Лошадь тяжело шла в гору, изредка вскидывая припорошенную рыжей пылью голову, и тогда Эли поглаживал ее по гибкой шее и шептал на ухо:

— Уже близко, Лайл.

Пустынное, с редкими селениями плоскогорье сменилось возвышающимися среди равнины утесами. Уходящее на покой солнце освещало их склоны.

Внизу, в глубокой синей тени, шумела река. Местами отвесные скалы сходились почти вплотную, казалось, что реку можно преодолеть одним прыжком, но дальше она разливалась во всю ширь.

Горную крутизну венчали два крепостных вала. Одни был терракотовым, другой — белокаменным, и каждый окружал отдельное поселение. Все выглядело в точности так, как рассказывал Эли отец, уже бывавший в гостях у раввина Бальтазара.

Предстоял самый трудный участок долгого пути. Эли торопил Лайл, чтобы засветло успеть в еврейское баррио[1]. Взмыленная лошадь фыркала, с морды слетали хлопья пены. Ее мучила жажда, хотя совсем недавно они останавливались в Тахо. Лайл споткнулась, всадник поднял ее поводьями и сказал вполголоса:

— Пожалуйста, Лайл, осталось совсем немного.

Дорога вилась лентой меж багровых скал. Эли пришлось спешиться. Скалы нависали прямо над головой. Иссеченные дождями, они, казалось, готовы были обрушиться на пришельца при первом же порыве ветра.

По телу лошади пробежала дрожь. Эли поднял голову и увидел над выщербленным краем скалы двух стервятников. Они парили, то снижая круги, то вновь взмывая в золотистое небо. Две другие птицы шумно сорвались с утеса, унося в когтях клочья шерсти. На островке сухой травы лежали растерзанные останки какого-то зверька. Через короткое время стервятники вновь рухнули на падаль.

— Не бойся, Лайл.

Дорога вела вниз. Эли ослабил поводья, и теперь лошадь ступала без принуждения, низко опустив голову. Но вот дорога снова круто пошла в гору и внезапно оборвалась, почти полностью засыпанная огромными валунами. Свободной оставалась лишь узкая тропинка вдоль обрыва. Эли опять спешился и принялся осторожно продвигаться, прижимаясь спиной к багровой стене. Намотав поводья на руку, он потянул Лайл за собой. Лошадь переставляла тонкие ноги уверенно, словно горная коза. Вскоре из-под осыпи вновь появилась дорога.

Их путь пролег среди нагромождения гладких, отполированных временем плит. На одной из них Эли успел прочесть: «Отсюда бросились в реку и здесь обрели покой в водах Тахо… поплатились жизнью за грешную любовь…» Имена стерлись, буквы были выбиты криво.

День уже клонился к закату, когда горная дорога кончилась и перед ними открылись оба крепостных вала. По одну сторону, окруженный кирпичной стеной, раскинулся город с церковью на холме и длинным высоким строением, отливающим золотом. Чуть дальше церкви высился изящный минарет мечети. Сама мечеть утопала в зелени садов. Улицы города были серыми, серыми казались и каменные двухэтажные дома.

По другую сторону реки белокаменная стена окружала маленькое местечко, над тесными улочками которого едва виден был низкий купол синагоги.

Эли вскочил в седло, Лайл мерной рысью понеслась по плоскому, как стол, полю. Изредка попадались деревца тамариска и кусты пустынника. Твердая сухая земля звенела под копытами. Лошадь заржала и сама перешла в галоп.

Эли потрепал ее по холке:

— Скоро добрые люди накормят и напоят тебя.

Они приблизились к крепостным стенам. От отца Эли знал, что существуют только одни, разрешенные королевским указом, городские ворота — для въезда в город и выезда из него. Как на кладбище.

Никем не задержанные, они проехали под аркой в баррио.

Стены отбрасывали длинные тени на узкую улочку. Домики, словно миниатюрные бастионы, смотрели на улицу слепыми темными окнами. Старые арабские названия улиц и арабские номера домов были стерты с каменных порталов. Массивные деревянные двери, спрятанные в ниши под маленькими козырьками, были полуоткрыты, и можно было разглядывать дворы, пурпурные от вьющихся роз и фиолетовые от глициний. На крюках, вбитых в стены патио, висели горшки с ромашкой и мятой. Изразцовые плитки крошечных водоемов и вымытые ступеньки сверкали чистотой. Дети, сидя на земле, играли в камешки. Женщины на лавках лущили горох или ощипывали кур.

Услышав цокот копыт, дети выбегали на улицу, а женщины выходили на порог и, заслонив рукой глаза от багряного зарева, провожали взглядом незнакомого всадника.

— Привет тебе, пришелец!

Эли обернулся в седле и помахал им рукой:

— Привет, дети баррио!

Они проводили его до самого конца улицы, где на углу стоял столб с отбитой капителью. На ней по-кастильски и еврейски было высечено: «Ибн Габироль»[2]. Улица носила имя короля еврейской поэзии. «Ливанский кедр, своей короной раздвигающий облака».

Лошадь приосанилась, изящно выгнула шею и звонко зацокала по брусчатке.

— Красавица ты моя! — Эли потрепал черную гриву.

В нос ударил смрад, преследовавший его во всех городах на юг от Пиренеев, в сторону Мадрида и Толедо. Вонь исходила из сточной канавы, тянувшейся по каменистому ложу улицы Ибн Габироля. По ночам люди выплескивали нечистоты из окон, окриком предупреждая прохожего.

В верхних кварталах воздух был немного чище, в нижних дело обстояло хуже — туда стекали все нечистоты. Неприятный запах смягчала вода с щелоком и мылом. То тут, то там возникали маленькие ручейки. Через них были перекинуты мостики, на которых сидели дети и котики.

Рыжая кошка перебежала дорогу. Пастух в оборванной шляпе и коротких, доходящих до колен шароварах звонко стегал воздух прутиком тамариска. Стадо овец заполнило тесную улицу.

Завидев всадника, пастух остановился.

— Благослови, Господи, вашу милость, — сказал он.

— Благослови, Господи, и тебя добрый пастырь, — ответил Эли. — Где же твое пастбище?

— Далеко отсюда, за городом, где растет колючий кустарник.

— Пусть Бог пошлет тебе сочную траву.

— Спасибо, ваша милость.

— Где здесь живет раввин дон Бальтазар? — спросил Эли.

— Не знаю, я не здешний. Спросите евреев.

Эли пришпорил Лайл. Улица круто пошла вниз. Странно, пастух был крестьянином, а поздоровался с ним, как еврей.

Он миновал двухэтажные богатые дома с каменными фасадами. В конце улицы за верстаком сидел человек. Он растягивал шкурку на деревянной доске, вбивая в нее маленькие гвоздики. Доски с уже натянутыми шкурками стояли прислоненные к стене. Это сушилась козловая кожа с тиснеными виноградными листьями, чашечками лилий, каких не встретишь ни в одном земном саду. Они отливали золотом и кармазином, изумрудной зеленью и яркой белизной…

Ремесленник в алой толедской шапочке прервал работу и, встав с табурета, поклонился.

— Каждый гость нам любезен, мир ему, — сказал он.

Эли ничего не ответил.

Над приоткрытой дверью за толстой решеткой виднелось маленькое оконце с грязным пергаментом вместо стекла. Внутри дома по стенам были развешаны огромные козловые кожи, мерцавшие в лиловых сумерках уходящего дня.

— Ваша милость, соблаговолите войти, — ремесленник отступил назад, освобождая пришельцу дорогу. — Коня я привяжу к столбу. Взгляните на мой товар. Покупать не обязательно. Но даю вам слово купца, известного всем, такого товара вам не найти во всем Кастильском королевстве.

— Мир тебе, брат мой, — сказал Эли по-еврейски. — Мир с тобой.

— Брат мой, — ремесленник широко открыл объятия. — Я подумал: пришелец издалека, видимо, с севера. У нас даже христиане не носят таких широкополых шляп и такой обуви. О евреях и говорить не приходится.

— Я из Нарбонны[3]. Это далеко, за пределами вашего государства.

— Видно по толстому слою пыли. Не угадаешь, что за масть у лошади. Если бы не черный хвост, которым она часто обмахивается… Принести вашей милости таз с водой?

— Нет, спасибо. Я тороплюсь.

— Простите за любопытство, вы новокрещеный? Или из баррио?

— Нет, я не выкрест.

— Еще раз простите. После страшной резни их стало еще больше…

— И к нам в Нарбонну дошли эти вести. Но мы знаем — евреи остались верны религии своих отцов.

— Не все. Некоторые действительно уверовали во Христа — Бог им судья. Есть и такие, кто принял крещение, дабы спасти жизнь себе и детям, не жить в баррио, не носить красного пятна и сохранять высокое положение. Бог им судья. Но есть и такие, кто не разорвал связи с религией Моисея. Они только выдают себя за христиан, а глубоко в сердце — евреи. Молятся нашему Богу, празднуют наши праздники. Этим грозит самая тяжкая кара — сожжение на костре.

— Вы сказали о красном пятне. Я был во многих городах полуострова, но нигде не видел еврея с этим постыдным знаком на груди.

— Никто его не носит. Вот уже два века, а может, и больше, римские папы пытаются заклеймить нас. Но они не знают местных евреев. Я слышал, в Германии наш брат носит желтые латки. Те послушнее нас.

— Что правда, то правда. Однако из-за этого многие бежали в другие края. В том числе и к нам, в Нарбонну.

— Верно, верно. Я и сам испытал горечь изгнания. Брат мой, может, вы войдете в дом, отряхнете дорожную пыль с ног, умоетесь. Близится ночь, а подворья в баррио нет. Пришельцы вынуждены жить в лечебнице, дабы мы не могли вкусить радости гостеприимства. А у постоялых дворов в городе недобрая слава. Вы, ваша милость, верно, повидали на своем пути ночлеги, кишащие паразитами. Переступите порог моего дома, хоть он не богат, но и бедным его не назовешь. Окажите честь.

— Спасибо. Я тороплюсь. Где здесь живет раввин дон Бальтазар?

— Раввин дон Бальтазар Диас де Тудела живет на окраине баррио. Ваша милость приехали на конфирмацию[4] его сына Хаиме?

— Верно. Как туда попасть?

— Найти дом раввина дона Бальтазара очень просто. Он рядом с синагогой. Поезжайте прямо до площади Давида Кимхи[5]. Там увидите синагогу, а рядом — дом раввина.

— А это далеко?

— Тут все близко, только улочки петляют. Этой стеной они нас словно в кулаке держат. Вот уж несчастье. Правда, не самое страшное. Бывают похуже. Они у нас впереди.

— Что же может быть хуже?

— Изгнание. Я родом из Кордовы. Оттуда мое ремесло. Нас выгнали из Андалузии, потому что мы помогали новокрещеным. Почти целый век, со времен резни в Севилье, они пребывали в иудаизме. Мы сблизились с ними. Приносили им на Пасху пресные лепешки, окружали братской заботой, учили молитвам и благословению. Этого наши преследователи не могли открыть.

— Истинная правда.

— Многие после изгнания из Кордовы и иных городов Андалузии ушли за границу. Мой старший сын тоже. Не хотел здесь оставаться. Проклятой назвал эту землю.

— И где он теперь?

— Не знаю. Даже не знаю, жив ли. Исчез, как Иосиф, проданный братьями[6].

— И как Иосиф, с Божьей помощью найдется.

— Дай-то Бог. Ведь наш Бог добрый. Или нет?

— Когда как.

— Пока что он — не «Бог милосердный». Отвернул свое милосердное лицо и показывает гневное. Хоть бы дал понять, почему. Нет никого, с кем бы переслал свои обвинения. Нет пророков в Израиле.

— Пророком в Израиле может быть каждый, — сказал Эли.

Перебирая ногами, будто танцуя, лошадь дергала головой и вырывала поводья, которыми была привязана к кольцу на столбе.

— Моей лошади не терпится. Видно, я сказал глупость. Она у меня все понимает.

— Божья тварь.

— Пора. Благослови, Господи. Мир тебе.

— И тебе. Мир всем. Прямехонько до площади Давида Кимхи, — напомнил ремесленник из Кордовы.

— Мы еще увидимся, — сказал Эли. — Когда нужно будет — и пророк, и вождь отыщутся в Израиле.

— Аминь.

Лошадь поддала мордой руку Эли.

— Божья тварь, — повторил ремесленник из Кордовы. — Все от Бога. Только они — нет, — он кивнул в сторону терракотовых стен.

— Истину говоришь. После всего того, что нам сделали…

— И еще сделают. Со вчерашнего дня за теми стенами — инквизитор, его зовут Сан-Мартин. Приехал из Толедо. Его назначила сама королева Изабелла.

— Я слышал, как били колокола. Наверное, в его честь.

— Здесь каждый день процессии. Готовятся к аутодафе[7]. Дай Бог, чтоб я ошибался. И чтобы имя Сан-Мартина было стерто из памяти людей.

— Аминь, — Эли вскочил в седло. — Мир тебе. Бог наш всемогущ.

— Прямо до площади Давида Кимхи и сразу же…

Эли повернул Лайл.

— Последний вопрос. У раввина дона Бальтазара есть внучка, Изабелла. Какая она?

Ремесленник из Кордовы заулыбался.

— Хороша, как солнце. Желаю счастья вашей милости.

Эли поднял руку и помахал на прощание.

Дорога огибала белокаменную стену, постепенно сужаясь, так что лошадь и всадник почти соприкасались со стенами домов. Потом она снова стала шире — здесь стояли два каменных дома с зарешеченными окнами, выходящими на улицу. Дома располагались один за другим, без промежутка, как одно длинное строение. Балконы были узкими и служили только для украшения.

Эли выехал из узкой улочки и увидел площадь, заполненную людьми. Это было сердце баррио — площадь Давида Кимхи, с лавочками, магазинчиками и мастерскими. Женщины в черных платках стояли возле лотков с оливами, маслинами, финиками, горохом и фасолью. Товар лежал в плоских ивовых корзинах. Муку и оливковое масло купцы держали в глиняных горшках, покрытых желтой глазурью.

Торговцев и покупателей отвлекло неожиданное появление незнакомого всадника, окруженного ватагой ребят.

Оживленная торговля замерла, но ненадолго, и вскоре продавец винограда вновь кричал:

Торговцы на глаз оценивали виноградные кисти, дыни, апельсины. Зеленый инжир взвешивали в больших инжирных листьях. Мука продавалась на гарнцы. Ее высыпали в посуду покупателя, а лишнее сбрасывали пальцем. Это вызывало недовольство у покупателей.

Эли купил горсть фиников. Несколько штук дал Лайл, а остальные протянул стоящему рядом мальчику.

— Спасибо, — сказал мальчик.

— Почему не берешь? — спросил Эли.

— От чужих на лошадях мы ничего не берем.

Эли присмотрелся к нему. Это был подросток. Может, уже после конфирмации. Его черные буйные волосы спадали из-под ермолки на смуглый лоб. Неподалеку стояли другие мальчики, помладше.

Эли не убрал руку с финиками.

— Как тебя зовут?

— Видаль, — ответил мальчик.

— Возьми.

— Не возьмем.

— Ты за всех отвечаешь?

— Да. Я их вожак.

— И много вас?

— Могло быть больше, но мы не всех принимаем.

— А от чего это зависит?

— От верности клятве.

— Какой?

— На жизнь и смерть.

— И сколько вас сейчас?

— Десятеро. Как для каддиша[9].

— Его отец — глава альджамы[10], — вставил малыш с быстрыми черными глазенками.

— Это правда? — Эли обратился к Видалю.

Видаль молчал.

— Как зовут твоего отца?

— Шломо Абу Дархам, — ответил Видаль.

Эли соскочил на землю и бросил Видалю поводья.

— Подержи, я сейчас вернусь, — сказал он и вошел в лавочку.

На прилавке, обитом бархатом, в мерцании свечей блестели клинки шпаг, рапир, ятаганов, кинжалов и обоюдоострых ножей.

— Я пока не стану покупать, — сказал Эли.

— Не беда, — улыбнулся продавец с остро подстриженной бородкой.

Эли взял в руку кинжал, согнул клинок и отпустил. Воздух наполнился вибрирующим резким звуком.

— Прекрасная сталь. Дамасская? — спросил Эли.

— Лучше. Толедская, — продавец снова улыбнулся. Черное одеяние делало его похожим на волшебника. — Купите вот эту шпагу. Недорого возьму.

— Королевский указ запрещает евреям носить оружие. А продавать можно? — Эли взял шпагу, согнул в дугу и отпустил.

— Нам многое запрещено, — продавец поклонился. — Но о продаже оружия в указе ничего не сказано. Вот я и воспользовался их недосмотром. Забыли. Зато ясно написано и по пунктам перечислено: воспрещается носить одежду идальго, ездить верхом и так далее. Эти запреты вашей милостью нарушены. Если только… Впрочем, я могу ошибаться.

— Вы не ошиблись. Я еврей.

— Как же так? Сделайте одолжение, объясните. Другим может пригодиться. Ваша милость говорит, как урожденный кастилец.

— Мои родители родом из Люцены[11]. И не забывают об этом. Дома у нас говорят и по-кастильски и по-еврейски.

— Вот в чем дело! — продавец замолчал, раздумывая, удобно ли расспросить еще кое о чем.

— Меня пригласил к себе раввин дон Бальтазар Диас де Тудела. Вернее, не меня, а моего отца, — сказал Эли.

— Ах, вот как! — Продавец все еще не осмеливался задать вопрос.

— На конфирмацию, — уточнил. Эли.

— Я так и подумал. Это будет праздник для всего баррио. Хаиме, младший сын раввина дона Бальтазара и доньи Клары, с десяти лет славится своей ученостью. Уже сегодня его можно считать превосходным талмудистом. Только вот здоровьем слабоват. В отца пошел. А донья Клара, как говорится, «добродетельная жена, кто такую найдет»[12]. Скажу вам по секрету: это она правит раввинатом.

— И много оружия вы продаете?

— Увы, торговля заглохла.

— Все-таки…

— Похоже, что скоро начну торговать луком и чесноком. А глядишь, и иным ремеслом займусь. Могу быть золотарем. Правда, у нас уже есть старый мастер, и на наше маленькое баррио его вполне достаточно. Умею гравировать на металле, делать игрушки. Я не кастилец и не презираю физический труд.

— Выходит, евреи все-таки боятся покупать оружие?

— К сожалению.

— Печально.

— А чему удивляться? — продавец развел руками.

— Оно может пригодиться.

— Понимаю, — продавец вздохнул. — Когда-то наша молодежь училась драться на шпагах. Сейчас это запрещено.

— А может, они этим занимаются тайком?

— Может… Не знаю.

— Столько было всего, что сейчас запрещено, но местные евреи никогда не были трусливыми. Неужели они изменились?

— Такого сурового времени не было…

— На кострах жгли всегда. С перерывами.

— Нам, слава Богу, довелось жить как раз в перерыве. Теперь ему приходит конец. Небо снова заволакивает тучами.

— Увы, похоже на то.

Продавец закивал.

— Мир тебе, брат мой, — Эли протянул руку.

— И тебе, благородный человек.

— Желаю побольше покупателей-евреев.

— Спасибо.

Эли направился было к выходу, но торговец остановил его, подняв кверху палец.

— Если надо будет, прошу не забывать обо мне. Меня зовут Хосе Мартинес, — минуту он поколебался, но потом жестом попросил гостя следовать за ним.

Торговец отодвинул черную бархатную драпировку, и оба оказались в темном помещении. Когда глаза привыкли к темноте, Эли увидел висевшее по стенам и лежавшее на полу оружие.

— У меня столько, что хватит не на одну сотню мужчин, — сказал торговец. — Если надо, то без денег.

Вернувшись в лавку, Хосе Мартинес вручил Эли шкатулку из сандалового дерева.

— Примите сей скромный дар, — он вытащил из шкатулки свинцовый волчок на ножке. На его граненых ножках по-еврейски и кастильски шла надпись: «Великое чудо узрели там люди». Продавец бросил свинцовый шестигранник на пол, и тот начал вертеться, жужжать, описывая все более широкие круги, а когда упал, Хосе Мартинес прочел слово «Чудо».

— Вот видите, я выиграл четырехкратную ставку, — он рассмеялся.

— Я уже староват для такой игрушки, — улыбнулся Эли.

— Это хороший подарок для мальчика на Ханукку[13].

— У меня нет ни жены, ни детей. Да и до Ханукки далеко.

— Не беда, зато Пурим[14] близко. Это тоже веселый праздник. Вот тогда и поиграть можно, греха не будет. А пока пусть полежит в укромном месте, — Хосе Мартинес, опустив свинцовый шестигранник в шкатулку, подал ее гостю.

— Благодарю вас, — сказал Эли. — Продайте мне еще оружие, которое можно было бы легко спрятать. Вот этот кинжал.

Продавец завернул кинжал в кусок черного сукна, подал гостю, но денег не взял. Он проводил Эли до самых дверей и низко поклонился.

— Мир тебе, брат мой, — попрощался Эли.

Возле входа в лавочку мальчишки обступили Лайл. Видаль, сын главы альджамы Шломо Абу Дархама, сидел в седле, сильно натянув поводья. Остальные пытались развязать переметные сумки, а один пробовал вытащить ногу Видаля из коротких кавалерийских стремян.

— Эй, вы! — крикнул Эли, рассердившись.

Видаль соскочил на землю и смело посмотрел Эли в глаза. Остальные разбежались и, держась на расстоянии, наблюдали, что будет дальше.

— В следующий раз будь осторожней, — сказал Эли. — Лошадь нервная, может понести.

Видаль молчал.

— Это тебе, — сказал Эли и протянул кинжал, завернутый в черное сукно.

Мальчик открыл рот, не в силах сказать ни слова. Он стоял, даже не протянув руки.

— Возьми, Видаль, это тебе.

Мальчик схватил кинжал. Глаза его заблестели. Он быстро спрятал подарок под полу бархатного кафтанчика.

— Я бы мог подарить тебе игрушку, — Эли хлопнул мальчика по плечу, — но ты уже вырос…

Видаль, не сказав ни слова, бросился к товарищам.

В самом конце площади Давида Кимхи Эли увидел плоский купол синагоги, едва возвышающийся над крышами соседних домов. Синагога выглядела скромно. На фронтоне полукругом шла надпись: «Хочу прожить в Доме Бога все дни своей жизни». Окна предохраняла массивная решетка. Одно, на самом верху, было круглым, заключенным в каменный треугольник, и два квадратных — ниже, под козырьком из гонта.

Лошадь почуяла воду и потянулась в сторону колодца.

Колодец занимал немалую часть площадки. Две девушки, вращая ворот, вытащили полное ведро воды и вылили в бочку, стоявшую на возу.

Третья девушка, стройная и легкая, держала кожаный мешок перед мордой запряженного в двухколесную арбу мула.

— Напои моего коня, прекрасная Суламифь, — обратился к ней Эли.

Девушка подняла большие серые глаза.

— Я не Суламифь.

— Посмотри, о лилия Сарона[15], как дрожит мой конь. Если б я не знал, что всему причиной жажда, то подумал бы, что он очарован тобой. Хочешь, я отгадаю твое имя? Тебя зовут Изабелла, ты внучка раввина дона Бальтазара.

Она удивленно взглянула на него.

— Каталина! — позвал чей-то голос.

Девушка поставила кожаный мешок и побежала к дому возле синагоги.

— Не это ли дом раввина дона Бальтазара? — спросил Эли девушек, которые погоняли мула, тянущего водовозную бочку.

— Этот самый, — ответили они хором.

Одна из них захватила пустой мешок — Лайл выпила все.

— Ну, пойдем, — сказал Эли лошади, с морды которой все еще стекала вода.

Арба въехала в широко открытые ворота. За ней шел Эли, ведя лошадь на поводу.

— Вы к кому, ваша милость? — с поклоном спросил бритый молодой человек.

— Меня зовут Эли бен Захария ибн Гайат. У меня письмо от моего отца к раввину дону Бальтазару Диасу де Тудела.

— Рад приветствовать дорогого гостя, — молодой человек снова поклонился. — Мы вас еще вчера ждали. Но не беда, времени еще много.

— Я, как видите, ехал верхом, королевская почта никого с собой не берет. Мы делали в день по тридцать миль.

— Чудо, что лошадь не пала в пути.

— Да, она очень устала.

— Следуйте за мной. Еще не все гости приехали. Прибыл дон Иссерлейн, он родом из Ратисбоны[16], но теперь живет в Турции. Лейб-медик самого султана Баязета, но до сих пор говорит с немецким акцентом. А я — секретарь раввина дона Бальтазара Диаса де Тудела. Меня зовут Йекутьель ибн Маурель. Один из моих родоначальников, Шемюэль ибн Маурель, был известным поэтом. У вас ведь тоже в семье поэты, правда?

— Правда, — ответил Эли.

— Мне это известно от доньи Клары, жены раввина дона Бальтазара. Она увлекается поэзией. — Йекутьель прикрыл рот рукой. — Но оставим нашим потомкам оценку ее стихов.

Они прошли по всему патио, которое окружала внутренняя галерея с обвитыми плющом колоннами. Двери комнат на нижнем этаже были открыты. Йекутьель ввел гостя в одну из них.

— Подождите здесь немного, — секретарь раввина показал на кресло. — Я приглашу донью Клару.

— А нельзя ли увидеться с раввином доном Бальтазаром? — спросил Эли.

— Не знаю. Если я не ошибаюсь, раввина дона Бальтазара нет дома. Сейчас велю прислать вам свечи и приготовить баню.

Было так тихо, будто в доме никто не жил. Потом послышался детский голос и лай собаки.

Темный воздух источал запах лаванды, растущей на клумбе посреди патио. Непривязанная Лайл ходила под галереей и щипала плющ, обвивающий колонны.

Эли привязал лошадь к каменному столбику с масляным светильником наверху. Светильник еще не горел, хотя вечер уже наступил.

Он вернулся в комнату. Глаза, привыкшие к темноте, разглядели лестницу, ведущую на маленькую внутреннюю галерею, вдоль которой расположились комнаты. Двери одной из них приоткрылись. В комнате горел свет, и золотистая полоска упала на плиточный пол возле ног Эли. Из комнаты донесся детский голосок и глухой лай пса. В самом дальнем конце галереи метнулись две фигуры — мальчика и девочки. Их вспугнула полоска света. Мальчик скатился по лестнице вниз, а девочка исчезла в приоткрытых дверях.

Эли не услышал шагов служанки, которая принесла свечи. Она поставила медный подсвечник на стол и направилась к выходу во внутренний дворик. Гость преградил ей дорогу. Это была та, которую он принял за внучку раввина дона Бальтазара, Изабеллу.

Каталина стояла, спрятав руки за спину, и, нахмурившись, смотрела на него.

— Останься на минутку, — произнес Эли вслух, а сам подумал: «Волосы твои, словно стада коз, что спускаются с Гилеад».

Девушка молчала.

— Ну, скажи хоть слово, — сказал Эли. — Я хочу слышать твой голос.

— Не изволит ли ваша милость отвести коня на хозяйственный двор?

— Охотно, покажи мне дорогу.

— Я сама отведу, — Каталина обошла Эли и вышла из комнаты.

Лайл стала дергать уздечку, когда девушка пыталась отвязать ее.

Эли рассмеялся и схватил Каталину за руку.

— Будь добра, проводи меня.

Она пристально посмотрела на него и пошла впереди.

— Как бы я хотел, чтобы эта дорога длилась целую вечность. Я бы мог смотреть на тебя. Ты ступаешь, словно под ногами не камни, а ковры Востока. Как изящно склоняешь ты голову на плечо.

Каталина молчала.

— «Стан твой, словно хрустальный жезл». Знаешь это стихотворение?

— Нет, не знаю, — ответила она.

— Это из любовной лирики Иегуды Галеви[17]. Запомни этот стих, слышишь?

Каталина не отвечала.

— Разве я не достоин слова твоего?

Она вопросительно посмотрела на него.

— Я не вижу благосклонности в твоих глазах.

— Мы пришли.

Каталина взяла из рук Эли поводья и привязала лошадь к кормушке. Когда она подняла руки, месяц просветил ее полотняную блузку с короткими рукавами. Он почувствовал теплый запах тела и схватил ее за руку.

Но девушка вовсе не была слабой. Она вырвалась и стала отходить медленно, слегка покачиваясь.

Эли остановил ее, преградив дорогу.

— Ты мне нравишься.

— Ваша милость ошибается. Я не внучка раввина дона Бальтазара. Я здесь прислуга.

Эли замолчал.

Она постояла еще немного и отошла.

Эли смотрел ей вслед, пока она не исчезла в тенистой галерее патио.

Вдоль стены на веревке висели пористые кувшины, в которых охлаждалось вино. Эли устал, и ему захотелось пить. Кувшины были пустыми, хоть и пахли пряностями. Высокие сапоги жали, а в кожаных гитанах со шнуровкой было нестерпимо жарко. Эли сел на пень спиленного тополя. Возле глиняной печи, от которой исходил жар, стояли пирамидки нарубленных веток, поблескивая совсем свежими листьями. Он снял шпагу, короткий кожаный кафтан и расстегнул тесный жилет.

Потянувшись, встал, похлопал лошадь по крупу и сбросил на землю чересседельные сумки.

— Ты тоже устала. Воды тебе дали, будем надеяться, что скоро дадут соломы и овса.

Кто-то сзади тронул его. Он обернулся. Перед ним стояла девочка лет десяти.

— Меня послала бабушка донья Клара.

— Как тебя зовут, милая?

— Ана. Я дочка дона Энрике де Аструк де Сеньор и Марианны Диас де Тудела.

— Славные имена. У тебя есть брат?

— Нет, у меня сестра.

— Как ее зовут?

— Изабелла.

— Ах, вот оно что. А ты ее любишь?

— Нет, — Ана покачала головой.

— Почему?

— Ее любит студент Альваро, но это секрет. Боже упаси тебя проговориться бабушке, донье Кларе. Поклянись.

— Клянусь. А твоей маме, донье Марианне, можно сказать?

— Маме? Да мама знает, но ей все равно.

— Ну, а теперь, когда ты мне обо всем рассказала, отведи меня к своей бабушке. Хорошо?

— Не к бабушке, а в твои покои.

— У меня уже свои покои?

— Да, рядом с нашими, на галерейке.

— Вот и чудесно. Будем встречаться.

— Я ведь еще маленькая.

На пороге комнаты его поджидал слуга, имевший негритянскую внешность. Он помог Эли снять сапоги, принес большой таз с холодной водой и терпеливо ждал с полотенцем на плече.

Эли рухнул на постель, покрытую покрывалом с черно-белыми квадратами. Рядом на столе горела восковая свеча. Он налил себе полный бокал пурпурного вина, выпил залпом, как простолюдин, не умеющий наслаждаться напитком, и мгновенно заснул.

Его разбудил все тот же слуга. Он принес на подносе холодное мясо и два апельсина. Овсяная лепешка была еще горячей.

— Как мне тебя называть? — спросил Эли.

Слуга что-то ответил по-арабски.

— Я не знаю этого языка.

— Абу-эль-Гассан, — он показал на себя пальцем и поклонился.

— Ты не говоришь по-кастильски?

— Аравит, аравит, — сказал он по-еврейски.

— У тебя родственники есть?

Абу-эль-Гассан кивнул головой и улыбнулся.

— Мусульмане?

— Мудехары[18].

— Это как тайные евреи. Мавры-новохристиане? Крещеные мавры?

— Да, — ответил он по-еврейски.

— И много их?

Абу-эль-Гассан неуверенно кивнул головой.

— В баррио живут?

Мавр громко прищелкнул языком.

— Не любишь кастильцев?

Абу-эль-Гассан громко прищелкнул языком.

— А евреев?

Мавр развел руками и обнажил в улыбке зубы.

Вскоре слуга отвел Эли в баню. Она располагалась позади построек, за садом с белыми маленькими колоннами. От цветущих апельсиновых деревьев исходил нежный запах. Посреди сада, в кольце подстриженных кустов барбариса, бил фонтан, в лунном свете отливающий серебром.

В купальне было темно. Желтый огонек светильника с трудом пробивался сквозь пар. С каменных стен стекали тонкие струйки воды. Пол тоже был каменным. На нем лежали деревянные доски. Купальня выглядела так, будто была высечена в скале.

Эли сбросил одежду и прыгнул в широкую кадь. Мавр потер ему спину хорошо намыленной мочалкой из морской травы, источавшей запах лаванды.

Гость окунулся, заткнув пальцами нос, вынырнул, головой отбросил назад длинные, распрямленные водой волосы.

Когда он вышел из кади, Абу-эль-Гассан набросил на него простыню.

— Ты родился в Кастилии?

Мавр несколько раз кивнул головой.

— И твои родители тоже?

Мавр снова кивнул.

— И не умеешь говорить по-кастильски? Может, ты делаешь вид?

Мавр не отвечал.

— Я понимаю, почему ты не любишь кастильцев. Так и должно быть. Но почему ты не любишь евреев?

— Ойев, — сказал он по-еврейски.

— Ты знаешь еврейский?

— Только это слово.

— И тебе этого хватает? Еврей — это не твой ойев. Евреи никому не враги, пока их не трогают и не принуждают отказаться от веры своих отцов. А мавры после принятия крещения чтут Магомеда?

— Одни — да, другие — нет.

— А твои родители?

Мавр молчал.

— Почему твои родители позволили себя крестить? Почему не защищались?

— Кастилец сильнее. Для нас конец. Гранада, — мавр рукой, как ножом, провел по горлу, — конец. Фердинанд войдет в Гранаду. Последний наш город.

— Я бы хотел научиться арабскому.

— Это просто.

— Найдешь мне учителя?

— Самого имама?

Эли опустил на землю простыню, и слуга подал ему белую мягкую накидку.

Когда они возвращались через нижнюю комнату, выходящую прямо во внутренний дворик, и стали подниматься по лестнице, в темноте на минуту появилась женская фигура.

— Кто эта женщина? — спросил Эли мавра, когда они оказались в алькове.

— Донья Марианна. Жена дона Энрике де Аструк де Сеньор. Дочь раввина дона Бальтазара Диаса де Тудела и доньи Клары.

На столике горела все та же свеча. Светлый круг лежал на полу вблизи постели, остальная часть комнаты тонула в полумраке. На стуле возле стены лежали переметные сумки.

— Кто их принес со двора? — спросил Эли.

— Не я, — ответил мавр.

Эли вытащил из сумок тяжелую серебряную шкатулку, полную монет, и шелковый кошель с вышитым Щитом Давида[19], где были спрятаны тефиллин[20], книга с позолоченными уголками в переплете из телячьей кожи, пергаментный свиток, скрепленный печатью, и рубашка с глубоким вырезом. Все это он положил на стул возле постели.

Абу-эль-Гассан открыл кожаный сундук с железной оковкой и достал черную тунику, черные ноговицы, верх которых до середины бедра был очень пышным, и башмаки из мягкой сафьяновой кожи.

— Это мне? — спросил Эли, надевая рубашку с глубоким вырезом.

— Да, — Абу-эль-Гассан собрал с пола дорожную одежду гостя, положил ее в сундук, после чего поклонился и вышел из алькова…

Эли очнулся от скрипа дверей. Кто-то вошел на цыпочках, и двери закрылись. У него забилось сердце. Свеча уже не горела, только в открытое окно падал сильный луч лунного света.

— Кто там? — тихо спросил он, почувствовав, что вошла женщина.

Но это была не Каталина.

Распущенные волосы, спадающие на плечи, отливали серебром. Длинное платье медленно сползло на пол, обнажив гибкое темное тело. Он почувствовал запах фиалковых духов. Некоторое время женщина стояла, прикрыв ладонями грудь, потом опустила руки и, качнувшись, потихоньку пошла, легко поднимаясь на носках, приближаясь к его постели. Подойдя близко, она опустилась на колени и обняла голову Эли, легко прикоснувшись к его щеке раскрытыми губами. Он схватил ее за талию, привлек к себе, припал губами к груди.

— Кто ты? — спросил Эли, когда она выскользнула из постели и надела белое платье.

— Марианна, — женщина наклонилась над ним и поцеловала его в губы.

Кто-то постучал в дверь и, не заглядывая, пригласил к ужину. Эли поднял с пола рубаху, быстро надел черную тунику, ноговицы и сафьяновые башмаки.

Трапезная была еще пуста, хотя свечи в канделябрах уже горели. Стол не был накрыт. Зря он торопился.

Во главе длинного стола, там, где стоял стул раввина, Эли положил книгу в телячьем переплете, серебряную шкатулку и пергаментный свиток, скрепленный печатью.

— Мир тебе, сын мой, — услышал он.

В дверях за портьерой появилась пожилая женщина — высокая, с горделиво поднятой головой, в черной кружевной шали и пурпурном платье до пят.

— Я жена раввина, донья Клара. Прости, что раньше не пришла поздороваться. Дела у нас невеселые, пришлось задержаться.

Сняв широкополую шляпу, Эли отвесил церемонный поклон.

— Мир тебе, донья Клара.

Донья Клара величественно прошла через всю трапезную. Она качнула стул с высокой кожаной спинкой, как бы проверяя, хорошо ли он стоит, и села, сложив руки на коленях.

— Как ты доехал, сын мой?

— Благодарю вас, донья Клара, хорошо.

— На море рыщут пираты, на суше — банды нищих. Являются к нам в Кастилию из Франции и Германии, кровопийцы несчастные.

— Мне встретились на пути флагелланты[21]. Я слышал их унылые песни об убиении евреев — тайных и явных.

— Окаянное отродье доминиканца Винценто Ферреро[22], да развеется с дымом память о нем! Это приметы новой бури. Грозовая туча нависла над нашим городом — государыня Изабелла назначила к нам инквизитора Сан-Мартина.

— Я слыхал об этом в баррио.

— А что еще ты слышал, дон Эли ибн Гайат? — донья Клара оперлась о подлокотник стула.

— Больше ничего, донья Клара.

— Не знаю, хорошо ото или плохо. Мужу давно бы пора вернуться. Он у инквизитора Сан-Мартина, тот вызвал его к себе.

— Раввин дон Бальтазар Диас де Тудела в инквизиции?

— Тебя это удивляет? А разве он мог не пойти? Не впервой инквизиция вызывает раввина. Они хотят сделать раввинов соучастниками своих злодеяний, заставить их доносить на бывших единоверцев. «Вы должны их презирать и ненавидеть, ведь они отреклись от вашей веры и продали вас за тридцать серебреников. Вы тоже вправе предать их», — так они рассуждают. А когда перед смертью обращенный отворачивается лицом к стене или в субботу надевает чистую рубаху, зовут раввина — скажи, так или не так предписывает еврейская вера? Разумеется, к этому можно привыкнуть. Но когда монахи, облаченные в белое, устраивают процессии со свечами и вопиют об облатке кровоточащей, мол, евреи ее проткнули, украли из церкви и проткнули — вот тут да отверзнется над нами небо Милосердия.

— Но как долго можно жить в смертельном страхе?

— А ты предлагаешь креститься?

— Мы у себя в Нарбонне скорбим душою, когда узнаем, что превосходный талмудист дал себя окрестить.

— А для нас это тем более страшно — все равно, что содрать кожу с живого человека! Нет никого хуже крещеных раввинов. Они-то умеют сыпать соль на раны. Знают наши больные места. Христианские гонители им в подметки не годятся. Вот уж поистине казнь Египетская! Приходят в наши молельни с зеленым инквизиторским крестом на плече и читают проповеди. Уговаривают обратиться. Грозят гибелью. Ты слышал что-нибудь о Пабло де Санта-Мария? Или об Иерониме де Санта-Фе? Какие имена они принимают при крещении, бесстыжие! Настоящий христианин не взял бы себе такого имени.

— Вышвырните их из синагоги! Нельзя же допускать святотатства.

— В маленьких селениях слабые альджамы все вместе принимали крест. Только немногие решались воспротивиться.

— Ужасно!

— Самый острый, самый что ни есть отравленный меч в руках инквизиции — это бывшие раввины, талмудисты и знатоки священных книг. Да только церковь им не верит. Видит в них еретиков и изменников. Выдавит из них по капле весь яд познания да и пошлет на костер. Так погиб каноник Педре Фернандес, а ведь он родился в семье нововерцев и был крещен еще во младенчестве.

— Наш Бог посылает им мщение.

— Нет, это мстят первосвященники. Лютой ненавистью ненавидят они обращенных, случись тем возвыситься.

— Трудно питать к ним сострадание.

— Верно. У выкреста Иеронима де Санта-Фе был сын Франциск де Санта-Фе. До самой вершины дошел, в королевском совете восседал. И что? Сожгли как еретика-иудея. Боятся, как бы в следующем поколении нововерцев не отозвалась иудейская кровь.

— Может, они правы. Надо Господа благодарить.

— Все новокрещеные на подозрении. Для них они опаснее явных евреев.

— Потому что еретики?

— Ересь — только предлог, так проще послать на костер. Говорю тебе, это зависть. Явных евреев ненавидят, а тайным еще и завидуют. Сколько их при дворе короля? До поры до времени они еще ходят в первосвященниках или же несут почетную службу у монарха, живя в чертогах и утопая в роскоши.

— Как когда-то явные евреи.

— Эти времена давно миновали.

— Но ведь есть при дворе короля и явный еврей, Авраам Сеньор.

— Один-единственный.

— Всегда найдется единственный.

— Есть и второй, Абраванель[23], — улыбнулась донья Клара.

— Верно, я о нем слышал. Беглец из Португалии, он там долго был в милости у тамошнего венценосца, ходил в приближенных.

— Оба они — царедворцы государей Изабеллы и Фердинанда.

— Если есть нужда в еврее, его вынимают из петли, но побаиваются: висельник, познавший вкус смерти, способен на вероломство, дабы вновь избежать этой печальной участи. Страх перед смертью делает его подлым.

Донья Клара взглянула на собеседника, ее большие черные глаза блестели.

— Да-да, правду ты говоришь.

Она подняла голову, приложив руку к сердцу, и прислушалась. Потом слабо улыбнулась, выражая готовность к дальнейшей беседе.

— Донья Клара, что вы думаете об Аврааме Сеньоре? Слава о нем разнеслась по всему свету. Евреи, где бы они ни жили, испытывают за него гордость, да и у меня он вызывает восхищение. Но, скажите, правильно ли он поступает, выслуживаясь перед рьяным правителем-католиком?

— Я вижу, ты не знаешь, что наша семья в родстве с грандом Авраамом Сеньором. Это дядя моего зятя, мужа моей дочки Марианны, медика Энрике де Аструк де Сеньора. И пока гранд Авраам Сеньор — приближенный советник королевы, нам ничто не угрожает.

Донья Клара снова подняла голову и прислушалась.

— А костры все-таки горят, — сказал Эли.

— Это жгут нововерцев.

— Разве нам это не грозит?

— Ну разумеется, сын мой! — донья Клара сплела пальцы, плечи ее поникли.

— Когда покончат с ними, разве не примутся за явных евреев?

— Не говори так, дон Эли!

— Ваши государи заняты покорением Гранады. Неужели мавры, пребывающие в осаде, не ближе вам, чем королева Кастильская или король Арагонский?

— Ты не знаешь прошлого этой страны, — донья Клара нахмурила тонкие выщипанные брови. — Известно ли тебе, как мавры обошлись с нашими братьями в Андалузии?

— Когда это было! Сколько веков назад…

— Ну, хорошо, и что ты предлагаешь?

— Оказывать сопротивление. Вы позволили себя выгнать из города, в котором жили вместе с ними.

— Нам было велено покинуть город, поселиться за его стенами, чтобы не помогать выкрестам. В конце концов, они же от нас отреклись.

— Вас хотят разобщить, заклеймить и унизить, чтобы сначала сломить ваш дух, а потом заставить перейти в христианство.

— Господь да сотворит чудо.

— Время чудес миновало, донья Клара. Господь не пошлет своего воинства вам в помощь.

— Что же тогда остается? Креститься?

— Крещение не спасет от костра.

— Есть только два пути: крещение или изгнание. Многие выбрали последнее.

— Предав проклятию землю, где остались их сердце и разум.

— Уверена, что это никогда больше не повторится.

— Хотелось бы надеяться.

— Аминь, — шепнула донья Клара, склонив голову.

— А те, что остались? Думали, что нашли надежное убежище под сенью церкви, раз богатство их уцелело?

— Возможно.

Донья Клара прислушалась.

Хрипло залаяла собака.

— Это Апион встречает зятя. Я его жду. Интересно, какие новости он принес из города.

На галерее показался мужчина средних лет. Несмотря на полноту, он резво сбежал по лестнице. За ним следовала собака.

— Апион, назад! Иди к Ане! — Дон Энрике топнул ногой. Пес постоял немного и снова поплелся за хозяином.

— Энрике, а мы как раз говорили о тебе. Познакомься с нашим гостем: Дон Эли бен Захария ибн Гайат из Нарбонны. Отпрыск замечательного рода великих поэтов, как тебе известно, — донья Клара грациозно повела рукой.

— Разумеется, известно. Я знаю стихи прославленного пайтана[24] Иегуды ибн Гайата, — дон Энрике склонил голову.

Эли ответил поклоном.

На доне Энрике был глухой, закрытый спереди и сзади лекарский фартук и черная четырехуголка.

— Какие вести ты принес из города? — спросила донья Клара. — Я очень беспокоюсь. Раввин дон Бальтазар уже давно должен был вернуться.

— За мной прислали неожиданно, когда уже стемнело, и я ничего не знаю. Пока все тихо, а это самое главное. Никаких крестных ходов со свечами не намечается. Раввин дон Бальтазар, видимо, скоро вернется. А с какими новостями прибыл ты, наш брат из далекой Нарбонны? — он обратился к Эли. — Не случилось ли чего дурного в дороге? Путешествовать по нашему краю нынче рискованно.

— Хуже всего было на границе. Ваше королевство нелюбезно принимает чужестранцев. — Эли улыбнулся. — Пришлось дать бакшиш мытарям — не хотели пропускать мою серебряную шкатулку. Но и после этого еще долго продержали в темнице, хотя вещи и подорожная были в полном порядке. К тому же принудили заплатить за коня и шпагу.

— Подкуп и вымогательство наших мытарей вошли в поговорку, — сказал дон Энрике. — То повысят подать, положенную по королевскому указу, то сочинят новую. Лишь бы заполнить пустую королевскую казну. Полной она никогда не была, а с тех пор, как идет осада Гранады, казна превратилась в бездонную бочку. Выдумывают новые подати. Народ ропщет. Да вот еще беда — в мытарях и сборщиках податей состоят, по преимуществу, евреи, — дон Энрике замолчал на минуту, как бы раздумывая, стоит ли продолжать. — Эти поборы — источник золота и яда. Золото забирает себе государь, а яд остается на долю нашего брата еврея.

— Значит, евреи не без греха. И народ знает, за что их ненавидит, — сказал Эли.

— А что остается делать, — донья Клара вздохнула. — Им приходится расплачиваться за свое существование презренным металлом, вот они и добывают его всеми правдами и неправдами.

— А у вас, в Нарбонне, разве иначе? — спросил дон Энрике.

— У нас евреи не взимают поборов, — ответил Эли. — Они занимаются торговлей, ремеслом, возделывают землю.

— И у вас спокойно?

— Когда-то было хуже, чем у вас, но теперь спокойно.

— И вас не попрекают тем, что вы убили их Мессию? — спросил дон Энрике.

— В Нарбонне евреи живут испокон веков. Мои предки бежали из Люцены лет триста назад, спасаясь от альмохадов[25], — сказал Эли. — У нас пока что спокойно. Христиане нас уважают, и мы с ними живем в мире и согласии.

— Благодатная страна! Счастливый народ! Слушаешь, как притчу из Агады[26] в Пасхальную ночь, — дон Энрике громко рассмеялся. — Может, вы приехали уговаривать нас бежать? Как наш турецкий гость, Иаков Иссерлейн?

— Я вовсе не это имел в виду. Подобное мне бы в голову не пришло.

— Ну, довольно об этом! — донья Клара хлопнула ладонью о подлокотник. — Дон Эли, твои предки родом из Люцены, верно? Люцена… Город поэтов…. — Донья Клара прикрыла глаза.

— Не надо забывать, что и у нас когда-то было спокойно, — дон Энрике погладил свою маленькую острую бородку. — Нам тоже неплохо жилось. То было время поэтов, — дон Энрике поклонился донье Кларе, — философов, ученых. Но оно миновало. Нет больше дворцов, роскошных нарядов, балов. Надвигается бесовская пора, хуже, чем во времена альмохадов в Андалузии. Тьфу-тьфу, только б не накаркать.

— Твой предок, прапрадед Иегуда ибн Гайат снискал себе славу величайшего поэта. Поэтический талант в вашей семье передавался по наследству. А ты, сын мой, тоже сочиняешь стихи? — строго посмотрев на дона Энрике, донья Клара обратилась к Эли.

— Я бы с превеликим удовольствием, но, увы… Нет, я не пайтан и не ученый, хотя в нашем роду было немало и тех, и других. Но мои предки были не только поэтами и учеными, это были смелые и доблестные люди. Когда многие переходили в ислам, и даже сам великий Маймонид[27] не стал исключением, прародители мои предпочли изгнание.

— Маймонид все объясняет в послании к евреям, — вставила донья Клара.

— Так значит, изгнание. Значит, все-таки, бегство! — обрадовался Энрике.

— Маймонид бежал в Фец и там сорвал с себя маску мусульманина, — сказал Эли, обращаясь к донье Кларе. — Что же касается бегства моих предков, — тут он повернулся к дону Энрике, — я не говорил, что спасаться бегством во имя сохранения не только жизни, но и веры — это грех.

— Не потому ли ты такой храбрый, что ты не поэт, — донья Клара подняла палец вверх. — Уж не считаешь ли ты, что одно с другим несовместимо, как сладкозвучное пение и пронзительный крик?

— Этого я не говорил, я так не думаю, — Эли поклонился донье Кларе.

— Недурно, юноша, — дон Энрике похлопал его по плечу. — Донья Клара — наша поэтесса. Любовные макамы, хвалебные касиды и нежные газели — все это она мастерски слагает и по-кастильски, и на священном языке.

— Всякая лесть обитает в пустоте, — донья Клара махнула белым кружевным платочком в сторону зятя. — Любовные макамы? В моем-то возрасте! Это уж ты преувеличиваешь, мой дорогой.

Донья Клара замолчала, подняла голову и прислушалась. Ее узкое лицо внезапно побледнело, потом покрылось темным румянцем.

— Принести воды? — Дон Энрике хотел проверить у нее пульс, но она покачала головой и лишь на мгновение прикрыла глаза.

— Мне уже лучше, — она глубоко вздохнула. — Привиделось что-то ужасное. Будто беда возникла перед глазами, и меня как ножом полоснуло. Но все прошло. Вздор какой-то… Я хотела спросить, отчего ты вдруг вечером пошел в город? — обратилась она к зятю.

— Меня позвал доминиканец фра Педро, — ответил дон Энрике. — Решил, что смерть за ним пришла. Я пустил кровь, и ему стало лучше. Обещает мне спасение души, ежели встанет на ноги. Даже на смертном одре хочет меня одурачить, ведь христианская религия, религия любви, отказывает иудейским душам в спасении, если их не покропишь водой.

— Несчастье какое-то! — воскликнула донья Клара. — И мы еще должны их исцелять. Неужто папа не запретил нм прибегать к помощи иудейских медиков? Пусть лечатся у своих или вымаливают здравие у своего Бога-Мессии!

— Примеры спускаются сверху вниз, по ступенькам власти, — сказал Эли. — Короли и папы предпочитают лечиться у евреев. Ведь мы не только исцеляем тело недужного, но и побуждаем его воспрянуть духом. Как писал арабский поэт:

— Наш гость весьма просвещен, — улыбнулся Энрике.

— Цитаты еще ни о чем не говорят, нередко они лишь скрывают пустоту собственных мыслей и тщетность слов, — ответил Эли.

— Надеюсь, к тебе это не относится, сын мой, — сказала донья Клара. — Вернемся к доминиканцу фра Педро. Может, свершится чудо и он оправится от болезни. Может, прозреет, как прозрел король Хуан Арагонский, которому иудейский придворный медик Абхатар ибн Крескас[28] снял бельмо с глаза, и благодать государева снизошла на наших братьев.

— Нельзя возлагать надежды на милость врага. С чего это он будет благодушен? Что его к этому вынуждает? — сказал Эли.

— Верно говоришь, дон Эли, — кивнула головой донья Клара.

— Я запомню ваши слова. — Эли встал, поклонился и вновь сел, откинув назад полы туники.

— А вот и Йекутьель. — Дон Энрике повернулся лицом к галерее.

Секретарь раввина дона Бальтазара стоял молча, опершись о перила.

— Отчего ты молчишь, Йекутьель? — Донья Клара резко встала со стула. — Говори все, что знаешь, ничего не утаивая!

— Меня не пустили к раввину дону Бальтазару. Сказали, что он сидит у инквизитора и ведет с ним спор.

— Значит, все еще у инквизитора. Я сама пойду к нему.

— Я тоже пойду, — отозвался Энрике.

— Нет, — донья. Клара энергичным жестом удержала его. — Останься, тебе незачем там показываться. Со мной пойдет Даниил.

— О, горе! — еще с порога запричитал высокий худощавый мужчина в красной четырехуголке и глухом фартуке, точно таком, как у дона Энрике. Он вошел со стороны патио вместе с юношей в длинном черном студенческом платье.

Это были турецкий лейб-медик Иаков Иссерлейн и Альваро ибн Чикателья из Толедо, ученик раввина дона Бальтазара.

— Мы идем из синагоги, — Иаков Иссерлейн пытался сдержать возбуждение. — После Вечерней молитвы нас задержали местные евреи. Я им рассказывал о том, что ждет еврейских беженцев в Турции… И вот, возвращаемся мы в окружении евреев, продолжая начатый спор, и видим донью Клару с ее сыном Даниилом. В синагоге мы уже все узнали. Одни говорят, что скорее всего речь идет о новых податях, которыми обложит вас Авраам Сеньор, другие — что дело тут в новообращении, а третьи — что это, мол, касается красного пятна, ну и так далее…

— Хорошо, если бы дело ограничилось податями, — отозвался дон Энрике. — Деньгами всегда можно откупиться. Со времен золотого тельца[29] это проклятие висит на нас. И пока есть чем расплатиться, надо благодарить Бога.

— Все это печально, — заметил Эли.

— Но Господь Бог вместе с недугом посылает и лекарство. Мой дядя гранд Авраам сейчас под Гранадой. Осада продолжается не первый год, но твердыня, надо полагать, не сегодня-завтра падет, коль скоро там оказался мой дядя. Благодаря ему воинам платят звонкой монетой, отчего и бунты прекратились, и установился порядок. А бунтовщиков он отдал в руки эрмандада[30]. В воинском стане сейчас дисциплина и среди военачальников и среди наемников. Мы стоим на пороге победы, которую испанские короли получат из рук иудея, нравится это кому-то или нет. А для нас это значит многое.

