ну, сами помните и понимаете…

Недалеко общежитие университета им. П. Лумумбы и проспект его же имени. Вдоль проспекта – рестораны, может, и не Лумумбы. Может, Че Гевары или Мориса Тореза. Неважно это.

Руководство курса предупреждало: для избежание эксцессов не ходить в рестораны в форме. А лучше вообще не ходить. И учиться. Настоящим образом. Хитро… А кто ж гражданку с собой брал? А учиться – это дело знакомое и ничему не мешает.

Посему в первый же вечер в Питере три группы ВПАшников встретились за соседними столами в первом же ресторане. Вечер был хорош. Правда, в его середине гражданский народ начал биться за блондинку и брюнетку. У брюнетки был бюст четвертого размера. Это и послужило поводом для драки. Блондинка была просто блондинкой. Ее Вовчик не запомнил.

Зря она говорила, что не танцует. Станцевала бы, все было б спокойней. А ресторан думал, это с ним не танцует. А вот со мной… А тот, кому отказали, думал: не со мной, так ни с кем…

Нет, не провинциальный Петропавловск со своим банальным: синяк под глаз, губа разбитая… Столица! Пальмира Северная!

Бились в Питере классно. Со сдергиванием скатерти со стола для причинения максимального материального ущерба противнику, до выбитых зубов. И все под музыку невозмутимого ансамбля на сцене… Что? Да, была милиция. Терпеливо ждала окончания драки. Когда официанты смели зубы в совочек, перенакрыли столы и оказалось, что материальных претензий нет, тихо ушла…

Вот она, цивилизация.

Курить разрешалось в подвале, в туалето-курилке. Там стоял стол школьный. Оказалось, для армрестлинга. Не намахавшиеся руками выпускали пар на входящих именно там. И Вовчик поборолся. Победил. И поэтому, по праву победителя, брюнетку с бюстом увел… Когда он закрывал за собой дверь, пропустив девушку вперед (не только в силу воспитания, но и чтоб фигуру лучше рассмотреть), в зале опять вспыхнула драка. Однокурсники сидели ближе к дверям, так что погоня просто исключалась.

С Юли все и началось безумие белых ночей…

Когда по утрам только четыре вопроса в гудящей башке: «Где я? О, опять обои новенькие! Как зовут хозяйку? Как быстрее добраться в Гавань, до УКОПП им. Кирова, до начала построения?»

«Ленинград, Ленинград, я еще не хочу умирать, у меня еще есть адреса, по которым найду голоса…» Впрочем, вместо Ленинграда Вовчик мог подставить любой город от Калининграда до Владика. Не исключая Сибирь, Урал, Краснодарский край и Поволжье…

Толик, назовем его, скажем, Прончук, приближался к трепетной для каждого мужчины дате 50-летия. Мысли всякие одолевали, полвека ведь стукнет. Не шутка. А что там, за полувековым рубежом? А вдруг все не так, как сегодня?

– Надо что-то сделать… А построю-ка я себе дом. И память, и нужно.

Толик знал, что мужчина должен сделать несколько вещей в жизни. Помнились заветы смутно, как и 10 заповедей. Но про тещу, которую нужно построить, живот, который нужно вырастить, дерево, которое необходимо оплодотворить, помнилось твердо. И про дом вот невзначай вспомнилось.

Идея вдохновила. Сколько можно другим строить?

Толик руководил строительной фирмой и имел не только обширные связи, но и друзей в этой сфере бизнеса.

Сказано-сделано. Особняк на 450 квадратов (меньше для пятидесятилетия и закладывать стыдно) рос не по дням, а по минутам. Толик хотел на 500 м размахнуться, но жена отговорила: «А вот приедут все родственники, твои и мои. И останутся у нас жить…»

Толик согласился убрать лишнее.

А надо сказать, службу Толик проходил на Балтике, на торпедных катерах. И этим очень гордился. Он даже в строительные бригады набирал только бывших матросов, солдат не брал. И прозвище в строительных кругах имел Мариман.

А еще, когда выпьет, он пел красивым баритоном про волны, которые «и стонут, и плачут».

Строительная братия разноголосо подпевала. А надо сказать, Толик собирал друзей по окончании каждого этапа строительства. Первый этаж выгнали – сбор. Шашлык, водочка и прочее. Перекрытия положили – будьте любезны повторить. Крышу накрыли – прошу к нашему шалашу.

Строительство близилось к завершению. Первый этаж уже отделывали, второй и третий штукатурили. И вот когда приехали обмывать винтовую лестницу, кто-то спохватился.

– Мужики, а до 50-летия Маримана всего три недели осталось. А какой подарок дарить будем?

Все, кроме дома, у Толика было. И три квартиры на Печерске, и две машины, и золотой «защип» вместо резиночки для пачки денег.

На ум ничего не шло. Варианты безжалостно отвергались, не вызывая ничего, кроме сарказма. Путевка на Багамы? Был. Сафари? Не охотник. Домик в деревне? Дороговато. Обстановка становилась критической.

– Мужики! А подарим ему памятный знак!

– Это как?

– Ну он же Мариман! Моряк из гранита, катер, стихи про волны, якорь! У меня скульптор знакомый есть. Лялю сделает!

Прокричали «ура!» умнику и направились к столу. И подпевали про волны с хитрыми улыбками. Пообнимались с Толиком.

Веселой гурьбой вывалили к машинам.

– Ты… ик, умник, сышишь… Давай, это… археологу звони…

– А эт мы зпрста.

Потыкал толстыми пальцами в клавиши мобилки.

– Але, архетон, как жизнь? Мы тебе работку подвалим, не против? А попробовал бы ты быть против. Это я шучу так. Хорошо, что с чувством юмора у тебя хорошо, а у меня плохо. Короче, братан у нас, Мариман. Эх, хоррроший человек. Полтинник еще не стукнул. Короче, архетон. Сделаешь из гранита. Моряк, якорь, стихи про волны. Тема морская. Большое все. Сроку три недели. Двадцатого привезешь по такому-то адресу. Пацаны платят. Конец связи, – произнес умник и показал всем большой палец. Типа дело сделано.

У всех на душе веселее стало. Разъехались.

Собрали деньги, завезли архитектору. Тысяч двадцать. А то и тридцать, но гривен. Позванивали. Пятерку за срочность добавили. Успели. И вот долгожданный день юбилея. Народу собралось! Все с цветами! Подарки мелкие в машинах.

Толик в доме уже 20 минут галстук завязывает, запонки поправляет.

А посреди двора что-то высокое, метра три, белой тканью задрапировано. Архитектор вокруг бегает, суетится, работой горд.

– Слышь, братан, покажи. Время есть еще, до выхода. Потом скатерть опять сверху набросим.

Светящийся счастьем архитектор сдернул ткань…

– Ох-х-х… – пронеслось по двору.

Памятный знак потрясал грандиозностью. Там был и якорь, и штурвал, и корма торпедного катера, и моряк в тельняшке и бескозырке, гребущий одной рукой, как Чапаев. А сверху над ним нависла грозная волна. А на постаменте были выбиты золотые буквы. Глубоко и навечно выбиты. Буквы складывались в стихи:

И пусть грохочет океан…

Всегда ты с нами, капитан!

Вечная память…

На этом можно было и прервать рассказ, опустив подробности избиения архитектора, стремительного оставления места юбилея многими супружескими парами, разборками «а ты куда смотрел, падла, тебе ж поручали» и «замучается мне кто-то поручать» и массовой драки, но!

Толик вышел из дому… Бедлам в ужасе затих. Глянул Толик на скульптуру, рванул галстук, в кусты бросил, сел на ступеньки и заплакал. Вот оно, ведь подозревал, что все не так будет, как вчера…

Пары продолжали ретироваться, но уже ползком.

А Толик утер слезы и нос рукавом, хмыкнул, засмеялся.

– Куда бежите? Да ладно. Юбилей и должен незабываемым быть. Прошу к столу!

Только это… Закройте памятник чем-то, на грустные мысли наводит…

Вместе с Толиком сели думать, куда произведение искусства пристроить. Ну это наутро уже. Вернее, днем, когда похмелялись. В глаза юбиляру не смотрели. Попробовали подарить в Киево-Могилянскую академию. Она ж территорию КВВМПУ заняла. Память, традиции. Нет, не сработало. Даже безвозмездно. У них там другие традиции насаждаются на деньги канадской диаспоры: Петлюра, Бандера, Шушкевич… Моряки не нужны. Речной порт тоже отказался. У них уже есть памятник морякам Днепровской флотилии. Короче, никто не взял. Ни город, ни область.

Плюнул тогда Толик, вызвал кран, да и перенес памятник на дальний конец участка, бурьяном заросший. Там его и завалили. И не видно даже, когда в бурьянах и лопухах лежит. Лицом вниз. Надпись-то с той же стороны.

Над павшим моряком Толик произнес короткую эпитафию: «Пусть здесь лежит, до лучших времен. Пока не понадобится».

Слушателей ВПА им. Ленина, чтоб учеба медом не казалась, регулярно выставляли в патрули по Москве.

Киевский и Белорусский вокзалы, Серебряный Бор, ЦПКиО, Воробьевы горы, Юго-западная, Вернадского и пр. Золотые маршруты. В Серебряном Бору находятся старые дачи актеров, писателей, музыкантов и прочей богемы. Пользуется ими молодежь, золотая, конечно. Я видел, как на газончике одной из дач Гарик Сукачев, Шевчук и их друзья жарили шашлык. А потом мы слушали бесплатный концерт лидеров ДДТ и «Неприкасаемых». Это когда вернулись с патрульными с замечательного песчаного пляжа, все в воспоминаниях о бикини… Нас не пригласили, поэтому мы делали вид, что патрулируем безлюдную улочку. Под песни.

Вокзалы отдавались под присмотр патрулей до утра, другие улицы до 00.00. На Киевском мы записывали за ночь два человека. Иногда писали в комендантский журнал несуществующие номера воинских частей и фамилии служащих там виртуальных военнослужащих. Претензий от коменданта вокзала не было никогда. Было б записано.

Только Косточкину не повезло. Он, капитан-лейтенант, нарвался на генерала, заместителя начальника Московского гарнизона.

– Товарищ начальник патруля, ко мне!

Ну, доклад, то-се, строевой шаг с задиранием ноги в зенит.

– Сколько записали нарушителей?

– Двух, товарищ генерал-майор!

– Плохо несете службу.

– Так нет военнослужащих…

– Как нет? Товарищ полковник, подойдите! Товарищ подполковник… и т. д.

Через три минуты перед генералом стояла шеренга из 30 человек. В строю стояли три полковника, 12 подполковников, майоры, капитаны, один старлей и невесть откуда взявшиеся узбеки – военные строители.

– А вы мне говорите, нет военнослужащих? – громово прорычал генерал. Он забыл, что каплейт может делать замечание только равному в звании.

– Завтра прибыть в комендатуру на строевые занятия, товарищ начальник патруля!

Ну и строй генерал «поимел». Недолго. Затем сел в «Волгу» и уехал, бросив всех в растерянности. И чего приезжал? Может, сказать чего хотел?

Косточкин отбывать наказание прибыл, но, понятно, не шагал. Коменданту нужна была лекция по марксистско-ленинской подготовке офицеров со всеми новыми руководящими документами. Кто ж зарежет курочку, несущую золотые яйца директив и следящую цитатами основоположников? Так что комендатуры мы не боялись.

Кстати, когда я на Белорусском записал по привычке двух человек, комендант тоже меня не понял.

– Да вы, батенька, оказывается, либерал. Вот смотрите, из Жуковки слушатель записал 92 человека. Три часа мне в журнал переписывал. Придется вашему командованию сообщить.

– Виноват, готов исправиться. Как подскажите.

– Да понимаешь, план лекций нужен на полгода. С офицерами. Но чтоб вот там свернулось, а тут завернулось. И чтоб политотдел не придирался, а похвалил.

Через две минуты я пил квас (от чачи отказался), ел какие-то восточные сладости и строчил план. Комендант долго жал мне руку и предлагал теперь патрулировать только у него. Об идиоте-летописце 92 человек мы даже не вспоминали.

Опять я отвлекся. Я ж о Сереге хотел.

В помощь начальникам патруля придавались не только бойцы-срочники, но и слушатели школы прапорщиков. А располагалась она в Горках Ленинских, что ли. Да хоть в Купавне, главное, что далеко.

Серега П. был единственным капдва на курсе, чем очень гордился. Этакий крейсер среди мелкой ОВРовской шелупони – каптри и каплеев. Он нас и замечал редко, весь как-то в себе был и в своей исключительности. Мы же считали, что учиться никогда не поздно, но такому старперу уже вроде и незачем.

Заступаем в патруль. Комендант называет фамилию начальника патруля, а потом оглашает фамилии патрульных, ему приданных.

А надо сказать, что в школе прапорщиков через день должен был состояться выпуск. И курсанты, или как их обозвать, обмыв знаменательного события начали загодя. Тех, кого в части поймали на употреблении, отправили послужить последний раз в патруле. В самом деле, не отчислять же. Хлопцы были в легком подпитии, но на ногах держались твердо. Комендант делал вид, что он только вчера на службе и ничего не замечал, плотоядно поглядывая на туго набитый портфель у ножки стола – коньячную дань от «штрафников». Намеками он объяснил нам ситуацию. Мы все поняли. Впрочем, поняли бы и так, без объяснений.

Все как всегда. Только Сереге П. достался один патрульный. Второй, видно, был сломлен спиртным по пути. Зная, что неявка это всего одно замечание, он просто не явился на службу по наведению и поддержанию порядка.

– Ну, капитан 2 ранга за двоих идет, так что и здесь полный комплект, – шутит комендант.

– Вопросов нет? Тогда приступить к несению службы.

– У меня не вопрос, доклад! – это Серега. – Патрульный пьян!

Комендант был майором, а Серега – целым капдва, вы ж помните. Любил

Серега поправлять младших по званию и здесь не сдерживался. Смотрел честно и открыто коменданту в глаза. Принципы у него были, которыми не поступиться.

Граната рвется менее громко.

После паузы, комендант, пожевав губами, сказал:

– Все свободны. А вы, капдва, останьтесь.

Мы высыпали за дверь. Я объединился с Косточкиным, и мы с патрульными исчезли на пару часов за дверями ближайшего кинотеатра. Другие выгуливали будущих прапорщиков по паркам.

В это время бедный комендант, лишенный возможности продегустировать подношение, пытался разбудить в Сереге искру здравомыслия.

– Капдва, вы уверены в своем заявлении?

– Да, майор, и настаиваю: патрульный пьян. Его арестовать нужно, а вы ему потакаете. Я буду вынужден доложить по команде.

Ну, это Серегу совсем занесло не туда.

Отечески мудрый взор старого пузатого майора приобрел твердость стали, а пузцо слегка втянулось, смутно вспомнив о прошлой бравой выправке.

– Что ж, ваше право. Благодарю за проявленную бдительность! Так как вы сейчас в моем подчинении, сдайте нарушителя на гауптвахту! Улица Новобасманная! Удачи, капдва! Выполняйте!

