Вспышка инфекционного заболевания, не менее опасного, чем появившийся в начале 1980 годов ВИЧ[1], началась, по-видимому, 6 декабря 2013 года в деревне Милиэнду (Гвинея, Западная Африка) со смерти двухлетнего мальчика, страдавшего от диареи и лихорадки. Теперь известно, что он заразился вирусом Эбола, паразитической формой живого, обитающей в каких-то до сих пор не выявленных организмах Экваториальной Африки, то есть в его естественной среде. Это может быть животное, вроде летучей мыши, но также и мелкий паразит, живущий на ее теле, например, кровососущее насекомое, в частности, клещ. До настоящего времени вирус Эбола вызвал несколько небольших, но опустошительных вспышек в Центральной и Восточной Африке. Работники здравоохранения смогли быстро прекратить распространение болезни, и в медицинских и научных кругах стало бытовать мнение, что ее возбудитель не представляет собой серьезной опасности. Передавался он только при прямом контакте через кровь и другие жидкости тела, и создавалось впечатление, что это его свойство не претерпевает во времени сколько-нибудь значительных изменений.

От зараженного мальчика болезнь передалась его матери, трехлетней сестренке и ее бабушке, которые тоже умерли. Затем вспышка вышла за пределы деревни и охватила население Гвинеи, Либерии и Сьерра-Леоне. Поскольку ни вакцины, ни эффективных средств лечения лихорадки Эбола не существует, единственное, что можно сделать для того, чтобы остановить распространение инфекции, — это заблокировать естественный способ образования «цепочек», то есть не дать возможности вирусу передаваться от человека к человеку. Работники здравоохранения должны выявлять инфицированных людей, изолировать их и наблюдать за всеми, с кем они находились в контакте. Все это нужно, чтобы вирус не мог заразить кого-то еще, дав начало новой «цепочке» заболевших. Врачи и другие работники здравоохранения в Западной Африке упустили контроль над такими «цепочками». Слишком многие заболели лихорадкой Эбола, более двухсот медиков умерло. Медицинские власти в Европе и США, по-видимому, берутся предотвратить распространение вируса Эбола на своих континентах, но тревожатся о последствиях появления вируса в таких городах, как Лагос (в Нигерии) или Калькутта (в Индии). Число заболевших вирусом Эбола в настоящее время неизвестно, одних только зарегистрированных случаев насчитывается девять тысяч, из них четыре с половиной тысячи смертных, причем число зарегистрированных удваивается каждые три недели и, судя по всему, давно преодолело верхний порог для «вспышки», и теперь характер распространения заболевания попадает под определение «эпидемия»[2].

Вирус Эбола передается от человека к человеку чрезвычайно легко. Экспериментальные данные показывают, что для наступления смертельного исхода достаточно попадания в кровяное русло единственной вирусной частицы. По-видимому, именно из-за этой легкости столько медиков, имевших дело с больными данной лихорадкой, не могут вспомнить своих ошибок, приведших к заражению ею. Одним из ворот инфекции считают слизистую оболочку века, к которой человек может бессознательно прикоснуться кончиком пальца, несущим на себе возбудителя. Считается, что можно заразиться, в частности, при прямом контакте с потом и кровью, которые содержат высокие концентрации частиц Эбола. Зараженные обильно потеют и в некоторых случаях у них возникают внутренние кровотечения, так что рвотные массы и испражнения могут содержать их кровь, а значит, и вирусные частицы.

Несмотря на высокий процент смертности среди заболевших лихорадкой Эбола, сам вирус является жизненной формой загадочной простоты. Его частица состоит всего из шести структурных белков[3], соединенных друг с другом так, что целое напоминает жгут из нескольких сваренных спагетти. Ширина одного вируса примерно восемьдесят нанометров, длина — тысяча нанометров. Если бы он в поперечнике был размером со спагетти, то человеческий волос имел бы диаметр примерно 12 футов (365.76 см) и толщину со ствол гигантского дерева.

Попав в кровяное русло, частица движется током крови в организме пораженного человека, прикрепляется к какой-либо клетке, проникает в нее и овладевает ее генетическим механизмом, заставляя его копировать гены вируса. Например, многие риновирусы[4] размножаются таким образом в слизистых оболочках околоносовых пазух и горла. Вирус лихорадки Эбола поражает многие ткани организма сразу. Он не затрагивает скелетные мышцы и кости, но тяготеет к клеткам, выстилающим изнутри кровеносные сосуды, особенно в печени. Примерно через восемнадцать часов зараженная клетка становится похожей на клубок спутанной пряжи, из нее высвобождаются в виде нитей тысячи новых частиц Эбола. Отдельные частицы отделяются от нитей, током крови разносятся по сосудам и прикрепляются к новым клеткам, которые могут быть расположены в любой части тела. Зараженные клетки начинают выбрасывать все новые множества частиц Эбола, которые заражают все новые и новые клетки. Наступает момент максимального нарастания численности вирусных частиц. Зараженные клетки погибают, что приводит к разрушению тканей по всему организму. Этим может объясняться сильнейшая боль, которую испытывают страдающие лихорадкой Эбола. Работа пораженных органов нарушается, состояние пациента резко ухудшается, и наступает смерть. В летальных случаях капля крови размером с букву «о» в этом тексте вполне может содержать сто миллионов частиц вируса Эбола.

В каждой такой частице имеется трубка, состоящая из перекрученных молекул белков, которая вытянута по ее длине, как полый рукав. В электронный микроскоп видно, что внутренняя поверхность такого рукава не гладкая, а несет бороздки и выступы. Как и все остальное в вирусе, этот рукав сформирован естественным отбором в процессе эволюции. Эбола относится к филовирусам, некоторые формы которых существуют уже на протяжении миллионов лет. Внутри этого рукава невидимая даже в мощный микроскоп находится цепочка РНК, то есть молекула, содержащая генетический код вируса, или иначе геном. Эта молекула содержит нуклеотидные основания — «буквы алфавита», которым записан текст РНК. Эти буквы, расположенные в определенной последовательности, в совокупности представляют собой набор инструкций, позволяющих вирусу, в конце концов, копировать самого себя, используя генетический аппарат пораженной клетки. Геном вируса Эбола, свирепствующий сейчас в Западной Африке, состоит, по недавним подсчетам, из 18959 букв, что немного, если сравнивать с другими ныне живущими организмами. У вирусов вроде Эбола, генетический код которых содержит РНК [а не ДНК. — А. А.], в процессе размножения [копирования наследственной информации. — А. А.] случаются ошибки, которые называются мутациями. В настоящий момент генетический код вируса претерпевает изменения. По мере того как вирус Эбола вступает во все более тесные отношения с нашим видом, вопрос о том, как именно мутирует вирус, для всякого человека, живущего на Земле, приобретает особое значение.

Правительственная больница Кенема в Сьерра-Леоне представляет собой множество приземистых, раскрашенных желтым и красным зданий из шлакоблоков с ржавыми металлическими крышами, растянувшихся по склону холма неподалеку от центра города Кенема. Как говорят медицинские работники, здесь всегда много больных и их близких. Сам город расположен в плодородной холмистой местности, по которой там и сям разбросаны мелкие деревни. В девяноста милях к северо-востоку от Кенема под углом примерно сто двадцать градусов сходятся границы Сьерра-Леоне, Гвинеи и Либерии. Прилегающая к этой точке территория и стала местом вспышки лихорадки Эбола. Больница Кенема десятилетиями существовала в виде специализированного блока на двенадцать коек, который назывался «Палата для больных лихорадкой Ласса, учрежденная в рамках исследовательской программы». Лихорадку Ласса вызывает вирус с таким же названием, который, по классификации вирусологов, является патогеном четвертого уровня — смертельно-опасным инфекционным заболеванием, для которого не существует ни вакцины, ни надежного лечения. В мае этого года главный врач программы Ласса, шейх Хумар Хан особое внимание уделял лихорадке Эбола, возбудитель которой, подобно Ласса, также является патогеном четвертого уровня и распространялся в Гвинее и Либерии, но сообщений о случаях в Сьерра-Леоне тогда еще не поступало.

