Впрочем, многие задокументированные оскорбления были все-таки персональными и обращенными к конкретной личности. Указание на чужие отклонения – это второе основное предназначение словесных выходок и самое распространенное, когда оскорбление предназначалось отдельному человеку. Изучив список всевозможных способов причинить боль другим людям и расстроить их, мы снова и снова будем встречать обвинения в том, что жертва оскорбления тем или иным образом не оправдывает неких ожиданий. Наиболее эффективный метод оскорбления – это обвинение человека в неприличном, антиобщественном поведении. Вы, может быть, тоже ведете себя плохо, обзываясь, но это мелочи по сравнению с якобы ужасным поведением вашей «жертвы».

Большинство нецензурных слов имели строгое половое разделение: одни предназначались только для женщин, другие – только для мужчин. Например, только мужчину можно было назвать «knave» («подлец»). Не думайте, однако, что это легкое оскорбление, от которого можно спокойно отмахнуться, потому что им уже почти не пользуются. Когда-то это было совершенно обычное слово, означавшее человека низкого («подлого») происхождения, но значения слов меняются, и акценты сместились уже тогда, когда на троне обосновалась династия Тюдоров. «Подлец» стал человеком не просто низкого происхождения, но еще и некультурным и невоспитанным. В анонимной книге The Babees Book 1475 года, которая учила высокородных мальчиков манерам, детские шалости назывались «knavis tacches» («подлые трюки»), но буквально через несколько лет «подлец» уже превратился в человека, у которого сомнительны были не только манеры, но и мораль. В правление Генриха VIII слово еще считалось относительно вежливым и описывало человека, который одновременно плохо воспитан и склонен ко лжи. Но вот под конец правления Елизаветы I «подлец» уже превратился в грязь под ногами, в мерзавца, которому не место в компании порядочных людей, и это слово полностью исчезло из детских книг. «Подлец» превратился из простого обозначения общественного положения в оскорбление, причем такое, которое со временем становилось лишь болезненнее.

Отчасти слово «knave» оказалось таким эффективным, потому что ставило под сомнение общественное положение человека. Титулы были очень важны для самоуважения людей эпохи Возрождения. Тогда вполне серьезно считалось, что те, кто родился в семьях аристократов или помещиков, «лучше», чем простолюдины. Медики даже утверждали, что у них и тела немного другие: в частности, «более изящная» пищеварительная система требует иного рациона, чем у простых людей. Ни один крестьянин не сможет насытиться нежным мясом, которое подают на стол аристократам (оно просто мгновенно сгорит в его крепком, жарком желудке), а аристократ не сможет прожить на грубом крестьянском хлебе (в менее горячем желудке хлеб так и останется лежать, холодный и жесткий). Отрицание или очернение чьего-либо титула било в самое сердце. Внутри своего общественного слоя каждый человек надеялся, что по мере того, как он превращается из ребенка во взрослого, а потом – в патриарха семьи, его будут награждать все более уважительными титулами, каждый из которых несет с собой дополнительную ответственность и улучшение общественного положения. Даже самый бедный крестьянин надеялся, что после женитьбы получит титул «goodman» («добрый человек»), а не останется известен всем только по имени. Многие взрослые мужчины считали, что достойны эпитета «мастер», потому что нанимают слуг или подмастерьев. Тем не менее слово «подлец» под конец XVI века стало оскорбительным даже для доброго человека Картера, который служил батраком у местных фермеров. В ту эпоху, назвав Картера подлецом, вы подразумевали, что он не справляется со взрослыми обязанностями, совершенно безответственный и недостойный доверия человек. Общественное уважение было наградой, сопровождающей определенные титулы; неправильный титул считался болезненным и оскорбительным.

Как мы все знаем, единственным односложным словом в гневе обойтись довольно трудно – к нему нужно присоединить что-нибудь еще. В результате «knave» часто употреблялся вместе с каким-нибудь другим термином. «Подлец» ставил под сомнение общественное положение, а зависимые слова подрывали самоуважение мужчины как опоры общества. Вы могли крикнуть «filthy knave» («вонючий подлец»), «lying knave» («лживый подлец»), «canting knave» («болтливый подлец» – о тех, кто очень любит разглагольствовать о вещах, в которых вообще не разбирается) или – это одно из моих любимых оскорблений – «polled knave» («polled» означает «кастрированный»). Все эти слова подрывали общепринятый образ мужчины как олицетворения семейной власти и авторитета. Мужчина, который не содержал себя в чистоте, не говорил правды, не мог держать язык за зубами и не мог стать отцом, явно не мог и исполнять обязанности главы семьи. Вместе со словом «подлец» эти термины ниспровергали мужчину с позиции респектабельного взрослого со стабильным общественным положением до куда более низкого статуса – безответственного, беспомощного ребенка. Джон Баркер, выйдя из себя в 1602 году, совместил сразу несколько терминов. В ответ на «некоторые речи» викария, преподобного Фостера, Джон «в гневной, драчливой, склочной и ворчливой манере» назвал его «подлецом, негодным подлецом, презренным негодным подлецом» («a knave, a rascal knave, a scurvy rascal knave»). Несколько соседей пытались вмешаться и успокоить спорящих. Подобные слова часто служили прелюдией для драки.

Менее популярным оскорблением было «varlet» («мошенник»). Происхождение его было похожим – первоначально оно означало человека низкого происхождения, – но такой же поражающей силы, как «knave», слово не имело и несло в себе меньше обертонов нечестности. «Sirra» и «saucy fellow» («нахал») тоже были более мягкими по тону ругательствами, чем «подлец», а «Jack» («мужлан») стояло где-то в середине линейки презрительных терминов вместе с «rogue» («разбойник»). Все эти слова говорили о том, что человек ничего не стоит, но оттенки были слегка разными. «Sirra» – раболепный и услужливый, «saucy fellow» – дерзкий и не умеющий держать язык за зубами, «Jack» ведет себя как бандит, а «rogue» – откровенный преступник.

Словосочетания и сложные слова опять-таки делали оскорбление еще эффективнее. Назовите кого-нибудь «Jacksauce», и все сразу представят себе бесполезного, сварливого задиру, который очень любит громко и бессмысленно хвастаться, а нередко применяемое слово «jackanapes» связывало «мужлана» с обезьяной – получалось, что оскорбленный вообще не человек, а лишь его жалкое подобие и совершенно не умеет контролировать себя. «Wastrel» («мот») – это более простой термин, который не имеет никаких сложных подтекстов и просто описывает человека, который ни на что не пригоден и лишь зря занимает место («waste of space»).

Еще одно свойство характера, дающее богатую пищу для оскорблений, – глупость. Мужчину можно было назвать «fool» («дурак»), «gul» (наиболее близкий аналог – «лох»), «clowne» («клоун»), «blockhouse», «loggerhead» («дурья башка»), «ninny-hammer» («болван») или «ass» («осел»). Самым язвительным из всех этих слов было «дурак». Как и «подлец», это слово звучит довольно мягко для современных ушей, но не давайте себя усыпить ложному чувству безопасности: «дурак» – это не просто легкая отмазка. Нынешняя мягкость слова, скорее всего, обеспечена, как и у «подлеца», избыточным использованием, из-за которого оно постепенно перестало шокировать.

За свою жизнь я видела, как многие слова теряют свою прежнюю оскорбительность. Слово «tart» («шлюха», буквально «женщина с пониженной сексуальной моралью») в семидесятых звучало очень неприятно, а «fuck» вообще практически никто не говорил. Сейчас же мы живем в мире, в котором «tart» – почти хорошее слово, а «fuck» звучит везде и, если честно, вообще не шокирует. Скользкие штучки эти слова.

Слово «knave», судя по всему, наиболее оскорбительно звучало в 1590-х годах, но еще в 1620–30-х было довольно обидным и начало выходить из употребления лишь после 1650-го. «Fool» же оставалось вирулентным дольше, и даже в 1650-х после таких обзывательств вполне могла начаться серьезная драка. Мужчину это слово оскорбляло, потому что подрывало его мужественность. Женщины должны были быть глупыми, нуждаться в руководстве и сдерживающей руке отцов и мужей; мужчины же считались более спокойными, уравновешенными и намного более интеллектуальными. Мужчин назначил главными сам Господь Бог, и это естественный порядок вещей. Даже сами их тела он создал с учетом этой теории: у мужчин баланс четырех «влаг» в организме смещен к крови, в отличие от женщин, у которых доминирующей влагой является флегма. Сотворенный богом половой диморфизм даровал мужчинам стойкость ума и силу тела. Мальчику можно быть дурачком в молодости, когда он еще только познает мир – и, да, согласно медицинскому консенсусу того времени, у ребенка в теле было еще не так много крови, как у взрослого, – но в зрелом возрасте у него должны развиться мудрость и здравоумие. Назвать мужчину дураком – значит сказать, что он не настоящий мужчина; вы ставили под сомнение его способность быть главой семьи и одновременно намекали, что он женоподобен.

Профессиональных дурачков-шутов при дворе не считали полностью взрослыми мужчинами. Например, несмотря на то что шутам шили роскошные и дорогие наряды (цены можно найти в документах Королевского гардероба), цвета, форму и крой этих нарядов умышленно делали похожими на детскую одежду. Они часто носили длинные пальто, как школьники, а к плечам иногда прикреплялись шлейки, как у младенцев, которые только учились ходить. Еще шуты часто носили посохи с колокольчиками и лентами, похожие на детские игрушки. Если вы хотите сделать слово «fool» особенно оскорбительным, попробуйте особенно подчеркнуть инфантильный аспект его смысла, добавив к нему «babbling» или «prattling» («лепечущий, как младенец»).

«Prattling fool» («болтливый дурак») адресовалось уже человеку, который любил хвастливые, самовлюбленные, полные фактических ошибок и часто невыносимо скучные речи – например такому, кто объявлял себя моральным авторитетом и брался поучать вас, как себя вести. Отличной целью для «болтливого дурака» являлся, например, какой-нибудь пуританин.

«Blockhead», «loggerhead» и «ninny-hammer» были выражениями слишком цветастыми для повседневного использования. Такие эпитеты скорее пригодны для перемывания кому-нибудь косточек в разговоре с друзьями в пивнушке, а не для выкрикивания на улице. То же самое верно и для «gul» – это слово означало человека легковерного, наивного и доверчивого. Но вот «клоун» и «осел» – отличные варианты для громкого крика.

Фраза «you are an ass» («ты осел») звучала во множестве судебных разбирательств и на сцене; самый знаменитый пример – это, конечно, «Сон в летнюю ночь», где ткача Основу (Боттома) превращают в осла с помощью волшебства. Впрочем, моя любимая сцена с «ослом» – из «Много шума из ничего», где Кизил (Догберри), местный пристав, который явно не очень дружит с головой и устраивает из всего происходящего невероятный хаос, весьма обижается на эту фразу и даже хочет обратиться в суд: «Ах, будь здесь протоколист, чтобы записать, что я осел! Но, господа, помните, что я осел; и, хоть это и не записали, не забывайте, что я осел». Кизил негодует еще и потому, что его обозвали ослом не просто так, а при исполнении служебных обязанностей; он имел небольшую власть и считал, что эта власть дает ему право рассчитывать на уважение даже со стороны человека более высокого положения, чем он сам. В конце концов, в книгах о поведении тех времен все говорилось довольно четко: «Те, кто обладает достоинством или чином, во всех местах имеют преимущество» («О поведении юношей», перевод Френсиса Хокинса, 1646); если человек не принадлежал к привилегированному сословию и, соответственно, не мог рассчитывать на автоматическое уважение по праву рождения, то он всячески цеплялся за честь, которую гарантировала ему даже не очень высокая должность. Как показывают нам настоящие судебные дела, за фразу «ты осел» вполне можно было на самом деле подать в суд. Возмущение Кизила, несомненно, разделяли многие мужчины из аудитории, в то же время смеясь над ним за некомпетентность и претенциозность.

Итак, заявив, что ваши враги подлецы («knaves») и глупцы («fools»), можно перейти и к более специфическим нападкам. Что неудивительно, популярными эпитетами были «thief» («вор») и «liar» («лжец»). Эти слова опять-таки били по общественному положению мужчины, его благонадежности и правдивости, но при этом привлекали внимание к более конкретным недостаткам. Вместе с такими терминами, как «drunkard» («пьяница») и «braggart» («хвастун»), они использовались для индивидуализированных нападок – и вполне возможно, такой детальный подход мог лучше убедить слушателей в том, что ваша личностная оценка верна (даже если на самом деле это не так). «Вор» и «лжец» – это самые сильные из слов этой группы. В воровстве чаще обвиняли людей, расположенных ближе ко дну общественной иерархии. Считалось, что те, у кого финансовых ресурсов меньше всего, с большей вероятностью обратятся к воровству. Но вместе с тем именно беднякам сильнее всего вредил ярлык «вора», ибо им приходилось рассчитывать в первую очередь на помощь и доброжелательность соседей. Если у вас репутация вора, вам вполне могут отказать в милостыне в трудный час или не взять на работу.

Термин «лжец» бил по более высоким социальным группам. Назовите купца вором, и он просто отмахнется: зачем ему нужно в открытую что-то воровать? Но если вы назовете его лжецом, то сразу поставите под сомнение все его сделки. Убедите общество, что словам человека нельзя доверять, и вскоре он потерпит финансовый крах. Для джентльмена[2] «лжец» было наихудшим оскорблением из всех и почти всегда служило поводом для дуэли. Честность служила основой для любой претензии на власть, основанной на естественном «достоинстве». Лидеры общества нуждались в имидже честных людей больше, чем какая-либо другая группа. Женщины могли злословить и обманывать без особого вреда; нищие тоже не вызывали никаких бед, приукрашивая правду. Но вот джентльмены, которые должны были обеспечивать правопорядок, занимать государственные должности, служить в церкви или вести людей в бой, возлагали очень большие надежды на то, что правдивость их слов не будет подвергаться никакому сомнению.

«Stinkard» («вонючка») было отличным словом, указывающим, что кто-то не следит за личной гигиеной. Еще можно было обвинить этого человека в том, что по нему бегают вши. Слово «lousy» («вшивый») опять-таки сильно смягчилось за столетия, превратившись из буквального описания в более общий термин, означающий по-русски что-то вроде «паршивый» или «дрянной». Но если ваши слушатели воспринимают слово «вшивый» в прямом смысле (например, если они – из Англии времен королевы Елизаветы I), то они сочтут его очень обидным – особенно если вы дадите четко понять, что имеете в виду лобковых вшей, а не «просто» вшей, живущих на теле. Гемфри Ричардсону в 1610 году явно не очень понравилось, когда его назвали «lousy knave, nitty britch knave, and scurvy nitty britch knave» («вшивый подлец, подлец со вшивыми штанами, негодный подлец со вшивыми штанами»).

Оскорбления, нацеленные на женщин, почти всегда были связаны с сексом. Обвинять женщину в том, что она ничего не стоит, было бессмысленно – женщины и изначально особенно много не стоили. Да, можно было обозвать женщину «beggarly» («нищенкой») или «tinkerly» (живущей как бродячий лудильщик, у которого нет ни крыши над головой, ни особых денег), но сами по себе обвинения в недостойности ранили женщин не так сильно, как мужчин. Женщины и без того практически всю жизнь находились в подчиненном мужчинам положении. Хорошей женщиной считалась та, которая полностью усвоила это мировоззрение, которая воплощала собою смирение и послушание. Даже имея власть над детьми и слугами, она все равно должна была помнить, что подчиняется более высокой власти. «Мужчину нужно считать непосредственным представителем Бога в доме и королем семьи; женщина же должна исполнять роль его заместительницы, не равной, но подчиненной ему» («Куст невесты», Вильям Вейтли, 1619). Женщина должна была выносить разговоры о своем низком положении с терпением, смирением и снисходительностью. Гордыня была грехом, который особенно презирался именно у женщин. Добиться чего-то обвинениями в глупости тоже было трудно: глупость, согласно взглядам эпохи Возрождения, была одним из главных определяющих качеств женщины. В общем, любая женщина обрадовалась бы, если бы ее назвали мудрой и трезвомыслящей женой, но куда привычнее ей было слышать в свой адрес «слабая» и «глупая».

Если вы действительно хотели задеть чувства женщины, то нужно было возвести поклеп на ее половую жизнь. В частности, ее можно обвинить в проституции: количество распространенных слов, обозначающих «коммерческую сексуальную работницу», просто потрясает. Самое популярное из них – простое «whore» («шлюха»), которое и до сих пор часто выкрикивают на улице возле ночных клубов; даже в городском шуме оно вполне разборчиво. Вы, может быть, и не расслышите остальную часть гневной фразы, но вот слово «whore» можно разобрать на довольно большом расстоянии. Это очень мерзкое слово, которое могло нести самые ужасные последствия для жертвы. Произнести его легко, опровергнуть – очень тяжело, а удар оно наносит в самое уязвимое место самоуважения и общественного положения женщины.

Целомудрие было главнейшим источником общественного и личного положения женщин. Честь, конечно, важна и для мужчин, и для женщин, но вот способы ее подорвать кардинально различались. Честь женщины была неразрывно связана с сексом. Женщину могли осудить за воровство, но все равно называть «честной женщиной», если у нее не было любовников вне брака. Эта идея снова и снова вбивалась женщинам в голову – через книги о поведении, проповеди, популярные баллады. Мужчинам тоже постоянно напоминали о том, насколько важно женское целомудрие. Нецеломудренные родственницы бросали на мужчину очень неприятную тень – его честь стояла на кону едва ли не в такой же степени, как и самой женщины. Ни один недостаток женщины не считался таким же ужасным, как неразборчивость в связях; ничто другое не вызывало такого же отвращения.

Кроме того, половая распущенность считалась своеобразными воротами в мир порока. Когда женщина совершала какой-то иной грех, обычно считалось, что всему виной незаконный секс. Убейте мужа или детей, и все сразу начнут искать у вас любовника. Назвать женщину шлюхой – значит бросить тень на всю ее жизнь. Никто не уважал шлюх: друзья и соседи начинали избегать компании такой женщины, мужья и отцы имели полное право прогнать нецеломудренную женщину из дома. Но, с другой стороны, сила этого обвинения заставляла применять его с большой осторожностью. Открыто обвиняя женщину в проституции, вы рисковали получить судебный иск за диффамацию, а также вызвать гнев окружающих. Церковные суды были буквально завалены такими исками: женщины и их мужья тратили немалые средства, чтобы публично, в судебном порядке опровергнуть обвинения и потребовать публичного покаяния и извинений от тех, кто произнес это слово.

Тем не менее в горячке спора это был замечательный способ ранить врага; очень немногие могли от такого просто отмахнуться или проигнорировать. Кроме того, было немало альтернативных терминов и вариаций на тему. «Harlot» и «quean» были популярными вариантами «шлюхи» и означали практически одно и то же, и выбор между этими тремя словами обусловливался скорее местным диалектом, чем какими-либо другими соображениями. Все эти слова обозначали непристойное сексуальное поведение в целом, не ограничиваясь только платными секс-услугами. Этими терминами обычно описывали адюльтер. Самым «плебейским» словом из трех, судя по всему, было «quean», потому что оно практически не встречается вне контекста передаваемой речи. Когда проповедники или судьи писали на эту тему, они обычно использовали «harlot» или (реже) «whore». Но вот в докладах о том, что кричали люди на улицах, очень часто встречается именно «quean».

А вот слова «gill», «drab» или «trull» обозначали уже откровенную проститутку. «Jade» формально означало дешевую лошадь для найма, но легко понять, как и это слово превратилось в оскорбление, учитывая, что на этих «дешевках» катались. «Punk» тоже было термином для проститутки, но тут дополнительно подразумевалось, что эта недостойная женщина еще и ворует кошельки клиентов. Более того, это слово постепенно изменило пол: в 1660-х годах «панками» начали называть мужчин-проституток. Да, слово «панк» за века оказалось весьма неразборчивым в своих значениях! Чуть менее язвительные термины для обозначения проститутки – «slut», «strumpet», «flap», «draggletail», «waggletail» («вертихвостка»), «flirt» или «bitch» («сука»). Они обычно означали «непостоянную» проститутку, которая лишь изредка продавала секс за деньги или услуги.

Наибольший вес слову придавал правильный его выбор в зависимости от ситуации. Самые болезненные оскорбления несли в себе намек на правдоподобие, и в этом одна из причин, почему более обобщенное «шлюха» задевало сильнее, чем более конкретное «проститутка». Назовите респектабельную с виду домохозяйку «проституткой», и этому поверят немногие, так что они с мужем просто отмахнутся от вас, но вот если вы назовете ее «шлюхой», то сердце начнет грызть червячок сомнений. Никто не смог бы поддерживать даже видимость респектабельности, регулярно принимая дома клиентов, – их приход и уход был бы слишком очевиден, – но вот какой-нибудь двусмысленный момент при встрече с другом было легче скрыть и, соответственно, труднее опровергнуть. Если вы назовете женщину «strumpet» или «waggletail», то вас вряд ли так же активно заставят доказывать свое утверждение, как если бы вы назвали ее «whore»; эти термины, конечно, подразумевают секс за деньги, но еще они могут означать и простую склонность к принятию услуг. «Вертихвосткой» чаще называли женщину, которая стремилась получить общественно неприемлемое мужское внимание, а не получала его. Если кто-то требовал от вас доказать обвинения в проституции, вам не обязательно было в ответ называть имена потенциальных партнеров.

Если вы хотите сделать ругательство многоэтажным, добавив еще пару слов, у вас были на выбор три основные темы: личная гигиена, венерические заболевания и зоофилия. Женщину можно было назвать «вшивой» с таким же успехом, как и мужчину; более того, обозвав кого-нибудь «вшивой шлюхой», вы сразу, по сути, говорили, что у нее лобковые вши, и уже не обязательно было упоминать еще и предметы одежды.

Старое доброе «dirty» («грязный») иногда встречается в таких ситуациях, но для оскорбления обычно применяли другой синоним – «filthy» («грязный, нечистый»). Здесь опять-таки можно предположить, что «filthy» отдавали предпочтение в первую очередь из-за его произношения. Скажите сначала «dirty whore», а потом «filthy whore»; думаю, вы согласитесь, что «filthy» звучит более ругательно. Вы просто получаете больше удовольствия, произнося это слово. Ректор из Роута, графство Йоркшир, выпустил по Анне Гриффит целый залп: «scurvy scabbed lousy filthy whore» («негодная, покрытая струпьями, вшивая грязная шлюха»).

«Slut» и «sluttish» («неряха», «неряшливая») тоже употреблялись в этом контексте в качестве альтернативы «slovenly» («неопрятная»). Слово «slut» тогда могло означать и сейчас как «женщину с пониженной сексуальной моралью», так и «женщину, которая не следит за порядком в доме». В теории вы даже могли обозвать кого-то «slutty slut», использовав оба смысла слова.

Заболевания, передаваемые половым путем, служили плодородной почвой для особенно злобных оскорблений. Эффективного лечения этих болезней не существовало, а прогноз для больных был крайне неблагоприятным: годы отвратительных симптомов, в том числе нередко сумасшествия, и в конце концов – смерть. Медицина того времени еще не разделяла разные инфекционные заболевания, загоняя их под одно общее название «pox» («сыпь»), говорившее о присутствии гнойников; окончательно терминология запутывалась тем, что под «сыпью» также понимались оспа (smallpox) и ветрянка (chickenpox).

Некоторые симптомы, впрочем, в глазах общества считались неопровержимыми доказательствами венерического заболевания. Одним из симптомов, что неудивительно, считалась сыпь, язвы и гнойники в области гениталий (для описания состояния часто применялся термин «burnt» – «обожженный»), другим – отсутствие лобковых волос. Никто в Великобритании времен эпохи Возрождения не решился бы на голливудскую восковую эпиляцию: если у вас в промежности нет волос, значит, вы больны. Пышные лобковые волосы служили гарантией сексуальной чистоты и здоровья.

В основу оскорблений ложились именно эти два главных симптома ЗППП. «Pocky whore» («гнойная шлюха») и «burnt-arsed whore» («шлюха с горелой жопой») были весьма грубыми и действенными ругательствами. «She has no thatch on her house» («У нее крыша не крыта соломой») – более осторожное выражение, но означало оно то же самое. Самого по себе слова «шлюха» было достаточно для женщины, уличенной во внебрачных отношениях, но вот «шлюха с горелой жопой» – это уже неисправимая, падшая женщина, которая спит с разными неприятными личностями и распространяет вокруг себя смерть и отчаяние. Фейт Вильсон из Бери-Сент-Эдмундс в 1619 году высказалась особенно жестко: «Pull up your muffler higher and hide your pocky face, and go home and scrape your mangy arse» («Натяни муфту повыше и спрячь оспины на лице, а потом иди домой и скобли свою шелудивую жопу»).

Сравнение женщин с разными животными вдохновляло на творчество в области оскорблений, особенно если вы не ограничивались «bitch» («сукой») или «salted bitch» («просоленной сукой»). «Сукой», конечно, обзываются и сейчас, но в современном контексте это слово говорит скорее о мстительном поведении, чем о том, что вы ведете себя как собака. В XVI–XVII веках считалось, что животные находятся на куда более низкой ступени божественной иерархии, чем человек. Бог даровал души только людям и, как считалось, сотворил всех животных для того, чтобы они удовлетворяли конкретные потребности человека. Сравнение людей с животными было намного унизительнее, чем с нашей точки зрения. Назвав кого-то сукой или даже обезьяной (вспомните «jackanapes»), вы лишали человека всяческого достоинства, а также прав и привилегий как человеческого существа в отношении не только других людей, но и Бога.

«Просоленная сука» – это сука во время течки, вдвойне оскорбительная для женщины фраза, ибо вызывает в голове образ пыхтящего, возбужденного существа, которое носится по улицам без всякого самоконтроля или самоуважения. Несдержанные сексуальные аппетиты прятались в подтексте многих «звериных» оскорблений. «She had more bulls following her than her cows had» («За ней ходит больше быков, чем за ее коровами») – один из жестоких комментариев на эту тему; вариантов было немало, причем фигурировали в них не только быки, но и петухи. «Dung bellied drunken sow» («Пьяная свинья с брюхом в навозе») – довольно необычное анималистическое оскорбление, в котором отсутствуют какие-либо прямые сексуальные отсылки, но образ жирной пьяной свиньи, ворочающейся в собственных нечистотах, явно не лестен и сам по себе.

Сексуальные оскорбления можно было адресовать и мужчинам, но с несколько другого ракурса. Мужчину можно было оскорбить, говоря о распущенности не его собственной, а его супруги. Мужчина не должен был быть волокитой – хорошие мужчины столь же целомудренны, как и хорошие женщины, – но репутация мужчины намного меньше страдала от обвинений во внебрачном сексе, чем репутация женщины. В языке оскорблений явно заметна нехватка слов, описывающих мужскую сексуальную несдержанность, зато присутствуют слова, описывающие мужчин, чьи женщины ходят налево: «cuckold» («рогоносец») и «wittol». Рогоносец слаб и сексуально неполноценен, лишь бледная тень настоящего мужчины. Жена изменяет ему, потому что он не может ни удовлетворить ее, ни проявить полноту своей мужской власти. Любой, кто называл женщину шлюхой, автоматически называл ее мужа рогоносцем, даже если и не говорил об этом вслух. Верно, конечно, было и обратное: «thy husband’s a cuckold» («твой муж – рогоносец») служило еще одним вариантом «шлюхи».

Глупый и выхолощенный муж, жена которого ищет сексуальное удовлетворение на стороне. Он был объектом многих шуток, и его всегда изображали с парой рожек

В популярной литературе, будь то баллады или пьесы, рогоносцев обожали: они были «хара́ктерными» персонажами, над которыми всегда потешались или посмеивались. Никому не нравилось, когда его выставляли на посмешище, и некоторые мужчины действительно весьма обижались даже на малейшие намеки на эту тему. Отличный способ вывести такого мужчину из себя – упомянуть в разговоре кукушку или просто начать куковать. Сходство слов «cuckoo» и «cuckold» вкупе с привычкой кукушек класть яйца в чужие гнезда служило довольно-таки очевидным намеком, но позволяло все-таки в случае чего пойти на попятный – особенно это полезно, если ваш собеседник заметно крупнее вас.

Если вы были еще смелее, то можно было упомянуть рога. Почему именно пара рожек на голове считается символом неверности жены, я точно не знаю, но этому символу уже много столетий[3]. Точная форма и размер рогов разнились, но они всегда изображались парой и обычно были слегка изогнуты; чаще всего, что подтверждает множество сохранившихся изображений, они напоминали рога козла. Дьявола тоже изображали с козлиными рогами, но у него в дополнение к этому были раздвоенные копыта, а не человеческие ступни, и именно копыта считались основным атрибутом дьявола – на рога особенного внимания не обращали. Мужчина с рогами – это рогоносец, а не дьявол, и, подобно носу Пиноккио, размер рогов говорил о масштабах бедствия: «Alas poore cuckold thy horns are soe great thou cannst not come into the doore» («Увы, бедный рогоносец, твои рога настолько огромны, что ты даже не можешь пройти в дверь»), – смеялась Эдит Эндрюс в 1640 году. На картинах рога пририсовывали к уже готовой голове, а на сцене актеры надевали специальные головные уборы – правда, чаще их использовали в ранний период и в менее формальных спектаклях, где главными участниками сюжета были стереотипные персонажи. Не совпадением является и то, что традиционное одеяние шута включало в себя рогатую шляпу. В реальной жизни отличной шуткой было обманом заставить кого-нибудь надеть пару рогов – это можно было сделать, например, тайком прикрепив к шляпе пару веточек или перьев.

Еще хуже, чем «cuckold», был «wittol», мужчина, который сознательно помогал жене изменять ему

Рогоносец – «cuckold» мог ничего не знать и быть просто обманутым женой, но вот «wittol» точно знал, что происходит, и, возможно, даже служил жене сутенером. Формально этот термин был еще более оскорбительным и подразумевал еще более слабый характер: даже узнав, что на самом деле происходит, муж ничего не может с этим сделать, и ему приходится помогать и пособничать жене в этом нападении на свою мужественность. Он превратился в слугу, хотя должен был быть хозяином. Вслед за «wittol» шли такие слова, как «whoremonger», «whoremaster» и «bawd»: они описывали сутенера, который торговал другими женщинами в дополнение к своей жене (или вместо нее). Тем не менее «рогоносец» все равно оставался более разносторонним оскорблением: у него была бо́льшая вероятность достигнуть цели и вызвать у «жертвы» страх и беспокойство вне зависимости от того, насколько обвинение было правдивым. По самому определению слова вы точно знали, сутенер («wittol») вы или нет, а вот вопрос с «рогоносцем» полностью зависел от доверия.

Многословность считалась чисто женским недостатком, и одного вида перешептывающихся женщин (как на этой картинке) было достаточно, чтобы спровоцировать немалое беспокойство и неодобрение мужчин

С женским полом (пусть и не напрямую с половым поведением) связан также ряд оскорблений о женской речи. В ту пору было распространено мнение, что женщины говорят намного больше, чем необходимо. Мужскую речь обычно считали серьезной, важной и значимой, а вот женскую речь частенько изображали праздной, мелочной и избыточной. Женщины были «tattlers» («сплетницами»), слишком много болтали («wagged») языками, или, хуже того, были «scolds» («брюзгами»), чьи постоянные придирки делали жизнь мужей ужасными и действовали на нервы соседям. Эта тематика может оказаться для вас полезной, если вы хотите оскорбить женщину, уже явно слишком старую для того, чтобы обвинение во внебрачном сексе прозвучало убедительно. Любые намеки на слишком большой рот, например «frog mouthed» («лягушачий рот»), «flounder face» («лицо как у камбалы») или «long jawed» («длинная челюсть»), вызывали перед глазами непривлекательный образ лица, которое растянулось из-за излишней многословности, а также, по ассоциации, еще и образ старого, растянувшегося от «излишнего использования» влагалища. Подобные оскорбления были не настолько очевидными, как «шлюха», но все равно несли в себе определенный оттенок похотливости.

Было и еще одно практически чисто женское оскорбление: слово «witch» («ведьма»). Наша современная популярная культура уверяет нас, что в Англии XVI и XVII веков все только и делали, что доносили на своих соседок, обвиняя их в колдовстве, но на самом деле это слово не очень часто произносили вслух на публике. Когда историк Лора Гоуинг проанализировала язык оскорблений в консисторских судах Лондона, то обнаружила, что между 1572 и 1594 годами лишь в четырех процентах всех дел фигурировало слово «ведьма», а в 1606–1640 годах эта цифра еще сократилась и составила менее одного процента. В других районах страны наблюдается примерно такая же картина.

За слово «ведьма» с вас вполне могли потребовать возмещения ущерба, но вместе с тем возражать против него требовалось редко. Когда «ведьму» все-таки произносили вслух, обычно это делали в составе многоэтажного ругательства: например, «thou art a witch and a bitch» («ты ведьма и сука») или «blackmouthed witch and whore» («сквернословящая ведьма и шлюха»), – скорее усиливая общее впечатление, а не используя слово в качестве основного оскорбления. Судебные дела также подчеркивают тот факт, что даже случайно выкрикнув это слово в гневе, вы вполне можете быть осуждены за клевету, а обвиненная в колдовстве выйдет из зала суда с гордо поднятой головой. Иоанне Дед как раз требовался подобный результат после того, как одна из соседок обозвала ее ведьмой. Это слово явно оказалось эффективным: дошло до того, что два пекаря из Дивайзиса перестали пускать ее в свои лавки. Положение стало опасным, нельзя было исключать и дальнейшей эскалации событий. Так что она обратилась в местный суд и попросила выслушать обвинение; по сути, она открыла дело против самой себя, чтобы получить возможность публично и официально очистить свое доброе имя. К сожалению, мы не знаем, была ли наказана ее соседка за клевету, но, по крайней мере, имени Иоанны нет ни в одном списке осужденных за колдовство.

Я и мой большой рот

Так насколько же часто оскорбление соседей приводило к проблемам? С какой вероятностью слова вроде «whore» или «knave» заканчивались судебным иском? Редко ли слышались эти слова на улице, или же звуковой пейзаж Британии эпохи Возрождения просто звенел от сквернословия? Сказать по правде, мы даже не представляем. Лора Гоуинг обнаружила 2224 дела о диффамации, которые слушались в судах Лондона и его окрестностей в 1572–1640 годах. В городе с 100-тысячным населением, получается, стабильно слушалось около 30–40 таких дел в год. Затем Гоуинг исследовала архивы Чичестера в тот же период и получила похожие цифры. Слова, достаточно оскорбительные, чтобы спровоцировать судебный иск и произнесенные при достаточном количестве свидетелей, которые могли подтвердить это в зале суда, явно были в Британии эпохи Возрождения не редкостью. А это, скорее всего, лишь очень малая часть целого. Судебные дела стоили денег – от 1 до 10 фунтов, – а учитывая, что поденный работник зарабатывал лишь 8 пенсов в день, многие просто не могли себе этого позволить. Более того, средства должен был изыскивать именно оскорбленный. Так что если жертва ваших ругательств – бедняк, он практически ничего не мог сделать: вы могли оскорблять его безнаказанно, по крайней мере с юридической точки зрения. Кроме того, чтобы довести дело до суда, требовалось время, настойчивость и связи (по крайней мере местные). Нужно было собрать свидетелей, убедить их дать показания, а сами судебные заседания зачастую бывали долгими и запутанными. Наконец, не всем хотелось публично признавать, что их оскорбили. Так что нужно сделать вывод, что судебные иски составляют лишь очень малую часть айсберга. Даже богатые люди часто предпочитали просто отмахнуться от ваших слов, особенно если вы женщина.

Согласно более приземленной литературе того времени, например балладе о природе женского пола «Школа женщин», опубликованной в 1541 году Эдвардом Госинхиллом:

От злобы так прогнили их сердца, Что для мужчины – редкое событие Одно хоть слово доброе услышать От них за целый год.

Голоса элиты, например священника-пуританина Джона Бринслея в 1645 году, полностью соглашались с этой оценкой. Согласно его проповедям, женщины «естественно более склонны к тому, чтобы быть обманутыми или введенными в заблуждение». Женщины слабы умом, постоянно ошибаются и склонны к мелочной злобе, так что к ним не нужно относиться слишком серьезно. Для мужчины, в частности, отмахнуться от гневных слов женщины часто будет не только самым дешевым, но и сравнительно простым вариантом, который еще и позволит ему посмеяться вместе с другими мужчинами над несовершенством женщин, которым уж точно не стоит доверять. Суды относились к словам женщин примерно с таким же скептицизмом: мужчинам-свидетелям, ответчикам и истцам задавали в первую очередь вопросы об их финансовой независимости (ее отсутствие открывало широкие возможности для взяток и запугивания), а вот женщин спрашивали, способны ли они понять судебные клятвы, говорить правду и сохранять «честность» в сексуальных отношениях.

Еще, конечно, бывали и чуть более мягкие степени оскорбления, недостаточно серьезные, чтобы обратиться из-за них в суд. Как ни парадоксально, именно благодаря судебным делам мы иногда узнаем о попытках добиться такого баланса: сказать что-то достаточно оскорбительное, чтобы жертве стало обидно, но при этом избежать слов и фраз, за которые в самом деле можно попасть под суд. «I am a better woman than Mrs Dugress. I never showed my arse in an alehouse, nor pawned my muff for drink» («Я – женщина получше, чем миссис Дагрис. Я-то никогда не показывала своей жопы в пивнушках и не сдавала свою муфту за бухло» – «muff» в данном случае означает «влагалище»). К сожалению для этой прихожанки, уловка не удалась; да, она, конечно, использовала эвфемизм вместо слова «шлюха», но описание получилось слишком уж картинным.

Если на вас все-таки подавали в суд за оскорбление, это был еще не конец света. Примерно три четверти дел не доходили до конца; большинство из них регулировались до суда в частном порядке. Часто целью судебного иска было как раз подобное урегулирование, при котором клеветник публично отрекался от своих слов и извинялся. Если дело действительно заканчивалось официальным приговором, наказание тоже заключалось в извинениях, а также в публичных ритуалах позора. Клеветника могли, например, заставить одеться в белую простыню, прийти в церковь и встать перед всем приходом, чтобы все показывали на него пальцами, цыкали и смеялись, или же принести очень специфические извинения, иногда зачитывая или повторяя слова, написанные судом. Кроме того, с него могли потребовать денежной компенсации в адрес оклеветанного или оплаты судебных издержек.

Но несмотря на то что большинство оскорблений оставалось безнаказанными – жертва была либо слишком бедна, либо просто предпочитала не обращать внимания, либо вы успевали вовремя извиниться, – была и другая опасность: слишком увлечься. Если у вас входило в привычку кричать всем встречным «Шлюха!» или «Подлец!», то ваши слова довольно быстро теряли в весе. Если вы называли уже двенадцатую женщину «вонючей проституткой», очень немногие окружающие готовы были поверить вашим словам – вместо недоверия и остракизма, на которые вы надеялись, ваши жертвы получали симпатию и поддержку. Возможно, доходило даже до того, что ваш викарий извлекал на свет «Книгу гомилий» (основной автор – Томас Кранмер, впервые распространена по приходам в 1547 году) и читал собравшимся проповедь о пользе словесной сдержанности. «Злоязыкий приносит беды всему городу, в коем живет, а иногда и всей стране. А бранящиеся языки есть чума настолько заразная, что святой Павел завещал христианам воздерживаться от их общества».

Несмотря на подобные регулярно звучащие поучения, Вильям Рамсден в 1590-х годах умудрился заработать себе репутацию «сеющего раздор и разлад среди [своих] соседей». То была лишь часть целого «пакета» неприемлемых и аморальных выходок, в которых его обвиняли. Когда священник Брайан Байуотер попытался урезонить Вильяма, напомнив тому, что он плохо обеспечивает семью и в целом сеет в приходе «беспокойство», Вильям в ответ подал на того в суд за клевету. То был смелый ход: Вильям поставил под сомнение традиционное и юридическое право – и даже долг – священника следить за нравственностью своей паствы. О том, выиграл ли он дело, не сообщается. Если вы достаточно настойчивы в публичных оскорблениях, то в конце концов рискуете попасть уже не под простой иск о диффамации, который рассматривает церковный суд, а под уголовное дело за «scolding» («брань»), которое разбиралось уже в поместных, районных и архидьяконских судах.

Впрочем, если вы мужчина, то шансов, что на вас подадут в суд как на «scold» («брюзгу») или хотя бы назовут брюзгой, довольно мало. Брюзжание считалось чисто женским грехом, который неразрывно связан со слабым, неконтролируемым, нерассудительным, управляемым флегмой женским умом. В архивах поместного суда в Акомбе, графство Йоркшир, например, нашлось лишь двое мужчин, Роберт Спрейс и Джордж Гилл, которых обвинили в «брани в зале суда» («scolding in court») в 1584 году, но зато более десяти женщин отдали под суд как «брюзг» («common scolds») или за конкретные эпизоды брани. Если посмотреть на более широкую подборку судебных дел, дисбаланс между полами будет еще более очевиден. Вполне возможно, что Роберта Спрейса и Джорджа Гилла обвинили в «брани» только потому, что они не сумели сдержаться в серьезной обстановке зала суда.

Впрочем, слово «scold» имело и более мягкое значение, за которое редко преследовали в судебном порядке: «брюзгой» называли женщину, которая нарушала гармоничную семейную жизнь, покушаясь на естественную власть мужа своими постоянными придирками. Эту тему часто поднимали в популярных балладах – в основном ради комического эффекта. Одна из них, опубликованная в 1615 году, начиналась так:

Жила-была одна жена на свете, Годами, несомненно, молода. Вы ждете остроумия? Клянусь вам, Без промаха разил ее язык.

В другой балладе это явление описывалось как эндемичное: «But scolding is an exercise that married men doe know» («Брюзжание – занятие, с которым знаком любой женатый человек»).

Вариаций на тему довольно много. Это, конечно, не так стыдно, как быть рогоносцем, но если вы позволяли жене безнаказанно так себя вести, то расписывались в своей мужской слабости. Мужчина, терпящий придирки жены, был смехотворной фигурой и объектом для шуток. Обвиняя мужчину в том, что он «заклеван» («hen pecked»), и называя его жену «брюзгой», вы получали идеальное оскорбление: достаточно болезненное, но при этом юридически никак не наказуемое, потому что оно просто недостаточно сурово и не содержит даже намеков на половую распущенность. Расстраивало, впрочем, оно все равно довольно сильно.

Впрочем, брань и брюзжание не ограничивались только домашними условиями. Женщина, которая бранила мужа, вполне могла пробовать похожие словесные экзерсисы и на соседях. Главная героиня нашей первой баллады, например, устроила невероятный публичный шум из-за тривиальнейшего спора.

Стащила раз соседская служанка Ее тряпицу для мытья тарелок. За этот непростительный проступок Последовала быстрая расплата: Бранилась, не стесняясь в выраженьях, Хозяйка беспрерывно двое суток.

Это, конечно, до смешного преувеличенная ситуация. Никто на самом деле не станет два дня кричать из-за кражи тряпки, сушившейся на изгороди. Но если отбросить комические преувеличения, то периодических вспышек гнева вне дома было вполне достаточно, чтобы женщину наградили титулом «брюзги».

Большинство судебных обвинений в брани и брюзжании заканчивались штрафами – обычно довольно небольшими, в пределах одного-двух шиллингов, но за рецидив можно было попасть и на позорный стул («ducking/cucking stool») или, в Шотландии и на севере Англии, в маску позора («scold’s bridle»). Некоторые поселения были куда более склонны к применению такого наказания, чем другие. В приходе Хенли-в-Ардене, где росла мать Шекспира, например, был вполне работающий позорный стул, который несколько раз применялся в 1620–30-х годах. Но такой стул держали не во всех приходах. Несколько случаев, когда женщину приговаривали к погружению в воду, превратились в фарс: либо приходилось спешно собирать самодельное приспособление, либо выяснялось, что позорный стул, простоявший без дела лет тридцать-сорок, насквозь прогнил и непригоден к использованию. Из-за странности наказания оно приобрело немалую популярность в общественном сознании – несмотря даже на то, что на самом деле его использовали очень редко. Впрочем, несдержанным на язык женщинам все равно лучше было избегать, например, Хенли-в-Ардене, Гиллингема в графстве Дорсет или города Ноттингема.

Подытоживая, можно сказать, что для того, чтобы публичное оскорбление стало по-настоящему эффективным, вы должны хорошо знать привычки и местную репутацию своей жертвы (и конечно же ее пол). Самое сильное оскорбление – такое, которое выглядит достаточно правдоподобным, чтобы к нему отнеслись серьезно и чтобы от него было достаточно больно. Лучшей стратегией будет нанести два-три максимально болезненных словесных укола – иначе вполне можно получить ответное обвинение в «брюзжании». Лучше всего браниться на самых бедных, которые уж точно не потащат вас в суд из-за отсутствия средств. В этом случае не нужно тратить часы, придумывая что-нибудь многоэтажное, цветастое и остроумное. Достаточно простой формулы: одно главное слово, например «jade» или «wastrel», дополненное несколькими прилагательными. Одна длинная ругательная фраза работала лучше всего: ее не только легко запомнить и приятно выкрикивать вслух – она еще и предельно понятна для окружающих слушателей.

Вам, наверное, будет приятно узнать, что в популярной культуре (если удалиться от формальных изречений проповедников и философов) иногда проскальзывает уважение к любителям красиво выругаться – даже к женщинам. В 1630 году издали «Приятную новую балладу о том, как дьявола, несмотря на всю хитрость, обманула брюзга»; в ней рассказывается о муже, который решил отдать свою острую на язык женушку дьяволу, но та оказалась крепким орешком:

Прогнать ее! – приказывает Дьявол, – Не будем мы ее держать у нас. Не дело это для чертей из ада — Выслушивать земной брюзги реченья.

И жена вернулась из ада, торжествующая и неудержимая, чтобы и дальше досаждать мужу.

Все дело в том, как ты это скажешь

Региональные акценты неизменно вызывали у лондонцев здоровый смех – и драматург Ричард Бром активно использовал это в своих пьесах, записывая диалоги фонетически: благодаря этому шутки оставались смешными и в печатной версии, а не только на сцене. «All that e’er he had o’me, was but a kiss. But I mun tell yee; I wished it a thoosande, thoosande till him» («Все, шо он с миня получил – пацылуй. Но вот шо я те скажу: я-то хотела с ниво их цельную тыщу»), – говорит главная героиня пьесы «Девушка с Севера», а потом добавляет: «And what did he then do, trow you, but tuke ne thus by th’haund, and thus he kust me» («И шо ж он тады сделал? Не павериш, взял миня за руку и пацылавал»). О, как смешно! Для комического эффекта подходил любой региональный акцент – главное, чтобы он звучал странно для жителей города. Даже речь Финсберийской сотни в Миддлсексе, которая граничила с лондонским Сити на севере и востоке и включала в себя такие районы, как Айлингтон и Клеркенвелл, пародировалась Беном Джонсоном в «Сказке о бочке».

Лондон изобиловал самыми разными региональными акцентами – люди постоянно приезжали в столицу и уезжали из нее

Чаще всего, впрочем, от насмешек страдали жители Уэст-Кантри:

Ruddle, ruddle, nebour Tan, Whare ich a late a benn a. Why ich a benn to Plymouth man, Th e lik wah neuer zeene a. Zutch streates, zutch men, zutch hougeous zeas, Zutch guns wth things ther tumbling. Th y zul wth me woudst blest to zee, Zutch bomination rumbling.

Так звучит стишок, написанный Вильямом Стаудом для собственного развлечения; в нем Стауд смеется одновременно над акцентом и над изумлением простака-деревенщины, впервые попавшего в портовый город Плимут. (Если читать стихотворение вслух, оно более-менее понятно, но если вам все равно трудно, вот перевод: «Так-так, сосед Тан, угадай, где я побывал? Я побывал в Плимуте, ты никогда ничего подобного не видел. Такие улицы, такие люди, такое огромное море, такие пушки, из которых всякие штуки падают. Для твоей души, как и для моей, будет благом увидеть такую ужасную суету».)

Авторы популярных дешевых баллад, подобно джентльменам и драматургам, тоже не гнушались подобного юмора. Лучшие из них довольно точно передавали настоящие акценты, другие же просто делали стилизации под безликий «местный суржик», но даже их вполне хватало, чтобы вызвать насмешливую ухмылку у клиентов-горожан. В ту эпоху уже полностью оформился предрассудок, что деревенские жители намного глупее, чем развязные горожане, и язык был идеальным выражением этого кажущегося превосходства. С точки зрения лондонцев, региональный акцент был признаком глупости. Вполне возможно, что у жителей Девона были не менее снисходительные шутки о речи лондонцев, но если они и существовали, их никто не записывал и не развозил по ярмаркам, как бродячие торговцы развозили лондонские баллады. Более грамотным и мобильным жителям провинции вскоре довольно ясно дали понять, что их речь «хуже».

