Райан Рэч провел два месяца без сознания; наконец он открыл глаза. Точнее говоря, сморщились двести миниатюрных складчатых пленок-затворов из грязноватой лилово-коричневой кожицы, что позволило Рэчу взглянуть на мир по-новому.

Примерно двадцать секунд Рэч напряженно смотрел на внезапно ворвавшийся в сознание лихорадочный кошмар, на абсолютно невыразимое безумие. Он слышал пронзительные прерывистые звуки — каким-то образом ему казалось, что он мог их распознать. Его мозг перенапрягся и отказался от дальнейших усилий, напряжение исчезло. Рэч снова потерял сознание.

Через две недели Рэч уже передвигался по нескольким отведенным ему комнатам, не спотыкаясь и не опрокидывая мебель. Это не означало, что он видел вещи такими, какими они представлялись ему прежде. По сути дела, ему приходилось заново учиться видеть, причем в мире, устроенном в четыре раза сложнее. Тем не менее, если бы Рэч надеялся на что-либо, кроме отчаянной схватки с врагами и скорой ужасной смерти, он, может быть, даже получал бы какое-то удовольствие от процесса обучения.

Теперь, вопреки всему, его постоянно изумляли и очаровывали цвета, тона и оттенки — обжигающие, прохладные, угрюмые, пламенные, мистические. Окраска всего, что он видел, придавала миру новый, чудесный вид.

Человеческий глаз различает красные, оранжевые, желтые, зеленые, синие и фиолетовые тона. Рэч различал шесть дополнительных цветов — три инфракрасных и три ультрафиолетовых. Кроме того, существовала особая полоса частот, к которой были чувствительны его двести глаз — она соответствовала величественному туманному цвету, далеко выходившему за рамки человеческого восприятия. Рэч определял частоты видимых им цветов с помощью полученного от доктора Плогетца спектроскопа.

Он подробно разъяснил врачу, весьма интересовавшемуся всеми наблюдениями Рэча, свое восприятие особого высокочастотного цвета. Плогетц предложил называть этот цвет «калихромом» — словом греческого происхождения. Рэч не возражал, так как фалидское наименование этого цвета фонетически выражалось последовательностью звуков, воспринимавшейся приблизительно как «зз-за-ммм», в связи с чем записывать этот термин на классной доске, установленной врачом, было бы неудобно. Другие дополнительные цвета они обозначали как «ИК 1», «ИК 2», «ИК 3», «УФ 1», «УФ 2» и «УФ 3».

Даже вид на город из окна казался Рэчу поразительным; достаточно было наблюдать за изменением оттенков неба — оно больше не было голубым, оно воспринималось как синее с ультрафиолетовыми оттенками 1 и 2. Многоэтажные башни больше не были башнями. Искаженные фалидским зрительным восприятием, они представлялись Рэчу уродливыми веретенообразными сооружениями, а небольшие обтекаемые аэромобили, раньше казавшиеся Рэчу изящными и элегантными, теперь превратились в приплюснутые, бесформенные силуэты. По сути дела, ничто не выглядело, как раньше. Фалидские глаза и фалидский нервный узел придавали всему другую внешность.

Мужчины и женщины потеряли человеческий облик и сатирически преобразились в маленьких снующих, покрытых оспинами тварей с плоскими, влажными, неприятными лицами.

Потерю нормального человеческого восприятия, однако, компенсировали новые возможности, развившиеся вследствие пересадки мозга или на основе унаследованных скрытых талантов.

Будучи неспособен воспринимать людей по-прежнему, истолковывать выражения их лиц, интонации их голосов и сотни заметных только с человеческой точки зрения характеристик поведения и жестикуляции, мало-помалу Рэч обнаружил, что он, тем не менее, ощущал внутреннее эмоциональное состояние окружающих. Может быть, это была способность, присущая всем живым существам — а может быть, она была свойственна только фалидам, и Рэч пользовался ею благодаря оставшимся у него в голове фалидским нервным узлам.

Он так и не сумел найти ответ на этот вопрос; так или иначе, Рэч безошибочно сознавал, что красавицу мисс Элдер охватывали приступы отвращения и страха, когда обязанности заставляли ее приближаться к нему, и что доктор Плогетц — олицетворение беспристрастного, скрупулезного исследователя — не испытывал к нему практически никаких чувств, кроме острого любопытства.

Дополнительное замешательство у Рэча вызывало то обстоятельство, что теперь мисс Элдер вовсе не казалась ему красавицей. Он помнил, какой она была прежде — великолепной женщиной с блестящими темными волосами, большими нежными глазами и фигурой, стройной и гибкой, как плакучая ива. Отныне в его двухстах глазах мисс Элдер выглядела как бледное двуногое существо с лицом, напоминавшим глубоководную шар-рыбу, а ее формы представлялись не более приятными, чем кусок сырой печени.

Когда же Рэч смотрел на себя в зеркало — о чудо из чудес! — он созерцал, как утверждали его глаза, бесконечно более возвышенное, прекрасное существо: высокое, статное, изящное! Как изумительно блестел его панцирь, как грациозно двигались щупальца! А его благородный лик — с проницательно обозревающими горизонты сотнями глаз, с острым, готовым нанести смертельный удар клювом, с великолепными симметричными губчатыми выростами, покрытыми жесткой щетиной! Его наружность можно было назвать почти царственной.

Райана Рэча начинало беспокоить то, в какой преобладающей степени он был вынужден подчиняться фалидской версии мироощущения, и он постоянно, сознательно заставлял себя сопротивляться подсознательному навязчивому влиянию неземных органов чувств.

Однажды командор Сандион вернулся и серьезно пожал правое щупальце Рэча: «Насколько мне известно, ты неплохо адаптируешься».

Рэч все еще не мог говорить на человеческом языке. Он подошел к доске: «Когда начнем?»

В глазах Рэча командор выглядел как грязно-серая искривленная, покрытая вмятинами тварь, двигавшаяся с нервным проворством ящерицы.

«Если ты готов, мы могли бы начать уже завтра», — ответил Сандион.

Рэч написал на доске: «!!! — Инструкции?»

«На прошлой неделе неподалеку от системы Канопуса уничтожены два патрульных корвета и два пассажирских звездолета, — сказал Сандион. — Команды и пассажиры — все, кто остался в живых — захвачены в плен. По всей видимости, где-то в этом районе фалиды содержат значительную армаду. Их разведочные быстроходные катера рассредоточены по всему сектору. Мы заметили и уничтожили три или четыре двухместных катера — не больше аэромобиля каждый. Что ж, завтра ты отправишься к Канопусу на еще одном корвете. Вы будете неспешно патрулировать сектор, пока на вас не нападут, после чего команда корвета эвакуируется на спасательных шлюпах. Можно надеяться, что им удастся добраться до планеты Лоджук в системе звезды Фитцсиммона, где у нас есть астроскопическая станция. А затем тебе надлежит выполнить последовательность операций, которую мы неоднократно обсуждали».

«Я готов», — написал на доске Райан Рэч.

По всей видимости, звездолет фалидов был спланирован следующим образом: два параллельных продольных коридора с двух сторон корабля вели — так же, как на земных кораблях — к приборам управления на переднем конце и к двигателям на корме. «Принципы инженерно-технического проектирования и механики универсальны, — думал Рэч. — Оптимальное решение поставленной задачи практически одинаково, кто бы ни занимался ее решением, земляне или фалиды». В данном случае цель заключалась в максимально эффективном пересечении космического пространства. Конструкция разработанного с этой целью звездолета фалидов не слишком отличалась от конструкции земных кораблей.

Несмотря на кажущуюся свободу передвижения, Рэч постоянно ощущал тревогу и замешательство. Он ожидал подозрительного, настороженного внимания и, возможно, быстрого разоблачения. Тот факт, что его полностью игнорировали, казался в высшей степени неестественным.

Наконец его опасения оправдались. По всему звездолету разнеслось звонкое жужжание, заставлявшее вибрировать все поверхности: «Где тот, кого привезли с корабля бледных ящериц? Он еще не явился к Зау-Амузу». В голосе говорившего фалида ощущалось скорее недоумение. нежели подозрение или угроза.

«Где этот Зау-Амуз, и кто он?» — спрашивал себя Рэч. Куда нужно было пойти, чтобы его найти? Если расположение помещений сколько-нибудь соответствовало планировке земных кораблей, командующий, скорее всего, пребывал в рубке управления, а рубка управления находилась сверху в носовой части корабля. Рэч поспешил в этом направлении, заглядывая в каждый боковой проход в поисках какой-нибудь полезной информации.

Проходя мимо перегороженного засовом и закрытого прозрачной панелью дверного проема, он заметил два или три десятка людей — мужчин или женщин? Фалидское зрение не позволяло сразу определить их пол. Поколебавшись, Рэч задержался на несколько секунд, чтобы разглядеть пленников получше. Но они могли подождать. Теперь ему не терпелось найти Зау-Амуза прежде, чем начнутся поиски и расспросы — прежде, чем его успеют разоблачить.

В помещении под носовой рубкой управления Рэч нашел того, кто несомненно был капитаном корабля. Убранство этого помещения радовало глаза фалида — мягкий ковер двух ультрафиолетовых оттенков, синие стены, покрытые фантастически изощренной ажурной резьбой, приземистая мебель из розового и белого пластика, инкрустированного медальонами того самого высокочастотного спектрального оттенка, который доктор Плогетц называл «калихромом».

Зау-Амуз был огромным фалидом, в два раза выше и шире Рэча, с чудовищной черепной коробкой и раздутым, выступающим из-под панциря брюхом. Панцирь его был покрыт ультрафиолетовой эмалью. Ноги Зау-Амуза, вопреки другим частям тела, казались недоразвитыми, слишком слабыми для того, чтобы долго выдерживать его вес. Капитан возлежал в продолговатом лотке; фалидские глаза Рэча внушали ему, что перед ним — воплощение славы и величия.

Не представляя, как следовало себя вести, Рэч надеялся, что строгий этикет или жесткие церемониальные правила фалидами не практиковались. Он медленно приблизился к капитану.

«Достопочтенный, я — тот, кого привезли с корабля бледных ящериц», — прожужжал Рэч.

«Ты опоздал! — произнес огромный фалид. — Кроме того, где твоя приверженность Бза?» Снова нашло применение непереводимое слово, означавшее «традиции, постановления, древние обычаи».

«Прошу прощения, о вышестоящий интеллект! Будучи узником бледных ящериц, я видел столько неприятнейших вещей и так обрадовался возможности присоединиться к соплеменникам, что на какое-то время перестал соображать с надлежащей ясностью».

«А, да! — признал фалид-аристократ. — Такое случается время от времени. Но как ты попался в щупальца бледных ящериц?»

Рэч поведал о событиях, которые привели к захвату фалида, в чьем теле он теперь оказался.

«Понятная ситуация», — сказал Зау-Амуз. В его голосе не чувствовались ни ворчливость, ни резкость, каких можно было бы ожидать в условиях земной дисциплины. Судя по всему, капитан-фалид допускал, как нечто не подлежащее сомнению, что его подчиненный будет проявлять безукоризненную преданность ему и своему делу: «Ты можешь сообщить о каких-нибудь существенных наблюдениях?»

«На этот счет не могу ничего сказать, ваше великолепие, кроме того, что бледные ящерицы были настолько испуганы приближением вашего корабля, что сразу спаслись бегством в паническом ужасе».

«Это нам уже известно, — отозвался Зау-Амуз; судя по оттенку его жужжания, капитан соскучился. — Уходи! Выполняй обязанности. А если ты не сможешь мыслить достаточно ясно, тебе следует выброситься в космос».

«Ухожу, ваше великолепие».

Рэч удалился, вполне удовлетворенный тем, как закончился допрос в каюте капитана. Рэч стал аккредитованным членом команды звездолета. Обмануть капитана оказалось проще, чем он надеялся. Теперь, если звездолет взял курс на родную планету фалидов — и если бы ему позволили спуститься на поверхность этой планеты хотя бы на несколько минут — все еще могло кончиться хорошо.

Блуждая по кораблю, в конце концов Рэч заметил полутемное помещение, явно предназначенное для поглощения пищи. Здесь находились два или три десятка фалидов, заполнявших надбрюшные желудочные мешки чем-то вроде коричневой каши, измельчавших жвалами какие-то растительные стебли, напоминавшие сельдерей, срывавших разветвленные пучки с ягодами, похожие на гроздья винограда; разжеванные стебли и ягоды запихивались в те же желудочные мешки. Гроздья с ягодами показались Рэчу самыми аппетитными из всех разновидностей провизии. По сути дела, организм Рэча ощущал отчаянную потребность в этих похожих на виноград ягодах — потребность, немногим отличавшуюся от жажды человека, который давно ничего не пил.

Рэч зашел в полутемную «трапезную»; стараясь держаться как можно незаметнее, он взял одну гроздь из глубокого лотка и позволил фалидскому телу себя накормить. К своему удивлению, он обнаружил, что маленькие «ягоды» оказались живыми существами, пытавшимися ускользнуть и вырваться из его крыльчатых пальцев, а затем лихорадочно пульсировавшими у него в желудочном мешке. Но на вкус они были просто чудесны; они наполнили его жизнерадостным ощущением бодрости. Он очень хотел взять еще одну гроздь, но не осмеливался, так как это могло не соответствовать фалидскому этикету. Только заметив, что другие фалиды не ограничивались одной гроздью, он последовал их примеру.

После еды он направился к каземату, где содержали захваченных людей. Проход в эту большую камеру был закрыт толстой, тяжелой прозрачной пластиной, перегороженной снаружи простой перекладиной. Внутри он увидел двух фалидов, переходивших от одного узника к другому, ощупывавших людей, проверявших состояние их кожи и глаз — примерно так, как это делают ветеринары, инспектирующие скот.

Рэча посетила неожиданная идея. Возможно, ничем особенным не рискуя, он мог бы осуществить такой проект!

Он прошелся обратно по коридору от каземата до входного люка челнока и насчитал примерно тридцать шагов. На взгляд Рэча, сгрудившись потеснее, в челноке могли бы поместиться двадцать или тридцать человек. Находясь внутри челнока, он заметил запасные канистры с водой; скорее всего там были также какие-нибудь запасы провизии. Так или иначе, попытка побега была лучше перспективы рабского труда на родной планете фалидов.

Коридор временно опустел. Рэч быстро убедился в том, что люк челнока можно было открыть, и сразу вернулся к каземату.

Фалиды, находившиеся внутри, уже уходили — при этом они тащили за собой одного из узников; тот вырывался и кричал от ужаса. Но его вывели в коридор. Рэч наблюдал за фалидами-надзирателями, переступавшими на черных членистых ногах; когда они скрылись, он поднял засов-перекладину и зашел в камеру.

Узники апатично следили за ним; заставляя себя подмечать длинноволосых заключенных, Рэч пришел к выводу, что примерно половину из них составляли женщины — очевидно с того пассажирского звездолета, который недавно уничтожили фалиды.

Из нагрудного кармана одного из мужчин торчала авторучка. Рэч подошел к нему, взял ручку, подобрал валявшийся на палубе лист бумаги, отошел в угол и написал:

«Я — не настоящий фалид. Я помогу вам сбежать. Скажите другим. Вы можете говорить со мной по-английски, я вас пойму».

Он передал записку ближайшему узнику.

Тот прочел ее и уставился на Рэча в полном изумлении.

«Эй, Райт, Чапмэн, посмотрите-ка на это!» — воскликнул узник и передал записку двум другим. Записку быстро прочли все заключенные.

Они были слишком взволнованы. Рэч опасался того, что какой-нибудь проходящий мимо каземата фалид мог заинтересоваться необычным поведением людей. Он написал еще одно сообщение:

«Ведите себя тихо, как обычно. Я буду стоять снаружи. Когда я подам знак, быстро выходите, поверните направо и откройте второй люк слева, примерно в тридцати шагах по коридору. Внутри — своего рода спасательная шлюпка с простыми приборами управления. Все это нужно сделать быстро, — он подчеркнул слово «быстро». — В спасательной шлюпке вам придется полагаться на себя. Регулятор двигателей — консольная поворотная рукоятка. Шлюпка закреплена двумя зажимами на стене с внутренней стороны люка».

Заключенные прочли вторую записку.

«Кто знает? Может быть, нас заманивают в ловушку?» — предположил один из них.

«Ловушка это или нет, другого шанса у нас не будет, — ответил другой. «Давай, выходи! — сказал он Рэчу. — Мы будем ждать твоего знака».

Рэч махнул щупальцем, надеясь, что этот жест подбодрит заключенных, и вышел из каземата, не закрывая выход на засов. В коридоре было пусто. Прислушиваясь изо всех сил, Рэч не различал звук приближающихся шагов — характерный для фалидов ритмично щелкающий перестук ступней по полированному композитному материалу палубы: губчатую сердцевину их подошв окружала ороговевшая кайма.

Он распахнул прозрачную дверь и подозвал жестом напрягшихся людей, а сам быстро пошел по коридору, чтобы оказаться как можно дальше от беглецов.

Повернув за первый же угол, однако, он повстречался с двумя фалидами, недавно вышедших из каземата и теперь возвращавшихся с узницей, которую они оттуда вытащили — теперь Рэч понял, что это была женщина. Необходимо было задержать надзирателей. На крайний случай Рэч носил с собой небольшой «аварийный» футляр, закрепленный высоко под панцирем. Это средство, однако, следовало применять только в поистине безвыходной ситуации. Рэч встал поперек коридора и преградил путь фалидам.

«Каковы ваши заключения по поводу интеллектуального уровня этой расы?» — спросил он.

Фалиды остановились, строго и внимательно разглядывая его.

«У них извращенная, непоследовательная система ценностей, — ответил один из надзирателей. — Они руководствуются скорее не Бза, а индивидуальными побуждениями».

«В каком странном, безумном мире они живут, представьте себе!» — воскликнул Рэч.

«Несомненно», — отозвался второй фалид. Надзиратели проявляли признаки нетерпения. Но Рэч, в дополнение к желанию их задержать, на самом деле хотел выудить полезные сведения. Он хотел знать, зачем узников взяли в плен и перевозили на планету фалидов. Он понимал, однако, что прямолинейные вопросы могли возбудить подозрения. Приходилось затронуть желательную тему косвенно.

«Вы уверены в том, что эти ящерицы достаточно соответствуют своему назначению?»

«Вероятно, — ответил фалид. — Свойственное им непредсказуемое притворство делает из них самых успешных похитителей».

Похитителей? Землян захватили в плен и перевозили на расстояние в десятки или сотни световых лет только для того, чтобы их услугами пользовался какой-то преступный космический синдикат? Но два фалида больше не желали заниматься разговорами и протиснулись мимо Рэча. Он беспокойно поспешил вслед, с ужасом думая о том, что земляне все еще могли пробираться по коридору. Если они достаточно поторопились, однако, они должны были уже сгрудиться в челноке и вылететь в космос. Еще через десять или пятнадцать минут их трудно было бы найти.

Фалиды дошли до входа в каземат, открыли прозрачную дверь, затолкнули узницу внутрь — и тут же замерли, с удивлением глядя на опустевшую камеру.

Вернувшись в коридор с пронзительным жужжанием, они стали серьезно обсуждать происходящее. Удовлетворенный, Рэч отошел от них и завернул за угол.

Через некоторое время звездолет фалидов вздрогнул, замедляясь в пространстве; фалиды занялись поиском похищенного беглецами челнока. Но если земляне были достаточно проницательны, они выключили двигатели после первоначального ускорения и теперь дрейфовали по инерции; их можно было бы обнаружить только случайно.

Через несколько секунд корабль фалидов снова стал ускоряться и больше не тормозил; Рэч решил, что пленные успели скрыться бесследно.

Так как ему все равно больше нечего было делать, Рэч бродил по звездолету, наблюдал и прислушивался, чувствуя себя, как праздный турист на корабле сумасшедших — но ему не удалось услышать ничего существенного. Фалиды редко разговаривали — по-видимому потому, что руководствовались одними и теми же инстинктами и в точности знали, чтó от них требовалось. Индивидуальность личности, судя по всему, оставалась концепцией, недоступной рядовому фалидскому уму.

Во всем звездолете Рэч нашел только один прозрачный иллюминатор — в верхней носовой рубке управления, непосредственно над каютой Зау-Амуза. Рэч зашел в рубку, наполовину ожидая, что его подвергнут допросу или выгонят, но ни один из двух фалидов, сидевших за пультом управления, не обратил на него ни малейшего внимания.

Рэч искал в небе знакомые созвездия — и впервые пожалел о том, что теперь он видел семь дополнительных цветов спектра. В глазах фалида звезды выглядели совсем по-другому — одни были ультрафиолетовыми, другие — инфракрасными.

Рэч чувствовал себя потерянным в пространстве.

Он украдкой смотрел вокруг в поиске астронавигационных карт, но поблизости не было ничего похожего на звездные карты, а спрашивать о них Рэч не решился.

В конце концов он бессознательно стал возвращаться по коридору в направлении каземата — так же, как преступник, согласно древнему поверью, неизбежно возвращается к месту преступления. По правде говоря, Рэча беспокоила судьба несчастной единственной узницы, оставшейся на борту корабля фалидов. Надо полагать, одиночество только усугубляло ее безысходное отчаяние!

Он заглянул внутрь камеры через прозрачную дверь. Там она сидела, подпирая подбородок ладонями. Рэч знал, что перед ним женщина — об этом свидетельствовала длина волос; в других отношениях фалидское зрение не позволяло как-либо судить о ее внешности.

Отбросив опасения, Рэч открыл засов и зашел в камеру — хотя впоследствии проклинал себя за то, что подверг такому риску весь проект. Что, если бы его интерес к узнице вызвал подозрения? Что, если бы его привели к Зау-Амузу и, на сей раз, допросили с пристрастием?

Когда он приблизился, женщина подняла голову — Рэч почувствовал, что ее апатия сменилась притупленными безнадежностью ужасом и ненавистью. Но под покровом этих эмоций все еще скрывалась упрямая готовность к сопротивлению, что не могло не вызывать у него восхищение — несмотря на то, что в его глазах она выглядела как неприятное, бледное, влажное существо с головой, покрытой спутанной волокнистой массой.

Он передал ей записку: «Другие совершили побег. Думаю, что они в безопасности. Очень жаль, что в это время тебя не было в камере. Все не так уж плохо. Теперь у тебя есть союзник на борту».

Эмоциональная аура женщины изменилась — теперь ее наполняло изумление, проникнутое робкими проблесками надежды.

«Я — своего рода человек, — написал Рэч. — В этот уродливый череп вживлен человеческий мозг».

Она взглянула на него, и Рэч почувствовал волну теплоты — он тоже вызвал у нее восхищение.

«Ты — очень храбрый человек», — заметила она.

«Ты тоже храбрая, — написал он. — Не слишком отчаивайся. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе помочь».

«Теперь мне уже не так тяжело, — сказала она. — Хорошо, что рядом есть кто-то еще. Я боялась одиночества».

«Мне нужно спешить, — написал Рэч. — Нельзя допустить, чтобы меня здесь поймали. Я вернусь, как только это можно будет сделать безопасно».

Выходя из каземата, он чувствовал, что она излучала удивленную благодарность с примесью приятного, теплого дружелюбия.

Разговор с женщиной подбодрил Рыча. Отчужденный от человечества, вынужденный руководствоваться восприятием, несовместимым с человеческим, его мозг постепенно превращался в некое холодное, механическое мыслительное устройство. Ощутив приступ горечи, Рэч подумал: «По сути дела, так оно и есть. Я — не более чем механизм, выполняющий программу и обреченный на уничтожение».

Повернув переключатель, завершавший выполнение задания — в том случае, если его удалось бы выполнить — Рэчу суждено было превратиться в не более чем облачко межзвездной пыли.

Каким-то образом свидание с женщиной-заключенной, оказавшейся, в некоторых отношениях, в гораздо худшем положении, чем он сам, но при этом лишенной утешительного сознания выполнения долга, снова вызвало у Рэча желание жить человеческой жизнью. Что, разумеется, было невозможно. Его тело погибло — и, по словам доктора Плогетца, его мозг не мог бы выжить в теле другого человека.

Шло время. Дни? Недели? Рэч не мог сказать с уверенностью. Два или три раза он украдкой навещал узницу в каземате. На основании таких примет, как ровный контур овала лица и упругость походки, он решил, что это, скорее всего, была молодая женщина.

Эти свидания каждый раз поднимали его настроение, хотя, вопреки всему, вызывали безнадежное чувство неудовлетворенности судьбой. С другой стороны, за свою короткую жизнь Райан Рэч успел испытать многое из того, что было недоступно более осторожным людям, никогда не покидавшим Землю: торжественное ощущение одинокого полета в бесконечной черной пустоте, волнующее приземление на незнакомой планете, непритязательные радости общения с братьями на передовых космических постах, ни с чем не сравнимый интерес, вызванный открытием нового мира на границе известного и неизвестного — возможно, таившего невиданные чудеса и красоты, высокоразвитую цивилизацию, редчайшие драгоценные металлы или самоцветы, руины неизмеримой древности.

Да, исследования космоса и межпланетная торговля позволяли узнать много нового и увидеть множество замечательных вещей — Рэч знал, что, если бы ему каким-то чудом удалось начать новую жизнь, он никогда не смирился бы с мирным существованием на Земле.

И все же, Рэч не забывал о том, в чем жизнь ему отказала. Колоритное, блестящее великолепие космополитических земных городов, выросших в эпоху самого поразительного расцвета и благополучия в истории человечества, музыка, телевидение, спектакли и зрелища, курорты, где туристы почти лихорадочно предавались всевозможным развлечениям и удовольствиям, общество цивилизованных женщин — молодых, красивых, смеющихся...

Райан Рэч гневно отметал такие мысли. Он был — согласно его собственному определению — механизмом, обязанным выполнить определенную функцию перед тем, как он позволит себя уничтожить.

Так проходило время, и световые годы оставались за кормой фалидского звездолета. При этом Рэч не имел ни малейшего представления о том, в каком направлении они летели — ближе к Солнцу или все дальше от него? Рэч бродил по коридорам, отдыхал в полутемном помещении с мягким покрытием палубы, отведенном с этой целью фалидам, закончившим смену, подкреплялся в фалидской трапезной. Похожие на гроздья винограда «живые ягоды» он больше не ел, так как они не вызывали у него никакого аппетита, но наполнял желудочный мешок кашей и темно-красными стеблями, напоминавшими сельдерей.

Ни один из других фалидов не беспокоил его, никто не задавал вопросов, никто, по-видимому, даже не замечал, что Рэч, в сущности, ничего не делал. У каждого фалида были свои обязанности, и он выполнял их с максимальной эффективностью. Рэч не мог не заметить, что в чрезвычайных ситуациях фалиды могли и умели действовать инициативно и проворно. Тем не менее, их доминирующее врожденное побуждение заключалось в поддержании установленного порядка вещей — «Бза»; вся ответственность за принятие решений возлагалась на черные хитиновые плечи таких руководителей, как Зау-Амуз.

Однажды Рэч, бесцельно прохаживаясь по двигательному отсеку, обратил внимание на необычную бдительность и торопливость окружающих фалидов. Он поспешил в рубку управления, чтобы выглянуть в иллюминатор, и увидел висящую в пространстве под звездолетом громадную серую планету; поодаль сияла тусклая зеленоватая звезда.

Таков был родной мир фалидов, координаты которого хранились в тайне и были все еще неизвестны Теллурийскому военно-космическому флоту. Миссия Рэча заключалась в том, чтобы сообщить людям эти координаты.

Рэч внимательно изучал окружающее звездолет пространство, но никак не мог заметить какие-нибудь знакомые созвездия или космические ориентиры, позволявшие потерпевшим аварию астронавтам прокладывать приблизительный курс «на глаз». Многолетняя зубрежка позволяла любому выпускнику астронавигационной школы сразу распознавать, под любым углом, очертания Плеяд, созвездий Ориона и Короны, Угольного Мешка и двух десятков других характерных галактических объектов.

Поверхность серой планеты приближалась — затянутые туманной дымкой континенты, подернутые чем-то вроде ржавчины моря.

Два пилота слегка повернулись в почти вертикальных лотках, обратив к Рэчу края оптических прорезей — он понял, что его присутствие их удивляло.

«Мы приземляемся, — сказал один из пилотов. — Почему ты не выполняешь обязанности?»

«Моя обязанность — находиться здесь, — без запинки отозвался Рэч, надеясь, что такой ответ был в порядке вещей. — Я наблюдаю за распределением облачного покрова».

«Такова воля Зау-Амуза? — продолжал сомневаться пилот. — Странно, это не предусмотрено Бза. Возникла ошибка. Я спрошу Поименованного». Он взял акустический стержень-передатчик и прижал его к нагрудной диафрагме.

«Поручено ли кому-либо наблюдать за распределением облачного покрова?» — прожужжал пилот.

Вибрирующий язычок над пультом управления прожужжал в ответ: «Таких поручений не было. Это ошибка. Отправьте наблюдателя ко мне».

«По этому проходу, — безразлично указал щупальцем пилот-фалид; теперь, когда вопрос был решен капитаном, он не испытывал ни малейшего интереса или беспокойства. — Зау-Амуз откорректирует полученные тобой указания».

Рэчу оставалось только подчиниться. Уклониться он не мог. Проход вел только в одном направлении — в каюту Зау-Амуза.

Рэч протянул щупальце к «аварийному» футляру, закрепленному на груди под панцирем, и вынул небольшой металлический предмет. «Жаль, что меня разоблачили! — думал он. — Цель была так близко!»

