Император вошел во дворец и почувствовал, как в его душе просыпаются прежние надежды. Его мечта осуществилась: он в Москве, в Кремле, в самом сердце России, в древнем дворце Рюриковичей и Романовых!

Что с того, что к нему не вышла русская депутация… у этих русских такие странные обычаи, их невозможно понять! Как там говорят… загадочная русская душа!

Мрачная, полусредневековая роскошь Кремлевского дворца вызвала в его душе удивление и странное, тревожное волнение. Он невольно сравнивал этот дворец с Фонтенбло, Версальским дворцом, Трианоном, с теми светлыми, просторными залами, к которым привык у себя во Франции.

Низкие сводчатые потолки, обилие позолоты и богатой вычурной резьбы, пышная лепнина, полутемные, заставленные золоченой мебелью комнаты казались ему варварскими и азиатскими — но в то же время величественными и впечатляющими. Парча и позолота, темные иконы в золотых окладах по углам…

Впрочем, этот дворец и должен быть таким, ведь Москва — это древняя столица огромной полуазиатской империи, — империи, занимающей неизмеримые, подавляющие воображение пространства…

Император на мгновение прикрыл усталые глаза.

Он победил русскую армию, он занял Москву, древнюю первопрестольную столицу России. Судьба кампании, судьба всей войны решена. Теперь только нужно передать императору Александру свои условия, дождаться его ответа — и можно будет покинуть эту варварскую страну, вернуться домой, в прекрасную Францию…

Император подошел к окну — и увидел мрачные, багровые отсветы пылающих домов и лавок торгового квартала.

Что ж, он поручил своим офицерам остановить пожары — а его приказы выполняются беспрекословно. Сотни опытных солдат под командованием герцога Тревизского заняты сейчас борьбой с огнем, еще несколько часов, самое большее — день, и огненная стихия будет побеждена…

К императору приблизился офицер свиты, доложил, что в торговом квартале схвачен поджигатель. Наполеон распорядился, и к нему привели мрачного бородатого детину с опаленными огнем бровями, с черным окровавленным ртом.

— Его били? — спросил император, брезгливо разглядывая поджигателя. — Как можно! Мы не варвары, кажется…

— Ваше величество, — ответил молодой офицер, щелкнув каблуками. — Солдаты не смогли сдержать возмущение при виде того, что делал этот мерзавец!

— Однако в моей армии должна быть дисциплина! — проговорил император, поморщившись. — Спросите его, кто приказал ему поджигать дома.

Переводчик проговорил несколько слов. Поджигатель не шелохнулся, не разомкнул разбитых запекшихся губ, только мрачно взглянул на нарядных французов.

— Он не отвечает, сир! — звонким, радостным голосом воскликнул молодой офицер. Он был полон гордости оттого, что находится так близко, рядом со своим императором, и, кажется, был бы счастлив умереть за него в эту минуту.

— Вижу, — Наполеон чуть заметно поморщился, подошел к поджигателю и повторил вопрос, глядя ему в глаза: — Кто приказал тебе поджигать дома? Отвечай честно, если хочешь сохранить свою жизнь! Граф Ростопчин?

Переводчик быстро, нервно, сбивчиво повторил вопрос императора по-русски.

На этот раз поджигатель открыл разбитый рот и проговорил хриплым, веселым голосом:

— Богородица велела!

— Он говорит, что исполнял приказ Девы Марии! — торопливо, испуганно выпалил переводчик. — Этот человек безумец, сир! Он не ведает, что говорит!

— Все они безумцы! — мрачно ответил император и отступил к окну. — Разве можно победить безумцев? Уведите его и расстреляйте. Расстреливайте всех поджигателей, которых сумеете поймать на месте преступления.

Он снова повернулся к окну.

Пожар в торговом квартале расширялся, огонь перекидывался на другие здания, с треском и грохотом рушились крыши домов, лавок и складов. Император почувствовал тяжелую, свинцовую тоску и обреченность. Да, он в Москве — но это не приносит ему никакого удовлетворения, никакой радости. Он в Москве — но так же далек от победы, как в самом начале похода.

Повернувшись, он встретился глазами со своим адъютантом графом де Сегюр.

— Вы понимаете, граф, что начнется в Европе, если не удастся остановить этот пожар? Каждый немецкий князек, каждая швейцарская купчиха будут твердить, что это мы сожгли Москву, что мы — варвары и мародеры! Весь цивилизованный мир объявит нас варварами и грабителями! Этого никак нельзя допустить!

— Вы совершенно правы, сир! — ответил де Сегюр. — Солдаты герцога Тревизского делают все, что возможно!

Император промолчал о главном, о том, что его действительно волновало, действительно беспокоило: он боялся, что столкнулся с силой непреодолимой, с силой стихии — стихией огня, стихией страшного, непобедимого, нерассуждающего народного гнева. С такой стихией не справилась бы никакая, самая могучая армия. Он боялся, что его победа обернется страшным, непоправимым поражением, крушением всех его надежд.

Впрочем, император французов Наполеон Бонапарт не был бы собой, если бы он поддавался всяким страхам и колебаниям. Он отбросил эти мысли и принялся диктовать де Сегюру письмо к русскому императору Александру с предложением мира — достаточно почетного, если учитывать результаты последнего сражения и то, что французская армия заняла Москву.

Вскоре императору доложили, что в одном из московских госпиталей нашли легко раненного русского штабного офицера. Этого офицера привели в Кремль, и Наполеон вручил ему письмо с просьбой доставить его императору Александру. Кроме того, он просил офицера на словах сообщить русскому царю о московских пожарах и о том, что французы к ним непричастны и, напротив, всеми силами пытаются их остановить.

К вечеру пожар в торговом квартале начал утихать, и император успокоился.

Однако ночью он проснулся от отдаленного гула.

Казалось, за окнами дворца бушует штормовое море или грохочет сокрушительная гроза.

По стенам и потолку его опочивальни блуждали багровые отсветы.

Поднявшись, император подошел к окну, отодвинул тяжелую парчовую штору.

Москва пылала уже в разных концах. Дымные облака теснились над ней, то и дело озаряемые кровавыми сполохами. Император вызвал дежурного офицера и потребовал немедленно доложить, что происходит в городе.

Доклад был ужасным.

За ночь пожары вспыхнули в самых отдаленных концах города. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что это результат поджогов: французы видели во многих местах людей с факелами, среди них встречались русские солдаты и полицейские. Поджигатели носились среди дыма и пламени, как настоящие демоны, ничуть не боясь французских солдат, не боясь самой смерти.

Говорили, что сигналом к поджогам послужил начавшийся еще до полуночи пожар во дворце князя Трубецкого и последовавший за ним поджог биржи. Поджигателей ловили и безжалостно расстреливали, но их не становилось меньше.

Кроме поджигателей, среди дыма и пламени носились мародеры, грабители, мужчины и женщины в лохмотьях, со злобными, зверскими и безжалостными лицами. Они добавляли беспорядка, добавляли ужаса в и без того ужасную картину пожара.

Кроме того, выяснилось, что многие жители, покидая свои дома, закладывали в печи и камины гранаты и заряды пороха. Французские офицеры и солдаты, занимая брошенные хозяевами жилища, начинали топить печи — и погибали от страшных взрывов, за которыми следовали новые пожары.

Напуганные таким коварством, французы боялись входить даже в уцелевшие дома и грелись возле костров на улицах, чем еще более увеличивали опасность пожаров.

В довершение ко всему в городе распространился упорный слух, что в подвалах под Кремлевским дворцом хранятся огромные запасы пороха, так что стоит пожару перекинуться в Кремль — и все тут же взлетит на воздух, в одно мгновение погибнут сам император и лучшая часть его Великой армии…

— Кажется, эти варвары решили погубить меня ценой своей древней столицы… — проговорил император вполголоса. — Как можно воевать с такими безумцами?

— Простите, сир? — переспросил дежурный офицер, думая, что пропустил какой-то приказ.

— Ничего, — император застегнул верхнюю пуговицу сюртука и быстрыми шагами заходил по комнате, что-то обдумывая. Он не мог осознать, что столкнулся с решимостью противника, которая превзошла его собственную решимость.

Необычайное волнение охватило императора. Он быстрыми, нервными шагами ходил взад и вперед по своим апартаментам, мучимый беспокойством. То и дело он подходил к окнам, наблюдая за тем, как растет и ширится море огня.

— Что за люди! — воскликнул он, прижав руку к груди. — Какое ужасное зрелище! Это скифы!

От горящего города Наполеона отделяло обширное пустое пространство и Москва-река, однако, несмотря на такое значительное расстояние, оконные стекла в комнате императора стали уже горячими, а на железную крышу дворца непрерывно падали приносимые ветром пылающие головешки, так что расставленным там солдатам приходилось их непрерывно сбрасывать.

Вскоре в апартаменты императора вошли король Неаполитанский и принц Евгений. Едва ли не на коленях они умоляли его покинуть Кремль, считая, что здесь император вместе со Старой гвардией оказался в ужасной ловушке.

Однако Наполеон не хотел их слушать.

Он наконец завладел Кремлем и не собирался никому отдавать этот трофей — даже разъяренной огненной стихии.

Ему говорили о том, что под Кремлем заложены мины, — но император отвечал лишь скептической улыбкой и продолжал мерить быстрыми шагами комнату, останавливаясь у каждого окна и пристально следя за тем, как огонь уничтожает плоды его завоевания, как он охватывает его кольцом.

Дышать сделалось тяжело — вместо воздуха остался только горький, выедающий глаза дым. Ветер усиливался, раздувая пожар, словно и он был в сговоре с русскими.

Вдруг в коридоре раздался крик: «Пожар в Кремле!»

Император словно пробудился от оцепенения. Он вышел, чтобы оценить опасность, и увидел, что пылает тот самый дворец, в котором он находился. Солдаты гвардии потушили огонь, но все еще пылала башня над арсеналом. Вскоре оттуда выволокли русского солдата, который и был поджигателем. Он не говорил ни слова и молча умер на штыках разъяренных гренадеров.

Все это наконец заставило императора решиться. Он спустился по северной лестнице, известной со времен Стрелецкого бунта, и приказал ехать за город по Петербургской дороге в Петровский дворец, находящийся недалеко от Москвы.

Однако вокруг Кремля бушевал огненный океан. Пламя охватило ворота крепости и не давало французам выйти из Кремля. После долгих поисков они наконец нашли во дворе подземный ход, ведущий к Москве-реке, по которому император с офицерами и гвардией сумел выбраться из охваченного огненным кольцом Кремля.

Но, однако, и это не избавило его от опасности. Напротив, теперь император и его спутники были значительно ближе к месту основного пожара и не могли теперь идти ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево. Со всех сторон перед ними расстилалось бескрайнее море огня, которое перекрыло все дороги к спасению. Те французы, которые прежде ходили по городу и знали расположение домов и улиц, теперь не узнавали местности, затянутой дымом и обратившейся в груду пылающих развалин.

Следовало спешно искать какой-то выход. Рев пламени становился все громче, и промедление в таких обстоятельствах было подобно смерти. Впереди виднелась единственная улица, узкая и извилистая, с обеих сторон охваченная огнем. Казалось, что это вход в ад.

Однако к императору вернулась его неизменная решительность. Пеший, лишь с двумя спутниками, он без колебаний устремился к этой единственной улице. Он шел среди рева пламени, среди треска рушащихся балок, грохота падающих кровель, как прежде не раз ходил среди неприятельского огня, и гвардейцы, не раздумывая, шагали вслед за своим полководцем.

Французы двигались по пылающей земле, между стенами огня. Нестерпимый жар обжигал легкие, палил глаза, горящие головешки то и дело падали на одежду.

И вдруг проводник, который вел императора и его свиту через огненный ад, остановился в растерянности: он не узнавал больше местность и не знал, куда дальше идти.

Казалось, тут и кончится славная жизнь Наполеона, тут и будет поставлена последняя точка в его русском походе.

И в этот ужасный момент из пламени показались закопченные лица.

Это были солдаты первого корпуса, которые занимались грабежом среди пылающего города. Они узнали среди дыма и пламени своего императора и вывели его из огненной ловушки к развалинам квартала, который еще вечером обратился в пепел.

Здесь императора встретил маршал Экмюль, тяжело раненный в Бородинском сражении. Маршал не мог идти самостоятельно, но велел нести себя на носилках через пылающий город, чтобы найти Наполеона или погибнуть.

Под конец свите императора пришлось преодолеть еще одну опасность — на ее пути встретился обоз с порохом, медленно продвигавшийся среди огненных стен.

Наконец, почти к утру, императору и его спутникам удалось добраться до Петровского дворца.

Немного отдохнув, Наполеон вышел из дворца и посмотрел в сторону Москвы.

Он все еще надеялся, что пожар затихнет. Но пламя не унималось, пожар бушевал пуще прежнего, и весь город казался огромным костром, окрашивающим небо мрачным багровым заревом.

Матвей заночевал в Веснянске, где были у него кое-какие служебные дела, с утра позвонил Василию Уточкину и узнал от него, что машина следствия закрутилась вовсю и родным убитых уже сообщили ужасные новости. Не всем, правда, потому что Виктор оказался круглым сиротой, вырос в детдоме и не успел обзавестись семьей. Оно и к лучшему, вздохнул Матвей.

Он понятия не имел, откуда взялись эти ребята. Он имел дело только с Андреем, остальных членов группы Андрей нашел сам. Матвей ему доверял, потому что рекомендовал его солидный человек, давний партнер. Андрей ему сразу понравился — немногословный, серьезный парень, мастер своего дела. Остальные его не интересовали — лишь бы работа была выполнена в срок, а там ему с ними не детей крестить.

Черт его дернул связаться с этим делом! Решил осуществить давнишнюю мечту — деда развлечь!

Дед в последний год начал сдавать. На словах-то он бодрился, никак не хотел понимать, что силы кончаются и что в восемьдесят лет надо бы себя поберечь. Зиму прожили в городе, деду было плохо в четырех стенах, потому что привык он к просторам и чистому воздуху, белому снегу и вольному ветру. Но осенью Матвей с великим трудом запихнул все-таки деда на обследование. И решение врачей было твердым: никакой самодеятельности. А в деревню не только зимой нельзя, но и летом одному там никак. Возраст не тот, сердце изношено, все же восемьдесят лет — не шутка. А в той глуши что случись — никто не поможет, не то что довезти до больницы — приехать не успеют.

В общем, врачи Матвея сильно напугали, и он стоял насмерть: в деревню одному деду — ни ногой. Вот Матвей возьмет отпуск, тогда и поедут они вместе, будут рыбу ловить да грибы собирать.

С возрастом дед стал бухтеть и ворчать. Ворчал на Матвея за то, что тот много работает и дома появляется только к ночи, а квартира большая кому нужна, одному деду в ней хоть волком вой. Ворчал на телевизор за то, что показывает такую ерунду, а больше всего ворчал на домработницу Татьяну Тимофеевну. Та, надо сказать, за словом тоже в карман не лезла, иногда в доме разыгрывались такие баталии, что Матвей подумывал о том, чтобы снять где-нибудь подальше маленькую тихую квартирку и прятаться там хотя бы раз в неделю.

К лету деду стало получше, Матвей и правда решил взять в августе отпуск и отвезти старика в деревню. Заодно и Татьяна Тимофеевна от них отдохнет.

А пока суд да дело, ему показалось очень своевременным нанять бригаду для того, чтобы обшарить озерное дно на том месте, где немцы сбросили ящики. Это даже хорошо, что деда в деревне нету, он непременно прознал бы про ящики, на месте не усидел и вертелся бы у ребят под ногами, только мешал и лишнее внимание привлекал к поискам. Ох, не в добрый час пришла Матвею в голову мысль те ящики треклятые искать! И слава тебе господи, что дед теперь про весь этот кошмар ничего не узнает.

Матвей вырулил на шоссе и прибавил скорость. Джип полетел по шоссе как огромная черная птица. Это сейчас оно свободно, а потом, возле большого города, будет не проехать. Мимо мелькали стоящие вдоль дороги деревья, иногда проносились ветхие домики с обязательными кустами сирени и шиповника во дворах. От быстрой езды настроение стало получше, и он даже обрадовался звонку деда.

Дед с ходу начал ворчать и жаловаться на Татьяну Тимофеевну.

— Ходит и ходит, все окна пораскрывала, сквозняк устроила, кофе наливает — сущие помои…

Тут Матвей его понимал. Пребывая у Матвея в городе, дед пристрастился к хорошему кофе, как ребенок с восхищением смотрел на блестящую кофеварку и даже, по наблюдению Татьяны Тимофеевны, тихонько с ней разговаривал.

Но врачи вынесли твердый вердикт: при таком сердце крепкий кофе смерти подобен. И некрепкий тоже. Татьяна Тимофеевна получила строжайшие инструкции и, надо сказать, усердно их выполняла, тут Матвей всегда мог на нее положиться.

Домработница варила деду ячменный напиток, который походил на кофе так же, как коврик с лебедями, купленный на барахолке, похож на персидский ковер. Именно за это дед больше всего ненавидел Татьяну Тимофеевну.

— Ладно, дед! — прервал Матвей сердитое гуденье в трубке. — Не бухти! Приеду к вечеру — разберемся!

Он ехал весь день, остановился только пообедать в придорожном кафе. Черненькая девушка за стойкой улыбнулась ему и стала похожа на Надю — ту самую Надю, чье тело лежало сейчас в морге, ожидая отправки в родной город.

Матвей вздрогнул, на миг ему стало холодно в жаркий июльский день. Хорошая такая была девчонка, хотя он, Матвей, почти с ней не разговаривал. Она не лезла к нему, вела себя сдержанно, поздоровается, улыбнется скупо и отойдет в сторонку. Или доложит результаты своих исследований — тихо, но твердо. В работе своей разбиралась, хорошим бы специалистом стала… Именно это в ней Матвею и нравилось — что не лезла на глаза, не липла, не отиралась поблизости, не смотрела, облизывая губы, как кошка на сметану.

За последние годы, оставшись один, он привык к назойливому вниманию со стороны женского пола. Все девицы при первом знакомстве, осознав, что рядом обретается персона ростом под метр девяносто, с широкими плечами и ясным взглядом серых глаз, да к тому же упакованная в дорогой джип, задерживали на нем свой оценивающий взгляд. Джип хоть и дорогой, но шикарной машиной его не назовешь. Не потому что дешево стоит, просто сразу видно, что машина куплена для работы, а не для понтов. Матвей много ездил, а дороги в российской провинции только джип осилит. К тому же одевался Матвей нарочито небрежно, считая, что одежда мужчины должна быть чистой и удобной, а все эти лейблы ему ни к чему. Конечно, публику эпатировать он не любил, и если уж положен на какой-то прием смокинг, то нужно взять его напрокат и идти как все. Дело-то в том, что приемы, всевозможные вечеринки и банкеты Матвей ненавидел, считал это пустым препровождением времени. Некоторые полагают, что появляться на людях полезно — это делает рекламу бизнесу, можно встретить нужного человека и поговорить о делах.

Матвей считал, что о делах говорить нужно в офисе или уж пригласить партнера на обед. А на фуршетах и презентациях все равно никакого разговора толком не получится.

Поэтому девицы, видя его, ненадолго задумывались, стоит ли игра свеч.

Когда же становилось известно, что Матвей — владелец преуспевающего предприятия, просторной квартиры в центре города и еще чего-то там, девицы бросались на него, как хищники на добычу.

Матвей безумно устал от их зовущих взглядов, от волнующих, как думали они сами, прикосновений, от навязчивого запаха духов, от случайных встреч, от стука высоченных каблуков, от вихляющей походки.

На работе он такие вещи пресекал сразу. Как только посмотрит на него сотрудница искоса, ресницами помашет, грудным смехом рассмеется, начнет слова томно растягивать или глаза опускать и краснеть при встрече, так он, Матвей, обязательно на нее наорет. Назовет если не дурой, то к работе неспособной, укажет на ошибки в недопустимо грубой форме. Кто-то после такого в слезах убежит, а назавтра уволится, кто-то хама-начальника возненавидит, а кто все поймет правильно и начнет спокойно работать. Конечно, Матвей потом при случае извинится, и инцидент исчерпан. Что делать, хоть и жесткий метод, а действенный. Как известно, болезнь лучше предупредить, чем лечить. Вот он, Матвей, переболел этой любовью, нежностью и семейным счастьем в тяжелой форме, зато теперь у него иммунитет. Только девицы этого не знают и питают на его счет беспочвенные надежды.

Надя была не такая. Серьезная, умненькая девушка, двадцать один год всего.

Матвей тяжко вздохнул. Как ни крути, а четверо молодых, здоровых ребят погибли из-за него. Если бы он не втянул их в это сомнительное дело… Что же все-таки было в том ящике, если из-за него убили четверых?

Официантка принесла его заказ — холодный свекольник и большой кусок жареного мяса с овощами. И вовсе она не похожа на Надю, просто волосы такие же темные, прямые, и загорела сильно.

Матвей поел нехотя, хотя свекольник был вкусный, попросил еще кофе покрепче, потому что от жары и от усталости слипались глаза, и вышел на залитую солнцем площадку перед кафе. Позвонил деду, чтобы извиниться за резкие слова и сказать, что будет часа через три. Никто не снял трубку — наверное, домработница ушла в магазин, а старик проводит время перед телевизором, хоть и ругает нещадно все программы.

Тут Матвей тоже его понимает — если весь день в ящик пялиться, совсем отупеть можно. А что еще делать? — возражает дед. Гулять его Матвей только с Татьяной Тимофеевной отпускает, слаб еще старик. А это деду нож острый. Привык, понимаешь, по лесам в одиночку бегать, к независимости привык, к свободе. Надо будет старика в выходной за город вывезти.

А то еще примется дед Матвея пилить за то, что тот одинок. А сам-то? — вяло возражает Матвей. На что дед всегда отвечал, что у него-то корень на земле останется — это он, Матвей. Хорошо ли, плохо его вырастил, но старался. А что у Матвея никого нету, то в этом только он сам виноват. Серьезнее к жизни надо относиться, не пускать ее на самотек. Работа, конечно, важна, но и семья человеку необходима. Дети, внуки… И пойдет дед Матвея воспитывать. А он вроде и понимает, что дед прав, но ведь и жизнь-то свою изменить не в силах! Перегорело что-то у него в душе, не верит он больше в любовь и семейное счастье. Эх, Ленка, чертова кукла, что ж ты наделала!

Все началось с несчастья. Лучший друг Митька, с которым в армии два года спали на соседних койках и все делили пополам, рано женился. То есть это Матвей тогда полагал, что в двадцать четыре года рано терять свободу. И не для гулянок она нужна, свобода эта, а для работы. Они с Митькой тогда как раз бизнес организовывали, уставали как собаки, какие уж тут серьезные отношения. Так, на отдыхе подхватишь девчонку какую-нибудь, чтобы время провести, да и забудешь ее на следующий день. И отдыхали-то они тогда редко, не до того было. А тут Митька подвез как-то девушку на машине и прикипел к ней с первого раза. Как увидел Матвей ту девушку, так сильно удивился — худенькая, бледненькая, голос тихий, тоненький, на лице одни глаза. Вот глаза у Митькиной девушки были хороши — огромные, синие, когда она улыбалась, глаза просто сияли. А когда сердилась, глаза темнели и потухали.

Правда, Матвей много позже увидел эти глаза потухшими. Звали девушку Леной, Митька называл ее Аленкой. И так она крепко его зацепила, что Митька решил жениться.

— Я себе никогда не прощу, если ее потеряю, — твердил он, и Матвей понял, что отговаривать его не стоит, в противном случае они с Митькой расстанутся навсегда. А он этого не хотел. Митьке он доверял безоговорочно, с ним они выдержат все, что угодно.

Сыграли скромную свадьбу, Матвей, разглядывая фотографии, все удивлялся, до чего у него там глупый вид. И еще дурацкая лента свидетеля через плечо…

Через год у Митьки родился ребенок, девочка, ее назвали тоже Леной, только, в отличие от мамы, Митька звал ее Лялькой. Жена его немного располнела после родов и даже стала немного выше ростом, голос уже не был таким тоненьким, она не казалась такой хрупкой, только глаза по-прежнему плескались двумя синими озерами на лице и так же сияли, когда она улыбалась.

Митька страстно привязался к дочке и выглядел счастливым. Они оба много работали и мелкие и крупные неприятности, связанные с бизнесом, всегда встречали плечом к плечу.

Беда, как всегда, пришла неожиданно. Матвей находился тогда в командировке в провинции, он чаще ездил, потому что друг не хотел надолго оставлять семью. Не то чтобы Алена не справлялась, к тому времени они уже вполне оперились, у Митьки имелись просторная квартира и няня для ребенка, просто он очень скучал вдали от своих девочек, и они с Матвеем поделили сферы деятельности — Матвей ездил в глубинку, а Дмитрий заправлял всем здесь.

В тот вечер он задержался на работе, а девочка что-то капризничала — как выяснилось потом, она простудилась и подхватила инфекционный бронхит. Малышка страшно кашляла и вдруг начала задыхаться. Няня к тому времени уже ушла, мать испугалась, неверными руками нажимала кнопки телефона, в «Скорой» было занято, она прижала ребенка к себе и прокричала мужу в трубку, что ребенку очень плохо. Он испугался ее страшного голоса и рванул домой. Безумно волновался всю дорогу и уже перед самым домом врезался в некстати вывернувшийся из переулка грузовик.

Девочка поправилась, но больше никогда не увидела папу. Матвею сообщили о случившемся только на следующий день, когда он прилетел, Митька уже умер в палате реанимации.

После похорон навалились неотложные дела — Матвей не мог себе позволить горевать долго, ведь он работал теперь один за двоих. С семьей друга они почти не виделись, иногда он звонил и спрашивал, не нужно ли чего. Почти всегда отвечала няня, говорила, что все более-менее, девочка здорова.

По прошествии трех месяцев Матвей вдруг вспомнил, что у Митькиной дочки день рождения, а заодно следовало поговорить с Аленой о делах.

Он не узнал ее при встрече. Не было больше счастливой и любимой молодой женщины, перед ним стояла худущая, бледная до синевы, пришибленная девчонка с больными, несчастными глазами.

Он наклонился к Ляльке и поставил перед ней на ковер огромного белого медведя, увидев которого четырехлетняя Митькина дочка заревела белугой, оказывается, папа давно уже обещал ей точно такого же медведя.

У них все было плохо, а он не нашел времени приехать раньше. Дура нянька решила, что если вдова не рвет на себе волосы, не рыдает и не бьется головой о стену, значит, горе ее идет на убыль и все потихоньку налаживается.

Матвей все-таки заставил себя заглянуть Лене в глаза и увидел в них такую тоску, что содрогнулся.

— Так нельзя, — сказал он, ругая себя за фальшивые интонации, — так нельзя, Аленка…

— Не называй меня так! — закричала она и поглядела на него едва ли не с ненавистью. — Это имя больше не существует! Только он мог так меня называть, только он!

Она подбежала к нему, взяла за плечи и попыталась встряхнуть. Конечно, ей это не удалось, Матвей весил в два раза больше хрупкой женщины. Он мягко снял ее руки, тогда она принялась бить его в грудь маленькими кулачками и кричать: «Не называй, не называй!» Девочка с дивана смотрела на маму расширенными от страха глазами, тогда Матвей, в свою очередь, встряхнул Лену несильно. Она пришла в себя, ничуть не удивилась, что стоит так близко к постороннему мужчине, и вдруг зарыдала в голос, и так горько, что у Матвея оборвалось сердце. Девочка заплакала тоже — больше от испуга. Матвей подхватил обеих и усадил на диван.

Они долго плакали у него на груди, и с этими слезами в сердце Матвея проникла любовь и нежность, которые испытывал к ним Митька. Они стали ему родными — вдова лучшего друга и его дочь. Он понял, что отныне должен заботиться о них и не может их потерять.

Бензина должно было хватить до самого города, но Матвей на всякий случай решил заехать на заправку. Он снова позвонил домой, но у деда оказалось занято — не иначе как Татьяна Тимофеевна в отсутствие хозяина треплется по телефону. Ладно, скоро он будет дома.

По дороге снова нахлынули воспоминания.

Он женился на Лене очень быстро, не стал ждать положенный год. Причем сам настоял на официальной регистрации брака, ему хотелось защитить этих двоих, окружить заботой, любовью и вниманием. Они стали ему родными, и он хотел, чтобы они знали это.

Он купил большую пятикомнатную квартиру в новом доме и сделал все, чтобы переехать туда как можно быстрее. Он нанял двух заместителей, чтобы оставалось больше времени для семьи. В выходные они обязательно куда-нибудь ездили — за город, в Финляндию, в Эстонию.

С женой сложились ровные хорошие отношения, Лена была сдержанна, выглядела спокойной и в меру веселой. Они никогда не ссорились по пустякам, в мелких вопросах Матвей всегда ей уступал. Они часто вспоминали Митьку, Матвею очень его не хватало, он нисколько не ревновал Лену к прошлому.

Он ужасно привязался к Ляльке, девчушка была очень милой и хорошенькой — глаза мамины, синие, огромные, а супила брови и морщила нос она совершенно как Митька. Когда она плакала, глаза становились похожи на два озерца с синей водой. Но плакала Лялька теперь редко, Матвей поклялся себе, что сделает этого ребенка счастливым. Лялька тоже его полюбила, но звала Матей, а не папой. Это они с Леной так решили, чтобы девочка помнила об отце.

А Мотей звали того белого медведя, которого Матвей подарил ей на день рождения.

Она ужасно любила встречать его в прихожей, высмотрев машину в окно, так что Матвей всегда старался быть дома до того, как девочку уложат спать. Подбрасывая Ляльку под потолок, слушая ее счастливый визг, Матвей понимал, что он тоже счастлив, счастлив безмерно.

Домики по бокам шоссе больше не стояли, теперь вокруг расстилались пустыри, потом, напоминая, что рядом большой город, пошли промышленные ангары, мелькнул синий куб «Икеи», два больших супермаркета, затем шоссе перешло в проспект, и поток машин сгустился.

Матвей постоял на светофоре, свернул на поперечную улицу, проскочил в переулок, минуя пробку, и выехал на параллельный проспект, не такой загруженный транспортом. Все, через двадцать минут он будет дома. Он сунулся было в карман за мобильником, но тут его попытался подрезать наглый «мерс», и Матвей сосредоточился на дороге.

Вот наконец въезд на территорию его большого элитного дома. Охранник в стеклянной будочке, увидев его машину, встрепенулся и даже высунулся из окна, порываясь что-то сказать, но Матвей нетерпеливо махнул рукой — пропускай, мол, недосуг мне болтать, устал с дороги. Шлагбаум поднялся.

Матвей нашел место для парковки чуть в стороне и пешком прошел к своему подъезду. Там почему-то стояла милицейская машина с мигалкой и роились какие-то люди — две бабушки с внуками, одна тетка со скандальной шавкой неизвестной породы, дворничиха Люба и соседка по площадке Лариса Павловна.

Увидев Матвея, соседка отчего-то сморщилась, как будто проглотила целый лимон, потянулась было к нему с намерением что-то сказать, но вдруг отвела глаза и попятилась.

— Здрасте! — буркнул Матвей и проскочил в подъезд, ни на кого не глядя. Сердце отчего-то екнуло.

Лифт долго не приходил, наверху кто-то громко говорил басом и двигали мебель. Наконец Матвей плюнул и поднялся пешком.

Дверь в квартиру оказалась открыта, на пороге топтался какой-то парень и фотографировал притолоку.

— Вы кто? — оторопел Матвей.

— А вы кто? — ответил парень. — Предъявите документы!

— Чего? — Матвей сдвинул брови. — Что тут происходит?

На шум вышел в прихожую мужик постарше, крепкий, коренастый, с маленькими цепкими глазками, которыми он тут же впился в лицо Матвея.

— Громов, Матвей Андреевич? — спросил он. — Хозяин квартиры?

— Ну… — сердце у Матвея стремительно падало вниз, — с дедом что-то случилось?

— Вы пройдите, — мужик недовольно покосился на соседку Ларису Павловну, которая как раз появилась на площадке, — что на пороге-то разговаривать…

На не гнущихся от страха ногах Матвей прошел в гостиную, проклиная про себя эту огромную квартиру, где для того, чтобы дойти от входной двери до комнаты, требуется три минуты. А если человек за эти три минуты от неизвестности с ума сойдет? Или инфаркт получит?

В гостиной на кресле сидел дед, голова его была перебинтована на манер шапочки, и сквозь бинты проступало красное пятно. У стола, разложив бумаги, расположился еще один человек из милиции. Он что-то усердно писал и даже не оглянулся на Матвея.

На диване неловко скорчилась домработница Татьяна Тимофеевна. Была она отчего-то не в аккуратном платье, а в простом ситцевом халате, чего никогда не позволяла себе раньше. Никаких внешних повреждений Матвей у нее не заметил, да он не больно-то и смотрел, а сразу подбежал к деду.

— Дед… — голос его сорвался, — дед, ты чего?

Дед снизу вверх посмотрел на Матвея виновато и устало прикрыл глаза.

— Так… — увидев деда живым, Матвей малость оправился и обрел ясность мысли. — Кто мне объяснит, что здесь происходит?

Татьяна Тимофеевна отняла руки от лица и скорбным голосом начала рассказ.

Днем перед обедом она вдруг хватилась, что сметана кончилась. А у нее намечен рассольник. Заодно и хлебца свежего прикупить бы не помешало. Вот она и побежала в магазин, крикнув Алексею Ивановичу, что ненадолго. Он телевизор смотрел и только отмахнулся. А когда она вернулась через сорок минут, то нашла дверь в квартиру открытой, и Алексей Иванович на полу лежит весь в крови…

Тут домработница не выдержала и снова заплакала.

— Они в дверь позвонили, я думал, что это она, как обычно, что-то забыла, ключи или кошелек… — не открывая глаз, пробормотал дед.

— Да когда это я что забывала? — сквозь слезы закричала Татьяна Тимофеевна.

Дед тяжело вздохнул и, оглянувшись на милиционеров, продолжил рассказ.

Он услышал звонок в дверь и открыл машинально, поскольку думал, что это Татьяна вернулась с дороги. А тут входят какие-то типы и с порога начинают орать — где да что, матом ругаться. Он ничего и не понял, что им нужно-то было. Один деда сильно тряхнул, второй по квартире побежал, третий тут, в прихожей, топтался. Дед хотел закричать, этого, что держал его, отпихнул, а потом свет в глазах померк, и больше он ничего не помнит. Очнулся — Татьяна над ним причитает вместо того, чтобы милицию вызвать…

— Я сначала «Скорую» вызвала, — громко всхлипнула домработница, — они в больницу предлагали, да он отказался… Потом уже милиция приехала…

Молчание нарушил тот самый старший милиционер с цепкими маленькими глазками:

— Ну, что я могу сказать, граждане потерпевшие? Дверь не следует открывать кому ни попадя. Твердят вам об этом на всех углах, пишут, по телевизору показывают. А вы все одно как дети малые…

Он наткнулся на ненавидящий взгляд Матвея и замолчал. Потом добавил более мягким голосом:

— Обычные хулиганы тут орудовали, пробрались в подъезд и стали во все квартиры звонить. Кто-то и открыл по глупости…

Снова он замолчал, встретившись глазами с Матвеем.

— Дед, может, тебя все-таки в больницу? — спросил Матвей.

— Никуда не поеду! — Дед отвернулся. — Подумаешь, по голове стукнули. Голова — она крепкая, заживет…

Матвей знал, что, если дед упрется, его даже силой ничего не заставишь. Поэтому он решил отложить этот вопрос на завтра.

— Вы еще долго? — спросил он старшего.

— Вот сейчас Николай протокол закончит, и пойдем, — спокойно ответил тот. — А вы пока посмотрите, что пропало.

— Да ничего особенного, — Татьяна Тимофеевна отвела руки от лица, — деньги на хозяйство, бутылки кое-какие из бара…

— И из-за такой ерунды могли человека угробить! — Матвею стало страшно.

— Спугнул их кто-то, — авторитетно заявил старший, — не успели как следует в квартире пошарить. Мелкая шпана…

У Матвея в кабинете имелся потайной сейф, даже если бы эти уроды и нашли его, то не смогли бы открыть. А если бы открыли, то ничего для себя ценного не нашли бы там. Ну, денег не так чтобы много, бумаги, важные только для него. Драгоценностей у них в доме теперь не водилось — некому носить. Кольцо обручальное по ненадобности Матвей засунул и сам не помнил куда, да еще сережки золотые Татьяны Тимофеевны — так те всегда в ушах…

Милиционеры наконец ушли. Татьяна Тимофеевна вспомнила о своих обязанностях и принялась за уборку. Матвей проводил деда до его комнаты и помог лечь.

— Матюша, — дед поманил внука к себе, — что сказать хочу, Матюша…

— Да ладно, дед, завтра уж, отдыхай…

— Нет, ты послушай, — дед приподнялся на локтях и заговорил более твердо, — эти трое… они все время про какой-то клад кричали. Где, орут, клад он спрятал, куда все сокровища девал?

— Ты не путаешь? — насторожился Матвей.

— Думаешь, если по голове дали, так и ум отшибло, и память? — Дед обидчиво пожевал губами. — Точно тебе говорю про клад. А милиции про это лучше не знать — так, на всякий случай… Чего им головы лишним-то забивать…

— Это верно… — протянул Матвей и решился. — Слушай, дед, тут такое дело…

Сбиваясь и подбирая слова, он рассказал деду про эпопею с розыском ящиков, а также чем она закончилась.

— Ну и ну! — Дед откинулся на подушки. — Вот так дела!

— Как думаешь, кто в тех местах мог знать, что немцы те ящики затопили в озере? — осторожно поинтересовался Матвей. — Ты никому не говорил?

— Никому, — твердо ответил дед, — мы тогда с Сашкой договорились обо всем молчать, он вообще два дня заикался от страха, что покойника увидел. Немцы злые были как черти, потом у них большой драп начался, и Сашкина бабка нас в погребе заперла — на всякий случай, чтобы на глаза немцам не попадались. Потом наши пришли, стали расспрашивать, кто что делал в оккупации, кто у немцев служил, кто в колхозе ихнем работал. А как тут не работать, когда жрать нечего? Ну, ясное дело, кой-кого забрали, после уж те люди не вернулись. В общем, сначала-то хотели мы с Сашкой про те ящики сказать — думали, может, что ценное там спрятано. Потом решили не связываться — начнутся расспросы, а как мы докажем, что случайно в том месте оказались?

— Дед, ты только не волнуйся так…

— Да нормально все! — Старик отмахнулся. — В общем, потом Сашку увезли. Приехала мать его, она врачом в военном госпитале работала, а отец на фронте погиб. Она новое назначение получила, сына, понятное дело, с собой взяла, сказала, как устроятся — бабку к себе выпишут. Да только бабка Сашкина вскорости померла, не дождалась вызова. Так что с той поры мы с Сашкой и не виделись больше, а письма писать тогда не больно умели.

— И ты с тех пор никому про это не говорил?

— Ни словечка, — твердо ответил дед, — знаешь, где-то через год после победы вздумали мужики тот катер со дна поднимать, кто-то из рыбаков на него наткнулся, когда бредень у берега ставил. От дяди Гриши, моториста, понятное дело, один скелет остался, рыбы все объели. Ну, похоронили, конечно, его как положено, катер немного подлатали, он еще долго по озеру ходил — на дальние покосы там или еще по какой надобности… А я к тому времени подрос да поумнел маленько, понял, что лучше помалкивать обо всем. Время такое было, сам знаешь, людей за пустые разговоры посадить могли.

— Ладно, дед, ты отдыхай, я тоже пойду, — Матвей поднялся и ощутил, как давит на него груз всего случившегося за последние дни, — ты уж поосторожнее, дверь никому не открывай, а с охраной я разберусь. Это еще вопрос, как эти трое уродов в подъезде оказались…

В Петровском дворце Наполеон провел некоторое время, пока не утих страшный пожар, поглотив две трети Москвы. Все это время император колебался, не зная, куда устремить далее остатки своей армии — то ли выступать к Петербургу, то ли идти к Калуге, где стояла армия Кутузова, и дать русским еще один бой, то ли отступать через Смоленск в Литву, то ли идти к Витебску на соединение с армией Витгенштейна.

От Александра так и не поступило ответа на письмо с предложением мира — и это само по себе было достаточно ясным и красноречивым ответом.

Император колебался, что было для него непривычно. Ему хотелось завоевать Петербург, одержать настоящую, полную и несомненную победу. Остальные варианты казались позорным отступлением, неудачей всего русского похода. Однако от французской армии осталась всего одна треть, и с такими силами трудно было рассчитывать на успех кампании. В конце концов император решил вернуться в Кремль, спасенный от пожара двумя гвардейскими батальонами.

Путь этого возвращения лежал через лагерь, разбитый под открытым небом уцелевшими французскими солдатами. Этот лагерь представлял собой ужасную, отталкивающую, неправдоподобную картину.

Посреди голого поля, в грязи, солдаты и офицеры Великой армии грелись вокруг огромных костров, в которых пылала великолепная мебель красного дерева из богатых московских домов, позолоченные рамы картин, дворцовые двери. Покрытые грязью и копотью, оборванные, французы сидели в роскошных, обитых шелком креслах и лежали на великолепных диванах стиля ампир. Тут же огромными грудами валялись перепачканные персидские ковры, бесценные сибирские меха, парчовые шали, серебряная и золотая посуда — все то, что удалось вытащить из пылавшего города. С этой драгоценной посуды французам приходилось есть недожаренную конину и черствые сухари, потому что достать провизию возле Москвы было практически невозможно.

Возле этих же костров грелись довольно хорошо одетые русские люди — это были москвичи, уцелевшие при пожаре, но лишившиеся крова и теперь искавшие спасения во французском лагере. Впрочем, с ними обращались сносно.

Из обезлюдевшего города в сторону французского лагеря брели толпы солдат, сгибающихся под тяжестью новой добычи или гнавших перед собой русских мужиков, которых они использовали вместо вьючных животных, чтобы доставить в лагерь свои трофеи.

Вступая в город, император и его спутники увидели картину еще более безрадостную: от всей Москвы, от этого недавно огромного и величественного города, оставалась ничтожная часть, всего несколько чудом уцелевших домов среди пепелищ и развалин. В воздухе стоял тяжелый запах, какой бывает после недавнего пожара, — запах смерти и разрушения. Только обломки бревен да стропил и кое-где сохранившиеся фрагменты стен указывали на то, что здесь когда-то были улицы и площади многолюдного города.

Кое-где попадались уцелевшие жители в обгорелых, изодранных лохмотьях, которые, блуждая среди развалин, пытались найти для себя какое-нибудь пропитание или что-нибудь ценное, что можно было обменять на еду. Некоторые из них ковырялись в земле там, где до пожара находились сады и огороды, в надежде откопать каких-нибудь овощей. Другие отгоняли ворон от конских трупов в надежде прокормиться падалью.

На каждой площади, на каждом свободном месте образовались рынки, где солдаты и горожане пытались выменять предметы роскоши и изобилия на еду. Дорогие вещи немыслимо упали в цене — на кусок хлеба можно было выменять драгоценную кашемировую шаль или чудесный ковер, дворцовую мебель или мраморную статую.

На пути императора то и дело попадались вереницы мародеров из его собственной армии, которые брели в город за добычей или возвращались в лагерь, нагруженные трофеями.

На следующий день Матвей оставил свою машину в переулке и дошел пешком до тихого сквера на пересечении Большого проспекта и Рыбацкой улицы. Здесь по летнему времени выставили столики итальянского ресторана «Папа Карло», где Матвею назначил встречу один из партнеров.

Матвей любил этот ресторанчик: здесь было тихо, уютно, хорошо готовили. Повар, настоящий итальянец из Тосканы, готовил замечательные закуски антипасти по-тоскански и, что особенно важно, подавал пасту «аль денте», то есть слегка недоваренной, что ценят настоящие знатоки итальянской кухни. Матвей занял свой любимый столик в дальнем углу, и к нему тотчас подошел расторопный официант. Он моментально узнал постоянного посетителя, всегда оставляющего щедрые чаевые, и поспешил принять заказ.

В ожидании своего сотрапезника Матвей заказал салат из рукколы с морскими гребешками и бокал легкого белого вина. Официант удалился, но неожиданно к столику Матвея подошла странная парочка: сильно накрашенная брюнетка лет двадцати шести в короткой кожаной юбке и облегающем свитере с немыслимым вырезом и широкоплечий, бритый наголо парень с мрачным подозрительным лицом и наколкой на правой руке. Наколка изображала кинжал, обвитый змеей. Над головой змеи красовалось имя Гоша.

— Мы к тебе подсядем, — проговорил парень, неприятно растягивая слова. Он не спрашивал у Матвея разрешения, а просто ставил его перед фактом.

— В чем дело? — Матвей удивленно взглянул на беспардонную парочку. — Вокруг полно столиков, а я жду друга…

— Мало ли, кто кого ждет! — процедил парень неприязненно. — Вот Кристина, к примеру, ждет ребенка…

— По ней не скажешь! — Матвей с сомнением взглянул на девицу.

— Ты слышал, Гоша? — Девица взглянула на своего спутника и шмыгнула носом. — Он мне не верит!..

— Ты, это, фильтруй базар! — прошипел Гоша, перегнувшись через стол. — Фильтруй базар и не нарывайся! Кристинка — девушка порядочная и моя сестра, между прочим!

— С чем я вас обоих и поздравляю! — Матвей еще раз оглядел странную парочку. Пока ситуация его скорее забавляла. — Только не пойму — при чем тут я?

— Очень даже при чем! — Гоша измерил Матвея тяжелым, неприязненным взглядом.

— Вы что — хотите меня убедить, что я — отец будущего ребенка? Ну, этот номер у вас не пройдет. Мы с этой особой раньше вообще не встречались, а виртуально забеременеть пока никому не удавалось!

— Умничаешь, да? — процедил Гоша, кладя на стол тяжелые кулаки. — Ты не очень-то! Люди пришли с тобой поговорить!

В девяностые годы Матвею приходилось сталкиваться с такими парнями — мелкая шушера с уголовными замашками, ничего серьезного. Однако сейчас они стали редкостью, вымирающим видом, хотя никто не стал бы заносить их в Красную книгу, поскольку данная разновидность живой природы никому не интересна.

— Послушайте меня, ребята! — проговорил Матвей все еще миролюбиво. — Не вижу никакой причины для дискуссии. Мы никогда раньше не встречались и в дальнейшем не планируем. По крайней мере, я. Так что пересядьте за другой столик, если не хотите, чтобы вас отсюда выставили со скандалом.

Девица опять шмыгнула носом, достала из сумочки платок и высморкалась. Затем повернулась к своему брату (если это действительно был брат) и прогнусавила:

— Я же говорила, что из этого ничего не выйдет!

— Помолчи! — одернул ее Гоша и снова перегнулся через стол: — Никто нас отсюда не выставит! Это не в твоих интересах!

— Почему бы это? — Матвей поискал глазами официанта, но тот, как назло, куда-то запропастился.

— Я тебе уже сказал, что Кристина ждет ребенка! — повторил Гоша со значением. — А это, сам знаешь, дело недешевое! Пеленки-распашонки, коляски-кроватки, всякое такое, а главное — она долго не сможет работать, а кто ее будет кормить вместе с ребенком?

— Не понял, при чем тут я! — Матвей откинулся на спинку кресла. — Я с твоей сестрой никогда не встречался. Вы меня, ребята, определенно с кем-то путаете!

— Ни с кем мы тебя не путаем! — процедил Гоша, скрипнув зубами. — С Кристиной ты, может, и не встречался, зато с Константином ты очень даже хорошо знаком, он нам сам говорил. А между прочим, у Кристи как раз от него, от Кости, ребенок будет! Костя ей говорил, что ты его на работу подрядил, и хвастался, что получит очень большие деньги. Работа, между прочим, незаконная. Сечешь?

Матвею стало скучно. Мелкие шантажисты пытаются нагреть руки на чужом несчастье…

— Не сечешь! — констатировал Гоша, уставившись в глаза Матвею мутным, неприязненным взглядом. — Поясняю для непонятливых. Мы знаем, что ты нанял Костю на какую-то левую работу. Костю на этой работе убили. Кристина имеет право на компенсацию. Если ты нам не заплатишь — мы тебя достанем, так что тебе мало не покажется! Теперь сечешь?

Матвей краем глаза увидел, что в ресторане появился Славик Переверзев, тот самый компаньон, который назначил сегодняшнюю встречу. Славик производил впечатление — вид у него был квадратный, что поставь, что положи. Мало кто знал, что под видом заурядного толстяка, любителя спагетти, скрывается мастер спорта по карате. То есть звание это Славик завоевал давно, но мастерство, как известно, не пропьешь.

Славик удивленно смотрел на парочку за столиком Матвея. Перехватив взгляд компаньона, Матвей едва заметно ему подмигнул.

Затем он повернулся к Гоше и проговорил с намеком:

— Слушай, ты не хочешь руки помыть?

— Чего? — Бритоголовый уставился на него как баран на новые ворота. — Какие еще руки?

— Вот эти, — Матвей поднял вверх ладони, — которыми кушают. Я вот, например, хочу их помыть. Ты ко мне не присоединишься? — И он начал подниматься из-за стола.

На лице Гоши проступило какое-то подобие мысли, и он тоже поднялся:

— А, руки помыть! Ну да, как же! — И он вслед за Матвеем поплелся к ресторанному туалету.

Перед входом в туалет Матвей как бы случайно столкнулся со Славиком и шепнул ему:

— Перехвати этого придурка на выходе!..

Затем он вошел внутрь и обернулся к Гоше:

— Ты понимаешь — я хотел поговорить один на один, как мужчина с мужчиной. Без женщин и детей.

— Ну да, — Гоша довольно расплылся в улыбке. — Кристинке ни к чему все это слышать. Баба — она и есть баба…

— Рад, что мы хоть в чем-то пришли к общему мнению. Так скажи прямо — какие твои условия? Говори прямо, по-мужски, без всяких этих уверток!

— Условия простые, — Гоша придвинулся к Матвею и попытался взглянуть на него сверху вниз, но это не получилось — Матвей был на полголовы выше. — Условия, значит, такие. Ты нам платишь, и мы помалкиваем насчет того, для какой работы ты нанимал Константина. А если не платишь — извини, мы про это расскажем кому положено. А уж дальше тебе придется расхлебывать…

— Понятно, — Матвей солидно кивнул. — Плата за молчание, так сказать. И сколько же стоит ваше молчание?

На лице Гоши отразились сложная внутренняя борьба и интенсивная работа мысли. Он пытался рассчитать, сколько запросить с Матвея — чтобы, с одной стороны, не продешевить, с другой — не назвать такую высокую цену, что станет для Матвея нереальной. В конце концов он пришел к какому-то решению и произнес твердо:

— Двадцать тысяч баксов!

— Нормально, — одобрил Матвей. — Я думаю, что это достойная цена за молчание в таком важном вопросе.

Гоша мгновенно загрустил — он понял, что следовало запросить значительно больше.