Использование «неправильного» регионального акцента немало раздражало – не только потому, что над вами могли посмеяться, но и просто потому, что вас на самом деле было трудно понять. Английский язык «so dyuerse in yt selfe» («токой рознаабразной сампасибе»), что «some contre can skante be vnderstondid in some other contre» («адно графцво идва панемаюд в другом графцве»), – жаловался один писатель в 1530 году. Люди, путешествовавшие по стране, часто жаловались на вязкие акценты и использование совершенно непонятных слов. Историк Адам Фокс в своей книге об устной культуре рассказывает, что в разных регионах страны различались не только слова, но и их произношение и акценты. Простое лондонское слово «I», например, в Девоне звучало «Ich», в Глостершире – «Each», а в Йоркшире – «Ay». Ричард Верстеган в 1605 году писал, что там, где лондонец скажет: «I would eat more cheese if I had it» («Я бы ел больше сыра, если бы он у меня был»), житель севера страны (какого именно графства – Верстеган не уточнил) скажет: «Ay sud eat mare cheese gin ay hadet», а такой же собирательный житель запада Англии: «Chud eat more cheese an chad it».

Джон Смит из Глостершира оставил нам весьма обширные записи об одном маленьком, но гордом регионе: он вполне осознанно и даже с гордостью записал местный язык и произношения в Барклийской сотне в 1639 году. Его труд помогает хорошо понять, насколько на самом деле непонятными бывали некоторые местные акценты. Он рассказал, что местный житель на вопрос, где он родился, ответит: «Where shu’d y bee y bore, but at Berkeley hurns, and there, begis, each was y bore» («Хде ж ищо мине родицо, как не в Барклийской сотне, – ну, вот там я и родился»). Или, если короче: «Each was geboren at Berkerley hurns» («Я родился в Барклийской сотне»). Наш автор особенно подчеркивал использование слова «y», которое служило в предложениях связкой, обеспечивавшей правильный для местных ритм речи.

Джон Смит был образованным человеком и с гордостью отмечал, что некоторые слова, которые нашел у Чосера и других старинных писателей, до сих пор используются местными жителями, хотя из современной лондонской речи они уже исчезли. Меня лично удивило добавление «ge» в начале формы прошедшего времени и «en» в конце, благодаря которым получилось «geboren» – это сильно напоминает немецкую грамматику; Джон Смит увидел бы в этом наследие древнего саксонского наречия. Также он отмечает частое чередование «v» и «f», например, «fenison» вместо «venison» («оленина») или «vethers» вместо «feathers» («перья»), а также похожую склонность к чередованию «c» и «g» по сравнению с лондонским акцентом. Диграф «th» в середине слова часто произносился похоже на «d» – например, «moder and fader» («мать и отец») вместо «mother and father». Затем Смит перечисляет сотни местных слов и особенностей словоупотребления, например, «thick and thuck» вместо «this and that» («то да се»). В общем, попробуйте на основании всего вышеописанного перевести следующую простую фразу: «Each ha’nnot wel y din’d, ga’as zo’m of thuck bread». Получилось? Даже после стольких подсказок?

Путешествовать по стране было довольно трудно – буквально в каждом следующем поселении могли говорить уже совершенно по-другому. Но, с другой стороны, если вы хотите вести себя плохо, просто подумайте, как можно обратить непонимание себе на пользу. Подобную речь можно использовать, чтобы вас не поняли посторонние, чтобы задурить голову незнакомцам и чтобы отомстить высокомерным лондонцам, которые считают себя лучше всех (собственно, лондонцы до сих пор высокомерны – спросите любого жителя Северной Англии).

Существовало даже наречие, специально разработанное для того, чтобы запутать непосвященных: язык воров и жуликов. То был не акцент, а набор сленговых словечек и специализированных терминов, которые помогали преступникам маскировать свои действия. Письменные источники говорят, что на этом языке говорили по всей Южной Англии, от Девона до Суффолка, но особенно – в Лондоне. «Nyp a bong» означало «подрезать кошель» (кошельки обычно вешали на пояс, так что для того, чтобы их украсть, нужно было для начала обрезать веревочки), а «fylche some dudes» – «украсть одежду». Вторая фраза, кстати, до сих пор используется, правда, по частям: в Эссексе и среди давних жителей лондонского Ист-Энда «filch» до сих пор означает «украсть», а «duds» – «одежду».

Некоторые слова обозначали определенные суммы денег, другие – вероятные места встречи. Согласно опубликованному в 1552 году памфлету о жульничестве в азартных играх, существовали и специальные термины, описывающие шулерские инструменты, в том числе четырнадцать видов жульнических игральных костей с названиями вроде «light graviers», «brystelles» и «cater trees». Если уж у инструментов были свои названия, то преступным «ремеслам», как говорится, сам Бог велел их иметь: среди них были, например, «priggers of prancers» («гарцующие» или, если проще, конокрады) и «Abraham men» («Авраамовы люди»), которые просили милостыню на улицах, притворяясь сумасшедшими; игроки с жульническими костями назывались «coney catchers» («рыболовы»). Если вы хотели проникнуть в тайный мир воров и игроков, вы должны были знать «cant» (жаргон, «феню»). «Феня» действительно несла в себе определенное очарование. Драматурги, в частности, с удовольствием заимствовали слова из воровского жаргона; еще у Шекспира мы видим персонажей вроде Автолика из «Зимней сказки» и Симпкокса из «Генриха VI», которые говорят на жаргоне и проворачивают такие же аферы, о которых рассказывали в различных предупредительных памфлетах для граждан. Сами эти памфлеты продавались очень хорошо и выдерживали по несколько переизданий; в частности, они помогали драматургам Роберту Грину и Томасу Деккеру свести концы с концами в моменты финансовых трудностей. Естественно, распространение информации среди широких слоев населения сказалось на практических преимуществах тайного воровского языка – особенно учитывая, что некоторые люди, публиковавшие подобную информацию, были мировыми судьями, которые таким способом якобы пытались помочь своим коллегам-юристам в борьбе с криминальным элементом. Впрочем, деревенских простофиль, которые жаргона еще не знали, всегда было в достатке.

Как ни удивительно, все приведенные выше жаргонизмы и регионализмы кажутся более-менее понятными. В региональных акцентах Британии до сих пор сохранились следы этих речевых паттернов, хотя, конечно, со временем они подверглись значительной эрозии со стороны лондонской «нормы». Что еще удивительнее, подобные тона, структуры и особенности употребления слов сохранились и в нескольких районах США, где региональные речевые паттерны путешествовали вместе с разными группами колонистов, и они до сих пор остаются различимыми для современного уха. Особенно забавным побочным эффектом этого стало употребление слова «like» («типа») в качестве своеобразного знака пунктуации. В Великобритании сейчас употребление «like» как связки особенно модно; наступила эта мода лет пятнадцать назад, когда казалось, что буквально все, кому меньше двадцати пяти лет, вставляют это «типа» с небольшой нарастающей интонацией в абсолютно каждое произносимое предложение. Большинству британцев это показалось чистым американизмом, занесенным в страну вместе с популярными сериалами, но на самом деле это всего лишь репатриация древнего девонского обычая, который покинул наши берега столетиями ранее вместе со все новыми и новыми группами отплывавших из Плимута «отцов-основателей». Эта привычка почти (но не полностью) отмерла на исторической родине, так что оказалась совершенно незнакомой остальным англичанам, когда неожиданно вернулась домой.

Письменный английский язык был более однороден. Когда Вильям Кэкстон в 1475 году открыл в Лондоне первый печатный двор и собирался печатать самую первую книгу на английском языке, он с подручными расставлял буквы так, как считал наиболее правильным. Общепризнанных норм орфографии или каких-либо других формальных правил тогда просто не существовало; печатники просто пытались сделать слова максимально разборчивыми, ориентируясь в основном на латынь и фонетически излагая свою речь в письменном виде. Естественно, они писали с «лондонским» акцентом английского языка, потому что именно в Лондоне жили и сами печатники, и подавляющее большинство их клиентов. Таким образом, печатные книги разнесли лондонские слова и лондонское произношение по всей стране, так что те, кто много читал, усваивали строго определенную форму английского языка.

Политическая власть в ту эпоху тоже обрела лондонский акцент и словарный запас. После того как на трон взошла династия Тюдоров, правительство окончательно оказалось сосредоточено в столице. Елизавета I стала последней из монархов, кто регулярно пускался в «путешествия» и перевозил с места на место весь свой двор, но даже она уже ездила реже и на меньшие расстояния, чем ее предшественники. Аристократы по-прежнему разделяли свое время между двором и собственными усадьбами, но в столице проводили все больше и больше времени. Лондонский акцент стал синонимом придворной речи. В обучающих трактатах мы видим, как эта форма английского языка превращается в модель, которую должен усвоить каждый, кто имеет претензии на высокое общественное положение. Начиналась длинная история акцента как важного классового признака.

В книге о манерах для детей, которую сэр Хью Роудс издал в 1577 году, он уже в предисловии поспешил объяснить:

Да, грамотностью речь моя не блещет: Звук долгий часто путаю с коротким. Родился я и вырос в Девоншире, Что всем понятно по словам простецким.

Несмотря на аристократический титул, он явно стыдился своего западноанглийского акцента, понимая, что многие будут из-за этого над ним смеяться. Заметный региональный акцент в элитной компании уже тогда вызывал недоуменные взгляды, а уж в начале XVII века они стали вообще убийственными. Кроме того, обладатели «правильных» акцентов и безупречной родословной получали прекрасную возможность смеяться над «деревенщинами», и, как мы уже видели, многие из них с удовольствием этой возможностью пользовались.

Впрочем, «правильный» акцент быстро перестал быть синонимом «акцента, с которым говорят в Лондоне». В книге «Поведение молодежи», впервые изданной в 1646 году, юношам советуют говорить по-английски «так, как говорят достойные жители Города, а не разная чернь[, там живущая]». Здесь речь идет об аристократичном акценте, который, возможно, начал свою жизнь как подражание лондонскому акценту, но к тому времени уже отличался от речи простых горожан. Согласно различным советам для джентльменов и их сыновей, элитная речь была не «вульгарной» и не «мужицкой», не «грубой» и не «плоской»; все эти эпитеты довольно трудно понять, и они уж точно ничем не помогут человеку, который ни разу в жизни не слышал голоса аристократа. Единственное, с чем реально могли помочь все эти книги, – темп речи. Руководства по вежливой речи в течение нескольких веков советовали читателям не говорить «поспешно». Слишком быстрая речь («gabbling») говорила о низком происхождении; некоторые писатели даже называли ее «звериной».

«Плоскость», против которой предупреждали авторы этих руководств, судя по всему, была связана с произношением гласных звуков. Если вы посмотрите на то, как писали лондонские ктиторы – самый низкий ранг чиновников, которым необходимо было вести записи, – то заметите значительные и стабильные различия между их написанием слов и тем, как писала более образованная и богатая элита, а также печатными источниками. В официальной литературе писали «coffen» или «coffin» («гроб») и «bond» («залог»), а в местных записях эти слова обычно звучали как «caffen» и «band»: краткая «o» сменялась краткой «a». Подобной замене подвергались и другие буквы: ктиторы писали «Jenuarie» («январь») и «Perresh» («приход») вместо «January» и «Parish», «rile» вместо «rail» («брань») и «shutt» вместо «shout» («кричать»).

Генри Мейкин был лондонцем из лондонцев, богатым членом Компании портных, но в своем дневнике он частенько убирал букву «h» из одних слов и добавлял ее к другим, так что «holes» («отверстия») превращалось в «olles», а «oaths» («клятвы») – в «hoythes». Кроме того, в начале слова он вместо «th» писал «f», а в середине – «d», так что «other» («другой») превращалось в «odur». Такие сдвиги покажутся очень знакомыми любому современному человеку, который слышал, как разговаривают лондонские кокни. Этот пример я привожу не к тому, чтобы сказать, что акценты со временем вообще не меняются, а скорее к тому, что между акцентами разных эпох можно проследить определенную связь.

В это время высшие классы фыркали: «Ремесленник, или извозчик, или иной низкорожденный, будь он даже рожден и воспитан в лучшем городе этой страны… портит хорошую речь странным акцентом или плохо сформированными звуками и неверной орфографией», – писал Джордж Паттенхем в 1570 году. Низший класс выставляли людьми, которые не умели ни нормально говорить, ни нормально писать: они записывали слова фонетически, не обращая внимания на общепринятые в высших классах буквосочетания. Но, поскольку формальных правил орфографии еще не существовало (даже Шекспир записывал свое имя по крайней мере пятью разными способами!), высший класс на самом деле тоже писал слова фонетически – но на основе фонетического произношения, принятого в аристократических кругах, а также словоформ, известных из печатных изданий. Не такая уж и большая разница, несмотря на риторику.

Если вы хотели привести какого-нибудь аристократа в ужас, то в вашем распоряжении была еще парочка словесных бестактностей, связанная скорее даже не с акцентом, а с так называемой гигиеной речи. Заикание и бормотание весьма не приветствовались. Сэр Хью Роудс в предисловии к своей книге манер, предназначенном для родителей, потребовал от них, чтобы за заикание детей строго ругали. Другие писатели были чуть более снисходительны: они советовали страдающим от заикания больше молчать и говорить лишь в случае крайней необходимости, если с проблемой не удается справиться. Но вот бормотанию прощения нет ни в одной книге. Эразм первым сформулировал правило, согласно которому мальчик знатного происхождения должен, «заговорив, не торопить свои речи, не заикаться, не бормотать сквозь зубы, но приучить себя произносить каждое слово разборчиво, четко и от начала до конца». Та же самая, слово в слово, фраза повторялась практически в каждой книге о манерах, которую издавали в Англии в следующие 150 лет. Бормотание однозначно ассоциировалось с представителями низшего класса; джентльмен же должен был говорить ясно, четко, гладко и с постоянной скоростью, в идеале – с акцентом, позаимствованным у лондонцев и из печатных книг; его голос должен быть «сладким», спокойным, не слишком громким, но и не настолько тихим, чтобы его трудно было расслышать. То должен был быть голос власти, голос, который излагает законы и ждет повиновения.

Но вот если вы простой лодочник, который перевозит людей через Темзу, – можно сказать, водный таксист – и обратились к клиенту таким вот голосом высшего класса… о боже, о боже, о боже! Поведение, подобающее вашему месту в жизни, было необходимо для общественного одобрения. Излишняя аристократичность – так же плохо, если не еще хуже, чем аристократичность недостаточная. Священник и поэт Клемент Эллис описывал архетипического «щеголя» («gallant» – этот термин носил весьма неодобрительный характер и указывал на человека, который притворялся, что занимает более высокое положение, чем на самом деле), говорившего совершенно неподобающим голосом: «с напускным обезьянничеством» он «пересыпал свои напускные разглагольствования множеством неуместных словесных экскурсов». Элитная речь предназначалась для элиты; люди скромного происхождения должны говорить проще.

Напускное обезьянничество

Акцент, конечно же, был не единственным способом разгневать слушателей. Даже самые вежливые или аристократичные фразы можно было растягивать, модифицировать, портить или как-то иначе обыгрывать. Учитывая многочисленные устоявшиеся мнения о том, как должна звучать речь, способов нарушить эти правила тоже набралось довольно много.

Если вам хочется погрузиться в мир «напускного обезьянничества», начните, например, вворачивать к месту и не к месту иностранные фразы. Идеально подойдут бесчисленные латинские эпиграммы, от Quod tibi fieri non vis, alteri ne feceris («Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой») до Frangenti fidem, fides frangatur eidem («Кто предал, того предай»). Вам не обязательно для этого даже знать латынь: коллекции подобных эпиграмм с английским переводом были широко доступны в печати – например, в книге «О поведении юношей» 1661 года издания, где я нашла эти две.

Латынь – это уже хорошо, но если вы добавите к этому и другие языки, будет еще лучше. Если вы скажете что-нибудь по-древнегречески – отлично: это довольно-таки недвусмысленный намек на хорошее образование; пара фраз на французском или итальянском звучат раздражающе культурно и намекают на дипломатические связи; наконец, несколько разрозненных голландских слов дадут понять, что вы еще и торговец неплохой. Если вы будете изъясняться на таком практически бессмысленном смешении языков, ваши слушатели ничего не поймут и разозлятся. Половина подумает, что вы тыкаете их носом в их собственную необразованность, а другая половина придет в ужас от вашего невежества («он же сам не понимает, что несет!»). Ну и в целом ваше хвастовство вызовет легкое отвращение у всех присутствующих.

Другая часть «напускного обезьянничества» – избыточное использование титулов и затянутой, подобострастной лести. Чем дальше мы уходим от ранних Тюдоров к Стюартам, тем более сложными и официальными становятся вежливые обращения. Использование новых формул – еще один способ обозначения классовых различий. Чтобы успевать за этими переменами и показывать, что вы культурный, образованный и не отставший от жизни представитель элитного сословия, требовалось немало усилий. Книги о манерах отображали и эту эволюцию, и эту нервозность; со временем главный акцент в них сместился с тонкостей обеденных ритуалов к дискуссиям о вежливых разговорах и написании писем.

Первые инструкции по обращению к людям были довольно простыми: они излагали пару простых принципов, применимых во всех случаях, и дополняли эти принципы небольшим списком респектабельных и довольно-таки универсальных фраз. В 1520-х годах Эразм рекомендовал детям обращаться к любому школяру и учителю «honoured master» («почтенный мастер»), к любому священнику – «reverend father» («преподобный отец»); любого мужчину, титула которого вы не знаете, можно называть «сэр», а любую женщину – «дама». Если вы знаете титул, то вежливым будет упоминать его один-два раза в каждом разговоре, а не только при первой встрече. В идеале титул использовался в качестве вежливого знака препинания, примерно в таком контексте: «А потом я сказал ему, ваша милость, что кот залез на дерево…»

Льстец: цветастые фразы и сложные уважительные формулы легко перерастали в пустую лесть

Хорошие манеры требовали избегать всего, что могло оскорбить или вызвать неудобство у окружающих. Не перебивайте других, не требуйте внимания, не будьте грубыми, никого не оскорбляйте, не хвастайтесь, не задавайте слишком много вопросов, вместо этого будьте чуть скромнее. Главное – вести себя респектабельно, а не следовать какой-то конкретной формуле. По сути, джентльменский разговор должен быть кратким и конкретным. Такая простота, впрочем, долго не продержалась под натиском новых идей из континентальной Европы, в частности, из «Галатео, или О нравах» (см. с. 52, 128, 167 – название: «Галатео») Джованни делла Каза, опубликованной в 1558-м в Венеции, и «Придворного» Бальдассера Кастильоне, в 1561 году переведенного на английский язык под названием The Courtier. В обеих книгах рекомендовались намного более почтительные и подобострастные способы обращения к тем, чье общественное положение выше вашего. Знания новых итальянских манер превратились в своеобразную социальную печать, показывая культурность и образованность тех, кто ими пользовался. Но вот если вы в этих манерах разбирались плохо и использовали неверные формы обращения или вообще начинали нести всякий вздор, слушатели сразу понимали, что ваша вежливость «напускная».

К 1586 году вежливые разговоры в английских текстах включали в себя множество совершенно пустых самоуничижительно-вежливых фраз, лишь затягивавших диалог. «Я очень рад, что мой скромный ум принес хороший результат… ибо я признаю, что вы намного умнее и рассудительнее меня. Не желаете ли вы, чтобы я оказал вам какую-либо еще услугу? – спрашивал один из персонажей «Английского придворного и джентльмена-провинциала». – Вы никогда не оставите своего церемониймейстера Валентина; я знаю, что вы мудрее и способнее меня, но ваша естественная вежливость и скромность помогают вам добиться больше уважения, чем положено мне. Благодарю вас за это».

Посвящения достославным покровителям, которые писатели той эпохи размещали в самом начале своих произведений, составляются по тому же алгоритму. Эти посвящения нужны были для того, чтобы добиться благосклонности важных персон, и сделать рассуждения автора более привлекательными и основательными в глазах читателей. То были настоящие образцы вежливой и куртуазной речи – по крайней мере они изо всех сил стремились таковыми быть. В начале XVI века они обычно состояли из пары сотен слов, но со временем становились все длиннее и мудренее, иногда растягиваясь на десятки страниц. Современному читателю они покажутся очень утомительными – пространные тексты, в которых не говорится практически ничего. В качестве примера приведу вам образец письма, которое в 1656 году рекомендовали писать потенциальному учителю-наставнику для сына джентльмена (с формальной точки зрения этот человек, скорее всего, занимал более низкое положение в обществе):

Достойный сэр, мои долгие наблюдения и лестные слова многих других собратьев по вашему добродетельному призванию, особенно относящиеся к вашей доброте и честности, проявляемым в работе, коей вы посвящаете свое время, убедили меня и подтвердили мое суждение, что вы лучше, чем кто-либо другой, подходите для того, чтобы я как любящий Отец доверил вам воспитание моего маленького Сына, в обучении которого добродетелям в его нежном возрасте я, как положено мне природой, не более полезен, чем его враги, но я точно знаю, что без обучения он останется лишь мягким комком грубости, печальным порождением нашего первородного греха.

Вы уже утратили всякое желание жить? А это всего лишь первое предложение письма, которое длится около трех страниц и написано в примерно таких же выражениях. Мало того, для того периода подобное письмо не считалось слишком церемонным; собственно, в этой же самой книге советуют избегать излишней церемонности в выражениях, предупреждая читателей, что не нужно быть «скучными» или «нудными». Ну а теперь попробуйте представить, как звучало «напускное обезьянничество», если подобное письмо считалось просто вежливым.

Полной противоположностью раболепному джентльмену служил человек, который слишком злоупотреблял «thee» и «thou». Подобно русским «ты» и «вы», в английском языке когда-то существовали две формы слова «you»: одна для официальной, вежливой обстановки и при обращении к кому-то более высокого положения, а другая – для личного и интимного общения или обращения к кому-то более низкого положения. «You» и «yours» были эквивалентом вежливого «вы», а вот «thee», «thou», «thy» и «thine» предназначались для более неформального общения («тебя», «ты», «твой»). Если вернуться к оскорблениям, звучавшим на улицах, то вы сразу заметите практически полное отсутствие «you» и «yours». Звук «th» сам по себе был частью оскорбления, указывая на то, что человек, к которому вы обращались, ниже вас по положению. В вежливых разговорах приходилось выражаться осторожнее и официальнее – это как раз вписывалось в тему сложных подобострастных представлений и использования титулов к месту и не к месту. Со временем это «давление вежливости» вытеснило «thou» и «thee» из языка полностью; за это время они успели превратиться в довольно-таки уничижительные обращения.

Когда религиозная группа, позже получившая название квакеров, решила, что пред лицом Бога все равны (в то время это считалось радикальной и подрывной идеей, потому что под этим подразумевалось, во-первых, что к джентльменам нужно обращаться точно так же, как и ко всем остальным, и, во-вторых, что никто не является особым проводником слова божьего, и, соответственно, никаких попов и вообще института священнослужителей существовать не должно), они решили обращаться ко всем только «thee» и «thou». Это хорошо соответствовало их философии религиозного братства, но вызывало невероятную враждебность со стороны буквально всех остальных. Квакеры не просто вели себя иначе на религиозных службах и по воскресеньям располагались отдельно от всех: они вели себя грубо и неуважительно по отношению ко всем во всех аспектах повседневного общения. Многих из тех, кто спокойно бы отнесся к небольшим религиозным разногласиям с респектабельным членами общества, возмущало неуважение, проявляемое постоянным употреблением слова «thou». Как мы все знаем, с самыми большими разногласиями между разными людьми легче справиться с помощью сочувствия и уважения, чем с незаметными мелочами, которые иногда мгновенно убивают все наши добрые намерения и выдержку.

Чтобы добиться идеальной джентльменской речи, писал Ричард Бретвейт в 1630 году, нужно постоянно знакомиться с лучшими ее образцами. Он составил список рекомендуемых авторов и их произведений, олицетворявшими собою хороший английский язык, в который входили в том числе «Жизнь Ричарда III» сэра Томаса Мора и «Аркадия» сэра Филипа Сиднея. Большинство писателей опирались на латинскую грамматику и стилистику. Практические и современные речевые модели нужно было искать в проповедях знаменитых священников, речах, произносимых в парламенте, и на судебных заседаниях в Звездной палате. Эти модели опять-таки имели прочные классические корни. Проще говоря, чем больше ваши речи похожи на перевод с латыни, тем лучше.

Плохие примеры для подражания тоже были вполне доступны; один из таких примеров – Уильям Шекспир. Да, он не из самых худших возможных примеров, но заимствовать слова из театральных постановок было совсем не комильфо. «Гамлета» цитировали мясники, а не джентльмены. Театр предлагал дешевые и доступные развлечения, и каким бы умным и прекрасным ни был театральный язык, он все равно был запятнан популярностью. Да и вообще, кто такой этот выскочка из провинциального Стратфорда? Толком не образованный сын ремесленника, который выдавал свое происхождение, вставляя в произведения словечки из уорикширского диалекта! Нет, за хорошей английской стилистикой точно обращаться надо не к нему.

Невоспитанный щеголь Клемента Эллиса, о котором тот писал в 1660 году, вдохновлялся «Дон Кихотом или какими-нибудь другими модными романами», использовал множество «недавно выдуманных» слов – вот и еще одна черная метка Шекспиру, ибо тот был самым неутомимым изобретателем новых слов, – и интересовался любой «похабной дрянью», которая появлялась в продаже. Если вы знали наизусть, допустим, шекспировского «Короля Лира», это означало, что вы провели не один вечер в театре, праздно наслаждаясь жизнью в компании простолюдинов по соседству с борделями и кровавыми представлениями по травле медведей.

Еще один способ испортить речь – постоянно произносить имя божие. «Клянусь кровью божией, что это хорошее пиво» – примерно такие фразы казались безвкусными и джентльменам, и особенно набожным. Вот мы снова и вернулись к Фальстафу с его выкриками «’s blood» («by God’s blood» – «клянусь кровью божией»), «zounds» («by God’s wounds» – «клянусь ранами божьими») и «God-a-mercy» («God have mercy upon my soul» – «Господи, помилуй мою душу»). Когда комментаторы того периода жалуются на сквернословие, они имеют в виду именно это. Для наших современных ушей слово «сквернословие» означает пересыпание речи грубыми словами, в основном обозначающими что-то связанное с сексом. Ругательства вроде «какашки у тебя в зубах», с которой мы начали главу, – самые близкие эквиваленты нашему современному «иди на хрен», а недостатка в нецензурных и оскорбительных словах сексуального характера, как мы уже убедились, не было. Но в эпоху Возрождения под словом «swearing» (сейчас – «ругаться, сквернословить») понималось выражение «swear by…» («клясться кем-то или чем-то, божиться»). Еще это называлось «поминанием имени божьего всуе». Ругательства есть ругательства, но вот божба – это совершенно отдельное злодеяние, для которого не нужны даже грубые слова как таковые. Некоторые виды божбы дожили и до нашего времени – например, знакомые всем «oh, for God’s sake» и «oh my God»[4]. «By all that is holy» («Ради всего святого») сейчас слышно гораздо реже, хотя полностью из употребления фраза не вышла, а любому ирландцу или потомку ирландцев знакомо междометие «b’Jesus». «O, for the love of God» хорошо выражает раздражение, а «bloody hell» – изумление. Сейчас эти фразы настолько прочно вошли в светский обиход, что многие из нас, пользуясь ими, даже не задумываются об их религиозном происхождении.

Упоминая бога или адские проклятия, вы определенно могли расстроить немало народу

Громкую и нахальную божбу многие порицали, но при этом она оставалась весьма популярной среди мужчин – и, судя по всему, была практически чисто мужской привычкой. Многие популярные проповедники, чьи речи издавались в печатном виде, пространно рассуждали о греховности этой привычки и широком ее распространении среди юношей. Они порицали развязных, воинственных персон, которых божба делала лишь смелее. Кроме того, в нескольких источниках начала XVII века сообщается и о нескольких невоспитанных женщинах, подражавших мужскому поведению. Собственно, божба была одним из отличительных признаков этой маленькой группки «модных шалуний» – вместе со смелыми прическами и курением трубок. Религиозным людям очень не нравились любые клятвы, призывавшие к божественному одобрению, потому что они считали, что использование священного имени Бога в таком контексте – неуважение, а то и богохульство. Многие из тех, кто позволял себе божбу, в первую очередь делали это, конечно, для того, чтобы увидеть шокированно-возмущенные лица – а шок и возмущение делали эти слова лишь еще более смелыми и интересными.

О, проклятье!

Еще один словесный проступок – проклятие. «И никогда больше с этого времени женщина не могла вырастить горох на своей земле, и никакие злаки больше там не росли». С того самого момента земля стала бесплодной; на ней не росло ничего, ибо ее прокляли. Не отравили, не засыпали солью, а прокляли словесно. Подобные истории могут показаться нам сказками, но в те времена к ним относились со всей возможной серьезностью. Маргариту Гаркетт застали за сбором гороха на огороде соседки и потребовали отдать все собранное. Она запротестовала, ссылаясь на «право подбирать» (традиционное разрешение подбирать, что упало на землю во время сбора урожая). Соседка посчитала, что Маргарита набрала гороха не только с земли, и сказала, что та может забрать все, что лежит в ее фартуке, а вот корзину должна оставить. Униженная Маргарита, не сдержавшись, «швырнула горох на землю и сказала: “Если ты устраиваешь такой шум из-за нескольких горошин, забери их все. На следующий год у меня будет много своего гороха, а у тебя – мало”. Она прокляла землю, потопталась по ней и пошла своей дорогой». Через несколько лет, когда отношения в деревне сильно ухудшились и все начали друг друга подозревать, ей припомнили эти слова. В 1585 году Маргариту Гаркетт отдали под суд, о котором сообщалось в памфлете под названием «Несколько случаев колдовства», и повесили как ведьму. Проклятия не всегда приводили к судам за колдовство – в источниках описывается много случаев проклятий, никак не связанных с такими судами, – но исключать такого опасного толкования этих слов тоже было нельзя.

Один из самых известных в то время авторов, писавших о колдовстве, Вильям Перкинс, чьи «Рассуждения о проклятом искусстве колдовства» были опубликованы в 1608 году, описал популярное мнение, что «ведьмы склонны практиковать свое преступное искусство путем проклятий и заговоров». Проклятиями кидались многие, но «если за проклятием следовала смерть или иное несчастье», то, по его мнению, это служило неопровержимым доказательством колдовства. В немалой части протоколов судов о колдовстве, дошедших до нас, упоминаются и проклятия.

Памфлет «Расследование отвратительных склонностей», написанный Эдвардом Уайтом в 1579 году, описывает четыре судебных дела в Эссексе, посвященных проклятиям. Елизавета Франсис из Хетфилда «прокляла жену Пула и навлекла на нее несчастья» после того, как госпожа Пул отказалась дать ей немного дрожжей. Эллейн Смит из Малдона, как говорится в памфлете, поругалась с приемным отцом и «в великой ярости сказала ему, что уж лучше бы он с нею никогда не ссорился, и так и вышло». Как говорили, после этого все, что он пытался съесть, тут же выходило обратно, и в конце концов он умер от голода. Долгий список жалоб на матушку Стаунтон включал в себя обвинение в том, что она ушла, «бормоча что-то про себя», после того как ей не дали дрожжей, и в доме тут же заболел ребенок. Четвертый иск был подан против Алес Ноукс из Ламберда, которая хотела отомстить за украденные перчатки своей дочери, а также прокляла женщину, с которой, как она считала, ей изменял муж: «У тебя грудной ребенок, но это ненадолго». Ребенок умер. Трех из этих четырех женщин казнили как ведьм; лишь матушке Стаунтон удалось избежать высшей меры, потому что ее действия якобы не привели ни к чьей смерти. Подобные судебные дела показывают, насколько люди на самом деле верили в силу проклятий. Словами можно было убить, искалечить или нанести другой разнообразный ущерб.

Несмотря на огромный риск, люди все равно бросались проклятиями – обычно потому, что верили, что они сработают. Если вы хотите правильно кого-то проклясть, делайте это в лицо или устраивайте целое публичное действо, чтобы слова в точности дошли до жертвы. Чем более оправданна ваша обида, тем, как считалось, сильнее будет проклятие, так что обязательно изложите причины вашего гнева в ясных и кратких выражениях. Еще одна неплохая идея – начиная проклятие, упасть на колени и воздеть руки к небу, словно призывая небесную власть.

Существует несколько общепринятых формул, к которым вы можете прибегнуть. Молитва Богу о возмездии – отличный выбор, к тому же совпадающий с полуофициальной богословской мыслью. В 1598 году Джон Смит из Херефордшира отправился на церковный двор в Ярполе, практически самое публичное место всего прихода, встал на колени и начал громко называть имя своего врага и «молить Бога, чтобы страшное возмездие и страшные болезни постигли его и весь его скот». Елена Хайли предпочла высказать все в лицо, а не устраивать публичный спектакль, но формулу использовала практически ту же. Она встала на колени перед Джоном Вудом и сказала: «Возмездие Божие да постигнет тебя, Вуд». Домашние животные Вуда ее не очень интересовали, но она прокляла «всех твоих детей, и я буду возносить эту молитву о тебе, пока живу». На обоих были поданы официальные жалобы, но до обвинений в колдовстве дело не дошло. Многие считали, что если дело правое, то проклятиями можно пользоваться свободно, и провидение Божие покарает тех, кто согрешил – особенно если они согрешили против слабых и беспомощных. Подобное отношение выражалось даже в опубликованных проповедях. Вильям Вейтли в «Заступнике бедняка» (1637) заявил, что тех, кто не помогает бедным, «Бог накажет… исполнив проклятия, насланные на них». В большинстве случаев такие «молитвенные» проклятия сходили вам с рук. Марджери Блак, например, «молилась Богу, чтобы зло постигло ее [соседку]», но в колдовстве Марджери не обвинили – равно как и Екатерину Мейсон, которая «молилась Богу», чтобы Роберт Дэвис потерял свой «дом, детей и все свое имущество» в огне.

Проклятия, призывавшие Божью кару, были лишь одной из существовавших форм; другой, куда более пугающей конструкцией были проклятия, взывавшие к дьяволу. Божьего наказания должны были бояться те, кто его заслуживал и страдал от чувства вины, а вот дьявола не сдерживало ничего, и разборчивостью он не отличался. Даже самые мелкие пожелания зла могли нанести немало вреда, если вы обращались за помощью к Сатане. Подобные проклятия давали силу бессильным.

Какие именно неприятности призвать на головы своих врагов, конечно, решать вам, но многие люди проводили четкую грань между материальными потерями, увечьями и смертью. Проклясть чью-то корову – это, конечно, серьезный ущерб, но далеко не настолько серьезный, как вызвать словами болезнь ребенка. Ну а словесное убийство – это вообще отдельная категория. Там, где люди твердо верили, что слова могут вызвать физические травмы, они часто реагировали точно так же, как и на другие уголовные дела о материальном ущербе, телесных повреждениях или убийстве. Как мы увидели на примере матушки Стаунтон, в случае, когда доказывали только материальный ущерб и повреждения, но не убийство, приговор оказывался более легким. Многие из тех, кто бросался проклятиями, тоже предварительно проводили в уме похожие расчеты. Более тяжелые проклятия, естественно, привлекали больше внимания официальных лиц и, соответственно, их с большей вероятностью описывали подробно. В местных записях можно найти множество жалоб на «проклятия и брань» без каких-либо особых подробностей – судя по всему, эти проклятия как раз относились к имущественному ущербу.

* * *

Итак, мы описали немало правил, которые можно нарушать ради плохого лингвистического поведения. Проклятия пугают людей, божба оскорбляет религиозные чувства, а ругательства заставляют разгневаться. «Неправильный» акцент либо озадачит собеседников и придаст вам таинственности, либо выставит на посмешище. В закоулках и тавернах Лондона скрывалась постоянно менявшаяся толпа тех, кто говорил неправильно, не соответствуя высоким стандартам джентльменской речи и вместе с тем отказываясь следовать и нормам простолюдинов. Они ставили себя выше обычных лондонцев, вставляя в речь бесконечные латинские эпиграммы и фразы из европейских языков. Длинные и слишком раболепные фразы раздражали вообще всех – они одновременно насмехались над недостатком утонченности среди бедняков и обесценивали манеры элиты неуклюжими попытками подражать настоящей изысканности. Другие же оскорбляли собеседников фамильярностью, обращаясь к ним «thee» и «thine», когда те надеялись на «you» и «yours». Женщины (да и мужчины тоже) бранились на улицах по всей стране, днем и ночью, и их словесный репертуар был весьма широк. Они виляли языками, а слушатели приходили в ужас.

Впрочем, все вышеописанное – лишь небольшая часть общей картины. Теперь нам нужно обсудить, что делать с руками, головой и шляпой, пока вы сгибаете колени. В 1530-х годах шляпы были обычно плоскими, и мужчины носили их почти постоянно. Снимая шляпу, вы выражали уважение, потому что это был жест покорности и подчинения. Человек с непокрытой головой казался беззащитным. Ни в одном из учебников хороших манер того периода не говорится, что мужчины или мальчики должны носить шляпу: это считалось само собой разумеющимся. О том, что нужно брать с собой носовой платок, еще приходилось напоминать, но вот шляпу забыть было просто невозможно. Мужчина надевал шляпу сразу после того, как с утра расчесывал волосы, и снимал перед тем, как ложился спать – и, скорее всего, при этом менял ее на ночной колпак. Соответственно, снять шляпу – это очень значительный жест. Главное – правильно подобранное время и манера, в которой вы выполняете движение.

Снять шляпу – это выражение покорности, а вот не снять ее – выражение превосходства. Людям из высшего общества не обязательно было снимать шляпы, приветствуя подчиненных, а взрослым – здороваясь с детьми. Но отказ снять шляпу, равно как и отказ поклониться, мог не очень хорошо отразиться на вашем положении. Лучше уж снять шляпу перед тем, перед кем, возможно, и не стоило бы, чем наоборот.

Впрочем, вы все равно могли обратить этот обычай в свою пользу, правильно рассчитав время. Подумайте немного, подходя к вашему визави, – словно не уверены, заслуживает ли он внимания, – а потом, в самый последний момент, нарочито вежливым движением снимите шляпу. Таким способом вы продемонстрируете уверенность в своем превосходящем положении и милостиво даруете вашему собеседнику немного уважения, которого он на самом деле не очень-то и заслуживает. Он уже никак не сможет возразить на ваше нахальство после того, как вы так откровенно и очевидно сняли перед ним шляпу.

Походя оскорбить собеседника также можно, слегка повернув шляпу в руке, чтобы стало видно ее нижнюю часть. Даже сейчас, когда мы регулярно принимаем душ и моем голову шампунем, нижняя часть шляпы пропитывается жиром и по́том, а иногда и покрывается перхотью. Шляпы времен Тюдоров страдали от похожих (и наверняка даже еще более неприятных) проблем. Снимая шляпу, вы не должны были никому показывать ее нижнюю часть – это жест обычной вежливости. Эразм советовал мальчикам держать шляпу в левой руке поближе к телу или же двумя руками возле пупка, заткнув большие пальцы за пояс. И в том и в другом положении внутренняя поверхность шляпы оставалась невидимой. Если вы не хотели проявлять скромность и уважение, то показать нижнюю часть шляпы – хороший вариант: с одной стороны, вы демонстрировали, что вас не очень-то беспокоят чувства вашего визави, а с другой – всегда можно было сослаться на то, что вы это сделали нечаянно.

Если вы не очень стараетесь выглядеть джентльменом, можете попробовать и более вульгарные жесты со шляпой: перебрасывайте ее из руки в руку, размахивайте ею в воздухе, бросайте на стол, засовывайте под мышку («это очень грубо», если верить нашему другу Эразму). Подобная шляпная развязность выглядела издевкой. Да, вы сняли шляпу, как принято, но сделали это не так, как принято, выразив свое почтение весьма небрежным образом.

Если вы знаете, что ваш враг – человек образованный и чувствительный, можете даже смутить его, сняв шляпу не той рукой. Вы заметили, что Эразм рекомендовал мальчикам держать шляпы обеими руками или только левой рукой, оставив правую руку свободной для того, чтобы сопровождать речь жестами? В медицинской теории того времени четко разделяли правую и левую стороны тела, настаивая, что свежая, чистая кровь из сердца сначала попадает в правую сторону тела; таким образом, сила, энергичность и честность связаны с правой рукой. Это, конечно, та еще тонкость, но многим людям действительно будет нелегко смотреть, как их собеседник из уважения снимает шляпу, а потом держит ее правой рукой, акцентируя произнесенные слова левой.

Женщинам в этом плане было полегче. Длинные юбки скрывали движения ног, а с головы они ничего не снимали. Впрочем, тонкости, связанные с выбором времени для поклона и с тем, насколько сильно сгибать колени, были одинаково применимы и для женщин, и для мужчин. Поскольку беспокоиться о шляпе не приходилось, руки женщины должны были сохранять неподвижность – и уж точно не хвататься за юбку: это современная привычка, популяризированная Диснеем. Основное внимание, таким образом, уделялось глазам. В идеальном случае, когда женщина преклоняла колени, ее тело и голова сохраняли вертикальное положение, но вот глаза смотрели в землю перед ней. Смотреть в глаза собеседнику во время поклона – это акт откровенной враждебности и неповиновения. А если поднять глаза, когда вы разгибаете колени, это могли счесть развязностью и бесстыдством. Скромным такой жест точно не был – это отмечают сразу несколько авторов.

Возможно, это все кажется вам слишком аристократичным – и, по большому счету, так оно и есть, – но немалая часть этих манер просочилась даже на самое дно общества. От пахарей и доярок, конечно, не ждали, что они будут хоть сколько-нибудь элегантны и изящны, а вставать на колени на грязную землю уж точно никто не собирался, но сами движения и их смысл были известны всем без исключения. Молодой пахарь снимал шляпу и преклонял колени, обращаясь к йомену-землевладельцу, который его нанял, а если он этого не делал, то получал удар по голове. Доярка тоже не забывала поклониться и опустить взгляд, желая хозяйке доброго утра.

Чем ниже вы находитесь в общественной иерархии, тем более грубыми и небрежными становятся ваши поклоны – отчасти потому, что вам приходится выполнять их слишком часто. Если все встречные выше вас по положению, то ваша шляпа почти не получит возможности защищать вашу голову от дождя, а полуприсед с опущенными глазами станет позой, в которой вы проведете едва ли не полжизни. В общем, простолюдинам дозволялись определенные вольности в этикете – иначе они просто не смогли бы толком ничего делать.

Собственно говоря, элегантные, тщательно отработанные поклоны и размахивания шляпой со стороны простого рабочего народа обычно считались подрывным поведением, нарушающим естественный порядок вещей. Элегантность человека, одетого в поношенный костюм из грубой шерсти, казалась обывателям эпохи Тюдоров смехотворной и довольно-таки пугающей. «Ремесленники и другие персоны низкого положения не должны занимать себя сложными церемониями», – заявляет Френсис Хокинс, переводчик книги «О поведении юношей». Заметьте: он говорит не «не обязаны», а «не должны». Успешное подражание вышестоящим лишь подрывает их авторитет и разрушает классовые барьеры – а это высшим классам нравиться не могло. Если вы хотите изобразить из себя нахального, спесивого человека из низов общества, помните: красиво выполненный поклон очень хорошо действует на нервы вашему самонадеянному хозяину.

Еще один способ смутить окружающих – быть космополитичнее их и лучше ориентироваться в современной моде. С наступлением Реформации полуприсед, который Эразм описывал как характерную английскую манеру, сменился французскими позами. «Французы опускаются лишь на правое колено, при этом совершая изящные повороты и движения телом», – объяснял Эразм. Но, полагаю, лучше всего нам здесь будет обратиться за советом к настоящему французу. Жан Табуро был провинциальным церковником, католическим каноником, правой рукой епископа Лангрского. В 1540-х годах, будучи студентом, он научился в Пуатье танцевать, и на склоне лет, в 1589 году, выпустил учебник танцев под псевдонимом Туано Арбо. Его описание французского поклона было не очень обширным, но он сделал новаторский ход, приведя в книге не только музыкальную нотацию, но и несколько полезных изображений. «…Держите левую ногу твердо на полу и, согнув правое колено, отставьте ее носок за левую ногу, в это время снимая шляпу и кланяясь даме и ее компании, как изображено на картинке». И слава богу, что у нас есть эта картинка! Мужчина стоит, опираясь на заднюю (правую) ногу, согнутую в колене. Левая нога стоит на полу и смотрит вперед, колено прямое, обе ступни повернуты слегка наружу, а не прямо вперед. Шляпу он держит в левой руке, прижав к бедру, чтобы скрыть из виду внутреннюю часть. Его тело слегка наклонено вперед в пояснице и буквально чуть-чуть повернуто вправо, в направлении дамы. «Сделав реверанс, выпрямитесь, наденьте шляпу, затем поставьте правую ступню рядом с левой», – заканчивается инструкция. Это явно тот же самый поклон, что описывал и Эразм много лет назад. Но вместе с тем он и более элегантен, чем поклон прежнего стиля, и чуть более сложен в исполнении.

Описание французского поклона, или реверанса, данное Туано Арбо. В Англии его называли «выставление ноги» («making a leg»)

Представьте, каким отсталым провинциалом вы выставите какого-нибудь олдермена из Ковентри, если вы, будучи, допустим, торговцем тканью из того же города, отвесите ему полноценный французский поклон, встретившись с ним на улице! Этим преимуществом вы будете владеть довольно долго, потому что в этом модном поклоне можно наделать кучу ошибок, и без практики вы будете выглядеть как клоун. Многим понадобилось немало времени, чтобы решиться кланяться на публике по-новому, так что в течение многих лет действовал двухуровневый язык поклонов: придворные, молодежь и те, кто много путешествовал, «выставляли ногу», а более старые и тучные люди по-прежнему «преклоняли колено».

Самая большая трудность, с которой сталкивались люди, впервые пробовавшие кланяться на французский манер, – они забывали, что опираться нужно на заднюю ногу. Английский полуприсед позволял опираться одинаково на обе ноги, особенно если вы кланялись на ходу, но если вы пробовали провернуть такое же с французским поклоном, то выглядели очень похоже на курицу, которая клюет зерно с земли. Также очень важен и пресловутый маленький поворот. Если вы пытались поклониться по-французски, но ваши ступни смотрели строго вперед, вы могли потерять равновесие. С другой стороны, если слишком сильно согнуться и вывернуться, вы станете похожи на плохого пародиста, который пытается изобразить горбуна Ричарда III.

Опять-таки, как вы уже наверняка заметили по картинке, женщинам в этом плане было легче. Обе ноги дамы стоят на земле, и она по-прежнему кланяется, слегка сгибая оба колена и сохраняя спину прямой – никаких «изящных поворотов и движений телом». Единственное, что изменилось, – ступни слегка повернуты наружу, а не смотрят вперед.

Впрочем, уже во времена выхода книги Арбо английские жесты уважения попали под влияние итальянцев. Их версия поклона опять-таки представляла собою преклонение обоих колен, но с наклоном вперед и выворачиванием стоп. Фабрицио Карозо в 1600 году описывает самый распространенный итальянский бальный поклон, выполняемый под четыре музыкальных счета: «На первый счет слегка приподнимите левую ступню. На второй счет отставьте ее назад. На третий счет изящно согните колени. На четвертый счет поставьте левую ступню рядом с правой и с достоинством выпрямитесь».

Для итальянского поклона от женщины требуется несколько больше движений, и, соответственно, повышается риск попасть в дурацкое положение. Ей тоже нужно отставить левую ногу назад, пусть и на очень небольшое расстояние, держа ступню на полу. Затем она чуть-чуть наклоняется вперед, слегка сгибает оба колена и заканчивает движение, возвращаясь в вертикальное положение. «Будьте осторожны и не подражайте тем, кто сначала отклоняет тело назад, низко кланяясь, а затем направляет его вперед (движение такое непристойное, что если я скажу, что́ оно напоминает, все умрут от смеха). Другие же опускаются в поклоне настолько низко, что становятся похожи на курицу, которая вот-вот отложит яйцо». Чтобы унизить даму, достаточно в нужный момент закудахтать.

В верхних слоях общества на формальные приветствия большое влияние начинают оказывать учителя танцев. Во времена Эразма движения были довольно простыми и хорошо известными. Ошибки, насмешки и грубость возникали скорее из-за неправильной оценки ситуации, чем из-за собственно неверных действий, но столетие спустя техническая сторона движений приобрела куда бо́льшую важность и стала играть роль в социальном разделении. Уже в 1586 году Роберт Джонс в книге «Английский придворный и джентльмен-провинциал» писал, что даже представителям элиты очень трудно уследить за модой на поклоны, если они не бывают при дворе. Когда джентльмен-провинциал пытается заступиться за хорошие манеры тех, кто «вырос на службе» в загородном доме (традиционный способ обучения молодых людей из элиты – назначать их старшими слугами в больших усадьбах), говоря, что «они знают, каким поклоном или выражением лица приветствовать любого человека», ему быстро затыкают рот, отвечая, что он похож на неквалифицированного рабочего, кое-как кроящего простенькое пальто, в отличие от профессионального портного, который шьет элегантный костюм.