Он зашел в каюту капитана; Зау-Амуз разглядывал его с напряженным любопытством.

«Странные вещи происходят на борту, — прожужжал огромный Поименованный фалид. — Пленники. захваченные на земном звездолете, совершили побег, причем никто не знает, как это им удалось. А один из фалидов ничего не делает и теряет время зря — бродит по коридорам, заглядывает в рубку управления, изучает расположение звезд — тогда как Бза требуют, чтобы он выполнял корабельные обязанности. Другой фалид — впрочем, может быть, тот же самый — заявляет, что ему поручено наблюдать за облачным покровом по мере того, как мы приближаемся к Отчизне, хотя никто не давал ему таких указаний. И все это происходит после того, как наша команда освободила пленника-фалида, найденного на корабле бледных ящериц — на этот раз, вопреки обыкновению, не оказавших яростного сопротивления, но проявивших в высшей степени неожиданную трусость. Все эти обстоятельства, — жужжание Зау-Амуза стало резким, пронзительным, — позволяют сделать только один, неизбежный вывод!»

«Верно, — согласился Рэч, не сознавая театральность своей реплики. — И этот вывод — смерть!»

Он направил оружие на гигантского фалида. С громким треском вырвалась струя пламени — чудовищная голова Поименованного съежилась, превратившись в маленький обугленный сгусток. Помещение наполнилось дымом и смрадом.

Зау-Амуз откинулся на спину, содрогнулся и умер.

По проходу прибежал один из пилотов. При виде распростертого тела капитана этот высокий черный фалид тут же скорчился, испустив настолько отчаянный скрежещущий вопль, что он отозвался в мозгу Рэча многократным звенящим эхом. Никакие из бесчисленных ужасов и надругательств, известных фалидам — убийств, пыток, извращений, даже предательств мирового масштаба — не могли сравниться с потрясающим преступлением Рэча.

Рэч не замедлил прикончить пилота, побежал обратно к рубке управления — и остановился на пороге.

«Смелее, смелее! — говорил он себе. — Отступать некуда!»

Рэч медленно зашел в помещение с бдительностью загнанного в угол хищника наблюдая за пилотом-фалидом, пытаясь прочесть мысли, таившиеся в неподвижной черной голове врага. Рэч придумал фантастическую уловку.

Насколько ему было известно, все фалиды выглядели одинаково. По меньшей мере, человеческий мозг не мог распознать в них никаких внешних отличительных признаков.

Он опустился на опорный лоток, освобожденный погибшим пилотом-фалидом.

Второй пилот, полностью сосредоточенный на приборах управления, успел, однако, обратить внимание на Рэча краем оптической прорези: «Что произошло?»

«Зау-Амуз дал новые указания, — ответил Рэч. — Надлежит приземлиться далеко от космического порта, в дикой местности».

Пилот отозвался резким жужжанием: «Странно! Это противоречит последним указаниям. Он сообщил точные координаты места приземления?»

«Он разрешил нам руководствоваться собственным суждением, — пояснил Рэч, чувствуя, что, с точки зрения фалида, говорил нечто беспрецедентное. — Всего лишь следует выбрать подходящий удаленный от населенных мест участок и приземлиться».

«Странно, странно! — жужжал пилот. — Как много странных вещей произошло за последние несколько периодов! Возможно, следует подтвердить эти указания, обратившись к Зау-Амузу».

«Нет! — повелительно проскрежетал Рэч. — Сейчас он занят и не хочет, чтобы его отвлекали».

Пилот отрегулировал несколько приборов на панели управления. Рэч, не имевший никакого представления о том, в чем заключались его функции, продолжал сидеть, тревожно глядя в иллюминатор.

Пилот внезапно заметил его бездействие. «Внимание! Выполняй обязанности! — гневно прожужжал он. — Компенсируй радиальный момент вращения!»

«Я болен, — пожаловался Рэч, — я плохо вижу. Компенсируй момент вращения сам».

«Что ты придумал? — яростно возмутился пилот. — С каких пор глаза отказываются служить фалиду? Ты забыл о Бза?»

«Тем не менее, таково положение вещей, — возразил Рэч. — Тебе придется посадить корабль в одиночку».

Так как ему не оставалось ничего другого, пилот, приглушенно жужжавший от нервного возбуждения, испуга и замешательства, сосредоточился на решении свой задачи.

Планета увеличивалась, ее поверхность распространилась за пределы иллюминатора. Рэч продолжал неподвижно сидеть — к своему удивлению, он заметил, что его даже забавляли лихорадочные попытки пилота делать работу за двоих.

Внизу показался город, прекрасный в фалидских глазах Рэча — многочисленные приземистые купола из темного блестящего материала, несколько пятиугольных площадей, темно-коричневых, украшенных огромными строгими мозаичными орнаментами двух инфракрасных оттенков, одна высокая башня-опора, увенчанная сферой, из которой выступали два противоположных конуса, узких и усеченных — вся эта башня, вместе со сферой и конусами, медленно вращалась на фоне угрюмого оливково-зеленого неба.

Приплюснутые городские купола прижимались к унылой, слегка холмистой равнине. Неподалеку поблескивала сонливая река, за ней начинались болотистые топи — даже теперь, уже привыкнув к оттенкам тринадцати фалидских цветов, Рэч не мог не подивиться причудливому сумрачному ландшафту, озаренному тусклым зеленым солнцем.

Они пролетели над городом, а затем, судя по всему, над промышленным районом. Рэч увидел огромные, пышущие пламенем провалы, высокие и узкие решетчатые фермы и стрелы на фоне неба, отвалы шлака, передвижные подъемные краны, удивительно похожие на земные.

Город скрылся за горизонтом. Внизу простиралась необжитая местность.

«Приземлись у того высокого холма, — указал щупальцем Рэч. — Поближе к краю леса».

«Ты же сказал, что плохо видишь!» — без каких-либо признаков раздражения или подозрительности удивился пилот-фалид; по всей видимости, раздражение и подозрительность просто не относились к числу эмоций, свойственных рядовым фалидам.

«Я хорошо вижу только то, что далеко», — объяснил Рэч.

«Странный, странный рейс!» — прожужжал фалид.

Устойчивое приземление огромного звездолета на неровной поверхности представляло собой сложнейшую задачу, и Рэч вынужден был почувствовать почтительное уважение к навыкам и сообразительности пилота-фалида. «Фалиды умеют прекрасно приспосабливаться к неожиданным условиям, если перед ними поставлена определенная цель. Но в тех случаях, когда порядок действий предусмотрен правилами Бза, они становятся бесхитростными, даже наивными», — подумал Рэч.

Огромный, тяжелый звездолет завис над темной поверхностью мягкого торфа, покачнулся, опустился на торф, слегка осел и замер.

«Зау-Амуз приказал, чтобы ты ожидал его вызова здесь, а я должен идти в другое место», — сообщил пилоту Рэч.

Он поднялся и выпрямился — высокое черное существо, покрытое ороговевшим хитиновым панцирем, с причудливо сочлененными ногами, крапчатыми руками-щупальцами и сложно устроенной головой гигантского насекомого. Но в этой голове пульсировал человеческий мозг, и этот мозг кричал: «Пора! Настало время!»

Подгоняемый возбуждением, он быстро вышел в коридор, пробежал к каземату, открыл засов и подозвал женщину настойчивыми жестами щупалец.

Женщина колебалась — она не узнала его, он чувствовал ее страх. Тем не менее, она повернулась к нему. Он стал подзывать ее еще настойчивее. На общение с помощью записок не было времени. Он указал щупальцем на себя, потом на нее. Она вдруг поняла его и подбежала к двери. Рэч приподнял конец щупальца, призывая к осторожности, и вывел ее в коридор.

Послышались отчаянные вопли: фалиды нашли тело Зау-Амуза. Приходилось торопиться, не скрываясь. Рэч подвел женщину к выходному люку. Весть об ужасном убийстве распространялась быстро — и весть эта, казалось, парализовала фалидов, лишала их разума и воли.

Открыть выходной люк оказалось непросто — он был оснащен неизвестными Рэчу устройствами.

Рэч подошел к двум стоявшим неподалеку фалидам: «Откройте люк! Таков был последний приказ Зау-Амуза!»

Потрясенные фалиды автоматически подчинились.

Рэч и молодая пленница спрыгнули на странный дерн планеты фалидов. Как только они это сделали, по всему звездолету разнеслось громкое жужжание громкоговорителей: «Невероятное предательство! Немыслимое преступление! Схватите двух, покинувших корабль!»

Рэч побежал, спотыкаясь и застревая в торфе; в то же время он нащупывал под панцирем «аварийный» футляр — наступал критический момент всей его эпопеи. В футляре содержалось устройство из трех компонентов — миниатюрный атомный аккумулятор, модулятор особой, защищенной от повреждений конструкции и раскладная решетчатая антенна передатчика. Рэч успел вынуть эти компоненты на бегу, но времени на то, чтобы задержаться и собрать устройство, не оставалось. Фалиды уже высыпали из корабля и с громким жужжанием бежали неуклюжими скачками по темному топкому торфу.

Женщина не задерживала Рэча. Для нее не составляло труда не отставать от быстро перебиравшего членистыми ногами фалида. Рэчу пришло в голову, что его спутница, по всей видимости, была молодой и сильной девушкой — она бежала быстро и уверенно.

Невзирая на обстоятельства, заставлявшие думать о других вещах, он захотел увидеть ее такой, какой она выглядела бы в человеческих глазах. В фалидских глазах она казалась бледной, влажной рептилией.

Слева возвышался обнаженный каменистый холм, а впереди и справа начинался лес, хорошо знакомый, невероятно знакомый его фалидскому центру обработки зрительной информации — хотя с точки зрения человека это была самая странная растительность, какую он когда-либо видел в своей жизни.

Деревья походили на огромные грибы с толстыми, расширявшимися снизу стволами и пушистыми кронами из щупалец, формой и текстурой напоминавшими гигантские морские анемоны. Кроны-анемоны сверкали всевозможными оттенками и сочетаниями цветов, известных на Земле, а также шести «запредельных» фалидских цветов, различных степеней насыщенности. Сердцевидное углубление на вершине каждого ствола отливало чудесным калихромом.

Краски не уступали калейдоскопической яркостью и отчетливостью подсвеченному солнцем витражному стеклу — лес был настолько живописен, насколько позволяли бледные лучи зеленой звезды. Его великолепие особенно контрастировало с темными пологими холмами и сырым зеленым торфом болот, покрытых чем-то вроде низкорослого камыша. Несмотря на привлекательно яркую расцветку древесных крон, пухлые мясистые стволы и ветви деревьев — если это были деревья — вызывали тревожное, неприятное ощущение.

На то, чтобы собрать передатчик, Рэчу требовалось не больше трех минут — и лес казался единственным возможным укрытием, позволявшим какое-то время не попадаться на глаза преследователей.

На мгновение Рэч удивился тому, что лес казался ему таким знакомым. Предупреждала ли его о чем-то память, оставшаяся в фалидском организме? Бежавший длинными неуверенными шагами Рэч задержался на секунду. Впереди был лес, сзади догоняли фалиды — так или иначе, лес казался меньшей из двух угроз.

Лихорадочно оглядываясь, Рэч не заметил никакого подходящего укрытия и заставил свое плохо подчиняющееся тело поспешить в лиловую сень между грибообразными стволами. Он неожиданно осознал, что именно его фалидское тело, а не мозг, боялось зайти в этот лес. Всеми фибрами этого большого черного тела он ощущал глубоко затаившийся инстинктивный страх. Пушистые кроны, состоявшие из ярко раскрашенных щупалец, казались карикатурными чудовищами, темные глубины леса отпугивали, излучали смертельную угрозу.

У него над головой просвистел снаряд, выпущенный из фалидского оружия. Рэч больше не колебался. Несмотря на то, что каждый его нерв протестовал, он бросился под защиту леса.

Он бежал и бежал, часто бросаясь то в одну, то в другую сторону, чтобы сбить с толку преследователей. Девушка начинала уставать, она очевидно волочила ноги. Рэч обернулся — и ничего не заметил сзади, кроме пузатых стволов и крон-анемонов, переливавшихся сотнями фантастических оттенков.

Они очутились в лесу смерти. Рэч миновал несколько потускневших панцирей давно погибших фалидов — черных, сухих, похожих на надкрылья, сброшенные гигантскими жуками. Вздрогнув от ужаса, он заметил также человеческий скелет — белый, одинокий, выглядевший невыразимо заброшенным и чуждым в этой неземной чаще.

Вскоре он остановился и прислушался, напрягая каждый чувствительный волосок слухового органа под панцирем.

Тишина. Частое хлюпанье шагов его преследователей прекратилось. Они отказались от погони?

Ужас, испытываемый телом Рэча, начинал проникать в его мозг. Он посмотрел наверх, посмотрел под ноги, но не увидел ничего, кроме толстых стволов и медленно шевелящихся переливающихся крон — красных, зеленых, желтых, оранжевых, синих и семи фалидских цветов, в бесконечных сочетаниях. Тем не менее, Рэч чувствовал, что где-то поблизости скрывался какой-то интеллект — он как будто слышал зловещие голоса, говорящие в голове, угрожающе злорадные, готовые напасть.

Из ствола ближайшего дерева росла гроздь аппетитных «живых ягод», которыми он лакомился на борту звездолета. Рэч устал, ему нужно было подкрепиться. Он почти дотянулся щупальцем до этой грозди, чтобы сорвать ее, но тут же вспомнил, что у него не было времени. Или, может быть, его предостерег какой-то инстинкт? Он отдернул щупальце и отвернулся. Прежде всего нужно было собрать передатчик.

Разложив на сырой земле три компонента, он взялся за работу. Сверху в зеленовато-коричневом небе просвистели три фалидских воздушных катера. Фалиды искали двух беженцев из звездолета. Взглянув наверх, он заметил губчатую шевелящуюся крону. Показалось ли ему, что она опускалась, становилась ближе, чем раньше? Весь его организм словно кричал, подтверждая справедливость такого опасения.

Решительно подавляя инстинктивный страх, Рэч соединял компоненты устройства, от успешного функционирования которого могла зависеть судьба человечества.

Сборка была почти закончена. Оставалось затянуть соединение и повернуть переключатель — и мощный импульс гиперпространственного излучения, испускаемого решетчатой антенной передатчика, в течение пяти минут зарегистрировали бы сотни реле, установленных на сотнях кораблей земного космического флота.

Но Рэчу пришлось прерваться. Раздался пронзительный вопль — он увидел, что бежавшая вместе с ним девушка отбивалась от трех или четырех блестящих ростков, вытянувшихся из-под земли. Хрупкие ростки эти отличались фантастической подвижностью — они стремились обвиться вокруг его спутницы.

Рэч почувствовал, как что-то прохладное и гладкое ощупало его спину. Как только он ощутил это прикосновение, его блестящее черное тело обмякло, охваченное расслабляющей волной убаюкивающей безмятежности. Он сливался с вечностью, погружался в блаженство прощания с жизнью.

Земной мозг Рэча возмущался и яростно сопротивлялся происходящему, приказывая подчиняться обезволенным нервам. Он пнул хрупкий росток — тот сразу сломался. К телу Рэча вернулась какая-то часть энергии. Рэч подбежал к девушке и стал отрывать туго обвившиеся вокруг нее корни-ростки. Один из ростков схватил ее за колено. Девушка снова закричала — ее боль, ее отчаяние отозвались многократным эком в его мозгу.

Он топтал вылезающие из-под земли корни, он давил и крошил их — в то же время оттаскивая девушку в сторону. У нее шла кровь из колена. Содрогаясь, она прижалась к Рэчу, и он почувствовал щемящую волну облегчения, исходившую из ее мозга — она рада была освобождению, возможности быть рядом с ним. Странным образом, Рэч вспомнил при этом, какие отвращение и тошнотворный страх он вызывал у медсестры Элдер — способность спутницы испытывать к нему благодарность и привязанность удивила и даже немного смутила его.

За три секунды Рэч превратил в дымящийся пепел всю растительность, находившуюся в радиусе действия его лучевого оружия. Теперь он понимал, почему фалиды прекратили погоню на краю леса и почему его фалидские инстинкты настойчиво предупреждали об опасности при виде стволов, увенчанных разноцветными шевелящимися кронами. По всей видимости, этот лес был местом, которого фалиды старательно избегали. По всей видимости, фалиды считали, что лес казнит беглецов.

Корни-ростки стали появляться снова, но на этот раз проявляли странную неуверенность, как если бы ими управлял гигантский интеллект, травмированный испепелившим растения лучом. Из разноцветных крон-анемонов послышался жужжащий голос, заставивший Рэча вздрогнуть и взять на изготовку лучемет.

«Собрат наш меньший, ты сошел с ума? — удивленно и нежно спрашивал по-фалидски голос сверху. — Ты обжигаешь объятия вечности? Разве не Бза привели тебя к Отцу?»

Оглядываясь по сторонам, Рэч искал говорившего фалида, но никого не заметил.

«Нет, — ответил Рэч. — Я пришел по другой причине. Покажись, кто бы ты ни был — или я сожгу каждое дерево вокруг!»

Наступила пауза. Рэч почувствовал, что находящийся где-то рядом разум, чудовищный нечеловеческий разум, прикоснулся к его мозгу. И отпрянул!

«А! Неудивительно, что ты обжигаешь объятия Отца! У тебя тело, как у детей, но твой мозг ужасен — полон притворства и капризов, Бза для тебя ничего не значат».

«Верно, — согласился Рэч, продолжая держать лучемет наготове. — Я — человек с Земли, с планеты людей, на которых вы нападаете. Кто ты? И где ты?»

«Я везде вокруг тебя, — ответил голос. — Я — лес. Я — Отец фалидов».

Несколько мгновений мозг Рэча затруднялся справиться с этой идеей. Но умственное равновесие быстро восстановилось. «Все это очень любопытно, — думал он, — но время не ждет». Медленно отступая назад, Рэч вернулся туда, где он оставил передатчик.

Передатчик исчез.

Они сидели за столом в простонародной таверне и угрюмо глотали пиво. Некоторое время ни один из них ничего не говорил. Четыре молчаливые фигуры: высокий, сильный Джаннивер с грубоватым лицом, волосами прибалта, африканским характером и восточной сдержанностью; длинноносый Брео с проворными глазами и черными бровями; Дитмар, ироничный, с кожей оттенка осенних листьев и больной печенью; Марио — во всех отношениях нормальный, скромный и приятный.

Марио нарушил тишину раньше других: «Если такое можно купить в «Шато д'Иф» за восемь тысяч, я не прочь попробовать».

«Если!» — лаконично отозвался Брео.

«Все это не поддается пониманию!» — прорычал Джаннивер. В эмоциональном отношении Джаннивер воспринимал происходящее спокойнее других, но нарушение соответствия и порядка вещей, пожалуй, возмущало его больше всех.

Брео ударил кулаком по столу — не слишком сильно, но яростно: «Да это просто чепуха какая-то! Это противоречит всякой логике!»

«Твоей логике», — поправил его Дитмар.

Брео наклонил голову набок: «А у тебя какая-то другая логика?»

«У меня нет никакой логики».

«Я продолжаю утверждать, что «Шато д'Иф» — деловое предприятие, — сказал Брео. — Учитывая стоимость их услуг, я ожидал, что это жулики, намеренные быстро сорвать куш и смыться. По всей видимости, я ошибся. Всего лишь месяц тому назад у Заэра не было никаких денег. Или почти никаких. Мы вручили ему восемь тысяч долларов. Он явился в «Шато д'Иф», вернулся оттуда, снял апартаменты в отеле «Атлантик-Эмпайр», купил роскошную подругу и раскидывается деньгами так, будто у него их куры не клюют! Не вижу, каким образом такое предприятие извлекает прибыль».

«Кое-кто платит им по десять миллионов долларов с носа, — тихо возразил Марио. — Надо полагать, это позволяет снимать какие-то сливки».

Дитмар выпил полкружки пива: «И что теперь? Хотите снова бросить жребий?»

Никто не ответил сразу. В конце концов Брео сказал: «Честно говоря, я боюсь».

Марио поднял брови: «Даже так? Ты своими глазами видел, как чудесно разбогател Заэр!»

«Странно! — размышлял вслух Брео. — Перед тем, как отправиться в это заведение, он называл себя одним из тех выпускников системы образования, кому суждено просиять в небе подобно метеору, но еще не дождавшихся своего часа. Теперь, наверное, окажется, что Заэр — как раз такой непризнанный гений, получивший признание».

«Если «Шато д'Иф» превращает непризнанных гениев в толстосумов, меня вполне устроил бы такой результат».

«Если!» — усмехнулся Брео.

«Если», — спокойно согласился Марио.

Дитмар отозвался сухим смешком: «У меня в кармане восемь тысяч долларов. Наш совместный капитал. На мой взгляд, эти деньги принадлежат любому, кто решится последовать примеру Заэра».

Брео и Джаннивер пожали плечами — они не возражали, но и не проявляли энтузиазма.

Марио размышлял о такой возможности. Он вел бесцельную, бесполезную жизнь. Притворялся, что готовится стать архитектором, играл в мяч, ел и спал. Приятное, но бессмысленное существование. Марио поднялся на ноги: «Я туда пойду, сию минуту. Давай сюда восемь тысяч, пока я не передумал».

«Возьми! — Дитмар протянул ему деньги. — Тем не менее... Вопреки тому, что сделал Заэр, мы хотели бы выслушать отчет. Будем ждать по вторникам и пятницам, в три часа дня, на Оксфордской террасе».

Начинало вечереть. Марио весело махнул рукой на прощание: «По вторникам и пятницам в три. Скоро увидимся!»

Дитмар покачал головой: «Сомневаюсь».

Брео поджал губы: «Я тоже сомневаюсь».

Джаннивер только покачал головой.

Марио очнулся.

Пробуждение было четким и внезапным — не таким, как постепенное высвобождение из тумана, навязанного наркотиком или снотворным средством.

Он сидел на скамье в Танагра-сквере под раскидистой мимозой и бросал хлебные крошки павлинам с отливающими медью перьями.

Марио взглянул на свою руку. У него была жирная, пухлая ладонь. Предплечье было обтянуто жестким серым рукавом. Марио никогда не носил серых костюмов. Кроме того, рука была короткая. У него были короткие ноги и большой, выпяченный живот. Марио облизал губы — губы оказались мясистыми, толстыми.

В уме оставался Роланд Марио, но ум этот жил в теле другого человека. Марио сидел, не шевелясь.

Павлины клевали хлебные крошки. Марио отшвырнул кусок хлеба. При этом он почувствовал, что рука словно одеревенела, стала неожиданно тяжелой. Дряблые мышцы не хотели слушаться. Крякнув, Марио с трудом поднялся на ноги. Вялое тело сопротивлялось движению. Марио провел ладонью по лицу и нащупал короткий бугристый нос, длинные уши, пухлые щеки, напоминавшие обвисшие мешочки, наполненные холодным клеем. Кроме того, он был лыс, как рыбье брюхо.

Кому принадлежало это тело? Марио моргнул — у него закружилась голова, мозг не справлялся с замешательством. Марио пошатывался то в одну, то в другую сторону, как человек, пытающийся придать устойчивость каноэ, готовому перевернуться и сбросить его в темную воду. Он прислонился к стволу мимозы. Осторожно, спокойно! Нужно сосредоточиться! То, что с ним сделали, несомненно, не было безвозвратно — он мог вернуться в свое тело тем же способом. Или это состояние могло постепенно пройти, выветриться. Может быть, он спал и переживал необычно правдоподобный эпизод наркотической фантазии? Приключение? Ха! Мягко говоря!

Марио пошарил по карманам и нашел сложенный вчетверо листок бумаги. Он раскрыл его и снова присел на скамью, чтобы прочесть напечатанный текст. Первая фраза — предупреждение — была выделена заглавными буквами:

Во второй половине дня Марио осознал, что больше не может игнорировать неизбежную неприятность: ему предстояло познакомиться с семьей Ралстона Эбери. Домашняя жизнь Эбери не могла быть счастливой. Счастливый супруг и отец не бросил бы жену и детей, оставив их в распоряжении незнакомца. Так мог поступить человек ненавидящий, но не любящий.

На столе Эбери стояла фотография в рамке, но Ралстон отодвинул ее в дальний угол — так, чтобы она как можно реже попадалась на глаза, как если бы он ее терпеть не мог. Таким образом, Марио мог заранее оценить внешность жены и детей прежнего владельца своего тела. Флоренс Эбери — хрупкая женщина с узкой талией и тонкими руками и ногами, пышно и безвкусно одетая, выглядывала из-под полей исключительно нелепой шляпки; у нее на лице застыло недоуменное выражение, как у собачки, наряженной в кукольный костюм — она производила довольно-таки жалкое впечатление.

Лютер и Ралстон-младший оказались коренастыми молодыми людьми с туповато-упрямыми лицами, а Клайдия — пухлощеким созданием с капризным, раздражительно кривящимся ртом.

В три часа дня Марио собрался, наконец, с духом, позвонил по домашнему номеру Эбери и попросил консьержа соединить его с Флоренс Эбери. Та ответила слабым, отстраненным голоском: «Да, Ралстон».

«Сегодня вечером я вернусь домой, дорогая», — Марио пришлось сделать немалое усилие, чтобы прибавить последнее слово.

Флоренс наморщила нос и поджала губы; глаза ее заблестели так, словно она собиралась расплакаться: «И даже не скажешь, где ты пропадал».

Марио спросил: «Флоренс, признайся откровенно: был я для тебя хорошим мужем?»

Флоренс вызывающе приподняла подбородок и моргнула: «Я не жалуюсь. Никогда не жаловалась». Судя по тону, которым она произнесла эти слова, скорее всего, их не следовало принимать за чистую монету. И, скорее всего, для того были основательные причины.

«Нет, я хочу услышать правду, Флоренс».

«Ты давал мне столько денег, сколько я просила. Ты унизил меня тысячу раз — полностью пренебрегал мной, сделал меня посмешищем в глазах детей».

«Что ж, я очень сожалею об этом», — сказал Марио. Заявлять о какой-либо привязанности он не мог. Он действительно жалел эту женщину — но она была женой Ралстона Эбери, а не Роланда Марио. Точнее, она была одной из жертв Ралстона Эбери. «Увидимся вечером», — нерешительно промямлил Марио и выключил экран.

Откинувшись на спинку кресла, он заставил себя думать. Думать, думать! Должен был существовать какой-то выход. Или ему суждено прожить таким образом до конца своих дней — в жирном, нездоровом теле? Марио неожиданно рассмеялся. Если Ралстон Эбери мог купить новое тело — надо полагать, тело Роланда Марио — за десять миллионов, значит, еще десять миллионов долларов того же Ралстона Эбери могли бы выкупить это тело. Ибо Мервин Аллен чутко прислушивался к аргументам, выраженным цифрами с семью нулями. Унизительная, тошнотворная перспектива — подчиниться, смириться, поцеловать пнувший тебя сапог! Но что еще оставалось делать? Носить на себе телеса Ралстона Эбери?

Марио встал, подошел к окну, вышел на балкон-стоянку и вызвал аэротакси.

Через десять минут он стоял перед входом в дом № 5600 по Эксмур-авеню в районе Прибрежных Лугов — перед входом в «Шато д'Иф». Садовник, подстригавший кусты неподалеку, поглядывал на него с явным неодобрением. Марио решительно подошел ко входу и нажал кнопку звонка.

Как прежде, пришлось немного подождать — его изучали невидимые детекторы. Солнце грело спину, до ушей доносились ритмичные щелчки садовых ножниц.

«Пожалуйста, заходите!» — тихо произнес автоответчик.

Марио прошел по коридору в приемную с зеленым и коричневым интерьером, с картиной, изображавшей трех голых девиц на фоне дремучего леса.

Появилась сказочной красоты секретарша; Марио снова заглянул в ее широко открытые, ясные глаза, ведущие в глубины странного, незнакомого мозга. Чей мозг скрывался за этими глазами? Мужской или женский?

Марио больше не испытывал ни малейшего желания заслужить ее благосклонность или возбудить в ней вообще какие-либо эмоции. Перед ним было неестественное существо, вещь.

«Чем я могла бы вам помочь?»

«Я хотел бы видеть господина Аллена».

«По какому делу?»

«Разве вы меня не узнаёте?»

«По какому делу?»

«Вы делаете деньги — в этом назначение вашего предприятия, не так ли?»

«Так».

«Я пришел по делу, которое позволит вам сделать деньги».

«Пожалуйста, присаживайтесь». Секретарша повернулась — Марио провожал глазами ее стройное тело. Она носила открытые туфли из эластичного материала, у нее была легкая, изящная походка. Марио ощутил побуждения тела Эбери. Железы старого козла функционировали достаточно активно. Марио поморщился и заставил себя подавить отвращение.

Секретарша вернулась: «Будьте добры, следуйте за мной».

Аэротакси перенесло Роланда Марио от входа в «Шато д'Иф» к дому № 19 элитного комплекса «Морская Пена» — безобразному сооружению из розового мрамора, покрытому сверкающими завитушками и вычурными узорами в соответствии с представлениями Ралстона Эбери о роскоши и вкусе. Марио приложил большой палец к пластинке замка. Отсканированный отпечаток пальца совпал с идентификационным шаблоном — дверь распахнулась. Марио зашел внутрь.