Когда дверь за Серегой закрылась, комендант открыл портфель, достал бутылку армянского пятизвездочного, открыл, плеснул на полстакана. Полюбовался цветом, закрутил коньяк винтом, разгоняя по стенкам стакана, и выпил. Прочувствовал аромат, крякнул, повеселел. Подумал несколько минут, а потом взял телефонную трубку, начал крутить диск. Думаю, злорадно…

Серега не знал улицу с таким названием. Он привык к гарнизону. Пироговка – академия, академия – Пироговка, вот и весь маршрут по Москве. Ну, еще Красная площадь. Один раз. Для посещения Мавзолея.

Пришлось купить карту. Карта стоила пять рублей.

«Дорого», – подумал Серега. Но купил.

Полупрапорщик от Сереги не отходил, скрыться не пытался, но все время молчал. Только дышал чем-то вкусным и ароматным. Метра на три дышал. Это раздражало и вызывало желание и зависть.

На Басманную прибыли. Там Серегу встретил подполковник, майор и капитан. Очень доброжелательно встретили, с линейками. Сразу обступили Серегу, аспиды комендантские.

Жалкие попытки что-либо объяснить игнорировались.

– Так, а повернитесь-ка. О, звездочки на погонах на 2 миллиметра отступают от положенного места расположения, шевроны – на 1 мм. Кстати, а почему они не зашиты сбоку?

– Так это… для заначки. Карман жена может проверить, а о шевроне не догадывается… А я вообще-то здесь причем? Я вам пьяного привел. Вот он.

Но его никто не слушал. Шустрые офицеры комендатуры продолжали замеры и поиски нарушений формы одежды у капдва.

Подполковник вынес вердикт:

– Да, товарищ капитан 2 ранга, не ожидал. А еще слушатель ВПА. Майор, подготовьте письмо в академию. А вас попрошу на плац. Покомандуйте часок строевой подготовкой задержанных. Чисто из уважения к вашему званию. А то б маршировали…

И Серега пошел командовать. А полупрапорщик дремал на стуле.

Когда он вернулся, оказалось, что нужна записка об аресте полупрапорщика за подписью командира части, продаттестат, шильно-мыльные принадлежности и смена белья.

– Езжайте в часть, подпишите, возьмите необходимое, а этого разгильдяя мы обязательно посадим. Кстати, форму одежды сверхсрочника в порядок приведите. Вот список нарушений. Всего 32 позиции. Тогда возьмем.

Полупрапорщик молчал по-прежнему. Ему все было по фиг.

До части было километров сорок. Серега взял такси. Время приближалось к 00 часов. Вот и КПП.

Командир части уже спал. Дежурный категорически отказывался его будить, несмотря на то, что был всего лишь старлеем.

– А вы до утра подождите, командир к 8 будет, продчасть и строевая – к 9. Жаль, у нас кушетка одна, да и не могу я вас в часть пустить. И полупрапрапорщика не заберу. Он записку от коменданта не принес о качестве несения службы. И вообще в патруле числится. Извините, ничем помочь не могу. Кстати, этот у нас на Кушку едет. Заберете продаттестат, посадите, потом вам везти документы придется. Не будет ведь он там голодать из-за бумажки?

И шепотом:

– Кстати, пасты и мыла у него нет. Я точно знаю.

Это, последнее, добило Серегу в конец. Хотелось ругаться матом. А может, и злую слезу пустить… Такси отпущено, сам черт знает где, рядом молчаливый и протрезвевший полупрапорщик, которого нигде не принимают, даже в родной части… И эта загадочная Кушка. В самом названии видна даль и край.

И себя безумно жалко, и потраченных денег… И какое-то прозрение наступает. И спать хочется. И зябко, ночью-то…

«Зря такси отпустил…» – мелькнула мысль.

Серега пешком двинулся в сторону перрона электрички. Полупрапорщик, как привязанный, следовал за ним, иногда останавливаясь и орошая придорожные кусты.

Серега терпеливо ждал. Он понял, что ему не отвязаться от этой скотины.

– Может, на флот взять? А что, переаттестуем… Хотя, нет…

Фигура полупрапорщика, пытающегося достать струей до Луны, симпатий не вызывала.

Домой на ночевку его совершенно не хотелось везти. И вдруг Сереге пришло озарение: «Бежать, бежать, черт с ним, полупрапорщиком! И с принципами!»

Серега кинулся в сторону от дороги, пытаясь скрыться в хвойном лесу. Полупрапорщик, почуяв опасность и не желая остаться сиротой, кинулся за ним, на ходу застегивая ширинку… Луна светила ярко… Полупрапорщик был настойчив и спортивен. Он, как лось, ломился сквозь кусты, напряженно сопя. Он не верил, что офицер, к которому он так привык за эти несколько приятных часов, может бросить его среди леса. Бег был долог, напряжен и травматичен. К чести Сереги, полупрапорщик отстал… То ли шею свернул, то ли еще что. Гупнуло сзади что-то, упало. И треск прекратился, и топот затих. Серега тоже пострадал, лодыжку вывернул.

В десять утра появился в общежитии, обтрепанный и запыленный, хромающий, с диким и отрешенным взором. Может, он все эти сорок километров полз, может, еще что случилось. Может, так болезненно далось расставание с принципами. Не знаю.

Знаю одно: от жены он точно получил. Только двое детей от развода и спасли: «Все в 00.30 вернулись из патруля. А ты, сволочь где был? Завел себе, чё ли?»

И такие звонкие шлепки, и невнятные оправдания… Я тогда дома был, слышал.

И командование факультета получило-таки бумагу о нарушении формы одежды к.2.р таким-то. И о невыполнении приказания коменданта о предании аресту пьяного военнослужащего, и о не докладе о сложении с себя обязанностей начальника патруля.

Серега был наказан и назначен не начпо, а замначпо чуть ли не на Сахалин, в ОВРу, вместо подводной флотилии на должность капдва. Вот скажите, надо ему было для этого учиться?

Лучше б он тогда в кино пошел. С полупрапорщиком.

Одно положительно: даже к старлеям начал относиться уважительно и их замечать. Говорят, он и на службе, когда мичман входил, вставал. Ну уважение, наверное, ход хитрый, хотя сомневаюсь… Это по Павлову, никакой хитрости. Рефлекс называется.

Кстати, в патруль он больше не ходил. Только дежурным по факультету. Это чтоб инфаркт не случился. С ним, понятно, с Серегой.

И бумаги из комендатуры, лишние, никому не нужны…

Люблю я эти конференции! Вот в прошлом году пригласили на три дня в город, где пятнадцать лет не был. Тема конференции была важной, делегации прибыли из Белоруссии, Украины и Крыма, Прибалтики, Казахстана. Когда мы летели из Киева, у одного из наших таможенники с большой помпой, почти как у террориста, изъяли малюсенький перочинный нож. Чуть на самолет из-за этого не опоздали.

Прилетели. Собрали нас в гостинице. Ба, в составе белорусской делегации друг училищный! Дальше все понятно и знакомо каждому. Детализировать не будем. Конференция прошла замечательно.

Город – сплошная Европа, асфальт без выбоин, стекло и неон. Штаб флота все там же стоит. Монументален, основателен и официален – родные стены. Командует флотом знакомый командир бригады, его замом – наш однокашник… Обнял Колю, депутата Госдумы, в одном кабинете три года работали. Удалось встретиться с массой сослуживцев, посетить один закрытый в прошлом город.

Дышалось полной грудью: воздух молодости, воспоминания всякие… К знакомым женщинам с визитами не пошел. Честно. Но как же трудно было удержаться!

Пора и честь знать. На 10.00 завтра – отъезд из гостиницы.

07.00. В мой номер врывается Саша, белорус. Лицо белое, губы и руки дрожат.

– Брат! Я паспорт найти не могу!

Встаю, голова болит. Ужас ситуации мне известен. Как-то в поезде Киев – Москва был в подобной ситуации. Опустил паспорт в ветровку, но попал он не во внутренний карман, а в рукав, резинка внизу. Там он и лежал, пока меня с вещами из вагона не попросили на границе. Думал, что так и придется жить в таможенной зоне. Ни домой вернуться не смогу, ни в Москву въехать… Начал одеваться – а вот он, родной! Радость, как от встречи с любимой…

Наливаю Сане, чтоб в себя пришел. Хлопнули, просветлело. Составляем план, пытаясь восстановить события прошлого вечера. Плохо восстанавливаются, накануне отъезда мы, как и все, хорошо отдохнули. Кое-как наметили район поиска. Шерстим.

В Сашкином номере осмотрен и прощупан каждый миллиметр одежды, жилой и нежилой площади. Осмотрены и проверены еще пять номеров. Все сочувствуют, но паспорта нет. Повторный осмотр номеров, допрос администратора гостиницы и бармена – безрезультатно.

Присаживаемся в баре. А как еще стресс снять?

– Ладно, буду звонить в консульство. Должны помочь. На работе, правда, тяжело объясниться будет. И что ж мне так не повезло?

Выпили грустно, молча, не чокаясь. С голоду не умрет, друзей полно в городе, жить где – тоже найдут. Вот только работа… Да ладно, устроится.

Руководитель нашей делегации толкает Саню в плечо:

– Смотри, у людей тоже горе. Не чета твоему.

По холлу мечется «шеф» крымчан.

– Товарищи, братцы, кто писателя видел? Казаки на месте, военные пенсионеры и даже формальная и неформальная молодежь на месте. Его одного нет!

– А он в номере-то ночевал? Дело такое, м-м-м, командировочное.

– Да какое командировочное дело, ему 92 года!

– А следить надо было…

Ишь, сочувствия ищет, а вокруг люди суровые, самостоятельные, пенсионеры военные.

Путем опроса должностных и не должностных лиц, посторонних и просто прохожих, удалось установить: хотя отъезд был назначен на 10.00, дедушка сидел в холле уже с восьми утра. В 08.10 убывала казахская делегация. И он в автобус прошел с ними. Самолет уже в воздухе. Казахи улетали по списку. Старичок прошел незамеченным. Просочился в самолет. Может, он в спецназе раньше служил, или во фронтовой разведке?

Крымчанин рвал волосы и вызванивал консулу.

– Улетел. Без денег. 92 года. Писатель. Задумчивый. Помогите вернуть. Его ж в Казахстан не впустят, а на обратный билет денег нет…

Вздохнул облегченно, видно, пообещали старичка найти и отправить в родной Крым.

– Может, мне здесь остаться? – это Саня, его пример с дедушкой пугает. – Вот было раньше у меня удостоверение личности. Никогда не терял. А этот паспорт, у-у, изобретение гражданское…

– А сходи еще раз к администратору, хотя и глупо надеяться.

Саня понуро пошел. Последняя надежда. Даже не надежда, проформа…

Есть! Есть! В ящике стола уже третий день лежит! До этого она, администратор, только на стеллаже смотрела! Есть, сучий документ, нашелся!

Все было просто: мы так быстро начали радоваться встрече в первый день, что Саня его просто не забрал, сдав для оформления в гостиницу. А потом было просто некогда вспомнить о такой безделице. Подумаешь, паспорт! Здесь друзья!

Пьем весело. Администраторше – вино и конфеты на радостях. Обнялись, расстались. Видно, судьба давно спланировала случай с проживанием в зоне таможни и весело крутила свою рулетку. Нам с Саней повезло, а вот на дедушке шарик замер…

Опаньки, новые заморочки. В аэропорту через зону контроля не пускают нашего руководителя. У него сумочка через плечо, кладь ручная, с надписью: «Такая-то конференция ветеранов-подводников Северного флота». Багажа другого нет.

Белорусы ему подарили гвоздь. Мы с ними вчера гуляли. Сантиметров сорок длиной, в диаметре сантиметра три, никелированный, с надписью: «Пусть живет в веках братская дружба славянских народов!» Хоть гвоздь и сувенирный, но настоящий. Его даже писать нужно, как «ГВОЗДЬ».

Таможня классифицирует изделие как холодное оружие. Наш руководитель сдавать гвоздь категорически отказывается. Таможня вызывает наряд пограничников, руководителя уводят. В волнении ждем разрешения инцидента. Вот не везет нам, то ножик перочинный, теперь гвоздь.

Уже объявили посадку на наш рейс. Руководителя все нет. Идет, наконец-то с группой сопровождения! Очки на кончике носа, в руке – гвоздь! И таможенники, и пограничники посмеиваются. Отпустили шефа. Руками вслед машут. Видя нашу неподдельную радость и удивление, прячет усмешку в усы.

– Расскажу в самолете. Давайте на посадку.

Места наши рядом, слушаем былинный рассказ.

– Увели меня пограничники. Половина таможни тоже в кабинете топчется. Я с гвоздем в руках, как живое пособие по терроризму. Гвоздь не отдаю, хотя уговаривают. Уже хмуриться начинают. Настроены серьезно. Погранцы затворы калашей дергают.

– Будьте добры, положите предмет в лоток, – это старший смены таможенной.

– Не положу.

– Тогда позвольте мне его взять.

– Не могу позволить! Это средство гигиены! Как щетка зубная. Тем более я им уже пользовался. Недавно.

– ?!

Глаза у всех круглые, застыл народ, осмысливает натужно.

И тут я их добиваю:

– Дело в том, что у нас, подводников бывших, часто бывают неполадки с пищеварением.

Короче говоря, я без этого гвоздя по «большому» в гальюн сходить не могу!

Пауза, а потом громовой хохот до колик и всхлипов. Начальник смены отсмеялся, руки платочком вытер: он же гвоздь отнять хотел. Провожали меня до самой стойки регистрации. Да вы все сами видели.

Да, не зря он наш «шеф» на поездку, ой, не зря.

И тогда ножик перочинный в Борисполе мы у таможни забрали. Гвоздь смелости придал. Группа тоже должна совершать героические поступки, вдохновляясь примером командира.

Да, люблю я эти конференции…

Кстати, консул слово сдержал, дедушку нашли и домой отправили.

Будьте внимательнее, друзья, раз и с дедушкой у судьбы сорвалось, значит, рулетка все еще крутится, шарик поскакивает…

– Присаживайся, брат. Что, и с твоего выпуска никого нет? И мои ленивые стали, редко приходят. Мальчик, два пива, плииз… Пиво-то пьешь? Правильно… Я офицера сразу вижу. Ну что, квумпарь, какого года? Не смеши, 2001-го. Это уже не КВВМПУ было. Ну, да ладно. А чем занимаешься? Бизнесмен… Что ж, достойное занятие для офицера. Я попроще, так, коммерсант… Слушай, а ты Волгу видел? Нет?

А что, Волгоград неплохой город, только пыльный. И Волга не впечатляет. В Самаре больше и шире. Или в Саратове? А, не важно. А в Волгограде, так, типа нашего киевского Днепра.

Как я туда попал? Это длинная история.

Что я сказать хотел? А ну да… Ты пиво-то пей, бизнесмен…

Северяне по закалке, конечно, тофовцам уступают, но умны. Ты где служил? ЧФ? Ну, судить не берусь… Чтоб не обидеть ненароком.