Во что все эти тонкости придворного уважения превратились к 1623 году, нам рассказывает Франсуа де Лоз, поселившийся в Лондоне француз, который надеялся добиться благосклонности Джорджа Вильерса, будущего герцога Бекингема. Вильерс был фаворитом короля и имел практически безграничное влияние при дворе; часть своего образования он получил во Франции и считался во всей Европе великолепным танцором и образцом придворного поведения. Де Лоз был учителем танцев, который работал в Париже, а затем переехал в Лондон, надеясь на покровительство или, может быть, даже предложение работы от Джорджа Вильерса. Его коллега, учитель танцев Бартелеми де Монтагю, сумел добиться именно этого и обеспечил себя на всю жизнь. Но все пошло не так, как планировалось. Де Лоз показал черновик своей книги Монтагю, тот спешно отнес рукопись печатнику и издал ее под своим именем. Несчастному де Лозу через три года удалось выпустить исправленное и дополненное издание с язвительным предисловием, в котором он обвинил Монтагю в плагиате, но именно Монтагю в результате стал учителем танцев сначала королевы Генриетты-Марии, а потом и Карла I. Де Лоз в конце концов вернулся в Париж и нашел себе незначительную должность при французском дворе.

Танцевальные инструкции в работе де Лоза (в том числе и те, которые были изданы под именем Монтагю) крайне непонятны и трудны для повторения, но вот его записки об этикете великолепны. Мы видим в его труде своеобразный гибрид французской и итальянской моделей: шесть разных поклонов для использования в разных обстоятельствах, инструкции для женщин, современные советы по обращению со шляпами, общие рекомендации по поведению и практическое руководство «как сделать движения более стильными». Вскоре становится ясным, что в годы до Английской гражданской войны для того, чтобы не затеряться при дворе, требовалась неслабая физическая подготовка. Де Лоз рекомендует освоить все необходимые навыки в детстве, потому что во взрослом возрасте выучиться им намного сложнее. Смысл здесь, конечно, был в том, чтобы сохранять явные визуальные различия между теми, кто родился в привилегированном классе и имел достаточно времени и денег, чтобы научиться всему необходимому, и теми, кто «сделал себя сам» и в молодости посвящал время работе. Каким бы богатым ни стал купец, ему все равно трудно будет выглядеть как настоящий джентльмен. И, сказать по правде, в этом-то и была вся соль. Если вы без всяких усилий, совершенно естественно выполняли такие невероятно сложные движения, это говорило о том, что вы уже давно знакомы с такой манерой движения – манерой, которая требовала от вас даже заново учиться ходить: «Сколько бы естественного благородства в нем ни было, он не сможет сам научиться делать это с необходимой точностью, будь то движения глаз, движения ног или серьезность шагов: шагать нужно прямо, не сгибая колени и вывернув стопы наружу».

Предлагаю вам ненадолго отложить книгу и попробовать походить, не сгибая колени. Насчет глаз и ступней даже не задумывайтесь: просто сделайте несколько шагов на прямых ногах. Ну как, получилось? Если вы раньше занимались балетом или хотя бы смотрели, как мужчины-танцовщики в классических балетных постановках перемещаются по сцене, вам будет немного легче. В конце концов балет непосредственно развился из французских придворных танцев середины XVII века, так что основы во многом сходны.

Еще вам может здесь помочь изучение античных статуй. Новая мода была непосредственно вдохновлена открытием и обсуждением древнегреческих и древнеримских скульптур и новыми переводами латинских текстов, в которых говорится об осанке и красоте. Ключевым элементом было то, что итальянские комментаторы назвали contrapposto – небольшой поворот туловища, который выставляет вперед одно бедро и противоположное плечо (вспомните, например, позу «Давида» Микеланджело). Вес тела приходится на заднюю ногу, так что колено передней ноги сгибается легко и изящно. Дополнительной элегантности можно добиться, слегка ссутулившись: так вы отодвинете бедро опорной ноги чуть в сторону, а второе бедро, соответственно, опустится. Остается общее впечатление контролируемой асимметрии тела, находящегося в активном напряжении и плавно совершающего естественные движения. S-образная осанка очень знакома нам: мы выросли, окруженные изображениями античных статуй и их бесчисленных подражателей – от моделей на подиуме до голливудских актеров, – но в XVI веке она еще вызывала «шок от новизны» или, если точнее, шок от «хорошо забытой старины». Знания об этих открытиях были доступны лишь немногим избранным. Вдохновленная античностью «правильная» поза служила очень заметным признаком редкого культурного капитала. Лишь те, кто имел доступ к новейшим учениям эпохи Возрождения и античному искусству (или его копиям), могли учиться непосредственно. Всем остальным приходилось надеяться, что их учителя знают, что делают, и смогут действительно научить их перемещаться из одной античной позы в другую шагами на прямых ногах.

Кроме того, вам поможет обувь на небольшом, около дюйма, каблуке. Задумайтесь о высоком, представьте, что вы стоите абсолютно прямо, перенесите вес вперед на пальцы ног, не позволяйте себе опираться на каблуки (за исключением тех моментов, когда стоите неподвижно), а потом начинайте движение, полукругом выставив шагающую ногу вперед. Когда вы впервые пойдете, не сгибая ног, круговое движение будет скорее всего довольно выраженным и покажется очень странным и медленным. Если долго практиковаться, то диаметр круга постепенно уменьшится, и вы сможете ходить быстрее и плавнее, но предупреждаю: вам понадобится действительно очень много времени, прежде чем такая походка войдет в привычку и станет выглядеть естественной. У занятого купца нет никаких шансов ее освоить.

Итак, вы научились ходить как надо, так что теперь можете войти в комнату и к кому-нибудь обратиться. Следующий пункт, на который нужно обратить внимание, – шляпа. Ее нужно обязательно снимать правой рукой, которая, как уже отмечалось ранее, принадлежит к более «достойной» стороне тела, но затем шляпу перекладывали в левую руку и держали «небрежно – не на бедре, как было принято ранее, а перед корсетом вашего пурпуэна». «Перед корсетом пурпуэна» означает всего-навсего «чуть ниже пупка», так что в данном случае мы возвращаемся к английскому формату 1530-х годов. Сняв шляпу, вы обращали взгляд в сторону тех, кого собирались поприветствовать.

И в этот момент мы снова получаем возможность проявить неуважение. Если вы кланялись одному человеку, то смотрели прямо на него, а если нескольким – то переводили взгляд с одного на другого, в идеале – заглядывая в глаза всем по очереди, как выражается де Лоз, «с улыбающимся лицом». Но при таком групповом поклоне очень легко обделить кого-нибудь вниманием. Более того, никто из остальных присутствующих даже и не заметит, что вы на кого-то не посмотрели. Замечательная личная подколка, не правда ли?

После этого выбираем правильный поклон: самый простой для людей, равных вам по положению, более официальный – для тех, кто выше, специальный поклон на ходу или же один из трех бальных поклонов, предназначающихся для соответствующего танца. Возможно, вам придется отвесить несколько разных поклонов в течение нескольких минут в одной и той же комнате, если компания изменится.

Самый простой и наименее формальный поклон – вы мягко скользите одной ступней вперед, мимо опорной ноги, сгибаете оба колена вместе, «вывернув стопы наружу», затем выпрямляетесь и идете дальше. Этот поклон очень напоминал старомодный полуприсед на ходу, но с вывернутыми стопами и подчеркнутой мягкостью и элегантностью – своеобразное смешение английской и французской эстетики.

Более официальный поклон, описанный де Лозом, выполнялся уже на итальянский манер.

Вытянутая правая нога должна скользнуть перед левой; в то же самое время, сгибая колени (не вперед, а наружу в обе стороны), поклонитесь в поясе. Держа голову прямо и вытянув вперед правую руку, опустите туловище так низко, как того заслуживает человек, которого вы приветствуете. Затем, не останавливаясь, выпрямитесь, поцелуйте правую руку и верните ее на место, тут же отставьте левую ногу в сторону и скользните ею за правую, освободите ее, слегка согнув в колене, а затем начинайте разговор.

Действия после поклона были не менее важны и полны нюансов, чем сам поклон. «Освобожденная» нога позволяла вам принять правильную и элегантную позу для разговора или дальнейшего движения (в подражание статуям). Вы полностью переносили вес на другую ногу, освобожденная нога держалась свободно, слегка согнутая в колене, а стопа опиралась на пол позади опорной ноги в непринужденной манере. Опять-таки, такая беспечная с виду естественность достигалась лишь долгими тренировками.

А теперь возвращаемся к шляпе. Если вы говорите с тем, кто выше вас в обществе, то шляпу придется держать в руках (некоторое время, по крайней мере), но рано или поздно вам придется покрыть голову снова («re-cover»). «Cover» означало «надеть шляпу», а «re-cover» – «снова надеть снятую шляпу». О древности и популярности жеста говорит в том числе то, что слово «recover» в конце концов стало означать любое возвращение в нормальное состояние: можно было «восстановиться» («recover») от болезни или неудачи, а не просто вернуться в состояние в «шляпе». Когда встречались двое равных по положению и кланялись друг другу, они должны были надеть шляпы машинально и одновременно. Если вы умышленно медлили или, наоборот, спешили, то могли слегка разозлить вашего визави: и то и другое показывало, что вы не очень высокого мнения о нем. Особенно хорошо медленное надевание шляпы работало, если перед этим вы преувеличенно низко поклонились, саркастически демонстрируя свое превосходство в воспитании и манерах. Поспешно надевать шляпу лучше тогда, когда вы хотите, чтобы ваш поклон показался неискренним – обычной социальной любезностью, не выражающей какого-либо уважения.

Какими бы ни были социальные различия, более высокопоставленный человек должен был дать свое позволение собеседнику снова надеть шляпу: «Плохой идеей будет, сэр, покрыть голову или надеть шляпу раньше, чем это сделает человек более выдающийся» («О поведении юношей»). Напротив, подчиненного можно подержать в напряженном ожидании разрешения покрыть голову, которого не последует. Такой тактикой воспользовалась королева Елизавета на знаменитом приеме, когда заставила французского посла стоять в низком поклоне четверть часа – а это, скорее всего, было мучительно больно, ибо напоминало одну из поз, используемых при пытках. Даже монархи, похоже, иногда были склонны к плохому поведению.

Разрешение встать и надеть шляпу часто давалось словесно, но могло быть выдано и с помощью жеста. Для этого руку нужно низко опустить – настолько низко, чтобы человек, опустивший голову и глаза во время поклона, увидел ее, – и сделать призывающий жест – мол, «вставайте». Можно было устроить сцену, отказавшись надеть шляпу и продемонстрировав тем самым вежливую скромность – мол, «я недостоин». Обычно небольшая пауза считалась вершиной вежливых манер, но если задержать ее слишком надолго, она начинала действовать людям на нервы. Авторы учебников хороших манер, например, упоминали определенный лимит на отказы: «и, соответственно, нужно надеть шляпу после первого или, по крайней мере, второго знака», – замечает автор книги «О поведении юношей». Когда вам предлагали встать и надеть шляпу, вежливым считалось один раз отказать, но вот когда вы отказывались вставать даже со второго или с третьего раза, ситуация возникала неловкая и привлекала много внимания – здорово, правда?

Давайте целоваться

Вы наверняка заметили, что в составе одного из многочисленных куртуазных жестов той эпохи упоминается целование руки. И итальянцы, и англичане считали, что вдохновителями здесь выступили испанцы, хотя изначально это скорее общекатолическая штука. Англичане освоили этот жест в первой половине XVI века через испанских придворных, сопровождавших Екатерину Арагонскую, а затем и мужа ее дочери, испанского короля Филиппа II. В Елизаветинскую эпоху поцелуй независимо пришел в страну еще раз через третьи руки – от французских учителей танца, на которых повлияли итальянские манеры. Итальянская практика, в свою очередь, подверглась большому влиянию испанских обычаев через двор Неаполитанского королевства, которым в тот период правила Испания.

Поцелуй руки леди. Обратите внимание: она протягивает слегка расслабленную руку, что говорит одновременно об элегантности и небрежности

По словам Джеймса Бульвера (священника, который с помощью книги «Хирология» хотел помочь проповедникам эффективнее доносить до паствы свои проповеди посредством жестов), к 1644 году целование своей руки стало жестом «самым популярным в формальностях цивильного общения» и приняло несколько разных форм. Поцелуй тыльной стороны чужой руки был знаком верности, уважения и покорности; в частности, этот жест использовали простолюдины, обращаясь к высокопоставленным личностям. Чтобы поцеловать кому-то руку, вы снимаете шляпу, делаете шаг вперед, элегантно кланяясь, берете руку, наклоняетесь над ней и касаетесь губами центра тыльной стороны ладони. Если это была личность поистине выдающаяся (или женщина), то лучше было даже не касаться руки губами, а просто поднести их к руке и потом убрать – это подразумевало, что вы чувствуете себя недостойными даже целовать ей (или ему) руку. При этом, что интересно, сам жест подачи руки для поцелуя к 1640-м годам считался в Англии довольно высокомерным, символизируя самонадеянность и гордыню. К сожалению, это может привести к двум неловким ситуациям: либо полупротянутая рука останется висеть в воздухе, либо же целеустремленный проситель неуклюже ухватится за руку, которой ему вообще не подавали. В результате в придворном этикете по всей континентальной Европе появились строжайшие правила по поводу того, чьи руки и в каких ситуациях можно целовать, чтобы хоть так попытаться избежать неловкости.

Далее шел вопрос, снимать или не снимать перчатку. Высокородные господа не снимали перчаток, чтобы физически дистанцироваться от просителя, так что, сняв перчатку, прежде чем подать руку для поцелуя, они демонстрировали тем самым особую благосклонность.

Другой похожий жест: высокопоставленная персона вообще не предлагала руки для поцелуя (хоть в перчатке, хоть без). Вместо этого собеседник более низкого положения целовал тыльную сторону своей руки, а затем протягивал эту руку объекту поклонения. Такая форма целования руки была в Англии самой распространенной. Разница между элегантным джентльменом и неуклюжим клоуном лежала в положении руки и гладкости движения. Здесь опять-таки нужно представить, что вы танцор балета. Держите ладонь открытой и слегка изогнутой; средний палец согнут вовнутрь чуть-чуть больше, чем указательный. Рука ни в коем случае не должна выглядеть кривой, жесткой или скрученной. Поднося руку к губам, не дергайте ею – лучше, наоборот, двигаться со слегка преувеличенной медлительностью. Поднимайте руку ладонью к себе, но, поднося ее к губам, осторожно разверните в локте, чтобы ладонь смотрела вниз, когда вы касаетесь губами тыльной стороны ладони. Цельтесь не в центр руки: слегка коснитесь костяшки указательного пальца губами и, закончив поцелуй, поверните ладонь обратно к себе. Теперь вытяните поцелованную руку в сторону объекта вашей любезности широким, медленным, размашистым жестом, по-прежнему держа ее ладонью к себе.

Эту руку уже поцеловали и протягивают персоне, которой предназначается жест

Существовало множество способов поставить и себя, и персону, которую вы приветствуете поцелуем, в крайне неловкое положение. Неуклюжие дерганые движения делали вас похожими на сельского клоуна, но они просто меркнут в сравнении с неверным расчетом времени. Например, если целуют руку вам, вы могли дать руку (в перчатке или без), когда это не полагалось, не дать, когда полагалось, протянуть руку человеку, который еще даже не сделал ни единого движения в вашу сторону, или, наоборот, слишком запоздать. Если же чью-то руку целуете вы, то можно схватить руку слишком рано, отпустить ее слишком поздно или плохо скоординировать поклон и поцелуй. Влажные, слюнявые поцелуи оскорбляли и вызывали отвращение; с другой стороны, сложные воздушные поцелуи могли казаться презрительными. Даже целуя собственную руку, вы все равно могли сделать это в неуместной ситуации, не рассчитать время или просто крайне неуклюже двигаться.

Поцелуи руки не были ограничены только королевским двором или даже элитными домами: их можно было увидеть в стране повсюду – на улицах, в рамках ритуала ухаживания или среди близких друзей самого разного общественного положения. «Поднести руку ко рту и поцеловать ее, а затем протянуть другому – так вы показываете, что готовы даровать свою службу, любовь и уважение любому, кто далеко от вас. Этот жест я часто видел на публичных действах: многие обращаются так к своим друзьям, когда располагаются далеко друг от друга», – пишет Джеймс Бульвер о более «общем» применении поцелуя руки.

Впрочем, целовать можно не только руки. Эразм не писал об этом в своей книге о хороших манерах, ограничивая себя лишь официальным публичным поведением, но в письме другу, датированном еще 1499 годом, он с энтузиазмом отзывается об английской практике:

…у них есть мода, достойная всяческих похвал. Куда ты ни приходишь, все присутствующие приветствуют тебя поцелуями, а когда уходишь, с тобой прощаются поцелуями. Если вернешься, тебя снова приветствуют. Первейшим выражением гостеприимства является поцелуй, а когда гости уходят, он же является и последним; при каждой встрече все целуются в изобилии; собственно, куда ни повернись, всюду увидишь поцелуи.

Впрочем, такое поведение было не куртуазным, и горе вам, если вы без приглашения полезете с поцелуями к своему сюзерену или хозяину. Такой фамильярностью вы можете поднять неплохой шум – если, конечно, готовы встретиться с последствиями.

Поцелуи были допустимы – и даже обязательны – в более приватном, равном и личном общении. Самуэль Кихель был купцом из города Ульм в Швабии (Германия); он побывал в Англии в 1585 году и написал в своем дневнике: «Когда иностранец или местный житель отправляется к кому-нибудь в гости и заходит в дом, его встречает хозяин, хозяйка или их дочь, и после приветствия – на своем языке они называют это «welcome» – он даже имеет право взять их за руки и поцеловать. Таков обычай этой страны, и если кто-то так не делает, это считается весьма невежливым и невоспитанным с его стороны». Прочитав это и зная о более современных манерах, вы могли подумать, что и он, и Эразм до него пишут о поцелуе руки или, может быть, воздушных поцелуях. Женский персонаж из пьесы Джона Марстона «Голландская куртизанка» (1605), однако, ясно дает понять, что же за поцелуи имеются в виду, жалуясь: «Ну красота! Это один из самых неприятных и вредных обычаев для женщины; любой мужчина, у которого на лице один нос, и высокий воротник, и юбка из шелка и тафты, обязательно приветствует нас, целуя в губы». А потом она продолжает жаловаться на то, как неприятно колются щетины и бороды. Такое в костюмированных драмах не найдешь, а?

Зарубежных наблюдателей особенно поражали разнополые поцелуи, но однополые поцелуи были не менее важны и распространены. Война сделала мужские поцелуи чуть более заметными и публичными.

В августе 1642 года длительное политическое напряжение переросло в открытую войну, когда Карл I поднял королевский штандарт в Ноттингеме, намереваясь с помощью армии подавить восстание парламента. Последующие годы кровопролития и гражданской войны, за которыми последовала казнь короля, значительно ослабили влияние двора на личное поведение довольно многих людей, и это продлилось целое поколение. Ну да, уж Оливер Кромвель и все эти пуритане точно не целовались и не следили за тем, хорошо ли тянут носок правой ноги.

Подобно многим гражданским войнам и до, и после, несмотря на огромное количество погибших простых людей, Английская гражданская война была, по сути, борьбой за власть между двумя фракциями элиты. Если ужасно упрощать, то граница проходила между теми элитариями, кто ассоциировал себя с королевским двором и придворными, и теми, кто считал себя наследниками традиций провинциальных джентльменов. Простите, что свожу настолько сложное, важное и горькое противостояние к таким карикатурным образам, но они будут полезны, чтобы понять, что происходило в тот период с хорошими и плохими манерами. Фракция придворных быстро получила прозвище «кавалеры»; в данном случае это слово было укоризненным и связывалось не с политикой, а с культурными увлечениями сторонников короля. Французское слово «кавалер» означало «джентльмен» и отражало в себе враждебность, которую многие чувствовали к придворным, учившимся у французских учителей танцев французским поклонам при дворе королевы-француженки (которая была еще и католичкой).

Учтивый поцелуй руки

Посмотрите, например, на политический памфлет «Комплименты валлийца», напечатанный в Лондоне (главном оплоте парламента) в 1643 году после поражения королевских войск при Эджхилле. До войны стереотипный образ валлийца – по крайней мере с точки зрения лондонца – был связан с луком-пореем, запеченным хлебом с сыром и бедностью. Это произведение политического триумфализма вроде бы посвящалось валлийскому джентльмену, который вернулся к своей возлюбленной, сбежав с поля боя. Валлийцы в массе своей присягнули на верность королю, так что партийность образа ясна. В тексте много говорится о запекании сыра и пародируется валлийский акцент, но вместо нищего мы видим очень хорошо одетого джентльмена в куртуазной позе – той самой, кстати, которую описывал де Лоз: момент, когда джентльмен, кланяющийся леди, выпрямляется, отставляет назад правую ногу и начинает говорить. Похоже даже, что он перед этим поцеловал ей руку. Манеры и политические взгляды здесь изображаются полными синонимами. Высокая мода придворных 1620–30-х годов теперь считалась партийной. Все больше жителей разделенной страны стали считать куртуазный поклон символом симпатий к иностранцам, католицизму и королевской тирании.

В то же время оппозиционную группу прозвали «круглоголовыми» – это было насмешкой над полным отсутствием у них модных причесок. Еще с 1580-х годов люди, поднаторевшие в придворном этикете, смеялись над теми, кому этих познаний не хватало; и провинциальным джентльменам, и богатым горожанам было довольно неловко из-за недостаточной утонченности. На фоне войны это все казалось невыразимо мелким, но мы, люди, вообще мелочные существа. Если вы много лет считаете себя обиженными, осмеянными и отброшенными на обочину, то это чувство неизбежно повлияет на оценку даже самых важных вопросов современности. Очень немногие из нас полностью бесстрастны, оценивая достоинства и недостатки того или иного важного политического решения. Факты, цифры и логика видны сквозь окрашенную линзу личных отношений и чувств. А «кавалеры» уже довольно давно задевали чувства «круглоголовых». Еще раз подчеркну: я не хочу утверждать, что Гражданская война была вызвана всего лишь коллективным приступом раздражения. Я лишь указываю на культурные различия и предполагаю, что они совпадали с политическими и религиозными линиями разлома в обществе и могли ускорять процесс раскола.

Итак, вы джентльмен и в этом конфликте приняли сторону парламента; как вам здороваться с собратом-офицером? Французский куртуазный поклон уж точно не годится, но это не значит, что вы должны отказаться вообще от всех выражений уважения и вежливости. Необходимость таких жестов внушали вам с детства. Опять же, вы не хотите отказываться и от того, что придает вам джентльменский статус в чужих глазах. Поддержка социальной дистанции между джентльменом-офицером и простолюдинами-солдатами, если уж на то пошло, была важнее для парламентаристов, чем для тех, кто поддерживал короля. Джентльмены-парламентаристы, занимавшиеся свержением древнего общественного строя, вряд ли хотели разрушать его слишком сильно – вдруг в один прекрасный день они проснутся и обнаружат, что находятся на самом дне новой общественной иерархии? Под конец Гражданской войны, когда солдаты и левеллеры обсуждали будущее парламента в Патни, страх отмены социальных привилегий был вполне реален. Интересно, сколько джентльменов обрадовалось бы, если бы право голоса получил любой мужчина старше двадцати одного года? Поддержка социальной дистанции и порядка казалась совершенно необходимой. Внешних форм этой дистанции тоже не следовало избегать. Но каких именно внешних форм?

Или, может быть, вы подмастерье из Лондона, который присоединился к восстанию против короля и его придворных; вам чуть за двадцать, и вы видите, что парламент побеждает. Вы слышали речи Лилберна, и вам кажется, что возможно все. Насколько вам следует унижаться перед офицерами? Так же, как перед войной? Да и вообще, кто такой этот офицер? Мелкий дворянин, о котором вы и не слышали никогда? Разве не все люди равны перед Богом? Все очень сложно, и нет никаких простых, удобных, заранее обговоренных правил, учебников хороших манер и учителей танцев, которые могли бы вам помочь. Люди отчаянно метались в поисках уважительных форм обращения, которые казались традиционными и английскими, достаточно почетными и при этом не запятнанными иностранной неискренностью.

Одной из таких форм стал поцелуй в губы. Как мы уже видели в рассказе Самуэля Кихеля, поцелуй, несомненно, был традиционным жестом приветствия равного себе в неформальной или полуформальной ситуации. Кроме того, он нес в себе воспоминания о старом религиозном «поцелуе мира», жесте, который использовался в официальных ритуалах примирения, проводимых церковью. В отличие от многих других старинных религиозных жестов, например крестного знамения, поцелуй мира сумел без особых проблем перебраться из католической религиозной практики в протестантскую. Отличная иллюстрация к этому жесту – великолепная картина на стене в Найтслендской усадьбе близ Саут-Миммса в Хартфордшире, на которой изображается возвращение блудного сына; написана картина около 1600 года. Это обычное протестантское изображение, описывающее примирение отца и сына; они обнимаются и целуются в губы. Таким образом, приветственные объятия и поцелуй в губы казались многим современникам искренней и прочувствованной формой проявления уважения, не испорченной формальностями и напыщенностью.

Возвращение блудного сына: поцелуй в губы между отцом и сыном. Это эхо старинного ритуала «поцелуй мира», который символизирует примирение, радушие и гостеприимство

Для истовых пуритан это приветствие оказалось особенно привлекательным: оно подчеркивало братскую любовь и общие усилия под именем Бога. Кроме того, в войну покоя всегда не хватает, так что не стоит удивляться, что жест уважения, объединяющий в себе все эти смыслы, обрел большую популярность среди военных. По крайней мере в одном из политических памфлетов тех времен изображаются два военачальника, стоящих перед своими войсками, одетых в доспехи, с непокрытой головой, обнимающихся и целующихся. Памфлет посвящен недавно заключенному союзу. Мы не знаем, в самом ли деле два этих военачальника обнялись и поцеловались, подписывая договор, но этот образ был выбран из-за легко узнаваемого символизма. Именно такого поведения люди ждали от двух набожных, благородных лидеров.

На самом радикальном краю общества действовали многочисленные маленькие религиозные группы, которые с энтузиазмом переняли приветственный поцелуй. В 1657 году Джордж Фокс (многие считают его основателем религиозной группы, ныне известной как квакеры) писал: «Обычаи, и манеры, и увлечения мира, практикуемые жителями мира, тщеславны; встречаясь друг с другом, они спрашивают “как ваши дела, сэр”, и снимают шляпы, и расшаркиваются, и кланяются. “Я рад, что с вами все хорошо, ваш покорный слуга, ваш покорный слуга, мой господин, или сэр, или госпожа”, а потом, когда проходят мимо, тем же самым языком желают им зла, говорят о них дурное, желают, чтобы случилось несчастье». Отказ от всякого лицемерия и неискренности, как они их видели, стал одним из главных догматов квакерской веры, а это означало, что пустые церемонные жесты больше не нужны. Нужно было доказать сложное дело.

Возникло немало проблем; на некоторые из них указал Фрэнсис Хиггинсон, проповедник-пуританин, в 1653 году. Он жаловался, что когда квакер встречает кого-то на улице, то просто проходит мимо, «словно они животные, а не люди, не приветствуя никого и не отвечая на приветствия». Такое поведение беспокоило буквально всех. Далее, продолжает Хиггинсон, без обычных уважительных жестов и слов «трудно было различить, ушли ли они совсем или просто отошли в сторону, чтобы облегчиться». Возможно, фраза выглядит довольно странно, но она подчеркивает, насколько глубоко ритуалы вежливости были встроены в повседневный ритм жизни. Люди, впервые встречавшиеся с отсутствием поклонов и жестов со шляпой, часто считали, что квакеры – душевнобольные или инвалиды. В 1652 году Джордж Фокс и сам попал в ситуацию, когда на него то таращились с недоумением, то просто игнорировали: сбитый с толку судья, к которому он обращался, повернулся к его сопровождающему и спросил, «сумасшедший он или просто дурак».

Удивление нередко уступало место настоящему гневу и даже насилию: люди считали отсутствие поклонов и покрытую голову серьезным личным оскорблением. В 1663 году Бенджамин Фарли предложил своим собратьям-квакерам решение некоторых проблем, возникших из-за их принципиальной позиции, объявив, что «протягивание руки, бросание на шею, объятия и поцелуи – это проявления истинной чести», и этими жестами можно пользоваться, не поступаясь квакерскими догматами.

Дружелюбие и честность

Сомнения в искренности куртуазных жестов уважения не были чем-то новым; их выражали многие люди разнообразных религиозных и политических взглядов, но, в отличие от практически всех остальных, квакеры стремились полностью отказаться от поклонов, снятия шляп и реверансов. Даже другие радикальные пуританские группы смотрели на них со странной смесью интереса и отвращения – не из-за поцелуев, которые были вполне допустимы среди друзей и родственников, а из-за того что они не кланялись и не снимали шляпы, что, вкупе с неуважительными местоимениями «thee» и «thou», казалось даже им слишком агрессивным и конфронтационным. Если вы считали, что неправильные или неуместные жесты уважения – просто какое-то мелкое оскорбление, то поймете, как ошибались, увидев, как избивают и сажают в тюрьму отказывающихся кланяться квакеров.

Если вы не склонны к такому радикализму, то все равно есть несколько способов избавиться от излишней куртуазности. Полезным примером для подражания были голландцы: они были хорошо известны во многих странах своими прямолинейными манерами, и иногда даже сами хвастались этим свойством, заявляя, что они просто не так восхищаются великими князьями и аристократами. Когда, например, в 1672 году вышел голландский перевод книги Антуана де Куртена, в которой описывались новейшие правила этикета при французском дворе, в нем были опущены некоторые дополнительные движения при поклонах, описанные во французском оригинале. Голландцы больше всего уважали успешных купцов или городских старейшин, а не придворных. Кроме того, они часто бывали на английских берегах и были политическими и религиозными союзниками Англии. Многие военные обучались своему ремеслу в континентальной Европе вместе с голландцами, так что это была популярная модель поведения для вторых сыновей джентльменов и купцов. Естественно, голландцы в основном следовали общеевропейской моде, снимая шляпы и кланяясь, но делали это проще, не так нарочито, и это нравилось многим англичанам, искавшим себе пример для подражания в сложные времена.

Один из жестов, который часто появляется на картинах того периода, – поклон на абсолютно прямых ногах, при котором вес тела переносится на переднюю ногу. Больше всего он похож на шаг вперед с наклоном, при котором правая нога остается отставленной назад. Собственно, на многих изображениях можно понять, что это движение – поклон, только по тому, что у человека обнажена голова, а шляпу он держит в руках. Английские ксилографии и голландские картины изображают эту позу, начиная с позднего елизаветинского периода, в качестве вариации на общую тему поклонов. В учебниках хороших манер и танцев эта поза появляется лишь в конце XVII века, но ею явно пользовались и задолго до этого. Возможно – хотя это всего лишь моя догадка, – это просто поклон, который был принят среди купцов и горожан. Еще один вариант – этот поклон появился, чтобы решить проблему с обувью для верховой езды.

С конца XVI века и далее сапоги для верховой езды имели довольно-таки приличный размер. На ступне, лодыжке и икре они сидели прочно и практично, но затем, ближе к колену, модно расширялись, заканчиваясь большой складкой или отворотом. В плохую погоду и во время собственно поездок верхом сапоги можно было натянуть до бедер, но вот когда вы спешивались, верхняя часть складывалась и висела, большая, жесткая и широкая, на уровне колен или чуть выше. В таких сапогах преклонить колени в знак уважения довольно затруднительно. Шаг вперед с наклоном было сделать куда проще, а за время войны джентльмены, командовавшие войсками и привыкшие сидеть в седле много часов подряд, скорее всего, хорошо ознакомились с этой упрощенной формой поклона.

Другим вариантом были рукопожатия. В 1607 году шотландец, живший в Оксфорде, опубликовал учебник хороших манер, в котором хвалил «старое доброе шотландское пожатие правых рук при встрече с непокрытой головой». Он считал, что это намного более хороший и честный жест, чем все эти французские поклоны. Рукопожатие действительно входило в приветственный репертуар в неформальных ситуациях и среди равных – как в Англии, так и в Шотландии. «Пожать протянутую руку – это выражение дружбы, мирной любви, доброжелательности, похвалы, гостеприимства, приветствия, примирения, поздравления, благодарности, прощания и пожелания удачи», – рассказывает тот же Джеймс Бульвер, что поведал нам о публичном целовании рук. Я уверена, вы заметили, что Бенджамин Фарли включил этот жест и в свои советы собратьям-квакерам; в том же 1663 году английский переводчик «Галатео» делла Казы добавил в новое издание пару строк о современных манерах Англии, в том числе сообщив, что сейчас принято «обнимать друг друга в знак единения и дружбы и пожимать руки, обозначая согласие и договор».

Рукопожатие было более популярно в Шотландии, а в Англии его в основном считали жестом согласия, подходящим для заключения сделок и примирения ссорящихся, – до того, как его на какое-то время позаимствовали особенно набожные люди в качестве альтернативы поклонам

Учитывая все возможные варианты и многочисленные политические и религиозные подтексты, в период Гражданской войны и последовавшего за ним междуцарствия вы, скорее всего, могли разозлить, огорчить, смутить, а то и откровенно оскорбить кого-нибудь, что бы вы ни делали (или не делали). То было время насилия и неизвестности, так что реакция могла быть весьма жесткой. Жесты уважения превратились в настоящее минное поле.

Церемонии приветствия, когда-то выражавшие уважение и поддерживавшие общественную гармонию, теперь можно было использовать для подчеркивания глубоких политических и религиозных разногласий, выражения презрения к идеям и пристрастиям собеседника, а также обычной личной неприязни. Избрав более грубый или небрежный стиль поклона в ответ на джентльменский и тщательно выверенный, вы могли оскорбить политические взгляды визави или его направление протестантизма. Впрочем, то же самое вы могли сделать, со слишком большим прилежанием выполнив какой-нибудь официальный жест.

Причем дело было не только в оскорбительном поведении в отношении тех, кто был на стороне противника: недоверие и неуважение можно было выражать и к многим представителям вашего собственного лагеря. Те, кто проявляли недостаточно рвения в борьбе за правое дело, вполне могли подвергнуться остракизму. Собственно, и возможностей просто похулиганить тоже хватало, особенно – на стороне парламентаристов, где было больше экспериментов с различными формами, и эту «процедурную неуверенность» можно было замечательным образом эксплуатировать. Если вы на мгновение задерживались, то успевали увидеть, какую именно форму приветствия предпочитает ваш визави, после чего могли выбрать совсем другое приветствие (желательно – вообще не соответствующее моменту), проявляя преувеличенное рвение. Например, вам протягивают руку, а вы заключаете человека в крепкие объятия и целуете в губы. Или наоборот, вас пытаются обнять, а вы изящно снимаете шляпу и суете человеку под нос перья.

Возвращение короля (ну, точнее, его сына – Карла II) в 1660 году привело к развороту на 180 градусов: вместе с королем вернулись французские манеры с французским акцентом и дополнительной французскостью. Королевская семья и ее ближайшее окружение провели годы изгнания в Париже и прониклись французским придворным этикетом и поведением. Английские аристократы, остававшиеся дома, понимали, что им придется адаптироваться, чтобы добиться благосклонности нужных людей в новом политическом климате. От прямолинейных голландских и пуританских манер отказались. Шляпы стали больше, чем когда-либо, равно как и перья в них; поклоны сопровождались еще бо́льшим количеством замысловатых движений и выполнялись чаще, а рукопожатия и поцелуи отодвинулись на задний план.

Манеры, власть и оскорбления имеют сложную взаимосвязь друг с другом. Поклоны, реверансы, рукопожатия и поцелуи – это визуальные, физические проявления властных отношений в обществе. Люди регулярно, каждый день демонстрировали свое общественное положение внутри всех социальных групп и при любых встречах. Более того, по приветствию сразу можно было понять, свой это или не свой. Квакеры, например, определяли свою идентичность по таким ритуалам в не меньшей степени, чем молодые, чутко следящие за модой придворные. С этой точки зрения привлекательность хулиганства более понятна: чем важнее ситуация, тем более сильный удар наносит ваш проступок. Даже самые тонкие подтрунивания били точно в цель.

Покажу тебе палец

Кроме жестов уважения (выполненных не очень верно, с преувеличенной тщательностью или, наоборот, не выполненных вообще), существовал целый мир других жестов, предназначенных специально для оскорбления. Некоторые из них знакомы нам и сейчас, другие полностью исчезли, а у третьих заметно изменился смысл.

Для начала попрощаемся с жестом «два пальца, сложенных буквой V, с ладонью к себе[5]»: в те времена его просто не существовало. Есть популярный миф о том, что его придумали во времена битвы при Азенкуре, когда валлийские и английские лучники дерзко показывали французам пальцы, которыми натягивали луки. Но, к сожалению, это именно что миф. До 1900 года свидетельств применения этого жеста практически нет, потом, примерно до 1930 года, им пользовались в основном работяги с севера Англии, и лишь к 1970-м он стал общепринятым во всей стране. (Он так и не пересек Атлантический океан: в США этот жест скорее воспримут как знак мира и дружбы!) Но не отчаивайтесь: в те времена существовало множество других, не менее эффективных грубых жестов, как отечественных, так и зарубежных.

Как ни парадоксально, вы, скорее всего, более знакомы с грубыми жестами континентальной Европы XVI века, чем с их британскими аналогами. Во всем виноват Уильям Шекспир, который, судя по всему, очень хорошо знал, как разозлить зарубежного аристократа. В «Ромео и Джульетте», где действие происходит в Италии, один персонаж грозится: «Я закушу на них палец», а в «Генрихе V» Пистоль упоминает «испанскую фигу». Первый из жестов явно требовал определенных объяснений для английской аудитории; Самсон говорит: «То есть как смеют. Я закушу на них палец, и будет им срам, если они стерпят это», объясняя всем непосвященным, что этот жест – покушение на честь жертвы, и если они не обратят на него внимания, то их сочтут трусами. В пьесе уловка Самсона оказывается успешной, и начинается уличная драка. Драматург проявил отличные познания в этнографии, а также одновременно замечательным образом обошел любые проблемы с оскорблением и цензурой. Вот вам замечательный грубый жест, достаточно грубый, чтобы спровоцировать драку, но тем не менее его можно использовать на театральной сцене, никого не расстроив, кроме разве что нескольких зарубежных дипломатов и торговцев.

На Сицилии до сих пор используется похожий жест. Поднимите вверх большой палец, чтобы подушечка смотрела наружу, коснитесь им верхних передних зубов и отведите от себя в сторону человека, которого собираетесь оскорбить. Я также видела другую версию на окраине Венеции, хотя и не знаю точно, был ли тот человек коренным венецианцем: подушечка пальца кладется горизонтально между верхними и нижними зубами, прикусывается, а затем отводится вперед подушечкой наружу.

«Испанская фига», однако, в тексте пьесы никакого пояснения не получила – судя по всему, лондонская публика знала ее куда лучше. Но, с другой стороны, закусывание пальца воспроизводилось на сцене, а вот об «испанской фиге» только говорят, и ее не обязательно показывать, чтобы продвинуть сюжет (благодаря этому опять-таки удается избежать оскорблений).

Испанская фига – ее вполне достаточно, чтобы спровоцировать итальянца на дуэль

Этот жест был известен по всей Европе, но особенно распространен в Испании и Италии; популярен он был еще со времен Древнего Рима, когда ассоциировался с плодовитостью. В обеих странах Возрождения слова «фига» (инжир) и «вульва» были очень похожи (в итальянском, например, «fico» и «fica»), и название жеста «mano fico» – это явно вежливый эвфемизм. На английский язык это обычно переводилось как «fig of Spain» («испанская фига»), хотя в буквальном смысле фраза скорее означает «рука-фига». Рука сжимается в кулак, после чего большой палец высовывается наружу между указательным и средним. Этот жест опять-таки до сих пор используется и в Испании, и в Италии[6]. В Англии он тоже использовался, хотя в основном среди простолюдинов в портовых городах, куда часто заходили испанские и итальянские корабли.

В общем, закусывание пальца в Англии будет не слишком эффективно. Чтобы действительно обидеть и задеть человека каким-либо жестом, он должен понимать этот жест на глубоком инстинктивном уровне. Обе стороны конфликта должны одинаково толковать движения, чтобы символическая атака возымела действие. Когда, например, иракский журналист бросил ботинок в президента США Джорджа Буша-младшего в 2008 году, он хотел нанести ему глубокое личное оскорбление; в Ираке этот жест считается выражением отвращения и презрения. Но если посмотреть видеозапись, то станет очевидным, что Буш воспринял произошедшее просто как «в меня что-то прилетело»; не очень приятно с точки зрения безопасности, но в целом ничего особенного. Оскорбленным он себя не почувствовал. Грубые жесты очень глубоко погружены в культурный контекст, и вне этого контекста они совершенно пусты, и от них можно легко отмахнуться. Соответственно, иностранные шекспировские жесты были совершенно бесполезны.

«Филип» с большой вероятностью заставит англичанина вызвать вас на дуэль

Впрочем, мы все-таки знаем об одном английском жесте, из-за которого могли вызвать на дуэль. Его называли «filip» («филип»), и Джеймс Бульвер сообщает, что у Фрэнсиса Бэкона было с ним немало проблем, когда он служил генеральным прокурором при Якове I. Несколько довольно-таки настойчивых джентльменов даже приходили к нему с требованием запретить этот жест законодательно. Закон, по их словам, возмещает ущерб людям, чья честь и репутация пострадали от слов, как письменных (пасквилей), так и произнесенных (клеветы), так почему же не защитить и тех, на чье общественное положение посягают жестами? «Филип» вызывал сильнейшую обиду, вредил репутации и ежедневно провоцировал насилие, особенно среди высших эшелонов общества. Дуэли, конечно, запрещены законом, утверждали джентльмены, но они не прекратятся до тех пор, пока от этих жестов нельзя будет защищаться иным путем, кроме обнаженного клинка.

«Филип» был жестом презрения: вы заявляли, что ваш визави ничего не стоит, что он бесполезен, что он просто надутый мешок, у которого нет никакой настоящей чести. Показывая «филип», вы просто отмахивались от человека, его мнений и социальных претензий. Жест выполняется следующим образом: согните руку в локте и поднимите кисть на высоту плеча ладонью наружу. Согните средний палец, положите его на подушечку большого пальца, чуть-чуть подержите, а затем резко выпрямите средний палец. Описывая этот жест в «Хирологии» (1644), Джеймс Бульвер объяснял, что это может быть как «незначительным наказанием», так и «позорным оскорблением, если применяется в отношении мужчины». Все зависело от того, как вы хотели воспринять этот жест, но, возможно, дело было еще и в том, как именно его выполняли.

А теперь придется начать вечный спор – насколько точны наши выводы, которые мы делаем из современного поведения. Современное использование знака «V» в Великобритании или среднего пальца по обе стороны Атлантики (больше в Америке, где сильнее итальянское влияние) может быть весьма разнообразным и передавать совсем разные эмоции и смыслы. Если поднимать пальцы медленно и, продемонстрировав жест, покачать ими из стороны в сторону, одновременно ухмыляясь, это воспримут скорее как нахальство, а то и просто как ответ на удачную шутку; а вот если резко поднять руку вверх и так же резко ее остановить, сопроводив жест свирепым выражением лица, это уже агрессия – предупреждение, что мы буквально на волоске от драки. Может быть, примерно таким же диапазоном значений обладал и «филип»? Могли ли подобные различия в исполнении жеста означать разные оттенки значения? Плавное, медленное, вялое исполнение, примерно направленное в чью-то сторону, было более мягким, сардоническим вариантом, а вот быстрый, сильный щелчок, направленный прямо в лицо, уже считался достаточно оскорбительным, чтобы спровоцировать драку. Может быть, именно в таких случаях культурно выученный жест (о котором у нас есть точные письменные свидетельства) соединяется с врожденным естественным языком тела (о котором мы можем только догадываться)? Скорее всего, чтобы точно все узнать, нам понадобится машина времени. Если Доктор когда-нибудь предложит мне прокатиться в ТАРДИС, я обязательно узнаю, как именно использовался «филип», и расскажу вам. Обещаю.

Щелкнуть пальцами на кого-то – более мягкая версия «филипа», чаще применяемая к бесполезным вещам, чем к людям, тем не менее и этот жест полезен для выражения легкого презрения и общественного унижения.

Хлопнуть себя по бедру – это не оскорбление как таковое, а скорее выражение вашего гнева и страсти. Сейчас в Великобритании никто не хлопает себя по бедру, кроме разве что артистов пантомимы, и жест кажется откровенно дурацким – особенно учитывая, что даже в пантомиме по бедру себя хлопают только привлекательные молодые женщины, переодетые мальчиками. Но когда в конце XIX века выкристаллизовывалась театральная форма, хлопок по бедру все еще обозначал традиционный образ мужественного молодого мужчины – искателя приключений. В XVII веке это была «общепринятая повседневная практика… настолько глубоко вписанная в манеры, что сдержать разгневанного или опечаленного человека было просто невозможно – он обязательно хлопнет себя по бедру». То был физический акцент, придающий дополнительный вес словам и делающих их более агрессивными и мощными – примерно как современный знак «V» придает веса фразе «иди на хрен».

Примерно тот же смысл имело потрясание кулаками. Но если угроза кулаком могла сойти с рук женщине (особенно из низших слоев общества), то хлопанье по бедру было чисто мужским жестом. Женщина, которая хотела физически подкрепить угрожающие слова, использовала совсем другой жест, не предназначенный для мужчин. Женщина сжимала оба кулака и твердо упирала их в бедра, направляя ладони вниз и расставляя локти в сторону. Сама по себе подбоченившаяся поза была не такой выразительной, как предшествующее ей движение, так что главное здесь – правильно выбрать время. Лишь максимально повысив голос, вы взмахивали кулаками и с силой упирали их в бедра. Была и другая версия, при которой использовался только один кулак, а вторая рука при этом грозила пальцем. Но эффективнее всего был гибридный жест: вы начинаете с двумя сжатыми кулаками, а потом поднимаете одну руку (обычно правую) от бедра, вытягиваете ее вперед и грозите пальцем. Этот жест намного более знаком нам сейчас, чем мужская версия, ибо несмотря на то, что оба они утратили популярность, «женский» жест продержался намного дольше; даже до сих пор им пользуются более консервативные англичанки африканского и карибского происхождения.

Грозить пальцем – чисто женский укоризненный жест

И мужчины, и женщины громко стучали правым кулаком по левой ладони, акцентируя оскорбительные фразы – чем насмешливее, тем лучше. Стучать по ладони нужно нижней стороной кулака, там, где мизинец; если вы сжимали кулак не слишком сильно, хлопок получался довольно громким. Наш старый друг Джеймс Бульвер считал, что наиболее характерен этот жест для Биллинсгейтского рыбного рынка, а это прямое указание на его распространенность среди женщин. Торговки рыбой, закупавшие товар оптом в портах, а потом продававшие его на улицах Лондона, были широко известны своими громкими голосами, похабными шутками и общим конфликтным поведением.

Знак рогоносца. Его можно было показывать как открыто, в глаза, так и тайком, за спиной, вызывая смешки окружающих

Обвиняя кого-либо в глупости, вы изображали подергивание ушей осла, поднося ладонь к голове. Как и в случае с «заячьими ушами», весьма популярным в Англии 1970–80-х годов оскорбительным жестом, вы могли подносить руку как к своей голове, так и к голове собеседника. Вполне возможно, что «заячьи уши» XX века – прямой потомок старинных «ослиных ушей», хотя положение пальцев различается. В моей молодости «заячьи уши» выполнялись следующим образом: указательный и средний пальцы вытянуты, большой палец придерживает два остальных, ладонь направлена вперед (в отличие от знака «V»), затем вытянутые пальцы сгибаются и начинают подергиваться. В XVI–XVII веках для «ослиных ушей» использовались указательный палец и мизинец (тогда он назывался «ушным пальцем»); средний и безымянный палец оставались прижатыми, а большой палец упирался в висок. Впрочем, достаточно было буквально чуть-чуть изменить этот жест, и вы попадали на совсем другую, куда более болезненную территорию. Если держать эти пальцы неподвижно, не подергивая ими, то это уже будет жест, означающий рогоносца.

* * *

Жесты были замечательным аккомпанементом для слов, дополняя оскорбления и привлекая внимание в шумных, людных местах – например, так поступили Роберт и Томас Тальботты в пивной в Апви, графство Дорсет, в 1625 году: они «хлопали себя по штанам» и звали местного констебля, чтобы тот «поцеловал их под хвосты». Но не менее полезны жесты были и в том случае, если их применять тайно, за спиной. Это уже игра на публику, вызывающая смешки и хохот в адрес жертвы или же оставляющая последнее слово за вами, когда вы ретируетесь. Еще одно преимущество жеста – отсутствие каких-либо юридических последствий, о чем уже упоминалось ранее. Если вы назовете кого-то рогоносцем словесно, вас могут привлечь к суду за клевету, но вот если вы пойдете за ним и будете показывать пальцами рога, чтобы все это видели, никто вас не накажет, а если он попытается вас побить, то уже вы сами можете подать на него в суд за насильственные действия!