— Только… — добавил он после короткого размышления. — Только ты, это, Кристинке не говори, о какой сумме мы с тобой договорились. Ей это ни к чему знать…

— Нет вопросов, — кивнул Матвей. — Но ты, конечно, понимаешь, что таких денег у меня с собой нет, так что нам придется встретиться еще раз. Хотя мне это и не нравится.

— Само собой, — кивнул Гоша.

Матвей понял, что бритоголовый тип копирует персонажа из какого-то западного фильма и сейчас непременно произнесет еще одну коронную фразу. Он оказался совершенно прав. Гоша покосился на свое отражение в зеркале и проговорил, выпятив нижнюю губу:

— С тобой приятно иметь дело!

— Ну-ну… — Матвей спрятал ухмылку и вышел из туалета.

Гоша двинулся следом за ним, но в дверях столкнулся нос к носу со Славиком Переверзевым. Славик попятился и вдруг схватил Гошу за руку и заголосил:

— Ты, ворюга, что делаешь? Ты что, думаешь — на лоха нарвался?

— Чего тебе надо, мужик? — забормотал Гоша, пытаясь вырваться. — Чего ты ко мне пристал? Я тебя знать не знаю!

Он попытался проскочить мимо, но при габаритах Славика это было нереально.

— Чего пристал? — орал Славик. — Нет, как вам это понравится! Вытащил у меня портмоне, а теперь спрашивает, чего мне надо!

— Какое еще портмоне? — Гоша захлопал глазами. — Ты что — сдурел?! Лечиться надо!

— Нет уж, это ты сдурел, если в приличном месте по карманам шаришь! Это тебе лечиться надо! — Славик ловким жестом выхватил из Гошиного кармана толстый бумажник крокодиловой кожи и замахал им в воздухе. — Это твое?

— Да первый раз я вижу этот лопатник!

— Значит, не твое? Как это к тебе попало?

К ним уже подскочил официант, следом за ним — невысокий худощавый человек с пристальным взглядом, видимо, отвечающий в ресторане за безопасность.

— Господа, не нужно шуметь в зале! — тихо проговорил этот человек. — Пройдемте в мой кабинет, обсудим ситуацию!

Гоша попытался вывернуться, но Славик крепко держал его за одну руку, а официант — за другую, и ему пришлось подчиниться и скрыться за дверью с надписью «Только для персонала».

Матвей же, с удовольствием проследив за этой сценой, вернулся за свой столик.

Кристина удивленно следила за развитием событий, а когда он приблизился, вскочила и попыталась улизнуть. Однако Матвей схватил ее за запястье и силой усадил обратно.

— Ты куда это собралась? Не знаешь, что беременным вредно бегать? Сиди спокойно!

Кристина захныкала:

— Что теперь с нами будет? Что будет с Гошей?

— Это решит суд! — ответил Матвей твердо. — А вообще за глупость и наглость нужно платить!

— Я ему говорила… — прорыдала девица. — Я ему говорила, что ничего хорошего из этого не выйдет… говорила, что с тобой… с вами не нужно связываться!.. Но он меня совершенно не слушал, только повторял, что ты… что вы нам заплатите!

— Я же говорю — за наглость приходится платить! Ну что — сама все расскажешь или тебя придется дожимать?

— Что расскажу? — испуганно переспросила Кристина и вскинула на Матвея мгновенно высохшие глаза.

— Для начала — этот козел тебе действительно брат? — Он кивком головы показал на дверь, за которой скрылся невезучий Гоша.

— Ну… не совсем… — глаза Кристины забегали.

— Как это — не совсем? — продолжал Матвей. — Разве можно быть не совсем братом? По-моему, так не бывает. Или уж брат, или уж нет! Ты уж объясни…

— Он вообще-то брат, только двоюродный… или троюродный! — Она что-то посчитала на пальцах. — Да, примерно троюродный.

— С этим вопросом разобрались, — кивнул Матвей. — А как насчет беременности? Тоже не совсем? Ты у нас приблизительно беременна или как?

— Ну… — Кристина снова схватилась за платок и собралась зарыдать, но перехватила суровый взгляд Матвея и передумала: — Да… в общем, не совсем…

— Понятно, — кивнул Матвей. — Ты у нас не совсем беременна, и Гоша тебе не совсем брат. Просто вы с ним решили, что я — лох и неплохо бы с меня стрясти немножко денег.

— Я его отговаривала… — всхлипнула Кристина.

— Это похвально. Но ты отговаривала его не слишком успешно, и вы все-таки решили заняться шантажом. А ты знаешь, моя дорогая, что за это полагается большой срок?

— Да что я сделала?! — По щекам Кристины поползли натуральные слезы. — Я ничего не сделала…

— Опять-таки это решит суд, — пообещал Матвей. — Как известно, самый гуманный в мире. Или мы с тобой обойдемся без суда?

В глазах Кристины вдруг мелькнула надежда. Она воровато улыбнулась и зашептала:

— Может, мы с тобой действительно поладим? Ты мужик интересный… а я девушка симпатичная и много чего умею. Я же вижу, что нравлюсь тебе! — Она кокетливым жестом поправила волосы и закинула ногу на ногу, демонстрируя полноватые ляжки.

— Детка, прикрой коленки, простудишься! — Матвей криво усмехнулся. — Извини, но ты не в моем вкусе. Слишком у тебя много родственников. Опять же, ты почти беременна. И вообще мне от тебя нужно совсем не это, — он показал глазами на ляжки.

— Не э-это? — протянула Кристина и нехотя поправила юбку. — А что же тогда?

— Информация! Во-первых, расскажи, от кого ты узнала про работу, на которую я нанял Константина?

— Да от него самого и узнала! Костик, он знаешь какой болтливый… был!

— Это его и погубило! — проговорил Матвей со вздохом. — А что конкретно он тебе рассказывал?

— Да все, — Кристина пожала плечами. — Что ты его нанял какой-то клад в озере искать… что ты — богатый лох, не знаешь, куда деньги девать, и что кинуть тебя — самое милое дело…

— Что?! — переспросил ее Матвей. — Ты, часом, не заливаешь?

— Про что это?

— Про то, что Костя собирался меня кинуть!

— Вот еще! — Кристина хмыкнула. — А зачем это мне? Костика уже нет на свете, тебя я вижу первый и последний раз — так зачем мне врать? Точно тебе говорю — Костик собирался тебя кинуть, он уже с Виталиком договорился…

Она прикусила язык, но было поздно.

— Ну-ка, ну-ка, с этого места еще раз, и помедленнее! — Матвей придвинулся к ней. — Кто такой Виталик? Еще один твой троюродный брат или более дальний родственник? И о чем, интересно, Константин с ним договорился?

— Не знаю никакого Виталика! — захныкала Кристина. — И вообще, отпусти меня, я тебе все рассказала!

— Нет уж, детка, раз начала — расскажи до конца! Спрашиваю второй и последний раз: кто такой Виталик?

— Крутой перец… — проговорила Кристина вполголоса. — Занимается наркотой, ну и много чем еще…

— А как с ним Константин познакомился?

— А я знаю? — Кристина пожала плечами. — Какие-то дела у них были. Я в эти дела не вмешивалась, сам знаешь поговорку — меньше знаешь, крепче спишь! Только этот Виталик к нам несколько раз заходил, они с Костей выпивали и болтали о разном, и как-то раз Костя Виталику рассказал, что один богатый лох собирает команду аквалангистов, чтобы поднять клад из озера.

Она покосилась на Матвея, чтобы увидеть, не обиделся ли он на «богатого лоха», и продолжила:

— Виталик сперва его поднял на смех — мол, кто верит в такие детские сказки! Тогда Костя обиделся и все ему выложил — что у тебя есть какая-то верная наводка и что в группе опытные аквалангисты и специалист-гидролог, он сам эту девчонку привлек, так что дело, можно сказать, верное. Тут Виталик вроде заинтересовался и говорит: если тот тип, про которого ты рассказываешь, и вправду такой лох, так надо его кинуть. Ты, говорит, Костя, дай мне знать, если вы и вправду что-нибудь найдете, а я с ребятами подъеду, и мы вещички по-тихому приберем и с тобой поделимся…

— Вот как? — Матвей мрачно поглядел на девушку. — Так ты понимаешь, тупая твоя голова, что этот самый Виталик и убил твоего Константина, а заодно и еще трех человек?

— Быть этого не может! — отрезала Кристина. — Виталик, может, и не шибко правильный, наркотой торгует и вообще, но и не убийца. И уж Костика он бы точно убивать не стал. Да я точно знаю, что он тут не при делах…

Она снова замолчала, прикрыв рот ладонью, и испуганно взглянула на Матвея.

— Ну, раз уж начала — договаривай! — потребовал тот. — Почему это ты так точно знаешь?

Кристина поводила длинным ногтем по скатерти и наконец проговорила:

— Я вчера Виталика встретила. Точнее, он меня сам возле дома подкараулил. Злой такой. Остановил меня и спрашивает: куда, говорит, Костя твой пропал? Я, говорит, как дурак, жду звонка, а от него ни ответа ни привета! А я уже знала, что Костика и остальных убили, и сначала тоже, как ты, подумала, что это Виталик их приговорил. Поэтому очень испугалась, когда его увидела. Но он, как узнал, что их всех убили, прямо в лице переменился, зеленый весь стал. Ты, говорит, запомни, что меня знать не знаешь и никогда с Костей вместе не видела. Если, говорит, кому-нибудь проговоришься — я тебя из-под земли достану… Ой! — Кристина уставилась на Матвея широко открытыми глазами и зажала рот рукой. — Ой, что же теперь будет?!

— А это уж от тебя зависит, сестренка! — усмехнулся Матвей. — Если сама будешь помалкивать — никто про наш разговор не узнает, но уж если сама растреплешь — я тут ни при чем!

Он внимательно посмотрел на нее и добавил:

— Ну, скоро я тебя оставлю в покое. Только еще одно скажи, последнее: где этого Виталика можно найти?

— И все? И ты меня отпустишь? — Кристина жалобно шмыгнула носом и вытерла глаза.

— Клянусь.

— Виталик обычно ошивается в кафе «Космос». Он там наркоту студентам толкает. Только… — спохватилась она. — Только уж ты не говори ему, что это я тебя на него навела!

— Обижаешь, сестренка! Я вообще человек не болтливый, как писали в советских производственных романах — немногословный…

— Чего? — переспросила Кристина.

— Не бери в голову, это было еще до твоего рождения. Я, пожалуй, пойду, а ты тут угощайся. Здесь очень хорошо готовят, и я все оплачу, — Матвей положил на стол деньги и поднялся.

Кристина смотрела на него мрачно.

— Или что — у тебя нет аппетита? Ну, на ранних сроках это очень часто случается!

Славик Переверзев вышел из кабинета и махнул рукой Матвею — все, мол, в порядке, пугнули парня как следует, надолго запомнит.

Покинув ресторан, Матвей направился в сторону кафе «Космос», расположенному здесь же, на Петроградской стороне.

Это заведение общепита было открыто еще в семидесятые годы прошлого века, о чем красноречиво говорила его архитектура: полукруглое здание из стекла и бетона чем-то отдаленно напоминало то ли искусственный спутник Земли, то ли инопланетный космический корабль, в просторечии именуемый летающей тарелкой.

Основными посетителями кафе, как в прежние времена, так и сейчас, были студенты расположенных поблизости институтов — медицинского и технического. Правда, цель посещения кафе за время, прошедшее с его открытия, существенно изменилась.

Если в минувшие времена студенты и студентки приходили сюда выпить чашечку кофе (кстати, кофе здесь всегда неплохо варили), перекусить и пофлиртовать, то сейчас многих из них одолевала совсем другая, не столь приятная забота.

Этих клиентов можно было сразу узнать по лихорадочному блеску глаз, озабоченному выражению лица и болезненной бледности.

Войдя в кафе, они обычно заказывали чашечку двойного эспрессо и высматривали в толпе одного из скользких опасных типов с бегающими глазами, которые дежурили здесь посменно, вахтовым методом, как нефтяники на буровой.

Матвей поступил так же: подойдя к стойке, заказал чашку кофе и обежал взглядом присутствующих.

В основной массе это были студенты — ярко одетые девушки обсуждали своих однокурсников или результаты последней сессии, влюбленные парочки разговаривали вполголоса, взявшись за руки, тщедушные «ботаники» листали конспекты, маленькими глотками отпивая остывший кофе. Но среди них Матвей тут же выделил худенькую девушку с красными слезящимися глазами и нервными порывистыми движениями. Она сидела за столиком в одиночестве и непрерывно озиралась, кроша в пальцах кусочек бисквита.

Вдруг эта девушка вскочила и бросилась через зал к сутулому парню в черной кожаной куртке. Подойдя к нему, она сцепила руки в умоляющем жесте и что-то горячо и тихо проговорила.

Парень взглянул на нее с неприязнью, как на назойливую муху, и отошел. Но девушка продолжала вертеться вокруг него, как собачонка, и жалобно заглядывать в глаза.

Странная парочка обменялась несколькими словами, и парень вдруг, резко развернувшись, скрылся в туалете.

Как ни странно, девушка явно оживилась и устремилась следом за ним.

Матвей отставил свой кофе и пошел в том же направлении.

Войдя в мужской туалет, он тихонько притворил за собой дверь.

В глубине помещения, возле раковины, стояли те же двое. Парень в кожанке цедил с презрительной растяжкой:

— Ну чего тебе надо? Ну что ты за мной таскаешься? Ты мне принесла деньги?

— Виталичек, ну я их принесу, я их обязательно принесу! Ты мне еще раз поверь, только сегодня! Ну самый последний раз!

— Ты вчера то же самое говорила! Ты что, думаешь, ты у меня одна такая? Знаешь, как мне эта песня надоела?

— Но, Виталичек, мне так худо… только один раз, самый последний!

— Я что, по-твоему, благотворительностью здесь занимаюсь? Я здесь работаю! И, между прочим, за мной серьезные люди стоят. Если я стану товар даром раздавать, они со мной знаешь что сотворят?

— Но, Виталичек, что же мне делать?

— Достать деньги! Ты что — малолетка? Не знаешь, как можно заработать на дозу?

Тут он заметил Матвея и повернулся к нему, сделав зверскую рожу:

— А тебе, мужик, чего здесь надо? Не видишь — туалет закрыт на санобработку!

— Да, санобработку здесь провести не мешало бы! — Матвей двинулся вперед, внимательно следя за скользким типом. Тот насторожился и сунул правую руку в карман куртки. — Ты бы девушку отпустил, — проговорил Матвей, когда между ними оставалось два-три шага.

— Правда, Белоснежка, ты бы пока погуляла! — прошипел парень, не сводя глаз с Матвея.

Девушку словно ветром сдуло.

В ту же секунду парень выбросил руку из кармана, и в ней сверкнуло, распрямляясь, пружинное лезвие ножа.

Матвей плавно отступил, повернулся, перенеся вес тела на левую ногу, и сделал быстрый ритмичный поворот, как будто танцевал медленный фокстрот или танго. Парень с ножом метнулся вперед, выбросил лезвие, но угодил в пустоту и потерял равновесие. Матвей слегка подтолкнул его, схватил за локоть и вывернул руку за спину.

Нож выпал из разжавшихся пальцев и, звеня, покатился по кафельным плиткам пола.

— Ты, козел, соображаешь, на кого клешню поднял? — пропыхтел парень, безуспешно пытаясь вывернуться из сильных рук Матвея.

— Конечно, — спокойно ответил Матвей, который даже не запыхался во время короткой стычки. — На мелкого дилера, на помойную крысу, которая травит молодых девчонок дурью и посылает их на панель!

— Считай, что ты уже покойник! — прошипел Виталик.

— Как те четверо на озере?

Виталий вздрогнул, как будто среди июльского зноя его прохватило ледяным январским ветром.

— Я к этому не имею никакого отношения! — проговорил он изменившимся голосом. — Клянусь, никакого!

— Твоим клятвам грош цена! — ответил Матвей и холодно и сильно надавил на плечо дилера.

Виталий завопил дурным голосом:

— Отпусти, сволочь! Ты мне руку сломал!

— Я тебе не только руку, я тебе шею сломаю, гад! — проговорил Матвей, с трудом сдерживаясь. — Ведь это ты со своими дружками к деду моему вломился да голову старику разбил! Ты, мразь, скажи спасибо, что дед у меня крепкий, если бы с ним что случилось — я бы с тобой разговаривать не стал, я бы тебя на куски раскромсал и свиньям скормил!

— Да твоего деда об асфальт не расшибешь! — пропыхтел дилер, безуспешно пытаясь высвободить руку. — Подумаешь, по голове маленько стукнули…

— Значит, это действительно ты был! — Матвей почувствовал дикую злость при мысли о том, что этот подонок мог стукнуть деда сильнее — и тогда страшно подумать, что было бы. Ему захотелось схватиться за эту тонкую шею и сжимать ее до тех пор, пока дилер не испустит дух. Глаза застлала красная пелена, но усилием воли Матвей взял себя в руки. Он глубоко вдохнул спертый воздух и спросил, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Ты хоть объясни мне, козел, какого черта тебе понадобилось от старика?

— Ну… мы хотели тебя маленько пугнуть.

— Меня? — удивленно переспросил Матвей. — Какого черта?

— Мы, когда узнали, что Костька и все остальные убиты, подумали, что это ты их… того… ну и решили на тебя наехать, чтобы ты все понял и поделился… тебя дома не застали, зато застали старика и решили, что так даже лучше…

— Ах ты, мразь! — рявкнул Матвей и еще сильнее надавил на плечо. Там что-то хрустнуло.

— Черт, теперь точно сломал!.. — вскрикнул Виталий.

— Нет, не сломал, — Матвей чуть ослабил хватку. — Но непременно сломаю, если ты не расскажешь мне все, что знаешь!

— Да говорю же — ничего я не знаю!

— Ответ неправильный, — Матвей снова нажал на плечо, и дилер позеленел от боли.

— Ну что — будешь говорить? Или что — попросишь помощь зала или звонок другу? Так вот, имей в виду: друзей у таких, как ты, не бывает, а публика в зале тебя охотно бы утопила в канализации…

— Шутишь, гад? — выдохнул Виталик. — Хорошо смеется тот, кто смеется последним, а это мы еще посмотрим, кто из нас…

Договорить он не успел, потому что Матвей подтащил его к раковине, пустил в нее холодную воду и сунул наркодилера в воду лицом. Тот мычал, пытался вырваться, но Матвей крепко держал его за шею и не давал вдохнуть.

Дверь туалета открылась, на пороге появился долговязый парень в очках. Увидев сцену возле раковины, он попятился, растерянно проговорив: «А, вы тут разговариваете… не буду мешать…» — и тут же исчез, захлопнув за собой дверь.

Матвей дернул Виталика за волосы, поднял его голову над водой. Тот хрипел, кашлял и пытался отдышаться.

— Ну как, освежилась твоя память? — спросил Матвей заботливым тоном, как добрая бабушка спрашивает любимого внука, помог ли ему от простуды чай с малиной.

— Сво… сволочь… — пропыхтел Виталий. — От… отпусти меня сейчас же…

— Вижу, что еще не совсем освежилась! — И Матвей снова сунул его лицом в воду.

Дилер дергался всем телом, пытался высвободиться, но Матвей не разжимал хватку. По телу Виталия пробежала мучительная судорога, и он обмяк.

Матвей поднял его голову, встряхнул. Дилер затрясся, с хрипом выдохнул воду и застонал.

— Ну что… — проговорил Матвей деловито. — Пожалуй, следующего раза ты не выдержишь. Ну и черт с тобой, невелика потеря! Все равно ты ничего не знаешь…

— Не надо! — прохрипел Виталий из последних сил. — Я расскажу все, что знаю…

— Да что ты знаешь-то? — Матвей встряхнул дилера и прислонил его к стенке. — Ты же только что клялся, что не имеешь к этому делу никакого отношения.

— Я врал…

— Ну, ладно. Даю тебе еще один, самый последний шанс. Только имей в виду — еще раз соврешь, и тебе крышка!

— Мне про эту экспедицию рассказал Константин… он вообще трепло ужасное…

— Списывать все на мертвых — дурной тон! — остановил его Матвей. — И потом, это мне неинтересно, это я и так знаю. И то, что тебе проболтался Костя, и то, что ты подговорил его сообщить, если экспедиция что-то найдет…

— Ах, сволочь Кристинка! — в сердцах выпалил Виталий. — Это она тебе рассказала?

— Не в моих правилах раскрывать источники информации. Знаешь поговорку — не пей из колодца, может, плюнуть придется! Давай рассказывай и постарайся на этот раз вспомнить что-нибудь такое, чего я еще не знаю!

— Значит, Костька мне рассказал про экспедицию… я сперва не поверил, думал — туфта, детский лепет, но он очень серьезно к этому относился. Он в ту команду с трудом пробился, пообещал гидролога привести, его и взяли…

«Зря», — подумал Матвей.

— Я ему и сказал — если что найдете, сразу дай мне знать, мы с ребятами подъедем и разберемся… но у меня и в мыслях не было кого-нибудь убивать! Так, думал — пригрозим пушкой, они нам все сами отдадут. Тем более Костька — наш человек…

— Ага, а все пошло не так, Андрей начал драку, и вам пришлось его пристрелить, а потом и остальных… а под конец и Костика решили убрать, чтобы не оставлять свидетелей! Мы же с тобой знаем, какой он разговорчивый!

— Да не было ничего такого! — истерично выкрикнул дилер. — Не было! Никого мы не убивали!

— А мужика с биноклем в санатории поселить — твоя идея?

— Какого мужика? В каком санатории? — недоуменно переспросил Виталий. — Да клянусь тебе — мы там вообще не были! Я Костьке не слишком поверил и не ждал его звонка. Так он и не позвонил. А потом, когда я узнал, что их всех убили, то здорово перепугался… вдруг, думаю, кто-то узнает, о чем мы с Костей договаривались…

— Вот кто-то и узнал! — подвел итог Матвей, пристально глядя в глаза дилеру. — А знаешь, я тебе почти верю. У тебя кишка тонка с таким, как Андрей, справиться… И Витька тоже парень тертый был, на флоте служил… Такие, как ты, могут ножом пырнуть безоружного человека, но чтобы хладнокровно четырех человек перестрелять…

— Я же и говорю — я на том озере вообще не был! — проговорил Виталий, обретая надежду.

— Одна беда — кроме тебя и тех четверых, никто не знал про экспедицию. Ну, еще я, но самого себя я не подозреваю. Так что смотри — если сможешь меня убедить, что еще кто-то мог про это знать, я тебя, так и быть, отпущу!

— Да почему ты так на мне замкнулся? — взмолился дилер. — Каждый из них мог кому-то разболтать!

— Ну, уж не каждый, — Матвей мрачно глядел перед собой, думая вслух. — Андрей — человек серьезный, проверенный, мне его хорошие люди рекомендовали. Прошел огонь, воду и медные трубы, воевал в горячих точках. Такой человек лишнего слова зря не скажет. Виктора он сам привел. Конечно, я про Виктора мало знаю, можно сказать, почти ничего, но только рекомендация Андрея дорого стоит, а самое главное — он прилетел из Сибири всего за день до начала экспедиции, так что у него просто времени не было что-то разболтать. Да и знакомых здесь у него тоже не имелось, так что он, получается, вне подозрений. Остается только Константин, и вот как раз он разболтал все тебе…

— Еще та девица, Надя! — напомнил дилер.

— Вот как? — заинтересовался Матвей. — Выходит, ты и ее знал? Откуда такие познания?

— Так она же Кости старая знакомая, — заторопился Виталий. — Учились они вместе, что ли… он же ее и привел в группу! Вот с ним я ее как-то и встретил…

— Верно, — согласился Матвей. — Он ее привел. Нам как раз гидролог требовался…

— Так вот, могла она кому-то проболтаться про экспедицию!

— Ну, не знаю… — Матвей с сомнением покачал головой. — Говоришь, встретил ее с Костей?

— Ну да… и потом еще раз, она в кафе с каким-то дедом сидела…

— С дедом? — удивленно переспросил Матвей. — С каким еще дедом?

— Смешной такой дед, — Виталий торопливо вываливал слова, как будто надеясь, что этим потоком сумеет умерить недоверие Матвея, смягчить его. — С галстуком таким, знаешь, как в старых фильмах показывают…

— Бабочкой, что ли?

— Во-во, бабочкой! И шляпа такая, как в кино, и еще — не поверишь! — тросточка!

— Да, колоритный тип! — хмыкнул Матвей. — И ты говоришь, Надя с тем стариком сидела в кафе? Может, случайный знакомый? Или преподаватель из института?

— Да нет, — Виталий честно пытался припомнить мельчайшие детали. — Знаешь, они так разговаривали, как старые знакомые или даже как близкие люди. Надя этому деду во время разговора галстук поправила, он ей шарфик на плечи накинул так заботливо…

— Все? — спросил Матвей неприязненно. — Больше ничего не знаешь?

— Ей-богу! — заныл Виталий. — Слушай, отпусти меня…

— Надо бы тебя в сортире этом утопить, — брезгливо сказал Матвей. — Да только возиться неохота. И про историю эту забудь, если больших неприятностей не хочешь.

— Уже забыл! — с готовностью закивал Виталий.

Матвей дал ему напоследок по шее и ушел.

Вся эта история выбила его из колеи. Виталик, конечно, на редкость гнусный тип, но он прав в одном: кто угодно из четверых мог проболтаться. Причем именно из этих четверых, потому что в себе Матвей был уверен. Что касается того человека, который рекомендовал ему Андрея, то он всей истории не знал, просто откликнулся на просьбу найти хорошего специалиста по подводным работам. Еще там, на озере, по горячим следам они с Василием выяснили, что человек, который наблюдал в бинокль за аквалангистами, приехал в санаторий за день до того, как они организовали на противоположном берегу свою базу. Стало быть, знал обо всем заранее.

Андрей, конечно, слыл парнем серьезным и неболтливым, но вот взял же он с собой Костика, обманулся в человеке. Ну, с Виктором все ясно, он просто не успел бы кого-то предупредить. А вот Надя… Ну и что, что девушка показалась ему неглупой и порядочной, она могла рассказать кому-то про свою работу просто так, без задней мысли. Но тогда она должна была тому человеку полностью доверять. Стало быть, нужно искать кого-то из ее окружения. Парня, например, или подружку закадычную.

Матвей отмахнулся от мысли, что у такой девушки, как Надя, не могло быть близких друзей из криминальной среды — в наше время все возможно.

Взять того же Костика. Казалось бы, что у них общего? А вот учились в одном классе. Отчего мы доверяем людям только потому, что учились с ними когда-то в одном классе? Мерзавец все-таки этот Костик. Так подставил хорошую девушку! На что он рассчитывал? Что два здоровых, крепких парня, Андрей и Виктор, за просто так отдадут им ящики? Разумеется, они стали бы сопротивляться, а те подонки чуть что — за ножи хватаются. Кого-то могли сильно порезать, если не убить, так что пришлось бы и Надю тоже… Нет, единственный, кто получил по заслугам, — это Костик, тут все правильно.

Но, однако, нужно все-таки кое-что выяснить про Надю. Поговорить бы с ее друзьями. К родственникам сейчас соваться не стоит, у людей горе, а он тут с разговорами.

Перед глазами встала страшная картина: мертвая Надя лежит на брезентовом полу палатки, а вокруг разбросаны разные дамские мелочи — расческа, зеркальце, тюбик помады…

Снова неприятно кольнуло сердце. Ну, в конце концов, чем он виноват в этой трагедии? Ну никому он про эту экспедицию не говорил, даже деду! А вот все же стыдно в глаза смотреть людям, близко знавшим ребят.

А придется. Матвей криво усмехнулся, вспомнив старый анекдот. Потому что если он хочет узнать подробнее о Наде, то придется идти на ее похороны. Другого пути нет.

Матвей поежился. Он не любил похороны, а кто их любит-то? Но нужно взять себя в руки.

— Остановитесь! — проговорил Наполеон, приподнявшись на подушках. Он чувствовал себя сегодня особенно скверно — болела голова, кололо в груди, какая-то тяжесть лежала могильной плитой на сердце.

Так же скверно он чувствовал себя в день страшного Бородинского сражения. Да и все дни после него были ничуть не лучше.

Карета свернула на обочину и остановилась.

Император отдернул занавеску и выглянул в окно.

Вокруг расстилалась унылая, однообразная равнина, кое-где покрытая редким безлиственным лесом. Сколько хватало глаз, повсюду одно и то же — тоскливый, безрадостный пейзаж. Должно быть, такая тоскливая местность в аду… а может быть, это и есть ад? Может быть, он давно уже мертв и теперь до скончания веков будет трястись в дорожной карете по бесконечной русской равнине и смотреть в окно на жалкие остатки своей Великой армии…

По разбитой, разъезженной дороге тянулись бесконечные колонны солдат. Унылые, замерзшие, закутанные в немыслимое тряпье, ветераны Тулона и Арколе, Маренго и Аустерлица, Йены и Ваграма, гордые воины Старой гвардии, львы египетского похода плелись без всякого выражения надежды и мужества на лицах. Они мечтали только об одном — уцелеть, добраться живыми до дома, до прекрасной Франции… Никому из них уже не нужна победа, однако каждый сгибается под грузом трофеев. В солдатских ранцах бренчат русское золото, серебро, драгоценные кресты, церковные чаши и подсвечники — кто что успел раздобыть, украсть, выменять на рынках и площадях сгоревшей Москвы, на улицах покоренных русских городов. Гренадеры и егеря, линейные пехотинцы и гвардейцы, карабинеры и пешие драгуны — все они шли по дороге вперемежку, не соблюдая строя, растеряв свои части.

Утопая по ступицу в осенней грязи, тащатся возки и телеги с трофеями офицеров и генералов — там грудой навалены ковры и статуи, меха и картины, драгоценная посуда и дворцовая мебель. Тощие голодные клячи едва справляются с этим грузом, едва ползут под ударами и окриками возниц.

И тут же, среди вереницы мародеров, среди этого позорного каравана трофеев, такие же тощие, обессиленные клячи волокут остатки артиллерии, последние пушки Наполеона.

Как старый артиллерист, император не мог смотреть на это зрелище без душевной муки. Артиллерия — это сердце армии, ключ к победе, его последняя надежда… но что он мог сделать? Лишить своих солдат и офицеров трофеев? Лишить их последнего доказательства ускользнувшей из их рук победы? Они не поймут его, не поймут и не простят…

Тем более что здесь же, среди жалких повозок, ползут крытые возки с трофеями его маршалов и с его собственными трофеями — вывезенные из Кремля старинные доспехи и оружие, древние иконы в золотых окладах, усыпанных драгоценными камнями, роскошные церковные облачения, бесценная утварь русских царей, крест с колокольни Ивана Великого… сотни пудов сокровищ, зримый и осязаемый результат русского похода.

Нет, он не может бросить трофеи, потому что они — единственное доказательство того, что война не проиграна… по крайней мере, проиграна не окончательно.

Как средневековые викинги, солдаты и офицеры Великой армии возвращаются домой с добычей, а это значит — все потери, все страдания были ненапрасными. Если они вернутся с добычей — дома их встретят с радостью, с почестями, как победителей. Если вернутся с пустыми руками — встретят совсем по-другому…

К его карете подъехал молодой драгунский офицер в залитом кровью мундире. Покачиваясь в седле, он что-то торопливо доложил офицеру свиты.

— В чем дело? — Император приоткрыл дверцу, выглянул из кареты.

— Сир, казаки опять напали на наш арьергард! — хрипло проговорил драгун и покачнулся. — Потери ужасные… кроме всего, они отбили часть артиллерии…

Наполеона охватило внезапное раздражение.

— Как вы держитесь! — проговорил он тихо и зло. — Вы разговариваете со своим императором! Извольте сидеть прямо! И что за вид? Что с вашим мундиром?

— Это кровь, сир! — ответил драгун, стараясь держаться прямо, но вдруг лицо его залила смертельная бледность, и он завалился в седле, выпустив поводья, испуганная лошадь метнулась в сторону, волоча всадника, как тряпичную куклу.

— Что с ним? — смущенно спросил император своего адъютанта графа Сегюра.

— Этот человек мертв, сир! — ответил адъютант, сверкнув глазами. — Он был тяжело ранен, но нашел в себе силы…

— Едем! — Наполеон захлопнул дверцу кареты, откинулся на подушки, закрыв глаза, чтобы не видеть весь этот позор и унижение.

Но едва карета тронулась, он приподнялся и приказал:

— Избавьтесь от моих личных трофеев. Выбросьте, утопите все, что угодно, — только освободите лошадей. Запрягите их в пушки. Пушки — это наша последняя надежда, они гораздо нужнее нам сейчас, чем золото и драгоценности!

— Слушаюсь, сир! — ответил де Сегюр и отъехал от кареты императора, чтобы сделать распоряжения.

Он нашел кирасирского офицера из прибалтийских немцев барона фон Армиста — умного, энергичного, сообразительного человека — и передал ему приказ императора.

— Возьмите несколько человек… как можно более надежных. И сделайте все, чтобы трофеи императора не попали в чужие руки. Вы меня понимаете?

— Так точно! — Фон Армист приподнялся в седле, салютовал адъютанту императора и отправился выполнять приказ.

Матвей оставил машину перед воротами кладбища и пошел по центральной аллее в сторону церкви. День был жаркий, в воздухе чувствовалось какое-то нервное напряжение, как перед грозой. Слева от аллеи несколько человек в черном стояли вокруг могилы с горящими свечами в руках — видимо, собрались здесь на годовщину близкого человека.

Матвей почувствовал беспокойство и какое-то щемящее чувство — кладбища всегда так действовали на него, поэтому он старался избегать посещения похорон и поминок.

Но сегодня он должен был появиться здесь — не только потому, что чувствовал себя отчасти виновным в происшедшем, но и потому, что хотел взглянуть на тех, кто придет на похороны, увидеть людей, окружавших при жизни Надю.

Он миновал церковь. Легкое деревянное здание с мозаичной картиной на фронтоне казалось плывущим в небо голубым парусником. На крыльце переговаривались несколько старушек в черных платках и грелся на солнышке толстый рыжий кот.

Вчера он звонил в институт, где училась Надя, и секретарь деканата любезно объяснила ему, куда нужно прийти. Еще она сказала, что народу будет мало, так как сейчас лето и все в отпусках.

После церкви Матвей свернул направо, туда, где ровными рядами расположились новые могилы.

Около одной из них стояла небольшая группа — две или три женщины, старик. Тут же стояли двое мрачных мужиков в кирзовых сапогах, с большими, как лопаты, руками — могильщики. Чуть в стороне на козлах стоял гроб, обитый голубым шелком.

Матвей приблизился к могиле, оглядел присутствующих.

Две женщины неопределенного возраста зашептались, неприязненно поглядывая на него. Это были чьи-то тетушки или свояченицы, невзрачные особы с глупыми, некрасивыми и озабоченными лицами, какие всегда попадаются на свадьбах и похоронах, как будто главная их жизненная задача — выдать замуж и потом похоронить своих родственников.

Третья женщина стояла чуть в стороне и держалась обособленно от тетушек.

В первый момент, увидев ее, Матвей невольно вздрогнул.

Ему показалось, что это Надя стоит возле собственной могилы, нервно сжимая в руках платок.

В следующий миг он убедился в своей ошибке.

Конечно, это была не Надя, хотя они с этой женщиной были чем-то удивительно похожи. Нет, не чертами лица, но чем-то более важным — осанкой, фигурой, движениями, едва заметными жестами. Хотя, пожалуй, различий между ними нашлось бы еще больше, чем сходства.

Эта женщина была чуть старше Нади, хотя довольно молода, самое большее — лет тридцать. В первый момент она показалась Матвею не очень красивой, но, приглядевшись, он почувствовал необычное очарование ее лица. Чуть широковатые скулы были усыпаны мелкими веснушками, глаза необычного разреза расставлены широко, как будто женщина смотрела на мир с постоянным детским удивлением.

Матвей почувствовал, что так пристально разглядывать незнакомку просто неприлично, и перевел взгляд на высокого старика, стоявшего по другую сторону могилы.

Послышался шум, говор, это к могиле спешила группа молодых парней и девушек — человек семь. Они проскочили нужный поворот и, чтобы не возвращаться, стали прыгать прямо через глубокую канаву, одна девчонка провалилась и завизжала. Тетки в черном тотчас испепелили ее взглядами. Точнее, только пытались это сделать. Ребята не обратили на них никакого внимания.

Матвей пристально оглядел компанию. Обычные молодые ребята, студенты. Одеты как всегда, им и в голову не приходит, что на похороны полагается приходить в черном. Не знают они еще об этом, да и слава богу, пускай подольше в неведении находятся. Четыре девочки и трое парней. Насчет парней сразу все ясно — никто из них с Надей особыми отношениями не был связан, так просто, друзья, скорее даже приятели… Теперь хорошо бы хоть подружку закадычную обнаружить… Эта красотка с белыми волосами, распущенными по плечам? Или та толстушка-хохотушка, что провалилась в канаву? Ну хоть какая-то из четверых заплакала бы, по-особенному посмотрела… Нет, все одинаково себя ведут, стоят кучкой и перешептываются.

Заметив, что Матвей пристально рассматривает девушек, Надины тетки снова покосились на него и зашептались. В это время со стороны церкви подошел пожилой тщедушный батюшка в забрызганной грязью рясе и начал отпевание.

Священник повторял знакомые слова молитвы, и Матвей чувствовал, как в груди развязывается тугой узел, который стянул его сердце в тот миг, когда он вышел на берег озера и увидел трупы. Зато в душе зрела твердая решимость найти виновника этого кровавого преступления и заставить его заплатить за содеянное.

Он понимал, что это не по-христиански, что месть — из области язычества, но в то же время понимал, что не успокоится, пока не заставит этого мерзавца сполна рассчитаться.

Невольно он снова взглянул на высокого старика, стоявшего отдельно от остальных, по другую сторону могилы.

Старик был высок и удивительно прям, в нем чувствовалась незаурядная сила, несмотря на то, что было ему никак не меньше восьмидесяти. Единственной поблажкой преклонному возрасту стала черная трость, на которую он опирался, — да и та казалась в его руке скорее изящным аксессуаром, а не необходимой принадлежностью дряхлого старца.

Вообще он был старомодно, подчеркнуто, даже излишне элегантен — белоснежные манжеты рубашки чуть заметно выглядывали из рукавов черного пиджака, ботинки сверкали, как будто он шел сюда не по кладбищенской грязи, а по ковровой кинофестивальной дорожке. На шее была черная бабочка.

Матвей вспомнил рассказ наркодилера Виталия.

Без сомнения, именно с этим элегантным стариком он несколько раз встречал Надю. Наверное, какой-нибудь родственник, хотя вряд ли близкий…

Еще раз взглянув на старика, Матвей увидел, что по его морщинистой щеке медленно сползает слеза. Горюет, значит, любил он девушку. А больше-то никто и не плачет. Красотка с белыми длинными волосами достала платочек, но это у нее соринка в глаз попала, толстушка перемигивается с низеньким парнем, который в своих широченных штанах похож на клоуна, только носа красного не хватает. Две другие девчонки стояли молча, и видно, что откровенно скучают. И эта, постарше, кажется, родственница, глядит поверх могилы невидящими глазами, не слушая батюшку.

Наконец все закончилось. Двое смурных мужиков споро опустили гроб и зарыли могилу. Священник подошел к старику, темноволосая женщина встрепенулась и тоже сделала шаг к ним, раскрывая сумочку. Старик отрицательно покачал головой и мягко отвел ее руку, после чего заплатил священнику сам.

Ребята попрыгали через канаву и пошли по дороге прочь. Загомонили, кто-то даже засмеялся тихонько. Тетушки озабоченно хлопотали возле могилы, перекладывая венки и букеты. Старик и молодая женщина о чем-то тихо разговаривали.

Матвей перепрыгнул через канаву вслед за ребятами и зашагал к выходу. На душе было муторно.

Во-первых, похороны всегда навевают тоску. Во-вторых, похоже, он совершенно зря потратил время. У него дела в полном запустении, а он, вместо того чтобы заняться работой, теряет время на кладбище в компании старух!

Нужно поскорее уезжать отсюда, и так полдня проволынил.

Но оказалось, что выезд перегородил автобус с похоронной полосой. Из него долго выгружались какие-то люди — эти похороны, в отличие от Надиных, были многолюдными. Наконец все ушли, и Матвей смог выехать. Тут же шарахнулась из-под колес женская фигура, и Матвей нетерпеливо посигналил. Притормозил, пропуская женщину, и узнал ту самую Надину родственницу.

— Простите, — он опустил стекло, — вас подвезти?

Он думал, что она откажется, но она неожиданно согласилась и села в машину. Матвей взглянул на нее искоса. Сейчас она выглядела хуже, чем у могилы, — под глазами залегли глубокие темные тени, губы были скорбно сжаты, и даже нос красный. Похоже, она все-таки плакала. Не перед всеми, не напоказ, а потом, оставшись одна. Что же, такие вещи можно только уважать.

— Вы ведь тот самый человек, который… — она не закончила фразу, но тон был вовсе не вопросительный.

— Ну да, — Матвей невольно насторожился, — я тот самый Матвей Громов, который нанял на работу вашу… кого? Кем вам приходилась Надя?

— Она — моя двоюродная сестра, — нехотя ответила женщина, — но вам-то какая разница? Простите… — она, видимо, сообразила, что сидит в его машине, а стало быть, нужно проявить минимум любезности, соблюдать хотя бы внешние приличия.

— Надя вам рассказывала обо мне? — спросил Матвей, преодолев неожиданную неловкость. В конце концов, он ехал на эти похороны с определенной целью, и вот сейчас появилась возможность хоть что-то выяснить.

Пассажирка взглянула на него с удивлением, верно, подумала, что он — самовлюбленный тип, который уверен, что все женщины только им и интересуются.

— Нет, мы не виделись до того, как она… до того, как ее не стало, — сдавленным голосом сказала она, — я была за границей, приехала только два дня назад… Если бы я знала, куда она собирается, я бы ее непременно отговорила…

— Если бы я знал, что все так кончится, я бы вовсе не стал этим заниматься… — пробормотал Матвей, — но все же, кто вам сказал, что я — это я?

— Никто не говорил, — теперь в голосе ее появились насмешливые, иронические нотки, — среди ребят ходят какие-то слухи — Надю и Костю нанял какой-то богач на джипе, денег у него куры не клюют, не знает, на что бы их потратить, вот и задумал поднять клад со дна озера, а потом их убили…

— Ох уж этот Костик! — Матвей скрипнул зубами, вспомнив свою встречу с Виталием. — Было бы лучше, если бы ваша сестра вообще никогда его не знала!

— Это точно, — согласилась его пассажирка, — и высадите меня вот здесь, у метро.

— Послушайте! — мгновенно рассердился Матвей. — Незачем смотреть на меня с таким презрением! Я и так постоянно виню себя за то, что случилось. Но, в конце-то концов, их никто не гнал туда силой! Никто не заставлял! Я предложил им эту работу, назначил цену, и они согласились. Да, конечно, я проводил работы без разрешения властей и только тут нарушил закон! У них было отличное, современное оборудование и даже страховка!

— Как будто помогло им это оборудование! — перебила она, повысив голос.

— Вот именно, — глухо ответил Матвей, — вы же не думаете, что это я их перестрелял, чтобы деньги за работу не платить…

— А что, у милиции такая версия? — удивилась она.

— Да не у милиции, — вздохнул Матвей, — есть тут некоторые особо одаренные личности… Вот поэтому я и хочу разобраться, в чем же там дело…

— Мы метро проехали… — протянула она.

— Куда вас отвезти? — спохватился Матвей и предложил неожиданно для себя: — Может, заедем куда-нибудь, поговорим?

— Лучше домой, — ответила она, подумав, — я ведь сейчас у Нади живу… Хоть вспомним ее…

Он незаметно поглядел на часы. Время катастрофически убегало, однако сейчас хоть появилась возможность кое-что узнать. Сестра Нади производит впечатление женщины вменяемой, она не станет рыдать и бросаться на него с бессмысленными упреками, вроде бы они уже все выяснили.

— Меня зовут Вера, — сказала Надина сестра, правильно истолковав его взгляд, — Вера Истомина.

Ехать было совсем недалеко, и уже возле самого дома Матвей сообразил, что едут-то они на поминки, и спросил, не нужно ли купить чего-то к столу.

— Все у меня есть, — голос у Веры невольно дрогнул, — не нужно беспокоиться.

Квартирка была небольшая, но очень светлая и чистая, даже на невнимательный мужской взгляд.

— Вы извините… — Вера нисколько не смутилась, просто констатировала факт, — там — Надина комната, а там я сейчас живу, не успела даже чемоданы разобрать. Так что придется на кухне, если вас это не смущает…

— Годится, — кивнул Матвей.

В конце концов, он пришел не для того, чтобы за столом рассиживаться. Сейчас попробует выяснить кое-что, а если не получится, то нужно распрощаться с этой Верой как можно быстрее и заняться наконец собственными делами.

Кухонька тоже была светлая и чистая, без всяких дамских рюшечек-финтифлюшечек. На окне обычные жалюзи, на подоконнике никаких фарфоровых собачек и кошечек. На стене перед столом висела большая керамическая рыба. И еще настенный календарь с яркой фотографией морского дна.

Вера быстро накрывала на стол. Там появились французский сыр, французское вино и коробка французских трюфелей. Еще какие-то яркие коробочки и ваза с виноградом.

— Вино откройте, — Вера протягивала ему старинный штопор с двуглавым орлом на ручке, — на поминки полагается водка, да только у меня все что есть…

— Из Франции вернулись? — догадался Матвей, ловко открыв белое бордо.

— Да… думала с Надюшей эту бутылку выпьем… она сыр очень любила… с виноградом…

Тут она не удержалась, и слезы полились из глаз. Матвей не сделал попытки ее утешить — не от равнодушия, а понял, что она никакого утешения не ждет. Да и как тут можно человека утешить? Сестра умерла, что же тут сделаешь. Еще долго она плакать будет.

Они помянули Надю, не чокаясь. Матвей плеснул себе немного вина — за рулем все-таки.

— Эти ребята… — начал он, осторожно подбирая слова, — я так понял, ни с кем из них Надя особенно близко не дружила? А родственники у нее, кроме вас, есть еще?

Он понимал, что начал расспросы слишком быстро и вопросов задает слишком много, но ждать больше не мог. Вера никак не выразила своего недовольства.

— Понимаете… — она грустно вздохнула, опустила глаза. — Надя была человеком… особенным, что ли. Нет, вы не подумайте, что со странностями…

— Да я и не думаю! — удивился Матвей. — Я же ее видел — хорошая была девушка, работящая и умница…

— Все это так. Но ее родители…

Матвей запоздало задал себе вопрос, где же Надины родители, отчего их не было на похоронах.

— Так что там родители? — поторопил он Веру.

— Родители у нее люди очень занятые, — с горечью сказала Вера, — они все время что-то строят — то плотину в Африке, то мост в Венесуэле, то аэродром в Перу, то электростанцию где-то еще на другом краю света. Как начали это дело лет пятнадцать назад, так с тех пор и в России-то ни разу не были. Хотя нет, полтора года назад мать приезжала, когда бабушка умерла…

Вера выпила еще вина и начала рассказывать, задумчиво посасывая виноградинку.

Отец у Нади был хорошим специалистом, но с перестройкой работу потерял, как и многие его сослуживцы. Поэтому, когда ему предложили выгодный контракт в Штатах, он ни минуты не сомневался.

Контракт заключался на полтора года, мама не захотела расставаться с мужем так надолго, а может, нашлись и еще какие причины. Вроде бы бабушка говорила, что контракт этот устроила Надиному отцу старинная его приятельница, с которой они учились когда-то в институте. Бабушка потом всегда расстраивалась, что сама посоветовала своей дочери, то есть Надиной маме, не пускать дело на самотек, лететь в далекую Америку вместе с мужем и, по выражению бабушки, «висеть на нем, как часы на стенке».

Наде шел тогда седьмой год, осенью она уже собиралась пойти в школу, и, конечно, не было никакого резона срывать девочку с места и везти в неизвестность. Тем более что бабушка чувствовала себя относительно здоровой, бодрой и обожала внучку.

В общем, родители вылетели в Штаты.

Матвей и при первом упоминании об Америке поморщился, а сейчас не выдержал и скрипнул зубами. Вера покосилась на него удивленно, но продолжала рассказ.

По прошествии полутора лет контракт Надиному отцу продлили. Работодатели были очень довольны способным и чрезвычайно трудолюбивым специалистом. Мама прилетела на две недели, чтобы забрать кое-какие вещи — документы, книги, еще какие-то безделушки на память.

— Тогда еще была жива моя мама, — пояснила Вера, — ее сестра родная. Она-то сразу сообразила, что Надины родители решили за границей надолго обосноваться, если не навсегда. Забирай тогда ребенка, говорит, что ты девочку на бабку повесила. Все-таки не молоденькая она, болеет вон… Опять же, дочке родители нужны, а то как сирота… на собрания в школу и то я хожу…

— Правильно… — кивнул Матвей, сам того не желая увлекшись рассказом.

Но Надина мама ответила своей сестре не то чтобы резко, а как-то равнодушно, даже не то чтобы равнодушно, а непонимающе. Сейчас у них там, в Штатах, трудное положение, объяснила она охотно, все дело в том, что муж ее начал делать карьеру гораздо позднее, чем другие специалисты. Американцы к сорока годам уже очень многого достигают, конечно, те, кто хочет чего-то достичь, а не неудачники. Надин папа не хочет быть неудачником, поэтому ему приходится работать за троих. Он очень занят и не может уделять дочке никакого внимания. А она, мама, тоже нашла себе приличную работу по специальности, так что сидеть с Надей у нее никак не получится. Это ведь не у нас, в России, там больничный по уходу за ребенком не дают. Денег они присылают достаточно, бабушка с внучкой ни в чем не нуждаются. Так что вопрос решен. На ближайшие два года Надя остается здесь.

Надя потом рассказывала Вере, что она никак не могла маму узнать. Мама приехала совсем не такая, какой ее помнила дочка — обычная женщина, в меру полная, в меру болтливая, любила у телевизора посидеть, чайку с пирожными попить… Теперь мама стала спортивной, энергичной, сильно загорелой, шумной. Зубы у нее были неестественно белыми, и от этого казалось, что их слишком много.

И еще мама все время громко смеялась, даже Надя понимала, что не всегда к месту.

Так и пошло. Через два года папе предоставили новый контракт, теперь уже в Мексике, потом — в Руанде или где-то еще, всего не упомнишь…

Все это было так далеко от России, родители больше не приезжали — что зря деньги да время тратить. Бабушка с Надей и вправду ни в чем не нуждались. На лето мама оплачивала им путевки в приличный санаторий в средней полосе — отдых на всем готовом, еще и подлечиться старушке можно. А что подрастающей девочке нужна именно мама, чтобы ходить куда-нибудь всем вместе, чтобы делиться своими переживаниями, обсуждать увиденные фильмы и спектакли да просто поболтать вечером за чашкой чая, — это все сантименты, как считали родители, главное — работа.