Фотография подготовила его к первому свиданию с семьей. Флоренс Эбери встретила его с опасливым подозрением; сыновья вели себя безучастно, с пассивной враждебностью. Дочь, по-видимому, вообще не испытывала никаких эмоций по поводу его появления, постоянно находясь в состоянии удивленного замешательства.

За ужином Марио вызвал возмущение тела Эбери, позволив себе попробовать только салат из капусты и моркови с уксусом. У его «близких» это вызвало недоумение.

«Тебе нехорошо, Ралстон?» — поинтересовалась его супруга.

«Чувствую себя прекрасно».

«Но ты ничего не ешь».

«Я решил сесть на диету. Полезно избавить это кошмарное тело от лишнего жира».

Восемь глаз выпучились, четыре ножа и четыре вилки застыли в воздухе.

Марио безмятежно продолжал: «В ближайшее время потребуются кое-какие изменения. Слишком легкая жизнь вредит здоровью и психике». Он обратился к двум молодым людям — у обоих были бледные лица, пухлые щеки и толстые губы: «Вас, уважаемые отпрыски, я не хотел бы подвергать слишком суровым испытаниям. В конце концов, вы не виноваты в том, что родились сыновьями Ралстона Эбери. Но известно ли вам, что означает зарабатывать себе на жизнь своими руками?»

Лютер, старший из сыновей, с достоинством ответил: «Мы работаем мозгами, а не руками».

«Расскажи-ка мне, как ты это делаешь», — предложил Марио.

Глаза Лютера загорелись гневом: «За неделю я делаю больше, чем ты за весь год!»

«Где?»

«Как то есть где? На стекольном заводе, где еще?»

Марио не ожидал столкнуться со столь яростным сопротивлением.

Ралстон-младший ворчливо прибавил: «Мы тебе платим за кров и пищу. И не должны тебе ни гроша. Если тебе не нравится такое положение вещей, мы переедем».

Марио поморщился. Он составил неправильное представление о сыновьях Эбери. Бледные лица и пухлые щеки не обязательно означали, что их обладатели отличались блеклым и вялым характером. Лучше было держать свои мнения при себе и делать выводы на основании подтвержденных фактов. Марио мягко произнес: «Прошу прощения, я не хотел вас обидеть. Забудьте про оплату крова и пищи. Можете тратить эти деньги на что-нибудь полезное».

Марио бросил скептический взгляд на дочь Эбери, Клайдию. Та уже кипела, готовая взорваться в любой момент. Предусмотрительнее всего было держать язык за зубами. Кто знает? Может быть, Клайдия работала двенадцать часов в сутки в какой-нибудь больнице.

Тем не менее, в доме Эбери Марио чувствовал себя подавленно. Он способен был волей-неволей уживаться в теле Эбери и носить его одежду, но личные вещи Эбери вызывали у него острую неприязнь. Он не мог заставить себя пользоваться бритвой или зубной щеткой Эбери. Отправление естественных гигиенических функций при посредстве тела Эбери казалось ему изощренной, омерзительной пыткой. К своему огромному облегчению он обнаружил, что он и Флоренс Эбери пользовались раздельными ванными и туалетами.

На следующее утро он поднялся очень рано, как только начало светать, поспешно покинул дом и позавтракал в небольшом ресторане ломтиком жареного хлеба с апельсиновым соком. Желудок Эбери громко протестовал против скупого рациона. Ноги Эбери тоже возмутились, когда Марио решил прогуляться по пешеходной ленте вместо того, чтобы вызвать аэротакси.

Поднявшись в еще пустующее управление компании «Аэромобили Эбери», он стал рассеянно бродить по помещениям и коридорам, размышляя на ходу. Все еще погруженный в мрачные думы, он зашел в свой персональный кабинет. Никчемные безделушки и хлам в стиле рококо раздражали его. Он вызвал уборщика и обвел помещение широким взмахом руки: «Унесите отсюда всю эту расфуфыренную дрянь! Оставьте мне стол и пару кресел. Все остальное — к чертовой матери!»

Опустившись в кресло, он продолжал думать. Думать о способах и средствах.

Каким оружием он мог бы воспользоваться?

Марио делал заметки на листе бумаги.

Как можно было бы напасть на противника?

Возможно, ему могли оказать содействие блюстители закона — тем или иным образом. Может быть, агенты АПП. Но какие законы нарушал Мервин Аллен? Подходящих прецедентов не было. В «Шато д'Иф» предлагали в продажу приключение. Если клиент получал, в этом смысле, гораздо больше того, на что надеялся, когда платил, он мог винить в этом только самого себя.

Деньги, деньги, деньги! Марио не мог выкупить свое настоящее тело. Необходимо было заручиться каким-то средством давления, принуждения, запугивания.

Он позвонил в общественную справочную службу и попросил предоставить ему имеющиеся сведения о «голазме». Никто никогда не слышал о таком материале или веществе.

Марио сделал еще несколько заметок и стал рисовать бессмысленные закорючки и рожицы. Где Мервину Аллену можно было нанести удар? В конторе «Шато д'Иф» и в Эмпирейской Башне. Снова обратившись в справочную службу, Марио запросил сводку информации об Эмпирейской Башне. По телеэкрану поползли строчки:

Эмпирейская Башня вошла в плоть и кровь Роланда Марио, мысли о ней сопровождали каждый его вдох и выдох. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать часов в сутки жирное тело Эбери сидело, развалившись, за длинным столом; глаза Эбери горели и слезились, просматривая сметы, детали чертежей, планы этажей. На большом экране, установленном чуть поодаль, его глаза прослеживали работу двух тысяч четырехсот чертежников, восьмисот проектировщиков и бесчисленных художников, декораторов и мастеров-отделочников — и все это нуждалось в его утверждении. Но он оказывал ограниченное, чисто номинальное, незаметное влияние. Марио вмешивался лишь в отношении некоторых деталей — и даже в таких случаях настолько осторожно, настолько неуловимо, что об изменениях никто не подозревал.

Самые современные методы строительства, контроля качества материалов, прецизионной отливки металлопласта и сплавов, заводского изготовления сборных компонентов и беспрепятственного перемещения массивных цельных элементов конструкции делали возведение Эмпирейской башни чудесно простым и быстрым процессом. Уровень за уровнем она поднималась в небо, росла подобно гипертрофированному побегу фасоли. Подвозили сталь, бетон, металлопластовые полы и стены, магниевые фермы, консоли и опоры, окна из новейшего органического стекла — грузовые вертолеты поднимали и устанавливали в предусмотренных местах тщательно собранные на поверхности земли готовые блоки.

Весь день и всю ночь голубые вспышки автоматических сварочных аппаратов мигали в небе, искры разлетались на фоне звезд, и каждый день вдохновляющий гигантский силуэт устремлялся все ближе к низким облакам. Затем, проникнув через тучи, он рос еще выше, уровень за уровнем. Верхние этажи уже озаряло солнце, тогда как на нижних уровнях шел дождь. Километр за километром башня проникала в те воздушные слои, где ее непрерывно обтекал плотным потоком прохладный ветер — безмятежный, неоскверненный теплыми миазмами города.

Марио потерялся в просторах и лабиринтах Эмпирейской Башни. Ему были известны диапазоны изменения характеристик материалов, отражательная способность сотни блестящих металлических сплавов и шелковисто-глянцевого металлопласта, оттенки полудрагоценных минералов — нефрита, киновари, малахита, агата, черного янтаря, редких разновидностей порфира, добытого в горах Антарктики. Марио забывал о себе, забывал о «Шато д'Иф», о Мервине Аллене, о красавице Тэйне, о Луисе Корреаносе и о компании «Аэромобили Эбери» — память о постигшей его катастрофе просыпáлась лишь отдельными судорожными спазмами, когда он покидал на несколько часов небоскреб Ротенбурга.

Время от времени, однако, даже будучи полностью погружен в изучение чертежей и цифр, он с ужасом осознавал, что его голос, его самочувствие, его привычные жесты были чужими, не имели никакого отношения к нему, Роланду Марио. Врожденные и приобретенные рефлексы и привычки Ралстона Эбери давали о себе знать. И это только подстегивало Марио: строить, строить и строить!

Ни над чем Марио не работал с таким напряженным вниманием, как над проектом 900 го, верхнего этажа башни, отмеченного в указателе как уровень административных и жилых помещений, предназначенных лично для Мервина Аллена. В данном случае Марио планировал мельчайшие детали строительства, предписывая использование изготовленных по особому заказу ферм, перекладин и вентиляционного оборудования в соответствии с его собственными техническими условиями.

Так многие месяцы жизни Марио перетекли из будущего в прошлое — месяцы, на протяжении которых он почти привык к телу Ралстона Эбери.

Детектив Меррис Слэйд, коренастый субъект с продолговатой физиономией, постучался в дверь рабочего кабинета Марио в фирме «Кубал и партнеры» через два дня после того, как Марио позвонил в агентство Бреннана.

Взглянув в глазок закрытой на замок двери, Марио впустил детектива. Тот сразу сообщил, без лишних слов: «Я нашел того, кого вы искали».

«Хорошо! — Марио вернулся к креслу и сел. — Как он поживает?»

Слэйд продолжал, тихо и монотонно: «Нет никакой тайны — все, как на ладони. Судя по всему, несколько месяцев тому назад он изменил образ жизни. Насколько я понимаю, раньше он был неплохим парнем, никто против него ничего не имел, ничем особенным он не выделялся. Бездельник, прожигатель жизни. Теперь он — буян и скандалист, гоняется за каждой юбкой. Его выкидывали на улицу из каждого бара в округе».

«Бедное мое тело!» — подумал Марио и спросил: «Где он живет?»

«У него апартаменты в отеле «Атлантик-Эмпайр», роскошное гнездышко. Непонятно, откуда он взял такие деньги».

По всей видимости, отель «Атлантик-Эмпайр» стал излюбленным местопребыванием богатых клиентов «Шато д'Иф». «Я хотел бы получать еженедельный отчет об этом человеке, — сказал Марио. — Не слишком подробный — достаточно краткого сообщения о том, как он проводит время. Кроме того, у меня есть для вас еще одно поручение...»

Марио деловито вышел из кабины аэротакси на площадку для общественного транспорта на уровне 52 координационного центра башни и мгновенно потерялся в толпе посетителей, жильцов и служащих. Вступив на пешеходную ленту, ползущую к центральной шахте, он сошел с нее у дверей скоростных лифтов, поднимавшихся до шестисотого уровня, и воспользовался одной из небольших кабинок. Дверь захлопнулась. Марио почувствовал ускорение, за которым последовало ощущение почти полной невесомости. Дверь быстро открылась — Марио вышел на поверхность уровня 600, более чем в трех километрах над поверхностью земли.

Он оказался в вестибюле «Райского приюта», по сравнению с которым вестибюль отеля «Атлантик-Эмпайр» казался тесным и невзрачным. Вокруг величаво прохаживались изысканно одетые мужчины и женщины — те, кому принадлежали богатство, слава и власть. Никто не замечал Марио в его спецовке с оттопыренными карманами, с чемоданчиком в руках. Его принимали если не за уборщика, то за электрика из числа обслуживающего персонала. Марио неспешно прошел по коридору, остановился у двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен», приложил большой палец к пластинке замка — открылась дверь в подсобное помещение. Все уборщики, работавшие на уровне 600, пользовались другими помещениями. Замок этой двери не мог бы открыть никто другой. Даже в том случае, однако, если бы особо придирчивый заведующий потребовал открыть эту дверь, он не увидел бы внутри ничего, кроме еще одной каморки с принадлежностями для уборщиков, забытой в суматохе открытия колоссального сооружения.

Но это была необычная каморка. Марио одновременно нажал на пару выступов, устроенных на противоположной входу стене на существенном расстоянии один от другого. Стена отодвинулась в сторону. Марио протиснулся в темный проход и задвинул за собой стену каморки. Теперь он остался в полном одиночестве — найти его здесь было труднее, чем если бы он стоял среди песчаных дюн Сахары. Никто не мог его заметить в небольшом замкнутом пространстве между главными опорами башни и шахтами грузовых подъемников. Если бы он здесь умер, никто не нашел бы его. Когда-нибудь, в далеком, невообразимо далеком будущем, после падения или сноса Эмпирейской Башни, кто-нибудь мог бы найти обломки его скелета. Но до тех пор он исчез из мира живущих.

Марио посветил фонариком вперед, повернул в другой тесный проход и приблизился к центральному «позвоночному столбу» трубчатых грузовых шахт, напоминавших волокна некоего гигантского овоща. Здесь он нашел свой особый лифт, затерянный среди других так же, как он потерялся в толпе служащих. Установившие этот лифт механики не могли догадываться о его тайном предназначении. Лифт был указан на чертеже, его соорудили на протяжении одного рабочего дня, после чего о нем сразу забыли. Но для Марио этот лифт был связующим звеном, ведущим к уровню 900, к «Шато д'Иф».

Он вступил на маленькую площадку. Дверь кабинки захлопнулась. Лифт вознес его еще на полтора километра. Кабинка остановилась — он вышел. Теперь Марио — призрак-невидимка — прибыл в святая святых «Шато д'Иф». Передвигаясь незаметно и бесшумно, он обладал огромной властью. Он мог напасть ниоткуда — неожиданно, непредсказуемо — владыка хозяина «Шато д'Иф»!

Марио глубоко вздохнул, радостно взволнованный своей властью. Наступала кульминация всей его жизни. Он не выключал фонарь, хотя на самом деле теперь в нем не было необходимости, потому что Марио знал наизусть проходы высшего уровня башни — так, как если бы блуждал по ним с раннего детства. Но свет символизировал его абсолютную власть. Ему не нужно было прятаться. Он был в своем собственном убежище — безопасном, изолированном, недоступном.

Марио остановился и взглянул на стену. В лучах фонаря ярко светились круги, нанесенные флуоресцентной краской и разделенные трехметровыми промежутками. Эти круги он разметил сам, чтобы обозначить местонахождение смотровых глазков — маленьких тусклых пятнышек, не больше булавочной головки каждое, незаметных на расстоянии двух шагов. Переодевшись электриком, Марио самостоятельно приготовил такие бинокулярные глазки на каждом отмеченном участке.

Из поясной сумки он вынул пару дисплейных очков, подсоединил зажимами их провода к контактам смотровых глазков и надел очки. Теперь он видел внутренность вестибюля 900 го уровня так же ясно, как если бы стоял в проеме открытой двери.

Вечерний прием был в самом разгаре — праздновалось открытие нового управления «Шато д'Иф». Мимо проходили мужчины — пожилые, молодые, выдающейся наружности, красавцы и другие, кому успех придавал неповторимую ауру; женщины — одновременно безмятежные и высокомерные, образцы мод и предметы зависти всей планеты. Марио видел драгоценности, золото, глянец и волнообразное движение тканей всевозможных оттенков, а на уровне глаз — странную смесь белых, бронзовых, коричневых и черных лиц и причесок, калейдоскоп толпы.

Марио узнавал некоторых — их лица, их имена были известны во всем мире. Художники и артисты, инженеры и администраторы, бонвиваны и куртизанки, ученые и философы — все они толпились в вестибюле «Шато д'Иф», привлеченные невыразимым стремлением к неизвестному, волнующему, знаменитому.

Среди них прохаживался Мервин Аллен в строгом черном костюме — прекрасный, как солнцеликий герой древних сказаний, высокий, самоуверенный, с непринужденными манерами, но скромный, внимательно-изящный, сочетающий в себе качества властного, но гостеприимного хозяина.

Тэйна Парéн не показывалась.

Марио перешел к следующему помещению. Так же, как в доме № 5600 по Эксмур-авеню, здесь была устроена оранжерея, залитая янтарно-белым светом — золотистым, словно хрустящим в воздухе благодаря своей четкости. Помещение полнилось буйной широколистной тропической растительностью, явно чувствовавшей себя не хуже, чем в родной почве. В данный момент оранжерея пустовала — только сами растения вдыхали свой опьяняющий, усыпляющий аромат.

Марио двинулся дальше. Теперь он заглянул в лабораторию с голыми, ничем не украшенными стенами — здесь Аллен «перерабатывал людей». Вдоль одной из стен под белыми покрывалами выстроились несколько медицинских кушеток на резиновых колесах. На балконе в противоположном конце помещения громоздилось переплетение сложной аппаратуры — черные изогнутые манипуляторы, блестящие металлические компоненты, стеклянные трубки. Под балконом висели два бледных полупрозрачных шара с голубыми прожилками, как в сыре рокфор. Марио присмотрелся: так выглядели оболочки из голазмы.

В лаборатории не было ни души — если не считать неподвижной фигуры, лежавшей на одной из кушеток. Можно было разглядеть часть лица этого человека. Марио внезапно насторожился и прошел к другому смотровому пункту, позволившему увидеть большую голову блондина с грубоватыми чертами лица. Следующая пара глазков, ближайшая к кушетке, подтвердила его подозрения: перед ним был Джаннивер, приготовленный к пересадке личности.

Марио глубоко, судорожно вздохнул — живот тела Эбери всколыхнулся. Дитмар добился своего. Он заманил в «Шато д'Иф» Заэра, Марио, Брео — а теперь и Джаннивера — подобно тому, как козел-вожак приводит овец на бойню. Марио обнажил зубы гримасой, ничем не напоминавшей улыбку. Его захлестнула волна темной ярости.

Он заставил себя успокоиться. Гримаса сползла со все еще достаточно мягкой и пухлой физиономии Эбери. В конце концов, кого нельзя было ни в чем обвинить? Тэйну Парéн? Нет. Она верой и правдой служила Мервину Аллену — скорее всего, личности Аллена в теле ее брата. Его самого, Роланда Марио? Еще до завершения строительства Эмпирейской Башни он мог убить Мервина Аллена, мог остановить пересадки личностей в «Шато д'Иф», выступив с громкими обвинениями, чтобы привлечь внимание властей. Но он этого не сделал, опасаясь безвозвратно потерять свое прежнее тело. Пита Заэра? Он тоже мог бы играть по правилам и предупредить приятелей на Оксфордской террасе — но не решился это сделать.

А все остальные жертвы Аллена, таким же образом обуздавшие гнев и не выполнившие нравственный долг? Дитмар? Дитмар был человеком, таким же слабым и эгоистичным, как любой другой — хотя он играл активную роль в преступном сговоре, тогда как другие стали пассивными сообщниками.

Марио продолжал бродить по тайному проходу, заглядывая то в жилые апартаменты, то в лабораторию, то в вестибюль. Обнаженная светловолосая девушка, свежая и очаровательная, как цветок горного левкоя, плавала в длинном бассейне из зеленого стекла; спустя несколько минут она присела на боковом подводном выступе, окруженная облаком серебристых пузырьков. Проклиная похотливые позывы тела Эбери, Марио прошел дальше. Нигде он не замечал Тэйну Парéн.

Марио вернулся к вестибюлю «Шато д'Иф». Прием заканчивался — Мервин Аллен провожал гостей к выходу: мужчин и женщин, разгоряченных закусками и выпивкой. Все они вели себя исключительно дружелюбно, обещая возобновить знакомство с владельцем башни в не столь официальной обстановке.

Марио ждал, пока не разошлись все приглашенные — все, кроме одного, удивительно высокого тощего старика, одетого в щегольской жемчужно-серый костюм с белой узорчатой вышивкой. Кисти рук старика напоминали кукурузные стебли, голова мало отличалась от голого черепа. Он навис над плечом Мервина Аллена — приторно-лживый дряхлый ловелас, надушенный, нарумяненный, напомаженный.

Аллен задал старику какой-то вежливый вопрос; тот кивнул, расплылся в улыбке. Аллен провел его в небольшое боковое помещение — в контору со стенами, выкрашенными темно-серой и зеленой краской.

Старик присел и выписал чек. Аллен опустил чек в прорезь под телеэкраном; оба подождали, перекидываясь ничего не короткими фразами. Судя по всему, старик пытался выудить какие-то сведения, в то время как Аллен ограничивался уклончивыми замечаниями. Телеэкран мигнул: поступило подтверждение из банка. Аллен поднялся на ноги. Старик тоже встал. Аллен глубоко вдохнул, и оба прошли в оранжерею. Старик прошел три шага, пошатнулся. Аллен ловко подхватил его, уложил на кушетку с резиновыми колесами, спрятанную за барьером буйной растительности, и повез в лабораторию, где лежал приготовленный к процедуре Джаннивер.

Теперь Марио наблюдал за происходящим с удвоенным вниманием, вставив в гнездо дисплейных очков разъем еще одного провода, соединенного с видеокамерой у него в поясной сумке. С этого момента все, что он видел, регистрировалось в памяти камеры.

Происходящее выглядело достаточно обыденно. Аллен подкатил кушетку с Джаннивером под одну из покрытых прожилками оболочек из голазмы, а кушетку со стариком — под другую. Настроив круговую шкалу, Аллен нажал на педаль, повернул переключатель и отступил на пару шагов. Опустился весь помост с аппаратурой. Голазма облекла две головы — шары пульсировали, их форма изменялась. На помосте началось какое-то движение: поворачивались шарниры, светились стеклянные трубки. По всей видимости, процедура выполнялась автоматически и не требовала никакого вмешательства.

Аллен присел, закурил сигарету, зевнул. Через пять минут помост поднялся, оболочки из голазмы, подвешенные на перекладине, поменялись местами, помост снова опустился. Прошло еще пять минут. Помост поднялся. Аллен подошел к панели управления и выключил механизм, взял шприц, сделал инъекцию каждому из «клиентов», выкатил их на колесных кушетках в соседнее помещение и ушел, даже не обернувшись.

«Его ждет девушка в бассейне, — подумал Марио. — Пусть идет!»

Эрулит взял Таллу за плечо, оттащил ее в сторону: «Хватит, хватит! Вы устроили исключительно трогательную сцену. Но она не может продолжаться бесконечно».

Талла содрогнулась от его прикосновения, отшатнулась. Лорд бросил на нее пронзительный взгляд: «Так не пойдет, дорогуша! Теперь ты — моя собственность. Я добрый хозяин — вот увидишь — но тебе придется слушаться. Теперь иди в зал ожидания и подожди, пока я не закончу свои дела».

Он отвернулся. Травек стоял неподвижно. Кто-то из группы лордов сказал Эрулиту пару резких слов. Тот громко заявил: «Хорошо, я сам ее отведу!» Повернувшись к акционеру, он проревел: «Так когда же ты выведешь красотку, которую оценил так высоко?»

«Скоро, уважаемый лорд — минут через двадцать».

Эрулит приказал Талле: «Пойдем к регистратору!» Он направился к двери. С отчаянием обернувшись к Травеку, Талла последовала за лордом. Травек сделал шаг вслед за ней, остановился, но в конце концов решил не отставать.

Коридор тянулся мимо смотровых камер; Талла задержалась у одного окна: «Вот она, Дайл — девушка в углу. Ее зовут Мардина».

Травек увидел прислонившуюся к стене девушку в голубом халате. Он смотрела на ладони, то складывая их вместе, то разводя в стороны — у нее на лице было просветленное, почти безмятежное выражение. Почувствовав взгляд Травека, она повернула голову, и локон бледных волос опустился ей на щеку.

«Пошли! — позвал Эрулит, уходивший по коридору. — У меня мало времени».

Травек и его сестра медленно побрели дальше.

Талла снова задержалась — у чугунной двери в стене: «Здесь у них «бойня» — туда унесли маму».

Рука Травека поднялась сама собой — он надавил на тяжелую дверь. Дверь подалась. Изнутри вырвался обдувающий колени поток ледяного воздуха. Талла глубоко вздохнула, покачнулась вперед и забрела, как во сне, в холодный полумрак. Травек быстро последовал за ней.

Сводчатый потолок «бойни» поддерживали стены и столбы из темно-коричневого кирпича. Справа темнел огороженный поребриком котлован. Его недавно промыли, но на кирпичных поверхностях остались пятна. С другой стороны виднелась груда небрежно наваленных трупов.

Талла бессильно опустилась на пол и спрятала голову между коленями. Травек продолжал стоять — он оцепенел. Где-то в беспорядочной куче тел лежала его заботливая мать. Лучше было оставить все, как есть; лучше было отвернуться и сосредоточиться на работорговце, похитившем его семью — на Армане!

Грубый, нетерпеливый голос требовал: «Пошли, пошли! Живее, пошевеливайтесь!»

Травек рявкнул, как волк, и бросился на заглянувшего в «бойню» лорда, чтобы нанести сокрушительный удар в лиловато-розовое лицо. Эрулит отшатнулся, подняв брови — его дряблый мясистый рот удивленно приоткрылся, как большая буква «О». Кулак попал лорду в плечо и проскользнул по шее.

Эрулит раздраженно крякнул: «Проклятый орт, тебя придется пристрелить!» Он схватился за пистолет, висевший на ремне у него за спиной. Травек подскочил ближе и ударил Эрулита с размаха в бок как раз в тот момент, когда тот выстрелил. Палящий луч энергии промелькнул по стенам «бойни». Обожженные тела мертвецов вздрагивали, сползали одно с другого.

Схватив Эрулита за кисть, Травек другой рукой крепко сжал горло противника. Шипящий лазерный луч беспорядочно блуждал по полу, по кирпичным стенам, по потолку.

Пистолет выпал из онемевших пальцев Эрулита — его падающее тело судорожно подергивалось, лицо неподвижно напряглось — и расслабилось. Травек отпустил шею посиневшего лорда и, тяжело дыша, поднялся на ноги: «Талла...»

Талла погибла. Ее лицо пересекла коричневая полоса глубокого ожога, случайно нанесенного во время схватки.

Травек напряженно стоял, опустив руки по бокам и глядя по сторонам — на потолок, на стены. Медленно, как старик, с трудом заставляющий себя двигаться, Травек нагнулся, подобрал пистолет Эрулита и положил его в карман... Из коридора слышались торопливые шаги, громкие голоса. Травек пригнулся, выставив голову вперед и дико оскалившись, как загнанный хищник...

Шаги и голоса теперь доносились издали — преследователи прошли мимо захлопнувшейся во время драки чугунной двери. Наступила тишина.

«Почему нет? — спрашивал себя Травек, оставшись наедине с трупами в холодной сырой «бойне». — Убивать врагов почти так же хорошо, как спасать друзей...»

Повернувшись, он поднял тело младшей сестры и осторожно положил его рядом с другими.

Теперь — Эрулит! Лорд носил расшитый узорами пламенно-красный, хорошо заметный жилет. Травек сорвал жилет с мясистых плеч мертвого рабовладельца. Нащупав что-то жесткое в кармане, он вынул бумажник Эрулита, содержавший аккуратную пачку банкнот достоинством в тысячу силей каждая. Травек взял деньги, а бумажник вышвырнул в бункер для отходов. Туда же полетела одежда лорда, а его тело Травек сбросил на кучу трупов.

Прокравшись обратно в коридор, Травек вернулся в аукционный зал. Никто не заметил его возвращения. Глаза присутствующих были устремлены на девушку, ожидавшую своей продажи.

«Господа, вы слишком осторожны! — упрекал покупателей аукционер. — Вы делаете смехотворно низкие ставки — не оскорбляйте в лучших чувствах столь восхитительное создание! Семь тысяч, лорд Спангл? А теперь... да-да, лорд Джонас, семь тысяч пятьсот... Кто-нибудь еще? Лорд Хеннекс — семь тысяч шестьсот. Ну что же вы, господа? Кто предложит восемь тысяч?»

«Семь тысяч семьсот!» — прозвучал хриплый голос, принадлежавший, насколько мог понять Травек, лорду Спанглу — тощему сутулому субъекту с редеющими черными волосами, обвисшими кожными складками щек и громадным горбатым носом.

Травек медленно подошел ближе к арене. Девушка — Мардина — взглянула на него. «Она действительно красива! — подумал Травек. — И умна!»

Мардина не проявляла никаких признаков испуга или гнева — лицо ее серьезно сосредоточилось. Она выглядела скорее, как посторонняя наблюдательница, нежели как рабыня, выставленная на продажу.

«Семь тысяч восемьсот», — сказал лорд Джонас.

«Восемь тысяч!» — парировал лорд Спангл.

Аукционер успокоился, расслабился. Понятное дело! Началось с осторожных низких ставок — покупатели притворялись незаинтересованными. Но шанс приобрести красавицу по дешевке уже исчезал.

«Восемь тысяч сто!» — пронзительно прокричал кто-то из стоявших поодаль.

«Восемь тысяч двести!» — отозвался лорд Джонас.

«Господа, господа! — укоряющим тоном произнес аукционер. — Не задерживайте торги, прошу вас! Девять тысяч? Кто предложит девять тысяч?»

«Девять тысяч!» — отозвался пронзительный голос.

«Девять тысяч сто», — просипел лорд Спангл.

«Кто даст девять тысяч пятьсот? Девять тысяч пятьсот? Девять тысяч пятьсот?»

«Десять тысяч», — глухо произнес Травек.

«А! Прекрасно, сударь. Десять тысяч, десять тысяч — десять тысяч?»

Услышав голос Травека, девушка взглянула на него. Он встретился с ней глазами и ощутил ее характер — так, словно почуял аромат фруктов, вина, духов, дождя. Она отвернулась.

Послышался хриплый голос Спангла: «Это орт! Черт знает что! Пускают сюда, кого попало!»

«Его самого надо бы выставить на продажу, — пробормотал лорд Джонас. — Я бы выложил за этого дикаря все до последнего ана. Он у меня добывал бы серу в кратере, пока не пожелтел бы, как мундир Олифанса!»

«Десять тысяч — десять тысяч — десять тысяч!» — быстро выкрикивал аукционер.