23 мая в больницу поступила женщина с преждевременными родами. Анализы не выявили у нее вирус Ласса, но Хан заподозрил лихорадку Эбола. Как выяснилось, женщина побывала на похоронах знахаря, недавно вернувшегося из Гвинеи и умершего после попытки исцелить нескольких человек от лихорадки Эбола. Хан — специалист по вирусным геморрагическим заболеваниям, один из крупнейших в мире экспертов по лихорадке Ласса — распорядился взять у женщины анализы и поместил ее в палату с другими больными лихорадкой Ласса. О нем говорили как о человеке энергичном, охотно делившемся знаниями. Вирусологи-эксперты из нескольких американских исследовательских институтов поддерживали тесные дружеские отношения и с ним, и с его сотрудниками. Значительную часть своего времени Хан посвящал заботе о пациентах в больнице, людях, как правило, бедных. Очень немногие из них могли заплатить за лекарства, поэтому Хан покупал им медикаменты на свои деньги и кормил их, если в этом возникала необходимость.

— Надо есть, иначе не поправитесь, — говорил он.

Работая в палате с больными лихорадкой Ласса, Хан обычно надевал специальный защитный костюм, который в Кенема состоял из комбинезона, закрывающего голову капюшона из ткани тайвек, респиратора, пластикового лицевого щитка и очков, двух пар хирургических перчаток, одной пары толстых резиновых перчаток, резиновых сапогов и пластикового фартука. У больных лихорадкой Ласса случаются приступы и кровотечения, они, бывает, впадают в кому. Несмотря на превосходный уход, многие из них умерли. По вечерам Хан любил смотреть с друзьями по телевизору футбол, а устав от обхода больных, присаживался ненадолго в пластиковое кресло выпить банку спрайта и поговорить с окружающими.

В тот день, когда женщину после выкидыша положили в отделение Ласса, лаборант надел защитный костюм и отнес взятые у нее пробы крови в лабораторию. Анализы показали присутствие в них вируса Эбола. Желая убедиться, что он не ошибся, лаборант отправил результаты по электронной почте в лабораторию Гарвардского университета адъюнкт-профессору Пардис Сабети, у которой за несколько лет установились деловые и дружеские связи с участниками программы Ласса, в частности с Ханом.

Сабети — стройная, доброжелательная женщина лет сорока, она возглавляет лабораторию в Гарварде и геномные исследования вирусов в Институте Броуда Массачусетского технологического института и Гарварда. Специализируется на прочтении и анализе геномов организмов, в частности, занимается эволюцией вирусов — их изменением во времени и адаптацией к окружающим условиям. В свободное время Сабети сочиняет песни и поет соло в инди[5]-группе, носящей название «Тысяча дней», четвертый альбом которой вышел с запозданием, поскольку солистка была загружена основной работой в связи со вспышкой лихорадки Эбола.

Узнав, что это заболевание распространяется в Сьерра-Леоне, Сабети созвала коллег на собрание в так называемый штаб по борьбе с Эбола. Это светлое помещение с большим столом находится в Институте Броуда при Массачусетском технологическом институте. С распространением вспышки на все новые территории Сабети фактически возглавила группу ученых, встречавшихся регулярно в этом штабе для планирования мер, которые могли бы защитить население от вируса. Группа направляла своих представителей и передовое диагностическое оборудование в Кенема и Нигерию, чтобы местные медики могли быстро и надежно диагностировать лихорадку Эбола.

— Чем раньше распознаем Эбола, тем быстрее ее остановим, — сказала недавно Сабети. — Но важнейший вопрос заключается сейчас в том, как остановить эту беду.

В группе Сабети в ближайшее время планировали приступить к прочтению генома вируса Эбола. Все возможные лекарства, вакцины и диагностические процедуры существенно зависят от его генетического кода. Исследователи и прежде знали, что этот код меняется. Но может ли вирус Эбола эволюционировать быстрее, чем разработанные против него препараты? Откуда он вообще взялся? Возник ли он в одном человеке или в разных людях в разное время и в разных местах? Может ли он передаваться от человека к человеку еще легче, чем сейчас, и распространяться еще быстрее?

Сабети, посовещавшись с сотрудниками, составила план получения проб крови от людей, заболевших лихорадкой Эбола. Предполагалось прочитать геномы всех вирусов Эбола, обнаруженных в крови пациентов.

Средневековые монахи, вручную копируя тексты, совершали ошибки. Поскольку при копировании генома Эбола тоже происходят ошибки, каждый геном в этом отношении подобен скопированному вручную тексту. Имея несколько таких геномов, можно установить различия между ними. Таким образом, вирус существует как многообразие разных, одновременно существующих форм. Геном вируса Эбола не есть что-то единое, но совокупность несколько различающихся геномов. Вирус представлен многочисленной популяцией частиц, различающихся между собой, и каждая из них конкурирует с другими за возможность попасть в клетку и размножиться. Геном всей популяции вируса изменяется в ответ на изменения в окружающей среде. Изучая геномы нескольких вирусов одного вида одновременно, ученые надеются представить себе генофонд всей его популяции, как жизненной формы, существующей в четырех измерениях, — большие «тексты» кода постепенно сменяются в пространстве и времени. Для изучения геномов ученым нужна кровь, зараженная вирусом.

Группы работников здравоохранения, двигаясь из Кенема в разных направлениях, обнаружили еще двенадцать женщин, больных лихорадкой Эбола, причем выяснилось, что все они побывали на похоронах вышеупомянутого знахаря. Женщин госпитализировали в Кенема, поместив в палату для больных лихорадкой Ласса. Высокопоставленные чиновники Министерства здравоохранения были очень заинтересованы в расшифровке генома Эбола, поэтому Хан и Сабети, работая в тесном контакте с ними, применили необычный метод отбора проб — сыворотку получали не от больных, а использовали остатки клинических анализов. Такие «отходы» представляют собой небезопасный материал, обычно их сжигают в специальном приспособлении при больнице.

— Мы делали все возможное, чтобы, собирая пробы, не оставлять следов, — сказала Сабети. Кроме того, пробы крови отбирались у тридцати пяти людей, которые, как подозревали, имели контакт с больными лихорадкой Эбола.

В результате набралось большое количество проб сыворотки крови от сорока девяти людей, каждая в отдельной микропробирке размером с заточенный грифель карандаша. В каждой — капелька сыворотки золотистого цвета объемом не больше лимонного зернышка. Эти капельки перемешали с большим объемом стерилизующей жидкости, убивающей вирус Эбола. Августин Гоба, начальник больничной лаборатории, упаковал пробирки с сывороткой в пенопластовую коробку со льдом и отправил срочной почтой в Гарвард.

Через четыре дня, 4 июня, посылку доставили в лабораторию Сабети. Здесь исследователь, по имени Стивен Гаер, облачился в защитный костюм и отнес коробку в крошечное герметически-изолированное помещение, чтобы ее там открыть. Обработанные вышеуказанным образом пробы, как считается, не представляют опасности, но Гаер, высокий, молчаливый человек, любящий во всем точность, не хотел рисковать понапрасну. У него поварской талант, в 2008 году ему даже предлагали принять участие в телевизионном конкурсе «Лучший шеф-повар», но он отказался и вместо этого поехал в Демократическую республику Конго обустраивать лабораторию и изучать распространяемое грызунами заболевание африканских приматов, близкое к оспе, которое сопровождается сыпью. На левом предплечье Гаер носит татуировку, сделанную по собственному эскизу. На ней в стилизованной форме изображено строение вируса этого заболевания. Изображение напоминает гнездо, сплетенное из полумесяцев. Итак, оказавшись в герметически-замкнутой лаборатории Гарвардского университета, Гаер вдруг спохватился, что забыл взять с собой нож. Он выудил из кармана ключи от машины, вскрыл одним из них коробку и достал из нее микропробирки, которые были все еще холодные, хотя лед растаял. На вид все они казались невредимыми. Цвет содержимого указывал, что сыворотка крови была простерилизована. В каждой пробирке находился приблизительно миллиард мертвых вирусов Эбола.