Так вот… Косточкин был умен. И закален невзгодами. Увы, не он поделил с помощником НачПУ СФ по комсомолу членские взносы комсомольцев флота. Помнишь историю? Ну стартовый капитал для новой жизни? Или жизни в новых условиях?..

Ты пиво-то пей. Не слышал истории? Потом расскажу.

Косточкин по-другому начал. На выходное пособие три человека в шинелях, уволенные в запас, купили билет в Челябинск. Пособий на только «туда» хватило. А может, и задумка в этом заключалась. Типа не сделаешь – возвращаться незачем.

Бросили «морского». Косточкин, Юра, Серега…

Ехать выпало Сереге – «Малышу». В кавычках, потому что ростом под два метра и весом на 150 кг. «Малютка Джон» этакий, как у Робина Гуда соратник.

– Все деньги, если заработаем, бедным отдадим, – сказал Косточкин. На недоуменные взгляды товарищей пояснил: – А бедные – это мы, уволенные в запас офицеры.

Взгляды посветлели и даже загорелись надеждой.

Ну что, заплакал Серега, жену обнял, с детьми простился, поехал. В никуда. «Морской» ему выпал, а это серьезно… Обязывает.

А надо сказать, Челябинск не только руду плавит, но и почти всю корабельную пиротехнику делает.

А на Севере путина грядет, а в море без ракет и фальшфейеров – не моги, регистр не пускает. А купить негде. Вот Косточкин и рискнул со друзьями. Он тогда в эскадру североморскую с ТОФа после академии перебрался.

Серега имел при себе только адрес завода, с сигнальной ракеты содранный. Бумажка – сертификат.

Но ничего, добрался, потряс за хоботы охрану, узнал адрес директора. Ночью начал грохотать кулаками в железные ворота ограды дома.

Хозяин вышел.

– Ты кто?

– Офицер Северного флота. Видишь, пешком до вас добирался, – и показал в качестве доказательства дырявую подошву на ботинке.

Директор проникся, в дом пустил. Он тоже срочную на Севере тянул. Слово за слово… Уехал Серега из Челябинска, сопровождая три вагона пиротехники, за которые не заплатил ни копейки. И в новых ботинках рыжего цвета, купленных директором. Ну и что, что не в тон форме, зато «Саламандр». Серега в этих ботинках потом еще лет семь ходил. Говорят, даже ночью не снимал – счастливые. Хотя думаю, врут. С женой и в ботинках кувыркаться? Жена, может, и поймет, а кто другая вдруг окажется, пока супруга на материке? Нет, точно врут.

Пиротехника ушла «на ура», с заводом и директором за пиротехнику и обувь расплатились.

И началась взаимовыгодная карусель.

– Ты куда увольняешься? Ах, в Молдавию… А на тебе 400 долларов на открытие фирмы. Потом созвонимся.

– А ты куда? Ах, в Киев. И тебе 400.

Через год 46 фирм по всей стране, голова в Питере… и Молдавия, и Украина, и Прибалтика, и Белоруссия… Из таких, как мы, образовался, говоря современным языком, холдинг.

А рулили им Косточкин и Юра. Кто такой Юра? А оно тебе надо? Вот Косточкин… Занимались мы комплексным снабжением кораблей и судов. Все, что угодно просите, у нас есть. А нет – доставим за сутки. И просили.

Косточкин мне две фуры биноклей прислал для Речфлота. Таможня требовала провести их как высокоточную оптическую технику по ТВЭД, типа микроскопов. Но я ж офицер… Я провел как оконное стекло и детские игрушки, калейдоскопы. С тех пор и не люблю таможенников. Крови попили.

Деньга пошла. Причем у всех.

И начали мы собираться раз в полгода в разных местах. Хозяин принимает, мы опытом делимся и финансовые отчеты представляем. Все по-взрослому.

Настал черед Волгограда директоров принимать.

Звонит мне Севастополь: место в купе забронировано, добирайся до Дебальцево. Это потому, что из Севастополя есть прямой поезд в Волгоград, а из Киева – нет. Добрался. Сел в купе. Народ уже принял. Ароматы… Понятно, и мне налили.

Лезу на верхнюю полку – не помещаюсь. Что-то большое и длинное под матрасом лежит.

– Мужики, у меня под матрасом труп, что ли? Окоченевший уже, твердый? Наглый пассажир был, что ли, мое место занял?

Нервы у меня тогда крепкие были, необходимость понимал.

– Да нет, это мы РГБ в Волгоград везем. Ложись, спи…

Утром таможня.

– А что это за пустые коробки сверху? – таможенник спрашивает.

– Так это мусор, от прежних пассажиров, – вяло отбиваемся мы.

Буй давит в спину и заставляет вспомнить: «Статья УК такая-то. Контрабанда. От 8 до 11 лет».

Не правы они что-то. 11 слишком много. Может, таможенника убить? Срок тот же, зато какое удовольствие!

– Брат, а тебе не кажется, что улыбка Франклина так же загадочна, как улыбка Джоконды?

Таможенник ушел рассматривать банкноту ближе к свету, в коридор. Ценитель прекрасного. И исчез. Ф-фу…

В Волгограде нас встретили. Едем за Комсомольский, город-спутник, на турбазу.

Красиво. Домики, речушка, глубиной метра в полтора, огибает строения. Запах и краски осенних прелых листьев радуют глаз, пьянят голову и услаждают нюх. От соблазнов вдали… Хорошо!

Днем доклады, вечером… А ты «Особенности национальной охоты» смотрел? Так чего я буду повторяться… И менты, и плоты, и зажатые ими, и все остальное. Интересно? Ну, ладно. У нас побогаче, чем у Рогожкина было. Два ведра раков ежедневно, шашлык из осетрины. Водка гекалитрами.

Кто-то сказал, что осетры и в речушке этой водятся. Думаю тот, которому шашлыка не досталось. Я два съел.

Даже в лужах осетров волгоградцы находят. Мы поверили. А как не поверить после второй бутылки на одно лицо? Привязали мы вилки к палкам, острога типа, вышли на лодках на промысел. Набили осетров. Мне лично они карасей напоминали: и маленькие такие же, и с чешуей. Только мало набили, штуки три, на всех не хватило. И на шампур плохо нанизываются…

Да и фонарей только два, лодки бортами в темноте сталкиваются – речушка-то узкая, метров пять шириной. И попадать в этих осетров трудно: маленькие, сантиметров по пять, юркие, быстрые… А у нас народ серьезный, раздражаться начал. Особенно когда за борт падать начали, нанося неверный удар по подлому осетру. Достали нас рыбки.

Хорошо, у главного волгоградца в машине шнуровой заряд оказался. Понятно, совершенно случайно. Ну что, размотали, уложили. Ты не думай, среди нас и минеры были, и командиры кораблей. Подорвали по всем правилам. Сколько огня, воды, а как бабахнуло! Эхо еще полчаса по окрестностям гуляло.

В общем, не речка это была – затока. Через минуту сверху посыпались лягушки, коряги и мелкие рыбешки. Осетров не было. А зачем шутить так? «Осетры, даже в лужах»…

Речка, понятно, испарилась. Шесть домиков, сборно-щитовых, тоже рухнули в одночасье, как домино. А как красиво летали стены, с пустыми, без стекол, оконными рамами! На манер самолетов времен Фарманов и Ньюпоров, с характерным воем! А мы весело от них, заходящих на бреющем, уворачивались!

Минут через сорок менты приехали. Потом мы им помогали искать утерянные пистолеты и вытаскивали уазики из оврагов. Менты не таможенники. Им и водки хватило, не «Франклинов».

Что, круто гуляли, говоришь? Ты еще не знаешь, как мы в Севастополе совещание проводили.

Слушай, а на третий день вопли начались: «Я без женщины больше дня не могу, ущерб здоровью, даешь!»

Казановы, ети их… Да знаю я, разговоров больше, чем дела на теле. Пообещали хозяева, «высокая принимающая сторона».

Совещание. А мы в столовой. Приоткрывается дверь, слегка прищемив уши «принимающему»: «Девушки на столах, в соседней зале». И пусть Косточкин с Юрой что-то кричали о перерыве, тогда мол, посмотрите, что дело прежде всего, что мы положительные и где-то даже элита…

Все бросились смотреть именно сейчас, роняя за собой стулья. К черту, не элита мы, сыны народа… И по жизни с «ним» наперевес!

И я побежал, хотя не очень и хотелось: мой доклад финансовый следующим был, а финансы, когда в них есть нюансы, половое чувство на нет отбивают…

Да, девушки были. На столах. Огромная куча разовых зажигалок с изображением обнаженных женских тел. И надписями под каждым: «Зоя», «Марина», «Света». Я себе «Иру» взял. Воспоминания, поди ж ты…

Нет, не очень мне прием понравился. Да и не только мне. И в Волгоград мы больше ни ногой. Да и не зовут… Ну, будем!

Что дальше? Ну ладно. Отсовещались. Утром украинской диаспоре уезжать. А кто знал, что в Волгограде и водители по вечерам пьют? Проспали парни. Будим. Мчимся к причалу. Вокруг объезжать – 40 км. На катере – 10 минут. Времени нет. Опоздали. На наших глазах катерок отходит. Следующий минут через сорок. Наш поезд будет уже в пути. А катерки, два, курсируют от берега до речвокзала. Второй подошел. Объясняем капитану задачу, подкрепляя ее Франклинами. Бенджаминами. Он проникся, отдал швартовы.

С берега, видя, что катер отходит, с криками бегут бабки с гусями и курами, кошелками, пучками зелени – в городе сегодня базар. Падают, юбки цветастые задираются, пыль столбом, кролики белыми комочками по холму разбегаются, поросята, как собаки, резво скачут, в руки не даются, визжат…

Кто голосил громче, мы не определяли. Пассажиров не берем. Пленных тоже.

Капитан выжал из катерка все 28 узлов при проектных пяти. Причалили.

До отхода поезда 7 минут. Трап у волгоградского речвокзала почти вертикальный. Секций 12 по семь метров. А мы прем в руках коробки с приборами ночного видения, штук по шесть каждый. Бартер за буи. Но офицера ВМФ победить невозможно. Ни временем, ни пространством, ни тяжестью, ни количеством. Одного из наших отправляем вперед налегке – такси занять. И правильно, одно оно было. Бил в морду конкурентам, охраняя и нас дожидаясь. А мы бежим, пот глаза заливает, коробки норовят из рук вырваться… Падаем в машину, заваленные коробками. Самый гадкий приставляет палец за ухо таксисту:

– Гони, ты дальтоник, тебе весь свет один – зеленый!

Таксист, почувствовав ствол за ухом, гонит. До отхода поезда – полторы минуты. Успели. Стоит на седьмом пути, пары разводит. Бежим к нему из последних сил, спрыгнув с перрона. Какой-то мент пытается остановить последнего из нас дурацким постулатом: «Бегать по путям опасно!» И за руку хватает, наивный. Отбился наш капраз, удар поставлен и точен.

Успели!

Заскакиваем не в свой вагон набирающего скорость поезда.

Дышим. Плохо и со свистом.

Пиво, этот бальзам! И рыба на ближайшей станции, и запаленные легкие приходят в норму. И все коробки целы…

Думаешь, все закончилось? Я тоже расслабился

Утром проводница, с милой улыбкой, спросила: «А кто выходит в Дебальцево? Я разбудить забыла, мы уже отъезжаем».

Ах ты ж с-с-сука, милая девушка, б… рваная!!!

Что, сынок? Ты за 45 секунд облачался в военную форму? Дилетант! А за семь, в гражданский костюм с галстуком, не пробовал? А я без галстука не могу! Как иной без трусов, хотя секунду и теряешь! Только вот верхнюю часть носков от нижней я оторвал, каюсь… Потом в ожидании поезда на рынок съездил. Носки купил. Неуютно босиком в туфлях… А в чемодане рыться у всех на виду не хотелось.

– Слушай, официант, а слабо нам по 200 принести, водочки, за флот выпьем, а то от твоего пива только живот пучит…

Нет, не понравился мне Волгоград… Хотя и запомнился.

Хочешь, про Севастополь расскажу?

Кстати, держи визитку. Я всегда на связи, даже ночью. Твою? А зачем? Ты давай, это… бизнесом занимайся. Знаю, сам позвонишь…

А вот обидели меня. Сказали, что мой комбриг спился. Контр-адмирал. И вроде я руку приложил.

Не так все. Человек, получивший звание в морях, в Тихом, Индийском океанах, Адене, Сокотре, сгнил заживо в спящей Риге. И звание свое человек честно выходил в морях, а не шаркая по паркету: ни тебе тайфунов, ни штормов, ни цунами, одни проверки и море, как болото. Спокойное и мелкое.

Не спился он. Загрустил. От тоски балтийской и умер. Он был жизнелюбом и ценителем. И далеко нормальным, обычным человеком. Дальше умолчу.

Но один случай вспомню, оцените сами. Вряд ли такое могло на Балтике произойти.

К., наш комбриг, получил адмирала. Месяца через три на совещании он назвал командиров лодок мудаками. А что: пять торпед потеряли, два якоря, семь челюстей сломанных и т. д. Обиделись командиры. Собрались, шилом скинулись на трое суток и запили. На все официальные мероприятия ходили старпомы. Гуляли у моего командира в каюте, на бербазе.

Вызывает меня комбриг. Донесли, понятно, какой этаж, какая лодка авторитетная, кто зам…

Стук в дверь, оповеститель. С круглыми глазами и трясущийся:

– Вас к комбригу.

По коридору – визг «тальянки» и песни командиров…

Я иду в штаб.

Очень огорченный комбриг спрашивает:

– Викторыч, сильно ли пьют?

– Кто, товарищ адмирал?

– Не п… зди, сам знаешь, кто!

– Понятия не имею….

– Где ваш командир?

– Болен…

– Зам, ты ж командира по его болезни замещал?

– Я, товарищ адмирал. Ошибка тогда вышла.

– А я тебя с тех пор и помню.

А было. Заложил я командира на совещании. Сказал, что корчится в кресле в море. Язва мучит, в госпиталь надо. Комбриг отправил кэпа лечиться. Командир в отместку меня за себя назначил. Три жутких недели врио командира ПЛ…

– Скажи им, что в 17.00 жду. Иди…

И налил что-то в стакан. Ей богу, я сам слышал, как забулькало. Валидол, видать…

Комбриг мог вызвать Колю М., зама лодки, который помнил комбрига старпомом, а кэпов – жалкими помощниками. И он бы их так построил – мама, не горюй! А если б кто и сопротивлялся, то в рог мог получить. Коля не делал исключений по должностям, он даже замначпо однажды побил. А что такое бывший помощник!

Но Коля пил тогда сильно, посему вызвали меня. По характеристике Коли, которую он сообщал командованию из строевых, когда новый зам прибывал: не мудак или, напротив, Мудак. А Коля был настолько стар и опытен, что в оценках не ошибался. Ему было 39 лет! Заму лодочному! Он был годком комбригу… Но капитаном третьего ранга из Дзержинки. Я был «не мудак»… А смейтесь, не смейтесь. Коля пришел к моему командиру и сказал: «Саша, поломаешь пацана – со мной дело иметь будешь».