«Десять тысяч пятьсот», — буркнул лорд Спангл.

«Благодарю вас! — воскликнул аукционер. — Теперь — десять с половиной тысяч. Кто заплатит больше за это цветущее воплощение радости и наслаждения? Кто даст одиннадцать тысяч?»

«Одиннадцать тысяч», — сказал Травек.

«Одиннадцать тысяч пятьсот! — рявкнул Спангл. — Проклятие! Я мог бы заполучить ее за восемь!»

«Одиннадцать тысяч шестьсот», — поднял ставку Травек.

Джонас подтолкнул Спангла локтем: «Он боится, у него не осталось денег. Одиннадцать тысяч семьсот — и она ваша!»

«Одиннадцать тысяч семьсот», — согласился Спангл.

«Двенадцать тысяч», — отозвался Травек.

«Двенадцать тысяч! — обрадовался аукционер. — Я слышу: двенадцать тысяч!»

«Тринадцать тысяч!» — пропищал пронзительный голос с другой стороны зала.

Травек лихорадочно соображал. Он продал все семейное имущество на Эксаре, забил весь скот, сбыл все принадлежавшие ему драгоценности и редкости, получив в общей сложности сорок одну тысячу силей. За одиннадцать тысяч он нанял подержанный маленький звездолет и, помимо других расходов, ему пришлось внести залог в размере десяти тысяч. У него осталось примерно пятнадцать тысяч наличными.

«Тринадцать тысяч сто», — объявил Травек.

Спангл прорычал: «Орт вздувает цены! Вот так — нам всем приходится платить за то, что мы разрешаем им выкупáть родню! Даю тринадцать тысяч двести — даже если мне придется заложить семейный герб!»

«Четырнадцать тысяч!» — выкрикнул пронзительный голос.

«Четырнадцать тысяч сто!» — отчаянно взревел Спангл, вскакивая с места.

«Пятнадцать тысяч», — сказал Травек.

«Пятнадцать тысяч — пятнадцать тысяч — пятнадцать тысяч? — вертел головой аукционер. — Кто предложит шестнадцать?»

Спангл тяжело уселся. «Пятнадцать тысяч сто», — пробормотал он.

Травек пытался сосредоточиться. Сорок одна тысяча. Тысяча — за пропуск, пятьсот силей — взятка комиссару, две тысячи за топливо, тысяча за навигационные карты и припасы, еще двести он сунул капралу пограничного форта. У него оставалось еще четырнадцать тысяч.

Он снова потерпел поражение — Травек отвернулся, чтобы не встречаться глазами с вопросительным взглядом аукционера. Чужеземца, неспособного заплатить названную им сумму, несомненно обвинили бы в нарушении закона — его могли схватить и продать. А названная цена уже превышала его возможности.

Он мог бы продать звездолет — но это вряд ли помогло бы ему теперь. Травек видел, что на него уже поглядывали. Погладывали с торжеством, с отвращением, злорадно. Травек вспомнил о бумажнике Эрулита, нащупал в кармане пачку денег.

«Пятнадцать тысяч пятьсот!» — объявил он.

Наступило молчание. Аукционер сказал: «Наш гость предложил пятнадцать тысяч пятьсот силей...»

Спангл выругался — тихо и смачно.

«Пятнадцать тысяч пятьсот — кто даст шестнадцать тысяч? Вы, сударь? Вы, лорд Джонас? Лорд Хеннекс? Лорд Спангл? Шестнадцать тысяч? Нет?... Значит — продано! Она ваша, сударь — светловолосая драгоценность!»

Травек увел девушку, не говоря ни слова. Он уплатил требуемую сумму Олифансу — старику в абрикосовом камзоле — и получил розовый сертификат права собственности.

Олифанс перелистал несколько страниц какой-то ведомости: «Ее исправительная частота — двадцать шесть и семьсот тридцать три тысячных мегацикла. Я отмечу эту цифру на сертификате».

«Исправительная частота? Что это такое?»

Олифанс усмехнулся: «Я забыл. Вы — орт. Ничего не понимаете. Под нежную кожу ее спины ввели инжектором схему — сеть, если хотите — из электропроводящей пыли, резонирующую на указанной частоте. Если рабыня потеряется и вы пожелаете ее найти, достаточно передать сигнал на этой частоте — вы сможете уловить отраженный сигнал и определить ее местонахождение. Если она непослушна, ленива и не будет покорно терпеть побои, следует увеличить мощность сигнала, сеть проводников раскалится — и она сразу поймет, ктó ее хозяин и каковы его полномочия».

Олифанс продел пальцы в петли, украшавшие золотисто-абрикосовый мундир, откинулся на спинку стула и многозначительно кивнул. Травек открыл было рот, снова закрыл его, подумал — и спросил: «Скажите, кто купил этих двух?» Он указал в списке рабов № 29 и № 115 — своих брата и сестру.

Олифанс наморщил лоб, поджал губы: «Это конфиденциальная информация».

«Сколько?» — спросил Травек, оскалившись в ухмылке, как резная деревянная маска.

Олифанс колебался. Травек положил на стол банкноту достоинством в пятьсот силей.

«Тысячу!» — потребовал старик.

Траве выложил еще пятьсот силей.

За спиной Травека прохрипел голос: «Что тут происходит?» Рядом стоял лорд Спангл — он быстро переводил глаза с банкнот на Травека и Олифанса: «Что я вижу? Вы подкупаете служащего Биржи? Если так...»

«Нет-нет, ничего подобного, лорд Спангл! — возразил Олифанс, проворно засовывая деньги в поясную сумку. — Чаевые, всего лишь чаевые. Как вам известно, я совершенно неподкупен».

Лорд Спангл повернулся к Травеку: «Тогда убирайся отсюда, орт! Раскидывайся деньгами где-нибудь в другом месте!»

Травек медленно повернулся и направился к двери.

«Придется подождать, Джонас! — раздраженно проворчал Спангл. — Когда вернется этот бездельник Эрулит, мы сможем вместе отправиться восвояси».

Травек и Мардина выходили из коридора. Девушка спросила: «Он назвал тебя ортом. Значит, ты — чужестранец?»

«Разве я похож на лорда?» — отозвался Травек.

«Нет. Не похож».

«Я прилетел с острова Большой Фарис на Эксаре, — объяснил Травек. — Чтобы выкупить мать, двух сестер и брата. Мне это не удалось. Моя мать и одна из моих сестер умерли. Моего брата и другую сестру уже продали — им хуже, чем мертвым. Погибшая сестра, Талла...»

Мардина испуганно взглянула на него: «Талла умерла?»

«Да, — кивнул Травек. — Она просила меня выкупить тебя и отвезти домой. Сделаю все, что смогу».

Мардина отвернулась: «О!»

Травек покосился на нее с подозрением. Тон ее голоса не свидетельствовал о радости или облегчении. Что ее разочаровало — смерть Таллы, что-то другое?

Девушка медленно произнесла: «Я думала, ты купил меня потому, что... тебе нужна была рабыня».

«Нет, — покачал головой Травек. — Мне не нужны рабы. Как только мы покинем эту планету, а мы улетим уже сегодня вечером... — он обернулся: никто еще не всполошился — тело Эрулита оставалось в кирпичном склепе. — Тогда я разорву этот сертификат. До тех пор мне может понадобиться доказательство права собственности».

Они подошли к женщине, сидевшей за столом. Та взглянула на сертификат, нажала кнопку. Перегородка сдвинулась в сторону, и они вышли в холодную сырую ночь Максуса. Травек глубоко вздохнул. Здесь, по меньшей мере, он мог убежать.

Три из пяти лун уже высоко взошли — в их белых лучах суровые здания Аламбара казались седыми, покрытыми изморосью.

Мардина дрожала. Ее легкий халат не защищал от холода. Травек расстегнул плащ и набросил его ей на плечи.

«Я не хочу покидать Максус», — безразлично заметила Мардина.

«Как так?»

«Вот тебе и на! — думал Травек. — Недаром кто-то когда-то сказал: «Вероломство — имя тебе Женщина!» Пусть! Может идти ко всем чертям! Сброшу ее на первой попавшейся населенной планете, и дело с концом!»

Значит, такой станет его дальнейшая жизнь. Какой простой и вольной она теперь казалась! Никаких двусмысленностей, никаких колебаний — будущее полностью прояснилось. Прежде всего — Травек широко улыбнулся, оскалив зубы — прежде всего: Арман. Арман!

Он нахмурился. Кто был этот Арман? Может быть, Мардина знала ответ на этот вопрос? Пока ползущая лента несла их через туннель, ночью тускло освещенный голубоватыми огнями, он спросил: «Надо полагать, ты видела Армана?»

Девушка замерла: «Видела».

«Как он выглядит?»

Она осторожно ответила: «Великолепный человек. Молодой, как ты, но выше, а лицо у него — просто чудесное! Мечта нимфы Пенте! У него звучный, красивый голос. Он стоит на палубе звездолета, как могущественное божество».

Рот Травека покривился: «Ты говоришь о нем так, словно он тебя восхищает».

Мардина немного помолчала: «Значит, ты его не знаешь?»

«Я собираюсь с ним познакомиться, — сказал Травек. — Как можно ближе. И он со мной хорошо познакомится. Мое лицо будет последним, чтó он увидит».

Девушка презрительно вскинула голову и замкнулась в себе. Травек почти не заметил ее жест. Как найти Армана? Как отыскать пирата-работорговца в северном секторе Галактики, содержащем пятьсот миллионов звезд?

Одному человеку на Максусе должно было быть известно местонахождение Армана — верховному комиссару. Причем верховный комиссар намекнул, что хотел бы встретиться с Травеком еще раз.

Травек напряженно думал. Они выехали из туннеля и спускались по склону между продуктовыми рынками, где лавки уже закрылись на ночь. Перед ними поспешными прыжками пересек ползущую ленту огромный черный кот. Слева сквозь листву металлическими отблесками проглядывали отражения трех лун в одной из рек Аламбара.

Травек пытался найти закономерность в разрозненных элементах возникшей ситуации, предсказать ее дальнейшее развитие. Тело Эрулита, конечно же, скоро найдут. Начнется охота. Если его поймают, владетели его не казнят — зачем выбрасывать добротный материал? Его заставят работать на свинцовых рудниках под полярной ледовой шапкой Срабана. Он больше никогда не увидит небо. Значит, следовало покинуть Максус, пока не поздно.

И все же — нужно было найти Армана. Верховный комиссар мог знать, где его следовало искать, но захочет ли он поделиться этими сведениями? Владетели Максуса ценили успешных работорговцев.

Наконец, оставалась Мардина. Травек покосился на нее — девушка тут же отвела глаза. Она наблюдала за ним. Травек чувствовал ее трепетную близость — внушающую тревогу, отвлекающую. Ее красота была не просто сочетанием костей и плоти. В ней ощущалось очарование ума. Она напоминала нимфу — шелковое порождение мечты, бледный ночной лотос.

Мог ли он взять ее с собой, не испытывая огромное напряжение в тесноте звездолета? Что, если он забудет о своей цели, о том, что обещал сестре, захочет воспользоваться сладостной нежностью спутницы и — если она станет сопротивляться — попробует добиться принуждением того, что не предлагалось добровольно? Чего после этого будут стоить его порядочность, чистота души, позволявшая ему убить Армана без зазрения совести?

И если он подвергнет Мардину насилию, не потеряет ли он тем самым лучшее, что в ней было? Так размышлял Травек, не обязательно формулируя мысли в подобных выражениях. Черт бы побрал эту женщину! Что ей понадобилось на Максусе? Ее привез Арман. Ее не случайно выбрали исполнительницей какого-то задания — очевидно, красота сыграла при этом важную роль.

Но какое значение могли иметь шпионы на Максусе, где раб, проданный на Бирже, считался безвозвратно потерянным в глазах всей Вселенной? Разве не сложилась уже в старину поговорка: «Посылать шпионов на Максус — все равно, что вскармливать рыбу молоком»? Черт бы побрал эту женщину! Почему у нее столько секретов?

Травек расправил плечи, потянулся. Существовали другие проблемы. Скорее всего, он мог провести на Максусе одну ночь прежде, чем поднимут тревогу. В самом деле: если ликвидацией трупов занимались рабы, они могли никому не сообщить о том, что нашли тело Эрулита.

Принимая во внимание все обстоятельства, предусмотрительно было бы снова посетить верховного комиссара. Но Мардина — с ней что делать? Взять ее с собой было бы неудобно. Но при этом — учитывая ее желание остаться на Максусе — с нее не следовало спускать глаз. Она могла запросто ускользнуть от него. Травек внезапно окончательно решил, что не хотел расставаться с девушкой.

«Пойдем! — грубовато сказал он. — Вот Босфорский Стролл. Здесь нужно перейти на другую полосу. Мы навестим верховного комиссара».

Ползущая лента неспешно несла их в темноте. Полночь наступила уже давно, улицы опустели. В спину дул пронзительно холодный ветер, приносивший запахи промышленных отходов и сточных вод. С обеих сторон громоздились беспросветные, мрачные здания. В окнах не было огней — только изморось блестела на черных кирпичах там, где их освещали редкие фонари. Трудно было представить, что за массивными стенами этих прихотливых сооружений скрывались человеческие существа.

Кроме них, на ленте никого не было. Впереди — настолько, насколько видел глаз — тянулись безлюдные улицы. Грязные сырые переулки, открывавшиеся взору через равные промежутки, выглядели так же безжизненно. Начался моросящий дождь, вокруг фонарей колыхались возбужденные ветром призрачные саваны брызг.

Наконец за завесой дождя показался высокий силуэт портика центрального посадочного поля. По обеим сторонам арки шипели под дождем два бушующих пламенем факела, установленных в честь какого-то незапамятного события. Травек и Мардина сошли с ленты и направились под арку, на посадочное поле. Дождь внезапно кончился. Лучи трех лун пробились сквозь обрывки серебристых туч, но отражались от причудливых силуэтов крутых крыш, отказываясь проникать в тень, к хрустящему под ногами темному, невидимому обожженному грунту.

Травек нашел свой звездолет среди дюжины других стоявших на поле кораблей. Он взобрался внутрь, Мардина последовала за ним. Оказавшись в кабине, Травек оглядывался по сторонам — здесь он провел столько дней и ночей в лихорадочной спешке! Травек угрюмо, подавленно вздохнул.

Энергия, время, эмоции, растраченные зря! Как он мог надеяться преодолеть инерцию и силу Максуса? Травек снова вздохнул, подошел к панели управления, включил генератор и приготовил корабль к взлету.

Обернувшись, он взглянул на Мардину, стоявшую посреди кабины — в его глазах она была чем-то странным, не подобающим обстановке, как если бы в корабле выросло цветущее деревце. Ее бледные желтоватые волосы намокли и висели слипшимися прядями. Травек произнес — настолько дружелюбно, насколько мог: «Я отвезу тебя в любой порт того квадранта, куда я направляюсь — по твоему выбору».

Мардина не ответила сразу. Посмотрев по сторонам и вверх, она спросила: «Где моя каюта?»

Травек устало рассмеялся: «Каюта? Хорошо, если ты найдешь какой-нибудь шкафчик, чтобы повесить одежду. Я отгорожу этот угол занавеской — там и будет твоя каюта».

Он наблюдал за тем, как она отнесла свои ничтожные пожитки в угол кабины. Трудно было оторвать глаза от ее изящной спины и стройных ног. Его охватила печаль — сладостная, но отчужденная, безличная. Он не мог позволить себе отвлекаться. Не мог позволить себе ничего приятного, никакой привязанности, никакого имущества, от которого нельзя было бы избавиться. Он должен был приготовиться ко всему и сохранять полную свободу действий.

Мардина тихо спросила: «Почему ты на меня так смотришь?»

Травек моргнул: «Как я на тебя смотрю?»

«Как будто я что-то сделала не так».

«Не знаю. Так или иначе, ты сама теперь решаешь, чтó с тобой будет дальше».

«Ты меня купил. По законам Максуса, я — твое имущество».

Начал мигать сигнальный огонь. Травек опустил кольцо зажима, герметизировавшего внутренний выходной люк: «Через десять минут мы задержимся у пограничного форта, после чего вылетим в свободное пространство. Тогда ты услышишь мой единственный и последний приказ».

Он соскользнул в сиденье пилота и взялся за приборы управления. Корабль поднялся с земли и устремился навстречу лучам трех лун. Аламбар провалился далеко вниз и превратился в панораму из тысяч оттенков черного и серого.

Проверка на спутнике закончилась быстро. Они вылетели в космос.

«Так чего же ты хочешь, Травек?» — спросила Мардина.

«Порви сертификат, подтверждающий твою продажу».

Она послушалась и отвернулась: «Спасибо».

«Не благодари меня, — сказал Травек. — Поблагодари память о моей сестре. Поблагодари свою доброту, за которую она тебя полюбила. Ты уже решила, где хочешь высадиться?»

«Да, — ответила Мардина. В Уамальпаи на планете Фелл».

Травек стоял на поле, глядя в горизонт с ощущением радостного облегчения. Далекие пространства со всех сторон, над головой — огромный купол неба. Несколько недель он провел в тесной кабине, и теперь чувствовал себя свободным, полным неистраченной энергии.

Он прошел мимо аэромобилей, через павильон под открытым небом, служивший залом ожидания, и вышел на дорогу.

Дорога уходила вдаль по пустынной равнине, усеянной, как камешками, жесткими серо-зелеными кнопочными грибами. Маленькие пыльные вихри — бледно-розовые, темно-розовые, красные — блуждали по равнине, то приближаясь, то растворяясь в дымке расстояния. Впереди можно было заметить темную полосу словно подкрадывающегося болота.

Когда Травек поравнялся с болотом, почва стала топкой, в воздухе повеяло тухлыми яйцами. По обочинам торчали кочки рыжеватого тростника. Мимо проплывали по воздуху струящиеся растрепанные гирлянды паутины, принесенные ветром из глубины джунглей. Болото мало-помалу отступило. Дорога повернула вдоль края плантации мучнистой травы.

Травек шел, посвистывая сквозь зубы; над ним пролетали, покачиваясь и подпрыгивая, какие-то перистые пучки. Арман и оро — почему оро? Его весьма интересовала эта проблема. Конечно же, мать Армана была из племени оро.

Травек припомнил кое-какие скудные сведения, содержавшиеся в каталоге: «При всей эксцентричности их индивидуального поведения, оро успешно сотрудничали в кризисных ситуациях — например, когда они изгнали армию короля Ваухау из Северного Аламского леса. Обитатели Низин приписывают горцам-оро сверхъестественные качества — бессмертие, способность к ясновидению и тому подобное — и рассказывают об этом необычном народе множество странных историй».

В каком-то смысле это описание соответствовало тому, что Травек знал об Армане — мистике, убежденном в своем судьбоносном назначении. Судя по всему, Арман стремился укрепить и распространить догмы основанного им культа с помощью устоявшихся традиций племени оро. Бессмертие? Ясновидение? Основой всех религий был свойственный человеку страх смерти — и, чем громче проповедники трубили о жизни после смерти, тем популярнее становилось их вероучение. Травек бледно улыбнулся, не замедляя шаги. Значит, такова была мечта Армана — соткать сеть правоверных умов, охватывающую Галактику.

Улыбка сползла с лица Травека. Существовали практические трудности, которые не мог игнорировать даже такой безответственный мерзавец, как Арман. Прежде всего, владетели Максуса никогда не потерпели бы такую организацию. У них были возможности ее обнаружения— сеть шпионов и тайная полиция. У них были возможности ее подавления — эмбарго, массовые убийства и, в качестве последнего средства, открытое применение боевых космических кораблей.

Травек остановился. Несомненно, Арман понимал существование замкнутого круга противоречий. Для того, чтобы организовать всесильный культ, нужно было преодолеть богатство, власть и промышленную мощь Максуса. А для того, чтобы нанести поражение Максусу, требовался не менее могущественный промышленный комплекс, требовалась организация межпланетных масштабов.

Травек смотрел невидящими глазами вдоль пыльной дороги. Где-то скрывался какой-то силлогизм, какая-то последовательность идей, позволявшая прояснить ситуацию. Он покачал головой. Оставались неизвестными слишком многие факторы. И даже известные были переменными.

Он поднял глаза к Аламским Высотам. Мардина уже, наверное, вернулась домой, к своей семье, к подругам. Будет ли она искать Армана? Травек сделал несколько шагов, волоча ноги в пыли. Помыслы о девушке нарушали его спокойствие, противоречили стремлению к достижению окончательной цели.

Прежде всего следовало убить Армана или привезти его на Максус. Затем — найти и уничтожить остальных работорговцев. Травек намеревался охотиться на работорговцев так, как другие охотились на опасных хищников. Он устроит выставку голов работорговцев, надетых на шесты!

За спиной послышались лязг и скрежет. Травек отскочил на обочину, обернулся. Проезжал грузовик с тучными серыми животными в кузове. Травек поднял руку. Грузовик заскрипел, остановился. Животные хрюкали и визжали.

Водитель выглянул из высокой кабины: «Куда идешь?»

«В Уамальпаи!» — ответил Травек.

«Залезай!»

Травек поднялся по лестнице и уселся на скамью с тонкой обивкой. Грузовик, работавший на угольном топливе местного производства, запыхтел, выпуская облака дыма и пара. Большие ведущие колеса со стоном пришли в движение.

Водитель был человеком примерно того же возраста, что и Травек, но довольно-таки хрупкого телосложения, с заплетенными в косички черными волосами и плоской физиономией. Он любил поболтать, и Травек терпеливо выслушивал его словоизлияния.

«К следующему солнцестоянию под заливные луга отведут еще пятнадцать гектаров. Так распорядились в Уамальпаи — на заливных пастбищах салозады растут, как на дрожжах. Кроме того, говорят, что вонючее масло, покрывающее листья, отпугивает пауков — хотя я еще никогда не видел паука, которого отвадил бы какой-нибудь запах».

«Пауков?» — спросил Травек.

Водитель энергично кивнул: «Они вылезают из болот и нападают на салозадов. Чудовищные твари — в отдельных случаях. Другие, конечно, не больше домашнего мишкина. Есть еще тварь с желто-зеленым брюхом и восемью черными ногами — она может схватить салозада двумя передними лапами и унести его в джунгли как ни в чем не бывало...»

По мере того, как они приближались к городу, местность становилась цивилизованной — засушливые равнины остались позади. Вдоль дороги тянулись бахчи и орошаемые каналами поля. Маленькие деревянные хижины ютились под крышами из блестящего голубого тростника. Вдали виднелись несколько холмов — по их лесистым склонам раскинулся, как подтекающая розовая глазурь на темном кексе, город Уамальпаи. За городом на фоне розового неба темнел Палисад Аламских Высот — эскарп темной скальной породы трехкилометровой высоты.

Заметив направление взгляда Травека, водитель сказал: «Это Аламские Высоты». И замолчал в ожидании, глядя на Травека пытливыми глазами.

Травек сказал: «Там живут оро?»

«Там».

«Я слышал, что они — странные люди».

Водитель пожал плечами: «Чокнутые, как мешкомошки. Один носит красный плащ, разукрашенный голубыми полумесяцами. Другой подходит в точно таком же плаще. И что вы думаете, как они себя ведут? Оба сбрасывают плащи, сжигают их, возвращаются домой и шьют себе новые плащи новой расцветки и с новыми узорами. Или один из них, скажем, поет, о чем-то болтает. Другому это не нравится. Другой подходит и говорит: «Заткнись!» И что вы думаете?»

«Они дерутся?»

«Если бы! Они пожимают друг другу руки. Все смеются, всем страшно весело».

«А по каким поводам они дерутся?»

Водитель снова пожал плечами: «Прежде всего, они не выносят и не выполняют никаких приказов. Кроме того, с их точки зрения заходить в дом другого человека — оскорбление».

«Почему бы это?»

«О! Да они просто помешанные».

«Как они относятся к незнакомцам?»

«Не обращают на них внимания — день или два. Потом выгоняют. Они хотят, чтобы к ним никто не совал нос, — водитель покачал головой. — Мы, из Низин, на Высоты, как правило, не забираемся. Нам не может нравиться то, чего мы не понимаем. А теперь там у них еще хуже стало».

«Почему?»

Плоский лоб водителя нахмурился: «Трудно сказать». Он явно не хотел сболтнуть что-нибудь лишнее.

Травек заметил: «До меня дошли кое-какие слухи».

Водитель фыркнул: «Когда речь заходит об оро, любые слухи могут оказаться правдой. Чудные они. Не хотел бы иметь с ними никакого дела — даже если бы они не спятили. Говорят, у них нет души».

Травек отозвался ожидавшимися от него жестами и звуками, выражавшими удивление.

«Говорят, нынче к ним явился из космоса какой-то великий Евангел, — продолжал водитель. — Он проповедует им о чудесах, и они собираются со всех Высот послушать его и вздыхают, и плачут, как болотные призраки. Конечно, — скромно прибавил водитель, — это не более чем слухи, но я часто бываю в городе, меня трудно провести на мякине».

«Как обычный человек мог бы увидеть своими глазами то, что там происходит?» — спросил Травек.

Водитель задумался: «Есть разные способы. Можно подняться по Тропе Стойкости, она начинается сразу за городом — или проехать километров шестьдесят пять под Палисадом до Нуатиольской Расщелины. Там есть дорога, по ней можно подняться на машине, только наверху, на плоскогорье, она вся в ухабах и рытвинах — так рассказывают, сам я там не был...»

Травек прищурился, глядя на скальный обрыв: «Разве туда нельзя летать?»

«Это третий способ, — отозвался водитель, — я как раз собирался о нем упомянуть. В Уамальпаи есть ангар, там сдают в аренду пассажирские вертолеты — построенные рабами на Максусе, должен заметить. Если можете заплатить за аренду, вы воспарите на Высоты, как птица».

Когда грузовик прибыл, наконец, в Уамальпаи, красный Рамус уже опускался к горизонту, а небо стало почти малиновым. Травек спрыгнул из кабины и попрощался с водителем.

Некоторое время он не двигался с места, потирая подбородок и не сводя глаз с верхнего края Аламского Палисада.

Арман был так близко! Зачем ждать? Травек посмотрел по сторонам.

Выше, в начале улицы, высился дворец короля Дауробанана — невероятная сумятица куполов, оборонных башен, пилястров, балконов и лепных завитков в стиле рококо. Ближе находились лавки и различные коммерческие предприятия — у всех были прямоугольные фасады из резного бледно-коричневого дерева. Травек остановил прохожего и узнал, как пройти к ангару, сдававшему в аренду летательные аппараты.

Повернув на набережную кроваво-красной реки, он прошел мимо безалаберной вереницы причалов и верфей, как попало сооруженных на сваях над грязевой отмелью. К тому времени, когда он нашел ангар и взял напрокат вертолет, уже наступала ночь. В небе еще рдели лиловые отсветы заката, отражавшиеся тусклым блеском на речной глади.

И снова вертолет Травека повис над Аламскими Высотами. На сиденье рядом с ним подрагивало тяжелое неуклюжее устройство — приемопередатчик, изготовленный на Фелле.

Найти Мардину — найти Армана! Травек включил прибор и отрегулировал круговую шкалу так, чтобы сигнал минимальной мощности передавался на частоте 26,733 мегацикла. Ответный сигнал, вызванный резонансом подкожной «исправительной сети», мог привести его к Мардине. Он хотел всего лишь ее найти — но не наказывать и даже не беспокоить ее. Травек поворачивал антенну, обшаривая темный горизонт, прислушиваясь.

Молчание.

Травек увеличил угол атаки лопастей ротора; вертолет поднялся в воздух выше, гораздо выше. Травек снова настроил передатчик, прислушался — и уловил тихий прерывистый писк. Травек увеличил мощность передатчика, писк стал громче. Травек определил направленность антенны по компасу — она была обращена на северо-запад — и повернул вертолет туда, откуда поступал отраженный сигнал.

Постепенно сигнал становился все отчетливее — Травек снова уменьшил мощность передатчика, чтобы не встревожить Мардину даже покалыванием в спине. Он внимательно следил за поверхностью плоскогорья, в этих местах шириной не больше восьмидесяти километров.

Вертолет пролетел еще пятнадцать километров, и для того, чтобы уловить сигнал, антенну пришлось повернуть прямо вниз. Вертолет повис в воздухе — Травек пытался что-нибудь разглядеть на земле, пользуясь выпуклостью прозрачного купола кабины. Внизу было темно — мрак не оживлялся никакими разноцветными огнями, подобными тем, что мерцали в других районах плоскогорья. Здесь не было ничего, кроме непроглядной ночной тьмы, обычной в необжитой местности. Травек скептически покосился на приемопередатчик. Шкала была отрегулирована правильно, но можно ли было доверять калибровке устройства?

Существовал только один способ это проверить — нужно было приземлиться. Травек всматривался в расплывчатый мрак без всякого энтузиазма. Он вспомнил, что у владетелей Максуса были приборы ночного видения, но ими не разрешали пользоваться на других планетах.

Прищурившись, Травек взглянул на альтиметр. Вертолет находился на высоте шестисот метров над поверхностью. Стрелка тактиграфа колебалась между показаниями «6» и «7», характерными для плотности и текстуры лесной листвы.

Травек стал спускаться по крутой диагонали. До поверхности оставалось триста метров, двести метров, сто — Травек остановил машину в воздухе. Прямо под вертолетом темнела трепещущая, словно кипящая аморфная масса: крона раскидистого дерева.