Первая задача Гаера состояла в том, чтобы выделить из сыворотки генетический материал вируса. Для этого сначала все пробы проверили на наличие вирусов Эбола. Из сорока девяти людей, у которых брали анализы крови, четырнадцать были больны лихорадкой Эбола. Можно было определить на глаз: в тех пробах, где вирус повредил форменные элементы крови, сыворотка темнее, в ней взвешены мертвые красные кровяные тельца. Гаер работал допоздна, отцентрифугировал пробирки и добавил в них реактивы. В результате получилось четырнадцать прозрачных капелек водного раствора, каждая в своей пробирке. В каждой капле находилось огромное количество разделенных на части прядей РНК — отдельных фрагментов генетического кода вирусов Эбола, которые прежде переносились кровью четырнадцати людей, живших в городе Кенема или где-то неподалеку. В пробирках находилось много разных геномов, поскольку вирусы в процессе размножения мутировали.

На следующее утро Гаер поехал на машине в Массачусетский технологический институт, взяв с собой пробирки с РНК вируса Эбола. Там в лаборатории Института Броуда, вместе с коллегой по имени Сеара Винники и еще двумя другими исследовательскими группами, он подготовил РНК к расшифровке. Работа заняла четверо суток, на протяжении которых Гаер и Сеара почти не спали. В результате все четырнадцать образцов были собраны в одну кристально-прозрачную каплю водного раствора, содержавшую примерно шесть квинтильонов[6] обрывков ДНК, каждый из которых был зеркальным отражением «своего» фрагмента РНК из проб сыворотки. Большая часть таких обрывков представляла собой фрагменты человеческого генетического кода, но среди них присутствовало примерно двести миллиардов обрывков кода вируса Эбола. Кроме того, в капле в количестве многих миллиардов присутствовали также фрагменты геномов бактерий и других вирусов, то есть всего того, что могло оказаться в крови людей, у которых брали пробы. Такая капля получила название библиотеки.

Каждый фрагмент ДНК в капле водного раствора был помечен уникальным кодом — короткой последовательностью из восьми букв ДНК. Такая метка позволяла определить, от кого именно из четырнадцати человек, кровь которых анализировалась, он получен.

— Каждый из фрагментов, помеченных таким кодом, можно рассматривать как своего рода книгу, — сказал Гаер. — Книгу с обложкой и стандартным международным номером[7]. Она коротка, так что читатель легко усвоит ее содержание. Конкретную книгу можно найти по ее стандартному международному номеру, вот почему эта капелька называется библиотекой. Книги в ДНК-библиотеке переплетены так, что всю ее можно загрузить в прибор-секвенсор — аппарат, позволяющий определить последовательность аминокислот и других мономеров в биополимере (ДНК или РНК). Прибор прочтет все эти книги.

Капля водного раствора содержит гораздо больше книг, написанных на языке ДНК, чем имеется в Библиотеке конгресса США. В капле все книги свалены в одну кучу, а содержание каждой к тому времени еще было неизвестно.

В пятницу, 13 июня, Гаер принес единственную микропробирку с библиотекой-каплей жидкости на регистрационную станцию Генетической платформы Института Броуда. Платформа представляет собой анфиладу помещений с секвенсорами, машинами, предназначенными для секвенирования [то есть установления последовательности нуклеотидов — А. А.]. ДНК. Каждая машина представляет собой белый ящик-параллелепипед размером с холодильник, но не стоячий, а лежачий, и стоит миллион долларов. На Платформе машин более пятидесяти, и они расположены рядами. Шесть техников круглосуточно обслуживают эти приборы, которые заняты чтением букв ДНК, содержавшейся в пробах сыворотки крови. Недавно эти же машины прочли геномы кролика, целоканта[8], возбудителя малярии и комара, переносящего это заболевание; паразитического дрожжеподобного грибка из рода Candida; вируса Эпштейна-Барр и еще несколько человеческих генов, среди которых есть и имеющие отношение к развитию рака, аутизма и шизофрении.

Используя пипетку, техник отобрал примерно десятую часть капли, привезенной Гаером — столько содержится в капельке тумана в пасмурный день, — и поместил в проточную ячейку — плоскую прозрачную стеклянную камеру со щелевидным пространством между верхними и нижними стеклами. Капелька такой жидкости с полной библиотекой кодов, полученных из сыворотки четырнадцати человек, болевших лихорадкой Эбола, растеклась по каналам проточной ячейки, расположенной на входе в машину «Illumina HiSeq 2500», одного из наиболее быстродействующих секвенсоров в мире.

Следующие сутки секвенсор работал в автоматическом режиме, прокачивая через проточную ячейку различные жидкости, в то время как на нее были направлены лучи лазеров. На ее поверхности сотни миллионов фрагментов ДНК собрались в сотни миллионов микроскопических окрашенных точек. В процессе обработки цвет каждой точки менялся, камера делала снимки меняющегося поля точек, и эти данные сохранялись. Через сутки машина закончила чтение библиотеки, принесенной Гаером, то есть всех помеченных фрагментов ДНК. Собранные данные отправили в вычислительный центр Института Броуда, где компьютеры собрали все эти фрагменты в законченный генетический код, упорядочив книги библиотеки, прежде сваленные в одну кучу, и расставив буквы всех ее книг в должном порядке. В воскресенье 15 июня Гаер и Сабети узнали о завершении компьютерного этапа работы. Его результатом стали двенадцать полных геномов вирусов Эбола — тех самых, которые были получены из крови четырнадцати человек (от двух из этих четырнадцати собрать геномы компьютеры оказались не в состоянии). После этого группа Сабети занялась анализом полученных данных с целью выяснить, как геном вируса Эбола изменяется во времени.

В начале июля Стивен Гаер с другим участником группы Сабети полетел в Сьерра-Леоне. Они доставили в больницу Кенема лабораторное оборудование, необходимое для работы в условиях вспышки лихорадки Эбола. Увиденное огорчило Гаера. Среди местного населения царила паника. Больных и умирающих везли из окрестных деревень в Кенема. Палата Ласса, превращенная в палату для больных лихорадкой Эбола, была переполнена. К тому времени открыли другую палату, большое белое здание с пластиковыми стенами и крышей. Она также была полна больными лихорадкой Эбола. Ее оборудовали прозрачным пластиковым окном, которое позволяло больным видеть близких, пришедших их навестить и у которого постоянно толпились посетители. Гаер вспоминает крики радости и удивления, когда больной подходил к окну и его близкие видели, что он жив и может ходить, а также горестные восклицания, когда пришедшие узнавали о смерти близкого. Некоторые в толпе молчали, подавленные видом белого здания и персонала в костюмах, похожих на космические скафандры. В этой части света не всякий верит в истинность инфекционной теории, в существование микроскопических возбудителей заболеваний. С какой это стати врачи не позволяют людям прикасаться к умершим близким во время похорон? Здесь многие не доверяют правительству, зато верят в духовные причины возникновения заболеваний.

Хумар Хан работал в отделении, куда помещали заболевших лихорадкой Эбола. Выходя оттуда, он снимал защитный костюм, и Гаеру казалось, что врач измотан и напряжен. Хан регулярно встречался с работниками, прибывшими в рамках программы международной помощи, без конца звонил по сотовому телефону представителям Всемирной организации здравоохранения и чиновникам Сьерра-Леоне, умолял помочь, выделить ресурсы. Звонил он и членам своей семьи — у него было девять братьев и сестер, некоторые из них находились в США. Тогда его родители жили в городе Лунги, неподалеку от столицы, Фритауна. Хан говорил с Пардис Сабети, планировал через несколько месяцев присоединиться к ее группе. Он был очарован геномикой и интересовался ходом секвенирования генома вируса Эбола. Как говорила мне Сабети, бюрократические проволочки во время вспышки вызывали у Хана негодование, он возвращался в палату к больным лихорадкой Эбола, как будто там искал спасения от огорчительных новостей. В защитном костюме он, казалось, успокаивался.