— Что именно? Хорошо это или плохо? — Иаков Иссерлейн развел руками.

— Разумеется, хорошо! — воскликнул дон Энрике. — Чем прочнее власть гранда Авраама Сеньора, тем в большей безопасности мы все.

— Изворотливость Авраама Сеньора известна, молва о ней достигла и ушей константинопольских евреев, — лейб-медик погладил свою короткую рыжую бороду, — но не прогневайтесь на чистосердечие, сию добродетель Севера. Бог свидетель, я признаю ее и у других, но сказать, что безопасность евреев зависит от славы министра одного из верноподданных католиков Европы — это слишком. Ни один иудейский министр не ставил благо своего народа превыше блага своего государя. Иначе он не был бы министром. Ему надлежит быть большим кастильцем, чем сам кастилец, и большим туземцем, чем самый истый туземец.

— Мы здесь туземцами были и останемся. В нашей стране царили иные нравы и убеждения. Князь Хасдай ибн Шапрут был хорошим министром и благородным кордовским раввином, покровительствовал еврейской науке и поэзии. — Дон Энрике мягко сплел пальцы. — То было в незапамятные времена, а теперь, кроме моего дяди, у королевы по казначейскому делу состоит Абраванель — беглец из Португалии.

— Авраам Сеньор поважнее казначея государыни — он был ее сватом. Это он поспособствовал заключению брачного союза между Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским, — Иаков Иссерлейн прикрыл глаза и склонил голову набок. — Зачем он это сделал? Чего хотел? Корысти обоих государей или же своего народа? Разве для нас не было бы лучше, если бы король Фердинанд женился на Паломе, арагонской евреянке?

— Еврейские воздушные замкн. Пуримовы чудеса, — дон Энрике махнул рукой.

— То-то и оно! Пуримовы чудеса. Палома могла бы стать в нашей истории второй Эсфирью[31]. Фердинанд в ней души не чаял и чуть было не взял себе в жены.

— Тем более, сообразительность гранда Авраама Сеньора должна быть оценена королевой Изабеллой, — сказал дон Энрике.

— Как бы евреи не прокляли эту сообразительность. Католические государи ждут не дождутся, когда падет последняя твердыня мавров. Как только Гранада будет покорена, их беспощадный меч поразит и вас, помяните мое слово! — прокричал Иаков Иссерлейн.

— Не знаю, известно ли вам, что королева Изабелла запретила обращать иудеев насильно, под страхом меча? Неужели можно сомневаться, что в этом немалая заслуга гранда Авраама Сеньора? — спокойно спросил дон Энрике.

— А не насильно? Разве это государева милость? — впервые вмешался Эли.

Юный Альваро кивнул головой.

— Верно, — сказал Иаков Иссерлейн. — Принуждать к крещению без меча ничуть не лучше. Это похоже на скрытый недуг. С другой стороны, еврей вряд ли отречется по собственной воле от веры отцов. А государева милость обычно преподносится как лекарство: возвещается ее время, потом время раскаяния для новокрещеных, а когда и это не помогает, их отправляют на костер. И в этом также заслуга Авраама Сеньора? Я совсем не убежден, что какой-то явный еврей вступится за тайного. Впрочем, пока суд да дело, королева Изабелла послала гонцов в Рим и получила от Ватикана позволение самостоятельно назначать трибунал инквизиции. Разве не лучше бы было, если бы Авраам Сеньор собственной персоной предстал перед папой и выторговал у него наказ, воспрещающий обращение евреев?

— Священники не внемлют папе, они отвергают его наказы, будь в них хоть какая-то корысть для евреев, — раздраженно заявил дон Энрике.

— Папа мог бы что-нибудь придумать. Стоит один раз предать анафеме…

— Святой отец Сикст бессилен, ибо грешен, — падок на золото. Держит сторону того, кто больше даст, — Энрике снова пожал плечами.

— Известное дело, — на сей раз лейб-медик турецкого султана согласился, — наказ купила Изабелла. А еврей Авраам Сеньор мог бы дать больше. Папа не раз брал смердящие еврейские деньги.

— О, Господи! — пробормотал дон Энрике.

— Да-да, просто диву даешься, — закивал Иаков Иссерлейн. — У церкви хлопот полон рот! Снаружи ее терзает ересь, внутри христианская вера гибнет от блуда епископов и распущенности монахов, а они видят в евреях самую большую опасность. Вся надежда в Боге, что сие средоточие зла и вероломства скоро бесследно исчезнет с лица земли. Вот тогда мы спокойно вздохнем. Есть и другое упование — Турция. Евреи обучают турок воинскому ремеслу, делают для них оружие, какого нет у христианских воинов. Грядет война, страшней которой не было со времен Римской империи.

— А что евреи? Идут в турецкую рать или же состоят в специальных легионах, под водительством иудеев? — спросил Эли.

— Пока нет. Но это мысль! — Иаков Иссерлейн приложил ко лбу палец.

— Да, — дон Энрике вздохнул. — А доньи Клары все еще нет. Надо было с ней пойти.

— Давайте я пойду, — предложил Альваро.

Энрике покачал головой.

— Кто угодно, только не ты.

Наступило молчание.

— О, du Allmächtiger![32] — лейб-медик турецкого султана воздел руки к небесам. — Мне вспоминается наша последняя ночь в Ратисбоне. Отец закутал меня в шаль, и мы бежали из Германии. Друзья мои дорогие! Братья! Едемте со мной в Турцию. Султан Баязет будет вам очень рад. Встретит, как своих друзей.

— Это мне-то бежать в Турцию? — воскликнул дон Энрике.

— А почему бы и нет? Турция ничем не хуже Кастилии. Вас там будут уважать, дела пойдут хорошо. Ну а прежде всего, мир, тишина и безопасность. Баязет издал указ, дабы подданные его на границе с Европой помогали еврейским беженцам.

Энрике безмолвствовал.

— Что вы теряете? — Иаков Иссерлейн простер руки. — С этой миссией я и прибыл от султана. Прошу вас, едемте. Чего вам жаль? Этих дряхлеющих полей лаванды и розмарина? Нагромождения обожженных солнцем камней? Я оставил благословенный край — немецкие горы, иссиня-черные, поросшие лесами. А тут что? Земля выжжена, ни стебелька. Люди обитают в глинобитных норах, вместо одежды на них лохмотья. Голодранцами ходят не только нищие. Я встречал идальго в дырявых шляпах, изношенных плащах. Пищей им служат коренья, чеснок да лепешки, испеченные в глине. Но зато — надменные, презирающие всяческий труд люди. Самый захудалый башмачник и самый последний цирюльник мнит, себя грандом, а сам беспрерывно чешется сквозь лохмотья. Этого вам жаль?

— Господин лейб-медик весьма неблагосклонно отзывается о моем крае, — дон Энрике покачал головой. — Не забывайте, сколько ученых мужей, раввинов, знаменитых эскулапов, философов, астрономов и поэтов взрастила эта земля.

— Но этому пришел конец! — воскликнул Иаков Иссерлейн.

Дон Энрике, прохаживавшийся по трапезной, заложив руки за спину, внезапно остановился:

— Разве можно жить на чужбине? Вырви дерево с корнями — ни на какой земле оно не даст ростков. Раввин Гуна[33] любил повторять: «Да будет Вавилон нашей Землею Обетованной». Вот и я…

— Однако прах свой наказал предать земле Иудейской, — прервал его Иаков Иссерлейн.

— Вот и я говорю: да будет сия земля обетованной, — закончил дон Энрике.

— И я тоже, — присоединился к дону Энрике юный Альваро ибн Чикателья.

— Лобызаете руку, карающую вас смертью. — Иаков Иссерлейн приложил пальцы к вискам.

— Неправда, — выкрикнул дон Энрике. — Тебе не все известно, господин эскулап!

— Нет для вас другого спасения. Только бегство, пока еще не поздно! — кричал, перебивая дона Энрике, лейб-медик турецкого султана.

— Думаю, выход есть, — спокойно отозвался Эли. — Для вас, в этой стране, в этом баррио.

— В этом баррио? Как в Сарагоссе? — заинтересовался Энрике.

Эли молчал.

— Я читаю его мысли, — дон Энрике опустил голову. — Педро Арбуэс[34], убитый заговорщиками. Не так ли?

Эли ничего не ответил.

— Я сразу догадался… Это у него на лице написано. Явление архангела на коне. Пришествие издалека. Это чувствуется в каждом невысказанном слове, — дон Энрике закрыл глаза.

— Будто мне это не известно! Есть бесстрашие зелота[35] Бар-Гиоры[36], но есть тихая дерзновенность раввина Акибы[37]. Отвага Бар-Гиоры исчезла, как вспышка молнии, а раввин Акиба своими речами уберег искру, защитил дух. Дух сохранился. И сегодня нужно поддержать эту искру там, где она может погаснуть. Среди новокрещеных. Вот почему мы здесь, и останемся здесь.

Наступило молчание.

Энрике вновь заходил по трапезной. Иаков Иссерлейн принялся было читать книгу, лежавшую на столе возле стула раввина, но тотчас отложил ее. Эли и Альваро стояли рядом.

— А раввина дона Бальтазара все нет, — сказал Альваро. — Надо было пойти с доньей Кларой.

— Значит, надо было пойти, — сказал Эли и, подумав, добавил: — Может, и мне надо было пойти.

Неожиданно дон Энрике остановился возле него:

— Инквизитора Арбуэса крамольники убили на пороге церкви. Заговор увенчался успехом. Ну и что из этого? Убиенный инквизитор принял мученический венец, а тысячи выкрестов принуждены были покинуть родные места. Помнишь ли ты об этом, юноша? Слышал ли ты об этом?

— Да, слышал.

— Вы все о заговоре, — вмешался лейб-медик Иаков Иссерлейн. — Ни один заговор до сих пор добром не кончился.

— Слова «до сих пор» и «не» надо отнести к тому, что было, а не к тому, что будет, — Альваро залился румянцем.

Лицо Эли тронула улыбка, он наклонился и поцеловал Альваро в щеку.

Донья Клара и ее старший сын Даниил вернулись домой поздно ночью.

Кроме дона Энрике, лейб-медика Иакова Иссерлейна, Альваро и Эли в трапезной их ждали жена Даниила, Беатрис, младший сын раввина дона Бальтазара Хаиме и Марианна со своей старшей дочерью Изабеллой и младшей Аной. Женщины сидели отдельно, на возвышении, убранном разноцветными подушками.

Как и секретарь Йекутьель, донья Клара и Даниил не были впущены стражей к инквизитору и не виделись с раввином доном Бальтазаром.

— В келье у инквизитора горел свет, — сказал Даниил. — Это утешило нас, значит, Сан-Мартин, да будет предана забвению память о нем, не велел препроводить отца в подземелье, а вел с ним затянувшийся разговор.

— О чем же можно так долго разговаривать? — удивился турецкий лейб-медик.

— Говорить можно целую вечность, — ответила донья Клара. Она взглянула на стол. — Займитесь ужином. Пусть хоть дети что-нибудь съедят. Я устала, пойду к себе. Изабелла, — она повернулась к женщинам, — подай на стол. Пусть будет неполный Тиша-бе-Аб[38]. Сегодня у нас как бы траур — день падения Храма.

Донья Клара вышла. За ней поспешила Изабелла. Она выглядела юной, хрупкой, и голубая лента, повязанная вокруг головы, не давала рассыпаться ее черным как вороново крыло волосам. Она пи в чем не походила на свою мать Марианну — разве что смуглой кожей.

Марианна сидела на возвышении, подперев рукой бедро. Ее пышная грудь, поддерживаемая тесным лифом, выдавалась вперед. Острые скулы были подкрашены темными румянами, ярко выделялись расширенные зрачки под высокими тонкими бровями, и блестели губы, покрытые воском. Волосы она гладко зачесала назад и уложила в пучок. Плечи покрывала черная кружевная шаль.

Изабелла внесла два больших блюда с холодным мясом. Одно она поставила на стол для мужчин, другое отнесла женщинам.

Никто не притронулся к еде, даже маленькая Ана и Хаиме.

— Марианна, — сказал дон Энрике. — Уведи Ану, раз она не хочет есть. И ты, Хаиме, иди спать.

— Может, мы все пойдем? — предложил лейб-медик Иаков Иссерлейн.

И они стали расходиться по своим покоям. В дверях Марианна обернулась и посмотрела туда, где сидел гость.

На столике возле постели Эли обнаружил холодное мясо и апельсиновый сок.

Он стянул с себя черную гостевую тунику, но тут же надел ее снова — решил перед сном проверить, есть ли у лошади корм, и, выходя, захватил для нее недоеденную овсяную лепешку.

По патио при свете месяца, заложив руки за спину, взад-вперед прогуливался дон Энрике. Был он без лекарского фартука, в черной ермолке.

— Не могу заснуть, — сказал он.

— Неужели раввина задержали на всю ночь? — спросил Эли.

— Хорошо, если на одну.

— Дело, кажется, принимает серьезный оборот. Однако донья Клара была спокойна.

— Только с виду.

— Чего хочет инквизитор от раввина дона Бальтазара?

— Многого. Все это очень опасно, но упаси Господи от самого наихудшего.

— А что может быть наихудшим? Что может быть хуже смерти, да хранит раввина Господь?

— Есть вещи похуже смерти.

Некоторое время Эли молчал, а потом заметил:

— На раввина дона Бальтазара Диаса де Тудела можно положиться.

— Бесспорно.

— Папа, — позвала маленькая Ана, выбежав вместе с собакой на галерею. — Иди домой. Уже поздно, пора спать.

— Может, ты зайдешь ко мне, дон Эли, на чарочку вина? — предложил дон Энрике.

— Нет, спасибо. Пойду посмотрю, как там моя лошадь.

— За коня не беспокойся. Им займется прислуга.

— Это совсем не то.

Они раскланялись.

— Спокойной ночи. Дай нам, Господи, дожить до завтрашнего лучшего дня, — дон Энрике вздохнул. — У нас ведь добрый Бог.

— Спокойной ночи. У нас добрый Бог, — повторил Эли.

Ворота, ведущие на хозяйственный двор, стояли открытыми. Лайл узнала своего хозяина по шагам, а когда увидела его, радостно заржала. Эли погладил ее и, протянув кусок овсяной лепешки, обернулся и увидел Каталину.

Она стояла между лошадью и мулами, держа в руках пустой мешок.

— Спасибо тебе, — сказал он.

Девушка стояла не двигаясь. В лунном свете волосы ее светились, будто нимб. Она отбросила в сторону мешок и хотела было уйти.

Эли преградил ей путь.

— Не уходи.

Каталина молчала.

— Скажи хоть слово.

— Мне нужно идти.

— Останься на минуту, Каталина.

Девушка склонила голову.

Он положил ей руки на плечи. Каталина вздрогнула.

— Благодарю тебя.

— Это моя обязанность.

— Благодарю, что пришла.

Наклонившись, он почувствовал теплый запах и губами прикоснулся к ее щеке.

— Ваша милость, — вскрикнула она сдавленным голосом.

— Каталина… Поверь мне.

Она подняла на него свои большие светлые глаза.

— Каталина, поверь мне, — повторил он.

Резким движением она сбросила его руки.

— Я не еврейка! Я христианка.

Эли отшатнулся.

Его разбудил веселый шум. Раввин вернулся. В добрый час!

— Да-да, вернулся, — подтвердил слуга Абу-эль-Гассан. — Велик Аллах! — на металлическом блюде мавр принес холодную курицу и пшеничный хлеб.

Эли был уже одет, когда к нему заглянул лейб-медик турецкого султана Иаков Иссерлейн.

— Я доверяю вам, а посему хотел бы, господин мой, поделиться своими сомнениями. Всю ночь напролет разговаривать с инквизитором?! Да о чем же? Еще вчера я задал этот вопрос, и донья Клара, достойная всяческого почтения, дала мне ответ. Какой — вы слышали сами. В наивысшей степени неудовлетворительный. Нельзя требовать от женщины, даже такой, как донья Клара, ответа ясного и исчерпывающего, особенно в данных обстоятельствах. Но мы, медики, предпочитаем вещи конкретные, вещи, которые можно пощупать. По чести сказать, духовная сторона вопроса кажется мне подозрительной. На дне такой духовности всегда лежит, извините за выражение, гадость. Вы можете заметить: уж если что и гадость, так это телесность, но она себя не скрывает. Прошу покорно, говорит наше тело, я такое, какое есть, и ничем другим прикидываться не Желаю. Я вижу тело, оно меня не обманывает, но духовности я не вижу. Вы опечалены? Я лишаю вас почвы под ногами? Напротив, я вам ее возвращаю, делаю ее более твердой. Я смотрю на этот кувшин и знаю — это кувшин. Ибо я его вижу. Но что в нем — вино или вода, я не знаю. А может, там ничего и нет. Глядя на тело, я знаю: это тело, но есть ли в нем душа, я не знаю, ибо ее не вижу.

— К чему вы все это говорите? — спросил Эли.

— Вот именно, к чему? До этого я вспоминал о духовности, на дне которой может лежать гадость. Духовность — это маска. Взгляните-ка на простого человека. Он прост и не желает, чтобы его считали другим. А раввины ли, священники — я между ними не вижу разницы. Спутались с Господом Богом и дорого бы дали, чтобы мы их считали не людьми, а Божьими посланниками. Разве это не начало лжи?

— А на дне ваших слов лежит не только ложь, но и навет, — Эли встал, собираясь выйти.

— Эли ибн Гайат! Я еще не сказал вам самого главного. Напрасно вы почувствовали себя оскорбленным. Дослушайте до конца.

— Догадываюсь, что вы не верите не только в существование души, но и самого Бога.

— Эли ибн Гайат! Не в этом дело. Я собирался сказать совсем другое. Подозреваю…

— Я знаю, что вы подозреваете, — прервал его Эли.

— Коли знаете, выходит, и сами подозреваете.

— Вы не верите ни во что, доктор. Вы не верите ни в нашего Бога, ни в народ, ни в его избранников.

— Как бы я хотел ошибаться, — вздохнул Иаков Иссерлейн.

В дверях появился Йекутьель — молодой секретарь.

— Раввин дон Бальтазар де Тудела ждет вашу милость у себя в библиотеке. Я провожу вас, дон Эли ибн Гайат. В наших коридорах можно заблудиться, они темны и извилисты.

— Благодарю, Йекутьель, — сказал Эли и пропустил лейб-медика турецкого султана Иакова Иссерлейна вперед.

Эли извинился перед Йекутьелем и зашел в трапезную, чтобы взять свои вещи: серебряную шкатулку, книгу и запечатанный пергамент.

У дверей библиотеки раввина дона Бальтазара образовалась небольшая очередь. Женщины с курами в корзинах, зарезанными в субботу, пришли осведомиться, не противопоказаны ли здоровью, съедобны и трефны ли потроха, проткнутые гвоздем.

Раввин дон Бальтазар принял гостя, стоя у конторки.

Войдя, Эли низко поклонился.

— Мир тебе, Эли бен Захария ибн Гайат, — раввин подал ему кончики пальцев.

Эли коснулся их и еще раз поклонился.

— Мир тебе, рабби дон Бальтазар Диас де Тудела.

— Как ты доехал, сын мой?

— Благодарю вас, рабби дон Бальтазар Диас де Тудела, хорошо.

— А как здоровье моего друга, твоего родителя, дона Захарии ибн Гайата?

— Спасибо, отец мой неизменно пребывает в добром здравии. Сам он отправился в далекий путь по своим купеческим делам, а заодно и на осмотр земель, лежащих за пределами придунайских стран, и просил передать сей скромный дар, — Эли положил на конторку серебряную шкатулку, фолиант с позолоченными уголками, оправленный в телячью кожу, и пергаментный свиток, скрепленный печатью. — Слово «скромный» я услышал от своего родителя, отправляясь в дорогу, и теперь передаю тому, для кого оно предназначалось. «Скромный» — это мнение отца, я бы подарок таким не назвал.

— В тебе, сын мой, говорит еврейская добродетель — трепет перед родителями, ибо на нем зиждется боязнь Бога и его избранников, — дон Бальтазар отодвинул шкатулку. — Отдай ее моему поверенному, Иекутьелю, это по его части, — раввин сломал печать, свисавшую сбоку пергамента, и углубился в чтение. — Отец твой, дон Захария ибн Гайат, напоминает о том, что писал в своем предыдущем послании. Мол, отправляясь в далекое путешествие, в страну лесов и болот, за Карпаты, он не может сам прибыть на конфирмацию моего младшего сына Хаиме, а посему посылает тебя. Сожалеет, что у тебя все еще нет подруги жизни, и просит у меня совета. В таких делах скорее понимает толк моя добродетельная и мудрая жена, донья Клара. Есть тут и несколько лестных слов о тебе, — раввин рассмеялся, — но какой же купец не расхваливает свой отменный товар?

— Отец мой, дон Захария ибн Гайат, думает обо мне, увы, так, как пишет в письме.

— Ну, а теперь время для духовной услады, — раввин взял в руки фолиант в телячьей коже, открыл его и, наморщив тонкие брови, покачал головой. — «Этика» Аристотеля, — прочитал он вслух. — С греческого на еврейский верно и в полном объеме переложил Меир Алькуд[39], — раввин дон Бальтазар покивал головой и уже полушепотом продолжал:

Раввин сел и устремил на Эли свои покрасневшие глаза.

— Благодарю за этот бесценный дар. Из того, что издано, у меня есть «Псалмы» с комментарием Кимхи и его словарь.

Он обернулся, окинул взором темные полки с фолиантами, оправленными в телячью кожу, поставил «Этику» Аристотеля рядом с «Путеводителем блуждающих» Маймонида, после чего предложил гостю сесть.

Эли поклонился и сел.

— Я написал трактат против Маймонида. Называется «Мудрость сердца».

— Книга эта стоит на почетном месте в библиотеке отца.

— Я написал трактат, — повторил раввин, — и постигаю условный знак, который подает мне твой родитель «Этикой» Аристотеля. Но так ли подобает поступать потомку Люценских поэтов? От него я вправе был ожидать, что он послушается мудрости сердца, а не разума.

— Не осмеливаюсь высказать своего мнения — образование мое оставляет желать лучшего.

— Коли так, послушай, что я тебе скажу, сын мой. Аристотель велик, и Маймонид велик. Но величие их обитает на неприступной и ледяной горе. Аристотель утверждает: «Красота — это рекомендательная грамота». И красоте надлежит быть началом всех вещей. Я же утверждаю, что рекомендательная грамота — это трепет перед Господом. Боязнь Бога и есть начало всего сущего. Боязнь, рожденная сердцем, любовью. Нашей рекомендательной грамотой служит любовь, любовь к ближнему. «Возлюби ближнего, как самого себя» — вот альфа и омега нашего исповедания. Это наша вера — религия любви.

У раввина задрожали губы. Он опустил голову, долго молчал, потом сказал:

— Расскажи мне, сын мой, что слышно в Нарбонне? Как поживает ваша славная община, препорученная мудрым заботам твоего родителя дона Захарии ибн Гайата?

— У нас, слава Господу, покой и тишина. Мир и спокойствие царят под шатрами евреев Нарбонны.

— Слава тебе, Господи. Редко теперь приходят добрые вести из еврейских общин. Говори же далее. Утешь мое натруженное сердце.

— Увы, Нарбонна сегодня — исключение в мире ненависти.

— На севере и юге, на востоке и западе. Как потрясают пальмовою ветвью в праздник Суккот[40] на все четыре стороны света, так потрясают бури наш народ.

— Бог отвернулся от своего народа.

— Не говори так, сын мой.

— Да простит меня рабби.

— Есть тут лейб-медик Иаков Иссерлейн, чудеса про Турцию расписывает. Превозносит султана, как друга евреев, а его страну — как прибежище для них. Ты знаешь его?

— Да, мы познакомились.

— Бежал вместе с отцом из Ратисбоны, колыбели еврейских общин в Германии, и ныне пылает любовью к султану. Неужели оттуда придет свет? Неужели кастильским иудеям пришел конец?

— А согласны ли кастильские евреи податься в Турцию?

— Они привязаны к родным местам.

— Не осмеливаюсь спросить… не так ли считает инквизитор Сан-Мартин?

Раввин закрыл глаза, обеими руками взялся за бороду и принялся шептать:

— «Есть зло, что лицезрел я под солнцем», как сказал Когелет[41]. Мы — плевелы, и вихрь гонит нас по белу свету. Нас выгнали из Севильи, Кордовы, из прекрасной Андалузии. А что ожидает здесь? Я опасаюсь слов Иеремии: «На дворе меч плодит сирот, а дома грозится смерть…»

— Меч? — задумчиво повторил Эли. — Пожалуй, — это спасение.

Раввин сунул руку в рукава с меховой оторочкой, съежился, словно ему было холодно, и снова замолчал.

— Господь на нашей стороне, — сказал Эли.

— А может, и вправду отвернулся, если позволил сгореть храму?

— Рабби, христиане спрашивают: «Когда у Израиля отобрали скипетр?»

— О чем ты говоришь, молодой человек!

— Рабби, не гневайтесь на меня. Я пойду.

— Нет, останься, мой мальчик. Я устал после такой ночи. То была минута сомнения… Сам Моисей, и тот ей поддался, верно? Останься. Охотно тебя послушаю, — раввин поднял продолговатое, еще молодое лицо. В бороде не было ни одного седого волоса. — Да, Бог на нашей стороне. Он выбрал нас, но неисповедимы пути Господни.

— Наша дорога пряма, как учит религия.

— Ты мудр, сын мой.

— Это мудрость не моя, а наших отцов.

— Видишь ли, прямой дороги, как и прямой мудрости, не существует.

— Не взыщите, рабби, но я попрошу вас объяснить мне смысл сказанного.

— Нет ничего, что было бы совершенно чистым.

— А вера?

— Послушай, мой мальчик. Сердце не свободно от разума, а разум от сердца. Они переплелись между собою, и невозможно оторвать одно от другого. Чистой сущности не бывает. А вера? Мы отгораживаем ее стеной от нечистых ветров. Делаем так со времен нашего учителя и пророка Моисея.

— Что же такое человек, если неисповедимы пути Господни?

— Верно, неисповедимы. Неограниченное всеведение Бога, как пишет наш философ Хасдай Крескас[42], ограничивает волю человека.

— Если я правильно понимаю, неограниченное знание Бога ограничивает человеческую волю, пока та вообще не иссякнет. Но разве воля потомков Адама не была творением Всевышнего, который дает жизнь всему сущему?

— Воля человека создана нескончаемой вереницей первопричин, как ты — цепочкой прародителей.

— Выходит, Бог в это не вмешивается? Нескончаемая вереница первопричин. Ничто против Его воли свершиться не может. Бог во всем. К примеру, у меня руки, которыми я не владею. И все, что я делаю, было создано раньше, с этим я пришел на свет.

— Разум твой быстр; подстегиваемый молодостью, он молниеносно рождает мысли и запутывает их, ибо одно размышление перескакивает через другое. Понадобится много времени, чтобы их упорядочить и на каждое дать ответ.

— Если так, ответьте мне на другой вопрос. За что ожидает меня награда, если в моем действии нет моего участия? А возмездие? Почему за действие положено наказание, хотя моей вины не существует, ибо с самого начала, с момента моего рождения, она была вне меня?

— Ты исходишь из неверной предпосылки. Не прегрешения и не действия, но убежденность сердца — вот мера сущего. Кто сердцем делает добро, будет вознагражден, хотя для прегрешения уже существует вереница первопричин. Подобным образом и возмездие есть последствие растянувшейся цепочки причин. Возмездие втекает в уста охотно, — раввин сделал ударение на слове «охотно», — словно горькая капля с меча ангела смерти.

— Так что же остается от человека?

— Его Божественная сущность — душа.

— А не игрушка ли она в руках неведомых причин?

— Все причины известны Господу, а через Него — Божественной сути человека. И это отличает его от иных земных тварей.

— И все-таки меня волнует вопрос: какая роль отводится человеку? В какую сторону ему следует обратить свое лицо?

— Узнай у своего сердца, оно тебе подскажет. А вера будет путеводной нитью. Веру же прими сердцем. Что проку разъяснять веру разумом, как это делает греческий язычник Аристотель и иудей Маймонид?

— А что делать человеку в повседневности?

Раввин вновь спрятал руки в рукава с меховой оторочкой.

— Заботиться о душе. Из всех существ ею обладает только человек. Божественное в человеке означает верх совершенства, и для нас это духовное совершенство достижимо. Искру сию Господь вдохнул в первого человека, созданного Великим Гончаром из земной глины. В ту пору она была безупречной. Но в дальнейшем подверглась порче. Вернуться к ее исходной безупречности — вот чего должны мы добиваться. Через доброту и любовь в устремлении к Господу. Сердцем, но не разумом. Только так мы уцелеем.

— Но что делать человеку, что делать еврею, когда инквизитор готовит для его народа уничтожение?

Этот вопрос остался без ответа.

Дверь отворилась, и секретарь Йекутьель сообщил:

— Палермский раввин дон Шемюэль Провенцало.

— Приму его с несказанной радостью, — сказал раввин дон Бальтазар.

На прощание Эли поклонился.

В дверях он встретился со старцем, облаченным в просторный голубой кафтан, в шапке с меховой опушкой.

— Per Вассо! Questo freddo que avete qui! — громко произнес он, на ходу протягивая руку дону Бальтазару. — Questa primavera castiliana![43]

Была пятница. В доме кипела работа, чтобы достойно встретить субботу. Каменные полы в покоях были вымыты, мозаика патио поблескивала влагою.

Абу-эль-Гассан покрикивал на мужскую прислугу. Мальчики выбивали расписные кошмы, окропляли их лавандовой водой и, скатав в рулоны, несли в покои, где девушки развешивали их по стенам.

Сквозь маленькое оконце сочился пар. Это было помещение, выложенное каменными плитками, где вчера Эли мылся с дороги. Сегодня здесь готовилась баня для всех домочадцев и прислуги. Арба, запряженная мулами, привезла воду. Две девушки внесли в баню полные ведра воды.

От дверей бани была проложена каменистая канавка. На маленькой скамеечке сидел мужчина в алой толедской ермолке. Зажав между коленями курицу, он выщипывал ей перья из горла и тремя движениями перерезал его острым шалефом. Кровь брызгала на кафтан резника и стекала в канавку. Трепыхающихся куриц забирали девушки. Перья кружились, словно снег, оседая на волосах. Девушки напевали балладу о прекрасной пастушке Альдонсе, которую задушил возлюбленный. Отец пастушки свел с ним счеты, порешив кинжалом.

Каталина работала на хозяйственном дворе. Из глиняной печи с закопченным сводом она извлекала пшеничные лепешки и продолговатые буханки хлеба, ставя на освободившееся место горшки с мясом и фасолью, залитые водой. Завтра, в субботу, пища будет горячей, и не нужно будет снова разводить огонь.

Каталина почувствовала взгляд Эли и опустила глаза.

На спине лошади виднелись следы скребка, рыжая пыль была счищена. Эли хотел поблагодарить Каталину, но та уже повернулась к печи.

Позади двора, в маленьком саду, пахло ранним апельсиновым цветом. Тихо плескался фонтан. Вода тоненькой струйкой стекала по заржавевшей трубе в выложенный каменной плиткой бассейн.

На лавочке сидел юный Альваро ибн Чикателья с книгой в руках. Он отложил ее, когда приблизился Эли.

— Что ты читаешь? — поинтересовался Эли.

Юноша протянул ему книгу, оправленную красным сафьяном. Это был томик стихов Иегуды Галеви.

Эли прочел:

Он вернул студенту книгу и улыбнулся:

— Наш юноша влюблен.

Альваро густо покраснел.

— Пробил час любви. Что поделаешь, от нее не убежишь и никуда не денешься. Она застает человека врасплох. — Эли развел руками. — «Время соловья настало, и песня горлицы слышна в наших краях».

— Соловьев еще нет и в помине.

— Не беда. Это иносказание. А где пасет свое стадо та, по ком вздыхает душа твоя? Куда пригоняет она свой скот в полуденный зной?

Альваро засмеялся, но промолчал.

— Не выдашь своей тайны? Ибо есмь чужак? Чужак не предаст тебя так, как предаст свой, твоя тайна его мало интересует.

Альваро молчал.

— Ты прав, но до чего же скверно, если это навеки останется тайной.

— Увы, это уже не тайна.

— Выходит, есть помеха? Нельзя же допустить, что девушка тобой пренебрегает.

— Есть помеха, — признался Альваро.

— Донья Клара?

— Откуда ты знаешь?

— Догадался.

— Верно. Она считает, что род Чикателья не чета Изабелле.

— Бедняга, как мне тебя жаль. Но это не может быть вечным препятствием. Рано или поздно ты его преодолеешь. Если и впрямь в ней души не чаешь, Бог придет тебе на помощь.

— Хорошо, если бы пришел. Но помочь мне можешь и ты.

— Я? С удовольствием. Но как?

— Ты сказал, что ты чужак и к тебе это не имеет отношения. А вот и имеет. Родитель твой, дон Захария, написал в письме, что хотел бы стать свекром Изабеллы. А донья Клара расположена к тебе как нельзя лучше. Изабелла в слезах прибежала ко мне, услышав разговор доньи Клары с ее отцом, доном Энрике.

— Не бойся, Альваро! Я никогда не отниму у тебя Изабеллу. Вот моя рука. Клянусь честью идальго.

— Смеешься?

— Нет, я серьезно.

Альваро бросился Эли на шею.

Какое-то время они молчали. Потом сели на лавочку.

— Ты давно у раввина дона Бальтазара?

— Недавно. В Пурим исполнится два месяца.

— Ты студент?

— Да, я учился в университете в Саламанке.

— Очень известный университет. А что изучал?

— Математику и медицину. Теперь беру уроки у раввина дона Бальтазара. Он занимается со мной изучением Талмуда и математикой.

— А почему ты не учишься в Саламанке?

— Потому что евреев исключают из университетов. Не разрешают им учиться.

— Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. Ты, наверное, знаешь, я приехал на конфирмацию Хаиме. Но для меня это не самое главное. У меня другая цель. Зять раввина дона Бальтазара разгадал меня. Но пока я и сам хожу словно слепец. Хочешь мне помочь?

— А как?

— Ты хорошо узнал людей в баррио?

— Немного знаю.

— Помоги мне найти мужчин, готовых на все.

— А где их искать? И как распознать?

— Начни с самого себя.

Альваро замолчал. Эли смотрел ему прямо в глаза. Студент выдержал взгляд, но первым опустил голову.

Эли улыбнулся, хлопнул его по плечу.

— А для той, которую любишь, поступился бы всем?

— Конечно.

— Ну так подумай. Речь идет не об одном человеке, а о целом народе.

Альваро покачал головой.

— Подумай…

— Это разные вещи.

— Слабо любишь, мой мальчик.

— Неправда!

— Тогда подумай.

— Подумаю.

— Мы найдем отважных. Искать надо не среди богатых и старых и не среди тех, кому нечего терять — такие не способны на самопожертвование.

— Среди новокрещеных?

— Думаю, что да. Это они убили Арбуэса, великого инквизитора. В Сарагосе, на пороге церкви.

— Тише, — Альваро оглянулся по сторонам. — В доме полно христианской прислуги.

— Ах, вот как, — Эли почувствовал, как защемило сердце.

— Медик дон Энрике встречается с нововерцами. Так говорят… Ежедневно выходит из баррио.

— Поэтому-то донья Клара не хотела, чтоб он пошел с ней к инквизитору.

— Не исключено. Может, за ним следят.

— А Хаиме?

— Что Хаиме?

— За ним никто не будет следить.

— Он еще ребенок. Любимчик дона Бальтазара и доньи Клары.

— Ему вот-вот исполнится тринадцать. Согласно нашей религии — это уже мужчина…

— Это еще ребенок. Нельзя…

— А тебе сколько?

— Уже шестнадцать. А тебе?

— Больше.

— Но ненамного?

Между изящными колоннами сада промелькнула девичья фигура в белом платье.

Альваро побледнел.

— Не теряй надежды. А Изабелле передай — я весьма сожалею, что не влюбился в нее.

Вот уже и прислуга выкупалась, а значит, будничная часть пятницы кончилась и наступила субботняя.

В небе еще не появились первые звезды, а донья Клара выдала ключнице простыни тончайшего полотна и белые дамастовые скатерти. На подушки, которыми выстилали возвышение трапезной, надели чистые наволочки из пестрого шелка. С ковров сняли серые грязные дорожки. Чтобы смягчить запах острой лаванды, кошмы окропили розовой водой. В подсвечниках и канделябрах зажгли свечи.

По дому распространялся запах жаркого, свежевыпеченного белого хлеба и поджаренной на оливковом масле рыбы. Еда дымилась на блюдах. Ее готовили во дворе и относили в дом раскрасневшиеся от жары девушки. Работой руководила Каталина, а во главе мужской прислуги стоял Абу-эль-Гассан. Слуги работали быстро и проворно.

Но вот появилась донья Клара с высоко поднятой головой, в фиолетовом шелке и мантилье белого тюля. В пятницу вечером каждая еврейка становится невестой — в подвенечном наряде, восточных жемчугах и кольцах. В будни украшений почти никто не носил, но в праздники драгоценностям несть числа, как несть числа им на венценосной длани. Вот почему в субботу каждая еврейка — царица.

Донья Клара вошла в трапезную, располагавшуюся внизу. С нею был Хаиме. Ему нравилось смотреть, как мать благословляет свечи. Одет он был в кафтанчик зеленого бархата, рукава-буфы заканчивались кружевными манжетами. Короткие штанишки до колен были двух цветов: одна штанина зеленая, другая — желтая. Бархатный берет с узкими полями спадал на правую сторону. Башмаки были сафьяновые, с узким носком. Изящный, высокий Хаиме был похож на маленького принца.

Донья Клара склонила голову над сплетенными пальцами, потом вытянула руки и, держа их над пламенем свечей, вполголоса принялась читать благословение:

Ее молитву прервал плач.

Хаиме отвел взгляд. Глаза его были полны слез. Донья Клара взяла себя в руки и вымолвила:

— Аминь.

— Аминь, — повторил за ней Хаиме.

— Ступай, сынок, скоро все пойдут в молельню — отнеси отцу кошель с молитвенником.

Она опустила руку на голову своего младшего сына и что-то тихо прошептала.

В синагогу отправились все вместе, образовав своего рода процессию: впереди раввин дон Бальтазар и палермский раввин Шемюэль Провенцало, за ними стройный, похожий на мать старший сын Даниил — как и отец, в черном халате, подпоясанном белой шалью, — и любимец родителей Хаиме.

Дон Энрике составил компанию лейб-медику турецкого султана Иакову Иссерлейну. За ними рядышком шли Эли и Альваро. Секретарь Йекутьель оказался в хвосте, среди небольшой группы учеников раввина дона Бальтазара.

Синагога находилась неподалеку. У входа в нее толпилась еврейская беднота, которой нечем было заплатить за постоянное место в молельне — слишком маленькой, чтобы вместить всех. Когда евреев вытеснили в баррио за белокаменную стену, христиане заняли несколько синагог, приспособив их под часовни.

Паства теснилась в проходе. Прихожане расступились, освободив дорогу раввину дону Бальтазару, раввину Шемюэлю Провенцало и их свите.

Входящих приветствовали возгласами:

— Мир нашим раввинам!

— Да не обделит здоровьем Господь Бог наших святых людей!

— Да одарит Всевышний их долголетием и стойкостью!

— Да отвращена будет от них вражеская длань!

— Возносите молитвы за нас и наших детей!

У Восточной стены в высоких колпаках и халатах с красной короткой пелериной, отороченной мехом, толпились старейшины альджамы. Отвешивая низкие поклоны, они по очереди здоровались за руку с раввином доном Бальтазаром и заключали в объятия раввина Шемюэля Провенцало из Палермо. Один из старейшин альджамы был слеп, он высоко держал голову, и на губах его блуждала улыбка. Сосед слепого помог ему поздороваться с высоким гостем.

Над сиденьями у Восточной стены виднелись высеченные фамилии. Эли прочел одну из них: Шломо Абу Дархам — глава альджамы священного баррио.

Роспись Восточной стены отливала золотом, пурпуром и сапфиром; здесь висела ткань плотного плетения с узором из виноградных листьев, лилий, плодов граната и оливковых ветвей.

Советники альджамы окружили раввина Шемюэля Провенцало, предложив ему возглавить молебен. Ему вручили молитвенник с позолоченными створками, закрывающийся на ключик, и проводили до кивота[44], где стояла медная менора[45] с семью зажженными свечами.

Раввин положил на кивот тяжелый молитвенник, отдернул пурпурную занавесочку, и в нише между изящными колоннами показались голубые дверцы Ковчега Завета. Там лежали священные родалы[46].

Раввин Шемюэль Провенцало затянул молитву. Хор мальчиков, расположившихся на ступенях, ведущих к кивоту, подхватывал мелодию после каждой строфы. Паства тихо вторила раввину:

В Нарбонне синагоги были и больше и богаче. Здесь же роспись украшала только Восточную стену. Остальные были пусты, в серой шероховатой побелке. Лишь под самым сводом находился фриз с надписью золотом.

Копоть от масляных светильников, прикрепленных к ребристым колоннам, летала в воздухе. Лица людей, стоящих неподалеку, еще можно было различить, но у тех, кто стоял дальше, они расплывались в мерцающей темноте. По острой бородке и торчащим усикам Эли узнал Хосе Мартинеса, торговца оружием.

К Эли протиснулся лейб-медик турецкого султана Иаков Исссрлейн:

— Ну и синагога! Курятник да и только! У нас в Константинополе сорок шесть синагог, и каждая в четыре раза больше.

— А правда ли, что в Константинополе евреи жирные, как утки? — прошептал Эли, наклонившись к уху медика.

— Что за бредни! — лейб-медик турецкого султана подскочил от возмущения.

— Мне так рассказывали, — поспешил оправдаться Эли.

Иаков Исссрлейн бросил на него гневный взгляд и стал протискиваться вперед, где молились знатные люди альджамы.

Раввин из Палермо пел дрожащим старческим голосом:

— Ваша милость, — услышал Эли чей-то шепот. Это был торговец оружием. Он улыбался.

— Вы меня узнали? — спросил Эли.

— Как я могу не узнать вашу милость? Хоть и одеты вы по-другому.

— Я к вам скоро загляну. Помните о своем обещании?

— Помню. И не премину исполнить. Не знаю только, будет ли в этом нужда.

— Одному Богу ведомо. Однако все зависит от людей, не так ли?

— Если хотите поговорить, ступайте на улицу, — раздался за их спиной сердитый голос.

Молитвы текли одна за другой неторопливой чередой. Многих Эли не знал. Это были псалмы и стихи неизвестных поэтов. Возможно, их сочинил сам палермский раввин.

Внезапно раввин Шемюэль Провенцало повернул лицо к молящимся, как в большие праздники капланы поворачивают лицо свое для благословения народа, и тонким прерывистым голосом воззвал к Господу:

— «Из рук инквизитора», — повторила синагога вместе с хором мальчиков. Раввин из Палермо начал новую мелодию:

Раввин замолчал. По его глубоким морщинам струились слезы. Он закрыл их рукавом черного халата.

Синагога наполнилась громкими возгласами:

— Да прибудет здравия палермскому раввину Шемюэлю Провенцало!

— Да прибудет здравия дону Бальтазару Диасу де Тудела!

— Да прибегут ко Трону и вступятся за нас все святые!

Секретарь Йекутьель, словно регент, дал знак рукой, и мальчики на ступенях, ведущих к Ковчегу Завета, запели Псалом радости:

Синагогу охватила радость, и все дружно запели:

Вот уже все взялись за руки, вот уже образовали круг и в предвосхищении прикрыли глаза:

И тут раввин дон Бальтазар поднял руку.

— Тихо! — крикнул Йекутьель. — Раввин дон Бальтазар Диас де Тудела желает обратиться к вам с речью.

— Время ликовать и время сокрушаться. — Голос раввина дона Бальтазара дрожал. — Сегодня не время веселиться. Смертельная угроза нависла над нашими шатрами. Не пение и не танец пристали нам, но плач Иеремии, как в день Тиша-бе-Аб, после разрушения Храма. Пусть знают все, и пусть станет известно: смертельная угроза нависла над баррио. Враг Израиля, проливший море крови нашей, волком рыщет в поисках новой жертвы в нашей овчарне. Воззри с небес, Ты, неназванный, узри из Дома Праведности Твоей и Красы Твоей, где беззаветность и величие силы Твоей! Где трепет Утробы Твоей и милосердия Твоего! Как сказал пророк: «Разверзни небеса и снизойди, дабы перед лицом Твоим расступились горы!» Да будет известно, и пусть знают все: смертельная угроза нависла над нами. А посему, — тут раввин покачал головой и прикрыл глаза, — объявляю пост. Как в Йом-Кипур[50], в день искупления, в день поста, даже если выпадает он на субботу, которую Господь сотворил для праздника. Объявляю пост и моление, как во день печали. Бросьте пищу на съедение псам и стервятникам. Сядьте на скамейку, не имеющую ни спинки, ни подлокотников, снимите обувь свою, как во день кончины матери или отца, сестры или брата, сына или дочери. Да сделает Всемогущий сердце ваше твердым словно камень. Да не убоится оно ни муки, ни пламени. Устои, Израиль, Господь Бог един. Уверуем в чудо, чудо Авраама, руку которого ангел Господень удержал над горлом Исаака в последний миг. Так отведет Вседержитель и теперь, в последнюю минуту, меч ненавистников Израиля. И скажем: аминь.

— Аминь, — шепотом ответила синагога.

— Теперь идите по своим домам, молитесь и поститесь — вы и ваши жены, и дети, — раздался громовой голос высокого мужчины, над сиденьем которого у Восточной стены была начертана полукруглая надпись: «Глава альджамы дон Шломо Абу Дирхам».

Паства в молчании покидала синагогу.

Перед молельней, окружив лейб-медика турецкого султана Иакова Исссрлейна, собралась группа бедняков в серых балахонах. Они слушали и задавали вопросы. Поодаль стояли степенные ремесленники.

— Султан Баязет благоволит к евреям и примет всех вас с распростертыми объятиями, — объяснял Иаков Иссерлейн. — Я посланник его, и ручаюсь, что каждый из вас обретет там безопасность, покой и завидное положение. Я пробуду здесь несколько дней и приму любого, дабы поговорить с ним и записать в число пожелавших уехать. Слыхали, что сказал раввин дон Бальтазар? Пока не поздно, нужно бежать. Охотнее всего Турция примет ремесленников, чьи руки могут сделать ее богатой. Евреи, изгнанные из Европы, сделали для своего нового отечества немало: развили кустарный промысел, оживили торговлю, обогатили казну государства и — прежде всего — вооружили армию огнестрельным оружием, которое через железные трубки извергает железные пули так далеко, как не сможет ни одна человеческая рука. Такая пуля способна разрушить самую прочную стену, убить сразу несколько неприятелей, и никакая броня тут не поможет. Как видите, братья мои дорогие, не напрасно султан Баязет благоволит к евреям. Завтра суббота, а потому записывать я не стану, но в воскресенье приходите. Остановился я у раввина дона Бальтазара. Я его гость, приехал на конфирмацию. Там вас и приму и запишу в число пожелавших уехать. Милости просим, чем больше, тем лучше. Терять вам нечего, зато приобрести можете многое.

— А кто заплатит за дорогу? Отсюда до Турции неблизкий путь, — отозвался высокий плечистый мужчина. — Меня зовут Нафтали. Я кузнец, и с деньгами у меня нынче туго.

— Продайте дома, имущество, вот и соберете денег, — ответил Иаков Иссерлейн.

— А когда Турция станет богатой, она от нас не откажется? Ведь мы ей тогда будем не нужны. Переймут у нас все, что могут, — сказал мужчина среднего возраста, одетый в длинный серый плащ и суконную шапку, спадавшую на спину, как капюшон. Некоторые поддержали его.

Лицо Иакова Иссерлейна искривилось, он покачал головой.

— Что я могу вам сказать? Пройдет много времени, прежде чем Турция станет богатой. А жизнь человека коротка. Я верю в благородное сердце султана. Я его хорошо изучил.

— Кастилия — одно дело, а Турция — другое, — сказал кто-то басовитым голосом. — Я здесь воду вожу и не считаю это зазорным. А вот в другом месте десять раз бы подумал.

Все засмеялись.

— Что верно, то верно, — сказал кузнец Нафтали, он был на голову выше всех остальных. — Лучше здесь перебиваться с хлеба на воду, чем на чужбине уписывать жареных перепелок.

— Здесь нас принуждают сменить веру. Но я спрашиваю вас, евреи: а велика ли разница, сменить веру или отечество? — старый, слегка сутулый, человек оглядел всех присутствующих.

— Ну уж, ну уж, разница, конечно, есть! — наперебой загалдели собравшиеся.

— На чужбину идешь, чтобы веру отстоять, — сказал кузнец Нафтали.

— Да что же это за отечество такое, если оно вас выгоняет?! — распалился лейб-медик Иаков Иссерлейн. — Целуете десницу, которая вас карает! Башмак лижете, что пинает вас!

Бедняки притихли.

— Пойдем, — сказал кузнец-богатырь Нафтали. — Наши женщины нас заждались. Сообщим им о посте.

Донья Клара приказала Каталине погасить свечи в висячих канделябрах и оставить только одну — в разветвленном подсвечнике, стоящем на столе.

Старый Апион ходил за Каталиной по пятам. Сколько ни пробовала, она не могла его отогнать, пока не ударила — пес удивленно поднял морду и, поворчав, отошел.

Донья Клара, жена дона Энрике Марианна и жена Даниила Беатрис — по ее фигуре было заметно, что она беременна, — сняв мантильи из белого тюля и субботние драгоценности, переодевшись в серые одежды и накинув на голову черные кружевные шали, расселись полукругом на возвышении.

Мужчины, сменив башмаки на домашние туфли, сели на низенькие скамеечки.

В молчании раввин дон Бальтазар спрятал лицо в широкий меховой воротник. Присутствующие тоже не проронили ни одного слова. Дон Бальтазар ждал, когда заговорит старейший — палермский раввин Шемюэль Провенцало. Дон Бальтазар взглянул на него вопросительно, но тот покачал головой.

— Тебе, рабби Бальтазар Диас де Тудела, отдаю я пальму первенства, — произнес он. — Сегодня овчарня укрылась от бури под сенью твоих крыл, вот ты и обратись к ней. Я же буду держать речь после тебя.

— Дорогие мои, — раввин дон Бальтазар поднял бледное, обрамленное узкой черной бородкой лицо, губы его задрожали, — дорогие мои, я намеревался оставить все в душе, дабы не испортить святой субботы. Но раввин Шемюэль переубедил меня. Когда в синагоге перед народом он пропел: — «Стою, пред Тобою склоняясь, как в Судный день, в Йом-Кипур…», — песнь его убедила меня. И я объявил пост, как в кипурову субботу. А теперь, дорогие мои, я скажу вам, чего от меня хотел инквизитор, да сотрется из памяти имя его, да поразит Господь его проказою, как фараона! Ненавистник Израиля, он требовал, дабы я поклялся на Торе. Зачем ему нужна моя клятва на Торе? Многие иноверцы, как вы знаете, остались нашими братьями. Они нам вдвойне дороги, ибо связаны тайными нитями с нашей религией. Инквизитор требовал, чтобы я выдал имена их под присягой. Иначе, мол, нам грозит крещение или изгнание. На одной чаше весов — доносительство, на другой — гибель. Выбирай! Я не выбрал ни того, ни другого. Не возьму греха наушничества на слабые плечи свои. Преступление это у нас, евреев, карается смертью. Всю ночь он улещивал меня сладкими речами, грозился, изводил страхом. Значит, не согласен ты? Ладно. Ночь эта — твое первое испытание. Повторяй, сколько хочешь, что не согласен. Но придут новые испытания, и тогда воззовешь к своему Богу, дабы помог тебе. Тело, возможно, и поддастся, — сказал я, — но духа не сломаешь. Уже светало, становилось все виднее. Я не мог дождаться дня, я ждал его, как умирающий, измученный ужасом долгой ночи. Колокол, его проклятый звон, предвещающий евреям страх и муку, спас меня на сегодня — он вызвал инквизитора в церковь. Я был уже на пороге, когда он вернул меня и спросил о конфирмации Хаиме. Не только тело поддастся, — сказал он, — но и дух. Однако Всевышний подкрепил меня, и я не испытал страха. А он стал говорить мне об Иакове, который боялся послать своего младшего сына Вениамина[51] в Египет за зерном, дабы тот не погиб, ибо среди сыновей был ему самым близким. А когда я сказал ему в ответ, что Бог неусыпно следил за ним, вот и вернулся он к родителю невредимым, то вспомнил о жертвоприношении Исаака. Тогда я сказал ему, что и на сей раз Господь присматривал за Исааком и ниспослал ангела, что удержал руку Авраама. На это он мне и говорит: с той поры, как Бог отнял у Израиля скипетр, чудес не бывает. Приду на ваше торжество, — добавил. — Мне еще ни разу не приводилось принимать участие в еврейской конфирмации. Приду. И не один.

Воцарилась тишина.

В открытые двери трапезной влетел большой черно-красный мотылек. Он бесшумно летал, кружась над пламенем свечи.

Дон Энрике, отгоняя его, ненароком коснулся подсвечника.

Никто не сказал ни слова. Не важно было, что произошло это в субботу, в субботний пост. Мотылек продолжал кружиться, пока в огне не затрещали его крылышки. Он упал, начал трепыхаться, но взлететь уже не мог и наконец затих. Эли вспомнил, как, будучи ребенком, обжегся, дотронувшись до печной решетки. Этой боли он долго не мог забыть. Мотылек остался на столе, и никто его не сбросил.

Все еще царило молчание.

Палермский раввин Шемюэль Провенцало откашлялся, вытер платком пожелтевшие от старости усы и бородку и тихо запел, затем прервал пение и вздохнул.

Он что-то говорил, шевеля губами, и постепенно стали слышны слова:

Раввин из Палермо прикрыл глаза и дальше тянул мелодию без слов. К нему присоединился Даниил, старший сын раввина дона Бальтазара:

— «Без выгоды ты продал народ наш», — подхватило несколько голосов.

— «… Восстань на помощь», — запела донья Клара.

— «Избавь нас ради Милости Твоей», — включились женские голоса.

Наступила тишина. Ее прервал раввин дон Бальтазар великим плачем:

Все вполголоса читали скорбную элегию Иеремии, словно молитву. Женщины тихо плакали.

Раввин дон Бальтазар поднял руку:

— «… Обнови наши дни, как древле», — запел он более страстную песнь.