Травек тревожно ерзал на сиденье. Двигатель вертолета почти не шумел — слышалось только журчание ротора — но лопасти производили свист, который листва и ветви могли не приглушать в достаточной степени.

Он осторожно опустил машину еще немного. Со всех сторон его окружала тьма — но справа мрак казался не таким плотным. Слева лопасти ротора уже срубили несколько шелестящих листьев. Травек наклонил машину вправо. Здесь лопасти не встретили никакого сопротивления, и вертолет беспрепятственно опустился на поверхность.

Травек спрыгнул на землю и замер, не отходя от вертолета — молча, всматриваясь в темноту. Неподвижный сырой воздух попахивал незнакомым бальзамом — одно это уже напоминало Травеку о том, что он находился на чужой планете.

Его глаза привыкли к темноте, причем он обнаружил, что мрак нельзя было назвать сплошным: гниющие бревна фосфоресцировали, озаряя лесную подстилку бледно-голубым сиянием.

Травек колебался. Оставив машину здесь, он мог никогда не нейти ее снова. Потеряв вертолет из виду — уже в тридцати метрах в почти непроглядной темноте — он мог блуждать часами по незнакомому лесу.

Он забрался обратно в кабину, передал сигнал минимальной мощности на частоте 26,733 мегацикла и услышал отчетливый, резкий писк. Повернув антенну точно в том направлении, откуда поступал отраженный сигнал, он задумался. Взглянув на компас вертолета — дешевое магнитное устройство, вполне подходившее для ориентации в местных условиях — он с трудом вывинтил его из панели управления и определил направленность антенны приемопередатчика. Северо-северо-запад...

Снова выпрыгнув из машины, он поспешил размашистыми шагами по губчатой лесной подстилке. Его следы внезапно вспыхивали голубым светом за спиной.

Травек не мог сказать с уверенностью, как далеко он ушел от машины. От оснований черных стволов со всех сторон распространялся тусклый голубой свет; путь был свободен, низко расположенных ветвей у местных деревьев не было. На ощупь стволы казались твердыми и холодными, как металл. Под ногами хрустели грибки, подошвы слегка погружались в перегной. Иногда он наступал на толстые вьющиеся побеги, подававшиеся под ногой, как человеческие руки.

Впереди мало-помалу разгоралось какое-то розовато-желтое зарево, исходившее из земли. Травек медленно приближался: свет исходил снизу, отражаясь блеском в нижних слоях листвы метрах в пятнадцати-двадцати над головой.

Лес кончился: в нескольких шагах начинался провал. Травек подошел к краю каменной осыпи, заглянул вниз и увидел покрытый песком естественный амфитеатр. Приглушенный свет исходил из-под темно-красного шатра. Помост из нестроганых черных досок, огороженный резными перилами, окружали дугообразные ряды скамей. Скамьи были на три четверти заполнены мужчинами и женщинами.

Травек изучал этих людей — высоких, хорошо сложенных, с правильными, пропорциональными чертами лиц. Оро с Аламских Высот — следовало ли их считать сумасшедшими? На основании того, что он видел, Травеку трудно было бы сделать какие-либо допущения. Каждый мужчина, каждая женщина здесь одевались по-своему, в различные по стилю и расцветке наряды.

Открывшаяся перед ним картина напоминала бал-маскарад или те карнавальные сборища, на мысль о которых наводили разноцветные огни поселков оро. На одном из мужчин были отливающие бронзой атласные штаны и бледно-зеленая кожаная куртка, на другом — белые панталоны и свободная лиловая рубаха. Одна из женщин была окутана золотистыми лентами, другая носила плиссированное длинное платье из голубого шелка, третья — серый комбинезон с черными эполетами и желтыми вытачками на ногах.

Головные уборы отличались не менее индивидуальным характером: сооружения из бронзовых щетинок, красных пушистых шариков и перьев, металлические шлемы и прозрачные оболочки... Травек в замешательстве переводил взгляд с лица на лицо. Может быть, праздновалось какое-то событие? Нет, на всех лицах сохранялось одинаково серьезное, сосредоточенное выражение.

Травек продолжал разглядывать аудиторию, не замечая никаких признаков безумия или сверхъестественных способностей. Несмотря на фантастические костюмы, общее настроение было скорее безмятежным — спокойствие, отсутствие напряжения придавали присутствующим моложавый вид.

Находилась ли Мардина среди собравшихся? Травек обвел глазами амфитеатр. Здесь не было никаких служителей, охранников или привратников. Новоприбывшие, присоединявшиеся к уже сидевшим на скамьях, не привлекали внимания. «Необычный костюм здесь никого не удивит», — подумал Травек. Его серый комбинезон мог выделяться только скромностью расцветки. Травек потихоньку спустился в озаренный розовато-желтым светом амфитеатр, направился по проходу между скамьями и сел на свободное место. Никто даже не взглянул на него. Перед ним сидели шесть женщин среднего возраста. Он с любопытством прислушался к их разговору.

«По словам Тереши, он милостив и добр... Он в самом деле взял ее за руку, представляете? Она говорит, что задрожала от прикосновения».

«Тереша всегда преувеличивает, вы же знаете».

«Я не прочь пригласить его на нашу всенощную...»

Подруги захихикали. «Вряд ли он придет. Он так занят и все время что-то изучает. Он умеет читать на восьми древних языках...»

Скамьи быстро заполнялись. Скоро в амфитеатре не осталось свободных мест. Справа от Травека уселась старуха в чем-то вроде лимонно-желтой сбруи, с гирляндой роз на голове. Слева разместился подросток лет пятнадцати, в зеленом пиджаке. Никто из них не интересовался Травеком.

Помост ярко осветили розовато-белые лучи прожектора. Появился Арман. Из толпы послышался приглушенный шорох вздохов и движений.

Травек онемел — его состояние напоминало гипнотический транс. Он видел, как погас прожектор, освещавший фигуру Армана, слышал, как поднимались и уходили слушатели. Намечалось что-то непонятное. Крестовый поход на Максус, против великого государства рабовладельцев? И кто выступит в этот поход? Заполнявшая амфитеатр публика в карнавальных костюмах? Смехотворно! Арман спятил — так же, как и вся его родня.

Но можно ли назвать его сумасшедшим? Может быть, Мардина сказала правду. Может быть, побуждения Армана понимали неправильно. Может быть, Арман задумал нечто в таком масштабе, что шестьсот жизней практически ничего не значили? Может быть, Арман был богом, судьбой — как бы он себя ни называл.

Нерешительность хуже пытки! В глубине сознания Травека назревало, пыталось определиться какое-то сообщение. Травек встрепенулся — туман в голове рассеялся. В чем заключалось сообщение? Оно было ключом к решению проблемы. Травек нагнулся и несколько секунд растирал виски, затем встал, неподвижно глядя на помост. Толпа разошлась. Арман ушел. Травек почувствовал, что на него кто-то смотрит — с любопытством, с подозрением — и повернулся к сидевшему рядом подростку. В темнеющем амфитеатре они практически остались одни.

Юноша сказал: «Ты — не оро». Это был не вопрос, а констатация очевидного факта.

Травек заставил себя спокойно спросить: «Откуда ты знаешь?»

«Это видно по твоему лицу, — ответил подросток. — На нем — тревожная печать мыслей о смерти. Я чувствую, чтó у тебя на уме — хотя на поверхности ты подобен Гранитной Пустыне. Нет, ты — не оро».

«И что же?»

«Если ты — шпион с Максуса, тебя убьют».

«Если бы я был шпионом с Максуса, как я смог бы найти это место?»

Подросток покачал головой и отодвинулся подальше. Он очевидно собирался позвать на помощь. Амфитеатр опустел, но где-то поблизости, конечно же, были другие люди.

Травек сказал: «Что ж — увидим, шпион я или нет. Пойдем, навестим Армана».

Юноша колебался: «Ты хочешь видеть Армана? Ты полетишь с ним завтра?»

«Может быть, — ответил Травек. — Я еще не решил».

Подросток встал, наблюдая за Травеком краем глаза.

«Так пойдем же к Арману! — настаивал Травек. — Ты живешь в этом лесу, тебе лучше знать, где его найти. Проводи меня туда».

Подросток не сводил глаза с чужеземца — тот никак не соответствовал его представлению о шпионе. Шпионы, по его мнению, должны были быть маленькими, лживо улыбающимися людьми с бегающими глазками. А Травек был высоким, плечистым и жилистым, как песчаная рысь...

«Я скажу тебе, где найти Армана, — неуверенно отозвался юноша. — Но я не отведу тебя к нему».

Такое положение дел вполне устраивало Травека: «Как хочешь».

Но подросток уже передумал: «Нет, я проведу тебя. Тогда я на самом деле все узнáю». Помолчав, он прибавил: «Я — младший инженер».

«Превосходно! — похвалил его Травек. — И какова твоя роль в великом свершении?»

«О! — юноша тщательно выбирал слова. — Я буду преобразовывать слова в точные чертежи. Это моя специальность».

Травек кивнул: «Понятно, понятно. А теперь отведи меня к Арману».

Подросток колебался: «Может быть, будет лучше, если я отведу тебя к отцу, а он уже решит, чтó делать дальше».

Травек молчал, притворяясь, что размышляет. «Нет! — произнес он наконец. — У меня нет времени. Лучше сразу пойти к Арману».

Юноша все еще сомневался. Он никогда не встречался с Арманом лицом к лицу, никогда не обменивался словами с великим человеком. Но почему бы не воспользоваться такой редкой возможностью? «Следуй за мной!» — сказал подросток.

Они покинули арену по тропе, пересекавшей мощеную дорогу и углублявшейся в лес. Через пять минут прогулки по лесу между деревьями стали появляться просветы. Они вышли под открытое небо. На востоке ярко блестела, как гигантская розовая жемчужина, соседняя планета. Теперь их окружала холмистая пустошь. В лицо дул ветер, приносивший отчетливый запах болот. Впереди горели огни небольшого коттеджа.

Юноша внезапно остановился, охваченный нерешительностью. Поблагодарят ли его за то, что он позволит чужеземцу причинить беспокойство герою? Что, если этот мрачный черноволосый субъект — враг, шпион, подосланный с Максуса? У подростка задрожали ноги.

«Мы не туда пришли, — глухо, напряженно произнес «младший инженер». — Лучше вернуться в лес. Я отведу тебя к отцу».

Травек протянул руку — как бы невзначай — схватил шею подростка, нащупал промежуток между мышцами и нажал на него пальцами. Юноша замер — руки его болтались, как деревянные, ноги едва держали его. Покопавшись другой рукой в поясной сумке, Травек вынул инъекционную ампулу — небольшой, наполненный наркотиком мешочек с иглой. Его пальцы, державшие шею подростка, слегка ослабли. Рука юноши инстинктивно взметнулась вверх — он хрипло закричал.

Травек сжал зубы, его хватка стала крепче. Он заставил подростка лечь на землю и воткнул иглу инжектора ему в шею. Юноша оцепенел. Травек отпустил его — подросток лежал без движения.

Травек стоял, вглядываясь в темноту. Судя по всему, на крик подростка никто не обратил внимания. Травек стал подкрадываться к коттеджу — сельскому домику с чудесным, высоким и крутым коньком крыши, овальными окнами и дверью в форме трех дисков, соединенных внахлест.

Через щели ставней проникали лучи золотистого света, но в окно невозможно было подсмотреть за происходящим внутри. Травек обогнул коттедж, проходя мимо птичьих клеток, сараев и пристроек, нашел задний вход.

Он потянул за ручку двери, но дверь была закрыта на засов. Травек вынул из поясной сумки лазерный пистолет и, поперхнувшись в облачке тут же развеявшегося дыма, выжег отверстие над засовом. Просунув руку между еще тлеющими краями отверстия, он отодвинул засов и, навалившись на дверь плечом, чуть приоткрыл ее.

Внутри было темно, пахло гнилыми фруктами. Светящийся прямоугольник выдавал контуры еще одной двери напротив. Травек посветил вокруг фонарем и быстро, крадучись, пересек чулан.

Изнутри не доносилось ни звука — никаких голосов, никакого шороха движений. Травек отрегулировал лазер, увеличив радиус его действия. С оружием наготове, он распахнул дверь.

Арман сидел на скамье у камина, угрюмо глядя в огонь. Он был один. Травек бесшумно подошел к нему на пару шагов. Арман почувствовал его присутствие, поднял глаза.

«Молчать!» — приказал Травек, демонстрируя пистолет. Арман поднялся на ноги и смотрел на незваного гостя, не говоря ни слова — красивый мужчина с правильными чертами лица. Его присутствие оказывало сильнейшее влияние, вызывало беспокойство и замешательство. Травек колебался — следовало ли убить Армана здесь и сейчас? Это было бы проще простого. Но Арман, доставленный на Максус живьем, представлял собой гораздо бóльшую ценность, нежели мертвый Арман на Фелле. Травек мог бы обменять на Армана не только своих брата и сестру, но и многих других.

«Повернись спиной!» — приказал Травек. Арман подчинился, глядя через плечо большими лучистыми глазами. Он продолжал молчать.

Травек осторожно приблизился к нему. Человек мощного телосложения, Арман выглядел, как опасный противник. Травек протянул руку и вонзил Арману в шею иглу инжектора.

За спиной послышался тихий испуганный возглас. Отступив от начинавшего цепенеть Армана, Травек увидел молодую женщину, стоявшую в дверном проеме в черных свободных брюках и открытой на груди белой блузе с зеленой вышивкой. Перед ним была Мардина, светловолосая и прекрасная, как солнечный свет на Эксаре.

Арман тяжело опустился на пол. Травек обратился к Мардине: «Заходи, быстро! Или мне придется тебя пристрелить».

Девушка сделала шаг вперед, глаза ее подернулись странной пеленой: «Пристрелить? Меня? — спросила она скорее удивленным, нежели испуганным тоном. — Зачем?»

Травек уставился на нее, неожиданно не находя слов. Ответ на ее вопрос был бы неизбежно связан со жгучим внутренним уколом, который он почувствовал, когда увидел ее здесь, в коттедже Армана. Мардина смотрела на растянувшуюся фигуру «героя».

Она поднесла руку к горлу и спросила: «Ты убил его? Так скоро?»

«Нет, он еще не умер».

«Тогда чтó ты собираешься делать?»

«Отвезти его на Максус и обменять его на моих брата и сестру — а также, по возможности, на многих моих друзей».

«Но его будут пытать!» — она пристально смотрела на Травека уже прояснившимися глазами.

Травек пожал плечами, глядя на неподвижное, молчаливое тело на полу: «Ему следовало подумать об этом раньше, прежде чем он стал работорговцем».

Мардина подошла ближе: «Травек — Дайл! Ты не понимаешь! Это невозможно. Пожалуйста!»

Травек мрачно хмыкнул — наполовину усмехнулся, наполовину хрюкнул: «Может быть, ты ослепла. Может быть, тебя оболванили».

Побледнев добела и широко раскрыв глаза, девушка возразила: «Тебя заставляют говорить такие слова только эмоции, больше ничего».

Травек снова язвительно хмыкнул: «То же самое можно сказать и о тебе».

«Но я знаю! Я знаю!» — твердила она сквозь сжатые зубы.

Травек пожал плечами: «Он говорил, что завтра начнется поход. Почему? И куда?»

Она гневно выпалила: «На Максус, вместе с шестьюстами оро! Да, мы настолько доверяем Арману! Шестьсот человек согласились отправиться туда добровольно».

«Добровольно? На что они согласились?»

«Они согласились продаться в рабство».

Травек замер — он искал правду в ее глазах: «Зачем?»

Она отвернулась: «Я уже и так слишком много болтаю».

Травек медленно произнес: «Должен ли я понимать тебя таким образом, что шестьсот оро позволили — добровольно — продать себя в рабство? И Арман прикарманит деньги, которые за них дадут?»

«Да!»

«Теперь я убедился в том, что ты спятила — все вы спятили!»

«Глупец! — выкрикнула Мардина. — На эти деньги можно купить оборудование, инструменты, приборы — для фабрик, для энергетических установок».

«Кто будет работать на этих фабриках?»

«Мы, оро».

«И кто защитит вашу промышленность от владетелей Максуса?»

«Мы создадим оборонный экран — такой же, каким защищен Максус».

«Оборонный экран, — сказал Травек, — самая сокровенная тайна владетелей. Никто, кроме них, не знает, как защитить силовой оболочкой целую планету».

Мардина улыбнулась: «После того, как оро станут рабами на Максусе, никаких тайн больше не останется. Те, кто туда прилетят, прошли техническую подготовку».

Травек нахмурился: «Не понимаю».

«Конечно, не понимаешь! Ты — не оро».

«Нет, я не оро, — признал Травек. — Но как вы увезете секреты с Максуса?»

«А это уже один из наших секретов. Мы выудим у них каждую формулу, каждую конструкцию, каждую электронную схему, все аспекты знаний, накопленных на Максусе. А затем — здесь, на Аламских Высотах — мы сможем все это воссоздать.

Мы будем защищать Фелл силовым экраном от боевых кораблей Максуса, пока сами не построим боевой флот. А потом передадим знания обитателям других планет. Максус падет под десницей оро!»

«У тебя богатое воображение, — сухо заметил Травек, прислонившись спиной к стене. — Но зачем же заменять хищническую, но по меньшей мере непостоянную эксплуатацию со стороны Максуса на тиранию работорговца и убийцы?» Травек ткнул Армана носком ботинка.

«Под управлением Армана не будет никакой тирании!»

Травек медленно покачал головой: «Ты наивна и доверчива! Когда он говорит: «хозяева станут рабами» — неужели ты ему веришь?»

«Работорговцы станут рабами, — повторила девушка. — Ты был на собрании».

«Был».

«И почему ты не доверяешь тому, что слышал?»

«Потому что, даже если представить себе, что вы могли бы создать индустриальную систему, вам потребовались бы миллионы людей для того, чтобы ее контролировать — миллионы, которых нет на Фелле. Понимаешь ли ты, насколько сложная вещь — боевой космический корабль? Сколько человеко-лет труда уходит на то, чтобы построить хотя бы один крейсер?»

«Нет», — слабым голосом отозвалась Мардина.

«И сколько человеко-лет придется затратить только для того, чтобы изготовить механизмы и оборудование, необходимые для запуска космической верфи?»

«Мы начнем делать вещи понемногу, в небольших масштабах».

«В условиях развитой промышленности не может быть никаких «небольших масштабов». Она либо существует в глобальном масштабе, либо не существует! Сорока миллионов владетелей едва хватает, чтобы контролировать промышленные предприятия Максуса. А вас — сколько вас? Два, три миллиона? Где вы найдете дополнительные трудовые ресурсы? Выступая с речью, Арман ответил на этот вопрос. Это первое, что пришло ему в голову, потому что он — работорговец по профессии. Вам нужны рабы!

Но это еще не все — пока ваша индустриальная система развивается и расширяется, владетели Максуса, по-вашему, будут сидеть сложа руки? Они — прагматики. Они будут расширяться и развиваться быстрее вас. Они построят больше заводов, поработят больше планет — при том, что они начали этим заниматься на две тысячи лет раньше вас.

Даже если вам будет сопутствовать успех на первом этапе заговора, в конечном счете никто не выиграет. Бремя поражения понесут все. Охотиться на обитателей других планет будут не только владетели Максуса — работорговцы Армана налетят с Фелла. Две конкурирующие индустриальные системы, стремящиеся захватить рынки Галактики и скупать пищевые продукты для своих рабов...»

«Нет, нет, нет! — закричала Мардина. — Мы ничего такого не планируем!»

«Конечно, нет, — мягко отозвался Травек. — Ты — идеалистка. Идеалисты всегда становятся революционерами, они на переднем краю переворота. А потом прагматики консолидируют власть в своих руках, идут на компромиссы и ликвидируют оппозицию».

Они стояли и смотрели друг на друга — на полу между ними растянулся идол Мардины. Она произнесла упавшим голосом: «Что же ты предлагаешь? Ты хочешь убить во мне веру, но ничего не предлагаешь взамен».

Травек тихо ответил: «Мне очень жаль. Я не могу предложить ничего приятного. Могу сказать только, что работорговлю нужно сделать настолько опасной, что твари, подобные вот этому, — он снова ткнул Армана носком ботинка, — предпочтут зарабатывать на жизнь акробатическими трюками. Я намерен посвятить свою жизнь уничтожению работорговли. И начну с работорговца, отнявшего у меня семью — с Армана. После того, как я выдам его верховному комиссару в Аламбаре, работорговцам негде будет прятаться. Я буду их вынюхивать и убивать».

На бледном лице Мардины появилось странное выражение. Травек проследил направление ее взгляда — она смотрела на пол, как завороженная.

Травек отступил — слишком поздно. Арман вскочил и набросился на Травека, ударив его с разбега плечом в грудь. Травек упал, лазерный пистолет выпал из его руки и покатился по дощатому полу. Мардина ахнула и подбежала, чтобы подобрать оружие.

Травек лягнул Армана в живот. Арман пошатнулся и согнулся пополам. В то же мгновение Траве заметил Мардину, державшую пистолет — ее лицо исказилось, широко открытые глаза словно остекленели.

Травек перевернулся — игла красного света обуглила пол в том месте, где он только что лежал.

Вскочив на ноги, Травек обогнул все еще державшегося за живот Армана, схватил табурет и швырнул его в Мардину. Табурет ударил ее по голове и по плечу, она упала. Побагровевший Арман с ревом набросился на него снова.

Фанатическая ярость тяжеловеса столкнулась с бдительностью и опытом тренированного борца. Травеку, эксарскому горцу, не раз приходилось драться врукопашную. Но выносливость Армана казалась неистощимой, она словно поступала из какого-то сверхчеловеческого резервуара. Они бешено боролись, то отпрыгивая друг от друга, то снова сходясь вплотную. Мало-помалу глаза Травека заволакивала туманная пелена, тогда как Арман выглядел бодрым и готовым ко всему.

Арман бросился на противника в очередной раз — Травек, пошатываясь, увернулся. Арман махнул рукой, как дубиной, но промахнулся. Травек подскочил, схватил движущуюся по инерции руку, рывком заломил ее — Арман свалился носом вниз. В тот же момент Травек размахнулся ногой и пнул Армана в голову. Арман взвыл и откатился в сторону, ударился об стену, застонал, царапая пол от боли, размяк и перестал шевелиться.

Мардина ползла к упавшему лазеру. Травек прыгнул к оружию, схватил его и отскочил назад.

Он стоял, отдуваясь — у него все плыло в глазах, сердце билось тяжело и часто, колени дрожали, как разболтанные шарниры; в нескольких местах Арман нанес ему кровоточащие ушибы, кровь капала со щеки, изо рта, с подбородка. Мардина сидела на полу, глядя на Травека, как загнанное в угол дикое животное. Она вызвала у него это впечатление лишь на какое-то мгновение, но Травек успел подумать о том, под каким чудесным маскарадом красоты и цивилизованности люди скрывали свою сущность.

«Ты ничем не лучше него! — пыхтя, выпалил Травек. — Ты — его любовница».

«А ты ревнуешь! И поэтому его ненавидишь! — прошипела она. — И поэтому ты ненавидишь меня». Отвернувшись, она сказала в сторону: «Даже если бы я была... даже если я — его любовница, мне нечего стыдиться».

Травек не ответил. Наступила тишина: Арман лежал, раскинув длинные мускулистые руки, Мардина сидела на полу — злая, обиженная. Травек прислонился к стене, все еще стараясь отдышаться. Он заметил валявшийся рядом инжектор: почему наркотик не усыпил Армана надолго?

Он подобрал инъекционную ампулу, рассмотрел ее. Игла сломалась, мешочек опустел. Некоторое время Травек размышлял, не двигаясь. События происходили слишком быстро, одно следовало за другим, не подчиняясь его контролю. Где был подросток? Успел ли он позвать на помощь?

Арман очнулся — потряс головой, застонал от боли, с трудом приподнялся на локтях.

«Лежи, не двигайся! — приказал Травек; Арман поднял глаза. — Заложи руки за спину!»

Арман безучастно подчинился. Травек вынул моток липкой ленты и нагнулся. Что-то костлявое прыгнуло ему на спину и схватило за руки. Подросток!

Арман вскочил на ноги и вырвал лазерный пистолет из пальцев Травека. Подросток отступил на пару шагов и принялся сбивчиво объяснять: «Мне сразу показалось, что он какой-то подозрительный... Я думал, что за ним лучше было проследить — хотел помочь тебе, лорд Арман, в меру своих способностей...»

Арман стоял, задумчиво поглядывая на Травека. Травек ждал смерти, скрестив руки на груди. Мардина растирала ушибы в тех местах, где ее ударил табурет, наблюдая за происходящим без всякого выражения.

Весь день Травек дрейфовал по воздуху. Непрерывный ветер нес его «воздушный шар» к жарким континентальным равнинам. Травек определил на глаз, что двигался со скоростью примерно двадцать или двадцать пять километров в час. Когда он преодолеет сто пятьдесят километров? Через восемь или десять часов, ночью. Слишком поздно. Держась за веревочную обвязку, Травек вглядывался в туманную розовую дымку: ничего, кроме бескрайней трясины, листьев и ветвей.

Рамус поднялся к зениту и опустился к горизонту; только теперь Травек заметил впереди фиолетовую полосу гор, поблескивающую, как фольга. К нему вернулась цель существования, вернулась настойчивая необходимость спешить. Но ветер дул так же спокойно, как раньше — по сути дела, с наступлением вечера ветер слабел, а Травек все еще парил в шелковистом теплом воздухе.

Ночь спустилась на Фелл прежде, чем Травек увидел внизу правильные прямоугольники возделанных участков. Он тут же отрезал дюжину шаровых стручков и приземлился.

Избитый, голодный, торжествующий и нетерпеливый, он стоял на прочной почве одного из открытых всем ветрам полей, усеянных окатышами сухих грибков. Гроздь оставшихся шаров исчезла в ночном небе. Травек пробежался трусцой по полю, перепрыгнул через канаву, обогнул участок, поросший высокой мучнистой травой, вышел на дорогу. Вдалеке мерцали огни.

Едва волоча стертые ступни, истощенный, изнывающий от голода и жажды, Травек добрался до деревни. У таверны с бугорчатыми глинобитными стенами он остановился. Над дорогой, на вывеске с флуоресцирующей зеленой и желтой рыбой, красовалась надпись: «Веселье Каунбала»,.

Травек распахнул дощатую дверь, зашел в таверну — здесь пахло едой и выпивкой — и уселся на стул за длинным столом. Молчаливая толстуха взяла у него заказ и принесла рагу, хлеб и кружку пенистого желтого пива. Набивая рот и глотая пиво, Травек смотрел по сторонам.

«Где тут телефон?» — спросил он хозяйку.

Ухмылка покрыла морщинами ее простоватое лицо: «У тебя на макушке».

Травек встал, пролистал справочник, набрал номер. Сквозь хрип и свист помех отозвался голос: «Космопорт, Джеотса вас слушает».

«Корабль Армана уже вылетел?»

Помолчав, Джеотса ответил: «Да, вылетел. Сегодня после полудня».

Плечи Травека опустились. Он не мог ни говорить, ни двигаться. Голос в телефонной трубке продолжал: «Говорят, что он не в космосе. Говорят, он взлетел и сразу опустился где-то в Аламе. Может быть, его корабль еще там. Насколько мне известно, там нет посадочных площадок — не знаю, где он мог бы приземлиться. Оро не любят, когда их землю выжигают».

«А где у них крупнейшая вертолетная площадка?»

«Нет у них никаких площадок. Иногда вертолеты доставляют пассажиров в Сольвег».

Травек повесил трубку и спросил толстуху, успевшую вернуться за стойку: «Где у вас можно нанять вертолет?»

Хозяйка заинтересовалась: «Мой сын может тебя отвезти, куда хочешь. А ты можешь заплатить, у тебя есть деньги?»

«Заплачý, не беспокойтесь! — прорычал Травек. — Позовите его — и скажите, чтобы поторопился!»

Он продолжал поглощать рагу, запивая пивом, пока не услышал за окном гудение двигателя и свист лопастей вертолета.

Бросив на стол серебряную монету, Травек выбежал из таверны и вскочил в кабину: «Наверх, к Аламским Высотам! В Сольвег — если вы знаете, где этот Сольвег».

Понемногу Травек начинал привыкать к постоянному вниманию людей, собравшихся за стеклянной перегородкой. Прищуриваясь, бригадиры оценивали выносливость, силу, подвижность. Лордов, выбиравших лакеев, больше интересовала способность держаться с почтительным достоинством. Дамы — хозяйки городских усадеб с колонными фронтонами — подыскивали швейцаров и слуг, изучая телосложение и лица рабов.

Внимание Травека привлекло костлявое лицо с горбатым носом и бледными тонкими губами — этот человек недоуменно нахмурился, повернулся к спутнику, указал на Травека пальцем. Травек вспомнил его: лорд Спангл!

Аукцион начался вечером того же дня. Находившимся в зале приказывали выходить на арену по одному. Травека вызвали в первую очередь. Он встал посреди площадки, обратив на толпу каменный взгляд.

Аукционер прошептал: «Сделай приятное лицо, парень, на тебя смотрят дамы! Если тебя не сделают лакеем, тебе придется работать в рудниках, добывать тяжелые металлы — там ты долго не протянешь. Приятно улыбайся — и, если повезет, будешь ночевать в мягкой постели!»

Повысив голос, аукционер обратился к публике: «Человек с Эксара, красивый, подтянутый! Смотрите, какая у него широкая грудь, какая прямая шея, сильные ноги! Ценный экземпляр в любом качестве — так что, дамы и господа, предлагайте свою цену!»