Командир поверещал, успокоился, пообещал. Коля сказал ему что-то. А потом благословил меня: «Служи. И уважай командира. Если что, ко мне приходи…» Я не приходил, но Колю угощал спиртом. Каюсь. Хотя ему наши угощенья как слону дробина были.

Коля, я тебя помню! И благодарен!

Комбриг был единственным, кто пожал мне руку, когда на БС я заболел гепатитом. Меня с лодки на своем катере лично он снимал и не ссал инфекции. И руку пожал.

Начпо не встречал. Здоровье берег?

И что, мог я его, комбрига, подвести?

Задымленная каюта, громкий базар. Вхожу без стука.

– Товарищи командиры, объявление. Сегодня в 17.00 комбриг приглашает вас в свой кабинет. Сообщаю, что мы, замы, будем пить ровно сутки, в три раза по времени меньше вас. И завтра.

Ну, маты, крики…

– Иваныч, твой зам оборзел!

А Иваныч сказал:

– Викторыч, под столом ящик вина. Это вам, замам. Шила почти нет. Только две бутылки.

– Нам хватит, Александр Иваныч.

Командиры ушли к комбригу. И КОМБРИГ ПЕРЕД НИМИ ИЗВИНИЛСЯ! Контр-адмирал перед третьими и вторыми рангами. А командиры.

Мы пили «сухое» ровно два часа. После этого политотдел взял верх над нами. Не силой, а просто ветер задул, на «яшку» надо было…

Зря вы, балтийцы, моего комбрига споили. И не знать вам никогда тихоокеанского ветра, свежести и запаха не моря-океана!

– Ну не везло Николаю. Кем он только ни был после увольнения в запас: и таксистом, и вышибалой, и директором фиктивной фирмы, этаким зиц-председателем Фунтом, который всегда сидит за других, и директором настоящей фирмы. И дела шли хорошо. Да вот, учредители… Горшки побили, имущество, нажитое чужим трудом, делить начали… А фирма уже передовой была. Не тем местом Фортуна к нему повернуться норовила.

И вдруг попал он в общественную организацию. Имущество есть, организации областные. Статус опять же. Воспрял духом Коля, работать начал.

Работал как мог и как учили. Плоды созрели быстро: то письмо из Австралии придет, то из Германии, то из Америки, а адресуется вице-президенту, Колюне значит.

А надо сказать, Колиным шефом был тоже в прошлом офицер. Всю жизнь в столице прослужил, семейным положением прикрываясь. Квартира, машина… Потом в этой организации осел. Интриги плел мастерски. Приторговывал общественным имуществом. А как без этого семье-то жить надо? Тем более, внуки пошли. Завод продал, зданий несколько. Уже за семьдесят, а все сидит, председательствует. А Колю не любит: активен тот слишком, ретив, землю копытом роет. Еще и увещевает: «Не продавай, Владимир Евстихеевич! Мы ж с заводика через пару лет в три раза больше снимем. Развиваться будем, Европу подключим, обещаю».

А Евстихеич башкой кивает, соглашается, а все по-своему делает – внуки. То печать вынесет – в подворотне на акт купли-продажи поставит, вернется – глаза честные, голубые, а карман оттопыривается. И не делится ни с кем. Бабло дома считает, радуется.

Продал комплекс с башней для водолазов, четырьмя бассейнами и шестью саунами. Сейчас туда только по клубной карте попадешь. В ресторане – стейк из крокодила за семьсот баксов и косточкой на память. А продал комплекс дед как убыточный.

Колюня ездил тогда в бандитское кубло на своем «москвиче», во время флотской службы купленном. Разобраться хотел, болел за организацию. Смелым был. Глупым. Думал, рейдерство, оказалось – дед.

Три кольца охраны у покупателей. Кабинет, мореным дубом обставленный. Сигарой со стеклянного гостевого столика не угостили. Уговорили не суетится. Ну что ж, хорошо, что живым ушел…

А дед торгует, но стыдится. И так вот со стыдом опять торгует…

А Колюня, дурень, пашет. За 150 баксов в месяц. Письма пишет президенту, премьеру, депутатам, организацию на ноги поднимает. МЧС на нет запугал, его на все совещания зовут, встречают. В МО его лично знают. Вроде все налаживается. Запад миллион евро обещает на развитие организации. Дед очень этим миллионом заинтересовался. И вот тут у Колюни башку и снесло. Не просчитал. С дедом не посоветовался.

Пригласил президента Всемирной организации с родственными задачами. А президент – немец баварский. Обещает два года учить, а потом в Европу пустить. А мы ж подготовленные. Профиль – людей на воде спасать, сами кого угодно научим. Но деньги стоят того, чтоб «чайниками» побыть. Колюня инструкторов немецких за деньги спонсоров выписал, обучение наших ребят организовал. Пригласили сначала в город у моря, а потом в столицу. Дед звонит каждый день, ревнует…

Президент приехал, с ним четыре инструктора. Встретили на «мерсах», отвезли в закрытую гостиницу – у Колюни в Крыму один из уважаемых «братков» в друзьях. Начали обучение. Один немец все подслушивал, рисовал береговую черту, глубины, подходы к бухте. Шпионил. Колюня его обул разок, когда с иностранцами и президентом в ресторане обедал. Этот Фриц президенту говорит на немецком: «Нищета, херр Клаус. У них даже флага своего нет. У организации».

А Колюня коньячка уже принял, но бдительность не терял. Слова международные уловил, моряк ведь, не фуфло.

И как врежет на английском: «Да, наша организация сегодня бедна и пользуется национальным флагом. Что вы имеете против?»

Президент, понятно, от конфликта ушел, замял. А Колюня Фрица невзлюбил. И после очередных занятий на перекуре, дождался, когда этот шпион выйдет на крылечко. И обращаясь к слушателям, произнес то, что знает любой русский, но на чистейшем баварском диалекте: «Камраден, битте зи мир айне цигареттен…»

Фриц был близок к инфаркту. Он много чего наговорил в Колином присутствии… И по-крабьи, боком, помчался докладывать президенту, что Колюня ох, как не прост…

У Колюни талант к языкам был. Когда на выставке в Мюнхене он попросил сопровождавшую его переводчицу составить фразу: «Я хочу заплатить» – и произнес ее за ней, она долго молчала. Она потом спросила, какую разведшколу он заканчивал. Ну не может человек, не знающий немецкого, так чисто произнести «ихт мюхт цаллен» с берлинским акцентом. Колюня не мудрствовал и ответил: КВВМПУ. Он всегда честным был. Переводчица уважительно покивала головой.

Приехал Коля в Киев, готовить деда к встрече с немцем. А дед что-то темное в душе затаил. Угрозу креслу почувствовал, может?

– Евстихеич! Когда встретим президента, скажете ему «гутн таг». Это просто. Типа нашего «здравствуйте».

– Гутен таг, гутен таг, – тренировался дед. В его семьдесят с гаком было непросто запомнить два коротких слова, но вроде запомнил.

– Евстихеич, как немца приветствовать будем?

– Гутен таг, – отвечал Евстихеич и улыбался искусственными зубами с алмазныим напылением.

– Опять что-то продал, старый, – понимал Николай, но продолжал работать на перспективу.

Борисполь. Немец прилетел. Великая встреча представителей двух держав. У Колюни нервная дрожь, даже две пятилитровых бутылки «Горилки з перцем» – презент немцу, дрожат, друг о друга в кульке бьются, звон создают. А сам окрылен: мечты сбываются, скоро организация приобретет статус международной, никто ничем торговать не будет… И деда – на фиг!

– Евстихеич, помните, как приветствовать?

Евстихеич говорит:

– Да помню, помню, не ссы…

Вот и немец. Слегка упитан, на щеках щетинка рыжеватая пробивается, очки поблескивают. Президент…

Колюня фотографирует историческую встречу и шепотом деду подсказывает: «Гут… гутн…»

Идут навстречу, сближаются, сейчас руки пожмут…

И тут дед произносит:

– Хенде хох!

А какие перспективы были…

И пусть кому-то будет скучно. И пусть возмутится автор за публикацию без согласования. Нет ссылки, брат, извини. Спасибо тебе. Позволь, опубликую под именем Неизвестного летописца? В Google и Yandex не нашел. Искал что-то по ПЛ, а тут твое сообщение и наша общая история. Брат, извини, но даже если б ты сказал нет, я б все равно опубликовал. Из гордости за общее прошлое.

При постановке на учет в моем первом районе военком заявил: у меня нет для вас должности. Как нет кораблей в Киеве. Я был настойчив. И только мое: «Забудем друг о друге» – позволило достичь консенсуса.

В районе, где я нынче живу, все строже. Приходит мне бумага: «…прибыть. Для получения мобпредписания». Прибываю с широко распахнутыми глазами и беспокойством в душе: вдруг за неприбытие пенсии лишат. Получаю синюю картонку: «Капитан Данилов назначается начальником телецентра полка». Объясняю девчонкам, что с техникой не в ладу. Настаивают, пищат, настойчиво и в верхнем регистре.

Запрашиваю знание званий ВМФ (Полный ноль), причину разжалования до младшего офицера и номер приказа МО, который для меня не МО. Подтверждаю слова вопросом. Запрашиваю дату принятия мной военной присяги Украины. Опять «зеро». Категорически не соглашаюсь переаттестовываться в армейцы, в связи с чем прошу определить место, где я буду получать форму ВМФ, а так же номер приказа МО Украины о моем переаттестовании, с которым я не соглашусь вплоть до суда. Попутно спрашиваю, не будет ли это разлагать личный состав сухопутного полка – начТУ и в военно-морской форме. Спросил, кто оплатит командировочные, по которым я через каждые три дня буду ездить в Севастополь к Кожину для получения трех положенных по аттестату кремовых рубашек? Их стирать нельзя, разовое белье, а я чистоплотный, и в грязном ходить не могу. Ладно, в поезде, проездные на который мне будут довольно часто оформлять, похожу в футболке. «Кстати, у вас есть футболки для старших офицеров? Как это нет? А мне положено… Мне идти к военкому?»

Карточку порвали, меня, мудака, вычеркнули навсегда из всех списков. К военкому не хожу, пенсию получаю. Правда. Ни грамма вымысла.

А может, как всегда, просрал свое счастье?

Распорядок дня – скучное ежедневное мероприятие. Закреплен приказом. Если б соблюдался в точности, можно было бы и повеситься. Поэтому квумпари его обвеховывали событиями и делами, иногда рутинными. Напомню и вспомню. Всем и сам.

«Рота, подъем!» – самым противным голосом в 6.00, когда молодым организмам, пукавшим всю ночь от гороховой каши, наконец-то стали сниться эротические сны…

Зарядка. Бег по плацу – для тупых и ленивых. Умные и члены сборных записались в проведение зарядки по индивидуальному плану. Бежишь на Труханов остров с другом, делаешь зарядку в Гидропарке под присмотром Олимпийского чемпиона по парусному спорту. Дырдыра была его фамилия. И это правда.

Потом легкой трусцой к речвокзалу. А там бочка с пивом открывалась в 6.30. Кружка – 22 копейки. Потом на трамвай, чтоб успеть к утреннему осмотру.

Осмотр.

Завтрак. Не ноздреватым хлебушком с куском масла и тремя кусочками сахара вприкуску. Городской булочкой! Мягкой и ароматной! Их раньше «французскими» называли. С таким гребнем посерединке. За семь копеек. Но тесто вкуснющее, аж сладкое! Это обязанность дежурного по роте, имеющего право свободного прохода с одной территории на другую. КВВМПУ занимало два квартала: один спально-адмиистративный, второй парадно-учебный. Через Красную площадь, аккурат наискосок от главного входа, находилось ГПУ. Не пугайтесь: «Гастроном против училища». Дежурный по роте, придерживая палаш одной рукой, а в другой держа наволочку, мчался через площадь.

«Городских. Шестьдесят…» – выдыхал он и начинал грести из карманов килограммы мелочи. Аж 4.20. Иногда и по копейке…

Рота делилась на четыре взвода. 1-2-й, 3-4-й. Дежурный брал только на своих. Вторым возьмет «их» дежурный. Завтра. А мы будем есть хлеб. 120, хоть и булочек, не донести за один раз…

Утренняя приборка. Большинство под барабанный бой поднимающий больных соседствующей с училищем районной больницы уходит на первую территорию. Остальных, уборщиков кубриков, приведет дежурный по роте, проклиная палаш, путающийся между ног…

Как сейчас помню: нынешний профессор, а тогда просто курсант Саша Г., натирает паркет на кафедре философии в кителе начальника кафедры. С погонами первого ранга. В надежде, что благодать осенит. Осенила-таки. И что я тот китель не одевал?

Построение на развод на занятия. Заместитель начальника по строевой выводит из строя «залетевших» в предыдущем увольнении. «Мало ему киевских девушек. Ему замужние женщины понравились! Вот и синяк под глазом, и ребро сломанное! Не умеешь – не берись! Не дорос ты до замужних!»

Ему виднее, конечно, командиру «Варяга»…

Занятия. Сладкий сон на географии (друг толкает в плечо и говорит: «Зря ты два пива засадил на физзарядке… Храпишь. Других будишь») и стресс на кафедре кораблевождения…

Обед. Опять переход под барабан. Злые больные высовываются в окна и показывают нам средний палец. Грянули песню строевую в ответ инсинуациям… Бей, барабан! Гори, глотка луженая!

Счастливцы, заступающие в наряд, расправляют койки. Мы опять учиться. Настоящим образом.

Больные сдались и сравнивают мастерство барабанщиков. Наш лучший.

Ему аплодируют…

Комвзвода сказал, что мы тунеядцы, алкоголики, лентяи и много еще чего.

И что никто в увольнение не идет. (Это из-за дневального! Комвзвод брюки с лавсаном попросил погладить, а он их сжег. Будет расстрелян!)

Самоподготовка. Скучно. Одни читают «Боевой путь советского ВМФ», другие – «Наставление по пчеловодству». Вова Иванов вяжет на задней парте плавки. Учит заинтересованных: «Главное, петли считать…»

ЗКВ позвонил дежурному по роте. Скинулись. Вот и дежурный.

Ушел в заведение рядом с ГПУ. С ведром в руке и палашом, бьющим между ног, и газетой в руке. Кажется, «Правда». Или «Красная звезда».

Дежурный по КПП, мичман:

– Что несем в ведре, прикрытом газетой?

– Олифа. Для ремонта класса. Открыть?

– Проходи.

Саня Г. предлагает мне усугубить пиво настойкой элеутерококка. Она на спирту. Ему прислали с Дальнего Востока.

Заклинаю, не делайте этого никто! Сердце бьется в горле…

А вот и вечерний чай. И прогулка с песней по ночному засыпающему подолу. Рвем глотки, будя жителей. Нечего спать! А вдруг, завтра война…

Командир взвода заметил, как курсант, с подозрительно позвякивающей стеклотарой холщовой сумкой, спрыгнул с забора и умчался в сторону класса, занимающегося самоподготовкой. Нас в полном составе за что-то лишили увольнения.