Раввин замолчал и спрятал руки в отороченные мехом рукава. Он слегка раскачивался, словно старался утишить страдание. А когда лицо его прояснилось, он поднял тяжелые веки, взглянул на Хаиме, опиравшегося о плечо своего старшего брата Даниила, и застонал:

— Господи, возьми мою душу грешную!

— Нельзя так, — прошептал раввин Шемюэль Провенцало.

Раввин дон Бальтазар сплел пальцы:

— Нельзя… нельзя…

— В самые мрачные минуты, случалось, пробивался для нас лучик света, — сказал Даниил.

Раввин дон Бальтазар поднял взгляд, и глаза его встретились с глазами палермского раввина.

Раввин Шемюэль Провенцало кивнул головой и раскрыл беззубые уста.

— Послушаем-ка, — раввин дон Бальтазар сомкнул ладони. — Раввин Шемюэль Провенцало из Палермо хочет поделиться с нами своей мудростью. Я прошу его и призываю, дабы для укрепления наших сердец он прочел нам наставление. Ибо так подобает поступать в день траура и в день поста. Да прибудет нам сил и здравия!

— Желаем слушать тебя, рабби, — отозвался Даниил.

— Желаем пить мед из уст твоих, рабби, — добавил раввин дон Бальтазар.

Палермский раввин поднял голову, опустил веки и принялся раскачиваться всем телом.

— Когда я ехал к вам, дорогие братья мои, — начал он, поправляя спадающие полы халата, — по дороге кони занесли меня в некогда славный град Герону[57], в некогда процветающую альджаму, колыбель великого Нахманида[58], «отца премудрости», неопалимого света Каббалы[59]. Как вам известно, во время диспута в Тортозе гордость наша, слава науки нашей Нахманидес был растоптан самим авиньонским папой Бенедиктом, да исчезнет из памяти людей имя его, да исчезнет из памяти имя города Тортоза и имена сторонников Креста, глумившихся там над нашими учеными и раввинами, словно филистимляне над ослепленным Самсоном[60]. Они переиначивали слова тех, кто защищал религию нашу и Талмуд[61] от лицемерия и лжи. Много прекрасных еврейских семей пало тогда ниц перед крестом, дабы спасти имущество, поскольку богатство свое ценили более веры и жизни. Тогда в Героне многие приняли крещение, в альджаме осталась горсточка набожных. В пустых домах, откуда выгнали евреев, поселились христиане. Враги Израилевы забрали себе лавочки и мастерские тех, кто бежал в иные края. Город обнищал. Грустны и пусты еврейские улочки, сожжены дома и сады, а оставшиеся на пепелище — это потомки иудеев, которые учились у «отца премудрости», «света Каббалы» Нахманида. Еще тлеет головня, еще бьет святой источник Учения! Ибо вечны три вещи: Бог, Учение и Народ. И пусть никто не пожалеет трудов долгого пути в Герону. Там старое сердце мое подкрепилось вином Учения, там погрузился я в море Тайны, словно в теплые воды Сафед. И видел я сокрытую от глаз простаков Книгу Еноха. Одни говорят, что Енох был седьмым царем со дня сотворения мира, другие — что жил во времена Ноя и уцелел при потопе. Никто не знает, где правда. Никто не знает, когда родился Енох и когда он умер. Известно только, что оседлал он белогривого коня и вознесся на небо. И правильно сказал раввин дон Бальтазар де Тудела инквизитору, что Мессия еще не явился, что Илия и Енох объявятся вместе, дабы подать знак: Мессия уже в пути. И скажем: аминь.

— Аминь, аминь, — повторили мужчины и женщины.

— Вы требуете от меня мудрости и поучений, но мысль моя слишком стара, — продолжил палермский раввин. — Я не мог познать всех секретов Книги: ни тайны падения ангелов и их греха с дочерьми земли, ни загадки звезд, с которыми Енох на «ты», ни значения слов, каковыми ангелы предостерегают нас и дают нам знать, непостижимые для нас, ни смысла наказания и воздания. Как флейта или лютня берут вдохновение из нот, так и музыка света записана в цифрах с первого дня сотворений мира и еще ранее — когда мысль о его сотворении только носилась над водами. Раскрыть загадку цифр — значит раскрыть суть сущего. Каждое слово состоит из букв, а каждая буква есть цифра. «Алеф» — это один и тысяча, «бет» — это два, «гимель» — это три, «каф» — это сто, «рейш» — это двести и последняя буква «таф» — это четыреста. Только Енох знает тайну букв, слагающихся одна за другой в слово. Ключ он забрал с собой. А когда придет Мессия, ключ этот получит каждый добродетельный еврей и каждый добродетельный нееврей.

— Когда Мессия придет, ключ уже не понадобится. Почему не пошлют нам его сейчас? — спросил Хаиме. Мальчик покраснел и со страхом посмотрел не на отца, а на мать, донью Клару. Та сидела вместе с другими женщинами на возвышении, откуда уже были убраны шелковые подушки. Однако пожурил его старший брат, Даниил:

— Веди себя тихо. За столом постарше тебя.

Палермский раввин положил руку на плечо Даниила.

— Ничего, не беда. Вопрос правильный, и не следует закрывать рот мальчику, желающему вкушать наставления, как нельзя заграждать рта волу, дабы не пасся он во время молотьбы, — палермский раввин обхватил седую бороду обеими руками и прикрыл глаза. — Через несколько дней вашему любимцу исполнится тринадцать лет. Мы станем участниками празднества в Израиле, когда в святой общине прибудет новый воин и встанет на страже у врат нашей религии. Конечно, Хаиме бен Бальтазар, я бы тоже хотел и отдал бы весь свой кошель, нищенский кошель, но чем скуднее, тем он дороже — да простит меня Господь, что в субботу поминаю о деньгах, об этой изнанке мира, — я бы тоже хотел, дабы нам сбросили ключ с неба. И без промедления. Но это должно заслужить, дорогие братья мои, надо быть чистыми, словно снег на горе Гермон, надо освободиться от земной глины, дабы душа возобладала над телом. Должно душу совершенствовать, дабы она стала достойной соединиться с величайшим Совершенством и величайшею Добротой, сиречь с Богом. Сначала обрати взгляд внутрь души своей. Ежели узришь ее в ослепительном блеске, как Моисей на горе Синай узрел ослепительный блеск Божественности, тогда только можешь спросить: почему не сейчас?

Раввин Шемюэль поперхнулся воздухом и закашлялся. Пока он вытирал платком усы и седую бороду, речь повел старший сын раввина дона Бальтазара Даниил:

— Возможно ли, чтобы душа человека, живя в телесном сосуде, словно в глиняном горшке, могла лишится глины земной и стала чистой чистотой, для глаз наших недоступной, ибо чистота, зримая очами из тела, смешана будет с телесностью? — Даниил посмотрел на отца, но раввин дон Бальтазар, казалось, не видел и не слышал его. Он опустил голову на руки и сидел с закрытыми глазами.

— Глубокий взгляд, — промолвил раввин из Палермо, — достойный сына великого раввина дона Бальтазара Диаса де Тудела — однако он ошибочен.

Собравшиеся переглянулись, а затем устремили свои взоры на раввина дона Бальтазара.

Раввин дон Бальтазар слегка скривил в улыбке тонкие губы.

— Не удивляйтесь, братья мои дорогие, — сказал он. — Можно говорить вещи глубокие и тем не менее ошибочные. Я всегда задумывался над словами учителей. «От всех учителей набрался я премудрости», — говорили наши философы. И я у них учусь. Но моему старшему сыну Даниилу уже, слава Богу, исполнилось тринадцать лет, и он вышел из-под крыл моей опеки.

Раввин из Палермо в улыбке открыл беззубый рот и заслонил его ладонью.

— Я должен объяснить, что я имел в виду. Это был глубокий взгляд. Как в колодец. Но разве в колодце всегда есть вода? — палермский раввин огляделся вокруг. — Это был глубокий взгляд, но, будь он верен, это означало бы, что только смерть может очистить душу.

— Упаси Господи! — воскликнул Даниил. — Я не это имел в виду. Все знают — хуже смерти для живого существа нет ничего.

Раввин Шемюэль, не обращая внимания на его слова, продолжал:

— Верить, будто только смерть может очистить душу людскую, есть грех перед Господом Богом, вдохнувшим душу в человеческое тело. Бог сотворил жизнь, а не смерть. Смерть — дело рук человеческих, ее сотворил Каин. Первый человек Адам сразу же оказался между правым и левым, между лицом и изнанкой, хотя не знал об этом. Душа его была нераздельной, когда Бог вдохнул ее через ноздри человека, и до того, как человек съел плод с древа познания Добра и Зла. Но как только Адам съел плод с древа познания Добра и Зла, душа его раскололась на три части: дыхание, дух и душу. Дыхание — нижняя ступень и, будучи самым тяжелым, оно опало на грудобрюшную преграду, которая, словно горизонт, делит тело человека на небо и землю. Здесь находится варница. Под преградою варится смесь. Размягченная и разжиженная смесь попадает в печень, где из отвара образуется кровь, приправленная четырьмя типами желчи. Кровь течет по семидесяти жилам, а отходы ее собираются в селезенке. На самом дне скапливаются выделения. Под преградой сосредоточена самая вульгарная телесность человека, но сквозь нее проникает дыхание и слегка предохраняет ее от отравления злыми миазмами, которые суть порождение демонов. Но с другой стороны — дыхание пропитывается грехом, рождающимся под преградою, и эта часть души порочна. Можно сказать, что дыхание — это наполовину душа, наполовину тело, ведь верят же некоторые народы, что существовала на свете тварь — наполовину конь, наполовину человек. Дух — это вторая ступень. Он вознесся над преградою и животворит нежные органы: сердце, легкие и мозг. Сердце есть огонь, легкие — воздух, мозг — вода. Сердце связано с глазами и почками. Глаза — чтобы видеть, почки — суть ложе вожделения и совести, сиречь желаний. Сердце находится на полпути между глазами и почками, и оно впитывает в себя чувства; глаза видят сотворенный мир и, словно Бог после его сотворения, радуются красоте, почки вожделеют и посылают вожделение в сердце. Легкие суть мехи, и они разжигают пламень сердца. Мозг рождает мысль и семя. Семя стекает по спинному мозгу. В Талмуде сказано, что спинной мозг — продолжение головного. Мысль близка семени. В малом зернышке, словно в суденышке, плывет мысль к новым поколениям. Семя передает мысль, словно нетленное наследие. Третья, наивысшая ступень — это душа. Она не связана ни с одним из телесных органов, но руководит ими всеми. Будто гонцов своих, посылает она поручения в самые отдаленные уголки тела, оживляя. их искрой Божьей. И как душа руководит телом, так и Венец — наипервейшая из десяти сфер[62], как учит Каббала, руководит миром и всеми остальными девятью сферами. Ибо Венец — это Бог, вечный огонь, порождающий бесконечное число Божьих искр. Немеркнущий поток Милосердия, словно жилами, соединяет Венец сосудами с землей. Так жених соединяется с возлюбленной. Кто этот жених? Господь Бог. Кто его возлюбленная? Израиль. Как между женихом и невестою раздоры и гнев, так и между Богом и Израилем раздоры и гнев. Но их единит нетленная любовь. Бог, отвернувшийся от нас, не бросит нас навсегда. Он сжалится над нами. Упросим его постом и молитвою. И вернет он нам дни наши, как древле, и обновит время, как бывало. И придет Мессия, и стекутся народы, словно потоки в Сион, словно стада овец на пастбища Гилеад. И скажем: аминь. Аминь села.[63]

— Аминь. Аминь села, — повторили мужчины и женщины.

Только лейб-медик турецкого султана Иаков Иссерлейн молча взглянул на Эли и пожал плечами.

Женщины уже собрались расходиться. Первой поднялась донья Клара, а за ней Марианна. В это время со стороны патио послышался лай собаки. Женщины застыли на месте, прислушиваясь.

— Это Апион, — сказал дон Энрике.

— Кто это может быть в такое время? — донья Клара забеспокоилась, прижала к себе маленькую Ану.

Мужчины сохраняли спокойствие. Только раввин дон Бальтазар стал бледным, как полотно, глаза его, казалось, провалились — столь темными были круги под ними.

— Ступай к матери, — приказал младшему брату Даниил.

— Я посмотрю и вернусь, — Альваро поднялся со скамейки. Дон Энрике взглядом остановил его, встал сам и хотел было выйти, но тут на пороге показалась Каталина. За ней тащился Апион.

— Какая-то женщина к вашей милости, — сказала она дону Энрике. — Говорит, что непременно должна увидеться с вашей милостью, очень просила, только не сказала…

Каталина умолкла. В трапезную вошла женщина, с ног до головы закутанная в шаль. Она опустила руку, придерживающую шелковую вуаль. Немолодое лицо с запавшими глазами было бледно, словно мел.

— Можно говорить, дон Энрике? — женщина колебалась. Она оглядела присутствующих и низко поклонилась раввину дону Бальтазару.

— Донья Хуана Таронхи! — воскликнул дон Энрике. — Что с Алонсо? — спросил он шепотом, но тут же смутился под взглядом женщины. — Проходите, пожалуйста, — он указал на стул посреди трапезной. — Не случилось ли чего недоброго, упаси Господи? Говорите смело, здесь все свои.

— Случилось самое ужасное, — она приложила кончик платка к губам. — Моего мужа забрали, — женщина бессильно опустилась на стул.

— Дона Мигуэля? Когда? — дон Энрике встал напротив сидящей Хуаны Таронхи.

— Я бежала за ним до самого Дома инквизиции. Мигуэль делал мне знаки, чтобы я вернулась к ребенку. Я хотела проникнуть в помещение, но фамилиары[64] вытолкали меня. Спасите его, дон Энрике Сеньор! — она разрыдалась.

— Когда это случилось? Ведь сегодня я виделся с ним! Мы были… Не так давно, вечером.

— Мы собирались пойти спать, как вдруг кто-то стал ломиться в дверь. Свечи еще горели, но прислуга успела их погасить, а подсвечники спрятать. Она и открыла им. Оттолкнув ее, они ворвались с обнаженными шпагами, будто собирались убить нас. Спросили, почему темно, ведь они же видели, что минуту назад было светло, как у евреев в субботу, масса свечей.

— Донья Хуана, как вам удалось выйти из города?

— Есть такое место, там дыра в стене. Ночью можно пройти.

— И никто вас не заметил?

— Не знаю, ночь ведь лунная.

— А как вы прошли через ворота баррио?

— Ворота были открыты, привратник спал.

— Ваша служанка-христианка надежна?

— Во всех отношениях.

— А в баррио вас никто не видел?

— Никто.

— В доме, наверное, все вверх дном перевернули? Молитвенники искали?

— Нет. Мигуэлю велели взять одежду и следовать за ними.

— А соседи надежны?

— Они у нас не бывают, и мы у них тоже. В доме напротив живет вдова Каталина Нуньес. Ее бы следовало бояться. Неисправимая выкрестка. Ее сын — асессор инквизиции, а близкий родственник — тоже из иноверцев, епископ. Но о нас они ничего не знают. Мы в городе недавно, о нас никто ничего не знает. Вы же в курсе, дон Энрике.

— Кто-то донес. Как вы думаете, донья Хуана, это донос?

— Не знаю, — донья Хуана вновь зарыдала. — Пожалуйста, не расспрашивайте меня. Не затем я сюда пришла.

— Не взыщите, я вынужден.

— Что делать, дон Энрике Сеньор? Что делать?

— Что можно сделать? Ровным счетом ничего. Ждать — может, выпустят. Надо хорошенько подумать. Бог милосерден.

— Вся надежда на вас, — донья Хуана молитвенно сложила руки. Вы ведь племянник гранда Авраама Сеньора.

— Мой дядя сейчас под Гранадой. Как я могу помочь? — вспылил дон Энрике. — Вы, донья Хуана, думаете, что раз такой дядя, значит, можно и чудеса творить? — дон Энрике внезапно успокоился. — Так и быть, я напишу ему.

— Что вы такое говорите, дон Энрике! Письмо? Да ведь пока оно дойдет…. — донья Хуана махнула платочком.

— Так что же мне делать, Господи?

— Не знаю.

— Донья Хуана, сделайте милость, возвращайтесь к Мануэлле. Завтра я, как обычно, навещу своих больных христиан. Буду и у доминиканца фра Педро, — дон Энрике заколебался. — Но можно ли ему довериться? Так или иначе, я зайду к вам, если будет чем вас утешить. Пожалуйста, не отчаивайтесь.

Дон Энрике помог ей встать.

Донья Хуана вытерла слезы.

— Прошу у всех прощения, — она поклонилась, — но в первую очередь у раввина дона Бальтазара де Тудела, — с минуту она молчала и, поймав его взгляд, продолжала: — Надо Бога благодарить, что раввин спокойно сидит себе среди домочадцев… Слава Богу… Слава Богу… — повторила она, кланяясь и направляясь к выходу.

Эли последовал за ней. В патио донья Хуана закуталась в шаль.

— Донья Хуана, — Эли низко поклонился. — Позвольте сопровождать вас. Сделайте милость, подождите меня здесь. Я только переоденусь.

Баррио спало. Белые узкие улочки, перерезанные косыми тенями, спрятались под сенью безмятежного неведения. Печальным будет утреннее пробуждение. Боже, дай им спокойный сон, без призраков, навеянных страхом дня. В ночной тиши позванивали шпоры Эли, мягко шелестели туфельки доньи Хуаны Таронхи.

Приблизившись к воротам, Хуана закрыла лицо шелковой шалью.

— Стой, кто идет? — из-за портала возник еврейский привратник с палкой вместо копья. — Куда это среди ночи?

— Меня зовут Эли ибн Гайат, я из Нарбонны.

— Вас я узнаю. Ваша милость прибыли на коне. А донья?

— Я ее провожатый.

Большой ключ заскрежетал в замке.

Ворота отворились, и в пространстве арки глазам предстала долина, освещенная лунным светом. Нависшие над нею скалы грозили вот-вот обвалиться. Слева раскинулось безбрежное поле, поросшее низким кустарником. Оно было знакомо Эли — с этой стороны он приехал в баррио.

Женщина повернула вправо. Из-под ног выскальзывали мелкие камешки, обломки скал с грохотом скатывались вниз.

Пригородные деревенские дворы были окружены кипарисами. Внизу шумел Тахо, волны блестели, словно рыбья чешуя. Месяц плыл по реке серебряной лодочкой. За горой, на которой вознеслось баррио, проступили контуры города со шпилем церкви, отдаленным изящным минаретом мечети и плоскими кровлями домов, наползающих один на другой, словно стадо совокупляющихся тварей.

Они замедлили шаг, стараясь ступать как можно тише. Блеснули шлемы и острия копий. Стража грелась у костра, время от времени слышались взрывы смеха.

Донья Хуана свернула влево. Тропинка вилась по откосу между маслинными деревьями, в стеблях прошлогодней травы. Впереди шла донья Хуана, за ней Эли.

Хуана споткнулась. Камень скатился вниз, многократно отзываясь эхом, пока череду отголосков не поглотил плеск воды.

Путники замерли. Стража громко разговаривала и гоготала, ничего не слыша и не замечая.

Тропинка еще более сузилась около городских стен, подъем становился все круче. Чтобы не упасть, путники держались за кусты.

Донья Хуана, а за ней Эли перепрыгнули через канавку, выдолбленную среди камней для стока нечистот из города.

Месяц плыл над ними, отбрасывая тени на городскую стену. Они миновали угловую башню с разрушенной вышкой. Ворота под ней были наглухо заперты на металлические засовы, уже давно не знавшие движения и покрытые ржавчиной. С этой стороны стена загораживала их от лунного света. Человеческого жилья не было видно, но псы заливались лаем и царапали лапами стену.

Донья Хуана остановилась.

— Это здесь.

Эли почувствовал запах замшелого кирпича и бурьяна. Сбоку, в проеме стены, словно из ребра, горизонтально рос куст тамариска.

Донья Хуана подхватила шали и первой прошла сквозь пролом в стене, оставшейся со времен войны с маврами. Шелестела сухая трава. Путники проникли в запущенный сад — апельсиновые деревья уже не плодоносили. От каменной ограды остались одни руины.

— Когда-то здесь жили евреи. Рассказывают, что это был райский сад. А теперь все поросло бурьяном, — сказала донья Хуана.

Они очутились на узкой пустой улочке. Дома то прятались вглубь, то выходили на нее, загораживая проход.

Старичок в белой шапочке, что-то громко крича, выливал ночной горшок с балкона одноэтажного дома. На каменных порталах под высеченными гербами горели масляные светильники. Жители города спали. Только под одним зарешеченным окошком бренчала гитара. Лунный свет озарял серые стены, преломляясь на каменных фигурах и железных украшениях узких балкончиков.

Улочка свернула вбок, изогнулась и расширилась. Показалась шумная группа молодых людей в широкополых шляпах и пелеринах, при шпагах. Они остановились возле таверны. Масляная лампадка скупо освещала вывеску с надписью «Святой Евстахий» и каменную фигурку святого. Они изо всех сил стали стучать в ворота, обитые большими гвоздями. Заспанный хозяин таверны в расстегнутом кафтане и шерстяной шапочке набекрень выглянул сквозь зарешеченное окно.

— Закрыто, — сказал он. — Ступайте на площадь Огня, там никогда не закрывают.

— Открывай! Не то обзовем тебя жидом пархатым, — смеялись гуляки.

— Пошли вон! Дождетесь, позову эрмандад!

— Подавишься своим криком, старикашка!

Хозяин таверны захлопнул окно и исчез.

Пошатываясь, молодые люди пошли дальше. Один из них играл на гитаре, остальные орали на всю округу:

Эли и донья Хуана очутились на площади, куда, словно ручьи, стекались улочки.

Возле колодца под навесом погонщик в дырявой соломенной шляпе и разорванных штанах поил вола из каменного корыта.

— Ваша милость, далеко ли до Толедо? — спросил погонщик.

— Близко, — ответила донья Хуана.

— До рассвета доберусь? Я уже три дня и три ночи в пути. Скотина вот-вот падет с голодухи. Исхудала, полцены за нее на ярмарке не дадут. Хозяин подумает, что я половину украл. Я бы обокрал его за милую душу, да только лежит он и помирает. Денег этих не хватит на священника и похороны. Ваши милости, сжальтесь, пособите хотя бы медным грошем, — пастух протянул руку.

Эли потянулся было к кошельку, висящему у пояса, но донья Хуана остановила его.

— И не вздумайте давать, — сказала она, когда пастух отошел, — обглодают до костей, как муравья.

Они прошли под аркой, соединяющей два дома, и оказались на широкой площади. Здесь на возвышении стояла церковь и прилегающее к ней строение с медным круглым сводом. На фасаде его был высечен небольшой крест.

— Это площадь Огня, — сказала донья Хуана. — Самое страшное место. А это дом инквизиции. Там, где светится окошко, сидит мой муж. Сам инквизитор Сан-Мартин допрашивает его. И пока окошко светится, есть надежда, что Мигуэль вернется. А когда погаснет, значит, его отвели в темницу.

— Будем надеяться, что он выйдет на свободу.

— Мигуэль — это… — она заколебалась. — Это не раввин дон Бальтазар…

— Что вы имеете в виду?

— Ничего.

— Где расположена темница?

— Второй ряд темных окон. А там, в конце — пыточная, не дай Бог туда попасть…

— Подойдем поближе, донья Хуана.

— Не стоит рисковать. Зачем самим лезть в руки?

— Они мне ничего не сделают. Я чужестранец.

— На это не рассчитывайте. Они любое право могут превратить в бесправие. А потом докажут, что так и должно быть.

Возле церкви, на земле, спали нищие. Один из них, стуча костылями, соскочил со ступеней, и сразу же лохмотья зашевелились. Хромой ковылял на костылях, а за ним тащились безносые уроды с лицами, изъеденными до костей, и голыми деснами. Они простирали руки в оборванных рукавах, обнажая чахлую грудь и выступающие ребра.

— Ваша милость! Гранд Кастили! О принцесса-ангелица! Да хранит тебя Святой Исидор! Да хранит вас Алексей, Божий человек! — нищий протянул помятую шляпу. От него несло гнильем.

Донья Хуана прибавила шагу и потянула за собой Эли. Попрошайки ползли за ними, причитая. Но вдруг остановились, будто наткнулись на стену, видимую им только одним, стену, которая была для них непреодолима.

И тут поднялся крик:

— Хоть бы дом твой сгорел!

— Хоть бы проказа сожрала твоих детей, как она нас сжирает!

— Хоть бы жена твоя родила тебе свинью!

— Хоть бы пиявки нагадили тебе в печенку!

Хор проклятий преследовал их, пока они не потеряли нищих из виду.

Дверь открыла старая женщина.

— Дон Мигуэль, — обрадовалась она.

— Это брат дона Мигуэля. Издалека, — ответила донья Хуана.

— Вот и хорошо. А я я не знала, что у дона Мигуэля есть брат.

— Мануэлла спит?

— Долго упрямилась, хотела дождаться возвращения сеньоры. Еле уговорила ее лечь, рассказала ей о королеве Гиневре и Ланселоте. Она это любит, этим я ее всегда могу успокоить. Уж очень ей нравится эта история, без конца бы слушала. Только кончу рассказывать, а она снова просит начать с самого начала, и так, пока не заснет, — проговорила женщина, обращаясь к Эли.

Эли вежливо кивал головой.

— Хорошо-хорошо, — донья Хуана прервала ее. — Ну, а сейчас она спит?

— Как ангелочек, сеньора, — ответила служанка.

— Приготовь для сеньора апельсиновый сок и проводи его в угловую комнату. Я туда скоро приду.

Входящему в комнату прямо с патио была видна огромная картина — обнаженный Иисус Христос на кресте, с повязкой на исхудавших чреслах и в терновом венце. Со лба его стекали капли крови, а с впалых щек — кровавые слезы. В боку, между торчащими ребрами, зияла глубокая рана. У подножия креста плакали три девы. В другой комнате висел деревянный черный крест и много маленьких икон, изображающих святых с нимбами и разноцветными крыльями, с пальмовыми веточками в руках. Возле одной из икон Эли задержался, попросив служанку посветить ему свечой. Над коленопреклоненной девой парил ангел. Лицом она напоминала Каталину. Те же светлые длинные волосы, те же тонкие брови и серо-голубые глаза.

В комнате, куда его привела служанка, святых образов не было. На стенах висели дорогие ткани, парча и коврики, тканые серебряной нитью. Внутренняя лесенка и галерея расположением напоминали дом раввина, только здесь все дышало роскошью. С потолка свешивался серебряный канделябр с хрустальными сосульками.

Ему не пришлось долго ждать. Хуана Таронхи появилась в длинном черном платье, без шалей, только в волосах осталась маленькая мантилья, подколотая обычной большой шпилькой. Плечи прикрывала коричневая шаль.

Уселись возле маленького камина, выложенного изразцами, за черным, украшенным резьбой и арабской инкрустацией столиком. В камине лежали обугленные головни, разбитые кочергой.

Кроме апельсинового сока, служанка принесла на подносе кувшин вина и серебряные бокалы, которые тотчас же наполнила.

— Попробуйте вина, — сказала донья Хуана охрипшим от плача голосом. Глаза ее стали еще более красными.

— Благодарю вас, я не буду пить.

— За возвращение Мигуэля.

— Дай Бог ему вернуться как можно скорее, — сказал Эли. — Мне нельзя пить. В баррио пост. А кроме того, для еврея это вино нечисто, его касалась рука христианина.

— О посте я ровным счетом ничего не знала. И о том, что вино может быть для еврея нечистым, тоже не знала. Столько всего о евреях я не знаю. Видимо, так и не успею… Умру — ни еврейка, ни христианка. Но чтобы прикосновение христианина… полагаю, об этом они не знают. Впрочем, — она махнула платочком в руке, — все это не имеет значения. Может, так оно и лучше.

— Если бы христианин не хотел выпить вина, к которому прикасался еврей, — это было бы понятно.

— Да-да, — донья Хуана кивнула головой.

— Много выкрестов в городе?

— Все мы живем, таясь друг от друга. Спросите дона Энрике.

— Ваши родственники тоже новокрещеные?

— Мы потеряли всех.

— Когда это случилось?

— Когда евреев выгнали из Севильи за то, что помогали нововерцам. Давно это было. А потом…

— Но обращенные остались? — прервал Эли.

— Не все. Вы что-нибудь слышали о семье Сусон из Севильи?

— Слыхал. Небезызвестная семья.

— Была. Ее уже нет. Дон Диего де Сусон был самым богатым человеком во всей провинции. Настоящий нагид[65].

— Я слыхал о заговоре дона Диего де Сусона.

— Я его дочь.

— Дочь? Вы та самая дочь? Но у нее было другое имя…

— Это была моя сестра, будь проклята память о ней! Бог покарал ее. Она умерла потаскухой в приюте для прокаженных. Сожитель бросил ее. Громкая это была история в нашей стороне… Она выдала заговорщиков, рассказав все своему любовнику, сыну гранда, а он донес. А потом вышвырнул ее, на порог не пустил, после того, как отца сожгли на костре. Она валялась у него в ногах, а он собак на нее натравил. Нам с Мигуэлем удалось бежать.

— Сын гранда был подослан?

— Возможно…

— Он жив?

— Не знаю.

— И не нашлось никого, кто бы отомстил?

— До этого появился тайный листок. Вы что-нибудь слышали о нем? Он наделал много шуму. Королева Изабелла была вне себя от ярости. Ответила кровавым трибуналом. Темница в Сан-Пауло и замок в Ла-Табладе кишели людьми. На улицах были слышны крики истязаемых. Всех одолел страх.

— Что было в тайном листке?

— Что церковь — языческий приют идолопоклонников, а королева — тиран отечества.

— Кто это написал?

— Неизвестно. Но по-моему, это был никому не нужный глупый листок.

— И все так считали?

— Все.

— Все-таки не все. Ваш отец дон Диего де Сусон так не думал. Да и выкресты-заговорщики тоже так не думали. Известны и другие, кто так не считал. Мы слышали о них в далекой Нарбонне. Это были прославленные роды Севильи. Дон Хуан Фернанд Абулафия, начальник полиции эрмандад, так не думал. Хотя всех охватил страх, заговор был составлен.

— Но он провалился. У инквизиторов ни один волос с головы не упал, а один из них, Сан-Мартин, вот уже два дня сидит в нашем городе. Вчера допрашивал раввина дона Бальтазара, сегодня томит за решеткой моего мужа и еще несколько человек: отца и трех сыновей Сафортеса.

— Инквизитора каноника Педро Арбуэса де Эпила заговорщики убили на пороге церкви в Сарагосе. Не будь предательства, надо полагать, в Севилье тоже бы удалось.

— Это было страшно. Горели костры, мы задыхались от дыма сжигаемых тел и были бессильны. Знаете ли вы, что значит быть бессильным? Мы могли только горевать. Каждый спасался, как мог. А христиане плясали и веселились на улицах. Как они ненавидят нас! Почему?

— Мы — народ-избранник.

— А не мог бы Всевышний избрать другой народ?

— Неисповедимы пути Господни, — Эли улыбнулся.

— Почему даже крещение не может нас спасти?

— Обращенный для них во его крат страшнее.

— Почему? Ведь многие уверовали во Христа, как в Мессию, и тоже не избежали костра.

— Те пусть взывают к своему Богу.

— Верно сказано, — отозвался грубый мужской голос.

Эли обернулся.

— Это мой брат, Алонсо, — проговорила донья Хуана.

Был он старше сестры, но ненамного. В коричневом кафтане из домотканного сукна, в чепце, прикрывающем уши, он походил на деревенского мужика с быстрыми черными глазками. Взгляд его вызвал в памяти образ отца.

С минуту все трое молчали. Донья Хуана, опустив голову, теребила носовой платок.

— Мир тебе, брат мой, — поздоровался Алонсо.

— Мир тебе, брат мой, — ответил Эли.

Алонсо подошел к гостю и крепко пожал ему руку.

— Я слышал о тебе, дон Эли ибн Гайат, — Алонсо сделал шаг назад, чтобы лучше разглядеть гостя. — Тебя видели на коне. Не часто узришь такое в еврейском баррио. Ты прибыл на конфирмацию малыша Хаиме?

— Не только.

— Что еще привело тебя из твоего далека?

— Сыну дона Диего де Сусона, так и быть, скажу. — На губах Эли блуждала загадочная улыбка.

— О Боже! — простонала донья Хуана.

— С чего намереваешься начать, дон Эли? — Алонсо потер длинный крючковатый нос.

— Надо найти людей.

— С этим сейчас трудно.

— Знаю.

Донья Хуана прикрыла лицо руками.

— Вам еще мало, глупцы! Хотите Мигуэля погубить? Всех нас? Моего ребенка?

— Успокойся, Хуана. От судьбы не уйти. Бог был милостивым для нас в Валенсии, Кадиксе, а нам казалось, что помощи уже неоткуда ждать.

— Валенсия… Кадикс! Там произошло чудо. Но отсюда бежать некуда. Кончилось милосердие Божье.

— Не богохульствуй, Хуана!

— Кончилось не только милосердие. И ты об этом прекрасно знаешь.

— Успокойся, прошу тебя.

— Да-да, успокойтесь, пожалуйста, — сказал Эли.

— Оставь нас одних, Хуана.

— Извольте, я оставлю вас. Но умоляю, будьте благоразумны!

— Непременно.

— Алонсо, ты уже не мальчик. Не сходи с ума. Ты однажды уже навлек на нас… — Хуана оборвала себя на полуслове. — Иду спать. Нет, я не усну. Может, Мигуэля сейчас ведут в келью… Делайте, что хотите, — она стояла в дверях. — Алонсо, не сходи с ума!

— Что привело тебя издалека? Думаешь, без тебя не обойдемся? — спросил Алонсо, когда они остались вдвоем.

— Я не посторонний, мы сыновья одного Бога.

— Меня уже тошнит от этих слов. Как ты собираешься нам помочь? Кроме Мигуэля, забрали и других, значит, завтра начнется… Хуана не догадывается, она еще ничего не знает, но на завтра назначено аутодафе. Для этого и приехал инквизитор Сан-Мартин. Пронюхали о Мигуэле, которого никто не знал. Похоже, донес кто-то из своих. Подозрение — начало паралича. Надо гнать от себя такие мысли, — Алонсо замолчал.

— На кого пало подозрение? — спросил Эли.

— Не знаю. Но стоило бы поискать. Даже самое невероятное может оказаться правдой. Можешь подозревать меня. Хуана считает, что я безумен… Если наша сестра могла…

— Отгони эту мысль.

— Не бойся, я не предам…

— Но верно ли, что завтра будет, аутодафе?

— Так мне кажется. Вчера в церкви Сан-Мартин разглагольствовал об истреблении зла, дескать, его следует вырывать с корнями. Что это значит? Сначала предать огню новохристиан, а потом принудить явных евреев креститься.

— Чтобы потом сжечь их как новообращенных?

— Верно. Иначе будут рваться в сановники. Станут вельможами при дворе государя.

— А рвутся? И только ли они? Может, рвутся и хотят быть сановниками все, только евреи лучше?

— Просто им завидуют. До сих пор на королевском дворе еврей — не еврей, будь то явный или тайный. Их заслуги не уравновешивают ненависти. Напротив, чем больше заслуг, тем сильнее ненависть христиан к выкрестам и их детям. Видимо, кортесы[66] примут указ, запрещающий дарить посты детям и внукам, ибо уже второе поколение евреев оказалось опасным.

— Опасным? Видимо, христиане не могут тягаться с евреем, если речь идет о высоких постах при дворе или в Церкви.

— Они полагают, что еврейская кровь, переданная от отца сыну, опасна. Вот почему, сын вероотступника Иеронима де Санта-Фе, Франсиско де Санта-Фе, закончил свои дни на костре. Как, впрочем, и многие другие. Достаточно одного подозрения в жидовствовании. Вот какое название придумали! Они всегда придумают нужное им название. С виду привлекательное, а по существу мерзкое. Любовь к ближнему — что мы можем этому противопоставить? Гнев?

— Но, как сказал Аристотель, гнев — помощник мужества. Значит, мы можем противопоставить мужество, которое будет расти по мере угрозы.

— Слабые духом отпадают. Да и не только слабые…

— Верно, слабые духом отпадают. Человек мужественный не боится ни боли, ни смерти. Не взыщите, я приведу слова Фомы Аквината. Мой отец любит повторять: «Хочешь победить врага — читай его книги». Фома Аквинат называет мужество достоинством, а достоинство, говорит он, дает удовольствие. Тибурций, которого приговорили к хождению по раскаленным углям босиком, сказал, что ступает по лепесткам роз. Однако не будем искать примеров мужества у христиан, ведь и у нас были Маккавеи[67], зелоты, Бар-Гиора и Бар-Кохба[68], героический город Масада[69].

— Незавидное это мужество, скверное это геройство — геройство Масады, где все пали от руки своих же.

— Но ведь все пути были отрезаны.

Алонсо резко закивал головой:

— Да будет меч наделен во вражескую грудь, но не в свою.

— Превосходно.

— Лишая себя жизни, мы щадим врага и его усилия.

— Верно. И еще одно: где-то в конце может произойти чудо.

— Чудо? — переспросил Алонсо.

— Кто не верит в чудо, тот безбожник.

— Ты рассуждаешь, как каббалист, мой мальчик. Чудес не бывает. Они давно кончились. Минуту назад Хуана говорила о чудесах в Кадиксе и Валенсии, куда мы бежали, скрываясь в соломе на крестьянской повозке, а потом наняв лодку. Кто сотворил эти чудеса? Золото и драгоценности Хуаны. Чудеса кончились при Моисее. Все, что было потом, — чистый обман. Но оставим в покое чудеса. Пусть ими занимаются раввины. С чего ты хочешь начать? С заговора? Я в этом кое-что смыслю. С того, чтобы броситься на ненавистника с кинжалом в руке? На бандита первым не нападают. От бандита защищаются. Хочешь собрать людей? Сейчас это не так просто. Не то время. Люди не берутся за оружие, когда нет хотя бы искорки надежды.

— Значит, позволить себя убить?

Алонсо молчал.

— Допустить, дабы растоптали твою гордость?

Алонсо все еще молчал, но через минуту отозвался:

— Молодой человек, — он положил руку на плечо Эли. — Я ведь не знаю твоих замыслов. Я только догадываюсь. У тебя уже есть люди? «Кто же и кто пойдет?»[70] — как спросил фараон Моисея.

— Еще никого нет. Но Господь посылает нам случай. Инквизитор придет на конфирмацию Хаиме. Впрочем, я не верю, что он посмеет переступить порог синагоги.

— Доминиканцы на все способны. Приходят в молельню с Торой в одной руке и с крестом в другой, чтобы читать свои богохульные проповеди против еврейской религии. Нередко так поступают и крещеные раввины.

— Как долго можно это терпеть?

— Веки вечные.

— Неужели не найдется никого…

— Минуточку, — прервал его Алонсо, — а разве не нашлось? И ты спрашиваешь об этом меня, сына дона Диего де Сусона?

— Да, спрашиваю.

Алонсо прохаживался по комнате, скрестив руки на груди, потом сунул их под ремень, сползший на бедра. Он ходил все быстрее и быстрее, будто за ним кто-то гнался. Внезапно остановился возле Эли, минуту подумал и наконец произнес:

— Хочешь убить инквизитора в синагоге? На ее ступенях, как убили инквизитора Арбуэса де Эпила на ступенях церкви? Перед началом торжества или после?

— Не вижу разницы. Я об этом не думал.

— Если перед, то конфирмация не состоится.

— Это не имеет значения.

— Для тебя не имеет, но для раввина, а в первую очередь для доньи Клары, имеет, и огромное. Для нее ребенок — центр мироздания.

— Как для каждой матери. Но я еще не думал об этом.

— А думал ли ты, в таком случае, что будет потом? Тебя это не интересует. Сядешь себе на коня и вернешься в свою Нарбонну.

— Я не вернусь в Нарбонну. Останусь с вами.

— Я бы предпочел, чтобы по крайней мере ты остался в живых. Жалко мне тебя. Кто-нибудь знает о твоем плане?

— Никто.

— Тогда это самый лучший план.

— Если не будет никого, я все сделаю сам.

— Сам, мой дорогой мальчик? — Алонсо взял его за плечи. — Сам? Знаешь ли ты, что значит сам? Творить безумства, не чувствуя за собой никого, и ни перед кем не отвечать за содеянное. Я, брат, знаю. Иногда холодный пот меня прошибает… — он на минуту замолк, глаза его блестели. — Можешь, брат, на меня положиться.

— На кого еще?

— На Энрике.

— Вот бы не подумал.

— Он как камень — сер и непрозрачен. Такие самые надежные.

— На кого еще?

— На тех, кто завтра в процессии пойдет на костер. И в первую очередь на Мигуэля. Надо думать, найдутся еще два-три человека…

— А нельзя ли привлечь крещеных мавров? Они так же, как мы, многое претерпели от инквизиции. Если бы заключить с ними союз…

— Они ненавидят нас не меньше, чем христиане.

— Это Бог знает когда было! С тех пор в душе порабощенного мавра многое изменилось. Они, как и мы, ждут знака. Бывшие их правители принижены более, чем евреи. Их падение куда более серьезно, ибо произошло с большей высоты.

— Лучше сделаем все своими руками. Так оно будет верней.

— А в баррио?

— Имена тебе назовет дон Энрике.

— Инквизитор придет не один.

— Вот именно, с ним будут фамилиары при копьях и шпагах.

— В толпе не так просто вытащить шпагу, не так просто замахнуться копьем. У нас же будут кинжалы и клинки.

— Откуда возьмешь?

— В баррио есть торговец оружием, Хосе Мартинес. Даст столько, сколько попрошу.

— Превосходно, — Алонсо на минуту заколебался, — но верно ли решение? Надо подумать еще раз. Ты не знаешь, ты не пережил Севильи.

— Значит, на тебя не рассчитывать?

Алонсо снова начал ходить взад-вперед. Потом остановился и прошептал:

— Надо начать с тайного листка.

— Кто составит?

— Я. Мне не впервой.

— К тайным евреям или явным?

— И к тем, и к другим.

— Когда будет готово?

— Еще до рассвета.

Его разбудил колокольный звон. Он долго лежал, еще не придя в себя, с колотящимся сердцем.

Ему снилось, что они с Каталиной скачут верхом на коне. Он крепко придерживает ее рукой, чтобы она не упала. «Каталина, я люблю тебя». — «Я тебя убью». — «Почему ты убьешь меня, Каталина?» — «Отрежу тебе голову. Уговорю, как Соломея, своего отца — пусть позволит отрезать голову». Альваро и Изабелла из уст в уста передавали виноград. Хаиме в доспехах юного принца бежал по серому полю. Вдруг земля разверзлась, и он упал в воду. В руке у него был свиток. Донья Клара бросилась на помощь, в водоворот. Каталина одной ногой стояла в седле, а другую выбрасывала в воздух, грозя ритуальным шалефом. Эли хотел крикнуть, но не мог произнести ни звука.

Над городом стоял гул. Раскачивалось множество колоколов, издававших тревожный глубокий звон.

Эли приоткрыл портьеру балдахина. Сквозь крошечные стекла окна в комнату проникало солнце, желтые блики лежали на каменной мозаике пола.

— Что за кошмарный сон! — Эли отбросил одеяло, поднялся с постели.

Он налил в таз воды из жбана, окунул в него руки, протер глаза, но лица не умыл — был пост.

Быстро оделся и вышел из тесного продолговатого алькова.

Темным переходом, заставленным шкафами и кожаными, окованными железом, кофрами, он вышел на внутреннюю галерею и оказался в комнате со святыми образами. Здесь он остановился возле иконы с парящим ангелом и коленопреклоненной девой, похожей на Каталину.

— Что вы там разглядываете? Это я должна, а вам-то зачем? Отведите глаза от этого несчастья.

Перед ним стояла донья Хуана, одетая по-праздничному в платье из голубого бархата с золотыми узорами. Широкие рукава почти касались земли.

Эли смотрел на нее с удивлением.

— С утра можно оглохнуть, — сказала она. — Мигуэль в руках инквизиции, а я должна разодеться.

Эли молчал.

— Надо идти в церковь. Служанка принесла известие: сегодня все обязаны прийти на литургию. Рано утром она забрала Мануэллу и пошла просить Бога, дабы сжалился над Мигуэлем. Малышка не знает, что отца забрали в инквизицию. Но служанка сказала ей, что ему, мол, грозит опасность. Будто он серьезно болен. Мигуэль запретил служанке рассказывать о Христе. Мы не раз спорили по этому поводу. О чем же ей рассказывать? О Моисее? Разве можно ее воспитывать в еврейской вере?

— А что говорит Алонсо?

— Он не видит будущего для девочки. Говорит, что ей следует быть истой христианкой. Но иногда говорит совсем иное. Я хожу в церковь, а он нет. Даже Мигуэль ходил в церковь. Так надо было. Алонсо не показывается на улице.

— И ни с кем не видится? Как он может так жить?

— К нему приходят дон Энрике и еще два господина. Только они знают о его существовании. Никто более. Как раз сейчас эти двое у него в гостях, и он просил передать, что они ждут вас.

— Спасибо, не замедлю к ним присоединиться.

— Я вчера порядком удивилась, что он вам открылся. Похоже, он вам доверяет. Хотя в последнее время стал невероятно подозрительным. Не спит по ночам, разговаривает сам с собой. Препирается с Мануэллой, говорит, что не любит ее. А это неправда. С Мигуэлем он тоже ссорился, чуть ли не до драки доходило. Я вынуждена была все сглаживать, успокаивать мужа и брата. Это мой единственный брат, самый дорогой человек.

— Какой шум на улице! — сказал Эли.

Донья Хуана выглянула в окно.

— Ничего не вижу.

Дверь отворилась, и показался Алонсо.

— Мы заждались, — сказал он. — А ты, Хуана, не ходи в церковь.

— Почему? Мануэлла уже пошла со служанкой.

— Не ходи! — крикнул он.

Донья Хуана подхватила подол длинного бархатного платья и, не проронив ни слова, вышла из комнаты.

В длинном помещении у стены стояло несколько ткацких станков. Два молодых господина сидели за простым столом, который опирался на крестовину.

— Дон Гонсало де Пира, — представил Алонсо первого из них, в пышном бархатном берете с помпоном.

Эли поклонился.

— А это дон Фернандо де Баена, — Алонсо показал на второго, который был моложе, худощавее и без головного убора. Его длинные черные волосы, перехваченные узкой серой ленточкой, спадали на плечи.

Дон Фернандо де Баена встал и широко улыбнулся.

— А это дон Эли ибн Гайат, наш гость из Нарбонны, — Алонсо показал рукой на Эли. — Вам, должно быть, известна эта фамилия. К тому же, молодой человек красив и полон достоинств. Сразу видно, из славного рода.

Юноши раскланялись.

— Мой дед, царство ему небесное, воспитывал меня на поэзии вашего далекого предка, Иегуды ибн Гайата, — начал Гонсало де Пира. — В особенности мне пришлось по душе одно стихотворение, я его наизусть помню, — похоже, до самой смерти не забуду. И если не сочтешь, что я во зло употреблю твое, Алонсо, гостеприимство, и если это не оскорбит твоего, дон Эли ибн Гайат, слуха, — то я с удовольствием почитаю.

— Не затем мы собрались сюда, да и нет времени на поэзию, — нахмурился Алонсо. — Но так и быть, может, тебе удастся хотя бы на миг перенести нас в мир красоты и безмятежности.

Гонсало де Пира выставил правую ногу вперед, положив руку на эфес шпаги.

— Превосходно! — Эли захлопал в ладоши, его поддержал молодой Фернандо. Алонсо не отреагировал никак.

— Гонсало, — обратился дон Фернандо, убирая волосы со лба, — этому научил тебя твой дед Абулафия? У него еще было еврейское имя, он не назывался, как ты и твой отец — де Пира. А это, случайно, не он, согласно семейному преданию, вознамерился учить Каббале самого Римского папу?

— Это был мой прапрадед, — Гонсало почесал светлую бородку. — Кто знает, чем бы дело кончилось, согласись на то папа.

— Не затем я пригласил брата Эли, чтобы рассказывать семейные агады. Вы слышали колокола? Гонсало видел монахов в черных плащах и с черными свечами, шедших из монастыря в церковь. Я эти колокола слышал еще вчера, когда они молчали. Я эту процессию видел еще до ее начала. У меня было предчувствие. Я вижу самое страшное. Пророки остановились на углах улиц и кричат, обращаясь к Богу и людям. Со времен разрушения Храма нет у нас пророков. Нет ни спасительного слова, ни спасительной мысли. Всю ночь метался я в бессилии и вот что написал, хоть знаю, что это не принесет облегчения, — Алонсо подал Эли тайный листок. Эли взялся за концы пергаментного свитка. Высохшие чернила отливали медью.

«Братьям новохристианам и братьям евреям слово благодати и мира», — так был озаглавлен тайный листок.

«О дух Израиля! Сколь выше ты своих притеснителей, сошедшихся в языческие храмы идолопоклонства! Господь Бог наш, Господь Бог един, и нет другого, кроме Него. Разве отыщется иудей, который по своей воле сменит скромные шатры Иакова на роскошь церквей? Разве отыщется иудей, который по своей воле сменит премудрых и безгрешных раввинов на пап и священников, живущих в излишествах и даже в разврате? Порабощенные нововерцы, братья многострадальные! Да простится вам грех коленопреклонения и целования креста! Чем больше привязаны вы к вере отцов ваших, тем ревностней перебираете четки. А может, правы наши враги, обвиняющие вас в святотатстве? Ответьте им: „Не мы освящали, не мы оскорбляем“. Может, правы наши враги, обвиняющие вас в ханжестве? Ответьте им: „Нет ханжества там, где меч у горла“. Может, заслуженно обвиняют вас в ереси? Ответьте им: „Как же так? Считаете нас еретиками, а не считаете христианами. Иудей не может быть еретиком, как не может быть еретик иудеем…“ Скажите им: „Святотатцы, вы порочите гостию, дабы обвинить в этом евреев. Вы ханжи, ибо на устах ваших любовь к ближнему, а в сердце ненависть. Вашу ненависть вы называете религией. Что же это за религия, если принуждает она лгать, истязать и убивать? Чем отличаетесь вы от язычников? Римские императоры бросали христиан на съедение львам, вы же бросаете иудеев на съедение огню“.

Братья! Сколько вытерпели вы, принимая крещение. Не стало оно для вас убежищем. Вас поглощает бездна зла. Не одно столетие глумится над вами все тот же враг, он один во всех палестинах. От проклятой памяти Апиона Фивского[71] до Торквемады[72] — злого духа королевы Изабеллы. Сколько бы они ни срезали ветвей, сколько бы ни срубали крону, ствол остался и сохранится веки вечные. Ам Йисраэль хай! Народ Израиля жив и будет жить вечно. Аминь.»

Эли закончил читать, и все повторили: аминь.

— Превосходно и основательно, — сказал Эли, задумавшись на минуту, — но не хватает самого важного.

— Знаю! — воскликнул Алонсо. — Следовало бы призвать новохристиан и явных евреев к мятежу! Как Иегуда Маккавей, брат Эли!

— Прикажешь им сложить голову без меча в руке? Брат Алонсо, вчера ты говорил по-другому. Напомнить твои слова?

— Сегодня я говорю то же самое. Пусть каждый, кто захочет, принесет в жертву свою жизнь. Мне не надо напоминать моих слов, я повторю их сам: на меня ты можешь рассчитывать.

— Какова же цель тайного листка, если он не призывает к сопротивлению?

— К сопротивлению или заговору?

— Это одно и то же. Заговор — начало сопротивления.

— Пусть каждый выбирает сам.

— Пусть каждый выбирает свою смерть. Иного пути нет. Итак, погибнем в борьбе. Так легче, нежели под пытками.

— Оставишь ли ты мечу хоть искорку надежды?

— На что?

— Надежду маленькую, как зеницу ока, надежду тонкую, как волосок, надежду — на триумф.

— Надежду на разгром.

— Масада?

— Пусть враг дорого заплатит, мы свои жизни даром не отдадим. Возможно, кто-то спасется, может, один, как в Содоме. Ежели никто не уцелеет, останется память о смельчаках.

— Твои слова, брат Эли, задели меня за живое, — промолвил Фернандо де Баена. — Но ты не знаешь людей. Никто не хочет умирать, тем более за других. Надежда жизни не покидает человека до последнего вздоха. Может, именно обо мне забудет ангел смерти? Зачем же тогда лезть ему в объятия?

— Значит, на тебя, дон Фернандо, я рассчитывать не могу? — спросил Эли.

Фернандо густо покраснел и движением головы откинул волосы со лба.

— Я за него скажу, — Алонсо резким движением оттолкнул Фернандо. — Есть люди, которые хотят жить любой ценой. Неужели ты, Эли, можешь их за это осудить?

— А ты, Алонсо, неужели можешь их за это ценить?

— Жизнь!.. Жизнь!.. Пойми, молодой человек! Что в сравнении с ней презрение или честь?! А ежели кто-то искренне уверовал во Христа?

— Алонсо! — вспылил Эли.

— И это говоришь ты, Алонсо? — выкрикнул Гонсало де Пира. — Не ты ли рассказывал нам о величии и бессмертии нашего народа, которые зиждятся на смерти тысяч жертв во имя Божье? Я слушаю твой спор с братом Эли, и во мне зарождается любовь к пришельцу из Нарбонны. Брат Эли, можешь рассчитывать и на меня.

— Ты забыл об Эльвире, — шепнул Фернандо.

Гонсало покачал головой, но ничего не ответил.

Алонсо сел сгорбившись. С нахмуренными кустистыми бровями он был похож на хищную птицу. Он скользнул маленькими глазками по стенам, и взгляд его остановился на Эли. Алонсо вновь напомнил ему отца.

— Итак, вместе с тобою, брат Эли, нас трое, — Алонсо потер бритое, без усов и бороды, лицо. — Достаточно?

— Трое из четырех — этого достаточно, — улыбнулся Эли.

— Знаешь ли ты, что это значит, Гонсало? — спросил уже спокойным голосом Алонсо.

— Знаю.

— Готов ли ты погибнуть под пытками?

— Да.

— Готов ли ты поклясться на Торе?

— Готов.

Алонсо резко встал.

— Спустимся в молельню.

Они подошли к стене, где стояли ткацкие станки.

— Помогите мне, — попросил Алонсо.

Они отодвинули ткани, сваленные в кучу. За ними оказалась маленькая дверь. Алонсо отворил ее — показалась темная лестница, ведущая вниз. Повеяло затхлым.

По лестнице спустились втроем — Фернандо де Баена остался наверху.

В глубине помещения мерцал огонь масляной лампадки. Они пригнули головы, дабы не удариться о кирпичный свод. Эли почувствовал под ногами твердую, утрамбованную землю.

На стенах поблескивала влага. С улицы сюда проникал глухой перезвон колоколов.

В нише между двумя колоннами, поддерживающими деревянный навес, висел серый шелковый занавес с вышитым Щитом Давида в короне и двумя львами.