Если идти подбоченившись, занимая таким образом максимально много места, вы придадите своему виду еще больше уверенности, вызова и агрессивности. Если угодно, это своеобразный эквивалент «мэнспрединга», который можно наблюдать в общественном транспорте, когда агрессивные молодые люди садятся на сиденья-скамейки, широко расставив ноги и занимая пространство соседних мест, и бросают тем самым вызов всем остальным – «попробуйте нас подвинуть». (И – да, Эразм говорит, что так сидеть плохо, хотя, конечно, не в контексте автобусов, поездов и метро).

Военная походка была весьма емкой; она посягала на чужое личное пространство, даже если солдат был не вооружен. Добавим к этому меч и небольшой щит («buckler»), и походка становилась уже даже не развязной, а «лихой» («swashbuckling»). И меч, и щит носили на левом бедре. Меч носили в ножнах, свисавших с пояса, придерживая его под удобным углом в сорок пять градусов; эфес при этом упирался в тазобедренный сустав. Благодаря подобному расположению меч было легко вытащить из ножен, а при движении он держался довольно ровно. Щит привязывали или прикрепляли крюком чуть позади меча, где он тоже держался крепко и ровно, но многие молодые люди предпочитали не закреплять его слишком сильно, так что он шумно постукивал («swash») о меч, когда они широко шагали по улице, привлекая к себе много внимания.

А теперь представьте себе сцену: молодой человек, полный воинской гордости, широко шагает по улице с высоко поднятой головой и отведенными назад плечами. Прохожие оборачиваются на него. А чуть поодаль идет женщина с деревянной поварешкой и шайка ребятишек, которые покачивают бедрами из стороны в сторону и едва не падают из-за этого на землю, максимально расставляют по сторонам локти и хохочут на всю улицу.

Если вы хотите подвергнуть риску душу, а не здоровье и безопасность, не менее веселым делом будет подражать походке священника. Священнослужители тоже выработали для себя весьма характерную походку – практически полную противоположность военной. Часто ее описывают как «хромую» («halting»), и в отличие от разудалой солдатской походки шаги священников довольно короткие. Локти собраны, а в руках они обычно что-то держат – в лучшем случае это будет книга богоугодного содержания. Все это – выражения смирения, практически полной антитезы «бравады». Конечно, такой походкой очень легко зайти на территорию «уж я-то святее тебя», и именно эта интерпретация делала ее настолько уязвимой для насмешек. Многие прихожане, недовольные содержанием проповеди, или молодые певчие, которых ругали за невнимательность, вымещали свои чувства в пародиях. Опять-таки, эта походка была довольно давней привычкой; Эразм, который писал еще в католическую эпоху, говорил, что видел епископов, которые «преславно» выглядят с такой «манерой ходьбы», а в мистериях упоминаются монахи и другие «хромающие» священники. Позже, уже в протестантскую эпоху (1595 год), Томас Нэш описывает лицемерных пуритан, которые «всегда держат у брюха Библию» и «задирают глаза к небу». То был очень узнаваемый набор привычек, который выдавал в них людей набожных, которым совершенно чужды войны, конфликты и земная гордыня.

Отчасти, как и в случае с военной походкой, дело было в одежде. Какими бы ни были предписания Церкви для настоящих литургических убранств в ту или иную эпоху, по улицам священники ходили чаще всего в черных мантиях до пят. Подобная одежда была символом учености, авторитета и серьезности, и ее носили не только рукоположенные служители церкви, но и многие другие облеченные высокой, серьезной властью. Мэры и олдермены тоже носили мантии до пят (обычно тех или иных оттенков красного); немолодые, богатые купцы, ученые и юристы носили мантии черного и других темных оттенков. Из-за того что подобная одежда использовалась и гражданскими лицами, она считалась допустимой в качестве священнических одежд даже теми религиозными сектами, которые отдавали предпочтение простоте, а не церемониальной напыщенности. И священник одной из радикальных кальвинистских сект, и англиканин – сторонник высокой церкви Уильяма Лода могли спокойно, с чистой совестью носить длинную черную мантию.

Мантии до пят были любимой одеждой ученых мужей любой профессии

Мантия, конечно, не заставляла ходить «хромой» походкой, но короткие шаги в ней действительно делать удобнее, чем в длинной. Широкие шаги в тяжелой мантии весьма утомительны: вам приходится с каждым шагом отталкивать от себя плотную ткань, да и сами движения в такой одежде выглядят совсем не элегантно. Мантия – это один нераздельный кусок ткани, свисающий с плеч до земли и скрывающий пояс и бедра, и в ней ни локти особенно не выставишь, ни пальцы за пояс не заткнешь. Если оставить руки висеть по бокам, то они будут постоянно тереться о складки ткани и застревать в них, так что удобнее всего держать их впереди, ну а если при этом в руках еще и что-то держать, это хотя бы не будет выглядеть слишком неуклюже.

Но опять-таки, как и в случае с военной походкой, практические соображения – лишь часть истории. С культурной точки зрения священникам выгодно двигаться не так, как всем. Выделяться в толпе – часть их призвания как пастырей. Церковники часто называли себя «людьми мира», так что вполне понятно, почему они избегали агрессивно выставленных локтей и развязной походки «людей войны». «Хромающую» походку, однако, многие враждебные современники считали напускной. В этой связи можно вспомнить, например, строфу из «Книги о поведении» Ричарда Веста, написанной в 1619 году для мальчиков из высшего общества:

Ходите, дети, ровною походкой, Не притворяясь, будто вы хромые: Бессмысленно подобное притворство И выглядит как признак дурачины.

Именно так выглядели священники в чужих глазах: они взяли естественный жест скромности, формализовали его, сделали регулярным и нарочитым; они лишь притворяются скромными и смиренными, а на самом деле совсем не такие.

Во второй половине нашего рассматриваемого периода эта походка перестала быть прерогативой одних только священников и превратилась в характерную черту уверенных в себе «Божьих людей», которых многие называли пуританами. Мужчины и некоторые женщины, которые хотели подчеркнуть реальность и искренность своих новообретенных религиозных взглядов, считали эту публичную форму их выражения идеальной. «Хромающая» походка была сразу узнаваемой и создавала ауру духовности и уважения. Если сменить одежду, чтобы продемонстрировать свою приверженность этим довольно модным в то время взглядам, вас могли счесть тщеславными, но вот изменение походки не вызывало укора, а визуально действовало не хуже. В результате «хромающая» походка быстро вошла в моду. Замечательная, богоугодная мода, не правда ли?

И практически сразу походка получила новую репутацию: напускной и неискренней. Если вы так ходили, значит, вы лицемер, который публично выступает за высокоморальное поведение, а когда никто не видит, грешит напропалую. Комическое подражание походке приобрело политический и религиозный оттенок. Те, кто пародировал «хромающую» походку на улице, на сцене или в печати, заявляли о своем неприятии пуритан и их возрастающего влияния в обществе. А еще это было заразительно смешно. Если вы специально хотели рассмешить окружающих, то могли останавливаться и воздевать глаза к небу практически после каждого шага, словно обезумевшая курица.

Это изображение «хромающей» походки слегка преувеличено, но относитесь к ней как к выражению гражданской позиции

В Лондоне были и другие группы населения, чьи походки вызывали ухмылки и провоцировали себя спародировать. Над пахарями и деревенскими увальнями смеялись и в печати, и на сцене, и на улице. Существовало несколько способов узнать их: акцент, одежда и, конечно, в том числе и походка. Землепашцам приходилось постоянно топтаться в грязи. Представьте себе вспаханное поле: каждую борозду прокладывал человек, который шел за плугом туда и обратно. Свежая грязь налипала на башмаки, и шаги становились все тяжелее. Годы подобной тяжелой работы, конечно, влияли на походку человека, а мальчики, которые выросли в деревне среди пахарей, машинально копировали походку взрослых мужчин. Пахари «тащились» по улице, их походка была тяжелой, а свисающие по сторонам руки казались авторам книг уродливыми и в то же время легкими для подражания.

Если вам надоело насмехаться над деревенщиной, можете обратить внимание на иностранцев. Прежде всего, своими движениями выделялись испанцы – их чопорность и жесткость движений казались англичанам совершенно неестественными. Чем богаче и образованнее был испанец, тем более нарочито он демонстрировал, как хорошо контролирует каждое движение, так что испанские матросы, скажем, практически не выделялись, а вот испанского посла и его ближайших подчиненных распознать можно было сразу же. Жесткость проявлялась двумя способами: сдерживанием жестов и отсутствием поворотов. По всей Европе авторы, писавшие о хороших манерах, обучении и танцах, призывали к большей сдержанности и хвалили самоконтроль и точность движений. Но в разные времена и в разных странах писатели обращали внимание на разные элементы контроля над телом. Мы, например, уже говорили о смещении акцента с застольных манер к разговорам и о все более усложняющихся приветственных церемониях. Испанцы необычайно жестко подавляли жесты, сопровождающие речь, а вот итальянцев, на словах заявлявших о своей приверженности этой идее, другие европейцы считали неисправимыми рукомахателями. Испанцы практически не жестикулировали, и все остальные считали это довольно странным. Кроме того, они очень не любили поворачиваться в пояснице, бедрах или шее, предпочитая разворачиваться с помощью ног. Здесь нужно опять-таки отметить роль одежды. Для испанской моды середины XVI века характерны очень высокие воротники и длинные, жесткие передние части одежды – как у мужских дублетов, так и у женских корсетов, – и испанцы довольно долго держались за этот стиль и в XVII веке, намного дольше, чем любая другая страна. Собственно, мода на подобные вещи в Англии была сознательным подражанием Испании в те годы, когда страны были политически близки (в правление Марии I и первые годы Елизаветы I), и сошла на нет после того, как Англия стала искать союзников восточнее – сначала Францию, потом Голландию. Позы ли были продиктованы одеждой, или же, наоборот, на основе популярных поз были разработаны модные рекомендации – вопрос сложный. Возможно, здесь действовала петля обратной связи.

Бедра подаются чуть вперед, шея вытянута, подбородок направлен вниз: эта леди – типичная придворная модница начала XVI века

Впрочем, чаще всего все-таки пародировались и подвергались осмеянию модные походки. В этом стремились участвовать все наперебой – от авторов популярных баллад до достойных кальвинистских проповедников, от драматургов и поэтов до памфлетистов. Модники бывали еще и обоих полов, что лишь добавляло веселья, а из-за того, что мода постоянно менялась, новые забавные поводы для насмешек появлялись с не меньшим постоянством. Мы уже вкратце обсудили одну модную походку – военную поступь Генриха VIII. На самом деле определенные элементы солдатской походки продолжали влиять на то, как в наш рассматриваемый период ходили мужчины и в военное, и в мирное время. Но мы уже видели и еще один дополнительный фактор влияния, когда говорили о французских куртуазных поклонах; увидим мы и несколько других нюансов, которые обрели популярность, а потом ушли. Женскую походку мы до сего момента, к сожалению, игнорировали (не считая краткого упоминания оскорбительного слова «вертихвостка»), но не бойтесь: сейчас у нас будет много возможностей посмеяться. Подшучивать над женщинами, конечно же, было куда безопаснее, чем над мужчинами, особенно над мужчинами влиятельными.

В начале XVI века существовала одна общепринятая поза, в которой изображали всех женщин-модниц – неважно, сидела дама, стояла на коленях, стояла прямо или ходила; эту позу изображали и на гобеленах, и в иллюминированных рукописях, и на простых ксилографиях. Вы, конечно, можете сказать, что это просто такой художественный стиль, но он в самом деле очень точно соответствует нескольким кратким описаниям элегантного поведения и идеальной осанки для женщин того периода. По сути, главные элементы этой идеальной осанки – поданные чуть вперед бедра и вытянутая шея. Попробуйте сначала сделать это стоя, чтобы понять ощущения. Ноги вместе или в паре дюймов друг от друга, ступни направлены вперед, а теперь, держа ноги прямыми, подайтесь бедрами вперед и отведите плечи чуть назад. Ваш силуэт от кончиков пяток до шеи должен напоминать слегка изогнутую кривую. А теперь вытяните заднюю часть шеи, чтобы смотреть прямо вперед, а не вдоль носа. Задирание носа давным-давно считается признаком высокомерного поведения людей, которые притворяются, что занимают более высокое положение в обществе, чем на самом деле; это результат плохого копирования модной позы, лишь наполовину правильного ее выполнения – так может делать только выскочка или подражатель, а не человек, обучавшийся этому с детства. А аристократов действительно этому обучали. Вспомним хотя бы, как леди Джейн Грей жаловалась своему новому учителю Роджеру Ашему, что родители поправляли ее осанку «щипками, тычками и толчками», чтобы ее тело училось следовать моде. Как и в случае со всеми остальными элементами моды, этим методам нужно было следовать со строго определенной точностью. В определенное время в определенных странах подавать бедра вперед нужно было очень заметно; в самом начале XVI века, судя по гравюрам, так нужно было поступать, стоя на коленях во время молитвы, особенно в Голландии. Англичанки на сохранившихся изображениях не так акцентированно совершают это движение, когда сидят или стоят на коленях, но вот когда они стоят или идут, положение бедер заметно очень хорошо.

Если ходить с бедрами, поданными вперед, вам придется выбирать из двух основных видов походки: гладкой или колоколообразной. Гладкая походка требует сравнительно коротких шагов и невысокой скорости, а на землю вы встаете сразу всей ступней, от пятки до носка. Джентльменам, конечно, советовали ходить медленно, чтобы они не были похожи на торопящихся слуг, но ходить слишком медленно тоже не рекомендовалось: в этом случае джентльмен «напоминает черепаху», а походка выглядит «такой величавой и напускной, словно… у высокородной дамы или невесты», как выражается итальянский писатель Джованни делла Каза. Если бедра подать вперед, а плечи отвести, то нижняя часть грудной клетки тоже выдается вперед, демонстрируя гладкое платье в лучшем виде. Руки лучше всего держать спереди, слегка сцепив пальцы, а локти согнуть под углом чуть больше прямого на уровне третьего или четвертого снизу ребра. Такая походка отличается величественностью, сдержанностью, скромностью и вместе с тем определенной помпезностью. Придворная дама с такой походкой достойна всяческого восхищения, но вот купеческая жена, которая так же величаво отправится на рынок, привлечет немало удивленных взглядов.

Подражательства, которые мы упоминали до этого момента, были по большей части непочтительными и презрительными и предназначались для того, чтобы уязвлять самолюбие, подрывать авторитет, указывать на «нетаковость» и заставлять окружающих смеяться над жертвой, но здесь мы видим совсем другую форму плохого поведения: честолюбие. Но разве честолюбие – это плохо? В глубоко иерархическом мире XVI–XVII веков практически все говорили, что это ужасно. Бог выбрал для каждого человека место в мире. Честолюбие, соответственно, не только нарушало статус-кво, но и в открытую противоречило Божьему замыслу. Конечно, все зависело от того, как на это посмотреть. Другие люди, которые притворяются, что их общественное положение выше, чем на самом деле, – это просто ужас как плохо. Но, конечно же, когда вы или ваши родные занимаются подобным притворством, это справедливо, правильно и верно: это вовсе никакое не честолюбие – просто хорошие люди пытаются добиться максимума от тех даров, что им дал Господь!

Язык тела – это особенно действенная форма демонстрации общественного положения; его очень трудно игнорировать, и он влияет на нашу реакцию множеством разных способов, как бессознательных, так и сознательных. Если вы хорошо владели языком тела, то могли получить выгоду от высокого общественного положения и добиться большего уважения без дополнительных материальных затрат. К женщине в шерстяном платье, которая ходит как купеческая жена, относятся как к купеческой жене, а вот женщина в шерстяном платье, которая ходит величаво, как леди, – скорее всего, леди, которая переживает трудные времена, или, может быть, леди, отличающаяся необычной скромностью и набожностью. Так или иначе, к ней будут относиться с бо́льшим вниманием и уважением, когда она пойдет по своим делам. В общем, легко понять, почему столь многие женщины пытались подражать аристократической походке, а многих других людей это очень сильно задевало. Куда сложнее было убедительно подражать такой походке. Попробуйте сами, например, подражать странной кривой ковбойской походке, развившейся после многих часов, проведенных в седле. Трудно, правда? Минут десять вы продержаться сможете, но затем потеряете концентрацию, а мышцы, которым приходится долго работать в непривычном положении, устанут. В XVI–XVII веках подражать тем, кто стоял выше на социальной лестнице, было очень выгодно, но вместе с тем простор для ошибок был огромен: вы могли оступиться и выдать себя, или сделать верно только часть необходимых движений и совершенно запороть другую часть. Юмористы видели в этом плодородную почву для насмешек. Подражать миссис Воображале, которая пыталась (не слишком удачно) идти модной, элегантной походкой по улице, было весьма приятным упражнением. Кем она вообще себя возомнила?

Возвращаемся к поданным вперед бедрам. Второй вариант – колоколообразная походка, куда более сексуальная, чем гладкая. Представьте, что ваша длинная конусообразная юбка жесткая, как колокол, а потом попробуйте с помощью движений бедрами раскачать ее на ходу. Начните в позе «бедра вперед», а затем, поднимая ступню с пола, одновременно чуть-чуть, на долю секунды, отведите бедра назад и, завершая шаг, верните их в прежнее положение. Если движение бедрами будет слишком заметно, то вы станете похожи на «вертихвостку», вульгарную, неуклюжую и сексуально доступную, но если достаточно хорошо его отработать, то ваша юбка постепенно начнет медленно и соблазнительно раскачиваться. Понятно, почему дамы сомнительных добродетелей в своем профессиональном убранстве сочли модную походку придворных леди весьма полезной для работы на лондонских улицах. А еще понятно, как именно все эти движения тазом может весьма насмешливым образом спародировать наша банда шутников.

К 1560-м годам многие лондонские женщины освоили новую модную походку, весьма отличающуюся от аристократической. Отбросив медленные, величавые манеры высшего общества, горожанки, которые хотели выглядеть хорошо, «скакали» («tripped»). Шаги оставались короткими, но их скорость возросла и добавился дополнительный элемент – небольшой подскок. Многие женщины подражали священнической походке, чтобы подчеркнуть свою набожность и респектабельность, «прихрамывая» на ходу. Мрачный Жнец в балладе 1569 года «Помни о смерти» насмехается над этим тщеславием:

Смеюсь я часто, видя пред собою Походку их, и внешность, и осанку, Ужимки и прыжки.

А в балладе Ричарда Тарльтона «Ворона сидит на стене» (1592) есть строчка «dooth she trip or dooth she taunt» («скачет она или дразнится»), противопоставляющая модный, но респектабельный стиль и более откровенно сексуальную походку.

«Подскакивания», или, по крайней мере, слегка преувеличенная их версия, явно очень хорошо работали на сцене, давая визуальное изображение стереотипной чопорной и слишком говорливой городской девушки или женщины. Это описание снова и снова появляется в слегка презрительной по отношению к женщинам манере в так называемых «гражданских» пьесах, где главные герои – жители современного Лондона, а не короли, королевы, исторические или фантазийные персонажи. Когда проповедник Адам Хилл метал громы и молнии в актеров, в том числе он упоминал и о том, что они подражают походке, или «поступи», женщин на сцене, а также носят женскую одежду. Театр давал хороший пример для подражания тем, кто нуждался в дополнительном вдохновении для уличных насмешек и пародий.

«Семенящая» («mincing») – еще одно слово, которым описывали походку городских модниц. Это слово начали употреблять в пьесах и проповедях практически одновременно с появлением первых туфель на высоком каблуке. По стандартам XXI века каблуки были не очень высокими, редко достигая даже высоты двух дюймов, но в ту пору они были совершенной новинкой, появившейся в результате революции в башмачном деле – изобретения ранта («welt»).

Средневековую обувь сшивали, а затем выворачивали наизнанку, чтобы защитить швы, сделать башмак красивее и обеспечить водонепроницаемость. Соответственно, кожа должна быть достаточно мягкой и тонкой, чтобы ее можно было вывернуть. Благодаря новой системе, появившейся около 1500 года, обувь стала намного прочнее. Рант – это дополнительная узкая полоска прочной кожи, которая проходит между верхней частью башмака и подошвой. Сначала рант пришивали к башмаку и выворачивали его наизнанку, как раньше. А после этого подошву, сделанную из самой жесткой, прочной и износоустойчивой кожи, пришивали прямо к ранту и больше уже ничего не выворачивали. Традиционные кожаные башмаки до сих пор, по сути, делают именно так. Судя по башмакам, найденным в обломках корабля «Мэри Роуз», уже в 1540-х годах даже обычные матросы носили обувь нового покроя. Ближе к концу XVI века этот метод был дополнен модниками: они стали приклеивать или прибивать к подошвам изогнутый каблук из дерева, покрытого кожей. Такие туфли переносят вес тела вперед, и по булыжной мостовой и другим неровным поверхностям приходится ходить очень осторожно – шаги становятся совсем мелкими, чтобы не споткнуться.

Эта городская мисс перенесла свой вес вперед и гордо подняла голову. Она вполне готова «скакать» по улицам

Среди мужчин обувь на каблуках носили в основном придворные. Они, как и женщины-аристократки, ходили по гладким, ровным полам, которые практически не сказывались на походке. Городским девушкам, которые гордились новыми туфлями и которым очень не терпелось похвастаться этим вполне доступным доказательством того, что они не отстали от времени и все так же экстравагантно одеваются, приходилось семенить по неровным улицам там, где они совсем недавно «скакали».

Еще сильнее менялась ваша походка, если вы покупали итальянские «чопины» или французские «пантофли» – очень высокие туфли. Они продавались в нескольких ценовых категориях – от простых деревянно-кожаных до пробковых и обшитых бархатом; современным аналогом можно считать обувь на платформе: она помогает вам не топтаться в грязи, но ее главное предназначение – увеличивать ваш рост и служить статусным предметом. Писателю-пуританину Филипу Стаббсу пантофли очень не нравились, особенно из-за производимого ими шума. Люди «бились и стучались о каждый камень или столб, чтобы [туфли] не свалились… шлепая туда-сюда по грязи, они взбаламучивали ее, и на туфли налипала куча глины и мусора, нагружая владельца непосильным бременем». Пантофли действительно часто соскальзывают с ног, и вам действительно захочется поправить их, упершись в бордюр, ступеньку или еще что-нибудь такое. У моей пары туфель платформы высотой около четырех дюймов и сделаны из пробки, так что грязь не собирают, но вот у многих дешевых моделей были деревянные подошвы высотой около полудюйма, которые держались на открытой металлической подставке, и на них действительно часто налипали грязь, листья и прочий уличный мусор.

К счастью, вместо того чтобы ругаться, итальянский учитель танцев Фабрицио Карозо решил дать женщинам практические советы, как элегантно передвигаться в чопинах, и предостерег, каких привычек избегать.

Некоторые женщины и благородные дамы шаркают чопинами по земле, и шум, который они производят, может свести с ума! Еще чаще они так громко стучат ими с каждым шагом, что напоминают нам монахов-францисканцев. Итак, чтобы ходить ровно и правильно носить чопины, чтобы они не искривились и не испортились (ибо если вы невежественны в том, как носить их, вы можете расколоть подошвы или просто часто падать, что до сих пор наблюдается на торжественных приемах и в церкви), лучше всего, делая шаг, сначала приподнимать носок, ибо при этом выпрямляется колено, и ваше тело выглядит прямым и привлекательным, и к тому же чопин не упадет с ноги. Кроме того, приподняв носок, вы не будете шаркать по земле или издавать неприятный шум. Затем опустите туфлю на землю и повторите то же самое с другой ногой.

Это очень неестественное движение, и икроножные мышцы быстро забиваются и начинают болеть, но оно действительно работает. Попрактиковавшись, вы сможете ходить маленькими шажками тихо и плавно, даже элегантно. Нет, безусловно, шаркать по полу, согнув колени, намного легче и быстрее – а также намного смешнее. Должно быть, туфли на платформах были настоящим подарком для актеров, которые играли комических женских персонажей. Представьте кормилицу из «Ромео и Джульетты», которая шумно шаркает ногами по деревянной сцене, останавливаясь у колонн, чтобы поправить свои пантофли; ее осанка совершенно кривая, с согнутыми коленями и отставленным задом. «Клянусь богом, он так разобидел меня, что я вся, как есть, дрожу».

В это время, в зените славы королевы Елизаветы, среди модников обоего пола стало популярно все диагональное. Носки были направлены наружу, ступни и ноги стояли в балетной четвертой позиции, тело поворачивалось под углом к собеседнику, а вес распределялся неодинаково: бедро опорной ноги выдавалось в сторону. «Квадратная» стойка а-ля Генрих VIII превратилась в моветон, над которым полагалось смеяться. То же произошло и с женской позой «бедра вперед». Движения и акценты переместились в поперечную плоскость; положение плеч внезапно стало едва ли не важнее, чем положение ног, а повороты тела приобрели элегантность. Особенно заметны эти изменения по мужской осанке, чему помогла более открытая одежда, но тонкие различия заметны и в изображениях женщин.

Обсуждая женскую походку, учитель танцев де Лоз в первую очередь говорит о поднятой голове и ровной линии взгляда, затем советует учиться правильной походке с помощью тренировок: «Затем скажите, чтобы она поставила ноги вместе и вывернула носки по сторонам, и, держа ее за руки, скажите, чтобы она сделала несколько шагов, спокойных, по прямой линии, чтобы усвоить манеру». Совет не очень полезный; не считая настойчивых рекомендаций держать голову прямо и вывернуть стопы, собственно о ходьбе не говорится ровным счетом ничего. Мужчинам де Лоз рекомендовал ходить на прямых ногах, так что, скорее всего, женщины тоже должны были ходить похожим образом. Единственная дополнительная подсказка, которую он дает, – постоянно призывает женщин ходить плавнее. В 1620-х годах его советы были вполне современными, что подтверждают сохранившиеся картины.

Около 1590 года кромка женской юбки приподнялась на пару дюймов, и в течение двадцати пяти лет мы могли наблюдать за обувью и положением ног – и мы видим немало вывернутых ступней. Чаще всего на картинах мы видим, что женщины стоят, расставив пятки примерно на три-четыре дюйма друг от друга, а вот расстояние между носками составляет уже около фута (31 см). У многих (возможно, у большинства) одна нога – почти во всех случаях правая – стоит чуть впереди другой в подобии четвертой позиции, и, несмотря на то что ноги расположены близко одна от другой, можно заметить, что основная опора приходится на заднюю ногу. Модные женские позы следуют примерно тем же правилам, что и мужские, но с меньшим акцентом на смещение бедер в сторону. Поза «бедра вперед» исчезла совсем. Вместо нее итальянки активно по очереди двигали бедрами. Так получилось привлекательное танцевальное движение «континенца», а еще, по словам Карозо, так было легче справляться с юбками: он явно считал, что движения бедрами элегантнее и привлекательнее, и контролировать юбку было куда предпочтительнее так, чем руками. «Вы не должны придерживать руками шлейф или подол платья, ибо это выглядит весьма неблаговидно… Вместо этого… шагайте, слегка покачиваясь, подобно змее, и раскачивайте платье и фартингал [нижнюю юбку на каркасе]: вы добьетесь того же эффекта». Это в самом деле очень весело, и мне лично на свадьбах очень трудно сдерживаться, чтобы не подбежать к невесте, которая впервые в жизни надела длинное пышное платье, и не сказать «нет-нет, дорогая, это надо делать вот так, покачивая бедрами». С юбкой, надетой на фартингал или любой другой каркас (как с шлейфом, так и без него), вполне можно справиться одним только движением бедер, правильно ставя ноги. Если вы шагаете ровно и не слишком широко, то вам совершенно не обязательно будет поправлять юбку руками.

Если вы, как и я, любите посещать исторические дома эпохи Елизаветы I и Якова I, то наверняка заметили, что лестницы для гостей в них довольно низкие и широкие. По моему опыту, ходить по таким лестницам в длинном платье вполне можно, если вы, поднимая ногу, опишете ею небольшую дугу внутрь, после чего опустите на следующую ступеньку точно впереди исходного положения. Описав такой «полумесяц», вы коснетесь юбки посередине и слегка оттолкнете ее вперед и в сторону, не давая образоваться складке. Держите тело очень прямо, потому что любой наклон делает юбку длиннее спереди. Прежде чем ваша ступня встанет на верхнюю ступеньку, чуть приподнимите бедро. Тем самым вы приподнимете и юбку и благодаря этому не наступите на нее. Если ваше движение будет дерганым или же вы попытаетесь приподнять бедро сильнее, чтобы компенсировать не очень ровную осанку, то все будет выглядеть в самом деле очень странно, но вот если вы проделаете все плавно, медленно и с безупречно прямой вытянутой спиной, то будете подниматься, слегка покачиваясь. Лучше всего будет, если какой-нибудь добрый джентльмен возьмет вас за руку.

К сожалению, у меня нет никаких свидетельств того, что покачивание бедрами, описанное итальянскими учителями танцев, применялось в чисто английской обстановке, но итальянские танцы сами по себе были очень популярны и влиятельны, а французские учителя танцев (которые в Англии совершенно точно работали) тоже следовали модной итальянской практике. Кроме того, движения, которым обучали для бального зала, постепенно просачивались и в придворную жизнь в целом. Сам Карозо описывает соответствующее танцевальное движение во всех подробностях, настаивая, что оно лежит в основе всей грациозности и приличий в жизни. Ступни практически ничего не делают: вы лишь шагаете чуть влево левой ногой, а затем приставляете к ней правую. Главное здесь – бедра, плечи и грациозность рук и головы. Начинается движение со сгибания левого бедра: «обязательно держите голову прямо и не опускайте левого плеча… шагните слегка в сторону, на которой вы выполняете движение; этого эффекта можно добиться, чуть приподняв пятки и сразу же опустив их, следуя ритму музыки». Судя по всему, если вы не покачивали бедрами, а просто шагали туда-сюда в сторону и тащили за собой остальное тело, выглядело все так, словно вам очень хочется в туалет.

Копирование иностранных движений (в том числе, возможно, и покачивание бедрами) вызывало раздражение и презрение у многих наблюдателей. В 1588 году писатель Вильям Ранкинс жаловался, что «английские мужчины ослеплены (итальянским блеском) и уродуют себя (всякими французскими фасонами), тем самым портя свои естественные манеры (идеально подходящие к климату) ужасным сборищем перьев от всякого павлина!». Историк и писатель Джеймс Хоуэлл, писавший около шестидесяти лет спустя, отмечал, как легко было отличить тех, кто бывал за рубежом, по их «походке и поступи, по тому, как они сгибаются в бедрах и плечах», что весьма напоминает слова итальянского учителя танцев.

К тому времени, когда Карл I потерял терпение из-за парламента и решил в конце 1620-х годов править самодержавно, веря в «божественное право королей», те, кто хотели подражать модникам, ходили на прямых ногах, покачивая бедрами; каждая остановка или пауза при этом начиналась и заканчивалась преувеличенным диагональным разворотом тела. Человек, к которому вы обращались, вынужден был смотреть вам в плечо (обычно правое), а вы смотрели на него нарочито ленивым взором, перенося почти весь свой вес на левое бедро.

В «Роговой книге простака» был еще один, довольно неприятный комментарий по поводу модных походок. Деккер советует своим «лохам» покупать самые широкие башмаки: «Кроме того, все будут считать, что походка, которой тебе придется ходить из-за того, что у тебя между ног столько кожи [странная походка на прямых, широко расставленных ногах с дугообразными движениями ступней], вызвана не твоей болезнью, а джентльменской привычкой». Короче говоря, модная походка джентльмена 1620-х годов выглядела так, словно он страдал от поздней стадии венерической болезни (скорее всего сифилиса), и у него начали гнить гениталии.

Подобно акценту, походка и манера движения быстро выдавали принадлежность человека к той или иной группе, обычно связанной с профессией или общественным положением, но вместе с тем они также могли быть связаны с географическим положением или возрастом. Кроме того, походка была намного более заметным признаком, чем акцент. Акцент могут распознать, только если вы заговорите, и то вас услышит лишь узкий круг слушателей, а вот вашу походку видят на улице все. «Хромающего» священника вы могли разглядеть на расстоянии нескольких сотен метров, а семенящую горожанку отличить от аристократки, которая по-прежнему ходит бедрами вперед, даже на другой стороне реки. Еще вы могли легко распознать притворство: молодой парень, который представляет себя солдатом, фанатик-пуританин, который слишком старается выглядеть набожным, испанец, пытающийся выдать себя за местного. Все они были отличными жертвами для шутников в пивных, авторов непристойных баллад, да и просто для тех, кто стоял и показывал на них пальцами. Кто-то добивался катарсиса, вымещая нереализованные амбиции в невероятно смешной пародии на новоиспеченного мэра, который впервые пробовал ходить элегантнее. Кто-то с помощью насмешек преследовал политические цели, пародируя придворную элиту и ее «кавалерскую» походку на прямых ногах или, напротив, излишне набожных «хромающих» пуритан.

Впрочем, если вы не хотели насмехаться над кем-то, пародируя его движения, вы могли многого добиться, выбрав правильную одежду.

Трансвестизм: какая мерзость!

Ну, с формальной точки зрения да – если вы согласны с Второзаконием, утверждающим, что носить одежду не своего пола есть мерзость пред Богом. Примерно с 1570 по 1630 год постоянно появлялись все новые пуританские проповедники, метавшие на эту тему громы и молнии с амвонов и распространявшие эти громы и молнии в печати среди широких слоев населения. Судя по этим публикациям, трансвестизм стал большой проблемой в ту эпоху; примеры можно было видеть на улицах буквально каждый день, и они считались насмешкой над Законом Божьим и естественным порядком вещей. Другие «набожные» писатели, не являвшиеся священниками, тоже присоединились к пуританам. Даже король Яков I и VI[7] не остался в стороне, потребовав, чтобы церковники «громогласно и яростно высказывались в своих проповедях» против ношения одежды не своего пола. Итак, как же можно разозлить своей одеждой всех этих высокоморальных типов, и насколько большие проблемы могли у вас из-за этого возникнуть?

Ну, вы могли попасть в церковный суд, потому что ношение неподобающей одежды считалось моральным, а не гражданским или уголовным преступлением. Дело Мэри Фрит, которую арестовали на Рождество 1611 года, стало самым знаменитым из всех – как на момент ее ареста, так и после него. Ее обвинили в том, что она носила «непотребную» одежду. Были разговоры и о другом аморальном поведении, но именно из-за «непотребной одежды» она пережила публичное унижение у Креста св. Павла, куда ее привели, как обычно бывало в таких случаях, завернутой в белую льняную простыню. Джон Чемберленд, один из свидетелей наказания, заметил, что она «горько плакала и выглядела раскаявшейся», но потом, узнав, что она явилась к месту позора «совершенно пьяной», изменил свое мнение.

То был далеко не первый ее проступок; ее уже несколько раз привлекали к суду за воровство. Да и мужчиной она тоже переодевалась не в первый раз. Судя по рассказам, она так делала несколько лет, причем не только в приватной обстановке. Более того, этим поведением она даже прославилась – в прошедшем году по ее приукрашенному жизнеописанию поставили не одну, а целых две пьесы. Одну из них написал Джон Дей (текст, к сожалению, утерян), и называлась она «Безумные выходки Веселой Молль из Бэнксайда», а вот другая не только сохранилась, но и до сих пор довольно регулярно ставится в театрах: она называется «Ревущая девушка» и написана Томасом Миддлтоном и Томасом Деккером. О том, сколько мы из этой пьесы узнаем о настоящей Мэри Фрит, спорить можно долго; лучше всего считать ее неким подобием голливудского биографического фильма. Впрочем, есть в этой пьесе и зерна истины, если знать, куда смотреть. Правда, все еще сильнее запутывается: в 1611 году, еще до ареста, Мэри, переодетая в мужскую одежду, однажды сыграла сама себя в театре «Фортуна». В ту пору женщинам законодательно запрещалось играть в театре, так что это стало невероятным примером саморекламы, манипуляции публичным образом и умышленным нарушением общепринятых правил. Дальнейшая ее карьера почти наверняка состояла в скупке краденого, а также сочинении ярких приключенческих историй, которые легли в основу нескольких бестселлеров (этим занималась как она сама, так и другие авторы).

Самое знаменитое изображение самой знаменитой трансвеститки той эпохи – Мэри Фрит, также известной как Молль-Карманница

На ее работу по скупке краденого, связанную с ее известностью в Лондоне, проливает определенный свет судебное дело 1621 года с участием Генри Киллигрю, которое слушалось в Звездной палате. Проститутка украла у Киллигрю кошелек, и, по его словам, он «слышал, что… многим, у которых воровали кошельки или товар, возвращала их имущество и указывала на виновников» именно Мэри Фрит. По обвинению в преступлении была задержана Маргарита Делл, и констебль церкви Сент-Брайдс привез ее в дом Фрит на Флит-стрит, где Киллигрю опознал Делл как преступницу. В каком-то смысле это можно назвать рэкетом. Будучи скупщицей краденого, Мэри отлично знала местных воров и их modus operandi[8]. Возможно даже, что этот кошелек даже уже предложили ей на перепродажу. В случае с Киллигрю и, наверное, некоторыми другими «клиентами» она вместе с местным констеблем предложила найти преступника за небольшое вознаграждение. Впрочем, воры, у которых хватало ума подкупить эту парочку, скорее всего, избегали необходимости в подобном возмещении убытков.

Что же касается циркулировавших историй, их было великое множество. Возьмем, например, одну из них, якобы написанную самой Фрит, из памфлета «Жизнь и смерть миссис Мэри Фрит, более известной как Молль-Карманница», опубликованного в 1662 году, через тридцать лет после ее смерти. Это история о пари с еще одной колоритной фигурой, коневодом Вильямом Бэнксом. Его лошадь по имени Марокко умела выполнять множество трюков, в частности, могла подняться по длинной лестнице на крышу собора Святого Павла. По словам Мэри Фрит, Бэнкс поставил двадцать фунтов на то, что она не сможет проехать по городу на Марокко, переодевшись мужчиной. Все якобы шло хорошо до тех пор, пока она не добралась до Бишопсгейта:

Когда я проезжала под воротами, подлая торговка апельсинами узнала меня, и едва я проехала мимо, она закричала «Молль-Карманница едет верхом!», и все прохожие и лавочники закричали и завыли словно безумные, и крики их сводились к следующему: «Спускайся и не позорь женщин, или мы сами тебя стащим». Я не знала, что мне делать, но вспомнила, что чуть дальше находится продовольственная лавка, которую держал мой друг, так что пришпорила лошадь и поспешила туда, но за мною последовала толпа, которая не прекращала поносить меня, хотя более трезвые из них лишь смеялись и весело болтали о приключении.

К сожалению, даты здесь не сходятся. Бэнкс и его лошадь Марокко уехали из Англии в 1601 году. Мэри родилась либо в 1584, либо в 1589 году (даты приводятся разные), и хотя первые проблемы с законом у нее возникли уже в 1600-м, несколько лет после этого она оставалась довольно малоизвестной фигурой. Возможно, эпизод с толпой, который выглядит вполне реалистично, случился в более позднее время.

Итак, вот самая знаменитая англичанка, носившая мужскую одежду. После спектаклей она превратилась в персонажа баллад, поэм и моральных возмущений, и ее не забывали еще несколько поколений. Если кто-то и ощутил на себе полный вес общественного неодобрения «неправильной одеждой», так это Мэри. После судебного разбирательства она подверглась публичному унижению, а затем, уже на склоне лет, некоторое время лежала в госпитале Святой Марии Вифлеемской (Бедламе) с диагнозом «безумие», который мог быть связан и с ее вкусами в одежде. Как к ней относились на улицах Лондона, мы не знаем. Когда я читаю рассказы о ее характере, мне она представляется воинственной и дерзкой – как раз такое поведение развивается, если вас регулярно задирают, – но это лишь мои собственные предположения.

Мэри была не единственной, кого отдали под суд за «неправильную одежду». Таких процессов было очень мало, а строгих наказаний, подобных публичному ритуалу унижения, точно таких же, каким подвергали за супружескую измену или другие моральные преступления, – еще меньше. Обычно судебное разбирательство заканчивалось небольшим штрафом и обещанием больше никогда так не делать. Большинство подобных дел заводились из-за единичных случаев трансвестизма в рамках увеселений и традиционных шумных игр и празднеств, а не из-за образа жизни.

Историк Дэвид Кресси приводит довольно необычное и интересное дело о мужчине, переодетом в женскую одежду, в 1633 году в Тью-Магне, графство Оксфордшир. Томас Салмон, согласно показаниям свидетелей, оделся в женское платье, чтобы принять участие в традиционном чисто женском мероприятии – собрании в родильной комнате после успешного разрешения от бремени. То был потенциально очень неприятный инцидент, нарушавший несколько серьезных общественных табу. Мало того, что с амвонов постоянно грохотали проповеди о том, как это плохо – носить неподобающую своему полу одежду: деторождение и все связанные с ним практики, обычаи и обслуживающий персонал были чисто женским делом. Мужчин, даже новоиспеченного отца, к нему не подпускали. Эта структура была настолько жесткой, что даже если младенец, родившийся живым, выглядел очень слабым и вот-вот должен был умереть, к нему не подпускали мужчину-священника, чтобы провести обряд крещения. А вот это дело очень серьезное: считалось, что младенца не пустят в рай, если он не будет принят в лоно христианства. Из-за этого Церковь дала акушеркам уникальные полномочия среди женщин: они имели право проводить упрощенный обряд крещения. Представьте, насколько сильнодействующим был запрет мужчинам появляться в родильной комнате, если в культуре, которая всячески подчеркивала, что священником может быть только мужчина, пришлось пойти на такой компромисс.

В Тью-Магне преступник, Томас Салмон, был слугой в доме акушерки; его подговорила, переодела и позвала с собой невестка акушерки, Елизавета Флетчер. Томас, как нам сообщают, был «молод» – но насколько молод, мы так и не узнали. Большинству слуг было от четырнадцати до двадцати шести лет, так что, возможно, он был подростком. Судя по всему, Томаса довольно хорошо замаскировали под женщину, потому что распознали его далеко не сразу. В своих показаниях в суде акушерка сказала, что, лишь узнав одежду, принадлежавшую своей невестке, она пригляделась внимательнее. Родильные комнаты обычно были довольно темными и тусклыми, потому что считалось, что зрение роженицы и младенца ослаблено и им требуется тепло и темнота, чтобы восстановиться от тяжелого процесса родов; тем не менее Салмона, судя по всему, довольно тщательно наряжали в женское убранство. Томас носил одежду несколько часов, но в родовой комнате пробыл совсем недолго. Согласно показаниям невестки, они «собирались просто повеселиться»; сам Томас заявил, что просто хотел побывать на вечеринке. Суд, судя по всему, согласился, что это была шутка, пусть и очень безвкусная, и Томас отделался лишь публичным покаянием.

Были и другие, пожалуй, не такие странные случаи дурачества с переодеванием, которые иногда тоже доходили до суда: люди заходили слишком далеко, посягая на священное пространство или время или задевая чувства уязвимых групп. Есть сообщения и о проститутках, переодевавшихся в мужскую одежду, чтобы соблазнить клиентов чем-нибудь экзотическим. И, конечно, нельзя забывать о всевозможных публичных действах – от постановок «Короля Лира» в театре до танцев-моррис, где мужчины, одетые в женское платье, были обычным делом. Моралисты наперебой спешили в печать, чтобы осудить все эти ужасы. «Женская одежда, надетая на мужчину, сильно изменяет его, заставляя думать по-женски», – заявлял академик и священник Джон Рейнольдс. Томас Бирд считал, что мужчины, одевающиеся подобным образом, становятся «похотливыми и женственными», а сатирик Стивен Госсон не скрывал своего неодобрения, написав следующие строки: «Демонстрировать нам одежду, принадлежащую другому полу, – это обман и фальсификация, противоречащие словам Божьим». Люди возражали против «неправильной одежды» по весьма разнообразным, хотя и связанным между собой причинам: одеваться в одежду не своего пола прямо запрещено; это слишком возбуждает; это пробуждает запретные сексуальные чувства; это лишает мужчину мужества, силы и энергии; это жульничество и обман; наконец, это переворачивает естественный порядок общества. Но, с другой стороны, переодевания оставались неотъемлемой частью традиционных розыгрышей и увеселений, в частности майских игрищ.

Мэри Фрит, «Ревущая девушка», описывается как одетая в дублет и брюки, но, если внимательнее прислушаться к праведным речам самопровозглашенных стражей морали, то окажется, что не обязательно надевать столько «чужой» одежды, чтобы навлечь на себя их гнев. Иногда достаточно просто сменить шляпу. Именно шляпы особенно раздражали короля Якова, когда он призвал священников читать проповеди против женского трансвестизма. «Широкополые шляпы, остроконечные дублеты, коротко стриженные волосы, стилеты и кинжалы на поясах и прочие подобные безделушки» – вот что его беспокоило в первую очередь, причем все эти предметы обычно носились вместе с длинными юбками. Больше всего королю не нравилось не собственно переодевание, а «мужественная» интерпретация женской одежды.

Мужественная женщина и женственный мужчина. Женщина носит башмаки со шпорами и кинжал в добавление к мужской шляпе, коротко остриженным волосам и юбке; «женственность» мужчины проявляется в том, что он выставляет себя глупцом, играя в детские игрушки (волан и ракетку)

В 1570-х годах, когда появились первые тексты о «насмешке над Божьими законами», комментаторов в основном возмущало использование пуговиц. Женская одежда до того времени держалась в основном на шнурках (реже – на крючках), а чтобы скреплять слои ткани и отдельные предметы одежды, применялось множество булавок. Пуговицы пришивали только к мужской одежде. Они стали модными аксессуарами – по сути, мужским эквивалентом украшений. Были пуговицы, красиво обшитые шелковыми нитями, пуговицы с кисточками, пуговицы ярких и контрастных цветов, самых разнообразных размеров и форм, пуговицы золотые, серебряные и даже украшенные драгоценными камнями. Богатые модники обшивали пуговицами передние части дублетов и манжеты. Меня лично не удивляет, что некоторые женщины (в том числе и королева Елизавета) решили перенять эту моду. Пуговицы обычно пришивали к дублетам, так что вскоре появилась женская версия этой одежды.

Женские дублеты были облегающими, с высокими воротниками, так что впереди оставалось немало места для пуговиц. Рукава к ним делали в разных стилях: в 1570-х они были обтягивающими, но в 1580-х стали большими и пухлыми выше локтя, затем суживаясь к запястью, которое украшалось (пусть и не всегда) дополнительными пуговицами. Мужские и женские дублеты той эпохи были похожи: высокий воротник, талия и, конечно же, пуговицы; и те и другие шились по индивидуальному заказу, их конструкция тщательно просчитывалась, но все-таки совершенно одинаковыми они не были – хотя бы потому, что форма туловища у мужчин и женщин различалась. Рукава тоже были разными, равно как и вышитые узоры, которые делились на «мужские» и «женские». Определенные пересечения были, но все же мужской и женский дублеты заметно отличались друг от друга.

В 1590-х годах среди горожанок популярность стали набирать мужские шляпы. Опять-таки они скорее были «вдохновлены» мужскими моделями, а не полностью их копировали, а носились они в сочетании с более женственным льняным чепцом. Поначалу женщины носили миниатюрные «мужские» фетровые шляпы, закрепленные на чепцах набекрень – сразу узнаваемая веселая, даже в чем-то дерзкая манера. Позже шляпы, как и у мужчин, стали увеличиваться в размерах, и их носили уже прямо, так что они почти полностью скрывали надетый под ними чепец – по крайней мере спереди.

Короткие или обстриженные волосы, упоминавшиеся в «списке мерзостей» короля Якова, тоже не всегда были тем, чем казались. На многих картинах 1615–1620 годов изображаются завитые волосы длиной чуть выше плеч. Но если присмотреться, можно заметить, что во многих случаях мы видим лишь переднюю часть волос, а все остальные, намного более длинные волосы, аккуратно собраны в пучок на затылке.

Когда Вильям Гаррисон жалуется, что «моих умений уже не хватает, чтобы отличить мужчину от женщины», я сразу вспоминаю, какое ворчание стояло в моей молодости, пришедшейся на шестидесятые и семидесятые – тогда тоже многие говорили, что им трудно различить два пола. Тогда меня это искренне удивляло, потому что внешностью невозможно было кого-либо обмануть – различия между полами были очевидны. Обтягивающие брюки и штаны скорее подчеркивали, а не скрывали фигуры, особенно мужские. Мужчины и женщины носили длинные волосы по-разному, да и выбор цветов и узоров был разным даже на рубашках и свитерах схожего покроя. В общем, жалобы явно были натянутыми. Больше того, я не понимала, почему это вообще должно быть важно. Тем не менее возмущения звучали снова и снова. Что-то похожее явно происходило и в конце XVI – начале XVII века. Молодежь и модники бросали вызов устоявшимся образам «приемлемой одежды» и меняли их. Одну группу людей это очень расстраивало, а все остальные веселились – и, может быть, даже специально действовали им на нервы.