Хан почти десять лет возглавлял программу по лихорадке Ласса. В 2004 году его предшественник на этом посту Аниру Контех случайно укололся иглой, загрязненной кровью беременной женщины, больной лихорадкой Ласса. Контех умер через двенадцать дней в окружении своих сотрудниц-медсестер. Несколько месяцев правительство не могло найти ни одного врача, который пожелал бы возглавить эту программу. Хан, только что закончивший тогда интернатуру в Медицинском колледже Сьерра-Леоне, согласился занять эту должность.

Этот скромный, красивый, улыбчивый человек тридцати лет, любивший пошутить, приехал к месту работы на старой помятой машине и взялся за дело. К пациентам он относился с исключительным вниманием.

Однажды один молодой американский врач, по имени Джозеф Феа, тяжело заболел кровавым поносом. Хан навестил Феа в его комнате рядом с католической миссией. Тогда-то Феа заметил, что Хан неподражаем у постели больного. Прописав антибиотики, Хан весело сказал:

— Ну, теперь выздоровеете. — Но, уходя из комнаты, забыл закрыть дверь. Через несколько секунд Феа услышал, как Хан говорит кому-то:

— Парень умирает! Не могу позволить, чтобы у меня тут иностранец умер!

Феа выздоровел, и они с Ханом подружились. Через несколько лет пили пиво в Новом Орлеане, и Феа рассказал, что после первой же их встречи слышал, как Хан сказал, что он умирает.

— Ну, так вы и умирали, — ответил Хан.

— Но мне вы не сказали, — сказал Феа.

Хан рассмеялся.

— А надо было сказать? Вы же были моим пациентом. Можете себе представить?

Хан долгие часы проводил в палате с больными лихорадкой Эбола, стараясь их подбодрить. Одна из сестер, никогда не работавшая в этой палате, заболела и умерла от этого заболевания. Частицы вируса невидимы, и в палатах они находятся в астрономических количествах повсюду, на полу и на других больных. Есть два разных пути, которыми вирус может распространяться в воздухе. Если с каплями слюны или мокроты, например, при кашле, — то такой способ называют капельным. Капли пролетают всего несколько футов и падают. Другой путь называется воздушным — небольшая капля испаряется, остается крошечный комочек твердого вещества, который может потоком воздуха переноситься на большое расстояние и при попадании в легкие другого человека сохраняет способность заразить его в течение нескольких часов или даже дней. Таким образом распространяются, например, возбудители кори, которых, как показано, воздушный поток может перенести на расстояние, равное половине длины крытого футбольного стадиона. Вирус Эбола может заражать людей капельным путем, это было известно и прежде. Что касается способности инфицировать, попадая в легкие с частицами пыли или в виде высохших капель, то ничего определенного пока сказать нельзя — недостаточно данных. В 1989 году филовирус, близкий к Эбола и носящий сейчас название Рестон, дал вспышку в виварии для обезьян в городе Рестон (штат Виргиния), распространяясь от клетки к клетке. Один из путей передачи, впрочем недоказанный, заключался в том, что вирус переносился потоком водяной взвеси, которую под давлением подавали из шланга при уборке клеток. По-видимому, такой «туман» циркулировал в системе вентиляции здания. Среди экспертов бытует мнение, что, даже находясь под защитой специального костюма, не следует приближаться к больному лихорадкой Эбола менее, чем на шесть футов. Такая предосторожность позволяет уберечься от летящих капель.

Некоторые больные, страдающие лихорадкой Эбола, не понимают, где находятся, у них начинаются судороги, они машут руками, падают с кровати, могут разбить себе в кровь нос и от этого чихают. Иногда их сильно рвет, причем рвота сопровождается кашлем. У некоторых развивается недержание, и все жидкости, исходящие из их тел, содержат нарастающее во времени количество частиц Эбола. Новая палата с пластиковыми стенами в Кенема оборудована обычными для африканских больниц так называемыми холерными койками. Больной холерой страдает от неудержимого водянистого поноса. Холерная койка представляет собой матрас в пластиковой оболочке с отверстием в центре на решетчатой раме. Под это отверстие на пол ставят ведро, в которое собираются испражнения. В палате для больных лихорадкой Эбола санитарки выносили такие ведра и старались поддерживать чистоту, но это было возможно только до определенной степени. Кроме того, некоторые санитарки от работы уклонялись. В условиях тропической жары в таких палатах стояла невыносимая вонь.

Примерно 12 июля Джозеф Феа, работавший в составе группы Всемирной организации здравоохранения во Фритауне, то есть за двести миль от Кенема, добрался сюда за несколько часов и стал искать своего друга доктора Хана. Найдя его, Феа, как он потом рассказал мне, не мог поговорить с ним. Хан находился в палате с пластиковыми стенами, где царил чудовищный беспорядок. Тридцать или более больных лихорадкой Эбола лежали на холерных койках, пол был залит всевозможными жидкостями, которые порождает человеческое тело. Хан совершал обход в сопровождении одной сестры, оба они были в защитных костюмах.

По сообщению Даниэля Боша, американского врача, специалиста по лихорадке Эбола, помогавшего тогда в Кенема, Хан однажды заметил:

— Должен признаться, боюсь за свою жизнь. Работники здравоохранения особенно подвержены этой болезни, поскольку, когда кто-то заболевает, именно к нам обращаются в первую очередь.

Сотрудники Боша также цитировали медсестру, по имени Айзетта, работавшую с Ханом:

— Я ему говорила не ходить туда, но он сказал: «Если я откажусь лечить их, кто же будет лечить меня?» — вероятно, Хан думал тогда о своем предшественнике, докторе Контехе, умершем в той же палате, где лежали его больные.

Алекс Моигбои, известный человек, много лет проработавший в больнице Кенема, слег с лихорадкой Эбола. Затем заболела старшая медсестра, Мбалу Фонни, вдова, которую иногда называли по фамилии Санкох, проработавшая в больнице с самого ее открытия в 1990-е годы. Заболевание началось со слабости и озноба, потом поднялась температура. Сначала Фонни не обращала внимание на эти симптомы, продолжала работать каждый день по четырнадцать-шестнадцать часов, надеялась, что это малярия, вводила себе внутривенно с помощью капельницы антималярийный препарат, но он не помогал. Анализы выявили наличие у нее в крови вируса Эбола. В тот же день у двух других медсестер, Фатимы Камара и Вероники Такер, также обнаружили этот вирус. Моигбои умер 19 июля, а Фонни через два дня после него.

Часть персонала больницы Кенема, боясь выходить на работу, сидела по домам. Доходило до того, что Хан в одиночку работал в палате с больными лихорадкой Эбола. Система здравоохранения Сьерра-Леоне, плохо снабжаемая и отсталая, разваливалась под натиском вируса, а ряды помощников из иностранных групп во время вспышки редели. Организация «Врачи без границ» справлялась с наплывом заболевших лихорадкой Эбола в лечебном центре Кайлахуна, города в восточной части Сьерра-Леоне в пятидесяти милях от Кенема. В Либерии врачи и сестры христианской организации «Самаритянский фонд», работавшие в больнице ELWA под Монровией, не справлялись с наплывом больных, не хватало врачей и расходных материалов.

— Помощь была на подходе, — говорила мне потом Сабети, — но не хватало людей и всего остального.

Сабети предупреждала Хана об опасности стресса и переутомления.

— Самое главное — ваше здоровье. Пожалуйста, берегите себя.

— Я должен делать все, что в моих силах, чтобы помочь людям, — отвечал Хан, надевал защитный костюм и возвращался в палату к больным. Он вел себя как генерал во время битвы, когда его войска бегут или уже уничтожены.