— Понимаете, бабушка тут, наверное, тоже немножко виновата, — Вера тихо вздохнула и налила себе еще вина. Матвей отказался — не может, за рулем. — Бабушка все время повторяла при Наде, что родители ее бросили, горевала очень, виноватой себя чувствовала. Но вот внушила девчонке, сама того не желая, что та какая-то ущербная. У всех детей родители есть, а у нее нету. Уехали они далеко-далеко, а Надю тут бросили, как ненужную вещь.

Помню, как-то разразился скандал. Перевели Надю в другую школу, когда ей двенадцать лет исполнилось. Подростки жестокие, кто-то стал насмехаться, что у нее вообще родителей нету, подкидыш она. А про Америку все врет. Надя девочка смирная была, но тут в драку полезла. Дошло до директора. Та оказалась умной женщиной, сумела как-то конфликт погасить, с бабушкой поговорила, маму даже мою вызвала. А что толку? С тех пор Надя еще больше в себе замкнулась.

Матвей снова незаметно взглянул на часы. Кажется, пора уходить, ничего нужного он тут не узнает. Однако пьет эта Вера неслабо, второй бокал допивает, а есть ничего не ест, сыр даже не открыла. Сейчас развезет ее, начнет плакать по своей неудавшейся жизни, сестру жалеть, а он-то что тут делает?

— Я к чему все это рассказываю? — встрепенулась Вера.

«Вот именно, — подумал Матвей, — к чему?»

— Вот вы спросили, были ли у Нади близкие. Я вам и отвечаю, что из родственников здесь осталась одна я, если не считать тетю Лиду и тетю Зою, вы их видели на кладбище. Какие-то они четвероюродные нам всем тетки, я, честно говоря, вечно их путаю. Вроде бы которая похудее, та — Лидия. А потолще — Зоя, но, может, и наоборот…

— Это неважно, — не выдержал Матвей.

— Да, — согласилась Вера, — совершенно неважно. Моя мама умерла шесть лет назад, потом я сразу замуж вышла и уехала. Понимаете… мы с Надей в детстве не очень дружили, потому что разница большая, восемь лет…

«Стало быть, если Наде было двадцать один, то ей сейчас двадцать девять…» — неизвестно зачем подсчитал Матвей и тут же одернул себя: ему-то какое дело, сколько этой Вере лет? Тем более что выглядит она и того старше…

Вера задумчиво уставилась в пустой бокал и снова закусила сочную виноградину. Матвей внезапно почувствовал, что очень хочет есть. С утра он только легко позавтракал, пообедать не успел — на кладбище торопился. А сейчас уже четвертый час, живот подвело. А этой Вере и невдомек. Сыр на стол выставила да коробочку даже не открыла, не нарезала. Хлеба и того нету.

Матвей развернул конфету. Шоколад растаял от жары, он вымазал пальцы и еще больше разозлился. Вера ничего не заметила и продолжала рассказ.

Надя выросла, в институт поступила. С родителями она по-прежнему не виделась. Казалось бы, дочка взрослая, если самим в Россию лететь не хочется, можно ее к себе пригласить, но у Надиных родителей всегда находились какие-то неотложные дела, да и постоянного дома не имелось, они вечно кочевали по миру, перелетали из страны в страну, с континента на континент, строя плотины, электростанции, аэродромы и мосты. Но и никогда не жалели на дочку денег. То есть захотела она учиться плавать с аквалангом — пожалуйста, вот тебе отдых на Сейшелах, живи, плавай на здоровье, ни в чем себе не отказывай. Или курсы французского языка — да ради бога, только потом предъяви бумажку, что курсы эти окончила на отлично. Тогда в следующий раз в соответствующей просьбе родители не откажут.

— Ну-у… — протянул Матвей, — что тут плохого? Кто бы мне так помогал, когда я учился…

Он вспомнил, как они с Митькой постигали науку управлять фирмой. Все на бегу, наскоком, методом проб и ошибок, потому что некогда было за партой сидеть. Дело требовало полной отдачи, и необходимые знания приобретались тут же, можно сказать, не отходя от кассы. А у Митьки еще была семья…

Во рту стало приторно от размазавшейся, раскисшей конфеты. Он налил себе еще вина, чтобы избавиться от тошнотного вкуса. Вера оживилась, наблюдая, как вино льется в бокал, сверкая на солнце, заглянувшем в окошко.

«Точно, напьется», — неодобрительно подумал Матвей, он не любил пьющих женщин.

— В общем, про родителей мы все выяснили, — торопливо сказал он, боясь, что его собеседница отключится раньше времени, — а друзья? Были у нее близкие друзья, парень к примеру?

— Раньше был кто-то, но так, ничего серьезного, — вздохнула Вера, — а сейчас точно никого, она бы мне непременно написала. Надя бабушку очень любила, в последний год старалась чаще дома бывать, а потом, когда бабушка умерла, оказалось, что все друзья-приятели как-то отдалились.

Матвей тоже вздохнул. Мог бы и сам догадаться, что у Нади парня нету. Какой мужчина отпустит свою подругу одну с тремя мужиками? За месяц всякое может случиться. Не один, так другой девушку уведет, не другой, так третий…

Похоже, дело дохлое. Надя была нелюдимой и одинокой, ни с кем не делилась мечтами и планами. Могла бы сестре рассказать, если, конечно, эта Вера не врет, что у них в последнее время сложились доверительные отношения.

Матвей задал последний вопрос только по привычке доводить любое дело до конца:

— А вот этот старик, что был с вами на похоронах, он вам кто?

— Дядя Алик? — Вера улыбнулась.

Улыбка не украсила ее лицо, сразу видно было, что улыбается она с трудом, через силу. Губы вроде бы сложились в улыбку, а глаза никак не хотели.

— Так кто такой дядя Алик? — не отступал Матвей.

— Это бабушки нашей старинный приятель, они с детства знакомы. Он одинокий, с бабушкой часто общался, Надю с младенчества знает. Очень теперь страдает, как бы не заболел.

Матвей вспомнил, как плакал старик у могилы. Вряд ли Надя могла ему что-то сказать про то, что уезжает на озеро искать клад. Даже точно не сказала. Старые люди очень мнительные, этот дядя Алик наверняка разволновался бы, начал ее отговаривать… Нет, Надя ничего ему не говорила.

Одним словом, полный прокол. Никто никому ничего не говорил, а между тем злоумышленники узнали обо всем заранее и успели подготовиться, этого типа в санаторий послать.

Вера снова выпила.

— Надолго к нам вернулись? — спросил Матвей, поднимаясь из-за стола. — Дела тут, наверное, с квартирой разобраться и вообще… Если какая-то помощь нужна…

— Я навсегда вернулась! — с излишней горячностью сообщила Вера. — Слышите — навсегда! И никуда больше отсюда не уеду. Мы с Надей договорились, что я здесь буду жить. Ну, так я и буду!

— Да ради бога! — Матвей пожал плечами. — Живите где хотите, зачем так волноваться?

— Это бабушкина квартира… — пробормотала она, утомленно прикрывая глаза, — я имею право…

— Угу, значит, для вас все удачно сложилось, как только вернулись — так сразу квартира свободная…

Он сам не знал, как у него вырвались эти слова, наверное, был сильно зол. И голоден, и жалел потраченного зря времени.

Вера встрепенулась и посмотрела на него. В широко расставленных глазах, казалось, смотревших на мир с детским искренним удивлением, теперь застыла обида. Матвею стало стыдно, и от этого он еще больше разозлился.

«Это тебе, голубушка, за то, что с первых слов начала: “Вы — тот самый, который…” Она, конечно, хотела сказать: “Из-за которого погибла моя сестра…”»

Ох, и любят у нас виноватых искать! И ярлыки навешивать тоже любят! Ох, не в добрый час явилась ему мысль клад на дне озера искать!

В общем, поговорили. Нехорошо как вышло — пришел, нахамил женщине…

— Я пойду! — отрывисто сказал Матвей. — У меня дел много. Вы… прилягте, отдохните тут. Завтра все будет не так страшно.

Она ничего не ответила, даже не шелохнулась. Матвей вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь.

Вера долго сидела на кухне, чертя пальцем на столе какие-то запутанные узоры. На улице посигналила машина, Вера очнулась от своих невеселых мыслей и увидела пустую бутылку на столе, нераскрытый сыр и разбросанные косточки от винограда. На фантике от шоколадной конфеты сидела невесть как просочившаяся в дом большая муха, отливавшая зеленым блеском.

— Кыш! — Вера взмахнула рукой.

Муха ничуть не испугалась, она лениво взлетела, чтобы тут же опуститься на сладкий виноград.

— Черт с тобой! — Вера встала и неожиданно покачнулась, ухватившись за стул.

Что это с ней? Господи, да это же она почти в одиночку вылакала бутылку вина! Ну да, он же почти не пил — за рулем… Идиотская французская привычка — не оставлять недопитую бутылку! Французы, видите ли, считают, что раз вино открыто, то его необходимо выпить в тот же день, вино в открытой бутылке теряет свои вкусовые качества через два часа.

Вера пошла в ванную и там в большом зеркале увидела себя глазами недавно покинувшего квартиру мужчины. Волосы всклокочены, глаза совершенно больные, покрасневшие, взгляд как у побитой собаки. Что он подумает о ней? А впрочем, какая разница… Вряд ли они еще когда-нибудь увидятся.

Надо умыться и привести себя в порядок.

Глаза защипало. Вера машинально промокнула их салфеткой, чтобы не попортить макияж.

Какой уж тут макияж! — тут же опомнилась она и стала плескать в лицо холодной водой.

Макияж — французское слово… Ненавижу!

Матвей затормозил в который раз и уверился, что застрял в пробке надолго. Впору бросить машину и идти дальше пешком. Быстрее получится. Хотя… он поглядел на часы. Он все равно уже никуда не успеет — ни пешком, ни на метро, ни на вертолете. Все дела автоматически откладываются на завтра.

Отчего он так разозлился сегодня? Нахамил этой, как ее, Вере. Все-таки у человека большое горе, сестру потеряла, а он и слов подходящих не нашел. И вовсе не потому он так злится, что время пропало. Дело тут в другом.

Его слишком тронул рассказ о маленькой девочке, которую, в сущности, бросили родители. Да еще эта Америка.

Его счастье разбилось из-за Америки, он ненавидит эту страну. Несмотря на то, что ни разу там не был.

Матвей усмехнулся. Глупо, конечно, страна-то при чем?

Три года у него было, три года семейного счастья. Безоблачного семейного счастья. То есть это тогда он думал, что такая счастливая жизнь продолжится вечно, что всегда после работы его будет встречать Лялькин радостный визг, а по утрам в выходной день он станет просыпаться от царапанья под дверью. Каждый раз Матвей плотно зажмуривал глаза и делал вид, что крепко спит.

Вот Лялька тихонько, стараясь не скрипеть, приоткрывает дверь, вот едва слышные шаги ее босых ножек по ковру, вот она останавливается у кровати с его стороны и задерживает дыхание. Матвей же нарочно похрапывает, чтобы не спугнуть маленькую разбойницу раньше времени. И вот наконец он ощущает на своем лице маленькие ручки и делает вид, что просыпается.

— Кто это тут у меня? — спрашивает Матвей, нарочито громко зевая и не открывая глаз. — Это киска? Или, может, это собачка? Или зайчик? А может, это белочка?

Перечисление зверюшек продолжается довольно долго, и с каждой минутой Лялька повизгивает все громче. Наконец Матвей открывает глаза и делает вид, что страшно удивлен:

— Ой, а это оказывается девочка… Настоящая живая девочка…

Дальше начинаются вопли, прыжки и поцелуи.

Они играли в эту игру часто. Лена притворно сердилась: «Что ты с ней как с младенцем обращаешься? Ей же не два года, а уже седьмой пошел, скоро в школу. А ты с ней сюсюкаешь…»

Все как раз и кончилось в ту осень, когда Ляльке пора было идти в школу.

Матвей тогда замотался с делами, много ездил и не сразу заметил, что с его женой что-то происходит. Впрочем, если бы он заметил это раньше, ничего бы не изменилось.

Так или иначе, одним чудным вечером, когда он боролся со сном на диване в гостиной, Лена вошла в комнату и спокойным голосом сказала, что им нужно серьезно поговорить. Матвей только-только вернулся из трудной деловой поездки, намучился там, утрясая дела, да еще тут без него бизнес пошел не так гладко. Он еле успел поцеловать Ляльку перед сном и без сил повалился на диван. Он так устал, что даже есть не хотелось.

— Что еще придумала… — недовольно заворчал Матвей, — до утра твой разговор подождать не может…

— Не может, — коротко ответила она, — утром ты будешь торопиться и можешь все понять неправильно.

— Делай как знаешь, Ленка, — он подумал, что речь идет о каком-нибудь незначительном хозяйственном вопросе, — ты у меня все можешь решить сама…

И повернулся на другой бок с намерением заснуть, сил не было даже на то, чтобы дойти до спальни.

— Матвей! — закричала она и тряхнула его за плечо. — Проснись немедленно!

Она вообще редко повышала голос, а уж крик ее Матвей слышал раза два за всю свою семейную жизнь. От удивления он открыл глаза и сел на диване.

— Матвей… — голос жены неожиданно дрогнул, — ты только, пожалуйста, пойми меня правильно. Дело в том, что… дело в том, что нам надо развестись.

— Чего? — обалдело спросил он. — Что это ты еще выдумала?

— Ты прекрасно знаешь, что я никогда и ничего не выдумываю, — сухо ответила она, — за три года нашей, с позволения сказать, семейной жизни ты мог это заметить.

Точно, она никогда не врала и не преувеличивала. Не пересказывала ему сплетни про подруг, не говорила с завистью о чужих домах, тряпках и драгоценностях. Но Матвей зацепился за другое.

— Что значит — «с позволения сказать, семейной жизни»? — встрепенулся он. — Что ты имеешь в виду? Тебе не нравится наша семейная жизнь?

И тут же понял, что сморозил глупость — нравилась бы ей их жизнь, не хотела бы она развода.

Вдруг он понял, что никакая это не шутка, что его жена действительно говорит о разводе всерьез. Но почему? Что он сделал не так?

Хватило выдержки не задать этот вопрос вслух.

— Ты ни при чем, — она читала его мысли, да что тут сложного, у него вечно все написано на лице, — ты ни при чем, Матвей, я очень тебе благодарна, ты поддержал меня в трудную минуту, ты мне очень помог, и поверь, я очень это ценю…

«Что она несет? — думал Матвей. — Я поддержал ее в трудную минуту, как будто я денег дал, когда у нее кошелек украли. Или телефон мобильный — “Скорую” вызвать…»

— Короче, — вклинился он в длинный ее монолог, — с чего это ты вдруг разводиться надумала? Другого нашла?

— Сядь, Матвей, — а он и не заметил, что вскочил с дивана и грозно нависает над ней, — сядь и успокойся. Если ты обещаешь не орать и не бить посуду, я тебе все расскажу.

Он вынужден был сесть и сделать равнодушное лицо. Один Бог знает, чего это ему стоило.

— Дело в том, что… — Лена запнулась и впервые отвела глаза.

Хоть и она продумала этот разговор заранее, все же не так легко сообщить ничего не подозревающему человеку, что именно сейчас она собирается разбить ему сердце. Да-да, вот так, кувалдой с размаху.

Матвей усмехнулся. Вот до чего он дошел, употребляет слова и выражения из мексиканских сериалов. Хорошо хоть, пока только в мыслях…

— Леня — моя школьная любовь, — заговорила она сухо, уловив его усмешку, — это не я его нашла, это он меня нашел…

— Школьная любовь? — рассмеялся Матвей. — Да ты с ума сошла! У кого ее не было — школьной любви-то! И ты из-за этого собираешься бросить все? Ленка, тебе надо лечиться!

— Прекрати паясничать и дослушай до конца! — снова закричала она каким-то визгливым, истеричным голосом. — Мы с тринадцати лет знали, что поженимся! Мы распланировали всю свою жизнь до старости! Мы знали, сколько у нас будет детей. Мы даже имена им придумали! Ты пойми, мы чувствовали себя одним целым, мне грустно — и ему грустно, я смеюсь — и он хохочет, у меня голова болит — и у него тоже, он есть хочет — я с голоду умираю…

— И что? — вклинился Матвей. — Что ж вы не поженились после школы и не нарожали детей? Сколько там собирались? Троих, четверых?

— Его родители эмигрировали в Штаты, — сказала она, постепенно успокаиваясь.

— И про вашу великую любовь он благополучно позабыл, — докончил Матвей.

— Что Леня мог сделать? Нам ведь даже восемнадцати лет не было…

— Зачем же ты выходила замуж за Митьку, раз у тебя была такая неземная любовь? — закричал он.

— Не ори, — спокойно ответила она, — не строй из себя дурака. Столько лет прошло, что же мне — так и сидеть, как царевна Несмеяна, и лить слезы? Можешь не верить, но я Митю полюбила. Я думала, что тот период уже прошел, решила начать новую жизнь, имя даже поменяла.

— Ну-ну, с каждым новым мужем — новое имя, — усмехнулся Матвей, — с Митькой ты — Алена, со мной — Лена, а с ним кем была?

— Он звал меня Лялей…

— Лялей? Ах, вот как…

И тут вдруг словно кол воткнули Матвею в сердце. Он понял, что, если они разведутся, он никогда больше не увидит Ляльку. Не услышит ее смеха, никто не станет дергать его за нос по утрам, некого будет подбрасывать в воздух, слыша радостный визг.

— Ну ладно, — непослушными губами проговорил он, — с Митькой ты была искренна, допускаю. Но за меня-то зачем замуж выходила? Средствами на жизнь я бы тебя и так обеспечил…

— Не смей меня оскорблять! — взвизгнула она. — Ты меня никогда не любил, ты женился на мне из жалости, как собачку бездомную подобрал!

«Точно, сука ты и есть», — мелькнуло в голове у Матвея, и снова она прочитала его мысли.

— Ты давно с ним связалась? — Матвей подошел ближе. — Ты сама ему написала? Или он приехал к родным осинам, и ты решила, что в Штатах тебе будет лучше? Он что — сильно разбогател? Кто он — банкир? Владелец заводов, газет, пароходов?

— Адвокат, — в свою очередь, усмехнулась она, — младший компаньон в крупной фирме. Для эмигранта это хорошая карьера.

— О да! — с сарказмом согласился Матвей. — Очень хорошая… Ты жила со мной и знала уже, что разведешься. Ведь ты ребенка не хотела заводить из-за этого, так ведь?

Они много говорили о ребенке, и Лена всегда просила Матвея подождать. Сначала ей хотелось прийти в себя после Митькиной смерти, потом не хотела травмировать Ляльку — пускай, дескать, девочка подрастет, а то станет думать, что она маме не нужна, ревновать к маленькому, и тому подобную чушь. Матвей всему верил, как полный дурак.

— В общем, так, — деловито сказала его жена, которую теперь спокойно можно было считать бывшей, — если ты хочешь, чтобы я вспоминала о тебе по-доброму, ты не станешь чинить мне препятствий и тянуть с разводом. Чем быстрее мы уедем, тем лучше будет Ляльке. Нужно ведь ребенка в школу устраивать.

Матвей схватил себя за волосы и больно дернул. Потом глухо взвыл от бессильной злобы.

— Имей в виду, — отчеканила Елена, на которую его стоны не произвели ни малейшего впечатления, — ты не можешь претендовать на ребенка, ты ей не отец, а только отчим.

Следовало было в свое время настоять на том, чтобы удочерить Ляльку, тогда она не посмела бы так с ним разговаривать! Хотя… она бы и Митьку так же бросила, стерва!

Матвей встал и на негнущихся ногах прошел в кабинет. Там на диване уже лежали подушка и плед. Ленка все предусмотрела!

Последующие две недели он помнил довольно смутно. Кажется, он пил, в пьяном виде жутко скандалил, обзывал Ленку по-всякому. Кричал, что она использовала его и что с Митькой поступила бы точно так же. Жена никогда не отвечала ему, просто уходила в свою комнату, и скандал затухал сам собой.

Однако она не теряла времени, оформляла какие-то бумаги, однажды притащила в дом адвоката — не своего Лео, как звался теперь на американский лад ее будущий муж, а русского.

Адвокат этот показывал какие-то документы, у Матвея все двоилось в глазах больше от ярости, чем от похмелья.

Эта зараза умудрилась за две недели настроить против него Ляльку. Девочка с недетским страхом смотрела на него огромными своими глазищами.

Через две недели они улетали — по гостевой визе. Елена сказала, что развод оформит адвокат. В самый последний момент Матвей спохватился, что если он не получит от бывшей жены доверенность на ведение дел, то на бизнесе можно поставить крест. Ведь они с Митькой являлись официальными компаньонами, теперь половина фирмы принадлежала Елене и Ляльке. Впрочем, Елена обмолвилась как-то в сердцах, в тот почти единственный раз, когда ему удалось вывести ее из себя, что эти крохи ей не нужны, Лео обязательно удочерит Ляльку, уж она о том позаботится, это для того, чтобы не было потом проблем с наследством. А Матвей, удивившись собственному ехидству, напомнил ей, что, прежде чем лелеять такие наполеоновские планы, следует все же выйти за этого Лео замуж.

Он увидел Ленкину большую любовь в аэропорту. Ему хотелось проводить Ляльку, обнять девчушку на прощание. Лялька горько плакала, потому что мать не разрешила взять с собой любимого белого медведя Мотю — он слишком большой. Матвей стоял истуканом, чувствуя, как у него разрывается сердце.

Лео оказался низеньким кривоногим человечком с приличным животиком и едва намечающейся плешкой. Говорил он тихо, улыбался вкрадчиво, однако, заглянув ему в глаза, Матвей сразу понял, что с этим мужчиной никакие Ленкины номера не пройдут. Не по зубам ей этот Лео, и, живя с ним, она будет играть только по его правилам.

Однако мысль эта не принесла Матвею большой радости.

Вернувшись домой, он походил по пустой квартире, разбил дорогую напольную вазу, сломал стул и немного попинал ни в чем не повинного медведя Мотю.

Однако все это не принесло ему никакого облегчения. После чего он полез было в бар за спиртным, но тут же понял, что если сейчас запьет, то потеряет фирму. И так уже за две недели без хозяйского глаза сотруднички много чего наворотили.

Все, сказал себе Матвей, глядя в зеркало, с него хватит. Довольно с него семейного счастья, накушался им досыта. Хватило ему милых домашних радостей. Надолго их запомнит. Теперь никто его не поймает на ласковый взгляд, нежные прикосновения и сияющие от счастья глаза. Все кончено.

И он с головой окунулся в работу.

Матвей очнулся от сигнала задней машины. Пробка потихоньку рассосалась. Он потер уставший затылок. Хорошо, что такие воспоминания посещают его все реже и реже. Тогда, три года назад, Елена так торопилась с разводом, что ему удалось выйти из этой ситуации с наименьшими потерями. Потом ей вдруг понадобились деньги — там, в Штатах, ее новый муж задумал открыть собственное дело, она прилетела в Россию и заявила, что хочет выкупить свою долю. Что ж, Матвей был готов к такому повороту событий, договорился о кредите в банке и выплатил бывшей жене все до копейки.

Она очень изменилась. Теперь ничего уже не напоминало о хрупкой девочке с тихим голосом. Она была по-прежнему худа, но теперь явственно просматривался в фигуре железный несгибаемый стержень.

— Как Лялька? — спросил Матвей.

— Прекрасно! — с преувеличенным ажиотажем воскликнула Елена. — Она просилась сюда со мной, но я ведь приехала по делам, и потом, у нее там какие-то соревнования в школе, я решила, что лучше не прерывать учебу.

«Врет, — понял Матвей, — это она нарочно, чтобы я не увиделся с Лялькой».

Он сам удивился, до чего спокойно принял эту мысль.

И все, больше он ничем с бывшей женой не связан. И пускай дед твердит о семье и детях, он, Матвей, твердо уверен, что это — не для него. Второго такого случая он не переживет.

Он явился домой непривычно рано, так что Татьяна Тимофеевна только всплеснула руками — у нее, мол, ничего не готово.

— Водка есть? — неожиданно для себя спросил Матвей.

— Конечно! — Она не подала вида, что удивилась, и тут же засновала по кухне, накрывая на стол.

— Случилось что? — В дверях стоял дед. Повязку с него сняли, просто заклеили ссадину пластырем.

— Да нет, — Матвей улыбнулся, — так, устал просто.

Барон фон Армист приподнялся в седле и огляделся.

Они уже несколько часов ехали по узкой лесной дороге. Давно уже до них не доносились крики людей и конское ржание, скрип тысяч телег и повозок — все те звуки, которые сопровождали бесславное отступление Великой армии.

Начало темнеть, и пошел снег. Крупные хлопья попадали за воротник, обжигали лицо. В довершение ко всему вдалеке послышался волчий вой — тоскливый, унылый и одинокий.

Впрочем, первому волку тотчас же ответил второй, потом еще один… лошади заволновались, пошли быстрее.

Барон не боялся волков.

Он вырос в имении отца под Митавой, где поздней осенью тянулись такие же унылые, безнадежные вечера, так же рано выпадал снег, волчий вой звучал так же часто, как колокольный звон деревенского костела, и волки выходили из леса и пробирались по ночам в деревни, унося то овцу, то собаку, а то и крестьянского ребенка.

Французы — те, конечно, очень боялись волков, они тряслись и бледнели от этого воя. Еще бы, им не приходилось слышать такой музыки в яблочной Бретани, в цветущем Провансе, в благословенной Бургундии. Они боялись хищников, боялись холода, боялись бесконечных пространств, как боятся люди всего чуждого, всего незнакомого. Конечно, французы отличные солдаты, но они привыкли воевать в сытой и благополучной Европе, а не в этой полудикой, суровой стране…

Барон знал, что волки трусоваты и редко нападают на сильного противника, а в его отряде, не считая возчиков, было полтора десятка опытных кавалеристов, все они были хорошо вооружены. Кроме того, продолжалась еще поздняя осень, хищники не успели оголодать. Да голод и не грозил им этой зимой: волки следовали за отступающими французами, и им доставались брошенные, издохшие от голода и усталости лошади.

Зато барон очень боялся других зверей — двуногих.

Вслед за отступающей Великой армией шли не только волки — вслед за ней двигались партизаны: легкие, мобильные отряды, созданные русскими из регулярных кавалеристов и казаков. Они появлялись внезапно, как призраки, из густого леса, из ночной тьмы, из тоскливого пространства предзимней равнины и так же внезапно исчезали, нанося отступающей армии огромный урон. Как волки, преследующие раненого лося, они наскакивали, отхватывали кусок живого мяса и скрывались, прежде чем им успевали нанести ответный удар. От этих внезапных, неожиданных наскоков армия теряла больше солдат, чем в открытом сражении. Но даже больше, чем человеческие потери, наносил армии урон тот постоянный страх, в котором партизаны держали отступающих.

Кроме партизанских отрядов, французскую армию преследовали полудикие банды местных крестьян, вооруженных кольями и вилами, топорами и самодельными пиками. А больше того — ненавистью к чужеземцам, к захватчикам. И еще… еще их вела возможность пограбить французские обозы. Ценности, награбленные французами в захваченной Москве, повторно меняли владельцев, оседая в избах и сараях окрестных мужиков.

Эти банды были не так мобильны, как отряды кавалеристов и казаков, но более жестоки. Кроме того, крестьяне хорошо знали местность и бесследно исчезали после нападения.

Конечно, такие крестьянские отряды не вызывали опасения у больших французских частей, но для таких маленьких групп, как та, которую возглавлял барон, они представляли смертельную опасность.

Барон прислушался.

Сквозь гул ветра и волчий вой он расслышал еще один звук — тот, который ни с чем не спутает опытный солдат, прошедший через десятки сражений.

К ним приближался кавалерийский отряд. Стук копыт почти не был слышен — партизаны перед атакой обматывали копыта лошадей тряпками, — но кавалеристов выдавали едва заметное колебание почвы, треск кустов, приглушенное ржание.

— Спешиться! — приказал барон своим кавалеристам.

Они подчинились быстро и беспрекословно, зная, что от расторопности и дисциплины зависит их жизнь. Все они были вооружены короткими карабинами и тяжелыми палашами. Палаш — отличное оружие в конной схватке, но здесь, в глухом лесу, барон больше полагался на карабины. К счастью, они находились сейчас на большой поляне, от леса их отделяло метров пятьдесят открытого пространства.

— Приготовиться! — скомандовал он вполголоса.

Возницы торопливо разворачивали повозки с трофеями, создавая из них линию укреплений, выпрягали лошадей, отводили их назад, под защиту солдат. Барон велел возчикам держаться в стороне и беречь лошадей, затем осмотрел свой небольшой отряд, приказал занять позицию и приготовиться к бою.

Кусты внезапно раздвинулись, и на поляну вырвался из леса конный отряд. Здесь были и гусары в нарядных ментиках, и драгуны в зеленых мундирах, и несколько казаков в мохнатых шапках. Партизаны мчались в полном безмолвии, как привидения. Казалось, что их очень много, но барон быстро прикинул, что на них несется отряд человек в двадцать. Конечно, это все равно много, но одно преимущество все же есть — французы находятся в укрытии. И еще… партизаны вырвались из леса плотной массой и еще не успели как следует перестроиться для атаки.

— Выжидать… — скомандовал барон тихо и отчетливо. — Держать на мушке!

Он уже видел лица нападающих — холодное, решительное лицо мчащегося впереди драгунского ротмистра, бороду пожилого казака…

— Сабли наголо! — прокричал ротмистр резко и страшно. От конников до французских повозок оставалось метров пятнадцать.

— Огонь! — в ту же секунду выкрикнул барон.

Карабины дружно прогрохотали, передние кавалеристы попадали наземь, на всем скаку слетая с лошадей, валясь на мерзлую землю, как спелые колосья. Задние налетели на них, лошади вставали на дыбы, хрипели, сбрасывали всадников.

Фон Армист увидел лицо ротмистра, страшно изуродованное пулей, в следующую секунду тот свалился с седла под копыта собственной лошади. Бородатый казак перемахнул через повозку, взмахнул шашкой, едва не надвое разрубив молодого прусского офицера. Барон вскочил, ткнул в бок казаку штыком. Тот заревел, как раненый медведь, развернулся к барону, поднял окровавленную шашку… но тут сзади в него воткнулся еще один штык, и казак, выпучив глаза, свалился с лошади.

Солдаты барона торопливо перезаряжали карабины.

Еще одна лошадь перескочила через баррикаду, барон повернулся к ней, вскинул ружье, но тут же разглядел, что на ней нет всадника, и отскочил в сторону.

Конная атака захлебнулась, но через баррикаду уже перебирались спешившиеся партизаны, размахивали саблями, целились из тяжелых пистолетов.

— Залп! — прохрипел барон и первым выпалил в молодого гусара с безумными, словно пьяными, глазами.

На этот раз залп французов был не таким дружным, но и он выбил из рядов нападающих несколько человек.

А затем начался ад — завязалась рукопашная схватка.

Все смешалось. В этом аду только с большим трудом удавалось отличить своих от чужих. В воздухе мелькали палаши и сабли, шашки и тесаки. Изредка раздавался пистолетный выстрел, но не это решало дело. Барон увидел здоровенного детину, возчика из нормандских крестьян — он нарушил приказ, ввязался в драку и теперь размахивал огромной дубиной, отбиваясь от трех партизан. Одному проломил голову, но тут на него навалился здоровенный казак, и оба покатились по земле.

Барон выбрал нового противника — рослого немолодого драгуна.

Перезаряжать карабин было некогда, и он двинулся навстречу драгуну, размахивая палашом.

Тесак драгуна взмыл вверх, тускло сверкнул, опускаясь прямо на голову фон Армиста. В последнее мгновение барон успел отбить удар своим палашом, отскочил в сторону и ударил сам, прежде чем драгун успел подготовиться. Палаш рассек плечо драгуна, кровь хлынула темным потоком, партизан покачнулся и упал в грязь…

И вдруг наступила тишина.

Барон снова поднял свой палаш, огляделся в поисках нового противника и вдруг понял, что сражаться больше не с кем.

Несколько раненых стонало на земле, и еще один казак полусидел, привалившись к повозке, и нянчил отрубленную руку.

От французского отряда осталось восемь человек, из возчиков погибли трое. Барон хотел отчитать того возчика, который нарушил приказ, ввязавшись в схватку, но тот лежал мертвый, навалившись на бездыханного казака.

Времени на милосердие не было.

Барон приказал добить раненых — партизан всех, своих — тех, кто не мог идти или ехать верхом. Затем, секунду подумав, приказал все же похоронить своих мертвых, наскоро забросать их землей и сам прочитал короткую молитву над этой неглубокой могилой. Хоронить русских было некогда.

Возчики снова запрягли лошадей, солдаты повскакали в седла, и потрепанный отряд двинулся дальше.

В провинции события развивались своим чередом.

Участковый Василий Уточкин был человек обстоятельный и упорный. Выяснив, что мужчина, наблюдавший за аквалангистами из санатория «Солнечный берег», проживал там по чужому паспорту, он рук не опустил, а еще больше раззадорился. И решил прощупать директора санатория Артура Ивановича. Не зря тот разливался в прошлый раз соловьем насчет того, что у него с документами все строго, все больные принимаются только при наличии санаторной карты, где прописаны все болезни. Уж слишком напирал Артур Иванович на такие строгие правила. У Василия глаз наметан, он сразу понял, что жульничает Артур по мелочи. Но это не его дело. А вот если директор знает что-нибудь про фальшивого Михаила Борисовича Кукушкина, то обязательно ему, Уточкину, про это расскажет. Пусть только попробует не рассказать!

Василий оставил машину перед главным корпусом санатория и подошел к дверям. Перед входом в корпус унылый лысый дядька с выразительным красным носом поливал из шланга круглую клумбу с петуниями.

— Артур Иванович у себя? — осведомился участковый, взявшись за ручку двери.

— Нет, они вышедши! — ответил садовник уважительно. — Они в водолечебницу пошедши. Там авария случивши, из источника вместо минеральной воды сток пошел канализационный. Они как про это узнавши, так в лице переменивши и туда побежавши…

— А где водолечебница? — поинтересовался Василий.

— Да вот по этой дорожке идите в сторону озера, а там аккурат возле беседки сверните направо, вот она и будет как раз та самая водолечебница…

Поблагодарив общительного садовника, Василий пошел в указанном направлении.

Однако, когда он поравнялся с нарядной голубой беседкой, оттуда его окликнул певучий женский голос:

— Васи-илий Никитич! Куда это вы так спешите?

Василий заглянул в беседку и увидел там неразлучных подружек Валю и Галю. На Вале сегодня коротенькая юбочка опять-таки с рюшечками по подолу. И синяя шелковая кофточка с рукавами-фонариками. Галя нарядилась в джинсовые шорты, сделанные самостоятельно из старых джинсов, то есть просто обрезанные снизу. А сверху надела жилетку. Прямо на голое тело, так что, когда Галя наклонялась, виден был ее весьма плоский бюст.

Подруги сидели рядом на скамеечке и с аппетитом уплетали чернику из бумажного кулечка. Пальцы и губы у них были уже синие, под цвет одежды.

— Василий Никитич, посидите с нами! — позвала его Валя и подвинулась, кокетливым жестом поправив короткую юбку. — Ягодок не хотите?

— Не захочет, — вздохнула Галя, вытирая губы. — Он ведь тут наверняка опять по делу…

— Да я директора ищу, Артура Ивановича! — сообщил им участковый. — Говорят, он в водолечебнице.

— Да, точно! — Валентина хитро заулыбалась. — У него большая неприятность случилась: тут накануне бульдозер приезжал, яму какую-то копал и при этом трубу нечаянно повредил канализационную. Так что теперь вместо минеральной воды из нашего источника сами понимаете что течет…

— Невелика беда! — фыркнула Галина. — Вкус ничуть не изменился, а целебные свойства даже улучшились. Одна здешняя дама страдала радикулитом, а когда опустилась в ванну с этой водой — так тут же выскочила как ошпаренная! Радикулит ее как рукой сняло. Я бы на месте Артура Ивановича ничего не стала делать. С новой водой его санаторий на всю Европу прославится!

— Так, может, все-таки посидите с нами? — промурлыкала Валентина. — Я вас ягодками угощу…

— Не станет он наши ягоды есть, — возразила Галя. — От них губы синие… А где ты видела милиционера с синими губами?

— Отчего же, — участковый протянул руку, ухватил горстку ягод и отправил в рот. — Надо же, спелые…

— А вы Михаила Борисовича случайно не нашли? — поинтересовалась Валентина.

— Он, знаете ли, произвел на мою подругу неизгладимое впечатление! — хмыкнула Галя и наклонилась за упавшей ягодой.

Участковый имел счастье лицезреть ее прелести, но ни капли ими не вдохновился. Вместо этого он смутился и выронил горсточку ягод прямо на Валину синюю кофточку.

— Да не болтай глупостей! — Валентина сердито толкнула подругу локтем и раздавила две ягоды. — Просто я ему книгу вернуть хотела, только потому и спрашиваю… неудобно же, я чужого никогда не беру, а если беру — всегда возвращаю!

— Да, как мужа Веронике Васнецовой вернула — в целости и сохранности!

— Книгу? — перебил подруг Василий. — Какую книгу?

До этого он не слишком вслушивался в болтовню подруг, решая в уме сложный вопрос, сказать или не сказать Вале, что у нее пятно на кофте. Решил пока не говорить, тем более что синее на синем не так уж заметно. Но, услышав про книгу, Василий оживился.

— Про птичек… — вздохнула Валя.

— Постойте-ка… — участковый подсел к подругам, зачерпнул еще немного ягод. — Он вам что — почитать ее дал?

— Да это Валя хотела с ним контакт наладить. На почве общих интересов. Вот и прихватила его книгу. Он ее оставил на скамейке, а Валентина взяла и стала читать… Думала, прочитает ее и сможет поддерживать разговор.

— Скажу вам — удивительно скучная книга! — доверительно сообщила Валентина участковому. — Только возьму — думаю, прочту хоть две странички — и моментально засыпаю! Такую книгу можно вместо снотворного выписывать. У меня только один раз такое было — когда я Достоевского читала, «Преступление и наказание». А так у меня вообще-то проблемы со сном…

— Да, такие проблемы — вы просто не поверите! — поддержала подругу ехидная Галина. — Утром никак не могу ее разбудить. Еле-еле к завтраку успеваем…

— Да ну тебя, какая ты вредная! — фыркнула Валентина. — Василий Никитич неизвестно что про меня подумает!

— Постойте! — перебил подруг участковый. — Вы насчет книги не закончили!

— Ну да, я ее не закончила, — призналась Валентина. — Не смогла дочитать никакими силами! Только хотела ему вернуть — а он как раз и уехал из санатория!

— А где же эта книга?

— Да вот она, — Валя протянула ему растрепанную книжку в мятом переплете.

— Вы позволите… — Василий осторожно взял книгу и прочел на обложке название: «Перелетные и зимующие птицы России».

— А вы что — тоже птичками интересуетесь? — спросила Валентина, заглядывая в глаза участкового.

— Да нет, птички — это не мое хобби, я не птичками, я вашим Михаилом Борисовичем интересуюсь! — возразил Василий. — Он мне очень нужен как свидетель.

— Жаль, — Валентина вздохнула. — А я подумала, что мы с подругой вас интересуем. Вы уже который раз на нашем пути попадаетесь, так я думала, что это не случайно…

— Валя, сбавь обороты! — оборвала ее подруга. — У Василия Никитича к нам с тобой интерес может быть только исторический, как к живым свидетелям минувшей эпохи!

Подруги ждали уверений, что ничего подобного, что они очень даже привлекательные женщины и что если бы не работа, то Уточкин непременно, непременно… Но не дождались, потому что Василий был полностью поглощен расследованием.

— Но вы, по крайней мере, отдадите эту книгу Михаилу Борисовичу, если его встретите? — грустно спросила Валя.

— Если встречу — непременно отдам! — пообещал участковый.

Он открыл книжку и уставился на титульный лист.

Его заинтересовали не имена авторов, а лиловый библиотечный штамп внизу страницы.

В лиловом прямоугольнике было четко напечатано:

«Веснянская районная библиотека номер четыре».

— Надо же, как вы заинтересовались! — ревниво проговорила Валентина. — А говорили, что птицы — не ваше хобби!

— Извините, дамы, вынужден вас покинуть! — Василий вскочил и бросился прочь из беседки, сопровождаемый разочарованными взглядами подруг.

Он понял, что должен снова ехать в Веснянск.

Когда-то, в не такие уж давние времена, районные библиотеки являлись настоящими центрами культуры и просвещения. В библиотеках имелись свои постоянные читатели, здесь проводились встречи с авторами, читательские конференции. Библиотеки выписывали толстые журналы, за новинками литературы и редкими изданиями выстраивались настоящие очереди, некоторые книги выдавали знакомым тайком, на одну ночь.

Те времена давно минули, большая часть библиотек пришла в запустение и упадок, и только кое-где в провинции остались немногочисленные энтузиасты, поддерживающие это важное начинание.

К числу таких энтузиастов библиотечного дела относилась и Нинель Леонидовна Печерникова, заведующая веснянской районной библиотекой номер четыре. Кроме Нинели Леонидовны, в библиотеке работала еще только одна сотрудница — Лера Петухова, девушка, только недавно покинувшая школьную скамью.

Несмотря на веяния времени, Нинель Леонидовна пыталась поддерживать в своей библиотеке культурную работу на прежнем уровне. Она устраивала читательские конференции, конкурсы, викторины, обсуждения новых книг — но на эти мероприятия, кроме них с Лерой, приходили только одна старушка Семенова, которой нечего было делать дома, и военный отставник Никандров, пристрастившийся на пенсии к чтению исторической литературы и по этой причине числившийся в Веснянске интеллигентом.

Правда, читатели в библиотеку наведывались. Во-первых, это были школьники, которым приходилось читать книги по школьной программе, а лазить по Интернету не хотелось. Во-вторых, женщины работоспособного возраста, пристрастившиеся к любовным романам и жалеющие денег на их приобретение. В-третьих, тот самый военный пенсионер Никандров и примкнувшая к нему старушка Семенова.

Поэтому Нинель Леонидовна очень удивилась, увидев на пороге своей библиотеки незнакомого и довольно молодого человека.

— Здравствуйте! — проговорил незнакомец.

— И вы здравствуйте, — ответила Нинель Леонидовна. — Вы к нам хотите записаться?

Лера Петухова выглянула из-за каталожной стойки, поправила волосы и с интересом уставилась на пришельца. У них в библиотеке молодые мужчины встречались не чаще, чем тунгусские метеориты.

— Вообще-то я сотрудник милиции, — признался молодой человек. — Уточкин Василий Никитич.

— Очень приятно, Василий Никитич! — ответила библиотекарь с явным разочарованием. — И что же вас привело в нашу библиотеку?

— Вот эта книга, — и Василий положил на стойку перед Нинелью Леонидовной потрепанный томик книги «Перелетные и зимующие птицы».

— Замечательно! — воскликнула Нинель Леонидовна с энтузиазмом. — Я всегда знала, что в газетах несправедливо критикуют нашу милицию! Там пишут, что милиция ничего не делает, но вот оно, живое и конкретное подтверждение вашей замечательной работы! Вы нашли ее, нашли эту книгу!

— Вообще-то я… — начал Василий, но библиотекарь не дала ему договорить:

— Лера! Валерия Павловна! Посмотрите на этого человека! Вот как нужно относиться к своей работе! Каждое поручение нужно исполнять честно, ответственно, доводить его до конца, будь это большое дело или совсем маленькое, которое кто-нибудь может назвать незначительным! Вот этот молодой человек, Василий… простите, я забыла ваше отчество… кажется, Николаевич?

— Вообще-то я Никитич, — поправил ее участковый. — Но можно и без отчества. Только я вообще-то…

— Вот этот молодой человек, Василий Никитич, потратил свое драгоценное время, чтобы найти пропавшую книгу и вернуть ее нам! Учитесь, Валерия Павловна! Если бы каждый так поступал на своем месте…

Лера Петухова выскользнула из-за стойки и уставилась на участкового. Работать в библиотеке ей было скучно, и любое событие воспринималось как развлечение.

— Вообще-то я пришел к вам не только для того, чтобы вернуть эту книгу, — сообщил Василий.

— Да? — переспросила библиотекарь. — А для чего же? Чтобы записаться к нам? Я с удовольствием это сделаю… мы с радостью встречаем каждого нового читателя…

— Нет, и не за этим! — поспешно перебил ее участковый. — Я расследую одно важное дело, и мне нужно узнать, кому вы выдали эту книгу. Ведь это можно установить? У вас же есть журнал, куда вы записываете выданные книги?

— Еще бы! — Нинель Леонидовна улыбнулась. — Я вам это сразу скажу, мне даже не нужно никуда заглядывать. Я прекрасно знаю этого читателя. Честно говоря, я его уже оштрафовала за эту книгу, точнее, за ее утрату. Ну ничего, штраф послужит ему уроком. Он должен серьезнее относиться к книге! Книга — это источник знаний, всем лучшим в себе мы обязаны книге!

— Книга — лучший подарок! — добавил Василий машинально.

— Вот именно, — согласилась библиотекарь. — А он относится к книгам очень легкомысленно, без должного уважения, рисует на полях всякие рожицы…

— Кто?! — переспросил Василий удивленно.

Он представил серьезного пенсионера из санатория «Солнечный берег» рисующим рожицы на полях книги… нет, это было как-то ненатурально.

— Как кто? Коля Дудочкин, тот самый читатель, которому я лично выдала «Перелетных и зимующих птиц»! Учащийся седьмого класса школы номер пять!

— Вот оно что! — протянул Василий. — Вы уверены, что выдали эту книгу именно ему?

— Знаете, молодой человек, — библиотекарь посмотрела на участкового поверх очков. — Знаете, Василий… простите, забыла ваше отчество… кажется, Никодимович?

— Никитич, — поправил ее Вася.

— Так вот, Василий Никитич, к сожалению, у меня не так много читателей, чтобы я их путала! И я пока еще не в таком преклонном возрасте, чтобы их забывать! Я прекрасно знаю Колю Дудочкина. Он наш постоянный читатель, кроме того, увлеченный натуралист, очень увлекается родной природой, но, как вся современная молодежь, недостаточно дисциплинирован и не питает должного уважения к печатному слову.

Василий записал координаты Коли Дудочкина, поблагодарил Нинель Леонидовну и покинул библиотеку, пока заведующая не начала очередную лекцию о пользе чтения.

Лера Петухова проводила его грустным взглядом и вернулась за каталожную стойку, где она полировала ногти под видом проведения плановой инвентаризации.

Покинув библиотеку номер четыре, Василий Уточкин отправился в хорошо знакомый ему район, застроенный панельными пятиэтажками, — печально известную Кузькину слободу.

Никому уже не известно, почему этот район получил такое выразительное название. Возможно, район назвали в честь Никиты Сергеевича Хрущева, который любил по разным поводам поминать кузькину мать. Ведь не кто иной, как Никита Сергеевич, стал «крестным отцом» панельного домостроения, и в его правление вся страна покрылась районами одинаковых пятиэтажек.

Как бы то ни было, сейчас уже трудно установить истинную причину такого названия, потому что большинство первых поселенцев Кузькиной слободы уже ничего объяснить не могут, поскольку под воздействием тяжелых климатических условий и некачественного алкоголя уже переселились на расположенное неподалеку кладбище. А те немногие, кто еще уцелел, в силу возраста и слабого здоровья не интересуются такими отвлеченными вопросами.

На этот раз Василий держал путь не на Индустриальную улицу, а на соседнюю с ней улицу Ирригаторов. Эта улица получила свое название в честь славных тружеников, которые сорок лет назад занимались осушением болот в Веснянском районе. Правда, такое название показалось местным жителям слишком мудреным, и они очень быстро переделали его на свой лад, так что теперь эта улица называлась улицей Аллигаторов. Впрочем, она не очень отличалась от Индустриальной — те же обветшавшие пятиэтажки, те же чахлые кустики и деревца, то же сохнущее на веревках белье, те же задумчивые козы.

Найдя нужный дом, участковый поднялся на третий этаж и подошел к двери.

Оттуда доносились странные голоса. Как вообще свойственно типовым пятиэтажкам, дверь была хлипкая и тонкая, звукоизоляция не предусматривалась проектом как буржуазное излишество, и звуки разносились очень хорошо.

Один голос, удивительно резкий и фальшивый, произносил темпераментный монолог из какого-то мыльного сериала:

— …Когда мы с тобой познакомились… разве это ты мне обещал? Разве это ты мне говорил? Ты мне обещал небо в алмазах со всеми удобствами! Ты мне обещал превратить мою жизнь в непрерывный праздник без выходных и отгулов! Но ты обманул все мои ожидания! Ты изорвал мое сердце на мелкие клочки! Ты превратил мою жизнь в натуральный ад без отрыва от производства! Я отдала тебе свою молодость, свою красоту, и что, что я получила взамен?

На какое-то время страстный монолог прервался, и в ответ послышался звук, напоминающий то ли недовольное хрюканье крупного откормленного кабана, то ли бульканье насоса, каким откачивают содержимое выгребных ям.

«Странный какой сериал передают!» — подумал Василий и надавил на кнопку дверного звонка.

Монолог за дверью прервался, видимо, выключили телевизор. К двери прошлепали шаги, и резкий, раздраженный женский голос осведомился:

— Кто еще там? Ты, что ли, тетя Паня?

— Милиция, — ответил Василий и помахал перед дверным глазком своим удостоверением.

— Мили-иция?! — нараспев переспросили за дверью. — Доигрался, козлина?

Василий узнал этот резкий голос и фальшивые интонации и понял, что слышал только что не фрагмент мыльной оперы, а реалити-шоу обычного семейного скандала.

Замок лязгнул, дверь открылась, и перед Василием предстала утомленная бытом и семейной жизнью женщина лет сорока в несвежем халате, с обмотанным вокруг головы махровым полотенцем.

— Слышал, козлина?! — крикнула женщина в глубину квартиры. — Милиция за тобой пришла! Я этого ждала, я в этом не сомневалась, и вот оно!

В ответ ей из недр квартиры донесся уже знакомый Василию звук — то ли хрюканье, то ли бульканье.

Услышав этот звук и, видимо, удовлетворившись, женщина повернулась к Василию, оглядела его опасливо и неодобрительно проговорила совсем другим тоном:

— Здрасте! Ну, что он на этот раз учинил? Что разбил? Что поломал? С кем подрался по пьяному делу?

— Да я вообще-то по другому вопросу… — смущенно отозвался Василий. — Но я вижу, что пришел не вовремя… вы тут отношения выясняете…

— Отношения? — удивленно переспросила хозяйка квартиры. — Какие отношения? Какие с ним могут быть отношения? Так если вы не из-за него, так чего же вам надо?

— Мне бы с сыном вашим поговорить… ведь Коля Дудочкин — ваш сын?

— Это не сын! — перебила его женщина. — Это не сын, а чистое наказание! Вот скажите, где он сейчас находится?

— И где? — спросил Василий с интересом. — Вообще-то я надеялся, что вы мне это скажете!