В те времена, будучи молодой женщиной, вы могли расстроить или разозлить старшее поколение с помощью нескольких довольно дешевых аксессуаров. Шляпы стоили недорого, и их можно было сделать более провокационными, закрепив на них перья или какие-нибудь другие чисто мужские украшения. Можно надеть шляпу набекрень, а можно сдвинуть чепец к затылку, а шляпу вперед, чтобы была видна только шляпа и волосы; это весьма смелый и самоуверенный образ, причем при этом вы даже не отказываетесь от женской скромности, выражаемой чепцом. Если у вас нет денег на модный женский дублет, закрепите на своем боди несколько пуговиц в качестве ложных застежек, скрывающих традиционные завязки. А еще можно поиграть с цветами. В современном мире розовый цвет имеет очень сильную гендерную привязку. Имел он ее и в эпоху Тюдоров и Стюартов, только вот в отличие от XXI века это был «мужской» цвет. Теория влаг гласила, что красный – это цвет «мужской» влаги, крови, а синий – цвет водянистой флегмы, доминировавшей в женской физиологии. Розовый, как более бледный оттенок красного, считался особенно подходящим для мальчиков. Многие мужчины носили бледно-розовые воротники, которые придавали более теплый и «мужественный» оттенок коже, а женщины предпочитали более холодные синие тона, создававшие иллюзию бледности. Модницы, которые приводили в такой ужас короля Якова своими «мужскими» шляпами, короткими волосами и дублетами в начале XVII века, часто носили красные и розовые цвета, чтобы лишний раз подчеркнуть свою игру с гендером.

Яркая одежда в целом была провокационной для любого пола. Если вы хотели похвалить кого-то, неважно, мужчину или женщину, то отзывались об их одежде как о «благоразумной» («sober»). Под этим эпитетом имелось в виду, что одежда общепринятого покроя и мрачных цветов. Как ни парадоксально, по-настоящему темные оттенки были дороги и требовали намного больше краски и более длительных процессов обработки. Так что одежда, которая кажется нам «благоразумной» и сдержанной, на самом деле могла быть еще более показушной, чем светлая. Черная одежда, украшенная не менее черными тесемками, шнурами, пуговицами и вышивкой, которая нам сейчас покажется неброской, в XVII веке считалась открытой демонстрацией богатства. Небогатые люди – либо по собственному выбору, либо по финансовой необходимости – носили серые и коричневые цвета, характерные для дешевой некрашеной шерсти. Черная одежда, которую многие из нас ассоциируют с пуританами, на самом деле скорее принадлежала купцам, щеголявшим своим богатством.

Поскольку большинство людей хотят хорошо выглядеть, не стоит удивляться, что очень многие в ту эпоху старались купить хоть немного этой дорогой черной одежды. Если просмотреть списки имущества и завещания англичан, то найдете в них немало черной одежды; собственно, если упоминается одежда определенного цвета, то черный вы в этих списках обнаружите в три раза чаще, чем все остальные цвета, вместе взятые. Одежда, которую упоминают в этих источниках, – обычно самая лучшая из всей, которой владел человек, самая ценная и достойная внимания. Популярность черной одежды и ее ассоциация с лучшим воскресным костюмом означала, что черный цвет привлекал меньше враждебности, чем лишь немногим более дешевые яркие цвета других оттенков.

Если вы хотите, чтобы все вас заметили, а местные хлопотуны начали недовольно цыкать, купите себе что-нибудь ярко-зеленое. Чтобы получить хороший зеленый цвет, ткань нужно было сначала покрасить в ярко-желтый, а потом еще раз прокрасить ярко-синей краской. По-настоящему яркий и живой цвет получить было довольно трудно; с болотно-зеленым цветом никаких проблем нет, а вот для ярко-зеленого цвета требовался хороший навык, правильная вода и много краски. А еще ярко-зеленая одежда быстро выцветала, потому что желтая краска чувствительна к цвету, а синяя часто стирается. Это была основная проблема людей, которые хотели покрасить в два этих базовых цвета любую вещь, которая должна была служить долго, а при соединении их вместе проблемы лишь усугублялись. Таким образом, ярко-зеленые вещи были не только дороги, но и быстро изнашивались. Их носили очень немногие – и тем сильнее был эффект. Цветам придавали самое разное «значение», но ярко-зеленый, пусть его и связывали с болезнью, завистью и тоской, чаще считался цветом, обозначающим жизнь, весну и энергию. Ярко-зеленый цвет часто специально выделяли в обличительных речах против «яркой и аляповатой» одежды, полной противоположности «благоразумной».

Впрочем, намного больше печатных возмущений, чем трансвестизму и ярким цветам, вместе взятым, было посвящено порочной шейной одежде. Все наши самые шокированные наблюдатели за мужскими шляпами, остроконечными дублетами и мужчинами, которых возбуждало переодевание в женскую одежду, с отвращением писали о том, что люди носили на шеях; впрочем, об этом же писали и многие менее «набожные» авторы. Воротники и жабо не имели каких-то особых религиозных коннотаций, так что проклятиями и геенной огненной за них не грозили, но некорректное ношение воротников и манжет вызывало общественное неодобрение и немало ворчания. Больше всего людей раздражало честолюбие – а все потому, что с помощью шейной одежды можно было преодолеть барьер богатства. Манжеты, жабо и воротники – это небольшие предметы одежды, и делают их не из дорогого бархата и шелка, а из куда более доступного льна. Чтобы сделать воротник, требовалось только терпение и умение шить прямыми стежками – а и того и другого у женщин было в достатке. Крахмал, волшебный ингредиент, благодаря которому воротники стояли и блестели, как подобает символам статуса и моды, тоже был дешев, а накрахмаливанию научиться было довольно легко.

Поначалу жабо было аксессуаром придворных; считается, что оно обрело популярность в 1564 году, когда в Лондон приехала прачка из Фламандии. Она научила лондонцев готовить крахмал и делать из простого гофрированного воротника, который формировался вокруг пальцев, большие, широкие, жесткие жабо, которые мы считаем одним из символов Елизаветинской эпохи. Новая зарубежная мода вызвала определенное презрение, но громче всего недовольные голоса зазвучали, когда воротники «сбежали» с королевского двора на шеи купцов, священников и даже простых служанок. В своей пародийной героической поэме 1630 года «Во славу чистого льна» Джон Тейлор писал:

Вначале лишь носили воротник Те, кто уменьем всех превосходили. Сейчас же стар и млад, богат и беден Себе воротничок позволить может, Простой, расшитый, даже с кружевами.

Кроме того, отмечает он и проклятия в адрес моды на воротники, звучавшие из уст Филипа Стаббса, Стивена Госсона, Джона Рейнольдса и других, чьи цитаты приводились выше. Вот как он продолжает:

Сравним воротничок с трубой органной: От них обоих в гневе пуритане. Зовут они их суеверья плодом И Зверя Вавилонского печатью.

Какая прекрасная фраза: «Зверя Вавилонского печатью». Прямо слышу, как она звенит у меня в ушах после особенно громогласной проповеди, и мне не терпится добежать до ближайшего магазина и приобрести себе такую «печать».

В 1590-х годах огромные, похожие на колеса воротники окончательно «сбежали» с королевского двора, и мода стала охватывать все новые и новые социальные группы. То, что преимущество здесь получили лондонские служанки, наверное, не должно нас удивлять. Большинство модных тенденций уходили с королевского двора сначала к провинциальным дворянам и самым богатым городским купцам, а потом постепенно опускались по социальной лестнице в сопровождении недовольного ворчания по поводу «одевающихся не по рангу». Но воротнички совершили огромный прыжок по социальной лестнице примерно в то же самое время, когда началось типичное постепенное «просачивание» моды вниз. Служанки занимались уходом за воротниками и подготовкой их к надеванию. Они знали, как их делать и как накрахмаливать, как формировать и «устанавливать» их, а еще у них было достаточно денег, чтобы купить пол-ярда качественного льна. Естественно, пара смелых девушек сделала воротники и себе. Quel horreur[9]! Нормальные правила моды оказались перевернуты: некоторые представительницы нижних слоев населения приобщились к новой моде раньше, чем сливки общества. О, в выражениях никто не стеснялся. Любой, кому хотелось почитать мораль на тему того, как опасно «подражать тем, кто лучше тебя», приводил в пример ношение воротников. Впрочем, безумную моду было не остановить. Даже пуритане, несмотря на все проповеди о «Звере Вавилонском», со временем стали носить воротники, пусть и несколько меньших размеров, больше похожие на старинные образцы, стараясь найти баланс между респектабельностью и модой.

«Вчера ты был ужасным пуританином, такой строгий Воротничок», – объявлял один из персонажей популярного спектакля. Ладно, хорошо, это был не «официальный» театральный спектакль, а жига – короткое комическое музыкальное представление с пением, танцами и буффонадой. Эта анонимная пьеса называлась «Воротник, манжеты и лента» (Ruff, Cuff and Band): целое действо, основанное на игре слов и социальных стереотипов, связанных с шейной одеждой. Написали ее явно примерно в то же время, что и «Во славу чистого льна» Джона Тейлора (1630), когда в моде были одновременно несколько форм жабо, а также гладкая льняная «лента». В этой пьесе насмехались над воротниками солдат, щеголей, священников, судей и даже пуритан. «Ты такой женственный, Воротничок, ибо так хорошо сложен». (Фраза «хорошо сложен» («well set») относилась и к характерным складкам жабо, и к хорошо натренированному, сексуальному телу.) Те, кто носит жабо, либо дерзкие выскочки, хвастающие своей сексуальностью, либо же унылые пуритане в «строгих» и чистых воротниках. Это либо люди, облеченные властью, авторитетом и достоинством, либо же женственные молодые лодыри, у которых «воротнички небрежны, как мы сами» («Во славу чистого льна»). Подобный экспрессивный предмет одежды, который можно было истолковать такими разными способами и который стоил не очень дорого, стал настоящим подарком для тех, кто хотел произвести впечатление – хорошее или плохое.

Общество тюдоровской и стюартовской Англии делало намного больший акцент на обеспечение и укрепление общественного порядка и гармонии с помощью ежедневных визуальных средств вроде одежды и поведения, чем наше общество XXI века. В отличие от нас, чьи шкафы буквально ломятся от одежды, которую мы, может быть, за все время наденем всего два раза, у людей той эпохи, даже самых богатых, одежды было очень мало – от силы два-три костюма, которые они носили постоянно, оставляя лучший на воскресную службу. Соответственно, одежда и личность были связаны между собою намного теснее. Люди знали вас, узнавали вас на улице по одежде, которую вы носили, и каждый новый предмет вашего гардероба тут же подвергался анализу со стороны друзей и соседей.

Формальный контроль и финансовые ограничения вводили дополнительные тонкости. Сумптуарные законы, например, ограничивали применение некоторых роскошных тканей за пределами тщательно очерченных социальных групп, так что ваша одежда сама по себе уже много говорила о вашем общественном положении. Граф не должен был одеваться с такой же пышностью, как герцог, подмастерью нельзя было носить такой же плащ, как мастеру, и горе той служанке, которую перепутают с хозяйкой! Дети не были «миниатюрными взрослыми», как утверждает популярный современный миф: на них надевали вещи, тщательно подобранные под возраст и пол, и доказательством тому служат многочисленные семейные портреты. Знаки отличия, униформы и атрибуты должности носились на виду и с гордостью – нам, живущим в обществе, склонном не хвастаться такими открытыми символами успеха, принадлежности и власти, понять это может быть довольно трудно. Выдающиеся купцы и ремесленники города боролись за места олдерменов и мэров (недостаток кандидатов делал подобные стремления вполне оправданными для значительной части мужского населения городов). Те, кто получал высокие должности, имели право носить длинные мантии характерного цвета и носили их не только на церемониальных мероприятиях, но и в повседневной жизни. В некоторых городах особую одежду носили и жены официальных лиц.

Кто вы, откуда, насколько успешны, сколько вам лет, какого вы пола, кем работаете – все это можно было понять по вашей внешности; нас подобная специфичность, конечно, просто изумляет. Соответственно, насмешка над этим визуальным изображением стабильности и порядка несла за собой серьезные последствия. Изменения моды по-настоящему расстраивали людей: это понятно хотя бы по объему дошедших до нас язвительных речей. У молодежи возникали самые разные проблемы из-за смелого выбора одежды (было даже несколько судебных дел, в которых рассматривались серьезнейшие проступки вроде надевания штанов не по размеру). Игры с гендерными ролями и социальной иерархией подрывали общественные устои и традиционную структуру власти.

* * *

В популярной культуре пуритане однозначно ассоциируются с черной одеждой и высокими черными шляпами – особенно те пуритане, которые эмигрировали в Америку и стали «отцами-пилигримами». Но, как мы видели, эта группа прежде всего выделялась не одеждой, а публичным поведением: «хромающей» походкой, Библией, прижатой к груди, глазами, возведенными к небу. Поскольку такие движения были очень заметными и характерными и безошибочно определяли принадлежность к социальной группе, они оказались идеальным слабым местом для атаки со стороны любого, кто хотел лишить пуритан уверенности в себе или подорвать общественное положение определенных членов группы.

Эти попытки унизить в большей степени, чем рассмотренные нами ранее формы плохого поведения, нацелены на целую группу, а не на отдельного человека. Женщине с деревянной ложкой за поясом, которую сопровождала шайка детишек, пародировавшая солдата, вовсе не обязательно было выбирать какого-то конкретного солдата. Придворному со свитой, за которым по улице следовала стайка подростков-подмастерьев, копируя каждый их шаг, вполне могло быть некомфортно и даже немного страшновато, но он знал, что это оскорбление направлено на всех придворных и на их образ жизни – и ему просто не повезло, что сегодня решили подражать именно ему.

Ваша одежда и движения лежали в основе вашего самовыражения, направленного вовне. Именно их в первую очередь видели другие люди, именно по ним составлялось первое впечатление о вас. Вы могли использовать одежду и движения, чтобы манипулировать своим публичным образом, расстраивать и пугать современников. Молодежь, в частности, умышленно могла носить новую, экстравагантную одежду, чтобы обособить себя от старшего поколения, или, наоборот, приводила родителей в ужас, неожиданно отказываясь от красивых платьев и элегантных манер в пользу благоразумных шерстяных одежд и «хромающей» походки, говорившей об экстремистских религиозных взглядах. Но, приняв решение что-то изменить (или не менять), решив, каким будет ваш публичный образ, вы выставляли себя на обозрение всему населению, которому не терпелось осудить вас или высказать какое-нибудь смешное мнение.

Драка, случившаяся в пивной в Файфетте, графство Сомерсет, в 1609 году, началась с безвредной с виду шутки. Роберт Паркер и Вильям Баррел ужинали вместе и услышали разговор сидевших поблизости мужчин, среди которых был местный поп. Священник пожаловался, что у него украли домашнюю птицу, Паркер повернулся к нему и сказал, что «это вовсе не преступление – стащить у попа петушка, которым он все равно особенно не пользуется»[10]. Священник явно в долгу не остался и тоже что-то ответил, правда, что именно, в судебном протоколе не отмечено. Так или иначе, Роберт после этого попал под суд за то, что набросился на попа с кулаками.

Это лишь два изолированных примера споров, которые переросли в драки; одна из них завершилась убийством по неосторожности, участники обеих предстали перед судом. Но есть немало доказательств того, что подобное плохое поведение было очень широко распространено. Свидетельства о менее жестоких вспышках насилия, например кулачных боях и драках в пивных, довольно обрывочны. Нападение на священника в пивной – лишь одна из множества стычек, случавшихся в подобных заведениях, но в исторических записях о драках обычно упоминают только в том случае, если во время этой драки случилось что-то, что заставило очевидцев сообщить о ней властям. В данном случае мы видим заметное социальное неравенство между действующими лицами – более того, насилие в адрес представителя Церкви. В других случаях властям сообщали о разломанной мебели в пивной. Иногда за драками начинали следить очень пристально после закручивания моральных гаек – например, в Дорчестере в начале XVII века, когда в местном правительстве оказалось много набожных пуритан. Несчастные случаи тоже играли свою роль – например, при расследовании смерти Томаса Дрепьера. Если бы двое дерущихся упали чуть иначе и шея Дрепьера уцелела, мы бы, скорее всего, даже никогда и не узнали бы об этом случае. Но серьезное насилие хорошо представлено в судебных делах, что позволяет нам получить более полную и общую картину межличностных конфликтов в повседневной жизни.

Несколько историков провели обширные исследования преступности в разных уголках страны. Все они обнаружили, что в период между воцарением Тюдоров и гражданской войной количество убийств было намного выше, чем в современной Великобритании, – примерно в десять раз. Процент мужчин, погибших насильственной смертью от рук других мужчин, практически не меняется и в сельской, и в городской местности. Самым кровавым десятилетием, похоже, стали 1590-е годы. Мужчин убивали ножами, мечами, стрелами, палицами, посохами, сельскохозяйственными и ремесленными инструментами, огнестрельным оружием и голыми руками. Многие инциденты были драками один на один, но в некоторых участвовало по три-четыре человека. Насилие со стороны более многочисленных групп редко, но тоже встречалось.

Происшествие, случившееся около пяти часов вечера 2 января 1580 года в небольшом городке Сторрингтон в Западном Суссексе, шокирующе и одновременно типично. Два изначальных участника были с виду респектабельными и ответственными людьми. Томас Хатсон значится в протоколе хирургом, а Джон Бейкер – портным; оба, похоже, были квалифицированными мастерами своего дела. Джон был местным жителем и держал лавку, а вот Томас приехал из Суррея. Мы не знаем, о чем они поспорили, но драка началась с того, что Томас Хатсон накинулся на Джона Бейкера и стал бить его по голове кулаками и «кинжалом, который держал в правой руке». Джон Бейкер был ранен. В записях коронера упоминается, что он «сломал голову», так что, скорее всего, крови было много. После этого, как утверждает Томас, он скрылся, убоявшись возможной мести Джона. Тут появился подмастерье Джона по имени Генри Эмери и, увидев окровавленного, лежащего на земле хозяина и бегущего прочь Томаса Хатсона, бросился за ним, держа в руке деревянный посох. Затем в действии появляется четвертый человек, Вильям Новис. Мы не знаем, видел ли он раненого Джона Бейкера, но зато он увидел вооруженного посохом молодого Генри Эмери, который гнался за Томасом Хатсоном, и бросился на помощь Томасу, ударив Генри Эмери по голове собственным посохом. Генри упал на землю, и Томас после этого ударил парня кинжалом в грудь. К сожалению, дальнейших подробностей в коронерских записях не приводится. Мы так и не узнаем ни о чем поспорили Томас и Джон и были ли какие-либо другие поводы для драки, ни мотивацию Вильяма Новиса. Может быть, это был простой прохожий, которому показалось, что здоровый молодой детина с оружием в руках пытается напасть на более старшего и респектабельного господина. Может быть, он потом пришел в ужас, когда Томас Хатсон развернулся и заколол беззащитного парня кинжалом. Обоих обвинили в убийстве молодого Генри Эмери; Вильяма Новиса оправдали, а вот Томас Хатсон был признан виновным.

Изобилие вещей, которые можно использовать в качестве оружия, и готовность их использовать – вот тема, которая красной нитью проходит через большинство рассказов о конфликтах, завершившихся убийством. А еще это типичная тема для сюжета многих убийств того периода: словесная перепалка, которая переросла в насилие. Убийства (как предумышленные, так и непредумышленные) во время неудачных ограблений или в попытке поскорее заполучить наследство в тот период встречались примерно с той же частотой, что и сейчас. Процент убийств резко вырос именно за счет персональных конфликтов. Высокий процент убийств говорит нам о культуре, в которой огромное значение имела репутация, а еще – об обидчивости мужчин и их готовности быстро перейти от слов к делу.

Говоря об оскорбительных словах, мы часто упоминали судебные дела о диффамации – они не в меньшей степени подчеркивают, насколько важна для людей той эпохи была репутация и общественное уважение. В нашем современном мире трудно представить, как из-за обычного обзывательства можно попасть под суд – мы не относимся к словам так же серьезно, как когда-то. Еще одним доказательством служит важность, придаваемая приветственным жестам как инструменту поддержки плавной работы общества. Честь, респектабельность и общественное положение были очень дороги людям, и они готовы были отдать все силы, чтобы отстоять свою честь. Чувство собственного достоинства формировалось и поддерживалось на основе того, как с вами обращались окружающие. У нас, жителей современного мира, это чувство самоуважения во многом зависит от того, чем мы владеем – автомобилем, большим домом, вещами с модными логотипами и лейблами, а вот в XVI–XVII веках люди куда больше ценили чужое отношение к себе (хотя, конечно, нельзя сказать, что их вообще не привлекала возможность похвастаться дорогой одеждой и прочим имуществом).

Возможно, лучшим современным примером для сравнения будет культура городских банд: точно такая же потребность в видимом уважении, точно такие же вспышки насилия (как словесного, так и физического) в случае, когда должное уважение по той или иной причине не проявляется. В обеих этих средах мы видим культурное давление, заставляющее немедленно и энергично реагировать на любое действие, которое можно счесть оскорбительным. В историческом контексте немедленная энергичная реакция может заставить зауважать тебя не только противника, но и случайных очевидцев. Женщины реагировали в первую очередь словесно, а вот от мужчин чаще ожидали физического насилия. Нежелание или неспособность постоять за свою репутацию таким способом могли счесть знаком скромности и богоугодной смиренности, а могли – слабостью и признанием своей неполноценности. К тому же у беспокойства за публичную репутацию была и практическая сторона.

Деньги и бизнес очень сильно зависели от сторонней оценки вашей личности. Банковской системы тогда еще не существовало, так что все сделки заключались лично. В деловых отношениях еще не было большинства гарантий безопасности, которые в современном мире воспринимаются как должное. Не было ни компаний с ограниченной ответственностью, ни страховых схем. Если вы хотите заказать товар или задержать выплаты, взять кредит или организовать партнерство, вы должны внушать доверие. Если вы хотите продать свою продукцию, пустить в дом квартиросъемщика или выдать дочь замуж, вы должны быть полностью уверены в честности другой стороны. Причем людей интересовало не только то, достойны ли вы доверия с финансовой точки зрения: различные формы «честности» считались взаимосвязанными. Если вы придерживались принципов целомудрия и послушания в семейной жизни, держали язык за зубами и следовали общественным правилам добрососедства, то вам была обеспечена поддержка и доброжелательность в сделках, а вот если вы слыли рогоносцем, вас с большой вероятностью избегали. Самоконтроль и конформизм в одном аспекте общественной жизни обещали честные сделки в других областях. Иначе могли пострадать даже повседневные дела.

Помните женщину, которой нужно было очистить свое доброе имя от обвинений в колдовстве? Несколько пекарей в городе отказались продавать ей хлеб; клеветнические языки лишили ее возможности покупать еду. Хорошая репутация была необходима для экономически успешной жизни, и мужская склонность к насилию в те времена была скорее положительным качеством, а не просто защитой от клеветы. Если мужчина мог постоять за себя в драке, очень немногие решались обмануть его. Если вы энергично защищали свою репутацию, то ваши деловые партнеры знали, что вы не сбежите при первых же признаках неприятности, что вы готовы прикладывать усилия, чтобы добиться хорошего положения в обществе. Граница между «хорошим» насилием и «плохим» насилием была довольно зыбкой.

Вооружен и готов действовать

Обучение боевым искусствам и обращению с оружием было неотъемлемой частью детства практически любого мужчины независимо от происхождения – это было его патриотическим и законным долгом. Профессиональной армии в стране не было, так что оборона страны обеспечивалась системой гражданских инициатив. Аристократы и дворяне считали себя (по крайней мере отчасти) принадлежащими к своеобразной элитной касте воинов; свобода от ручного труда позволяла им сосредоточиться на боевой подготовке, и возможная военная служба служила одним из оправданий для образа жизни, не включавшего в себя никакого производительного труда. Все джентльмены, особенно вторые сыновья, были потенциальными солдатами и офицерами, если в этом возникала необходимость. Мальчиков из этой социальной группы учили быть более задиристыми и боевитыми, чем мальчиков более скромного происхождения. Даже в литературе, где рекомендовали самоконтроль и сдержанность, можно было найти слова в поддержку этого более агрессивного мировоззрения. «Будь мужественным при необходимости, не начинай драку без повода», – советует сэр Хью Роудс. Он не одобрял мальчиков, которые лезли в драку первыми, но если их провоцировали, они должны были постоять за себя и «быть мужественными». Молодым людям в услужении у лордов он советует в том числе следующее: «Избегай убийств, кроме как из самообороны, и в этом случае показывай, что тебя вынудили». Отважно защищать себя – это совет, с которым наверняка согласится и большинство мужчин XXI века, но… о, насколько же другим было в то время мировоззрение, что в книге о хороших манерах приходилось прямо писать «старайся никого не убивать»!

В тяжелые времена в эпоху Возрождения на службу могли призвать и простолюдина. Его навыки, конечно, были довольно ограниченными, учитывая, что он практически не получал военной подготовки из-за того, что всю жизнь приходилось трудиться, но под командованием офицера благородных кровей даже самый неподготовленный солдат в теории мог встать под знамена короля. Закон времен Генриха VIII обязывал каждого мужчину в возрасте от шести до семидесяти лет по воскресеньям тренироваться в стрельбе из лука. Мужчины, а также те, кто воспитывал мальчиков, должны были в обязательном порядке владеть соответствующей экипировкой. Законотворцы надеялись на то, что благодаря постоянной практике даже простолюдин разовьет в себе достаточный навык, чтобы на войне разить врага из лука. В большинстве поселений для тренировок выделяли специальные территории – сейчас через эти места во многих маленьких городках проходят улицы с названиями вроде Butts Close.

Стрельбища («butts») обычно состояли из земляной насыпи в дальнем конце поля, на которую устанавливали цели. Мужчины практиковались в стрельбе, учась целиться и развивая в себе силу и технику, необходимую для стрельбы из мощного лука на далекое расстояние. Пастбища на окраине города по воскресеньям часто заполнялись мужчинами и мальчиками, игравшими в игру с луком и стрелами под названием «гулянка» («roving»). Небольшая группа выбирала цель, все по очереди выпускали в нее по стреле, а потом все шли к цели и смотрели, чья стрела подлетела ближе всего, после чего выбирали новую цель. Чем-то похоже на гольф, только со стрелами вместо клюшек и мячей. Большинство мужчин считали занятия стрельбой из лука не рутинной работой, а здоровым и достойным видом физической нагрузки и спорта. Ко времени воцарения Елизаветы лук безнадежно устарел в качестве орудия войны, и, хотя законы никто не отменял, стрельба из лука довольно быстро превратилась в чисто спортивную забаву.

После Северного восстания 1569 года Елизавета и ее советники поняли, что старая феодальная организация военной подготовки, которая в этот раз едва не подвела корону, и устаревшее оружие больше никуда не годятся. Вместо того чтобы требовать от отдельных аристократов собирать армию из арендаторов их земель, ввели в действие новую систему «военных округов» в графствах, куда назначали лорд-лейтенантов; одновременно с этим начался постепенный переход к огнестрельному оружию и призывы к более интенсивной военной подготовке. Уже существовали законы, требовавшие от богатых людей поставлять на войну оружие и доспехи, а также лошадей и подготовленных всадников. В 1558 году от мужчин с доходом в пять – десять фунтов в год (наверное, сравнительно зажиточных фермеров-йоменов) требовали держать в доме один набор доспехов, алебарду, длинный лук и шлем. Огнестрельное оружие постепенно вытеснило луки, но сам принцип сохранился.

В это же время от каждого города и деревни потребовали запастись военной амуницией, которую на случай войны будут раздавать бедным горожанам. Небольшие официальные собрания (известные как «особые учения») требовали присутствия на занятиях по военной подготовке всех местных здоровых мужчин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, хотя вскоре началось разделение между избранной группой мужчин, которые регулярно занимались военными упражнениями (тренированное ополчение), и теми, кого призывали лишь для численности, в экстренных случаях (нетренированное ополчение). Мужчин отзывали от плугов (обычно в то время года, когда их отсутствие не слишком сказывалось на работе) на пару дней, и они отправлялись на занятия. Их учили двигаться организованным строем, узнавать барабанные сигналы, которые применяются на поле боя, а также, начиная с 1570 года, обращаться с новомодным изобретением – мушкетами. В коронерских архивах Западного Суссекса за это десятилетие содержится достаточно записей о гибели людей из-за неосторожного обращения с огнестрельным оружием, чтобы доказать регулярность этих тренировочных сборов и заставить усомниться в их эффективности. В мае 1588 года, например, в Ист-Гринстеде собралось 200 мужчин «для обучения стрельбе из каливра» (вид аркебузы). «В стычке, произошедшей во время тренировки», Генри Купер был застрелен, правда, никто так и не решился сообщить, кем именно.

Другие несчастные случаи обычно были связаны с неожиданными выстрелами мушкетов во время переноски, чистки или хранения; один инцидент случился в кузнице, где оружие ремонтировали на наковальне. Не зная, что мушкет заряжен, кузнец ударил его молотом и застрелил одного из подмастерьев. Все эти несчастные случаи говорят о плохих познаниях в оружии и технике безопасности. Тем не менее немалая часть мужчин в эпоху Елизаветы I получала начальную военную подготовку и была привычной к обращению с оружием, которое им выдавали.

Оружие было не только огнестрельным. Аркебузы и мушкеты были дороги, так что и военная практика, и экономика заставляли выдавать многим мужчинам более традиционное оружие – алебарду, длинную прочную палку с лезвием на конце. Главное достоинство алебарды состояло в том, что она была всем знакома, сильно напоминая сельскохозяйственные инструменты, которыми мужчины пользовались в повседневной работе. Обрабатывая живые изгороди и собирая корм для коров, многие мужчины учились наносить сильные, плавные и точные удары топором, а техника срубания людей не слишком сильно отличалась от техники срубания подлеска. Военная подготовка с алебардой или любым другим боевым топором заключалась в обучении пользованию этим оружием таким образом, чтобы, защищаясь, по-прежнему представлять для врага угрозу – в конце концов, кусты, когда вы их рубите, от вас не отбиваются. Но такое знакомство с оружием, конечно, было штукой обоюдоострой: я очень не рекомендую вам спорить с крестьянином, который умеет обращаться с топором.

Огнестрельное оружие и умение с ним обращаться быстро распространялись среди мужского населения

Еще одним стандартным оружием для солдата был меч. Из главного оружия на поле боя мечи постепенно превратились во вторичное, но всей важности еще не утратили. И метательное, и рубящее оружие – от лука и топора до пики и мушкета – должно было находиться на определенном расстоянии от врага, чтобы быть максимально эффективными; в ближнем бою куда полезнее по-прежнему оставались клинки. Мечи были второй линией обороны и для пехотинцев, и для кавалеристов. Они предназначались для использования на более тесной и хаотичной стадии битвы, когда строй уже разорван, а также в неудобном положении, когда места для маневра практически не оставалось. Несмотря на то что мечи уже устаревали, на руках у населения их было больше, чем какого-либо другого оружия, да и качества они были самого разного – на любой кошелек. Их считали, прежде всего, средством самообороны, а не нападения: способом отбиться от нападающего с таким же мечом или алебардой. Впрочем, это не мешало людям применять их и в агрессивных целях.

Если смотреть на все это с точки зрения плохого поведения, то самой по себе доступности оружия уже было достаточно, чтобы вспышка гнева привела к самым серьезным последствиям. Вот, например, что случилось в один прекрасный августовский день в городке Льюис в 1585 году. История основана на показаниях участников и свидетелей в запутанной серии судебных дел, которая длилась шесть месяцев. Естественно, между рассказами разных людей есть значительные разногласия – вплоть до того, что некоторые люди называли разные даты произошедшего. В общем и целом картина перед нами предстает следующая: все началось 6 августа, когда Авраам Эдвардс вышел в поле за домом. У него с собой был лук и стрелы, и, по словам его жены, он собирался попрактиковаться в стрельбе, исполняя свой гражданский долг. Около 11 часов утра Ричард Гудвин, оторвавшись от работы (он делал застежки, которыми мужчины скрепляли дублеты с брюками), увидел, как Генри Янг вышел из дома Джона Бутчера. Ричард обратил на это внимание, потому что ему показалось, что Генри прячет под плащом меч и щит. Генри пошел по Хай-стрит к Западным воротам и вышел из них в направлении церкви Святой Анны. Возможно, оружие принадлежало Генри Янгу, который снимал комнату у Джона Бутчера и в документах значится лишь как «йомен». В какой-то момент выяснилось, что Генри уже ранее участвовал в вооруженной стычке, правда, закончившейся без жертв, так что, возможно, он был из «лихих» («swashbuckling») служилых людей, которого случайно занесло в город – с такими молодыми людьми мы еще встретимся позже в этой главе. Вскоре после того, как Генри прошел через Западные ворота, встревоженная миссис Эдвардс прибежала в дом к соседу Ричарду Чейни, сжимая в руках меч в ножнах, и сказала, что на ее мужа Авраама напали вооруженные люди и вот-вот его убьют. Ричард Чейни занимал довольно высокое положение в местном обществе и привык брать на себя ответственность; в протоколе суда его называют «эсквайр», также упоминая, что он любил заниматься спортивной охотой, а дома у него было не менее трех слуг-мужчин. В этот драматический момент на нем не было рапиры, но он схватил саблю; судя по тому, что в показаниях особенно упомянуто, что у сабли не было ножен, она, скорее всего, висела на стене. Его слуга Томас Ботчер взял меч и ножны, принесенные миссис Эдвардс; времени искать пояса, чтобы повесить на них оружие, не было, так что двое мужчин, держа оружие в руках, вышли из дома через заднюю дверь, чтобы посмотреть, что происходит. Издали показалось, что Авраама Эдвардса спасли его товарищи по тренировкам с луком, и решив, что все в порядке, они вернулись обратно в дом.

Вскоре, однако, снова пришла миссис Эдвардс, умоляя о помощи. Ее муж вернулся домой, но три человека пытаются его убить. Чейни выбежал на улицу, за ним последовал Ботчер, держа в руках меч и саблю. Когда они вошли в дом, Авраам сильно страдал – у него шла кровь из трех глубоких порезов на голове и еще одного, пересекавшего лицо; кроме того, раны были и на руках – судя по всему, он пытался ими прикрываться. Трое нападавших скрылись, но Авраам и его жена назвали их имена. Генри Янг, судя по всему, был не один, когда встретил своего врага в поле: его сопровождали Вильям Гарленд и Томас Брюэр. Началось все со словесных оскорблений. Эдвардс, очевидно, не пожелал уступить, и началась драка. Давая показания, трое нападавших заявили, что оружия у них с собой не было, не считая кинжалов и четырехфутовой «биты для соколиной охоты». Несмотря на то что Генри якобы видели прятавшим щит и меч под одеждой, раны Авраама Эдвардса действительно соответствуют скорее нападению с ножом. Кроме того, трое преступников заявили, что именно приближение Ричарда Чейни и Томаса Ботчера, вооруженных мечами, спровоцировало их следующий ход. Они забежали в ближайший дом, чтобы спрятаться, нашли там три меча и забрали их. Ни в одном из судебных разбирательств не спросили, в чей дом они незаконно проникли и почему там вообще было три меча – возможно, эта ситуация и набор оружия считались вполне нормальными.

Ричард Чейни в это время отправился домой к местному констеблю и запросил официальной помощи в аресте людей, которые напали на «его друга» Эдвардса. Впрочем, до того как официальные лица успели вмешаться, Генри Янг, Вильям Гарленд и Томас Брюэр появились на Хай-стрит, вооруженные мечами, щитами и кинжалами. После обмена словами (свидетельские показания о том, кто, что и когда говорил, разнятся) мечи были извлечены из ножен. На улице оказалось пять человек с обнаженными мечами. Один из свидетелей, Джон Холтер, вбежал в дом и схватил дубину, надеясь разнять дерущихся, но к тому времени, как он вышел обратно на улицу, все было кончено. Томас Ботчер был мертв, его нос был отрезан, а в плече у него была глубокая колотая рана «7 дюймов в глубину и 1½ дюйма в ширину».

Итак, подсчитаем количество задействованного в этой вспышке насилия оружия: пять (а может быть и шесть) мечей, три кинжала, три щита, лук со стрелами, дубина и «бита для соколиной охоты». Кинжалы описываются как часть повседневного костюма, а остальное оружие довольно быстро нашлось в домашней обстановке. Если Генри Янг и остальные не солгали, сказав, что достали мечи и щиты из дома, в котором прятались, возможно, в этом доме хранились запасы для ополчения, а не просто личная коллекция оружия. Наличие трех мечей и щитов в одном доме указывает на то, что в доме либо живет большая дворянская семья с несколькими мужчинами, носящими оружие, которые держали это оружие вместе с одеждой и другим имуществом, либо был небольшой арсенал, содержимое которого владелец обязан был по закону предоставлять для военных учений.

В церкви Святой Марии в Мендлсхэме находится лучший и наиболее полно сохранившийся приходской арсенал в Великобритании – его столетиями содержали в небольшой комнате над северной папертью. Доспехи и оружие принадлежат нескольким разным эпохам, да и в качестве разнятся, тем не менее это отличное отражение политики Тюдоров и Стюартов по хранению оружия местными властями. Когда в 1570-х годах были изданы первые указы по хранению оружия в приходах, городам и деревням пришлось собирать на это деньги и искать поставщиков. Из шкафов повытаскивали самое разное старинное оружие, чтобы исполнить приказ. Оружейники, должно быть, пережили настоящий бум профессии, а местные кузнецы старались получить как можно больше государственных заказов. В рассказах о военных учениях 1570–80-х годов мы видим невероятное разнообразие оружия, по большей части – древнего.

Шло время; одни предметы экипировки ломались или терялись, и благодаря периодическим вспышкам активности появлялись новые. Из-за роста напряжения в стране в 1620–30-х годах началось лихорадочное перевооружение и обновление запасов, но люди на всякий случай сохраняли и старое оружие. В то же время оружие постепенно «сбегало» за пределы приходских арсеналов в личное владение граждан. Ну и конечно, нельзя забывать о людях, от которых закон требовал иметь в собственности оружие и доспехи – одним из таких был Джон Рейли, после смерти которого в 1589 году была составлена опись имущества. Он был производителем сальных свечей из маленького городка Нью-Вудсток в Оксфордшире. Все необходимое оборудование для производства свечей из овечьего жира находилось в «мастерских», пристроенных к его комфортабельному, но скромному трехкомнатному дому. В главной комнате, холле, стояло немало деревянной мебели, но на стенах, помимо гобеленов, висели «алебарда, топорик (“bill”) и сабля (“hanger”)». Вот смотрите: самый обычный производитель дешевых свечей, а у него дома две единицы рубящего оружия (алебарда и топорик) и одна – колюще-режущего (сабля).

Оружие часто упоминается во многих завещаниях и описях имущества: обычно оно принадлежит именно тем людям, которые по закону обязаны посещать военные учения. Француз Стефан Перлен отметил еще в 1558 году, что «слуги носят заостренные щиты, даже слуги епископов и прелатов, а многие мужчины регулярно упражняются с луком. Крестьяне, возделывая землю, оставляют свои щиты и мечи, а иногда – луки на краю поля; в общем, в этой стране вооружены все». Через двадцать лет Рафаэль Холинсхед говорит примерно о том же самом: «Вы очень редко увидите моего соотечественника старше восемнадцати – двадцати лет, который не носит на боку или за спиной хотя бы кинжала». Попытки модернизировать английскую военную организацию и ее практики незадолго до нападения Непобедимой армады, а затем – перед Гражданской войной, просто опирались на эту традицию, вводя в обращение новые виды оружия.

Холинсхед также говорит и о еще одной причине вооружиться: «Никто не пускался в путь по большой дороге без меча или иного оружия, кроме священника». На дорогах прятались разбойники и «легконогие» (разбойники без лошадей). Правоохранительная деятельность была довольно-таки обрывочной – она опиралась на местных констеблей, работа которых не оплачивалась, а жертва преступления сама должна была доставить преступника в руки правосудия. Порядок и покой в центре населенного пункта обеспечивался постоянным присутствием людей, но вот в более тихих местах вы могли рассчитывать лишь на самих себя. На большой дороге люди чувствовали себя уязвимыми, так что принимали меры предосторожности. Они путешествовали группами и имели при себе оружие. Если у вас нет денег на меч, берите с собой хотя бы посох. Посох – это что-то вроде алебарды, только без лезвия: не какая-нибудь хрупкая палка для ходьбы, а шест из твердого дерева длиной больше двух метров. Ах, да, нижняя часть еще обычно обшивалась железом. Помните, как Вильям Новис уложил Генри Эмери всего одним ударом посоха? Посох обеспечивал определенную защиту, даже если им просто размахивал неумелый новичок, но несколько приемов и немного практики могли принести немало пользы.

Если вам нравилось щеголять авторитетом или, может быть, даже запугивать прохожих, вот отличная возможность. В сельской местности многие мужчины даже в повседневной жизни ходили с посохами, готовые к драке. Драка между нашим воинственным хирургом и портным началась с кулаков и кинжала, но те, кто вмешался позже (Новис и Эмери), явились на место преступления с посохами, и оба они были готовы их применить.

Путешественник с посохом. Посох применялся и в качестве опоры для ходьбы, и как оружие в случае нападения разбойников или «легконогих»

Готовясь к драке, вы меняли хват: одна рука (правая, если вы правша) ладонью вверх держала посох по центру, а другая – посередине между этой рукой и концом посоха, ладонью вниз. Таким образом, вы получали два ударных конца: короткий и длинный. Сильной рукой вы контролировали движение длинной части шеста, чтобы нанести максимально сильный удар, а работа слабой руки была легче: она контролировала движение короткой части, готовая нанести удар железным концом на близком расстоянии. Базовая позиция была такой: вы держали посох наискосок, короткий конец – в левой руке примерно на уровне левого бедра, а длинный конец – в правой руке на уровне груди, примерно в футе или полутора от себя. Если вы держите посох наизготовку, противнику очень трудно преодолеть вашу оборону. Кроме всего прочего, вы могли двигать посох туда-сюда в руках, чтобы удлинить или укоротить длинный конец или резко ткнуть противника. Еще одно соображение, о котором нужно помнить при драке на посохах: у него нет «правильной» и «неправильной» стороны в отличие от меча, у которого одна сторона острая, а другая тупая. Соответственно, вы можете использовать круговые и крученые удары, а не только прямые.

Представьте, что перед вами вооруженный противник, а у вас в руках посох. Если вы замахнетесь, подняв руки, чтобы нанести могучий рубящий удар, то на несколько мгновений раскроетесь и станете совсем беззащитными. Если ваш противник достаточно быстр, он пырнет вас в живот еще до того, как вы успеете нанести первый удар. Те, кто учил бою на посохах, советовали применять другой подход. (Если вам трудно будет понять нижеследующий текст, попробуйте найти длинную палку и проделать описанные движения на практике.) Начните с исходной позиции, которую мы уже описывали: посох закрывает тело по диагонали и направлен в сторону врага. А теперь представьте, что вы кружите посохом, словно гигантским черлидерским жезлом. Центр тяжести этих крученых ударов располагается на полпути между вашими руками, примерно на уровне пупка. Потяните правую руку назад и вниз, а левую – вверх и вперед, чтобы длинный конец посоха описал круг над вашим правым плечом. Теперь направьте правую руку вперед и вниз, чтобы нанести удар, и одновременно оттягивайте посох назад левой рукой. В конце движения правая рука должна скользнуть вниз по посоху, по сути, толкнув его конец вперед. Круговой замах придает удару силы, равно как и сочетание толчка и оттяжки обеими руками. Такой удар может быть настолько же сильным, как и после замаха над головой, но при этом вы все время остаетесь прикрыты, да и восстановиться после него намного проще; вы сразу же готовы нанести следующий удар, не теряя контроля над поединком.

Умелый боец на посохах держит свое оружие не очень крепко, при необходимости перемещая руки по длине посоха туда-обратно, и постоянно наносит круговые удары, один за другим, иногда – одним концом, иногда – другим, не забывая активно работать ногами. Не упускает он и возможности нанести внезапный укол: шагнув вперед, он отпускает переднюю руку и толкает посох задней рукой, попадая в лицо или туловище противника, после чего снова возвращается к прежнему хвату. Самая большая проблема при битве на посохах состоит в том, что самые мощные удары требуют времени, и их довольно трудно сдержать и перенаправить, если вы уже начали движение, так что наибольшую опасность представляет для вас ловкий противник с маленьким, легким оружием – представьте Робин Гуда и Маленького Джона.

Посохи были дешевыми, при необходимости их можно было сделать дома, и в отличие от мечей, которые формально считались прерогативой солдат и джентльменов, никаких законов, запрещавших ношение посохов, не было. Мужчины были привычны к самозащите с помощью посохов. Информация об их применении была широко распространена и подкреплена как военной практикой, так и опубликованными учебниками по самозащите для джентльменов. Согласно обрывочной информации, к дракам на посохах относились терпимо – по крайней мере по сравнению с боями холодным оружием. Посох в основном считался орудием, не предназначенным конкретно для убийства. Это грозное оружие, которым можно легко сломать кости и даже защититься от противника с мечом, кинжалом, алебардой или другим посохом, но обычно при этом вы никого не убивали. Впрочем, жители Ноттингемшира, похоже, были с этим не очень согласны, потому что почти в половине записей об убийствах в этом графстве с 1485 по 1558 год фигурировали посохи – например, Генри Пирсон из Бабворта погиб, получив от Джона Стрингера удар по голове такой силы, «что расплескались мозги». Наконец, стоит отметить, что посохи были весьма популярны среди тех самых «легконогих» разбойников, от которых люди так активно стремились защититься.

Расхаживают, как петухи

Небольшая, но довольно заметная группа мужчин смотрела на оружие не как на средство обороны страны, защиты от разбойников или даже разрешения слишком горячих споров: она считала его чем-то вроде модного аксессуара, подчеркивающего мужественность. То были те самые «лихие ребята» («swashbucklers») и «хвастуны» («braggados»), которые кичились своим мужеством на улицах, расхаживая по ним характерной (и часто пародируемой) походкой, которую мы уже видели ранее. Возможно, одним из таких «лихих» был и Генри Янг, с которым мы совсем недавно встречались на улицах городка Льюис. Этот феномен описан в расширенном издании великолепной книги Джона Стоу «Обзор Лондона», вышедшем под редакцией Эдмонда Хауса в 1614 году. Вспоминая поведение молодежи в 1560–70-х годах, он пишет: «Зимой на всех главных улицах ежечасно поднимался шум – мужчины с мечами и щитами устраивали хвастливые поединки, получая от этого немалое удовольствие; и пусть они и демонстрировали немалую ярость и дрались часто, практически никто при этом не пострадал, потому что уколов никто не наносил; и даже один из двадцати не бил ниже пояса, ибо это считалось трусливым и зверским делом». Затем мы узнаём несколько больше подробностей: «Поле, которое обычно называют Вест-Смитфилд, долго носило название “Зал головорезов”, ибо во времена мечей и щитов там часто проходили и потешные схватки, и настоящие драки. Тогда каждый слуга, от самого бедного до самого богатого, носил на спине щит».

Постановочные драки на мечах были популярным элементом многих увеселений. Этот мужчина с мечом и щитом изображен на иллюстрации к учебнику танцев, где описывается хореографическая постановка для балов и маскарадов. Книга вышла в те времена, когда драки с мечом и щитом уже вышли из моды и вызывали немало насмешек

Драка могла начаться где угодно и в любое время дня и ночи. Более организованные, постановочные схватки, возможно, проходили в Вест-Смитфилде; зеваки либо проходили мимо, либо, наоборот, собирались толпой (судя по всему, именно так поступали многие молодые женщины), но вот «лихие ребята» не всегда были так же деликатны. Тихий перекресток или рынок мог внезапно, без всякого предупреждения наполниться звоном мечей, и мужчины, женщины и дети быстро разбегались.

Все, даже самые набожные морализаторы, признавали, что военная подготовка полезна. «Познания в оружии могут быть полезны и даже необходимы для всякого богатого умом», – признавал Стивен Госсон в своей книге «Школа насилия» (1579), но «хитрость фехтовальщиков, применяемая в ссорах», делала эти навыки пагубными, «каждый Лихой Дик превращался в обычного преступника», вытаскивая меч по любому поводу. «Очень немногие из них ведут честную жизнь», – закончил он в бессильном отчаянии.

О вооруженных слугах мы уже слышали – еще в 1558 году, в воспоминаниях французского путешественника, которого явно весьма удивило то, что вооружены были даже слуги высокопоставленных церковнослужителей. Пожалуйста, прежде чем продолжить чтение, выкиньте из головы общественное положение, работу и жизнь слуг XIX века – лакеев, камердинеров и дворецких, ибо образ стоического домашнего слуги лишь собьет вас с толку. Вместо этого представьте себе последних «настоящих» феодальных вассалов. Эти люди действительно подавали на стол, но вместе с тем от них ждали, что они пойдут в бой вслед за своим лордом. То были молодые люди из сравнительно богатых и высокопоставленных семей – вторые сыновья и троюродные братья джентльменов и, в некоторых случаях, сыновья богатых и амбициозных фермеров-йоменов. Их практические домашние обязанности были легкими и по большей части церемониальными, ибо настоящую ценность для лорда они представляли благодаря статусу, который ему даровали. При старом порядке чем больше вооруженных, подготовленных бойцов мог содержать лорд, тем больше власти он имел в своих владениях.