«Восемьсот силей».

«Восемьсот пятьдесят...» «Девятьсот пятьдесят...» — слышались невыразительные голоса представителей промышленных предприятий.

«Тысяча силей!» — произнес не без злорадства хриплый голос. Травек помнил этот голос — голос лорда Спангла. Травек заставил себя взглянуть туда, откуда он доносился. Прикрывая рот рукой, Спангл что-то шептал на ухо человеку в великолепном желтом камзоле с зелеными отворотами: лорду Джонасу.

Женщина с сомнением сказала: «Я дам за него тысячу сто силей».

«Тысяча сто пятьдесят!» — объявил один из бригадиров. Другие молчали, устроившись на сиденьях поудобнее.

«Тысяча двести», — беззаботно парировал Спангл.

Аукционер не успокаивался: «Дамы и господа, оживитесь! Делайте ставки! Это ценный экземпляр. Умный человек, получивший образование на Эксаре, квалифицированный инженер, проницательный, надежный. Кто предложит полторы тысячи?»

Один из бригадиров хотел было называть цену, но высокая костлявая женщина уже подняла палец: «Тысяча триста!»

Спангл ласково отозвался: «Тысяча четыреста».

«Тысяча четыреста пятьдесят!» — решительно заявила женщина.

Джонас рассмеялся в ответ на какую-то шутку Спангла и объявил: «Полторы тысячи!»

«Тысяча шестьсот!» — Спангл с укоризной взглянул на Джонаса.

Костлявая женщина фыркнула и отвернулась.

«Тысяча шестьсот? Тысяча шестьсот? — выкрикивал аукционер. — Кто даст тысячу семьсот?»

«Тысяча семьсот!» — резко прозвучал голос со стороны.

«Тысяча восемьсот», — сказала женщина, сидевшая в заднем ряду.

«Тысяча девятьсот», — угрюмо прохрипел Спангл.

«Две тысячи», — спокойно повысила цену женщина.

Спангл пожал плечами: «Две тысячи сто!»

«Две тысячи двести», — не уступала женщина.

«Названа цена в две тысячи двести силей! — воскликнул аукционер. — Замечательный, полезнейший экземпляр! Две тысячи триста? Кто предложит две тысячи триста?»

Молчание. Спангл открыл было рот, но тут же закрыл его, глядя на Травека со мстительностью голодной рептилии.

«Значит, продано! — заключил аукционер. — Продано уважаемой даме за две тысячи двести силей». Он повернулся к Травеку: «Спускайся и пройди к регистратору».

Травек молча пересек помещение, взглянул на купившую его женщину: «Мардина?»

Девушка улыбнулась; на ее глаза навернулись слезы: «Что еще я могла сделать?»

Мардина и Травек вышли под вечернее пасмурное небо, миновали темные, покрытые холодной испариной склады из черного кирпича, проехали на ленте по туннелю; туман конденсировался каплями у них на щеках. Оставив позади элегантные усадьбы, они углубились в многолюдный центр Аламбара.

Травек сдавленно произнес: «Надо полагать, я должен тебя поблагодарить». Он замолчал, не зная, что еще сказать.

Она обернулась к нему: «И что же?»

Травек рассмеялся: «Спасибо! Хотя я не понимаю, почему ты решила меня вызволить. Две недели тому назад ты готова была прожечь во мне дыру».

«Это было две — нет, три недели тому назад. И за эти три недели, как мне кажется, я многое оставила позади».

«Вот таверна, — сказал Травек. — Давай где-нибудь присядем».

Таверна размещалась в здании с плоским фасадом из глазурованного кирпича и квадратной деревянной дверью, выкрашенной в рыжевато-красный цвет. Внутри было тепло и тихо. Свет проникал через витражные окна, озаряя столы приятными разноцветными бликами.

Им подали соленую рыбу, сухари и, немного погодя, большую пузатую бутыль теплого вина. Травек налил вино в стеклянные кружки — оно оказалось водянисто-зеленым, с розоватым отсветом. Глядя на Мардину, сидевшую напротив, Травек позволил себе полностью расслабиться. Девушка взяла его руку обеими ладонями: «Дайл! Я не знаю, что мне делать».

«Надо полагать, ты приняла какое-то решение, — отозвался Травек. — Иначе ты не стала бы мне помогать».

Она с сомнением прикусила губу: «Не знаю. Приходится думать о многих вещах одновременно».

«Но ты уже приняла решение и сама начинаешь это понимать».

«Откуда ты знаешь?» — с тоскливой полуулыбкой спросила Мардина.

«Ты здесь, со мной, а не с Арманом».

Она отпустила его руку — с явным сожалением, с горечью: «Дайл, как-то раз я обвинила тебя в ревности, но на самом деле не верила, что ты ревнуешь. Ты действительно ревнуешь?»

Он не ответил.

«Дайл, мне трудно в этом признаться. Я никогда не хотела быть никем, кроме одной из последователей Армана, арманитов. Если ты принял самый обычный энтузиазм, поклонение герою, за... — она отвернулась и чуть покраснела. — Он мог бы даже заслужить мою любовь, если бы не был таким лжецом. Но теперь я все знаю. Арман — подлец».

Травек пригубил вино, ощущая необычное удовлетворение: «Его нужно убить».

Мардина рассеянно отозвалась, не соглашаясь с утверждением Травека и не возражая против него: «Он умеет внушать уважение и ловко пользуется этим. У него хорошо подвешен язык, но он ни к кому не испытывает никакого сочувствия».

«Где он сейчас?»

Девушка трезво посмотрела ему в глаза: «Дайл, я помогла тебе, не предъявляя никаких требований. Но теперь я хотела бы поставить одно условие».

«Какое?»

«Ты не будешь ничего делать, не посоветовавшись со мной предварительно».

Он тихо сказал: «Я не успокоюсь, пока существуют рабы и работорговцы — никогда».

Мардина откинулась на спинку стула: «Я думала, что Арман обещал положить конец этим вещам. Но он заблуждается».

Травек фыркнул: «Заблуждается! Как ты снисходительна к убийце, работорговцу, шарлатану!»

Она содрогнулась: «Я знаю, Дайл. Мне страшно подумать о том, что шестьсот моих соплеменников выманили из родных селений и продали в рабство».

«Но почему они согласились? — воскликнул Травек. — Не вижу в этом никакой логики. Неужели вы, оро, действительно спятили?»

«Не в том смысле, в каком ты понимаешь это слово. Наша одежда, наши дома, наши манеры — все это лишь отображает внутреннюю сущность, и в этом секрет нашего народа».

Травек молча пил вино.

«Мы победили смерть».

Травек разглядывал ее, не говоря ни слова.

Мардина сказала: «Дайл, я тебя люблю. Я готова связать свою жизнь с твоей. Когда-то я предложила сделать тебя одним из нас. Я любила тебя уже тогда, но не могла в этом признаться».

«Я не могу стать одним из оро без посторонней помощи?»

«О нет! В начале был только один — Сэйджел Дóмино. У него был особенный, в высшей степени телепатический мозг. Он мог с легкостью читать мысли других людей.

Он установил телепатическую связь со своим другом. Обнаружилось, что этот контакт стимулировал мозг его друга. Он не приобрел такие же выдающиеся способности, но научился устанавливать подобный контакт с другими. Стал обращать в свою веру — если это можно так назвать — своих друзей и знакомых. Тем же занимался Сэйджел Дóмино.

Теперь нас несколько миллионов. Мы не настоящие телепаты, но никто из нас не боится смерти. Когда нам угрожает опасность — или когда мы умираем — мы устанавливаем контакт с кем-нибудь из близких людей. Это примерно то же, что выйти на берег из тонущей лодки».

Травек поморщился: «Значит, никто из вас не может держать свои мысли при себе».

Мардина стала отрицательно трясти головой с такой энергией, что ее шелковистые светлые волосы разлетелись веером: «Ты неправ! Между нами нет никаких волевых конфликтов. Старому сознанию придается непрерывность, без отчуждения от прошлого. Воспоминания блекнут, остается только ощущение непрерывности. Для умирающего это все равно, что отложить одну интересную книгу и открыть другую. А для живущих... Не забывай о том, что мы вступаем в контакт только с теми, кого любим».

Травек взглянул на нее с любопытством: «И скольких людей ты в себе вмещаешь?»

Девушка скорчила гримасу: «Дайл! Ты не понимаешь! Я — это я! И никто другой! Даже если порог смерти переступят вместе со мной сорок человек, я все равно останусь собой. По сути дела, мы чрезмерно компенсируем нашу общность индивидуализмом. Мы ищем поддержки в индивидуализме, доводим его до крайности.

Другие народы испытывают меланхолическое удовлетворение, добиваясь максимального возможного внешнего сходства. Наше самоотождествление носит внутренний характер. Во внешних символах поминовения нет необходимости. На Аламских Высотах нет гробниц, и накопление богатств не имеет смысла.

Моя мать любила свой сад. У нее было много цветов. Она умерла и теперь живет во мне. У меня нет никакой склонности выращивать цветы или другие растения. Я беспокоюсь о людях, о будущем, об искоренении общественного зла. Так что, как видишь, наша связь не выходит за рамки сознания».

«Что ты почувствовала, когда в тебе поселилась душа матери?»

«Только великую радость, — серьезно сказала Мардина. — Я словно спасла ее, когда она тонула. Несколько недель я чувствовала ее присутствие — так, как если бы она была вместе со мной в комнате. А потом... потом она постепенно слилась со мной — полностью».

«Как насчет Армана? — спросил Травек. — Ведь он тоже — оро? Будет ли он жить после смерти?»

Мардина смущенно кивнула: «Его мать была одной из немногих оро, кого удалось поработить владетелям Максуса. Как правило, нам удается избежать пленения благодаря смерти».

«Но с кем вступил в контакт Арман? С тобой?»

Девушка порозовела ярче, чем раньше: «Между нами больше нет контакта. Я заблокировала мысли Армана — на борту звездолета».

«Тогда объясни мне, — потребовал Травек, — почему шестьсот оро прибыли на Максус, согласившись стать рабами?»

Помолчав немного, Мардина сказала: «Несмотря ни на что, Арман пробудил в нас чувство ответственности. Много веков мы влачили самовлюбленное, изолированное существование, ревностно охраняя наш секрет, — она встретилась глазами с Травеком. — В числе шестисот оро, привезенных на Максус — наши самые высокоразвитые телепаты. Они — наши шпионы. Они внедрятся на предприятия важнейших отраслей и передадут засекреченные технологии на Фелл».

«И что потóм?»

Мардина кивнула, печально улыбнувшись: «Потóм... станут конкурировать два государства работорговцев. Теперь я это понимаю. Возникнут и другие подобные государства. Но разве мы можем теперь остановить этот процесс? Поход начался. Шестьсот оро прибыли на Максус».

Травек заметил без всякого выражения: «Ты неправильно расставляешь акценты».

«Что ты имеешь в виду?» — девушка удивилась.

«Тебя беспокоят шестьсот оро. Подумай о сотнях миллионов рабов, эксплуатируемых на Максусе».

Она отвела глаза и опустила их: «Я не оказываю никакого влияния. Арман — вождь. Как только трюмы его корабля загрузят, он вернется на Фелл за следующей партией шпионов».

Травек наклонился вперед: «Неужели среди оро нет централизованной власти, руководства?»

«Конечно, есть — старейшины, городские советы. Но никакой особенной власти у них нет. Арман организовал свой собственный крестовый поход. Арманиты — его боевые когорты».

Травек постучал пальцами по столу: «Что-то тут не так, чего-то не хватает. Неужели ваши «арманиты» не понимают, как долго им придется оставаться на Максусе, как эффективно владетели защищают свои секреты и сколько шпионов расстанутся с жизнью?»

«Для нас это не имеет большого значения», — тихо напомнила девушка.

«Если бы все рабы были из племени оро, — сказал наконец Травек, — и если бы ни один из рабов не боялся смерти, тогда перестало бы существовать рабовладельческое государство». Он взглянул на Мардину: «Если бы шестьсот оро смогли внушить свои понятия другим рабам, больше не было бы никакой дисциплины. Наступил бы крах системы».

Мардина откликнулась с возрастающим волнением: «Если хотя бы двадцать процентов новых оро станут телепатами... Нам нужно вернуться на Фелл — и обратиться к телепатам, способным вступить в контакт с теми, кого привезли на Максус».

«Два соображения, — поднял палец Травек. — Прежде всего — Арман. Он — препятствие, которое необходимо удалить. И, во-вторых, нужно вызволить моих брата и сестру».

Огромная черная масса звездолета молчаливо возвышалась над посадочным полем, окруженная бурной деятельностью. Из длинного черного склада на краю поля по установленному на козлах конвейеру к грузовому люку в корпусе корабля медленно перемещались ящики. Подводы, нагруженные контейнерами потяжелее, въезжали по рампе на летучую платформу под другим грузовым люком, и контейнеры перемещали лебедкой в трюм.

Над Аламбаром нависли рваные тучи, по всему полю гулял холодный ветер. Плащ Армана, подходившего к кораблю, развевался по ветру и хлопал его по ногам. Внутри было тепло и тихо. Он прошел по коридору, поднялся по лестнице в рубку управления и остановился у иллюминатора, глядя на оливково-зеленую крышу дворца патриарха, видневшуюся вдали.

Приподняв руки, Арман почувствовал, как напряглись мышцы у него на груди, глубоко вздохнул. Покой, отдых! Никаких забот, не нужно принимать никаких решений. Рабов он продал, трюмы загружали. На протяжении ближайших трех недель не предвиделось никаких существенных событий.

Арман вспомнил о Мардине. Не занимаясь серьезными делами, можно было подумать об удовольствиях и развлечениях. Ведь он — Арман! Она должна была гордиться тем, что он оказывал ей внимание. Если же она ему откажет — что ж, ей придется расстаться с ним надолго.

Арман взглянул на дверь ее каюты. Оттуда слышались какие-то звуки, там кто-то двигался. Кровь застучала в ушах Армана, он подошел к двери размашистыми шагами, ударил в нее кулаком.

«Да?» — отозвался голос изнутри. Нервный, тревожный голос Мардины. А! Она догадывалась о его намерениях. Арман попытался открыть дверь. Каюта была заперта на замок.

«Мардина! — напряженно, глухо позвал Арман. — Открой!»

«Я не пущу тебя, Арман».

«Открывай! Твой бог желает тебя, Мардина! — он слышал, как она поднялась на ноги, и принялся трясти ручку двери. — Пусти меня, или я разрежу замок лазером!»

«Ну хорошо», — каким-то странным тоном отозвалась Мардина.

Дверь открылась. Арман зашел в каюту. Перед ним стоял, спиной к иллюминатору, какой-то мужчина.

Арман в ярости повернулся к Мардине: «Что это значит?» Он присмотрелся к мужчине — тот сделал шаг вперед. Арман моргнул, его плечи опустились — он опустил руку в поясную сумку. Травек выстрелил первым.

Его преподобие патриарх Максуса и верховный комиссар отличались несомненным расовым сходством: поджарые, как насекомые, оба были обладателями бледных лбов и серповидных носов, словно рассекавших лица между глубокими впадинами глазниц. Седой патриарх был на голову выше комиссара. Черные блестящие волосы верховного комиссара были завиты волнистыми локонами, лощеными согласно последней аламбарской моде.

С подвижного лица патриарха не сходило подозрительное выражение, но глаза его были широко открыты. Верховный комиссар, напротив, предпочитал смотреть из-под полуприкрытых век. Несговорчивый патриарх принимал жесткие, бесповоротные решения; верховный комиссар проявлял бóльшую гибкость. По какому-то совпадению, сегодня оба надели тяжелые пунцовые мантии.

Патриарх мерил шагами вишневый ковер. Верховный комиссар молча сидел в мягком кресле, обитом полосами крашеной желтой и черной человеческой кожи.

Патриарх потирал бледные руки, помахивая пальцами в воздухе: «Безвредна ли она — действительно ли это религиозный культ или что-то другое — это организация. А организация рабов недопустима».

Верховный комиссар небрежно поморщился: «Культ утоляет жажду, утешает, как наркотик. Удовлетворяет нужду».

«Нужду?»

«Несомненно. Обратите внимание на быстроту распространения этого движения среди рабов. Новое поветрие — здесь, там, повсюду. Если бы оно не удовлетворяло насущную потребность, оно не было бы воспринято с такой готовностью».

«Но это организация!» — упрямо повторил патриарх.

«Не могу с вами согласиться. Это аморфная, не централизованная масса. Всего лишь своего рода мода, популярное поветрие. Я предоставил бы им возможность погрузиться в ритуалы и затрачивать на них нервную энергию. Будет меньше дисциплинарных проблем и, следовательно, повысится производительность. Я уже замечаю, что рабы — особенно наименее прилежные — становятся послушнее и спокойнее».

«Ба! Рабы послушны постольку, поскольку хорошо понимают, что исправительная сеть может раскалиться в любой момент, — патриарх опустился в кресло и поднес к губам чашку горячего чая. — Откуда вы знаете, какими кодами и тайными символами они обмениваются, совершая свои обряды?»

Верховный комиссар повертел пальцами рубин, болтавшийся под ухом: «У меня есть шпионы и осведомители...»

«Вот именно! — торжествующе прервал его патриарх. — Вы сами беспокоитесь по этому поводу, но не хотите в этом признаться! Смотри, послушник, не пытайся со мной лукавить!»

«Ни в коем случае, магнификат. Я всего лишь демонстрирую непреклонное намерение не упустить из вида ни один источник возмущения, никакое, малейшее средоточие зарождающегося мятежа».

«Так сохраняй же бдительность и впредь, — патриарх встал и снова принялся расхаживать по ковру. — Остается также вопрос о...»

В кабинет зашел слуга в красной тунике с белыми и серыми полосками, смущенно прокашлялся. Верховный комиссар гневно обернулся к нему: «Ты что, не видишь, что мы заняты?»

Слуга наклонил голову: «Прошу прощения, ваше превосходительство. Явился человек, требующий немедленной аудиенции».

«Немедленной аудиенции? В такую рань? Кто он?»

«Его зовут Дайл Травек. Он только что прибыл с планеты Фелл и уверяет, что у него к вам самое неотложное дело. Я предупредил его о том, что вы проводите совещание, но он настаивает на срочном характере его дела. По всей видимости, он уверен в том, что вы согласитесь его принять».

Патриарх капризно спросил: «Кто этот Травек?»

Верховный комиссар не ответил сразу — он продолжал смотреть на дверь.

«Кто он? Отвечайте!»

«Вы помните работорговца Армана?» — нарочито рассеянно отозвался верховный комиссар.

«Не упоминайте при мне его имя!»

«Травек убил его. Довольно-таки неприятная история на борту звездолета Армана. Травека освободили на основе свидетельских показаний, подтвердивших, что он действовал с целью самозащиты».

«И что ему нужно теперь?»

«Не имею ни малейшего представления. Но он прилетел с Фелла, а именно оро, насколько вам известно, распространили беспокоящий вас новый культ».

Патриарх кивнул слуге: «Обыщи его на предмет оружия и приведи сюда. Не забудь удвоить охрану у дверей!»

Травек зашел в кабинет, кивнул верховному комиссару, приветствовал патриарха таким же кивком. На нем был красивый темно-синий плащ, расшитый узорами из лоз и листьев.

Травек держал себя самоуверенно, что вызвало немедленное раздражение комиссара: «В чем дело, Травек? Я надеялся, что мы больше не увидимся».

«Вам пришел конец».

Лица двух человек в алых мантиях вытянулись: «О чем вы говорите?»

«На Максусе четыреста миллионов рабов. Вас, владетелей, сорок миллионов. Рабы окружают вас, как вода окружает рыб».

Патриарх открыл рот, но закрыл его без слов. Верховный комиссар медленно приблизился к Травеку и заглянул ему в глаза: «Вы не сказали ничего, чего мы не знаем сами».

«Что ему нужно? — прохрипел патриарх. — Это наемный убийца?»

Травек взглянул на патриарха и бледно улыбнулся: «Вы живете в бесконечном страхе. Разве вам не хотелось бы жить в радостном мире, где нет ни хозяев, ни рабов, где нет исправительных сетей и хлыстов, нет унижений и пыток? Разве вы не предпочли бы жить в мире людей, сотрудничающих на равных во имя всеобщего благоденствия?»

Верховный комиссар сказал: «Предпочтения не имеют значения. Таково общество, в котором мы живем. Изменить его могла бы только катастрофа».

«Значит, грядет катастрофа».

Верховный комиссар прищурился: «Вы нам угрожаете?»

«Да, — ответил Травек, — угрожаю».

Наступило молчание.

«И когда, по-вашему, произойдет эта катастрофа?»

«Она происходит — сию минуту».

Патриарх, потихоньку отходивший в глубину кабинета, к настенному занавесу горчичного цвета, протянул руку за спину.

«Не спешите! — позвал его Травек. — В ваших интересах не поднимать тревогу».

Вошел охранник, вызванный сигналом патриарха.

«Уведите его! — гортанно приказал патриарх. — И убейте».

Верховный комиссар поднял руку: «Будьте добры, подождите, магнификат! Возможно, этот человек может сообщить нечто существенное».

Травек, казалось, прислушивался к воздуху. Неожиданно повернув голову, он сказал: «В самом деле, могу вам нечто сообщить. На протяжении последних тридцати секунд рабы убили примерно миллион владетелей».

«Как вы сказали?»

Когда скончался Рудольф Зариус, его племянник Эдгар Зариус и его внучка Лузиана Ладлоу унаследовали по сорок шесть процентов акционерного капитала корпорации «Зодиак контрол».

Разъездному агенту покойного, Милтону Хэку, достались остающиеся восемь процентов.

Через неделю после похорон Эдгар и Лузиана встретились в управлении «Зодиака» на принадлежащих городу Сан-Франциско островах Фараллон, в 24 километрах от тихоокеанского побережья. Эдгар и Лузиана недолюбливали друг друга. Лузиана, молодая особа впечатляющей внешности, своенравная, избалованная и тщеславная, отличалась экстравагантными вкусами. Эдгар, высокий и бледный человек с длинным носом и близко посаженными глазами, брезгливый и замкнутый, не позволял себе никакой особенной роскоши. Эдгар считал Лузиану легкомысленной и распущенной; Лузиана считала его занудой.

Их совещание носило осторожный и сдержанный характер. Тщательно выбирая слова, Эдгар заявил, что хотел бы приобрести акции Лузианы. Лузиана нисколько не возражала и назвала цену, вызвавшую у Эдгара шок. «Ты сошла с ума! — холодно заметил он. — Корпорация не сделала столько денег за всю историю своего существования».

Лузиана презрительно взглянула на потрепанную мебель корпоративного управления, на устаревшую систему считывания информации, на запыленные пачки памятных записок и свидетельств: «Неудивительно. Это не коммерческое представительство, а конюшня. Необходимы перемены — это очевидно. Прежде всего рекомендую уволить Хэка».

«Ты хочешь, чтобы я его уволил? — поднял брови Эдгар. — Увольняй его сама. Ты владеешь точно таким же пакетом акций».

Лузиана издевательски рассмеялась, обнажив красивые белоснежные зубки. Милтон Хэк, владелец восьми процентов акционерного капитала, контролировал равновесие сил в корпорации — ни Эдгар, ни Лузиана не желали восстанавливать его против себя.

«Конечно же, ты пытался выкупить его акции?» — спросила Лузиана.

Эдгар сухо кивнул и кисло улыбнулся: «Конечно же, ты пыталась сделать то же самое?»

«Пыталась. До чего извращенный тип! — с необычным жаром заявила Лузиана; она подвергла Хэка всевозможным увещеваниям и подстрекательствам, без какого-либо заметного эффекта. — Зачем нам нужен «разъездной агент»? У него слишком неопределенные обязанности. Почему бы не поручить ему сбыт, руководство персоналом или что-нибудь в этом роде?»

Эдгар пожал плечами: «Почему нет?»

Милтона Хэка послали устанавливать новые деловые связи на планетах сектора Андромеды, каковое поручение мало соответствовало его наклонностям. Четыре месяца спустя он вернулся на острова Фараллон с пустыми руками — о его усилиях свидетельствовал только отчет о расходах.

В его отсутствие происходили изменения, далеко выходившие за рамки формального поверхностного обновления корпорации, которого он ожидал. Старые помещения управления расширили, переоборудовали и снабдили импозантной обстановкой. Вестибюль стал круглым, с наклонными черными стенами, образовывавшими купол где-то далеко наверху. По периметру тянулась скамья с черной кожаной обивкой, а вдоль стен красовались многочисленные голограммы, изображавшие различные населенные миры. Полосы нержавеющей стали в черном полу сходились к кольцевой конторке из серого фиброида, а за ней, под сверкающей люстрой, сидела довольно-таки миниатюрная девушка в черной униформе с белыми ромбовидными нашивками. Ее прическа напоминала гладкую черную шапочку; у нее было умное, любознательное лицо, не приукрашенное косметикой — Милтон спрашивал себя: кто ее сюда пристроил, Эдгар или Лузиана?

Ему пришлось признать, что новые владельцы добились заметных улучшений в том, что касалось впечатления, которое производило на посетителей корпоративное управление. Все эти изменения, разумеется, обошлись в кругленькую сумму, причем восемь процентов этой суммы приходились на его долю, что заставило Милтона раздраженно поморщиться. Он подошел к секретарше: «Я отел бы поговорить с господином Зариусом».

Секретарша изучила его лицо — почти квадратное от скул до лба, с узким подбородком, слегка опущенными уголками поджатого рта и тонким горбатым носом. Хэка нельзя было назвать крупным мужчиной; когда его ничто не раздражало, он производил впечатление скромного, слегка педантичного и почти незначительного субъекта. «Да, сударь — как прикажете вас представить?»

«Меня зовут Милтон Хэк».

«Прошу прощения, господин Хэк, я вас не узнала. Не могли бы вы подождать несколько минут? Господин Зариус принимает клиентов».

Милтон прошелся по вестибюлю, разглядывая голограммы — идеальные «окна в космос». Изображенные миры висели в пространстве на расстоянии примерно пятнадцати тысяч километров от наблюдателя; их величавые сферы медленно вращались. Милтону привелось побывать на некоторых из этих планет — в самом деле, он обнаружил голограмму Этельринды-Кордас, откуда он только что вернулся. Милтон Хэк приблизился к этому изображению и проследил маршрут своих странствий: из Виландии в Хейринг, потом в Торре и обратно в Виландию, по восточному побережью в Кольмар, затем на север в Розланд и Сеприссу, вглубь континента до Парнассуса, где находился дворец Благодетеля, Кирила Дибдена, после чего — на остров Джентила-Меркадо, чуть южнее Пиратского полуострова... «Мир парадоксальных контрастов, — думал Милтон, — варварский и покладистый, жестокий и приятный...»

Открылась лепестковая диафрагма входа в кабинет Зариуса; оттуда вышли три человека, все трое — уроженцы Этельринды-Кордас. Милтон с изумлением уставился на них. Фантазия? Игра воображения? К сожалению, он не ошибся: перед ним были грузные люди с грубыми лицами, безразличные как к земной манере одеваться, так и к земным правилам поведения. Черные волосы каждого были заплетены в двадцать четыре украшенные золотыми брелоками косы, ниспадавшие до плеч. Они носили лакированные черные куртки со свободными рукавами, свободные черные брюки с коричневыми полосками, белые сапоги с жемчужными пряжками. Несмотря на причудливые костюмы, самой впечатляющей особенностью их внешности были носы: огромные, инкрустированные распространявшимися на щеки орнаментами из драгоценностей и «печеночных камней». Кордасцы прошли мимо Милтона, даже не взглянув в его сторону, позвякивая брелоками и оставляя за собой характерный резкий запашок, объединявший множество составляющих.

Секретарша поморщила носик: «Деревенщина!»

«Вы еще не видели их жен», — обронил Милтон. Он зашел во внутренний кабинет, подобно вестибюлю скорее рассчитанный производить впечатление на посетителей, нежели выполнять полезные функции. Эдгар Зариус — высокий, угрюмый и бледный — выглядел неуместно за узорчато позолоченным столом из черного мрамора.

«А, Хэк! — безразлично приветствовал посетителя Эдгар. — Вы вернулись. Садитесь».

Милтон устроился в старинном дубовом кресле с кожаной обивкой — по-видимому, испанского происхождения: «В управлении многое изменилось».

«Мисс Ладлоу решила, что интерьер нуждался в обновлении, — осторожно произнес Эдгар, намекая своим тоном на то, что он не намеревался выражать сочувствие ни критике, ни одобрению со стороны Милтона. — Разумеется, все это обошлось в чудовищную сумму. Надеюсь, ваше путешествие было достаточно приятным?»

«Я получил большое удовольствие, благодарю вас».

«Прекрасно. Взглянем на заключенные вами контракты».

«Я не привез никаких контрактов».

Эдгар поднял брови: «Никаких? Вам не удалось установить деловые связи?»

«Очень сожалею».

«Я чрезвычайно разочарован, — Эдгар откинулся на спинку кресла. — В самом деле... Хмм!» Эдгар Зариус сосредоточил взгляд в какой-то точке над головой Милтона: «Пожалуйста, не принимайте слишком близко к сердцу то, что я скажу. По сути дела, все мы обязаны прилагать больше усилий! Таково символическое значение новой обстановки нашего управления: новому «Зодиаку» требуются новый прилив энергии, новая преданность своему делу!»