Курсант тоже его заметил, но бегал быстрее.

– За мной Степан гонится! – прохрипел гонец.

ЗКВ среагировал мгновенно, приняв единственно правильное решение. В коридоре паркет жалобно скрипел под безжалостными ногами Командора…

Комвзвод прибыл в класс, оперся на трибунку, стоящую на первом столе, и рассказал все о пьяницах, тунеядцах, алкоголиках и безобразниках. То есть о нас. А потом был осмотрен каждый квадратный сантиметр класса, прилегающих территорий, огромных, как прерия, и каждый из нас.

Ничего…

Комвзвод еще раз вышел за трибунку, порычал и удалился.

В тот вечер мы учились. А бутылки со спиртным оставили до лучших времен.

В трибунке.

Увольнение – тоже часть распорядка дня. Лучшая и долгожданная. К нему надо готовиться настоящим образом. Особенно с точки зрения красоты и небольших улучшений формы одежды. Во всем многообразии деталей.

Профан думает, что там можно улучшить, и так все скупо и содержательно. Э, нет…

Головной убор.

«Краб» должен быть согнут, чтоб придать ему лихую выпуклость. Бескозырка, начиная с третьего курса, должна быть «шитой», а не «деревянной», выданной вещевиками. Такой же должна быть и фуражка на курсе четвертом. И желательно с «шитым крабом».

Пижонская добавка: вдвое удлиненные ленточки бескозырки.

Шапка. Желательно офицерская, у нее мех и форма лучше. Кожаный верх прикрыт клочком сукна, вырезанного с шапки матросской. Шнурки-завязки завязаны на один узел, свернуты жгутом и заправлены под одно из «ушей». Никаких «бантиков»!

Пижонская добавка: «залом» посередине. Достигается длительным сидением на «борту» шапки во время занятий. Когда у нас сгорела баталерка, мы получили имущество б/у. Моя шапка выглядела как пилотка. Внутри проглядывала фамилия Комиссаров, нанесенная хлоркой. (Тамара Васильевна, чистая правда.) У товарища предыдущим хозяином шапки был Генералов. Хорошие военные фамилии.

Гюйс. Чистый. С голландкой формы № 3 носится белый с изнанки, аккуратно вырезанный с голландки от формы № 2.

«Соплиечик», или нашейный (нагрудный?) галстук к бушлату и шинели. Может быть сшит, скажем, из габардина. В подворотничок изнутри закладывается кусок проволоки, чтобы создать толстый и круглый, идеальной формы валик по периметру. Так, с проволокой, и пришивается.

Шинель подрезана. Спинка шинели зашита.

Бушлат. Неулучшаемая форма одежды. Истинно военно-морская. Пижонская добавка: пуговицы бортов не параллельны, а переставлены «на конус», как английская буква V, «виктори».

Ремень. Пряжка согнута.

Пижонская добавка: якорь сточен напильником. Бляха отполирована боковой частью иглы, для скрытия микрокаверн и придания нестерпимого блеска.

Брюки. Желателен хоть легкий клеш. Иначе необходима растяжка на «торпеде» (такой фанерный треугольник, который прячется от командования тщательнее, чем секретные документы где-нибудь в ГРУ). Срок растяжки – ночь. Штанины намочить, натянуть на торпеду, просушить под личным матрасом, незаметно вернуть торпеду в баталерку. Ленивые просто вшивали клинья.

Голландка. На форме № 3 срезан воротник, на который гюйс ложится. На форме № 2 в разрез на груди пришит полосатый треугольник, ровно три полосы видны, для имитации тельняшки.

Тельняшка. Осенью – рыбацкая, вязаная.

Ботинки хромовые. Сияют.

Пижонская добавка: рант обрезан, ботинки проглажены утюгом для создания блестящей глянцевой гуталинной корочки на всей поверхности. Утюг после этого надо выбрасывать.

Курсовки (нашивки нарукавные). Купленные в училищной швальне из-под полы. С твердой вставкой внутри и валиком по краю.

Погоны. С вставкой и валиком из белого капрона. На шинели и бушлате – с пластмассовой вставкой, изготовленной самостоятельно.

Пижонская добавка: якорьки на погонах голландки выточены из меди с настоящей приклепанной цепочкой.

Ф-фу, устал перечислять. А сделать? Представляете? Понятно, перелопатить такой пласт сразу было невозможно. Улучшения творились и создавались постепенно, иногда занимая семестр-другой – по мере увеличения числа «галочек» на рукаве. Практически каждое улучшение носило характер потенциального лишения увольнительной. А вот поди ж ты! Чего не сделаешь и на что не пойдешь, чтобы быть красивым…Вот я, например, только ранты не резал и ботинки утюгом не гладил. И что интересно, гражданское население ничего в улучшениях не понимало! Даже девушки! Или тем более, а не даже? Мы бы, мол, им понравились и так, без улучшений. Хотя, думаю, лукавили они.

Как то уже лейтенантом я пришел в гости к однокурснику и его девушке. И услышал в его адрес: «А почему ты у меня так блестяще никогда не выглядишь?»

А он и в училище не улучшался. В итоге бросила она его. И другая ушла.

Так что есть информация к размышлению.

Да что там девушки… Меня и матросы приветствовали, заранее переходя на строевой шаг при встрече. Правда, в сумерках, когда погоны не видны, а я им навстречу. Потом себя по руке били, честь отдавшей: «Во прокололся! Перед летехой строевым прошел!»

«Годки» даже плакали…

Форму надо уметь носить и себя в форме.

Тема увольнения не закрыта.

Построение на увольнение. Сплошной адреналин! Какие там прыжки с парашютом или альпинизм! Судьбы на карте! И не только сегодняшнего вечера. Проверка счастливцев. Детальная. Предъявление носков, подписей на брюках (удивительное действо!), расчесок, платков носовых, иголок с белыми и черными нитками. Сатрапы!

Несем возвратные потери (.. выйти из строя. В расположение роты – шагом марш!).

Редеет строй…

Но все заканчивается когда-то.

– Старшинам рот выдать увольнительные записки!

Широко распахиваются ворота…

– Увольняемые! Напра-во! Шагом марш! – волшебная музыка…

За воротами строй рассыпается и мчится покорять Киев. Группами и поодиночке. Надо успеть.

Ведь в 23.45 дежурный по училищу будет принимать доклады от каждого и оценивать плоды покорения. «И аз воздам…»

Я мало знаю о других училищах. Но о своем, которое было таким же…

Тут злопыхатели что-то гадкое о моей альма-матер говорили, о КВВМПУ. Прощаю. От незнания шло. Немного расскажу. И людей вспомню.

Сейчас на месте КВВМПУ – Киево-Могилянская академия со спонсорами из Канады. У входа в главный учебный корпус прикручена табличка: «Этот памятный знак установлен в честь того, что никогда больше ботинок милитариста, проводника политики КПСС, курсанта КВВМПУ, не ступит на эту святую землю». А над входом панно из мозаики: «БПК и подводная лодка бороздят океанскую гладь». А над ними книга, на страницах: «Учиться, учиться и учиться», а справа – «Партия – ум, честь и совесть…» И не снимают – красиво.

А земля святая потому, что Григорий Сковорода нашу бурсу заканчивал. И гоголевский Хома Брут. Киевская бурса, говорят, была там. У нас на «циркульном» здании ежегодно кресты проступали между оконных проемов. Значит, Бог с нами. И проклятый некоторыми сапог, ботинок, туфель выпускника КВВМПУ каждый год топчет эту землю в ознаменование юбилеев выпусков. А табличка, она табличка и есть. Поспешили, националисты ретивые.

Силы не рассчитали. Потому что имя нам – легион! И мы сильнее, сплоченнее, лучше. И если нас не пустят – прорвемся!

И кто лишит нас металлической лестницы главного корпуса, на каждой ступеньке которой вылито: «Донат Липковский. 1912». И сколькие из нас этим Донатом были, если знакомились с девушкой только «на вечер». А потом… Пусть ищет Доната Липковского. Нет такого курсанта. Хоть убейся, нет. Да только за это… Чье там горло порвать надо? Зубами?

И все в учебном корпусе дышит воспоминаниями. Только паркет нынче светлый, а мы натирали красной мастикой. И идешь по коридору вдоль дверей и вспоминаешь…

Кафедра кораблевождения. Начальник – Герой Советского Союза Забояркин, капраз. Звание Героя носил с сержантов. Первым ступил на другой берег Днепра при освобождении Киева. Добрый дядька.

А вот здесь за дверью хуже:

– Здравствуйте, я – Борис Борисович Берндт! И можете называть меня б… в кубе, это вам не поможет! И зря вы настроились на зимний отпуск! Пока вы не научитесь вести счисление, в отпуск никто не поедет! А я вас научу! Рано или поздно! С приборами и без! По интуиции, но в нужную точку! «Долго будет «Лоран-С» вам сниться»… Незнание вопроса не освобождает от ответственности. И я сделаю из вас не «политработников-штурманов», как в дипломе, о котором вы мечтаете, а «штурманов минус политработников»!

Капдва Карагодов, друг Берндта:

– Карты получили? Кто сказал «игральные»? – навигационные… Понятно, что первые вам ближе. А мне ближе эти… Что? Вопрос у тебя, бедолага? А ты видел, как у тебя карандаш заточен? В ТОВВМУ этому год учат, заточке карандашей, а я с вами, товарищ курсант-тупой-карандаш, еще разговариваю… Заточите – спросите. Ну вот, годится, спрашивайте… Двойку я уже поставил, но все равно спрашивайте.

– Огни. Вход в базу: заходи, брат, заходи. Зеленый, белый, зеленый. Нельзя входить: куда, брат, куда? Красный, белый, красный.

И помнится, поди ж ты…

Капитан первого ранга Вольвач Александр Иванович. Мореходная астрономия:

– Запомните, я – не Вульвач, я – Вольвач! Знаю я, о чем вы все время думаете! А я Вольвач, не Вульвач… Корень не тот!

И первое занятие начиналось со слов:

– Вот коробочка. Открыли. Это – звездный глобус. Желтенький. Видите, на нем такая «шапочка» металлическая с «пипочкой»? Снимите за «пипочку». Осторожно! Оденьте ее, «шапочку», на голову. Осторожнее! Ну что, все померили? А теперь запомните: больше никогда так не делайте… Накажу.

По астрономии отличные оценки зашкаливали при всей требовательности…

ОМП. Капитан 1 ранга Гравит с Новой Земли. Первые испытания советских атомных бомб. Очки защитные, с трещиной – оттуда… Талисман его.

– Я не Гравий, я Гравит.

И мы серьезно относились к ядерному грибку. И знали, что нужно «есть», то бишь кушать, из боевой аптечки. Чтоб как можно дольше бежать вперед, стреляя из автомата, вдохновляя других и поражая врагов. И как использовать ее же, БА, в повседневной жизни. При качке, например…

Тактика морской пехоты. Подполковник Комаров:

– Масштаб… Как бы вам объяснить… Ну вот, один к десяти выглядит для понимания так: на карте одна голая женщина, а на местности – десять.

И мы никогда не путались с масштабом.

История КПСС. Капитан 2 ранга Быков. Марксистские кружки. «Группа освобождения труда» По вертикали писалось слово… А потом дописывались буквы, после первых: Плеханов, Игнатов, Засулич, Дейч, Аксельрод. Читай по заглавным.

Видите, помню. И самому странно.

Военно-морская география. Терещенко. Гражданский. Участник конвоя PQ-17. Его корабль потопили. Выжил чудом. Кто-то нарушил приказ: экипажи тонущих кораблей не подбирать… Подобрали.

Начальник кафедры философии Датчиков, капраз. Голова 68 размера. Именно он нас научил, что палка всегда о двух концах и как выбрать правильный. Другими словами, из любой ситуации есть два выхода. И гносеологическим корням. И как их искать и распознавать. Пропуск его лекции, пусть в силу служебных причин, приравнивался нами к большой личной неудаче. В его кителе мой друг Саша Гайдулин делал приборку на кафедре. А однажды был пойман и изгнан. С кафедры в гальюн. Нынче он профессор и доктор наук… Не знаю, что помогло и сформировало. Думаю, все-таки, кафедра. И китель. Но не уверен… Сомнения закрадываются.

Кафедра партийно-политической работы. Капраз Фисенко. Редактор училищной газеты. Ходячая энциклопедия. Учил чтению советской прессы между строк и логике выводов. Из самого неинформативного сообщения типа: «завтра по всей территорри СССР дожди…» И иногда получалось: «Над всей Испанией – безоблачное небо».

И что-то случалось в мире.

Физик Яков Саввич. Это вообще замечательная фигура. Он учил нас заботиться о личном составе и любить его, предварительно заставив выучить полное название его дивизии, бравшей Берлин: «Орденов Ленина, Богдана Хмельницкого, трижды Краснознаменная, гвардейская…»

Это соответствовало «тройке», если ты в физике туп. Ну, если запомнил и повторил. Карт-бланш, сохранение, зачет, соломинка спасительная.

Саввич был мудр. На любой сдаче зачетов или экзаменов, он так открывал окна, что углы отражения позволяли видеть все, что творилось в аудитории. И сидел к нам спиной. Но шпаргалки отнимал своевременно. Спасало только количество, качество и понимание написанного.

– К доске. Повтори. Объясни. Вижу, понимаешь. «Пять». Зачем «шпору» доставал? Писать их нужно, пользоваться нельзя! Увереннее в себе нужно быть.

Яков Саввич ставил стул на кафедральный стол, одевал задом наперед первую попавшуюся бескозырку, раздувал носом ленточки и вещал:

– И вот идет курсант КВВМПУ сквозь заросли камышей. Раздвигает. Он только что девушку оприходовал, и этим счастлив. А то, что завтра экзамен по физике, – дело второстепенное. Ах, как он ошибся. Ты экзамен сдай, а потом – хоть в камыши, хоть в осоку. А ты расслабился. И уязвим. Я ж начеку. И девушка – дело второстепенное. Экзамен первым номером. Что, хочешь дураком умереть? Так я не дам. А девушки… Они были, есть и будут. Но с умными им интереснее. Все для тебя, дорогой друг. Что? Мою дивизию? Эх… огорчил. Ну, давай. Одна ошибка в названии – переэкзаменовка. В последние дни отпуска. Рискуешь? Саввич не любил лентяев, особенно разбирающихся в физике. И ставил «двойки», и не прощал мелочей.

– Так, лабораторная работа. «Две тысячи». Чего?

– Джоулей, Яков Саввич!

– Нет, дорогой. Просто две тысячи. И чего? А так как не написано чего, писать буду я: коз. Итак, две тысячи коз! Дж-дж-дж! Не бегут джоули! Коз зови! Поздравляю, ты пастух козьего стада, но с большой буквы!

Так он учил нас точности и педантичности. Физика – наука, если кто не знает.

ТУЖЭК. Первый групман первого атомного реактора первой советской АПЛ. Инструкции по эксплуатации реактора писал и он, капитан 1 ранга Григорьев. На столе темный графин с коньяком. Типа чай. Мы готовили. И «заваривали». Билеты – в конверте. Внутри, не на столе разложены. Иезуитство какое-то. Спасибо дяде Вове, мичману-лаборанту. С твердой ставкой. Доложил расклад.