Алонсо раздвинул занавес и из деревянного окованного медью ящика вытащил небольшие родалы. Были они без покрова и выглядели, словно обнаженный пергаментный свиток. Алонсо положил Тору на яшмовый столик. Накинул шерстяную молитвенную шаль. Склонил голову.

— Итак, я спрашиваю вас, — голос Алонсо, словно узник, бился о стены подвала, — тебя, Эли ибн Гайат, и тебя, Гонсало де Пира: известно ли вам, что каждый из нас, кто прикоснется к знаку неизъяснимого имени ЯХВЕ, дает обет духам умерших отцов, которые и будут охранять нашу клятву. Да будет благословенна их вечная память! Если кто-то из нас окажется клятвопреступником, проклятие будет преследовать его даже в третьем и четвертом поколении. И станет крещение смертным грехом, и не будет он отпущен тебе, Гонсало де Пира, и иным нововерцам. Возмездие будет преследовать клятвопреступника до тех пор, пока не высохнут кости его в пустыне, как сказал Моисей. Гнев Божий будет дышать огнем, который сожжет нас и выжжет землю под нашими стопами до самого дна преисподней, перемелет горы до их основания, ежели искать будет там прибежища, нашлет на нас мор, натравит на нас злого духа голода и злого духа лихорадки, рассеет зубы изверга, вино превратит в отраву, а хлеб — в яд змеи подколодной. И скажем: аминь.

— Аминь, — прозвучало под стропом.

— Итак, прикоснемся к знаку ЯХВЕ и скажем: клянусь…

Наверху открылась дверь, и по лестнице, раскинув руки, сбежала донья Хуана.

— Аутодафе! Мигуэль в санбенито![73] — Хуана потеряла сознание.

Хуану перенесли в ткацкий цех, а когда она пришла в чувство, Алонсо велел ей вместе с Мануэллой укрыться в еврейском баррио.

— Эли, возьми их с собой к раввину дону Бальтазару, а точнее, к дону Энрике, — сказал Алонсо. — Он позаботится о тебе и о ребенке, — обратился он к сестре, которая невидящим взглядом уставилась прямо перед собой.

— А ты, брат? — спросил Эли. — Разве ты не пойдешь с нами?

— Я останусь здесь. Если за мной придут — живым не дамся…

В ткацкой повисло молчание.

— Фернандо де Баена исчез, — забеспокоился Алонсо. — Гонсало, возвращайся домой. Пусть каждый сам ищет спасения. Ты, Эли, приходи ко мне тайно по ночам, пока это будет возможно. Условный знак: четыре тихих удара в дверь или в окно.

— Я тоже буду приходить, — сказал Гонсало. — Обо мне ты забыл?

Алонсо подошел к сестре.

— Я никого не виню, но те, кого теперь в санбенито ведут на костер, могли не выдержать адских пыток и выдать даже близких.

— Нет! — крикнула Хуана, будто проснувшись ото сна. — Нет, Мигуэль этого не сделал!

— Хуана, я надеюсь, что Мигуэль остался верным, и прежде всего себе. Но таких до сих пор было немного. Нельзя осуждать никого, пока не побываешь в этой шкуре.

— Нет! Нет! — повторяла Хуана.

— Мой друг! Кто может быть уверен даже в самом себе?

— О Боже! За что Ты нас наказываешь? — Хуана вознесла руки к небу. — Боже! Наш еврейский Боже! Оставь нас в покое! Почему ты не позволяешь отойти от себя? Мы бежим от Тебя, а Ты нас повсюду настигаешь. Будь проклят Ты так же, как проклял свой народ!

— Не кощунствуй! — сказал Алонсо.

Хуана поднялась со стула.

— Это ты во всем виноват! Из-за тебя мы бежали из дому. Из-за тебя, безумец! Ты всегда был безрассуден!

— Успокойся, — Алонсо хотел прижать к себе сестру, но Хуана оттолкнула его.

— Уйди! — закричала она. — Не прикасайся ко мне!

В комнату с плачем вбежала маленькая девочка в зеленой шапочке. За ней шла служанка, держа в руках детский кафтанчик.

— Мама! Я видела папу! В высокой шапке! — Мануэлла бросилась матери на шею.

— Деточка моя, — Хуана обняла девочку и прижала ее к груди.

— Мама! — плакала Мануэлла. — Папа был страшно одет!..

— Деточка, — Хуана качала ребенка в объятиях, — где я тебя спрячу? Люди, помогите мне!

— Евлалия сказала, что папа болен, — плакала Мануэлла.

Алонсо заткнул уши.

— Я не могу этого слушать. Заберите ее, — обратился он к служанке. — Приготовьте вещи для доньи Хуаны и Мануэллы. Они собираются в путь. В далекий путь.

— Куда еще, Господи? — Евлалия заломила руки. — Что за страшная жизнь! Иди ко мне, Мануэлла, — она взяла девочку на руки. — Сеньора, пойдемте с нами.

— Иди! Иди! — уговаривал Алонсо сестру.

Во сне фра Антонио стонал от боли.

Эли ходил взад-вперед по келье. Медленно текло бесплотное время. Он начал стучать в дверь. Сперва никто не отзывался, но, когда он стал колотить изо всех сил, ключ в замке со скрежетом повернулся, и на пороге появился стражник.

— Отведи меня на следствие, — сказал Эли.

— Когда прикажут, тогда и отведу.

— Не имеете права держать меня здесь!

— Криком делу не поможешь, — стражник хотел было закрыть келью.

— Я иноземец! — крикнул Эли.

— Здесь все иноземцы. — Стражник захлопнул дверь, и в замке снова заскрежетал ключ.

Антонио зашевелился. Поднявшись на полатях, он поманил к себе Эли.

— Подойди сюда. Ты чужеземец? Вот и славно. Беги из нашего края. Зачем ты прибыл сюда? Мало тут вас, евреев, явных и тайных? «О первых мы печалимся», — сказано в Библии. Когда выйдешь, исполни мою просьбу — отдай это моей матери. Поклянись. Впрочем, вам Талмуд разрешает клятвопреступление, — Антонио принялся что-то искать сначала в полах плаща, а потом в капюшоне. — Записка куда-то запропастилась. А может, ее у меня забрали?..

Эли подошел ближе.

— Ты был на процессии? — спросил фра Антонио. — Сегодня сожгли на костре еретика Мигуэля Таронхи, соседа моей матери, он напротив нее живет… — монах сделал знак, чтобы Эли нагнулся. — Церемониймейстером на площади Огня был фра Симеон, — Антонио зашептал так тихо, что почти ничего не было слышно: — Это тайный еврей. Евреи в инквизиции — страшнее всего, они мстят за собственные грехи, мстят невинным христианам. Лучше всего укрываться, выявляя других. Но это его последнее аутодафе. Скоро его самого поведут в санбенито на костер, и погибнет он, как грешник. А мне будут петь ангельские хоры. «Ты еврей! — кричал он. — Ты еретик! Признайся и покайся!» А когда кости мои трещали на пытках и я вопил: «Нет, я не еврей, ни отец мой не был евреем, ни мать…», — он велел заткнуть мне рот. Но было поздно. Сквозь стены крик мой долетел до Великого инквизитора, и услышал я голос его, как глас с небесной выси: «Вот и произошло твое искупление, вот и явилась сила Царствия Бога нашего и власть Христа, и сброшен обвинитель, что клеветал на них пред обличьем Бога нашего…» Найдешь мою мать, пойдешь к ней и скажешь ей, матери моей, христианке, рожденной от христианина, из тех, кого крестил сам Святой Павел, когда язычники принимали крещение из рук апостолов, и отец мой тоже происходит из христиан первого на земле крещения… скажешь ей, матери моей, пусть придет она на мое сожжение, пусть встанет близко, чтобы я видел ее. Я не знал, что сосед наш был тайным евреем. Это правда. Не знал. Я ничего не знал. И не знаю никого… вот тебе истинный крест… Не верю, чтобы Мигуэль Таронхи… он жил так близко… человек справедливый… скажи моей матери, что ее сын будет умирать в смирении… она не выдаст тебя… Боже! Изыди, Сатана!.. Отец поместил меня в монастырь… Asperges me, Domine hyssopo et mundabor, lavabis me et super nivem dealabor…[87] — Он встал на колени и сложил руки. — Матерь Божья! Молись за меня… Укрой своим голубым одеянием, сделай так, чтобы я не мучился. Аминь… «И услышали они громкий глас с неба, который сказал им: вступите сюда. И вступили они на небо в облако…» Пойдешь к матери моей и скажешь, что Христос окружит меня облаком и я не буду страдать… скажешь ей, чтобы стояла близко, чтобы я чувствовал близость ее, чтобы видел ее… Дом ее мал, как сердце… Чужеземец, поселись в нем и кайся… прими крещение… будь ей сыном… и кайся… Не праведников взывает Христос к покаянию, но безбожников: «Ибо пришел я призвать не праведников, но грешников к покаянию…»[88] Бог радуется об одной заблудшей овечке больше, чем о стаде праведных… Не думай о том, что будешь есть и чем прикроешь тело свое, разве ты хуже птиц и зверей? А ведь Бог их кормит… Где людское сердце, там и любовь… Бог посылает тебя, дабы, как архангел Гавриил, был ты предвестником благой вести… Радость вступила в меня, ибо покинули меня боли, как боли матери, что родила ребенка… Глядя на твое лицо, я вижу тебя насквозь. Нет, ты не демон зла… и душа у тебя христианская, хоть об этом ты не знаешь… Но те… те фарисеи, которые взывают: «Господи! Господи!»… Философ и великомученик Святой Юстин сказал: такие, что не живут по закону Христа, зная о том, — нехристи, хотя уста их полны Его учения. Ибо «не каждый, кто говорит мне: „Господи! Господи! Разве мы во имя Твое не ели, не пили и чудес не творили?“ И тогда скажу им: идите прочь от меня, злодеи. И тогда будет плач и скрежетание зубов, когда праведники сверкать будут, словно солнце, а грешники будут брошены в вечный огонь, ибо много придет во имя Мое, внешне, правда, одетых в овечьи одежды, но внутри они суть волки хищные. По поступкам их узнаете их…»[89] Сегодня пришел ты, будто огненный посланник, и сказал мне: не бойся тех, кто убивает тебя, а потом более ничего сделать не сможет, но бойся Того, кто после смерти твоей душу и тело бросит в бездну. Бездна — это пропасть, в которую будут повергнуты те, которые не верили. Исполнится то, что Господь завещал через Христа: все, что ничтожно, исчезнет в огне… как сказала Сибилла… Благодарю тебя, Господи, что дал мне душу неистребимую, как сам Бог, которого никогда не поглотит огонь, как говорят язычники… ибо предстал он взору в Неопалимой купине, что горела, но огонь ее не уничтожил… Что могут сделать мне фарисеи, которые на устах имеют слово Бога, а в сердце Диавола? Ваши души не спасутся. Не спасется душа твоя, еретик в монашеском обличье, фра Симеон! После смерти мучиться будешь, как я при жизни. Если бы смерть несла грешникам вечный покой, это было бы для преступников спасением. Но души грешников вселяются в тела безумных и сумасшедших, и мучают их муки адские[90]. Моя душа вернется в мое тело, ибо для Бога нет ничего невозможного… Аминь… Бог послал тебя, чужеземец! Пади на колени вместе со мной. Я сотворю знак креста на челе твоем и устах твоих, дам тебе соль для пищи, дабы стал ты оглашенным… а когда выйдешь отсюда и будешь в доме матери моей, примешь крещение водою слез ее… И заполучу я для Церкви душу новую и спасусь. Встань, чужеземец, на колени, да свершится жертвоприношение. Преклоним колени вместе.

Фра Антонио сполз с полатей и пал на колени.

— Преклони колени, чужеземец, встань напротив меня, лицом к лицу… сложи ладони для молитвы… сделан это для меня… сделай для меня… умоляю… спаси мою душу… Бог услышит тебя и возрадуется…

Фра Антонио пал крестом и начал шептать:

— Tibi soli peccavi et malum coram Те feci… Asperges me… преклони колени… неужели последняя просьба моя не тронет тебя?.. Я боюсь… страх ломает мне кости… Domini ad adiuvandum… умоляю тебя, преклони колени… Твой Бог, Бог Израиля, простит тебя… Отец милосердный, вот лежу я пред Тобой во прахе с сердцем кротким и разбитым и вручаю Тебе последнюю годину мою и то, что наступит потом… De profundis Те Deum…[91]

Фра Антонио не смог закончить.

Эли повернул его на спину, взял на руки и положил на полати, прикрыв черным плащом.

Его привели в длинную узкую келью.

В глубине ее, возле самой стены, на которой висел распятый Христос, стоял стол, а на нем — меньших размеров медное распятие. За столом в высоком кресле сидел инквизитор Сан-Мартин.

Эли узнал его по большой голове, вросшей в плечи. На инквизиторе была та же черная сутана. Он что-то шептал, молитвенно сложив руки, не обращая на Эли никакого внимания. Лишь потом, когда закончил, дружелюбно кивнул ему. На тонких искривленных губах мелькнула тень улыбки.

— Непокорный еврейский юноша! — у инквизитора был мягкий певучий голос. — Не повезло тебе с кельей, пришелец из Нарбонны.

— Фра Антонио умер, как набожный и истый христианин. Это было убийством, и если бы существовала справедливость, виновные понесли бы заслуженное наказание.

— Ошибки иногда случаются. — инквизитор Сан-Мартин развел руками, — но ежели говорить об Антонио Нуньесе, тут никакой ошибки не было. Его отец даже не изменил фамилии при крещении. Нуньес — известная еврейская фамилия.

— Фра Антонио об этом не знал, он был католиком, страстным и глубоко верующим, более, чем многие иные. Таков уж жребий еврея…

— Advocatus diaboli[92]! Ловко же ты начал. Вместо того, чтобы защищать себя, еврея, ты берешься защищать католика, мнимого католика. Не знаю, как называется такая фигура. Я знаком лишь с каноническим правом, а ему чужд извилистый путь, оно знает лишь прямую дорогу к Богу… — Инквизитор устроился поудобнее, и голова его закачалась на невидимой шее. — Ну так защищай себя…

— Вы держите меня здесь незаконно. Я иноземец.

— Верно, поэтому мы хотим тебя освободить. Но не потому, что ты иноземец, это наивно — Церковь не знает границ, она охватывает весь мир. Urbi et orbi[93] — благословляет Римский папа. Мы освободим тебя, ибо Святая инквизиция не видит ни особого преступления, ни ереси в твоем поступке. — Инквизитор вновь начал поудобнее устраиваться в кресле. — Я исключаю возможность того, что ты можешь представлять для нас опасность, я склонен видеть в тебе нечто из ряда вон выходящее.

— Значит, я свободен?

Инквизитор жестом усадил его на место.

— Я знаю о тебе все, — Сан-Мартин вперил в него белесые, словно наледь, глаза.

— Я прибыл на конфирмацию сына раввина дона Бальтазара Диаса де Тудела… — Эли выдержал взгляд инквизитора.

— Надеюсь там с тобою встретиться.

У Эли мурашки пробежали по спине, он молчал.

— Раввин дон Бальтазар Диас де Тудела обрадовался, когда узнал, что я прибуду на его семейное торжество. Я никогда не видел еврейской конфирмации. Это на языке Библии называется Бар-Мицва, верно?

— Верно.

— Я знаю этот язык и читаю ваши книги в оригинале.

— Если евреи знают кастильский, то почему бы кастильцам не знать еврейского?

— Согласись, это не одно и то же. Ты забываешь, что евреи живут у нас, а не мы у них.

— Когда меня освободят?

— Уповай на христианское милосердие.

— Я не прошу о милосердии. Вы держите меня здесь незаконно.

— Что за спесь! Я вижу высокомерие великомученика!

— Требую освобождения…

— …но страдание еще не подтверждает истины…

— …я прошу…

— …злоумышленников тоже преследуют, а разве ты их назовешь мучениками?

— Я не злоумышленник.

— Мучеником человека делает не наказание, но истинная вера — пример Иисуса на кресте.

Эли ничего не ответил. Он смотрел на старика. Тот сидел так близко, что слышно было его прерывистое дыхание, видны запавшие, медленно двигающиеся, искривленные губы, его сморщенная, как у черепахи, шея, покатые плечи и узкая грудь.

— Вы держите меня незаконно, — повторил он.

— Credo ut intellegam. Верю, чтобы понимать. Не только тайну догм, недоступных для человеческого разума, но и тайну мира и людей. И вера моя позволяет понять тебя. Непомерная смелость происходит из высокомерия, а высокомерие связано с гордыней. Гордыня же — противоположность смирения. Еврейская гордыня и христианское смирение! Сколько евреев убедилось в правильности этих слов…

— Еще больше тех, которые не убедились. Разве слова credo ut intellegam оправдывают и ненависть?

— О какой ненависти ты говоришь? Если к евреям, то в этих словах содержится понимание того, что они — наиболее опасное для христиан племя. Никто так не презирает нас и нашу религию. С тех пор, как родился Христос, они находятся с нами в состоянии войны, преследуют нас. Апостолу народов чинили преграды, выдали его на смерть, натравливали римлян на первых христиан. Талмуд изобилует оскорблениями Иисуса, Иерусалим был мозгом клеветы, а еврейские купцы разносили ее по свету, выливая яд ненависти на христиан. «Шфах хематха аль гагоим — излей ожесточение Твое на народы» — ежедневно повторяете вы в своей молитве. Ваша ненависть — зло земли, поэтому Бог поставил на вас клеймо, как на Каине. Бог повелел нам очистить землю нашу, как садовник очищает яблоньку от червяков и гусениц, дабы приблизить Царство Божье.

— Человек, созданный подобием Бога, приравнивается к червю?

Инквизитор растянул в улыбке тонкие губы:

— Человек бывает злой, а бывает добрый. Бывает лицо наподобие Бога, но бывает так, что черты его искривил демон зла. Наказывая злых, мы подражаем Богу. Бог, словно добрый садовник, тоже хотел очистить землю и ниспослал потоп.

— Червяки, гусеницы! И это о народе, который родил Христа! Какой народ может сравниться с Израилем?

— Гордыня еврейская! Бог выбил скипетр из рук Израиля и передал его нам, ибо Израиль согрешил. Бог отвернулся от Старого Завета и дал миру Новый…

— …который велит сжигать на костре. Поступайте так и впредь, вы, добрые судьи! — Эли повысил голос. — Для толпы вы будете еще милее, если принесете ей нас в жертву. Так мучайте же нас, пытайте, приговаривайте к смерти, уничтожайте! Ваша несправедливость — доказательство нашей невиновности! — Эли говорил все громче и громче, пока не перешел на крик. — Поэтому Господь разрешает, дабы терпели мы эти муки!.. Идет борьба между человеческим и Божьим. Когда вы нас приговариваете, Бог нас избавляет.

— Я как будто бы слышу слова наших мучеников… Но они относятся только к христианам.

— Они относятся ко всем преследуемым.

В келью заглянул сутулый брат-монах. Инквизитор жестом приказал ему удалиться. Монах, кланяясь, попятился назад. Дверь за ним бесшумно закрылась.

— Послушай, что я тебе скажу, и прими это близко к сердцу, — инквизитор заслонил свои глаза от мерцания свечи узкой сухой ладонью. Прищурившись и не спуская с Эля взгляда, он наблюдал за малейшим движением его лица. — Не впервые евреи в синагогах бросают проклятия Христу, а раввины в своих молитвах призывают к возмутительным вещам. Во время восстания Бар-Кохбы евреи устроили резню христианам, кроваво их преследовали. Сегодня Церковь отстаивает свою чистоту, а, возможно, и само существование, защищает себя от заразы, ибо трещины превращают каменные стены в руины. Что за дьявольская мысль — свить гнездо в лоне Церкви, подняться на самые ее высоты, до епископов и кардиналов, дабы по условному знаку евреев выйти из брюха троянского коня. Было бы смертным грехом не истребить зла огнем, пока еще не поздно…

Эли молчал.

— Уклоняешься от ответа? Не хочешь контроверзы? Ибо вы всегда проигрываете. Так было и в Тортозе.

— Что можно ответить на ложь? Этим оружием отравлена не одна истина. В какой книге содержатся проклятия, бросаемые на Иисуса? Мало знать еврейский язык, следует еще уважать правду слова. Бар-Кохба считал христиан отщепенцами и изменниками народа… Я не уклоняюсь от ответа, но в нашем диспуте верх берет не правота, а сила. Так было и в Тортозе, где сила оказалась превыше всяких аргументов. Каждый довод уничтожался, как богохульство. У человека, которому грозит опасность, уста безмолствуют. Диспут возможен лишь между равными.

— Тебе ничто не угрожает, можешь говорить все, что хочешь.

— Во-первых, мысль должна брать верх над негодованием. Что же касается самой мысли, то ее отделяет от вас, христиан, пропасть.

— Сколько в тебе высокомерия! Ты похож на провозвестника, и мне было бы весьма огорчительно изменить свое решение. Братья-монахи в соседней келье только этого и ждут.

— Сегодня я видел человека, который пережил ад на земле. Только подумать: религия устраивает ад на земле!

— Бог ниспослал на грешников огонь Содома и Гоморры, дабы уничтожить зло на земле, — руки Сан-Мартина принялись перебирать бумаги на столе, отыскали гусиное перо. — Истребить зло огнем, — повторил он.

— Кто есть зло?

— Вопрос звучит не так. Мне казалось, что ты знаешь наши тексты. «Что такое зло?» — так ставит вопрос Блаженный Августин.

— Это было известно уже первому человеку. Бог сказал: «Вот Адам, он стал одним из нас, дабы познать добро и зло»[94].

— Многие искали ответа на вопрос, что такое зло, и не нашли его. А Святая инквизиция нашла. Зло — это то, что вредит моей вере.

Эли вновь увидел морщинистую шею, и его передернуло. Он опустил голову, не желая встречаться с инквизитором взглядом.

— Но заставлять верить под угрозой меча? Фома Аквинат предостерегал от насилия в вопросах веры. Августин считал, что человек может верить только добровольно. По-видимому, неверно полагать, что все, кроме нашей веры, есть зло, ересь, и, дескать, ересь — преступление.

— Еврейская гордыня, желающая поучать всех на свете!

Наступила тишина. Сквозь маленькое окошко видны были багровые пятна догорающих костров.

— Вчера на твоем месте сидел Мигуэль Таронхи, — сказал инквизитор. — Странно, еще вчера он жил, а сегодня его уже нет. А мог бы жить… Где она, эта граница между жизнью и смертью? Молодости некогда об этом подумать.

У Эли мороз пробежал по коже.

— Задумывался ли ты об этом, юноша?

Эли на какое-то мгновение заколебался:

— Да, минуту назад я подумал: один человек может лишить жизни другого.

— Верно. Иногда мы выручаем Бога, — инквизитор улыбнулся.

— Точно, — согласился Эли.

— Очень странно смотреть на живого, здорового человека, о котором знаешь, что завтра он погибнет.

— От руки человеческой.

— От Божьей.

— От Божьей, — повторил Эли.

— А тебе не приходит в голову, что и ты можешь завтра погибнуть?

— О себе я не думаю.

— А о ком?

— О Мигуэле и других.

— Око за око, зуб за зуб?

— Да.

— Если мы освободим тебя, тебе придется покинуть наш край и вернуться к себе в Нарбонну еще до конфирмации.

— Я приехал на конфирмацию. И до этого времени хочу остаться в еврейском баррио.

— Мы можем дать на это согласие. Там и встретимся. Во второй и, надо полагать, последний раз.

— Надеюсь.

Инквизитор прищурил глаза, но ничего не сказал.

— Я могу идти? — спросил Эли.

— Тебе должно быть известно, что вчера ко мне приходил раввин дон Бальтазар Диас де Тудела. Всю ночь провели мы в дискуссии. Веришь ли ты в силу человеческого слова?

— Не понимаю вопроса…

— Божье слово, воплотившееся в Христа, рассеяно, будто семя, среди людей, и благодаря этому все они пребывают во Христе. А значит, в самой природе человека уже заложена готовность к принятию христианской веры.

— Об искре Христовой говорил мне и фра Антонио, которого вы замучили насмерть.

— Разве ты не готов к тому, чтобы дать прорасти семени и в твоей душе?

Эли выдержал взгляд инквизитора.

— Не хочешь согласиться с правильностью неотразимых аргументов. Ты погружен в свою веру, как ныряльщик, которому уже недоступны ни звуки, ни свет. Неужели ты не хочешь открыться правде?

— Из двух противоположных суждений истинно лишь одно. Но правда в наши времена безоружна, а ложь вооружена. Именно так и можно их распознать.

— Ты видел толпу на площади Огня? Задумывался ли ты, откуда берется столько ненависти к вам? Будь на вашей стороне правда, живущая в сердце каждого, она отозвалась хотя бы у одного человека, как в Содоме.

— Не праведников видел я вчера, но жестокого зверя, взалкавшего крови. Никто не крикнул: «Не убий!» В Содоме не нашлось ни одного праведного. Лишь единственная девушка отвернула глаза — только это смогла она сделать. Ей были отвратительны ваши деяния, но она боялась, как бы ее не приняли за тайную еврейку, боялась сгореть на костре, как Мигуэль. А ненависть, окружающая нас… Разве Иосифа библейского не окружала ненависть собственных братьев, ибо из всех сыновей Иаков выбрал его, как Господь из всех народов выбрал Израиль?

— Ваше презрение! Оно-то вас и погубило! Вы ставите себя выше других!

— Мы маленький народ. На малом теле бросаются в глаза скорее недостатки, чем достоинства. Иаков дал Иосифу шелковую рубаху, а Господь Бог Израилю — Тору, матерь нашей и вашей религии. А вы вместо благодарности платите нам ненавистью.

— Наша религия и ваш Завет… из одного дерева крест и посох, превратившийся в змею за ваши грехи в пустыне. Ваш Старый Завет перестал существовать с тех пор, как Бог позволил язычникам сжечь Храм в Иерусалиме.

— Его уже один раз подняли из пепла. Из горящего Второго святилища ангел унес золотые ключи от его врат — а это знак, что мы его возродим и в третий раз.

— Сказки для простачков. — Инквизитор махнул рукой. — И ты в это веришь? В Агаду не верят даже сами талмудисты. Знаешь Талмуд? Мидраш[95] и Гемару[96]? Продирался ли ты сквозь эти дебри хитросплетений?

— Это океан, по которому можно плыть всю свою жизнь и ни разу не увидеть берега, ибо человеческий век слишком короток.

Инквизитор покачал головой.

— Красиво сказано, что ни говори.

— Это единственная в мире Книга. Она написана десятками столетий и сотнями мудрецов.

— Однако много ядовитых гадов поселилось в этом океане! В Талмуде сказано, что неевреи не имеют души, а потому и не воскреснут. Рай создан только для вас!

— Поэтому-то вы и устраиваете для нас ад на земле.

— Я уже это слышал.

— В Талмуде сказано: «Язычник, творящий добро, стоит более, нежели законоучитель в Израиле». И еще: «Где найдешь след человека, там есть и Бог».

— Обращенные раввины, такие как Иероним де Санта-Фе, Пабло Бургос и другие великие талмудисты-выкресты, находили иные цитаты. Например, что творением человеческим считается только народ еврейский.

— Наши мудрецы объясняют слова Библии «вот потомки Адама», как братство людей всей земли. Все мы происходим из одного колена и при этом дважды: один раз от кости Адама, а второй — от кости Ноя.

— Я уже тебе говорил о молитве «Шфах хематха аль гагоим» — излей, Боже, гнев Свой на чужие народы. Нет другой религии проклятий и ненависти. Бог должен излить Свой гнев не только на врагов израилевых, но и на все народы мира.

— В Библии сказано: «И сказал Бог Аврааму: Вместе с тобой да будут благословенны все народы мира».

— Христос рек: «Милуйте недругов своих».

— Сказать по правде, я этого не могу понять, хотя и царь Соломон поучал: «Если враг твой падет — не радуйся; если споткнется — пусть не радуется сердце твое». И далее: «Если враг твой голоден — накорми его хлебом, если пить хочет — дай ему воды». Видимо, то были иные времена, не нынешние.

— Царь Соломон говорил о врагах, но неизвестно, имел он в виду чужих врагов или евреев.

— Христос тоже не разделял врагов на своих и чужих.

— Вы были народом Талмуда, но сегодня вы народ торгашей и перекупщиков, сборщиков налогов и податей.

— Мы делаем то, чего вы гнушаетесь, мы выручаем вас.

— Ты коварен. Притворяешься, что любишь правду, как бы ни была она горька, а поступаешь так потому, что ей противоречить невозможно. Вы охотно делаете то, чего другие гнушаются. И делаете лучше, чем другие. О чем это свидетельствует?

— О способностях.

— О способностях обмеривать, обвешивать и обворовывать тех, кто глупее вас!

— Это дьявольская сила денег. Ей поддается каждый, кто дотрагивается до них. Для евреев золото ценно еще и тем, что оно спасает от рук убийц.

— Скажи, а ты бы мог меня убить? — инквизитор уставился на Эли своими белесыми глазами.

Эли ничего не ответил.

— Так почему же ты этого не сделаешь сейчас? Я слабый беззащитный старик.

Эли молчал.

— Я тебе помогу ответить, — инквизитор задумался. — Из-за гордыни. Саул преследовал Давида, дабы убить его. И он настиг его в пещере, но в темноте не разглядел. А Давид мог убить Саула, но лишь отрезал полу его плаща, дабы унизить царя, а себя возвеличить. Из-за гордыни он это сделал. А может, ты происходишь из Давидова колена?

— Нет, я из народа.

— Ты из славного рода Гайат из Люцены, потомок великих поэтов.

— Великих поэтов рождает народ.

— Ты меня удивляешь. Боль сжимает мне сердце при мысли, что душа твоя не спасется. Я бы мог сказать: не выйдешь отсюда, пока не обратишься. Дьявольская гордыня! Самая страшная, ибо в венце мученичества. Но я не сделаю из тебя второго Мессию.

— Еще не явился первый.

— Не богохульствуй, юноша. Для нас он пришел, это для евреев нет.

— Наш Мессия будет единым, и придет он для всех людей. И будет волк пастись вместе с агнцем, и станет прах хлебом для змеи, и лук военный будет преломлен, и мир восторжествует среди народов. Какие слова обратят меня в вашу веру? Слова Евангелия: «Не думайте, что пришел я дать мир на земле. Я пришел не затем, чтобы дать мир, но меч»? А может, меня должен озарить свет ваших костров? Или ложь о поруганной гостии, о сердцах, вырванных из груди христианских мальчиков, о крови христианских детей? Нет клеветы, которую бы вы не возвели на евреев, нет убийства, в которое бы вы не поверили сразу. Даже вопреки указам папы. Когда речь идет о евреях, даже папа не может быть вне подозрений…

— Переходишь границы! Не забывай, что ты узник! Мое терпение кончилось, я всего лишь человек.

Эли опустил голову.

Инквизитор Сан-Мартин положил костлявые пальцы на распятие, которое стояло рядом, на столе.

Беззубые уста его творили молитву.

За окном все еще лежала ночь, окутавшая землю, и в этой ночи вспыхивали искры догорающих костров.

Его снова отвели в келью.

Тело фра Антонио уже вынесли.

Эли рухнул на каменные полати. Лицо его горело, по телу пробегала дрожь. Ему хотелось пить, но не было сил, чтобы встать и снова стучать в железную дверь…

Он очнулся, чувствуя, что кто-то теребит его за плечо.

— Вставай, — услышал он, — иди за мной.

Сутулый брат-монах, тот самый, который заглядывал в келью к инквизитору, сунул руки в рукава сутаны и без слов вышел из кельи. Обернувшись и увидев, что Эли следует за ним, он кивнул головой.

По длинному темному проходу монахи в белых сутанах возвращались после утреннего молебна. Ни один из них не поднял глаз на узника. Шли они с опущенными головами, перебирая четки и нашептывая слова псалма.

Брат-монах ключом открыл ворота.

— Ты свободен, — сказал он.

Дневной свет ослепил Эли. Он полной грудью вдохнул утренний холодный воздух, потер лицо руками, будто умылся чистой родниковой водой. Если бы рядом находилась Лайл, он бы вскочил на нее и помчался в поле.

Стояло воскресное благостное утро. Женщины возвращались из церкви, держа в руке молитвенники и белые кружевные платочки. Молодые мужчины, остановившись на ступенях церкви, поглядывали, не обернется ли какая, не подаст ли знак из-под тончайшей, вуали.

Площадь Огня опустела, только группа подростков железными прутьями разгребала пепел костров, извлекая обугленные человеческие кости. По площади рыскали бездомные собаки, пригнув морды к самой земле: после вчерашней процессии всюду валялись остатки хлеба, сырные крошки, корки от апельсинов и гранатов.

Улицы тоже были пустынны. Маленькие окна за толстыми решетками отражали темную голубизну неба. Перила балконов все еще украшали ковры и дорогие ткани.

Эли заторопился, его шаги звенели по мостовой.

Он оказался неподалеку от больницы и приюта. Каменные фронтоны зданий были украшены фигурками святых. Через открытые ворота на внутреннем дворике он увидел несколько монахинь в белых чепцах. Ночью Эли этих домов не заметил. Неужели заблудился?

Его обогнали идущие парами мальчики в белых стихарях. Впереди шел ксендз в черной сутане. Один из ребят обернулся и показал на Эли пальцем — он узнал его, наверное, видел, как шпики силой тащили с площади Огня в здание инквизиции. Дети перешептывались и оглядывались, пока не исчезли в переулке.

Перед ним вырос минарет мечети — значит, он заблудился. Сняв башмаки, Эли вошел внутрь. Никого не было. Изящные колонны соединялись между собой ажурными аркадами. С потолка на медных цепях свисали масляные светильники. В самом конце колоннады на коврике стоял коленопреклоненный мавр в белом халате и желтой чалме.

Мусульманин встал и подошел к Эли.

— Вы что-то ищете? — спросил он по-кастильски.

— Я проходил мимо и решил посмотреть, как выглядит мечеть.

— Вам нравится?

— Очень.

Мавр улыбнулся.

— Это все, что у нас осталось. Остальные мечети уничтожены, а были еще красивее.

— Молитва уже закончилась?

— Мусульмане приходят по пятницам, а сегодня воскресенье.

— И много их приходит?

Мавр звонко прищелкнул языком.

— Мало.

— Боятся?

— Мусульманин не боится. А почему вы спрашиваете? Кто вы такой?

— Я нездешний.

— Будь моим гостем, пришелец. Я живу здесь, при мечети.

— И ты примешь меня, хоть я и еврей?

Мавр растерялся.

— Евреи и мавры должны быть братьями — у них общий враг, — сказал Эли.

Мавр поднял руку, как бы отстраняя его от себя.

— Уходи, чужеземец! — сказал он.

Переходя улицу, чтобы попасть в дом Алонсо, Эли заметил человека в буром колпаке.

Он тотчас свернул в проулок и скрылся в темноте подворотни. Человек в буром колпаке потерял его след.

Эли пересек маленькую площадь с колодцем и вновь оказался на площади Огня. Он хотел было повернуть назад, но тут увидел Гонсало де Пира, выходящего из церкви — в бархатном кафтане с золотым тисненым узором, в коричневых облегающих ноговицах и в бархатной шапочке с небольшими полями. Рука покоилась на эфесе шпаги. Рядом с ним шла красивая девушка с каштановыми волосами и золотым крестиком на груди. Одета она была в розовое платье, мягкими фалдами спадающее до земли и стянутое в талии лиловой лентой. В руке у нее был маленький молитвенник.

— Что за счастливая встреча в столь несчастный день, — Эли низко поклонился.

Гонсало де Пира улыбнулся.

— Вы меня с кем-то спутали. Уверяю тебя, — он обратился к девушке, — я вижу этого человека впервые.

— Гонсало, — девушка прижала молитвенник к груди, глаза ее от ужаса расширились, — я видела его вчера на площади Огня. Это еврей. — Она повернулась к Эли и высоко подняла голову. — Я не ошиблась, правда?

— Нет, вы не ошиблись, красавица, да и вы, благородный идальго, совершенно правы. Мы видимся впервые. Прошу принять мои извинения. Скажу лишь в свое оправдание, что у меня есть друг, который выглядит так же, как вы… Позвольте откланяться. — Эли снял широкополую шляпу и отвесил грациозный поклон.

Он огляделся но сторонам. Человека в буром колпаке не было, тем не менее Эли решил пробираться дальше маленькими улочками.

Когда он вновь оказался возле дома Алонсо, чья-то рука опустилась ему на плечо. Это был Гонсало.

— Я провожал невесту. Я знал, где могу тебя найти.

— Невесту? — удивился Эли.

— Да. Она ничего не знает. Эльвира — сестра Фернандо де Баена.

— Сестра? И она ни о чем не догадывается? Как это возможно?

— Когда-нибудь я тебе все объясню. Отойдем отсюда — здесь небезопасно, это дом Алонсо.

— Я как раз иду к нему, чтобы сделать то, чего не сделал вчера. Раз мне не удалось забрать Хуану и Мануэллу, заберу с собой в баррио Алонсо.

— Я пойду с тобой, хочу с ним попрощаться. Впрочем, вы оба спрячетесь до вечера у Фернандо де Баена — днем опасно возвращаться в баррио.

Они подошли к дому с каменным порталом.

Двери были заперты. Эли постучался четыре раза. Никто не открывал.

Они зашли со стороны садика. Эли постучал в окно четыре раза.

Тишина.

— Евлалия, открой! — крикнул Гонсало.

— Попробуем еще раз, со стороны входных дверей, — сказал Эли.

На их настойчивый стук ответила глухая тишина.

Они прислушались. Дом был мертв.

Они стояли на пороге и переглядывались.

— Случилось, — сказал Гонсало, бледный, как полотно. — Теперь очередь за мной и Фернандо. И за Эльвирой. Никто не уцелеет.

Гонсало и Эли отправились к Фернандо де Баена, в доме которого Эли переждал до самого вечера. В баррио он возвращался один.

Узнав правду о семье, женихе и себе, Эльвира де Баена впала в отчаяние.

— Лучше умереть, чем пойти в еврейское баррио! — рыдала она, когда Эли уговаривал их бежать. Почему ее обманывали? Мать, Фернандо, Гонсало? Увидев Эли, входящего вместе с женихом, она вскрикнула от ужаса и стала метаться по комнатам от брата к жениху, словно искала спасения. Она кричала им, что ненавидит их и себя, что они смешали ее с грязью. Как ей теперь жить? Она не желает никакого спасения, ее обманули, ее любовь убили. Столько времени Гонсало обманывал ее! Как он мог так долго скрывать? Как мог скрывать от нее самое важное: кто она такая. Кто она такая теперь? Мир перевернулся, в таком мире жить нельзя…

Эли возвращался той же дорогой, что и пришел. В запущенном саду, некогда принадлежащем евреям, обнимались влюбленные.

Он отыскал лаз и пролез на другую сторону.

Ворота баррио были еще открыты. Еврейский привратник задержал Эли, но, узнав его, позволил пройти.

— Ваша милость, — он поклонился до самой земли, — все благословляют вас. Слава тебе, Господи, что выпустили. Вы уж, ваша милость, постарайтесь как следует повеселиться — сегодня Пуримова ночь.

— Сегодня Пурим? — Эли нахмурился. — Что за насмешка!

— Может, Бог даст, этот год принесет нам радость, — заметил привратник.

На улицах баррио было шумно, слышался смех, гитарные переборы и пение, совсем как на площади Огня.

На маленькой площади, носившей имя Шломо бен Иегуды ибн Габироля, толпился народ. Люди стояли со свечами в руках, как во время благословения полнолуния. На маленьком помосте артисты играли пуримово представление.

Персидский царь Артаксеркс, в пурпурном плаще и короне, сидел на табурете, покрытом желтым сукном, с кубком в руке, и держал совет со своими приближенными, но они после трапезы были уже пьяны. На ложе, в углу помоста, возлежала царица Астинь, которая вопреки приказаниям царя, своего мужа, не пожелала прийти на пиршество обнаженной, дабы развлечь его гостей. Тогда царь, посоветовавшись со своими приближенными, велел сбросить ее с ложа. Тут-то и открылось, почему она осмелилась не послушаться царя: у нее вырос хвост. Так вот, стыдилась она не своей наготы, а своего безобразия. Среди приближенных царя находился известный ненавистник евреев — Аман. Его можно было узнать по треугольной шапке, напоминавшей пирожок, испеченный на праздник Пурим — с маком и желтком, поджаренный в сахаре. Когда Аман начинал говорить, речь его заглушалась топаньем ног, свистом и тарахтением трещоток. Люди выкрикивали оскорбления и непристойности, актеров совсем не было слышно. Тогда царь Артаксеркс встал со своего трона, протянул к зрителям свой скипетр и закричал: «Люди, дайте же нам играть!» Это подействовало. И вот царский совет решил разослать гонцов в сто двадцать семь областей Персидских и Мидийских, дабы они нашли царю новую царицу. И тут на помосте появилась самая красивая девушка во всем царстве. Все знали: это евреянка Эсфирь. Да только ни приближенным, ни царю, объявившему ее царицей, это и в голову не пришло. Люди кричали от восторга, но, к сожалению, Аман испортил всю радость зрителей: пришел к царю и стал уговаривать его перебить всех евреев. Царь тут же согласился. Тогда Аман заявил: в первую голову надо повесить иудея по имени Мордехай, который сидит перед царским дворцом и не отбивает царю поклонов. И на это Артаксеркс тут же дал согласие, ибо он не знал, что Мордехай — родственник новой царицы Эсфирь. Боясь, как бы царь не передумал, Аман быстренько внес на подмостки большую виселицу для Мордехая. Люди начали кричать: «Эсфирь! Эсфирь! Ну где же ты?» Стали напоминать ей, дескать, нужно заступиться за своего родственника и за всех евреев, как это написано в Книге Эсфири. Но Эсфирь не появлялась. Тем временем виселица, предназначенная для Мордехая, все еще стояла. «Беда-то какая», — заголосила женщина в толпе, когда Артаксеркс скипетром дотронулся до Амана, дал ему свой перстень, а потом встал с трона и надел на Амана свой пурпурный плащ. «Это еще что такое? — кричали зрители. — Этого нет в Книге!» Народ охватил ужас. Казалось, спасенья нет. Крики вновь заглушили голоса актеров. Тогда царь Артаксеркс снял с Амана плащ и закричал: «Не бойтесь, у нас добрый Бог, он будет посильнее Амана». Царь снял корону, приклеил бороду и начал играть Мордехая. «Пойду-ка я к Эсфири, — сказал царь, превратившийся в Мордехая. — Уговорю ее: пусть отправится к царю. Только она сможет спасти народ от гибели». Это услышала Эсфирь и схватилась за голову. Увы, она не может спасти народ, ибо того, кто непрошенным войдет в царские хоромы, стража убьет на месте. Но Мордехай сказал: «Не бойся», и велел идти. Он тут же снял свою бороду, надел корону и заиграл Артаксеркса. Тем временем Эсфирь на другом конце помоста в прекрасном пурпурном платье с золотым поясом, с золотыми обручами на обнаженных предплечьях, в сережках, похожих на маленькие веера, надела диадему, усыпанную самоцветными каменьями, и вылила на себя из золотой бутылочки настоящие благовония — зрители почувствовали запах лаванды. Эсфирь играл тот же мальчик, который в самом начале был Астинью.

И вот Эсфирь со страхом вошла в царские палаты. Артаксеркс, увидев ее, приветливо улыбнулся и протянул скипетр. «Царица моя, — сказал он. — Ни в чем тебе не откажу, половину царства тебе отдам — так тебя люблю. Может, ты пришла пожаловаться на слуг? Может, кто-то хотел обидеть тебя или твоих близкий? Скажи, и будет он наказан самым суровым образом по моему царскому повелению».

Тогда Эсфирь ответила ему:

Как вскочит царь с трона, как в гневе топнет ногой, как воскликнет: «Страж! Исполнить мой указ! Приказываю немедленно повесить мерзкого предателя Амана и десятерых его сыновей!» Эсфирь быстренько принесла тряпичные куклы в треуголках, похожих на пирожки, пекущиеся на праздник Пурим с маком и желтком, поджаренным в сахаре. Первым повесили Амана, и на той же виселице закачались его сыновья, каковых было десятеро. Эсфирь и царь Артаксеркс, который наклеил бороду Мордехая, но короны не снял, взялись за руки и запели:

Собравшиеся на маленькой площади, носящей имя ибн Габироля, начали петь вместе с актерами и, взявшись за руки, танцевать.

Кто не танцевал — хлопал в ладоши. Люди обнимали друг друга, повторяя:

— «Нынче так же сгинет злобный неприятель!»

Альваро в своем студенческом платье и Изабелла стояли в стороне, но пели вместе со всеми.

Влюбленные не заметили Эли. Когда он подошел к ним, оба вскрикнули от радости.

— Чудо! Чудо! — повторяла Изабелла.

— Второе чудо в Пурим! Слава Богу — тебя освободили, — едва заметный румянец тронул лицо Альваро.

— Мы все страшно беспокоились, а более всех Альваро, — Изабелла искоса посмотрела на возлюбленного.

— Изабелла! — воскликнул Альваро.

— Спасибо тебе, Альваро, и тебе, Изабелла! А что у вас слышно?

Изабелла пожала плечами.

— Дон Энрике боялся: как бы то, что ты сделал на площади Огня, не посчитали богохульством, — сказал Альваро. — У них ведь все возможно. И тогда…

— Это было бы ужасно! — воскликнула Изабелла.

— Дон Энрике сказал, что тебе может грозить самое страшное, — Альваро с восхищением смотрел на Эли.

— Все баррио молилось за тебя, — девушка прижалась к плечу своего возлюбленного.

— Раввин дон Бальтазар хотел объявить моления и еще один пост, — Альваро замялся на минуту и продолжил: — Но после Пурим. Не хотел портить радостного праздника, считая, что достаточно испорченной субботы.

— Даже моя бабушка, донья Клара, и та беспокоилась! — Изабелла улыбнулась.

— Сам того не желая, я принес вам огорчения. Прошу меня извинить.

Альваро прижал к себе Изабеллу и покраснел от смущения.

— Из Гранады к нам на конфирмацию прибыл раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа, — сказал Альваро. — Я его не видел, но он должен быть на Пуримовой вечере. О нем говорят разное.

— Кто его пригласил? Раввин дон Бальтазар? — спросил Эли.

— Кажется, нет, — ответил Альваро.

— А я даже не знаю, когда будет конфирмация.

— Когда Хаиме исполнится тринадцать, то есть вот-вот, — ответила Изабелла. — Бабушка держит его, как птенца, под своим крылышком. Для своего возраста он совсем ребенок.

— Ошибаешься, Изабелла, — Альваро не согласился. — Он очень способный талмудист и знает куда больше, чем старшие ученики здешней школы. Так сказал директор Газали Вилалонга.

Люди еще пели и танцевали на маленькой площади, носящей имя ибн Габироля.

— А вы почему не танцуете? — спросил Эли влюбленных.

— Мы уже домой собираемся, — ответила Изабелла. Бабушка не любит, когда я прихожу поздно.

— Тогда пойдемте вместе, — Эли взял их под руки, и они пошли к дому дона Бальтазара.

По дороге им повстречался Хаиме с трещоткой в руке.

— Дон Эли ибн Гайат! Дон Эли ибн Гайат! — радостно закричал он.

— Мы как раз говорили о твоей конфирмации, — Эли потянул мальчика за локон, торчащий из-под ермолки. — Когда состоится торжество?

— Пятнадцатого адар, то есть послезавтра! — ответил мальчик.

— Ты уже знаешь наизусть свою речь? — спросил Эли.

— Я никогда не учу наизусть. Учить наизусть незачем, надо лишь знать, о чем пойдет речь.

— А о чем ты будешь говорить?

Эли и Хаиме шли впереди Альваро и Изабеллы.

— Мы с отцом приготовили Комментарий Раши, Онкелоса и Мидраш мест, касающихся чудес у Чермного моря[97] и в пустыне.

— Это будет прекрасная речь!

Какое-то время они шли молча. Потом Хаиме сказал:

— Можно мне что-то сказать?

— Говори.

— Я бы хотел быть таким, как вы, таким же смелым, как Шимон Бар-Гиора.

— Шимон Бар-Гиора? — Эли рассмеялся.

— Я бы тоже крикнул на площади Огня.

— И не побоялся бы?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Это хорошо.

— Вот увидите.

— Нельзя уговаривать человека испытать себя, а тем более упрашивать струсить. Понимаешь, Хаиме?

— Понимаю.

И Хаиме взглянул на Эли черными блестящими глазами.

Масляные светильники, подвешенные на столбах внутренней галереи патио, мерцали желтым светом. Укутанная в черную шаль Марианна провожала взглядом Эли, который направлялся в сторону хозяйственного двора.

Лошадь вцепилась зубами в рукав хозяина.

— Успокойся, Лайл, — Эли погладил ее по гибкой шее. — Сейчас задам тебе овса.

Он насыпал зерна своей лошади и мулам, протяжно и отчаянно кричавшим, и уселся на срубленном пне. В небе сияла полная луна.

Никаких звуков со стороны дома не доносилось, только овес хрустел на зубах животных. Поблескивала в лунном свете черная шерсть Лайл. Эли стал прислушиваться. Сердце его замирало, когда слышались чьи-нибудь шаги. Потом вновь наступала тишина. Никто не появлялся.

Эли снова подошел к лошади. Она была тщательно вычищена гребнем, от дорожной пыли не осталось и следа.

Он немного подождал, а потом начал ходить по двору взад-вперед, то и дело останавливаясь. Дотронулся до свода глиняной печи — она остыла. Ночь была холодной.

— Видишь, Лайл, здесь тебе хорошо, — он снова похлопал ее по холке. — Спокойной ночи.

Вернувшись на патио, залитое серебряным светом, он взглянул на галерею. Марианны не было. Прошел в темную трапезную, поднялся по лестнице и перед своей комнатой увидел знакомый силуэт. Это была Каталина.

Сначала он остановился, но потом подошел к ней ближе.

— Каталина? — шепотом спросил он.

— Ваша милость…

— Что ты здесь делаешь? Ждешь меня?

— Я пришла… — Каталина замолчала.

— Ну, говори же, говори. Зачем?

— Предостеречь вашу милость.

— От кого?

— От доньи Марианны.

— Каталина…

— Да, ваша милость.

— Каталина, войди.

— Нет, я здесь все скажу.

— Войди!

Она послушалась.

Через открытое окно на каменный пол падал сноп лунного света.

— Почему ты не пришла на хозяйственный двор?

Она ничего не ответила.

— Каталина, садись.

Она не села. Опустив плечи, так и осталась стоять возле двери.

— Я ждал тебя во дворе.

— Я не могла. Донья Марианна была на галерее.

— Иначе бы не пришла? — Эли подошел к ней ближе.

Каталина сделала шаг назад, прижавшись спиной к двери.

Эли отступил.

— Кто тебе сказал о Марианне?

— Никто.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Знаю.

— А что ты знаешь? И почему приходишь с этим ко мне?

— Потому что это касается вашей милости.

— Говори все, что знаешь.

— Донья Марианна изменяет своему мужу, дону Энрике, с христианином, сыном садовника.

— Ах, вот как! А знаешь ли ты, что означает такое обвинение?

— Догадываюсь.

— Суд раввината может приговорить ее к смертной казни через избиение камнями.

— Это страшно! Всюду смерть…

— Ты хотела меня предостеречь. От чего?

— Донья Марианна — доносчица. Она донесла, будто ваша милость уговаривает людей убить инквизитора.

Эли подскочил к ней и схватил за руки.

— Откуда ты это знаешь? Кто тебе сказал?

— Никто.

— Тогда зачем ты меня предостерегаешь?

— Чтобы ваша милость знали.

— Не выйдешь отсюда, пока не скажешь.

— Если ваша милость отсюда не уедет, вас убьют.

— Кто тебе это сказал, говори!

— Никто.

— Это ложь!

— Нет, не ложь.

— Тогда скажи.

— Не скажу. Это было бы изменой.

— А то, что меня предостерегаешь, это не измена?

— Нет.

Эли разжал руки.

Каталина бесшумно вышла. Он бросился за ней, но дверь захлопнулась перед самым носом.

Хаиме пригласил его к ужину.

Эли поднялся с постели: голова болела и была тяжелой, будто с похмелья.

Он погрузил лицо в таз с холодной водой, вытерся полотенцем, застегнул на груди черную тунику, надел широкополую шляпу и сбежал по лестнице в трапезную.

Во всех трех канделябрах горели свечи. Хрустальные сосульки дрожали от легкого дуновения ветерка. За столом сидели мужчины, а на возвышении возле доньи Клары собрались женщины. Перед каждым лежал подарок на праздник Пурим. Эли получил ларчик из сандалового дерева, наполненный жареным миндалем в сахаре.

Ждали палермского раввина Шемюэля Провенцало и нового гостя, гранадского раввина Юсуфа ибн-аль-Балиджу.

Обоих ввел в трапезную раввин дон Бальтазар.

Гранадский раввин оказался молодым, высоким и стройным. Светлое лицо его окаймляла густая черная борода. На раввине была желтая чалма и бледно-голубой бурнус с широкими рукавами. Его приветствовали громкими возгласами:

— Мир тебе, будь благословен, пришелец!

— И вам того же, — отвечал гранадский раввин, высоко поднимая руку.

Раввин дон Бальтазар повернулся к раввину Шемюэлю Провенцало, сидящему по его правую руку, что-то ему шепнул, но палермский раввин покачал головой. Потом раввин дон Бальтазар пошептался с гранадским раввином, сидящим по его левую руку, но тот тоже покачал головой.

Тогда раввин дон Бальтазар встал и прочел краткую молитву, а потом разрезал лежащий перед ним пирог, испеченный на праздник Пурим.

Началось пиршество. Секретарь раввина, Йекутьель, принес блюдо с горохом. Хаиме поставил перед каждым гостем кувшин с пивом.

Эли сидел между доном Энрике и лейб-медиком турецкого султана Иаковом Иссерлейном.

Лейб-медик наклонился к Эли.

— Вам повезло, вы были верным кандидатом на костер. Извините меня, но вы поступили, как ребенок.

— Как ребенок? — отозвался дон Энрике. — Я бы так не сказал. Скорее, как сумасшедший. И добавил бы: давайте уважать сумасшедших. Это они творят историю, не правда ли, дон Эли?

— Об истории я не думал, — ответил Эли.

— Может, мы встретимся после ужина? — шепотом спросил дон Энрике.

— Охотно, а где?

— У меня дома.

— А донья Марианна тоже будет?

— Моя жена вам только обрадуется.

Секретарь Йекутьель внес мясо, а потом орехи и торты, разлил по серебряным кубкам вино.