— Я вам скажу! — воскликнула женщина темпераментно. — Я вам все скажу! Разве это жизнь? — Она обвела глазами свою малогабаритную прихожую, но имела в виду нечто большее. — Это не жизнь, а сплошное мучение, без выходных и отгулов! Муж — пьяница, только и слышу его хрюканье… Квартира разваливается, скоро к соседям провалимся на второй этаж… На сына надеялась — так его вечно дома нет! Просила его сегодня прийти пораньше, думала, хоть он мне поможет, перила на балконе покрасит, так он опять пропал, за птичками своими наблюдает… ему птички дороже матери! А какой прок от этих птичек? Никакого прока, одни только неприятности! Штраф в библиотеке заплатить пришлось… а у меня что — деньги лишние?

— Вот, как раз насчет этого… — начал Василий, но договорить ему не удалось.

— Мам, я тут! Я уже пришел! — раздался вдруг за спиной участкового мальчишеский голос, и на пороге квартиры возник растрепанный мальчишка лет двенадцати, с большим блокнотом в руке и подзорной трубой под мышкой.

— Пришел?! — воскликнула женщина, воздев руки к потолку. — Лучше бы ты не приходил! За тобой уже милиция приехала! Что ты натворил, чудовище? Я думала, что из тебя вырастет человек, а ты… ты пошел по стопам своего отца!

— Да что я сделал? — Мальчишка шмыгнул носом и попятился. — Да я ничего и не сделал!

— Если ты ничего не сделал, то откуда здесь милиция?

— Постойте, гражданочка! — перебил ее Василий. — Ваш сын ничего плохого не сделал. Мне просто нужно с ним поговорить.

— Знаю я, о чем милиция разговаривает! — не унималась Колина мамаша. — Говорите уж прямо — что он такое устроил?

— Говорю же вам — ничего! Он является свидетелем по очень серьезному делу, и мне нужно с ним поговорить с глазу на глаз. А потом… а потом мы вместе с ним покрасим ваш балкон! Идет? Мы вдвоем это очень быстро сделаем!

Василий решил задобрить темпераментную женщину, и его идея оправдалась. Колина мамаша подозрительно посмотрела на участкового, потом на своего сына и наконец кивнула:

— Идет! Только еще стенку в туалете покрасите!

Участковый со вздохом согласился, взял Колю за руку и вышел с ним на улицу, поскольку звукоизоляция пятиэтажки не позволяла вести там серьезный разговор.

Выйдя на улицу Ирригаторов (или Аллигаторов), Василий нашел свободную скамеечку под пыльной липой, уселся на нее и показал Коле место рядом с собой:

— Садись, юный натуралист! Поговорить надо!

Коля сел, боязливо покосился на милиционера, шмыгнул носом и проговорил:

— Это не я. То есть я не виноват, она сама сломалась.

— Ты это о чем? — удивленно спросил его Василий.

— Ну как же! Я за дроздом наблюдал, залез на яблоню, ветка и сломалась… Варвара Петровна ругалась очень, а я убежал… так я не виноват, это дрозд…

— На чужие яблони лазать нехорошо. И на дроздов сваливать тоже некрасиво. Нужно уметь признавать свои ошибки. Но я вообще-то по другому поводу… — участковый вынул из сумки библиотечную книгу и показал ее юному натуралисту: — Твоя?

— Ой! — Коля явно обрадовался. — А я думал, эта книжка пропала! А Нинель Леонидовна с меня уже штраф взяла! А мама на меня уже за это ругалась!

— Да, это твоя мама умеет! — с сочувствием проговорил Василий. — Ну-ка, расскажи, как с этой книжкой дело было?

— А что тут рассказывать-то? — Мальчишка снова шмыгнул носом. — Тут нечего и рассказывать!

Тем не менее он в деталях и подробностях рассказал участковому, что произошло.

Случилось все на уроке ОБЖ, что расшифровывается как «Основы безопасности жизнедеятельности».

В тот день преподаватель ОБЖ объяснял ученикам, как нужно вести себя при наводнении.

Наводнений в Веснянске не случилось за всю двухсотлетнюю историю города, да и вообще трудно было представить, как неказистая речка Веснянка выходит из берегов. В сильную жару она вообще пересыхала, да и в период половодья нашлись бы места, где ее и пятилетний ребенок мог перейти вброд, не подвергая свою жизнь опасности. Таким образом, данный раздел ОБЖ представлял для школьников чисто теоретический интерес, точнее, не представлял совершенно никакого интереса.

— При любом типе наводнения, — унылым простуженным голосом вещал преподаватель, время от времени заглядывая в методическое пособие. — При любом, повторяю, типе наблюдаются такие вредные медицинские последствия для здоровья, как переохлаждение, механические травмы, асфиксия…

— Как это слово пишется, Геннадий Михайлович? — спросила, подняв руку, отличница Бантикова.

Она, единственная из всего класса, внимательно слушала учителя и записывала каждое его слово. Она вообще внимательно слушала и записывала каждый урок, включая пение и физкультуру.

— Какое слово, Бантикова? — переспросил учитель, недовольный, что его перебили.

— Вот это… аспи… асфи…

— Асфиксия, Бантикова, — и Геннадий Михайлович написал трудное слово на доске.

— А что оно значит, Геннадий Михайлович? — не унималась отличница.

— Тут не разъясняется, — сообщил преподаватель. — И вообще, Бантикова, зачем тебе это знать? Ты, главное, запиши, потом запомни и правильно повтори — и тогда получишь хорошую оценку…

Он с трудом нашел в методичке нужное место и продолжил:

— Пострадавшим при наводнении в первую очередь необходимо согревание, наложение повязок и транспортировка в больницу. Согревание бывает внешнее и внутреннее… ну, про внутреннее вам еще рано, а про внешнее…

Бантикова старательно записывала, остальные ученики занимались своими делами.

На задней парте второгодник Помидоров мастерил профессиональную снайперскую рогатку с глушителем и оптическим прицелом. Видимо, он планировал покушение на соседскую козу. Его сосед Вова Смородин листал под партой неприличный журнал. Перед ними закадычные друзья Скамейкин и Коромыслов резались в морской бой на щелбаны. Еще ближе к столу учителя первая красавица класса Оля Маргариткина красила ногти украденным у матери лаком, а Коля Дудочкин увлеченно читал книгу «Перелетные и зимующие птицы России».

— Перед наводнением, — вещал преподаватель, — перед наводнением необходимо присмотреть неподалеку от своего дома место, которое не затапливается, и заранее выбрать кратчайший путь до него. Если же такого места нет, нужно соорудить его на высоком дереве, на крыше или на чердаке… Маргариткина, что ты делаешь?

Преподаватель подошел к Олиной парте, но та была настороже. Она успела спрятать лак в парту и теперь смотрела на Геннадия Михайловича преданным взором бездонных фиалковых глаз. Он не выдержал первым, отвел глаза и тут увидел на коленях у Дудочкина раскрытую книгу. Коля так увлекся описанием брачного поведения синиц, что не заметил нависшую над ним опасность.

— Дудочкин! — воскликнул учитель возмущенно. — Ты что читаешь?

Выхватив у растерявшегося Коли книгу, он громко прочел:

— «Перелетные и зимующие птицы»! Ты, Дудочкин, не птица и в случае наводнения не сможешь улететь в теплые края!

Он вернулся к столу и спрятал конфискованную книгу в свой портфель.

— Геннадий Михайлович, отдайте! — воскликнул несчастный натуралист. — Она библиотечная!

— Раньше думать надо было! — сурово проговорил учитель. — Придешь за книгой с родителями!

— Так что пришлось мне маме про это рассказать, — завершил Коля свой печальный рассказ. — Мне от нее, конечно, влетело, но все же она со мной пошла в школу. А там сообщили, что Геннадий Михайлович взял отпуск за свой счет…

— Ага, в санаторий отправился, здоровье поправить и за птичками понаблюдать! — задумчиво проговорил участковый. — Так что твоя книжка ему очень пригодилась…

— Ну вот, — продолжил Коля, жалостно шмыгнув носом. — А потом Нинель Леонидовна меня оштрафовала, и тогда от мамы влетело гораздо сильнее…

— Это понятно… — вздохнул участковый. — Ну ладно, спасибо тебе за полезную информацию… значит, теперь мне нужен ваш Геннадий Михайлович…

Однако, прежде чем отправиться на поиски учителя ОБЖ, Василию пришлось выполнить свое обещание и вместе с Колей покрасить балкон в квартире Дудочкиных. К счастью, красить стенку туалета не пришлось: увидев, как участковый покрасил балкон, Колина мама объявила ему амнистию.

В школе Василия встретили как родного: ведь когда-то он оканчивал именно ее, и некоторые учителя хорошо помнили способного и инициативного ученика.

— А помнишь, Вася, — говорила завуч Нина Васильевна, — помнишь, как ты разбил мячом бюст Галилея?

— Еще бы… — помрачнел участковый. — Вы меня тогда заставили вымыть полы в спортзале…

— Труд облагораживает, Вася! А помнишь, как ты надел на скелет в кабинете анатомии халат уборщицы тети Глаши и учебный противогаз? Учительница биологии упала в обморок, и пришлось вызывать «Неотложную помощь»!..

— Помню, Нина Васильевна! — Вася смущенно потупился. — Хорошие времена были! Но я вообще-то пришел не приятным воспоминаниям предаваться. Мне преподаватель ОБЖ нужен, Геннадий Михайлович.

— А в чем дело? — насторожилась завуч. — Неужели он замешан в чем-то неблаговидном? Вообще-то он мне всегда не нравился… что-то в нем есть такое скользкое, подозрительное! Опять же не пьет и не курит…

— Разве же это плохо? — удивился Василий.

— Не то чтобы плохо, но как-то подозрительно!

Нина Васильевна спохватилась, что ее слова могут быть неверно истолкованы, и поспешно добавила:

— То есть я, конечно, не одобряю пьянство и все такое, но уж рюмку выпить по праздникам — в этом же нет ничего плохого! А он ни капли в рот не берет! То ли он подшитый алкоголик, то ли… а все-таки что он натворил?

— Пока не могу ничего определенного сказать. На данный момент он мне нужен как свидетель по очень важному делу. То есть поговорить с ним надо.

— Но вот как раз сегодня он не пришел на работу, — сообщила Нина Васильевна неодобрительно. — И не позвонил! Я ему сама звонила — так у него телефон отключен…

— Заболел, может быть?

— Может быть… — неуверенно согласилась Нина Васильевна. — Но вообще-то он раньше никогда не болел. Я же говорю — не пьет, не курит, придерживается здорового образа жизни…

— Дайте-ка мне его адрес, пойду проведаю его! Заодно узнаю, почему он на работу не пришел.

Преподаватель ОБЖ Геннадий Михайлович проживал не в Кузькиной слободе, а на другом берегу речки Веснянки, в районе, называемом Консерваторией, поскольку там жили многие рабочие и служащие консервного завода, точнее, заводика по производству мясных консервов, колбас и сосисок. В отличие от Кузькиной слободы, Консерватория была застроена одноэтажными деревянными домишками самого неприхотливого вида.

Василий быстро отыскал нужную ему улицу, которая называлась Четвертой Скотопрогонной. Кроме нее, имелись и Вторая, и Третья Скотопрогонные улицы — по этим улицам иногда прогоняли в сторону консервного завода коров, предназначенных для того, чтобы стать мясной тушенкой или молочными сосисками. По странной иронии судьбы, не было только Первой Скотопрогонной улицы.

Итак, участковый нашел Четвертую Скотопрогонную улицу.

Собственно, это был тихий безлюдный проулок, покрытый непросыхающей грязью и заросший огромными лопухами, формой и размерами напоминающими слоновьи уши.

Нужный дом располагался в самом конце улицы, перед большим пустырем.

Василий подошел к калитке и заглянул за забор.

Дом преподавателя ОБЖ, как и большинство соседних домов, представлял собой невзрачную одноэтажную постройку, давно уже нуждающуюся в капитальном или хотя бы косметическом ремонте. Красили дом так давно, что уже невозможно было определить первоначальный цвет стен, крыша немилосердно проржавела и начала протекать, крыльцо покосилось. В общем, по всему чувствовалось, что учитель не уделяет своему жилищу столько сил и внимания, сколько здоровому образу жизни и основам ее безопасности.

Участок вокруг дома тоже казался крайне запущенным — несколько пыльных кустов шиповника нуждались в стрижке и поливе, трава выросла такой высокой и густой, что в ней вполне мог потеряться шестилетний ребенок.

— Эй, хозяин! — крикнул Василий, перегнувшись через забор. — Можно вас на минутку?

В доме послышался какой-то странный шум, и затем хриплый недовольный голос выкрикнул:

— Проваливай!

— Что значит — проваливай? — удивленно переспросил участковый. — Я вообще-то из милиции. Мне с вами поговорить надо. Или я вас повесткой вызову!

Конечно, Василий брал учителя на испуг: он сейчас находился за пределами своего участка и не имел никакого права вызвать кого-либо повесткой. Вообще его расследование в Веснянске было не вполне официальным. Однако он не привык, чтобы представителей власти встречали так грубо.

— Что значит — проваливай? — повторил он. — Говорю же — мне нужно задать вам всего несколько вопросов!

— Проваливай! — повторили в доме.

На этот раз Василий всерьез рассердился. Не слушая возражений, он толкнул калитку и вошел на участок.

— Как ты хочешь, а мы с тобой поговорим! — произнес он вполголоса и подошел к крыльцу.

Рассохшееся крыльцо громко заскрипело под его ногами. Василий взялся за ручку двери и громко заявил:

— Мы с вами все-таки поговорим! Дело слишком серьезное…

— Проваливай! — снова хрипло выкрикнули из-за двери.

— И не подумаю! — Василий одной рукой открыл дверь, а другой на всякий случай взялся за кобуру. Это придало ему решимости и уверенности в своих силах.

Войдя в сени, он споткнулся о ржавое ведро. Ведро с чудовищным грохотом покатилось по полу. В ответ на этот шум из комнаты снова проорали:

— Проваливай!

— Да что ты все заладил — проваливай, проваливай! — пробормотал Василий и вошел в комнату.

В это же мгновение что-то ударило его по лицу.

Василий попятился, инстинктивно заслоняя лицо рукой, и, выдернув из кобуры табельное оружие, громко крикнул:

— Стоять на месте! Руки вверх!

В ответ ему раздалось все то же слово:

— Проваливай!

Участковый уставился туда, откуда раздавался этот хриплый крик… и удивленно заморгал: прямо перед ним, раскачиваясь на старенькой люстре, сидел небольшой ярко-зеленый попугай. Попугай склонил голову набок, приподнял крылья и снова хриплым, простуженным голосом выкрикнул:

— Пр-роваливай!

Василий рассмеялся. Он понял, что все это время именно попугай препирался с ним через дверь и он же на бреющем полете только что ткнулся в лицо.

— Ну ты даешь! — проговорил участковый, убирая оружие обратно в кобуру. — А где же твой хозяин?

Попугай снова повторил то же самое слово.

Василий хотел было ему ответить, но тут он увидел хозяина дома.

Крупный полный мужчина лет шестидесяти полулежал в старом кресле-качалке около окна. Можно было подумать, что он просто присел отдохнуть, если бы не лицо. Нижняя челюсть его отвисла, глаза остекленели, он смотрел перед собой пустым, мертвым взглядом.

И еще одна деталь не вписывалась в картину мирного послеобеденного отдыха.

Из груди, с левой стороны, торчала деревянная рукоятка.

Вокруг этой рукоятки на клетчатой рубахе расплылось темное пятно. Совсем небольшое пятно крови.

Василий сразу понял, почему оно такое маленькое: Геннадия Михайловича убили ударом в сердце. Смерть наступила практически мгновенно, поэтому кровотечения почти не было.

— Ни черта себе… — проговорил участковый, стаскивая фуражку. — Вот тебе и основы безопасности жизнедеятельности!

— Проваливай! — внезапно заорал попугай.

— Да заткнись ты! — рассердился Уточкин. — Разорался тут… Что теперь делать-то будем? Вот уйду сейчас, а ты тут останешься. Небось жрать хочешь? Хозяин-то твой уже второй день мертвый…

Конечно, Уточкин не был специалистом по судебной медицине, однако по роду службы покойников повидал немало. Так что, прикоснувшись к ледяной руке покойного, он сделал приблизительный вывод, что двое-то суток несчастный учитель ОБЖ уже провел в этом кресле-качалке.

Участковый огляделся. В комнате было не то чтобы не убрано, а как-то гнусно и противно. Причем похоже, что и при жизни хозяина творилось то же самое. Попугай выжидающе смотрел на Уточкина — он уловил в его монологе хорошо знакомое слово «жрать» и теперь требовал удовлетворения.

Уточкин прошел на кухню. Там было так же грязно и убого, как в комнате. Дровяная плита с давно не беленным кирпичным стояком, стол с рваной засаленной клеенкой и обшарпанный шкафчик, висевший криво, на одной петле.

Уточкин раскрыл шкафчик. Ничего интересного. Щербатые тарелки, мутные граненые стаканы. Бедность и убожество.

А, вот это уже интересно. В углу стояла початая бутылка дорогого коньяка. Ну надо же, а завуч говорила, что специалист по ОБЖ капли в рот не берет, просто образец трезвости. А он, видать, не дурак выпить, только отчего-то это скрывал. Только… Василий почесал в затылке. Только с чего бы это ему покупать такой дорогой коньяк? И с каких доходов?

Василий осторожно прихватил бутылку носовым платком. Так-так… разлито в Петербурге… Это наводит на мысль… Только какую, уточнять не хотелось.

На верхней полке нашелся пакет с семечками. Уточкин высыпал их прямо на стол. Попугай тут же спикировал сверху и принялся жадно клевать. Напоследок участковый еще раз оглядел кухню и заметил в углу картонную коробку со всяким бумажным сором, который используют на растопку. Коробка была полнехонька, потому что сейчас лето и плиту давно не топили. Василий перебрал бумажный мусор, попугай оторвался от своих семечек и поглядел на него с удивлением.

Старые газеты, промасленная бумага, воняющая рыбой, листки с каракулями учеников и пометками красной ручкой — чтобы добро не пропадало, покойник таскал домой контрольные работы. Фантики от дешевых конфет. Вот мелькнуло что-то яркое. Ага, картонная упаковка от лекарства. Иностранное лекарство, так что не понять, от какой оно болезни. Цена на упаковке стоит немалая. Что ж, для себя, любимого, никаких денег не жалко. У кого они есть, конечно.

Что-то подсказывало Уточкину, что у хозяина этого дома деньги не водились. Он спрятал упаковку в карман и понял, что пора уходить.

Попугай вдруг спикировал ему на плечо.

— Ох, тебя-то куда девать! — спохватился Василий. — Ведь милиция приедет, выпустят тебя ненароком, а к нашему климату ты непривычный, замерзнешь с первыми холодами.

— Проваливай, — нежно сказал попугай.

Уточкин нашел в сенях старую погнутую клетку, кое-как выправил прутья и засунул туда попугая.

— Отнесу тебя одному юному натуралисту, Коле Дудочкину. Он птичек любит…

Барон ехал впереди, вглядываясь в сгущающуюся темноту.

Оценив потери, он понял главное: они не выдержат еще одной схватки. Значит, если он хочет выполнить приказ императора, нужно как можно скорее избавиться от трофеев.

Дорога, по которой двигался отряд, становилась все у´же. Лес по сторонам ее сдвигался, словно затягивая французов в свою мрачную глубину. Скоро дорога стала настолько узкой, что по ней едва могли пройти повозки с трофеями.

Сзади, совсем близко, снова послышался волчий вой.

Теперь в нем слышалось мрачное удовлетворение.

Невольно вздрогнув, фон Армист понял, что хищники пируют на поляне недавнего боя.

Что делать… такова война. Одно только в этом хорошо: если на той поляне хозяйничают волки — значит, там еще нет партизан, значит, они еще не идут по следу отряда…

Дорога, точнее, тропа сделала поворот, и барон увидел слева от нее круглое лесное озеро. Темная вода была совершенно неподвижна, но в ней не отражались окружавшие озеро мрачные ели. Казалось, не вода, а черная непрозрачная кровь заполняет до краев эту глубокую впадину.

Дорога проходила по самому берегу и сворачивала дальше, в непролазную чащу.

И барон понял, что нашел место, которое искал все это время.

Место, где он спрячет, похоронит сокровища императора, трофеи, вывезенные из сожженной Москвы.

Он приказал возчикам остановиться на берегу озера и выпрячь лошадей.

Кавалеристы спешились и вместе с возчиками принялись разгружать повозки. Вскоре на берегу озера образовалась огромная груда сокровищ. И тогда барон приказал сбросить все в воду.

Все медлили, никто не хотел начинать эту варварскую работу.

Тогда барон взял в руки огромную золотую чашу, усыпанную неограненными рубинами, подошел к берегу и бросил ее в воду.

Чаша, громко булькнув, ушла в глубину. По черной воде разбежались круги, и тут же поверхность затихла и разгладилась.

Вслед за чашей барон бросил в озеро серебряное паникадило, затем — тяжелый наперсный крест…

Только тогда к нему присоединился лейтенант Крузенштерн, земляк барона из прибалтийских немцев, а потом и остальные.

Фон Армист понял, что удачно выбрал место захоронения трофеев: озеро было глубоким от самого берега, торфяная вода — совершенно непрозрачной, значит, сокровища императора никто не найдет…

Кроме тех, кто знает, где они спрятаны.

Солдаты и возчики выполняли его распоряжение неохотно. Им казалось глупо, немыслимо топить в черном озере такое сказочное богатство, тем не менее они не смели противиться приказу.

Пока — не смели, но что будет завтра?

Барон перехватил взгляд возчика-бретонца, который тащил к воде тяжелый золотой сосуд. Этот взгляд можно было читать как открытую книгу: да ведь на это золото можно купить целое стадо коров, да еще останется на хороший лужок…

Только теперь барон понял, какую трудную задачу поставил перед ним император.

Работа продвигалась быстро.

Трое солдат с трудом дотащили до берега огромный позолоченный крест, украшавший до пожара одну из главных московских колоколен. Как же русские называли ту церковь? Кажется, Jean le Grand, Иван Великий…

Они сбросили крест с берега, вода громко плеснула, и из-за этого барон не расслышал других звуков — шороха ветвей, треска сухих сучьев под ногами людей.

Но в следующее мгновение он уже увидел выбегавших из леса партизан.

Это были не солдаты русского императора, а крестьяне в лаптях и рваных армяках, вооруженные чем попало — кольями и топорами, самодельными пиками и цепами.

Впереди бежал священник, бородатый поп в черном подряснике, с крестом на груди и кавалерийской саблей в руке. За ним поспешала пожилая женщина с остро заточенной косой — казалось, это символ смерти со старинной гравюры.

— Что ж вы творите, басурманы? — кричал поп, размахивая своей саблей. — Православный крест потопили?

— Перебить их всех, и дело с концом! — кричал сзади толстый мужик в сбитой на затылок шапке. — Перебить поганых и самих в это озеро покидать! А вещички поделить!

— Отряд, к бою! — выкрикнул барон, хватаясь за палаш.

Карабин его был заряжен, но он оставил его на седле, когда начал разгружать трофеи.

Солдаты, ругаясь и молясь, бросали сокровища и хватались за оружие. Крестьян было гораздо больше, но они были плохо вооружены и не умели сражаться в строю, поэтому барон верил в победу. Он бросился вперед, стараясь отделить священника, в котором сразу признал главаря. Без него банда разбежится…

Однако на пути его оказалась та самая баба с косой.

Барон не привык сражаться с женщинами, поэтому на первых порах отступал, стараясь только обороняться, и это едва не стоило ему жизни: ужасная женщина размахивала косой, как будто работала на сенокосе, и нанесла барону серьезную рану, порезав его правую руку. Он отбивался, перехватив палаш левой рукой, и медленно отступал к берегу. Когда он уже стоял у самой воды, крестьянка бросилась на него с ужасно перекошенным лицом и замахнулась косой, явно намереваясь скосить его голову как колос, — но внезапно она поскользнулась на глинистом берегу, скатилась в воду и исчезла в глубине, даже не крикнув.

Барон в ужасе отвернулся от озера и оглядел поле боя.

Схватка была ужасной.

Кто-то из солдат пробился к лошадям и вооружился карабином, но остальным приходилось довольствоваться палашами. Против них партизаны успешно использовали свое ужасное оружие, и берег озера был уже покрыт трупами и ранеными. Проломленные головы, разрубленные конечности, страшные раны, нанесенные мужицкими топорами и палашами солдат. Пожухлая трава была залита кровью.

Барон нашел глазами русского священника. Тот как раз зарубил своей саблей молодого француза и теперь читал над ним молитву. Фон Армист позволил ему закончить обряд милосердия и только тогда бросился в бой.

Сабля попа скрестилась с палашом барона, высекая при ударе тусклые искры.

Священник был неловок, ему не хватало боевого опыта, зато он отличался удивительной силой и выносливостью, а кроме того, им двигала ярость к захватчикам, так что на первых порах шансы противников почти сравнялись.

Барон отбивал удар за ударом, но очень скоро он почувствовал, что его силы подходят к концу. Ведь сегодня это была уже вторая схватка с партизанами, да и долгая дорога через лес отняла у него много сил. Самое же главное, давала себя знать рана, полученная в схватке с женщиной.

Священник же, казалось, был совершенно неутомим. Он наступал на барона, размахивая своей огромной саблей, и приговаривал, тяжело и хрипло дыша:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!..

Барон медленно отступал, пока не почувствовал спиной одну из повозок. Больше отступать было некуда. Раненая рука с палашом едва слушалась его, кровь сочилась из раны сильнее и сильнее. Из последних сил фон Армист поднял тяжелый палаш над головой, заслоняясь от сабли священника.

Тот занес саблю, хрипло выдохнул:

— Во имя Отца…

Сабля начала опускаться, и вдруг глаза священника вылезли из орбит, а изо рта у него хлынула кровь.

Барон не верил своим глазам. Он уже прощался с жизнью и вдруг получил еще одну отсрочку, еще одна удача была занесена в кровавую книгу его судьбы.

Он удивленно смотрел на священника.

У того из груди, пропоров поношенный подрясник, вылезло окровавленное острие штыка. Поп закашлялся, грудь его залила черная кровь.

— А… аминь… — выдохнул он вместе со сгустком крови и бессильно упал на колени, будто для того, чтобы совершить свою последнюю молитву.

За спиной его стоял лейтенант Крузенштерн с карабином в руках.

— Спасибо, Густав! — прохрипел фон Армист, опустил палаш и огляделся.

Они с лейтенантом остались одни. Вокруг валялись только окровавленные трупы — французы и немцы вперемежку с крестьянами. Солдаты и мужики лежали вповалку, словно застигнутые внезапным сном, сном без сновидений.

Мрачные немногословные нормандцы и язвительные бретонцы, остряк-бургундец с длинным шрамом на щеке и долговязый парень из Эльзаса, пруссак в изодранном мундире и пузатый саксонец с обвислыми усами — они пришли сюда, в эту дикую холодную страну, ведомые звездой своего императора, пришли в надежде на славу и почести, на трофеи и награды.

Но на этот раз, однако, счастливая звезда императора изменила ему.

Не проиграв ни одного сражения, он потерял все: Москву, плоды многолетней победоносной войны, потерял свою Великую армию, непобедимую армию… потерял главное — славу непобедимого полководца.

— Что теперь делать, господин барон? — спросил Крузенштерн, вытирая штык о пожухлую траву.

Лейтенант смотрел на фон Армиста светлыми прозрачными глазами, и в этих глазах не было страха. Настоящий солдат, он все еще верил императору, все еще верил своему командиру и ждал его приказаний. Барон невольно позавидовал земляку: ему не нужно принимать трудных решений, не нужно думать о завтрашнем дне. Достаточно преданно посмотреть в глаза командиру и спросить звонким молодым голосом: «Что теперь делать, господин барон?»

На нем, фон Армисте, лежит вся ответственность.

Впрочем, барон тут же вспомнил девиз своего рода, выбитый на фамильном гербе, висевшем над входом в замковую часовню: «Поступай правильно и никогда не сомневайся!»

Он должен закончить свое дело, должен выполнить приказ императора, а там — будь что будет.

Фон Армист еще раз оглядел поле боя.

Двое или трое тяжелораненых еще стонали, подавая признаки жизни. Но они с лейтенантом ничем уже не смогут им помочь, разве что прекратить их мучения.

По берегам озера бродили выпряженные из повозок лошади и нерасседланные кони кавалеристов. Впрочем, большая часть лошадей куда-то исчезла во время схватки — должно быть, разбежалась по лесу, напуганная шумом боя.

К счастью (если такое выражение применимо к их положению), французы успели перетаскать к озеру и утопить большую часть сокровищ, на берегу оставалось совсем немного. Значит, первым делом нужно завершить начатое. Выполнить приказ, пока им еще что-нибудь не помешало. Что-нибудь или кто-нибудь.

Барон взялся за тяжелое золотое блюдо и потащил его к озеру.

Крузенштерн понял его без слов и тоже принялся таскать к воде остатки сокровищ.

Через час работа была почти закончена.

Фон Армист заглянул в возок.

Там оставалась последняя шкатулка — небольшой бронзовый ларец, инкрустированный золотом, слоновой костью и выцветшей от времени блекло-голубой бирюзой. Не слишком ценная вещь, видимо, случайно попавшая в число трофеев императора. Барон взял шкатулку в руки, чтобы отнести ее к берегу и утопить, и взгляд его невольно задержался на ее крышке.

По темной бронзе бежали странные, магические узоры. Они словно затягивали взгляд барона в какую-то таинственную глубину, в темный бездонный омут. Он внезапно увидел тенистый сад на берегу ручья, тихо журчащий фонтан, пышное дерево, обильно усыпанное незнакомыми плодами… он почувствовал даже запах этих плодов, сладкий, дурманящий…

— Господин барон, мы закончили! — раздался рядом с ним голос молодого лейтенанта.

Этот голос словно разбудил фон Армиста, словно сбросил с него странное магическое оцепенение. Барон вздрогнул и выронил шкатулку. Она открылась, и на осеннюю глинистую землю выпала книга в переплете из тисненой кордовской кожи, с бронзовыми уголками и золотыми застежками.

Барон наклонился, поднял книгу и раскрыл ее.

Листы книги были пустыми и чистыми, как поле, покрытое первым снегом. К тисненому переплету крепился золотой карандаш, словно приглашавший барона что-то написать или нарисовать на чистых страницах.

И тогда барон фон Армист понял, что это — знак судьбы.

Участковый Василий Уточкин подъехал к своему дому, заглушил мотор и удивленно взглянул на крыльцо. На его крыльце сидел, опустив голову, старик в черном ватнике и картузе с треснувшим козырьком. Даже в таком положении было видно, что он удивительно высок.

— Здоров, дядя Петя! — приветствовал Василий старика.

Это действительно был пасечник дядя Петя, обитатель хутора, расположенного в глубине леса, вдалеке от всех деревень и поселков.

Удивление участкового было вызвано тем, что пасечник крайне редко покидал свой хутор, он жил там безвылазно зимой и летом, выбираясь из дома только раз в месяц, чтобы получить пенсию, да еще по каким-нибудь совершенно исключительным поводам.

Также зимой и летом, невзирая на погоду и климатические условия, дядя Петя был всегда одет в телогрейку и картуз. Правда, у него имелись две формы одежды, повседневная и парадно-выходная. Обе эти формы состояли все из той же телогрейки и картуза, но та телогрейка, в которой пасечник копошился по дому, работал в огороде и общался со своими пчелками, под действием солнца и дождя выцвела и приобрела неопределенный цвет, который деревенские остряки называли серо-буро-малиновым. И картуз к ней полагался соответствующий — выгоревший и измятый до такой степени, как будто его долго пережевывала корова, прежде чем с негодованием выплюнуть.

Сегодня же пасечник оделся в парадно-выходную форму, то есть в телогрейку, сохранившую первоначальный черный цвет и даже довольно ладно сидящую на подтянутой и сильной дяди-Петиной фигуре, и в картуз, лишь немного помятый и с козырьком, сломанным всего лишь в одном месте.

— Здоров, дядя Петя! — повторил участковый, подходя к крыльцу и протягивая руку для рукопожатия.

— И тебе того же самого! — солидно ответил пасечник, поднимаясь во весь свой немалый рост. — Ну что, милок, не всех еще преступников переловил?

— Какое там, дядя Петя! — махнул рукой участковый. — До самой пенсии хватит и на потом останется! А ты, дядя Петя, по какому случаю приехал? Вроде бы пенсия еще не скоро?

— Не скоро, — согласился пасечник. — Да я не за пенсией. Я с тобой поговорить хотел.

Он выдержал приличную паузу, чтобы Василий мог как следует проникнуться серьезностью момента, и продолжил:

— Помнишь, Вася, ты ко мне третьего дня на пасеку заезжал? С дружком своим, солидный такой мужчина…

— Ну, помню, само собой!.. — насторожился Василий.

— Ты меня еще спрашивал, не проезжал ли кто мимо моей пасеки…

— Ну, конечно! Ты нам тогда, дядя Петя, здорово помог — направил нас к Гнилому болоту…

— Так-то оно так, — смущенно проговорил старик. — К болоту-то я вас направил, да только я кое-что тебе не рассказал…

Он снова замолчал и, сдвинув картуз на лоб, почесал в затылке.

— Я, понимаешь, как узнал, что такое дело серьезное случилось, что аж четверых человек на озере убили, задумался да начал припоминать…

— А откуда же ты, дядя Петя, про это узнал? — поинтересовался участковый. — Ты же со своей пасеки не выходишь?

— Да ведь как — слухи-то, они сами всюду доходят… — ответил старик неопределенно. — Сороки опять же на хвосте приносят… Да ты меня не перебивай, а то я и сам собьюсь…

— Молчу, молчу! — Вася замахал руками. — Так что же ты припомнил?

— Я тебе, Вася, что тот раз рассказал?

— Что возле Гнилого болота мотор шумел, а потом все затихло… и слова твои подтвердились, мы в Гнилом болоте машину нашли полузатопленную.

— Вот то-то и оно, что сперва-то все затихло, а потом снова мотор зашумел, только не такой.

— Что значит — не такой? — переспросил Василий, которого уже утомила манера деда выдавать информацию в час по чайной ложке.

— Ты не перебивай меня! — насупился старик. — Быстрый какой! Если я говорю — не такой, значит, не такой! Первый раз мотор шумел, примерно как у твоей машины, а второй раз — как у того драндулета двухколесного, на котором Сашка-почтальон ездит.

— Мотоцикл, что ли? — уточнил Василий.

— Во-во, мотоцикл! И шумел он не в том самом месте, что первый раз, а в сторонке. В той стороне, где дуб растет, молнией расколотый. Ну, который Громовым называют.

Старик помолчал, дав участковому переварить услышанную новость, а потом продолжил:

— Я как про этот второй шум вспомнил, так сходил туда, к Громовому дубу, и нашел там место, где он свой драндулет прятал. Ветки там поломаны да трава примята…

— А ты можешь мне, дядя Петя, показать то место?

— Почему не показать? Показать, это можно! Раз уж дело такое серьезное…

Василий усадил пасечника в свою машину и поехал по проселочной дороге в лес.

По дороге старик вздыхал и охал:

— Вот ведь до чего народ ленивый стал! Своими ногами никто уже не ходят, только ездиют — кто на машине, кто на драндулете двухколесном… А только ты с машины ничего не увидишь — где грибы, где ягоды, где родник с хорошей водой… По лесу пешком надо ходить, своими ногами! Тогда лес тебе откроется…

— Очень уж долго тогда будет, дядя Петя! Своими ногами сколько времени уйдет…

— А вам лишь бы все побыстрее! — не сдавался старик. — Поспешность, она только при ловле блох нужна! А во всех других случаях лучше не спешить. Вот пчелки мои, они не любят, ежели кто торопится…

— Ну, дядя Петя, — прервал Василий рассуждения старика. — Вот твоя пасека. Говори, куда теперь ехать?

Вдруг от пасеки подбежала с громким лаем неказистая черная собачонка.

— Давай, Вася, Джульку с собой возьмем! — неожиданно предложил старик.

— Это еще зачем? — удивился участковый. — От нее только шум будет и беспорядок!

— Шума от нее совсем немного, — обиженно возразил пасечник. — Она у меня не пустолайка какая-нибудь. А беспорядка от другого человека гораздо больше, чем от моей Джульки. А вот зато польза от Джульки очень большая: у нее чутье замечательное, и она даже очень старый след может учуять… помню, как в запрошлом году…

— Ладно, дядя Петя, бери свою овчарку! — согласился участковый, только чтобы не выслушивать очередную историю пасечника.

— Садись, Джуленька! — Дядя Петя открыл дверцу машины, и собачонка так ловко вспрыгнула на заднее сиденье, как будто она делала это каждый день.

— Так вот, в запрошлом году ходил я с Джулькой по лесу, — продолжил старик. — И вдруг она как залает…

— Погоди, дядя Петя, потом доскажешь! — перебил его Василий. — Ты мне говори, куда ехать!

— Я же тебе сказал — к Громовому дубу! — обиженно ответил старик.

— Ага, как будто я знаю, как к нему ехать! Ты, дядя Петя, показывай — когда направо, когда налево…

— Как ехать, не знаешь, а командуешь! — проворчал пасечник. — Ну, значится, сейчас налево, вот к тому дереву… потом направо повернешь, через поляну…

Через четверть часа машина участкового остановилась перед огромным дубом, когда-то давно надвое расколотым молнией. Обе половины дерева остались живы и теперь были покрыты густой листвой.

— Вот, значит, он и есть — Громовой дуб! — значительно и веско проговорил пасечник, как будто знакомил Василия с интересным и влиятельным человеком.

— Дуб-то дуб, — отозвался участковый. — Только мы сюда не за ним ехали. Где то место, про которое ты говорил? Ну, где тот человек якобы мотоцикл прятал?

— Что значит — якобы? — обиделся пасечник. — Если я говорю — прятал, значит — прятал! А место то — вон оно, справа от дуба, где кусты высокие…

Мужчины выбрались из машины и направились к кустарнику.

Джулька тоже выскочила наружу и принялась кругами носиться по траве.

— Вот оно, это место! — проговорил пасечник, подойдя к кустам. — Видишь теперь?

Василий вглядывался в кусты, однако ничего особенного пока не видел. Правда, признаваться в своей ненаблюдательности ему не хотелось, поэтому он неопределенно протянул:

— Н-ну… в общем, да…

— В общем! — передразнил его дядя Петя. — Не в общем, а в частности! Вон, видишь — тут ветки сломаны, а тут трава примята, а вот здесь масло машинное на листьях…

Теперь, после слов пасечника, Василий и сам заметил следы на траве и кустах. То есть он не мог бы так однозначно сказать, что здесь прятали именно мотоцикл, но что-то определенно было…

Довершить эту мысль он не успел, потому что в стороне от них истошно залаяла собака.

— Ну вот, — проговорил Василий недовольно. — Говорил, что от нее не будет шума, говорил, что не пустолайка, а она заливается как ненормальная! Угомони ее, дядя Петя, а то у меня от такого лая в голове свербит!

— А я тебе говорю — моя Джулька попусту никогда не лает! — возразил пасечник. — Ежели она подает голос, значит, что-то учуяла!

— Крысу она учуяла! — отмахнулся участковый. — Ну, уйми ее, а то я под такую музыку думать не могу!

— Плохому танцору завсегда ноги мешают! — проворчал пасечник, однако повернулся к собаке и крикнул: — Джулька, фу! Угомонись, тебе говорят!

Собачонка, однако, заливалась пуще прежнего.

Дядя Петя вздохнул и поплелся в дальний конец поляны, где обосновалась его Джульетта.

Вскоре оттуда донесся его голос:

— Вася, поди-ка сюда!

— Что там такое? — недовольно ответил участковый. Он в это время собирал и складывал в пакет для вещественных доказательств листья со следами машинного масла.

— Говорю, иди сюда! Джулька тут нашла кое-что…

Василий нехотя пошел вслед за пасечником.

Дядя Петя стоял, разглядывая что-то на земле. Джулька сидела рядом с ним. Она больше не лаяла — успокоилась, как только хозяин обратил на нее внимание.

— Ну, что там у вас? — спросил Василий недовольно. — Крыса, что ли?

— Сам ты крыса! — обиженно отозвался пасечник. — Тут он, прежде чем мотоцикл взять, что-то закопал.

Василий и сам уже увидел пятачок рыхлой, темной, свежевскопанной земли. Он сбегал к машине за саперной лопаткой и принялся торопливо копать. Дядя Петя с интересом наблюдал за его работой, Джулька постоянно лезла под руку, так что пару раз ей досталось лопатой, но Василий больше на нее не ругался.

Рыхлая земля легко поддавалась, и яма росла на глазах.

Вскоре лопата звякнула о металл.

Участковый начал копать осторожнее, и вскоре они с дядей Петей увидели небольшой зеленый металлический ящик.

— А ты говорил — крыса! — удовлетворенно проговорил пасечник и ласково потрепал свою собачку. — Я же тебе говорил — у нее чутье редкостное!

Василий еще немного поработал лопатой, освобождая ящик, потом подхватил его за ручки, вытащил из ямы и поставил на траву.

Это был такой же ящик, как те два, которые они с Матвеем нашли в затопленной машине. Металлический ящик, с плотно пригнанной крышкой, выкрашенный водостойкой темно-зеленой краской. Только этот ящик был раза в четыре меньше тех, но самое главное — по его весу Василий понял, что он пустой.

Чтобы проверить свою догадку, он подцепил замки и откинул крышку ящика.

Как он и думал, ящик оказался почти пуст.

— Видно, этот ящик на мотоцикл не помещался, — проговорил дядя Петя, который из-за Васиного плеча наблюдал за его работой. — Он что-то достал из ящика, а сам ящик закопал…

— Что же такое хранилось в этом ящике? — протянул Василий, глядя перед собой. — Что же в нем лежало такое, если преступник ради этого убил четверых, притом бросив в болоте груду золотых и серебряных окладов, дорогих крестов, церковной утвари? Что же такое особенное спрятали немцы больше полувека назад на дне озера?

Драгоценности, более дорогие и компактные, чем тяжелая церковная утварь?

Но откуда в их глухом углу, в их захолустье взяться таким драгоценностям? Здесь никогда не строилось дворцов или богатых имений. Бедные деревни, сельские церкви да нищие погосты… так что вряд ли в здешних местах можно было найти что-то более дорогое, чем оклады икон и церковные чаши.

Тогда, наверное, какие-то важные документы?

Но что это за документы, которые не устарели за шестьдесят с лишним лет? Кого сейчас могут интересовать секреты такой давности?

Дядя Петя только молча покачал головой, у него уж и вовсе в голове не укладывалось такое происшествие.

— Ты, Василий, над этим голову не ломай, — посоветовал он, — что уж тут сделаешь.

— Да на мне четыре убийства висят! — вспылил Уточкин и подумал в глубине души, что это не совсем правда. Дело-то громкое, поэтому трудится над ним целая бригада из Веснянска.

— Один в поле не воин, — сказал дядя Петя и поглядел искоса, — а ты чегой-то бобылем живешь? Жена у тебя где?

«В Караганде!» — захотелось рявкнуть Василию, он еле сдержался.

— В Ейск они уехали с сыном, к теще, — буркнул он, — море там, солнце… ребенку полезно.

Снова накатило раздражение на Ирку — вот каждое лето норовит к мамаше своей слинять! И еще посмеивается, тебе, говорит, Васенька, с женой крупно повезло, а особенно с тещей. Другие, мол, жены с мужей деньги требуют, чтобы на курорты ездить, а я у мамы живу на всем готовом, тебе и заботы никакой нету… А сама огород насадит, огурцов этих, будь они неладны, целый парник, а он поливай! Только ему и дел за те огурцы переживать! Вот они уж переросли, как кабачки стали. А Ирка приедет — начнет причитать. Ничего, кричит, тебе поручить нельзя, такую малость — за огурцами ухаживать — и то не можешь!

— Ладно, дядя Петя, поеду я. А тебе спасибо за находку, — и Василий решительно взялся за ящик.

Что-то брякнуло, и на траву выкатилась блестящая штучка, которая при ближайшем рассмотрении оказалась бронзовой лапкой. Витая когтистая лапка, тусклая от времени.

— Дядь Петь, глянь, это от какого же зверя?

— Не знаю, — старик повертел лапку заскорузлыми пальцами, — ни на птичью, ни на звериную не похожа… Не водится в наших лесах такой зверь…

— Разберемся, — сказал участковый, пряча лапку в карман, но в словах его не было уверенности.

Возвращаясь домой, Василий вспомнил, что приехавший посмотреть на содержимое ящиков священник очень советовал ему побеседовать с отцом Тимофеем, настоятелем церкви в селе Узковатом. Похоже, что настал момент это сделать.

Отец Тимофей был худенький старичок небольшого роста с выцветшими бледно-голубыми глазами и розовым детским личиком, обрамленным тонкими прядями легких седых волос и редкой бородкой. Он как раз закончил службу и разговаривал о чем-то с рослой старухой в белом платочке.

Подойдя к нему, участковый замялся: он в церковь не ходил и не знал толком, как здесь следует себя вести. Хорошо хоть, что сообразил при входе снять фуражку.

Старый священник сам заметил его и сказал своей пожилой собеседнице:

— Что ж, иди с Богом, сестрица, да помни — только добротой, только добротой, по-другому не выйдет… а ты с чем пришел, братец? Прежде-то никогда не заходил!

— Простите, батюшка, — забормотал участковый. — Я вообще-то не очень… как-то так уж… я тут участковым служу…

— Так я же тебя знаю, — священник улыбнулся, голубые глаза засветились добротой, — ты ведь Вася Уточкин, Марьяны Степановны внучок! Достойная была женщина!

— Ну да, бабушка у меня была серьезная… помню, раз выпорола за то, что яблоки у соседей воровал… с тех пор я к чужому не прикасаюсь. Но я, батюшка, вообще-то по делу. Тут в озере ящики нашли с окладами, чашами церковными и тому подобным барахлом. Так вот, мне сказали, что вы можете что-то помнить про то, как это все собирали. Только я думаю, что зря я приехал, уж больно давно это все было, тех уже людей нету, кто мог помнить…

— Это ты зря, — старый священник слегка насупился, но затем его лицо снова посветлело. — Зря ты те вещи барахлом называешь. Люди за них жизнью своей рисковали, сперва от большевиков по домам прятали, потом от немцев. И насчет того, что тех людей нету, кто это помнит, ты тоже, братец, зря. Я вот, например, помню…

— А сколько же вам лет? — искренне удивился Василий.

— На Макарья девяносто будет, — с невольной гордостью ответил старик. — И я сейчас лучше помню то, что тогда было, чем то, что сейчас случается. Например, каждое слово отца Иннокентия помню, который во время войны здесь служил, а куда свои очки положил — никак не могу вспомнить!..

— Никогда бы не подумал, что вам уже девяносто! И что, вы правда помните, как немцы церковные ценности собирали? — спросил Василий с легким недоверием.

— Помню, — кивнул старый священник. — Особенно один офицер старался. По всем деревням ездил, во все дома заглядывал. Он по-русски немного говорил, так все пытался у людей что-то выведать. Церковную утварь и прочие ценности — это уж он так, попутно к рукам прибирал, а искал что-то другое…

— Штурмбаннфюрер Отто фон Армист! — задумчиво проговорил Василий.

— Во-во! — Отец Тимофей с уважительным интересом взглянул на участкового. — Именно так его и звали — Отто фон Армист! И вот что я тебе, братец, скажу — этот самый штурмбаннфюрер не иначе как родственников своих здесь нашел.

— Родственников? — удивленно переспросил Василий. — Какие здесь у него могли быть родственники? Здесь же одни русские люди испокон веку живут!

— А вот не скажи, братец! — Священник хитро улыбнулся, и его голубые глаза еще больше посветлели. — И в других-то местах всякого намешано, кто русский, кто не русский, с микроскопом не разберешь, а уж в наших краях и говорить не о чем! Мы ведь почти что на краю России живем, любые завоеватели непременно через наши места проходят. И немцы, и французы, и шведы, и поляки, и до того неизвестно какие племена и народы. И многие здесь оставались, оседали, оставляли потомство. Так что вполне мог тот немец родню свою здесь найти. И нашел.

— Нашел? Вы точно знаете?

— Точно не точно, а только жила здесь еще до революции одна семья богатая, фамилия их была Армистовы. Жили они как раз в этом селе, в Узковатом. Держали кузницу, и мельницу, и еще кое-какие мастерские. В общем, хорошо жили, безбедно. Конечно, и работали много, с самого детства приучались.

Только после революции, сам понимаешь, тем, кто хорошо жил, пришлось несладко. Эти Армистовы не стали дожидаться, пока их раскулачат, и перебрались в город. Кто на завод пошел, кто на стройку, кто еще куда. А в дом их вселилась большая семья из бедноты. Сенька Шушарин с женой и восемью детишками. Все про него говорили, что пустой, нестоящий человек был, пил сильно, а работать с детства не приучился. Правда, при большевиках большим человеком Сенька стал — председателем комбеда, комитета деревенской бедноты. Тогда в деревнях у нас так и говорили — пришла комбеда, отворяй ворота.

Однако работать Сенька так и не научился, гвоздя вбить толком не умел, непременно криво выходило. Так что вскоре дом Армистовых пришел в убогое состояние — крыша прохудилась, стекла в окнах повыбили да заменили фанерками… ну, я вообще-то не о том. Короче, тот немец, фон Армист, долго по окрестным деревням что-то разыскивал, а потом как узнал, в каком доме раньше Армистовы жили, так в этот старый дом прямо каждый день приезжал, перебирал его чуть не по бревнышку. Причем все самолично, солдатам своим не доверял. Старуха одна видела, как он печь по кирпичику разбирал!

Кстати, Сенька-то Шушарин и при новой власти не пропал — в полицаи пошел. Он только работать не умел, а нос по ветру всегда держал очень ловко.

— Что же такое искал тот штурмбаннфюрер? — не удержался Василий от вопроса.

— Кто же его знает! — Священник пожал плечами. — Только одно скажу: не иначе эти Армистовы ему родней приходились, и он какую-то семейную тайну знал. И еще скажу — нашел он то, что искал.

— Нашел? — удивленно переспросил участковый. — А откуда вы это знаете?

— Та же самая старуха, которая видела, как немец печку разбирал, соседка Шушариных, она как-то утром видела, что немец с чердака старого дома спускался, и в руках у него какая-то шкатулка была. Она к отцу Иннокентию пришла и тут же рассказала. Отец Иннокентий ее еще пожурил — судачить, говорит, и сплетничать, Матрена, это грех. А она ему — мол, какая же это сплетня, если я своими глазами видела. Это не сплетня, а самая что ни на есть правда.

Только больше немец в тот дом уже не приезжал. Так что я думаю — не соврала Матрена, нашел он то, что искал.

Участковый внимательно выслушал рассказ старого священника и задумался.