Знаем, как лежат.

Эх, Димка Козловский залетел…

– Что так долго ищем? Свой билет? Нету? А номер какой? Пятнадцатый? А дай-ка конверт. Так вот он! А ты говоришь – нету. У нас все в порядке. Держи! В «преф» не играй, считать не умеешь. Ну, удачи, то есть. Ладно. Готовься. А вы докладывайте….

– Знаешь устройство ЯЭУ?

– Знаю, товарищ капитан первого ранга!

– Видеть надо, а не знать. Свободен!

– А я еще знаю!

– Да «пять», «пять» и иди, и чтоб тебе повезло, и ты никогда ее не видел, эту ЯЭУ…

Когда наших побили в «Пентагоне», то бишь Дворце культуры «Пищевик» (архитектура у них похожая). Григорьев, дежурный по училищу, поднял дежурную роту, правда, с пустыми автоматами, и повел за собой. С поднятым вверх пистолетом, как легендарный политрук Клочков.

– В живот и в голову не стрелять! Стрелять только в ноги!

И залился своим «фантомасовским» смехом: «Ха-ха-хаа!»

Шесть десятков людей орудовали прикладами в свое удовольствие и в помощь собратьям…

С ним же мы выезжали в гидропарк. Там танцплощадка обнесена рвом с водой. Пока ударная группа освобождала танцпол от мужчин, не забывая повальсировать с девушками, мы стояли во внешнем ряду. Вокруг рва. И шпаки, плавая во рву, умиляли нас своими галстуками. Галстук так красиво лежит на воде… горизонтально. А когда хозяин просился на берег, мотивируя тем, что галстук намок, его еще раз сталкивали в воду – если галстук плавает, еще рано. Не остыл, красавец…

Начстрой Данилов В.И.

– Сика корабельная, зелень подкильная! Сейчас я определю, кто из вас пойдет в увольнение!

Строгий, но справедливый. Весельчак и жизнелюб. Батя. Мой и «всехный»… Его до сих пор помнят все выпуски.

А вот и плац. Нахлынуло. Сколько ж километров набегано, нахожено. Сколько подметок стерто!

Знаменная группа училища. С Сашей Толстиковым, выходцем из РПК Кремля. Из тех, кто у Мавзолея стоял. Жаль, что в династии я самый маленький -185 см. Тогда бы знамя училища чаще носил, а пришлось чаще палашом махать.

Капраз Пинчук Андрей Андреевич, командир крейсера «Варяг». Замнач училища.

– «Ура» должно быть раскатистым и громким. Тренируйтесь.

И мы тренировались до посинения, хрипоты, рвоты и подвижки в мозгах.

И мичман, дежурный по КПП, представившийся ему «не по форме»:

– Дежурный по КПП мичман такой-то.

– А дальше?

– Мичман…

– И?

– Урррааааааа!

А надо было сказать:

– Мичман такой-то, товарищ капитан первого ранга. Устав нужно чтить. И знать.

Андрей Андреевич понял, простил, но с дежурства все же снял ретивого. Наверное, недостаточно раскатисто прокричал…

Степан Лысяный, «взводный».

– У вас что здесь, тигры е… сь?

Это о качестве утренней приборки…

Подполковник Мартынович. Гроза нарушителей учебного процесса. Зато старшекурсники, стоящие помощниками дежурного по училищу, читали его диссертацию. И делали свои замечания. И он их учел, и защитился. Успешно. А мы были счастливы причастностью и уже начинали писать свои…

Были, конечно, и личности «проходящие». Типа «Суточный наряд! Смирно! Слушай секретное слово! Сегодня секретное слово – ,Самара“!»

И плакал начальник караула, и плакали заступающие в наряд от смеха.

Такие не задерживались.

Большое, длинное и сложное слово «профессионализм».

ВВМУЗЫ. Были когда-то такие учебные заведения. Кузницы кадров будущей морской мощи страны. Туда шел золотой фонд флота, сначала не понимая, зачем. Вроде для себя. А потом проникаясь и забывая себя. И все для нового флотского поколения.

Военный. Мужской. И трижды настоящий фонд, не приемлющий фальши, разрезающий форштевнем тупость и глупость, вооружавший знаниями. Интеллигентный и грубоватый, сделавший из нас то, что мы есть. Поклон и память.

Мельчает все… И флот.

Память остается. Дай бог, чтобы не только она одна…

Ах, Кубань, хлебные поля в васильках и маках…

Курсантский отпуск я проводил в кубанском колхозе у дедушек-бабушек.

Мой одноклассник Серега Л. тоже приехал к родителям. Между нами всего 10 километров. Беру велосипед, кручу педали, к другу еду.

Готовлю план на сегодняшний вечер, головой по сторонам верчу. Вокруг поля и тополя защитных лесопосадок. Жарко. Воздух насыщен запахами разогретой травы, стеблей дозревающих помидоров и акации. Хорошо!

Доезжаю до почты. Здесь мама Серегина работает. Надо поздороваться и узнать, где Серега. Мобилок тогда не было, так что встреча носила незапланированный характер. Зашел в помещение. Вкусно пахнет сургучом, поскрипывает пол дощатый. Окно открыто, за окном яблонька вяло листиками шелестит.

Серегина мама рыдает за столом. Меня узнала, кинулась, как к родному, потрясая какой-то бумагой. Оказалось, телеграмма. Текст: «Свадьба

переносится 16 августа тчк Маша». Адресована Сереге.

– Что за Маша? Какая свадьба? Три дня осталось. Отца кондратий хватит, когда узнает… И молчал сынок! Как успеть? Чего молчал? Почему с невестой не познакомил? Она что, беременна? Ой, лишенько… Вот оно, тринадцатое число! А кто у нее родители?

В общем, одни вопросы и женские крики-слезы…

Я точно знал, что у Сереги вообще девушки не было, не только невесты. Друг ведь, сказал бы, если б завелась.

Честно выкладываю все маме. Она не верит и подозрительно так смотрит, типа все вы, мужики, заодно… И ехидно так спрашивает:

– А как же адрес? И адресат?

Не знаю. Успокаиваю как могу. Сам в загадках…

Почту – на замок, идем домой к Сереге. Он мне обрадоваться не успел, как мать коршуном с телеграммой налетела. Опять та же сцена… Оправдывается он, рассказывает, что ни сном ни духом о Маше не знает, как и о свадьбе и о беременности.

Тут отец пришел на обед. Ремень хотел брючный вытянуть, да меня постеснялся. Сел за стол, руки на столешницу положил, кулаки огромные… Беременность явно не поймет.

Дал Серега клятву родителям, что до окончания училища никаких свадеб. И меня под эту клятву тоже подписали. Я не очень-то и сопротивлялся. И клятву от души дал. Родители успокоились вроде.

Взял Серега велосипед, поехали ко мне в гости. А то у него все ж не та обстановка, чтоб отдыхать. Едем по нашему селу. Мне все улыбаются и поздравляют. Странно.

Мост через речку, Дворец культуры, обложенный красным туфом, почта, а за нею – дом деда.

На ступеньках крыльца почты Светка-почтальонша плачет, в руках бумажку комкает. Яркая, броская, черные волосы волной, кожа мраморная, фигура – чудо, грудь – что-то, ниже талии – богатство непревзойденное, красивая – обалдеть, хоть и в слезах. Настоящая казачка.

Серега даже рот раскрыл…

Меня увидела, бросилась навстречу. Торможу, слажу с велосипеда. Соскучилась, милая! А она мне по морде хрясь! И бумажкой бросила.

Зарыдала:

– Ты… ты…

И убежала. Из здания почты несется девичий плач. Поднял я комок, развернул. Телеграмма. И тот же текст… Это уже не смешно. Хотя…Маша, Маша… Вспоминаю всех. Нет Маши. Маши нет. Как там? «Вечер перестает быть томным…» А я ж Серегу со Светкиной сестрой обещал познакомить.

Хорошо, что у Сереги своя телеграмма в кармане. Запускаю на почту его, потом только захожу сам. Щека-то горит. Рука у Светки-ого-го, тяжелая. Казачка… Честно смотрю ей в глаза. Маши-то никакой нет. Господи, какие они большие и синие! Утонуть можно. А ресницы! А губы! А щеки!

Убедили. Ну, понятно, слезы-сопли-обнималки-целовалки… М-м-м, как она вкусно пахнет… Прощаюсь до вечера. Рандеву определил, сестра будет. Серега красив, спортивен и мужественен.

Потом бабушку мою успокаивали. Потом дедушку. Хорошо, что Серега свою телеграмму не выбросил.

И вечер и ночь под темно-фиолетовым кубанским небом, сияющим огромными яркими звездами, у нас сложились под треск цикад, шелест листьев, хор лягушек на пруду, ночной ветерок, дурман трав и неповторимый аромат разгоряченного девичьего тела… Я эти звезды Светке сначала по одной дарил, а потом созвездиями целыми. И названиями сыпал, спасибо мореходной астрономии… И «до», и «после»… И много раз…

Тут женщины спрашивали, женился ли я на Светке? Нет, конечно. Я ж клятву дал. Клятва – это свято. А окончания мной училища она не дождалась. Такие красавицы в девках не засиживаются. Впрочем, не виню. Одним – срывать цветы, вторым – за ними в семейных горшочках ухаживать… И девушки очень в эти «горшочки» стремятся. Но я ее помню… Мисс Кубань.

Ах, да… Загадочная и любвеобильная Маша прояснилась на следующий день с новой телеграммой: «Свадьба отменяется тчк Миша».

Одноклассник жениться собирался, народ на торжество собирал, или хотя бы на поздравления рассчитывал. Не сложилось у него что-то. Оно и к лучшему.

А что «Маша» получилась, так он срочную в авиации служил. Радистом на «прослушке» супостата. Стенографировал вражеские переговоры. Почерк, естественно, отвратительный. Он даже букву «ж» галочкой изображал, как «виктори». А уж про «а» я вообще молчу. Вот телеграфистка буковку и перепутала.

По прибытии в училище весь класс ему «темную» устроил. И с огромным удовольствием… Крики «Мужики, ошибочка вышла!» в зачет не шли.

Да ладно вам, подушками били…

Корпус нашего корабля миновал «три брата» – скалы, похожие на коричневые зубы великана, пораженные кариесом, и обозначающие выход из Авачинского залива. Море раздвинулось широко и зыбко. Началась качка, а вместе с ней и тошнота. Пока корабль брал курс на «боновый» меридиан, стремясь спускаться в 40-е широты, мне становилось хуже и хуже. Тошнило. Я боролся.

По докладу матросов, нас сопровождали касатки. Я выскочил в куртке на вертолетную палубу, снимая этих занимательных животных для себя и для «дембельских» альбомов старослужащих. Пролетали снежные заряды, но я терпел. Касатки – это действительно было красиво. Да наверху, на холоде, и мне получше было. Жаль, снимков мы не увидели. Старший матрос Цыплаков, заведующий фотолабораторией, вечный позор ему и его фамилии, опустил пленку в горячий проявитель…

«Боновым», или «валютным», меридиан назывался потому, что при заходе за него экипажу начинали, помимо зарплаты, начисляться «боны», эквивалент валюты или «чеков», у гражданских.

Можно, конечно, было идти вдоль советских Курил, а потом свернуть на нужный курс. Но это было менее интересным для тощего моряцкого кошелька. Поэтому камчатские корабли правдами и неправдами стремились за этот меридиан «зашагнуть», усилиями мудрых командиров и опытных штурманов. То тайфун у Курил ожидается, то шторм, то еще что-нибудь. Короче, только тем путем, за меридианом, и можно было попасть в назначенную точку.

Так, стоп, это кого я осуждаю? Кто сказал? Я что, похож на идиота? Боны шли один к десяти, мне что, лишние деньги не нужны были?

Все это я узнал и оценил много позже. А пока мне было очень плохо. Хотелось к маме. Пить спиртное не хотелось вообще никогда, женщины не вспоминались, карусель, это изобретение дьявольское, вспоминалось чаще всего. Мысли о еде и особенно запахи пищи, вызывали устойчивую, болезненную «травлю». И все время эта карусель в глазах и внутри… А уйти на корабле от запахов пищи – задача невыполнимая. Ну вот, опять «травлю»… В зеркале над умывальником периодически возникала моя зеленая физиономия. Я пробивал пальцем слив, а потом вновь склонялся над раковиной. И что я, как брат, в ПВО не пошел? И зачем я стал моряком? И оно мне надо? И жить не хочется… Как Нельсон жил? А к черту Нельсона… Как же мне плохо…

Бросает в пот и ломит левую руку, где-то в области плеча… Где раковина?

В редкие перерывы между травлей я пробегал по боевым постам. Лучше всего было в машинном отделении. Нет, там тоже, как и везде, а то и хуже воняло моему обостренному нюху, но стояли обрезы. Можно было склониться, отдав поклон Посейдону. Какой жестокий и изобретательный Бог! Это ж надо, «морскую болезнь» придумать!

О подъеме в рубку или на вторую палубу думать вовсе не хотелось…

Вовке Пастухову, соседу по подъезду во Владивостоке на Калининской, в детстве, а сейчас командиру ЭНГ, и другу, завещал свою пайку в кают-компании. Его почему-то, не тошнило. Хотел и шинель парадную завещать, да он ниже ростом. Так и пропадет шинель, а жалко, хорошая, длинная…

В дверь без стука вошел «большой зам», Олег Павлович. Осмотрелся, обстановку оценил, меня, поморщился от кислого запаха: «Так, ты отлежись, пройдет. По постам пока не бегай».

Я-то встал, когда он зашел, но опять к раковине…

Изнуренный качкой и изможденный травлей, на второй день я забылся в тяжелом сне, зная, что уже не проснусь. А если проснусь – попрошусь на берег. Пусть «стройбат», но там не качает…

Утром молодой организм проснулся от острого чувства голода и звука будильника «Севани» большого металлического армянского чуда, с двумя звонками на корпусе и стоящего в блюдце на столе, не на полке у койки. Так громче. Скромный российский «Рубин» уже не мог справиться с богатырским лейтенантским сном, не говоря о стыдливых корабельных колоколах «громкого боя». Корабль по-прежнему качало. Но никаких неприятных ощущений.

В иллюминаторе плескалась зеленая волна, подсвеченная солнцем! Есть жизнь на белом свете!

Я включил кофеварку «Экспресс», надеясь поправить здоровье, потерянное в течение двух суток. В дверь каюты постучали.

А, это зубной врач Притула и Славик, РТСовец.

– Андрей, кофе угощаешь?

– Конечно.

– А что у тебя за будильник?

– «Севани».

– Дай попользоваться…

– Мужики, но только верните, я без него не встаю. А что, вам тоже тяжко?

– Нам тяжко его слушать! Миша, открой иллюминатор!

Ну будильник я спас.