Если отбросить таинственность и пышные одежды, то средневековая аристократия, по сути, была системой наследственных главарей военных банд, разбойников с мечами, которые могли привести на разборку кучу друзей. Лорд сообщал о размерах своей военной банды, одевая их одинаково, в «ливреи», и ходил везде исключительно в сопровождении ливрейных слуг. При Тюдорах этот образ жизни постепенно уходил в прошлое: королевская власть значительно укрепилась, военная конкуренция между аристократами была искоренена, а для влияния при дворе теперь требовалось несколько другое поведение. Слуги исполняли все более декоративные роли, превращаясь из реальных бойцов в живые символы статуса, но прежние привычки продержались еще несколько поколений. Молодым ливрейным слугам делать было особенно нечего, но зато им нужно было поддерживать свою гордость. Им выдавали хорошую одежду и оружие, так что они могли с гордостью следовать за своим лордом, и очень много говорилось об их высоком происхождении и «естественном превосходстве». Стоит ли удивляться, что они любили драки?

Слуга с мечом и щитом, одетый в элегантную ливрею своего лорда

Если вы хотели прогуляться по городу, постукивая щитом в поисках драки (к раздражению ворчливых олдерменов и городских старейшин), то вам нужно знать, как держать себя в бою. Комментаторы, конечно, могли сколько угодно рассказывать нам, что летальным исходом показушные драки не заканчивались, но это были не затупленные театральные мечи, а настоящие, острые.

Меч и маленький щит – это старинное сочетание, проверенное многими поколениями пехотинцев на полях сражений Европы и Англии, и их применение с годами было отточено до совершенства. У меча было плоское, широкое, обоюдоострое лезвие и обычно короткой или средней длины. Щит был маленьким и круглым, редко превышая в диаметре фут; в центре часто закрепляли заостренный шип, характерный для Англии. Щит использовался для защиты руки с мечом, отражения ударов и контратак. В Европе использовались два основных стиля боя с этим сочетанием оружия: немецкий, учебники по которому выходили еще с XIII века, и итальянский, описанный в паре текстов XVI века. Есть лишь одно руководство по бою с мечом и щитом, которое написал англичанин, но его так и не опубликовали, а рукопись обнаружили только в XIX веке. Из всех этих текстов в рассматриваемый нами период лишь один был доступен в печатной форме на английском языке – книга итальянца Джакомо ди Грасси, но даже она была опубликована лишь в 1594 году, когда бой на мечах и щитах давно вышел из моды. Соответственно, можно сказать, что руководства – это очень полезный источник информации о том, как англичане дрались на мечах и щитах, только вот драться англичане учились не по книгам, а на практических занятиях в семьях богатых лордов или на уроках, которые давали в школах фехтования недавно легализованные «мастера самообороны».

В старину короли очень не хотели, чтобы простолюдины учились обращению с оружием, – они могли после этого применять его в гражданской жизни, чтобы грабить и запугивать всех подряд, – так что пытались пресечь любые попытки обучению боевым искусствам вне дворянских семей. Но Генрих VIII был настроен совершенно иначе и подготовил формальную систему, которая в теории была открыта для любого мужчины. Мастерам самообороны разрешалось открывать школы, и они должны были обучать использованию разнообразного оружия, в том числе нескольким стилям боя на алебардах и на мечах (но не стрельбе из лука или огнестрельного оружия: считалось, что специализированное обучение стрельбе не обязательно – достаточно лишь быстрой демонстрации и одиночных тренировок). Любой, кто платил за обучение рукопашному бою, назывался «школяром» («scholler»). Достигая определенного уровня владения оружием, школяр мог записаться в публичные соревнования (известные как «призовые схватки») и провести несколько боев – сначала перед комиссией из учителей, а затем на публике, – в которых задействовались шесть разных стилей боя на мечах (мечи, естественно, затуплялись). Если ученики выступали достаточно хорошо, то получали право называться «свободными школярами» («free schollers»). Проведя семь лет на этом уровне и выступив в еще нескольких публичных схватках на «подмостках» (мы бы сказали – «на сцене»), свободные школяры становились «провостами» и имели право преподавать, но только под наблюдением мастера самообороны. Наконец, после еще семи лет обучения и серии публичных выступлений провост получал ранг «мастера», а вместе с ним – право открыть собственную школу. Буква правил не всегда исполнялась строго – по крайней мере один из известных мастеров получил это звание быстрее, чем за четырнадцать лет, – но дух в основном соблюдался.

Чтобы узнать, чему именно учили мастера самообороны, обратимся к тому самому единственному английскому учебнику боя с мечом и щитом, написанному Джорджем Сильвером. Опубликовали его лишь через несколько столетий, но написан и подготовлен к публикации этот учебник был около 1599 года, вместе с более аргументационной книгой «Парадоксы обороны», в которой Сильвер заявил, что старинный стиль боя с мечом и щитом лучше подходит для настоящего боя, чем новомодные рапиры, и что мужчины должны по-прежнему изучать его.

Метод Сильвера заключался в следующем: вы держали обе руки перед собой, прикрывая щитком руку, держащую меч. Это соответствует немецкому стилю; собственно, метод мистера Сильвера во многом следует «Фехтбуху», рукописи XIII века, которая является самым старым полным руководством по фехтованию в Европе. Во многих отношениях такой стиль боя противоречит интуиции и совершенно не похож на фехтовальные поединки, которые вы видели в кино (пытаясь так драться в реальной жизни, вы бы очень быстро погибли). Чтобы заставлять тело правильно двигаться и стоять в бою, требуется невероятное количество тренировок. Если вы хотите выжить в бою на мечах, эта манера движения должна стать вашей второй натурой, вы должны двигаться машинально, не раздумывая. Каждый, кто прошел через интенсивные тренировки, начинает двигаться, стоять и ходить совершенно по-другому – отсюда происходит в том числе и солдатская походка, над которой мы недавно насмехались. Вы стоите, слегка согнув колени и локти и поставив ноги на ширину плеч, одну чуть впереди другой.

Техника была основана на последовательности поз – примерно как в танце, – которые вы должны были заучить и уметь переходить из одной в другую. Эти стойки («wards» или «guards») были оборонительными, максимально затрудняя противнику возможность нанести удар: атака практически под любым углом сначала наткнется на ваш меч. Из этих стоек вы могли начать собственную атаку, если видели брешь в защите соперника. В сражениях на мечах бывали практически бесконечные периоды, когда противники кружили и пританцовывали друг напротив друга, держа оборонительные стойки и надеясь, что кто-то из них ошибется и займет неверную позицию (отсюда английское выражение «drop the guard» – «потерять концентрацию»).

Джорджу Сильверу нравилась позиция, которую он называл «открытым боем»: «Держите руку и эфес высоко над головой, острием либо вверх, либо назад, что лучше; главное – выберите наиболее удобное положение для удара, укола или защиты». О левой руке ничего не говорится, но, судя по сохранившимся изображениям, вы должны были прикрывать своим маленьким щитом кисть и тыльную сторону руки, державшей меч. Из такой позиции вы могли нанести размашистый удар мечом как вправо, так и влево, отразив любой удар, нацеленный в голову или тело, или с помощью силы тяготения придать вес собственному удару; завершая движение, вы могли резко отдернуть меч назад, превращая рубящий удар в режущий, прорезая кожу, а не просто ударяя по ней.

В позиции, которую он называл «гвардант», вы тоже держали эфес меча над головой, но сам меч был направлен вниз по диагонали, а острие находилось перед левым коленом. Это куда более оборонительная стойка, в которой вы быстрее защищались, но медленнее атаковали. Итальянец ди Грасси посоветовал бы вам держать щит перед собой и использовать его для активного отражения колющих ударов. А вот Джордж Сильвер говорит, что вы должны все равно в первую очередь защищать руку с мечом, за исключением случаев, когда вы используете щит против вражеского клинка на «излете» его укола. Если же противник сделал большую глупость и подпустил вас очень близко к себе – тогда просто бейте его щитом, словно большим бронированным кулаком. Существовали различные варианты двух основных позиций, имевшие собственные имена, например «бастард-гвардант», где меч держали так же по диагонали, но ниже, и «закрытый бой», когда эфес меча находился на уровне бедра, а меч был направлен по диагонали вверх и в сторону от вас.

Бой с мечом и щитом в итальянском стиле, со щитом в передней позиции

Драки на улицах вызывали немалое раздражение у мирного населения, но что, если вы хотите разозлить кого-нибудь из своих лихих собратьев? Как можно сжульничать? Какие общепринятые нормы и правила можно нарушить? С одним из этих правил мы уже знакомы из текста Эдмонда Хауса: он сказал, что удары ниже пояса считались «трусливыми и зверскими». Кроме того, стоит отметить, что многие мастера меча считали, что удар по ногам опасен, потому что после него ваша голова и тело остаются беззащитны.

В формальных показательных выступлениях, которые организовывали мастера самообороны, запрещались любые броски, захваты, удары кулаками и другие приемы ближнего боя, а колющие удары мечами на самом деле были запрещены даже в рамках самообороны – об этом гласила прокламация 1538 года:

…И далее его величество, получив достоверные сведения о том, что многие его подданные в последнее время погибли или были убиты в различных случайных стычках после внезапных уколов («foins») мечами и другим оружием, и желая уменьшить количество подобных смертоубийств, немедленно объявляет, что участникам любой схватки или битвы, случайным образом завязавшейся, запрещается использовать колющие удары.

Итак, несмотря на применение холодного оружия, лихие задиристые ребята отказывались от укусов, пинков, ударов кулаками и колющих ударов, как в настоящей битве, и их сражения больше напоминали спортивные поединки, чем боевые действия. По крайней мере когда они соблюдали правила и не жульничали.

Если вы хотите добиться уважения в кругах лихих бойцов, придерживайтесь строго определенного стиля боя: бейте только в верхнюю часть тела и наносите рубящие удары. Сойдясь на близкое расстояние, наносите удар и сразу же отходите обратно на длину меча. Бои устраивайте только с членами своего братства мечей и щитов и только в условленных местах. Надев «лихую» одежду и расхаживая соответствующей походкой, вы публично заявляли, что готовы ввязаться в драку, чтобы мирные жители могли либо держаться от вас подальше, либо наблюдать издали. Таким поведением вы вполне могли добиться одобрения молодых мужчин и восхищения молодых женщин, но вместе с тем нетрудно было и шокировать их, выйти за уютные пределы их предпочитаемой формы плохого поведения. Если вы дрались всерьез, сходились врукопашную, нападали без предупреждения и не сдерживались, то вас быстро прогоняли из этого веселого круга друзей.

От петухов к павлинам

Впрочем, гражданское фехтование стояло на пороге революции в стиле, движении, этикете, общественном положении и в результатах. Любители мечей и щитов уже не вызывали беспокойства или восхищения – над ними стали подшучивать как над грубыми, старомодными дураками из низшего сословия, которые кидаются в драку по любому поводу. По словам Файнса Морисона (1617), «чаще всего они дерутся из-за споров, кому идти справа, слева или у стены (когда двое мужчин идут вместе по улице, более почетным считается идти ближе к стене, а когда трое – то идти по центру), или из-за неприятного выражения лица (эй, ты чо на меня так смотришь, дерзкий, что ли?). Но в наше время мы презираем таких людей и считаем глупцами тех, кто по смехотворным или пустяковым причинам ввязывается в драку один на один». Дни «лихих парней», которые происходили из класса ливрейных слуг, ушли; теперь все внимание было приковано к вооруженным рапирами джентльменам. Уличные сражения никуда не делись – они просто изменились.

Мода пришла из Италии и буквально смела все, что ей предшествовало. Когда Шекспир написал «Ромео и Джульетту» (между 1594 и 1596 годами), он «выдал» слугам для драк мечи и щиты, а вот высокородных персонажей (Ромео, Меркуцио и Тибальда) вооружил рапирами: любой другой расклад выглядел бы дурацким в глазах знающей аудитории театра «Глобус», которые видели, как изменилась обстановка на улицах. Рапиры были не слишком эффективны на поле боя, о чем пространно сокрушался Джордж Сильвер, но их предназначение было совершенно иным. Люди, вооруженные рапирами, носили их не потому, что собирались с их помощью защищать страну: в первую очередь они были модными, статусными аксессуарами.

С точки зрения закона солдаты любого звания имели право носить мечи на службе, но в гражданской жизни носить мечи могли лишь владельцы гербов (джентльмены и аристократы). Таким образом, надев холодное оружие, вы сразу демонстрировали всем свое общественное положение, и всем, конечно, хотелось достать самую модную и новую модель. «Модной и новой моделью» холодного оружия стала рапира; именно она висела у джентльменов на поясе, и именно ее они выхватывали из ножен для самообороны, защиты репутации или антиобщественного поведения. В результате дуэль быстро превратилась в весьма приятный и эффективный метод запугивания. Или, скорее, можно сказать, что угроза дуэли способствовала плохому поведению среди высших классов в не меньшей степени, чем сама дуэль. Естественно, наличие клинка весьма помогало молодому человеку в его попытках эксплуатировать или запугивать представителей низших классов. Если ваш портной поднимал слишком много шума по поводу того, что неплохо было бы расплатиться по предыдущему счету, прежде чем заказывать новый костюм, или, скажем, трактирщик отказывался сдавать вам лучшую комнату после того, что вы там устроили на прошлой неделе, вам достаточно было поднести руку к эфесу, чтобы придать веса вашим притязаниям на привилегированное обращение. Если же это ремесленников не убеждало, очень легко было притвориться оскорбленным в лучших чувствах («Вы что, сомневаетесь в моих словах?!») и, может быть, даже чуть-чуть вытащить меч из ножен и потребовать извинений. Репутация, конечно, тоже помогала. Здесь главный трюк – устроить несколько публичных стычек с людьми, которые гарантированно не станут вам сопротивляться. И конечно, по вам должно быть видно, что вы знаете, как обращаться с оружием.

Бой на рапирах в итальянском стиле требовал совершенно иных поз и техник, чем старинный бой с мечом и щитом. Вы должны были уколоть соперника острием клинка; рубящие удары не рекомендовались, ибо считались опасно медленными. Рапиры были тонкими и длинными, так что рубящие удары были слабее, чем наносимые широкими и короткими мечами, которые предпочитал Сильвер. Руку вы противнику точно не отрубите, но зато можете выколоть глаз или проткнуть ему живот, причем, если будете следовать модной технике, еще и сделаете это очень быстро.

Чтобы напугать неосторожных и заставить трепетать несдержанных на язык, джентльмену достаточно выхватить клинок и встать в одну из новых «стоек». Колени по-прежнему согнуты, но ноги стоят еще дальше друг от друга, чем при бое с мечом и щитом, и вывернуты наружу. Руки, однако, движутся намного меньше: основное движение задается кистью руки, а не локтем или плечом. Многие движения требовали поворота верхней части тела, чтобы прибавить скорости и силы колющим ударам прямой рукой. Опять-таки стоит заметить, что мы уже встречались с характерными элементами этой стойки и движения, когда обсуждали модные походки: вывернутые стопы, поворот плеч, акцент на диагональные линии.

Итальянские фехтовальные практики повлияли на самые разные движения, но модные, вдохновленные античностью движения в то же самое время влияли и на стили фехтования. То, что казалось хорошим, безопасным и естественным во время опасности, становилось знакомым. Определенную роль, конечно, играла и модная одежда. Если вы когда-нибудь носили точные копии одежды того времени, то знаете, что покрой дублетов позднего периода правления Елизаветы I обеспечивал совсем иной диапазон движения рук, чем тридцать лет тому назад. Рапиры были частью элитной мужской одежды и подчинялись ограничениям, которые накладывала эта одежда. Тугие, высокие проймы, жесткие высокие воротники и манжеты не давали поднимать меч над головой. В боевых условиях мечи и сабли требовали высоких стоек, но вот джентльменам приходилось драться на рапирах иначе – учитывая, что в лучшем случае они могли поднять руку до уровня плеча.

Более того, джентльмены обнаружили, что получившая неожиданную популярность персона «мастера итальянского фехтования» весьма подходит для их общественного положения. Высокородные, образованные люди противопоставляли себя мастерам самообороны, предлагая элитную обстановку и структурированную, основанную на четкой теории программу обучения. Они хвастались эксклюзивной клиентурой и отказывались подвергать себя или своих учеников каким-либо публичным испытаниям или экзаменам. Они заявляли о своем превосходстве над старыми формами боя с точки зрения общественного положения, чести и техники. Винчентио Савьоло, который возглавлял школу фехтования в Лондоне и в 1595 году издал учебник фехтования, обещал, что «человек, обладающий идеальными познаниями и практикой в этом искусстве, будучи даже мал ростом и обделен силою, сможет благодаря хорошей работе ног, внезапному повороту руки, небольшому наклону тела усмирить и превзойти ярость и гордость высоких, сильных противников».

Подвижность, легкость и скорость – вот ключевые слова для этого стиля фехтования. Мы уже отмечали, что тренировка боевых стоек и движений, позволяющих переходить между этими стойками, весьма напоминала балетную, но теперь две этих отрасли еще более сблизились. Фехтовальщики должны были переставлять ноги, соблюдая выворотность стоп, между позициями, которые в современном балете называются первой, второй, третьей и четвертой, причем две последние были самыми распространенными и стабильными стойками. Вот как, например, Савьоло описывает третью позицию: «Правая нога впереди, чуть согнута в колене, правая пятка упирается в середину левой ступни». Работе ног в учебниках фехтования уделяется почти столько же внимания, сколько и положению клинка – рассматриваются и прямые, и круговые, и приставные шаги; авторы рекомендуют усердно тренироваться, чтобы знать, «как поворачивать и сдвигать тело и в одну, и в другую сторону». Савьоло также заимствует танцевальную терминологию: последовательности движений он называет «эти пассажи», словно учитель танцев, описывающий связки.

В инструкциях Винчентио Савьоло по бою на рапирах и кинжалах основной акцент делался на ловкости, гибкой спине и подвижных кистях рук, но вот поднимать руки выше уровня плеч от джентльменов практически не требовали

Савьоло явно отдавал предпочтение одиночной рапире, но изначально его потенциальные ученики куда больше интересовались сочетанием рапиры и кинжала. Даже самый поверхностный обзор портретов той эпохи покажет нам английских джентльменов, которые носили и то и другое: рапира свисала сбоку, а кинжал был заткнут за пояс, часто – сзади (популярность диагональных поз давала отличный обзор и того, и другого), так что с правого бока виднелся лишь самый наконечник рукояти. Готовясь к бою, джентльмен выхватывал оба клинка, выставлял правую ногу вперед, сгибал колени и приставлял правую пятку к середине левой ступни. Рапиру он держал в правой руке под углом сорок пять градусов вверх, вывернув плечо и отведя руку чуть за бедро. Кинжал лежал в левой руке; если почти полностью вытянуть левую руку, острие кинжала находится чуть впереди острия рапиры. Джентльмен опирался на пятки, так что мог в любой момент легко и быстро шагнуть в любую сторону. Кинжал использовался для защиты от рапиры противника – с его помощью отражали колющие удары; рапиру всегда держали наготове, выжидая возможности для собственного укола.

Если использовались настоящие, остро заточенные клинки, подобные поединки были очень опасны. Тренировочные схватки проводили, надевая на острие специальные шарики или пуговицы, или же брали для них специальные тренировочные шпаги – «wasters». Из-за остроты клинков и скоротечности схватки результат в немалой степени зависел от случая. В боях с мечом и щитом использовались в основном рубящие удары, наносимые по строго оговоренным правилам, так что при достаточном умении любой удар можно было отразить, и смертельные исходы были большой редкостью, а вот удачный укол в бою с рапирой и кинжалом мог привести к гибели даже самого умелого фехтовальщика. При надлежащей доле везения даже начинающий боец мог практически случайно проткнуть более опытного противника. По словам нескольких комментаторов-современников, полуспортивные сборища в Вест-Смитфилде прекратились после того, как рапиры набрали популярность: «А причина, по которой бои один на один сейчас стали в Англии редкостью, – в том, что драться один на один на рапирах очень опасно» (Файнс Морисон, 1617).

Будучи внимательным и проницательным наблюдателем современной жизни, Шекспир использовал именно такое случайное убийство рапирой в «Ромео и Джульетте»: Ромео пытается разнять схватку между Тибальдом и Меркуцио, которая началась едва ли не как забава, и его вмешательство отвлекает бойцов достаточно сильно, чтобы нанести случайный смертельный удар. В предисловии к «Его истинному искусству самообороны» Джакомо ди Грасси (1595) английский переводчик тоже предупреждает о возросшей опасности: «Бои с мечами и щитами давно были разрешены в Англии… но сейчас их практически не видно, и мечи носят только ливрейные слуги, а бои на рапирах разрешены, но это оружие весьма опасное и вызывает немалый страх, и, соответственно, им избегают пользоваться при личных ссорах и в уличных драках». Даже самые страстные сторонники рапир признавали, что схватки на рапирах смертельно опасны и непредсказуемы.

Вместе с новой итальянской модой на клинки вернулся и интерес к сражениям в защиту чести и достоинства. Основной причиной этому стал влиятельный учебник фехтования Винчентио Савьоло, состоявший из двух книг: «Часть первая: об использовании рапиры и кинжала» и «Часть вторая: о чести и поединках чести». На страницах второй книги он перечислил все случаи, в которых считал уместным вызов на дуэль, – в том числе любые слова или действия, которые «почтенный» человек мог счесть оскорбительными. Он утверждал, что дуэль нужна не для мести или наказания, а для восстановления справедливости и доказательства невиновности. Любой поступок, выставлявший джентльмена в незаслуженно плохом свете, заслуживал вызова на дуэль, а победа в дуэли показывала миру его настоящее достоинство.

Дуэли оказались соблазнительной идеей

Из всех преступлений против джентльмена самым непростительным считалось обвинение во лжи («giving the lye») – оно практически гарантировало вызов на дуэль со стороны приверженца «дуэльного кодекса». Эта идея стала развитием средневековой концепции «испытания поединком». Дуэль эпохи Возрождения отличилась тем, что в ней разрешались только вопросы «чести», а не имущественные споры и уголовные конфликты, как раньше. В последнее десятилетие XVI и первое десятилетие XVII века английские джентльмены с удовольствием усвоили этот кодекс поведения. Одержимость личной репутацией, характерная для всего общества, нашла для себя новый способ выражения. Английский переводчик «Искусства самообороны» Джакомо ди Грасси утверждал, что оружие нужно использовать только для «защиты собственной жизни и репутации», а не по каким-то тривиальным или дурацким причинам – и он вовсе не случайно ставит на одну доску жизнь и репутацию мужчины. Если уж деревенские перебранки заставляли хирургов и портных драться на кинжалах и посохах (вспомните драку Томаса Хатсона и Джона Бейкера), то, должно быть, аристократа или дворянина еще легче спровоцировать на то, чтобы он выхватил рапиру и проткнул вас, словесно посягнув на его репутацию. Разница была лишь в том, что схватки аристократов все-таки имели некоторые формальные правила организации.

Культура дуэлей придала большой вес еще одному виду оскорбления: обвинению в трусости. Как мы уже видели, мужчины из верхних эшелонов власти подвергались дополнительному давлению – они должны были физически поддерживать гордость и общественное положение своих семей. Военное лидерство – или по крайней мере потенциальное военное лидерство – подчеркивало их статус, а для того чтобы быть лидером, нужно, безусловно, демонстрировать личное мужество. Если вы не реагировали на оскорбление, то вас могли счесть трусом, и вы мгновенно лишались всякого уважения окружающих. От слов пьяниц, дураков или явно враждебных лиц можно было просто отмахнуться, если вы чувствовали себя достаточно уверенно, но дуэльный кодекс открывал новые возможности и формулировки для обвинений в трусости, от которых так просто уже было не уклониться.

Вторая книга Винчентио, «О чести и поединках чести», стала настоящей золотой жилой для тех, кто искал вдохновения для подобных оскорблений. В книге содержится тщательно подобранная серия ситуаций и разногласий, в которых оскорбленная сторона «обязана вызвать на дуэль того, кто посягнул на честь», вместе со всеми необходимыми словесными кодами и формулами, которые могли превратить обычную встречу в полноценную дуэль; злоумышленник легко мог хитростью вовлечь в нее ничего не подозревающего, невинного человека. Собственно, для обвинения в трусости даже не требовалась дуэль как таковая. Главный смысл всех этих словесных упражнений – заставить жертву отказаться от боя, после чего уже на этом основании обвинить ее в трусости. Нужно было придумать такой вызов, который показался бы окружающим слушателям достаточно серьезным и достойным встречи на «полях чести», но при этом недостаточно серьезным, чтобы по-настоящему спровоцировать противника на вызов. Баланс было довольно сложно поддерживать, но если вам это удавалось, возможности открывались практически безграничные. Не забывайте: только другие люди – которые, возможно, даже не присутствовали в сам момент «оскорбления» – должны верить в то, что это оскорбление было достаточно серьезным. Хорошего знания дуэльного кодекса в сочетании с хорошим воображением и умением подтасовывать факты вполне достаточно, чтобы выставить человека трусом на всю жизнь.

Другая версия, похожая больше на очень жестокий розыгрыш, чем на злой умысел, разворачивается перед нами в шекспировской «Двенадцатой ночи», где глупого престарелого воздыхателя сэра Эндрю Эгюйчика хитростью заставляют вызвать на дуэль слугу графа (молодого актера, который играет роль молодой женщины, переодетой мужчиной). Оба они по очереди пытаются отказаться, сэр Эндрю даже дает взятку, но в конце концов их все-таки заставляют, всячески стыдя, взяться за оружие. Это, конечно, преувеличенная театральная постановка, которая дает возможность зрителям вдосталь посмеяться над трусостью персонажей, но даже из нее понятно, какие широкие возможности для хулиганства открывает дуэльный кодекс.

Дуэли были незаконны, их официально осуждали как Церковь, так и государство. Убийство оставалось убийством, даже если оно было совершено рапирой на восходе по предварительной договоренности. Монархи составляли прокламации, осуждающие эту практику, и требовали строгого наказания для тех, кто дрался на дуэлях, а многие моралисты порицали эту практику как нехристианскую и несовместимую с порядком в стране. Тем не менее завезенная из Италии высокая мода оказалась настолько привлекательной, что люди стали следовать ей без всякого зазрения совести. Придворные толпами бежали на уроки итальянских фехтовальных приемов, а тонкости «правильной» дуэльной процедуры стали популярной темой для разговора. Известно, что королева Елизавета остановила одну дуэль среди своих приближенных, сославшись на эти правила: она запретила графу драться с герцогом на том основании, что они не равны по положению, а не просто заявила, что это незаконно или противоречит ее воле.

В дуэлях могли участвовать только равные по социальному положению мужчины дворянского сословия и выше. Кроме того, Савьоло рекомендовал своим читателям не принимать вызовов от тех, чья честь вызывает сомнения; недостойными дуэлей он считает «всех воров, грабителей, разбойников, завсегдатаев таверн, отлученных от церкви, еретиков, ростовщиков и всех других, кто не живет жизнью джентльмена или солдата».

С самого своего появления дуэли стали очень заметным образом жизни, доступным только самым привилегированным слоям общества и четко отделявшим аристократов от «просто» богачей. Соответственно, что неудивительно, наши невоспитанные герои-выскочки очень быстро освоили дуэльный кодекс. Если готовность к дуэли – главная черта принадлежности к этому элитному клубу, значит, вам нужно просто купить рапиру, более-менее приличную одежду и проявить немного смелости, чтобы выдать себя за модного джентльмена. Расхаживайте с гордым видом, показушно рассуждайте о чести и угрожайте всем подряд вызовом на дуэль.

Несмотря на то что учителя фехтования всячески старались поддерживать эксклюзивность своих школ и кодексов поведения, дуэли быстро превратились в довольно распространенную практику. Даже вне мира театра и литературы, которые отнеслись к дуэлям с большой долей драматического энтузиазма, примеров можно найти достаточно.

Например, в тихом городке Рай, далеко от модных лондонских фехтовальных школ, у неких Джона Вулффа и Джона Пирса нашлось достаточно знаний, смелости, амбиций и гордости, чтобы вести себя как почтенные джентльмены. Оба они жили в доме Эдварда Гриффина, что практически со стопроцентной вероятностью говорит нам о том, что они холостяки. Джон Пирс, по меньшей мере, точно не был обладателем дворянского герба – в записях он значится как обычный матрос, а домовладелец героев нашего повествования был простым пивоваром. В общем, ситуация максимально далека от мира придворного изящества. Первый конфликт между Вулффом и Пирсом произошел поздно ночью 15 февраля 1599 года, всего через четыре года после издания влиятельной книги Савьоло. Время действия намекает на обильные возлияния, хотя мы не можем быть уверены в точности, и обмен словами привел к «одному или двум ударам кулаками». Пока что все развивается вполне обычно – именно такое поведение мы наблюдали у многих других простолюдинов, – но на рассвете они встретились возле городской стены, достали рапиры и устроили дуэль.

Идея «дуэли за честь» казалась соблазнительной не только ее потенциальным участникам. Судей тоже привлекал налет таинственности, утонченности и мужской храбрости. Если вы убьете кого-то на дуэли, вас, скорее всего, отдадут под суд по обвинению в убийстве, но очень немногих признавали виновными; практически во всех случаях вердикт звучал как «непредумышленное убийство по случайности». В отличие от убийства такой вердикт позволял образованному человеку (который умел читать или по крайней мере знал наизусть латинские стихи из Библии) сослаться на «неподсудность духовенства», после чего приговор смягчался со смертной казни до клейма на руке и, возможно, штрафа. Подобные дела не были бы столь распространены, если бы к дуэлянтам не испытывала определенную симпатию правящая элита. Подобное снисходительное отношение проявлялось даже к простолюдинам вроде Джона Пирса, которого признали виновным именно в убийстве по неосторожности после того, как он убил своего противника уколом, который, судя по всему, пробил бедренную артерию. Джон Вулфф умер «немедленно» от небольшой раны «в правое бедро недалеко от живота».

А теперь все вместе, ребята

Первое упоминание о полуорганизованных бандах относится к 1598 году, когда Стивен Госсон прочитал в Лондоне проповедь, в которой жестко раскритиковал так называемую Проклятую шайку («Damned Crew»); он назвал их «людьми, которые не страшились и не думали о Аде и Рае и даже наслаждались подобным прозвищем». То были «ревущие юноши», которые собрались вместе, объединили силы и вели скандальный образ жизни, набираясь смелости друг от друга и подначивая тех, кто стеснялся. Поодиночке они были просто «лохами» и «щеголями», которых космополитичные лондонцы осмеивали и обдирали как липку, но вот вместе они терроризировали целые районы. «Проклятая шайка» также упоминается в трактате Николаса Бретона «Королевский двор и деревня», где все хорошее, что есть в деревенской жизни, противопоставляется всему плохому, что есть в жизни модника-придворного, который «не снесет лжи, не причинив смерти, вызовет на дуэль за хмурое лицо и убьет за дурное слово, ищет приключений ни за что или, может быть, даже хуже, чем ни за что, потеряет земли, имущество, жизнь или все сразу из-за убийства или кровавой сделки, чтобы порадовать проститутку, и станет капитаном дьявольской армии или щеголем из «Проклятой шайки».

«Проклятая шайка» периодически упоминается в стихах и пьесах того времени, подчеркивая то, насколько они были известны на заре XVII века. Они были странными, экзотичными и привлекали внимание. В 1560–70-х годах по улицам разгуливали группы «лихих парней». По большей части они были высокородными ливрейными слугами, а компанию обычно выбирали в зависимости от семейных и политических связей своих лордов и хозяев. Если они начинали бесчинствовать, власти могли потребовать от их сеньоров утихомирить их. А вот «Проклятая шайка» была независимой бандой, которую ничто не ограничивало. То было содружество единомышленников, богатых и независимых молодых людей, которые отвернулись от обычных правил общества, пользуясь всеми привилегиями, которые давало им положение в обществе, но при этом не беря на себя никакой ответственности. Будучи сыновьями джентльменов (или, по крайней мере, притворяясь сыновьями джентльменов), они вовсю пользовались правом носить рапиры и кинжалы, ярко одевались и ходили «надменно», как придворные. Они собирались для игр в карты и кости, публично хвастались своими любовницами в гостиницах и тавернах города, они были громкими и грубыми, оскорбляя окружающих. А еще они были склонны к насилию. Несдержанность и готовность по любому поводу выхватить шпагу легли в самую основу их репутации.

Поначалу они были довольно неорганизованной и неформальной группой (или, может быть, групп изначально было несколько), а потом взяли в качестве самоназвания оскорбление, под которым их знали окружающие, – «Проклятая шайка». Со временем они превратились в единую организацию с собственной субкультурой – по крайней мере так казалось со стороны. Возможно, самые лучшие сведения о «Проклятой шайке» и их выходках мы получили из судебного дела, которое рассматривалось в Звездной палате в 1600 году. Дело дошло до такого престижного суда из-за общественного положения главного преступника. Сэр Эдмунд Бейнем получил рыцарское звание лорда Эссекса за свою ирландскую кампанию, а за три года до этого он заседал в парламенте; тем не менее молодого 23-летнего рыцаря задержали как главаря «Проклятой шайки».

Это произошло 18 марта, когда шесть богатых молодых людей со слугами собрались в таверне «Русалка» на лондонской Брэд-стрит. Лидером шайки, которого товарищи называли Капитан, был Томас Даттон из Айлуорта, графство Миддлсекс, и они встретились, пожалуй, в самом фешенебельном публичном питейном заведении всей столицы. В тавернах обычно подавали вино, а не пиво, и их клиентура в основном принадлежала к среднему и высшему классу. «Русалка» была одной из самых известных таверн, и туда регулярно захаживали знаменитейшие личности, в том числе большинство лондонских поэтов. Проблемы начались, когда «капитан Даттон» попытался нарушить одно из правил заведения, послав за музыкантами. Хозяин таверны, Вильям Вильямсон, был резко против. Как он объяснил в суде, он «обычно отказывал музыкантам и подобным личностям входить и отдыхать в его заведении в любое время дня и ночи». Когда спор принял повышенные тона, Вильямсон послал за местным констеблем и его стражниками, чтобы восстановить порядок. Но все пошло не очень хорошо.

Вызов музыкантов в таверну стал той искрой, из которой разгорелось пламя насилия. «Проклятой шайке» пришлось с боями пробиваться по городским улицам

Члены шайки, к тому времени оказавшиеся на улице, сняли плащи, шляпы и другую свободную одежду и отдали их слугам. Выхватив рапиры и кинжалы, они «с громким шумом, криками и грохотом» набросились на несчастных стражников, которые «очень боялись за свои жизни». Из-за шума вокруг собралась целая толпа, и шайка начала ее провоцировать. Сэр Эдмунд Бейнем схватил одного несчастного старика за бороду и начал ее дергать. Стражники отступили, а «Проклятая шайка» с криками отправилась гулять по улицам. Когда они приблизились к собору Святого Павла, констебль Джеймс Бриггс, которому, судя по всему, сообщили о случившемся побежденные стражники с Брэд-стрит, выставил четырех своих стражников и поспешно направился за подкреплением. Эти стражники уже были «вооружены алебардами, какие обычно носят стражники». Томас Баджер, еще один член шайки, «вышел перед остальными» и требовательно спросил, почему они принесли оружие, после чего приказал им отойти, «иначе он заколет их рапирой». Бейнем схватился за алебарду Хью Вильямса, вырвал ее у него и ударил по голове, «нанеся большую рану, из которой полилась кровь». Томас Даттон нанес укол рапирой, который разорвал куртку Вильямса, лишь чудом не задев его живота. В этот момент прибыл констебль Джеймс Бриггс с подкреплением. Эдмунд Бейнем, только что уложивший Вильямса, снова махнул алебардой и «нанес сильный удар по голове Джеймса Бриггса и свалил его на землю, нанеся ему рану на голове, а затем еще две раны на теле». Но «Проклятая шайка» уже не имела численного преимущества, да и сами хулиганы уже были ранены (об этих ранах, полученных при сопротивлении аресту, протоколы умалчивают). Все было кончено, кроме криков – Бейнем не мог успокоиться еще долго. Когда местный цирюльник перевязывал раненых с обеих сторон, сэр Эдмунд снова увидел констебля Джеймса Бриггса. «Ты еще жив? – закричал он. – Я-то думал, ты умер, иначе я бы вогнал в тебя рапиру по самую рукоять». Когда «Проклятую шайку» увели прочь, он начал угрожать Бриггсу – как насилием, так и судебными исками, которые якобы могут подать его высокопоставленные друзья.

Джону Граймсу и Грегори Феннеру удалось избежать ареста, но вот сэра Эдмунда Бейнема, Вильяма Грантема, Томаса Даттона и Томаса Баджера судили. На суде все четверо заявили – что тоже было вполне в духе «Проклятой шайки», – что во всем виноват алкоголь, а они просто хотели немного повеселиться. Они отделались штрафом; штраф, конечно, был по тем временам огромным, 200 фунтов, но они были людьми богатыми.

«Проклятая шайка», несмотря на всю известность, долго не продержалась, но вот сама идея элитной банды никуда не делась. В 1623 году, например, Тайный совет расследовал деятельность банды «Tytere tue». Развивая традиции, они установили у себя весьма формализированную (и совершенно точно ритуализированную) структуру с титулами и иерархиями и очень четким ощущением общей идентичности. В сведениях, переданных Тайному совету, говорилось не только о рангах и титулах, но и о церемонии посвящения, во время которой члены банды клялись в вечном братстве, обмакивая кинжалы в вино и давая обеты молчания и помощи друг другу. То была весьма богатая и образованная банда: название происходит из первых слов латинской поэмы Вергилия и означает «Ты, Титр»; эти слова обращены к удачливому юноше, который сумел сохранить свой земельный надел, когда многих других согнали с их владений. Члены банды носили черный охотничий рог, а их последователи (слуги и простолюдины) – синюю ленту. Хулиганы пьянствовали, кричали, ругались, избивали ночных стражников и разбивали окна в домах.

Банды, состоящие из богатеньких «мажоров», были чисто лондонским явлением. Только в столице жило столько богатеев-бездельников. О маленьких группках бесчинствующих подмастерьев довольно часто упоминают в записях больших и малых городов, в том числе и Лондона, но их деятельность обычно была кратковременной – вспышки хулиганства сменялись длительными периодами покоя. А вот у членов «Проклятой шайки» или «Tytere tue» не было никаких мастерских, в которые надо возвращаться, да и старшие за ними присматривали не слишком тщательно.

С началом войны все изменилось. Молодые богатые бездельники неожиданно обнаружили новую возможность для реализации своей склонности к насилию, а после начала гражданской междоусобицы появились совершенно новые группы, которым можно было присягнуть на верность.

Август 1642 года. Король воюет с парламентом, Ирландия залита кровью, бои в Англии становятся все интенсивнее, а сержант Нехемия Вартон пишет домой своему бывшему хозяину, купцу Джорджу Виллингему: «Каждый день наши солдаты посещают дома папистов и конфискуют у них мясо и деньги; они забирают большие буханки хлеба и головки сыра и торжествующе несут их на остриях шпаг». И это не изолированный инцидент. Вымогательство еды и денег под угрозой холодного оружия было одним из уродливых явлений Гражданской войны. В сравнении с ужасами битвы это, конечно, смотрелось довольно мелко, но конкретно эта форма сомнительного поведения распространилась очень широко. Иногда грабежами занимались даже по прямому приказу военных командиров. «Во вторник наши солдаты по приказу его превосходительства прошли [7?] миль до дома с[э]ра Вильяма Рассельса и разграбили его, оставив голые стены». В других случаях причиной была скорее враждебность к религиозным и политическим взглядам мирных жителей, с которыми встречались солдаты. «В четверг, 26 августа, наши солдаты разграбили дом одного злодея в Сити». Иногда это делалось просто для того, чтобы добыть еды (или чуть более хорошей еды), потому что цепочки поставок часто работали очень плохо, да и жалованье задерживали. Солдатам из полка Нехемии особенно нравилась оленина, так что они при каждом удобном случае грабили оленьи заповедники. Ну и конечно, гражданское население можно было грабить и терроризировать просто потому, что вы могли.

Военное время пестрит рассказами об ужасных деяниях с обеих сторон; одни сейчас напоминают безосновательную пропаганду, другие же звучат до ужасного правдоподобно: хаос действительно заставляет людей проявлять худшие качества

В сохранившихся записях мы находим много свидетельств того, как солдаты грабили дома людей с такими же, как у них, религиозными и политическими взглядами, и ломали и уничтожали то, что не могли забрать. Вильям Принн, например, был известным пуританином и страстным сторонником парламента, тем не менее тридцать солдат-парламентаристов явились в его дом в Суэйнсвике (Бат), «перелезли через забор, выбили мне дверь, избили моих слуг и работников без какой-либо причины, потом пригрозили мне шпагами». Они забрали в доме всю одежду, выпили все пиво, бросили всю еду собакам, разбили все чашки и тарелки, а потом заставили женщин постирать их вещи и потребовали денег. Бывали случаи, когда солдаты подчистую вырезали целые отары овец, оставляя их трупы гнить. Они разбивали и сжигали мебель, хотя рядом лежали отличные вязанки дров, разбивали бочки с пивом и вином, и напитки просто разливались по земле, бросали матрасы в грязные пруды и так далее. Оправдания обычно были довольно хлипкие: солдаты утверждали, что их жертвы были папистами или «злодеями», не приводя почти никаких доказательств. «Мы все отвратительные грабители, – писал полковник Артур Гудвин, губернатор Эйлсбери от парламентаристов. – Мне стыдно смотреть честным людям в лицо». Он говорил правду: четыре из каждых пяти домов в Эйлсбери были разграблены, несмотря на то что город был известен своими симпатиями к парламенту.

Под конец конфликта особенно неприглядную репутацию приобрели роялисты. Вот типичный рассказ: «Большой отряд кавалеров прибыл в Чиппинг-Нортон, где был расквартирован, а уходя, они продемонстрировали свою беспристрастность (хотя в городе был лишь один круглоголовый), разграбив все дома и забрав все, что представляло хоть какую-то ценность». Многие, впрочем, вообще не видели разницы между кавалерами и круглоголовыми. В одной строфе баллады «Жалоба жителя Сомерсета» говорится:

У Иза было шесть быков, Угнали их круглоголовые, Такие вот они разбойники. А у меня было шесть коней, И их забрали кавалеры, Видит бог, хоть в этом они согласны.

На одной из самых продаваемых ксилографий того времени изображен солдат не в доспехах и с оружием, а одетый в награбленное. Был даже специальный термин «straggler» («бродяга»), обозначавший человека, который, притворяясь солдатом, разгуливал по деревням и терроризировал мирных жителей, заставляя их отдавать ему свое имущество.

Солдат, каким его видели люди, уставшие от войны

В войну, как и всегда, люди проявляли свои самые неприглядные качества, а идеальным инструментом для таких грабежей стали шпаги. Шестнадцатифутовые пики в домашней обстановке были бесполезны, да и с мушкетами в замкнутом пространстве и при быстро меняющейся обстановке возникали проблемы (по современным стандартам они были очень тяжелыми и медленно заряжались), а вот шпага в руке – это непосредственная угроза.

Когда война закончилась, многие вернулись к прежним выходкам. «Едва война в Англии завершилась, большая компания офицеров и солдат, уволенных со службы, отправилась в знаменитый город Лондон в надежде, что начнутся новые проблемы и они смогут их решить тем же сомнительным образом, что и в армии, но, не найдя там топлива для своих желаний, они стали думать, как бы заработать на жизнь хитростью». Так начинался памфлет 1652 года под названием «Примечательная и приятная история о знаменитых рыцарях клинка, известных как Гекторы». В памфлете описывались ритуалы, церемонии посвящения и шумные, часто жестокие эскапады банды разбойников, которые отказались возвращаться к респектабельной жизни. «Все, что я могу сказать об их образе жизни, – то, что состоит он в основном из жульничества и обмана, азартных игр, заманивания, сутенерства, проституции, ругани и пьянства, а более благородные занимаются грабежом», – продолжает наш памфлетист.

Заметьте: именно дворяне, «более благородные», занимаются грабежом. К шпагам в качестве инструментов запугивания присоединились пистолеты. Многие джентльмены, в частности кавалеристы, купили пистолеты и научились применять их на поле боя. Кроме того, многие отработали высокое искусство грабежа и вымогательства по всей стране и обнаружили, что пистолеты особенно эффективны при верховой езде. Подобные навыки так просто не забываются. Джон Эвелин называл «Гекторов» «идеальными дебоширами» и обвинял их в том, что они пьют кровь. Это обвинение, похоже, происходит из печально знаменитого сенсационного рассказа о группе побежденных роялистов в Беркшире, опубликованного в мае 1650 года в «Идеальном ежедневнике». Они якобы решили выпить за здоровье короля собственной крови и сделали это, надрезав собственные ягодицы. Лондонские «Гекторы» подобным не занимались, но Эвелин считал, что они вполне могут что-нибудь такое выкинуть. Расхаживая по улицам, запугивая горожан, громко и публично предаваясь практически всем известным формам плохого поведения, эта банда быстро приобрела печальную известность.

В городе они часто занимались «обчищениями» («scowering»): приходили толпой в таверну или пивную, выгоняли всех присутствующих, ели и пили до отвала и уходили, не расплатившись; останавливались они только для того, чтобы избить кого-нибудь, кто им не понравился с виду. Они были настолько хорошо известны, что слово «Hector» даже превратилось в глагол, означающий «запугивать, задирать или громко кричать на кого-либо».

С окончанием нашего периода эти лондонские высокородные банды разделились, превратившись в два страшнейших бича конца XVII – начала XVIII века: представители самых высоких аристократических родов превратились в распутников, потакающих всем своим порокам и страдающим от сифилиса, а менее богатых ждала короткая и жестокая жизнь джентльмена-разбойника с большой дороги.

* * *

Совершенно ясно, что проявления насилия со временем менялись в манере и направленности, но при этом они были крепко завязаны на пол и общественное положение. Насилие, конечно, считалось чем-то плохим и противоречащим общественным нормам, и, наверное, целый лес срубили под бумагу, на которой печатались обличительные речи в адрес лихих ребят, драчунов, дуэлянтов, мародеров и «Гекторов», но большинство из тех, кто предавался незаконному насилию, на самом деле подчинялись определенному набору неписаных правил. Самым главным из этих правил было то, что драки – это чисто мужское дело; женщины дрались намного реже и в основном сразу вцеплялись друг дружке в лицо и вырывали волосы. Когда дрались мужчины, они придерживались определенных стилей и использовали оружие, считавшееся подходящим для их общественного положения и подчеркивавшее их храбрость и мужественность. Джентльмены дрались на рапирах, простолюдины – на посохах и сельскохозяйственных инструментах, ливрейные слуги – на мечах и щитах. Быстрое и немедленное насилие применялось для защиты репутации обычного человека, а вот аристократы вызывали друг друга на запланированные заранее, формализованные дуэли.

Что особенно интересно, он упоминает «чистые подносы и белье» в списке хороших деревенских манер, а вот к складыванию салфеток относится с презрением. Чистоту в еде он хвалит как простую, честную любезность, признак настоящей гармонии между всеми, кто сидит за столом. А вот модное фигурное складывание салфеток – это, по его мнению, уже пустые, необязательные церемонии.

О том, что складывание салфеток довели в Англии до степени искусства, свидетельств довольно мало, но вот в Италии, из которой по Европе разошлось множество различных мод, практика стала весьма заметным элементом любого элитного ужина. Складывали, конечно, не личные салфетки, которые клали перед обедающими, а особый набор, сделанный специально для этих целей. Церемониальный обед, описанный Винченцо Червио в книге Il Trinciante («Раздельщик»), начался с того, что из сложенных гармошкой белых салфеток сложили замок. В башнях и внутренних двориках этого замка из накрахмаленных салфеток сидели живые птицы и кролики, одетые в коралловые ожерелья. Когда гости вошли в комнату под аккомпанемент музыки и фейерверков, открылись салфеточные ворота, и животные вылетели и выскочили на волю.

Первая книга, посвященная технике складывания салфеток, вышла в 1629 году под названием Li tre trattati («Три трактата»). Ее автором стал Маттиа Гигер, который работал в Падуанском университете, обучая молодых людей высокого происхождения искусству нарезания пищи, обслуживания за столом и складывания салфеток. Также этих молодых людей обучали правилам геральдики и символизму эмблем, чтобы они могли с помощью описанных Гигером методик сконструировать сложные, многозначительные центральные фигуры для столов. Подобные фигуры были очень ценны: они демонстрировали образованность и эрудицию не только их авторов, но и обедающих, которые оценивали их художественные достоинства и рассуждали о различных аллюзиях и смыслах, заложенных в них. Подобные моменты обеденного ритуала подчеркивали эксклюзивность и социальный престиж мероприятия. Снобы получали отличную возможность похвастаться перед своими менее привилегированными знакомыми тем, какие модные обеды с фигурами из салфеток посетили за последнее время. Но для других, того же Николаса Бретона, складывание салфеток стало целью для насмешек – возмутительным примером пустой церемонии и позерства.