Если допустить, что священник ничего не путает и неизвестная Матрена шестьдесят лет назад ничего не приврала и в самом деле видела, что немец Отто фон Армист нашел в старом доме шкатулку, то не может ли эта бронзовая лапка иметь отношение к той шкатулке? А что, видел он как-то в краеведческом музее такую шкатулку: вместо ножек — львиные лапы.

Стало быть, немец-перец-колбаса спрятал шкатулку в железный ящик и утопил в озере вместе с остальным добром. Некогда было вывозить, наши уже немцам на пятки наступали. И неизвестный убийца все затеял из-за этой шкатулки. Но что же такое в ней было, из-за чего он убил четверых человек? Да еще и пятого, своего помощника…

— Ну, братец, не обессудь, — прервал старый священник Васины размышления. — Что мог, я тебе рассказал, а теперь мне пора: меня люди ждут, крестины у меня сегодня! — И его бледно-голубые глаза засветились тихой радостью.

На следующий день Василий Уточкин поставил свою машину перед ядовито-розовым зданием управления, огляделся по сторонам и вошел внутрь.

За стойкой сидел дежурный по управлению молодой лейтенант Укропов. Увидев Василия, он как-то странно заулыбался — одна половина лица вроде бы улыбалась участковому, а другая кривилась в сочувственной гримасе.

— Тебя Петр Порфирьевич ждет! — сообщил он вместо приветствия. — Давай к нему скорее!

— Здорово, Укропов! — проговорил Василий, облокотившись на стойку. — Я и сам к нему хотел идти. У меня интересные данные есть…

— Давай, давай! — поторопил его лейтенант и, понизив голос, добавил: — Он сегодня в форме!

Это дурной знак.

Заместитель начальника управления по оперативной работе майор Петр Порфирьевич Долгоносик приходил на службу то в штатском костюме, то в милицейской форме. В соответствии с известным философским утверждением, гласящим, что бытие определяет сознание, от формы одежды зависело настроение Долгоносика и отношение к подчиненным. Собственно, в разной одежде он становился совершенно разным человеком.

Когда Петр Порфирьевич носил штатское — это был мягкий, демократичный, отзывчивый начальник, внимательно прислушивающийся к своим подчиненным, часто соглашающийся с их мнением и охотно идущий им навстречу.

Когда же он надевал форму — он тут же превращался в самодура и деспота. Орал на подчиненных, всячески их унижал и действовал по принципу «я начальник — ты дурак».

Поэтому все сотрудники управления, подчиненные Долгоносику, старались заранее выведать, как он сегодня одет, и стремились попасть на прием в его штатском состоянии.

Однако сегодня Василий Уточкин не мог отложить посещение начальства. Кроме того, он был горд своими достижениями, хотел сообщить о важных находках и не знал за собой серьезных прегрешений, поэтому не слишком опасался начальственного гнева.

Он вошел в приемную.

Секретарша Долгоносика Анна Антоновна, представительная дама средних лет с погонами прапорщика, сидела за столом, покрытая красными пятнами. На щеках ее виднелись отчетливые следы слез.

— Как он сегодня? — вполголоса спросил Василий, покосившись на дверь начальника, в лучших советских традициях обитую вишневым дерматином.

— Не спрашивай… — отмахнулась Анна, прикрывая лицо платком. — Иди… иди… он тебя ждет!

Василий поправил форму, резко выдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и вошел в кабинет Долгоносика.

— Явился! — проговорил тот, приподнимаясь из-за стола. — Ты вообще чем занимаешься?

— Делом об убийстве четверых туристов на озере… — с готовностью сообщил Уточкин.

Убитых аквалангистов он упорно называл «туристами», чтобы никто не догадался, что у него есть по этому делу собственные источники информации.

— Какого черта? — рявкнул майор, поднявшись во весь рост. — Это разве твоя задача? Ты разве в отделе по расследованию убийств работаешь? Ты у нас участковый!

— Но это убийство как раз и произошло на моем участке! — попытался возразить Василий. — И я как раз хотел доложить, что у меня по этому делу наметился прогресс…

Петр Порфирьевич был плотный, широкоплечий мужчина с квадратным красным лицом, но роста он вышел небольшого, поэтому, встав из-за стола, тем не менее смотрел на Василия снизу вверх, что показалось ему неудобным и унизительным. Поэтому он снова сел и проговорил, скрежеща зубами:

— Какой еще прогресс? Дело уже закрыто! Преступник арестован и сейчас дает признательные показания!

— Как? — удивленно переспросил Уточкин. — И кто же им оказался?

— Старый наш знакомый — Ленька Утюг! — сообщил майор с непонятным сарказмом.

— Утюг? — Василий растерянно заморгал. — Но разве он не сидит?

— Уже год как условно-досрочно освобожден. И, как видишь, снова взялся за старое. Его взяли на квартире у сожительницы, как следует тряхнули — и он во всем признался! На него и давить особенно не пришлось, на нем и без этого убийства столько висело…

— Но как он вышел на это дело? — спросил Василий удивленно.

— Как вышел, как вышел! — передразнил его Долгоносик. — Из лесу вышел! Увидел ящики с ценностями, перестрелял «археологов», погрузил ящики в машину и уехал… а потом заблудился в незнакомом лесу, заехал в болото, утопил машину… застрелил последнего участника группы и сбежал!..

— А почему он не взял ничего из ценностей?

— Потому что тяжело по лесу таскаться с грузом!

— А как же насчет человека в санатории, который наблюдал за лагерем? Он-то как сюда вписывается?

— Какой человек? Какой санаторий? — Майор грохнул кулаком по столу и поморщился — видно, ушиб руку. — Вообще, Уточкин, ты забываешься! Это не ты мне, это я тебе должен вопросы задавать! По поводу низкой раскрываемости преступлений, и вообще…

— Да, но его убили… — не уступал Василий. — Того человека, который следил из санатория, тоже убили. Значит, он являлся свидетелем. Значит, это преступление было заранее запланировано, и никакой Утюг…

— Трудно с тобой, Уточкин! — мрачно проговорил майор и положил тяжелые кулаки на стол. — Очень трудно! То убийство, про которое ты говоришь, к истории возле озера не имеет никакого отношения! То убийство наверняка бытовое, на почве совместного распития спиртных напитков!

— Да он, учитель этот, вообще капли в рот не брал!

— Ну у тебя и характер, Уточкин! Что значит — не брал? Значит, до этого сильно пил, а потом завязал. Ну а тут развязал, вот оно и случилось, бытовое убийство на этой самой почве… и вообще, Уточкин, уж это-то убийство точно не на твоем участке случилось, значит, нечего в нем копаться! Ты чем занимаешься в служебное время? Что конкретно за последние дни сделал?

— Вот как раз по этому делу работал, — повторил упорный Василий. — Мне пасечник дядя Петя рассказал, что в день убийства слышал шум мотоцикла, мы с ним отправились на то место, и его собачка нашла неподалеку закопанный третий ящик, и в нем…

Участковый хотел уже выложить на стол свой главный аргумент — найденную в ящике бронзовую лапку непонятно какого зверя, но Долгоносик не дал ему договорить:

— Какой еще дядя Петя? Какая еще собачка? Ты, Уточкин, у себя в деревне совсем одичал! Просто, можно сказать, утратил человеческий облик! Дяди Пети, дяди Леши, дяди Вани всякие, пасечники, плотники, печники… позапрошлый век! Ты сам, Уточкин, стал как леший какой-то! Никакой дисциплины, никакого порядка! Вон, пуговица верхняя не застегнута! Что за вид!

Василий схватился за пуговицу. Она была застегнута.

— И вообще, Уточкин, что у тебя творится? Ты вместо того, чтобы в чужие дела лезть, лучше бы со своими разобрался! У тебя ограбление сельпо в Кожуховке до сих пор не раскрыто! У тебя драка на танцах в Расческине осталась без последствий! А ты, Уточкин, вообразил себя этим… Шерлоком Пуаро! В газеты попасть хочешь? По чину не положено! В твоей работе что главное?

— Что? — машинально переспросил Василий.

— Вот, ты даже не знаешь, что в твоей работе главное! — отчего-то обрадовался майор. — Главное в твоей работе — это статистика, а конкретно — раскрываемость преступлений! А у тебя с этим плохо! Так что занимайся ограблением сельпо!

— Да чего им заниматься? — пробормотал Василий. — Там и не было никакого ограбления! Только замок сорвали, а взять ничего не взяли, потому что тетя Зина вернулась и спугнула их…

— Опять?! — рявкнул майор. — Тетя Зина! Дядя Миша! Баба Глаша! Сколько можно, Уточкин? Это же ни в какие новые ворота! И никто с тебя это ограбление не снимал! Мало ли, что ничего не взяли? Взлом был — значит, ты должен его расследовать!

— Я расследую… — Василий опустил голову. — Это наверняка Генка Сугробов из Печкина… больше некому, он один у нас на такие дела способный…

— Тогда где задержание? — перебил его Долгоносик. — Где арест, я тебя спрашиваю? Почему твой Печкин из Сугробова все еще разгуливает на свободе?

— Потому что доказательств нету…

— Потому что работать не умеешь! Взял своего Печкина, поработал с ним — сразу доказательства появятся! Учись у старших товарищей, Уточкин! Вот мы взяли Леньку Утюга, провели с ним правильную работу — и дело закрыто!

Василий тяжело вздохнул.

Он понял, что майор Долгоносик все равно не станет его слушать, поэтому незачем отдавать ему единственную улику — бронзовую лапку из третьего ящика. И уж совсем глупо пытаться рассказать историю, которую он узнал от отца Тимофея про загадочного немца, что рыскал по окрестным деревням и, по слухам, нашел в одном доме какую-то шкатулку. Начальство таких разговоров не поймет и подумает, что участковый Уточкин свихнулся на почве борьбы с преступностью. В лучшем случае влепят выговор и премии лишат. Дело-то закрыто.

— В общем, так, Уточкин, — сказал майор Долгоносик, поплотнее усаживаясь на стуле, — ты все понял?

— Понял, Петр Порфирьевич, — Василий сделал покаянный вид. — Больше такого не повторится…

— Ну иди… пока, — заместитель начальника управления утомленно перевел дух и обмахнулся скоросшивателем, — и чтобы с ограблением сельпо решил вопрос немедленно!

— Слушаюсь! — Уточкин щелкнул каблуками и стремглав вылетел из кабинета. — Ну и ну! — сказал он Анне Антоновне, которая пудрила красный нос перед карманным зеркальцем.

— Я уж предупреждала, — вздохнула она, — валерьяночки налить?

— Спасибо, обойдусь, — отмахнулся Василий.

— А я выпью, — снова вздохнула она, — уже пятый пузырек допиваю за три месяца-то. Совсем наш озверел, у него, понимаешь, теща костюм сожгла, когда парила. А новый жена на работу не дает носить, говорит, не напасешься на тебя. Я вот думаю, может, скинуться ему на костюмчик недорогой? А то хоть с работы увольняйся…

— Хорошая идея! — одобрил Василий и поспешно вышел, потому что вспомнил еще об одном деле.

О деле этом напомнил ему запах валерьянки. Нужно было зайти в аптеку, чтобы выяснить, что за лекарство нашел он в бумажном мусоре в доме убитого учителя ОБЖ. Как уже говорилось, участковый Василий Уточкин был человеком очень упорным. Поэтому он решил узнать про лекарство просто так, на всякий случай. По привычке доводить любое дело до конца.

Аптека находилась тут же, напротив управления. Уточкин перешел улицу и открыл стеклянную дверь.

В помещении было пусто и прохладно, как видно, летом жители города Веснянска предпочитали не болеть. Уточкин подошел к окошечку и окаменел.

За окошком вместо провизора сидела кукла. Большая кукла со светлыми локонами, с круглыми голубыми глазами и длинными ресницами. Еще у куклы имелся маленький розовый ротик, сложенный бантиком, аккуратный подбородочек и золотой крестик в вырезе белоснежного халатика.

Кукла что-то читала, опустив глаза.

— Хм… — помялся перед окошком Василий.

Он был уверен, что ему никто не ответит, но кукла неожиданно подняла ресницы, отчего на Уточкина махнуло легким ветерком, и приветливо улыбнулась.

— Я бы хотел узнать, что это за лекарство… — он протянул в окошечко картонную упаковку.

Было такое чувство, что кукла сейчас откроет розовый ротик и трогательным детским голоском скажет: «Мама». Но она слегка нахмурила брови, вглядываясь в латинские слова, и даже старательно пошевелила губами.

— Это очень хорошее лекарство, самое новое, у нас его, к сожалению, нету…

— От какой болезни? — спросил Василий.

— А вам зачем? — Кукла, то есть теперь ясно, что не кукла, а живая девушка, проявила профессиональный интерес.

Василий предъявил свое удостоверение и сказал, что для расследования, которое он проводит, очень важно знать как можно больше об этом лекарстве.

— Как интересно! — Голубые глаза еще больше округлились. — Прямо как в кино!

Лекарство оказалось от диабета. Очень хорошее импортное лекарство, но очень дорогое, у них в городе ни в одной аптеке его точно нету, Маша знает.

Куклу звали Машей, это Василий прочитал на бейджике, аккуратно приколотом к кармашку халата. То есть не Маша, а Корюшкина Мария Петровна.

Василий сердечно ее поблагодарил и пошел к своей машине. Судя по рассказам завуча Нины Васильевны, учитель ОБЖ не пил, не курил и старался как мог вести здоровый образ жизни. В школе ведь ничего не скроешь, вмиг прознали бы училки про его болезнь. Но завуч ничего не сказала.

И еще: лекарство дорогое, а дома у покойника бедность просто через край бьет. А самое главное — этого лекарства в городе нету, тогда откуда же он его взял? Стало быть, кто-то привез. Приходил кто-то к хозяину. И это не убийца, потому что убийца вряд ли принес бы для себя лекарство. И уж совсем не верится, что такой опытный убийца оставил после себя пустую упаковку.

Выйдя на улицу и лицезрея перед собой ядовито-розовый фасад родного управления, Василий тяжко вздохнул.

Эту ниточку, по большому счету, тоже следовало считать оборванной.

Он вывернул на главную улицу Веснянска и вдруг на стоянке увидел знакомый джип. Вот здорово, значит, Матвей тут!

А вот и он сам идет, торопится к машине. Мрачный какой-то, по сторонам не смотрит…

— Матюха! — заорал Василий. — Стой, стрелять буду!

Матвей застыл на месте, втянув голову в плечи. Но тут же опомнился и оглянулся.

— Шуточки у тебя, — прошипел он сердито, — чего орешь, как бык на лугу? Я ж тут не просто так, а по делу, с администрацией вашей сложный вопрос утрясал.

— Знаю я, как ты вопросы утрясаешь, — ухмыльнулся Василий, — какова цена вопроса?

— А я виноват, если по-другому никак нельзя? — огрызнулся Матвей. — Ну, как расследование продвигается?

— Хреново, — честно ответил Василий и оглянулся на здание управления, — слушай, давай немного отъедем, не хочу на виду у своих базарить…

Матвей молча кивнул.

Василий привез друга к небольшому новому ресторанчику, что располагался на окраине города Веснянска. Аккуратный домик стоял в тени деревьев на берегу речки. Домик окружала терраса, по столбикам вился дикий виноград и еще какие-то лианы, цветущие маленькими желтыми цветочками.

— Симпатично, — Матвей с любопытством огляделся, — что-то я раньше здесь не был…

— Тут только для своих, — усмехнулся Василий, — да ладно, просто недавно они открылись…

— Васенька, солнце мое! — К ним уже поспешала приятная, чуть полноватая шатенка с яркими карими глазами и симпатичными ямочками на щеках. — Давно к нам не заглядывал…

— Здравствуй, Люся, — Василий игриво приобнял ее за округлые плечи, — не по карману мне к вам часто ходить. Сама знаешь, кусаются цены у вас!

— Зато вкусно и сервис отличный! — Она так же игриво рассмеялась.

— Вот, друг мой, Матвей, — участковый кивнул на приятеля. — Ты посади нас в сторонке, поговорить нужно!

— Да у нас днем народу немного… — Люся пошла вперед, чуть покачивая бедрами. Надо сказать, вид сзади оставил весьма приятное впечатление, но Матвей тут же напрягся.

Василий только хмыкнул. Тут Матвею бояться нечего. Он знал, что муж Люси по пьяному делу сбил человека и теперь отсиживает положенный срок. Люсин ребенок тяжело болен — что-то у него с кровью, врачи дают не слишком благоприятный прогноз. Несмотря на такую беспросветную жизнь, Люся держится молодцом и всегда выглядит довольной и счастливой. Со всеми она приветлива и весела, так что мужики думают, что у такой-то женщины обязательно есть крутой хахаль. И не лезут попусту. А Люся ни с кем не крутит, уж если бы что было, то мигом бы бабы прознали. Веснянск — не Москва, тут от людей не скроешься…

На затененной террасе было прохладно, с реки поддувал легкий ветерок, пахло цветами. Приятели решили позволить себе по бокалу темного пива.

— Ну что, Вася, рассказывай, — торопил Матвей, — есть какие-нибудь новости?

Василий говорил долго, они успели между делом съесть принесенный Люсей салат с тунцом и жаркое. По завершении рассказа Уточкин выложил перед Матвеем бронзовую лапку и упаковку от импортного лекарства. И еще клочок бумаги, на котором для памяти нацарапал «штурмбаннфюрер Отто фон Армист».

— Вот так дела… — пробормотал Матвей, крутя в руках лапку, — вот, значит, куда след уходит… Шкатулка с секретом, как в кино… Что за секрет, никто не знает… Ну и что твое милицейское начальство обо всем этом думает?

— Ничего не думает, — ответил Василий невозмутимо, — оно, начальство мое, и понятия обо всех этих предметах не имеет и — самое главное — не хочет. Дело-то закрыли, убийцу нашли — здешний тип, некто Леха Утюг, матерый уголовник, зона для него — дом родной. Был освобожден по УДО, тут его и прихватили.

— А он-то за каким бесом четыре убийства на себя взял? — удивился Матвей.

— А на нем и так уже два висело — машину они остановили на лесной дороге, мужа с женой убили, машину хотели продать, да попались. Он уж теперь из зоны не выйдет, так что ему без разницы — трупом больше, трупом меньше…

— А вам бы только дело закрыть! — вскинулся Матвей. — Ясно же, что Утюг этот там и близко не стоял! А если бы и стоял, то нипочем столько добра, что в тех двух ящиках было, не бросил бы…

Василий посмотрел на него весьма красноречиво, и Матвей сник под его взглядом.

— Извини… — глухо сказал он, — просто я за ребят переживаю. Крути не крути, а я виноват в их смерти…

— Это кто ж тебя там, в Питере, так сильно виноватит? — поинтересовался Василий. — Вот что, Матвей. Если так рассуждать, то я тоже виноват — не прикрывал бы тебя, ты бы и не стал связываться с подводными работами. Я что мог — сделал, а больше никто мне не позволит в том деле копаться. Так что забирай вот эти вещественные доказательства и делай с ними что хочешь. Что-то мне подсказывает, что следы-то в Питере искать надо.

— Да я уж искал, — настал черед Матвея рассказывать про нападение на деда, про болтовню Костика и про все другое. Только про Надину двоюродную сестру он не стал вспоминать в разговоре — ничего важного, пустая болтовня…

Люся принесла кофе — отлично сваренный, с густой ароматной пенкой. Матвей рассеянно смотрел на блестящую сквозь деревья реку. Неужели расследование так и заглохнет и он никогда не узнает, за что убили ребят?.. Нет, нужно бороться. Василий прав, корни этого дела находятся в Петербурге. Убийца мог узнать про экспедицию только от кого-то из четверых. Нужно снова приниматься за расспросы. И разговаривать с той тетехой, Надиной сестрицей. Уж он встряхнет ее как следует и заставит вспомнить все!

— Пора! — решительно сказал Матвей. — Дел еще много, да выехать хочу пораньше…

Василий вспомнил, что у него тоже есть дела, и погрустнел. По всему выходило, что ему следует заняться ограблением сельпо в Кожуховке и допрашивать Генку Сугробова на предмет его участия в этом ограблении. Генка ни за что не признается, так что предстоит долгий, нудный, утомительный разговор, который, как чувствует Василий, ничем не закончится.

— Что, Вася, грустный? — Люся наклонилась к нему низко-низко. Пахло от нее не духами, а полевыми цветами.

Василий тихонько скрипнул зубами. Если Ирка не прекратит пропадать у тещи в Ейске по нескольку месяцев, он, Василий, за себя не ручается. Вот закрутит роман с Люсей, вон она какая привлекательная. И ему явно симпатизирует…

— Заходи, Вася, почаще, — сказала Люся с улыбкой, — не забывай. И вы, Матвей Андреич, тоже. Дорогу теперь знаете…

В город Матвей приехал вечером. Он поставил свою машину на обычное место, закрыл ее и неторопливо зашагал к подъезду.

Возле самого дома стояла незнакомая машина — черный BMW с тонированными стеклами. Серьезная, мужская машина, похожая на крупную акулу. Возле машины стоял худой парень в драных джинсах и методично протирал лобовое стекло.

Поравнявшись с ним, Матвей скосил глаза на незнакомца, но не успел его толком разглядеть, потому что произошло неожиданное: парень резко развернулся на пятках, отбросил свою тряпку, под которой оказался пистолет, и ткнул этим пистолетом в бок Матвею.

— Ты что — сдурел? — проговорил Матвей недоуменно, стараясь не впадать в панику.

Он знал, что в такой ситуации нет ничего хуже паники и суматохи. Оглянувшись на будку охранника, он увидел, что тот спокойно читает газету. Даже если он закричит, этот пентюх может и не услышать. А если и услышит — какой от него толк?

— Садись в машину, — прошипел парень едва слышно и подтолкнул Матвея пистолетом.

— Ты меня с кем-то перепутал, братан! — проговорил Матвей как можно спокойнее.

— Я сказал — садись! — повторил незнакомец, и Матвей услышал металлический щелчок. Он хорошо знал, что это такое — пистолет сняли с предохранителя.

Он невольно вспомнил берег озера, лагерь аквалангистов и разбросанные на траве трупы.

— Сажусь, сажусь! — Матвей медленно двинулся к приоткрытой дверце. — Ты только не горячись и не делай глупостей! Видишь же — я подчиняюсь! Не горячись, парень!

Дверца машины открылась, и парень втолкнул Матвея на заднее сиденье. Там сидел еще один человек — мужчина лет сорока с тяжелым подбородком, пронзительными голубыми глазами и шрамом, криво рассекающим правую щеку.

— Здорово! — проговорил этот мужчина, подвинувшись, чтобы дать место Матвею.

Матвей не ответил. Он смотрел на своего соседа выжидающе.

— Здорово, говорю! — повторил тот. — Ты, это, не изображай обиду. Нам с тобой поговорить надо.

— Странный способ приглашения к разговору! — ответил наконец Матвей.

— Да что ты с ним валандаешься, командир? — подал голос с переднего сиденья парень с пистолетом. — Моя бы воля…

— Остынь, Мурена! — оборвал его человек со шрамом.

— Что значит — остынь? Из-за него Андрюха погиб, а мы с ним тут разговоры разговариваем! Ты еще с ним на брудершафт пить будешь?

— Может, и буду. Я пока не определился. Только точно тебе говорю — ни в чем он не виноват!

— Ах, не виноват! — кипятился парень. — Мы с Андрюхой через такое прошли… сколько раз он мне жизнь спасал… да и я ему, бывало, но об этом незачем… да и тебе, командир!..

— Я с тобой не спорю! — резко проговорил старший. — Я тебе просто приказываю заткнуться!

Парень недовольно замолчал. Командир всем телом повернулся к Матвею, уставился на него своими пронзительными глазами, словно просветив его насквозь. Наверное, минуту он смотрел так, изучая и раздумывая, не говоря ни слова.

Матвей неуютно чувствовал себя под этим рентгеновским взглядом, но старался не паниковать, никак не показывать своей растерянности и не произносил ни слова, предоставляя незнакомцу инициативу.

Наконец тот что-то решил для себя и проговорил:

— Ну, вроде ты нормальный мужик. Не суетливый, не трус. Давай рассказывай, что там случилось на озере.

— Подожди, командир! — проговорил Матвей негромко. — Прежде чем рассказывать, я должен знать кому. Кто вы такие? А то мы совсем не в равном положении: вы про меня наверняка разузнали все, что можно, чем я дышу, что на завтрак сегодня ел, а я на нуле, ничего про вас не знаю. Подошли какие-то, пушку в бок сунули и задаете вопросы. А может, это вы всю ту кашу заварили, почем мне знать!

— Слушай, ты! — зло проговорил парень с переднего сиденья и схватил Матвея за воротник. — Ты нас лучше не зли! Я и так едва себя в рамках держу! Из-за тебя такой человек погиб… такой человек, что ты и мизинца его не стоишь!

— Мурена, я тебе что сказал? — одернул его командир. — Я тебе приказал сидеть тихо! Руки убери!

— Да я за Андрюху… да мы с ним под Ачхой-Мартаном в такой заварухе были… а за два года до того в Южной Америке он меня буквально со дна морского поднял… — забормотал парень, но тем не менее отпустил воротник Матвея.

— Все мы не на бухгалтерских курсах жизнь постигали! — примирительно проговорил человек со шрамом. — Только ты, Мурена, лишнего-то не болтай. Насчет той операции в Южной Америке никто не должен знать. А Матвей прав, и ты его должен понять. Почему он должен перед первыми попавшимися душу раскрывать?

Он перевел дыхание и продолжил:

— Кто мы такие — объяснить довольно сложно, да мы и права такого не имеем. Считай, что спецподразделение для выполнения спецзаданий. Где только нам не приходилось действовать — и во всех горячих точках бывшего Советского Союза, и в разных концах планеты… И покойный Андрей был одним из нас…

— Не просто одним из нас, а одним из лучших! — вклинился парень, но тут же замолчал под тяжелым взглядом командира.

— Если он был один из лучших, — проговорил Матвей недоверчиво, — почему же он ушел от вас? Ведь он только потому и согласился на мое предложение, что остался без работы…

— Вопрос закономерный… — вздохнул командир. — Моя бы воля, этого бы не случилось… дело в том, что мы, каждый из нас, раз в полгода обязательно проходим медкомиссию. Врачи проверяют наше здоровье, прогоняют через такие тесты — мама не горюй!

— И что — Андрей не прошел эту комиссию? — спросил Матвей по-прежнему недоверчиво. — Насколько я его знал, он был человек на редкость здоровый и сильный!

— Согласен, — кивнул человек со шрамом. — Здоровье у него было железное. К нам другие не попадают. Да вот привязался к нему психолог. У Андрея незадолго до этого случился нервный срыв…

— Да у кого бы не случился! — взорвался Мурена. — После того, что в той деревне устроил террорист-смертник…

— Заткнись! — рявкнул командир. — Ты что, хочешь, чтобы тебя тоже на комиссии отсеяли?

Он снова повернулся к Матвею и продолжил:

— В общем, запретили ему участвовать в оперативной работе, перевели в канцелярию. А какой из Андрея клерк? В общем, психанул он и подал заявление, попросился в отставку…

— Я думал, что из таких контор, как ваша, в отставку только вперед ногами выходят…

— Много про нас всяких слухов ходит, — отмахнулся командир. — Не всему можно верить. Короче, я ему так сказал — заявление свое пока забери, будем считать, что я его не видел. Возьми отпуск на год, отдохни, приведи нервы в порядок, подумай — а там, может, вернешься. А если нет — тогда уж смотри… хотя такие люди на улице не валяются, силой мы никого не держим!

Он на какое-то время замолчал, и Матвей уже подумал, что больше ничего не узнает. Но вдруг командир заговорил снова:

— Судя по тому, что он принял твое предложение, Андрей решил не возвращаться в отряд. Решил попробовать себя, так сказать, на гражданском поприще. И вот чем оно кончилось… знаешь, так ведь часто бывает — люди трудных, рискованных профессий погибают в простой, безопасной жизни, потому что расслабляются, думают, что здесь-то им ничто не угрожает…

Он еще помолчал, потом поднял взгляд на Матвея:

— Ты только не подумай, что у нас нет других дел, кроме как мстить за своего кореша. Месть — дело дурацкое, от нее ни проку, ни радости, ни пользы для здоровья.

— Ты чего, командир!.. — пробормотал Мурена. — Месть — это святое!

На этот раз человек со шрамом даже не повернулся в его сторону, не посчитал нужным отвечать.

— Мы хотим в этом деле разобраться по другой причине. Нам важно понять, из-за чего погиб Андрей. То ли это связано с нашими делами, то ли нет. Если его убили из-за того, что он служил в нашей группе, — тогда, получается, мы все под ударом, вся наша группа, и мы должны нанести ответный удар первыми. Если же это с нами никак не связано — ну, тогда, само собой, отойдем в сторонку…

— Никуда я не отойду! — проворчал Мурена. — Я за Андрюху…

— Вот поэтому я и спрашиваю еще раз: что тебе известно?

— Ну, во‑первых, там, на озере, наверняка работал профессионал… — начал Матвей.

— Дальше! — Командир махнул рукой. — Это и без тебя понятно. Любитель никогда не застал бы Андрея врасплох, не смог бы с ним справиться. Тут работал игрок высшей лиги.

— Во-вторых, мне в этом деле тоже очень многое непонятно. С первого взгляда, всех их убили ради содержимого тех ящиков, которые немцы затопили в озере во время войны. На другой стороне озера, в санатории, сидел наблюдатель, следил в бинокль за лагерем. Его туда заранее подселили, по чужим документам. Как только ребята подняли ящики, наблюдатель сообщил своему шефу, и тот послал убийцу. Кстати, самого наблюдателя после тоже ликвидировали, так сказать, замели следы, что тоже подтверждает — здесь работали профессионалы.

Но что удивительно — ящики с золотом и серебром тут же затопили в болоте, значит, не это интересовало убийцу.

— А что же тогда? — заинтересованно переспросил человек со шрамом.

— Пропал третий ящик, самый маленький. Значит, их или его интересовало только его содержимое.

— Но что там могло быть такое?

— Да уж наверняка не золото и не алмазы. Откуда это могло взяться в нашем захолустье? Думаю, что там хранились какие-то документы.

— Какие документы того времени могут сейчас кого-то интересовать? Ведь больше шестидесяти лет прошло! Все участники тех событий давно умерли, все сведения устарели…

— Не знаю! — честно признался Матвей. — Но вот еще что… есть одна ниточка, правда, довольно сомнительная, но все же…

Он замолчал, и командиру пришлось его поторопить:

— Ну, говори уж — что за ниточка?

— Ниточка вот какая. Этой операцией — ну, когда затопили ящики, — руководил немецкий офицер штурмбаннфюрер Отто фон Армист. Явно не простой человек. Так вот, хорошо бы узнать, кто он такой был, что делал в такой глуши, чем занимался. Может быть, через его личность удастся понять, что находилось в том, третьем, ящике.

Человек со шрамом внимательно слушал Матвея и что-то помечал для себя в блокноте.

— Так вот, может быть, вы по своим каналам сможете что-то узнать про штурмбаннфюрера. У меня-то таких связей, к сожалению, нет…

— Можно попробовать, — кивнул командир. — Как, говоришь, его фамилия?

— Отто фон Армист.

— Думаю, что нужно выйти на немецкие архивы, — проговорил командир, записав фамилию немецкого офицера в свой блокнот. — У немцев всегда в документах полный порядок и ничего никогда не пропадало, так что наверняка можно найти следы того штурмбаннфюрера.

— Ну вот, если удастся что-нибудь про него разузнать — сообщите мне, хорошо? Тогда мы вместе подумаем, как разгадать загадку шестидесятилетней давности… — Матвей полез было за визиткой, но потом криво усмехнулся и махнул рукой. — Что это я, вы все мои телефоны и адреса лучше меня знаете…

Человек со шрамом ничего не ответил, а Мурена пробормотал себе под нос что-то неразборчивое, но явно неодобрительное. Матвей открыл дверцу машины и, не оглядываясь, пошел к своему подъезду.

Когда он уже открывал входную дверь подъезда электронным ключом-таблеткой, сзади раздался ровный, негромкий звук отъезжающей машины.

И только поднявшись на свой этаж и войдя в квартиру, Матвей нащупал в кармане бронзовую лапку неизвестного зверя, которую отдал ему Василий Уточкин. Он сообразил, что ничего не сообщил о находке человеку со шрамом, и подумал, что это, пожалуй, к лучшему. Может быть, какой-то внутренний голос удержал его.

На следующий день с утра Матвея завертела такая деловая карусель, что он опомнился только к обеду. Да и то чтобы констатировать с грустью: поесть он сегодня не успеет. Он крикнул секретарше, чтобы принесла хоть кофе, и, откинувшись в офисном кресле, закрыл глаза. И тут же зазвонил его мобильник. Матвей выругался сквозь зубы и вытащил из кармана надрывающийся телефон.

На дисплее высветился незнакомый номер. Подумав, что звонит кто-то из заказчиков, Матвей поднес телефон к уху.

— Здорово, — раздался в трубке смутно знакомый голос. — Это Артем.

— Артем? — переспросил Матвей и тут вспомнил черную машину, нервного парня по кличке Мурена и его командира, мрачного человека со шрамом на щеке. Во время их короткой встречи тот не представился, но сейчас Матвей все же узнал его голос.

— Ты просил меня кое-что узнать, — проговорил Артем негромко.

— Насчет немецкого… — начал Матвей, но собеседник резко оборвал его:

— Тише! Никаких имен, никаких подробностей по телефону! Встретимся через полчаса в баре «Дублин».

Матвей хотел еще что-то сказать, но из трубки уже неслись короткие сигналы отбоя.

К счастью, бар, точнее, паб «Дублин» находился совсем недалеко, на первом этаже крупного торгового комплекса, и ровно через полчаса Матвей, бросив все дела, уже входил в полутемное помещение.

Деревянные панели на стенах, темные кожаные диваны, медные детали отделки создавали обстановку солидного, респектабельного и уютного заведения.

Матвей огляделся и увидел Артема.

Тот сидел в глубине зала, лицом ко входу. Перед ним стояла кружка темного пива.

Матвей пересек зал, поздоровался с Артемом и сел напротив него.

— Ты сегодня один? — спросил он для начала. — Ну и правильно, тот парень какой-то слишком нервный. Разве при вашей профессии можно так дергаться?

— Нельзя, конечно, — согласился Артем. — Но мы вместе с ним столько пережили… я его пока прикрываю, но боюсь, что при первом же серьезном осмотре психологи поставят вопрос об увольнении. Впрочем, я с тобой встретился не для того, чтобы обсуждать свои кадры. Вот почитай, что мне удалось узнать от немецких коллег.

Он положил на стол перед Матвеем несколько скрепленных листков с мелким, убористым текстом.

Матвей взглянул на него удивленно, и собеседник понял его без слов:

— Никаких дисков, никаких электронных носителей. Только текст, отпечатанный на бумаге. Это мое правило. Ты прочитаешь, запомнишь — и потом я сожгу листки. Все провалы в моей практике были связаны с электронными перехватами, прослушкой и тому подобными вещами, поэтому я стараюсь всю информацию получать или передавать только на бумаге, из рук в руки.

Матвей недоуменно пожал плечами и углубился в чтение.

Первый документ был выпиской из протокола заседания Лифляндского дворянского комитета за 1759 год. Этот документ гласил:

«Коллегия господ Ландратов и Дворянский комитет рассматривали поступившие три года назад от господина барона Конрада фон Армиста для матрикулярной комиссии (комиссии по составлению списка дворянских родов) дополнительные доказательства о древности означенной дворянской фамилии, и так как по оным документам оказалось, что этот известный древний род еще во времена гермейстеров (магистров Ливонского ордена) бесспорно владел обширными поместьями в Герцогстве Лифляндском, то ему принадлежит это доказанное дворянское преимущество в здешней матрикуле в доказательство его древнего и несомненного дворянского происхождения».

Далее был подколот еще один документ — пояснение секретаря матрикулярной комиссии относительно происхождения старинной баронской фамилии фон Армист, датированное первыми годами двадцатого века:

«Предок этого благородного семейства, рыцарь Теодор фон Армист, родом из Тюрингии, в пятнадцатом столетии присоединился к тем орденским рыцарям, которые за двести лет до того завоевали Прибалтийское побережье, населенное эстами, литвинами и латышами, и обратили местное население, по большей части языческое, в католичество. Некоторое время представители семейства были на государственной службе в Швеции, которой тогда принадлежали Прибалтийские провинции, занимая высокие военные и придворные должности. Фамилия с пятнадцатого века принадлежит к матрикулированному дворянству Лифляндской провинции. В Риге, в Домской церкви, герб фон Армистов расположен среди прочих гербов рыцарей ордена меченосцев.

Во время наполеоновских войн барон Франц фон Армист служил в Саксонском корпусе французской армии, участвовал в походе на Москву. Доблестно проявил себя в Бородинском сражении, отступал с императором к границам России, состоя непосредственно в свите Наполеона и выполняя его приказания, после чего след его теряется. Другие представители славного семейства фон Армист по-прежнему живут в своих прибалтийских имениях».

Следующий документ был переводом кадрового листка офицера вермахта Отто фон Армиста. Датирован он был последними месяцами тысяча девятьсот сорок четвертого года.

Здесь коротко сообщалось, что этот офицер, потомок старинного прибалтийского рода, родился в имении под Митавой, с отличием окончил Марбургский университет, после чего вступил в НСДАП и с самого начала войны пошел на военную службу. Отто фон Армист характеризуется как исполнительный и инициативный офицер, глубоко преданный делу нацистской партии. С началом военных действий на Восточном фронте активно участвовал в боях, но в 1943 году из боевых частей перевелся в зондеркоманду СС, действовавшую на оккупированной территории западной части России.

Здесь в его послужном списке появились какие-то неясности. Имелись не вполне одобрительные отзывы сослуживцев, которые отмечали, что штурмбаннфюрер фон Армист не проявлял должного усердия в борьбе с партизанами, большую часть своего времени расходуя на какие-то поиски в окрестных деревнях.

Тем не менее штурмбаннфюрер Отто фон Армист вместе с частями вермахта отступил на территорию Генерал-губернаторства, как тогда называлась Польша, где вскоре и погиб в бою с польскими партизанами Армии крайова.

— Ну и что все это значит? — спросил Матвей, дочитав последний листок.

Прежде чем ответить, Артем забрал у него скрепленные листы, поднес к ним зажигалку и поджег бумаги с уголка. Когда они как следует разгорелись, опустил их в пепельницу и дождался, пока они не обратились в кучку пепла. Этот пепел он на всякий случай перемешал кончиком ножа и только тогда поднял глаза на Матвея.

— Что это значит? — переспросил он. — Это ты мне скажешь. Потом, когда догадаешься.

— А если не догадаюсь? — криво усмехнулся Матвей. — Тогда что?

— Уж пожалуйста, — тихо, но твердо сказал Артем, — уж постарайся. Мы со своей стороны проверим, нет ли какого следа по нашим делам. Времени только мало, если Андрюху убили, то и остальных могут… Так что уж не тяни, мне в этом деле полная ясность нужна. Так что через два дня свяжемся, ты расскажешь, какие в этом деле подвижки. Согласен?

— Согласен, — кивнул Матвей и отвернулся, чтобы Артем не заметил неуверенности в его глазах. Он понятия не имел, что будет делать.

Барон фон Армист положил книгу на край повозки и нарисовал на первой странице лесное озеро в обрамлении темных елей. Хотел еще подробно записать, как они добирались до этого озера, но потом решил, что сделает это позднее, в более безопасном месте.

А пока он положил книгу в ларец и поспешно запихнул в свой походный ранец.

— Что вы делаете, господин барон? — удивленно спросил его Крузенштерн.

— Мы должны подробно занести сюда местоположение клада! — ответил фон Армист. Впрочем, он мог ничего не объяснять: лейтенант — настоящий солдат и больше не станет задавать командиру ненужных вопросов.

На всякий случай барон все же напомнил ему об очевидном:

— Надеюсь, вы понимаете, Густав, что никто, кроме нас двоих, не должен знать эту тайну. До тех пор пока мы не вернемся к императору, мы должны хранить ее. Провидение распорядилось так, что все остальные свидетели погибли…

— Я понимаю, господин барон! — отчеканил лейтенант. — А теперь позвольте мне перевязать вашу руку.

Только сейчас фон Армист вспомнил о своей раненой руке.

Кровь сильно сочилась из раны и уже пропитала его мундир.

Лейтенант оторвал край от чьей-то рубахи, разрезал штыком рукав барона и умело наложил повязку.

Уже окончательно стемнело, и нечего было и думать о том, чтобы выступать в обратную дорогу. В ночном лесу они либо заблудятся, либо нарвутся на каких-нибудь зверей — четвероногих или еще более опасных — двуногих.

Лейтенант собрал хворост и сложил костер.

Вскоре веселые языки пламени заплясали перед ними, вырывая из сгустившейся темноты то подступившие к самому костру деревья, то приблизившуюся к огню лошадь.

Крузенштерн нашел в одной из повозок мешок с припасами и принес сухари, вяленое мясо, флягу с вином. Они закусили, немного выпили, передавая друг другу флягу.

Барон облокотился на свой ранец и загляделся на пламя. Перед его глазами замелькали картины детства — отцовский замок, сельские праздники… такие костры окрестные крестьяне зажигали в Иванову ночь, они прыгали через огонь, загадывая желания…

Барон понял, что засыпает, и подумал, что непременно нужно бодрствовать по очереди с Крузенштерном, чтобы никакие враги не застали их врасплох.

Словно прочитав его мысли, лейтенант проговорил:

— Поспите, господин барон, я покараулю первым.

Фон Армист сонно поблагодарил Густава и закрыл глаза.

Ему показалось, что он задремал всего лишь на несколько секунд, когда его разбудило тревожное ржание лошадей. Он вздрогнул и приподнялся.

Костер почти догорел, значит, он проспал довольно долго. Рядом спал, приоткрыв рот, лейтенант.

Снова тревожно заржала лошадь, и тут же послышался удаляющийся топот копыт — напуганные чем-то кони разбегались по ночному лесу.

И в следующую секунду барон понял причину их тревоги.

Совсем близко, у края леса, раздался волчий вой.

По другую сторону поляны первому волку отозвался второй, затем — третий.

Лейтенант вскочил, протирая глаза, и огляделся по сторонам.

— Простите, господин барон! — проговорил он смущенно. — Я заснул… что случилось?

— Волки, — ответил барон коротко.

Впрочем, он мог бы и не отвечать: звери подавали голоса, перекликались, словно готовясь к общей атаке. Из темноты, совсем близко от костра, сверкнули две пары зеленых глаз.

Фон Армист подбросил в костер новую порцию хвороста. Пламя охватило сухие ветки, взлетело вверх, озарив поляну. В этом живом тревожном свете мелькнули стремительные серые тела, отскочили подальше от огня, к краю леса.

Где-то вдалеке, в чаще, послышалось громкое жалобное ржание, внезапно захлебнувшееся, перешедшее в полный муки предсмертный вопль умирающего животного. И вслед за этим воплем оттуда же донесся торжествующий, победный вой.

Там, в лесной чаще, волки расправились с одной из лошадей.

Казалось бы, остальные должны броситься туда же, чтобы принять участие в кровавом пиршестве, — но вокруг костра из темноты по-прежнему выглядывали зеленые глаза, и серые хищники словно переговаривались друг с другом.

Выходит, в лесу вокруг них собралось так много волков, что никакая добыча не кажется им достаточной, и они не успокоятся, пока не доберутся до людей возле костра…

Барон тревожно оглядел груду хвороста. Хватит ли ее, чтобы поддерживать огонь до утра? Ведь только огонь держит их на расстоянии…

Впрочем, эти звери и утром не оставят их в покое. В отличие от оборотней, призраков и прочих порождений ночи и больного сознания, волки не очень-то боятся дневного света…

Фон Армист осмотрел оружие. Возле костра лежали четыре кавалерийских карабина, все они были заряжены. Кроме того, и у него, и у Густава есть палаши. Да, они не даром продадут свои жизни, может быть, убьют трех или четырех волков, но в темноте их таится гораздо больше, может быть, дюжина или два десятка…

Один особенно отважный зверь выступил из темноты, страшно ощерив пасть. Барон поднял карабин, прицелился, выстрелил.

Волк подпрыгнул, жутко взвыл, задрав морду, и тут же грянулся о землю мертвым.

Из темноты донесся надрывный вой, к мертвому волку подбежал второй зверь, поменьше и немного посветлее — может быть, волчица хотела проститься со своим спутником. Густав, не теряя мгновения, выпалил из второго карабина, и волчица с мучительным хрипом повалилась на бок.

Офицеры поспешно перезарядили карабины, подбросили в костер побольше хвороста, чтобы отогнать волков дальше в темноту.

На какое-то время звери затихли, только зеленые глаза сверкали из темноты, неотступно следя за двумя мужчинами.

Барон почувствовал безысходность, безнадежность своего положения.

Волки будут караулить их час за часом, будут дожидаться, пока кончится хворост, пока притупится внимание людей от бесконечного ожидания, от страха и безысходности. И тогда… тогда они бросятся на них, и все закончится в считаные секунды.

Фон Армист почувствовал горькую обиду.

Как бесславно, как жалко закончится его жизнь!

Если бы он пал в бою, поднявшись во главе батальона на захваченный вражеский редут, подняв над ним победное французское знамя! Если бы он погиб хотя бы во вчерашней схватке с русскими кавалеристами! Это была бы честная смерть, достойная настоящего солдата, потомка рыцарей-крестоносцев…

Если бы его хотя бы убили в бою с партизанами, с этими неотесанными бородатыми мужиками, вооруженными вилами и кольями! Конечно, это куда хуже, куда менее почетно, но все же и это была бы смерть в бою.

Но погибнуть от волчьих зубов, быть растерзанным и сожранным ночными хищниками — нет, такой позорной смерти он никак не заслужил!

Барон поднялся, выхватил из костра пылающую ветку, поднял ее над головой, как факел, и шагнул в темноту, туда, где смутно виднелась одна из повозок.

Из-под нее блеснула еще одна пара зеленых глаз. Фон Армист махнул своим факелом, рассыпая огненные искры. Волк выскочил из-под возка, метнулся было навстречу, но тут же испуганно взвыл и скрылся в темноте.

Барон подошел к повозке, заглянул в нее.

Здесь лежал еще один карабин, а рядом с ним — кожаный мешочек с порохом. Фон Армист зажал запасной карабин под мышкой, свободной рукой прихватил порох и снова вернулся к костру.

Лейтенант стоял возле самого огня, тревожно озираясь по сторонам.

— Что вы принесли, господин барон? — спросил он командира.

— Порох, — ответил тот коротко.

— Что мы будем делать? — спросил Густав, и фон Армист даже при свете костра разглядел, как он бледен.

— Сохранять достоинство! — ответил барон, как мог твердо. — Ведь мы с вами, Густав, офицеры и дворяне. Нам не подобает терять присутствие духа ни в какой ситуации. Мы с вами должны быть примером для своих солдат…

— Для солдат? — переспросил Густав, и на этот раз в его испуганном голосе прозвучала насмешка. — Для каких солдат? Для солдатских трупов, вы хотели сказать? Ведь живых солдат, кроме нас с вами, в этом лесу не осталось!

— И все равно мы должны беречь честь офицера! — резко оборвал его барон. — Даже когда нас никто не видит, мы не должны праздновать труса!

Он умолчал о том, что сам только что едва не впал в панику, представив страшную смерть в волчьих зубах. Он не мог подать дурной пример младшему товарищу, должен был держаться до конца. Тем более что принял решение: если положение станет совсем безвыходным — взорвать мешок с порохом, чтобы погибнуть от огня, а не от волчьих зубов.

Зеленые волчьи глаза горели в темноте все ближе и ближе к костру. Пламя понемногу убывало, и круг света сужался — и вместе с ним сжималось ужасное кольцо волчьих глаз. Казалось, звери только и ждут момента, чтобы всей стаей наброситься на офицеров и разорвать их в клочки.

Густав не выдержал, вскочил и подбросил в костер последнюю порцию хвороста.

— Что вы делаете? — воскликнул барон. — Нам не хватит топлива до рассвета!

— Плевать… — проговорил лейтенант дрожащим от страха голосом. — Все равно мы не выберемся из этой западни, не доживем до утра… так хотя бы на полчаса звери отступят… я не могу видеть так близко дьявольские глаза!

Пламя радостно охватило свежий хворост, и яркие языки взмыли к ночному небу. Получив новую пищу, костер расцвел, как огромный огненный цветок, озарив поляну багровыми отсветами. Волки, испуганно взвыв, отступили в темноту.

— Что, получили? — кричал им вслед лейтенант. — Так вам, мерзкие твари!

Впрочем, волки убежали недалеко: отступив на новый рубеж, они снова выстроились в кольцо и терпеливо, настойчиво следили за обреченными людьми.

Густав снова помрачнел. Подсев к самому костру, он проговорил тихим, безнадежным голосом:

— Знаете, господин барон, мне кажется, мы с самого начала были обречены. Эти сокровища… сокровища, вывезенные из Московского кремля, — на них лежит какое-то древнее проклятие. Думаю, что все несчастья императора начались именно в тот момент, когда он решил вывезти из Москвы церковную утварь, священные сосуды и кресты. Тем самым он навлек на себя гнев русского Бога…

— Раньше! — прервал его фон Армист. — Несчастья императора начались раньше, когда он вошел в Россию! Эта огромная страна способна поглотить любое нашествие! Как волчья пасть, она прожует и проглотит Великую армию…

— Вот еще что я думаю… — голос Густава снова стал взволнованным, дрожащим, просительным. — Та шкатулка, которую вы положили в свой ранец… от нее непременно нужно избавиться, ее нужно как можно скорее выбросить туда же, куда мы бросили остальные сокровища, — в озеро! Может быть, тогда мы избавимся от нависшего над нами проклятия!

— Глупости! — резко прервал его фон Армист. — Неужели вы думаете, что волки разбегутся, если я выброшу шкатулку? Не смешите меня, вы же взрослый человек!

Лейтенант обиженно замолк. Несмотря на ужасное положение, в каком они оказались, он оставался все тем же дисциплинированным офицером и не мог спорить со старшим по званию.

Однако его слова все еще звучали в сердце барона.

Может быть, Густав прав?

Он пододвинул к себе ранец, достал оттуда шкатулку… и удивительные узоры, покрывающие ее бронзовую крышку, невольно приковали его взгляд.

Казалось, исчез темный ночной лес, исчезли зеленые волчьи глаза, исчез страх неминуемой смерти. Душа барона заскользила по магическим спиралям, покрывающим бронзовую шкатулку, как будто он поплыл по темной ночной реке, уносящей его в неведомый, удивительный мир. Вода в этой реке была темной и маслянистой, она пахла увядшими цветами и какими-то незнакомыми восточными благовониями. Там, куда нес его этот темный поток, была другая жизнь, другой мир. Там раскинулся тенистый сад, тихо журчал фонтан, благоухало дерево, обильно усыпанное незнакомыми плодами…

— Господин барон! — окликнул его Густав. — Что с вами?

Барон вздрогнул, отвел глаза от шкатулки.