Вот только кофе мне не досталось. Пришли Пастухов, Рязанов, Рязанцев, Казнов. А как не угостить? Обошелся чаем в кают-компании…

Мы шли запускать космонавта Иванова. Ударение на втором слоге. Вообще-то, он был Какаловым, болгарским князем, но, по мнению советского руководства, Какаловы в космос летать не могут. Пришлось человеку взять фамилию жены. Какаловы очень, говорят, переживали, ну что Ивановы лучше оказались.

Продолжение следует…

Градусов 25 северной широты. Космонавты взлетели успешно, судя по телеметрии. Держим связь, вместе с Центром полетов. Дрейфуем.

Я назначен дублером вахтенного офицера. Бегу в каюту, перечитываю КУ ВМФ-78, освежаю память. У нас корабль первого ранга, надо соответствовать крейсерской организации.

Так, вот он, повседневный ремень для кортика. Подворотничок кителя белоснежен, «записная книжка в/о», карандаш, готов! Последний взгляд в зеркало – красавец! Как я себе нравлюсь в кителе! А женщинам! Бегу в рубку, на трапах придерживая бьющий под колено и путающийся в ногах кортик. Встречные матросы жмутся к переборкам, глаза круглые… А, не до них!

Спросил разрешения войти, доложился. Старпом почему-то хрюкнул, махнул рукой и выскочил на крыло мостика.

Вахтенным стоит командир БЧ-4 Игорь Павлов, наставник и старший друг. Осмотрел меня критически, в глазах бесенята скачут, но сдерживается.

– Понимаешь, Андрей, у нас, конечно, корабль первого ранга, но, как бы объяснить тебе… В общем, не надо этой внешней атрибутики, не приветствуется она у нас. Сходи, переоденься. Кстати, я сейчас для офицеров и мичманов объявлю брюки, рубашку с коротким рукавом, без галстука… Так и приходи.

А старпом на крыле мостика продолжал хрюкать от удовольствия и что-то бормотать об «уставниках»-лейтенантах. Но одобрительно. Кровь прилила к ушам и щекам. Горячо. Срываю в каюте китель, умываюсь, прихожу в себя. Рубашки с коротким рукавом у меня нет. Ну и ладно. Иду в рубку.

Старпом с Игорем уже не смеются. Старпом, видя мою надутую физиономию, решил исправить ситуацию:

– Лейтенант, а ты видел, как кальмаров ловят? Мы тут с Павловым справимся. Иди посмотри, доложишь, сколько наловили.

– Есть!

Бегу на ют. Кальмаров я съел множество, но как ловят, не видел. У левого борта толпится народ. Кто со спиннингом, кто с леской в руке. Вместо крючков – «кальмарницы». Что-то вроде растянутого эллипса, сантиметров 4–5 длиной, утыканного иголками, остриями наружу. Кальмарницы разноцветные, с искоркой, флюоресцентные, яркие. Главное в ловле – подсечь кальмара, когда он схватит приманку, и вытягивать его, не ослабляя натяжения лески, иначе сойдет, отцепится. Он же моллюск, с мозгами, взять можно только натиском и скоростью, думает он медленно.

Спиннингистам хорошо, верти себе катушку, дел-то. А вот с руки тяжело, навык нужен. И берет кальмар ощутимо, как крупная рыба. А когда его из воды вытягиваешь, он похож на огромный карандаш, застывший такой, идеально ровный. Ну, это я позже все познал и попробовал.

Начальник гидрометеослужбы Рязанов как раз вытянул кальмара. Спрута бросили в обрез типа «шайка банная». Хвост свисал на палубу, голова с обвисшими щупальцами чуть-чуть до палубы не доставала, сантиметров 60–70 зверюга. Таких больших в магазине не увидишь.

Перламутровое мерцающее тело кальмара, сантиметров 15 в диаметре, медленно приобрело коричневую окраску, искорки затухли, глаза подернулись серой пеленой.

Я наклонился над засыпающим чудищем, испытывая любопытство и легкую жалость.

И вот тут чудовище показало свою суть: оно встрепенулось и смачно выплюнуло мне в лицо не меньше полулитра вонючих фиолетовых чернил! Глаза щипало, рубашка на груди промокла насквозь. Не обращая внимания на сочувствующие возгласы и смех, я ринулся в каюту. А громче всех смеялся замкомандира по РТС! Гадкий дядька! Как же щиплет глаза! Чернила оказались несмываемыми. Рубашку отстирать не удалось. И это несмотря на то, что потом заведующему прачечной я заплатил по тройному тарифу – 66 копеек за стирку одной рубашки! Пуговицы у рубашки оторвались, а пятно осталось! Из трех лейтенантских рубах у меня осталось две. А все сочувствие, любовь к братьям нашим меньшим. Ввел в расход, сволочь кальмарская! Рубашку пришлось по прибытии в базу покупать!

Я тер морду лица мылом, мыльной тряпкой, пемзой, в конце концов! Она не отмывалась… На мостик я поднялся лиловым негром, альбиносящим левой стороной лица и кончиком носа. Старпом опять ушел хрюкать на крыло мостика, а потом объявил Павлову выговор за не проведенный со мной инструктаж по технике безопасности при общении с обитателями морских глубин. Думаю, все это было неискренне, потому что Павлов даже не огорчился. И хихикал в кулак, глядя на меня.

А на старпома я с тех пор затаил обиду, хотя хороший старпом был. Когда на корабле в 18.00 объявляли сход, в 18.05 он шел по каютам. И горе тому, кто не успел сойти вовремя. С. Потоцкий не шутил.

– Не сошли вовремя, любезный… Ну-ну. Отсутствие самоорганизации, бардак в службе (БЧ), неумение рассчитывать силы и время. Дети есть? Хорошо, что нет. Такие, как вы, плодиться не должны. Бардак, пусть и всеобщий, усиливать не нужно. Послужите, любезный, родине. Недели через три поговорим о сходе…

А я еще дней десять носил на лице предсмертный плевок морской твари. И с тех пор я их, кальмаров, ем с нескрываемым удовольствием и злорадством…

Переходим в другой район.

Наконец-то 3 градуса южной широты. Мы за экватором. Ложимся в дрейф и ждем, когда космонавты выполнят свою программу на орбите. Понятно, Нептун, черти, дипломы.

Веселимся… А у меня морда фиолетовая, без грима участвовал чертом. Пользовался успехом.

Кроме нас, вдоль экватора выстроились другие суда обеспечения. Между кораблями миль по 150–200. Прошел слушок, что в этот раз, наконец-то, утверждена и будет впервые отрабатываться посадка-приводнение. А то как-то перед американцами неудобно, они приводняются, а наши все по казахским степям… А мы ж во всем впереди, согласно заявлениям руководства.

Проверили тор. Это такой надувной резиновый круг, одевается на спускаемый аппарат, чтоб не затонул, пока мы космонавтов вытаскивать будем. Ждем.

Ночью, обходя посты, узнал, что с помощью факсимильного устройства можно принимать не только погоду, но и порнорисунки, транслируемые японцами для судов на путине. Худшие порвал на глазах у оператора, лучшие унес в каюту для более детального изучения. Проклятый империализм, с каких сторон берет! А рисунки занятные… Уснуть не мог долго. Что, кто, в каких позициях и как снилось, умолчу. Ох, и сон! Повторить бы…

Сегодня утром все море было утыкано столбиками коротких, метров по пять в высоту, радуг. Дуги нет, а столбики есть. Их сотни полторы, столбиков. Интересно. Загадочно. Красиво. Красочно.

Каждый вечер по левому борту снаряжается прожектор. Кальмары-твари летают в его луче как маленькие ракеты, стаями, этакая ракетно-ядерная война. Нам, миротворцам, все ракеты не выловить. В холодильнике уже 2 тонны зверюг. Матросы отказываются есть кальмаров. И вообще, на всем корабле кальмаров готов есть только я. Близки к «Потемкину» с его червивым мясом и бунтом. Командир приказал открыть консервы «Камбала в томате». Мудрый человек. Бунт усох… Опять едят кальмаров…

Старпом запретил ловить кальмаров. Теперь мы ловим летучих рыбок. Когда их рыбье-птичья стая поднимается над водой, матросы забрасывают простую снасть типа «краболовки». Обруч от бочки на длинном шкерте, обтянутый сеткой. Пара-тройка попадается. Крылья маленькие, скорее, очень длинные плавники. По всему кораблю на ниточках с распорками из спичек, чтоб плавнички-крылышки в стороны стояли, сушатся летучие рыбки. Старпом ругается. Но не срывает.

Ну вот, космонавты садятся. Опять в Казахстане. Не получилось приводнение, а как ждали! Центр не хочет рисковать. Трусы!

Идем домой. Всем благодарность от генсека, Л.И. Брежнева. Приятно, все-таки первая благодарность в офицерском качестве. И уже от Генсека. Прет лейтенанта!

За двое суток до Камчатки – шторм. На палубу, привлеченная светом топовых огней, села стая птиц. Многие погибли, разбились о надстройки. Тушки смыл океан. Матросы приносят мне в каюту выжившую птичку. Птичка похожа на утенка черного цвета, с красными перепончатыми лапками. Крылышки маленькие, какие-то недоразвитые. А взгляд грустный-грустный. Глазки-пуговки. Выхаживаю. Ловлю тараканов. Не жрет. Хлеб не жрет тоже. Сидит в умывальнике. Грустит. Утешаю, глажу.

На горизонте, изогнутом дугой, появились вершины камчатских вулканов. А море слева и справа вниз закругляется. А вулканы торчат по центру. Убеждаюсь, что Земля все-таки круглая.

Я открыл иллюминатор, посадил птичку на руку. Она вскрикнула, накакала мне в руку и улетела к берегу… «Вот и делай после этого добрые дела», – думал я, плещась в умывальнике. Хотя, что еще она могла мне оставить в знак благодарности? Птица… А какашки – это к деньгам…

В базу мы вовремя не пришли. Потерпел катастрофу американский «Орион», самолет базовой патрульной авиации США. Депеша по связи…

Только у нас есть аппаратура, обнаруживающая одиночного пловца на расстоянии сорок миль. Ищем. Нашли. Двоих. Доложили.

Идем в точку.

Старшина второй статьи Должиков приносит мне робу. Американцы будут размещены в каюте летчиков. Я у них приборщик. Лейтенант. А по легенде я теперь старшина. Мастер совка и веника.

Командир корабля инструктирует меня лично. Слушать и запоминать. Remember. Кэп общается со мной только по-аглицки. «Шкиперская» борода угрожающе шевелится. Папиросу от папиросы прикуривает. С.Я. Кролик. Фамилии не соответствует явно. Тигр, Буйвол, Чупакабра… Всю кровь выпил.

Остается доволен. Он даже английский технический знает в совершенстве…

Узнаем все ихние тайны! Я готов!

Зам говорит: «Не подведи. Иначе…»

Я озадачен «по самые помидоры»… Все серьезно. Ночью освежаю знания английского по словарю. Зама подвести нельзя. Это тебе не кто-то, это – зам. Он слов на ветер не бросает…

Хожу в робе. Обживаю каюту. Погода ухудшается.

Матросы уже не жмутся к переборкам. Типа, свой. Годки, отлупленные мной на ринге в первые воскресенья лейтенантства, начинают поднимать головы и считать за наглого «молодого». И вспоминают чайник с брагой, выброшенный мной в иллюминатор в первый день знакомства с экипажем.

– Выпей, лейтенант, одним из нас, спецназовцев, будешь…

До сих пор третий кубрик за чаем на камбуз с кружками ходит…

Что значит форма!

Опять их бить… Ну, ничего, придем в базу, канаты ринга натянем… А прежде на турник, 10 раз подъем переворотом, после меня. А они, годки, – толстые… И все на своем месте будут. Ладно, это потом.

А сейчас у нас ход 1 узел при встречном ветре. Парусность.

Дойти не могем. Сдувает назад. Координаты америкосов передали СКРу. Он, СКР, и забрал и сдал в госпиталь летчиков. ТАСС об этом писал.

А мы – в базу…

Не герои. Работники… И не надо нам славы…

Мягкий зеленый полумрак штурманской рубки. Над столом, где карта, лампа ярко выхватывает счислимое место корабля. Идем 8 узлами на базу. Успешно отработали спуск очередных космонавтов. Опять не захотели приводняться, садятся в Казахстане. И зачем нам этот резиновый тор для спускаемого аппарата? Сопреет скоро. Тишина. Легкий плеск волны о борт и едва уловимая качка от движения вперед. Погода балует – экватор. Я стою вахту с 00 до 04. Где-то наверху командир. Не беспокоит. Место по «Лоран-С» уже определено. Сообщил вахтенному офицеру.

Осталось 12 минут до пролета спутника. Включил станцию в режим ожидания. Жду бумажную ленту с «фи-лямбдой» с точностью места до ста метров. Скорректирую счисление, запишу невязку. Это тебе не задачки по таблицам считать… Это – техника на грани фантастики. Как я не любил эти задачки в училище! Хоть в определениях не путаюсь. «Морду к норду, справа ост», «Ветер дует в компас, течение вытекает из компаса».

Хорошо, тихо. В пепельнице дымит сигарета. Я – главный… Осталось три минуты до определения места по спутнику. А вот сейчас уточнимся. Лязгнула дверь штурманской. Командир. В зубах неизменная беломорина, живот «яичком» вперед, «шотландская» рыжая пиратская борода слегка растрепана:

– Что тут у нас?

Докладываю.

– Так, лейтенант, сколько до спутника?

– Минута, товарищ командир!

– По чему определялись?

– По «Лорану».

– Хорошо. О спутнике забудьте, я сам приму данные. А вам – на крыло мостика, с секстаном. Звездочки качать. А я сравню потом.

Эх, мое «МАЕ»… И «вертикалы» звездного глобуса.

Прощай, спокойная звездная ночь, и, спутник, здравствуй, небо и остаток вахты в вычислениях и дрожи в коленках…

Я выдал невязку в 4 мили. По сравнению со спутником. Нехоженый, закрытый для прохода судов район, пустынный.

Командир разрешил нести вахту и в дальнейшем. Не я главный.

И спутник не для вахтенного штурмана. Командирский он. А нечего расслабляться! Скупая командирская похвала. Крылья за спиной. Подколки «штурманенка» из ТОВВМУ.

Но все хорошее заканчивается.

Большой зам поговорил с командиром. Типа комсомольцы не охвачены влиянием, пока я на вахте или сплю после нее.

Эх, Олег Павлович… Ведь это я, долго уговаривая, продал вам лотерейный билет по которому вы «Волгу» выиграли. А вы со мной вот так…

Моряки – люди, тонко чувствующие искусство и где-то причастные к нему. Подтверждения? Да пожалуйста, сколько угодно. Да вот, например.

Помните фильм «Забытая мелодия для флейты» и тамбовский хор? И каплея, который на крейсере ус на хористок закручивал? Ну когда толстенькая жаловалась девушке в очках, что у нее уже третий месяц «задержка»? Или нашего старпома с биноклем в первом ряду на балете «Лебединое озеро» в Большом театре?