Если разница между салфетками, которыми вытираются, и салфетками, из которых делают сложные скульптуры, более-менее понятна, когда речь идет о моральности хороших манер, то другие вопросы вовсе не так просты. Представьте, что один из ваших гостей громко рыгнул за столом. Вы могли оскорбиться его плохими манерами, неуважением к чувствам окружающих – но если гость хотел вызвать у вас замешательство, то он мог воззвать к Богу и к тому, насколько ценна простая честность в повседневной жизни. Как неловко: вы-то думали, что это вы заявили о своем моральном превосходстве, и тут вас осадили, напомнив, что не нужно ставить внешние проявления выше религиозной строгости.

Как мы уже видели, вопросы о том, насколько правомерны маскировка, сокрытие и притворство, стояли в первой половине XVII века довольно остро. Многие формы вежливого самоконтроля могли показаться лицемерием. Вильям Гаудж, в 1622 году описывая высказывания пуритан, приводил в том числе фразы: «Многие, у кого нет и искры страха божьего в сердцах, умеют держать себя очень ровно и манерно» и «Хорошие манеры – препятствие для благодати». (Он считал, что это плохие аргументы, но все равно потратил время, чтобы описать и опровергнуть их.) Но было ли такое поведение – прикрывать рот при зевке или отрыжке, отворачиваться при кашле или плевке, придумывать какие-нибудь отговорки, чтобы никто не подумал, что вы вышли из-за стола, чтобы отлить, – подобающим для набожного человека?

Здесь, похоже, мы видим второе разделение между природой «хорошего» и «плохого» поведения. Прикрытие наготы всячески поощрялось Библией, а вот о маскировке или прикрытии своих действий там ничего не говорилось. Если вы хотите следовать Закону Божьему, свободному от искусственных кодексов, придуманных людьми, вам намного легче быть скромными и вежливыми в одежде, а не искать для себя оправдания, зачем сдерживать отрыжку.

А еще мы часто встречаем жалобы о слишком «напускном» поведении излишне набожных людей. «Когда пуританство стало полноценной фракцией, особенно фанатичные мужчины и женщины выделялись своими напускными привычками в поведении и общении», – пишет писательница и поэтесса Люси Хатчинсон с явной враждебностью. В дополнение к «хромающей» походке часто жалуются на одежду, прически и манеру речи – наиболее публичные и заметные элементы самопрезентации. Но все равно остается ощущение, что в красивую обертку «я святее тебя» завернуты не очень хорошие манеры, которые вызывают раздражение и дискомфорт.

Те, кто особенно стремился показать себя «набожными», часто называли себя «просто говорящими», «честными в делах» или «простыми в манерах»; эти фразы мне отдаленно напоминают современного человека, который начинает говорить со слов «не хочу вас обидеть, но…», после чего произносит что-то очень оскорбительное, провоцируя вас на реакцию. Фраза «извините, говорю как есть» после какой-нибудь грубости работает примерно так же. Говоря так, вы заявляете о своем праве отказаться от доброты и хороших манер в пользу высокого морального авторитета «истины». Да, я хорошо понимаю, что моя интерпретация очень субъективна и не основана ни на чем, кроме моих познаний в современной культуре, но я считаю, что нельзя исключать возможности, что фразы вроде «мои манеры просты» играла примерно такую же роль. Если вы когда-нибудь сможете отправиться в прошлое, пожалуйста, проверьте это и расскажите мне.

Жажда мучает

Пить или не пить, вот в чем вопрос. Что считается более грубым в пабе: сразу отказать, возмутив всех вокруг, или же все-таки приложиться к кружке? И то и другое можно посчитать плохим поведением. Отказаться выпить – это оскорбление и открытая провокация, а пьянство – это отвратительное, животное поведение. Опять-таки все зависит от контекста и степени. Алкоголь пили все. Слабоалкогольный эль и пиво были главным повседневным напитком. Воду пили либо опустившиеся на самое дно нищеты, либо, как гласит пословица, корнуольцы (что само по себе может говорить о более низком стандарте жизни), и обычно по необходимости, а не потому, что очень хотели. Тогда считалось, что эль и пиво имеют определенную питательную ценность, а вода бывает «плохой» и вредной.

Эти «знания», конечно, были получены не из современного научного анализа, а на основе простого опыта. Застоявшуюся, затхлую или грязную воду часто считали причиной болезней и плохого здоровья. Согласно очень популярному медицинскому справочнику Эндрю Борда «Рацион здоровья», например, «вода сама по себе не полезна для здоровья англичан». Единственная вода, которую он рекомендовал пить, содержалась в разбавленном вине, и то он советовал фильтровать и кипятить воду, прежде чем добавлять ее в вино. Эль (делался из ферментированного ячменя, дрожжей и различных традиционных травяных добавок, но без хмеля), с другой стороны, Борд считал «для англичанина самым естественным напитком», который «делает мужчину сильнее», а вот пиво (в него добавляли хмель, который улучшал вкус и служил одновременно консервантом) было «естественным напитком для голландца», но оно «делает мужчину толстым». Этот справочник был написан в 1540-х годах, когда пиво еще считалось импортным напитком, известным в основном в столице. Когда пиво распространилось, вытеснив традиционный эль почти везде, кроме самых отдаленных деревень, беспокойство из-за лишнего веса быстро улетучилось. А вот рецепт разбавленного вина – это хорошее напоминание о том, что большинство людей в основном пили очень слабоалкогольное вино, эль и пиво. Когда мы читаем о солдатах или крестьянах, которым выдавали по восемь пинт (около 4 литров) эля в день, не нужно представлять себе современные стандарты. Точное содержание алкоголя в исторических напитках установить крайне сложно, но современники давали очень четко понять, что существовало два основных вида напитков: сильно разбавленная «обычная» версия, которую ежедневно пили и мужчины, и женщины, и дети, и намного более крепкая – для празднеств и общественных мероприятий.

Когда я пыталась готовить пиво и эль по рецептам XVI века, результаты выходили весьма разнообразными, но в общем и целом можно сказать, что мои домашние настойки («малые эли») были примерно втрое-вчетверо слабее, чем современное бочковое пиво, а «крепкие» эли по крепости были примерно между бочковым и бутылочным. Если выпить восемь пинт малого эля в течение дня, когда вы занимаетесь тяжелой физической работой, вы даже особо не порадуетесь, не говоря уж об опьянении – особенно учитывая то, насколько стойким становился организм, который с детства получал регулярные дозы этого напитка. Когда вставал вопрос «пить или не пить», речь обычно шла о крепком эле, пиве или неразбавленном вине; повсеместное употребление слабых напитков принималось как должное.

Явное пьянство раздражало многих людей самых разных профессий. Не стоит удивляться, слыша, как известный пуританин Вильям Принн описывает пьяниц как «отвратительных, свиноподобных, нерасчетливых и шумных», но глубокая враждебность, озвученная в популярной балладе 1624 года «Закон для сквернословов и пьяниц», говорит о том, что отвращение и гнев в отношении пьяниц не ограничивались ни классом, ни религиозными взглядами. Вот как начинается вторая часть:

Вы, прожигающие жизнь В животном пьянстве, Пока ваши тела И дыхание не провоняют; Вы, сидящие, присосавшись К крепкой бочке, Пока в лохмотья Не превратится ваша одежда; Вы, своим хлебаньем Преображающие лица, Превращающие себя из людей В свиномордий.

Пьяница в самом своем неприглядном виде

Баллада сопровождалась гравюрой, изображавшей человека, который стоял у стола возле гостиницы или таверны. Его шляпа сдвинута набекрень, а нос изображен большим и заштрихован в попытке передать яркий цвет на черно-белом рисунке. Он стоит, расставив ноги, над горшком для мочи, словно страдая от недержания, а изо рта у него исторгается струя рвоты.

То была довольно популярная тема для баллад, позволявших читателям посмеяться над идиотами, которые отступили от честных увеселений и дружбы в сторону отвратительных привычек. «Some were carousing while others were singing, / others like sots lay dead drunk on the floor, / Some at their fellows glasses were slinging, / Another vomiting behind the door» («Одни веселились, другие пели, третьи лежали на полу мертвецки пьяными; кто-то кидался в друзей стаканами, кто-то блевал за дверью») – вот такой куплет был в другой балладе, тоже с явным удовольствием проиллюстрированной.

Подобное довольно жестокое удовольствие от наблюдения за наиболее отвратительными аспектами пьянства мы видим и в реальной жизни – на примере Томаса Марша из Лейер-Марни, графство Эссекс; этот случай описан историком Марком Хейлвудом в книге Alehouses and Good Fellowship in Early Modern England («Пивнушки и веселые компании в Англии начала Нового времени»). Томас Марш был одним из группы людей, которые собрались в среду вечером в пивной Тёрнера; среди выпивавших был и приходской констебль Джон Лафкин. Именно из-за участия Лафкина этот случай привлек внимание суда: констебля обвинили в неисполнении служебных обязанностей. Джон Аултингс, проходивший по делу свидетелем, прибыл в пивную в шесть вечера, когда веселая компания уже собралась. Примерно в девять вечера Джон Лафкин драматичным тоном потребовал от владельца принести «фаулер» («fowler»), большой «каменный горшок», в котором, по прикидкам Аултингса, содержалось почти два галлона (около 9 литров) крепкого пива. Возможно, в какой-то момент его наполнили заново, ибо когда наш свидетель, который переночевал в одной из комнат на втором этаже, с утра спустился вниз, Лафкин и еще несколько человек все еще «играли». Томас Марш, однако, был «настолько пьян, что крепко уснул за столом, опустив голову, пуская пену и слюни и даже обмочившись во сне». Его друзья решили, что это отличная шутка, притащили мешок и надели его Маршу на голову. Когда Томас Марш не отреагировал – он явно потерял сознание, а не просто уснул, – Джон Лафкин крикнул ему в ухо, что его теперь будут называть «фаулером», а потом расстегнул ему гульфик, выставив гениталии на всеобщее обозрение. Лишь на следующее утро последний из этой пьяной компании покинул пивную – они сидели там сорок восемь часов кряду.

Не считая потери сознания и рвоты, пьяницы были легкой жертвой и для других пороков: от азартных игр, курения и драк до выставления себя полными дураками посредством танцев

Если уж самый большой сосуд в пивной имеет собственное прозвище («фаулер»), становится совершенно ясно, что запойное пьянство таких масштабов не было чем-то необычным в приходе Лейер-Марни. В подобных заведениях можно было купить отдельные кружки или чашки с пивом и элем, но чаще всего люди, приходившие компанией, покупали на всех большой кувшин и, возможно, приносили свои кружки. Благодаря этому владельцам пивных не обязательно было покупать много посуды, а совместная выпивка становилась куда более дружеским действом; с другой стороны, из-за этого очень трудно оценить, сколько же на самом деле выпил Томас Марш. Может быть, его погубила именно нерасчетливость.

Самый верный способ вызвать чужое отвращение – напиться до потери сознания, рвоты или недержания мочи. Громко петь и кричать поздно вечером, идти по улице, шатаясь и натыкаясь на людей, и ввязываться в драки – тоже неплохие способы оскорбить и разозлить прохожих, которые действуют и сегодня. Было еще и долгосрочное неодобрение – в том случае, если вы тратили все деньги на выпивку и не могли обеспечивать жену, детей и себя. В таких случаях даже ваши старые собутыльники могли сделать вид, что вас не знают; этому посвящена жалобная баллада 1615 года «Никто меня не любит»:

Нет у меня звонкой монеты, И пью я сутками, И друзья меня сторонятся, Никто меня не любит.

А вот если пить умеренно, оставаться «веселым» и хорошим компаньоном и при этом не предаваться «пьянству», то с вами все будет хорошо. Умеренно пьющий человек никого не расстраивал и не раздражал – он как раз считался честным малым. На каждую балладу, проклинающую пьяниц, приходилось две, в которых воспевалась добродетельность веселых собраний, на которых пропускали стаканчик-другой, хотя некоторые из них были довольно непочтительны. Баллада начала XVII века «Прогнать холод» рисует картину тепла и гармонии: «Старые распри забываются на дне кувшина», когда соседи встречаются за кувшином эля. Более элитные поэмы и песни посвящены ценности вина (а не пива или эля) для вдохновения остроумных разговоров и плавных стихов. Поэт и драматург Бен Джонсон и его друзья были особенно плодотворны в этой области. Еще одно достоинство алкоголя, на которое часто указывали в более скромных произведениях о питии, – он помогает справиться со стрессом и напряжением повседневной жизни. Людям советуют «отбросить заботы» или пить, смеяться и петь, «несмотря на все беды». Но главное достоинство совместных выпивок – это все-таки дружба, добрососедство и товарищество.

Разницу между запойным и умеренным употреблением довольно четко описывают в балладе «Здоровья всем добрым друзьям», которая начинается со слов «Be merry my hearts, and call for your quarts, / and let no liquor be lacking» («Будьте веселы, друзья, и доставайте свои кварты, и пусть напитков хватит всем»), но во втором куплете все-таки звучит и предупреждение:

Нельзя нас назвать пьяницами, Пока мы ведем себя хорошо, Будем пить, но останемся цивильными.

Быть «цивильным» – вот ключ. Само по себе употребление алкоголя – не плохое поведение; пока вы следуете правилам приличия, то есть не демонстрируете окружающим свои телесные жидкости или что-нибудь совсем интимное, вы ведете себя хорошо. Если вы контролируете себя, вы «хороший человек», а вот если не можете или не хотите, то ваше пьянство отвратительно.

До сих пор мы говорили только о мужчинах-пьяницах. Однако женщины, естественно, тоже напивались вдосталь. Елизавета Кларк, в девичестве Киффин, – особенно характерный пример. Она жила в приходе Миддл, графство Шропшир, во второй половине XVII века, и Ричард Гау, один из соседей, рассказывает, как однажды вечером ее муж Фрэнсис «пошел за ней в пивную очень темной ночью, но она, не желая возвращаться, притворилась, что на улице так темно, что она ничего не видит; он сказал, что отведет ее за руку, и они прошли половину дороги до дома, и тогда она притворилась, что потеряла туфлю, и едва он отпустил ее руку и стал шарить в поисках туфли, она убежала обратно в пивную, заперла дверь и так и не пришла домой». Елизавета была не единственной в деревне любительницей выпить. Джудит Даунтон «ежедневно ходила в пивную», где «проматывала имущество мужа так быстро, что это казалось невероятным». Вильям и Джудит Кроссы были настоящей семейной командой, оба «одержимые привычкой к пьянству», и тоже очень быстро растратили все свои деньги.

Пивные и пьянство были доступны не только мужской половине населения, тем не менее есть свидетельства, что к женскому пьянству относились менее терпимо, чем к мужскому. Немецкий путешественник Томас Платтер удивился, что женщинам вообще разрешают публично пить, отметив, что «особенно любопытно то, что женщины, как и мужчины, а то и чаще них, ходят в таверны и пивные для удовольствия. Они считают большой честью, если их возьмут туда и угостят вином с сахаром; а если пригласят только одну женщину, она приведет с собой еще трех или четырех, и они будут весело произносить тосты в честь друг дружки». Отметим, что женщин «приглашают» в таверны, и это считается своеобразным подарком. Если посмотреть на одну из весьма немногочисленных баллад, прославляющих женскую дружбу в пивной, то мы увидим в них похожий тон: там говорится, что подобные собрания допустимы, но с определенными оговорками.

Так выпьем же за наше здоровье, Сегодня нам будет весело: Вчера наши мужья ушли на всю ночь, А сегодня мы придем домой, когда захотим. Выпьем теплого вина с сахаром — Видите, сегодня холодно? И давайте тратить деньги не считая — Мы так редко собираемся вместе.

Эта баллада под названием «Четыре остроумные сплетницы, склонные к веселью» (ок. 1630) – довольно-таки дерзкая вещица, полная отговорок. Историк Аманда Флезер в своей книге Gender and Space in Early Modern England («Гендер и пространство в Англии начала Нового времени») проанализировала упоминания людей, присутствующих в пивных, в судебных делах Эссекса и обнаружила, что женщин среди них было 36 процентов, – так что можно сказать, что поход в пивную для женщины считался совершенно нормальным, допустимым поведением. Впрочем, игнорировать различные оговорки и ограничения для пьющих женщин тоже нельзя. Дело Джейн Бун, Анны Мельбурн и Елизаветы Багг, собравшихся в лондонской таверне в 1631 году, – хорошее напоминание о действовавших двойных стандартах. Три одинокие женщины спокойно выпили «жженого вина» (ферментированного вина вроде бренди), затем пошли к владельцу заведения и попытались расплатиться. Тот был в ярости и заявил, что слуга вообще не должен был их обслуживать и что они не должны больше здесь появляться никогда. Елизавета запротестовала, сказав, что они вполне могут расплатиться за выпитое, но трактирщик в ответ назвал ее «шлюхой» («jade») и добавил, что «все, кто с тобой пришли, тоже шлюхи».

А что насчет отказа от выпивки? Мы уже встречались с важной в данном случае концепцией: «за здравие» («a health to…»). Пить «за здравие» было так или иначе обязательным для всех. Когда кто-то (обычно мужчина) вставал, поднимал бокал и произносил волшебные слова, все остальные мужчины обязаны были выпить. Проповедник Томас Томпсон, похоже, однажды обидел целую комнату, отказавшись пить. В одной из своих проповедей 1612 года он всячески ругает этот обычай, но дело там явно еще и в каком-то личном дискомфорте: он говорит, что человека, который отказывается пить, «не считают хорошим малым и обзывают подкаблучником или пуританином».

В правление Генриха VIII обычай был довольно невинным: за здравие (обычно короля и/или хозяина дома) пили один или, может быть, два раза на каком-нибудь празднике или другом важном мероприятии, но вот к тому времени, как в 1625 году на трон взошел Карл I, он получил куда более широкое распространение. За здравие пили все кому не лень. «Веселые парни» из одной баллады по очереди пьют за здоровье каждого из них в пивной: «Вот, честный Джон, я пью за тебя, за Уилла и за Томаса». В другой балладе была строчка «За тебя, добрый Гарри»; она звучала рефреном после каждого куплета, и в этот момент нужно было пить (а куплетов было больше двадцати). И похоже, просто глотком «для приличия» было не отделаться. «Каким позором было для человека оставить каплю на дне кружки! Каким оскорблением было для компании не пожелать здоровья всем и каждому!», а уж пропустить пару заздравных тостов было «величайшим неуважением и оскорблением, какое можно было нанести персоне, за здравие которой пили», – отмечает Клемент Эллис в 1660 году, добавляя, что за такое дело могли даже вызвать на дуэль.

Обязательность была одним из главнейших аспектов заздравных тостов. После того как ритуал начинался, отказаться не было уже никакой возможности. Для тех, кто хотел повеселиться, это было как раз весьма кстати. Предложите тост, и вашему приятелю на другом конце стола, который уже ерзает в кресле и говорит, что с утра надо на работу, придется задержаться чуть подольше. Еще пара тостов, и он уже не сможет трезво оценить последствия своих действий. Заздравные тосты удерживали группы вместе, превращая простые встречи, чтобы пропустить пинту под конец дня, в затяжные, длившиеся до ночи попойки. Ричард Янг в 1654 году писал именно об этом и был явно не рад. «Они завлекают людей за стол, а потом сначала пьют за здоровье такого-то, потом – за здоровье такой-то, моей супруги, потом за здоровье всех супруг по очереди, потом за какого-нибудь лорда или леди, потом за хозяина, за судью, за капитана, за командира и так далее, и уже не могут остановиться».

Кроме того, тосты служили своеобразным «социальным клеем», публичным обменом любезностями: этикет попойки требовал, чтобы тот, кому вы посвятили комплимент, в ответ сделал такой же комплимент. Формальные, шаблонные комплименты помогали быстро найти общий язык даже малознакомым людям. В этих рамках могли без особых трудностей и неловкости общаться представители разных классов – и это весьма беспокоило нескольких комментаторов-джентльменов, в том числе Клемента Эллиса.

Когда роялисты стали проигрывать Гражданскую войну, заздравные тосты стали политическими. Тост «За здравие короля (или королевы)» всегда был одним из самых распространенных, но в тот исторический момент он приобрел совсем иное значение. В 1640–50-х годах тост за монарха был политическим заявлением – вы в открытую заявляли, что поддерживаете короля; многие считали подобное подстрекательством или даже государственной изменой. Но, с другой стороны, тост был простым и традиционным действием, и его можно было произнести где угодно. То была форма протеста, доступная любому человеку, независимо от общественного положения и жизненных обстоятельств. Вы могли выпить за здравие короля тихо, в компании надежных людей, или громко выкрикнуть тост в публичной пивной, произнести его печальным и разочарованным тоном или же, напротив, с надеждой и дерзостью.

К концу 1640-х годов подобные «политические» тосты попали даже в печать – в сборниках баллад появилось немало роялистских застольных песен. Одной из первых стала «За здоровье придворного», и начиналась она так: «Come boyes fill us a Bumper, / wel make the nation Roare» («Давайте, ребята, налейте нам кружку, и вся страна взревет»). В песне призывали «пить до дна за короля» («a Brimmer to the King»), а в этих строках политическая природа песни особенно очевидна:

Мы парни в самом деле верные, Карлу желаем всего наилучшего, Мы знаем, что его кровь королевская, И его имя никогда не падет.

Просто прославлять Карла автору оказалось мало: в балладе еще и поливают грязью парламент и самых заметных его сторонников. Подозреваю, строчку «Pox on Phanaticks» («Пусть оспой болеют фанатики») исполнители кричали с особым удовольствием.

Была, конечно, и определенная опасность. В очень многих случаях у людей возникали проблемы из-за тостов за здравие короля. В пивной «Красный лев» на главной улице Бристоля, например, в 1649 году состоялась большая драка после того, как группа солдат-парламентаристов услышала тост за здравие Карла и маркиза Ормонда. В драке погибло два человека. За короля пило столько народу, и это иной раз приводило к таким беспорядкам, что в 1654 году парламент решил вообще запретить любые тосты за здравие, после чего поэт Александр Браун написал:

Они проголосовали, и нам теперь Нельзя вообще пить за здравие, Ни за короля, ни за Содружество, Что ж – теперь мы будем делать это тайно.

Впрочем, скрытность, судя по всему, была вовсе не обязательной: даже после запрета появлялись все новые заздравные баллады, да и людей, у которых из-за таких тостов возникали проблемы, тоже меньше не стало.

Итак, пить или не пить? И так и этак вы обязательно кого-то разозлите. Либо оскорбите физические чувства людей, обмочившись или проблевавшись, либо их моральные принципы, заставив их к вам присоединиться. Тяжкий грех против добрососедства – отказаться пить, или задеть чьи-либо политические взгляды заздравным тостом, или просто встать и уйти в середине пирушки. Вы можете подорвать чужую репутацию, заклеймив человека пьяницей, если он пьет, или подкаблучником, если не пьет. В общем, почва весьма плодородная.

Вонючий воздух

«[О]твратительно для взгляда, ужасно для носа, вредно для ума, опасно для легких»: король Яков I считал, что курение табака – очень плохая привычка. Впрочем, при этом ему весьма нравились доходы от налогов с продажи табака, на которые в том числе финансировались экспедиции по колонизации Америки. С 1580-х годов широкое распространение табака подарило людям три новых способа разозлить соседей. Самый очевидный – конечно же, курить или нюхать его, что было весьма неприятно для глаз и носа короля; или же вы могли торговать им в тавернах, пивных, аптеках, бакалейных лавках и на шумных вечеринках, доставлявших немало хлопот соседям; наконец, вы могли сами выращивать табак, лишая короля доходов.

Первые клубы дыма принесли в Англию моряки, плававшие в Испанию, когда королем был еще Генрих VIII. К середине 1560-х годов запах табака стал обычным делом в портах, но лишь в 1580-х он стал окутывать тела капитанов, имевших политическое влияние при дворе. Дрейк и Рэли были настоящими знаменитостями, и после того как они переняли привычку североамериканских индейцев, табак по-настоящему распространился по стране. К 1588 году Вильям Гаррисон описывал популярность новой привычки, объясняя для тех, кто, очевидно, вращался в менее модных кругах, что «вдыхание дыма индейской травы под названием табак с помощью инструмента, похожего на маленький черпак, сейчас очень популярно». Немецкий гость Пауль Генцнер, посетивший Лондон десять лет спустя, с немалым удивлением рассказывает: «На этих спектаклях [театральных постановках и травле медведей] и везде в других местах англичане постоянно курят никотиновую траву, известную в Америке как табак».

Англичане курили маленькие трубки, которые требовали немалых усилий в обслуживании. Если вы сами курили трубку или у вас есть знакомые любители трубочного табака, то знаете, что даже современные трубки и сорта табака, отобранные после сотен лет экспериментов, требуют определенных усилий. Табак нужно зажигать, пепел – вытряхивать, чашу периодически заполнять. Держать трубку зажженной довольно нелегко. Учитывая, что в XVI веке чаши трубок были очень маленькими (около двух сантиметров в длину и один – в диаметре), отклонение чаши от горизонтальной оси составляло всего тридцать градусов, а спички и зажигалки еще не изобрели, даже опытный курильщик мог попасть впросак. Так что, слыша, что в начале XVII века люди брали уроки курения, возможно, не стоит так уж сильно над ними смеяться. Или, с другой стороны, стоит, ибо именно к этому призывает нас Бен Джонсон в пьесе «Всяк вне своего нрава» (1600), говоря устами одного из персонажей: «Он приходит сюда каждый семестр, чтобы выучиться курению табака и нескольким новым движениям». «Новые движения» в данном случае означают трюки с дымом. Дымовые кольца умели пускать, конечно, уже тогда, равно как и «дымовые шарики» (несколько маленьких выдохов подряд); особенно модным, впрочем, считалось умение выдыхать табачный дым носом.

Другой драматург, Томас Деккер, рассказывает нам о культуре курения намного подробнее. Он ненавидел курение и делал курильщиками всех своих самых глупых, пустых и антисоциальных персонажей, в какой-то момент даже назвав их «вонючками». В то время курение было еще довольно дорогой привычкой (поэтому трубки были такими маленькими), а весь табак покупался у испанцев или португальцев, и, чтобы поднять свой статус богатого, модного курильщика, можно было купить весьма дорогую атрибутику. Во-первых, вам нужна коробка для хранения табака. Она должна быть относительно непромокаемой и по возможности герметичной. Еще вам нужно разжигать трубку – так что покупайте огниво с кремнем и кресалом, опять-таки достаточно приличного качества, чтобы трут не отсырел. Многие курильщики пользовались специальными маленькими щипцами, чтобы подносить горящие угольки из камина или жаровни к трубке. А еще вам понадобится инструмент для очистки на случай, если трубка забьется. Томас Деккер насмешливо предлагал сделать все эти вещи из серебра или золота, чтобы потом, когда вы спустите на курение все деньги, их можно было хотя бы заложить в ломбард.

Если вы хотели досадить кому-нибудь, пыхнув табачком в лицо, то стоило выбирать для этого наиболее эффективную обстановку. Например, церковь. Католическая церковь в континентальной Европе запретила курение в церкви и всех «священных местах» как отвратительную и безбожную привычку. Англиканская церковь так не поступила, но священнослужители чувствовали себя вправе – даже, собственно, обязанными – метать громы и молнии против «похотливой» природы курения и его якобы тесной связи с пьянством и другими пороками. Если вам не хватит смелости, чтобы закурить в церкви, то можете попробовать вызвать недовольство окружающих за обеденным столом, где запах мог «обратить любой вкус в пепел». Бесконечные разговоры о табаке – его различных типах, что лучше, «трость» («cane») или «пудинг», какой купец его привез, где его вырастили, о цвете, текстуре, сухости и чистоте, о том, насколько мелко его нарезали, о различных болезнях, которые, по мнению некоторых (не всех) медиков, он мог вылечить, – тоже, по мнению некоторых комментаторов, довольно-таки сильно раздражали собеседников, особенно если сопровождались клубами дыма. Другие жаловались, что из-за курения люди стали неразговорчивы, что глупцы затыкают рты трубками и усердно курят, когда не знают, что сказать. Так или иначе, большинство нелюбителей табака были согласны в том, что с курильщиками очень скучно общаться.

В 1614 году на рынки Лондона прибыл первый коммерческий груз табака без посредников с Иберийского полуострова: его привез Джон Рольф из Джеймстауна в Виргинии. Первые годы этого колониального поселения выдались катастрофическими. В 1607 году немало мужчин (и мальчиков, но без женщин) отправились в Америку, вдохновленные тем, что сейчас называют первой в истории настоящей рекламной кампанией. Словно простаки-читатели Томаса Деккера, они приняли все преувеличенные обещания за чистую монету – большинство поселенцев не взяли с собой никакого сельскохозяйственного оборудования, да и земледельческим опытом не обладали. Прибыли они в неудачное время (в Америке стояла засуха), вели себя тоже не лучшим образом, так что вскоре начались стычки друг с другом и с местными жителями; это не сулило ничего хорошего. Несмотря на кораблекрушение и кризис финансирования, в следующие несколько лет за первыми поселенцами последовали другие мужчины с припасами и оборудованием (немногим позже туда наконец приехали и женщины), но дела все равно шли крайне тяжело. Сотни поселенцев умерли от голода и болезней, утонули или погибли в военных конфликтах – были даже случаи каннибализма.

Прибытие Джона Рольфа, который пережил кораблекрушение и потерял на Бермудах жену и ребенка, стало поворотной точкой – вскоре за ним прибыл четвертый флот с припасами. Благодаря улучшившимся условиям он сумел вырастить высокосортный табак, который можно было продать в Лондоне. Предыдущие образцы, которые завозились из колонии, были местной разновидности и никому не понравились, а вот новый сорт вырастили из семян, тайком привезенных с Тринидада. По оценкам Барнаби Рича, солдата, ставшего писателем, в 1614 году, когда привезли первый урожай из Виргинии, в Лондоне было уже 7000 торговых точек для продажи табака. Это, скорее всего, преувеличение, но все-таки дает определенное представление о размере рынка, который могла обслуживать колония. Во многих торговых заведениях табак был не основным продуктом. Основными поставщиками, похоже, служили таверны и аптеки, но были и другие лавки, в которых табак стал главным или вообще единственным товаром. Покупателям часто предлагали оставаться и курить у дверей лавки – так появились новые места для социализации.

Во многих местных лондонских записях в следующую пару десятилетий можно найти жалобы о новой привычке и новых заведениях. Судьи из Серджантс-Инн, например, несколько раз попытались закрыть «соседнюю» лавку, которая немало раздражала их «вонью и запахом табака». Нелюбители табака часто упоминают его запах, но это было далеко не единственным, что они находили отвратительным в подобных заведениях. «Его лавка – настоящее рандеву любителей поплеваться, где люди разговаривают носами, а их слова – дым», – так в 1628 году Джон Эрл описывал типичного торговца табаком. Мы уже отмечали ранее, что табак, как считалось, помогал выводить флегму из организма – все его якобы полезные медицинские свойства основывались на этой характеристике. Кроме того, из-за популярных тогда сортов табака и форм трубок смола поднималась из чаши с дымящимися листьями вдоль трубки и попадала в рот курильщику, и ему приходилось сплевывать эту темную горькую жидкость. Окрестности табачных лавок, должно быть, быстро приобрели характерный облик и постоянный запах.

А теперь перейдем к налогам. Это история, развернувшаяся вдали от столицы, возле зеленых пологих холмов Глостершира, окружавших маленький городок Винчкомб. Там предприимчивая группа людей стала выращивать собственный табак. Не самого, может быть, лучшего качества, более стойкую разновидность, чтобы выдержал климатические условия, но, учитывая отсутствие затрат на перевозку и таможенных пошлин, продавать его можно было весьма дешево. Кроме того, по слухам, он был еще и слегка галлюциногенным, что лишь повышало его привлекательность. К сожалению, король смотрел на все это иначе. Еще в 1604 году, написав свою обличительную речь против злокозненного растения, «Ответный удар по табаку», Яков поднял налог на табак с очень скромных 2 пенсов, как при Елизавете, аж до 6 шиллингов 10 пенсов (примерно на 4000 процентов!). В 1619 году он приказал, чтобы любой табак, независимо от происхождения, провозили через Лондонский порт, чтобы повысить собираемость налогов, и запретил выращивание этой культуры в Британии.

Это, скорее всего, прозвучало для жителей Джеймстауна как сладчайшая музыка: Испании и Португалии, которые торговали в основном через Бристоль, стало куда труднее ввозить табак, а местных поставщиков и вовсе полностью отрезали от конкуренции. Благодаря резко выросшим продажам и благосклонности короля колония решила немного посорить деньгами и купила двадцать мужчин-африканцев, а также оплатила проезд женщин из Британии. Мужчин, которых во время путешествия окрестили, сначала взяли на работу как законтрактованных рабочих, но это равенство с бедными англичанами быстро закончилось, и позже работорговцы избегали каких-либо духовных поучений, которые позволили бы африканцам опираться на христианство наравне с белыми. За мужчин заплатили деньгами, а вот женщин, по сути, приобрели как «жен», отгрузив по 120 фунтов табака за каждую. (Формально женщины не были обращены в рабство; им предложили бесплатное путешествие в колонию, дав понять, что в обмен они отказываются от права выбирать себе мужа; когда они прибыли, мужчины-колонисты разобрали их себе в жены и заплатили компании.)

Жителям Винчкомба, впрочем, нововведения весьма не понравились. Один из крупных фермеров, Джон Стратфорд, всерьез отнесся к пожеланию короля и уничтожил весь свой урожай, но его соседи, более мелкие производители, продолжили выращивать табак, а на следующий год его снова высадил и сам Стратфорд. «Перетягивание каната» после этого продолжалось еще восемьдесят лет. Согласно местным записям, в 1630-х годах на четырнадцати земельных участках выращивали табак, в приходском амбаре для десятины сушили листья, а пару домов на Норт-стрит превратили в магазины, где торговали конечным продуктом. Правящие режимы несколько раз отправляли солдат, чтобы урезонить фермеров. Они сжигали поля, дрались с местными жителями, но ничего не добились. Во время экспедиции 1653 года командир отправил в столицу довольно жалобное письмо:

Я собрал 36 лошадей и рано утром отправился в Челтенем, где обнаружил вооруженную толпу, охранявшую табачное поле. Мы пробились через них и вошли в город, но не обнаружили констебля – лишь новую толпу мужчин и женщин, которые требовали крови за свой табак, так что любое действие привело бы к кровопролитию. Солдаты стояли твердо, с пистолетами наготове, и приказали толпе разойтись, но те не послушались, а из Винчкомба прибыли еще 200 человек. Мэр Кларк не явился, а мне нужны указания. Десять человек даже за 4 дня не уничтожат хороший табак вокруг Челтенема. Корнет отказывается действовать, а некоторые констебли в этих местах сами торгуют табаком и выращивают его. Мне пришлось отступить; судьи лишь мешали, а не помогали нам.

Вам почти жаль его, правда? Почти. Через двадцать три года, очевидно, тоже ничего не изменилось: Сэмюэль Пипс отмечает в своем дневнике, что в Винчкомб снова отправили отряд солдат, «чтобы уничтожить тамошний табак, который местные жители высаживают, нарушая закон, и всегда так делали, и, несмотря на постоянную угрозу уничтожения, часто приводимую в исполнение, они все равно его выращивают».

Если вам нужны еще какие-нибудь советы по поводу того, как досадить некурящим, предлагаю вам воспользоваться самой потрясающей из когда-либо сделанных иллюстрированных листовок, «Гербом табачника» («The Armes of the Tobachonists»), опубликованным в 1630 году. На двух третях листовки располагается изображение, сверстанное подобно настоящему гербу и придуманное, как утверждает сопровождающий текст, группой сводников, проституток, сутенеров, брокеров, рыцарей стояка (клиентов проституток), крикунов и обычных простаков, которые «сидели, курили и ругались в тесной комнате, дыша, пыхтя, сопя, плюясь и харкая, чихая и откашливаясь» – идеальное описание их произведения.

Для тех, кто не очень искушен в чтении сложных визуальных образов формальной геральдики, дополнительный текст у основания изображения проясняет несколько тонкостей. Но достаточно будет сказать, что на щите, по сторонам которого стоят два иностранца-трубочиста, а «гребнем» служит мавр с двумя курительными трубками, выдыхающий дым из ноздрей, изображен голый мужчина с расставленными ногами; он стоит к нам задом и смотрит на нас, высунув голову между ног. Из его рта торчат еще две трубки, а из задницы поднимается шлейф дыма – судя по всему, какое-то «новое движение» (да, каламбур здесь умышленный; о смысле слова «motion» мы поговорим в следующей главе).

Будучи аллюзией на самую грязную из телесных функций – но без появления собственно экскрементов, – пуканье и даже разговоры о нем достаточно неприятны, чтобы спровоцировать более чувствительного слушателя или вызвать смех у более шумного. Одну из моих любимых хитрейших форм можно найти, например, в «Цветах эпиграмм» Тимоти Кендалла (1577):

На гравюре Джорджа Гловера, созданной примерно в то же время, изображается похожее явление. На ней вы видите модную леди с цветком и маленькой «карманной» собачкой, носящей титул «oderatus» («благоуханная»). Это визуальное изображение чувства обоняния, а сопровождающий гравюру стих гласит:

Отговорка, что воздух испортила ваша собака, действовала не всегда: уже тогда люди вполне понимали, в чем дело.

Разговор о пуканье послужил отличным материалом для пародии на тяжеловесные и неуклюжие девизы и эмблемы того времени. А еще он отлично подходит для политической сатиры. «Парламентский пук» 1607 года был одним из самых популярных и долговечных политических комментариев того времени; его периодически пополняли и обновляли вплоть до 1630-х. Вдохновленная настоящим пуком Генри Ладлоу – весьма громким, изданным во всеуслышание и вызвавшим хохот всей палаты общин, – поэма начинается со следующих слов: «Never was bestowed such art, / upon the tuning of a fart» («Никогда еще так искусно не настраивали пук»). Произведение было пересыпано каламбурами и упоминаниями имен известных депутатов того времени:

(Словом «motion», конечно, обозначалось одновременно опорожнение кишечника и предложение законопроекта в парламенте.) Поэма так долго сохраняла популярность благодаря своему замечательному юмору и простой, предсказуемой структуре: ее даже превратили в балладу и пели на хорошо известный мотив. Кроме того, размер был настолько прост, что любой достаточно остроумный человек мог без труда присочинить к поэме несколько новых строк.

«Thanke God quoth Sir Edward Hungerford / That this Fart proved not a Turdd» («Слава Богу, – сказал сэр Эдвард Хангерфорд, – что этот пук не разрешился какашкой»), – так продолжается «Парламентский пук». Разговор о какашках – это следующий шаг по дороге отвращения после разговоров о порче воздуха. Когда Томас Деккер, описывая ужасное поведение «лохов», решил изобразить худшее из всего, что вы могли сделать в таверне, он упомянул голые задницы и дефекацию. «Попросите оборудовать закрытый стул и заявите джентльменам, что вам приходится тратить сотни фунтов в год на лекарства», – начинает он. Вы нарушите правило «не привлекать внимания» самым драматичным возможным образом. Во всех книгах по этикету молодым людям рекомендуется облегчиться перед приемом пищи, чтобы не пришлось бежать в уборную из-за стола. Попросить закрытый стул (стул с приделанным к нему горшком, который после использования закрывался крышкой) – значит объявить о своем намерении на всю комнату, и это куда хуже, чем просто попросить горшок, ибо вы подразумеваете, что собираетесь не только пописать, но и покакать. Упоминание лекарств – еще одна отличная вариация на тему, напоминающая о слабительных и поносах: второй по распространенности специализацией для медиков после кровопускания было приготовление различных средств для того, чтобы «просраться».

Кроме словесной сдержанности, вежливые люди, в противоположность деккеровским простакам, старались скрывать и любое поведение, которое могло привлечь внимание к телесным функциям. «Неподобающим для скромного, почтенного человека будет готовиться к облегчению в присутствии других людей, равно как и подтягивать свои одежды при всех после этого. Кроме того, он не будет мыть руки, вернувшись в приличное общество из приватного места, ибо причина мытья рук вызовет у окружающих неприятные мысли». Это указания, которые давал Джованни делла Каза в 1558 году: джентльмен должен отчиститься и одеться в приватной обстановке и выйти лишь после того, как его тело снова «чисто и аккуратно» и полностью прикрыто. Весь процесс нужно проводить незаметно, чтобы не давать людям ни малейшего намека на то, где вы были и что там делали.

Пытаясь то ли шокировать, то ли вызвать отвращение, то ли весьма грубо повеселить читателей, Томас Деккер не останавливается на закрытом стуле: он советует своим «лохам» «пригласить из-за стола ближайшего друга, чтобы он поговорил с вами, пока вы сидите в отдельной комнате». Сообщив всем о наиболее неприятном для окружающих процессе организма, вы еще и должны были заставить кого-нибудь присоединиться к вам, покидая столовую и направляясь в другую комнату, где вам поставили закрытый стул. Это все равно, что сейчас пригласить кого-нибудь пойти вместе с вами в кабинку общественного туалета.

Оправление нужды считалось приватным действием. Ассоциация была настолько сильной, что изображение человека, сидящего в сортире со спущенными штанами, Вацлав Холлар использовал для персонажа по имени «Спрятанный» («All-Hidd»), или «тот, кто прячется, чтобы его не ругали» в наборе тематических игральных карт. В мире, где вы почти постоянно с кем-то вместе, где даже постель, не говоря уж о спальне, является общим пространством, единственным местом, где одиночество было вам гарантировано, где вы могли спрятаться от общественного неодобрения, оставался туалет или комната с закрытым стулом. (Собственно, даже английское слово «privy» – «туалет» – является сокращением от «place of privacy», «приватное место».) Даже наш возмутительный мистер Деккер понимал, что подобные инструкции нужно как-то обосновывать, и привел якобы реальный, пусть и зарубежный, печально знаменитый пример: советуя своим простакам пригласить в туалет друга, он добавил к этому фразу «как делает великий французский лорд». Чтобы вызвать еще большую неприязнь, он рекомендовал по возвращении в столовую обязательно поднять вопрос, какой литературой лучше всего подтираться: это даст вам возможность символически обмазать экскрементами литературное творчество всех присутствующих.

Грязные, неприятно пахнущие, истекающие непонятными жидкостями, безобразные человеческие тела лучше всего держать подальше от глаз и мыслей приличных, вежливых людей. Из всех «приватных» частей тела наиболее вероятным, конечно, было в течение дня обнажить зад. Мужчины могли развязывать гульфики (примерный эквивалент расстегивания ширинки), если им нужно было только отлить. Повернувшись спиной, вы успешно скрывали гениталии, да и способов скрыть звук и запах тоже было немало. Например, довольно часто встречаются упоминания о том, как люди писают в камин или дымоход. Это один из способов скрыть запах – особенно если возле камина стоит горшок. Благодаря тяге запах мочи уходил вверх вместе с дымом. Кроме того, запах дыма сам по себе неплохо маскировал другие неприятные ароматы. Менее вежливые мужчины (или те, кому совсем уж приспичило) могли отливать прямо в огонь или золу, где моча быстро испарялась. Несколько мгновений пахнет очень неприятно, а потом все рассеивается (да, я лично при таком присутствовала). Если же камин не горит или в него отливает сразу слишком много мужчин, то это весьма гадкий и вонючий вариант. В высокой концентрации запах мочи уже не маскируется запахом дыма – он становится просто ужасным и держится очень долго.

Чтобы облегчиться на улице, вы должны были спрятаться за деревом или кустами, о чем рассказывает немецкий путешественник Томас Платтер. Он писал о невероятном поведении в Баларюке, близ Монпелье, которое наблюдал в 1595 году. Судя по его замечаниям, он явно веселился и не упустил случая поддеть иностранцев. Баларюк был одним из первых курортных городов, где люди пили минеральные воды в лечебных целях. Выпив стакан воды, богатые посетители уходили, и, «поскольку вода действует быстро и вызывает изобильный стул, очень странно смотреть, как все облегчаются прилюдно, даже соперничая друг с другом, ибо кустов или деревьев, чтобы спрятаться, там нет».

Женские выделительные процессы были менее явными, чем мужские: им вообще не приходилось ничего обнажать благодаря длинным юбкам и отсутствию трусов. Достаточно просто поставить горшок в удобном месте и присесть над ним, прикрывшись юбкой. А если вы одни в туалете, вообще достаточно просто немного задрать юбку.

Мужчинам, которые хотели сходить по-большому, однако все-таки приходилось обнажать зад, и, судя по моде тех времен, это было довольно затруднительно. И элегантно одетый мужчина, и его более бедные и практичные собратья прикрепляли чулки или брюки к дублету на поясе. То было продолжением давней мужской традиции: одежда, закрывающая ноги, крепилась к простому жилету, который носили под плащом или мантией. Ношение брюк на ремне – намного более современная привычка. В ранние годы одежду соединяли друг с другом узлами («points»), позже основным типом соединения стали крючки. Сохранившиеся предметы одежды говорят нам о том, что способов соединения было несколько. Сэр Роуленд Коттон, депутат парламента и богатый джентльмен, например, носил кремовый атласный костюм, в который оделся, в частности, когда в 1618 году писали его портрет. Сейчас этот костюм – экспонат в Музее Виктории и Альберта в Лондоне, и на нем видны сорок отверстий для крючковых соединений вдоль пояса дублета и брюк. Они соединялись вместе в двадцати местах. Каждое крепление представляло собой бечевку или ленту длиной около восьми дюймов (20 см) с металлическим наконечником, чтобы ее было легче продевать в отверстие. Сначала ленту продевали в отверстие в дублете снаружи внутрь, затем – в соответствующее отверстие на поясе брюк, опять-таки внутрь, затем к соседнему отверстию, через него наружу и наружу через соответствующее отверстие в дублете. Закреплялась конструкция простым узлом. Двадцать подобных креплений гарантировали, что костюм сэра Ричарда Коттона ровно и гладко сидел на нем, без растяжек и обвисания на поясе, и уж тем более с него не могло ничего внезапно сползти в самый неподходящий момент.

И братья Стуре из Швеции (их убили в Уппсальском соборе, а одежду, в которой они приняли смерть, сохранили на память), и Козимо Медичи, правитель Флоренции, вполне доверяли двадцати парам отверстий для крепления штанов, но вот у одного анонимного немецкого дворянина их было тридцать девять. А теперь представьте, что вы в туалете, и вам не просто надо развязать два десятка узлов и потом завязать их обратно: половина этих узлов еще и находится у вас за спиной.

Первая возможная линия обороны – регулярные утренние визиты в туалет. Начиная с Эразма, все авторы практических инструкций для мальчиков из благородных семей и джентльменов советуют хорошенько посидеть в туалете, на закрытом стуле или ночном горшке, прежде чем одеваться – а потом надеяться, что больше вам в течение дня, «завязавшись», уже не потребуется обнажать зад. Но что, если все-таки потребуется? Богатые (и высокомерные) люди брали с собой слуг, которые отвязывали и снова подвязывали штаны; во время дефекации они, правда, уходили или хотя бы отворачивались. Заставлять их остаться или тем более вытереть вам зад – просто отвратительное поведение, хотя, конечно, даже этому не сравниться с деккеровским простачком, который требовал того же самого от равного себе по положению.

Если же у вас нет слуг, на вас не давит придворная мода, а кишечник далек от надежности, то можете попробовать другие подходы. У простолюдинов штаны держались на намного меньшем числе креплений – их не очень беспокоил идеальный имидж, – но основная проблема оставалась неизменной независимо от того, богаты вы или бедны, и мужчинам удалось найти два довольно простых и практичных решения.

Брюки обычно довольно хорошо держались, даже если их закреплять только сбоку и спереди. Если вы считали, что вам придется пойти в туалет в одиночестве, то просто не завязывали крепления на спине. Чтобы снять штаны, вы просто ослабляли боковые крепления и высвобождали зад примерно таким образом, как изображено на картине «Спрятавшийся». Окончив свои дела, вы просто подтягивали штаны обратно и затягивали боковые крепления, которые оставались на местах. Впрочем, после подобного упражнения зад ваших штанов мог показаться несколько обвисшим. Те же, кто хотел оставаться независимым и элегантным, расстегивали дублеты, снимали весь костюм с плеч, вообще ничего не развязывая, и сбрасывали его на пол. Чтобы заново одеться, достаточно было натянуть дублет обратно на плечи и застегнуть его. Ваш портной, наверное, счел бы это просто ужасным поведением с вашей стороны, потому что хорошо скроенный и идеально подогнанный костюм слишком сильно натягивался во время этих маневров. (Большинство знакомых мне мужчин, регулярно носящих одежду Елизаветинских времен, применяют именно этот подход; по их словам, там все очень просто и довольно быстро.) Однако это не только сохраняло одежду элегантной, но и не давало вам выставить напоказ еще одно оскорбительное напоминание о телесных функциях: грязные фалды рубашки.