В перерывах между кушаньями донья Клара читала стихи собственного сочинения о царице Эсфири, о чудесном спасении Мордехея и евреев. Изабелла аккомпанировала ей на гитаре.

— Пленительность Иегуды Галеви и глубина ибн Габироля! — громко похвалил Йекутьель.

— О! — воскликнул Даниил.

— Да-да, — закивал гранадский раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа и, повернувшись в сторону возвышения, захлопал в ладоши.

Раввин дон Бальтазар улыбнулся.

Изабелла, склонившись над инструментом, бросала на Альваро жгучие взгляды. Юношу заливала волна счастья, он то бледнел, то краснел, посылая девушке едва заметную улыбку.

Марианна в темно-вишневом облегающем фигуру платье сидела, опустив глаза и локтем опершись на подушку. Казалось, она вслушивается в поэзию матери. Рядом с ней жена Даниила Беатрис выглядела скромно, и хотя на ней было широкое платье, видно было, что она беременна.

Раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа завел песнь. Слова и мелодия были арабские, поэтому ему никто не подпевал. Гранадский раввин пел, как муэдзин, и его слушали с улыбками. После нескольких тактов ему пытался вторить Даниил, но донья Клара дала ему понять, чтобы он не мешал. Потом попробовал и дон Энрике, но пустил такого петуха, что все рассмеялись, и он замолк.

Когда гранадский раввин закончил, маленькая Ана, вытянув вперед ручки, стала декламировать стихотворение. Оно, по всей видимости, было написано бабушкой, так как донья Клара шевелила губами и в трудных местах приходила внучке на помощь. Речь в нем шла о повешенном Амане и о том, что Пурим — самый веселый день в году. Оно оканчивалось просьбой, чтобы Бог дал евреям второй такой праздник, когда старикам можно выпить чарочку-другую, а молодых одаривают подарками.

Все громко похвалили маленькую Ану.

— Очень мило, очень мило, — повторял гранадский раввин.

Даниил хотел налить еще вина, но раввин Шемюэль Провенцало неожиданно резким движением отодвинул кубок, и вино разлилось на белую скатерть.

Пиршество кончилось. Прочли благословения за пищу и напитки Тому, кто «хлеб извлекает из земли», и благодаря которому «все произошло по слову Его».

Все поднялись из-за стола, только женщины еще допивали вино. Донья Клара взяла за руку маленькую Ану и начала танцевать, напевая:

Донья Клара остановилась.

— А где Изабелла? — спросила она и обвела взглядом трапезную. Альваро тоже не было — оба исчезли.

Донья Клара наклонилась к Марианне и что-то шепнула ей на ухо. Марианна пожала плечами, махнула рукой.

Донья Клара нахмурилась и, сойдя с возвышения, подошла к Эли.

— Сын мой, позволь пригласить тебя, — она улыбнулась, хотя глаза ее были тревожны.

Они пришли в большую комнату, устланную коврами. Из стоящего в углу брасеро[98] доносилось благоухание жареных оливковых косточек. Из-за ширмы виднелся навес темно-голубого балдахина. Они уселись на подушках, разостланных на полу. Приятная теплота разлилась по телу Эли.

— Ты догадываешься, о чем я хочу с тобой поговорить?

— О том, что произошло на площади Огня, — сказал Эли.

— Об этом, пожалуй, в следующий раз, — донья Клара придвинула еще одну подушку. — А сейчас совсем о другом. Я уже давно хотела это сделать, но за тобой не поспеешь, ты мчишься по свету, словно олень. Приближается конфирмация, и мне бы хотелось к этому празднику добавить еще один. Догадываешься, какой? Мы должны спешить и праздновать, пока еще можно. Не скрою, письмо твоего отца, Захарии ибн Гайата, обрадовало меня. Не скрою и того, что ты мне пришелся по душе с первой минуты. Я нахожу в тебе массу достоинств. Ты потомок благородных поэтов. Возможно, чуть-чуть сумасброден. Признаю, что для мужа и главы семьи — это недостаток, но в тебе столько достоинств, что все уравновешивается. К тому же, после женитьбы сумасбродство проходит. Человек, в конце концов, сбрасывает с себя пестрые покровы молодости и надевает будничную одежду. Может, сейчас такая мысль тебе и не по вкусу, но через это мы все проходим. Заручившись намерениями твоего родителя, я спрашиваю тебя, хочешь ли ты стать моим зятем? Хочешь ли войти в дом раввина дона Бальтазара Диаса де Тудела, потомка славных и великих ученых? Ах да, — она сменила тон, — понимаю, я забыла о самом главном. Нравится ли тебе моя внучка Изабелла, дочь моей Марианны и дона Энрике? Хочешь ли ты взять ее в жены? Подумай, какую радость доставишь ты своему отцу, когда из далекого странствия привезешь ему невестку. Так вот, праздник конфирмации мне бы хотелось совместить с праздником твоей помолвки с Изабеллой. Ну, что, согласен? Я спрашиваю, ибо не уверена в твоем ответе.

Эли смотрел на донью Клару и молчал.

— Составим договор, — продолжала донья Клара, — обсудим условия вместе с отцом невесты доном Энрике. С раввином доном Бальтазаром я уже обговорила, что мы даем внучке в приданое. Это, разумеется, сверх того, что Изабелла получит от родителей.

— Донья Клара, — начал Эли, — я… я… не собираюсь жениться.

— На Изабелле, внучке раввина дона Бальтазара Диаса де Тудела?

— Изабелла — очень красивая девушка, да и дом раввина дона Бальтазара знатный, но… — Эли развел руками.

— Противишься воле отца? Знаешь, что он написал в письме?

— Я узнал об этом только у вас. Весьма сожалею, что отец не поговорил со мной на эту тему.

— Разве это возможно?

— Увы, это правда. Весьма сожалею. Чуть было не произошло недоразумение.

— Не хочешь жениться на Изабелле? Почему?

— Она любит другого. А я сказал Альваро де Чикателья, что не отниму у него девушку.

— Альваро? — Донья Клара сложила руки на коленях. — Жаль, что я об этом ничего не знала. Очень жаль, — донья Клара поднялась. — С Альваро я еще поговорю.

Три раввина — дон Бальтазар, Шемюэль Провенцало и Юсуф ибн-аль-Балиджа, неторопливо прохаживались по трапезной.

За ними следовали дон Энрике, Иаков Иссерлейн и Даниил.

Иссерлейн вышел из второго ряда и поравнялся с раввинами.

— Каким образом, рабби, вам удалось выбраться из осажденной Гранады? — обратился он к раввину Юсуфу ибн-аль-Балидже. — Насколько мне известно, войско короля Фердинанда и королевы Изабеллы обступило город тесным кольцом. Твердыня мавров того и гляди скоро падет.

— Благодаря гранду Аврааму Сеньору, вашему дяде, — гранадский раввин улыбнулся дону Энрике. — Его имя распахивает любые врата. Это ответ на первый вопрос. А вот вам ответ на второй: война продолжается и продлится еще долго. Сторонники Магомета — народ воинственный. Хроникерам будет о чем писать еще лет десять. Я сказал это гранду Аврааму Сеньору и дал ему понять, что королевские войска поступили бы правильно, если бы отказались от боев и отступили от стен Гранады. На это ваш еврейский вельможа, советник государыни Изабеллы, ответил: «Твердыни имеют обыкновение сдаваться — таково их предназначение». Мысль сама по себе сверкает, как бриллиант, но я не нашел ее ни в Библии, ни в Коране, ни в другой книге. Есть предназначение и есть вера. Вера возводит твердыни, а предназначение… — раввин Юсуф выдержал паузу и добавил: — Известно одному лишь Аллаху, что есть предназначение.

— Сомневаюсь, чтобы гранд Авраам Сеньор именно это имел в виду, — сказал дон Энрике.

— Слава Богу, что ты это сказал, дон Энрике, — раввин Шемюэль Провенцало остановился. — Нам хватает огорчений из-за нашего Моисея, и огорчаться еще из-за Магомета — это уж слишком, — палермский раввин выбросил вперед худые руки. — Слишком!

— Я могу оценить гнев, когда он справедлив, рабби Шемюэль, — сказал раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа. — Но когда в Толедо и других городах убивали иудеев, изгнанники, наши собратья, нашли приют в мусульманской Гранаде.

— Ни твоего меда, ни твоего яда! — вспылил Шемюэль Провенцало. — Что по-латыни значит: «Timeo Danaos et dona ferentes»[99].

— Простите меня, рабби, но то же, что минуту назад мы услышали из уст гранадского раввина, я могу сказать и о Турции, — вмешался лейб-медик Иаков Иссерлейн. — И в Турции евреи нашли прибежище и мир. Разве это плохо?

— Хорошо!.. Хорошо!.. — старый палермский раввин замахал руками. — Мы ни о чем так не мечтаем, как о мире. Но турки и мавры могут дать его всем народам, только не евреям. Маймонид писал по-арабски, а не по-турецки. Много наших ученых владело языком Корана лучше, чем языком Библии. Даже наш величайший поэт Иегуда Галеви написал свое философское произведение «Аль Кузари»[100] по-арабски. Но когда евреи начинают свои послания со слов похвалы Аллаху: «Бистиллахир Рахман…» — это пострашнее костра.

— Разве может быть унижением то, что из арабского «Сада премудрости» вырос кедр еврейской философии, а из арабского «Жемчужного ожерелья» — нанизывалось ожерелье еврейской поэзии? Это союз сладкой арабской розы с суровым духом Иудеи, — сказал гранадский — раввин Юсуф.

— Никчемный союз — невеста не та, — палермский раввин сморщил нос.

— Буду признателен тебе, рабби, если услышу из твоих уст, отчего тебе так не нравится невеста, — сказал раввин Юсуф.

— «Старость — мать забытья», — сказал Платон, по я не настолько дряхл, чтобы не помнить проклятья альмохадов. Они мало чем отличались от инквизиции.

— Времена альмохадов давно миновали, история мира движется вперед, и многое надлежит забыть, — раввин Юсуф кончиками пальцев провел по красивой черной бороде. — Сегодня в Гранаде правят другие люди, сегодня другие времена. Обычаи смягчились. Еврейский медик Амон почитаем более, нежели визирь калифа.

— Времена проходят и возвращаются, но никого они столькому не научили, как евреев, — палермский раввин вынул из кармана халата, отороченного по низу мехом, большой платок и вытер нос. — Преследования будут повторяться всегда и везде, останься средь чужаков хоть один еврей. Ненависть вновь нахлынет, как волна Чермного моря, в котором потонуло воинство фараона. Нахлынет и поглотит все живое. Несколько минут передышки вам достаточно, чтобы забыть испытанное на себе зло, — раввин вновь остановился и с трудом перевел дыхание. — Этого забывать нельзя, — он тряхнул головой.

— Правильно, — вставил Эли, который до сих пор стоял сбоку и прислушивался к разговору.

— Нет, неверно, — возразил раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа.

— Разумеется, надо уметь забывать, — поддержал гранадского раввина дон Бальтазар, — надо уметь забывать плохое, а помнить хорошее.

— Если рука не занесена для удара, ее следует считать дружеской, — сказал раввин Юсуф. — Этот принцип помогает народам жить в мире и согласии.

— Чья это рука? — спросил Эли.

— Исмаила, нашего брата, рожденного тем же отцом, что и Исаак. Нашим общим отцом был Авраам, — раввин Юсуф улыбнулся Эли и положил руку ему на плечо.

— Каин был братом Авеля, — вставил старый раввин Шемюэль.

— Еврейский народ — словно кувшин с вином: коснись его чужая рука — и оно станет нечистым, — заметил Даниил, старший сын раввина дона Бальтазара.

— Замечательно сказано, — весело сказал палермский раввин Шемюэль. — А я добавлю: у еврейского народа никогда не было брата. Еврейский народ — единственный сын у Бога. Народы мира были нам чужды, они хотели поглотить нас, как земля поглотила Кораха[101]. У еврейского народа никогда не было союзников, у него только один союз — с нашим Господом.

— С человеком жить нелегко, а с Богом — тем более, — вставил медик Иаков Иссерлейн. — Сколько раз Господь грозился разорвать с нами Завет, словно вздорный супруг, который каждый понедельник и четверг грозит разводом. А может, союза с Богом вовсе не существует? Нынче в Израиле нет пророка, который бы получил известие прямо с небес.

Палермский раввин Шемюэль Провенцало затряс руками и воздел их вверх.

— О Dio mio![102] Именно так утверждают наши враги христиане, те, что принуждают нас к крещению: «Отобран жезл из рук Израиля…» — сказал он, борясь с хрипотой. — Что значит: Бог отвернулся от своего народа. «Теперь, — говорят христиане, — настоящий Израиль — это мы…» Верно сказал медик Иаков Иссерлейн: нет пророков в Израиле. Но в Израиле может быть пророком каждый — так написано в Библии. Это слова Моисея. И так написано в Священной Торе! Я, раввин Шемюэль, говорю вам: союз Бога с Израилем бессмертен, как бессмертен Бог и бессмертен наш народ. Не смотрите, что нас окружает ненависть, словно леденящий трамонтана[103], когда Бог отворачивает лицо Свое. Хранители Израиля, архангелы Михаил и Гавриил, сняли стражу, и вот налетели злые духи, которые разят наше тело и разрывают душу. Пошла мутная вода, она дошла до самых уст, и уже нечем дышать. На нас обрушиваются казни пострашнее Египетских, времен фараона. Это родовые муки Мессии, и нам еще предстоит услышать стоны Гога и Магога на подступах к стенам Иерусалима. И вознесется Иерусалим на небо и будет, словно царица, сверкать в отражении Солнца. К Столице Мира стекутся потоки народов, и будет вершиться суд над добрыми и злыми. Уцелевшие остатки Израиля, разбросанные по всей земле, соединятся, вернутся из-за великой индийской реки[104], мечущей каменья всю неделю, а отдыхающей в субботу, вернется десять израильских колен… Я, раввин Шемюэль, вижу это в звездах, расположения которых мне знакомы, как знакомы улицы Палермо. Рабби Акиба верил в звезды и в силу Бар-Кохбы, сиречь Сына звезд. И встал он с ними на борьбу, плечо к плечу, когда тот восстал против Рима. И назвал народ Сына звезд Мессией. Но Бар-Кохба погиб, а настоящий Мессия не может пасть от меча, ибо он словом побеждает врагов Израиля. Как предсказано в книге «Зогар»[105], то есть в «Сиянии Каббалы», звезды сойдут со своих орбит и будет великое смятение и война одних звезд с другими. «С неба сражались, звезды с путей своих сражались с Сисарою»[106]. Неправду сказал Иоханаан, будто «у Израиля нет звезды». Верьте раввину Ханине: «У Израиля есть звезда». И зовут ее Шаббатай. Сама суббота дала ей имя, а чужаки назвали ее Сатурном. Похоже, что упала она на Щит Давида и приняла очертания еврейской звезды. В войне звезд Шаббатай удлинится и будто меч с огненным хвостом рассечет небосклон, словно Чермное море, и канут в бездну злые духи. Енох сойдет с неба на своем белогривом скакуне и вступит в стены Иерусалима, и стекутся туда потоки людей со всего мира. И как сольются уцелевшие остатки Израиля, так соединится душа, расколовшаяся на три части… — звонкий голос палермского раввина вдруг начал ослабевать, пока не превратился в глухой шепот. Горящие глаза на морщинистом лице потухли, а на губах застыла белая слюна. Он пошатнулся, схватившись за плечо раввина дона Бальтазара.

Эли подвинул ему кресло, а дон Энрике принялся щупать пульс. Иаков Иссерлейн расстегнул старику халат и приложил ухо к груди. Иекутьель прибежал с кубком вина. Раввин открыл глаза и, когда кубок коснулся его губ, оттолкнул руку Йекутьеля и гневно спросил:

— В чем дело? Что здесь происходит? Per Вассо! Que volete?[107]

Оттолкнув плечом обоих медиков — дона Энрике и Иакова Иссерлейна — он встал без чьей бы то ни было помощи и, шатаясь, направился к лестнице. Одной рукой опираясь о перила, а другой подтягивая полы халата, он поднялся наверх, однако на галерее задержался и, прижав обе руки к груди, перевел дыхание. Дон Энрике хотел было взять его под руку, но раввин оттолкнул его:

— Que volete? Я себя превосходно чувствую.

Он пошатнулся, и дон Энрике, поддерживая его за талию, проводил в комнату. Йекутьелю дон Энрике наказал закутать старца в теплые шали, напоить горячим вином с пряностями и оставить одного.

Раввин Шемюэль начал сбрасывать с себя шали, поминутно выкрикивая:

— Я себя превосходно чувствую.

— Успокойтесь, рабби, иначе вы снова почувствуете себя скверно, — сказал медик Иаков Иссерлейн.

Дон Энрике остался наедине с больным и вышел от него лишь тогда, когда раввин Шемюэль Провенцало заснул.

Свет в трапезной был погашен, только на столе горел медный семисвечник.

Эли поджидал Энрике, устроившись в темном углу, — они условились встретиться.

Энрике был не один, его сопровождал раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа. Рядом с коренастым доном Энрике гость из Гранады, в желтой чалме и бледно-голубом свободном бурнусе, казался еще более высоким.

— Трудный пациент, — засмеялся Энрике. — Сам Диоскорид[108] с ним бы не справился. Уже совсем успокоившись, он мне заявил, что верит в строки псалмов, которыми отгоняют хворь, и считает их лучше всяких трав и снадобья.

— Каббалист, — раввин Юсуф пожал плечами, окинув взглядом трапезную. — Может, мы здесь расположимся?

— Превосходно, — согласился дон Энрике. — Однако, если не погнушаетесь приглашением… Моя жена Марианна просит вас наверх. Добро пожаловать.

— Может, останемся тут? Здесь удобнее, — Эли указал на столик с арабской инкрустацией, похожий на тот, что стоял в покоях доньи Клары.

— Я не был приглашен на конфирмацию и прибыл не на торжество, но совсем с иными намерениями. Дон Энрике изволил посвятить меня в ваши планы, дон Эли.

— Какие планы, рабби? — прервал его Эли.

— Начну со своих, — длинные узкие ладони раввина Юсуфа легли на колени. — Я прибыл без свиты, без приношений и верительных грамот от моего владыки Мухаммада XI. Одно лишь я взял с собою — слово мира и благодати для моих собратьев. В первую очередь я принес их в шатры гранда Авраама Сеньора. Но еврейский приближенный короля предпочитает славу католического оружия благополучию своего народа. Я предупредил его, что на войне неизвестным бывает самое главное — итог. Победа и поражение — это как кости в кубке, — гранадский раввин замолчал.

Эли, выдержав паузу, заметил:

— Однажды я уже спросил: «Чья это рука?» и получил ответ: «Брата Исмаила». Однако нам бы хотелось знать вполне определенно — это не игра в кости. Здесь речь идет о жизни и мученичестве, и мы бы желали со всей ясностью услышать, протянута ли рука властелина Гранады кастильским евреям, которым грозит инквизиция? Если так, слова «мир и благодать» означают «помощь». Верно ли я понял?

— Верно, — ответил раввин Юсуф.

— Что за помощь? — спросил дон Энрике. — Впервые в жизни кто-то решился встать на сторону беззащитных евреев.

— Беззащитных? — раввин Юсуф сморщил тонкие брови. — Кто и когда заступался за беззащитных? Такого не было и не будет.

— Понимаю, — дон Энрике кивнул головой и бросил взгляд на Эли.

— А я нет, — Эли положил ногу на ногу. — Но хотел бы понять.

— Знаешь ли ты историю этой страны, мой юный друг? — спросил раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа. — Недалеко отсюда расположен город Толедо. «Толедо» на священном языке означает «череда поколений, родословие»… «Эле Толедот Ноах» — «вот родословие колен Ноя»… — Толедот был иудейским городом.

— В допотопные времена, надо полагать, коль скоро память об этом не сохранилась, — вставил дон Энрике. — Я ничего подобного не слыхал.

— В нашей истории можно идти вспять, и конца этому не будет. Однако остановимся на днях царя Соломона. Библия — это незапамятные времена, но разве кто-нибудь осмелиться сказать, что ее деяния — небылица? — раввин Юсуф сплел длинные пальцы. — Спроси раввина дона Бальтазара, он наверняка подтвердит. Так вот, царь Соломон прислал двух своих сборщиков податей. Храбрым был род евреев Толедо, свободных и гордых. Но спустя столетия настало время наместника вестготов Юлиана, и поставил он перед ними крест и меч. «Выбирайте, — сказал он. — Крещение или смерть». Тогда толедские евреи позвали на помощь исмаилитов из гористых алжирских пределов, которые звались «Шип Африки». Мусульмане переплыли море и вместе с евреями завоевали страну. Мир в городах охраняло еврейское воинство под началом евреев.

— Слушаешь, как Агаду в Пасхальную ночь о чудесах Моисеевых и об исходе евреев из Египта, — сказал дон Энрике. — Даже не верится.

— А я верю, — заметил Эли.

— Ты мне нравишься, дон Эли, — раввин Юсуф слегка склонил голову.

— Надо верить, — Эли поклонился в ответ.

— Правильно, — раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа пригладил пальцем бровь. — Будь ты богач из богачей, но коли не веришь в чудо — останешься жалким нищим.

— Верить в чудеса необходимо, — согласился дон Энрике. — Без этого мы давно погибли бы. Однако речь не о том. Речь о звездном часе народа. Не буду спорить, с какой стороны светило солнце, — наш гость привел нам один пример, а я второй — прямо противоположный. Во дни короля Альфонсо X, то есть не в столь уж отдаленные времена, случилось нечто противное: король при содействии еврейских воинов отвоевал мусульманскую Севилью. В награду за мужество они получили землю и назвали ее Еврейской деревней. Еврейская альджама в Севилье, в свою очередь, вручила королю ключ изумительной работы, на котором по-еврейски и кастильски было написано: «Царь царей открывает, а царь страны входит». То были золотые дни. Мир и благодать покровительствовали расцвету еврейской поэзии, еврейская наука кормила оба народа. Славнейшим ученым того времени был еврей Заг. Король называл его «мой мудрец». Таблицы Зага — астрономический декалог — были известны во всем мире как «Альфонсовы таблицы»[109]. Сам король пожаловал им свое имя.

— А должны называться «Таблицы Зага», — раввин Юсуф прищурил глаза, искоса взглянул на Эли.

Эли кивнул головой.

— Верно, я тоже так считаю.

— У меня тоже есть немало примеров, — продолжал раввин Юсуф. — Произошло сие еще на памяти наших отцов. Этот пример я приведу тем охотнее, что он напоминает сегодняшний праздник Пурим. В те времена в Гранаде правил бербер Бадис. И тут мне бы хотелось напомнить, что взваливание всей вины альмохадов, которые начали свое владычество с жестокостей по отношению к евреям, на нынешних берберских правителей Гранады, как это сделал дон Энрике, просто несправедливо. Но возвращаюсь к тому, что я уже сказал: в те времена повелителем Гранады был бербер Бадис, однако в действительности страной правил еврей Шемюэль ибн Нагдила[110], бывший купец из Малаги. Имя себе он приобрел благодаря арабской каллиграфии, в которой ему не было равных, а славу — благодаря советам визирю. Визирь отдал Богу душу, и Шемюэль стал правой рукой владыки. И тогда взбунтовался военачальник Зохайр, решив убить Шемюэля ибн Нагдилу и всю его семью, а также всех евреев, как Аман. Но он попался в ловушку, расставленную Шемюэлем. Половина армии была уничтожена, а для Зохайра, как для Амана, намылили веревку. Вот уж был радостный день, и Шемюэль повелел его праздновать как второй Пурим.

— Одно удовольствие послушать, даже если это только красивая сказочка! Так можно слушать только поэзию, — сказал дон Энрике.

— Это не сказка и не поэзия — это правда, — улыбнулся гранадский раввин Юсуф. — А теперь станет явным различие — к этому я как раз и клоню. Великий астроном Заг, прославленный ученый тех времен, продал свое первородство за чечевичную похлебку, позволив осквернить свое еврейское имя и заменить его именем, данным государем. Мир лишился еврейской гордости и славы. Зато Шемюэль ибн Нагдила оставил в истории свое имя. Будучи визирем, он подписывал указы повелителя, а будучи раввином и ректором академии в Гранаде, той же рукой писал комментарий к Талмуду. Им гордились евреи, его ценили мусульмане, и имя его, словно драгоценный камень, было оправлено в арабский стих:

Этот стих написал мусульманский поэт. Разве нашелся столь же благородный поэт в Кастилии, Арагонии или Наварре? Вот вам примеры братства потомков Исаака и Исмаила.

— А мне известны примеры ненависти, — заметил дон Энрике. — Коран кишит клеветой на потомков Исаака. Во имя Аллаха воинство еврейских крепостей вблизи Мекки уничтожалось под корень, а свободное княжество еврейское вблизи Медины мусульмане сравняли с землей.

— Магомет взывал к сердцам. «Если Тора — книга от Бога, — говорил он, — то и мы должны исполнять ее предписания». — Раввин Юсуф повысил голос: — Магомет провозглашал: «Веруем в то, что нам и вам дано в откровениях. Наш Бог и ваш Бог — един, и мы ему предаемся без остатка». Своим верным он наказал во время молитвы поворачивать лицо в сторону Иерусалима, ввел пост в Йом-Кипур. Но евреи обманули его.

— Ибо не хотели перейти в магометанскую веру. Не поверили велеречивым песням, и тогда заговорил меч! — сказал дон Энрике.

— Евреи хотели коварно убить Магомета, — гранадский раввин Юсуф вдруг повысил голос. — Заманили его в еврейский дворец, и ему чудом удалось спастись. Евреянка Зайнаба, одна из жен Магомета, пыталась отравить его, но Магомет выплюнул кусок мяса. Однако яд был столь сильным, что с тех пор пророк страдал печенью, до самой смерти не мог вылечиться.

— Выходит, мы убили не только Христа… — сказал Эли. — Мы сбиваемся с пути, идем куда-то не туда. Простите, что я осмеливаюсь так говорить, хотя ни возрастом, ни умом я не могу с вами сравниться. Но отбросим внешнее, займемся сутью: от помощи отказываться нельзя. Но что мы о ней знаем? Никто свою силу не отдает в распоряжение случаю. Я не знаю, говорим ли мы с посланником, а если да, то с чьим?

— Я держу путь в Толедо с намерением объехать все еврейские баррио. Я остановился здесь, ибо гранд Авраам Сеньор сообщил мне, что, направляясь со своей миссией в Толедо, он также посетит и вас. Он говорил мне о конфирмации, о своем племяннике доне Энрико, которого хотел бы заключить в объятия. Я надеялся здесь с ним встретиться. Но увы! А теперь я отвечу тебе, мой юный друг, дон Эли ибн Гайат. Вы разговариваете с посланником гранадского владыки Мухаммада XI. — Раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа поднялся с кресла. — Однако и мне со своей стороны хотелось бы знать: к кому я послан и с кем должен столковаться?

— Разве гранадский владыка не знал, куда посылает своего гонца? — спросил Эли. — Но не беда, если не знал. Дон Энрике и я возьмем на себя труд собрать людей и оружие. Верно? — обратился он к дону Энрике.

Энрике медлил с ответом.

— Это будет нелегко.

— Нелегко, если цель неизвестна, — сказал Эли. — Ее надо определить в первую очередь. И бросить клич тем, кто его ждет, и тем, кто сомневается. И восстанут.

— Цель, клич — их знает каждый, — сказал дон Энрике.

— Среди ночи спроси — человек проснется и ответит.

— Верно, мой юный друг. — Раввин Юсуф внимательно разглядывал свои ухоженные ногти с белыми поперечными полосками. — Люди, оружие, цель, клич… Остается лишь день, час и место.

Эли встал. Был он бледен, голос его дрожал:

— День конфирмации, время прибытия инквизитора в синагогу.

Он услышал чьи-то осторожные шаги и обернулся.

На внутренней галерейке стояла Марианна.

— Энрико, я жду. Ты забыл? — Марианна перегнулась через перила. — Где вы, сеньоры? Голоса слышу, а вас не вижу.

— Мы здесь, Марианна, — отозвался дон Энрике.

Перекинув через плечо шлейф платья, Марианна сбежала по лестнице. Черные завитки волос обрамляли шею.

— Дорогие гости, рабби Юсуф ибн-аль-Балиджа и дон Эли, позвольте пригласить вас наверх, — глубоко поклонившись гранадскому раввину, она протянула ему обнаженную руку.

Приняв сей дар, раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа повел ее к лестнице.

Марианна подала гостям нугу с орехами в меде, какую делают на праздник Пурим, и апельсиновый сок.

— Прошу вас, мой юный друг, — обратился раввин Юсуф к Эли, — на чем это вы остановились? Мы вас прервали.

Марианна стояла спиной к мужу и раввину Юсуфу. Подавая разрезанный плод граната, она наклонилась к Эли и прошептала:

— Сегодня ночью приду…

— Мне нечего добавить, — ответил Эли раввину Юсуфу. — И нечего скрывать.

— Смерть одного человека не имеет значения, даже если это сам инквизитор, — раввин поднес к губам керамическую чашу и отпил глоток сока.

— Об инквизиторе я ничего не говорил, — Эли выбирал из граната пурпурные зернышки.

Раввин Юсуф вытер уста белым шелковым платком и уставился на Эли.

Тот спокойно положил на блюдо кожуру граната.

Раввин Юсуф перевел взгляд на дона Энрике — тот побледнел.

— Мой юный друг, — проговорил раввин Юсуф, — уж не ослышался ли я?

— В чем дело? — Дон Энрике дернул головой. — Что это значит? Кого вы боитесь? В своем-то доме?

— Бояться нечего, дон Энрике, — Эли встал из-за стола.

— Вы нас покидаете? — спросила Марианна. — Не уходите, пожалуйста. Энрике, — обратилась она к мужу, — дон Эли прав. Извинись перед ним. О таких вещах в присутствии женщин не говорят. Убийство — мужское дело. Женщина никогда не поймет, зачем нужны войны, она предпочитает менее кровавые развлечения.

— Марианна, — произнес дон Энрике нежным голосом, — прошу тебя, не сердись.

В двери показался слуга Абу-эль-Гассан.

— Вашу милость ждут во дворе, — обратился он к Эли.

— Идите быстрее! — воскликнула Марианна.

— Почему? — спросил Эли.

— Не знаю, просто у меня плохое предчувствие. — Марианна скрестила руки на груди.

Поклонившись, Эли вышел.

Эли сонно покачивался в седле. Он ослабил поводья, и лошадь медленно поднималась в гору. Дорога теперь казалась легче, чем в первый раз, когда он завершал долгое путешествие.

На востоке, над баррио, занимался серый рассвет, город, посеребренный луной, казался безмолвным и мрачным.

Лошадь ступала по узкой тропе, вьющейся между скалистыми утесами. За изломом горы вспыхнула заря и осветила баррио, выявляя очертания домов и деревьев.

Туман, поднимающийся от реки, оставил на прибрежных камнях влагу. Тяжелая роса поблескивала на потемневших листьях дрока, растущего из расщелин. Над вершинами неслышно парили два стервятника.

Ворота были открыты. Безоружный еврейский привратник дремал, съежившись в нише за пилястрой.

Первый раз, когда Эли въехал в эти ворота, он не заметил Щита Давида, выбитого на каменном портале.

— Эй! — крикнул Эли. — Не спать!

Привратник проснулся и вскочил на ноги.

— Ваша милость, — сказал он, оправдываясь. — Утром приходят водовозы и уличные подметальщики — вот ворота и открыты. Всю ночь глаз не сомкнул, только сейчас чуть-чуть вздремнулось. Сказать по правде, работа бесполезная, ваша милость. Кто захочет войти, тот и так через эту стену перескочит. А если кому-то захочется выйти — так пусть идет, значит, ему надо. Я и слова не скажу, его дело. Так зачем нужна эта стена? А вот зачем: начальники с чего-то должны жить. Они ее и построили, а теперь приказы-указы придумывают. Ваша милость хотели выехать отсюда, и выехали. И я не спрашивал, зачем да куда. Только бы человеку деньга шла.

Эли бросил ему монету.

— Да хранит Господь вашу милость.

Крохотная улочка Шломо бен Иегуды ибн Габироля внезапно закончилась небольшими белыми постройками. На плоских крышах из желтой черепицы преломлялись первые лучи солнца. Между стенами примкнувших друг к другу домов еще осталась ночная прохлада. Прохожие сновали, будто во мгле.

На хозяйственных дворах слышались голоса слуг, скрипели двери, хлопали оконные ставни.

Люди просыпались, и над баррио снова появилось солнце, начинался еще один день.

Миновав мастерскую кордовского ремесленника, выделывающего тисненую козловую кожу, Эли увидел, как из красивого дома, украшенного каменным порталом и треугольным фронтоном, на котором шла надпись по-гебрайски «Шломо Абу Дархам», выбежал юноша в короткой тунике и узких ноговицах.

— Я услышал конский топот, — начал юноша и внезапно замолчал. — У меня важное дело, — сказал он тихим голосом, — примите мое приглашение, — и он указал на открытые ворота.

— Очень интересно. Но не рано ли для визитов?

— Тебя здесь все знают, и потом — никто уже не спит. Отец приучил нас вставать с первыми лучами солнца. Уже прошло время утренней молитвы. Ему не терпится с тобой познакомиться. Окажи нам честь. Я собирался пойти к раввину дону Бальтазару, чтобы увидеться с тобой…

Эли соскочил с лошади, и юноша помог привязать ее к столбику у входа.

— Я предложил отцу, чтобы он пригласил тебя к нам на Пуримову вечерю или после вечери мы бы сами пошли к раввину дону Бальтазару, но отец считает, что это неудобно. У нас с отцом часто не совпадают мнения, даже до споров доходит, — юноша говорил быстро, темпераментно.

Большое патио было выложено разноцветной плиткой. Посредине высоко взлетала серебристая струя фонтана. Под окнами дома росли кусты жасмина, стена была увита глицинией с сухими гроздьями фиолетовых соцветий. Патио пересекала дорожка, выложенная мраморными плитками и обсаженная рядами подстриженных кипарисов.

Они вошли в темную комнату без окон. Свет проникал из открытых дверей. На зеленом изразцовом полу лежал ковер с изображением львов в красно-желтых тонах. В углу дымило брасеро.

Юноша уселся на постели, скрестив ноги. Эли устроился в высоком узком кресле.

— Самое время сказать, кто ты и как тебя зовут, — начал Эли.

— Меня зовут Санчо Абу Дархам, я сын Шломо Абу Дархама, главы нашей альджамы.

— Ты хотел мне сказать что-то важное. Слушаю тебя внимательно.

— Я бы хотел предложить тебе свою помощь.

— В чем?

— Времени осталось очень мало. Завтра конфирмация Хаиме. Инквизитор обещал прийти, и он должен погибнуть на пороге синагоги.

— Откуда ты это знаешь?

— Я — друг Альваро.

— Ах, вот как.

— Об этом знаем только он и я.

— Думаю, инквизитор в придачу.

— Значит, он может не прийти?

— Вряд ли. Придет, но с охраной фамилиаров.

— Сколько их будет.

— Неизвестно.

— У нас должно быть столько же вооруженных.

— И еще один.

— А сколько уже есть?

— Один.

— Считай, что два.

— Санчо, ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— И ты готов на все?

— Да.

— Знаешь, что тебе грозит?

— Знаю.

— Это верная смерть.

— Знаю.

— И не боишься?

— А ты, Эли?

— У тебя уже была девушка, Санчо?

Лицо Санчо залилось краской.

— Ответь, не стесняйся.

— Да, — ответил Санчо.

— Ты боялся?

— Да.

— И я тоже.

— Правда? — обрадовался Санчо.

— Меня трясло, как в лихорадке. Первый раз.

Они посмеялись.

— Но это разные вещи, — Санчо покачал головой.

— Сила, преодолевающая страх, та же, и она сильнее страха.

— А все-таки это разные вещи. Ты меня не убедишь. Здесь страх перед смертью. Это совсем другой страх.

— «Любовь сильнее смерти…», — знаешь это стихотворение?

— Знаю, но…

— Идешь на попятную?

— Нет, ты не разочаруешься во мне.

— Санчо, нам нужны еще несколько человек. Таких, как ты.

— Времени не хватит… Ведь их надо подготовить.

— Нам не придется драться с конницей и пищалями.

В комнату вбежал мальчик с черной кудрявой головой.

— Это мой брат, Видаль, — сказал Санчо.

— Мы знакомы, — Эли протянул мальчику руку.

— Ты мне ничего не говорил, — обратился Санчо к брату.

— Не говорил, — признался Видаль.

— Примешь меня в свою десятку? — спросил Эли.

Видаль скривил пухлые губы:

— Не издевайтесь надо мной.

— Ты оскорбил Хаиме.

— Я сказал правду, — ответил Видаль.

— Ты повторяешь клевету, а это отравленное оружие врага. И ты ему помогаешь. Что ты об этом думаешь, Санчо?

— Трудно поверить, но…

Санчо замолчал. Прислуга внесла горшок горячего молока, хлеб и сыр.

Они уселись за круглым столом с мраморной столешницей. Вбежала белая, похожая на овцу, собака, а за нею, заслонив собой свет в дверях, показался высокий мужчина.

— Здравствуй, мир тебе, гость наш, — прозвучал низкий голос.

— Здравствуй, отец! — оба мальчика подошли и поцеловали мужчине руку.

— Это наш гость, дон Эли из Нарбонны, — сказал Санчо. — Вот, решил зайти к нам.

— Мир тебе, юноша! — Глава альджамы Шломо Абу Дархам поднял руку в приветствии. Был он в утреннем халате тонкого коричневого сукна. — Имя твое стало известным в нашем баррио.

Эли низко поклонился.

Санчо подвинул отцу стул. Дон Шломо Абу Дархам сел. Полы его халата разошлись и приоткрыли квадратный фартук с кистями ритуальных нитей на уголках. Дон Шломо провел ладонью по лицу, обрамленному седой бородкой.

— Скверное время ты у нас застал. В Нарбонне, по слухам, евреи радуются миру, благодати и своему достатку, — дон Шломо Абу Дархам погладил собаку по голове. — Как скоро ты покинешь нас?

— Не знаю. Как Бог скажет.

— Мы бы рады тебя видеть и после конфирмации, но тебя, наверно, заждались родители, а может, и невеста?

— У меня нет невесты. Мать умерла, а отец — в далеком путешествии.

— Значит, ты хочешь остаться?

— Не знаю. Если нужно будет…

— Это большая честь для нашего баррио. Значит, если нужно будет?

— Одному Богу известно.

— О нет, люди тоже кое-что знают.

Эли нерешительно покачал головой.

— Мои сыновья, Санчо и Видаль, обожают тебя и восхищаются тобой.

Эли ничего не ответил.

— А ты, оценил ли ты их по достоинству? Ведь у них в голове ветер и огонь.

— Хорошее сразу можно оценить по достоинству. На мой взгляд, они оба красивы и мужественны.

— У тебя тоже ветер и огонь в голове, — Шломо Абу Дархам бросил собаке кусочек сыра.

— Возможно, дон Шломо Абу Дархам, но я бы назвал это иначе.

— Как же?

— Огонь — это любовь, а ветер — дух…

— …разносящий пожар, — закончил фразу дон Шломо. — Сразу видно, что ты — потомок поэтов. Верно сказал Магомет: поэты — большие сумасброды. Для меня Коран не представляет особой ценности — одни повторы и перепевы, — однако с мнением о поэтах я согласен.

— Может, потому, что великие поэты давно умерли, а остальные не могут себя защитить. Нет ни ибн Габироля, ни Иегуды Галеви, так же, как нет и пророков.

— Наш гость — потомок знаменитого Иегуды ибн Гайата, — сказал Санчо. — Дон Эли по скромности об этом умалчивает.

— Я знаю, мне не следует напоминать. Хвалишь скромность иных, а у самого ее ни на грош. Я не хотел тебя обидеть, юноша, — дон Шломо повернулся к Эли. — Но не зря Господь Бог дал человеку разум. Начинать борьбу с гораздо более сильным врагом — безумство. Это ясно, как дважды два.

— Если бы Давид так думал, он бы не победил Голиафа, — заметил Санчо и покраснел.

— Вот именно! — воскликнул Видаль.

— Мы живем сегодня. Время больших поэтов и пророков миновало, да и героев тоже. Прошли времена Самсона и Давида. — На висках дона Шломо Абу Дирхама вздулись вены. — Они были сильны не человеческой силой, а Божьей.

— Бог не кончился, — вставил Санчо.

— Верно, сын мой! Я приму это к сведению. Но пока что, — дон Шломо Абу Дархам повернулся к Эли, — я хочу, чтобы мои сыновья жили. Это естественное право отца. Я бы не послушал Бога, как Авраам, который был готов принести в жертву Исаака.

— А естественное право сыновей? — спросил Эли.

— Слушать родителей, — ответил дон Шломо.

— Сыновья имеют право выбрать собственный путь, — сказал Эли.

— Путь сумасбродов, пагубный путь. Ты уничтожишь себя и нас, юноша. Не буди железа, пусть оно спит. Один раз тебе удалось выйти живым, но второй раз… Эли ибн Гайат, твой замысел известен не только мне. Когда цель становится известной врагу — следует прекратить действия.

— Следует выбрать иной путь. Цель всегда остается той же.

— Знаешь, сколько шпиков ходят по нашим улицам? — спросил дон Шломо Абу Дархам.

— Знаю одного.

— Кто это? Как глава альджамы, я обязан знать.

— К сожалению, я не могу сказать.

— Почему?

— Не могу.

— Как глава альджамы, я требую…

— Простите, но я не скажу…

— Я бы мог тебя вынудить, но не стану этого делать.

Дон Шломо Абу Дархам встал и вышел не попрощавшись.

Они сидели в молчании. Санчо и Видаль поникли головой.

— Мир вам, братья! — Эли направился к выходу.

На пороге мастерской стоял ремесленник из Кордовы в алой толедской ермолке.

— Я увидел привязанного коня и подумал: подожду-ка я и пожелаю вашей милости доброго дня, — сказал кордовский ремесленник. — Вашей милости это нужнее, чем всем нам. Каждый из нас думает лишь о себе, о своей жене, о своих детишках. В своих заботах мы соединяемся с теми, кто думает о своих близких. Все мы посредством своих близких заботимся обо всех. Вы, ваша милость, пребываете в заботах обо всех. Думаю, сам Бог вас послал. Когда вода доходит до уст, Бог посылает своего посланника и велит ему идти, как Моисею к фараону, дабы позволил тот евреям выйти из Египта в Землю Обетованную. Но народ израильский был тогда в рабстве у одного властелина, а теперь — у семидесяти семи царей. Теперь труднее освободить народ и повести его в Землю Обетованную. Понадобилось бы семьдесят семь Моисеев, а у нас нет ни одного. Я расскажу вам о страшных временах, когда уже не было спасения, когда отец мой погиб от железного прута, истекая кровью. Кровь брызнула и на меня. Мне было тогда десять лет… Ваша милость направляется в синагогу? Я тоже. Значит, нам по пути, и если не погнушаетесь, я буду сопровождать вашу милость. Вы на коне в такую рань. И лицо разгневанное. Неужели глава альджамы принес из города еще более мрачные вести? Он был вчера у инквизитора и вернулся перед самой вечерней молитвой. Разве могут быть вести хуже тех, что мы знаем? Ой, могут. Вчера над городом расстилался дым. Да и сегодня его чувствуешь. А вчера люди закрывали двери и окна, не прикасались к еде — казалось, от нее пахнет человечиной. Ветер дул оттуда. Что будет? Снова бежать? Куда? Один из гостей дона Бальтазара говорит: «Бегите в Турцию». А турецкий султан выжмет из нас пот, мы ему отдадим все свои силы, покажем все, что умеем, обучим его людей, а потом он выгонит нас, как не раз случалось. Надо, чтобы под ногами была твердая почва, а где такая почва для нас? Если б знать, я бы на коленях туда пополз. Это правда, что завтра инквизитор придет в баррио? По ночам страх сжимает мне сердце, а крик будит жену. Что делать? У кого искать помощи? Ваша милость, как Мессия, на коне. Уже был такой Мессия и не один. Был Бар-Кохба. Раввин Акиба назвал его Божьим помазанником. Но Бар-Кохба не победил Адриана. Он погиб, а значит, это был не Мессия. Сколько же Мессий, пришедших до времени! Ни один из них не помог, а сами погибли! Мне было десять лет, когда в наш городок Кариота прибыл Хизкия бен Иммануэль из Феца, в лохмотьях, с большим посохом, как Моисей. Он не стриг волос, не пил вина, не ел мяса, питался сухим хлебом да водой, постился, призывал к посту и покаянию. Он проповедовал в синагоге в присутствии раввина и старейшин. Призывал к покаянию за грехи, ибо настало время. Его слушали — слушал раввин, слушали старейшины. Глаза его горели огнем, а пот заливал лицо. Мороз пробегал но коже от мысли о конце света, однако и радость была немалая от того, что дождались мы дней Моисеевых. Он возносил руки, как Моисей, сходивший с Синая с каменными скрижалями, он громко кричал, что поведет евреев через море в Землю Обетованную, на священную гору Мория[111] и к реке Иордан. Он обещал восстановить храм Соломона. И тогда закончится мука, ибо из семидесяти семи стран выйдут евреи, как из Египта, и поселятся на собственной земле, и снова станут народом, и заживет каждый иудей под своей смоковницей и виноградной лозой, как повторял мой отец, царствие ему небесное, ибо там пребывают мученики за веру. Никогда не угасала в народе надежда на возвращение домой, где мать Рахиль стоит на развилке дорог, плачет, ожидает возвращения сыновей, разбросанных по свету, словно плевелы. Наша тоска — тоска детей по своей матери. Так говорил Хизкия бен Иммануэль. Женщины плакали за решеткой на галерее, раввин сидел, поднеся руки к лицу, будто прикрыв глаза, а на самом деле он прятал слезы. Я хорошо это помню, ибо на следующий день случилось страшное. Хизкия говорил, что молитва — наше оружие. Пусть другие народы ведут войны для захвата чужих земель, мы же пойдем с песнями и молитвой, и будет она нашей хоругвью. Он сорвал с себя белую молитвенную шаль с голубой каймой и стал размахивать ею над головами. Евреи воскликнули: «Мы с тобой, Мессия!» Его благословил раввин: положил на голову руки, как кладут таннаи[112], когда назначают своих преемников. Хоть я из ремесленников и занимаюсь выделкой кож, я это знаю, ведь учителя наши и мудрецы были сапожниками и столярами. «Будь благословен, ниспосланный нам Богом, — сказал раввин. — Завтра ты разделишь посохом своим воды Гвадалквивира, как Моисей воды Тростникового моря. И пройдем посуху на тот берег, и начнется наш путь к Сиону. А Гвадалквивир будет для нас началом. Пусть каждый приготовится. Пусть все соберутся у каменной старицы…» Опустели еврейские дома. Вышли стар и млад, мужчины и женщины. Множество людей собралось на берегу. И тут раздался крик. Убийцы окружили нас, оставив свободным только берег. С открытой повозки они стащили окровавленного человека. Это был Хизкия бен Иммануэль. Кровь залила ему глаза и лицо. С него сорвали одежду. На груди мечом был вырезан крест. Его привязали к железному столбу, а столб вкопали в землю. Двое полуобнаженных великанов секли его мокрыми толстыми веревками, и кожа кусками отваливалась от тела. «Вот он, ваш Мессия!» — кричали они, приказав народу плевать ему прямо в лицо. Кто не соглашался, того убивали железными прутьями. Эту смерть приняли многие мужчины, женщины и дети. Когда подошла очередь моего отца, он плюнул убийцам под ноги. Его ударили по голове, и кровь брызнула в мою сторону. Мать схватила меня и кинулась к каменистой старице, а оттуда в воду. Плавать мы не умели. Кто-то нас вытащил на другом берегу. Мало кто уцелел — убивали тех, кто плевал, и тех, кто не плевал. Спасшиеся бежали в Кордову, это недалеко от Кариоты. Мы с матерью бежали в Кордову, потому что там жил наш родственник — брат моего отца. Потом я вырос, женился, у меня родился сын.

А когда он подрос, нам снова пришлось бежать…

Дом безмолвствовал.

У раввина даже прислуга может поспать подольше. Только пес Апион заворчал, увидев Эли.

На втором этаже, над галереей, окружающей патио, открылись ставни — видимо, встала Каталина.

Эли отвел Лайл на хозяйственный двор и привязал рядом с мулами. Ясли были пусты. Он подождал, надеясь, что придет Каталина.

Но Каталина не шла.

«Боже, — подумал он. — Уже завтра». Остался всего лишь день. А еще ничего не сделано. На кого он может рассчитывать? «Кто те, что идут? Кто же и кто пойдет?» Так спросил фараон, когда Моисей потребовал отпустить евреев из Египта. Он все должен сделать сам. Эли сунул руку за пазуху, вытащил пергамент и развернул его.

«Братьям новохристианам и братьям евреям слово благодати и мира. О дух Израиля! Сколь выше ты своих притеснителей…»

Эли задумался. Что с Алонсо? Что с Гонсало и Фернандо? А Эльвира? Не покончила ли она с собой?

Может ли он рассчитывать на Санчо, сына главы альджамы? Где найти людей? Как поступить с Марианной? Нужно еще раз поговорить с Каталиной. Нельзя поставить Марианну перед судом альджамы без доказательств вины.

Опустив голову, он поднимался по лестнице, опираясь о перила внутренней галереи. Дверь в его комнату была приоткрыта.

Эли умыл лицо холодной водой, вынул из переметной сумки шелковый кошель с золотым Щитом Давида. В кошеле лежал тефиллин.

Во дворике ему повстречался Альваро.

— Ты куда так рано? — спросил Эли.

— Я всю ночь не спал.

— Понимаю тебя, дружище.

— Спасибо, большое тебе спасибо, — пробормотал Альваро.

— За что?

— За разговор с доньей Кларой. Она потом позвала Изабеллу к себе в спальню и сказала, мол, пока она жива, она не позволит своей внучке выйти замуж за первого встречного.

— Первого встречного? Так и сказала?

— Может, и не так, но смысл таков. Что делать, ума не приложу.

— Мы еще поговорим об этом. Я собираюсь в синагогу, пойдем со мной.

— В это время? Когда там молится простой люд — ремесленники и мелкие лавочники? Это первое богослужение…

— А ты предпочитаешь второе?

— Мы всегда ходим с раввином доном Бальтазаром.

— Мне бы хотелось, чтобы ты пошел со мной.

— Нет-нет, — Альваро решительно покачал головой.

— А я-то думал, что могу на тебя положиться.

— Прости, дон Эли.

— Понимаю…

Эли сделал несколько шагов и остановился.

— Альваро…

— Слушаю тебя.

— Что ты думаешь о Санчо, сыне главы альджамы Шломо Абу Дархама?

— Он мне нравится.

— Он назвал тебя своим другом.

— Можно сказать и так.

— Он мужественный и благородный, верно?

— Скорее всего, да…

— Тебя раздражают мои вопросы?

— Меня все раздражает. Уж лучше умереть.

— Не отчаивайся, выше голову, все будет хорошо.

— Может, мне с ней тайно обвенчаться и бежать в Толедо?

— Неплохая идея. Но подожди до утра, тогда и поговорим.

— Ты издеваешься. Я тебе открываю тайну…

— Я тебе тоже открою тайну.

— Какую?

— Донья Клара, к сожалению, права.

Альваро побледнел, слезы застыли у него на глазах.

— Бедный Альваро, — Эли снисходительно погладил его по щеке.

На площади Давида Кимхи начиналась дневная суета.

Женщины несли корзины, полные фруктов и овощей, расставляли перед домами лотки и прилавки. В утреннем солнце сверкали их обнаженные загорелые плечи. На расстеленных тканях лежали горы апельсинов, красных гранатов и недозрелых лимонов. Косы сплетенного лука и чеснока свисали с перекладин. Над глиняными горшками с бобами и чечевицей поднимался пар.

На отдельных столах стояли деревянные блюда со сластями: миндальной нугой, жареными орехами, треугольными пирожками, оставшимися после праздника Пурим.

Появились женщины в серых и коричневых платьях с корзинками для покупок. Пустынная тихая площадь стала оживленной.

Мужчины — лавочники, ремесленники и мелкие купцы шли на первое богослужение в синагогу.

Служба подходила к концу.

Царила тишина Восемнадцати славословий, которую иногда нарушал чей-то шепот или вздох. Немая молитва уже кончилась. Хаззан, стоящий возле столика, сделал три шага назад, потом три шага вперед и громким стихом прервал молчание. Взойдя по ступенькам, он приблизился к Ковчегу Завета, открыл дверцы, украшенные золотым Щитом Давида, и вынул родалы.

— «Отец милосердный, — запел он громко, — окажи ласку Сиону, возведи заново стены Иерусалима, ибо в Тебе наша единственная надежда, Царь наш, Боже, Владыка Вселенной».

Он отнес родалы на алмемор[113] и положил их на длинном яшмовом столе, потом снял с Торы пурпурное одеяние, и два мальчика развернули родалы. Один из них рукой, обернутой в белую молитвенную шаль, показал хаззану начало главы, а потом поднес эту руку к губам.

— «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Владыка Вселенной, давший нам Тору правды и вечную жизнь, благословен Господь, давший нам Тору»[114], — произнес хаззан, прочтя коротенький абзац.

В синагоге все пришло в движение. Многие снимали белые молитвенные шали и тефиллин и выходили. Тора была отнесена назад, в Ковчег Завета, и был прочтен последний сокращенный каддиш — поминовение умерших. Те, что остались, тоже спешили по своим делам. Синагога наполнилась скороговоркой последней молитвы.

Эли опоздал. Он не надел тефиллин, даже не вынул его из кошеля. После слов «и скажем: аминь» он подошел к столику. Он узнал хозяина, когда тот снял шаль и открыл лицо. Это был кордовский ремесленник.

— Молодежь уже почти вся разошлась, — сказал Эли. — Пожалуйста, задержите хотя бы тех, кто еще остался, я хочу с ними поговорить.

— Не уходите, — громко произнес ремесленник из Кордовы, — наш гость, дон Эли ибн Гайат, имя которого стало дорого нашему баррио, хочет вам что-то сказать. Подойдите ближе и послушайте.

К алмемору приблизился старик в сером свободном балахоне, в шляпе с плоской тульей и подвернутыми полями. Столик окружили молодые люди, посреди синагоги образовалась группа мужчин среднего возраста. На ступеньки алмемора взбежал юноша. Вытертый кафтан зеленого бархата был расстегнут на груди, узкие ноговицы поддерживал на бедрах широкий пояс, красный помпон суконной шапки свисал возле уха.