Костер снова догорал, языки пламени становились все меньше, сужался круг света, последний рубеж, защищающий двух офицеров, — и вслед за ним сжималось безжалостное кольцо волчьих глаз.

— Что вы решили, господин барон? — проговорил лейтенант, взглянув на злополучную шкатулку.

Фон Армист прижал шкатулку к груди.

Он понял, что не может, не должен расставаться с ней. Эта вещь должна принадлежать ему, только ему… может быть, ради нее он проделал весь этот опасный и кровавый путь, ради нее пришел с Великой армией в далекую и мрачную страну…

— Что вы решили? — настойчиво повторил Густав.

Барон собрался ответить ему, поставить его на место… но вдруг он услышал в лесу приближающиеся звуки.

— Вы слышите, лейтенант? — проговорил он, подняв руку. — Вы это слышите?

— Я ничего не слышу… — ответил Густав недоверчиво, но вдруг на его лице отразилось удивление: он тоже услышал.

Впрочем, теперь это невозможно было не расслышать: из леса к поляне приближался конский топот.

Вера Истомина плохо провела эти два дня. Она слонялась по Надиной квартире, бессмысленно глядя на себя в зеркало, нечесаная, в одной длинной футболке и босиком. Или валялась на диване, рассеянно щелкая пультом телевизора. Или сидела на подоконнике и смотрела во двор. Или спала тяжелым, беспокойным сном, и снились ей всегда бессвязные мучительные кошмары, так что пробуждение воспринималось как радость. Но только в первые секунды. Пока она не осознавала неприглядной действительности.

Телефон она отключила, чтобы не отвечать на звонки и не рассказывать в который раз о том, как умерла Надя.

На третий день она проснулась поздно. Было душно, по небу плыли низкие свинцовые тучи. Вере казалось, что они давят прямо на темечко. Голова не болела, но казалась чужой и тяжелой. Вера хотела выпить кофе, чтобы взбодриться, но обнаружила, что все кончилось — и кофе, и сахар, и молоко, и булка, и даже каменные пряники, которые она весь день грызла вчера.

У нее ничего нет, думала Вера, с тоской глядя на серое небо, нет квартиры, нет работы, нет мужа, и друзей тоже нет, ведь она отсутствовала шесть лет и понятия не имеет, куда все подевались. Можно, конечно, найти старые телефоны, можно встретиться с подругами, но что она им скажет? И что они о ней подумают? Жила шесть лет за границей, да не где-нибудь, а в Париже, ничего не достигла. Ни работы приличной, ни богатого мужа, ни тряпок дорогих, и сама выглядит ужасно. Вера думала, что, вернувшись в родной город, начнет новую жизнь, что они дружно заживут вместе с Надей, потому что у них двоих никого больше нет на этом свете. И вот… такая трагедия.

Удар оказался слишком силен, Вера после него не скоро оправится.

Сейчас Вера отчетливо поняла, что нужно на что-то решаться. Жить не для чего и не для кого, так, может, и ну ее, эту жизнь? Зачем цепляться за это жалкое существование? Напиться снотворного или выброситься из окна.

Вера повертела в голове мысль о самоубийстве. С одной стороны, конечно, соблазнительно — одним махом можно решить множество проблем. Мертвому человеку не нужна квартира, не нужны деньги, ему совершенно все равно, как он будет выглядеть, ему не требуются друзья, и так далее.

С другой стороны, возникают чисто практические вопросы.

Мысль о выбрасывании из окна придется оставить — Надина квартира на втором этаже. Так что разбиться насмерть не получится. Только конечности себе переломаешь, чего доброго, на всю жизнь инвалидом останешься. Также возникает вопрос: где взять снотворное? Вера понятия не имеет, как его достать без рецепта.

Если же броситься в Неву с моста, то тоже неясно, чем дело кончится. Вера прекрасно плавает и может не утонуть, тем более что сейчас лето. Газом надышаться тоже не выйдет — соседи почувствуют запах и вызовут аварийку. Да и перед людьми неудобно — вдруг газ рванет, могут и стены обрушиться. Скакнуть под машину тоже неправильно — чем водитель-то виноват, а он потом всю жизнь будет совестью мучиться…

За окном застучали капли по подоконнику. Вера очнулась от унылых мыслей и поглядела во двор. Тучи нехотя отдавали влагу. Вот дождик усилился, под окном образовалась лужа, капли плюхались в нее, образуя пузыри. Тоска…

Какой-то старик с сумкой на колесиках отважно пробирался под дождем. Проехала машина, окатив старика из лужи. Тот погрозил ей вслед кулаком и, надо думать, призвал на голову наглого водителя все мыслимые и немыслимые кары. Как противно все…

Так все-таки что же делать? Мелькнула мысль лечь на кровать, отвернуться к стене, закрыться с головой одеялом и уйти таким образом от действительности.

Не получится, поняла Вера. Не выйдет. Никто за нее ничего не решит, никто не придет на помощь. Никто не погладит по голове, никто не прижмет к груди, успокаивая. Никто не отругает, наконец, за то, что в голову приходят мысли о самоубийстве.

Вера вспомнила неживые глаза Нади, чужое восковое лицо в гробу и содрогнулась. Бедной сестренке не повезло, но она-то, Вера, неужели всерьез собирается лишить себя жизни?

Дождь за окном наконец решился и хлынул как из ведра. Вода стояла стеной, Вера хотела закрыть форточку, но вдохнула сырой прохладный воздух и передумала.

Вспомнилось вдруг одно лето, которое провели они все вместе на даче — бабушка с Надей и мама с Верой. Вот так же лил тогда дождь, а они с Надей сидели на веранде и смотрели, как сильные струи льются на дорожку и на поникшие цветы возле дома. Дождь стучал в брошенное Надей красное пластмассовое ведерко, и Вера уверяла сестренку, что это азбука Морзе.

А потом дождь перестал, выглянуло солнышко, и они с Надей бегали босиком по лужам, и даже бабушка не ворчала, а смеялась, глядя на них из-под руки…

Все, поняла Вера, пора наконец разобраться со своей жизнью. Она уже сделала один важный поступок — вернулась домой. Правда, оказалось, что дома нет. Но она выстоит. Надины родители написали по электронной почте, что им будет только спокойнее, если в квартире останется кто-то жить. Надо разобрать вещи и вообще привести квартиру в порядок. А для того, чтобы квартира стала хоть ненадолго, но ее домом, Вера привезет сюда кое-какие мелочи, оставшиеся от мамы. И заживет. Найдет работу, хоть какую, в конце концов, она многое умеет.

Вера сползла с подоконника и направилась в ванную. Увидев себя в зеркале, тихо ужаснулась. Немудрено, что тот мужчина, Матвей Громов, смотрел на нее почти с презрением. Да еще эти три бокала вина… ах, да бог с ним! Она никогда его больше не увидит…

Вера в нерешительности остановилась перед дверью своей квартиры. Весь ее утренний запал прошел. Хватило только на то, чтобы привести себя в относительный порядок и распихать по углам разбросанные вещи. Она выпила дешевого невкусного кофе в первой попавшейся забегаловке и съела черствую булочку. И решила съездить за мамиными вещами.

Из-за двери доносились звуки включенного телевизора. Громкие, фальшивые голоса. Как тогда, шесть лет назад…

Вера вспомнила прежние времена и окончательно растерялась.

Она совершенно не знала, как себя вести.

Да, эта квартира принадлежала ей, когда-то они здесь жили вдвоем с мамой, и после маминой смерти квартира должна была остаться ей, Вере. Однако еще при маминой жизни у них поселилась тетя Лида… или тетя Зоя, Вера их вечно путала. Во всяком случае, одна из этих неразличимых тетушек поселилась у них под предлогом ухода за мамой.

«Верочки почти весь день нет дома, и тебе в случае чего даже стакан воды подать некому!» — внушала тетка Вериной маме.

Мама была не в восторге от такого предложения, но тетка отличалась невероятным упорством и настырностью, она относилась к той категории людей, которые всегда всего добиваются, потому что им легче уступить, чем отказать.

Тем более что в ее словах имелась доля правды — Вера действительно большую часть дня отсутствовала, и ей было спокойнее, когда возле мамы кто-то находился.

Да, Вера, конечно, не только училась, но и работала — а как же иначе? Жить-то нужно, да и на мамины лекарства требовались деньги! Но в теткиных устах это прозвучало так, будто Вера проводит время в клубах и на вечеринках, оставляя больную мать без присмотра.

В общем, тетка переехала к ним вместе со своими вещами, заняла полквартиры и расположилась с полным комфортом. Одну комнату, в которой прежде обитала Вера, пришлось для нее освободить, тетка заставила ее своими вещами — этажерками с любовными романами и старыми журналами, допотопными креслицами и тумбочками, застеленными вышитыми салфетками, а также огромным количеством горшков с геранью. Герань эта отчего-то никогда не цвела, а называлась душистой, тетка утверждала, что она убивает вредные бактерии. Герань так воняла, что Вера иногда чувствовала себя той самой несчастной бактерией. Кроме того, на самом видном месте в теткиной комнате находилась клетка с двумя волнистыми попугайчиками, которые не разговаривали, а только чирикали и свистели, причем делали это на редкость громко, так что, прикрыв глаза, можно было подумать, что находишься в африканских джунглях или в Бразилии.

Вере пришлось перетащить свой диван в мамину комнату, там им вдвоем было довольно тесно, но что поделаешь? Конечно, имелась еще одна, третья комната, которая прежде являлась гостиной, но эту комнату тоже оккупировала тетка — там она смотрела телевизор.

Смотрела она его с утра до вечера, и из гостиной теперь в любое время дня и ночи доносились громкие ненатуральные голоса героев телесериалов и участников ток-шоу.

На первых порах, когда Вера, усталая, приходила с работы, она просила тетку сделать телевизор потише. Но в ответ та пару раз устроила грандиозный скандал.

«Я ухаживаю за твоей матерью, хотя у меня есть свои собственные дела! Казалось бы, в благодарность за это ты могла бы позволить мне хотя бы час в день отдохнуть, посмотреть любимый фильм… но, видимо, такое слово, как благодарность, тебе незнакомо…»

Тетка делала страдальческое лицо и удалялась в свою комнату, как королева в изгнание. Так что Вере приходилось уступать раз за разом и даже просить у тетки прощения, чтобы восстановить мир в доме, а потом она уже перестала заикаться про телевизор.

Конечно, она понимала, что постоянно включенный телевизор утомляет и маму, но та не подавала виду и не жаловалась, чтобы не усугублять положение.

Очень скоро выяснилось, что обещанный уход за мамой — это сильное преувеличение. Когда Вера среди дня звонила домой, тетка никогда не снимала трубку: видно, у нее так громко был включен телевизор, что она просто не слышала звонка. Когда же мама почувствовала себя очень плохо и попыталась позвать тетку, та ее тоже не услышала. К счастью, рядом с кроватью у мамы был мобильный телефон, и она смогла дозвониться до Веры. Разумеется, Вера тут же примчалась с работы, нашла маму в очень плохом состоянии и вызвала «Скорую»…

Когда же вечером, после того как мамино состояние стабилизировалось, она попыталась поговорить с теткой, та ответила ей с крайним возмущением:

— Интересное дело! Что я тебе — бесплатная сиделка? Я не могу находиться при больной круглосуточно! Сиделки за свою работу получают деньги, и немаленькие, а ты меня эксплуатируешь бесплатно, да еще норовишь унизить! — После того она опять удалилась «в изгнание», в бывшую Верину комнату, напоследок хлопнув дверью.

Вскоре маме стало совсем плохо, ее положили в больницу, откуда она уже не вышла.

В это время Вере было совсем не до тетки, она приползала из больницы чуть живая и проваливалась в тяжелый сон без сновидений, не обращая внимания на орущий за стеной телевизор и громко чирикающих попугаев.

Потом, когда мамы не стало, тетка как-то забыла, что переехала к ним на время, и продолжала вести прежний образ жизни. Больше того, очень скоро в квартире возникла и вторая тетка — то ли Лида, то ли Зоя, Вера их всегда путала. Сначала она зашла в гости, потом осталась ночевать, а вскоре перевезла в Верину квартиру и свои вещи, поставив в гостиной еще один диван. Включенный телевизор ей ничуть не мешал, поскольку они с Зоей (или Лидой) смотрели одни и те же сериалы и ток-шоу. Вообще у двух теток были общие вкусы и общие взгляды, хотя они и не приходились друг другу родными сестрами. Кем они приходились друг другу — было для Веры загадкой, возможно, они и вовсе не состояли в родстве.

Вера пыталась понять, почему тетки переселились к ней: ведь у них имелась своя собственная квартира. В конце концов, раньше же они где-то жили!

После осторожных расспросов Вера узнала от общих знакомых, что в свою собственную квартиру тетки поселили то ли Зоиного, то ли Лидиного племянника, здоровенного бугая лет тридцати, в котором обе души не чаяли.

Следовало что-то предпринять, но Вера не могла решиться на серьезные действия — она была слишком разбита, слишком вымотана маминой болезнью и смертью, поэтому просто старалась как можно реже бывать дома.

Возможно, из-за этого она и вышла замуж.

Они с Георгием познакомились год назад на какой-то вечеринке. Мама тогда еще не болела, и Вера иногда позволяла себе повеселиться. Он произвел на нее впечатление — был постарше, очень интересно рассуждал о французском искусстве. Но дальше разговоров дело не пошло, потому что у Веры имелся тогда близкий друг, и Вера думала, что она в него влюблена. Так что на звонки Георгия и на приглашения куда-нибудь сходить вместе Вера отвечала вежливым отказом.

Потом заболела мама, и выяснилось, что Верин друг вовсе не близкий. Вера, кстати, не ждала от него ни особенной помощи, ни денег, но даже сейчас она считает, что незачем было исчезать из ее жизни так внезапно, как только он узнал о смертельной болезни ее матери. Он оставил у Веры какие-то книжки, диски, даже плеер. Его мать отвечала по телефону, что его нет, в какое бы время Вера ни позвонила.

Впрочем, Вера не слишком по этому поводу переживала, ей было не до того.

Потом начала портить жизнь тетка Лида (или Зоя, кто их там разберет), а потом наступили такие страшные дни, что Вера хотела забыть о них, забыть навсегда.

После маминой смерти Вера была ужасно одинока, поэтому, столкнувшись с Георгием у общих друзей, даже обрадовалась.

Узнав о ее горе, он не стал шарахаться, взял за руку, проговорил все положенные слова сочувствия, в общем, повел себя как нормальный человек.

Теперь Вера понимает, что с ней тогда было не слишком приятно проводить время. Однако Георгий отчего-то отличал ее от всех других девушек.

И Вере было с ним очень удобно. Георгий любил рассказывать что-то, экспансивно жестикулируя, истории его казались интересными, он много знал и самое главное — не требовал от нее активного участия в разговоре. Можно было просто улыбаться и кивать в нужных местах. Он приводил Веру в компанию своих друзей, таких же интеллектуалов. Там получалось еще проще — после нескольких рюмок все втягивались в какой-нибудь умный спор и надолго забывали про Веру. А ей только того и надо было, она тихо сидела в уголке, потягивая любимую «Маргариту», и делала вид, что вникает в разговор.

Она не испытывала к Георгию никаких чувств, да и вообще ей было тогда не до мужчин, но когда он как-то пригласил ее к себе домой, она согласилась, просто чтобы не возвращаться в свою квартиру, чтобы не видеть теток и не слышать орущий телевизор, время от времени прерываемый тропическими воплями попугаев. Позвал Георгий ее к себе не сразу, это тоже сыграло свою роль. Вера привыкла к нему и не то чтобы скучала, когда он не звонил больше трех дней, но ощущала, что ей чего-то не хватает.

Он жил один в небольшой однокомнатной квартире. Мебели там было мало, только книжные полки, письменный стол и диван.

Вера восприняла все, происходившее на этом диване, совершенно спокойно. Георгий оказался в меру нежным и довольно умелым. Впрочем, прежний Верин опыт был небольшой, ей особенно не с кем было сравнить нового любовника.

В мыслях она его так не называла. Любовник — от слова «любовь», и предполагается, что отношения с любовником должны быть страстными. Ничего этого у них с Георгием не выходило.

Верино сердце не замирало на лестнице перед дверью его квартиры от предвкушения, что сейчас она увидит его. И не начинало тоскливо ныть, когда дверь захлопывалась за ней после свидания. Она не просыпалась среди ночи от чувства, что если не увидит Георгия, то немедленно умрет, вот прямо сейчас.

Она не бежала со всех ног, завидев его, ожидающего ее под часами или возле памятника, не замечая ни удивленных взглядов прохожих, ни возмущенных сигналов машин. Они не разговаривали по телефону ночи напролет.

Ничего этого у Веры не было. И у него тоже. Отношения их скорее напоминали отношения добрых друзей. Георгий никогда не грубил и не раздражался, а Вера прошла с тетками хорошую школу, так что тоже не любила скандалы и выяснение отношений. Она всегда соглашалась с его мнением по любому вопросу — так казалось спокойнее. И, откровенно говоря, ей было все равно. Вера относилась к их роману не слишком серьезно. Если честно, то, что происходило между нею и Георгием, и романом-то считать можно с очень большой натяжкой.

— Кстати, детка, — рассеянно произнес Георгий как-то обычным утром, — отчего бы тебе не пожить у меня немного? Надоела эта постоянная беготня, ты ночуешь то здесь, то там, может быть, мы определимся наконец?

От ответа Веру спас убежавший кофе. Потом кто-то позвонил Георгию по телефону, а потом Вера заторопилась на работу. Вечером она поехала домой, где тетки совершенно распоясались. За время Вериного отсутствия Зоя (или Лида, то есть та, что спала в гостиной на диване) ночевала в Вериной комнате, после нее остался тяжелый запах плохо вымытого тела и лекарств. Одна из теток лекарств принимала ужасающее количество и запасала их впрок, для этой цели освободила шкафчик на кухне. Другая, напротив, говорила, что от всех болезней ей помогает герань, которая испускает полезные миазмы, называемые феромонами: тетка путала миазмы с флюидами, а феромоны с фитонцидами, но, когда Вера ее поправляла, страшно обижалась.

Так или иначе, герань воняла зверски, так что слезились глаза. Попугаев тетки выпускали из клетки, и они летали по кухне, разбрасывая шелуху от семечек и кое-что еще.

Чтобы избавиться от жуткого запаха, Вера оставила на ночь окно в своей комнате открытым. Дело происходило поздней осенью, и, разумеется, она простудилась.

Георгий позвонил через три дня, когда тетки достали Веру окончательно. Они запрещали Вере выходить на кухню и в места общего пользования, потому что организм пожилого человека ослаблен и любая инфекция может стать для него гибельной.

По Вериному мнению, если пожилой человек способен вынести ужасающую вонь герани и сутками орущий телевизор, то его уже не взять даже синильной кислотой. Но ее мнения в последнее время никто не спрашивал.

Эти три дня Вера провалялась с высокой температурой, у нее едва хватило сил позвонить на работу, чтобы предупредить. К звонку Георгия температура спала, но горло все еще болело, так что Вера только махнула на тетку руками — мол, оставьте меня в покое. Зоя (или Лидия) так и сказала Георгию, да еще от себя прибавила что-то насчет поруганной чести молодой девушки.

Самое странное, что Георгия это не отпугнуло. Вместо того чтобы выбросить Веру из головы и вычеркнуть ее номер из записной книжки, он явился к ней на работу с цветами.

— Детка, — сказал он серьезно, — я был не прав. Мне не следовало предлагать тебе просто переехать ко мне. Ты обиделась, я знаю. Так что теперь я ставлю вопрос по-другому — выходи за меня замуж!

— Ты не шутишь? — постояв немного с открытым ртом, выдавила из себя Вера. — Ты серьезно?

Выяснилось, что серьезно. И что можно было ответить, когда в дверь заглядывают возбужденные сотрудницы, начальник хмурит брови, а этот тип стоит тут с дурацким веником?

Насчет веника Вера была совершенно не права, сотрудницы назвали букет очень стильным, а способ делать предложение на работе весьма оригинальным.

— Ты согласна? — спросил Георгий.

Вера кивнула, потому что ей хотелось скорее выпутаться из этой идиотской ситуации. Георгий облегченно вздохнул и ушел.

Оставшиеся полдня Вера думала. Что ждет ее в случае отказа? Орущий телевизор, попугаи и вонючая герань. Рано или поздно тетки ее доконают, и Вера попадет в больницу с нервным срывом. С Георгием же они поладят, характер у него невредный, нескандальный. Он не станет требовать от жены безоговорочного подчинения, не организует семейную жизнь по домострою.

Замужество показалось ей самым простым выходом из сложившейся ситуации.

Свадьбы не было, они просто расписались в ЗАГСе и посидели вчетвером в маленьком ресторанчике.

Какое-то время они прожили в квартире мужа, потом Георгий нашел через Интернет работу в одном из университетов Парижа.

Надо сказать, что он занимался историей наполеоновских войн, а эта научная тема, как нетрудно догадаться, более востребована во Франции, а не в России.

Разумеется, благодаря своим научным интересам, Георгий прекрасно владел французским языком, что тоже способствовало его трудоустройству.

Муж очень обрадовался и не раздумывая перебрался в Париж. Вериного согласия он особенно не спрашивал. Провожая ее, сотрудницы на работе откровенно завидовали. Еще бы, едет за границу, да не в какую-нибудь африканскую страну, где жара, грязь и людоеды, а в самый, можно сказать, центр Европы.

Вера в принципе осталась довольна — новая жизнь, новая страна, Париж опять же… там она позабудет про все неприятности.

Во Франции Вера сделала для себя несколько открытий.

Во-первых, она всегда думала, что в Париже всего один университет — Сорбонна. Теперь же выяснила, что Сорбонны давно не существует, она распущена после студенческих волнений шестьдесят восьмого года, и на ее основе создано несколько университетов поменьше. Тот университет, в котором работал Георгий, вернее, Жорж, как его теперь полагалось называть, назывался Париж-шесть.

Во-вторых, хотя это гораздо важнее, она открыла для себя своего собственного мужа.

Георгий при ближайшем рассмотрении оказался человеком довольно сухим, черствым и равнодушным. Он был вечно погружен в свою научную работу, быстро втянулся в университетские склоки, дрязги и интриги и совершенно не интересовался женой, ее проблемами и переживаниями. Когда она пыталась достучаться до него, добиться от него тепла и сочувствия, он только отмахивался, считая, что все ее проблемы надуманы, высосаны из пальца и вызваны здесь исключительно избытком свободного времени.

Сам Георгий был вечно занят — он преподавал в университете, занимался научной деятельностью, совместно с французским коллегой собирался писать книгу о русском походе Наполеона. Он вписался в университетскую элиту и очень быстро стал там своим. Он этого упорно добивался.

Он постоянно пропадал на всевозможных приемах, вечеринках и презентациях. Иногда приглашал с собой Веру, но ей совершенно нечего было там делать. Жены преподавателей либо сами работали тут же, в университете, либо сидели дома с детьми, и с теми и с другими Вере не о чем было говорить.

Вера пыталась заняться домом и своим внешним видом, но столкнулась еще с одной трудностью.

Муж все больше походил на француза, а всем известно, что французы — нация скуповатая. И Вера с неприятным удивлением обнаружила в муже эту черту.

Он стал очень придирчиво относиться к ее умению вести хозяйство, постоянно требовал отчета даже в самых мелких тратах и критиковал Веру неустанно.

«Ты все равно сидишь дома, должна тратить время с пользой, — нудил Георгий каждый вечер, — отчего бы не прогуляться до более дешевого магазина? Мясо и рыбу можно покупать вечером в субботу, в воскресенье магазины закрыты, и торговцы значительно снижают цену, чтобы продать мясо, пока оно свежее. И да будет тебе известно, что французские дамы покупают одежду два раза в год — исключительно на распродажах, в январе и в июне. В остальное время в магазинах можно встретить только туристов».

Первое время Вера старалась перевести все в шутку, потом стала огрызаться: «Что же мне, чтобы пару колготок купить, ждать до июня месяца, когда сейчас апрель?»

Потом решила, что ей нужно самой зарабатывать деньги.

Однако, когда она попыталась найти какую-нибудь работу, муж популярно объяснил ей, что у него, по французским меркам, — довольно высокий общественный статус университетского преподавателя, причем штатного, и его жена не может работать продавщицей или официанткой. А более престижную работу с ее слабым знанием языка, конечно, не найти.

Прошло какое-то время, Вера кое-как выучила язык и устроилась делопроизводителем в колледж при университете. Работа была нудная и неинтересная, к тому же плохо оплачивалась, но Вера и ту боялась потерять. Она ужасно уставала, потому что постоянно боялась что-то перепутать из-за не слишком хорошего знания языка.

Муж, которого теперь надлежало называть исключительно Жоржем, за эти несколько лет весьма преуспел. Он написал книгу, получил звание профессора, сотрудничал в разных журналах. Он стал популярен в университете, его окружали студенты и студентки, и Вера с горечью думала, что ей в его жизни почти нет места.

Было и еще кое-что посерьезнее.

Вера несколько раз заводила разговоры о ребенке — и каждый раз Жорж встречал это в штыки. Он говорил, что не готов к таким серьезным переменам, что у него слишком много работы и он не сможет уделять ребенку достаточно времени, да и материальное их положение недостаточно упрочилось.

Действительно, они пока только снимали квартиру.

«Вот когда мы купим собственное жилье, просторную квартиру в хорошем районе или, еще лучше, дом, тогда можно будет серьезно об этом подумать».

Таким образом, дети отодвигались в неопределенное будущее, а Вера тем временем приближалась к тридцатилетнему рубежу…

Она в который раз завела речь о ребенке, обратив его внимание на то, что долго ждать не может — не в сорок же рожать впервые.

И услышала спокойный ответ, что у него-то время еще есть. Да и вообще он не уверен, что ему нужен ребенок. В жизни так много интересных вещей, от которых придется отказаться после рождения ребенка, так стоит ли оно того?

Вера сначала не поверила своим ушам, но тут же опомнилась. Вот сейчас муж был абсолютно искренен, а раньше он просто отмахивался от нее, отделывался неопределенными обещаниями, чтобы не заводить серьезный разговор.

Вера поглядела на него другими глазами и увидела, что он поверхностный, пустой и эгоистичный человек. В жизни, в любви, да и в постели тоже. И что ее ожидает здесь? Долгая тоскливая жизнь — без любви, без денег (скупость мужа приобретала просто колоссальные размеры, иногда она думала, что и ребенка-то он не хочет из жадности). Без друзей, без родных… Можно, конечно, развестись, дело к тому идет, но что ей делать здесь одной?

Тут как раз в Париж приехала Надя — ее родители обещали быть там три дня проездом, да вот планы их изменились. Сестры провели неделю вместе и говорили, говорили. Оказалось, что детство не забылось: в нем была бабушка, и дача под Выборгом, и свежий послегрозовой воздух, и солнце отражалось в теплых лужах…

«Возвращайся домой, — сказала Надя в аэропорту, — вдвоем мы не пропадем!»

И через какое-то время Вера решилась изменить свою жизнь. Приехала. И через три дня услыхала ужасную новость. Эх, Надюшка, как же так вышло?..

Вера очнулась от горьких мыслей. Оказалось, что она уже несколько минут стоит на площадке возле своей квартиры, где жили они с мамой давным-давно.

Наконец Вера собрала в кулак все свое мужество и нажала на кнопку звонка.

За дверью разнеслась громкая трель, но она не смогла перекрыть орущий телевизор. Немного подождав, Вера позвонила еще и еще раз.

Наконец она услышала приближающиеся к двери шаркающие шаги, и громкий, недовольный голос осведомился:

— Кто это?

— Это я, тетя… Лида, — проговорила Вера наугад. — Это я, Вера!

— Лида, это тебя! — донеслось из-за двери, и шаги удалились.

Прошло еще две или три минуты, к двери снова приблизились шаги, и на этот раз другой голос повторил:

— Кто это?

— Да откройте же, наконец! — не выдержала девушка. — Это я, я, Вера!

Замки лязгнули, дверь открылась.

На пороге стояла одна из теток. Она была облачена в фиолетовую вязаную кофту и тренировочные брюки. Губы ее были поджаты, лицо выражало подозрительность и недовольство.

— И чем же мы обязаны такому высокому визиту? — проговорила тетка вместо приветствия.

— Здравствуйте, тетя Лида! — ответила Вера с намеком. — Ну, вы мне войти-то позволите?

— Ну как же! — Тетка скривилась, как будто съела целый лимон. — Как я тебя могу не впустить? Ведь это же твоя квартира!

Она тем не менее не шелохнулась, осталась стоять в дверях и крикнула через плечо:

— Зоя! Ты была права!

В коридоре тут же возникла вторая тетка. Она уставилась на Веру с откровенной неприязнью и отчеканила:

— Ну, разумеется, я всегда права!

— О чем это вы? — поинтересовалась Вера, попытавшись протиснуться в прихожую.

— Конечно, похороны бедной Нади стали только предлогом! На самом деле она приехала, чтобы выкинуть нас на улицу! — воскликнула тетя Зоя голосом провинциальной трагической актрисы. — Я ничуть в этом не сомневалась! Ведь в наше время благодарность вообще несвойственна людям, а уж молодежь вообще не знает этого слова!

От ее фальшивого голоса у Веры немедленно началась зубная боль.

«Зря я сюда приехала!» — подумала она в тоске.

— Ну все-таки можно мне войти? — проговорила она упавшим голосом. — Или мы так и будем разговаривать на лестнице?

— Ага, значит, ты все же стесняешься соседей? — немедленно включилась в разговор тетя Лида. — Значит, тебе все же стыдно выгонять на улицу, под дождь и снегопад, двух нищих старух?

— Тетя Лида, где вы видели снегопад в июле? — Вера попыталась обратить все в шутку, но это ей не удалось.

— Какая разница — снег или дождь! — страдальческим тоном ответила Лида. — Важно, что ты выгоняешь нас на улицу…

— После всего, что мы для тебя сделали! — подхватила Зоя.

Вообще эти двое говорили так слаженно, как будто играли хорошо отрепетированную пьесу.

— Но ты ведь это уже забыла… — продолжила Лида. — Конечно, разве ты помнишь, как мы годами ухаживали за твоей матерью… бедная Маргарита! Ведь она умерла на наших руках!

Вера на мгновение зажмурилась, сосчитала до десяти, чтобы не сорваться. Как вам это понравится! Годами ухаживали… Умерла на их руках…

Мама умерла в больнице, и тетки к ней даже ни разу не зашли. Вера сидела у маминой постели последние сутки, не отходя ни на минуту даже поесть…

Но ответить им — значит встать на одну с ними доску, заговорить на их языке, таким же фальшивым, скандальным голосом…

— Дайте пройти! — процедила Вера, едва сдерживаясь, и наконец с огромным трудом протиснулась в квартиру, отодвинув тетю Лиду, как футбольного защитника.

— Конечно, проходи! — чирикнула ей вслед та. — Ведь это же твоя квартира!

Тетки закрыли за ней дверь и устремились следом, старательно отсекая Веру от жилых комнат и подталкивая к кухне.

Вера не стала сопротивляться превосходящим силам противника, она послушно проследовала на кухню и, не спрашивая разрешения, уселась на свободный стул.

— Чаю нальете? — спросила она довольно сухо. — Или опять устроите литмонтаж по системе Станиславского?

— Чаю? — переспросила Лида. — Не знаю, есть ли у нас чай… ведь мы живем очень, очень бедно! Впрочем, тебя это, конечно, ничуть не интересует!

— Конечно! — тут же подхватила Зоя, словно приняла точный пас. — Вы там, во Франции, не интересуетесь своими бедными родственниками. Вместо помощи вы норовите отнять у нас последнее. Пусть мы здесь умираем с голоду…

Тетки отнюдь не были похожи на голодающих. Наоборот, им не мешало бы сбросить несколько килограммов, особенно Лиде. Да и кухня не производила впечатления вопиющей бедности. На самом видном месте красовалась новенькая микроволновка, на буфете стояли вазочка с ореховым печеньем и коробка бельгийских конфет. Лида, перехватив Верин взгляд, переместилась так, чтобы закрыть эти лакомства своим широким задом. Зоя же тем временем продолжала:

— Да разве наши невзгоды кого-то интересуют? Да о чем ты говоришь! Она ведь за все это время ни разу даже не прислала денег на оплату коммунальных услуг!

— Что?! — Вера, хотя и дала себе слово не срываться и не поддаваться на провокации, на этот раз не выдержала. — Что?! Выходит, вы живете в моей квартире, и я же еще должна оплачивать коммуналку?

— А как же?! — возвысила голос Лида. — Ведь это же твоя квартира! Почему же мы должны за нее платить?

— Чему ты удивляешься? — подхватила Зоя. — Некоторые так умеют устроиться — любо-дорого! Некоторые умеют чужими руками жар загребать, чужими руками доставать каштаны из огня. Мы с тобой так не умеем и уже никогда не научимся. Да, мы с тобой скоро останемся на улице, без крыши над головой…

— Одну минутку! — не удержалась Вера. — Насколько я помню, у вас была своя собственная квартира. Где-то ведь вы жили до того, как переехали сюда…

— Чтобы ухаживать за твоей больной матерью! — добавила тетя Лида и промокнула платком сухие глаза. — Бедная, бедная Маргарита! Если бы она была жива, она никогда не позволила бы выкинуть нас на улицу…

— Опять вы об этом! — возмутилась Вера. — Я спрашиваю — что с вашей собственной квартирой?

Тут у нее мелькнула догадка:

— Вы ее, наверное, сдаете? Да, наверняка так и есть, как я сразу не догадалась! Вы сдаете свою квартиру, а живете в моей!

— Как ты могла так подумать! — Зоя побагровела и чуть не полезла на Веру с кулаками. — Как у тебя язык повернулся!

— Да, как язык повернулся! — подхватила Лида. — Да мы с него копейки не берем!

Она тут же прикусила язык, но было поздно: слово — не воробей, вылетело — не поймаешь!

— С него? С кого — с него? — осведомилась Вера.

— С Симочки… — призналась Лида, и на ее лице неожиданно проступило подлинное чувство.

Тут Вера вспомнила здоровенного красномордого мужика, которого она видела один-единственный раз. Кажется, его звали Серафим и он доводился племянником то ли Лиде, то ли Зое. Вот уж кому совершенно не подходило его имя! Ведь Серафим — это какое-то божественное создание, что-то сродни ангелу…

— Должен же бедный мальчик где-то жить? — проворковала тетя Зоя, и лицо ее порозовело от нежности.

Когда Вера уезжала во Францию, Серафиму уже перевалило за тридцать, значит, сейчас «бедному мальчику» близится к сорока!

— Но мы его не дадим в обиду! — выпалили тетки хором и встали плечом к плечу, давая понять, что примут ради дорогого племянника любые пытки.

— Да его никто и не обижает… — пробормотала Вера, опустив глаза. — Кто его обидит, тот трех дней не проживет…

— Что? — подозрительно переспросила тетя Лида.

— Да ничего! — Вера поняла, что нужно уходить, иначе вся эта семейная сцена плохо кончится. — Вот только… Я хочу забрать кое-какие мамины вещи…

— Какие еще вещи? — насторожилась Зоя. — Все вещи бедной Маргариты мы давно выбросили, а то ведь, ты понимаешь, говорят, что эта болезнь заразна…

— Но хотя бы фотографии вы оставили?! — проговорила Вера, едва сдерживаясь.

— Ну что ты так кричишь? — с самым невинным видом отозвалась Лида. — Никто не трогал твои фотографии, кому они нужны… Кажется, в кладовке осталась какая-то коробка…

Она удалилась с тем же видом королевы, удаляющейся в изгнание. Мол, это она первой захватила плацдарм в этой квартире.

Вера сидела, мрачно уставившись в стол, и водила ногтем по клеенке. На душе было скверно.

Наконец Лида снова появилась в дверях кухни.

В руках у нее была картонная коробка, из которой выпирали какие-то бумаги и папки.

— Вот все, что здесь осталось твоего! — проговорила тетка, протягивая коробку Вере. — Не беспокойся, мы здесь ничего не трогали.

— Нам чужого не нужно! — подхватила Зоя.

Вера сжала зубы, чтобы не сорваться, прижала к себе коробку и направилась к выходу.

На этот раз тетки дружно провожали ее и даже открыли перед ней дверь — видимо, очень уж им хотелось, чтобы она поскорее отсюда убралась…

Вера медленно спустилась по лестнице, вышла из подъезда.

По щекам ее ползли злые слезы, и она даже не могла их вытереть, потому что руки были заняты коробкой.

Подойдя к краю тротуара, она попыталась махнуть рукой проезжающим машинам, удерживая другой злополучную коробку.

Разумеется, ничего хорошего из этого не получилось — коробка упала, и ее содержимое рассыпалось по тротуару.

Это переполнило чашу Вериного терпения. Слезы хлынули из глаз просто ручьем, как будто где-то там, внутри Веры, прорвало вентиль. Она опустилась на колени и стала собирать разлетевшиеся бумаги, газетные вырезки, фотографии, из последних сил сдерживаясь, чтобы не рыдать в голос.

Вдруг рядом с ней остановилась машина. Из нее выбрался мужчина, подошел к Вере и проговорил:

— Что случилось? Подождите, я вам помогу…

— Проезжайте! — проговорила Вера сквозь слезы и отмахнулась от незваного доброжелателя. — Проезжайте, говорю!

— Вы же, кажется, хотели остановить машину… Да что с вами такое? — Мужчина опустился рядом с Верой на колени, взял ее за подбородок. — Что стряслось?

— Не ваше дело! — огрызнулась Вера. — Да кто вы такой?

— Вы меня не узнаете?

Только теперь она разглядела его. Это был тот мужчина, с которым они познакомились на Надиных похоронах. Как же его зовут… ах да, Матвей, Матвей Громов!

Матвей ехал по своим делам, как вдруг увидел на углу молодую женщину с коробкой. Коробка закрывала ее лицо, но в фигуре женщины, в ее осанке было что-то неуловимо знакомое. На какое-то мгновение у него промелькнула дикая мысль — Матвею показалось, что это Надя, чудесным образом воскресшая…

Он тут же отбросил эту мысль и пригляделся к женщине.

Она попыталась махнуть рукой, чтобы остановить машину, не удержала свою коробку и уронила ее на тротуар.

И только тут Матвей узнал ее.

Широкие скулы, осыпанные мелкими веснушками, были мокры от слез, глаза необычного разреза покраснели…

Это была Вера, Надина двоюродная сестра, и она плакала.

Матвей остановил машину, выскочил из нее и бросился к Вере.

Она ползала на коленях, собирая разлетевшиеся бумаги, и ее узкие плечи тряслись от рыданий.

— Что с вами случилось? — проговорил Матвей, помогая ей собрать бумаги в коробку.

Вера отмахивалась, отталкивала его, продолжая плакать, как ребенок, отпихивающий взрослых, пытающихся его утешить.

«Ну что такое, — недовольно думал Матвей, — ну до чего несуразная девка. Все у нее не слава богу. То напивается в одиночку, то рыдает при всем честном народе! Рева-корова! Все, надоело!»

Он быстро подхватил все бумаги с тротуара, взял Веру за плечи и силой втащил в свою машину.

Сжав ее хрупкие, податливые плечи, Матвей почувствовал вдруг странное чувство к этой, видимо, очень несчастной девице. Когда он смотрел на нее издали, то думал о ней не слишком хорошо, а когда оказался близко, душа его сказала совсем другое.

— Что вы делаете? Что вы себе позволяете? — бормотала она, вяло отбиваясь. — Вы меня что — похищаете?

«Нужна ты мне!» — по инерции подумал Матвей, но тут же спохватился, что снова хамит ей, как в прошлый раз.

— Ага, и выкуп за вас потребую, — проговорил он, пытаясь насмешкой расшевелить ее. — Ладно, вы же куда-то собирались ехать? Говорите — куда?

Вера молчала, и Матвей прикрикнул на нее:

— Да говорите же скорее, вон, видите, мы задерживаем движение!

Действительно, сзади ему уже сигналили другие водители.

Вынужденная резкость отрезвила Веру. Она огляделась по сторонам, как будто пробудившись от тяжелого сна, и проговорила:

— Поедем домой… ну, туда, в Надину квартиру. Вы же там были.

— Слушаю и повинуюсь, — проговорил он дурашливо, все еще не теряя надежды расшевелить девушку. — А вы пока можете привести себя в порядок… — и он, левой рукой выворачивая руль, правой достал из бардачка стопку бумажных салфеток.

Вера взглянула на себя в зеркало заднего вида и ахнула.

Она принялась салфетками вытирать слезы и размазанную по щекам тушь.

Матвей вздохнул облегченно: если женщина занялась своим лицом, значит, не все так плохо и скоро она придет в себя.

Выждав на всякий случай еще несколько минут, он скосил на нее глаза в зеркале и спросил:

— Так все же, что с вами стряслось?

— Да, ерунда… — она небрежно отмахнулась. — Знаете, иногда обычное хамство способно совершенно выбить из колеи… Кроме того, я вспомнила, как умирала моя мама, и не выдержала…

Она невольно покосилась на картонную коробку, которую Матвей поставил на заднее сиденье.

— Это все, что осталось от моей прежней жизни… — Вера вздохнула, но этот вздох был уже почти спокойным. Так ребенок вздыхает со всхлипом, после безутешных рыданий успокоившись в материнских объятиях.

Матвей решил пока больше ни о чем ее не расспрашивать. Захочет — сама расскажет. А Вера думала, что она неверно выразилась. Та жизнь, чьи бумажные обрывки лежали сейчас в старой картонной коробке, была не прошлой, а позапрошлой. А вот потом настала прошлая — там, во Франции, с мужем. Теперь и ее нет. Настоящая ее жизнь Веру не радует. И что будет дальше?

Ладно, что бы там ни было, как могла твердо решила Вера, она сама выпутается из всех неприятностей. Надеяться можно только на себя.

Скоро они подъехали к Вериному дому.

— Можете меня не провожать, — сказала Вера самым светским тоном. — Спасибо, что подвезли.

Она взяла себя в руки и успокоилась. Теперь в ней ничего не осталось от той жалкой, измученной женщины, которая, горько рыдая, ползала по тротуару, собирая осколки своей разбитой жизни.

— Не говорите глупостей! Вы что — опять хотите все рассыпать? — Матвей подхватил коробку левой рукой, прижал ее к груди и последовал за Верой.

Они поднялись по лестнице, вошли в квартиру, Матвей поставил коробку на пол и недоуменно уставился на нее.

На улице он сложил в нее все бумаги в полном беспорядке, как бог на душу положит, и сверху оказалась очень тщательно выполненная копия старинной гравюры.

На этой гравюре в мельчайших подробностях была изображена весьма необычная шкатулка — бронзовая, богато инкрустированная слоновой костью и бирюзой, насколько можно было понять по черно-белому изображению. Крышку шкатулки покрывали странные узоры — резные спирали, словно затягивающие взгляд в таинственную глубину.

Но не эти узоры заставили Матвея остановиться в изумлении.

Его взгляд был прикован к ножкам шкатулки.

Они представляли собой четыре изящные бронзовые лапки — не то звериные, не то птичьи, с длинными, причудливо изогнутыми острыми когтями.

— Что с вами? — проговорила Вера насмешливо. — Вы как будто привидение увидели! Уверяю вас, в современных квартирах привидения не водятся!

— Эта гравюра… — отозвался Матвей, невольно понизив голос. — Откуда она у вас? Что за шкатулка на ней изображена?

Он поднял гравюру, поднес ее к свету, чтобы лучше разглядеть.

— Понятия не имею, — Вера пожала плечами, взглянула на рисунок, потом на Матвея. — А почему это вас так заинтересовало?

В ее голосе прозвучало недоверие, и Матвей понял, что она подумала — он попросту ищет повод, чтобы не уходить сразу, чтобы задержаться в ее квартире. Да что она о себе возомнила!

Он полез в карман и почти сразу нащупал там бронзовую лапку, которую отдал ему Вася Уточкин. Достав эту лапку, Матвей протянул ее на ладони, показал Вере:

— Вот почему!

Она недоуменно взглянула на бронзовую завитушку, перевела взгляд на гравюру. В первый момент на ее лице ничего не отразилось, но наконец брови удивленно поползли вверх.

— Ну, теперь вы видите! — воскликнул Матвей. — Вы видите, что это — ножка от той шкатулки!

— Ну, или очень похожая… — согласилась Вера неуверенно.

— Да не похожая, а именно та самая! Видите, какая необычная форма?

— Ну, допустим… — протянула женщина. — А откуда у вас эта лапка?

Тут же она спохватилась, что держит Матвея в прихожей, как только что держали ее тетки, и устыдилась:

— Пойдемте в комнату, что мы тут стоим… ну, или на кухню… — поправилась она, вспомнив, что все еще не разобрала вещи и в комнату постороннего человека лучше не впускать.

Они прошли на кухню. Матвей сел на уже знакомое место и положил на стол копию гравюры, а рядом с ней — бронзовую лапку.

— Ну, теперь вы видите — это точно она! — повторил он настойчиво. — Так откуда у вас картинка?

— Нет, сначала вы скажите — откуда лапка? — перебила его Вера, которая тем временем накрывала стол к чаю. — И почему вы так разволновались?

— Еще бы не взволноваться! — Он набрал воздуха и выпалил: — Эта лапка была в том ящике, из-за которого убили Надю… и всех остальных!

— Что?! — Вера побледнела, выронила чашку, которая разлетелась на множество черепков. — Что вы сказали?!

— Именно то, что вы услышали, — повторил Матвей. — Ребята подняли со дна озера три металлических ящика. Два из них убийца бросил в болоте, хотя в них находилась дорогая церковная утварь. Третий ящик он закопал неподалеку, достав из него содержимое. Так вот в том самом ящике и находилась эта лапка… Так что вы понимаете, насколько важно узнать, что это за шкатулка!

Вера молчала, словно не решаясь ответить, и он добавил:

— В том ящике наверняка хранилась эта самая шкатулка. Значит, из-за нее их всех и убили…

Наконец Вера заговорила:

— Это бумаги моего мужа. Мы уезжали очень поспешно, и так получилось, что кое-какие его бумаги остались у меня… Он ведь занимается историей наполеоновских войн… но какое отношение к Наполеону имеет шкатулка, я понятия не имею! Впрочем… смотрите, на обратной стороне листка есть какие-то записи!

Действительно, перевернув листок с гравюрой, Матвей увидел, что с обратной стороны он покрыт мелким убористым текстом.

Он придвинул лист ближе к свету и начал читать.

Известно, что, когда в октябре 1812 года французская армия покидала сгоревшую Москву, французы вывезли с собой огромное количество трофеев. Каждый солдат нес в своем походном ранце хоть какие-то ценности, награбленные или выменянные в покоренном и разоренном городе. Само собой разумеется, что офицеры везли гораздо больше добра, чем рядовые, а за генералами и маршалами следовали целые повозки или кареты, нагруженные трофейными ценностями.

Сам император подавал пример армии: он вез в своем обозе сотни пудов сокровищ — старинные иконы в драгоценных окладах, бесценную церковную утварь, вывезенные из Кремля старинные доспехи и царские облачения, золоченый крест с колокольни Ивана Великого и множество других ценнейших предметов из Кремлевского дворца и царских сокровищниц.

Список ценностей, вывезенных Наполеоном, конечно, далеко не полный, составлен сразу после войны по свидетельствам очевидцев, а также по воспоминаниям офицеров свиты Наполеона, в особенности по подробным и достоверным мемуарам адъютанта императора графа де Сегюра.

Среди перечисленных в списке ценностей особый интерес вызывает неоднократно упоминаемая источниками «шкатулка царя Соломона».

По свидетельствам современников, эта шкатулка была поднесена Екатерине Великой знаменитым мистиком и шарлатаном Джузеппе Бальзамо, известным под вымышленным именем графа Алессандро Калиостро. Калиостро утверждал, что шкатулке несколько тысяч лет и что некогда она принадлежала известному из Библии царю Соломону. Якобы царь хранил в этой шкатулке свое знаменитое кольцо, дававшее ему знание языка птиц и зверей.

Сделав императрице такой необычный подарок, граф Калиостро рассчитывал приобрести ее благосклонность, однако трезвомыслящая Екатерина отнеслась к шарлатану с недоверием и неодобрением.

Разумеется, эта версия происхождения шкатулки недостоверна, однако ряд серьезных ученых, которым доводилось видеть шкатулку до наполеоновского нашествия, утверждали, что это — редчайший, единственный в своем роде артефакт, и шкатулка не похожа ни на одну из изготовленных известными мастерами Европы или Азии.

В результате длительных поисков автору данной статьи удалось найти в хранилище Санкт-Петербургской Публичной библиотеки редкую гравюру, выполненную известным немецким мастером Штернбергом в конце восемнадцатого века, на которой изображена так называемая шкатулка Соломона.

На гравюре действительно изображена крайне необычная бронзовая шкатулка, отделка которой напоминает скорее о Древнем Востоке, чем о средневековой Европе или об искусстве периода Ренессанса.

Судьба шкатулки после ухода французской армии из Москвы неизвестна.

Отступая к границам России, французы бросали по пути множество трофеев, которые затрудняли их бегство. Большинство ценностей оседало в домах крестьян, некоторые после войны были возвращены в Москву. Особенно интересует специалистов и публику судьба трофеев, вывезенных самим Наполеоном.

По воспоминаниям графа де Сегюра, когда император понял, что его трофеи затрудняют отступление и их так или иначе не удастся довезти до Франции, он распорядился избавиться от них.

Одному из офицеров свиты приказали затопить сокровища в Семлевском озере, неподалеку от Смоленска, что и было выполнено.

Вполне возможно, что среди затопленных трофеев находилась и шкатулка Соломона.

Сокровища, затопленные по приказу Наполеона, не давали покоя кладоискателям. Уже в 1835 году губернатор Смоленска Николай Иванович Хмельницкий, узнав об этом кладе из воспоминаний де Сегюра, предпринял попытку его отыскать. В компании с неким военным инженером он вычерпал Семлевское озеро и обследовал его дно, однако ничего там не нашел, напрасно истратив время и деньги.

Несмотря на эту неудачу, кладоискатели не успокаиваются и более полутора веков предпринимают попытки отыскать клад Наполеона. Каждое лето возле Семлевского озера появляются новые искатели сокровищ, которые ныряют в озеро или тщательно обследуют его берега. Новые неудачи ничуть их не успокаивают, и на место одних кладоискателей приезжают другие.

К слову, очень трудно поверить, чтобы граф де Сегюр точно назвал место, где затоплены сокровища. Для чего ему было точно указывать, где спрятано такое баснословное богатство? Для чего сообщать такую важную тайну случайным людям? Легче представить, что он ввел своих читателей в заблуждение, сбил их со следа.

Не вызывает сомнения тот факт, что к моменту переправы через Березину императорские трофеи отсутствовали во французском обозе, то есть были спрятаны по пути отступления армии где-то в западных губерниях Российской империи, но вот где — по-видимому, навсегда останется тайной.