Как мы вкратце упоминали, обсуждая женские походы в туалет, женщины обычно не носили трусов; не носили их и многие мужчины. Свидетельств о том, что мужчины носили трусы, довольно немного, а вот о женщинах – вообще исчезающе мало. Итальянские куртизанки, например, описываются и изображаются одетыми в большое, похожее на панталоны нижнее белье для пущего возбуждения, а на посмертном изображении в Вестминстерском аббатстве Елизавета I изображена в льняных панталонах (которые, возможно, являются плодом фантазии скульптора) и более реалистичном корсете. В расходных ведомостях братьев Ньюдигейтов, Джона и Ричарда, в бытность их студентами Оксфорда в 1619 году дважды упоминаются мужские трусы: в первый раз речь идет об их стирке вместе с чулками, во второй – о починке. В 1688 году Рендл Холм, описывая одежду, которую можно использовать в геральдических изображениях, в книге «Академия геральдики», определяет трусы как «пару льняных нижних штанов, которые носят некоторые мужчины». Но в целом информация довольно скудна.

Голые задницы, как мужские, так и женские, в Англии часто изображаются вместе с отодвинутой в сторону одеждой. О рубашках, сорочках и чулках говорится много, а вот о трусах, панталонах и кальсонах – нет. Даже расходные ведомости Ньюдигейтов – не такой и убедительный источник, как могло показаться. Трусы упоминаются лишь два раза, причем довольно близко один от другого, словно во время стирки возникла проблема и их вскоре пришлось зашивать. Кроме счетов за стирку, в этих ведомостях за три года (сначала – учеба в Оксфорде, затем – работа в лондонских судебных иннах) пять раз упоминается пошив новых рубашек и около двенадцати – покупка новых чулок, многочисленные закупки воротников и манжет, а вот новые трусы – ни разу. Надетые трусы не должны быть никому видны, так что, возможно, дело в том, что их внешнему виду не уделяли особого внимания. Или же они были сделаны из особенно износоустойчивых материалов и, соответственно, не требовали частой смены. Третья возможность – братья Ньюдигейты были необычны в том, что внесли трусы в свои списки вещей (в ведомостях и описях имущества трусы начинают упоминаться лишь позже), но на самом деле их повседневные привычки были вполне обычными. Может быть, они просто не считали, что трусы нужно носить ежедневно; может быть, подобная одежда обычно поддевалась под самую красивую вышитую рубашку. Ибо главным прикрывающим заднюю часть туловища предметом одежды у большинства мужчин были фалды рубашки.

И сохранившиеся рубашки, и требования к ткани, содержащиеся в различных руководствах по пошиву рубашек, показывают нам, что этот предмет одежды доставал примерно до колен. По обеим сторонам были разрезы, которые шли от кромки до верхней части бедра, так что ткань можно было легко заткнуть под штаны спереди и сзади, не стесняя движений. Любые неприятные пятна оставались на рубашке, не попадая на штаны. Соответственно, фалды рубашки считались по умолчанию грязными, и если их не заправить, то вы показывали себя грязным сразу на двух уровнях. Во-первых, незаправленная рубашка просто напоминала о туалете и обо всем, что с ним связано, а во-вторых, торчащая поверх брюк рубашка означала то, что под брюками рубашки нет.

А ну-ка, девушки!

А ну-ка, девушки, давайте поговорим о месячных. Смело, громко и гордо. Эта телесная функция вызывала отвращение у самых широких слоев населения. Даже сейчас люди с куда большей неохотой в открытую говорят и шутят о менструациях, чем о пуканье, дефекации или мочеиспускании. Общему совету «о ваших телесных процессах должны знать только вы сами, и лучше всего не намекать на них ни словом, ни действием» особенно строго следовали именно в этом случае. В популярных балладах много говорится о том, как люди отливают, пердят, блюют, облегчаются, плюют, рыгают и даже извергают семя, но пока что я не нашла еще ни одной, в которой хотя бы самым завуалированным образом упоминаются ежемесячные истечения крови. О них молчат и в пьесах, и в поэмах, и в сборниках шуток, и в письмах, и в судебных протоколах. Более-менее регулярно менструации упоминаются только в небольшом числе медицинских справочников. Даже здесь многие авторы стараются не говорить о женских телах, представляя мужское тело как образец для всего человечества и стесняясь говорить о женском теле, опасаясь «распутства», словно секс – прерогатива только женского начала.

Начиная с Авиценны (персидского ученого, чье более точное имя звучит как Ибн Сина; он умер в 1038 году), большинство мужчин – медицинских писателей пользовались древнегреческими, римскими и арабскими источниками, в которых утробу называют чем-то вроде канализации, которая выводит токсины и грязь из женского тела в форме менструальной крови. В одном тексте 1586 года, например, говорится: «Все врачи согласны в том, что утроба подобна сточной канаве». Древние религиозные верования также утверждали, что женщины во время менструаций «нечисты» и в их присутствии сворачивается молоко, скисает вино, запотевают зеркала и «портится» слоновая кость. В официальную христианскую доктрину эти верования не входили, но они были распространены среди широких слоев населения. Впрочем, на самом деле согласны были не все врачи: травник Николас Кульпепер, в частности, в «Руководстве для повитух» (1651) написал, что «авторы расходятся во мнениях». Уже Томас Рейнольд, автор первого трактата по гинекологии на английском языке, «Рождение человечества» (1545), считал, что в менструации самой по себе нет ничего грязного. «Я не знаю у женщин никаких тайных выделений, которые они должны от кого-либо скрывать; ни одна часть женского тела не более и не менее отвратительная, чем мужская», – писал он.

Томас Рейнольд был практикующим врачом, который перевел основную часть своего текста с немецкого языка, но он вносил дополнения и поправки в тех местах, где его знания и представления отличались от авторских, и это положительное, пусть и очень защищающее, отношение к женской репродуктивной системе как раз было одним из таких изменений. Николас Кульпепер, размышлявший в том же ключе, что и Рейнолд, аккуратно изложил два противоположных аргумента. Одна группа врачей считала менструальную кровь «ядовитой», концентрированной смесью различных отходов жизнедеятельности и ядов. Немалая часть их практики заключалась в том, чтобы обеспечивать регулярное и полное выделение менструальной крови, ибо даже следовые ее количества могли привести к печальным последствиям для физического и душевного здоровья женщины. Они предлагали различные лекарства, которые «вызывали женские истечения» (эти лекарства, кстати, часто содержали абортивные средства вроде болотной мяты). Тем не менее господствующая медицинская теория одновременно утверждала, что во время беременности та же самая менструальная кровь перестает вытекать из организма, потому что она требуется для выкармливания ребенка через пуповину. Более того, после рождения менструальная кровь перерабатывалась в материнское молоко и продолжала служить питанием для младенца. Два этих медицинских «факта» заставили других врачей утверждать, что сама по себе кровь не может быть «ядовитой», но «вредна лишь в изобилии», то есть когда ее слишком много или слишком мало. То, что это «изобилие» наступало довольно часто, считалось еще одним непреложным фактом, и даже Кульпепер, который выступал за то, что женская репродуктивная система сама по себе совершенно здорова, был с этим согласен. Если менструальная кровь смешивалась с «плохими влагами» или «слишком надолго задерживалась в теле», она «портилась» и вызывала «тяжелые симптомы».

Врачебный дневник Джона Холла (зятя Шекспира) показывает типичную работу врача-мужчины с пациентками. Для издания он подготовил истории болезней девяноста трех пациенток, четырнадцать из которых лечил от проблем с менструациями; примерно у половины он диагностировал слишком обильные истечения, у другой половины – слишком слабые. Если очень грубо говорить, то оба типа «расстройств» он лечил чистками кишечника; при лечении собственной дочери он записывал, сколько раз у нее был стул после каждой дозы. Такой высокий процент менструальных проблем в выборке пациенток говорит нам о том, что Джон Холл активно искал такие случаи, а во время консультаций почти всегда задавал вопрос, как дела с «истечениями». Он словно ожидал проблем в этой области. Его дочь, например, страдала от «конвульсии рта», но курс лечения в основном строился вокруг восстановления месячных. Выздоровление было тесно связано с возвращением менструаций. Неважно, считал ли врач менструальную кровь ядовитой или нет: общее ощущение, что месячные и все, что с ними связано, опасны, пронизывало все общество.

Врачебные дневники Саймона Формана демонстрируют похожее мышление. Немало его пациенток было женщинами. Его практика основывалась на смеси астрологии, общепринятой тогда галеновской медицины и алхимических работах Парацельса. Согласно анализу историка Лорен Кассел, в 44 процентах записей Формана о пациентках упоминается репродуктивная система, с особым акцентом на «остановку матки из-за сгущения влаг» (скопления менструальной крови); в результате он даже написал трактат на эту тему. Астрологические карты и наблюдения «различных женщин, страдавших от подобных проблем», а также прочитанные медицинские тексты привели его к выводу, что большой процент женских проблем со здоровьем – и физическим, и умственным, и эмоциональным, – в конечном счете сводится к проблемам с очищением утробы. В рамках собственных исследований он даже записал невероятно редкие для той эпохи женские мнения о менструации. «Я провел тщательный опрос среди серьезных матрон, повитух и других, чтобы узнать, избавляется ли матка от того, что получает от мужчины несколько раз за месяц, или нет. И они сказали мне, что да, она освобождает себя от всего, что получила от мужчины, и испускает ветры (подобно желудку) из вульвы». Эта маленькая частичка практической информации, что семенная жидкость не хранится в утробе в течение месяца и, соответственно, менструальная кровь не полна гнилого семени, не содержалась ни в одном из медицинских текстов, которые читал Форман.

Подобное понимание (и непонимание) природы менструаций привело к неприятию и отвращению к теме в немедицинских кругах. Одной из реакций на такое положение дел стало нежелание вообще эту тему обсуждать. Когда один викарий, Амброз Вестроп, упомянул с кафедры «вопросы, связанные с женскими выделениями», прихожане решили, что он осквернил «таинство проповеди», и сильно оскорбились. Во время секвестраций 1643 года это стало одним из основных поводов для смещения его с должности. Публичные дискуссии женских телесных функций, особенно в таком контексте, были совершенно недопустимы.

Но в основе подобного отвращения лежало не только беспокойство из-за физического разложения, якобы свойственного менструальной крови. Во внимание нужно было принимать также религиозные и духовные коннотации. В XVI–XVII веках вся женская репродуктивная система считалась пораженной особенным духовным позором, связанным с дочерьми Евы. Адам, конечно, тоже согрешил в Эдеме, но его грех считался менее порочным, и, соответственно, мужчины были запятнаны меньше. Отпадение человечества от Божьей благодати считалось виной Евы, которая соблазнила Адама. Для тех, кто не рос в христианской, иудейской или исламской культуре, идея, что человек, нарушивший закон («не ешьте яблоки»), менее виновен, чем человек, заставивший его нарушить закон, кажется довольно странной, но с исторической точки зрения мощь этой интерпретации недооценить невозможно. Религиозные мужчины всех мастей и в самых разных формах заявляли, что женщины особенно склонны к греху, моральным упущениям и ошибочным суждениям потому, что происходят от Евы. Словам и действиям женщины нельзя доверять. За женщиной всю жизнь должны следить отец, братья и муж – так считало подавляющее большинство населения. Женщины, окруженные подобными посланиями с самого детства, принимали и обычно активно поддерживали этот анализ. Женственность низка и подозрительна, а менструации – сама суть отличия женщины от более сильного и чистого мужчины.

Поскольку месячные – это чисто женское явление, большинство мужчин могли считать (и считали) их тем, что происходит с более слабыми и низшими существами из-за грехопадения и позора Евы. Полное молчание на эту тему отлично подходило для этих мужчин. Даже будучи отцами и мужьями, мужчины могли дистанцироваться от «порчи» месячных, настаивая, что это «женские вопросы», которые не должны обсуждаться при мужчинах, а практическую сторону и вовсе нужно держать от них подальше. С нечистотой и болью нужно справляться тайно и безмолвно. Как отдельные мужчины реагировали на менструации в приватной обстановке, конечно же, неизвестно; возможно, многие из них поддерживали своих жен и не чувствовали никакого стыда, когда дело происходило в семье, но тогдашнее общество и господствующие идеологии вполне позволяли им реагировать со стыдом и скрытностью.

Боль и опасность деторождения, которые все-таки обсуждались шире, большинство протестантских священнослужителей считали заслуженным Божьим наказанием для женщин, возможностью искупить первородный грех. С болью нужно было смиряться как с «милостью», которая позволяла женщине приблизиться к благословенному состоянию. Молитвы, рекомендуемые для женщин в родильных комнатах, часто включали в себя фразы, благодарящие Бога и принимающие мучения как «справедливую награду за мои многочисленные грехи». Беспокойства о душевной и телесной чистоте в этих высказываниях часто переплетались. В проповеди Джона Донна в соборе Святого Павла, посвященной успешному рождению ребенка у леди Донкастер в 1618 году, проводилась распространенная тогда связь между грязным, кровавым и «нечистым» процессом деторождения и духовной нечистотой первородного греха и виной Евы в отпадении от благодати. «Наши матери зачали нас в грехе, и, будучи завернутым в нечистоты, как любой человек может извлечь чистое из нечистого?» – спросил он, а затем пустился в долгие рассуждения о навозе, крови и человеческих экскрементах.

Сейчас, конечно, с большинством этих беспокойств, непониманий и недоумений в современном западном мире покончили. Врачи уже давно знают, что менструальная кровь не ядовитая и не гнилая. Большинство людей согласны, что во время месячных молоко не скисает. Утроба, полная невыделившейся крови, не является главной причиной душевных болезней у женщин, да и большинства физических жалоб тоже. Очень немногие религиозные лидеры открыто говорят о дополнительном бремени женщин, связанном с первородным грехом (по крайней мере не так открыто и не так громогласно, как их предшественники). Тем не менее неловкость и таинственность никуда не делись. Даже реклама женских гигиенических продуктов остается довольно робкой и скромной – со знаменитой голубой жидкостью, которая демонстрирует впитывающую силу, и здоровыми молодыми женщинами, которые неспешно прогуливаются по залитым солнцем лужайкам. Начните разговор о месячных на публике, и на вас тут же зашикают; мужчины часто краснеют, отворачиваются или уходят. Часто подобные разговоры больше всего задевают тех мужчин, которые особенно любят похабные и женоненавистнические шутки. Я вряд ли единственная женщина, которая специально заводила подобные разговоры, чтобы смутить мужчину в подобной ситуации. Но если даже в нашем просвещенном вроде бы мире разговор о ежемесячных излияниях считается плохим поведением, представьте, насколько оскорбительным публичное упоминание этого явления было, когда все эти беспокойства считались оправданными, когда доктора медицины и священники полностью соглашались, что женская утроба и ее циклы опасны – и морально, и духовно, и физически.

С этой точки зрения не стоит удивляться полному молчанию, с которым встречается тот, кто ищет информацию о женских истечениях. Какой автор баллад рискнет вставить в песню строчку, которая настолько сильно расстроит клиентов? Он мог писать о практически любой другой телесной функции и надеяться, что над этим посмеется хоть какая-нибудь часть потенциальной аудитории. Он мог ругать любые преступления, от адюльтера до воровства, от колдовства до ереси, давать подробные описания отвратительного и шокирующего поведения, но вот слов, которыми можно было описать менструацию и все равно продать хотя бы один экземпляр баллады, просто не было.

Так как же женщины справлялись во время месячных? Мне часто задают этот вопрос – правда, в основном это делают зрелые, более-менее уверенные в себе женщины, которым удается застать меня в приватной и спокойной обстановке. А я могу только догадываться. Молчание практически полное. У меня обычно два предположения: пояса или пессарии. Поскольку нижнего белья тогда не носили, любую впитывающую прокладку нужно было удерживать поясом. Именно так поступали в XIX – начале XX века – у нас есть и сохранившиеся предметы, и рассказы женщин. Подобные прокладки делались из сложенной ткани или тканевого мешочка, набитого одноразовым абсорбирующим материалом. Ткань требовала стирки, примерно такой же, как детские пеленки – сначала вымачивание в холодной воде, потом тщательное протирание. Если на современную – или по крайней мере недавнюю – практику можно хоть как-то ориентироваться, то конкретно этой стиркой занимались вне нормальной домашней рутины. В женских рассказах о практике XX века, в том числе и моих собственных родственниц, говорится, что эти предметы гигиены отстирывали и оттирали отдельно и приватно, каждая женщина – свои. Выставлять эти перепачканные ткани на обозрение даже других членов семьи было очень стыдно. Когда мои родственницы рассказывали мне о том, как дела обстояли в сороковых и пятидесятых, эти обычно общительные и прямолинейные женщины краснели и приходили в ужас от одной мысли о том, что женскую гигиеническую ткань можно стирать с обычным белым бельем.

Прокладки и пояса были довольно тяжелым и неудобным вариантом, так что, вполне возможно, определенная часть женщин предпочитала пессарии. Современным эквивалентом этого устройства в определенной степени можно назвать тампон. Использование медицинских пессариев в ту эпоху хорошо задокументировано; возьмем хотя бы вот это лекарство от недостаточных выделений из книги Кульпепера: «Если она не девственница, возьмите пролесник, отбитый в мешочке, и сделайте из него пессарий с цветками золототысячника. Или возьмите измельченный чеснок с маслом лаванды». Оговорка «если она не девственница» весьма важна. Сразу становится ясно, что пессарий нужно было вставлять во влагалище, и определенную роль должна была сыграть ткань. Кроме того, подчеркивается, насколько важно было для тогдашней культуры ничего не вставлять во влагалища девственниц, чтобы сохранить невинность для «дефлорации» в брачную ночь. Тампоны, если они и существовали (а я не могу категорически этого утверждать), предназначались для опытных, замужних женщин, а не юных девушек.

Впрочем, и здесь возможны два практических метода. Один – удлинить медицинский пессарий: представьте себе маленький льняной мешочек, наполненный теми или иными абсорбирующими материалами; правда, в этом случае мешочек может порваться, и выйдет довольно неприятно. Другой вариант – полоска льняной ткани, туго скрученная в цилиндр. Сама по себе форма исторически подтверждена – она присутствует среди разнообразных повязок, пластырей и тканевых подкладок, которыми пользовались медики. Пародийная героическая поэма Джона Тейлора «Во славу чистого льна» (1630) рассказывает нам о судьбе изношенных рубашек, простыней и платков:

Утратят форму или истончатся — Пойдут тогда на корпию хирургу, На скрутку, на подкладку иль на пластырь, Лечить чтоб раны с головы до пят.

Автор, конечно, не упоминает менструации как таковые, но использование скрученной старой, поношенной и, соответственно, весьма хорошо впитывающей ткани для остановки кровотечения говорит о многом. Такая скрутка весьма напоминает современные тампоны и доставляет намного меньше трудностей, чем пессарий. Небольшую полоску льна отстирать гораздо проще, чем прокладку или мешочек. Как настоящий экспериментатор, я попробовала все три метода на себе и хочу сказать, что скрученная полоска льна – лучший из всех. Лучше держится, удобнее, да и гораздо легче не испачкаться.

Голая правда

Обнажение считалось куда менее отвратительным, чем демонстрация менструальных тканей или публичное обсуждение подобной практики. Нагота – это, конечно, грешно и постыдно, но вместе с тем возбуждающе и вполне достойно обсуждения. Вы могли говорить о наготе, проповедовать о наготе, публиковать рассказы о голых людях и даже их изображения, если хотя бы притворялись, что порицаете это, – примерно как современные газеты, которые делают все, чтобы выкопать какой-нибудь скандал и порадовать читателей жареными рассказами о плохом поведении. Притворяясь, что имеют моральное превосходство, и осуждая прегрешения других, они считают, что могут сколько угодно копаться в грязи и безнаказанно фантазировать.

Самыми знаменитыми документами в этой области являются рассказы середины XVII века об анабаптистах, рантерах, диггерах, квакерах и адамитах, религиозных и политических экстремистах, живших в эпоху интеллектуальных и философских экспериментов. Религиозные и политические оппоненты этих групп (то есть практически все остальные) часто обвиняли их в том, что они ходят голыми. Инсинуация оказалась очень эффективной: она содержала в себе зерно истины вместе с изрядной дозой удивленного и радостного отвращения.

Проповедники различных направлений десятилетиями говорили о «голой правде» и проклинали тщеславие модников и грешность сокрытия своей истинной природы. Не забывайте обо всех беспокойствах и страданиях по поводу фальши приветственных ритуалов, застольных манер и «неправильной» одежды. Соответственно, отказ от одежды как жест духовной преданности и чистоты нес в себе определенный резонанс. Но, с другой стороны, обнаженные тела подозрительны, неконтролируемы, похотливы и грешны.

В 1641 году, когда цензура в печати, по сути, перестала работать, вышел первый из серии памфлетов, описывавших и денонсировавших религиозные отклонения, сопровождавшийся откровенными ксилографиями обнаженных прихожан. В «Осуждении новой секты под названием адамиты» изображался голый мужчина-проповедник, стоящий на стуле. Обнаженная женщина с роскошной гривой распущенных волос стояла неподалеку, у ее ног лежала сброшенная сорочка. Этот вид явно взволновал проповедника, у которого заметна сильная эрекция. Перед ним стоит другой голый мужчина, вооруженный длинным шестом, и бьет его прямо по половому члену. Рядом с его ртом – речевой пузырь с фразой «Опустись, гордая плоть, опустись». Такое изображение сразу привлечет внимание на книжной полке или на лотке торговца балладами. В тексте, сопровождающем изображение, говорится о якобы существующей группе рьяных протестантов, которые стояли обнаженными перед Богом во время молитв и отказывались следовать общепринятым брачным обычаям, разрешая мужчинам заниматься сексом с любой женщиной, с которой пожелают (женщинам таких вольностей не дозволяли). На самом деле свидетельств реального существования подобной секты найти очень трудно, не считая подобных статей таблоидного типа, но и издателям, и публике идея очень нравилась.

Адамиты якобы во время молитвы

В том же году, что и «Осуждение новой секты», в печати появилась вторая версия жизнеописания адамитов, с другой, весьма грубо сделанной гравюрой, на которой изображались восемь обнаженных тел, стоящий пенис, какие-то палки и слова «Изыди, похоть» в речевом пузыре. Обе этих гравюры сделали долгую, активную карьеру, появляясь в различных памфлетах в течение следующих лет пятнадцати. «Изыди, похоть», в частности, сопровождала текст «Любите друг друга» (1642), «Проповедь, прочитанную в первый день в Лиден-холле» (1643) и «Религию рантеров» (1650). Тему развивали и ранее, соединяя вместе несколько сцен – в том числе женщину, стоящую на коленях и целующую задницу голого мужчины, и небольшую группу обнаженных танцоров обоего пола, которые отмечали запрещенный праздник Рождества.

И снова голые прихожане

Иногда в таких практиках обвиняли адамитов, иногда – рантеров, иногда – квакеров, например, в тексте «Мечта квакеров» (1655). В общем, любых последователей странных или необычных религий обвиняли в том, что они любят ходить голыми. Странных и необычных религиозных верований тогда было вдосталь: секты делились, объединялись и делились снова. Бушевали дебаты, причем даже на высочайших уровнях правительства: какой формы протестантизма должна придерживаться страна? В одной раздраженно-веселой балладе все описывается особенно хорошо:

У Синода было четыре года, Чтобы найти нам религию. Но они так до сих пор и сами не знают, Что им нужна за новая «редакция». Все мудрецы спрашивают: кем нам быть? Браунистами или пресвитерианами? Предаться антиномистской ереси? Или стать борцами за независимость? Или, скажем, безвредными адамитами И тоже не носить одежды?

На этот раз мы якобы видим рантеров

Мнения историков о том, существовала ли в действительности религиозная секта адамитов, расходятся; также они не пришли к единому мнению по поводу того, действительно ли другие религиозные группы, чье существование имеет больше доказательств, например рантеры, молились обнаженными. Но есть немалая вероятность, что обсуждение подобных выходок (неважно, реальных или нет) в популярной прессе вдохновило на обнажение существовавших чуть позже квакеров. «Обнажение как знак» («Going naked as a sign») – эта фраза несколько раз встречается в ранних квакерских трудах, а в денонсации этого религиозного направления со стороны человека, который сам когда-то был квакером, упоминается, что «он [Абиезер Крипп] обычно проповедовал совершенно голым и говорил богохульные вещи». Стоит ли подобные враждебные комментарии полностью принимать за чистую монету, или же нужно делить их примерно на десять? Трудно сказать с точностью, но это действительно неплохая возможность привести в ужас соседей и заставить их усомниться в своей вере.

Попотеем немного

Даже пара дюймов открытой кожи могла показаться оскорбительной блюстителям скромности и чистоты. И – да, сейчас я имею в виду физическую, телесную чистоту, а не духовную и моральную. Тела считались изначально грязными: источали пот, жир и неприятные запахи, а также более очевидные отходы жизнедеятельности и прочие жидкости. Чистоты, согласно популярному во времена Тюдоров и Стюартов мнению, можно было добиться, регулярно меняя чистую льняную одежду, закрывавшую тело. Именно «смена» грязной льняной нижней одежды на новую и чистую очищала кожу от нечистоты, делая человека «чистым, свежим и аккуратным».

В популярных рассказах о жизни при Тюдорах и Стюартах много говорится о том, что они не мылись водой; нам часто предлагают презрительно посмеяться над придворными, которые носили сложнейшие и невероятно дорогие костюмы, прикрывая вонючие, гноящиеся тела. Но на самом деле все было не так. Если вы хоть немного почитаете любые письменные источники времен Тюдоров и Стюартов, то быстро заметите, как они одержимы чистотой. Все хорошее «чисто и свежо», а все плохое – «грязно» или «нечисто». Помните, как часто в оскорбительных фразах упоминались грязь, вши и нечистота? В проповедях тоже постоянно говорят о чистоте, чистоплотности и незапятнанной добродетели в противовес грязному, испачканному, вонючему греху. Красивые люди обычно описываются как приятно пахнущие и аккуратные, а уродливые – как вонючие и неопрятные. Часто говорят, что викторианцы считали чистоту эквивалентом благочестия, сделав из работы по дому и гигиены настоящий культ, но если вы сравните литературу двух эпох, то у вас создастся впечатление, что это Тюдоры и ранние Стюарты были маньяками чистоты. По крайней мере в теории.

Добиться телесной чистоты на практике – это уже совсем другой вопрос. Никто не хотел пользоваться мылом и горячей водой. Мыло уничтожало естественные масла, защищавшие кожу, а горячая вода заставляла раскрываться поры. Это считалось очень опасным, потому что, согласно медицинским представлениям того времени, раскрытая, лишенная масел кожа делала человека уязвимым для болезней. Невидимые источники инфекции, как считалось, переносятся по воздуху миазмами и стремятся попасть в тело любым возможным способом. Самое уязвимое для болезней отверстие – это, конечно, ноздря. К счастью, миазмы, пусть и невидимые, якобы выдавали себя запахами. Соответственно, первая линия обороны от любых заболеваний – избегать плохих запахов. Чистота играла здесь важную роль: она изгоняла плохие запахи из дома, а также с одежды и тел членов семьи и слуг.

Следующим уязвимым местом был рот, так что пища и напитки должны были быть как можно более чистыми. А еще это заставляло людей держать рот закрытым, как диктовали хорошие манеры. Если кто-то ходит с приоткрытым ртом, он явно идиот и скорее всего больной, потому что миазмы легко попадают в организм через широко раскрытые ворота. А вот третьей по опасности «точкой входа» после носа и рта считались открытые поры кожи. В прошлом публичные бани были рассадниками самых неприятных и ужасных болезней (в том числе сифилиса, который был особенно «популярен», потому что там многие проститутки встречались с клиентами), а потом, когда правительство закрыло бани в качестве профилактической меры, страх перед горячей водой лишь усилился.

Таким образом, чистота очень важна для здоровья, но как ее добиться, не раскрывая пор? К счастью, для этого есть лен. Чистый лен. Мужчины носили льняные рубашки, чулки или (очень редко) кальсоны, ночные колпаки, воротники и манжеты. Вместе эти предметы одежды практически полностью покрывали тело. У женщин главную роль играла сорочка, которая доходила примерно до середины икры, а ниже эстафету принимали опять-таки чулки. Льняные чепцы они носили и днем, и ночью, а разнообразные манжеты, платочки, колпачки, шейные платки, шарфики и вуали закрывали все остальное, кроме лица и рук.

Лен весьма отличался от двух других основных тканей, шерсти и шелка, потому что лен впитывал воду и жир, а шерсть и шелк – отталкивали. Кроме того, чем старее и изношеннее лен, тем лучше его впитывающие свойства. Поношенные, застиранные льняные вещи впитывают намного больше нежелательного вещества, чем новые ткани. Кроме того, грязь и жир очень хорошо видны на белом льне, так что и вам, и всем остальным сразу понятно, насколько он чист (или грязен). Из-за того что грязь так заметна, в гигиенических делах нужно быть весьма бдительными: вы должны давать окружающим понять, что в самом деле чисты и не представляете никакой угрозы их здоровью. Чем чаще вы меняете льняную одежду, тем чаще стираете ее и тем больше грязи с себя убираете.

В прошлом я часто рассказывала (в книгах и по телевизору) о своих личных экспериментах с этим режимом гигиены: в течение определенных периодов я вообще не мылась водой, вместо этого нося и регулярно меняя полный набор льняного нижнего белья. И, к своему удивлению, я обнаружила, что при этом можно достичь довольно-таки неплохого уровня чистоты. Вы, конечно, будете пахнуть не так приятно, как после ежедневного приема душа, практически обязательного для современной жизни, но, с другой стороны, вонять вы тоже не будете. Слабый запах на близком расстоянии почувствовать можно, но здоровье кожи остается хорошим – если честно, даже лучше, чем при регулярном приеме душа.

Старая вера в очищающую силу льна – не глупость; она отражает вполне очевидную истину: чем чаще вы стираете одежду, тем чище будете. В XVI–XVII веках большинство людей мыли руки, лица и ступни водой. Немногие избранные наслаждались приватными горячими ваннами и банями (Генрих VIII, например, строил в своих дворцах большие ванные комнаты), но большинству приходилось рассчитывать на стирку и чистый лен для ухода за всем остальным телом. Таковы были реалии повседневной жизни. Соответственно, нагота вызывала мысли о потных подмышках и жирных шеях, нетронутых отшелушивающим и очищающим льном, и о грязи, которая остается на коже, а не смывается в тазу для стирки. Голая кожа – грязная кожа.

Этот аспект наготы отлично описывает наш добрый друг мистер Деккер, советуя своим «лохам» разгуливать с утра по комнате, прежде чем одеться, «либо в одной тонкой рубашке, либо… раздеться совсем, догола». После этого он советует своим молодым простакам, если на улице холодно, «залезть в угол к дымоходу… и сидеть до тех пор, пока от жара жирная роса твоего тела (как при поливании мяса жиром) не потечет по твоим бокам». Никто не говорил, что сидеть у огня полностью одетым – неприятно или грязно. Но вот пот, текущий по голой коже, считался поистине отталкивающим зрелищем.

Похотливые создания

Существовало немало различных способов возбудить или вызвать отвращение своим сексуальным поведением. Собственно, именно против похоти громче всего выступают проповедники той эпохи. Многие из этих способов мы уже обсуждали: откровенная, «непристойная» одежда, роскошное, разлагающее влияние юбок, которые носили мужчины, приглашение к сексу, которое подразумевается в «колоколообразной» модной походке. Язык уличного общения часто был весьма сексуальным, да и в популярной литературе было немало похабных намеков – достаточно, чтобы Томас Брайс в 1570 году опубликовал балладу под названием «Против грязной писанины», в которой вопрошал «Кто Господь наш – Христос или Купидон?» и порицал «распутные звуки и грязные чувства», содержавшиеся в этой писанине.

Но вот сам по себе секс вовсе не был отталкивающим и плохим. Страстный, энергичный и приятный секс считался отличным поведением – если, конечно, происходил в браке и предназначался для зачатия детей и укрепления связи между мужем и женой. И медики, и церковники соглашались в том, что секс в браке полезен для здоровья и одобрен Богом. Он способствует гармонии в семье и радостному состоянию ума, которое помогало обоим партнерам вести хорошую жизнь. Взаимное удовольствие было неотъемлемой частью законных сексуальных отношений, и с этим были согласны, пожалуй, все; наиболее сильной поддержкой, впрочем, идея пользовалась среди самых образованных и религиозных слоев общества.

Отношение католической церкви к сексу и браку всегда было двояким: идеальным для духовной жизни она считала безбрачие и воздержание, тем не менее поддерживала институт брака как одобренный богом для зачатия и воспитания детей. Протестантизм, однако, с самого начала отказался от целибата. Многие злоупотребления и недостатки католической церкви, заставившие религиозных реформаторов действовать, как считалось, сосредоточивались именно в закрытых, безбрачных сообществах богатых монастырей. В новой реформированной вере не было ни монахов, ни монахинь; сам Мартин Лютер женился, вырастил детей и призвал других священников последовать его примеру.

Для многих людей, считавших себя протестантами, идея воздержания во взрослом возрасте была тесно связана с папизмом, так что истовые протестанты ощущали определенное давление, заставлявшее их искать брака и секса. Религиозное одобрение активной половой жизни подтверждалось и медиками того периода. Человеческая репродуктивная система, особенно женская, оставалась довольно загадочной для медицинского сообщества. Может быть, женщины, как и мужчины, вырабатывают семя? Или, может быть, утроба – это просто сосуд, подобный печи, в которой запекается семя, заложенное мужчиной? Насколько долог период вынашивания? Могут ли условия внутри утробы изменить темперамент или внешность растущего ребенка? Мнения ученых разнились. Если женщины тоже вырабатывают семя, то, конечно же, как и мужчины, это семя вырабатывается только на верху блаженства. Соответственно, женщина должна испытать такое же сексуальное удовольствие, как и мужчина, чтобы зачать ребенка. Последователей религиозных учений, которые считали семью и деторождение обязательными, опять-таки призывали вести активную и приятную жизнь в супружеской постели. Думая об особенно набожных членах общества, мы должны помнить, что они любили хороший секс в не меньшей, а то и в большей степени, чем их не такие религиозные соседи.

Проблемой считался, конечно же, плохой секс, и порождался он, как многие думали, в первую очередь женской ненасытностью. Медики иногда говорили, что холодные, управляемые флегмой женщины желают горячих, управляемых кровью мужчин, и их голодная утроба всасывает мужское семя, но все они повторяли как самоочевидную истину, что сексуальный аппетит женщин намного сильнее и они хуже умеют его сдерживать, чем мужчины. Церковь, что неудивительно, считала это прямым следствием прегрешения Евы в саду Эдема: один раз совратила – навсегда остаешься совратительницей.

Представители популярной культуры, похоже, были уверены в безграничности женского желания в еще большей степени, чем церковники, и рассказывали о ненасытных женушках, которые постоянно искали новых жертв. Анонимные сборники рассказов, например «Истории и краткие ответы, очень веселые и приятные для чтения» (1567) и «Обманчивость женщин» (1557), полны историй о женщинах, ищущих внебрачного секса. Вспомните, опять же, первую главу и многочисленные оскорбления, связанные с женщинами и сексом. Женщины находят любовников, работают проститутками, а «вертихвостки» и «просоленные сучки» превращают слабых, не способных удовлетворить их мужей в рогоносцев и сутенеров. Баллад на эту тему существует в изобилии. «Семь веселых лондонских жен» (ок. 1681) довольно необычна: в ней рассказывается о женщинах, которые делятся друг с дружкой своими желаниями и жалуются на половое слабосилие мужей:

Жена башмачника наполнила стакан до краев И воскликнула: «Пью, милые сестры, за того, Кто может удовлетворить молодую жену, Но, увы, к печали своей, скажу вам правду: Боюсь, у меня никогда не будет дочери или сына, Я стараюсь, но труд женщины никогда не кончается».

Она говорит, что не удовлетворена, потому что у ее мужа «короткий штырек» («short peging aul») – это одновременно и название одного из инструментов башмачника, и очевидный эвфемизм. Жена жестянщика жалуется, что муж «редко заливает форму», а жена хирурга требует сочувствия, потому что замужем уже год, а «он ни разу не вошел и не отыскал нужной вены». У мостильщика всего «один камень», а «хуже него никто таранить не умеет», а скрипач всегда «расстроен». Лишь жена кузнеца довольна, потому что «он отлично работает молотом и щипцами».

И оскорбления, и баллады, и рассказы выражают распространенное мнение о сластолюбивой натуре женщин. Девушки, как считалось, были скромнее и сдержаннее, но вот жены весьма требовательны в сексе, а вдовы, однажды познав удовольствие брачной постели, весьма радовались, когда «молодой человек колыхал им подол», если верить балладе «Женский возраст» (ок. 1625).

Печатные материалы выражали мужское мнение: и баллады, и другую популярную литературу, насколько мы понимаем, писали мужчины. А вот ругательства на улице часто произносились женщинами, причем далеко не всегда грамотными. Все соглашались, что женщины любят секс, но при этом они слабы и мягкотелы и не всегда могут себя контролировать.

Читая литературу о плохом женском поведении, вы найдете в ней неодобрительное отношение к мужьям, которые потерпели сексуальный провал, не сумев удовлетворить или сдержать аппетитов своих жен. Например, одна из женщин, жалующихся на жизнь в балладе «Семь веселых лондонских жен», угрожает найти альтернативу, если ситуация вскоре не улучшится, а в самом первом куплете рассказывается о приключениях прачки, которая стирает белье для молодых юристов в судебных иннах и хвастается, что они «отлично справляются», когда муж отказывается исполнять супружеский долг. Рассказы из сборника «Обманчивость женщин» часто содержат нелестные описания бесполезных, трясущихся мужей и остроумные комментарии вроде «А если бы мой господин остался дома, может быть, женщина и не соблазнилась бы». Еще более типична в этом плане жига «Поющий Симпкин» (короткая пьеса, которую исполняли комические певцы и танцоры, часто – после основной постановки в театре). Молодая жена, муж которой стар и часто отсутствует, принимает по очереди несколько любовников, и ей приходится прятать их в шкафах, чтобы не дать им узнать друг о друге. Действие – чистый фарс, но из всех персонажей самой симпатичной показана именно молодая жена. Все мужчины либо глупы, либо трусливы, либо то и другое. Она же – коварная, но способная женщина, окруженная идиотами нескольких сортов. По большей части авторы жиги обвиняют во всем сложившиеся обстоятельства: что еще делать молодой женщине, если муж не справляется? Похоже, слабое сексуальное умение или желание мужа само по себе считалось плохим поведением, недостатком, родственным, но отдельным от неспособности контролировать поведение жены.

Не стоит удивляться, что любой секс, происходивший вне брачных уз, считался плохим поведением. Если вы заведете себе любовника, любовницу или заплатите за секс (и неважно, мужчина ваш партнер или женщина, человек или животное) – это очень плохо, и недостатка в людях, готовых вам об этом напомнить, не было. Церковники метали громы и молнии с амвонов, соседи кричали на улице, врачи писали трактаты, в которых говорили о возможных физических повреждениях, суды приговаривали к наказанию уличенных в прелюбодеянии и старались сделать это наказание как можно более публичным, чтобы другим неповадно было.

Один элемент, который особенно бросается в глаза современной аудитории, – отсутствие точной терминологии при осуждении и описании прегрешений. Уже в начале книги мы видели, что в языке оскорблений все женские сексуальные «преступления» описываются словом «шлюха» – независимо от того, обвиняют ли женщину в торговле телом, в том, что у нее есть любовник, или даже просто в том, что она с кем-то флиртует. То же верно и для всех форм сексуальной «аморальности». Множество слов, которые сейчас мы используем для описания отдельных сексуальных практик, тогда имели куда более широкое значение. Например, слово «bestiality» («скотоложство») использовалось для описания секса людей с животными, анального секса между двумя мужчинами, анального секса между мужчиной и женщиной, а «beastliness» («скотством») называют любое плохое сексуальное поведение. Слово «sodomy» («содомия») тоже относилось к довольно широкому набору проступков; в балладе «Ужасное и прискорбное разрушение Содома и Гоморры» (1570) им обозначают даже инцест.

Подобный текучий язык говорит нам в первую очередь о том, что тогда основой целомудрия и хорошего поведения считали самоконтроль. Бог даровал человечеству определенные чувства и желания и обозначил правильную сферу для подобающего их выражения. Соответственно, институт брака – это самое человечное и христианское решение. Животные неразборчивы в половых связях, а вот люди проявляют свою природу как существа, имеющие души, своей сдержанностью и разборчивостью. Простая граница – брак – разделяла целомудренных и нечистых на две очень заметные группы; разделять нечистых и аморальных людей на подтипы уже не требовалось, все они находились в одной категории. Аморальное поведение – это распущенное поведение, и его проявляют люди, которые отказались от самоконтроля и сдержанности. Поэт и священник Джон Донн, например, описывает развратного придворного, «который любит проституток… мальчиков и… коз» («Сатира 4», 1597) и связывает две формы неправильного сексуального поведения с грязью и голой кожей в первой из своих сатир: «Так почему же добродетель ты / Не ценишь в откровенье наготы, / А сам с мальчишкой тешишься на ложе / Или со шлюхой пухлой, толсторожей?» Достаточно пересечь границу между целомудрием и нецеломудрием, и за этим последует любая возможная аморальщина. По этой логике мужчина, у которого есть женщина-любовница, наверняка также спит с другими мужчинами и животными.

Мы уже встречались с многочисленными распутными мужчинами и женщинами – по крайней мере с теми, кого так называли. Члены банд богатой молодежи открыто хвастались своими любовницами, а в пьесах и балладах не было недостатка в вымышленных заблудших женщинах и мужьях-рогоносцах. А если верить разгневанным соседям, то настоящий разврат творился на каждом углу: хозяева приставали к служанкам, к женам приходили любовники, пока мужей не было дома, возлюбленных бросали, обнаружив, что у них уже есть ребенок, а вдовушки жадно оглядывали всех молодых людей. В церковных судах полно подобных историй и обвинений. Одну такую историю рассказала Елизавета Барвик в 1627 году своим соседям в Лондоне (и за это на нее подали в суд). Она сказала, что заметила Марию Уортон в комнате с мистером Пирсоном. Дверь оказалась заперта, и ей, Елизавете, пришлось «выбить дверь, и она нашла мистера Пирсона… сильно вспотевшим, и сами понимаете… чем они занимались». А в Кентербери Мария Филпотт якобы застала Вильяма Аткина «вылезавшим из постели жены Джона Нота», когда, заподозрив их в аморальном поведении, неожиданно открыла дверь спальни с улицы.

Распутная женщина. Особенно интересно здесь видеть, что в качестве символа распущенного поведения, кроме свободной одежды, используется еще и курение. Переступите границу хорошего поведения в одной области, говорится на гравюре, и останетесь беззащитны и перед всеми остальными

На каждом заседании церковных судов записывались подобные истории. По большей части их всячески отрицали (в конце концов, чаще всего мы слышим о них после того, как обвиненные в адюльтере подают в суд за диффамацию), но бывали и случаи, когда виновные сознавались в сексуальных проступках, – например, как Майкл Фладд в 1598 году. Истицей по делу выступала Маргарита Браун, которая приложила немало усилий, чтобы положить конец шалостям в соседском доме. 13 мая, когда мужа Клементии Андерхилл не было дома, пришел Майкл и поднялся на верхний этаж. Маргарита подошла к маленькому глазку, проделанному в стене, и стала смотреть. В шесть часов Клементия закрыла лавку и присоединилась к Майклу в спальне, где у них произошло «телесное соитие», после чего, по словам Маргариты, Фладд «вытер себя ее сорочкой» и отмыл половой член в «ведре или тазу с водой». Маргарита подозвала своего мужа, чтобы тот тоже посмотрел, и он увидел Фладда «со спущенными чулками». Маргарита сообщила обо всем случившемся лорд-мэру и в олдерменский суд, который передал дело в суд Брайдвелла. Клементию «наказали» (скорее всего, выпороли), а Майкла оштрафовали на один фунт.

По большей части необходимость доносов и наказаний за аморальность обосновывалась верой в божественное коллективное исправление. Тема Содома и Гоморры была популярна в проповедях, как устных, так и письменных, и урок, который проповедники хотели преподать своим слушателям и читателям, пересказывая историю о том, как разгневанный Бог наказал целый город (за исключением одного «праведного» человека), заключался в том, что грехи отдельных людей могут навлечь гнев Божий на целый народ. Особенно сильна эта идея была в первой половине XVII века. Мы – сторожа братьев своих. Эпидемии, наводнения и бури тоже воспринимались подобным образом – как коллективное наказание за то, что мы не живем как истинно христианское общество. Ересь, как считалось, заслуживает такого же «общенародного» наказания, а плохое сексуальное поведение часто связывалось с «неправильным» богословием.

Посмотрите еще раз на наших голых рантеров, угрожающе неортодоксальных мыслителей. Их религиозные ошибки подвергали опасности их души, а также здоровье и безопасность окружающих. Если их странная форма почитания вызывала гнев Всевышнего, то его реакция могла задеть не только этих «ненастоящих» христиан, но и их соседей, которые не исполнили своего долга – не научили их, не проконтролировали и не направили по верному пути. Изображая обнаженные тела и неуместное сексуальное возбуждение и обвиняя их в свободной любви, памфлеты и изображения описывают две основные причины потенциальной большой катастрофы. Если эти эрегированные пенисы не оставить без внимания, может дойти до того, что небеса разверзнутся, и прольется сверху сера и огонь.

* * *

В общем, вот лучший способ вызвать отвращение самим вашим присутствием: пусть у вас все торчит наружу. Чем более открыто ваше тело, чем более открыты ваши отверстия, тем больше вас считают человеком, который желает совокупиться со всеми подряд, и тем больше беспокойства и ужаса вы вызываете. Показывать интимные места плохо само по себе, но можно еще сильнее оскорбить окружающих, если вам удастся заставить их увидеть, услышать или унюхать что-то неприятное. Случайное тихое пускание ветров за обеденным столом считалось неприятным, но люди понимали, что сдержать его можно не всегда. «Мокрый» пук был отвратительнее «сухого», потому что больше напоминал об отходах жизнедеятельности и намекал, что вы не очень хорошо умеете контролировать сфинктер. А вот если приподнять ягодицу и громко вздохнуть или сказать что-нибудь такое, что привлекает к вам внимание, вы заставите всех окружающих, даже тех, кто не почувствовал запаха, сразу подумать не только об испорченном воздухе, но и о том, что ваши действия умышленны, что вы пукнули специально. Умышленный пук вызывал не только неприятные ощущения, но и давал понять, что вы не уважаете окружающих.

Чавканье, как мы видели в предыдущей главе, тоже являлось двойным оскорблением: вы демонстрируете наплевательское отношение к окружающим, а вид и звук мокрой, обслюнявленной пищи в таком интимном месте, как рот, вызывали отвращение. Если вы при этом еще и повернетесь к кому-либо лицом, демонстрируя свои слюни, это станет уже личным выпадом. Даже сейчас большинство людей отворачиваются от подобного зрелища и звука.

Нагота или даже намеки на наготу – тоже штука весьма тревожная. Вспомните сцену из шекспировского «Гамлета», когда принц представляется Офелии «в незастегнутом камзоле, / Без шляпы, в неподвязанных чулках, / Испачканных, спадающих до пяток», или, иными словами, с голыми икрами, расстегнутым дублетом, под которым видна рубашка, и без шляпы. Она считает, что он выглядит так, «словно был из ада выпущен на волю вещать об ужасах». Ее отец по этому описанию делает вывод, что Гамлет сошел с ума. Голые икры и рубашка наружу! А-а-а, жуть! По нашим современным меркам реакция выглядит избыточной, но вспомните все представления того времени, которые мы обсуждали: о том, как важна одежда после отпадения от благодати в саду Эдема; о том, что своим поведением человек должен показывать, что не похож на лишенных души животных; о том, что голое тело грязно, а рубашка и другие льняные одежды собирают с него эту грязь. Эту пьесу ставили в публичных театрах, так что голые мужские икры были максимумом того, что можно было показать, не попав под цензуру, но и этого было достаточно, чтобы зрители вздрогнули от шока. Рубашка наружу была явным намеком на пот, а также, поскольку сидела неаккуратно и у всех на виду, на потерю самоконтроля. Это, конечно, сексуально в определенном животном смысле, но не забывайте, что животное поведение тогда воспринималось вовсе не так позитивно, как сейчас: оно считалось извращением, а не привлекательной чертой. Распущенное, не укрощенное тело в самом деле пугало.

Глава 7

Стр. 292 Иллюстрация с титульного лица «Трагедии девы» Фрэнсиса Бимона и Джона Флетчера, Лондон, 1650