Первым отозвался старик в сером балахоне:

— Меня зовут Урий, а кличут «старый золотарь». Да умножит Господь силы твои, благородный юноша! И хотя я золотарь, золота у меня немного, ровно столько, чтобы не стать его рабом. Но то, что у меня есть, я охотно отдам, если нужно будет.

Эли разглядывал мужчин, стоящих возле алмемора. На их лицах, опаленных солнцем и изнуренных работой, появились улыбки. Это были отцы семейств, на ком лежала забота о хлебе насущном. Среди прочих Эли увидел торговца оружием Хосе Мартинеса. Они раскланялись.

— …и благодарим тебя, юноша, за то, что захотел к нам прийти. Да вдохновит тебя Господь на хорошие мысли.

Из группы стоящих возле столика выскочил маленький человек с черными глазами и редкой бородкой. Поднявшись на цыпочки, он скрестил худые ноги в пышных шароварах и поклонился Эли:

— Я никакой не золотарь и не торговец, но зато у меня маленькая сапожная. Починяю сандалии. На башмак кладу такую латку — никто не заметит. И дыры нет, и латки не видно. Пусть скажет наш старый золотарь, наш почтенный Урий, он еще у моего отца, царствие ему небесное, башмаки чинил…

— Мейлех, — прервал его кордовский ремесленник, — наш гость пришел сюда не тебя слушать, а чтобы его послушали.

— Что верно, то верно, — сапожник Мейлех махнул рукой. — Я только хотел сказать, что слова Урия и мои мысли — это одно и то же. И хотелось бы добавить, чтобы наш гость не думал, мол, перед ним неизвестно кто. Урий — гордость нашего баррио…

Мужчина в сером рабочем кафтане поднял руку, прося слова.

— У меня вопрос, — начал он, но его прервал ремесленник из Кордовы.

— Так не годится. Мы тут говорим, а у нашего гостя неотложные дела. Пусть он выскажется. А потом, если останется время, каждый скажет все, что хочет.

Зли вытащил из-за пазухи пергаментный свиток.

— Это будет не речь, а тайный листок, — он развернул пергамент. Высохшие чернила отливали медью. — «Братьям новохристианам и братьям евреям слово благодати и покоя! — читал он. — О, дух Израиля! Сколь выше ты своих притеснителей, сошедшихся в языческие храмы идолопоклонства! Господь Бог наш, Господь един, и нет другого, кроме Него. Разве отыщется иудей, который по воле своей сменит скромные шатры Иакова на роскошь церквей? Разве отыщется иудей, который по воле своей сменит премудрых к безгрешных раввинов на пап и князей церкви, живущих в излишествах и в разврате?» — Эли оторвал глаза от пергамента и перестал читать. Теперь он говорил от себя: — Каждый из вас знает, какая опасность нависла над баррио. Враг не только убивает, сжигает на костре, он глумится, унижает, втаптывает в грязь и хочет надругаться над нашим святилищем — домом молитвы, Он хочет растоптать наш дух и достоинство, дабы сделать нас стадом, покорно идущим на костер. Преградим же ему путь. Вы знаете: завтра инквизитор Сан-Мартин собирается переступить порог синагоги с крестом, на груди, войти со своими необрезанными фамилиарами в храм, где находится святая святых — Ковчег Завета. Я хочу вдохнуть в вас дух Маккавеев, Бар-Кохбы и Ревностных[115], кровью своей преградивших Титу вход во храм. Презрим же смерть и мы, ведь речь идет о защите нашей гордости, нашей Торы и веры в Единого Бога! Будьте готовы завтра, но еще более — в последующие дни, когда призовут мужчин, женщин и даже детей на борьбу. Да не убоимся врага! Он слабее нас, ибо за нами Бог. Да будет вечным имя вашего баррио! Пусть светит оно, словно факел, во мраке рассеяния народа. И скажут отцы сыновьям: «Будьте, как они!», а мужья женам: «Родите нам таких героев!» Завтрашний день станет лишь началом, и для него понадобится немного людей, но потом да окрепнут руки наших притесненных братьев. Потом станьте, как один, плечом к плечу. Поднимите хоругвь Иегуды, — Эли вновь развернул пергамент Алонсо. — «Братья, сколько вытерпели вы, принимая крещение. Не стало оно для вас убежищем. Вас поглощает бездна зла. Не одно столетие глумится над вами все тот же враг, он один во всех палестинах. От проклятой памяти Апиона Фивского до Торквемады — злого духа королевы Изабеллы. Но сколько они ни срезали ветвей, сколько ни рубили кроны — ствол остался и сохранится на веки вечные. Ам Йисраэль хай! Народ Израиля жив и жить будет вечно. Шма Йисраэль, Адонай Элогэйну, Адонай Эхад!»

— Ам Йисраэль хай! — воскликнул ремесленник из Кордовы, а за ним и все остальные:

— Леолам ваэд! Навеки!

— Аминь! — закончил Эли.

— Аминь села, — ответила синагога.

— А теперь, — обратился кордовский ремесленник к мужчине в сером рабочем кафтане, — задавай свой вопрос.

— Теперь уже не о чем спрашивать, — ответил мужчина, — но одно меня мучает, и об этом я скажу: у нас никого нет.

— Рейвен прав, — громко вздохнул маленький человек с острой реденькой бородой, — я об этом же хотел сказать. Он мои мысли читает.

— Наш раввин дон Бальтазар делает то, что считает нужным его жена донья Клара, — сказал Рейвен. — А донья Клара печется только о своей семье. Наш раввин не знает наших печалей, разве что женщины приходят к нему с единственным вопросом: кошерная ли курица. А так, у него одна дорожка: из дома в синагогу и обратно. Другие раввины учат в йешиботах[116] бесплатно, а у него сынки богатых родителей, и они ему за это платят.

— Хорошо, но что из этого следует? — спросил торговец оружием Хосе Мартинес.

— Я еще не кончил, — продолжал Рейвен.

В то же время на ступеньках алмемора заговорил юноша в расстегнутом на груди зеленом кафтане:

— Говори, говори, Рейвен! И не только это.

— А что делают наши старейшины? — спросил Рейвен. — Что делает глава альджамы Шломо Абу Дархам? Заботится лишь о том, чтобы сборщики сдирали с нас налоги, которые увеличиваются день ото дня: ведь идет война, и королю нужны деньги, а глава альджамы и старейшины хотят выслужиться перед его приближенными. Вы спросите, зачем я это говорю? Не для того, чтобы пожаловаться — сейчас не время. А чтобы сказать: у нас никого нет…

— Ой, Рейвен, самое главное скрываешь, — воскликнул со ступенек альмемора юноша в зеленом кафтане. — Что ты еще знаешь о раввине?

— Больше ничего.

— Боишься, — юноша засмеялся.

— Дов! — грозно закричал ремесленник из Кордовы. — Ты пришел на первое богослужение, а я сразу подумал: он скрывает нечистые намерения. Нет у тебя уважения ни к старшим, ни к нашему гостю, дону Эли ибн Гайату из Нарбонны.

— Уймись! — маленький человек погрозил ему кулаком. — Не то получишь на орехи. Ты чего выскочил на алмемор? Важнее всех, что ли?

Дов рассмеялся.

От группы собравшихся возле столика отделился коренастый человек средних лет с темным, почти черным лицом.

— Конечно, — он поклонился Эли, — у нас никого нет. Когда я сидел на первой лавке в школе, — до второй я уже не дошел, — отец решил взять меня к себе в кузницу. Так вот, там меня учили, и я на всю жизнь запомнил мудрость: «Если сам себе не сделаешь — никто тебе не сделает». Я знаю: сила моих рук не слабее их силы. Железо, которое я кую, не хуже их железа.

— Верно, Нафтали, правильно! — слабым голосом воскликнул старый золотарь Урий. — Хотя, — тут он заколебался, — не совсем. Бог посылает нам человека, Бог дает нам лекарство от хвори. Как говорится, будь благословен, гость, чьи башмаки припорошены дорожной пылью, будь благословен, гость из далекого края. Нафтали, наш гость одержал верх над самим инквизитором. А коли так, почему более слабый противник ему не уступит?

Дов, стоящий на ступеньках алмемора, хихикнул:

— Диспут — это словесная борьба. Я понимаю Нафтали. Он говорит, железо за железо, как если бы сказал: око за око, зуб за зуб. Верно, Нафтали? Можно выигрывать в словах, но гибнуть от железа. У меня вопрос: о чем говорил раввин дон Бальтазар с инквизитором?

— Дов прав, — вставил маленький человек. — Я тоже не прочь узнать. Ну и умен же ты. Если б меня не опередил, я бы сам спросил.

— Вопрос Дова неумный. — Ремесленник из Кордовы покачал головой. — Никто не может знать, о чем они говорили, ведь никого при этом не было. Только сам раввин дон Бальтазар мог бы ответить на этот вопрос.

— Вот-вот! — воскликнул Дов.

Эли сделал успокаивающее движение рукой.

— У меня тоже вопрос: откуда вы знаете, что я выиграл? При нашем разговоре тоже никто не присутствовал. Мне вы почему-то верите, а ведь вы меня совсем не знаете. Не окажется ли завтра, что и меня станете подозревать? Может быть, не самим вам это придет в голову. Сам инквизитор внушит такую мысль.

— Пусть ваша милость не пренебрегает нашим доверием, — кордовский ремесленник обратился к Эли. — Мы видели, как ваша милость въехал в баррио на коне. Тогда сердца наши наполнились радостью. Мы знаем, что на площади Огня ты осмелился крикнуть. Ты дал нам веру, и нельзя ее у нас отнимать.

— Верно, верно, — закивал головой золотарь Урий.

Маленький человек подошел к Эли и низко ему поклонился, приложив руку к сердцу.

— А я доверяю тем, кто горит на костре.

— Это страшно, закройте ему рот, — возмутился ремесленник из Кордовы.

— Пусть говорит, — крикнул Рейвен.

— Так в чем ты подозреваешь раввина? — обратился к Дову Эли.

— Люди спрашивают, почему на следующий день после разговора раввина с инквизитором начали забирать новохристиан. Их не выпустили, как раввина, а послали на смерть, — ответил Дов.

— Глава альджамы Шломо Абу Дирхам тоже был у инквизитора! — замахал руками ремесленник из Кордовы.

— Дон Шломо Абу Дирхам сразу же рассказал о разговоре своему сыну Санчо, а тот мне. — Дов встряхнул головой. — Да-да, сразу же рассказал. А раввин дон Бальтазар?

— Значит, главе альджамы ты веришь? — спросил Эли.

— Да.

— Превосходно! Выходит, все-таки можно быть у инквизитора, вернуться домой и не быть на подозрении.

Дов молчал.

— Ты спрашиваешь, о чем раввин дон Бальтазар говорил с инквизитором, — продолжал Эли. — Я знаю, о чем, и расскажу тебе, но поклянись, что ответишь на мои вопросы.

— Отвечу, — сказал Дов.

— Я знаю о разговоре раввина дона Бальтазара с инквизитором от двух людей: от раввина и инквизитора.

Дов покачал головой.

— Не веришь? Неверие — родная сестра клеветы. И она, как зараза, поражает наилучших. Итак, ты подозреваешь, что раввин — доносчик?

Дов молчал.

— Говори! — воскликнул старый золотарь. — Ты ведь обещал.

— Скажу, скажу, — Дов переминался с ноги на ногу. — Скажу в присутствии раввина дона Бальтазара. Только пусть сначала он расскажет о разговоре с инквизитором.

— А чего ждать? — спросил маленький человек. — Раз начал — не останавливайся на полпути, иди до конца. А то можно подумать, что все это вранье.

— Чего же вам еще надо? Он все сказал. — Рейвен нахмурился. — Правду знает один лишь Бог. Ты мне велел говорить, так что мне сказать? — обратился он к Дову. — Мы не знаем, кто доносчик, а кто клеветник. Правду человек знает лишь о себе самом, а о других — не знает. Каждый может подумать, почему раввин дон Бальтазар молчал после того, как вернулся от инквизитора.

— Чтобы не испортить субботы, — ответил Эли.

— А потому и объявил в субботу пост? — спросил Дов.

— Вот именно, — подхватил Рейвен. — Раввин дон Бальтазар говорил, что будет несчастье, но за нас он не заступился. Раввин — пастырь, мы же — его стадо, а инквизитор — волк. Так как же дон Бальтазар защищает нас от волка?

— Он защищает только одну овечку, — маленький человек почесал свою редкую бороденку. — Своего сынка Хаиме.

— Истинная правда! — воскликнул Дов.

— Выкладывай свои карты на стол! — крикнул Эли. — Покажи, что там у тебя!

Дов молчал.

— Делаешь вид, будто знаешь больше, чем говоришь.

Дов сбежал со ступенек алмемора.

— Говори все, что знаешь.

— Тебя к суду привлечь надо.

Дов молчал.

— Молчишь? Откуда у тебя сведения?

Дов застегнул кафтан и, прищурившись, улыбнулся.

— Я сказал все.

— Молчишь… — Эли приблизился к альмемору и обратился к собравшимся вокруг столика. — Вот голос навета. Когда его не спрашиваешь, он говорит, а когда спросишь — молчит.

Дов растянул в улыбке тонкие губы, обнажив белые зубы.

— Как зовут твоего отца? — Эли побелел от гнева.

— Цви. Меня зовут Дов бен Цви, — ответил он.

— Это сын одного из старейшин альджамы, — маленький человек поднял палец вверх.

— Следует предостеречь баррио от этого имени. — Эли, не торопясь, возвратился к столику.

Торговец оружием Хосе Мартинес сделал несколько шагов вперед и, поправив бархатную шапочку, остановился между столиком и алмемором.

— Подозрения падают на каждого. Это неприятный, но не опасный недуг. Опасная болезнь — это клевета. Храни нас Бог от нее. Даже будучи вылеченной, она оставляет следы, словно оспа. Ты согласен, Дов? Подумай хорошенько и ответь. От этого зависит многое. Больше, чем ты думаешь.

Дов молчал.

— Твое молчание означает, что ты не согласен. Выходит, это не только подозрение? — Хосе Мартинес сделал паузу. — Если не хочешь говорить, отойди от алмемора. Если это больше, чем подозрение, представь доказательства. Иначе запрем тебя в темницу альджамы без хлеба и воды, и будем держать там до тех пор, пока не признаешься. А потом… даже родитель твой, член совета старейшин, тебе не поможет.

Дов вспыхнул:

— Я сюда еще вернусь! И не побоюсь ваших угроз! Я не клеветник! — он выбежал из синагоги.

Долгое время все молчали.

— Надо что-то сделать, — прервал молчание старый золотарь Урий. — По баррио ходят слухи. Делать вид, будто их никто не слышит, бессмысленно. Но я не понимаю, почему Дов не хочет всего сказать. Надо что-то сделать. Так или иначе, сейчас мы ничего не придумаем.

— Развеять сомнения может лишь сам раввин дон Бальтазар, — это был голос Рейвена. — У Дова, кажется, нет доказательств, но раввину он может бросить обвинение в лицо, чтобы все слышали и видели. И тогда, чтобы защититься от клеветы, раввину придется поклясться.

— Поклясться? Это невозможно! — воскликнул Эли.

— Это единственный выход, — сказал Рейвен, — а Дова за стенами баррио забросают камнями, дабы на раввина дона Бальтазара не пала тень подозрения. Без клятвы раввина никто не осмелится поднять руку на Дова.

— Для этого должен быть суд, — вставил торговец оружием Хосе Мартинес.

— Когда? Ведь завтра конфирмация! — воскликнул золотарь Урий. — Раввин должен очиститься, чтобы благословить сына.

— Если может очиститься, значит, он чист, и, стало быть, суд можно устроить после конфирмации, — сказал ремесленник из Кордовы.

— Вы говорите: надо устроить суд, — Эли окинул всех взглядом. — Но над кем? Для меня ясно одно: если дело дойдет до суда, то судить надо Дова, но только если из его слов сложится явное обвинение. Однако его обвинение не будет явным и окажется клеветой, потому что ни один свидетель его не поддержит. Выходит, что раввину нельзя даже намекать о клятве. Суд мог бы состояться завтра после Вечерней молитвы, то есть после конфирмации.

— Клятва должна быть, — настаивал Рейвен.

— И я так считаю, — вставил маленький человек.

— Неслыханно! — воспротивился кордовский ремесленник. — Раввину клясться перед молокососом! До чего же это мы доведем нашу святую альджаму? Каждый прохвост начнет нами помыкать!

— Раввин поклянется в синагоге перед народом, а не перед прохвостом, — сказал Рейвен.

— Спорить не о чем, — заметил торговец оружием Хосе Мартинес. — Дов пожелал все сказать в лицо раввину. Посмотрим, осмелится ли. Думаю, смелости ему не хватит. Высказал подозрение и убежал.

— Золотые слова. Дай Бог тебе здоровья, Хосе Мартинес. — Старый золотарь Урий поднял глаза вверх. — Да благословит тебя Господь. Но пора уже разойтись по своим делам в мире и согласии.

— Прежде чем вернетесь к своим занятиям, — Эли развел в стороны руки, будто хотел их задержать, — послушайте, что я вам скажу. Я скажу вам, а вы передайте другим, чтобы все знали. Завтра никто не встанет за прилавки, никто не откроет лавочки, никто не сядет за уличный верстак. Завтра закройте свои магазины и ворота домов. Пусть мужчины соберутся в синагоге, а женщины останутся дома смотреть за детьми, чтобы не вышли они на улицу. Пусть улицы будут пусты, а баррио безлюдно. Пусть будет тишина, как в городе умерших. А теперь возвращайтесь домой в мире и согласии. Да укрепит Бог ваши сердца. Не сейте страха, но живите словами надежды. Бог с нами. Завтра — день испытаний, а потом придут дни храбрости и мужества. Крепите сердца и повторяйте как молитву: «Народ Израиля — Божье воинство, а мы — его передняя стража». Слышали, что я вам сказал?

— Слышали, — был ответ.

— Слышали и готовы исполнить?

— Слышали и готовы исполнить.

Синагога опустела. Остался только Нафтали, а вместе с ним еще трое. Три брата — высокие, широкоплечие.

— Они владеют оружием, — сказал Нафтали.

— Отлично, — обрадовался Эли, — оружие получите у Хосе Мартинеса. Бесплатно. Возьмите столько, сколько унесете.

— Кто мы такие, чтобы оружие нам дали бесплатно? — спросил Нафтали.

— Покажешь ему сандаловый ларчик с игрушкой на Ханукку. — Эли отдал подарок Хосе Мартинеса Нафтали. — Выбирайте короткое оружие — кинжалы и кортики.

Они вышли из синагоги и попрощались на площади Давида Кимхи.

Эли ждал, когда Йекутьель вернется из синагоги.

Первым явился гранадский раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа. Увидев Эли, он покачал головой и произнес только одно слово:

— Кош-мар!

— Что случилось? — спросил Эли.

Но гранадский раввин махнул рукой и начал быстро подниматься по лестнице, рукой поддерживая полу бурнуса.

Лейб-медик Иссерлейн стремительно пробежал через всю трапезную, будто за ним кто-то гнался.

— Позвольте узнать… — Эли хотел его задержать.

— Ах, оставьте меня! — сдавленным голосом выкрикнул он. — Уезжаю.

Палермский раввин Шемюэль Провенцало в небрежно запахнутом халате, еле волоча ноги и шевеля губами, шепча что-то под нос, взбирался вверх по лестнице, опираясь на перила.

Йекутьель сопровождал раввина дона Бальтазара и Хаиме. Эли последовал за ними темными переходами. Раввин дон Бальтазар и Хаиме вошли в библиотеку, и Йекутьель притворил за ними дверь.

— Что случилось? — спросил Эли.

Йекутьель ничего не ответил.

— Я тебя разыскиваю и жду, чтобы ты мне рассказал, что произошло в синагоге. Так что же там случилось? — спросил Эли.

Йекутьель головой показал на дверь библиотеки:

— Тише, пожалуйста.

— Что случилось? — прошептал Эли.

— Я схватил и выволок его из синагоги.

— Дова?

— Да.

— Кто он такой? Что ты о нем знаешь? Почему он это делает?

— Это, увы, сын уважаемой семьи Абравалла. Его отец — богатый купец, один из наших старейшин.

— Дов — агент инквизитора.

— Не верится. Неужели он это делает из-за денег?

— Возможно, из-за денег, а возможно, из ненависти.

— Из ненависти к раввину? Что ему сделал раввин?

— Не только к раввину. Ко всем.

— Нет, скорее всего, от страха.

— Возможно, — Эли пожал плечами.

— Но если бы от страха, то он побоялся бы выйти на алмемор! Перед всеми и перед раввином…

— Просто шпик.

— Это ужасно.

— В чем он обвинил раввина?

— Уста мои этого не повторят.

— А что ответил раввин?

— Рухнул в кресло, не сказав ни слова, будто сознание потерял. Дону Энрике пришлось, приводить его в чувство.

— А что люди? Никто не вступился за раввина?

— К сожалению, никто.

— И чем дело кончилось?

— Некоторые считают, что должен быть суд.

— А раввин?

Йекутьель развел руками.

— Он может меня сейчас принять?

— Они с Хаиме повторяют завтрашнюю речь.

— Спроси раввина, примет ли он меня.

Йекутьель кивнул головой и бесшумно проскользнул в библиотеку. Через минуту он вышел.

— Раввин дон Бальтазар ждет вашу милость, — Йекутьель поклонился и пропустил Эли в библиотеку.

Раввин дон Бальтазар и Хаиме сидели над раскрытой книгой у конторки.

— Мир тебе. — Раввин дон Бальтазар на минуту задержал в своих пальцах ладонь Эли.

— Мир тебе, рабби. — Эли склонился к руке раввина дона Бальтазара.

— Хаиме, ты свободен, — обратился раввин дон Бальтазар к сыну.

Мальчик поднял на Эли заплаканные глаза и вышел без слова.

— Хаиме плакал? — спросил Эли.

— Да, увы, и это уже не плач ребенка.

— Для нашего времени он слишком чувствителен.

— Я говорил ему, что Исаак доверял своему отцу Аврааму, даже когда увидел жертвенный нож на своем горле.

— Неужели, упаси Господи…

— Я готов отдать место раввина за веру своего сына. Боюсь, что камень, брошенный в него мальчиками вчера, и камень, брошенный в меня сегодня, оставят незаживающие следы. Боюсь, что я уже потерял его. — Раввин закрыл книгу, положив на нее обе руки.

— Я буду защищать тебя, рабби.

— Как ты собираешься меня защищать?

— Я сделаю все, что в моих силах. Наилучшей защитой станет завтрашняя встреча с инквизитором. Это будет удар по главному источнику зла.

— Благодарю за веру в меня. Даже у Моисея были минуты сомнения. Но… но инквизитора не убивай.

— Это корень зла. Нет ничего более страшного, чем эта клевета. Он источник клеветы, еще одной — среди моря клеветы от начала света. Мы не верим в ту, рожденную древле, так с чего нам верить в нынешнюю?

— Благодарю тебя. Но грязь клеветников не смоешь бесследно. Выстоишь ли ты в своей вере?

— Выстою.

— Даже если меня оставят все?

— Рабби!

— Разве ты не видишь — половина баррио против меня. Остальные ждут суда и моей клятвы. Ты один веришь. Не в меня, а в предводительство. Хочешь спасти место раввина, как спасают Тору.

— Рабби!

— Они жаждут суда. Я бы мог встать перед судом, но они хотят от меня клятвы…

— Ты никогда не будешь клясться, — на пороге стояла донья Клара в черной тюлевой накидке. — Раввин, который клянется в том, что он не виноват, перестает быть раввином.

— Я уже перестал им быть.

— Кто это тебя устранил? — донья Клара быстро подошла и оперлась на стол. — Ты был и остаешься раввином, и никогда раввин дон Бальтазар Диас де Тудела не встанет перед судом общины в качестве обвиняемого.

— Я сделаю это для Хаиме. Я отрекусь от места, и пусть судят не раввина, а простого человека. Это был мой народ, теперь же пусть он судит меня, как одного из многих.

— Обвинение, независимо от исхода дела, остается обвинением. Ударь невиновного — разве ему не так больно, даже если потом разгласить на каждом углу, что он невиновен? Удар есть удар. Что из того, что тебя оправдают? В это можно верить и не верить. Раввин не защищается перед судом, раввин приходит на суд. Раввин не клянется, он бросает проклятие. Для этого не нужно трибуналов. Проклятого вышвыривают за городские стены и забрасывают каменьями. Только тогда зло уничтожено, а подозрение снято.

— Ты уверена? Ты бы поклялась?

— Молчи! Молчи! — воскликнула донья Клара, закрыв руками уши. — Ты еще спроси, твоя ли я жена.

— Мой младший сын, услада моей старости, не верит мне, сомневается.

— Это моя забота.

— Подозрения раздирают его, мальчик тает на глазах, солнце потемнело для него, и для меня оно тоже потемнело, ибо кто может мне поверить? Это уже мои дела с Богом. Только мы вдвоем знаем правду.

— Есть и третий, — спокойно сказала донья Клара.

— Кто такой? — спросил раввин дон Бальтазар.

— Инквизитор.

Раввин дон Бальтазар широко раскрыл глаза, сплел пальцы на открытой книге и, опустив голову, начал раскачиваться, как в трауре.

Донья Клара протянула к нему руки.

— Бальтазар, прошу тебя, — произнесла она тихим голосом. — Бальтазар.

— Молчи! Молчи! — прервал ее раввин дон Бальтазар. — Ты и так слишком много сказала.

Дон Энрике, несмотря на полноту, быстро сбежал по лестнице внутренней галереи.

— Торопитесь к своему доминиканцу, который никак не может умереть? — спросил Эли.

Энрике схватил его за плечо.

— Вы хоть что-нибудь понимаете, что здесь происходит? Я ровным счетом ничего.

— Это вы были в синагоге, а не я. Вы знаете больше меня.

— Но вы уже слышали, что сказал этот юноша. Он явный клеветник.

— И я так считаю. Следовательно, вы понимаете все.

— Следовательно, — улыбнулся дон Энрике, — мы знаем одно и то же.

— Да, мы знаем одно и то же, — повторил Эли.

— Но одинаково ли мы думаем?

— Предполагаю и надеюсь, что да. Для меня ясно одно: так действуем инквизиция.

— На мой взгляд, в данном случае действует один человек — инквизитор.

— Инквизиция наводит страх, а инквизитор посредством своих шпиков возводит клевету. Это испытанное оружие, проверенное веками. Проще всего сделать народ подлым, очернив его лучших людей.

— Однако меня волнует один вопрос: о семье Таронхи никто не знал. Выходит, подозрение должно было пасть на меня, — Энрике развел руками.

— Их могли выдать на пытках отец Сафортеса или его сыновья. А потом они вместе с Мигуэлем погибли на костре.

— Отца и сыновей Сафортеса взяли после Мигуэля.

— А вы никому не говорили о Мигуэле Таронхи?

— Никому!

— А может, кому-нибудь из ближайших родственников?

— Невозможно.

— На них не может пасть даже тень подозрения… А донья Марианна? Может, ей?

— Моя жена? Дон Эли!

— Она сейчас дома?

— Нет, а в чем дело?

— Можно было бы ее спросить.

— Дон Эли, это возмутительно!

— Жене, которую любишь, в какой-то момент можно шепнуть несколько слов, ведь это так естественно, дон Энрике. И вы, как медик, как Маймонид, знаете о слабостях не только тела, но и духа. Женщины любопытны, а мужчины — всего лишь мужчины.

— Она ничего не знает, но даже если бы знала… Уж не думаете ли вы, что…

— Дон Энрике! На этот раз моя очередь считать себя оскорбленным.

— Помнится, что к Мигуэлю Таронхи приходили два друга — Гонсало де Пира и Фернандо де Баена.

— Я видел их у Алонсо. Я их мало знаю, но даю голову на отсечение, ручаюсь за них.

— Ручаться нельзя ни за кого.

— Кроме жены, дон Энрике. Ах, да, я хочу спросить вас об Алонсо. Вы не знаете, что с ним? Я очень беспокоюсь.

— Энрике! — позвал кто-то с внутренней галереи. Это был старший сын раввина дона Бальтазара Даниил. — Скорей! Матери плохо, потеряла сознание!

Энрике выбежал из трапезной.

— Мир тебе, дон Эли! — Это был турецкий лейб-медик Иаков Иссерлейн. — Может, ты объяснишь мне, что здесь происходит?

— Донье Кларе стало плохо, — сказал Эли.

— Вот оно что! А что случилось?

— Не знаю.

— Да я не об этом. Просто не верится. Я говорил раввину дону Бальтазару, чтобы он собирал пожитки и отправлялся со мной в Турцию. Все должны как можно быстрее уехать в Турцию. В воздухе пахнет грозой, неужели вы не чувствуете, дон Эли?

— Думаю, что дону Бальтазару не следует собирать пожитки.

— Раввин Юсуф ибн-Балиджа считает…

— Виноват, я очень тороплюсь, — прервал лекаря Эли.

Дверь на чердаке была открыта. Дневной свет с трудом пробивался сквозь пергаментное окошко. Глаза понемногу привыкли к полумраку. Под иконой Богоматери с младенцем горела масляная лампадка. Красный коврик прикрывал ступеньку налоя. Над постелью висело Святое распятие. В глиняном горшке увядали крохотные розы. На спинку сиденья поспешной рукой было брошено платье. Он снял его.

— Ваша милость?

Эли резко повернулся. Платье упало на пол.

Перед ним стояла Каталина.

— Вы меня искали?

— Каталина…

— Слушаю, ваша милость.

— Знаешь, что случилось?

— Донья Клара упала в обморок. Сейчас ей уже лучше.

— Раввина дона Бальтазара обвиняют в измене…

— О Боже! — Каталина перекрестилась.

— …будто это он выдал инквизитору фамилии тайных евреев. И их сожгли на костре.

— Это невозможно. Я в это не верю.

— Я тоже, — Эли сжал ее руки. — Но евреи — народ недоверчивый.

— Так нельзя говорить о своем народе.

— Если бы другой народ претерпел столько же, он был бы еще хуже.

— Почему вы пришли ко мне с этим разговором?

— Только ты можешь мне помочь.

Каталина подняла платье с пола и положила его на постель.

— Как? — Она отвернулась и прикрыла незастеленную постель домотканым полотном.

— Нужны доказательства измены доньи Марианны.

— У меня нет доказательств. — Она разгладила серое покрывало. Руки ее дрожали.

— Кто тебе сказал о Марианне?

Каталина стояла, глядя прямо ему в глаза.

— Я не могу этого сказать, клянусь! — глаза ее вспыхнули зеленым огнем и тут же погасли.

Эли положил руки ей на плечи.

— Каталина, — прошептал он.

Каталина подняла лицо.

— Видишь, Каталина, теперь твой Бог и мой Бог подали друг другу руки, — Эли осторожно прикоснулся к ее вытянутой, как струна, шее в том месте, где напряженно билась жилка.

— Есть только один Бог. — Каталина отступила назад.

— Христианский? Единственный и наилучший?

— Ваша милость!

Эли кивнул головой.

— Знаешь ли ты, чему служит ваша религия?

— Чтобы человек приблизился к Богу.

— Ты говоришь, как каббалист.

— Не понимаю.

— Каталина, я бы никому этого не сказал, но тебе скажу: ни одна религия не стоит жизни человека.

— Ваша милость кощунствует!

— Да, это кощунство. Но Бог, который читает в сердце человека, простит мне. Я видел своего брата на костре, и я кощунствую не против Бога, а против человеческих мук. Сколько еще нужно страданий!

— Мне очень жаль вашу милость. Но что я могу сделать?

Эли вздохнул и, усевшись на стул, поник головой.

Каталина приблизилась к нему.

Помолчав немного, Эли сказал:

— Я хочу спасти раввина. Он слабый человек и может сломаться под тяжестью обвинений. Скажи, кто тебе говорил о Марианне? Грехи я тебе отпускаю, любовь их отпускает. Поверь в любовь, как в Бога.

— Я поклялась.

— Если ты нарушишь клятву, ты спасешь не только человека — ты дашь возможность правде победить ложь.

— Не знаю, что здесь правда, а что ложь.

— Поверь мне. А если не можешь… у вас ведь существует отпущение грехов.

Каталина, закрыв глаза, покачала головой.

— Раввин встанет в синагоге перед верующими, как перед судом. Что бы ни случилось, это будет конец раввину. А инквизитору того и нужно: срубить голову народу, чтобы рассыпался он, как сухой песок. У вас Единый Бог — чтобы нас топтать, у нас Единый Бог — чтобы выстоять. Иисус дал себя распять ради любви к миру. И что же стало с этой любовью?

— Моя душа полна любви к людям.

— И к евреям?

— Наша религия велит любить недругов.

— Ты считаешь евреев недругами? Что они тебе сделали?

— Многое.

— Разве донья Клара к тебе плохо относится?

— Я не родилась служанкой. Мои родители были богаты. Я была богата.

— И евреи забрали ваше богатство?

— Да, налогами.

— Налоги они брали не для себя, а для короля.

— Я видела евреев, а не короля.

— Да, это верно. Увы, вам этого не объяснить.

— Но пусть милосердный Бог их простит.

— А короля?

— Король есть король.

— Каталина, — позвал с патио детский голосок. — Ты где? Иди сюда.

Каталина вышла, не закрыв за собой дверь.

Каталину позвала маленькая Ана.

— Бабушка тебя ищет, — сказала она. — Столько дел, а ты куда-то пропала.

— Тихо, — дернула ее за волосы Каталина, потом погладила и исчезла в одной из нижних комнат.

Маленькая Ана искала старого Апиона.

— Что будет? Что будет? — она подняла глаза к небу. — Я так переживаю.

— Из-за чего ты переживаешь, Ана? — спросил Эли.

— Мамы нет, папы нет, Изабелла тоже куда-то подевалась. Наверное, пошла к Альваро. Остались только мы с Апионом. Вечно меня с Апионом оставляют. Но Изабелла сказала, что есть и похуже огорчения. Это правда?

— Правда. А куда мама пошла?

— В лавочку, купить для Хаиме подарок на завтрашнюю конфирмацию.

— А какой подарок, мама не говорила?

— Золотой Щит Давида не цепочке.

— А тебе что-нибудь подарят?

— Не знаю.

— А что тебе мама подарила на Пурим?

— Мама ничего, а папа мне подарил красивый гребешок. А Изабелла сказала, что я мала для таких подарков.

Апион поднялся с земли и залаял.

Абу-эль-Гассан нес на плече кофр, следом за ним шел гранадский раввин Юсуф ибн-аль-Балиджа. На нем был толстый дорожный бурнус и желтая чалма. Черно-белая шаль была перекинута через плечо.

— Как хорошо, что я вас вижу, — гранадский раввин протянул руку. — Хочу с вами попрощаться.

— Рабби покидает нас?

— Еду в Толедо.

— Рабби не остается на завтрашнюю конфирмацию?

— Я приехал не на конфирмацию, у меня были другие планы, но им не суждено было осуществиться. Я ошибся, понадеявшись встретить здесь гранда Сеньора. Поеду дальше, может, и повезет. Хотя, признаюсь, я в это мало верю: какова капля — таково и море.

— Желаю вам счастья.

— Благодарю вас.

— А у меня был имам. Я ему рассказал о вас. Но он предпочел кормить меня выдержками из Корана, и за каких-то полчаса я познал сущность исламской религии. Оказывается, стать мусульманином совсем не трудно, нужно только подумать об этом.

— Вовсе не так просто.

— Сколько мусульман приняло крещение под нажимом?

— Не знаю.

— Уверен, что втайне они молятся Аллаху, может, даже ходят в мечеть, которую я здесь видел.

— Вполне возможно.

— Но тех, кто не скрываясь ходит в мечеть, ожидают преследования.

— Без сомнения.

— Почему бы вам тогда не обратиться к ним, дабы они помогли братьям в Гранаде? Почему только к евреям? — спросил Эли.

— Я подумаю над этим. Передайте от меня раввину дону Бальтазару слова мира и благодати.

— Рабби с ним не попрощался?

— Нет, я не успел. Попрощайтесь от моего имени.

— Непременно это сделаю.

— Сами видите, у меня нет времени.

Во двор въехала двуколка, запряженная мулом. Его погонял Абу-эль-Гассан.

Слуга поставил в повозку кофр, помог взобраться раввину Юсуфу, а сам снова побежал наверх.

Через минуту он вернулся, неся на плече еще один кофр. За ним следовал лейб-медик Иаков Иссерлейн.

— Вас невозможно найти, дон Эли. Я хотел с вами попрощаться. Может, не навсегда, может, мы еще встретимся в Турции, — Иаков Иссерлейн был тоже одет по-дорожному, в пелерину и широкополую шляпу вместо алой лекарской четырехуголки. — Мы с раввином Юсуфом ибн-аль-Балиджой решили ехать. А старый палермский раввин и не собирается. Его дело, пусть остается. А вы?

— Я тоже остаюсь, — ответил Эли.

— В таком случае желаю вам счастья, дон Эли.

— Мир вам…

День неуклонно продвигался вперед. По небу плыли белые облака и таяли на солнце. Оно растопило холодный воздух раннего утра. Шум на площади Давида Кимхи затих. Торговцы, продав овощи и фрукты к обеду, перестали зазывать покупателей и, усевшись кто где — мужчины на скамеечках, а женщины прямо на земле, отдыхали до предвечерней поры, когда хозяйки вновь придут за покупками. Возле прилавков со сладостями крутилось несколько мальчиков, а возле лавочек с тканями стояли женщины. Они мяли в руках шерстяное сукно, пробовали на зуб прочность полотна, пытаясь понять, не сходит ли с него краска, прикладывали к себе легкий муслин и тяжелую парчу. Продавцы и покупатели, как это обычно бывает, обменивались любезностями, смеялись.

Пусть веселятся. До завтра рукой подать, хоть весенний день еще долог.

В переулке, возле винного погреба с вывеской по-кастильски и гебрайски «На здоровье — Л'хаим» два старика играли в карты, собрав вокруг себя любопытных.

На углу дома цирюльник стряхивал простыню и, завидев Эли, широким жестом пригласил его к себе.

— Детям и внукам своим расскажу, если Бог даст их дождаться, ведь в наши времена дождаться внуков — все равно что дождаться чуда. Расскажу им, кого мне посчастливилось стричь-брить. Кто выше короля? Цирюльник, ибо держит его за нос. — Он застрекотал в воздухе ножницами. — Бородку будем клинышком или полукругом? Брадобрей еще не гнался за вашей милостью по улице? Давно пора явиться ко мне со своим заросшим подбородком. Подбородочек мы подбреем. Об этом я еще в синагоге подумал. Я был на первом богослужении и все слышал. Сказать правду, чуть громче сказали то, о чем люди шушукаются в баррио, однако я вот думаю, а стоило ли? Мы детей своих учим: нельзя рассказывать всего, о чем говорят в доме. Что теперь делать такому раввину дону Бальтазару, если то, что о нем говорят, не приведи Господь, правда? Что делать, если к горлу приставлен нож? Сердцу ближе сын, нежели выкрест. Если уж брить[124] надо в обе стороны, то про думать и говорить не приходится! Раз в одну сторону, а раз — в другую. И я бы спросил этого крикуна, что бы он сделал? Что бы сделал я? Понятия не имею. Можно только Бога благодарить, что он не приставил ножа к горлу. Пока что и на этом спасибо. Каждый прожитый день — подарочек. Может, податься в Турцию? Ой, не знаю, не знаю. С собой всего не заберешь. А на каком углу там я поставлю свою табуретку? Тут-то у меня свой угол, а у этого угла — я, и каждый знает, где меня искать, если дело идет к праздникам, или, к примеру, когда на носу суббота. А я все раскидываю умом то так, то эдак… Вроде бы тихо тут. Зачем уезжать? Это только кажется, что люди не думают о завтрашнем дне. Ходят, разговаривают, торгуют, ссорятся, будто ни о чем и не знают. А они знают. Но жизнь, если посмотреть сверху, как вода, и надо уметь плавать. А ведь у каждого дети. Смотришь на них и думаешь: что будет? Как их спасти? Чужак, он видит на поверхности только воду, видит белые стены, такие, как и везде, улицы, как и на всем белом свете, но эти стены и эти улицы завтра могут стать пустыми, безлюдными. Вот я и спрашиваю: зачем надо было кричать в синагоге? Разве нам мало неприятностей? Разве нам нужны еще и неприятности с раввином, пусть дарует Господь ему долгие лета, даже если окажется правдой то, о чем говорят…

«Многоуважаемому, благороднорожденному Захарии бен Элиэзер ибн Гайату слово мира и благодати, низкий поклон, пожелания всего самого наилучшего и долгих лет здравия посылает сын его Эли.

Я пишу тебе это письмо пятнадцатого адар, то есть на следующий день после Пурим, в канун конфирмации Хаиме, младшего сына раввина дона Бальтазара Диаса де Тудела. Пурим был скорее грустным, нежели веселым праздником, ибо объявился не один, а множество Аманов.

Не прошло и месяца, как я покинул Нарбонну, тихий уголок еврейского мира и благодати, и приехал туда, где умирают не от старости, а в расцвете сил, как на войне. Но если бы это была война, а не убиение беззащитных!

Еще недавно я покинул Нарбонну, а кажется, что прожито много трудных лет. Ты послал меня на конфирмацию, а я оказался в гуще тягостных обстоятельств. Я оказался на площади Огня и видел на костре Мигуэля Таронхи, который преодолел в себе страх и боль. Он боялся и страдал — тем большей оказалась победа духа над насилием. Я выехал из Нарбонны и был полон туманных предчувствий. Однако целью моего путешествия не могла быть только конфирмация Хаиме. Я предчувствовал: у меня иная миссия. Какая — я понял на площади Огня. В письме я увековечил имя мученика, дабы, память о нем не погибла, но была жива, как имена многих наших мучеников, принявших кончину в прошлом, принимающих ее ныне и до скончания света. На площади Огня меня схватили и бросили в подземелье, а потом я предстал перед инквизитором. Ты бы гордился своим сыном, доводись тебе присутствовать на диспуте, о котором немало толкуют в еврейском баррио, хотя неизвестно, каким образом весть об этом проникла сквозь стены кельи. Я избежал судьбы Мигуэля Таронхи. Инквизитор выпустил меня, хотя знал, что я готовлю ему участь инквизитора каноника Педро Арбуэза де Энила, а я знал, что он подкупил наемных бандитов, подстерегающих меня на каждом шагу. Каждый из нас знал все о другом. Ему было даже известно, что род наш, род поэтов, происходит из Люцены, и этим он хотел расположить к себе. С этого он начал, а потом соблазнял лестью, пока не перешел к угрозам, мол, за стеной братья-монахи только и ждут знака, чтобы применить пытки. Ненависть, наполнившая меня на площади Огня, заглушила страх. Когда я увидел его черепашью шею, я почувствовал отвращение, но не к нему, а к себе. В Нарбонне все было просто и ясно. Зло было злом, а добро добром. Но стоит им столкнуться со страданием, как они начинают смешиваться друг с другом и меняться местами. Страшнее всего первая трещинка в мысли. Это как пятнышко на плоде, который уже начал гнить изнутри. Я сдерживаю мысль, я осваиваю ее, ибо она выведет на бездорожье. До завтра мне нельзя свернуть с пути. Я сдержу клятву. Око за око, зуб за зуб. Сегодня я стригся у брадобрея. Знаешь, что он мне сказал? Что иногда во имя добра следует сокрыть зло. Таков мир. Это не даст мне покоя. Если бы тебе, отец, сказали: есть две возможности — или жизнь твоего сына или выдай новохристиан на смерть, то что бы ты выбрал? В таком положении оказался и раввин дон Бальтазар Диас де Тудела. Какой человек может выйти с честью из этого положения? Даже Бог не сможет, он найдет третье решение в бесконечности Своих средств. За Хаиме инквизитор потребовал имена тайных евреев. Одним из них мог быть Мигуэль Таронхи. К сожалению, есть такие, кто говорит, что Мигуэль Таронхи им был. Я разговаривал с Довом, ему лет пятнадцать-семнадцать. От него так и пышет гордыней, а может, чем-то другим… Где-то я читал, что буквы — только тень, за которой скрывается их истинное значение. Отец, это письмо — свидетельство обо мне, и мне бы хотелось, чтобы оно осталось как память о смелом молодом еврее благородного происхождения, извини, что не обошлось без хвастовства. Должен признаться, что я смотрю на этого парня, как на самого себя. Осмелился один выступить против раввина и готов заплатить за это жизнью. Я содрогаюсь при мысли, что он будет проклят и побит камнями. Как трудно быть судьей при неясных и запутанных обстоятельствах. Когда злом надо спасать добро. Правильно ли это? Помню, я смеялся, когда один из моих многочисленных учителей рассказывал мне историю о крестоносцах Вильгельма Плотника. Они гнали впереди себя гусыню, долженствующую привести их прямо в Иерусалим. Мой учитель, христианин, тоже смеялся. Наша история сурова, и она не терпит шуток. В Пятикнижии — законы, объявленные Моисеем для своего народа. Кто их нарушит, будет предан смерти, будет побит камнями. Для парня спасения нет. Мигуэль Таронхи умер во имя Бога, которого никогда не видел, ради законов, которых, вполне возможно, и не знал. Но душа испокон веков полна глубокой веры. Эта вера отделила зерно от плевел, и она дана не только сынам Израиля, но и всему миру… „Ибо в этом мудрость ваша и разум ваш перед глазами народов, которые, услышав о всех сих постановлениях, скажут: „только этот великий народ есть народ мудрый и разумный““[126]. Однако воодушевленная гусыня — не шутка. Может, у каждого человека своя воодушевленная гусыня, шагающая в Иерусалим, а приходящая на распутье. Но в нашей древней истории распутья не было. Нас вел через пустыню в Землю Обетованную столп дыма днем и столп огня ночью.

Перо мое притупилось, и я точу его кинжалом, твоим подарком на день конфирмации… Не мог ты знать, да и я не предполагал, для чего он мне понадобится завтра.

Я считаю минуты, как песчинки в клепсидре. О совершенном поступке ты узнаешь из письма, спрятанного в переметных сумках. Говорю об этом, как о деле решенном. И прошу Бога послать мне мужество. Необходимо большое мужество, если речь идет о старике, а не о ровне себе. Хочу заверить тебя, отец, что рука моя не дрогнет… Юноша по ту сторону городской стены пьет сейчас вино и обнимает девушку. Для него завтрашний день — продолжение забавы. Для меня — это последний час. Поменялся бы я с ним? Хотел бы я из преследуемого стать преследователем? Если мы когда-то и преследовали, то время отучило нас от этого. Мой народ много веков не ведет войн, не точит мечей. Вместо этого он оттачивает ум. Он борется не за богатства — ради одной строки в Священных Книгах он готов принять смерть. По ту сторону городских стен живет спокойный юноша, и никто не велит ему раздувать искру опасности. Стоя на площади Огня, я думал о христианине, быть может, единственном, который спрятался в темной подворотне от своих, чтобы не завывать вместе с толпой. Единственный справедливый в Содоме. Он и Мигуэль Таронхи. Тот верит мягким словам своей религии, а Мигуэль Таронхи умирает во имя своей веры, во имя Бога своих отцов. Ради них обоих я прошу Бога укрепить мою руку…

Я снова думаю о пареньке, его зовут Дов. Ему придется погибнуть, и я не могу его спасти. У инквизитора в баррио свои шпики — евреи. Они шпионят не ради денег. Евреи — самые дешевые агенты. Они дрожат за свою жизнь. Но Дов не думает о спасении. И я не думаю о спасении. Разве можно все написать? Разве можно все додумать до конца? Кто знает, будь ты здесь… Есть один человек. Для нее мне бы хотелось вывести слова из их тени. Она тоже верит мягким словам своей религии. Моя мать, по которой ты еще сегодня носишь траурное платье, разорванное над сердцем в знак скорби, и из-за которой ты до сегодняшнего дня живешь вопреки приказаниям веры — без жены, она перед смертью прижала меня к себе. Помню ее большие глаза и тонкую ладонь, коснувшуюся моей щеки, и ее шепот, хотя, вероятно, она считала, что ребенок не поймет этих слов. Она сказала: „Я ухожу, как уходит день, будь добр к людям, все они бедные“. То же я услышал из уст юной девы, доверяющей мягким словам своей религии. Все женщины говорят на одинаковом языке. Те, которых мы любим. Измена? Разве меня не надо предать избиению вместе с Довом? Пусть Бог рассудит, заслоняю ли я добро злом. Бог знает тайны человеческого сердца лучше самого человека. Я себя не чувствую виновным. Так же, как виновным не чувствует себя Дов. И таким же невиновным чувствует себя раввин дон Бальтазар Диас де Тудела. Слова написаны. Когда я хотел их зачеркнуть, перо затупилось. Снова точу его твоим кинжалом. Ты прислал подарок раввину дону Бальтазару, „Этику“ Аристотеля, переведенную на священный язык Алькуадом, мучеником за веру. Раввин нахмурился. Он был уставшим после разговора с инквизитором, который длился всю ночь. Я не знаю, что станется с этим письмом, его судьба связана с моей. Мусульманский имам сказал мне, что судьба человека привязана к его шее. Моя же висит на черепашьей шее старика.»

Эли отложил перо, хотя письмо было еще не закончено.

В комнату Эли вошел слегка сгорбленный пожилой человек в порыжевшей пелерине и алой толедской ермолке. Это был посыльный альджамы. Он низко поклонился и сказал о том, что дон Шломо Абу Дархам и старейшины просят его прийти.

Здание альджамы находилось на окраине баррио. Оно стояло на холме, на красноватой выровненной и утрамбованной земле, на которой были посажены кусты тамариска. Маленькое окно за густой решеткой, железные ворота, стены из серого тесаного камня делали его похожим на крепость.

Полдень уже миновал.

Солнце перешло на другую сторону неба.

Посыльный несколько раз ударил колотушкой в маленькие боковые двери, их впустил привратник, тоже в порыжевшей пелерине и алой толедской ермолке.

Воткнутая в железное кольцо лучина освещала длинный коридор. При входе в залу Эли нагнулся, чтобы не удариться головой о притолоку маленьких дубовых дверей. Зала была обширной, два столба подпирали арки выпуклого свода. У Восточной стены, как в синагоге, в кивоте хранились родалы. Нишу прикрывало белое полотно с кистями из золотой мишуры. Два льва поддерживали Щит Давида с именем ЯХВЕ посредине. Каплановы ладони с расставленными для благословения пальцами были заключены в полукружия двух изречений из Библии. Рядом стояла тусклая латунная менора. В противоположном конце залы возвышался стол, за которым по одну его сторону сидели старейшины баррио.

Глава альджамы, Шломо Абу Дархам, показал Эли на высокое кресло слева от себя. Справа сидел старый раввин Шемюэль Провенцало.

— Мир тебе, дон Эли ибн Гайат, — приветствовал его Шломо Абу Дархам.

— Мир тебе, юноша, — повторили члены совета.

Шломо Абу Дархам рассказал о сегодняшней встрече с раввином доном Бальтазаром. К сожалению, закончилась она не так, как он хотел, ибо присутствующая при разговоре почтенная и многоуважаемая супруга раввина донья Клара, женщина, которая умнее любого мужчины, воспротивилась мирному исходу дела. Дов бен Цви должен понести наказание, Следует «истребить зло из среды своей», как написано в Торе. Это будет черный день, какого не помнят с тех пор, как существует баррио. И надо же такому случиться, что главой альджамы состоит он, Шломо Абу Дархам. Разверзлись небеса. Пусть наставят ухо, пусть слушает земля, близится час проклятия с горы Геризим[127]. Не раввин дон Бальтазар должен бросить проклятие. Донья Клара убедила раввина Шемюэля Провенцало из Палермо, дабы тот взял на себя обязанность, требующую нечеловеческих усилий. Наш уважаемый гость, раввин Шемюэль Провенцало, как самый старший, наполнил альджаму благословением, ибо сказано рабби бен Сирой: «Старый человек в доме — благословение в доме». Поэтому-то Бог и не насылал на землю потока, пока был жив Мафусаил. И как присутствие Мафусаила на земле спасло двадцать пять колен, так и присутствие раввина Шемюэля Провенцало не допустит землетрясения, грозящего нашему баррио. Но прежде чем раввин Шемюэль Провенцало подумает, что правильнее: сдержать слово, данное донье Кларе, или спасти парню жизнь, пусть старейшины, собравшиеся на совете, решат, что делать, чтобы ублаготворить Бога и спасти человека. Неужели нет золотой середины между клятвой, которой должен избежать раввин и проклятием?

Слова главы альджамы прервал кашель. Потом наступило молчание.

Первым отозвался член совета старейшин — с желтым, как кость, лицом и серебряной бородой:

— Дон Шломо Абу Дархам первым на совете сказал нам о потопе. Но между потопом и строительством Вавилонской башни милостивый Господь дал спокойно передохнуть людям все сорок лет. Нам же Бог не дает перевести дыхание от одного захода солнца до другого. Повернувшись лицом к городу, мы ждем удара врага извне, но у нас нет второго лица, дабы обратить его к врагу, находящемуся среди нас. Иерусалим в большей степени пал по причине ссор и братоубийственной борьбы осажденных, чем от меча Тита — ненавистника евреев. Кровь непримиримых Ревнителей лилась на пороге храма. Отважные юноши, наши еврейские герои, гибли от еврейских рук. «Истребить зло из среды своей», как сказала почтенная и мудрая донья Клара. Что есть зло? Вот почему к первому вопросу: «Что же делать?» я добавлю второй: «Кто враг?» Это вопросы — близнецы. Как Исав и Иаков[128]. Второй вопрос держит за пяту первый и хочет его опередить, как Иаков держал за пяту Исава, отсюда и его имя, дабы быть первородным. Но мы знаем, что первым пришел на свет Исав. А потом Иаков за чечевичную похлебку выкупил у своего старшего брата первородство. Это был обман. Можете называть меня неверным сыном Израиля, но я повторяю: это был обман, за который Бог покарал обманом окровавленной рубахи. Сыновья Иакова омочили в крови козленка рубаху и обманули отца, сказав, что Иосифа сожрал дикий зверь. Обман за обман. Бог покарал Иакова за то, что тот обманул Исава, хотя Исав — правиновник всех наших несчастий. Пусть знают враги: наш обычай запрещает, а Талмуд не отпускает грехов обмана. Распространяющие ложь против нас знают об этом, но что значит ложь по сравнению с целью, которой она служит? По сравнению с убийством? Возможно, сказанное не имеет ничего общего с тем, о чем мы говорим, но оно не повредит тому, о чем пойдет речь. Итак, мы говорили об Иакове. Бог не простил ему, но не только ему, Моисею тоже, и за то, что в Кадесе, в пустыне Син, засомневался он во всемогуществе Бога, и ему пришлось умереть на горе Нево, так и не дойдя до Земли Обетованной…

Ибо, как написано в Талмуде, «Бог беспристрастен». Перед лицом права нет ни первых, ни последних, дабы непоколебимым был фундамент мира. Ибо, как сказал рабби Гамалиил[129]: Божий свет зиждется на трех столпах — на правде, на праве и мире. Что делать? Кто враг? Поменяю вопросы местами. Сначала: кто враг? — а потом: что делать? Назовем все своими именами: клевета или доносительство? Именно это должно стать «началом нашей мудрости» на совете. Но разве можно советоваться без тех, на кого пало подозрение? Увы, нет! В Библии сказано: «По словам двух свидетелей, или трех свидетелей, должен умереть осуждаемый на смерть: не должно предавать смерти по словам одного свидетеля»[130]. А у нас нет даже одного. Так что же остается? Громкое признание в вине. Поэтому, глубокоуважаемый глава альджамы дон Шломо Абу Дархам, и вы, уважаемые старейшины, я прошу, чтобы перед нами предстали юноша Дов бен Цви и раввин дон Бальтазар Диас де Тудела.