Все время, пока он читал, Вера пыталась заглянуть ему через плечо и не успела отойти, так что когда он откинулся на стуле, то нечаянно коснулся затылком ее груди. Вера покраснела, но Матвей, похоже, ничего не заметил. Он был весь под впечатлением новой информации.

— Шкатулка царя Соломона? — повторил он. — Граф Калиостро подарил ее Екатерине Второй? А потом ее прихватил Наполеон? Час от часу не легче! Не слишком ли много легендарных личностей на квадратный метр жилплощади? Вы хотите сказать, что в том, третьем, ящике находилась та самая шкатулка? Бред какой-то!

— И вовсе не бред! — обиделась Вера. — Должно быть, муж написал эту статью для какого-нибудь научно-популярного журнала, — пояснила она. — Историкам у нас платят очень мало, и он подрабатывал такими популярными текстами. Да не только он — даже его научный руководитель, профессор Карл Фридрихович Рихтер, и тот не гнушался статейками для массовых журналов. Тема-то интересная…

— Интересная… — повторил Матвей, задумчиво глядя перед собой. — Настолько интересная, что из-за нее пятерых людей убили… Впрочем, это еще неточно…

Он немного помолчал, разглядывая гравюру, и наконец поднял глаза на Веру.

— На что же такое мы наткнулись? Как могла оказаться в том ящике шкатулка из наполеоновского клада? Ведь мы точно знаем, что ящики затопили вовсе не французы, а немцы, почти на сто пятьдесят лет позднее и во время совсем другой войны. Откуда же там могла взяться шкатулка?

Он перевернул листок, перечитал текст статьи и снова обратился к Вере:

— Можно ли как-то связаться с вашим мужем? Вдруг он знает об этом больше, чем рассказал в статье?

Вера невольно передернула плечами.

Вот уж чего ей совершенно не хотелось сейчас — это вступать в какие-то отношения со своим мужем… собственно, со своим бывшим мужем.

— А… где у нас муж? — осторожно поинтересовался Матвей, собственно, он только сейчас удивился тому факту, что у этой тетехи и размазни есть муж. Да еще и исследователь Наполеоновских войн.

— А вам-то какое дело! — возмутилась Вера. — Что вы все допытываетесь, расспрашиваете, раз…

— Разнюхиваю? — опасно спокойным тоном переспросил Матвей. — А позвольте напомнить, не вы ли при нашем знакомстве первым делом сказали: «А, вы тот самый Матвей Громов, из-за которого погибла моя сестра?»

— Я этого не говорила! — вспыхнула Вера.

— Но подумали… — буркнул Матвей, — я же видел. Так что уж раскройте секрет, где находится ваш муж и отчего с ним нельзя поговорить хотя бы по телефону? Он болен?

— Он в Париже, — процедила Вера, — прекрасно себя чувствует, полностью преуспел в жизни. А я вот тут, полная неудачница…

Матвей вовсе не собирался ее утешать, однако неожиданно решился погладить по плечу. И Вера, вместо того чтобы резко отстраниться, затихла под его рукой.

— Он прекрасный человек, — с горечью заговорила Вера, — умный, талантливый, хороший собеседник. Не пьет, не курит, меня в жизни пальцем не тронул, даже голос редко на меня повышал.

— Из-за чего же тогда разбежались? — против воли спросил Матвей, ему не хотелось ввязываться в воспоминания о семейных дрязгах.

— Я ребенка хотела, а он детей терпеть не может, — глухо говорила Вера Матвею в плечо, — первое время все отмахивался: рано, рано, а потом прямо сказал, зачем нам такая обуза — крик, шум, пеленки, распашонки, опять же, пока вырастет и сам зарабатывать начнет, сколько денег уйдет…

— Ну и ну! — поразился Матвей. — На ребенка денег жалко…

— Вот и у меня в голове не укладывалось, как можно из-за денег от детей отказаться! — Вера вскинула глаза, и Матвей увидел в них не злость, а изумление.

И правда, можно только удивляться такой постановке вопроса, тут Матвей ее вполне понимал.

— Ну вот, поняла я, что никогда не смогу его переубедить, и уехала… — грустно закончила Вера.

— Правильно сделала! — решительно сказал Матвей и неожиданно отвел ее волосы и прижался к виску губами. Кожа у нее была гладкая и нежная, пахла свежестью.

— Ой! — Вера отстранилась в полной растерянности.

Матвей принялся многословно извиняться.

— Да бросьте вы, — отмахнулась Вера. — Не обращайте внимания! Давайте лучше вернемся к этим бумагам! Я понимаю, как вам хочется разобраться в этой истории. Мне и самой-то интересно… но вот что я подумала. Если кто-то действительно может что-то знать о наполеоновском кладе — так это тот самый профессор Рихтер, о котором я говорила, научный руководитель моего… бывшего мужа.

Матвей заметил заминку перед словом «бывший», и это неприятно резануло его. Сама тут расписывала, какой муж ужасный тип, детей категорически не хочет, а в глубине души, видимо, не оставляет мысль о своем возвращении во Францию. Эти женщины ужасно расчетливые, уж он-то отлично знает. Но Матвей не стал отвлекаться. Вместо этого он спросил:

— Но профессор, наверное, очень занятой человек? Вряд ли он найдет для нас время?

— Карл Фридрихович очень милый, — возразила Вера. — Он всегда хорошо ко мне относился и наверняка согласится встретиться. Тем более что ему самому будет очень интересно, если вы расскажете, что нашли какие-то следы наполеоновского клада.

— Ну, насчет этого я не уверен… — протянул Матвей. — Все, что мы нашли, — это лапка от шкатулки…

Тем не менее Вера ушла в свою комнату и скоро вернулась с потрепанной записной книжкой. Перелистав ее, она открыла нужную страницу:

— Ну вот, профессор Рихтер. Правда, здесь только домашний телефон, но, может быть, мы его застанем…

Какое-то время из трубки доносились длинные гудки, и Вера уже хотела ее повесить, но наконец раздался щелчок, и вальяжный бархатистый голос произнес:

— Рихтер у телефона!

— Здравствуйте, Карл Фридрихович! — проговорила девушка. — Вы меня не узнаете? Это Вера Истомина…

— О, Верочка, как я рад вас слышать! — заметно обрадовался профессор. — А разве вы не во Франции?

— Нет, — ответила Вера уклончиво. — Это длинная история… а вообще-то я вам звоню по делу. Ведь вы очень много знаете об отступлении Наполеона из России…

— Ну, много — это, конечно, преувеличение… — скромно проговорил профессор. — Действительно много знал об этом покойный академик Тарле…

— Не скромничайте, Карл Фридрихович! — возразила Вера. — Дело в том, что один мой знакомый нашел следы знаменитого наполеоновского клада…

— Верочка! — перебил ее профессор. — Если бы вы знали, сколько раз мне говорили подобное! Мне не хватит пальцев на обеих руках, чтобы сосчитать! Уверяю вас, что ваш знакомый ошибается. Трофеи Наполеона исчезли, бесследно исчезли, и боюсь, они уже никогда не будут найдены. Вообще в последнее время вокруг этой темы возник какой-то нездоровый ажиотаж. Вышло множество публикаций в бульварных газетенках… вот и ко мне недавно приходила одна корреспондентка из подобного издания… впрочем, неважно. Короче, Верочка, скажите вашему другу, что он почти наверняка ошибается.

— Но в его руки попал предмет, видимо, относящийся к тому легендарному кладу. И он… мы хотели показать это вам и задать несколько вопросов…

— А что по этому поводу думает Георгий Николаевич? Вы показывали ему свою находку?

— Это… это вряд ли возможно.

— Да в чем же дело? Георгий здоров?

— Насколько я знаю, вполне. А вообще это длинная история, — так же уклончиво ответила Вера.

— Ну что ж, Верочка, вы ведь знаете, что мои скромные познания всегда к вашим услугам, я очень рад, если я смогу быть вам чем-то полезен. В общем, приезжайте! Мой адрес вы еще помните?

— Можно приехать прямо сейчас, — сказала Вера, положив трубку и улыбаясь, — я же говорила, что старик всегда ко мне хорошо относился!

— Так поехали! — Матвей вскочил с места.

— Минутку! — недовольно возразила Вера. — Вы что — хотите, чтобы я показалась профессору такой вот растелепой? Отвратительно одетой и без макияжа? Подождите меня здесь!

— Долго? — с тоской спросил Матвей ей вслед.

— Четверть часа! — отрезала Вера, не обернувшись.

Надо отдать ей должное, она успела за двадцать минут. Но, боже мой, какая метаморфоза! Теперь вместо растерянной, заплаканной, потерявшей надежду на лучшее неудачницы перед Матвеем стояла интересная молодая женщина, уверенная в своей красоте. Глаза таинственно мерцают, губы маняще улыбаются, волосы заколоты вроде бы небрежно, одета вроде бы просто, но все вместе создает удивительный эффект. Одно слово — парижский шарм!

Через час машина Матвея остановилась возле старинного здания, расположенного напротив Таврического сада.

Матвей и Вера подошли к двери и нажали кнопку.

На вопрос охранника они сообщили, что приехали к профессору Рихтеру, и он впустил их в подъезд.

Подъезд выглядел чистым и ухоженным, на подоконниках стояли горшки с живыми цветами, ступени покрывал ковер, как в дореволюционные времена.

— Интересное имя-отчество у этого профессора! — проговорил Матвей, поднимаясь по лестнице.

— Профессор — из немцев Поволжья, — объяснила Вера. — Его родители были убежденными коммунистами, поэтому дали ему имя в честь основателей марксизма, своих соотечественников. Впрочем, сами они потом попали в лагерь, а Карл Фридрихович вырос в детском доме… ну, вот мы и пришли!

Профессор ждал их в дверях своей квартиры.

Это был импозантный пожилой господин в шелковой темно-красной домашней куртке, расшитой черным шнуром, с маленькой острой бородкой, которая делала его похожим на придворного какого-нибудь из испанских королей.

Сердечно поздоровавшись с Верой, причем, на взгляд Матвея, было совершенно лишним обнимать Веру и расцеловывать ее в обе щеки, профессор весьма внимательно оглядел Матвея. Тот представился, постаравшись не выразить взглядом своего неодобрения, и они все вместе прошли в кабинет.

Кабинет был обставлен тяжелой старинной мебелью. Темный стол, обитый зеленой кожей, по стенам — массивные книжные шкафы и старинные гравюры в изящных рамках. На столе красовался маленький бронзовый бюст Наполеона.

— Ну-с, молодой человек, — проговорил Карл Фридрихович, усевшись за стол, надев очки в золоченой оправе и с интересом глядя на Матвея. — И что же такое вы нашли? Надеюсь, это не крест с колокольни Ивана Великого?

— Его я вряд ли смог бы принести, чтобы показать вам, — усмехнулся Матвей. — Боюсь, что он не поместился бы не только в мою машину, но и в ваш кабинет. А вот эту штучку принес… — и он положил перед профессором лапку от шкатулки.

Карл Фридрихович молча уставился на лапку, затем достал из стола лупу и посмотрел на нее еще раз, затем, ни слова не говоря, вскочил и бросился к книжному шкафу. Открыв дверцы, он долго там рылся, вполголоса бормоча:

— Да где же она… вот так всегда — то, что нужно, никогда не найдешь! А, вот она!

Он вернулся к столу с большим альбомом в матерчатом переплете. На обложке готическими буквами было напечатано совершенно непонятное название. Профессор открыл альбом, нашел нужную страницу и показал Матвею.

Здесь помещалась репродукция той самой гравюры — «шкатулка царя Соломона» во всей красе.

— Видите, вот этот ларец! — воскликнул профессор радостно.

— Да, я уже видел эту гравюру, — кивнул Матвей. — Поэтому мы с Верой и приехали к вам, надеясь, что вы нам расскажете о наполеоновском кладе больше, чем статья в популярном журнале…

— Ну вот, а я-то думал вас удивить… — совершенно по-детски расстроился Карл Фридрихович. — Но расскажите мне скорее, где вы это нашли?

Матвей вкратце рассказал ему историю находки, не слишком вдаваясь в двусмысленные подробности и ни словом не упоминая о связанных с нею криминальных событиях. Профессор выслушал его с долей скептицизма и наконец спросил:

— И что же вы хотите узнать от меня?

— Сам не знаю, — признался Матвей. — Меня интересует все, связанное с наполеоновским кладом. Может быть, какая-то деталь поможет нам продвинуться в поисках…

— Ну, большая часть материалов по отряду фон Армиста находится у меня на работе…

— Что?! — удивленно переспросил Матвей. — По какому отряду? Я не ослышался?

— Я говорю о французском отряде, которому поручили избавиться от трофеев Наполеона…

— Нет, вы его назвали… вы произнесли какое-то имя…

— Я назвал его отрядом фон Армиста, по имени офицера, который им руководил…

— Фон Армист?! — воскликнул Матвей. — Но это не может быть простым совпадением!

— О чем вы говорите? О каком совпадении? — Профессор посмотрел на Матвея поверх очков.

И тогда Матвей рассказал ему о том, что во время войны в его родных местах занимался какими-то поисками немецкий офицер с такой же фамилией — штурмбаннфюрер Отто фон Армист. Рассказал, что перед поспешным отступлением немецких войск этот офицер с подчиненными затопил в озере ящики с ценностями, потом их подняли со дна озера аквалангисты, и в одном из них, по-видимому, находилась «шкатулка царя Соломона».

— Где же она? Где шкатулка? — возбужденно спросил профессор. — Покажите мне ее, я очень хочу ее увидеть!

— Я тоже хотел бы ее увидеть, — вздохнул Матвей. — К сожалению, это невозможно. Шкатулка пропала, и случилось еще много неприятного. Не буду вам рассказывать, чтобы не портить настроение. Собственно, потому я и попросил Веру устроить встречу с вами, что надеялся пролить дополнительный свет на эту темную историю. И вижу, не зря искал нашей встречи. Уже то, что наполеоновскими солдатами командовал фон Армист, наверняка имеет большое значение. Кстати, я и не знал, что в армии Наполеона служили немцы. Я думал, что он привел в Россию только французов…

— Ну как же, в его Великой армии имелись представители самых разных народов, недаром нашествие Наполеона называли в России «нашествием двунадесяти языков». Это были и войска подчиненных Наполеону стран, и добровольческие отряды. По разным источникам, иностранные солдаты составляли от тридцати до пятидесяти процентов французской армии. Большую силу представлял польский корпус Понятовского. Вообще поляки считались отличными солдатами, так же как итальянцы и швейцарцы, немцы же ценились меньше, хотя и среди них имелись отличные бойцы… впрочем, я отвлекся. Итак, офицер фон Армист… Входил в свиту императора. Ему приказали отделиться от основных сил с небольшим отрядом, чтобы в тайном месте захоронить императорские трофеи. Граф де Сегюр написал в своих мемуарах, что они затопили сокровища императора в Семлевском озере, неподалеку от Смоленска, и многие кладоискатели пытались их там отыскать…

— Я об этом читал, — нетерпеливо проговорил Матвей. — Я знаю, что там ничего не нашли.

— И не могли найти! — сообщил профессор. — Никак не могли! Скажите, откуда граф де Сегюр знал, где именно отряд Армиста затопил сокровища?

Матвей молчал, да профессор и не ждал от него ответа, его вопрос был чисто риторическим, и он сам на него ответил:

— Де Сегюр никак не мог этого знать, потому что отряд фон Армиста не вернулся! Кто-то считает, что его полностью уничтожили партизаны, но тогда куда девались сокровища?

— Их могли просто растащить по домам окрестные мужики, — предположил Матвей.

— Кое-что, конечно, могли, — кивнул профессор. — Но что вы скажете о таких огромных предметах, как золоченый крест с кремлевской колокольни? Он-то вряд ли мог остаться незамеченным на крестьянском дворе! Да и вообще, когда достоянием партизан или грабителей становятся такие огромные ценности, что-то из них со временем непременно всплывает, их пытаются продать или обменять. А из тех наполеоновских трофеев не всплыл до сих пор ни один предмет! Ни один, если не считать вот этой прелестной вещицы… — и Карл Фридрихович покосился на лапку от шкатулки. — Так что я считаю, — продолжил он после небольшой паузы, — я считаю, что они все же утопили трофеи императора, только не в Семлевском озере, а в каком-то другом… а сами потом погибли в стычках с партизанами или просто заблудились в бескрайних русских лесах и погибли от холода и голода. А может быть, кто-то из них и уцелел, но не вернулся к французам, а поселился навсегда в России. Знаете, после нашествия Наполеона в наших городах и деревнях появилось очень много отставших от армии французских солдат и офицеров. Именно от них пошло известное слово «шаромыжник».

— Как это? — недоверчиво переспросил Матвей.

— Очень просто! — Профессор улыбнулся. — Голодные, замерзшие французы, обращаясь к русским за подаянием, непременно начинали свою просьбу словами «шер ами», то есть «дорогой друг». Вот их и прозвали по созвучию шаромыжниками… впрочем, мы с вами снова отвлеклись. Так вы говорите, что во время Великой Отечественной войны в тех местах хозяйничал офицер по фамилии фон Армист?

— Да, и говорят, что он что-то упорно искал по деревням и будто бы нашел какую-то шкатулку…

— Наверняка он искал следы своего предка, точнее — дальнего родственника, Франца фон Армиста из свиты Наполеона, того самого, который должен был захоронить трофеи.

— И судя по всему, он что-то нашел… — договорил за профессора Матвей. — Скорее всего, ту самую шкатулку…

— Значит, фон Армист затопил не все сокровища… — проговорил Карл Фридрихович, — по крайней мере, шкатулку он оставил. Вот что, я должен посмотреть у себя на работе, там есть подробный перечень трофеев императора, а также поименный список всех участников отряда фон Армиста.

— Это было бы здорово! — оживился Матвей. — Я могу вас прямо сейчас отвезти туда на своей машине…

— Ну нет, только не сегодня! — остудил его пыл профессор. — Сейчас институт уже закрыт, да и у меня на вечер другие планы…

Матвей взглянул на часы:

— Извините, конечно, уже поздно, я увлекся и совершенно забыл о времени…

— А вот завтра — милости прошу, приходите ко мне на Исаакиевскую… кстати, она тоже хотела зайти ко мне завтра…

— Она? — переспросила Вера. — Кто она?

— Ну, та корреспондентка, о которой я говорил вам по телефону. Между прочим, ее тоже интересовал отряд Армиста.

— Что за корреспондентка? — заинтересовался Матвей. — Из какой газеты?

— Что-то она такое называла, даже показала мне служебное удостоверение… — профессор наморщил лоб, потер переносицу, стараясь освежить память. — Это не газета, а журнал, из этих, знаете, нынешних, бульварных… то ли «Тайные страхи», то ли «Страшные тайны»… ах да — «Тайные знания»! Такая, знаете, странная девушка…

— И что в ней такого странного? — спросила Вера.

Профессор снова задумался, потом смущенно усмехнулся и проговорил:

— Можете себе представить — не помню! Совершенно не помню, какая она была! Не могу вспомнить ни ее лица, ни как она была одета… очень странно! Неужели это уже склероз?

— Не мучайтесь, Карл Фридрихович, это не так уж важно! — смягчилась Вера. — Значит, завтра мы с вами увидимся…

Они вышли на улицу и направились к машине. Был чудный летний вечер, когда жара уже спала, а сырость с Невы еще не нагрянула.

Вера осознала, что ей не хочется домой — в душную, неубранную квартиру. Ей хочется посидеть в кафе с видом на Неву, съесть вкусного питерского мороженого с вишнями или клубникой, посмотреть на реку с проплывающими по ней белыми корабликами и обрести наконец хоть малую толику счастья.

Матвей тоже не хотел домой — там дед будет ворчать, а Татьяна Тимофеевна жаловаться на его поведение. Матвею хотелось воздуха, простора и простого человеческого интереса к нему. Поболтать бы о пустяках, поглядеть рассеянно на проходящих женщин, отмечая с удовлетворением, что его дама не хуже других, а может, даже и лучше многих… И выбросить на время из головы все мысли об убийствах и кладах, лежащих на дне неизвестного озера.

Если бы Вера хоть улыбнулась чуть зазывно, коснулась его руки, он пригласил бы ее провести вечер вместе.

Если бы он поглядел на нее поласковее, сказал пустяковый комплимент, она бы непременно дала ему понять, что не хочет сейчас расставаться.

Но Матвей вспомнил, как она отшатнулась, едва он попытался ее приласкать, и держался отчужденно. А Вера подумала, что если она начнет с ним кокетничать, он решит, будто она бросила одного мужа и теперь кидается на первого встречного мало-мальски привлекательного и обеспеченного мужчину.

Они молча сели в машину, молча доехали до Вериного дома и простились весьма холодно, условившись встретиться завтра.

Волки, таившиеся в темноте вокруг костра, забеспокоились. Они переходили с места на место, обменивались короткими рыкающими звуками, отбегали в сторону.

Конский топот приблизился, и вдруг из леса вырвался оседланный конь.

Барон узнал своего собственного коня Голубчика. Голубчик несся как одержимый, на морде его выступила пена, а сзади за ним бежали три или четыре волка.

Должно быть, убежав с поляны, конь долго бегал по лесу, удирая от волчьей стаи, пока снова не выбежал к озеру и бросился искать спасения у своего хозяина.

— Сюда, Голубчик! — воскликнул барон и навскидку выстрелил из карабина по преследующим коня волкам. Один из них перевернулся в воздухе и упал мертвым, остальные отскочили, разочарованно взвыв. Прорвав круг волков, Голубчик стремительно выбежал к костру, тяжело дыша и безумно кося глазом.

Те волки, которые прятались в темноте, словно обезумели.

Переступающий возле огня конь казался им такой близкой, такой доступной добычей, что они забыли обо всем, даже о древнем страхе перед огнем.

— Густав, — проговорил барон, оглаживая, успокаивая своего коня. — У нас с вами появился шанс. Может быть, небольшой, но это единственное, что я могу придумать.

— О чем вы говорите? — спросил лейтенант недоуменно. — Какой шанс? Посмотрите на волков!

В самом деле, волки подступали все ближе и ближе, казалось, костер их больше не останавливает, тем более что пламя постепенно догорало. Два или три наиболее смелых зверя уже выбрались из темноты, и офицеры могли теперь видеть не только их зеленые глаза, но и оскаленные морды, и сильные, поджарые тела.

— В самом деле, наше время подходит к концу, — согласился барон. — Волки осмелели, и скоро они нападут на нас. Тем более что костер догорает, и у нас больше нет хвороста, чтобы его оживить. Именно поэтому я и хочу использовать тот последний шанс, который у нас появился вместе с Голубчиком.

Лейтенант переводил взгляд с тяжело дышащего коня на беснующихся волков. На лице его были страх и отчаяние. Он почти не слушал барона — его слова казались Густаву безумными, лишенными всякого смысла.

— Голубчик немного отдохнет, — продолжал фон Армист. — И тогда мы вместе сядем на него верхом и попробуем прорваться через волчью стаю. Он смог удирать от волков до сих пор — сможет и нас унести от этой опасности…

Лейтенант покачал головой:

— Куда он нас унесет? Этому лесу нет конца, он простирается на десятки верст, и всюду — волки, партизаны и прочие опасности!

— Но это наш единственный шанс! Мы не можем сидеть здесь сложа руки и ждать, пока нас не растерзают звери. Голубчик — наша единственная надежда!

— Да он просто не выдержит двоих седоков! Он уходил от волков налегке, с пустым седлом, а вы хотите, чтобы он проделал это с двойной нагрузкой!

— Он сильный, выносливый конь! — не сдавался барон. — В Бородинском бою, под огнем русских пушек, он легко нес меня вместе с полными седельными сумками, сможет нести и двух седоков!

Фон Армист обнял коня за морду, ласково потрепал его за ушами:

— Правда ведь, ты выдержишь двоих, старый дружище? Ты спасешь себя и нас!

Голубчик благодарно заржал. Рядом с хозяином он чувствовал себя увереннее и постепенно успокаивался, хотя и поглядывал с опаской на приближающихся волков.

— Воля ваша, господин барон, но я не верю в чудеса! — проговорил Густав, опустив глаза. — Знаете что? Попробуйте вырваться на Голубчике, а я отвлеку волков, постараюсь перестрелять как можно больше… так хоть один из нас спасется!

— Не говорите глупостей, Густав! — резко перебил его барон. — Об этом не может быть и речи! Вы молоды, у вас вся жизнь впереди. Вы должны вернуться домой, утешить родителей, должны жениться, продолжить свой славный род…

Один из волков выскочил вперед, подскочил к коню, попытался схватить его за ногу. Голубчик ударил его копытом и тут же отскочил, коротко, испуганно заржав, покосился на хозяина, ожидая от него помощи и защиты.

По лицу лейтенанта пробежала судорога, он шагнул к костру, выхватил из него пылающую ветку и ткнул в ощеренную морду зверя. Волк коротко взвыл и отступил в темноту.

— Видите, Густав, — проговорил барон. — У нас больше нет времени на пустые препирательства! Волки разъярены, возбуждены близкой добычей и больше не боятся огня. Сейчас или никогда! В конце концов, я, как старший по званию, приказываю вам, и вы обязаны мне подчиниться.

— Слушаюсь, — ответил лейтенант, но в голосе его не было обычной уверенности.

— Я сяду впереди, Голубчик будет чувствовать себя увереннее со знакомым седоком. Вы же, Густав, садитесь сзади и будьте готовы стрелять в волков, как только я пришпорю коня. И вот еще что — на прощание мы поднесем этим тварям хороший подарок!

Барон закинул за спину карабин, в левую руку взял горящую ветку из костра и вскочил в седло, приказав лейтенанту:

— Ну же, Густав, садитесь!

Лейтенант вскочил на коня позади командира, одной рукой схватил его за пояс, другой поднял заряженный карабин.

— Ну, Голубчик, выручай! — крикнул фон Армист и пришпорил коня.

Конь хрипло заржал, поднялся на дыбы и тут же кинулся вперед, прямо на волчью стаю. Волки от неожиданности расступились, открыв проход, и в ту же секунду барон, выхватив из кармана мешочек с порохом, запалил его горящей веткой и бросил в самую гущу волков. Полотняный мешочек с треском загорелся.

Конь двумя прыжками подлетел к краю поляны. Волки, злобно хрипя и воя, развернулись, чтобы броситься вдогонку за всадниками, но тут взорвался мешок с порохом.

Лес осветила яркая вспышка, высветив черные силуэты елей, густой подлесок и оскаленные, покрытые пеной волчьи морды. Чуть позже прогрохотал оглушительный взрыв, и, скосив глаза назад, барон увидел летящие по воздуху волчьи трупы, куски разорванных взрывом косматых тел.

Жуткий вой, полный боли и страха, огласил берега озера.

Голубчик, напуганный этим воем и грохотом взрыва, поскакал еще быстрее, словно выброшенный во тьму мощной пружиной.

Тут же Густав выстрелил из своего карабина в остатки волчьей стаи, и к вою и рычанию раненых и умирающих зверей присоединился еще один мучительный визг.

Конь мчался вперед, не разбирая дороги. Вскоре свет угасающего костра скрылся среди деревьев, и всадники остались почти в полной темноте, едва подсвеченной тусклым мерцанием звезд. По рукам, по лицам их хлестали еловые лапы, словно пытаясь остановить, сбросить с коня, прервать эту безумную ночную гонку.

Вдруг деревья перед ними расступились, и конь вынес их на огромную поляну. Когда-то здесь, должно быть, бушевал лесной пожар, уничтоживший большой участок леса. На месте пожара успели уже вырасти кусты и молодые деревца.

Внезапно, прорвав завесу облаков, на небо выкатилась большая желтая луна, озарив поляну своим бледным волнующим светом.

В этом свете все казалось каким-то зловещим, все предвещало беду, и барон ничуть не удивился, когда, оглянувшись через плечо, увидел, что вслед за ними из леса выбежало несколько волков.

— Что же это? — воскликнул Густав в ужасе. — Им нет числа! Мы никогда не сможем спастись!

— Вовсе нет, — поспешил успокоить его барон. — Смотрите, их осталось всего трое… нет, четверо! Это остатки той огромной стаи, которая окружала нас возле озера. Остальные звери погибли при взрыве или застрелены.

— Нам хватит и четверых! — желчно ответил лейтенант. — Тем более что Голубчик выдыхается.

Действительно, конь, который всю ночь носился по лесу, спасаясь от волков, устал и начал спотыкаться. Напротив, волки, подгоняемые голодом и жаждой мести, бежали все быстрее, и скоро их отделяло от всадников всего несколько шагов.

— Стреляйте, Густав! — приказал барон, подавая лейтенанту заряженный карабин.

Сам он не мог стрелять, потому что сидящий у него за спиной молодой офицер закрывал ему обзор.

Густав вскинул карабин и выстрелил.

Один из волков споткнулся и завертелся на месте, потом попробовал бежать дальше, но упал.

Зато остальные три волка еще прибавили шагу. Один из них прыгнул и вцепился в ногу Густава. Лейтенант вскрикнул от боли, выхватил палаш и ударил зверя.

Но было уже поздно: волк, хоть и тяжело раненный, всем своим весом стащил Густава с лошади. Лейтенант упал на землю, и к нему тут же подскочили еще два волка.

Барон попытался остановить коня, но Голубчик, чувствуя совсем рядом волков, не слушался поводьев. Потеряв одного всадника, он почувствовал прилив сил и бросился вперед как пришпоренный.

— Не останавливайтесь, господин барон! — донесся сзади крик лейтенанта. — Вы должны прорваться к своим, должны доложить императору…

Больше ничего фон Армист не услышал.

Конь нес его по залитой лунным светом равнине. Впереди тускло блеснула река. Дорога начала полого спускаться к берегу.

Когда до воды оставалось всего несколько десятков шагов, конь вдруг оступился, попав ногой в яму.

Усталый, изможденный фон Армист не удержался в седле. Перелетев через голову коня, он ударился о твердую, прихваченную морозом землю и потерял сознание.

Они условились вместе пойти к профессору Рихтеру, однако на следующий день у Матвея появились неотложные дела, и Вера, не желая откладывать назначенный визит, отправилась на Исаакиевскую площадь, где в мрачном внушительном здании девятнадцатого века располагался Институт всемирной истории, в котором работал профессор.

Войдя в просторный холл института, Вера увидела справа длинный ряд табличек с логотипами коммерческих фирм. Судя по всему, институт, выживая в новых экономических условиях, сдал часть помещений небольшим фирмочкам.

Рядом с лифтом за стойкой с телефонами скучал немолодой охранник в полувоенной униформе. Вера подошла к нему и сказала, что хочет пройти к профессору Рихтеру.

— Фамилия! — рявкнул охранник с таким видом, как будто Вера пыталась отнять у него самое дорогое — к примеру, форменную фуражку или громоздкое переговорное устройство.

Вера представилась. Охранник, шевеля губами, поводил толстым пальцем по списку, нашел ее фамилию, проверил документ и наконец сообщил, что профессор действительно ждет ее в своем кабинете на третьем этаже.

Поднявшись на третий этаж в скрипучей и трясущейся кабине допотопного лифта, Вера без труда нашла кабинет Карла Фридриховича. Однако вместо профессора она увидела там бледную молодую особу в очках, с мышиным хвостиком бесцветных волос на затылке. Этой особе как нельзя лучше подходило выражение «архивная крыса», особенно усиливалось это впечатление оттого, что она грызла крупными неровными зубами сырую морковку.

Оторвавшись от изучения толстой потрепанной книги, бесцветная особа подозрительно оглядела Веру и сообщила, что профессор ее ждет, но в данный момент находится в институтской библиотеке, которая находится на этом же этаже, но в другом конце коридора.

Вера поблагодарила представительницу славного семейства грызунов и зашагала по коридору в указанном направлении.

Перед самой дверью библиотеки мимо нее проскользнула молодая женщина в черной куртке с поднятым капюшоном. Она шла вдоль стенки, скромно опустив глаза в пол, однако в ее движениях была какая-то опасная грация, как у крупного хищника. Если та женщина, которую Вера встретила в кабинете профессора, могла принадлежать к семейству грызунов, то эта, несомненно, была представителем кошачьих.

Вера скользнула по ней взглядом, тут же забыв, и толкнула дверь библиотеки.

Справа от двери за конторкой восседала величественная полная дама лет шестидесяти. Она разговаривала с сутулым лысоватым мужчиной в потертом костюме неопределенного цвета и зеленом, криво завязанном галстуке.

— Если они думают, что мы все это молча проглотим, то они ошибаются! — вещала дама, как будто находилась на трибуне парламента. — Они глубоко ошибаются!

— Вы совершенно правы, Варвара Владимировна! — Потертый мужчина закивал. — Глубоко ошибаются!

— Пусть так и запомнят — мы не какие-нибудь! Об нас нельзя вытирать ноги!

— Нельзя! — поддержал ее потертый.

— Если что — мы дойдем до Ореста Махмудовича! — Дама подняла взгляд на потолок, покрытый осыпающейся лепниной. — Пусть так и запомнят!

— Извините… — обратилась к ней Вера. — Вы не скажете, где…

— Что вам нужно? — возмущенно повернулась к ней дама. — Вы видите — мы заняты!

— Но здесь должен быть Карл Фридрихович… — робко сообщила Вера. — Он меня ждет!

Дама молча показала ей на ряд стеллажей, уходящий в глубину помещения, и снова повернулась к своему неказистому собеседнику:

— Пусть так и запомнят — если они не починят туалет на третьем этаже, мы дойдем до Ореста Махмудовича, и тогда им всем придется пожалеть, горько пожалеть!

— Горько пожалеть! — поддержал ее верный соратник.

Вера шла по узкому проходу между стеллажами, оглядываясь по сторонам. Кроме нее, здесь не было ни души.

— Карл Фридрихович! — позвала она вполголоса.

Обстановка библиотеки действовала на нее угнетающе, здесь не хотелось громко разговаривать и открыто проявлять свои чувства.

На ее призыв никто не ответил, но за ближайшим стеллажом послышался какой-то негромкий звук — то ли кашель, то ли скрип рассохшейся половицы.

— Карл Фридрихович, вы здесь? — повторила Вера и свернула в боковой проход.

И застыла на месте как громом пораженная.

Профессор Рихтер действительно находился здесь, но он не стоял перед стеллажом с книгой в руке, как пристало посетителю научной библиотеки, а лежал на полу в нелепой и некрасивой позе, неловко повернув голову и подогнув левую ногу.

— Что с вами, профессор? — воскликнула Вера, сбросив оцепенение и наклонившись над ним. — Вам плохо? Сердце?

Губы профессора зашевелились, он что-то шептал.

Вера пригнулась еще ниже, чтобы разобрать этот шепот.

— Она… — едва слышно выдохнул Карл Фридрихович. — Это она… та корреспондентка…

— Корреспондентка? — переспросила Вера удивленно. — Что — корреспондентка? Какая корреспондентка?

Однако вместо ответа на губах профессора выступила кровавая пена.

Вера испуганно отстранилась и только тут увидела, что из груди Карла Фридриховича с левой стороны торчит деревянная рукоятка. А на его рубашке расплывается большое темное пятно.

«Кровь! — стукнуло в ее голове. — Его… его ранили! Или даже убили!»

Действительно, глаза профессора потухли и неподвижно уставились на что-то, видимое только ему одному.

Вера вскочила, выглянула в проход между стеллажами и истошно закричала:

— Врача! Скорее врача! «Скорую»!

— Что вы кричите?! — недовольно отозвалась библиотекарша. — Это научная библиотека, здесь нельзя повышать голос…

— Вы что — не поняли?! — перебила ее Вера. — Немедленно вызывайте «Скорую»! Карла Фридриховича убили!

— Что вы несете? — возмущенно проговорила величественная особа, однако все же выбралась из-за своей конторки и поплыла по проходу, чтобы лично взглянуть на причину беспорядка.

Лысоватый мужчина семенил за ней, как шакал Табаки за тигром Шерханом.

Вера пыталась успокоиться, взять себя в руки, но ей это плохо удавалось.

Внезапно перед ее глазами возникла молодая женщина, которую она встретила в коридоре перед библиотекой. Опущенные в пол глаза, грация опасного хищника…

— Что у вас тут? — брезгливо проговорила библиотекарша, подойдя к Вере. Тут она опустила взгляд и увидела Карла Фридриховича.

Из ее мощной глотки исторгся такой дикий вопль, что от него вполне могли обрушиться крепостные стены средней величины города. Верины барабанные перепонки с трудом выдержали такой удар, на какое-то время она все же оглохла.

А библиотекарша, затихнув, уставилась с ужасом на Веру, попятилась и проговорила с ужасом:

— За что вы его?

— Не болтайте глупостей! — оборвала ее Вера. — Когда я подошла, он уже лежал на полу с этой штукой в груди… лучше вызовите «Скорую»! Впрочем… — Вера взглянула на профессора и вздохнула. — Кажется, «Скорая» уже не нужна. Но вот милиция…

— Максим Максимович, — библиотекарша повернулась к своему верному спутнику, который испуганно жался за ее спиной и шмыгал носом, — Максим Максимович, действительно, позвоните в милицию… и еще обязательно Оресту Махмудовичу! И еще «Скорую» обязательно! — Дама возмущенно оглянулась на Веру. — Как это, милочка, вы можете решать, умер он или нет, вы же не врач!

— Пожалуй, вы правы, — Вера перевела дыхание.

Голова у нее слегка кружилась, но она старалась не обращать на это внимания. Сейчас важнее было другое, совсем другое. Что сказал ей профессор перед смертью?..

— Скажите, а та женщина, которая только что приходила к Карлу Фридриховичу, кто она?

— Женщина? — Дама уставилась на Веру с испугом и неодобрением. — К нему никто не приходил… кроме вас!

— Но как же… только что из библиотеки вышла женщина в куртке с капюшоном…

Библиотекарша переглянулась со своим спутником.

— Максим Максимович, вы кого-нибудь видели?

— Конечно, — ответил тот с готовностью.

— Кого же? — В голосе дамы прозвучало осуждение, как будто ее обманули в лучших чувствах.

— Вот ее, — и унылый Максим Максимович показал на Веру.

— По-вашему, я пырнула его ножом, а потом заорала, чтобы специально привлечь к себе внимание? — рассердилась Вера. — И зачем мне это нужно? Записаться заранее на прием, показать паспорт охраннику, чтобы убить профессора? Постойте!

Вера развернулась на пятках и бросилась к выходу из библиотеки.

— Куда вы? — Представительная дама с неожиданной прытью рванулась за ней и схватила за рукав. — Вам не уйти от ответственности!

— Орест Махмудович на совещании, — отрапортовал ее верный соратник, оторвавшись от телефона. — В милиции сказали — если покойник, то спешить некуда, приедут когда смогут, а «Скорая» сейчас будет…

Вера вырвала свою руку, пробежала по коридору и скатилась вниз едва ли не по перилам. У нее была сильнейшая надежда на строгого дядьку-охранника. Он не то что эти двое, у них всю библиотеку вынесут, полк солдат пройдет — они все про свои туалеты рассуждать будут. У этого же дядьки внизу полный порядок, муха без документов не пролетит, муравей не проползет, кузнечик не проскачет!

— Кто приходил сегодня к профессору Рихтеру? — гаркнула Вера над дядькой, который спокойно разгадывал кроссворд. От неожиданности он вписал в название города Ровно вместо «Р» букву «Г».

— Ты и приходила, — оторопело ответил дядька, — чего случилось-то?

— А еще кто? — наступала Вера.

— Корреспондентка одна, — толстый палец двигался по строчкам, — Зипунова Ольга Игоревна, газета «Тайные знания».

Вере захотелось чмокнуть дядьку в просматривающуюся сверху лысину.

— Задержите ее! — Это добралась до низа внушительного вида библиотекарша, рядом с ней семенил верный Максим Максимович.

В это время открылась входная дверь и в холл вошли два парня в синих комбинезонах с носилками, за ними поспешала полная докторша.

— Где тут больной? — спросила она.

— Вы куда это без пропуска? — вскинулся охранник. — Кто приглашал?

— Нас, дядя, не приглашают, — хмыкнул один парень, — нас вызывают. По телефону ноль-три!

— Сюда, наверх! — крикнула Вера. — Там раненый!

Увидев тело профессора, докторша покачала головой. Но, послушав пульс, схватилась за свой чемоданчик.

— Он жив? — спросила Вера.

— Сама удивляюсь, — призналась доктор, — по идее, после такого удара и минуты прожить не должен был. Но раз сердце все еще бьется, стало быть, удар не достиг цели. Давайте-ка, ребята, аккуратненько…

Пока врачи возились с раненым, Вера отошла в сторонку и позвонила Матвею.

— Все плохо, — шепотом заговорила она, — профессор ранен…

— Сейчас буду, — сказал Матвей и отключился.

В редакции газеты «Тайные знания» творился подлинный содом. Одновременно трещали три или четыре принтера, несколько человек разговаривали по телефону, рослая брюнетка со свисающей на глаза огненной прядью выясняла отношения с низеньким полным блондином, и лысый пузатый дядька средних лет устраивал профилактическую выволочку белобрысой девчонке в джинсовом комбинезоне. Все вместе это создавало нормальную творческую атмосферу.

— Я отдала тебе лучшие годы своей жизни! — восклицала брюнетка, отработанным жестом отбрасывая красную прядь. — А ты не можешь написать для меня одну несчастную колонку! Знаешь, Михайлов, кто ты после этого?

— Но, Люда, — вяло отбивался ее собеседник, — во-первых, ты отдала эти годы не только мне, а всей мужской части нашего коллектива, во‑вторых, эту колонку нужно написать к шести часам, а у меня еще интервью с Сигизмундовым не закончено…

— Сигизмундов никуда не денется, а на нашей дружбе ты можешь поставить крест!

— Скажите, где можно найти Ольгу Зипунову? — спросила Вера брюнетку, воспользовавшись паузой в разговоре.

— Да вон она сидит, — отмахнулась та, показав на стол возле окна, и тут же продолжила прерванный диалог: — Я всегда знала, Михайлов, что ты законченный эгоист, как все мужчины… И больше не проси у меня кофе и сахар!

Вера с Матвеем направились к окну.

Там сидела, склонившись над клавиатурой компьютера, невысокая пухлая женщина с коротко стриженными рыжеватыми волосами и такой розовой кожей, какая бывает только у натуральных рыжих.

— Это не она, — проговорила Вера вполголоса, порывисто схватив Матвея за руку.

— Ты уверена? — спросил Матвей, не заметив, что перешел на ты.

— Точно, — Вера окинула журналистку придирчивым взглядом. — Та была худее, выше и гораздо спортивнее.

Действительно, Ольга Зипунова выглядела рыхлой, медлительной и совершенно неспортивной особой. В ней не было ни намека на кошачью грацию загадочной незнакомки.

— Вы — Ольга Игоревна Зипунова? — спросил Матвей, подойдя к ее столу и внимательно взглянув на журналистку.

— Как пишется «субтропики»? — спросила та, подняв на Матвея сонный взгляд. — Через «Б» или через «П»?

— Через «Б», — машинально ответил Матвей. — Так вы — Ольга Зипунова?

— Да, это я… спасибо, так компьютер не подчеркивает… а что? Какое у вас ко мне дело? Вы, наверное, из сети компьютерных магазинов «Третий уровень»? Так я ни в чем не виновата, это корректор перепутал, когда правил верстку…

— Нет, я не из сети, я по другому поводу. Это вы брали интервью у профессора Рихтера?

— А кто это такой? — Журналистка растерянно заморгала.

— Точно говорю — это не она! — повторила Вера. — Она эту фамилию вообще первый раз слышит.

— Ну, почему же первый? — обиделась Зипунова. — Я ее точно где-то уже слышала! Рихтер — это ведь музыкант, да? Кажется, очень известный джазмен…

— Нет, мы говорим о профессоре истории Рихтере, — прервал ее Матвей. — Дело в том, что к нему под вашим именем приходила другая женщина. И там… там кое-что произошло.

— Что — она у него что-нибудь украла? — перепугалась журналистка.

— Мы не можем это разглашать в интересах следствия, — включилась в разговор сообразительная Вера.

— О, так вы из милиции! — оживилась Зипунова.

— Приблизительно… — ответила Вера уклончиво.

— Скажите, Ольга, — перебил ее Матвей. — Где ваше служебное удостоверение?

— Удостоверение? Должно быть здесь… — журналистка схватила со стола объемистую сумку и принялась рыться в ней, как деловитый бомж в помойке.

Вера и Матвей стояли рядом в ожидании.

Зипунова ушла в сумку чуть ли не с головой, время от времени оттуда доносились ее восклицания:

— Да вот же оно… нет, это пропуск в бассейн… а я-то думала, что потеряла его в Турции… а это как сюда попало?.. это вообще не мое… вот Валерка будет ругаться!..

Наконец, по прошествии нескольких бесконечно долгих минут, она снова показалась на свет божий и растерянно проговорила:

— Не представляю, куда оно могло запропаститься… а все-таки что там случилось?

В это время к ее столу подошла брюнетка с огненной прядью.

— Зипунова! — проговорила она агрессивно. — Они на тебя что — наезжают? Гони их в шею! Или я позову Вовочку…

— Они, кажется, из милиции… — затравленно пискнула Зипунова.

— Из милиции? — Брюнетка недоверчиво оглядела посетителей. — Тогда пусть предъявят!

— Ну, мы не совсем из милиции… — проговорила Вера.

— Что значит — не совсем? — Брюнетка прежним жестом отбросила прядь и надвинулась на гостей, агрессивно выдвинув подбородок. — Либо вы из милиции, либо вы никто! Нельзя быть почти из милиции, как нельзя быть почти беременной… тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

— Мы не из милиции, — выступил вперед Матвей. — Но случилось кое-что серьезное. Профессора Рихтера убили. И там засветилась женщина с вашим удостоверением. Поэтому милиция к вам рано или поздно придет. И вам придется отвечать на их вопросы. Так что лучше подумайте сейчас — кто мог воспользоваться вашим удостоверением?

— Убийство? — Брюнетка заметно побледнела и попятилась. — Извини, Зипунова, мне нужно срочно писать свою колонку… Михайлов отказался, а главный уже рвет и мечет…

Она тут же исчезла, а Матвей склонился над испуганной Зипуновой и повторил свой вопрос:

— Так все же — кто мог взять ваше журналистское удостоверение?

— Не… не знаю… — проговорила Ольга дрожащим голосом. — Я живу совсем одна… у меня никого не бывает…

Вера задумчиво оглядела рабочий стол журналистки.

Рядом с монитором, где многие держат фотографии любимых детей, стояла изящная металлическая рамочка со снимком замечательно красивой собаки.

— Ну, не совсем одна, судя по этой фотографии… — проговорила Вера.

— Ну да, конечно, у меня есть Вики! — произнеся это имя, журналистка оживилась. — Вики — красавица! Золотистый ретривер! Но не думаете же вы, что это она взяла мое удостоверение…

— Нет, конечно! — Матвей усмехнулся. — А Вики… она не скучает, если вы целый день на работе?

— Да, раньше она очень скучала, — сообщила Ольга доверительно. — Но потом, слава богу, появилась Лена…

— Лена? — Матвей сделал стойку, как почуявшая свежий след собака. — Кто такая Лена?

— Это мое спасение! Она профессиональный кинолог, то есть специалист по собакам…

— Я знаю, кто такой кинолог.

— Вики с ней очень сдружилась, и теперь у меня сердце спокойно! Самое главное — Лена очень порядочный человек, я могу дать ей ключ от квартиры, и она приезжает, чтобы погулять с Вики… вот, кстати, — Ольга взглянула на часы, — сейчас она как раз должна приехать…

— Знаете что? — Матвей наклонился и понизил голос. — Мы с вами сейчас съездим к вам домой, чтобы взглянуть на эту Лену…

— Вы думаете, что она… да нет, не может быть! — Ольга махнула рукой и ненатурально засмеялась. — Это невозможно!

— Во всяком случае, она легко могла взять ваше удостоверение.

— Но у меня очень много работы, — журналистка жалобно посмотрела на экран монитора. — Мы завтра должны сдать номер, а я еще не закончила обработку интервью с известным визажистом…

— Кажется, вы не поняли! — Матвей добавил в голос металла. — Убили человека, и вы — главный подозреваемый!

— Ой! — Ольга схватилась за голову. — Ладно, поехали!

Через полчаса Матвей остановил машину возле нарядного нового дома неподалеку от Черной речки. Матвей заглушил мотор и открыл дверцу.

— Ой, вот же они! — Ольга выскочила из машины и замахала руками.

Неподалеку, по другой стороне улицы, шла худощавая молодая женщина в темной куртке с капюшоном. Рядом с ней бежала крупная собака с шелковистой шерстью светло-рыжего оттенка. В ней имелось едва уловимое сходство с Ольгой Зипуновой.

— Ольга, стойте! — прошипел Матвей, но журналистка уже припустила по улице.

Тогда Матвей согнулся в три погибели на переднем сиденье машины, чтобы его не было видно со стороны, и знаками велел Вере сделать то же самое.

Ольга подбежала к женщине с собакой и что-то начала говорить. Незнакомка шагнула было к ней, но ретривер неожиданно метнулся, встав между ней и хозяйкой. Тогда незнакомка резко развернулась и быстро зашагала прочь по улице.

— Это она! — уверенно проговорила Вера, увидев гибкие, кошачьи движения «кинолога». — Точно, это она!

— Ясненько! — Матвей дал Лене (вряд ли это было ее настоящее имя) немного отдалиться, затем включил зажигание и медленно поехал следом за ней.

Она всегда любила собак и ненавидела людей.

В отличие от людей, собаки никогда ее не предавали, не использовали, не плевали ей в душу.

Первую собаку она завела, когда ей исполнилось десять. Это была Джеська, симпатичная дворняжка, преданная и тихая собачонка. Мать не слишком возражала — матери вообще ни до чего не было дела, она все силы и все свободное время тратила на то, чтобы устроить свою незадавшуюся личную жизнь.

Когда ей исполнилось тринадцать лет, мать наконец нашла себе нового мужа: толстого наглого мужика, от которого вечно несло чесноком и потом. Едва появившись в их доме, он уставился на тринадцатилетнюю девчонку липким наглым взглядом, а оставшись с ней наедине, полез под юбку.

Она попыталась жаловаться матери, но та ей не поверила и только как следует отлупила. А может быть, и поверила, но не захотела рисковать своим хрупким семейным счастьем.

В ответ жирный козел, ее новый «папочка», отомстил, ударив по самому больному.

Когда она была в школе, он отвез Джеську на другой конец города и выпустил на стройплощадке.

Она долго искала свою собаку, но нашла только изуродованный труп, раздавленный гусеницами экскаватора.

Тогда она сбежала из дома.

Ее никто особенно не искал. Мать, наверное, вздохнула с облегчением.

Ей пришлось пережить много такого, о чем не имеют представления люди, живущие обычной, размеренной и относительно безопасной человеческой жизнью. Она прибивалась к подростковым шайкам и вполне взрослым бандам, ее продавали и покупали за жалкие гроши, обменивали на дозу наркотиков и выбрасывали за ненадобностью из мчащейся на полном ходу машины. Она много раз видела смерть и много раз наблюдала ситуации, которые гораздо хуже смерти.