19 июля во время собрания персонала больницы сотрудники заметили, что Хан неважно выглядит. На следующий день он не вышел на работу — изолировал себя дома. Затем наутро потребовал, чтобы у него взяли анализ. Один из лаборантов отправился к нему на дом и сделал все необходимое. Анализ показал наличие вируса Эбола. Хан, предвидя, что, увидев его больным, медперсонал падет духом, не хотел, чтобы сотрудники Кенема видели развитие у него характерных симптомов, и потому отказался лечиться в больнице. На следующий день он кое-как забрался в машину «скорой помощи», которая доставила его по ухабистым проселочным дорогам в палату для больных лихорадкой Эбола в Кайлахуне.

Здесь в лечебном центре был работавший от генератора морозильник, а в нем хранились три пластиковых бутылочки с замерзшим водным раствором, содержавшим антитела, молекулы в форме буквы «Y», выработанные иммунной системой млекопитающих для защиты от вторгшихся в их организм микробов. Это экспериментальное средство для лечения лихорадки Эбола, называлось ZMapp и на людях к тому времени еще не испытывалось. Трех бутылочек должно было хватить на курс для одного человека. Препарат был разработан в предшествующее десятилетие работавшей почти без финансирования и фактически без поддержки сообщества экспертов по вирусу Эбола группой ученых, которая состояла из десятков людей, но главными исследователями в ней были Ларри Зейтлин, президент «Мэп Байофармасьютикал», биотехнологической компании из Сан-Диего; Джин Гаррард Олингер, подрядчик Национального института аллергии и Отделения инфекционных заболеваний Национальных институтов здравоохранения; Ксианггуо Киу и Гэри Кобингер — исследователи из Агентства здравоохранения канадского исследовательского института в Виннипеге. ZMapp — коктейль из трех антител, которые, как считали, особенно эффективно убивают вирус Эбола. «Мэп Байофармасьютикал» и производитель, предприятие «Байопроцессинг» из Кентукки, разработали методику выращивания этих антител в растениях табака.

В апреле 2014 года, за три месяца до того, как заболел Хан, группа Кобингера, работавшая в Канаде, впервые испытала ZMapp на обезьянах, каждая из которых получила по тысяче летальных доз вируса Эбола. К удивлению исследователей, лекарство всех их спасло и помогало выжить даже тем животным, которые находились на пороге гибели. Группа Кобингера установила, что больным надо давать по одной дозе ZMapp с интервалом в несколько дней. Кобингер сравнивал это с тремя ударами профессионального боксера: первые два удара посылают вирус Эбола в нокдаун, третий заканчивает бой нокаутом.

В конце июня, когда эпидемия Эбола охватила Западную Африку, Кобингер отправился из своей виннипегской лаборатории в Кайлахун, везя с собой оборудование для работавших там врачей, а также три пластиковых бутылочки ZMapp, которые и оставил в морозильнике. Он хотел выяснить, как препарат действует в тропическом климате, где жара и ненадежная система электроснабжения могут свести на нет его лечебные свойства. Кобингер не подозревал, что препарат может быть использован.

Правительство Сьерра-Леоне восприняло болезнь Хумар Хана как национальную трагедию. Как только о ней стало известно, правительственный чиновник разослал электронные сообщения специалистам всего мира по вирусу Эбола, прося сообщить о любой вакцине или лекарстве, которые могли бы помочь Хану. Последовала целая серия телефонных звонков чиновникам Всемирной организации здравоохранения, в Центры профилактики инфекционных заболеваний и эпидемиологического контроля США, в правительство Сьерра-Леоне, в канадское Агентство здравоохранения, военным эпидемиологам США и в организацию «Врачи без границ», под эгидой которой действовал центр в Кайлахуне. Обсуждались возможные варианты лечения Хана. Многие из тех, кому звонили из Сьерра-Леоне, знали его лично. Вопрос шел о его жизни и смерти.

Обсуждение вскоре сосредоточилось на ZMapp, на него надеялись больше, чем на прочие лекарства. Почему именно Хан, а не другие больные должны получить неопробованное средство? Что, если он умрет? ZMapp за несколько месяцев до тех пор проверяли на обезьянах, но насколько безопасен этот препарат для человека? Лекарство содержит мышиные и человеческие антитела, выращенные в растениях табака. Попав в кровяное русло, они могут вызвать тяжелые аллергические реакции. Если бы возникли серьезные побочные явления, рассчитывать в Кайлахуне на отделение интенсивной терапии не приходилось. Если западные государства этим своим экспериментальным лекарством убьют Хана, африканского ученого и национального героя, в Сьерра-Леоне начнутся беспорядки. Но если не дать Хану ZMapp и он умрет, то люди скажут, что Запад утаил от врача чудодейственный препарат.

— Я старался говорить спокойно, — вспоминал потом Кобингер. — Обсуждение и телефонные звонки продолжались три дня.

Между тем в больнице ELWA, в двухстах милях к югу, заболела лихорадкой пятидесятидевятилетняя работница здравоохранения Нэнси Райтбол. У нее в крови обнаружили возбудителя малярии и прописали ей постельный режим дома, на территории больницы, где она жила со своим мужем, Дэвидом Райтболом. Вскоре Кент Брэнтли, тридцатитрехлетний врач-американец, работавший в ELWA в составе группы «Самаритянского фонда», позвонил директору по медицинским вопросам этого фонда, Лансу Плайлеру.

— Ты не волнуйся, Ланс, но, кажется, я подцепил вирус, — сказал Брэнтли. Он изолировал себя в доме на территории больницы, и его товарищи по «Самаритянскому фонду» отправили взятую у него пробу крови в Национальную лабораторию Либерии. Плайлер, как он рассказывал мне, не желая распространения слухов о том, что один из его врачей заразился лихорадкой Эбола, пометил пробирку с пробой крови Брэнтли вымышленным именем Тамба Снел.

Национальная лаборатория Либерии представляет собой бывший центр по исследованию шимпанзе и находится в самом конце проселочной дороги в лесу возле международного аэропорта Монровии. Лаборатория хорошо оборудована и не испытывает недостатка в специалистах. Американский вирусолог Лиза Хензли работала там с либерийскими и американскими коллегами, анализируя клинические пробы различных жидкостей тела, полученных от людей, у которых подозревали лихорадку Эбола. Хензли сотрудничает с Национальным институтом аллергии и инфекционных заболеваний, более пятнадцати лет занималась исследовательской деятельностью в противоэпидемических лабораториях правительства США. Помогая либерийским врачам выявлять заболевших лихорадкой Эбола, она облачалась в защитный костюм, в котором поддерживается повышенное давление, и работала с прибором, действовавшим на основе ПЦР[9].

Лаборанты проанализировали кровь Тамба Снел и не обнаружили в пробе вируса Эбола. Хензли отправила результат электронной почтой одному из врачей «Самаритянского фонда». Между тем Кенту Брэнтли, у которого была взята проба крови, помеченная «Тамба Снел», становилось все хуже.

25 июля, наконец, было принято решение о том, что делать с Хумаром Ханом. ZMapp сочли препаратом слишком рискованным и решили ему его не давать. Хану об этом сообщили. Непонятно, принимал ли он сам участие в процессе принятия такого решения. С того же дня его брат Саид, находившийся в Филадельфии, в течение нескольких дней звонил Хумару на сотовый телефон, но не мог дозвониться. Потом ему удалось найти по телефону кого-то в Кайлахуне, и он сказал, что хочет говорить с братом.

— С Хумаром невозможно поговорить, — ответили ему.

— Тогда пришлите мне его фотографию, иначе не поверю, что он жив, — прокричал в трубку Саид. Вскоре после этого ему переслали фотографию брата. На ней Хумар с трудом сидит в пластиковом кресле, веки у него отекшие, вид изможденный, он погружен в себя, несмотря на слабую улыбку. Саид счел, что этой улыбкой Хан надеялся успокоить их мать.