Со всех сторон зашумели. Советники наклонялись друг к другу, шептались, одни кивали, другие качали головой.

Среди всеобщего шума встал старейшина, сидевший слева от Эли, и, когда голоса стихли, вновь уселся и начал свою речь:

— Дон Иешуа Онканеро напомнил нам слова раввина Гамалиила. Дон Иешуа Онканеро поменял вопросы местами и вопрос с первого места поставил на второе. Он прав. Прав и тогда, когда привел нам слова рабби Гамалиила, который из трех столпов мира на первое место ставит правду. И я начну с этого. Какова же правда? Или клевета, или доносительство. Если обвинение в доносительстве верно, то отпадает обвинение в клевете, а стало быть, если было доносительство, то клеветы не было и нет. Но основательность обвинения в клевете не исключает доносительства, о каком человек, назовем его «подозреваемый в клевете», может и не знать. Итак, на первых порах признаем: можно доказать клевету, ибо она явна, но нельзя доказать доносительство, ибо оно сокрыто. Как известно, инквизиторы молчат о доносчиках и не говорят жертвам пыток, кто их выдал. А значит, если доносительство сокрыто и его нельзя доказать, то каждое обвинение в доносительстве можно считать клеветой. Но, с другой стороны, если доносительство доказать нельзя, то нельзя доказать и клевету, ибо клевета тоже могла быть, а могла и не быть. Из этого следует… — говорящий начал крутить острый конец бороды.

— …из этого следует, — повторил старейшина в меховом колпаке с плоским донышком. — Да простит мне наш уважаемый ректор нашей родной талмудической школы дон Газиэль Вилалонга сравнение с чащобой без тропинки, куда завел нас его пилпул[131]. Да что я говорю? Хуже! Это куда хуже чащобы! Это круг, начертанный силами левой изнаночной стороны. Откуда взялась эта ошибка? Во-первых, неизвестно, кто виноват, поэтому пусть Бог наградит здоровьем уважаемого Иешуа Онканеро, ибо он первым задал вопрос: кто виновен? Кого надо судить? Но у нас слишком мало сведений, чтобы знать, кого судить, у нас нет свидетелей, как верно сказал уважаемый Иешуа Онканеро. Во-вторых, уважаемый ректор талмудической школы Газиэль Вилалонга как бы раздвоился между клеветником и доносчиком. То он за доносчика, то за клеветника! В конце концов он так запутался, что не может отличить одного от другого. И вспомнил я, упаси нас Боже от этого, одежду идущего на костер — санбенито с нарисованным диаволом и вилами. Двойственность — это диавольские вилы добра и зла. Это так, будто существуют два Бога: один — творец света, а другой — создатель темноты. Разумеется, такая религия существует, например, в стране персов, однако и у Исайи Бог «творит свет и темноту, крепит мир и позволяет появляться злу». Бог один, он создал все. Разной бывает двойственность: добро и зло, изнанка и лицо, правая и левая сторона, смерть и жизнь. Но в Талмуде сказано: если сыновья Израиля будут исполнять волю Бога, то придет Мессия из рода Давида, которому будет предшествовать Мессия из рода Иосифа, которому будет предшествовать пророк Илия на огненной колеснице, и исчезнет различие между правым и левым, и все различия исчезнут. Не будет ни грехов, ни наказания, ни судий, ни судимых, ни защитников, ни обвиняемых. Почему же сегодня нет никого, кто бы запел, как поэт поэтов Иегуда Галеви, песнь о Сионе? Когда появишься ты, Мессия из рода Давида, дабы освободить нас и вывести в землю отцов? Откуда взять силы, чтобы ждать? Силы наши выходят вместе с кровью. Кто выдержит родовые муки Мессии? Земля трясется, горы раскалываются, море выливается на сушу, войны ведутся повсюду. Кто это выдержит? Разве не достаточно мук и унижений королевского народа капланов и пророков, ученых и раввинов? Разве не достаточно инквизиторов, будь прокляты их имена, разве не достаточно ложных трибуналов и подкупленных свидетелей, чтобы мы сами ставили себя перед судом, велели присягать и бросать проклятия? Разве не достаточно преследований оттуда, из-за городских стен, чтобы еще самим себя преследовать? Чем же еще должна быть искуплена вина наших предков? За их грехи Бог разбросал нас по свету. Враг проливает нашу кровь испокон веков — значит, этого не достаточно, и мы должны проливать ее сами? Отряхнем пыль сомнения. Не поддадимся ни сплетням, ни распрям! Приблизим пришествие Мессии! Пусть это станет Звездой наших деяний. Неужели нам ждать, когда в охватившей весь мир войне Гога и Магога потечет у врат Иерусалима наша последняя кровь? Разве нам надо ждать до тех пор, когда погибнет Мессия из рода Иосифа — предвестник истинного Мессии из рода Давида? Неужели нам ждать до тех пор, пока тело Мессии из рода Иосифа враг будет влачить по улицам Священного города? И погибнет он, как погибло столько Мессий, собиравших народ, чтобы вести в землю отцов. А народ поднимался, когда приходила черная година, боролся, умирал с песней на устах: «Если забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя»[132]. Оставим мелкие ссоры, не будем дожидаться, когда нас выгонят с этой земли. Не знаю, сдержит ли католическая королева Изабелла свои обещания, которые дала своему исповеднику, инквизитору Торквемаде, будь проклято имя его, но обещание расправиться с евреями, вынудить их или к крещению, или к изгнанию она определенно исполнит. Ибо исполнить его проще простого. Поэтому я напомню вам, что пел король еврейских поэтов Иегуда Галеви:

Мы жаждем вернуться на Землю наших отцов и воздвигнуть там третий храм. Вот тогда пусть и приходит Мессия, на готовое. Дабы совершать обряды жертвоприношения, как во времена наших царей. Так не будем ждать пришествия Мессии! Предвосхитим его. Сколотим отряды молодых, пусть приторочат они мечи к бедрам своим. Пусть встанет вождь и ведет их. Пусть народ сядет на корабли. Завоюем этот пустынный край. И по земле, жаждущей нашего пота, вновь поплывут молочные реки с кисельными берегами. Ам Йисраэль хай! Ам Йисраэль хай!

Из кресла поднялся Шломо Абу Дархам:

— Многоуважаемый Иегуда Шошан затронул мою душу за живое, напомнив нам стихотворение нашего величайшего поэта Иегуды Галеви. В заветном уголке нашего сердца всегда жива молитва: «На следующий год — в Иерусалиме». Кто не мечтает о возвращении? Эта надежда не покидает нас ни дома, ни в пути, ни за столом, ни перед сном, ни тогда, когда открываем глаза свои. Вместе с тефиллин мы прикрепляем ее ко лбу, меж глаз, и на плече, как повелел Моисей. Человек всего лишь гость за земле, Бог одолжил ему душу на краткий миг, евреи же — гости вдвойне, ибо пребывают не на своей земле. Но многоуважаемый дон Иегуда ибн Шошан, я очень тебя прошу, прежде чем скажешь: «Пусть приторочат мечи свои к бедрам», — подумай дважды. Что же до кораблей, то один из фальшивых пророков считал их ненужными, и велел пешком пройти через море, ибо, как Моисей, верил в силу свою, но тысячи его учеников утонули. Нам нужно ждать истинного Мессию. Без него не будет истинного возвращения, как не было бы исхода из Египта. Бывают безумцы и шарлатаны. «Мы творим чудеса, — говорят они, — излечиваем больных, перед нами расступаются воды рек.» А измученный народ и рад поверить… Сами гибнут, а с ними и народ. Но не затем мы собрались сюда. Дон Иегуда ибн Шошан, будь любезен, продолжай, ибо старейшины ценят твой ум. Извини, что я тебя перебил…

— Дон Шломо Абу Дархам, ты меня не перебил, — сказал Иегуда ибн Шошан. — Я закончил. Об остальном позаботьтесь сами.

— Уксус — внебрачное вино царского вина, — дрожащим голосом заметил старец с седыми волосами, выбивающимися из-под бархатного берета. Он сидел за раввином Шемюэлем Провенцало. — Я имею в виду тебя, Иегуда ибн Шошан. Твоя речь словно вино, которое берегли от сотворения мира на пиршество Мессии. Но родило оно слова кислые, от него оскомина на зубах. Кто ты такой, чтобы выходить за изгородь и велеть нам самим заботиться о себе? Уж не хочешь ли ты поставить себя вне еврейского баррио? А может, тебе известны пути Господни? Или ты получил у Бога гарантию спасения? Не хочешь ждать прихода Мессии? Но разве возможно возвращение без Мессии? Ты спрашиваешь, когда придет Мессия? Не ты один, и не ты первый. Рабби Исмаил вычислил: пленение в Египте продолжалось семьдесят лет, пленение в Медии — пятьдесят два, греческое пленение — сто семьдесят лет. Сколько будет продолжаться наше эдомское пленение[133]? Тайну объявили рабби Исмаилу ангелы Сандальфон[134] и Метатрон[135]. Исмаил забрал ее с собой в могилу, тайна должна оставаться тайной. Без нее мир потерял бы основание, на котором стоит. Дам вам пример Элиша бен Абуя, имя которого было стерто из памяти людей, а звали его Ахер[136], что значит «иной». Так вот, этот самый Элиша бен Абуя еще при жизни попал в «Сад познания», проник в ядро тайны и не выдержал, отрекся не только от самого себя, но и от своего народа, изменил вере своих отцов и перешел на службу к римлянам…

— Но один человек выдержал, хоть был в «Саду познания» вместе с Ахером, — отозвался Иегуда ибн Шошан. — Это рабби Акиба. Если бы рабби Акиба сидел сейчас за этим столом, вы бы его упрекнули за то, что боролся плечом к плечу с Бар-Кохбой, которого он принял за Мессию, и вдохновил народ верой в успех восстания.

— Хочешь сравнить себя с рабби Акибой, Иегуда? — спросил дон Шломо Абу Дархам.

— А по-вашему, я Ахер? — Иегуда ибн Шошан блеснул своими черными как уголь глазами. — Я еще не закончил.

— И я еще не закончил! — дрожащим голосом воскликнул старец с белой круглой бородой. — Нужно уважать тайну, и нельзя, как я прочел не помню где, нельзя никого вынуждать, дабы открыл он свою вину путем самообвинения или под присягой. Вина должна быть доказана. Я думаю в равной степени и о раввине доне Бальтазаре, и о мальчике, которого вы называете Дов…

— Что общего у Эфиопии с Индией? Что первое имеет общего со вторым? Мы говорим о другом, — оскорбился один из старейшин, маленький, худощавый, в черной ермолке, спадающей ему на уши.

— Вот именно, — подхватил Иешуа Онканеро. — Уже сам факт сравнения себя с Ахером, как это сделал Иегуда ибн Шошан, считается грехом.

— Иегуда, знаешь ли ты, что Бар-Кохба погиб, что восставших казнили, а рабби Акиба принял кончину под железными скребками, которыми сдирали с него кожу? — спросил глава альджамы Шломо Абу Дархам.

— Знаю, но не понимаю, к чему ты клонишь, — ответил Иегуда ибн Шошан.

— Что даже им не удалось, напрасно они взялись за оружие.

— Выходит, глава альджамы осуждает святое мученичество? — спросил Иегуда ибн Шошан.

— Вовсе не осуждаю… Но поймите, что я хочу сказать. Горсточка безумцев не знала, что их ждет. Но мы-то живем опытом… Ну, довольно об этом, — дон Шломо Абу Дархам поднялся с кресла. — Не затем мы здесь собрались. Мы слышали, что судья дон Иаков Абделда хочет продолжать, он еще не закончил.

— Коли мне говорить, то я скажу о том, зачем мы сюда собрались, и начну я со слов Иешуа Онканеро: «Кто виновен?» — Старец с белой круглой бородой выпрямился в кресле. — Как я уже говорил, никого нельзя принуждать ни к самообвинению, ни к клятве. Поэтому в первую очередь должно быть обвинение, должна быть вина и ее доказательства. А для этого нужны свидетели. А тут нет даже обвинения. Так кого же нам судить? Где обвиняемый?

— Это не суд, — прервал его дон Шломо Абу Дархам. — Мы не должны искать обвиняемого, нам следует искать золотую середину между Богом и человеком.

— Это очень трудно, — сказал старик Иаков Абделда. — Как можно найти середину бесконечности?

— Верно, — отозвался сидящий в конце стола худощавый человек в черной ермолке. — Были вопросы: «Что делать?», «Кто виновен?». Теперь дон Иаков Абделда прибавил еще один вопрос: «Где обвиняемый?». Вопросы будут множиться, как в Пасхальный агаде, и останутся без ответа. Такое впечатление, что их кто-то мешает большой ложкой. Я ровным счетом ничего не понимаю! Я и не знаю, зачем этот совет. О чем нам советоваться? Видите, как множатся вопросы, когда нет ясной цели. А почему нет ясной цели? И кому это выгодно? И зачем в таком случае собрались десять уважаемых старейшин? Как будто все сговорились: будем говорить, но не скажем, в чем дело. Говорили о Мессии и о раввинах, только не о том, о чем каждый из нас думает. Обходим самое важное, как алмемор во время праздника Радости Торы. Здесь кто-то уже вспоминал о круге, начерченном, не приведи Господи, нечистыми силами левой изнаночной стороны. Я попытаюсь выйти из этого круга, задав последний вопрос. Не хочет ли глава альджамы дон Шломо Абу Дархам рассказать нам о своем разговоре с инквизитором, так, как рассказал нам о разговоре с раввином доном Бальтазаром? У всех одна забота. Но не следует закрывать глаза. Мы хотим знать все. Вызовем раввина дона Бальтазара, и дон Шломо Абу Дархам в его присутствии расскажет о своем разговоре с инквизитором. Приближается время Пополуденной молитвы, а потом и Вечерней молитвы в синагоге. Когда будем знать правду, наша душа будет в согласии с нашим судом. Господь сжалится над нами, и правда не будет страшной. И еще одно я бы хотел добавить, дон Иаков Абделда не помнит, где сказано: нельзя требовать от обвиняемого, чтобы он сам раскрыл свою вину. Я напомню ему. Это слова Августина, которого христиане называют Блаженным. И далее Августин говорит: «Обвиняемый может замолчать, ибо человек — не судия в сокрытых делах». До чего же дошло! Мы ссылаемся на чуждое учение!

— А разве это не мудрый принцип? Разве мы не принимаем от них мудрых принципов медицины и астрономии? — воскликнул дон Иаков Абделда, взмахивая дрожащей рукой.

— Что он такое говорит? Что он говорит? — послышались громкие крики.

— Успокойтесь! — дон Шломо Абу Дархам встал и замахал руками. — Сейчас не время расправляться с враждебными мыслями.

— А еще старый серьезный судья, ай-ай-ай, уважаемый Иаков Абделда! — Ректор талмудической школы дон Газиэль Вилалонга вскочил и вновь опустился в кресло.

— Я не хочу вдаваться в дискуссию! — крикнул дон Шломо Абу Дархам и уже спокойным голосом произнес: — Я все удивлялся: никто не задает мне вопроса, хотя каждый принес его с собой из баррио. Это сделал лишь уважаемый Авраам аль-Корсони. Наш народ недоверчив и подозрителен. Что мне сказал инквизитор? Почему я молчу, как молчал раввин дон Бальтазар? Может быть, и на меня пало подозрение? Я не молчал, я сыну своему все рассказал… Впрочем, не совсем все. Самое важное я решил оставить для нашего совета. Ибо это совершенно другое дело, и мне бы не хотелось путать два разных события: суда и завтрашней конфирмации Хаиме, младшего любимца раввина дона Бальтазара. Если вы ожидаете услышать что-то о раввине доне Бальтазаре, подтверждающее брошенные подозрения, то напрасно, а если кто из вас предполагает, что узнает какую-то страшную правду, тот не знает хитрости инквизитора. Они пользуются шпиками, потому что знают, что их слова будут вывернуты шиворот-навыворот. Их «да» для нас бы значило «нет» и наоборот. Они знают, что их подозрения и обвинения отскакивают от нас, как от стенки горох. То, что сказал инквизитор, не касается раввина дона Бальтазара, оно касается нашего гостя из Нарбонны, дона Эли бен Захария ибн Гайата, а потому мы и пригласили его на наш совет.

Головы старейшин повернулись в сторону Эли.

— Завтра в баррио должен быть порядок, как в субботу или в праздничный день, — продолжил дон Шломо Абу Дархам. — Народ должен выйти приветствовать инквизитора. И я его заложник, своей жизнью отвечаю за его жизнь. Вот он мне и посоветовал запереть дона Эли ибн Гайата в четырех стенах альджамы на весь завтрашний день. А скорее всего, на все время пребывания его в баррио. Таким образом…

— Шломо Абу Дархам, — прервал его Иегуда ибн Шошан. — Я уверен, что ты не согласился и не принял советов инквизитора.

— А напомнил ли дон Шломо Абу Дархам инквизитору о том, что мы исполняем приказы лишь королевских сановников? — спросил Иешуа Онканеро.

— А сказал ли глава альджамы дон Шломо Абу Дархам, что в баррио правит альджама, ее совет старейшин и ее глава, а не инквизиция? — добавил судья Иаков Абделда.

— Ищите виноватого? Теперь он попался. Нашелся виноватый. Он самый, глава альджамы. — Дон Шломо Абу Дархам развел руками. — Вот он я. Странный же вы народ! Мастера поспешных умозаключений, скорые на суждение. Вы же не знаете, что я ответил. Осторожнее, старейшины, не торопитесь! Подождем, пока не выскажется дон Эли ибн Гайат. Итак, я попрошу, чтобы к нам обратился юноша из Нарбонны. Мы слушаем тебя.

— Мне, чужаку в вашем баррио, выпала большая честь находиться за одним столом с лучшими людьми. Я слушал ваши речи, в которых бьет источник извечной нашей мудрости и горит огонь веры. Я не осмеливаюсь долго говорить в вашем присутствии, глубокоуважаемые старейшины, поэтому слова мои будут кратки. Глава альджамы, уважаемый Шломо Абу Дархам надеется, что я скажу: посадите меня в темницу, если того требует спасение или хотя бы благо народа. Я этого не скажу. Инквизитор хочет войти в синагогу с крестом, опозорить ее, дабы убить в народе дух. Поэтому я сделаю все, чтобы исполнить свой замысел.

Собравшиеся слушали, надеясь, что он скажет еще что-нибудь, но он молчал.

И тут вступил в разговор один из старейшин с бледным, как полотно, лицом, с длинной раздвоенной бородой.

— О, молодой еврей! — сказал он и замолчал. — О, молодой еврей! — повторил он. — Мы знаем, что ты готов во имя Бога принести в жертву свою жизнь. Твой крик на площади Огня слышали все — мужчины и женщины, стар и млад. Юные горячие головы готовы пойти за тобой пешком по морю — так велика у них потребность в Мессии. Это новые Маккавеи и Ревнители. Хочешь, чтобы тебя называли Мессией? Представляешь себе, будут бежать по улицам с факелами и кричать: «Мессия пришел!» Но ты окажешься ненастоящим Мессией. Надеюсь, ты этого не хочешь, благородный юноша. Отпрыск славного рода Гайат, откажись от своего замысла! Ибо за одну смерть мы заплатим величайшей жертвой — тысячью жизней. Пусть разум усмирит твой праведный гнев! Для этого нужно больше сил, чем на то, чтобы позволить вспененной волне вынести себя на берег. Человек, способный вовремя подавить гнев, дороже двух праведных. Святотатство, которое завтра намеревается совершить инквизитор, переступив порог нашей синагоги с крестом в руках, не первое и не последнее. Если бы мы хотели искупить каждое поругание, нам бы не хватило крови. Мы маленький народ, который уничтожают вот уже тысячу лет. Не будем помогать врагу в этом уничтожении.

— Я тронут мягкостью, достойной рабби Галлеля[137]. Но, рабби, народ выстоял тысячу лет потому, что, когда не оставалось сил бороться за свою жизнь, он умирал за веру, — ответил Эли.

— Для нас в расчет входит только жизнь! — воскликнул Иегуда ибн Шошан. — До этого я сказал: об остальном позаботьтесь сами. Так вот, беру свои слова обратно. Для нас важна каждая капля крови, как верно сказал уважаемый левит[138] Моше бен Элиша Галеви ибн Телаквера. Лучше живая лисица, чем дохлый лев! Если отдавать свою жизнь, то не на чужбине, а на дорогах Ханаанских[139]. Спрячу лицо в ладонях от стыда, как это сделают все, у кого в сердце горит святой огонь веры, когда инквизитор обесчестит наш храм, но с другой стороны, разве схваченный разбойниками не терпит покорно оскорблений, лишь бы только выйти живым? И это будет преследовать нас до тех пор, пока народ наш будет оставаться пришельцем среди чужаков.

Наступила тишина. Слышны были только вздохи. Потом встал старик с застывшей, как у всех слепых, улыбкой на искривленных губах. Голова его была склонена набок, глаза широко открыты и неподвижны. Говорил он голосом тихим и неуверенным, будто ощупью искал дорогу-

— Из слова левита Моше бен Элиша Галеви ибн Телаквера, верного помощника капланов, я с изумлением понял, что судьба баррио находится в руках нашего гостя, дона Эли ибн Гайата. Из слов дона Шломо Абу Дархама я понял, что для нашего спасения юношу Эли надлежит посадить под замок. Так советует инквизитор. Инквизитор заботится о нашем спасении. Я в это не верю. И думаю, что никто в это не верит, верно, старейшины? Так зачем же эта мишура? Ни судьба баррио, ни наше спасение не могут быть в руках одного человека. Я бы поверил, если бы вы сказали, что она в Божьих руках. Но зачем так сразу взбираться на самую высокую вершину? Останемся на наших родимых пригорках. Как сказано в Пасхальной агаде: «И этого достаточно». Иными словами, давайте думать дальше, может, придумаем что-нибудь лучшее, нежели пленение мужественного юноши. Впрочем, раз до сих пор Господь не просветлил, то и дальше нам придется разговаривать в потемках. Слушая вас, я подумал: судьба баррио в наших руках, а не в руках пришельца из Нарбонны. В руках десяти справедливых. Так где же эта справедливость? Вы крались к ней по-лисьи, но боялись дотронуться, до нее, как до раскаленного железа. Почему никто не назвал подозреваемого своим именем? Кто-то призвал Бога в свидетели беспристрастия, но сквозь его горло не прошло имя, которое на устах всего баррио, имя раввина дона Бальтазара. А глава альджамы молчит, хотя знает всю правду, но скрывает ее от нас. Поэтому наш совет — не суд, хотя в нем сидит судья Иаков Абделда, и поэтому нет перед нами раввина дона Бальтазара. Мельком вспомнили о присяге. Так вот, я, Менаше бен Габриэль Га-Коэн, требую присяги на Торе, в смертных рубахах, при черных свечах, над пустым гробом. И пусть никто не говорит: ведь это раввин, ибо я ему отвечу: именно потому, что это наш раввин. Я знал его отца, раввина Михаэля, царствие ему небесное. Вот стоит он предо мной и говорит: верно, Менаше бен Габриэль, пусть мой сын очистится в глазах народа, если нет его вины, а если, не дай Боже, есть вина, пусть станет все по закону, как для всех иных. Предки велики, да потомки малы. Сердца их пугливы, но опасности они не видят, чувствуют дыхание страха, но дают ввести себя в заблуждение. Не ублажите инквизитора жертвой одного человека, как козлом, брошенным в пустыне Азазелем. Он будет теснить вас из жизни шаг за шагом, велит вам, словно червям, самим вползти в гнусную смерть. Есть ли выход? Может, и найдете его, просветленные Богом. Но речь ваша, будто вода, вливаемая в сосуд с маслом: чем больше воды, тем меньше масла. Я вижу юношу из Нарбонны в ореоле света, добродетель звучит в его голосе. Я знаю, что сделаю. Многие годы я, как каплан, благословлял вас в большие праздники, в великие дни Нового Года и в день Отпущения грехов. Сегодня я благословлю юношу, дона Эли ибн Гайата. Сын мой, пусть Вседержитель, Бог Авраама, Исаака, Иакова и всех наших святых, всех наших ревностных и непримиримых, отдавших жизнь во имя Бога, пусть этот Бог, Бог Израиля, даст тебе силы, дабы смог ты исполнить свой замысел… Поступок твой может принести смерть, но это смерть животворная. Смертью своих героев жив народ. Подойди, я возложу руки на твою голову…

Тут с криком сорвался Шломо Абу Дархам. Голос его дрожал.

— А знает ли каплан Менаше бен Габриэль, какой это замысел?

— Знаю, — слепец поднял голову и повернул ее сначала вправо, а потом влево. — Знаю. И проклятие тому, кто поднимет руку на благословенную голову.

— Менаше Га-Коэн! — воскликнул ректор талмудической школы Газиэль Вилалонга. — Как не стыдно говорить такие слова рядом с Ковчегом Завета!

— Это оскорбление места! Слово «проклятие» в присутствии старейшин! — крикнул Авраам аль-Корсони.

— Согласен, оскорбление. Но речь была правильной, — отозвался судья Иаков Абделда. — Может, и не вся, но что касается инквизитора…

— Правильной, — кричали одни.

— Неправильной, — кричали другие.

Среди всеобщего шума встал левит Моше бен Элиша Галеви и поднял руку. Собравшиеся успокоились.

— Менаше Га-Коэн! — начал Моше бен Элиша. — Я, как левит, лью воду на слова твои, как лью воду на твои руки перед благословением. Слова исчезли, стекли, как нечистоты с ногтей. Менаше Га-Коэн, рабби, ты идешь по железному мосту, не сворачивая ни вправо, ни влево. Мы тоже хотим идти по железному мосту. Не пытайся нас столкнуть за то, что разум, как сито, просеивает слова и подсказывает воздержанность. Юноша, прими благословение, тебе оно полагается за замысел, но не за поступок. Не знаю, каков этот замысел, и разум подсказывает нам и тебе, Менаше бен Габриэль Га-Коэн, что лучше этого не знать. Тебе же, юноша благородного рода, пусть разум твой подскажет воздержание от твоего замысла.

— Да пошлет Бог здоровье левиту, — сказал дон Шломо Абу Дархам. — Подошло время Дополуденной молитвы. Помолимся и потом вновь сядем за стол.

— Раввин Шемюэль Провенцало хочет что-то сказать, — заметил Иегуда ибн Шошан.

— Что же, послушаем, — и дон Шломо Абу Дархам сделал знак рукой, дабы все оставались на местах.

— «Стой, солнце, над Гаваоном»[140], — начал палермский раввин Шемюэль Провенцало. Встав, он простер перед собой руки и прикрыл глаза. — Остановим солнце, как Иисус Навин остановил его до тех пор, пока не разбил врага. Будем гнать от себя, как собак, ночные тени. Пусть осветит нас Блеск Наивысшей сферы. О, Сияние! Тайна Света! Пред нами открылась Книга Блеска. Солнце, месяц, звезды светят все вместе, а огненная колесница Ильи — передний отряд Божьего Помазанника. Разверзлись все семь небес. И ангелов видимо-невидимо: тут и ангелы-посланники, и ангелы-посредники, ангелы Божественной службы, ангелы Святой правой лицевой стороны, а каждый из них суть четыре сокровища: Милость, Сила, Красота и Владычество. А внизу в равновесии пребывает Вода, Огонь, Земля и Воздух. Ангелы Святой правой стороны суть Блеск, ангелы левой изнаночной стороны, — тут раввин Шемюэль Провенцало начал отгонять рукой злых духов, — это Мрак. Слышно бряцание оружия — это звезды выскакивают из своих орбит, как во время войны с Сисарой. Побеждают ангелы Правой лицевой стороны. — Раввин покачнулся, хотел схватиться за подлокотники кресла, но упал. Пот выступил у него на лбу.

Дон Шломо Абу Дархам наклонился над ним.

Раввин Шемюэль Провенцало покачал головой. Губы его были плотно сжаты, а под веками перекатывались глазные яблоки.

— Рабби Шемюэль, рабби Шемюэль, — дон Шломо Абу Дархам пытался привести старика в сознание.

— Со мной все в порядке! — разозлился раввин Шемюэль Провенцало. — Что вы от меня хотите? Lasciateme stare![141]

Шломо Абу Дархам вызвал посыльного, того самого, который привел Эли, и велел отвезти домой раввина Шемюэля Провенцало.

Раввин Шемюэль упрямился, говорил, что не поедет, что должен остаться, пока совет не кончится.

— Я хочу что-то сказать… Я не закончил, — откинувшись в кресле, он с усилием выговаривал слова, открытым ртом хватая воздух.

Посыльный взял раввина Шемюэля под руку. Раввин не держался на ногах.

Иегуда ибн Шошан, будучи моложе всех, предложил отвезти раввина, но Менаше бен Габриэль Га-Коэн, тот, который хотел благословить Эли, посчитал, что будет лучше, если это сделает пришелец из Нарбонны.

— Да, да, — поддержал его левит Моше бен Элиша, — так будет лучше всего.

Дон Шломо Абу Дархам покачал головой, но согласился.

Экипаж стоял перед зданием альджамы.

Эли с посыльным помогли раввину влезть в высокую повозку. Эли занял место возле дверей, а посыльный на козлах.

Едва кони от удара кнута взяли с места, как раввин Шемюэль закричал бодрым голосом:

— Возвращаемся, я себя прекрасно чувствую.

— Возвращаться некуда, совет отложен, — солгал Эли. — Все разошлись.

— Но я не закончил своей речи! — возмутился палермский раввин. — Самого главного не сказал!

— Как-нибудь в другой раз, — утешал его Эли.

— Ничего ведь не ясно, бросать мне проклятие или нет…

— Я бы не бросал.

— Но я пообещал донье Кларе!

— Жаль.

— Жаль, — признался раввин Шемюэль Провенцало.

— Время еще есть. Можно отступить. Отступить в лучшую сторону не стыдно.

— Ты так считаешь? Тогда сотворим Пополуденную молитву в дороге, — раввин прикрыл глаза и начал тихонько бормотать.

Огромное солнце касалось горизонта, словно берега Красного моря.

Эли почувствовал в сердце острую боль. От завтрашнего дня его отделяет только ночь. Он не молился, потому что не знал молитв наизусть. От стен на мостовую падали фиолетовые тени, как в тот вечер, когда он прибыл в баррио. Далеко над скалами парили две птицы, но он не знал, ястребы это или коршуны.

Уже сгущались сумерки, когда они оказались на пустой темной улочке, круто спускающейся вниз. Кони остановились, сдерживаемые человеком, неожиданно выскочившим из-за угла.

— Пустите! — посыльный пытался вырвать вожжи из рук грабителя.

— Молчи, если тебе дорога жизнь! — в темноте блеснул клинок ножа.

Другой разбойник рванул дверцы повозки. Эли успел уклониться от удара — чья-то рука полоснула воздух. Нападавший покачнулся, Эли схватил руку с ножом и изо всех сил сжал запястье, а другой рукой ударил в лицо, закрытое черным платком. Видны были только дикие глаза. Платок пропитался кровью, и кинжал со звоном упал на пол экипажа.

Раввин Шемюэль Провенцало будто очнулся, прервал молитву и закричал:

— Что это такое?! Как вы смеете нападать на меня?! Я палермский раввин! Разбойники! В самом центре баррио разбойники! Прочь, не то прокляну вас!

Окровавленный разбойник с голыми руками бросился на Эли, пытаясь вытащить его из повозки.

Другой отпустил вожжи и поспешил на помощь товарищу.

Посыльный стегнул коней, и они с места рванули галопом. Повозка, которая быстро катилась по круто спускающейся улочке, била коней по ногам, и они мчались на предельной скорости.

А раввин все кричал:

— Люди, держите их! Бандиты в центре баррио!

Из домов выбежали жители и бросились в погоню за разбойниками.

У ворот дома стоял секретарь раввина дона Бальтазара Йекутьель.

— Донья Клара очень беспокоится, — приветствовал он раввина Шемюэля Провенцало и Эли, когда те вышли из повозки.

— Донья Клара беспокоится, а на нас напали грабители, — разозлился раввин Шемюэль Провенцало. — Чудом живыми остались!

— Грабители? И что дальше было? — воскликнул Йекутьель.

— Сбежали от меня. Я пригрозил предать их проклятию.

— Дай Бог тебе здоровья, рабби! Но тебя ждут — донья Клара и раввин дон Бальтазар.

— Мне пойти вместе с раввином доном Шемюэлем? — спросил Эли.

— Конечно, конечно.

В библиотеке они застали раввина дона Бальтазара и донью Клару.

— На нас напали разбойники, — еще с порога начал раввин Шемюэль Провенцало, — кому сказать, так не поверят! Разбойники в центре баррио! Еврейского баррио! Боже, куда я попал?

— Наемники инквизитора, — донья Клара посмотрела на Эли.

— Инквизитора или кого-то другого, — сказал Эли.

— Что ты имеешь в виду, Эли? — спросила донья Клара.

— Не знаю… не знаю…

— Так или иначе, поблагодарим Господа, — донья Клара сложила ладони. — Вы оба должны поставить свечки в синагоге.

— Просто не верится! — все еще выкрикивал палермский раввин.

— Что решила альджама? — спросила донья Клара.

— Я не успел закончить своей речи! — пожаловался раввин Шемюэль Провенцало.

— Что решил совет? — донья Клара обратилась к Эли.

— Было много слов… — Эли заколебался. — И одно предложение главы альджамы.

— Какое?

— Маловажное. Оно касалось меня.

— Абу Дархам, когда был тут, все искал способ, чтобы загладить дело. Но я против. Рабби Шемюэль Провенцало из Палермо и ты, дон Эли ибн Гайат, я обращаюсь к вам в трудную для баррио и для дома раввина дона Бальтазара минуту. В вас я определенно не ошибусь. Йекутьель, отнеси в синагогу черные свечи, зажжешь их завтра после вечерней молитвы. Иди, найди смертную рубаху для раввина Шемюэля Провенцало. Завтра она ему пригодится.

— Донья Клара, — сказал Эли, когда Йекутьель вышел. — Дон Шломо Абу Дархам ищет способа спасти парня, это совсем еще мальчик, он чуть старше Хаиме.

— Ну уж извини, Эли, — в глазах доньи Клары блеснул гнев.

— Возраст… годы… — Эли подыскивал слова. — В этом возрасте еще не понимаешь, где лицо, а где изнанка.

— Я удивляюсь тебе, Эли. Помнится, ты был за то, чтобы побить клеветника камнями, — донья Клара подняла на него большие, чуть навыкате глаза.

— Да, но теперь, когда я узнал его, когда я видел его близко…

— Близко даже инквизитор мил, правда?

Эли молчал.

— Правда, Эли?

— Его можно изгнать из баррио, — сказал Эли.

— Чтобы он на все четыре стороны разнес клевету? Нет! — донья Клара решительно тряхнула головой.

В дверях показался Йекутьель.

— Донья Элишева, мать Дова, просит принять ее. Можно ей войти?

— Донья Элишева?

Дон Бальтазар взглянул на жену.

Донья Клара встала и поправила черную тюлевую накидку.

— Пусть войдет, — сказала она.

Вошла высокая женщина в черной шелковой накидке до самых пят и в кружевной шали, спадающей на плечи и сколотой бриллиантовой заколкой надо лбом.

— Заранее прошу прощения, — донья Клара рукой показала донье Элишеве на кресло. — У нас мало времени — мужчины торопятся в синагогу.

Донья Элишева села, опустив руки на колени и сплетя пальцы. Голову она подняла еще выше.

— Я не займу много времени, донья Клара. Нелегко было принять решение прийти сюда и — просить о милости для моего сына.

— Неужели для матери это было так трудно? — холодно улыбнулась донья Клара.

— Если мать уверена в невиновности своего сына…

— И это просьба о милости? — прервала ее донья Клара.

— Случается, что невинный вынужден просить о милости. К тому же…

— Часто случается, что бесстыдство идет в паре с богатством.

— Прости меня, Клара, но я не понимаю, кого ты имеешь в виду?

— В таком случае закончим разговор, не приступая к нему.

— Клара, я пришла не с пустыми руками. Ты слишком умна, чтобы этого не знать.

— Не знаю, не знаю.

— И не догадываешься? — донья Элишева улыбнулась.

— Говори, это мои друзья.

— Просьба для сына о милости… это преувеличение. Я сгустила краски, ибо знаю тебя не первый день и знаю, как к тебе можно дойти кратчайшим путем. Чтобы ты проявила свое великодушие. Я ошиблась. У тебя вместо сердца камень. Но мне кажется, что следует полюбовно уладить дело.

— Полюбовно? — воскликнула донья Клара.

— Так будет лучше и для твоего, и для моего дома. Мой сын уедет, а раввин… — тут донья Элишева едва заметно пожала плечами.

Донья Клара резко тряхнула головой

— …Но ты хочешь отомстить, используя моего сына, — продолжала донья Элишева. — Отомстить за прошлое, а меня унизить. Ты всегда старалась возвыситься надо мной и красотой, и умом, и талантами. Но я не виновата, что повезло мне, а не тебе. Мужчина предпочитает женщину не столь умную, как он сам. Жизнь твоя, Клара, сложилась иначе, чем желало твое сердце, но это было давно. Он выбрал меня, а не тебя, и об этом пора забыть. Теперь уже незачем и не у кого искать расположения. И вновь судьба сталкивает нас. На этот раз я борюсь не за мужа, а за сына. Но не будем делать вид, что только его жизнь в опасности. Как знать, может, не я к тебе, а ты ко мне должна была прийти.

Донья Клара вскочила с места, руки ее дрожали.

— Как ты смеешь!

Донья Элишева тоже встала.

Обе женщины молча глядели друг на друга. Первой прервала молчание донья Элишева:

— Можешь излить свой гнев, но гневом делу не поможешь.

— Довольно! — воскликнула донья Клара.

— Разве ты не видишь, что твой дом прогнил изнутри?

Донья Клара сжала кулаки. Она шевелила губами, но не могла извлечь из себя ни звука.

— За мной стоит только мой муж, а за тобой глава альджамы.

Они знают то же, что и все баррио. Моего мужа, дона Цви, даже не пригласили на совет, только его одного не пригласили, хотя он такой же старейшина, как и все. Потому что он мог бы рассказать то, о чем все молчат. Дон Цви торгует за городскими стенами, и у него много покупателей среди сановников. А они ему многое рассказали…

— И наместник города, отец Диего Дарфьеры, тоже?

— И он тоже, если тебя это так интересует, — ответила донья Элишева.

— После того, что произошло?

— Наша общая беда, наша общая боль стала мостиком над пропастью.

— Деньги — вот этот мостик.

— Боже, как я была глупа! Как я могла подумать, что поговорю с тобой, как женщина с женщиной!

— Через наместника твой муж нашел дорогу к инквизитору. Думаешь, я ничего не знаю? Твой муж — шпик инквизитора и твой сын Дов — тоже шпик инквизитора.

— Ты с ума сошла, Клара.

Внезапно отворились двери, и на пороге показался Энрике. На нем был лекарский халат и запыленные башмаки. Лицо его пылало, белые губы были сухи. Он остановился, когда увидел донью Элишеву. Оглядев всех, хотел было уйти, но донья Клара подала ему знак:

— Подожди, Энрике, донья Элишева уже уходит.

— Боже! — простонал Энрике.

— Иди! — обратилась донья Клара к донье Элишеве. — Оставь мой дом в покое.

— Иду. По лицу дона Энрике я вижу, что случилось нечто страшное. Все-таки Бог справедлив.

Донья Элишева подхватила полы черной накидки и вышла.

— Говори, — приказала донья Клара, когда донья Элишева закрыла за собой двери.

— Донья Клара, донья Клара, — рыдал Энрике. — Марианна…

— Молчи! — донья Клара рухнула в кресло и закрыла лицо руками.

Раввин дон Бальтазар упал на колени, уронив голову на грудь.

— Боже! — шептал он, подняв залитое слезами лицо. — От Твоего суда не убежишь.

Марианна сбежала.

Эли отыскал дона Энрике в трапезной. Он сидел на низкой скамеечке без башмаков и четырехуголки. Его лекарский халат валялся на полу. Вцепившись в свои редкие волосы, дон Энрике качал головой.

— Ой! Ой! Горе мне, дожил до таких дней! — стонал он. — Горе дочерям моим, что дожили до такого позора!

— Так Бог хотел, — утешал Эли плакальщика.

Энрике поднял на него покрасневшие глаза.

— Эли, дружище! Что мне теперь делать? Она меня видела, прикрыла лицо вуалью… Вышла из церкви под руку с идальго. Сели в экипаж. Она меня видела… Идальго тоже меня видел. Вместе куда-то поехали…

Эли уселся рядом с ним.

В трапезной горела одна-единственная свеча и было темно.

Послышались шаги. Это был Йекутьель.

— Донья Клара вас зовет, дон Энрике.

Энрике с трудом поднялся.

— Где мои дети? — спросил он. — Где моя Изабелла? Моя Ана?

— Я пойду за доном Даниилом, — сказал Йекутьель. — И за раввином Шемюэлем Провенцало.

Дон Энрике, с трудом волоча ноги, поплелся в сторону темного коридора.

Эли вдруг показалось, что на галерее спиной к свету, падающему через открытые двери, стоит Марианна. Это была Беатрис, жена Даниила, старшего сына раввина дона Бальтазара. На звук шагов она обернулась.

— Слава Богу, что это вы, дон Эли. Я сидела одна в покоях и вышла, мне стало душно. — Беатрис держала руку на выпуклом животе. — Наверное, будет буря.

— Да, — он посмотрел на небо. — Кругом тучи, звезд совсем не видно.

— Значит, все-таки будет?

— Похоже на то.

— Я жду Даниила. Его позвала донья Клара. Его и Энрике.

— Семейный совет. Без женщин.

— Да. Так всегда бывает, когда происходит что-то важное. Даже когда речь идет о женщине. Наверное, я не должна такое говорить, но после первой брачной ночи у нас забрали простыни, и донья Клара разглядывала их вместе с мужчинами. Кажется, нехорошо, что я об этом рассказываю, правда?

— Нет-нет, рассказывайте дальше.

— Донья Клара говорит, что женщины глупы. Донья Клара не любит женщин. Она даже свою дочь Марианну не любила. Она любит только внучку Ану. Если нам чего-нибудь надо, мы всегда посылаем к донье Кларе маленькую Ану.

— А я убежден, что донья Клара необычайно всех любит.

— Да? Как бы я хотела, чтобы так было.

— Я пойду к себе, донья Беатрис, — Эли хотел попрощаться.

— Нет-нет, — попросила она. — Подождите вместе со мной Даниила. Он скоро вернется. Расскажет, что они решили. Хотя что тут можно решить… — Беатрис вздохнула. — Ведь это страшно. Как она могла? Оставить детей, мужа и такой дом, такой дом!

— Согласен, это страшно, — сказал Эли.

— Я бы пригласила вас к себе, но нельзя. Я одна.

— Пойдемте к вам, донья Беатрис.

— Но это не принято.

— Не страшно.

— Оставим двери широко открытыми.

— Хорошо.

— Какой вы добрый, дон Эли. Вас все хвалят. Даже донья Клара. А ее похвалу заслужить не так-то просто.

Они вошли в комнату. На столе в подсвечнике и в канделябре, свисающем с потолка, горели свечи. Зарешеченное окно в полукруглой нише, отделенной от остальной комнаты металлической ажурной ширмой, напоминающей ширму у доньи Клары, было приоткрыто, и сквозняк играл шелковой занавеской в черно-белую полоску.

— Не понимаю, как это могло случиться с нашей Марианной? — Беатрис уселась на стул с высокой и узкой спинкой. Ее живот еще больше бросался в глаза. — Это жестоко! Верить не хочется, что такое произошло в нашей семье. Бросить мужа ради христианина. Говорят, любовь слепа, и она сильнее смерти. Но я бы Даниила не бросила никогда и ни за что. Я полюбила Даниила после свадьбы, до этого я даже не видела его и не знала, что на свете живет какой-то Даниил. Лучше полюбить после свадьбы, чем до нее. Так оно вернее, правда, дон Эли?

— Ну, конечно, донья Беатрис.

— Может, и не пристало говорить о таких вещах с чужим мужчиной, но вы хоть и гостите у нас всего несколько дней, вы ближе, чем иной родственник. Иногда так бывает. Я бы могла пойти к Изабелле, но ее трудно застать дома. Маленькая Ана наверху, у прислуги Каталины. Энрике, как я уже говорила, позвала донья Клара. Дом пуст, как будто, не приведи Господи, все вымерли. Повсюду темно. Изабелла сидит где-то с Альваро. Может, в садике. Я против юноши ничего не имею, но это не муж для внучки раввина дона Бальтазара. Я права, дон Эли?

Эли ничего не ответил.

— Вот видите, и вы того же мнения. Только после свадьбы можно сказать, хороший ли это брак. Бедняжка Изабелла сказала мне, что покончит с собой. А такое, упаси Господи, случается. Несколько лет тому назад я еще замужем не была и жила не в баррио, а в Толедо, но и там рассказывали, что в реке утопились двое влюбленных. Связали себя веревкой и прыгнули в Тахо. Их тела долгое время не могли найти. Через три дня волны выбросили их на берег. В том месте камень лежит, а на нем были выбиты имена. Но кто-то их стер. Так и неизвестно, кто их выбил, а кто их стер. Но сведущий может прочесть: Диего Дарфьера, 20 лет, и Абигайль Абравалла, 17 лет.

— Абравалла? Дочь богатого купца Абраваллы?

— Да.

— Сестра Дова бон Цви?

— Да.

— А кто такой Диего Дарфьера?

— Сын гранда Дарфьеры, начальника города.

— Он до сих пор начальник?

— Да.

— И мстит баррио за смерть сына?

— Об этом я не слышала. Он уже стар. Диего был его единственным сыном… Но я не об этом хотела сказать. Думаю, что донья Клара не боится за жизнь Изабеллы. Бояться нечего, говорит она, Изабелла не самоубийца, в нашей семье это невозможно. И еще говорит: в моей семье любят того, кого надо. Но я вам скажу по секрету, только прошу меня не выдавать, что сама донья Клара когда-то любила одного человека из тех, кого не надо любить. В ранней молодости донья Элишева, жена дона Абраваллы, и донья Клара были влюблены в одного юношу. Но его родители не захотели донью Клару, она была им не чета, ее отец не был главным раввином Кастилии, вот они и предпочли донью Элишеву, невесту из знатного рода.

— Интересно…

— Очень рада, что вам это интересно. Я, когда рассказываю, забываю о страхе. Благодарю вас, дон Эли.

— Я тоже рад.

На пороге стояла Изабелла.

— Как хорошо, что у тебя горит свет, дорогая Беатрис. Можно к тебе? И дон Эли здесь? Во всем доме пусто и грустно.

— Проходите, пожалуйста. Нам будет веселее.

Вслед за Изабеллой показался Альваро.

— Садитесь, мои дорогие. Может, хотите что-нибудь съесть? А вы, дон Эли? Может, вина? — спросила Беатрис.

— Оставь, Беатрис. Ничего не хочется. Ах, Боже! — Изабелла села в кресло.

— А где Ана? — спросил Эли. — Неужели она одна дома?

— Она у Каталины, — ответила Изабелла.

— А ей не пора спать?

— Ана может спать у Каталины. Она у нее любит спать.

— Пойду за ней наверх, — предложил свою помощь Альваро.

— Никуда не ходи!

Альваро подчинился.

— Это уже конец.

— Не говори так, Изабелла.

— Не говори так! Не говори так! Только это и слышу!

— Альваро прав, Изабелла. Сейчас придет Даниил и все расскажет.

— Что он может рассказать? Он уже ничего не может нам рассказать, — Изабелла вздохнула. — Это конец.

— И о тебе наверняка была речь, — сказала Беатрис.

— О, да! Увы! Я ничего хорошего не жду.

— Не теряй надежды. Ведь не может быть столько бед в одной семье, правда? — Беатрис обратилась к Эли.

— Я тоже так думаю.

— Одно дело — беда для бабушки, а другое — для меня.

— Тихо! — Беатрис подняла голову.

Все повернулись в сторону открытых дверей.

— Мне показалось, кто-то идет, — улыбнулась Беатрис.

— А я ничего не слышала, — сказала Изабелла.

— Мне показалось, будто это шаги Марианны.

— Ее дух? — Изабелла пожала плечами.

— Марианна не умерла, — заметил Альваро.

— Лучше бы умерла! — Изабелла вдруг заплакала.

— Когда же Даниил придет? — Беатрис вздохнула.

— Какое это имеет значение? — спросила Изабелла.

— Спокойнее, когда он рядом.

— Тебе хорошо.

— Ты не любишь Даниила, дорогая?

— Глупый вопрос.

— А ты злая.

— Побудь на моем месте. Тебе-то хорошо, ты в положении, ты счастливая.

— Подожди, Изабелла, и тебе Господь подарит ребенка, и не одного. Правда, Альваро?

Альваро покраснел.

— Вот увидишь, еще не одну тарелку разобьем на твоей свадьбе. И свадебную тебе споем:

Беатрис пела тихо и, закончив, рассмеялась.

— Перестань, — сказала Изабелла. — Как ты можешь сейчас петь!

— Я всегда могу петь. — Беатрис прищурила серые глаза.

— Добрый вечер, — на пороге стояла Каталина, укутанная в черную шаль с кистями до самой земли. — Она не спит, и я не могу ее успокоить.

Ана подбежала к Беатрис и бросилась ей на шею.

— Голубушка ты моя, бедная деточка, — Беатрис прижала ее к себе.

После ночного дождя утро было ясным, свежим и солнечным.

Эли знал, что Каталина смотрит в окно, но головы не поднял.

Его шаги звенели по каменным плитам. На хозяйственном дворе было пустынно, поблескивали лужи.

Лошадь встретила его радостным ржанием. Когда он приблизился и хотел потрепать ее по холке, она схватила зубами его рукав.

— Успокойся, Лайл.

Лошадь была мокрая, он вытер ее пучком соломы, надел седло. Переметные сумки остались в алькове под постелью. В них было спрятано прощальное письмо.

Эли пристегнул подпругу и вывел Лайл за уздечку.

Каталина все еще стояла у окна. Он обернулся и помахал ей рукой.

Возле дома его ждал Нафтали с тремя товарищами.

— Чудесный сегодня день, — сказал Эли.

— Да, ваша милость, — согласился Нафтали.

— Что слышно в баррио? — спросил Эли.

— Да вот, первых зеленщиков завернули домой, — ответил Нафтали.

— Надеюсь, других не будет.

— Мужчины собираются на первое богослужение в синагогу. А там останутся на второе, а потом и на конфирмацию.

— Вы получили оружие от Хосе Мартинеса?

— Да, ваша милость.

— Надеюсь, он не поскупился?

— Нет, дал больше, чем у нас людей.

— Не беда, люди найдутся. На сегодня нам хватит пятерых… — Эли внимательно пригляделся к трем товарищам Нафтали.

Были они рослыми, с широкими лицами и плоскими носами. Двое носили маленькие кудрявые бородки, а у третьего волосы на подбородке только начинали пробиваться. Все трое были рыжими.

— Это три брата, два старших — близнецы. Работают у меня. Когда-то в баррио можно было подковы ковать, но нынче коней нет. Разрешено только мулов держать. Нынче мы куем лишь узорчатую решетку или прутья для балконов и окон. Ребята сильны, как Самсон, и каждый из них может ослиной челюстью убить филистимлянина[148]. Да к тому же умеют владеть оружием и аркебузами, которые камни мечут.

— Аркебузами? Зачем нам аркебузы? — спросил Эли.

— Нам, может, и ни к чему, но они умеют с ними обходиться. В кастильском войске служили. Два старших добровольно пошли на войну с берберами под Гранадой. Были там два года, недавно вернулись.

— Мир вам, братья, — сказал Эли.

— Мир тебе, — ответили все трое.

Из-за синагоги выскочила ватага ребят. Это был Видаль и его товарищи.

— Видаль? — удивился Эли.

— Мы прибыли на призыв, — сказал Видаль.

— Кто вас призвал? — спросил Эли.

— Призыв был ко всем. Мужчины — в синагогу. Женщины и дети — сидеть дома. — Видаль положил руку на эфес кинжала, подаренного ему Эли.

— Идите-ка домой.

— Мы не дети, а уж тем более не женщины! — Видаль выставил вперед левую ногу.

— Нас пятеро, и на сегодня этого хватит, — сказал Эли.

— «Сделаем и пойдем»[149], — ответил Видаль строкой из Библии.

— Возьми их с собой, — Эли обратился к Нафтали: — Пусть помогают поддерживать порядок.

— Порядок? — спросил Видаль, посмотрев на своих ребят. — Как это… — порядок?

— А вот так, — ответил Эли.

Расстались на площади Давида Кимхи.

Эли проехал верхом улицу ибн Габироля и прилегающие переулки. Из дворов выбегали дети, женщины, махали руками.

— Счастлива мать, родившая такого сына, — говорили они.

— Да смилуется ради тебя, пришелец, Господь Бог и над нами, — они протягивали к нему руки.

— Пусть каждое слово твое превратится в щит, который сможет заслонить наших детей!

— Никто из нас не выйдет смотреть, как враг вступит в наше баррио — ни женщина, ни ребенок.

— Пусть бездомные псы и волки приветствуют того, кто посягает на жизнь евреев.

Эли ехал молча, разглядывая тревожные лица говоривших.

По дороге ему попадались мужчины, идущие на первое богослужение.

— Мир тебе, — приветствовали они его.

— Мир вам, — отвечал Эли.

— Сегодняшний день хуже Судного, — говорили они.

— Пусть Бог пошлет вам крепкое здоровье, — отвечал Эли.

— Страх охватывает нас, наших жен и детей.

— Бог позаботится обо всех вас, — отвечал Эли.

— Аминь.

Эли направил лошадь к северной части баррио, где стояло здание альджамы. Лошадь легко ступала по красной утрамбованной земле. Когда он свернул на широкую улицу, послышалось пение хора.