Милтон не сделал никаких замечаний.

«Мы слишком успокоились, застоялись, применяя консервативный подход! — продолжал Эдгар. — У нас много конкурентов! Мы теряем заказчиков направо и налево — нас опережают «Этна», «Фиделити», даже «Аргус»!» Эдгар бросил на Милтона пронзительный взгляд: «И в некоторых случаях это объясняется исключительно бесцельной деятельностью или даже бездеятельностью!»

«Для правильной оценки условий договора, — вежливо вмешался Милтон, — требуется большой опыт. «Этна» и «Фиделити» сосредоточились на заключении безопасных контрактов, не приносящих существенной прибыли. Мы могли бы заключить дюжину таких договоров, если бы располагали достаточным персоналом. «Аргус» почти обанкротился. Они тонут и готовы хвататься за любую соломинку».

Эдгар возразил ледяным тоном: ««Аргус» — агрессивный концерн — боюсь, что более агрессивный, чем наша корпорация. Разумеется, я не рекомендую действовать безрассудно, но настаиваю на бдительности и предприимчивости».

Милтон не смог ничего прибавить к этому заявлению.

Немного помолчав, Эдгар продолжил еще более назидательным тоном: «В частности, вы только что вернулись с Этельринды-Кордас».

«Совершенно верно».

«Что вы там делали?»

Милтон наклонился к столу и пробежался пальцами по клавишам информационной системы. На стене появилась карта Этельринды-Кордас в проекции Меркатора: единственный гигантский континент, два больших острова, россыпь мелких островов. Милтон указал на западный большой остров: «Это Агостино-Кордас. Там заключила контракт компания «Мерит системз». Он указал на второй большой остров: «Хуанита-Кордас, где живут несколько фермеров-скотоводов. Нам нечего там делать. Большой континент, Робаль-Кордас — главным образом дикие, необжитые просторы. На западном побережье сформировалась Федерация Корда: пять городов, несколько поселков. Экономика основана на сельском хозяйстве, хотя у них есть небольшие фабрики. Они заключили контракт на пятьдесят лет с фирмой «Мьючуэл бенефит» — непробиваемый, как щит, к нему не подкопаешься. В Виландии я нанял аэромобиль и пролетел над восточными дикими территориями, — Милтон указал на внутреннюю часть континента. — Джунгли, пустыня, лавовые поля, горы... Здесь, на восточном берегу, — Милтон постучал пальцем по извилистой линии побережья, — совсем другая ситуация. Изолированные общины — кое-где примитивные, кое-где хищнические. Кольмар, Розланд, Сеприсса — я побывал в каждом городке. Парнассус, с населением в два миллиона человек — потенциальный клиент, но у Кирила Дибдена свои идеи на этот счет. На востоке его владения граничат с Пиратским полуостровом. Кирил Дибден сидит, как на иголках, ожидая набегов и вылазок: это единственная ложка дегтя, омрачающая бочку меда, в которой он купается. Он позволил мне оставаться во дворце три дня, но о заключении контракта даже слышать не хочет».

«Любопытно! — Эдгар покосился на Милтона и тут же отвел глаза. — Что еще?»

«Ничего особенного. Дибден настоял на том, чтобы я навестил Джентилу-Меркадо, торговый порт к югу от Парнассуса. Там я беседовал с купцами, прибывшими из Пераза, с Пиратского полуострова. Они хотели заключить с нами контракт, но я им отказал».

Эдгар выпрямился в кресле: «Контракт, который впоследствии получила фирмы «Аргус»!»

Милтон подумал: «Вот к чему клонил Эдвард, со всеми своими рассуждениями и бдительности и предприимчивости!»

Эдгар спросил — сухо и неприязненно: «Могу ли я поинтересоваться, почему вы отказались заключить этот контракт?»

«Сделка выглядела слишком рискованной. Бесконечное множество проблем и никакого стремления к сотрудничеству».

«Они предложили хорошие деньги, — заметил Эдгар. — Постольку, поскольку мы выполняем договорные обязательства, какое нам дело до сотрудничества?»

«Это кровожадные головорезы, — парировал Милтон, — и ловкачи, каких мало. Не слишком обнадеживающее сочетание качеств в деловых партнерах».

«Вы упускаете из вида самое главное, — Эдгар тщательно сдерживался, словно разъясняя ребенку сложный парадокс. — Мы беремся предоставлять определенные услуги и взимаем за это соответствующую плату. Мы — не философы и не моралисты. Мы не составляем суждения о клиентах. Мы предоставляем услуги каждому, кто за них платит. Вы считаете, что эти люди из Пераза — насколько я понимаю, они называют себя «саболами» — не заплатили бы?»

«Трудно сказать. Деньги-то у них есть. И они не производят впечатление скряг».

«Я тоже сделал такой вывод, — сказал Эдгар. — Вы заметили посетителей, выходивших из моего кабинета перед тем, как вы зашли?»

«Заметил, конечно. Секретарша назвала их «клиентами»».

«Это фроны с Этельринды-Кордас. Фронус, насколько я знаю — община, граничащая с Саболом».

«И вы подписали контракт?»

«Подписал, — Эдгар ударил кулаком по столу. — Конкуренция, конкуренция и конкуренция! Нельзя расслабляться ни на минуту! «Аргус» выхватил контракт с саболами у нас из-под носа. Нас оставили в дураках!». Он передвинул по столу документ: «Вот договор, заключенный с фронами. Хотел бы я, чтобы все наши контракты были такими выгодными. Мы предоставляем услуги специалистов; они оплачивают расходы и гонорары, плюс десять процентов. На таких условиях я заключил бы договор с чертями из нижнего круга ада!»

Милтон Хэк просмотрел контракт. В нем говорилось следующее:

«СОГЛАШЕНИЕ И ДОГОВОР МЕЖДУ ГОСУДАРСТВОМ ФРОНУС И КОРПОРАЦИЕЙ «ЗОДИАК КОНТРОЛ»

§1. Назначение и объем соглашения

Да будет известно всем заинтересованным лицам, что настоящий юридический инструмент представляет собой нерушимый и накладывающий обязательства договор между населением политического образования, известного под наименованием Фронус и находящегося на восточном побережье континента под наименованием Робаль-Кордас на планете под наименованием Этельринда-Кордас, иначе именуемой шестой планетой звезды, обозначенной в «Стандартном астрономическом альманахе» как Андромеда-469 (далее в тексте — «Первая сторона»), и корпорацией «Зодиак контрол» с главным управлением на островах Фараллон у западного побережья Северной Америки на Земле (далее в тексте — «Вторая сторона».

Получая возмещение, определение которого приводится в §3, Вторая сторона обязуется предоставить Первой стороне административную организацию, состоящую из специалистов, вместе с их необходимыми и существенными материалами и оборудованием, но не более того, с целью обеспечения предусмотрительного, эффективного, опытного и экономичного управления общественными функциями Первой стороны, в том числе, без ограничений, тех, которые упомянуты в §2, в той мере и в том объеме, какие предусмотрены Первой стороной.

§2. Конкретные положения договора

1. Обучение детей и совершеннолетних лиц всем полезным и выгодным знаниям, доступным в наше время, более подробный перечень которых приводится в приложении A к настоящему документу.

2. Посредничество в области экспорта и импорта, в том числе приобретение и доставка в город Грангали государства Фронус или в другой пункт назначения, по усмотрению Первой стороны, любых и всех высококачественных товаров, инструментов, материалов, запасов и других видов продукции, необходимых для выполнения настоящего договора, по самым низким ценам, доступным Второй стороне, и, кроме того, продажа товаров, произведенных Первой стороной, по самым выгодным ценам, с безотлагательной доставкой этих товаров покупателям.

3. Обеспечение выполнения таких законов и соблюдения таких обычаев, какие сочтет надлежащими и желательными Первая сторона, в соответствии с кодексом «Традиционные нравы и методы исполнения наказаний фронов», в том числе поддержание порядка в общественных местах и в частных владениях, а также охрана общественного и частного имущества.

4. Охрана территориальной целостности государства Фронус, в том числе материальное и организационное обеспечение агрессивных нападений на врагов государства Фронус и защита от них, каковыми врагами считаются как стороны, открыто объявившие войну государству Фронус, так и стороны, поименованные «врагами» Первой стороной, включая предоставление всех видов оборудования и обученного персонала, необходимых для осуществления таких действий.

5. Санитарно-гигиеническое обслуживание, предотвращение распространения заболеваний, здравоохранение населения и содействие его долгожительству теми методами и в том объеме, которые указаны в приложении B к настоящему документу.

6. Предотвращение и тушение пожаров, в том числе предоставление эффективного противопожарного оборудования и персонала, обученного использованию этого оборудования, теми методами и в том объеме, которые указаны в приложении C к настоящему документу.

7. Установка и эксплуатация надлежащих систем связи, транспортировки, водоснабжения, канализации, контроля загрязнения воздуха и воды, охраны красот природы, разработки природных ресурсов, выработки и передачи энергии, а также предоставление любых относящихся к таким системам удобств и услуг, которые будут сочтены полезными и выгодными Первой стороной.

8. Предоставление любых и всех сходных и относящихся к упомянутым сферам деятельности услуг, запрашиваемых Первой стороной на всем протяжении срока действия договора.

§3. Возмещение и оплата

Первая сторона обязана возмещать Второй стороне стоимость услуг, предусмотренных в §§ 2 и 3, деньгами либо другими ценностями или средствами обмена, удовлетворительными для обеих сторон, на следующих условиях.

Первая сторона обязана безотлагательно возмещать Второй стороне все денежные средства, потраченные от имени Первой стороны в ходе предоставления всех услуг, востребованных и утвержденных Первой стороной.

Первая сторона предоставит Второй стороне денежные средства, достаточные для оплаты труда ее персонала и для погашения всех задолженностей, возникших в ходе предоставления услуг, предусмотренных в §2.

Вторая сторона предоставит обученный, высококвалифицированный персонал с целью выполнения, осуществления и координации договорных обязательств Второй стороны, предусмотренных в §2, но Первая сторона, по ее усмотрению, может заменять любых указанных ею индивидуальных лиц, входящих в состав такого персонала, своим персоналом, если такой персонал Первой стороны способен выполнять обязанности, обычные в тех должностях, которые он будет занимать.

В дополнение к заработной плате и стоимости всех материалов, запасов, оборудования, интеллектуальной собственности, лекарственных средств, механизмов, электронных схем, инструкций и руководств, информационных дисков и пособий, а также в дополнение к возмещению любых других расходов, понесенных Второй стороной в ходе выполнения ею вышеупомянутых функций, Первая сторона обязуется выплачивать Второй стороне дополнительное вознаграждение в размере десяти процентов (10%) итоговой суммы издержек, потребовавшихся для выполнения программ, предусмотренных в §2, в последний день каждого месяца (по календарю, общепринятому на планете Этельринда-Кордас).

§4. Срок действия договора

Срок действия настоящего договора составляет семь лет (по календарю, общепринятому на планете Этельринда-Кордас), начиная с момента его подписания, с тем условием, что Первая сторона сохраняет за собой право возобновить действие договора на тех же условиях на второй срок, также составляющий семь лет. Стороны соглашаются также с тем, что настоящий договор может быть расторгнут до истечения срока его действия только по взаимному соглашению Первой и Второй сторон.

§5. Залог в обеспечение выполнения договорных обязательств

Вторая сторона гарантирует добросовестное и эффективное выполнение условий настоящего договора и предоставит залог в обеспечение выполнения ее договорных обязательств в размере одного миллиона долларов, депонированный на совместный счет в отделении банка «Барклай» в городе Виландия на планете Этельринда-Кордас, или застрахует такое выполнение ее обязательств на ту же сумму к какой-либо общеизвестной и пользующейся высокой репутацией компании по страхованию поручительных обязательств, выбор которой удовлетворит обе стороны.

Подпись уполномоченного представителя Первой стороны: (напоминающее кляксу сплетение не поддающихся прочтению закорючек).

Подпись Эдгара Зариуса, президента корпорации «Зодиак контрол».

Свидетели: (еще несколько клякс из закорючек).

Милтон перевернул страницу и внимательно изучил приложения, содержавшие перечни из множества пунктов, после чего положил документ на стол: «Кто подготовил текст договора?»

«Кто-то из их представителей. Выглядит, как вполне разумный и недвусмысленный договор, гарантирующий нам превосходную прибыль. Мы определяем размеры заработной платы наших специалистов, и с набором способного персонала не предвидится никаких проблем».

«Вы знакомы с обычаями Этельринды-Кордас — в частности, с обычаями восточного побережья Робаль-Кордаса?» — осторожно спросил Милтон.

«Нет, конечно. В этом отношении мне придется положиться на ваш опыт. В качестве коммерческого представителя — откровенно говоря — вы не оправдали моих ожиданий. Тем не менее, вы только что вернулись с Этельринды-Кордас, познакомившись с местными условиями. Я решил назначить вас руководителем проекта в Фронусе», — Эдгар пытался определить реакцию собеседника по выражению лица, но лицо Милтона оставалось задумчиво-безучастным.

«Вы вернетесь на Этельринду-Кордас, проведете совещание с ответственными должностными лицами Фронуса, подготовите поэтапную программу выполнения договора и предварительный финансовый план. Чрезвычайно важно заранее заручиться достаточными для осуществления операций денежными средствами, чтобы не использовать фонды корпорации. Займитесь этим немедленно».

«Сделаю все возможное, если что-нибудь можно будет сделать», — отозвался Милтон.

Эдгар ответил непонимающим взглядом: «Почему бы это было невозможно?»

«Договор не предусматривает никакой предварительной оплаты. В нем нет положения о создании резервного фонда клиентом».

«Даже если такое затруднение существует, вам придется как-то его преодолеть».

«Опять же — сделаю все, что в моих силах, — сказал Милтон. — Тем временем, мне потребуются средства на текущие расходы — скажем, двадцать тысяч долларов — хотя бы для того, чтобы никто не забыл заплатить мне за работу, и чтобы я не покрывал издержки из своего кармана».

Эдгар нахмурился, разглядывая кончики пальцев: «Названную вами сумму нельзя назвать разумной. Упомянутого резервного фонда, полученного вами от клиентов, должно быть достаточно».

«На это можно надеяться. Тем не менее, в контракте не определяется, чтó именно подразумевается под термином «безотлагательно» там, где речь идет о возмещении расходов. В тех случаях, когда затронуты мои личные интересы, я предпочитаю более конкретные условия».

Эдгар выражал недовольство, но Милтон не уступал. Они обменялись язвительными замечаниями, и Милтон уже подумывал о том, не следует ли ему действительно продать свою долю акций Лузиане Ладлоу, тем самым увеличив ее долю капитала корпорации до пятидесяти четырех процентов. Эдгар прошипел что-то сквозь зубы, всплеснул руками и выписал Милтону требуемый чек.

На прощание он не преминул снабдить Милтона наставлениями: «Фроны — сердечный, душевный народ, хотя, пожалуй, выражающий чувства с излишней горячностью. Вам придется проявлять такт, обеспечивая общественный порядок и соблюдение наших правил. Нам ни в коем случае не нужны недовольные или разгневанные клиенты — ничто не может быть хуже для репутации «Зодиака»».

«Надеюсь, они будут проявлять такой же такт во взаимоотношениях со мной», — отозвался Милтон.

Эдгар угрюмо хмыкнул.

Милтон Хэк улетел с Земли почти тотчас же после возвращения — сначала на космическом пассажирском судне «Черного флота» до Альфератца, оттуда на лайнере компании «Андромеда» до Мю Андромеды, а затем на грузопассажирском корабле фирмы «Элджинобус: межпланетный транспорт» еще дальше от центра Галактики в направлении туманности Андромеды, к системе звезды Андромеда-469 класса F6, названной в честь ее первооткрывателя, Мартина Кордаса, на ее седьмую планту, Лючия-Кордас, где он взошел на борт внутрисистемного челнока, отправлявшегося в Виландию на западном берегу главного континента Этельринды-Кордас.

Милтон провел три дня в Виландии — приятном полутропическом городе на сваях в заливе Сан-Ремо. Ближайшие к берегу районы ютились в тени гигантских деревьев, причем многие постройки, закрепленные на стволах подобно древесным грибам, поднимались над городом волнистыми террасами. Милтон открыл счет компании в местном отделении банка «Барклай» — и еще один счет, от своего имени, на который он перевел сумму аванса, выданного Эдгаром Зариусом.

Из отеля «Марлена Хильденбранд» — эксцентричного сооружения в конце извилистого пирса, со множеством флигелей, балконов и прогулочных мостков — с одной стороны открывался вид на каналы и водные бульвары Виландии, с другой — на залив Сан-Ремо. Кухня и обслуживание, хотя и странноватые, вполне удовлетворяли Милтона — вспоминая то, что его ожидало на восточном побережье Робаль-Кордаса, он ценил возможность отдохнуть в плетеном кресле среди тенистых растений в кадках на прохладной веранде и не торопился уезжать. В самом деле, он провел здесь на целый день больше, чем было совершенно необходимо, под предлогом проверки оборудования, переупаковки багажа и приобретения местных информационных дисков для переносного компьютера.

Наконец, не находя никаких оправданий для дальнейшей задержки, он нанял аэромобиль, погрузил в него багаж и полетел на восток над дикими просторами центральной части континента.

Теперь Милтону пришлось столкнуться с еще одной неприятностью. Поразмышляв некоторое время, пилот отказался доставить его непосредственно в Грангали, столицу Фронуса. Милтон спорил, настаивал, угрожал; пилот только спокойно улыбался в ответ и отклонился от первоначального курса к югу, чтобы приземлиться в Сеприссе, где он выгрузил Милтона вместе с его багажом.

Сеприсса — городок с двадцати- или тридцатитысячным населением — служил торговым центром обширной внутренней области; местные жители извлекали доход главным образом благодаря выращиванию, упаковке и экспорту экзотических фруктов. Милтону сообщили, что городок обслуживался только одним аэротакси, причем эту машину уже арендовал другой землянин, чтобы его отвезли в Сабол: по всей видимости, Милтона опередил представитель компании «Аргус». Так или иначе, уже вечерело, а Милтон не хотел прибыть в Грангали после наступления темноты. Он пересек центральную площадь, представлявшую собой единственную уступку обитателей Сеприссы понятиям о цивилизованном обустройстве города, и зарезервировал номер в гостинице.

Ужин подали в увитой плющом беседке, с трех сторон открывавшейся на площадь. Заметив необычный костюм Милтона, дети окружили его и тихо высказывали замечания на певучем местном жаргоне древнего английского языка. «Сеприсса — пуп их Вселенной, — думал Милтон, — а Земля для них — далекая странная планета».

Ему подали фрукты, рагу из чего-то вроде мидий в темно-красном соусе, с гарниром из орехов и маринованных овощей, печенье из прессованных семян и бледно-желтое пиво; все это Милтон съел и выпил, не расспрашивая и не пытаясь догадаться о происхождении продуктов. На далеких планетах брезгливому человеку нередко приходилось голодать.

На площадь спустились сумерки. Молодежь Сеприссы вышла на прогулку. В небе светили три луны: одна — необычного бледно-голубого оттенка, вторая — большая и желтая, как осеннее яблоко, третья — увесистый золотой цехин. Милтон сидел, прихлебывая чай, и через некоторое время завязал разговор с человеком за соседним столиком, владельцем рыбацкой лодки. От него Милтон узнал, что обитатели всех морей Кордаса были несъедобны, но позволяли получать ценные побочные продукты — прежде всего, красивые так называемые «печеночные камни» рыб-самоцветов.

«Прибыльное, но рискованное дело, — говорил рыбак. — Выходя в море, никогда не знаю, вернусь ли я живым к вечеру». Он указал большим пальцем на север: «Головорезы, бандиты — от них спасу нет».

«Кого вы имеете в виду?» — поинтересовался Милтон.

«Фронов, саболов — кого еще? Когда они не грабят друг друга, они тут же принимаются за ни в чем не повинных жителей других областей. Вот посмотрите! — он указал на приземистое каменное здание под плоской крышей, с противоположной стороны площади. — Наш арсенал. Мы не большие любители воевать, но когда грабители наглеют, им не здоровится». Вскоре добытчик печеночных камней ушел, а Милтон просидел еще час под тремя лунами.

Утром он направился в депо, где можно было нанять аэротакси, но пилот снова отказал ему в перевозке непосредственно в Грангали: «Если я там приземлюсь, мне никогда не дадут улететь. Вчера я отвез пассажира в Пераз — такого же землянина, как вы, он все рассуждал про организацию правительства для саболов. Ха! Правительство им как корове седло... Что вам понадобилось в Грангали? Если вы что-то продаете, они отнимут у вас образцы и вышвырнут вас в море».

«Я намерен организовать правительство у фронов», — заявил Милтон.

«И вы туда же? — воскликнул пилот. — Наступаете на пятки конкуренту? Что ж, вы оба полны несбыточных надежд. Я сделаю для вас то, что сделал для другого — приземлюсь на окраине Парнассуса, а оттуда вам придется проникнуть через разрядное поле Кирила Дибдена — на свой страх и риск».

Милтону пришлось удовлетвориться возможным. Не подлежало сомнению, что, если он хотел добиться каких-то результатов, ему требовался собственный аэромобиль. Он погрузил багаж в такси; машина взлетела в прозрачный текучий воздух Этельринды-Кордас, ничем не напоминавший привычную дымку Земли, и они полетели на север над прибрежными равнинами. К западу возвышался массив Хартцака: гранитные пики, присыпанные льдами, а за ним на двадцать тысяч километров простирались необжитые земли.

Береговая линия круто повернула внутрь континента — океан протянул пальцы-бухты на запад, к подножию Хартцака, но между заливами ему противостоял продолговатый Пиратский полуостров. Дальше начинался Парнассус, частная утопия Кирила Дибдена, где два миллиона космологов, психоделиков, математиков и менторов работали над созданием универсальной метафизической теории.

Им пришлось пролететь над юго-западной оконечностью Фронуса, примыкавшей к отрогам Хартцака и тем самым отрезáвшей Парнассус от моря. Пилот нервничал, наблюдая за происходящим внизу: «У фронов мало оружия — за что следует сказать спасибо пограничному патрулю, пресекающему контрабанду. Тем не менее, пара орудий у них всегда найдется, и ничто не развлекает их больше, чем возможность сбить аэромобиль. Дибден — большой хитрец, до сих пор ему удавалось держать их в узде».

Вскоре они пролетели над широкой просекой, вырубленной в лесу. «Это пограничная полоса, теперь мы над Парнассусом», — объяснил пилот. Включив радиопередатчик, он испросил разрешения на посадку. Ему ответил Дибден собственной персоной — требуемое разрешение было получено.

Через десять минут такси приземлилось перед продолговатым приземистым мраморным зданием, целомудренно красивым, спроектированным в каком-то давно забытом классическом стиле. Милтон Хэк спустился на газон, взял багаж, рассчитался с пилотом и, повернувшись, оказался лицом к лицу с ожидавшим его Кирилом Дибденом.

Дибден находился в некотором недоумении: «Господин Хэк, если не ошибаюсь? Я думал, мы уже окончательно решили все возникшие вопросы».

Милтон объяснил обстоятельства, послужившие причиной его повторного визита: «И, так как я уже в какой-то степени знаком с ситуацией на восточном побережье, мне поручили этот проект».

Дибден дернул себя за рыжеватую бороду, придававшую оттенок степенной мудрости его ничем не примечательной в других отношениях внешности. Крупный мужчина, выше и шире в плечах, чем Хэк, он носил простую белую рубаху, свободные белые брюки и сандалии из мягкой кожи.

Милтон прибавил: «Таксист отказался доставить меня в Грангали. С вашей помощью я мог бы добраться туда из Парнассуса».

Дибден задумчиво кивнул: «Об этом придется подумать. Давайте поднимемся на террасу и выпьем по бокалу вина».

Он провел посетителя вверх по широким ступеням, окаймленным увитыми плющом монументальными алебастровыми урнами, на террасу, выложенную четырехлистниками из матового голубого стекла. Там они уселись в стеклянные кресла, роскошно обитые красным бархатом; три девицы в длинных белых платьях принесли им блюдо с фруктами, бокалы из травертина и чашу, полную мягкого красного вина.

Милтон откинулся на спинку кресла, не без удовольствия поглядывая на грациозные фигуры девушек, едва прикрытые почти прозрачной ажурной тканью. Чем ближе он был к Фронусу, тем меньше его привлекала перспектива там оказаться. Парнассус, с другой стороны...

Милтон сказал: «По-прежнему убежден в том, что вам и Парнассусу в целом было бы полезно заключить контракт с «Зодиаком». Вы могли бы освободиться от скучных и надоедливых обязанностей, связанных с повседневным административным управлением. Мы взимаем чисто номинальную плату и, как правило, наши услуги позволяют клиенту сэкономить не меньше или даже больше благодаря применению эффективных методов и оптимальной координации импорта и экспорта».

Дибден кивнул и погладил бороду: «Вчера представитель компании «Аргус», ненадолго остановившийся здесь по пути в Сабол, поделился со мной такими же соображениями. Я отказал ему и вынужден снова отказать вам. Мы живем в мире размышлений, нам не требуются и нас не интересуют «эффективность», «экономический баланс» или «рациональная организационная структур». Подобные концепции — проклятие Вселенной: я предпочитаю роскошную неэффективность и благородную нерациональность!»

«Очень хорошо! — согласился Милтон. — Я мог бы подготовить текст договора, предусматривающего неэффективное и нерациональное обслуживание».

Кирил Дибден упрямо покачал головой: «В ваших услугах нуждаются фроны. К счастью для других моих соседей, усилия этих бандитов сосредоточены главным образом на саболах. Если бы их можно было приручить, научить мирному существованию и медитации, всем остальным это только пошло бы на пользу... Что ж, значит, мне придется помочь вам добраться до Грангали». Дибден сказал пару слов одной из девиц, и через некоторое время на луг перед усадьбой спустился небольшой аэромобиль. Дибден поднялся на ноги; Милтон, понимая, что идиллическая интерлюдия подошла к концу, последовал его примеру.

«Конечно, я желаю вам удачи, — сказал Дибден. — Последнее предостережение: фроны склонны к насилию и своевольны. Для того, чтобы заслужить их доверие, вы можете быть вынуждены поступиться некоторыми нравственными ценностями. Другими словами, чтобы склонить их на свою сторону, их нужно вести за собой».

Пытаясь представить себе, чтó именно имел в виду Дибден, Милтон поблагодарил его и забрался в аэромобиль, куда уже положили его багаж. Пилот — молодой человек с кудрявой темно-рыжей шевелюрой, аккуратно подстриженной бородой, длинным прямым носом и спокойно-безучастным выражением лица, отрегулировал приборы управления; машина заскользила над полями и лесами. Они пролетели над множеством селений, время от времени соседствовавших с продолговатыми пологими холмами, которые пилот назвал «храмами Пансофиса».

Внизу начинался густой лес; пилот поднялся выше в небо: «Граница близко, — сказал он Милтону. — Мы непрерывно за ней следим, и самые современные устройства предупреждают нас о вылазках грабителей».

«Что происходит, когда эти устройства срабатывают?»

«Как правило, мы проецируем вибрационное поле — оно нагревает оружие докрасна». Пилот указал вниз, на просеку в лесу: «Вот граница. Теперь мы в Фронусе».

Они пролетели над низким горным отрогом и стали спускаться к прибрежной равнине; теперь машина почти прикасалась к кронам деревьев. Наконец аэромобиль приземлился на вершине низкого холма.

«Не могу лететь дальше, — сказал пилот. — Фроны непредсказуемы во всем, кроме жестокой мстительности». Молодой человек указал на россыпь приземистых зданий километрах в пятнадцати от холма: «Там — Грангали. Вы можете зажечь сигнальный огонь и таким образом привлечь внимание, хотя секта изгоев — левши — могут заметить сигнал раньше и убить вас прежде, чем подоспеют «нормальные» фроны. Или вы можете спуститься пешком по тропе, ведущей в Грангали — опять же, на свой страх и риск: здесь постоянно устраивают ловушки и западни».

«Как насчет моего оборудования?»

«Лучше всего закопать его здесь и вернуться, когда вы займете более или менее влиятельное положение. Пожалуйста, выходите — я хотел бы вернуться до начала всенощной».

Милтон указал на тропу, удалявшуюся от Грангали: «Что, если я спущусь туда?»

Молодой человек повернулся, чтобы взглянуть в ту сторону; Милтон наклонился и прикоснулся к шее пилота инжектором дексдекса: «Прошу прощения, но я не хотел бы закапывать оборудование и ходить здесь пешком. Будьте добры, отвезите меня в Грангали».

«Если бы я не был идеалистом, вам не удалось бы меня так просто обмануть, — проворчал пилот. — Вы не уступаете в подлости фронам».

«Надеюсь! — отозвался Милтон. — Думаю, что вы можете не беспокоиться о своей безопасности — фроны будут приветствовать мое прибытие».

«Разумеется. Они тут же экспроприируют аэромобиль».

«Если вам не дают покоя опасения, приземлитесь прямо в центре города, выгрузите мой багаж и улетайте прежде, чем они успеют принять такое решение».

«Это не так просто, как вы думаете... Придется приближаться вдоль улиц на бреющем полете, чтобы им было труднее нас сбить. Приготовьтесь выпрыгнуть из машины вместе с багажом».