Между делом она потеряла веру в людей, детскую наивность и собственное имя.

Никто из новых знакомых не утруждался называть ее по имени, а вскоре она и сама забыла, как ее когда-то звали, отзываясь на любое имя или кличку, как бездомная собака.

Чудом она выжила, а то, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Она стала очень сильной.

Наконец однажды ей повезло: она встретила дядю Колю.

Так его все называли — дядя Коля, и он охотно отзывался на это имя. Как его звали на самом деле, никто не знал. Да это никого особенно и не интересовало.

С виду дядя Коля был самым обычным бомжом. Его никто не воспринимал всерьез, никому и в голову не могло прийти, что этот грязный, опустившийся, заросший клочковатой бородой мужик неопределенного возраста — один из лучших киллеров в городе.

Она ему сразу приглянулась своим жестким, пустым, безразличным взглядом, своим бесстрашием, а больше всего тем, что она, как и он сам, ненавидела людей.

Дядя Коля взял ее в ученики.

Он научил ее всему — незаметно подбираться к жертве или часами караулить ее, справляться в одиночку с двумя, а то и тремя здоровыми мужиками, а самое главное — скрываться после выполнения. Он много раз повторял, чтобы она как следует запомнила: скрыться после выполнения гораздо труднее, чем выполнить.

Выполнением он называл заказное убийство.

Дядя Коля научил ее десяткам способов лишить человека жизни, показал, как можно зарезать, задушить, сбросить с высоты, толкнуть под поезд метро или под пригородную электричку, утопить в собственной ванне или отравить, не оставив следов.

Не любил он только огнестрельного оружия. Он считал его слишком шумным, слишком заметным, слишком запоминающимся и часто повторял, что если ты не можешь убить голыми руками — тебе не поможет никакое самое современное оружие.

Дядя Коля брал за заказы недорого, меньше конкурентов — сама работа доставляла ему удовольствие, а потребности у него были очень скромными.

Гораздо больше, чем об оплате, он заботился о своей безопасности.

Тем не менее один из заказчиков вычислил дядю Колю и убил его — то ли не захотел платить, то ли не захотел оставлять свидетеля.

Она осталась одна и решила продолжать дело дяди Коли.

Первым делом она «выполнила» того заказчика, который убил ее учителя. Она не считала, что кому-то что-то должна, но у нее имелось свое представление о справедливости.

Затем она выполнила несколько оставшихся после него заказов и уверилась, что может все.

Постепенно у нее появилась серьезная профессиональная репутация. Тогда она начала понемногу повышать тариф — потребности у нее были больше, чем у дяди Коли.

Во-первых, она хотела купить хорошее жилье. Ей надоело жить по чердакам и подвалам.

Во-вторых, она мечтала отложить достаточно денег, чтобы уехать со временем в теплые края, далеко-далеко — туда, где нет бомжей и ментов, где тебя не продадут за дозу дешевой наркоты.

Кроме того, она подкармливала бездомных собак.

Она приезжала на какой-нибудь пустырь, вытаскивала из машины полный таз сырого мяса и кормила стаю дворняг, следя, чтобы каждой досталось хотя бы немного. Как уже говорилось, у нее было свое представление о справедливости.

Заказы она получала через абонентский ящик. Туда опускали поздравительные открытки с обратным адресом и подписью. Это и были имя и адрес того человека, которого она должна была «выполнить».

Как-то по обычному каналу она получила довольно сложный заказ. Ее поздравляли с днем рождения сразу четверо.

По дополнительному каналу связи она узнала, что должна поехать в глухую деревню, дождаться там сигнала, убить четверых аквалангистов и забрать у них старинную шкатулку.

Для такой серьезной работы ей пришлось отказаться от главного правила дяди Коли — избегать огнестрельного оружия.

Она приехала на место работы, сняла комнату у деревенской старухи и приступила к подготовке.

Сперва она изучила место, обошла окрестности, пригляделась к тем четверым, кого ей следовало убрать. Из всех четверых только один представлял серьезную опасность, это был человек явно опытный и тренированный. Остальные мужчины были так себе, а женщина, точнее девчонка чуть младше ее, вообще ничего собой не представляла.

Наконец ей позвонил по мобильному тот человек, которому было поручено постоянное наблюдение за ныряльщиками. Его звонок обозначал, что операция началась.

Она вышла из леса на берег озера — обычная ягодница, резиновые сапожки, темный платок, корзинка в руках, веточка в зубах. Подошла к самому опасному — Андрею, спросила у него дорогу к одной из окрестных деревень. Пока тот отвечал, кокетливо улыбалась, жевала веточку, потом спокойно вынула из корзинки пистолет с глушителем и выстрелила в упор. Потом застрелила второго, заглянула в палатку и убила девушку — та красилась перед зеркальцем и ничего не успела понять.

В это время из лесу вышел последний, четвертый член группы. Увидев трупы товарищей, он буквально позеленел, а когда она прицелилась в него, затрясся как осиновый лист и стал умолять оставить его в живых. Тогда она решила, что он может ей помочь.

Они погрузили в машину ящики и поехали по лесной дороге.

В подготовительный период она хорошо изучила окрестности и приехала к болоту. Здесь она застрелила последнего кладоискателя, который больше не был ей нужен, вытащила из машины маленький ящик, сняла машину с тормоза и загнала ее в болото.

Однако перед тем как утопить, она проверила содержимое больших ящиков. Там лежало столько всякого дорогого барахла, что у нее голова пошла кругом.

Вывезти эти вещи из леса и продать их — это было тяжело, опасно и непрофессионально. Но само то, что заказчик велел ей от таких дорогих вещей избавиться, а привезти ему только третий ящик, говорило о том, что в том ящике хранится что-то необычайно ценное. То есть у нее появился шанс изменить свои планы, раньше намеченного прекратить карьеру киллера и отправиться к теплому морю.

Она открыла третий ящик.

Там хранилась шкатулка — вроде бы ничего особенного, не золото и даже не серебро. Правда, на крышке шкатулки оказались очень необычные узоры, но ей до этого не было дела.

Внутри шкатулки лежала старинная книга в кожаном переплете, с бронзовыми уголками и золотыми застежками.

Открыв книгу, она увидела на первой странице рисунок — озеро, окруженное темными мрачными елями.

Дальше шли записи, сделанные красивым витиеватым почерком на незнакомом языке.

Собственно, ей все языки были незнакомы, кроме русского, она и по-русски еле научилась читать — дядя Коля убедил, что без этого умения ей не обойтись.

Во всяком случае, она поняла: эта книга стоит дорого, очень дорого. И она заставит заказчика раскошелиться.

Для этого его сначала следовало найти.

Весь ее бизнес строился на том, что заказчик и исполнитель не должны были встречаться. Вся информация, как и сам заказ, поступала по безопасному каналу.

Однако только сегодня ей звонил по мобильному тот человек, который следил за аквалангистами.

Потом нашла в своем телефоне его номер, а затем выкинула телефон в болото.

Она закопала пустой ящик, положила шкатулку с книгой в сумку, вывела из кустов заранее спрятанный там мотоцикл и уехала в ближайший городок.

Найти по номеру мобильного телефона его владельца не представляло для нее труда. Он оказался так глуп и жаден, что звонил ей со своего собственного телефона и даже не выбросил после звонка сим-карту. Она пришла к нему домой, когда учитель ОБЖ завтракал.

Едва увидев ее, он все понял и затрясся как желе.

Ей стало скучно: его не нужно было пугать или пытать, чтобы получить всю известную ему информацию. Он только увидел нож в ее руках и тут же выложил имя того человека, который поручил ему поселиться в санатории и наблюдать в бинокль за лагерем аквалангистов, а когда они достанут со дна озера ящики, позвонить по условленному номеру.

Она на всякий случай зажала ему рот рукой в перчатке и нанесла один-единственный удар. Она очень любила такой способ убийства — один удар шилом в сердце. Тихо, чисто, аккуратно. Кроме того, быстро и почти безболезненно. Собственно, о том, что это безболезненно, она могла только догадываться — никто из жертв не делился с ней своими впечатлениями.

Закончив дело, она убрала все следы своего посещения, вытерла отпечатки пальцев и отправилась в Петербург. Потому что, если верить покойному преподавателю ОБЖ, именно там проживал ее заказчик. А не верить ему у нее не было оснований — перед смертью люди обычно говорят правду.

Впрочем, сама она жила там же, у нее даже имелась кое-какая работа — она для прикрытия устроилась кинологом, тренировала и выгуливала чужих собак. Это была удобная и необременительная работа, которая давала ей доступ во многие дома, а собак она очень любила.

Располагая сведениями, полученными от покойного учителя, она без труда нашла заказчика. По профессиональной привычке несколько дней наблюдала за ним и только потом, вывернув пробки в его подъезде, подкараулила в темноте.

Сама она воспользовалась прибором ночного видения. Когда заказчик, чертыхаясь, пробирался к лифту, она бесшумно подошла к нему сзади и вполголоса проговорила:

— Ну, здравствуй, это я! Не ждал?

Она видела, как тот затрясся, запаниковал, однако быстро взял себя в руки, и, когда он заговорил, голос был почти спокойным:

— Кто это — ты? Я тебя не знаю…

— Да знаешь, знаешь! По крайней мере, догадываешься. Я выполнила твой заказ, убила тех четверых…

— Тсс! — зашипел он. — Ты с ума сошла… разве можно говорить об этом вслух?

— Не паникуй! — Она усмехнулась, хотя и понимала, что он не видит ее лица. — Значит, делать можно, а говорить нельзя? В общем, я получила шкатулку с книгой, но условия теперь меняются.

— Мы… мы же договорились… так не делается… существуют определенные правила…

— Я эти правила установила — я их и меняю! Кое-что произошло. Во-первых, как видишь, я тебя нашла. Кстати, привет тебе от твоего приятеля — он был плохим преподавателем ОБЖ, раз не смог обеспечить собственную безопасность. Во-вторых, я видела книгу и понимаю, что она стоит намного, намного больше, чем ты мне хотел за нее заплатить…

— Она… Книга… у тебя? — На этот раз он не смог скрыть свое волнение.

— Книга в безопасном месте! И если ты хочешь ее получить, тебе придется основательно раскошелиться…

Она назвала цену в двадцать раз больше прежней. Получив такие деньги, она могла бы оставить свою работу и уехать к теплому морю.

Он какое-то время молчал, ошарашенный, а потом проговорил заплетающимся языком:

— Но у меня нет таких денег!

— Ты их достанешь, — ответила она безжалостно. — Книга того стоит. Она стоит гораздо больше, и если ты не найдешь денег, я запросто найду другого покупателя!..

Это был блеф. На самом деле она не знала, что представляет собой ее находка, и не представляла, кому ее можно предложить. Но, как всякий блеф, ее слова были рассчитаны на то, что собеседник поверит.

И он поверил.

— Подожди, — проговорил он после короткой паузы. — Я найду деньги. Дай мне только время…

— Сколько? — уточнила она сухо. — Я не собираюсь ждать вечность! У меня есть другие дела!

— Три дня… — ответил он вполголоса.

— Хорошо, — она снова усмехнулась, порадовавшись его сговорчивости. — Ты сам назвал срок. Три дня. Счетчик пошел, — и она выскользнула из подъезда, оставив его в темноте и растерянности.

Время ожидания она не потратила впустую.

Для начала она еще раз полистала старинную книгу.

Хотя она и не знала французского языка, но смогла разобрать несколько раз повторявшееся имя императора Наполеона, и еще одно — имя Франца фон Армиста.

Пользоваться Интернетом она, конечно, умела и очень быстро выяснила, что в нашем городе самым крупным специалистом по истории Наполеона является профессор Рихтер.

Хозяйка одной из собак, с которой она занималась, была журналисткой, особой разболтанной и рассеянной до предела. Стащить у нее служебное удостоверение было проще простого.

Представившись именем этой журналистки, она договорилась о встрече с профессором и задала ему вопрос о том, кто такой Франц фон Армист.

Карл Фридрихович очень оживился и рассказал ей, что так звали офицера из свиты Наполеона, которому во время отступления из России поручили спрятать или затопить трофеи императора. Отряд Армиста с задания не вернулся, и дальнейшая судьба трофеев неизвестна.

Услышав от профессора краткий перечень трофеев, она поняла, что книга из старинной шкатулки стоит больше, гораздо больше, чем она запросила с заказчика.

Профессор сказал, что основные материалы, связанные с отрядом фон Армиста, хранятся у него на работе, и предложил ей встретиться там на следующий день.

На следующий день, пройдя в институт по журналистскому удостоверению, она встретилась с профессором в библиотеке. Тот показал ей папку с материалами.

Здесь были подробный перечень пропавших трофеев, поименный список отряда, а также указана точная дата, когда Армист с отрядом отправился на задание. Не было только одного — точных координат того места, где это произошло.

— Спасибо, профессор! — проговорила она, убирая папку в свою сумку.

— Что вы делаете? — удивленно спросил Карл Фридрихович. — Эти материалы нельзя выносить из института!

— Если нельзя, но очень хочется, то можно! — ответила она, усмехнувшись, и ударила профессора шилом в сердце.

Все равно его нельзя было оставить в живых — ведь он видел ее лицо.

Они находились в глубине библиотеки, среди стеллажей. Издалека доносился громкий, самоуверенный голос библиотекарши.

Осторожно опустив бездыханное тело на пол, она выскользнула из библиотеки, никем не замеченная.

Теперь, до встречи с заказчиком, следовало закончить еще одно дело — зачистить следы, убрать Ольгу Зипунову, ту журналистку, чьим удостоверением она воспользовалась. Ведь вахтер в институте записал эту фамилию, и через журналистку могли выйти на нее.

У нее были ключи от квартиры Зипуновой.

Она вошла в квартиру. Собака Зипуновой, красивый ретривер по кличке Вики, запросилась на прогулку.

Она никогда не могла отказать ни одной собаке и решила совместить приятное с полезным — погулять с собакой, встретить хозяйку и прямо на улице разделаться с ней.

Однако, когда они встретили Ольгу, собака повела себя как-то странно. Вики нервничала, повизгивала и все время пыталась втиснуться между хозяйкой и тренером. Когда она решила, что больше тянуть нельзя, и зашла сбоку, чтобы нанести Ольге свой коронный удар, собака подпрыгнула и всем весом навалилась на нее, отталкивая от хозяйки. В это время она боковым зрением заметила подозрительный джип, в котором явно кто-то прятался, и решила, что убивать сейчас Ольгу будет опасно. Тем более что уже очень скоро ей предстояла встреча с заказчиком.

Тогда она резко развернулась и направилась к своей машине, решив, что с журналисткой разберется позднее.

Барон фон Армист пришел в себя от пронизывающего холода.

Он долго не мог понять, где находится, что с ним происходит.

Ему показалось, что он плывет куда-то в мерно покачивающейся лодке. Над ним, в недостижимой высоте, мерцали холодные незнакомые звезды, время от времени прячущиеся за рваными стремительными облаками.

Вдруг впереди, совсем близко, раздалось короткое, хриплое лошадиное ржание. Это не был Голубчик — голос своего коня барон узнал бы среди сотен других голосов.

Значит, он не в лодке… наверное, в повозке… хотя скорее — в простой крестьянской телеге… ну да, теперь он расслышал натужный скрип несмазанных колес, мерные шаги лошади по промерзлой земле. И еще он почувствовал запах сена и увидел рядом со своим лицом колючую, душистую сухую траву.

Барон попытался приподняться на локте, чтобы оглядеться, но все тело болело, и он, мучительно застонав, снова вытянулся на спине.

— Очухался? — раздался совсем рядом с ним сочувственный женский голос, и над фон Армистом склонилось лицо, закутанное в теплый шерстяной платок. — Лежи, лежи, милок, скоро уже приедем!

— Холодно! — проговорил барон, с трудом припоминая русские слова. — Ошень холодно!

— Само собой, студено! — согласилась женщина и заботливо натянула на него повыше какую-то драную рогожу, прикрыла его сеном. — Ничего, солдатик, скоро ужо приедем! А в избе-то у меня натоплено…

Вдруг откуда-то из темноты высунулась оскаленная волчья морда. Фон Армист вскрикнул, попытался защититься от зверя… и услышал женский смех:

— Да не бойся ты, милок! Это же Полкан мой… Полкан, дурья твоя голова, куда ж ты в телегу заскочил? Напужал солдатика! Беги рядом!

Страшная морда исчезла, и тут же рядом раздался недовольный, обиженный лай.

«Что же со мной случилось? — думал барон, глядя на проплывающие в высоте звезды. — Должно быть, я попал в плен… впрочем меня, по крайней мере, не растерзали волки».

Он снова приподнялся, на этот раз более успешно, и сумел разглядеть, что едет в телеге, нагруженной сеном и запряженной мохнатой крестьянской лошаденкой, по промерзшей речной долине. Рядом с телегой шла, опираясь на суковатую палку, высокая женщина в тулупе и платке, рядом с ней бежала большая лохматая собака, которую он только что принял за волка.

— Ты лежи, солдатик, лежи! — проговорила женщина, обернувшись к нему. — Ты же так расшибся — страх! Хорошо, я тут проезжала да увидала тебя. А то бы сожрали тебя волки…

Только теперь барон вспомнил ужасные приключения минувшей ночи, зеленые волчьи глаза, светящиеся в темноте вокруг костра, бешеную скачку на Голубчике через ночной лес, бегущих по следу волков, страшную смерть Густава Крузенштерна…

Тут же он вспомнил шкатулку с удивительными узорами на крышке и с горечью подумал, что потерял ее и никогда больше не найдет.

В следующую секунду барон испытал чувство жгучего, мучительного стыда: он потерял весь свой отряд, на его глазах ужасной смертью погиб славный молодой офицер, а он думает о какой-то шкатулке!

Но перед его глазами снова замелькали магические спирали на шкатулке, и он вспомнил то удивительное чувство, которое испытывал, погружаясь в их волшебный узор…

Фон Армист подвинулся на своем неудобном, колком ложе, и в его бок уткнулось что-то жесткое. Протянув руку, он нащупал свою седельную сумку. Ту самую сумку, в которой… в которой лежала шкатулка!

Словно прочитав его мысли, женщина, шагавшая рядом с телегой, проговорила:

— Я и котомку твою подобрала. Уж не знаю, что там у тебя, а только ты ее к себе прижимал как дите любимое. Смотрю, сам еле живой, а котомку не выпускаешь…

«Значит, это судьба, — подумал барон, снова опускаясь на сено. — Я связан с этой шкатулкой какой-то мистической связью. Мне самой судьбой предназначено хранить ее».

Вскоре впереди раздались собачий лай, петушиный крик — барон понял, что они приближаются к деревне.

— Вот что, милок! — Голос женщины стал озабоченным. — Я тебя покуда сеном закидаю. А то мужики у нас сердитые, скажут — зачем хранцуза привезла…

— Я не француз, — возразил барон. — Я…

— А мне-то что за дело? — перебила его женщина. — По мне, солдатик, что хранцуз, что немец, что поляк — все люди, все солдатики, все горе горькое на войне мыкают! Вот Кузьма мой как ушел пять лет назад на Параскеву, так и не видала его с тех пор, ни словечка от него, ни весточки. Так, может, тоже где сейчас лежит пораненный, и какая-нибудь баба его пожалеет, как я тебя!

Она набросала на барона охапки сена и добавила:

— Все, милок, лежи тихо! Потом уж я тебя в крестьянское переодену, так, может, мужики ничего и не скажут… они у нас, милок, сердитые, да отходчивые!

Фон Армист замолчал и вытянулся на спине.

Сено лезло в нос, в глаза, щекотало в горле, мешало дышать, но он старался терпеть и ничем не выдать себя, понимая правоту своей спасительницы. Не для того он вырвался из волчьих зубов, чтобы его убили мужики!

Телега покатилась медленнее, потом куда-то свернула. Собачий лай стал громче и ближе, Полкан отвечал соседским псам хрипло и недоброжелательно.

Наконец телега остановилась.

Женщина скинула с барона сено и проговорила вполголоса:

— Ну, вылезай, солдатик, да быстренько в избу, пока не заметил никто!

Фон Армист с трудом вылез из телеги и огляделся.

Он находился рядом с низенькой, почти вросшей в землю избушкой с единственным подслеповатым окошком. Вокруг избушки высился покосившийся забор, за ним виднелись другие такие же избы — маленькая, бедная деревушка, приютившаяся среди бескрайних русских лесов.

Все тело болело, но барон сделал над собой усилие и захромал к крыльцу.

Внутри изба казалась еще меньше и мрачнее. Крошечная, полутемная комнатка, закопченные балки потолка, низкая лавка возле окна — вот и вся обстановка. Большую часть помещения занимала печь, и это было самое лучшее, о чем барон только мог мечтать: печь натопили, и поэтому в избе оказалось тепло.

В красном углу висела икона — мрачный, суровый лик смотрел исподлобья, неодобрительно разглядывая иностранного офицера, как будто намереваясь предъявить ему счет за все невзгоды и притеснения, выпавшие на долю здешних жителей.

Хозяйка куда-то исчезла, затем вернулась с деловитым и озабоченным видом:

— У меня, милок, банька истоплена. Давай-ка ты помойся, пока не совсем остыла, потом уж я тебя покормлю чем бог послал. Конечно, жару уже настоящего не осталось, но все же малость прогреешься, а то как бы ты не заболел, после того как на земле столько времени пролежал!

Барон пошел за хозяйкой.

У него теперь как бы не было собственной воли, он отдался в руки этой доброй женщины и позволял ей делать все, что она считала нужным. Хотя, конечно, после ночи, проведенной в лесу, и неизвестно какого времени на ледяной земле он мечтал прогреться.

Хозяйка привела его в маленькую, жарко натопленную пристройку, сложила на лавку чистое белье и стыдливо отвернулась. Фон Армист разделся и вошел в саму баню.

Здесь было так жарко, что в первый момент он едва не задохнулся. И про это она говорит «нету настоящего жара»! Что же тогда было здесь в самом начале, когда она только натопила?

Холод выходил из его тела, и вместе с холодом уходил ужас прошедшей ночи, забывались волчьи глаза и бешеная скачка по бескрайней равнине.

Вдруг дверь бани открылась, и вошла хозяйка.

Барон с изумлением смотрел на нее.

До этого момента он видел ее закутанной в нищие лохмотья, до глаз замотанной в платок, и принимал ее за старуху. А сейчас перед ним была нагая женщина в самом расцвете женской красоты. Тяжелая крестьянская работа, нищая, полуголодная жизнь не смогли отнять у нее щедрые дары природы.

— Ну, что ты глядишь, солдатик? — проговорила женщина заботливо. — Ты ложись на лавку, я тебя пропарю как следует, всю хворь из тебя выгоню, все косточки разогрею!

Армист неохотно оторвал взгляд от деревенской красавицы, улегся лицом вниз на узкую лавку. Женщина подошла к нему и принялась охаживать березовым веником.

Это было удивительное, незнакомое, ни с чем не сравнимое ощущение. Удары веника выгоняли из тела всю усталость, весь холод, скопившийся в нем за последние дни, проведенные под открытым небом, под стылым небом поздней осени, в седле или на голой земле. Эти удары вместе с щедрым банным жаром и густым ароматом распаренных листьев выгоняли не только холод и хворь из тела — они выгоняли тоску и безысходность из его души, выгоняли ужас бесконечного отступления по глинистым бесплодным равнинам, безнадежность арьергардных боев, ужас ночного бегства через осенний лес, волчий вой, смерть товарищей…

Баня, русская баня! Он слышал, что это замечательное лекарство от многих болезней, но не думал, что жарко натопленная баня и березовый веник врачуют не только тело, но и душу!

Хозяйка окатила его горячей водой, провела ласковой рукой по спине. От этого прикосновения Армист почувствовал острое, давно забытое волнение.

— Перевернись на спину, солдатик! — проговорила женщина низким, волнующим голосом.

Он подчинился ей, перевернулся на спину.

Женщина стояла рядом, такая близкая, такая желанная.

Барон протянул к ней руки, обнял, притянул к себе.

— Ну что ты, солдатик… — забормотала она жарко, взволнованно. — Ну что ты, милый ты мой…

Барон прильнул к ее щедрому, податливому телу, жадно вдохнул ее аромат.

От нее пахло чистотой и свежестью осеннего утра, и еще — березовым листом и кисловатым зеленым яблоком, одиночеством и нежностью…

Он растворился в этом дразнящем аромате, растворился в этой податливой нежности, в этой бесконечной, щедрой готовности принять и простить чужую вину, разделить чужое горе и насытить чужое одиночество, утолить чужую жажду…

Женщина была нежна и неутомима, она шептала ему в самое ухо незнакомые, жаркие русские слова и принимала его всего без остатка, принимала его вместе со всеми его грехами и ошибками, со всеми прожитыми годами.

Барону казалось, что он сбросил, по крайней мере, двадцать лет, снова стал отчаянным молодым офицером, которому все по плечу, у которого все впереди…

Они любили друг друга жарко, жадно и ненасытно, и прошло много времени, пока Армист не задремал, очищенный и опустошенный.

Но женщина тут же разбудила его, ласково проведя рукой по щеке:

— Проснись, солдатик!

— Я без сил, — ответил он смущенно.

— И ничего, — отозвалась она с нежной улыбкой. — Просто пойдем в избу, здесь нельзя спать — угорим.

Он оделся в одежду ее мужа, и они перебрались в избушку. Там он заснул глубоким, долгим, счастливым сном.

На следующий день барон проснулся очень поздно.

Не сразу он вспомнил, где находится, а вспомнив, подумал, что должен как можно скорее добраться до своих, пока французская армия не ушла за русскую границу. Он должен добраться до своих, чтобы сообщить императору, где оставлены вывезенные из Москвы трофеи.

Хозяйка гремела горшками возле печи, разогревая еду. Окно, и так почти не дававшее света, было вовсе темным.

— Что, неужели еще ночь? — спросил Армист, поднимаясь.

— Нет, солдатик, — отозвалась хозяйка, обернувшись на его голос. — Просто за ночь нас снегом замело чуть не по крышу!

Барон оделся, с трудом открыл дверь и выглянул на улицу.

За ночь мир неузнаваемо изменился.

То, что вчера казалось тускло-серым или черным, сегодня стало ослепительно-белым. Вся деревня была завалена снегом, и с неба все еще валились густые хлопья.

— Хорошо, что я тебя вчера подобрала, — проговорила хозяйка, остановившись за его спиной. — Сегодня бы тебя снегом засыпало, ни следа бы не осталось!

Барон понял, что она права, и благодарно взглянул на свою спасительницу.

И еще он понял, что не пройдет по такому глубокому снегу и одной версты, так что нет никаких шансов догнать французскую армию.

Хозяйка собрала на стол и позвала его завтракать.

Завтрак был скудным — пареная репа, толокняная каша и краюха хлеба. Барон понял, что его хозяйка бедна и что ей трудно будет прокормить еще одного человека, а значит — он должен помогать этой женщине чем может, чтобы хоть отчасти отплатить ей за доброту и нежность, отплатить за свою спасенную жизнь и за свою возвращенную молодость.

И он стал делать все, что мог.

Колол дрова и топил печь, носил воду и делал остальную крестьянскую работу. Поначалу у него все это получалось плохо, но хозяйка, которую звали Ариной, ласково посмеивалась над ним и показывала, как нужно делать ту или другую работу, и скоро он всему этому научился.

А по вечерам он погружался в объятия своей прекрасной хозяйки, уплывая вместе с ней в далекую и прекрасную страну, где цвели невиданные цветы и зрели плоды неземной сладости.

В объятиях Арины он забывал обо всем — о неудачном французском походе императора Наполеона, о своих погибших друзьях, о том задании, которое поручил ему адъютант императора.

Однако перед тем, как забыть все это, прежде чем Арина глухим, волнующим голосом звала его спать, он записывал в той книге, которую нашел среди московских трофеев, все то, что еще помнил — подробности похода, подробности сражений, в которых участвовал, подробности своего путешествия через лес к тому озеру, где он со своими спутниками утопил московские сокровища.

Он записывал все это в книге, переплетенной в тисненую кордовскую кожу, в книге с бронзовыми уголками и золотыми застежками, и убирал эту книгу в бронзовую шкатулку.

Матвей ехал за невзрачной машиной подозрительного кинолога, стараясь не слишком приближаться к ней, чтобы не намозолить глаза и не засветиться.

Пока они ехали по центральным районам, это было нетрудно. Труднее было не потерять серую «хонду» Лены в густом транспортном потоке. Но потом она свернула с Петроградской стороны на Аптекарский остров, где движение было не таким плотным, и Матвею стало трудно оставаться незамеченным.

Правда, это продолжалось недолго: серая «хонда» свернула с улицы и въехала в ворота небольшого парка, в глубине которого размещалось довольно большое одноэтажное здание боулинг-клуба с рестораном, тренажерным залом и сауной.

Матвею пришлось выждать, чтобы остаться незамеченным, поэтому, когда он подъехал к парковке рядом с рестораном, женщина в куртке с капюшоном уже припарковала свою машину и шла к дверям ресторана.

Матвей забеспокоился.

Он въехал на парковку, поставил машину на свободное место и заглушил мотор, однако в это время от здания клуба подошел здоровенный детина с бритой наголо головой.

— Ты куда свою тачку поставил? — заорал он, заводясь с полуоборота. — Ты же мой «ягуар», на фиг, заблокировал! Мне же будет не выехать! А ну, мотай быстро отсюда!

Матвей беспокойно оглянулся на Лену. Она уже открывала дверь.

Вера прикоснулась к его руке и проговорила вполголоса:

— Не нервничай, разбирайся тут, ставь машину, а я пойду за ней, чтобы не потерять из виду…

— Только будь осторожна! — ответил он. — Я постараюсь поскорее закончить и догоню тебя!

Вера распахнула дверцу и, выскочив из машины, быстро зашагала в ту сторону, куда только что направилась подозрительная женщина. Она уже исчезла за неприметной дверью — видимо, это был служебный вход ресторана. Вера выждала пару секунд и скользнула следом.

Она оказалась в полутемном коридоре, куда выходило несколько дверей. Из дальнего конца коридора доносились приглушенные голоса и негромкая музыка. Оглядевшись и не увидев Лену, Вера двинулась на эти звуки. Она прошла уже половину коридора, как вдруг одна из дверей со скрипом приоткрылась. Вера обернулась, но не успела никого разглядеть — на ее голову обрушился сильный удар, и она потеряла сознание.

В полутемном зале ресторана было малолюдно.

Двое солидных мужчин о чем-то вполголоса разговаривали, попивая виски из тяжелых стаканов, толстый дядька средних лет в льняном пиджаке с аппетитом уминал лобстера. В глубине зала за роялем виднелся элегантный силуэт пианиста — он тихо наигрывал одну из композиций бессмертного Дюка Эллингтона.

Молодая женщина в темной куртке с капюшоном пересекла зал, села за угловой столик, положила на соседний стул объемистую сумку и молча уставилась на пианиста.

К ней тотчас же беззвучно подошел вышколенный официант, но она отмахнулась от него, проговорив:

— Позже!

Официант безмолвно удалился, а женщина, перехватив взгляд пианиста, помахала ему рукой, как старому знакомому.

Тот невольно вздрогнул и сфальшивил, чего с ним не случалось многие годы. А женщина жестами показала, что хочет с ним поговорить.

Тогда пианист закончил пьесу, поднялся из-за инструмента и, опираясь на трость, неторопливо удалился в сторону двери с надписью: «Только для персонала».

Женщина встала и быстро пошла за ним.

Они оказались в коридоре.

Пианист толкнул первую дверь и вошел в маленькую, скромно обставленную комнату. Пропустив женщину внутрь, он закрыл за ней дверь и только тогда окинул пристальным, изучающим взглядом.

— Так вот ты какая… — проговорил медленно, с расстановкой.

— Ты разочарован? — Она усмехнулась.

— Скорее удивлен. Я думал, что ты… посолиднее, что ли. Но это все лирика. Ты принесла шкатулку?

— А ты принес деньги? — ответила она вопросом на вопрос.

— Принес, — он опустился в кресло, поставил трость между ног, положил на нее ладони и посмотрел на женщину в упор. — Но прежде я должен увидеть. Я должен убедиться, что плачу деньги не зря.

— Законное желание, — она придвинула стул к низкому журнальному столику, села, положила на колени сумку.

Разница между ними была видна даже в том, как они сидели: он — тяжело провалившись в кресло, опираясь на трость, она — на самом краешке стула, в любой момент готовая вскочить и броситься в бой.

— Думаю, ты понимаешь, — проговорила она, предостерегая, — понимаешь, что не стоит пытаться кинуть меня? Самая опасная ошибка — это недооценить своего противника. Ты ведь знаешь, кто я по профессии. Ты знаешь, что убить человека для меня ничего не стоит, что я только что по твоему заданию убила четверых, и все — не тебе чета… так что, думаю, ты не будешь делать глупостей!

— Конечно, — пианист тяжело вздохнул. — Куда уж мне… мы с тобой играем в разных лигах, ты — профессионал, а я — даже не любитель, а так, совершенный дилетант… ну ладно, покажи же мне ее!

Она расстегнула сумку, достала из нее шкатулку, поставила на столик.

Он задышал тяжело, взволнованно, положил руки на шкатулку, погладил ее, как живое существо, затем откинул крышку, достал книгу в кожаном переплете. На мгновение прикрыл глаза, преодолевая волнение, и произнес едва слышно:

— Если бы ты знала, что это такое… впрочем, откуда тебе знать!

— Да уж, откуда мне знать! — повторила она, скрывая насмешку. — Ладно, дядя, потом будешь пускать слюни, сначала расплатись с девушкой. Я хорошо поработала и жду своих денег!

— Да, конечно! — Он положил книгу обратно в шкатулку, медленно, тяжело поднялся, опираясь на свою трость. — Одну минуту, деньги здесь…

И вдруг его трость молниеносно взметнулась, из ее конца высунулось узкое острие и ужалило женщину в колено.

Она никак не ждала такого поворота событий и поэтому потеряла драгоценную долю секунды. Но мгновенно собралась, потянулась рукой к своему противнику, чтобы ударить его в точку над ключицей. Такой удар причиняет чудовищную боль и на несколько минут отключает сознание.

Однако руки ее не слушались. Они болтались по сторонам тела, как две тряпки.

Она ничего не понимала. Лезвие, спрятанное в трости, ударило ее в колено, рана неприятная, но не опасная, почему же ее словно придавили могильной плитой?

И только тут до нее дошло, что лезвие отравлено и что она, в сущности, уже покойник. Яд парализовал ее конечности, а через несколько секунд парализует дыхательный центр…

Ноги ее подогнулись, она упала на стул. В глазах быстро темнело, но она еще успела увидеть, как пианист склонился над ней и проговорил:

— Ты совершенно права. Самая опасная ошибка — недооценить своего противника!

Вера застонала и приоткрыла глаза.

Она лежала на полу в темном и тесном чулане, рядом с ведрами и швабрами. Голова болела невыносимо.

Девушка мучительно пыталась вспомнить, как она здесь оказалась, но перед глазами проплывали только цветные пятна, которые никак не хотели складываться в отчетливые воспоминания. Она с трудом поднялась на четвереньки, а затем, держась за стену, встала на ноги. Голова мучительно кружилась, пол кренился, как палуба корабля в сильный шторм.

Дверь чулана, к счастью, была не заперта.

Она толкнула ее и, покачиваясь, вышла в коридор.

Этот коридор был ей смутно знаком. Она вспомнила, как вошла в дверь, кого-то преследуя, как сделала несколько шагов — и вдруг получила страшный удар по голове.

Но что было до этого?

Ах, ну да, они ехали в машине Матвея за женщиной-кинологом…

Память понемногу возвращалась, но голова по-прежнему болела и кружилась, и очень хотелось пить.

Вера толкнула первую попавшуюся дверь и оказалась в небольшой полутемной комнате. Напротив двери, спиной к ней, стоял высокий седой мужчина в темном пиджаке. Он обернулся на скрип двери, и она увидела знакомое породистое лицо, галстук-бабочку…

— Дядя Алик? — воскликнула она удивленно. — Что вы здесь делаете?

Перед ней стоял старинный приятель ее бабушки, они с Надей помнили его с детства.

— Я здесь работаю, — ответил старик, удивленный не менее ее. — А вот ты? Как ты здесь оказалась, Верочка?

— Это длинная история… — ответила Вера, отводя взгляд. — Вы просто не поверите: убийства, сокровища… прямо как в приключенческом фильме! Но в итоге меня кто-то ударил по голове, и сейчас мне очень худо… у вас здесь найдется вода? Обычная холодная вода…

— Конечно, Верочка, — дядя Алик усадил ее в кресло, достал из шкафчика стакан, затем отошел куда-то в угол, она услышала бульканье воды. Он вернулся, бережно протянул ей полный стакан: — Пей, дорогая!

Она уже поднесла стакан к губам, но тут с грохотом распахнулась дверь, и в комнату ввалился Матвей.

— Слава богу, — воскликнул он, увидев девушку. — Ты жива!

— Познакомься, Матвей, — проговорила она слабым голосом. — Это дядя Алик, мой старинный друг, ты его видел на Надиных похоронах!

— Да? — Матвей развернулся всем телом и уставился на старика. — А что он здесь делает? По-моему, это не самое подходящее место для интеллигентного старика!

— Я здесь играю на фортепьяно, — ответил старик с легкой дрожью в голосе. — Пенсия, знаете ли, небольшая, так что приходится подрабатывать… человеку в моем возрасте не так легко найти работу!

Матвей перехватил его напряженный взгляд и резко развернулся.

Вера как раз поднесла стакан к губам.

— Стой! — Матвей выхватил стакан из ее руки, расплескав половину. — Не пей это!

— Да что с тобой? — Вера переводила взгляд с Матвея на старика. — Ты не понял, это же дядя Алик. Да я сто лет его знаю!

— Наоборот, кажется, я все понял! — Матвей шагнул к старику, протянул ему стакан. — Выпейте! Выпейте эту воду!

— Ради бога, — старик пожал плечами, взял стакан, но тут же выронил его из дрожащих пальцев. Стакан разбился с жалобным звоном.

— Ах, какая незадача! — иронически воскликнул Матвей.

— Мне нехорошо, — пожаловался старик. — Не понимаю, чего вы от меня хотите? Врываетесь в помещение, кричите…

— Матвей, ты сошел с ума! — проговорила Вера, поднимаясь. — Это же пожилой человек, почему ты с ним так…

Старик опустился на стул, достал из внутреннего кармана картонную коробочку с лекарством, вытряхнул на ладонь одну таблетку и положил в рот.

— Ну-ка, позвольте взглянуть! — Матвей выхватил у него коробку и тут же показал ее Вере: — Ты видишь это лекарство? Помнишь, я рассказывал тебе о человеке, который следил в бинокль за аквалангистами? Так вот, в доме того человека, в мусорном ведре, была коробка от такого же лекарства! Это дорогое, редкое лекарство…

— Не понимаю, что это доказывает! — проговорил старик жалобным, дрожащим голосом.

— Это доказывает, что вы были в доме у того учителя незадолго до убийцы. Думаю, что это вы приказали ему следить за аквалангистами! Не случайно вы оказались здесь! Думаю, это на встречу с вами шла женщина-киллер!

— Чушь! — Лицо старика побагровело. — Верочка, неужели ты ему веришь?

— Я уже не знаю, чему верить! — Вера откинула голову, прикрыла лицо рукой.

— Что меня больше всего интересует, — продолжал тем временем Матвей, — так это шкатулка. Принесла она ее вам?

— Какая еще шкатулка? — Старик вскочил. — Что вы несете?

— А вот мы сейчас посмотрим… — Матвей рванул на себя дверцу стенного шкафа.

И из этого шкафа к его ногам вывалился труп.

Труп молодой худощавой женщины в темной куртке с капюшоном.

— Опаньки! — Матвей удивленно уставился на труп. — Те же и киллер! Ну и старичок! Такого профессионала переиграл!

— Матвей! — вскрикнула вдруг за его спиной Вера.

Он резко развернулся и едва успел избежать удара черной трости, точнее, торчащего из нее узкого лезвия. Старик перехватил трость удобнее и снова нанес удар.

— Ох ты, дедушка-то с секретом! — пробормотал Матвей, отбивая трость стулом. — Ну у тебя и знакомые, Верочка!

Старик сделал обманное движение и снова метнулся вперед.

Но тут дверь комнаты снова распахнулась, в нее ворвались несколько человек, и один из них схватил старика за плечи, выбил у него трость и заломил его руки за спину.

— А это еще кто такие? — удивленно пробормотала Вера, разглядывая вошедших.

— А это — коллеги покойного Андрея! — проговорил Матвей, узнав среди вошедших мрачного мужчину со шрамом на щеке и его нервного спутника по кличке Мурена. — Вот уж спасибо — вы очень вовремя подоспели. Кстати, хочу представить вам того, кто заказал убийство на озере. Вот этот милый старичок… а непосредственного исполнителя вы уже не застали в живых, заказчик с ней сам разобрался, — и Матвей показал взглядом на женский труп.

— Надо, наверное, вызвать милицию… — пробормотала Вера.

— Это еще зачем? — покосился на нее Мурена. — Мы с этим гадом как-нибудь сами разберемся! Да мы ему за Андрюху…

— Тише… — поморщился его начальник, — никакого самоуправства. И милицию тревожить не станем, отдадим его и тело киллерши в смежную контору, они разберутся. За девицей, я так понимаю, большой хвост убийств тянется, и старичка они на баланс возьмут…

— И вот еще что! — Матвей шагнул к стенному шкафу, откуда выпал труп киллера. — Мне ужасно хочется взглянуть на ту вещицу, из-за которой заварилась вся эта каша…

Он вытащил из шкафа сумку, расстегнул ее и поставил на стол шкатулку.

Это был небольшой бронзовый ларец, инкрустированный слоновой костью, золотом и блеклой бирюзой. По крышке ларца змеились странные, удивительные узоры. Они словно затягивали взгляд Матвея в таинственную глубину…

— Это из-за такой ерунды убили Андрюху? — проговорил за его спиной Мурена.

Матвей вздрогнул и сбросил с себя странное оцепенение.

— Да, именно из-за нее! — проговорил он задумчиво.

Затем он повернулся к старику и спросил его:

— Что мне еще непонятно — когда и от кого вы узнали об этой шкатулке?

Старик поднял на него глаза, облизнул пересохшие губы и заговорил. Слова полились сплошным потоком, как будто прорвав плотину. Чувствовалось, что ему хочется выговориться, освободиться от скопившегося в душе груза.

— У нас в семье из поколения в поколение передавалась легенда, что наш предок был наполеоновским офицером…

— Так вы что — из Армистовых? — переспросил Матвей. — Вроде у вас другая фамилия!

— Моя бабка была из Армистовых, а потом она вышла замуж в другую деревню и поменяла фамилию. Но она мне рассказывала ту историю. Ее прадед был из немецких дворян, служил в армии Наполеона, но во время отступления французов попал в русскую деревню, да так там и остался. И уже перед смертью рассказал своему внуку, отцу моей бабки, что он со своими солдатами затопил в лесном озере огромные сокровища, вывезенные Наполеоном из Москвы. И что он записал все приметы того озера и дорогу к нему и положил книгу с этими записями в старинную шкатулку, которую спрятал в тайнике своего дома. Честно говоря, в детстве я считал, что бабка привирает, рассказывает мне сказки. Но потом, во время войны, в нашей деревне появился немец, который что-то искал и расспрашивал всех о семье Армистовых — где они жили, да кто из них остался в живых. Мы ему ничего не говорили — кто его знает, что у него на уме!

А потом уже случайно от кого-то я узнал, что его фамилия была Армист, то есть он, наверное, приходился нам родственником. Но об этом тоже лучше было помалкивать, а то скажут, что мы фрицы, и убьют под горячую руку…

В общем, тот немец что-то искал по окрестным деревням и потом нашел-таки. Одна старуха рассказывала, что видела, как он вынес из старого дома Армистовых какую-то шкатулку. Выходит, нашел-таки он прадедов тайник!

А потом я сам с приятелем видел, как немцы перед отступлением затопили в нашем озере три ящика — два больших и один поменьше…

— Вот те на! — перебил его Матвей. — Выходит, ты на той рыбалке с моим дедом был? Так ты тот самый Сашка и есть? Ну, дед не поверит! А ты тоже — дядя Алик, дядя Алик! — повернулся Матвей к Вере. — Сказала бы, что его Александром зовут, — я бы, может, раньше обо всем догадался!

Вера не ответила, она смотрела на старика с ужасом, глаза ее казались черными от расширенных зрачков.

— А я знал, что ты Лешкин внук! — Старик усмехнулся. — Фамилия-то знакомая!

Он немного помолчал, словно собираясь с мыслями, но затем снова заговорил:

— Так у меня и стояла перед глазами та картина… бывало, глаза закрою — и вижу, как немцы бросают ящики в озеро! И думаю — ведь там не просто ящики затоплены, там наша семейная тайна затоплена!

Потом понемногу забыл, успокоился. Жизнь длинная, забот хватало, про ту историю некогда было вспоминать. А потом уж и не очень верил, что все так было — может, померещилось по детскому возрасту. И когда Надя мне рассказала, что их нанял какой-то богатый человек достать со дна озера ящики, тут-то я все вспомнил! А когда она твою фамилию назвала — понял, что не я один, что Лешка тоже на всю жизнь ту историю запомнил!

И тут я понял, что должен любой ценой эту шкатулку заполучить. Почему она должна достаться кому-то постороннему? Ведь это наша семейная тайна, наше сокровище! Ведь это мой предок ту шкатулку спрятал!

В глазах старика загорелся странный огонь, голос его окреп, в нем звучали недюжинная сила и убежденность в своей правоте.

— Подробнее, пожалуйста, — обманчиво мягким голосом попросил Артем, — нам интересно…

— Да что уж… нашел вот ее, — старик оглянулся на труп киллерши, — а чтобы облегчить ей задачу, договорился с учителем этим, чтобы он из санатория за аквалангистами понаблюдал. Он в этой дыре, в Веснянске-то, от суда скрывался, я на него интересный материал имел, так что он мне задаром такую услугу оказал…

— И вы не остановились перед убийством?! — воскликнула Вера. — Даже Надю не пожалели? Ведь вы ее с детства знали! На коленях качали! Ведь вы любили ее! Или вы никого и ничего не любили, кроме денег?!

Старик скользнул по ней невидящим взглядом, однако ответил ей:

— При чем тут деньги? Я делал все это не ради денег!

— А ради чего же? — выдохнула Вера с презрением.

— Тебе не понять! Этот клад, эти сокровища — это гораздо больше, чем деньги! Это… это смысл существования моего предка! Он записал и зарисовал дорогу к сокровищам, чтобы… чтобы передать их своим потомкам!

— Каким потомкам? — перебила его Вера. — У вас нет ни детей, ни внуков. Если бы вам достались сокровища Наполеона, не сомневаюсь, что вы истратили бы их на себя, любимого, прожили бы остаток своих дней в роскоши… А много ли вам осталось жить?

— У меня отличное здоровье! — огрызнулся старик.

— За это, дедуля, не переживай! — вмешался Мурена. — На тюремной баланде долго не протянешь!

— Увези меня отсюда! — со слезами воскликнула Вера. — Я его видеть больше не могу!

— Конечно, — Матвей обнял ее за плечи и только тут разглядел кровь у нее на затылке. — Сейчас в больницу поедем, только вот что со шкатулкой делать?

— Карлу Фридриховичу отдадим, — твердо ответила Вера, — он поправится, пускай изучает записи Франца фон Армиста.

— Болит голова? — участливо осведомился Матвей.

— Не то чтобы болит, — Вера осторожно потрогала тугую повязку, — а вся какая-то чугунная и чужая, как будто не моя.

— Угу, там, в больнице, чужую пришили, — хмыкнул Матвей.

— Не смейся… — Верины губы задрожали, — и так плохо…

— Ну что ты, — Матвей обнял ее свободной рукой, — рана не опасная, все будет хорошо.

Вера потерлась щекой о его руку, стало так спокойно.

— А куда мы едем? — спросила она через некоторое время, открыв глаза. — Ко мне же налево надо поворачивать…

— А кто тебе сказал, что мы едем к тебе? — удивился Матвей. — Ты думаешь, я могу оставить раненого человека без ухода? Мы едем ко мне.

— Ты что! — вскинулась Вера и едва не застонала от резкой боли в голове. — Я не могу в таком виде показаться твоей семье!

— Угу, жене и троим детям! — усмехнулся Матвей. — Не бойся, их никого нету!

— А кто есть?

— О, увидишь! — Матвей загадочно усмехнулся.

Дверь открыла Татьяна Тимофеевна и, увидев Веру с повязкой на голове, которую медики называют «шапочкой Гиппократа», застыла в дверях, выронив поварешку.

— Это Вера, — Матвей тотчас разозлился, — мы можем войти?

Татьяна засуетилась, в глазах ее светилось жуткое любопытство.

— Ух ты! — В дверях гостиной стоял дед. — Тоже мешком стукнутая! А у меня повязку уже сняли! — Он гордо показал заклеенную пластырем ссадину на затылке.

— А вас-то за что? — слабо улыбнулась Вера.

— Ой, я тебе потом расскажу! — пообещал дед.

— Вы бы, Алексей Иваныч, дали девушке отдохнуть! — вмешалась домработница. — Вспомните, какой сами после нападения были!

— И то верно, — согласился дед, — только я тебя сразу предупреждаю. Ты меня Алексеем Иванычем не зови. А зови дедом Лешей, меня все так зовут.

Комната была светлая и уютная, занавески в веселенький цветочек, на узком диванчике сидел большой белый медведь.

— Тут раньше детская была, — сообщила появившаяся с полотенцем и тапочками Татьяна Тимофеевна, — а теперь вроде гостевая. Только гостей-то у нас не бывает… Вот хоть вы… — она вышла на зов Матвея.

«А я разве в гостях? — подумала Вера. — Тут так хорошо…»

Она прижала к себе медведя и поняла, что она дома.

Матвей вернулся с работы пораньше. Он теперь всегда торопился закончить дела и летел домой.

Дом встретил его дразнящими запахами с кухни. Из гостиной доносился смех.

Вера с дедом играли в карты. Повязку у нее сняли, и теперь очень смешно торчал хохолок неровно выстриженных волос.

— Ой, Матвей, он все время выигрывает! — пожаловалась она. — Наверное, жульничает!

— Ничего не жульничаю, а просто внимательно надо за игрой следить! — строго заметил дед. — Сама все путает, а сама жалуется… Вот зачем ты трефы бубнами кроешь, когда у нас козыри черви?

— Ой, правда…

Матвей оставил этих двоих разбираться, а сам ушел в ванную.

— Веруша, что скажу, — дед наклонился к Вере, понизив голос, — ты уж выходи за него замуж поскорее…

— Да вы что, деда Леша? — изумилась Вера. — Да мы еще и не говорили ни о чем таком…

— Что тут говорить-то, тут делать надо! — посоветовал дед. — Чего тянуть, когда и так все ясно?

— Да вы-то что нас торопите? — не унималась Вера.

— Очень правнука хочется, — застенчиво признался дед.