Запевал мужчина, детские голоса вторили ему. Эли соскочил с лошади и привязал ее к небольшому оливковому дереву. Кроме него, на патио, не росло ни травинки. Это была школа.

Навстречу вышел учитель в свободном балахоне, под которым болтались ритуальные кисточки. Учитель поклонился.

— Мир тебе, гость наш.

— Мир и здоровье учителю наших детей. Меня привели сюда ваши голоса, да будет мила Господу песнь ваша.

— Это для нас большая честь — столь высокий гость решил переступить порог нашей скромной школы.

— Сегодня баррио должно быть пусто, — Эли шел за учителем, который то и дело останавливался и поворачивался к нему.

— Знаем, знаем, — кивал головой учитель, — но учебу нельзя прерывать ни на минуту. Даже в субботу мы ходим по домам и проверяем, чему ученики научились за неделю. Чем больше времени дети проводят в школе, тем больше Торы, тем светлее разум и мягче нравы.

— И это правда.

Обширная школьная зала была на три окна. Они пропускали много света, и можно было обойтись без свечей. Тут размещалось три класса.

— Мир тебе, — послышались детские голоса.

— Дорогие детки, а ну-ка скажите, чему я вас учу? — спросил учитель.

Четырехлетние детишки сбились в кучу, словно овечки перед бурей. Они смотрели на Эли своими круглыми глазками весело и с любопытством. Но никто из них не осмелился произнести ни слова. На столе лежала только одна книга, большая, почти на весь стол. Страницы ее были украшены нарисованными на полях яркими цветами и разноцветными буквами, начинающими абзац.

— За мной, мои пташки, громко повторяем все вместе: камец «алеф» — а-а-а…

Дети стали подражать пению учителя:

— Камец «алеф» — а-а-а…

— За мной, мои дорогие пташки: камец «бет» — ба-а-а…

— Камец «бет» — ба-а-а…

— Камец «гимель», ну, дорогие пташки, повторите за мной: — га-а-а…

— Камец «гимель» — га-а-а…

— Камец «далет» — да-а-а… повторите, дорогие детки…

— Камец «далет» — да-а-а…

Учитель хлопнул в ладоши.

— А теперь, мои умненькие головушки, мы будем учить Талмуд. Посмотрите-ка внимательно и покажите букву «алеф», она, как бык, у нее рога.

Детские пальчики ездили по всему пергаменту в поисках буквы «алеф».

— Да наградит вас Бог здоровьем, будете учеными, раввинами, талмудистами. А теперь, дорогие детки, покажите букву «бет». «Бет» похожа на домик.

Развеселившиеся дети искали буквы, стараясь опередить друг друга.

— Начало всегда трудно, но когда вы сможете читать и переводить на кастильский без запинки, то пересядете за второй стол, а поскольку наш дорогой гость дон Эли и я, ваш учитель, без запинки умеем читать и переводить Пятикнижие, — тут учитель выдержал паузу, но дети не поняли его шутки, — то мы с ним тотчас можем перейти ко второму столу.

— Мир нашему гостю, будь благословен, пришелец, — поклонился второй учитель в алой толедской ермолке. — Мои ученики недавно начали Талмуд. На чем мы остановились, скажи-ка мне, мой лучший ученик! — Учитель положил руку на голову мальчика. Рукав его красного шелкового халата был обтрепан и залоснился от времени.

— На чем мы остановились? — повторил лучший ученик. — Мы остановились на том, что если есть сыновья, то должны быть и отцы, которые могут существовать без сыновей, но обратного быть не может, ибо сыновья должны иметь отцов, это значит, что грех-сын должен иметь грех-отца…

— Прекрасно, — похвалил Эли. — Помнится, и я в твоем возрасте тоже начинал Талмуд с этих самых сыновей-грехов и отцов-грехов. Сколько тебе лет?

— В Пурим исполнилось шесть.

— А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Не знаю, — ученик втянул голову в плечи.

— А я знаю! — воскликнул косой мальчик, его сосед. — Он хочет быть тореро.

— Откуда ты знаешь? — спросил Эли.

— Он сам мне сказал.

Эли рассмеялся.

— Это правда? А ты когда-нибудь видел тореро? — спросил он.

— Санчо видел, — ответил лучший ученик.

— Кто такой Санчо?

— Это его старший брат, — выручил мальчика учитель.

— А у тебя есть еще один брат… Его зовут Видаль?

— Да.

— Тот, плут, совсем не хочет учиться, — заметил учитель.

— А мой старший брат — тореро, — похвастался косой мальчик.

— Неправда, — запротестовал младший брат Видаля, — у него нет брата.

— У меня брат в Толедо, — защищался косой мальчик.

— Это неправда! — закричали другие ребята.

— Успокойтесь! — учитель постучал указкой по столу. — Не заставляйте краснеть ни меня, ни ваших родителей, ни всю нашу школу!

Дети успокоились.

— Знаете, кто наш гость? — спросил учитель.

— Знаем, знаем, — ответили хором дети.

Эли успокоил их, подняв руку.

— Буду о вас помнить. Растите здоровыми, и пусть Бог бережет вас. Аминь.

— Аминь, — повторил учитель, а за ним и дети.

— Мир вам. Мне пора идти. Я бы с удовольствием тут остался, — сказал Эли. — В следующий раз, когда приду, принесу вам изюм и миндаль и посижу с вами чуть дольше.

— Я хочу спросить…

Перед Эли стоял подросток с пушком на верхней губе.

— Я хочу спросить, — повторил он, — мы все хотели бы спросить, — и он головой показал на третий стол.

— А где ваш учитель? — спросил Эли.

— У нас нет учителя. У нас сильные ученики объясняют трудные места слабым.

— А если не смогут?

— Тогда идем на второй этаж, где находится высшая талмудическая школа, к ректору Газиэлю Вилалонга.

— А если и ректор Газиэль Вилалонга не сможет?

— Такого не бывает.

— Верно. Но допустим, однажды такое случилось…

— Тогда надо идти к раввину дону Бальтазару.

— И я так думаю.

К разговору присоединился второй мальчик в голубом бархатном кафтане с очень смуглым, почти черным лицом, толстыми губами и кудрявыми волосами. Только глаза у него были светлые.

— Это правда, что дочь раввина дона Бальтазара крестилась? — спросил он.

— Где ты это слышал? Это неправда. Дочь раввина дона Бальтазара тяжело больна, — ответил Эли.

— У меня другой вопрос… — смуглолицый мальчик замялся.

— Говори, не бойся, — подбодрил его Эли.

— Дов виновен или нет?

— Я не судья. Суд решит.

— А раввин дон Бальтазар виновен или нет?

— Ты мне уже задал три вопроса. Уважение к старшим предполагает возможность задать вопрос тебе.

— Верно, — вставил учитель, — дон Эли прав.

— Да, но только потом, когда вы мне ответите: виновен или нет раввин дон Бальтазар, — настаивал смуглолицый подросток.

— Нет.

Мальчик поднял на Эли светлые глаза.

— А теперь ответь мне: боишься ли ты Бога? — спросил Эли.

— Боюсь. Мне тринадцать лет, и я выполняю все заповеди религии Моисея и Израиля.

— Очень похвально. Боязнь Бога — это первый шаг к мудрости, — ответил Эли, а учитель добавил:

— А также боязнь родителей и учителей, уважение и послушание. Правда? — обратился он к Эли. — Иначе что было бы с нашим народом? Рассыпался бы, как трухлявое дерево… Разве не так? Так. Ибо что такое исполнение заповедей религии Моисея и Израиля? Это железная ограда, как говорили наши ученые и мудрецы, удерживающая единство народа с Богом и единство самого народа. Поняли?

— Поняли, — отвечали ученики, окружившие Эли.

— Что значит «поняли»? — рассердился учитель. — Отвечайте не одним словом, а целым предложением. Речь идет о том, чтобы наш народ не рассыпался среди других народов. А что разбивает единство? Подрыв доверия к тем, кто нами руководит. Вы проходили, кто такой был Корах? Помните его из Пятикнижия?

— Да, мы помним Кораха из Пятикнижия, — отвечали ученики хором.

— И что с ним случилось?

— Его проглотила земля.

— Вот именно! — воскликнул учитель и поднял вверх указательный палец. — Его проглотила земля, то есть Шеол, то есть ад, ибо он восстал против Моисея, который возглавил народ и был его вождем.

— А почему сейчас земля не проглотит виновных? — спросил смуглолицый подросток. — Бог этого не делает, значит, мы сами должны сделать.

— Вот-вот! — воскликнул подросток с юношеским пушком на верхней губе.

— Позвольте мне ответить, — обратился Эли к учителю. — Так оно и произойдет. Сегодня в синагоге мы будем судить сами.

— Посмотрим, — улыбнулся смуглолицый.

Учитель хотел проводить гостя на второй этаж, где помещалась талмудическая школа, но Эли стал прощаться:

— Мир вам.

Учитель и ученики проводили его до самого патио.

II

На площади Давида Кимхи он встретил Нафтали, трех его товарищей и Видаля со своей дружиной.

— Расставьте посты от городских ворот до самой синагоги, таким образом можно быстро сообщить, что инквизитор уже вошел в баррио, — сказал Эли.

— Чур, я буду последним! — воскликнул Видаль. — Я вбегу в синагогу с известием.

Толпа мужчин, вышедшая из синагоги после первого богослужения, не расходилась, ожидая конца второго богослужения и начала конфирмации. Оставалось еще много времени.

Эли отвел лошадь на хозяйственный двор и привязал ее к яслям. Он похлопал Лайл по гибкой, блестящей шее и поцеловал в бархатные ноздри.

— Мир тебе, Лайл, оставляю тебя на попечение любящим рукам. Даст Бог, вернешься в Нарбонну. Передай от меня привет отцу и городу.

В комнате было светло. В открытое окно проникал солнечный свет набирающего силу утра.

На столике возле постели кто-то поставил ему еду. Эли отпил немного молока из керамической кружки.

Развязал переметные сумки, вытащил кошель с тефиллин и неоконченное письмо. Пробежал глазами исписанный лист и сел, чтобы его закончить.

«…Вот и наступил день конфирмации. Мне осталось несколько часов, а может, и того меньше. Этот краткий миг я использую, чтобы черкнуть несколько слов о мысли, омрачающей светлую картину решения и чистоту цели. Вскоре Хаиме, сын раввина дона Бальтазара Диаса де Тудела, возложит коробочки тефиллин. Я вспомнил свою ложь, которую ты, отец, разоблачил благодаря золотой монете. Надеюсь, что ты помнишь. Это была не единственная ложь в моей жизни. Но никогда еще я не сгорал от стыда так, как сегодня, и никогда, как сегодня, не чувствовал, что ложь — родная сестра трусости. Почему нам хватает смелости по отношению к врагу и почему она покидает нас, как только мы оказываемся среди своих? Мне тоже не хватило смелости. Но все-таки нашлись смелее меня. Они не побоялись приоткрыть саван, под которым, словно смерть, притаилась измена. Это были ребята моложе меня. Возможно, после пятнадцати-шестнадцати лет в нас начинает слабеть чистота, она же — жестокость юности. А может, это не только жестокость, не только юность? Молодыми ведь были и пророки, у них дух правды не ослабевал никогда. Вот так из-под моего пера выходят противоречивые мысли, а я хотел закончить это письмо словами прощания. Ибо и я в глубине сердца подозреваю… Я выбрал иной путь. Пусть другие извлекают правду на свет Божий. Что же касается моего поступка, то я совершу его определенно. Я поклялся мученику. Отец, твой сын не отступит…»

Эли поднял голову от письма.

В комнату вошел Хаиме. Он был одет для конфирмации в белую шелковую тунику с широкими треугольными рукавами с золотой вышивкой по краю. Узкие бедра опоясывал желтый шелковый шнур. На голове был суконный колпак с вырезами для ушей.

Хаиме молчал и был бледным.

— Что скажешь, Хаиме?

— Отец и мать прислали сказать, что время идти в синагогу.

— Боишься?

— Чего?

— Конфирмации.

— Я боюсь отца.

Процессию возглавил Хаиме. Следом шел раввин дон Бальтазар, в балахоне золотистого цвета, черной шляпе с бриллиантовой шпилькой, и раввин Шемюэль Провенцало. Шли молча.

Даниил, одетый в голубой халат с пестрыми цветами, что-то шептал Энрике, так и не переодевшемуся со вчерашнего дня, в помятом лекарском халате и квадратной красной четырехуголке. Лицо Энрике отекло и потемнело, щеки обвисли. Он явно не вслушивался в слова Даниила.

Только слепой Менаше Га-Коэн и его поводырь левит Моше бен Элиша прибыли к дому раввина дона Бальтазара. Остальные старейшины вместе с главой альджамы Шломо Абу Дархамом направились к воротам баррио, чтобы приветствовать инквизитора.

Эли шел в одиночестве. Только потом к нему присоединился Альваро. Йекутьель с группой учеников раввина дона Бальтазара шествовал в самом конце.

На почтительном расстоянии шла донья Клара в черном платье и белой кружевной шали, сквозь которую просвечивал высокий гребень с серебряной филигранью. Шла она в сопровождении обеих внучек, Изабеллы и маленькой Аны, а также четырех девиц, одетых во все белое, в вуалях и венках из свежих цветов апельсинового дерева.

На площади Давида Кимхи, там, где в нее вливалась улица Шломо бен Иегуда ибн Габироля, стоял Видаль. Это был последний наблюдательный пункт.

Он подал знак Эли: все в порядке, все сделано так, как тот велел.

Эли хотел подойти к нему, но Йекутьель пригласил его подойти к донье Кларе.

— Сегодня после вечерней молитвы будет брошено проклятие, — шепнула донья Клара. — На Дова.

— Донья Клара, откажитесь от этого намерения.

— Ты откажись от своего. Для этого я тебя и позвала. У тебя осталась последняя возможность.

Эли молчал.

— Тебя просит женщина…

— Донья Клара, — начал было Эли.

Но она прервала его движением руки.

— Ты должен отказаться от своего плана. К нам, по дороге в Толедо, обещал заехать гранд Авраам Сеньор. Он встретится с инквизитором. А посему с инквизитором не должно ничего случиться. Какой прием ты собираешься устроить гранду в баррио? С кровью инквизитора?

— Гранд Авраам Сеньор прибывает на конфирмацию?

— В некотором смысле. Он прибывает к своему племяннику Энрике. Дабы его утешить.

— Утешить?

— Я известила его, что Марианна при смерти.

— Мой совет — сказать правду, впрочем, наверное, он все знает.

— Я не просила совета, — ее голос прозвучал спокойно и твердо, а бледное лицо с кругами под глазами покрылось кирпичным румянцем. — Приказываю тебе немедленно снять своих людей и отказаться от сумасбродного плана. Предупреждаю, если ты этого не сделаешь…

— Позвольте мне вернуться в свой ряд, — поклонился Эли.

Дорога от дома раввина дона Бальтазара до синагоги показалась Эли долгой и напряженной. В какой-то момент ему почудилось, будто промелькнули лица двоих наемников.

Они миновали колодец с ведром на цепи. Здесь впервые, совсем недавно, он увидел среди девушек Каталину. Бог так устроил, что он ее встретил. Чистая, как родниковая вода… «И сказал весь народ, который при воротах, и старейшины: мы свидетели; да соделает Господь жену, входящую в дом твой, как Рахиль и как Лию, которые обе устроили дом Израилев…»[150] Не упадет он в ноги отцу, и отец не благословит его союза с Каталиной… «Вооз сказал Руфи: у всех ворот народа моего знают, что ты женщина добродетельная. И так спала она у ног его до самого утра»[151]. Ты чиста, как родниковая вода. Сердце, словно плод граната, полно любви.

Перед синагогой собралась толпа — мелкие купцы вперемежку с ремесленниками. Люди стояли на ступенях, которые в скором времени должны обагриться кровью…

Синагога была залита солнцем. Каждый ее излом казался очень острым. В воздухе стоит запах апельсинового цвета. Ветер играет вуальками на головах девочек, тихая песнь струится над собравшимися.

Ветер холодит пылающее лицо и обостряет радость. Сердце стучит изо всех сил. Эли почувствовал возле себя плечо Альваро. На мгновение закрыл глаза. Боже, не позволь, чтобы дрогнула рука. Дай силу сердцу, и пусть наполнит его ненависть. Пусть поселится в нем гнев. Боже, сделай так, чтобы рука нанесла справедливый удар. Чтобы сердце в груди не окаменело, дабы не отшатнуться от его черепашьей шеи… Дабы не испугаться его смерти. Боже, наполни болью за страдания народа и собственную смерть.

— Я теперь на все готов…

— Чей это голос? Твой, Альваро?

— Ты удивлен? Я на все готов, Эли.

— Стой возле меня и скажи: иди!

— И ничего более?

— Нет, мой дорогой.

Толпа расступилась и пропустила праздничную процессию.

Мальчики обсыпали Хаиме пригоршнями миндаля.

От жары, человеческого пота и чада горящих свечей в синагоге стоял спертый воздух. Мужчины набрасывали на себя белые молитвенные шали и накладывали коробочки тефиллин. Перед столиком стоял палермский раввин Шемюэль Провенцало.

Молитвы кончились быстрее обычного.

Молящиеся остались в белых шалях, с коробочками тефиллин на лбу и на левой обнаженной руке на высоте сердца.

Раввин дон Бальтазар и раввин Шемюэль Провенцало из Палермо, словно жениха, подвели Хаиме к возвышению мраморного алмемора посреди синагоги и остановились возле яшмового стола с золотыми уголками. Хаиме стоял с опущенной головой, полуприкрыв глаза. В руке он держал пергаментный свиток с написанной речью, которую ему предстояло произнести по памяти.

Даниил пригласил слепого Менаше Га-Коэна и его поводыря левита Моше бен Элишу на алмемор, но Менаше Га-Коэн уселся в кресле у Восточной стены, а Моше бен Элиша занял место рядом с ним.

Мальчики, которые у входа обсыпали Хаиме миндалем, расположились на ступеньках, ведущих к Ковчегу Завета, который теперь был завешен парчовой занавеской. Ее повесили после молитвы вместо пурпурной бархатной.

По знаку Даниила ударили бубны и сладко запели флейты.

И тут же звонкой песней отозвался хор мальчиков:

Пойте Богу песнь новую, Хвала Ему в собрании святых. Да веселится Израиль о Создателе своем; Сыны Сиона да радуются о царе своем. Да хвалят имя Его с ликами; На тимпане и гуслях да поют Ему. Ибо благоволил Господь к народу своему, Прославляет смиренных спасением. Да торжествуют святые во славе, Да радуются на ложах своих. Да будут славословия Богу в устах их, И меч обоюдоострый в руке их, Для того, чтобы совершать мщение над народами, Наказание лад племенами. Аллилуйя.[152]

— Аллилуйя! Аллилуйя! — запели собравшиеся.

Хвалите Бога во святыне Его; Хвалите Его на тверди силы Его. Хвалите Его со звуком трубным, Хвалите Его на псалтири и гуслях. Хвалите Его тимпаном и ликами, Хвалите Его на звучных кимвалах, Хвалите Его на кимвалах громкоголосых. Все дышащее да хвалит Господа! Аллилуйя![153]

— Аллилуйя! Аллилуйя! — вторили прихожане.

Хор мальчиков закончил пение. Бубны и флейты замолчали.

В тишине раздался голос Даниила.

— Мы просим тебя, наш каплан, — Даниил обратился к слепому Менаше Га-Коэну, — чтобы ты все-таки взошел на возвышение. И пусть благословение стечет на голову вот этого юноши, Хаиме, или Иакова бен Бальтазар Диас м ир Тудела.

У Восточной стены раздался голос. Это был крепкий мужчина с налитым кровью лицом, наполовину скрытым меховым воротником.

— Разве не принято начинать торжество тогда, когда и хозяин дома будет на месте? — он скрестил вытянутые перед собой ноги в сафьяновых сапогах. — Разве глава альджамы и старейшины не заслужили того, чтобы их подождали? Вот поэтому я и спрашиваю: разве не в нашем обычае подождать с началом церемонии до прибытия уважаемого дона Шломо Абу Дархама и уважаемых старейшин?

— Правильно, дон Иона ибн Шешет, — заметил человек средних лет в серой шелковой накидке, наброшенной на облегающий халат в разноцветных узорах. — Я тоже думаю, как дон Иона ибн Шешет. Думаю, надо подождать. Это как на свадьбе: угощение приготовлено, а. самых важных гостей еще нет.

— И я так думаю, — присоединился третий. — Торопиться некуда. Можно подождать. Спешка — это нетерпеливость глупых. Но прошу вас не брать это на свой счет — я никого из присутствующих не имел в виду.

Богато и ярко одетые жители баррио, сидевшие у Восточной стены, закивали головами.

— Ну, так что? Подождем? — спрашивали одни.

— Лучше подождать, — отвечали другие.

Из глубины синагоги отозвался голос:

— А я думаю иначе. — Это был старый золотарь Урий. — Я очень ценю мудрость славных мужей нагидов, которые своим богатством придают блеск нашему баррио. Но ждать? Кого? Главу альджамы? Пожалуйста. Старейшин? Пожалуйста. Но тут дело не в них. Кто же против них? Но ждать инквизитора?! Не затем опустели наши улицы, чтобы приветствовать его в синагоге.

— Урий! — вырвался чей-то голос. — Дай Бог тебе здоровья.

— Верно, Урий, — раздались голоса стоящих при входе и сидящих на лавках по правой и левой сторонам алмемора.

— Неверно, — отвечали те, что сидели у Восточной стены.

Поднялся шум и крик.

— Тише! — Даниил поднял руку, чтобы успокоить собравшихся.

Дон Иона ибн Шешет поднялся из кресла.

— Оскорблять старейшин не годится, — начал он, когда шум утих, — но оскорблять инквизитора — большое несчастье. Если ему суждено быть, так пусть присутствует с самого начала, а не так, чтобы пришел к шапочному разбору.

— Ни в начале, ни в конце! — воскликнул ремесленник из Кордовы. — Неужели не осталось достоинства в Израиле? — он склонил голову перед доном Ионой ибн Шешетом. — Да простит меня потомок одного из самых богатых нагидов в Кордове, но разве приход инквизитора не позор для нее? Разве надлежит его ждать, как дорогого гостя? Я удивляюсь раввину дону Бальтазару, который согласился и не сказал инквизитору о том, что его появление в синагоге — для нас оскорбление… Он приказывает пытать и сжигать на костре наших невинных братьев…

— Нечего ждать! — крикнул мужчина, стоящий на последней ступеньке алмемора.

— Не ждать! — воскликнуло несколько человек.

— Не ждать! — мужчины, сидящие на лавках, выбросили вверх руки.

— Не ждать! — дружно зазвучало в синагоге.

Собравшихся охватило возбуждение. Они поворачивали головы то вправо, то влево, то в сторону алмемора, то в сторону Восточной стены.

В зарешеченном окошке на галерее для женщин показалось лицо доньи Клары и высунулась рука.

Йекутьель быстро сошел с возвышения.

Даниил замахал обеими руками:

— Как верно заметил дон Иона ибн Шешет, нам нельзя оскорблять ни главы альджамы, дона Шломо Абу Дирхама, ни инквизитора. Нам нужно подождать.

Тут встал Менаше Га-Коэн и, высоко подняв голову, искривил губы в улыбке слепых.

— Боитесь оскорбить инквизитора, а оскорбить Бога не боитесь?! Вставай, левит, идем, — и он протянул руку вперед.

Левит Моше бен Элиша гневно затряс головой, но пошел. Менаше Га-Коэн положил руку ему на плечо.

Йекутьель вернулся на возвышение и что-то шепнул Даниилу на ухо.

— Не будем ждать, — сказал Даниил. Он поклонился в сторону дона Ионы ибн Шешета и развел руками.

Дон Иона ибн Шешет тоже развел руками, сверкнув перстнями. Он сел и оперся локтями о подлокотники.

— Так будет лучше, — произнес Даниил. — Дай Бог, чтобы все благополучно кончилось.

Левит шел первым. Толпа расступалась, но тянула руки, пытаясь дотронуться до одежды каплана. Даниил помог ему взойти по ступенькам алмемора на возвышение.

Каплан оперся ладонью о край яшмового стола.

— Подойди сюда, Иаков бен Бальтазар, я благословлю тебя.

Даниил взял Хаиме под руку и подвел его к Менаше Га-Коэну.

Левит положил руки каплана на голову мальчика.

— Благослови тебя Господи, — шептал каплан, — ибо что значит благословение человека, создания из плоти и крови? Расти здоровым и учись, чтобы стать большим человеком в Израиле. Да снизойдет на тебя сегодня, когда ты выходишь из-под крыл отца своего, благословение Моисея с горы Геризим. Приказываю тебе, как приказал Моисей на горе Геризим, соблюдать заповеди Бога нашего и нашей веры всем сердцем своим и душой. В Агаде сказано, что ребенок рождается с плохими наклонностями. Как грудной ребенок сосет молоко матери, так и подрастающий мальчик заимствует у отца своего, будто полмараведи на сладости, наивысшую пищу для человеческого существа — нашу душу. Это есть долг, который мальчик берет взаймы, долг богобоязни и добродетелей, без которых даже дитя не могло бы существовать ни минуты. Что же касается грехов, их Великий Счетовод заносит в книгу родителя, на его родительский счет. Поэтому велико твое, рабби Бальтазар, облегчение. Пусть теперь Иаков, или Хаиме, живет своим умом. Пусть вновь рожденные добрые наклонности борются со вновь рожденными наклонностями ко греху, живущими вперемешку с приметами стыда на дне живота под брюшною преградой, где сосредоточена самая грубая телесность. Пусть теперь Хаиме отдаст взятую в долг богобоязнь и добродетели и сам несет ответственность за свои прегрешения. Но это была бы невыносимая тяжесть для еще неокрепшего стебелька. Поэтому на помощь спешит конфирмация. Хотя, как сказал рабби Хия и даже сам Маймонид: и ребенок моложе тринадцати лет может нести наказание за отца, ибо он — его собственность. И вот таким образом перерезается веревка, но которой грехи, словно малые муравьи, могут переходить то на одну, то на другую сторону. Теперь у отца и сына собственные книги добродетелей и грехов. Когда пришло время родиться Аврааму, халдейские волхвы предупредили владыку города Ур: дескать, грядет на свет покоритель языческой веры, который разобьет глиняные идолы своего отца Тераха, торгующего божками, будет распространять веру в единого Бога. И тот решил убить Авраама. Осуществи он свое решение, нашего народа не существовало бы. Но Бог надоумил мать Авраама, дабы она спрятала его в пещере на тринадцать лет. И был это, таким образом, как бы первый знак конфирмации. Иаков и Исав ходили вместе в школу тринадцать лет. Потом Иаков учился в йешиботе, а Исав бежал в языческий храм. Тринадцать лет было Исмаилу, когда его обрезали. Сделано это было с опозданием на тринадцать лет минус восемь дней, а потому не удостоился он конфирмации и отошел от племени Авраамова.

В день конфирмации Бог зажигает над головой тринадцатилетнего мужчины звезду счастья. Когда еврею исполняется тринадцать лет и один день, ангелы ликуют. Шум крыльев усиливается, словно шум воды в Иордане весной, когда с Гермона потоками стекает вода, летают Серафим и Херувим, ангелы Службы, ангелы Передних отрядов, ангелы-посредники между Создателем и Первым человеком, замкнутым в Злом духе и ждущим освобождения. Освобождение принесет Мессия, а впереди него на огненной колеснице воссядет пророк Илия, ангелы воспарят на всех семи небесах, бросая к стопам трона Вседержителя добродетельные поступки людей. И восславят имя Его:

Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! Все дышащее да хвалит Господа! Ай, Израиль, для тебя нынче радость! К нам еврей прибавился новый!

Раввин Шемюэль Провенцало наклонился, поцеловал Хаиме в лоб и легонько подтолкнул его в сторону раввина дона Бальтазара.

Даниил положил руку на плечо младшего брата:

— Дай Бог тебе здоровья и сил.

— Дай Бог тебе здоровья и сил, — повторили собравшиеся на алмеморе, а за ними и все собравшиеся в синагоге.

Раввин дон Бальтазар подал Хаиме бархатный кошель с вышитым золотом Щитом Давида. Раввин дон Бальтазар поднял обе руки и замахал ими, словно отгоняя от Хаиме злых духов. И тихонько прошептал только одну фразу:

— «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Владыка Вселенной, освободивший меня от ответственности за него!»

Хаиме вынул коробочки тефиллин, подвернул широкий треугольный рукав и тоненьким ремешком привязал одну кожаную коробочку к левому предплечью, а вторую возложил на голову.

— «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Владыка Вселенной, освятивший нас своими заповедями и повелевший нам надевать тефиллин!» — прошептал он благословение. — «И привяжешь их, как знак, на руках твоих и будут они, как драгоценность, на челе твоем».

Собравшиеся в синагоге захлопали в ладоши, притопнув, как в танце, ногой.

— Доброго счастья! Доброго счастья! — восклицали одни.

— В мире и благодати! — отвечали другие.

— В мире и благодати счастья и благополучия! — слились голоса в совместном пожелании.

— Аминь, аминь, аминь!

Хаиме низко поклонился отцу, Даниилу, каплану, слепому Менаше Га-Коэну и другим, столпившимся возле яшмового стола на алмеморе. Все, кроме Эли, отвесили ответный поклон — за все время церемонии взгляд Эли был обращен на двери синагоги. Он ждал знака от Видаля.

В синагоге раздалось пение:

Аллилуйя! Какая нынче радость! Всей душою запоем: Аллилуйя!

Даниил поднял руку и, когда пение стихло, низко поклонился младшему брату.

— Настал день и пришла минута, — начал он, — когда становишься ты ровней всем уважаемым евреям здесь и на всем белом свете, где бы они ни жили, поэтому от имени отца и всех собравшихся я прошу тебя произнести ученую речь Бар-мицва о чудесах у Тростникового моря и в пустыне. Таким образом ты окончательно и навсегда войдешь в мужское содружество.

— Благодарю тебя, брат мой, сын раввина дона Бальтазара, уважаемого отца нашего, — Хаиме отвесил ему столь же низкий поклон. — Я учил… — и голос его сломался.

Наступило гнетущее молчание.

Даниил кивал головой и улыбкой ободрял младшего брата.

— Я учил… — вновь начал Хаиме и остановился.

— Святая боязнь лишает тебя смелости и запечатывает уста твои, — сказал Даниил, — сломай печать и пусть из сердца твоего поплывет прекрасная речь. Загляни в пергаментный свиток и прочти первые слова.

— Я учил… Но речь будет… другая, о «Принесении Исаака в жертву»…[154]

— Все равно, пусть будет так, — раздались голоса.

Раввин дон Бальтазар высоко поднял брови, протянул было к Хаиме руку, но тут же опустил ладони и посмотрел на Даниила.

В зарешеченном окошке на галерее для женщин замаячило бледное лицо доньи Клары. Она снова протянула сквозь решетку руку.

Даниил кивнул отцу головой.

— Брат мой, — Даниил прикрыл глаза, — разве не лучше «Принесения Исаака в жертву» история, которую ты учил? Разве хуже чудо расступившегося моря, что разверзло пучину свою и поглотило войско фараона, чем чудо, когда Бог остановил руку, приготовившуюся к кровавой жертве? Подумай, брат мой!

— Всему свое время. — Голос Хаиме дрожал. — В свое время хорошо чудо у Тростникового моря, а в свое время хорошо чудо, когда Бог остановил руку Авраама. Сегодня время на «Принесение Исаака в жертву». Итак, «Бог сказал: возьми сына твоего, — начал он с выдержки, — единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение…»[155] Так вот, — голос Хаиме зазвучал уверенней. — Бог велел Аврааму принести Исаака в жертву. Почему Исаака? Единственного, которого он любил. Может, не было ни овцы, ни вола, чтобы приятным запахом дыма наполнить ноздри Всемогущего? Но жертва из овцы или вола не была бы испытанием. А Бог хотел убедиться, достоин ли Авраам Его Завета. Выходит, Всеведущий не знал, будет ли Авраам послушен Его приказу. Каждый ребенок даст ответ на этот вопрос. Итак, как это можно себе объяснить? Есть только один ответ, который был у меня готов еще до того, как я задал вопрос: Бог хотел, дабы Авраам дал пример другим. Пример отцов нужен детям, чтобы знали они, на кого им следует опереться. Исаак на жертвеннике не нужен Богу, ибо Бог знает все, но он нужен людям, ибо люди слабы. Хорошо, но почему Авраам не напомнил Богу обещания, дескать, племя его размножится, как песок на берегу моря и как звезды на небосводе? Если погибнет Исаак, кто будет отцом будущих поколений? Однако Авраам не припомнил Богу его обещания. Не припомнил и не пал ниц и не просил Бога оставить в живых единственного сына своего, рожденного в старости. Это было бы неверием во всезнание Всевышнего. А может, Авраам подозревал, что произойдет чудо? Первое чудо случилось, когда девяностолетняя Сарра родила сына. А значит, он мог рассчитывать на то, что случится и второе чудо, что Бог пошлет ангела, который остановит руку его, держащую нож. Бог может все. Да, Бог может все, но не всегда хочет. Иначе бы избранный народ привык к чудесам и перестал хвалить и почитать Бога и исполнять его заповеди. И стал бы прожорлив, как в пустыне, когда недостаточно было одной лишь манны небесной, и кричал он Моисею, мол, хочет мяса, как это было в Египте. И невозможно было бы его насытить. Поэтому Авраам не рассчитывал, на чудо. Если бы он на это рассчитывал, испытание не было бы испытанием. Так что же мог думать Авраам? Все живое является сотворением мира, когда он назвал сухие места землей, а собрание воды морем, сказано: «И увидел Бог, что это хорошо»[156]. А потом, когда закончил, сказано: «И увидел Бог все, что он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой»[157]. Все нравилось Богу. И Авраам Ему тоже нравился. Как доказательство — заключил с ним Союз. А значит, Авраам мог думать, что Бог не захочет сделать ему ничего плохого. Авраам, наверно, думал, что все, что происходит от Бога, для него хорошо. Поэтому и принесение Исаака в жертву тоже должно быть хорошо. А потому безропотно повел своего единственного сына в землю Мориа. Вернемся еще раз к главе чудес. Может, кто-то скажет, что Авраам послушал Бога, потому что в глубине души своей верил в чудо. Иными словами, что, если он принесет в жертву Исаака, Бог в награду одарит его вторым сыном. Произойдет чудо, и старая Сарра родит во второй раз. Но, если подумать, то это невозможно. Бог не делает дважды одно и то же чудо. Человек повторяет, чтобы исправить ошибку. Богу этого не нужно. На этом я кончаю первую часть своей речи. Итак, уважаемые свидетели, позвольте мне перейти ко второй и последней части. И вот взял Авраам Исаака, и отправились они в путь. Забрал он с собой двух слуг, набрал дров для всесожжения и пошел в то место, которое указал ему Бог. Слугам Авраам велел остаться, взял огонь и меч, и пошли они с Исааком вдвоем. И спросил Исаак своего отца: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения? На это Авраам и отвечает: Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения. Значит, отец не сказал Исааку правды. Почему? Может, боялся испытать Исаака? Может, не верил в сына? Может, думал, что только он один послушен Богу? Значит, не научил он сына боязни Бога, и это вина отца, а не Исаака, которому еще не исполнилось тринадцати лет и не отвечал он за свои грехи. А может, боялся, — что Исаак убежит, когда увидит жертвенник? Но все объяснимо. Авраам верил в сына, как в самого себя. Не открыл ему правды, ибо тот был еще мал. Сказано в Талмуде: «Каждый может быть резаком, кроме глухого, глупого и ребенка». А значит, ребенок не может совершать обряда. К этому допускаются лишь взрослые мужчины, если им уже исполнилось тринадцать лет, то есть после конфирмации. Только после конфирмации Авраам мог открыть Исааку Божью тайну принесения жертвы. Бог остался доволен тем, что Авраам не сказал сыну правды. Возможно, найдется такой, кто скажет, что Авраам хотел приписать себе заслугу, которую пришлось бы делить между ним и сыном, знай Исаак истину. Но так могут думать лишь завистливые люди.

Хаиме прервал свою речь. Все улыбались. Только раввин дон Бальтазар опустил глаза.

— Благословен отец, у которого есть такой сын, — сказал Хаиме, — и благословен сын, у которого такой отец. Аминь.

— Аминь, — сказал Даниил, а за ним и еще несколько человек.

Раввин дон Бальтазар открыл глаза. В них блестели слезы. Он одобрительно кивнул Даниилу. Даниил ответил отцу тем же.

— Дай Бог тебе сил, сын мой, — голос раввина сорвался.

— Дай Бог тебе сил, — повторил вслед за отцом Даниил. — Ты хорошо закончил. Да будет это в добрый час.

Но Хаиме не закончил. Он просто остановился. Эли бросился к выходу, и Хаиме остановился. У входа, где стояла толпа, возникла суматоха. Эли застыл на ступеньках алмемора. Перед ним стоял Дов. Он опоздал и вызвал недовольство стоявших, проталкиваясь вперед.

Эли не сошел вниз, он так и остался стоять на ступеньке алмемора, повернувшись в сторону выхода.

Даниил хотел было взять Хаиме под руку и отвести к отцу, но тот оттолкнул брата.

— Это могло быть концом, — голос его дрожал, как в начале выступления, однако на этот, раз он быстро успокоился, — но это не конец. Когда Авраам был молод, он покинул отчий дом и отказался от своего отца Тераха, торговца глиняными божками. Сам Бог велел ему так поступить, может, хотел внушить страх и покарать за то, что нарушил он заповедь: «Чти отца своего и мать свою…» Но есть и другое объяснение, более глубокое: если у тебя отец такой, как Терах, то его не следует чтить, наоборот, его следует осудить. Заповедь: «Чти отца своего и мать свою…» — Хаиме спрятал лицо и тихо простонал: — Горе мне.

Наступила тишина.

Первым отозвался левит Моше бен Элиша:

— Хорошо ли слышали уши мои? Что он сказал?

— Как это понимать? — спросил нагид ибн Шешет, развалившийся в креслах у Восточной стены.

— Так, как было сказано! — Это был голос Дова.

Тут поднялся шум. Возбужденные голоса раздавались со всех сторон.

— Горе отцу, который дожил до этого!

— Не дай, Господи, отцам дожить до такого!

— Конец света!

— Горе отцу, который дожил до этого.

— Горе сыну, который с этого начал!

Евреи в красных, зеленых и голубых балахонах с белыми молитвенными шалями, перекинутыми через плечо, толпились возле алмемора, расталкивая друг друга локтями, вскидывая вверх руки. Под напором стоящих сзади они раскачивались то в одну, то в другую сторону, издавая при этом звуки, похожие на бульканье воды, шевеля губами.

В суматохе раздался чей-то голос:

— Правильно!

— Тихо! Дон Иона ибн Шешет хочет что-то сказать!

Дон Иона ибн Шешет поднялся из кресла, склонил голову набок и сплел пальцы.

— Дай Бог тебе сил и здоровья, молодой еврей! Вот уж искусный лис! Держать свою мысль на самом дне мешка слов и выпустить ее, как отравленную стрелу. Змея всегда прячет свой яд под языком.

— Коварный лисенок, — поддакнул сосед, одетый в платье с узорами.

— Змееныш, — добавил второй сосед, стоящий у Восточной стены.

— Почему лисенок? Почему змееныш? — Менаше Га-Коэн высоко поднял голову, словно выискивал кого-то невидящим взглядом. — Почему вы обижаетесь, братья? Я восхищен речью Хаиме. Мне казалось, что я слушаю не тринадцатилетнего мальчика, но человека с ярмом лет на шее, который много видел и слышал и не одну задачу решил в своей жизни. Если где-то юная мысль была искривлена, словно неокрепший стебелек, то старшие всегда могут ее выпрямить. Скажите, что вам не понравилось?

— Вот именно, что тут обидного? — подхватил Даниил. — В речи моего брата не было ничего, под чем бы не подписался каждый из нас. Кого из вас оскорбил мой брат?

— Из нас никого, — ответил Дов. — Но все, что он сказал, — правда.

— Да-да! — закричал кто-то в толпе. — За правду гибнет наш народ.

Даниил покачал головой.

— Раввин Менаше Га-Коэн правильно сказал, и точка. Слава Богу, конфирмация благополучно кончилась. Но вместо того, чтобы радоваться, некоторые стараются посеять раздор. Среди нас обязательно найдутся такие. Давайте-ка расходиться по домам. Бог уберег нас от инквизитора. И слава Всемогущему за это. Будем радоваться, а не ссориться. К сожалению, дорогие братья, я не могу пригласить вас на званый обед, который устраивают родители в день конфирмации, ибо в нашей радости есть немалая доля грусти. Наша сестра Марианна тяжело больна и нуждается в большой благосклонности Небес. А потому я смиренно прошу раввина Шемюэля Провенцало открыть дверцы Ковчега Завета и вознести к Богу молитву о выздоровлении больной…

— Это Марианна больна? — рассмеялся Дов.

Но не успел он продолжить, как на галерее раздался призывный крик, а когда все подняли головы, донья Клара спокойным голосом сказала:

— Я спою вам «Песнь матери», которую сочинила сама.

— «Ах, какой радостный день наступил», — начала она, а за ней подхватил хор юных девушек.

Донья Клара пела о ребенке в лоне матери и его рождении, когда кормилица закричала: «Мальчик, Мальчик»:

Боже, Ты матери душу возвратил, Новую душеньку ты ей подарил, Как народу избранному Тору, Так Ты матери сына дал…*

— «Ах, какой радостный день солнцем нас озарил», — пели девушки в белом.

Второй радостный день — день обрезания. В открытых дверях спальни гости восклицают:

Семя народа, мужчина, пускай вырастает, Семя народа, мужчина, пускай вырастает, Крона в молитве касается облак высоких, Корни питаются вечною мудростью Торы…*

Наступает новый день радости: на четвертом году жизни он идет в школу с завязанными глазами, чтобы ни один злой дух не заколдовал его по дороге. И еще два дня радости — конфирмация и свадьба. Радость переплетена с грустью. Молодость кончается, начинаются новые заботы. Еврейские заботы.

— А теперь я спою вам песню, которую сочинила в подражание поэту Хасдаю, — сказала донья Клара. Зазвучала грустная мелодия:

Уходит жизни весна, пора плодоносных дождей, Земля напилась воды и стелет лужайки, В кустах жасмина поет соловей-однолетка, Качаема ветром, в ладоши хлопает пальма, Помни, уходят дни, Помни, близится Суд, И что же ты скажешь, несчастный? Ужели в душе ничего не найти на другую чашу весов?*

Потом проходит лето, осень и приходит зима:

…Приходит зима, неужели так скоро? Пора рассчитаться — с чем встану пред Богом? Что расскажу о грехах своих тяжких? Встречала сердца я, полные злобы, Но кто меня злее, чем сердце мое, умел ненавидеть? Враги нанесли мне кровавые раны, Но та, что моя же душа нанесла, доднесь не закрылась. И люди меня искушали, ко злу соблазняли, Но очи мои, как никто, совращали во грех. Босыми ногами ступала в огонь и горячие угли, Но всепожирающим пламенем жгли меня страсти. Ловили меня в западни, и силки, и ловушки, Но хуже всего я запуталась в сеть своего языка. Кусали меня ядовитые гады и змеи, Больнее всего был своими зубами укус. Враги захватили меня и жгли на костре, Но только свои грехи дотла сжигают. От взгляда людского ты спрячешь все, что захочешь, От Провиденья ты ничего не скроешь… Помни, уходят дни, Помни, близится Суд, И что же ты скажешь, несчастный? Ужели в душе ничего не найти на другую чашу весов?*

Девочки пели:

…Помни, близится Суд, И что же ты скажешь, несчастный? Ужели в душе ничего не найти на другую чашу весов?

— Я спою вам еще одну песнь, — прокричала через решетку галереи для женщин донья Клара:

Ту, что сотворил Вселенную в семь дней, Знаешь дно морское и вершины гор, Сердца материнского знаешь ли глубины? О мать народа, Сарра-Ревекка-Рахиль-Лия, Заступись за меня! Ты, что знаешь, кто чем дышит, Каждый шаг и помышленье, Материнский знаешь ли Ты страх? О мать народа, Сарра-Ревекка-Рахиль-Лия, Заступись за меня! Ты с десницею могучей На врагов наславший мор и глад, Материнскую знаешь ли Ты боль? О мать народа, Сарра-Ревекка-Рахиль-Лия, Заступись за меня! Ты, что вел свой народ чрез Чермное море, Где египетский наездник утонул с конем, Материнские знаешь ли слезы? О мать народа, Сарра-Ревекка…

Пение доньи Клары заглушил громкий возглас:

— Будь благословен, пришелец!

Это был голос главы альджамы Шломо Абу Дархама. Рядом с ним шел очень высокий мужчина с полным лицом, окаймленным русой бородой. На голове у него была кожаная шляпа. Черная пелерина, откинутая назад, открывала кафтан из красно-золотой козловой кожи. Широкий пояс поблескивал металлической чешуей. На боку висела короткая шпага.

— Долгих лет жизни нашему высокому гостю, гранду Аврааму Сеньору! — воскликнул Шломо Абу Дархам.

— Крепкого здоровья и много сил нашему высокому гостю! — подхватили старейшины.

— Дорогому нашему высокому гостю гранду Аврааму Сеньору, — дон Шломо Абу Дархам движением руки начал прокладывать путь.

Эли вздохнул с облегчением. Это был не инквизитор.

Толпа в молчании расступилась.

Дон Шломо Абу Дархам вел гранда Авраама Сеньора сквозь шпалеру, застывшую в почтении и уважении.

Они направлялись к Восточной стене. Шломо Абу Дархам то и дело поворачивался и отбивал поклоны, а потом ловко и быстро, словно юноша, взбежал на ступени, ведущие к Ковчегу Завета, и, встав перед хором мальчиков, воскликнул:

— Славьте его песней, ибо это наш благодетель.

Гранд Авраам Сеньор кивнул головой, лицо его дышало спокойствием. Он стоял, слегка прищурив глаза, засунув ладони за пояс, и приветливо улыбался.

— Не человека надо хвалить, а Бога, — сказал он.

Шломо Абу Дархам затряс головой:

— Славьте его песней, ибо он — наш благодетель. Он удержал инквизитора. Благодарите его. Он убедил его не приходить. Благословенный Бог Израиля. Он никогда нас не покидает. Произошло новое чудо. Новый праздник Пурим.

— Благословен Бог Израиля! Произошло новое чудо! — вполголоса прошептала синагога.

— Аллилуйя! Аллилуйя! — запел Шломо Абу Дархам. — Пойте песнь Богу!

Синагога издала крик радости.

Руки взметнулись к небу, а вместе с ними, словно крылья ангелов, и белые молитвенные шали.

— «Ай, какой радостный день наступил», — запела на галерее донья Клара.

— «Ах, какой радостный день солнцем нас озарил», — подхватил хор девочек.

Толпа пришла в движение, над головами сплелись пальцы рук.

Мальчики из хора ударили в бубны. Сладко заиграли флейты.

— Аллилуйя! Аллилуйя!

На галерее девочки пели:

— «Ах, какой радостный день наступил!»

— «Ах, какой радостный день солнцем нас озарил», — пели мальчики и девочки вместе.

— «Пойте Господу песнь новую», — ответила синагога дружным громким возгласом.

Пальцы в воздухе разжались, люди взяли друг друга под руки. Образовавшийся тесный ряд легонько дрогнул, ноги согнулись в коленях, ряд задрожал, заколыхался, зазыбился, будто прибрежная волна на ветру.

Хвала Ему в собрании святых. Да веселится Израиль о Создателе своем!*

Вся синагога пела славу.

Танцующие взялись за руки и ускорили темп. Возник круг, а в нем меньший. Круги то растягивались и закруглялись, то разрывались и сливались, распадаясь и рассыпаясь в вихре танца. Ищущие друг друга руки жадно цеплялись пальцами. Вновь и вновь танцующие повторяли то же самое, двигаясь медленным шагом сначала в одну, а потом в другую сторону.

— Аллилуйя! Аллилуйя! — гудела синагога.

Хор мальчиков, а за ним и девочки ускорили темп:

— Аллилуйя! Аллилуйя!

Хороводы кружились все быстрей и быстрей.

Хвалите Бога во святыне Его, Хвалите Его со звуком трубным. Хвалите Его на псалтири и гуслях. Хвалите Его тимпаном и лирами, Хвалите Его на струнах и органе. Хвалите Его на звучных кимвалах, Хвалите Его на кимвалах громкоголосых. Все дышащее да хвалит Господа! Аллилуйя! Аллилуйя! Хвалите Его на звучных кимвалах!*

— Веселей! Выплеснем свою радость! — кричали те, которые не танцевали.

— Радость! Радость! Радость! — отвечали танцующие. — Будем плясать до упаду.

— Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

Хор мальчиков сменил мелодию:

…Благоволит Господь к народу Своему, Да торжествуют святые во славе, Да будут славословия Богу в устах их, И меч обоюдоострый в руке их, Для того, чтобы свершать мщение над врагами.*

Кружение не прекращалось. От движения воздуха пламя в латунной меноре на молитвенном столике дрожало.

Эли спрыгнул с алмемора в середину круговорота.

— Буду жить! Буду жить! «Чтобы свершать мщение над врагами», — кричал он вместе с другими.

И тут в гуле ликования он услышал мощный голос главы альджамы Шломо Абу Дархама. Но шум не смолкал.

Тогда глава альджамы ударил по столу кулаком:

— Стойте, евреи! — крикнул он.

— Стойте! — повторил за ним Эли.

Дон Шломо Абу Дархам показывал рукой на дверь синагоги.

Танец захлебнулся, а пение внезапно стихло. Головы повернулись к выходу. И вся синагога издала стон:

— Ай, несчастье!

Человек в белой монашеской рясе и черном плаще зеленым крестом чертил знак распятия над головами собравшихся.

Вдруг незнакомец отбросил с лица капюшон.

Эли воскликнул:

— Алонсо!

— Мир вам, евреи! — прокричал Алонсо по-гебрайски. — Спасение вам, евреи!

Он исступленно произносил обрывки фраз, медленно продвигаясь вперед:

— Крест… на колени… знак Завета. Сын Бога по крови. Крестовина — это плечи Христа, ствол — дерево пасторали Моисея. На колени… дорога жизни. Выбрать жизнь. Очарование мученичества, прочь! Я есть тот, кто виновен в бедах Севильи. Кровь Севильи… Кровь Андалузии. Моя вина, моя величайшая вина[158]. Черный сатана…

— Алонсо! — крикнул Эли, пытаясь его остановить.

— …ибо ты — племя змеиное. Он помазанник, Царь иудейский. Вы осуждены Богом! Я приношу спасение. Прочь, раввины! Раввины продажные! Капланы лихоимцы! Левиты обманщики! Мало вам жертв?! Оставьте народ в покое! Говорит Исайя, говорит Священное писание: иду к овцам, что пропали из Дома Израилева. Я посланник.

— Алонсо!

— Легче земле содомской и гоморрской, нежели вашему баррио. Проклятье рукам, что распяли Его… выдал брат брата, сын отца. Будешь ходить в ненависти у всех народов! Убийцы сына Божьего, немощь вашу Он взял на себя… говорит Исайя, говорит Священное писание. Он наш Мессия! Я несу вам жизнь беспечную здесь и искупление на том свете, отойди от них, они готовы предать, а вам велят умирать, вас ждет смерть. Я видел черного дьявола, он средь вас, приближается ко мне. Упал с неба, как молния. Пусть ударит в меня. Прольется кровь на пороге храма. Иерусалим! Убиваешь пророков, посланных к тебе. Не останется камня на камне. Евангелие от Матфея. Иисус воззвал: Шма Йисраэль, Адонай Элогейну, Адонай Эхад!

— Алонсо! Остановись!

— На колени! Обнажите головы, и к вам пришла благая весть, но слово не помогло, ибо не было связано с верой. Я несу вам избавление. Возьмите бремя мое, учитесь у меня, я стал тихим и кротким. А вам, фарисеи, горе! Говорит Исайя: ханжи, приближаете ко мне уста свои, а сердце же ваше далеко от меня. И вас обагрит кровь, пролитая на земле, от крови Авеля до крови храма Захарии, перед лицом алтаря. Не убнй! Разольешь море крови!

Алонсо закачался и окровавленный упал.

Над ним стоял Эли с высоко поднятым кинжалом.

Дон Энрике перевязал рану на левом плече Эли и натер ее бальзамом.

— Царапина, — сказал он и велел лечь в постель.

Боль в левом плече разлилась по всей спине и проникла в грудь.

Эли выпил вино, стоявшее возле постели, но оно не утолило жажды.

Первым появился Йекутьель.

— Не нужно ли чего вашей милости?

Эли покачал головой.

Жгучая боль, словно обручем, сковала грудь. Жар уходил к кончикам пальцев, чувствовалось, как отекает левая ладонь.

Он не слышал, когда ушел Йекутьель. Эли снова потянулся к вину. И застонал, так и не дотянувшись до кувшина. При каждом движении боль прошивала весь левый бок, пальцы левой руки онемели.

— Боже, что со мной происходит? — Эли еле сдерживал обжигающие слезы. Две горячие капли стекли по щекам.

В комнату вошел Альваро.

— Я разбудил тебя, Эли?

— Как хорошо, что ты пришел, мой дорогой, — Эли дал знак, чтобы тот наклонился.

— Слушаю тебя, Эли.

— Окажешь мне услугу?

— Я для тебя сделаю все.

Эли понизил голос:

— Позови Каталину.

— Каталину?

— Да, Каталину. Ты правильно понял. Прикрой меня плащом.

Эли то знобило, то снова пронизывало огнем. Он словно погрузился в морские волны, плавал, а мать на берегу кричала: «Эли, вернись! Вернись! Отец будет сердиться!» Потом лежал на горячем песке, как рыба, выброшенная из воды. Дышать было нечем. «Мама, дай мне воды». Мать, очень бледная, подошла к постели и упала возле него. Он почувствовал ее холодную ладонь на своем лбу.

— Эли, у тебя жар.

Это был Энрике.

— Так умирала моя мать.

— Ты звал ее.

— Дай мне пить.

Он почувствовал на губах терпкий обжигающий напиток. Пахло уксусом, гвоздикой и древесной камедью.

Эли поперхнулся.

— Что это?

— Против заражения. Это чудодейственное лекарство. Не одному спасло жизнь.

— Благослови тебя Господи!

— После этого снадобья ты уснешь. Сон — лучший друг больных.

— Можно попросить тебя кое о чем?

— Обо всем, что в моих возможностях.

— Пожалуйста, пришли сюда Каталину.

Дон Энрике положил ладонь на влажный лоб Эли:

— Усни, бедняжка.