В Монровии Лиза Хензли получила другую пробу крови, взятую у Тамба Снела. Вскоре в ее лабораторию пришло электронное сообщение от чиновника из Центра противоэпидемического контроля, в котором говорилось, что данная проба крови взята «у одного из наших». Хензли поняла, что у сотрудника этого учреждения, возможно, лихорадка Эбола. Потом поступила еще одна проба, на которой значилось имя Нэнси Джонсон. Хензли знала, что имена вымышленные. В тот день, 26 июля, в лаборатории почти никого не было, отмечался национальный праздник, День независимости Либерии. Тем не менее Хензли и ее коллега Рэндал Шоуп надели защитные костюмы и принялись за работу. Начали с пробы крови Тамба Снела. Приборы работали быстро, и скоро стало ясно, что он болен лихорадкой Эбола. Хензли отправила электронное сообщение Лансу Плайлеру: «С тяжелым сердцем сообщаю вам, что анализ Тамба Снела дал положительный результат». В тот же день он получил и другое сообщение: «У Нэнси Джонсон также обнаружен вирус Эбола».

Получив эти сообщения в ELWA, Плайлер отправился в дом, где лежал изолированный Кент Брэнтли, и, увидев его, ужаснулся.

— Не хотелось бы сообщать тебе такую новость, но у тебя Эбола, — сказал Плайлер.

Брэнтли помолчал.

— Вот уж действительно не хотелось мне услышать такое, — сказал он.

Плайлер сразу решил, что сделает все возможное для лечения Брэнтли. Он знал о существовании неопробованных лекарств от лихорадки Эбола. Врачи из «Самаритянского фонда» отправили электронное сообщение в Центр по борьбе с эпидемическими заболеваниями, находившийся в Монровии, с просьбой помочь Плайлеру связаться с исследователями, принимавшими участие в разработке ZMapp, или с кем-либо, кто знаком со способом его применения.

Таким исследователем оказалась Лиза Хензли, находившаяся в Монровии, которая только что анализировала пробы крови, взятые у Брэнтли и Райтбол. Она направила необходимые сведения в «Самаритянский фонд» и выразила готовность как можно скорее посетить ELWA, но не могла выехать раньше следующего вечера, хотя дороги в тех местах после наступления темноты не вполне безопасны. Больницы Монровии были переполнены больными лихорадкой Эбола, система здравоохранения трещала по швам, на медицинские бригады, выезжавшие за пределы городов, нападали толпы местных жителей. Хензли позвонила в американское посольство в Монровии и договорилась, что водитель на посольской машине довезет ее до ELWA, куда она и приехала в десять часов вечера. Плайлер уже ждал ее в своей машине. Они проехали по территории больницы и остановились у белого домика с чуть приоткрытым светящимся окошком, за которым с ноутбуком на коленях, описывая собственные симптомы, сидел на кровати Кент Брэнтли. Хензли он сказал, что знает об антителах к вирусу Эбола.

Хензли и раньше проводила лабораторные исследования экспериментальных лекарств и вакцин против вируса Эбола. Разговаривая с Брэнтли через окно, она перечислила девятнадцать возможных вариантов их применения, ни один из которых фактически не был испытан на человеке. В январе компания «Текмира Фармасьютикалз» только начала проверять на людях безопасность применения препарата ТКМ-Эбола. На обезьянах его испытания дали вполне приемлемые результаты, но использование лекарства находилось под частичным запретом, пока компания собирала сведения для Администрации по контролю пищевых и лекарственных веществ. В Японии прошел испытания на людях препарат Т705 против вируса гриппа, он же мог оказывать какое-то воздействие на вирус Эбола. Хензли рассказала Брэнтли, что принимала участие в изучении лекарственного препарата, носящего название rNAPc2, антикоагулянта, разработанного компанией «Нувело», который при испытаниях на обезьянах спасал из них каждую третью. Брэнтли сосредоточился на ZMapp, спасавшем обезьян даже на поздних стадиях течения лихорадки Эбола, так как у него самого была как раз поздняя стадия. И все же он не мог решиться. Хензли закончила перечисление вариантов и замолчала. Тогда из-за окна послышался голос Брэнтли:

— Как бы вы поступили на моем месте, Лиза?

Она ничего не могла посоветовать.

— Это решение должны принять вы сами. — И рассказала, что шестнадцать лет назад пережила угрозу заражения вирусом Эбола. Тогда, в свои двадцать шесть лет, она работала в «скафандре» с жидкостями, кишевшими вирусами Эбола, и порезалась ножницами, несмотря на два слоя перчаток. Единственным экспериментальным лечением, которое могло оказаться смертельным, в то время была лошадиная сыворотка, полученная русскими. Хензли решила подождать с ее применением, пока окончательно не убедится, что заразилась. В тот же вечер, после собрания, на котором анализировали случившееся, ее отправили домой. Хензли позвонила родителям и сказала, что может заболеть лихорадкой Эбола, что им, возможно, придется забрать из квартиры ее вещи и кошку.

Выслушав Хензли, Брэнтли сказал, что, учитывая все услышанное, все-таки предпочел бы ZMapp, хоть препарат и не испытывался на людях. Потом Плайлер довез Хензли по больничной территории до дома Райтболов. Нэнси в это время уже спала неподалеку от окна. Ее муж и сестра надели защитные костюмы и разбудили ее. Между тем Хензли, говорившая с больной из-под окна, обратила внимание, что оно широко открыто, а Райтбол начала покашливать. Потолочный вентилятор гнал воздух из комнаты на стоявших под окном. Хензли снаружи чувствовала запах, стоявший в комнате. Она сделала шаг назад, но ничего не сказала. В тот же вечер, уже находясь у себя в гостиничном номере, Хензли отправила по телефону короткое текстовое сообщение Лансу Плайлеру: «Вы, ребята, заставляете меня немного поволноваться,» — и посоветовала тем, кто, стоя под окнами, разговаривает с этими двумя больными, надевать респираторы.

28 июля Гэри Кобингер из канадского Агентства здравоохранения получил электронное сообщение от Ланса Плайлера, который просил как можно скорее прислать ZMapp в ELWA. В ответе указывалось, что ближайшее место, где находится препарат на один курс лечения — морозильник в Кайлахуне (Сьерра-Леоне), то есть через границу. К тому времени Хумар Хан был при смерти. Хензли не принимала участия в обсуждении вопроса, давать ему ZMapp или не давать, но о принятом решении знала.

Лекарство требовалось доставить самолетом из Кайлахуна, но там не было летного поля. Ближайшее же находилось в городке Фойа. Там несколькими днями ранее группа сотрудников Министерства здравоохранения Сьерра-Леоне подверглась нападению, и служебную машину, на которой они ехали, сожгли. Местные жители, охваченные паникой, бежали из окрестностей. Посольство США в Монровии обратилось к Лизе Хензли с просьбой забрать лекарство, пообещав организовать для нее вертолет.

Вертолет, старый серый русский Ми-8, пилотировали украинские летчики. Хензли сопровождал полковник морской пехоты США, как он выразился, «для душевного покоя». Шел сильный дождь, Хензли с полковником четыре часа просидели в стоявшем на асфальте вертолете. За это время в Кайлахуне умер Хумар Хан. Наконец, небо немного прояснилось, вертолет взлетел и взял курс на север. Пассажиры, пристегнутые ремнями к скамьям, сидели в звукопоглощающих наушниках лицом друг к другу. Иллюминатор заливало дождем, время от времени в нем показывались плывущие внизу покрытые джунглями холмы.

— Временами летим при нулевой видимости, — заметил полковник. Хензли забеспокоилась.

Во время той вспышки лихорадки Эбола все летели в условиях нулевой видимости. Под вертолетом невидимый за пеленой дождя тайно маневрировал противник. К тому времени ни испытанных вакцин, ни лекарств, которые бы излечивали людей от этого заболевания, не знали. Хензли летела за экспериментальным препаратом. Значительно позже она говорила:

— Если идешь берегом озера и кто-то тонет, нельзя не попытаться его спасти. В этой вспышке Эбола гибли люди. — Хензли, мать-одиночка, оставила в Мериленде на попечении родителей девятилетнего сына.