Сегодня речь пойдет об «этом». И пусть я мало похож на негритянку Хангу. Занимайте места, открывайте уши. Будет, как всегда, цинично… Внимаем…

Сейчас мало кто помнит передачу «Утренняя почта» – все течет, все меняется… В «те» времена она была очень популярной. По воскресеньям страна спала долго, а просыпаясь, слушала по радио «С добрым утром, с добрым утром и хо-о-рошим днем. А в одиннадцать переползала к телевизорам. «Утренняя почта». Кобзон, Паулс, Пугачева, Мулерман, Кристолинская, «Верасы», «Песняры»…

Телеграмма из Москвы: «.. будут проводиться… обеспечить… обращаю особое внимание… топливо списать по факту….»

Меня выдернули из «подземелья», с ОКП флота. Как раз шли совместные КШУ с немцами и поляками по овладению Балтийским ТВД. «Утренняя почта» важнее…

Всколыхнулись отделы пропаганды и спецпропаганды. Сели на телефоны «орги». Хотя подумаешь – «Утренняя почта». Эти люди за два дня до празднования сценарий Дня флота могли переписать и организовать генеральную репетицию! Напугали ежей… Те, кто понимают, о чем я сейчас сказал, оценят.

Народ и армия едины. Топливо безлимитное. Посему не верьте, что сценарий «Почты» писали гражданские. Ни фига! Если снимать передачу у нас на флоте, так все будет: и незапланированные ракетные, торпедные и артиллерийские стрельбы (от пуска баллистических ракет решили отказаться, мало их у нас), и экстренные всплытия подводных лодок, чтоб метров на пять из воды выскакивали, и полеты самолетов и вертолетов с прицельным бомбометанием, и высадка морского десанта, и корабли на воздушной подушке…

Через три часа сценарий был готов. Жаль, песни мешали, ну которые артистки петь будут, – длинные, время занимают, отвлекают. А так, без них, полный порядок. Гром пусков, ракеты летят, цели поражают, взрывы, враг устрашен, огонь, автоматные очереди десанта, громогласное «урр-а-а-а!», флаги реют, мы высаживаемся и овладеваем то ли Швецией, то ли Норвегией. Эх, класс!

И пусть нам эти страны и не нужны, все равно класс!

Понятно, Брюссель оповестили: типа, если заметите повышенную активность Балтфлота, не пугайтесь. Это к нам артисты приехали, передачу снимаем. Единение флота с искусством, красивое – в массы, земля – крестьянам, фабрики – рабочим. Рабочие – наши, фабрики – ваши…

Ой, простите, не туда понесло. Это все КШУ виновато.

Они поверили, но в повышенную боеготовность свои силы перевели.

Первый зам ЧВСа накануне прибытия артистов провел совещание и подписал минимум шесть заявлений «Прошу оказать материальную помощь в размере месячного оклада в связи…» А за что мартини и водку покупать? Артисты ведь, богема, пьют…

И мало иметь деньги, надо этот проклятый мартини найти. А, ладно. И «золотой вермут» сгодится. А если с водкой перебои – спирт «Ройял», только разводить один к трем. Суровый, зараза… Про корабельные запасы спирта в телеграмме ведь ни слова не было. Только про топливо.

Хорошо, что Кобзон и Антонов не приедут. Антонову шесть машин надо: в первой сам, во второй продюсер, в третьей портфель, в четвертой тросточка и т. д.

Будут только девчонки. Беленькая из Прибалтики, черненькая из Грузии, казашка или узбечка, пара поющих актрис, кордебалет, ансамбль танцевальный… Остальное заполним огнем и дымом.

– На одну женщину должно приходиться как минимум два мужчины. Вдруг первый оплошает. Впечатления о флотских у них должны остаться незабываемыми. Красота – страшная сила, которая должна спасти мир. Соответствуйте «звездам».

Хотя я не понимаю, как страшная сила, которая требует жертв, может мир спасти? Мир спасут только баллистические ракеты. У нас их шесть на флот, на двух лодках…

Я отвлекся. Короче, самопожертвование. И еще раз оно самое. Помните, Вилков, Матросов, Гастелло?

А вообще, лучше бы мы внеплановое учение провели, чем эту «Утреннюю почту». Вопросы?

Вопросов к первому заму не было. Одно предвкушение.

И в конце, вроде не смерть маячит…

И началось….

Сценарий был выполнен полностью. У операторов пленки не хватило, так им наши, с редакции «Стража Балтики», километров восемь подогнали. Обеспечивающим съемку передачи командировочные были выписаны на четыре дня, так что впечатления у артисток остались незабываемые.

Брюссель занервничал и потребовал у США и Великобритании прибытия хотя бы одного авианосца в район съемок…

Не все гладко прошло. Грузинка в золотистом коротком платье, под которым, кроме колготок в «сеточку», ничего не было, затмила в кают-компании знаменитый эпизод Шерон Стоун с ее перекидыванием ноги на ногу на допросе. Никто не ел. Все «туда» смотрели. А она – перекидывала…

А уже в море, на флагмане Балтийского флота, она так матюкалась, что даже старпом, знаток военно-морского фольклора, несколько фраз записал…

Ей не ту фонограмму поставили, а нужную на берегу забыли. Возвращаться не стали – нельзя столько топлива списывать, даже под «Утреннюю почту». Итак полугодовой лимит соединения под один корабль и выход приспособили. И самолет с ревом над палубой прошел. А знаете, сколько он в час сжигает? Вот то-то…

Кордебалет, остававшийся на берегу и не вызывавший опасений, тоже нанес ущерб флоту: у неподвижного автобуса с затемненными стеклами лопнула рессора… А что, девчонки молодые, темпераментные…

На ночевку звезд размещаем на «гидрографе» и сауну готовим. Всяких бас-гитаристов и кордебалет – на десантные корабли. Километра за четыре от «гидрографа». Отсекаем чуждое.

Я со старпомом двухметрового роста проверяем готовность корабля к приему звезд российской эстрады. В пустынном корабельном коридоре – матрос с дрелью. Занят, увлечен, даже язык высунул от усердия. Вертит ручку… Мягко интересуемся, чем хлопец занят. Что и зачем сверлит. Хлопец проглотил язык. После демонстрации старпомовского кулака в голову ребенка заговорил. Оказалось, переборку сауны сверлит. Годки решили посмотреть, каковы звезды голенькие. Ломаем коварный и убогий замысел.

Старпом остался недоволен – дырочка была слишком низко, да и мала. Объектив фотоаппарата не влазит. Накостылял матросу по шее, организовал все правильно.

У меня до сих пор эти фотографии звезд хранятся в бане, в тайнике – чтоб жена не нашла. Правильный человек старпом был… Папарацци, до свидания! ДСП для сугубо личного пользования.

Как по «телеку» ее увижу – на фото украдкой посмотрю. Да, сдала немножко, но все равно, очень ничего… Что после сауны было – рассказать не могу. В силу врожденного такта. Она ведь все поет…

Кто-нибудь! Ау! А вы помните эту «Утреннюю почту»?

«Зик транзит глория мунди…»

А ведь верно, что слово или маленькая ошибка могут и до ракетно-ядерной довести… Боже, дай ума дипломатам!

– Викторыч, спать ложиться нельзя. Не встанешь.

– Иваныч, отстань…

– А я тебе говорю, нельзя! Уже 5.30!

В висках гулкий отсчет секунд, во рту «кака», глаза закрываются сами. Тяжелая ночь. Голова кружится.

Я проиграл три рубля. В «тысячу». Денег не жалко, здоровья нет… Тошнит, болит не только кора головного мозга, но и древесина.

Подушка-подружка, где ты? Уронить голову и забыться… А тут этот противный Иваныч. Нет, не друг, сволочь, тормошит. Блин, как тошнит…

Мы не на базе в Петропавловске, вернее, в Завойко. Лодка в док собралась, постановка завтра. Пусть механик отдувается. Спать… А я думал, старпом, ты мне друг. Сука ты, не тормоши…

– Виктор ыч, подъем флага через 20 минут. Пойдем. Подъем!

– Блин, друг называется. Да не сплю я. Я просто на все глаза закрыл.

А какая мягкая подушка… Что? Подъем флага? Встать, встать… Елы-палы, встал! Удивительно… Хотя, только мертвый моряк имеет право не выйти… А я жив. Лучше бы вчера умер.

– Иваныч, вперед, на подъем флага!

– Вот и молодцом, Викторыч, вот и молодцом. Говорил я тебе, спать нельзя!

Вскарабкались. Построение. Доклад командиру.

– Флаг поднять!

Лапы к уху! Вольно!

– Слушай суточный план. Командирам боевых частей начать развод на работы.

Ну старпом, ну зверь… Железный он, что ли?

– А вот теперь, Викторыч, и передремлем пару часиков. Командир тоже спать идет, но нам встать надо чуть раньше…

Друг. Опытный, умный. Здравствуй, долгожданная подушка!

А как хорошо все начиналось.

После «адмиральского часа», раздачи очередных пирогов, кнутов и пряников на построении командир подошел ко мне и задумчиво сказал, посмотрев на лес, начинавшийся прямо за пирсом:

– Зам, а ведь грибы пошли… Пойдем, проверим? Собирал?

Пошли. Ну, я-то грибы в лесах под Владиком собирал с детства, крупные. Заросли папоротника увидел, прилег. Среди тонких зелено-красных стеблей столбики потолще. И вперед. Корзина – сковородка.

В последний раз по грибы ходил уже здесь, на Камчатке. Друг пригласил. На склоны вулкана Авача. Идем втроем с соседом друга. Навстречу люди полные корзины прут, а у нас ноль, поганок даже нет. И не видели.

Друг говорит:

– Мужики, лес, хорошо. А вот рябина. Собирайте, собирайте ягоды, я вас варенье варить научу.

Собрали. Грибов нет. Да и ягоды сомнительные для варенья.

Километра через три, вверх по склону, наткнулись-таки на грузди. Рябину выкинули, грузди в кульки. А народ сверху спускаясь, все белые тащит. Обидно. Идем дальше. О! Пеньки! А на пеньках – опята! Облепили пенек, как бедные родственники богатого племянника. Пришлось выкинуть грузди, опят много. Режем. Ноги болят с непривычки пеших походов в гору, но настроение улучшается. Сосед друга говорит: «Ну что, не зря я вас в лес вывел? Опята! Научу вас готовить».

А сверху народ с белыми. Очень обидно. Хотя ладно, опенок тоже гриб…

А потом выходим на огромную поляну на самой вершине. Плато. На плато трава, а среди травы – белые. Тысячи! И шляпки коричневые размером с бескозырку. Стоят, красавцы, толстенькие, высокие. И до горизонта… А на грани видимости кратер дымится в снежной шапке, там, в конце плато. Тепло грибочкам. Ну, здравствуйте!

Понятно, сначала выкинули опята…

Кульков не хватило. Сняли рубашки, завязали на манер мешков и режем, режем… А когда вниз спускались, пригибаясь под тяжестью, опять видим грибы. То слева от тропы, то справа. А взять уже некуда…

Друзья! Товарищи! Братья и сестры!

Никогда я бы не осмелился претендовать на ваше драгоценное внимание, если бы не святой долг перед почившим в бозе моим батюшкой, Христофором Бонифатьевичем Врунгелем.

Отец не признал меня официально, так как никогда не связывал себя узами брака, но поддерживал морально всю жизнь, как и сотни моих братьев и сестер в разных портовых городах мира.

Батюшка остро переживал болезнь (прогрессирующий склероз), которая не позволяла ему подсчитать наше хотя бы приблизительное поголовье. Но если болезнь нельзя победить, то ее можно обмануть. Будучи человеком нестандартного мышления и не чуждым совести, стыда и определенной ответственности, он обратился к нам через газеты различных стран. Учитывая его огромный вклад в развитие географической науки, кораблестроение, сельское хозяйство (проращивание окурков с помощью овса), создание бессмертного шлягера о птичках и коровах, который до сих пор поют на Гавайях, вклад в развитие парусного спорта и другие заслуги перед человечеством, правительства и массмедиа разных стран пошли ему навстречу. Письмо отца было опубликовано миллионными тиражами. Газеты едва ли сохранились, но желающие ознакомиться с полным текстом могут найти его в кипу – узелковом письме индейцев в Южной Америке, на слоновьем бивне в Западной Африке, нацарапанным на панцире самой большой и старой черепахи на Галапагосах, высеченным в камне на острове Пасхи (подножие третьей статуи справа), вырезанным на моржовой кости на Чукотке, вытатуированным на коже тогда еще самого быстроногого индейца в Новой Зеландии. В Индии, Китае, Исландии и Аргентине его передают из уст в уста, в Перу насвистывают.

А как ласково он нас назвал: «Мои милые издержки профессии…» Даже сейчас, по прошествии многих лет, я, седой мужчина, не могу сдержать слез от теплоты, заключенной в каждом слове этой фразы… Письмо мне, сопливому мальчишке, читала моя еще юная мама, прервав песенку о родном Зимбабве и тайком утирая глаза. Ей было совсем одиноко в Одессе, если бы не я. Как она попала в этот южный город, я не знаю, но, думаю, не без помощи отца. В письме были советы и заветы, которым я следую всю жизнь. Главные из них: ценить родителей, записывать все, чтобы склероз оказался бессильным, что лучшие люди в мире – моряки, никогда не теряться и не унывать. А эти слова: «Дети разных народов, очевидно, именно я – ваш папа. Я любил ваших мам, но море звало. Оно победило. Победителей не судят. Если что – пишите. Отец».

Почта, адресованная папе и шедшая со всего мира, после его кончины хранилась в Центральной Государственной библиотеке – «Ленинке», но была уничтожена при подтоплении хранилищ водой. А там было много интересного. Жаль, не умеем хранить святыни.

Я, по примеру отца (правда, военным моряком он не был), стал офицером Военно-Морского флота.

Все записывал.

Категорически заявляю, что все изложенное далее не может быть использовано против меня в суде, а также не повод для мордобоя. Случайные совпадения в сюжетах, хотя такое просто невозможно, означает лишь то, что кто-то украл тему у меня, бесстыдно подглядывая в рукопись через плечо. Все события пропущены автором через призму его воспаленного воображения, затуманенного возрастом и склерозом.

Намеренная насмешка и сарказм по поводу некоторых флотских специальностей есть выражение субъективного мнения автора о тех представителях этих профессий, с коими он был знаком лично и имел честь составить о них весьма приятное мнение. Если вы узнаете себя и обидитесь, то я вам только посочувствую.

У некоторых людей, даже в возрасте, встреча с мудростью не состоялась.

Совпадение номеров кораблей – чистая случайность. Они давно разрезаны на иголки или затоплены. Автор и рад был бы выдать военную тайну, предпочтительно супостату и в твердой валюте (спирте), в отличие от МальчишаКибальчиша, но проклятый склероз (наследственное) и этого не позволяет сделать. Все фамилии тоже не вспоминаются, пришлось выдумывать. Если кто-то узнает себя, значит, все типично и правдиво. Это порадует автора.

Что касается критики по поводу ненормативной лексики – идите на х…р. Мы просто так разговаривали. Язык оригинала сохранен.