— Если откажемся помогать, что мы скажем потом своим детям? — однажды сказала мне Хензли. — Беды, связанные с лихорадкой Эбола, останутся им в наследство. А люди умирают. Родитель обязан вырастить ребенка ответственным. Мы должны показывать пример своим подчиненным, близким и пациентам, местным жителям.

Хензли задремала. Ко времени приземления в Фойа, оказалось, что самолет «Самаритянского фонда» с лекарством на борту уже вылетел. Вертолет повернул обратно в Либерию.

Ланс Плайлер, получив препарат в больнице ELWA, лихорадочно пытался решить, дать его Райтбол или Брэнтли. В Книге Эсфири он нашел слова: «Кто знает, пришел ли ты в царство для такого времени, как это?» Райтбол была к этому времени уже очень плоха, но Плайлер застал своего коллегу Брэнтли в удивительно хорошем состоянии: тот, сидя в постели, работал на ноутбуке и больше беспокоился о Райтбол, чем о себе самом.

— Дайте препарат Нэнси — я и так отсюда улечу через день-другой, — сказал он Плайлеру. Еще раньше был заказан эвакуационный реактивный самолет, по-видимому, Брэнтли имел в виду именно его. Тем не менее Плайлер решил подождать с принятием решения. Прошла еще одна ночь.

Наутро, 31 июля, Плайлер снова проведал Нэнси Райтбол и решил дать препарат ей. По-видимому, она была близка к финальной стадии развития болезни: кожа на верхней половине туловища покрылась красными узелками — признаками подкожных кровоизлияний. Начались и внутренние кровотечения. Смерть могла наступить в любой момент: падение кровяного давления, шок и конец. Одну из бутылочек с препаратом достали из термоса со льдом, и поместили подмышкой у больной, чтобы жидкость растаяла.

В тот же день около семи часов вечера Плайлер, желая узнать, как дела, подошел к дому Брэнтли. Заглянув в окошко, он похолодел. Состояние Брэнтли резко ухудшилось, налицо были все признаки приближения смерти. Глаза ввалились, лицо превратилось в серую маску, тяжелое дыхание перемежалось длительными паузами.

— Клиницисту такая картина знакома, — говорил мне потом Плайлер. — Брэнтли умирал.

Брэнтли, сам клиницист, понимал, что у него вот-вот произойдет остановка дыхания. Поскольку аппарата принудительной вентиляции легких в больнице не было, дожить до утра он мог только чудом.

— Кент, я дам тебе антитела. — Плайлер принял решение: одну бутылочку примет Брэнтли, другую Райтбол, а третью тот из них, кто не будет эвакуирован.

Медсестра вынула бутылочку из подмышки Райтбол, которая была рада, что препарат достанется и Брэнтли тоже. В присутствии Плайлера врач, по имени Линда Мабула, надела защитный костюм и вошла в дом Брэнтли, где приготовила капельницу. Предполагалось первую дозу вводить по каплям медленно, чтобы антитела не вызвали у больного шок. Плайлер оставался под окном и молился вместе с Брэнтли. Менее чем через час больного охватила сильная дрожь. Такое при бактериальной инфекции случается незадолго до смерти. Плайлер расценил это иначе.

— Антитела дают прикурить вирусу, — сказал он Брэнтли, стоя под окном.

Через три часа Лиза Хензли получила короткое текстовое сообщение от Ланса Плайлера: «Кенту почти введена половина первой дозы. Честно говоря, он уже выглядит явно лучше. Может такое быть?». В ответ Хензли написала, что обезьяны, находившиеся при смерти, обнаруживали заметное улучшение через несколько часов с момента введения препарата.

Через два дня, получив одну дозу курса, состоявшего из трех доз, а также переливание крови от четырнадцатилетнего мальчика, выздоровевшего после лихорадки Эбола, Кент Брэнтли поднялся по трапу в эвакуационный самолет. В университетской клинике Эмори города Атланта (США) он получил еще две дозы ZMapp, присланные с табачного предприятия в Кентукки, и еще через две недели выписался из больницы. Вируса Эбола у него в крови не обнаружилось.

Иначе складывалась судьба Нэнси Райтбол. После первой дозы ZMapp ее состояние заметно не улучшилось, но появился сильный зуд кожи рук, по-видимому, аллергическая реакция на препарат. Внутренние кровотечения не прекращались, и ей сделали переливание крови, чтобы компенсировать кровопотерю. Тем не менее она выжила. Через два дня ее эвакуировали в университетскую клинику Эмори, где она получила две дозы ZMapp и ей сделали еще одно переливание крови.

Во время, когда пишутся эти строки, запас ZMapp в мире подошел к концу. Препарат получали еще пять больных лихорадкой Эбола, в том числе испанский священник, умерший вскоре после приема первой же дозы. Новые порции лекарства получают из растений табака, произрастающего в специальном здании в Кентукки. Эти растения содержат в себе такое количество действующего начала, которого хватит на от двадцати до восьмидесяти лечебных курсов ZMapp в ближайшие два месяца, если с выращиванием табака все будет идти по плану. Правительство США и «Мэп Байофармасьютикал» прилагают максимум усилий, чтобы увеличить количество растений и выработку препарата, но это не так просто. Лекарство остается неиспытанным на людях в том смысле, что еще не существует достаточной статистики его применения, и пока никто не знает, станет ли оно когда-нибудь оружием в войне с вирусом Эбола.

В два часа дня 31 июля в городе Кенема состоялись похороны Хумара Хана. Проводить его в последний путь собралось пятьсот человек, в том числе жители города, ученые, работники здравоохранения, чиновники правительства Сьерра-Леоне. Многие не могли сдержать слез. Рабочие, копавшие могилу, наткнулись на твердую породу, из-за этого похороны затянулись на несколько часов. В десять вечера, как раз в те минуты, когда Кента Брэнтли сотрясала дрожь, а ZMapp разносился током крови по тканям его организма, похороны Хана в больнице Кенема завершились.

Для Хана, лежавшего на смертном одре, и других работников больницы Кенема Пардис Сабети сочинила песню, которая называется «Одна истина». В ней есть такие слова: «В этой битве я всегда буду с тобой». Она надеялась когда-нибудь спеть ее Хану, который к тому времени находился в изоляторе. Узнав о его смерти, Сабети была, по ее словам, «совершенно опустошена».

— Словами не передать, какую потерю представляет его смерть для всего мира, — сказала она.

Не меньшими потерями для человечества стала смерть сотрудников больницы Кенема, остававшихся на своих постах в это тяжелое время.

На протяжении всего лета группа Сабети занималась прочтением генома вируса Эбола. Результаты по мере получения публиковались на вебсайте Национального центра биотехнологической информации, и ученые всего мира могли видеть их сразу же. В конце августа в «Сайнс» появилась статья с подробным отчетом о проделанной работе. Группе Сабети удалось секвенировать код РНК вирусов Эбола, обнаруженных в крови семидесяти восьми человек из города Кенема и его окрестностей в мае и июне, как раз в период начала распространения вируса в Сьерра-Леоне. Группа пропустила большие объемы кода через секвенсоры, получила примерно двести тысяч кодов отдельных вирусов и некоторое время наблюдала за изменениями генома вируса Эбола. Ученые видели, от кого и кому он передавался, как именно мутировал за время жизни в конкретном человеке. Эти генетические данные в совокупности представляли собой как бы короткий видеофильм о возбудителях лихорадки, которых можно было представить себе стайкой рыбок, одна рыбка — одна частица Эбола. Эти рыбки плавали, размножались, изменялись и, в конце концов, стайка, численность которой экспоненциально росла, состояла уже из разнородных рыбок. Некоторые, как оказалось, плавают лучше других.

Группа Гаера и Сабети обнаружила также, что вспышку дал вирус, начавший распространяться всего лишь от одного человека, возможно, от маленького мальчика из Милиэнду, но точно это установить уже не представлялось возможным. Затем количество мутаций в популяции вируса неуклонно возрастало, его геном по мере взаимодействия с человеком постепенно видоизменялся. В половине случаев от человека к человеку передавался мутировавший вирус — один из его белков слегка изменился. Ко времени распространения инфекции в Сьерра-Леоне популяция вируса уже четко разделялась на две штамма, причем оба туда занесли женщины, побывавшие на похоронах уже упоминавшегося знахаря. К этому времени накопившиеся мутации уже затрудняли обнаружение вируса с помощью стандартных анализов.

— Отсюда следует, что за изменениями вируса Эбола можно следить в режиме реального времени, — сказала Сабети. — Вирус — не единая сущность. Сейчас у нас есть возможность разобраться с тем, как именно он действует, с чем именно мы имеем дело в данную минуту.

Газета «Сайнс» перечислила имена пяти своих авторов, умерших от лихорадки Эбола, в том числе Хумара Хана, старшую медсестру Мбалу Фонни и Алекса Моигбои. Тысячи пробирок с кровью людей, заболевших лихорадкой Эбола, стоят в морозильниках Кенема, ожидая окончания бюрократических проволочек, которые пока не позволяют переправить их самолетом в Гарвард и секвенировать РНК, чтобы ученые могли узнать, что в последнее время происходит с возбудителем этой инфекции.

Часто спрашивают: мог ли вирус лихорадки Эбола в процессе эволюции приобрести способность распространяться по воздуху в виде сухих частиц и попадать в тело человека через легкие? Эрик Ландер, глава Института Броуда, высокий, широколицый и усатый, говорит быстро и убежденно. Он считает, что такая постановка вопроса неверна.

— Это то же самое, что спрашивать, могут ли зебры летать, — говорит он. — Чтобы обрести способность передаваться воздушным путем, частицы вируса должны выживать в безводной среде в составе крошечных пылинок, которые оставались бы взвешенными в воздухе, а затем проникать в клетки, выстилающие внутреннюю поверхность легких. — По мнению Ландера, очень маловероятно, что вирус Эбола приобрел такие способности. — Это все равно что утверждать, будто вирус, приспособившийся в ходе эволюции к определенному образу жизни, в частности, к передаче при прямом контакте, может вдруг, одномоментно, перейти к совершенно другому образу жизни и начать распространяться в сухом виде по воздуху. Более уместно было бы спросить: могут ли зебры бегать быстрее?

По мнению Ландера, вирус Эбола мог бы захватить новый ареал многими другими способами. Например, он мог бы вызывать у людей не столь тяжелое заболевание, а такое, которое давало бы смертельный исход, скажем, в двадцати процентах случаев, а не в пятидесяти. Заразившиеся оставались бы в живых, но болели бы дольше. Такой вариант давал бы вирусу преимущество по сравнению с нынешним его состоянием: носитель инфекции жил бы дольше и смог передавать возбудителя большему количеству окружающих.

Сотрудники группы Лизы Хензли, работавшей в либерийской лаборатории, обратили внимание на жутковатую особенность некоторых анализируемых проб крови. Численность частиц Эбола в них оказывалась значительно выше, чем бывало при предыдущих вспышках. Некоторые пробы были перенасыщены возбудителем лихорадки. Эта особенность также увеличивает вероятность заражения вирусом следующей жертвы.

— Неужели его репликация совершенствуется по мере передачи от одного человека к другому? — задается вопросом Хензли. Она вовсе не уверена в том, что ответ на этот вопрос утвердительный. Возможно, при предыдущих вспышках некоторые больные уже имели такие колоссальные концентрации вируса в крови. — Чтобы дать ответ на этот вопрос, надо вернуться в лабораторию, — говорит Лиза.

Сунь-Дзы, великий китайский военачальник, писал, что одно из необходимых условий победы — знание врага. Группа Сабети сейчас получила возможность наблюдать за изменением возбудителя лихорадки Эбола — за неприятелем ведется пристальное наблюдение. Это означает, что методики определения вируса могут быстро обновляться по мере его эволюции. Кроме того, ученые имеют возможность наблюдать, не приобретает ли возбудитель какие-либо новые опасные свойства. Одновременно разрабатывается новое оружие для борьбы с ним, которое начинают испытывать. Исследователи, разработавшие ZMapp, а также компания «Байопроцессинг», находящаяся в Кентукки, прилагают все усилия к тому, чтобы увеличить производство этого препарата и испытать его на больных, зараженных вирусом Эбола. Есть надежда провести клинические испытания и получить поддержку Регулятивного агентства. Даже при ускорении производства ZMapp, запасы препарата для лечения населения далеко недостаточны, но все же он может спасти жизнь некоторым из заболевших. Существование лекарства, которое могло бы спасти хоть кого-то от лихорадки Эбола, побудило бы работников здравоохранения работать в палатах с заболевшими — сами медики могли бы надеяться на то, что в случае заражения им будет, чем лечиться.

Помимо лекарств, которые могут оказаться эффективными против лихорадки Эбола, разрабатываются также средства профилактики — вакцины. В начале сентября Национальный институт здоровья начал на двадцати добровольцах проверку вакцины, созданной отделением «GlaxoSmithKline» на основе аденовируса. Другая вакцина, называемая VSV-EBOV, разработана канадским Агентством здравоохранения и получила лицензию «Ньюлинк Джинетикс». Испытания ее на людях начались на прошлой неделе. Возможно, через год еще одна вакцина станет доступной для людей, побывавших в контакте с зараженными лихорадкой Эбола, однако о широком ее применении речь пока не идет. Если какое-либо средство профилактики окажется безопасным в борьбе с вирусом, если оно сохранит свою эффективность и пригодность в тропическом климате, когда-нибудь начнется так называемая кольцевая вакцинация населения в наиболее вероятных местах возникновения новых вспышек лихорадки Эбола. То есть работники здравоохранения будут прививать всех в радиусе нескольких миль вокруг потенциального очага вспышки. Такая мера действует, как брадмауэр, — не дает огню распространяться. Кольцевая вакцинация сыграла важнейшую роль в ликвидации вируса оспы, о которой сообщалось в 1979 году. Но будет ли такая тактика эффективна против вируса Эбола, никто пока не знает. Как бы то ни было, эпидемиологи не откажутся от попыток выяснять, кто от кого заразился — пока только таким образом можно понять, как прервать «цепочки» распространения инфекции.

В больницах США и Европы, впервые столкнувшихся с лихорадкой Эбола, грубо нарушались правила обращения с заболевшими — таких ошибок в Африке опытный работник здравоохранения не совершил бы. Но медперсонал обучится. В настоящее время борцы против вируса Эбола сознают, что враг силен и война с ним предстоит долгая. Не всякое оружие окажется в ней надежным, но какое-то принесет пользу. Человек как вид обладает в этой войне определенными преимуществами и может использовать средства, вирусу недоступные. Среди них осведомленность, способность к коллективным действиям, готовность к самопожертвованию — все это свойства, позволившие нам освоить планету. Если вирус Эбола способен меняться, то способны меняться и мы, и даже, может быть, еще быстрее.

Вирус иммунодефицита человека. (Здесь и далее — прим. перев.)

Как правило, при эпидемии заболевает не менее 5 % численности населения данного региона.

Автор забывает здесь упомянуть о молекуле РНК, которую защищают эти молекулы белка.

Наиболее распространенные возбудители инфекционных заболеваний человека, обычная причина, например, простуды.

Направление в альтернативной рок-музыке (сложилось в девяностые годы).

10 в 18-й степени.

10-значный номер, присваиваемый книге перед публикацией, обозначает страну, место издания, издателя и т. п.

Сохранившаяся до нашего времени кистепёрая рыба. Единственный современный род — латимерия, в котором известно два вида. До недавнего времени считалось, что кистепёрые рыбы вымерли около 70 млн лет назад. По-видимому, близкие к ним формы стали предками земноводных.

Полимеразная цепная реакция — метод, позволяющий провести многократное увеличение количества определенных молекул ДНК в анализируемом образце.