Их окружило беспорядочное скопление каменных и бревенчатых построек — Грангали. Пилот указал на площадь с булыжной мостовой: «Лучше всего приземлиться здесь — тут они устраивают публичные пытки. Поторопитесь!»

Машина нырнула и прикоснулась к мостовой. Милтон Хэк выпрыгнул, пилот выбросил вслед за ним багаж. Из трехэтажного каменного здания неподалеку высыпала дюжина фронов, размахивавших оружием и выкрикивавших приказания.

«Прощайте! — сказал пилоту Милтон. — Передайте господину Дибдену, что я чрезвычайно ему благодарен».

Аэромобиль взмыл в небо под бешеным обстрелом, но каким-то чудом избежал повреждений.

Фроны грязно ругались, провожая машину оскорбительными жестами. Покончив с этим занятием, они приблизились к Милтону: «А ты кто такой?»

«Милтон Хэк из компании «Зодиак». Надо полагать, вы меня ожидали?»

«Мы ожидали группу специалистов, а не одного человека с тремя чемоданами. Где ваши знаменитые машины? Оружие? Силовые установки?»

«Всему свое время, — ответил Милтон. — Торопиться некуда. Мне еще нужно определить, в чем состоят ваши потребности, и подготовить программу поставок».

«Никому это не нужно! Вам известны наши потребности. А программу мы сами объясним».

Милтон протянул фронам копию договора: «Где люди, подписавшие этот документ? Они уже вернулись с Земли?»

«Эй! Есть тут кто-нибудь, кто умеет читать?»

Наконец один из фронов вышел вперед, чтобы проверить подписи: «Лорды Дреке, Фестус, Матаган — где они?»

«Вот идет лорд Дреке!» Коренастые обитатели Фронуса расступились, позволяя пройти соплеменнику. Милтон узнал одного из варваров, выходивших из кабинета Эдгара Зариуса. Как прежде, на каждом шагу он позвякивал дюжиной всевозможных шпаг, сабель, кинжалов и ножей, а его нос, казалось, сиял орнаментами из блестящих камней еще роскошнее, чем прежде. Не все фроны были украшены с таким великолепием; по всей видимости, огромные носы, инкрустированные аметистами, розовым кварцем и печеночными камнями, свидетельствовали об особом статусе или ранге.

Лорд Дреке остановился, смерил Милтона взглядом с головы до ног, рассмотрел его багаж и сплюнул на мостовую: «Это все, чего мы добились, летая на Землю? Зариус обещал все на свете. Кому-то придется дорого за это заплатить!»

«Предлагаю продолжить беседу в сдержанном тоне, — отозвался Милтон. — Если вы хотите, чтобы мы достигли каких-то результатов, вам придется вести себя разумно и соблюдать приличия».

Дреке ухмыльнулся, обнажив частично выбитые зубы: «Мы не привыкли кланяться и расшаркиваться. Терпите нас такими, какие мы есть — вам придется приспосабливаться к нам, а не наоборот. Таково назначение правительства!»

Милтон страстно желал каким-нибудь чудесным образом поменяться местами с Эдгаром Зариусом. «Если вы откажетесь сотрудничать, — сказал он лорду Дреке, — тем самым вы только обманете себя. Мне будут платить — причем за ваш счет — независимо от того, как вы себя ведете. Мне все равно».

Дреке снова оскалился: «Ладно — посмотрим, что с вас можно взять». Он ткнул большим пальцем в сторону сарайчика у канавы, по-видимому служившего общественным нужником для обитателей центральной части города: «Можете устроиться там».

Милтон Хэк взглянул вокруг: площадь была усеяна мусором, трупами дохлых животных, лужами вонючей грязи. Единственным более или менее приличным зданием в окрестностях ему показалось трехэтажное строение за спиной.

«Благодарю вас! — сказал Милтон. — Мне хотелось бы поселиться ближе к правительственным учреждениям, в связи с чем мне потребуется весь третий этаж этого каменного здания».

Дреке возмущенно уставился на наглеца: «Это Гостеприимная Палата для благородного сословия!»

«Меня она вполне устроит. Как насчет моего багажа?»

«Что насчет твоего багажа?» — прорычал Дреке; лицо его помрачнело, как туча.

«Я хотел бы, чтобы кто-нибудь помог мне его принести».

«Таскай его сам. Ты что, хочешь, чтобы я его нес?»

«Вы или кто-нибудь из ваших сограждан».

Дреке сделал угрожающий шаг вперед: «Придется кое-что тебе объяснить. Ты больше не на Земле. Ты среди фронов. Каждый из нас лучше самого лучшего из землян. И мы, по-твоему, должны таскать твой багаж?» Лорд Дреке вспыхнул от ярости, лицо его побагровело, рот напрягся и дергался. В окружающей толпе послышалось зловещее бормотание.

«Давайте будем вести себя рассудительно, — сказал Милтон. — Вы...»

«Ты вздумал, что мы — твои рабы?» — взревел Дреке. Угрожающе пригнувшись, он выхватил тяжелую саблю из ножен, висевших на поясе по соседству с дюжиной других шпаг и кинжалов. Милтон поднял руку — у него в пальцах сверкнула детская игрушка: небольшой быстро вращающийся диск, испускавший разноцветные сполохи, искры, язычки зеленого и фиолетового пламени. Лорд Дреке испуганно отшатнулся.

«Давайте вести себя рассудительно, — повторил Милтон. — Вы наняли компанию «Зодиак контрол», чтобы она организовала ваше правительство. Для того, чтобы правительство могло существовать и функционировать, оно должно пользоваться уважением. Я представляю ваше правительство. Если я сам буду носить свой багаж, никто больше не будет меня уважать. Таким образом, ваше правительство можно будет считать свергнутым прежде, чем оно будет сформировано — вы зря потратите время и деньги.

Кроме того, правительство по существу представляет интересы тех, кому оно служит. Оскорбляя правительство, вы тем самым оскорбляете народ. Я представляю правительство. Оскорбляя меня, вы оскорбляете себя. Если я стану таскать багаж, тем самым я, в лице правительства, буду стыдить и оскорблять вас самих. Если вы сохранили какую-то гордость, вы отнесете мой багаж на третий этаж этого здания. Если вы этого не сделаете, вы выставите себя на посмешище».

Дреке слушал, недоуменно моргая: «Я выставлю себя на посмешище, если не отнесу твой багаж?»

«Совершенно верно. Вы летали на Землю, чтобы договориться об организации правительства. Если вы не будете сотрудничать с прибывшим представителем этого правительства, вы сваляете дурака, и все ваши сограждане будут смеяться над вами до упаду».

Дреке беспокойно покачал головой — золотые брелоки на его косах зазвенели: «Кто посмеет назвать меня дураком?» Он обвел соглядатаев гневным взглядом.

Милтон указал на багаж: «Отнесите это в помещения, отведенные представителю правительства. Я последую за вами».

Лорд Дреке все еще сомневался: «Правительству могут служить люди низкого звания. Эй, ты, Гансен! И ты, Кертц! Отнесите правительственный багаж! И ничего не воруйте!»

Милтона отвели, ворча с откровенной враждебностью, к крупному каменному зданию Гостеприимной Палаты. Лорд Дреке пригласил его зайти в темное сырое подвальное помещение, примыкавшее к подземелью, где томились больше десяти саболов и три несчастных сеприссанца, ожидавших выкупа.

Милтон объяснил, что подобная «квартира» оскорбляла его достоинство — и, тем самым, все государство фронов. С тем же недовольным ворчанием его отвели в более удобные и просторные комнаты на третьем этаже. Чемоданы и ящики оставили на полу; следуя указаниям лорда Дреке, носильщики вынесли бóльшую часть мебели, занимавшей помещения.

Дреке стоял в арочном проходе, расставив ноги и скрестив руки на груди; он молча наблюдал за тем, как Милтон вынимал и раскладывал свое имущество. Наконец Дреке испустил громкий гортанный звук — не то восклицание, не то отрыжку: «Каким-то образом тебе удалось меня надуть. Из-за тебя я потерял лицо. Все еще не могу понять, как это у тебя получилось. Заверяю тебя, однако: со мной шутки плохи!»

«Ни в коем случае не намерен с вами шутить, — отозвался Милтон. — А теперь перейдем к делу. Насколько я понимаю, Фронус все еще контролируется советом местной знати?»

«Верно, — кивнул Дреке. — В состав Конклава входят девять человек. Ни один из них не уступает достоинством другим, в связи с чем мы все время скандалим».

«Этому будет положен конец, — сказал Милтон. — Теперь все решения буду принимать я. Отныне Конклав распущен».

Дреке издал последовательность таких звуков, как будто его рвало — на самом деле он просто смеялся: «Будет лучше всего, если ты сам объявишь об этом Конклаву».

«Разумеется. Не могли бы вы созвать Конклав?»

«Не все лорды в городе. Гаферо Магнус — на борту своего йола, пиратствует где-то на Юге. Шарна Вега схватили саболы — его подвесили за большие пальцы рук в подземельях Пераза. Детвайлер готовит засаду в Опаловых горах, где саболы то и дело проникают на нашу территорию».

Милтон уселся в позе мудреца, принимающего трудное решение: «Соберите тех, кто все еще в городе. Когда Гаферо Магнус вернется из пиратского плавания, когда Шарна Вега опустят с дыбы и он сможет снова занять свое место в совете, когда Детвайлер устроит засаду к своему полному удовлетворению, мы сообщим им о наших распоряжениях».

Лорд Дреке капризно крякнул: «Можно и так». Обернувшись через плечо, он проревел громовым голосом, отразившимся многократным эхом от каменных лестничных площадок: «Созовите Конклав!» Вскоре, однако, у него возникла какая-то лукавая мысль, и он поспешил спуститься по лестнице.

Через полчаса, взглянув на площадь из окна, Милтон увидел, что Дреке совещался с пятью людьми — у всех его собеседников были такие же распухшие разукрашенные носы. Жестикуляция участников совещания свидетельствовала о том, что они на чем-то согласились; повернувшись, они гурьбой зашли в здание Гостеприимной Палаты.

Милтон уселся за стол, представлявший собой цельную сланцевую плиту с ножками из полированного дерева; к тому времени он уже разложил на столе переносной компьютер, каталоги и анализаторы.

Лорды завалились в помещение. Милтон встал и с достоинством приветствовал их. Лорды расселись вокруг стола, с любопытством поглядывая на информационные диски и компьютер.

Пренебрегая формальностями и вступительными замечаниями, Милтон приступил к изложению своей программы: «Заручившись услугами профессиональных руководителей, вы приняли мудрое решение. Точнее говоря, мудрое решение приняли лорды Дреке, Фестус и Матаган: компания «Зодиак контрол» — самая опытная из всех организаций, предлагающих подобные услуги. Наша система управления очень проста. Мы предоставляем клиентам правительство, в котором они нуждаются, об организации которого они заключили договор и за которое они готовы платить. Мы понимаем — и хотим, чтобы понимали вы — что улучшения возможны только посредством изменений. Перемены всегда причиняют кому-нибудь неудобства, в связи с чем следует ожидать, что некоторые ваши сограждане будут возмущены.

А теперь перейдем к конкретным мерам. Я начну с краткосрочного обзора Фронуса, чтобы определить, в каких направлениях требуется срочное вмешательство. Мы не можем сделать все сразу. Автоматическая противопожарная система, например — своего рода роскошь в городе, состоящем из лачуг и сараев. Огороды и сады невозможно устроить, пока не будет налажена действующая система орошения и канализации».

«С другой стороны, — вмешался старший из лордов, старик с хитрой физиономией по имени Уфия, — незачем подслащивать пилюлю. Прятать канализацию под землю незачем — дерьмо всегда всплывает на поверхность, никуда от него не денешься».

«Всему свое время, — уступил Милтон. — А теперь — как я уже упомянул в разговоре с лордом Дреке — для существования Конклава лордов в качестве совета, принимающего правительственные решения, больше нет оснований, его следует считать распущенным. Тем не менее, я с интересом выслушаю ваши предложения и рекомендации. В конце концов, кому как не вам лучше знать, в чем заключаются ваши потребности?»

Лорд Дреке прочистил горло и сплюнул на пол: «Нашим потребностям несть числа — причем, на мой взгляд, они очевидны. Например, аэромобиль, который привез вас на площадь, прилетел незаметно и удрал целехонький. Нам нужна радиолокационная система слежения и автоматической наводки орудий».

«Другая важнейшая проблема — саболы! — заявил Уфия. — Когда мы изгоним саболов, мы сможем беспрепятственно разбойничать в Парнассусе».

«А еще мы срочно нуждаемся в устройстве, позволяющем нейтрализовать разрядное поле!» — указал Фестус.

Милтон терпеливо выслушал каждого из лордов по очереди, после чего сказал: «Начинаю понимать, в чем, примерно, состоят ваши требования... Что ж, перейдем к вопросу об оплате. В данный момент мне нужен первоначальный капитал в размере ста тысяч галактических долларов. Эта сумма будет затрачена на перевозку персонала, организацию школ и клиники, а также на то, чтобы начать выполнение санитарно-гигиенической программы. После этого мы построим склад и мастерскую, где будут содержаться инструменты и ремонтное оборудование, и проложим канализационные трубы».

Лорды недоумевали. «Нужно руководствоваться практическими соображениями! — возразил Матаган. — Как упомянул лорд Уфия, с канализацией можно подождать. И кому нужны школы?»

«Школы нужны для того, чтобы учить детей обращению с элементами тактических вооружений, — пояснил Милтон. — Они научатся рассчитывать дальность действия орудий, считывать показания весов и манометров. Они станут разбираться в стратегии ведения боевых действий и в методах осуществления нападений и вылазок, применявшихся в прошлом — причем побочным результатом такого обучения станет понимание всей галактической истории в целом».

Лорды с сомнением кивали. «Дети бесполезны в засаде или при разграблении деревни, — ворчал Дреке. — Они только путаются под ногами и попадают под огонь вместе с детьми противника».

«Они будут иметь значение в будущем, — настаивал Милтон. — Мы обязаны руководствоваться перечнями, предусмотренными в приложениях к договору. Кстати, кто из вас, господа, подготавливал текст договора?»

Лорд Дреке лукаво подмигнул: «Не будем смущать автора. Что было, то было».

Милтон не мог угадать, к чему клонил Дреке: «Прежде всего мне — то есть вашему правительству — нужны деньги. Лучше всего решить этот вопрос здесь и сейчас. Сто тысяч долларов...»

Лорд Фестус нетерпеливо взмахнул рукой: «Когда прибудут военные специалисты?»

Милтон сохранял спокойствие: «Когда в них возникнет необходимость, если она возникнет». Немного поразмышляв, он продолжил: «Я предупредил Кирила Дибдена о том, что попытка завоевания Фронуса обойдется ему слишком дорого. Он понимает, что Фронус, под руководством компании «Зодиак контрол», представляет собой единое прогрессивное государство, и не решится на какие-либо проказы».

Лорд Пруст недоуменно хмыкнул: «Дибден? Он нам не угрожает. Мы можем разграбить его усадьбу и поселки его эстетов в любой момент. Но проклятые саболы, исчадия ада! А! Их мы должны истребить, всех до последнего!»

«Первым делом — самое важное, — сказал Милтон. — А самое важное сейчас — деньги. После получения денег мы приступим к организационной работе в соответствии с положениями контракта».

Лорд Дреке ударил кулаком по столу: «Деньги, деньги, деньги! Это все, о чем ты думаешь? Как можно что-нибудь сделать, не проявляя никакой уступчивости?»

«Что вы подразумеваете под уступчивостью?»

«Сперва должна быть подготовлена организационная структура, позволяющая приступить к действию. Короче говоря: сформируйте свою организацию, привезите требуемое оружие и транспортные средства, воздушные и наземные. После этого можете выставить нам счет».

Милтон сухо отверг такие условия: «Компания «Зодиак» не занимается благотворительностью. Предоставьте достаточные финансовые средства или расторгните договор».

Дреке обвел глазами круг лордов, словно оценивая степень их изумления: «Мы не ожидали подобной скупости, мы откровенные люди... А, черт с вами! Сколько, вы сказали, вам понадобится?»

«Миллион галактических долларов».

Дреке в ужасе отшатнулся: «Вы же упомянули о ста тысячах!»

«По размышлении, я решил что миллион будет способствовать скорейшему выполнению проекта».

Лорды принялись яростно торговаться, но в конце концов Дреке выписал чек на сто двенадцать тысяч галактических долларов, подлежавший оплате банком «Кордас» в Виландии.

Милтон взял чек, включил аппарат связи и вызвал банк «Кордас». Ему сообщили, что полученный им чек был недействителен. Милтон повернулся к лорду Дреке: «Надо полагать, возникла какая-то ошибка».

«Нужны еще две подписи и тайный знак, — проворчал Дреке. — Турсте, Уфия! Подпишите. Мы имеем дело с вампиром, ему не терпится напиться нашей крови».

И снова Милтон продемонстрировал чек работнику банка. На этот раз его действительность была подтверждена.

«Благодарю вас, — сказал Милтон. — Теперь вы можете вернуться к своим делам. Компания «Зодиак» контролирует ситуацию. Я произведу краткий обзор, после чего наберу персонал. Можете совещаться со мной в любое время. В конце концов, пока ваше правительство не будет официально организовано, ваше правительство — это я».

Прошло три дня. Милтон настаивал на том, чтобы ему предоставили транспортное средство, и Дреке выкопал из какого-то тайного хранилища награбленного добра золоченый аэропортшез с парчовыми подушками на сиденьях и крышей, украшенной бахромой с кисточками. В этом летучем паланкине Милтон Хэк, в сопровождении лорда Дреке в качестве гаранта безопасности, проинспектировал территорию Фронуса. Местность отличалась разнообразием: в южных болотах водились прожорливые ящеры и красные насекомые; в западной части страны, вдоль границы с Парнассусом, преобладали темные лесистые холмы; на центральной равнине кое-как возделывались поля. «Надлежащие обустройство и развитие, — думал Милтон, — могли бы обеспечить местным жителям умеренное благосостояние». Фронус мог похвалиться многочисленными рощами экзотических деревьев, древесина которых пользовалась большим спросом на Земле, а метаморфические характеристики местных геологических структур указывали на наличие полезных ископаемых. Между Парнассусом и морем простиралась приятная сельская местность, за ней начинались отроги Хартцака. Милтон упомянул о возможности создания в этом районе туристической базы, но Дреке не проявил особого интереса. Он указал на северо-запад, в направлении Парнассуса: «Зачем завлекать в нашу страну чужеземцев? Гораздо проще грабить соседа, Дибдена. Но самое главное — в первую очередь: саболы должны быть уничтожены!»

Он привлек внимание Милтона к неровной гряде холмов, поднимавшейся по диагонали к огромному утесу: «Это Опаловые горы, оттуда фроны спустились в незапамятные времена. Наглость саболов, однако, не знает предела! Они претендуют на горы наших предков, представляете? Нынче они наняли военных специалистов с Земли и стали импортировать огромное количество оружия!» Дреке ткнул Милтона в грудь указательным пальцем: «Мы должны нанести удар прежде, чем они успеют подготовиться!»

«С саболами заключила контракт компания «Аргус», — сказал Милтон. — Невозможно вообразить, чтобы у них работали какие-то военные специалисты, их и в «Зодиаке» нет. Кроме того, импорт оружия невозможен — пограничный патруль строго следит за такими вещами».

«Всегда есть способ, было бы желание!» — подмигнув, Дреке приложил палец к носу величиной с огурец-переросток.

«Для вас единственный способ обзавестись современным оружием заключается в том, чтобы производить его в Фронусе, — возразил Милтон. — А для этого нужны школы, процветающая экономика и усердный труд».

«Пора возвращаться в Грангали, — с отвращением обронил Дреке. — У вас бесперспективный взгляд на вещи».

Вернувшись, Милтон обнаружил, что его ограбили. Исчезли многие ценности, в том числе подписанный чек на сто двенадцать тысяч долларов.

Милтон вызвал лорда Дреке — тот чванливо прошествовал в кабинет Хэка, неприязненно поглядывая по сторонам. Милтон сообщил ему об ограблении и перечислил пропавшие вещи. Дреке удивленно расхохотался: «Мы в Гостеприимной Палате! Вы утверждаете, что среди фронов нашлись воры? У нас опасно предъявлять такие легкомысленные обвинения!»

«Я не легкомысленный человек, — ответил Милтон. — В частности, хищение суммы, выплаченной компании «Зодиак контрол», совершенно недопустимо».

«Мы получили вашу расписку — если эти деньги пропали, вы несете за это ответственность!» — развернувшись на месте, Дреке решительно направился к лестнице.

«Что, если вора можно найти?» — спросил ему в спину Милтон.

Загородив дверной проем, Дреке повернулся к нему: «Никакого вора нет. В Гостеприимную Палату могут заходить только лорды. Тот, кто обвиняет лорда в воровстве, навлечет на себя ужасную месть!»

«Какое наказание предусмотрено за воровство?»

«Если факт хищения доказан — а в данном случае имеет место либо воображаемое преступление, либо изощренная провокация — нарушитель обязан выплатить потерпевшему двойную стоимость похищенного и подвергнуться двадцати ударам тростью».

«Посмотрим!» — Милтон достал потайную камеру из углубления в углу комнаты. Вставив диск с видеозаписью в проектор камеры, он повернул ее к стене. Дреке неохотно вернулся в кабинет.

Видеозапись, четкая и яркая, продемонстрировала лордов Турсте, Фестуса и Анфага, неспешно и методично занимавшихся разграблением имущества Милтона Хэка. Дреке с отвращением крякал каждый раз, когда лорды с торжествующими жестами присваивали самые ценные находки. Взвалив на себя все, что они могли унести, похитители удалились.

«Неприятная ситуация! — пробормотал Дреке. — Что тут скажешь? Надо полагать, они пошутили». Последнее предположение явно исправило ему настроение: «Конечно, так и есть! Всего лишь добродушная шутка!»

«Значит, лордов Турсте, Фестуса и Анфага не оштрафуют и не подвергнут наказанию?»

Дреке изобразил полное изумление: «Неужели вы настолько бессердечны?»

«Пожалуйста, проследите за тем, чтобы мое имущество было немедленно возвращено!»

Через час Дреке вернулся с носильщиком, притащившим украденные вещи.

«Должен высказаться откровенно, — заявил Дреке. — Лорды Турсте, Фестус и Анфаг возмущены вашими инсинуациями. Они всего лишь хотели развлечься и разгневаны вашим оскорбительным истолкованием их намерений».

«Вы продолжаете утверждать, что всему виной их извращенное чувство юмора?»

«Да, конечно, продолжаю!»

«А если мне удастся доказать, что они — воры, признавшиеся в своем преступлении. Что тогда?»

«Тогда я задушу их своими руками! Тем самым они не только заслужат наказание, но и нанесут нестерпимое оскорбление моей чести!»

«Хорошо! Вернемся к нашей записи. На этот раз мы не только посмотрим, чтó тут происходило, но и послушаем».

Милтон и лорд Дреке снова пронаблюдали за ограблением, но на этот раз Милтон включил звук.

«Ага! Чем тут можно поживиться у бледнолицего мерзавца?» — воскликнул Турсте, заходя в кабинет.

«Вот! — закричал Фестус, схватив переносной компьютер. — Это устройство теперь мое!»

«Не жадничай, — пожурил его Турсте. — Здесь хватит на всех».

«Обычно в том, что касается самых ценных вещей, принято бросать жребий, — заявил Анфаг. — Таким образом обеспечивается справедливое распределение доходов».

«Не забывайте про деньги. Чек нужно найти!»

«Не беспокойся, Дреке обещал задержать его до вечера».

«Значит, Дреке потребует свою долю!»

«Разумеется. Разве мы не договорились?»

Милтон выключил проектор: «Все понятно?»

Лицо Дреке побагровело и словно распухло: «Негодяи! Они надеются указать на меня как на сообщника?»

«Давайте их найдем, — предложил Милтон. — И я пронаблюдаю за тем, как вы будете вершить правосудие».

Подергивая кончик усыпанного драгоценностями носа, Дреке поразмышлял и примирительно вздохнул: «В конце концов все это не так уж важно... Обращать внимание на подобные мелочи — ниже моего достоинства».

Милтон решил, что ничего не добьется, если будет настаивать. «Завтра я полечу на запад, — сообщил он лорду Дреке, — чтобы связаться с управлением корпорации. Но теперь я хотел бы выступить с объявлением — к сведению всех фронов».

«Вот еще! — фыркнул Дреке. — Кто они такие? Едва ли лучше, чем левши! Значение имеет только знатное происхождение. Остальные делают то, что им прикажут».

«Очень хорошо, — согласился Милтон. — Тогда соберите знатных фронов — тех, кого можно найти».

«Если вы желаете выступить с объявлением, — сказал Дреке, — говорите с Конклавом. У нас в Фронусе нет другой власти».

«Вы забыли, — возразил Милтон, — что Конклав распущен».

Огромный жилистый рот Дреке презрительно покривился: «Вы принимаете нас за детей? Конклав есть Конклав, его власть непоколебима».

«В таком случае, — терпеливо отозвался Милтон, — я поговорю с Конклавом».

«Как вам угодно».

Через некоторое время лорды — в том числе Турсте, Фестус и Анфаг — гурьбой ввалились в кабинет и беззаботно заняли места вокруг стола.

«С тех пор, как закончилось наше предыдущее совещание, — начал Милтон, — я проинспектировал территорию страны и теперь могу предоставить конкретные рекомендации.

Прежде всего потребуется персонал с Земли, двенадцать мужчин и три женщины, а под их руководством — еще сорок местных жителей. Во-вторых, я рекомендую пресекать пиратские набеги, разбой, грабежи и, что важнее всего, воровство, — с этими словами Милтон взглянул на лордов Турсте, Фестуса и Анфага — те встретились с ним глазами, сохраняя наглое, даже вызывающее выражение лиц. — В-третьих, я попытаюсь заключить соглашение с саболами. Насколько я понимаю, они наняли специалиста по государственному управлению из компании «Аргус» — не сомневаюсь, что наши с ним переговоры позволят достигнуть компромисса и преодолеть все остающиеся препятствия».

Лорд Дреке вскочил на ноги: «Вампиров-саболов необходимо уничтожить!»

«Не забывайте о договоре! — воскликнул лорд Уфия. — Вы обязаны доставить оружие и военных техников! Нас заверили в том, что это будет сделано!»

«Кто вас в этом заверил?» — поинтересовался Милтон.

«Неважно! Как бы то ни было, мы уже заплатили вам сто двенадцать тысяч долларов!»

«Эти деньги, которые мне удалось конфисковать у похитителей, следует сохранить в качестве резерва, — холодно отозвался Милтон. — Резерв позволит заплатить персоналу за работу и покрыть стоимость инструментов, учебных материалов и, прежде всего, новой канализации».

«Тем не менее, закажите оружие! — настаивал лорд Уфия. — Вам известны наши потребности. Не скупитесь! Когда мы разобьем саболов в пух и прах, вас вознаградят».

«Позвольте мне окончательно разъяснить три вещи, — сказал Милтон. — Во-первых, компания «Зодиак» не предоставляет никаких услуг на основании рискованных спекуляций».

«О каких спекуляциях может идти речь? Это вложение капитала! — горячился лорд Матаган. — Вы сможете сорвать свой куш — и даже больше! — из суммы военных приобретений».

«Во-вторых, компания «Зодиак» не принимает участия в грабежах, изнасилованиях, убийствах и мародерстве — это не способствовало бы поддержанию нашей репутации.

В-третьих, ввоз оружия рассматривается как контрабанда. В сложившихся обстоятельствах я не могу доставить оружие в Грангали».

Лорд Дреке вскипел от возмущения: «Тогда какая нам польза от вашего «Зодиака»? Судя по всему, вы намерены досаждать нам занудными нравоучениями и вставлять палки в колеса!»

«Как насчет контракта? — напомнил Фестус. — Вы обязаны помогать нам обороняться от врагов!»

«Есть другие, гораздо более насущные проблемы, — покачал головой Милтон. — Город представляет собой одну большую свалку. Вам нужны школы, больницы, склады, банк, космопорт, гостиница».

«А тем временем саболы прикарманивают наши самоцветы, режут нам глотки и безнаказанно разгуливают по нашей земле? У вас нет ни стыда ни совести! Предоставьте нам хотя бы какие-то средства обороны!»

«Они могут не понадобиться, если мы сможем договориться с противниками».

Дреке снова вскочил, но старый лорд Уфия заставил его сесть: «Так что же вы предлагаете?»

«Как вам известно, управление страной саболов поручили компании «Аргус». Я свяжусь с их суперинтендантом, представляющим «Аргус», мы поговорим и попытаемся придти к соглашению. У нас нет никаких предубеждений, никаких предвзятых мнений — вы можете рассчитывать на справедливое урегулирование конфликта».

«Мы не хотим никакого справедливого урегулирования! — бушевал лорд Фестус. — Мы хотим возмездия — и возвращения Фронусу всех Опаловых гор, само собой».

Лорд Дреке выдвинул вперед багровую физиономию: «Неужели вы считаете, что нам следует доверить защиту своих интересов такому скупердяю? Смехотворная идея!»

«Не спешите! — одернул его лорд Уфия. — В болтовне нет никакого вреда, если она позволит нам получить преимущество. Но переговоры должен вести Конклав!»

Милтон возразил на том основании, что организация таких переговоров оказалась бы весьма затруднительной и способствовала бы предъявлению неумеренных требований обеими сторонами: «Суперинтендант из компании «Аргус» и я спокойно обсудим положение вещей и сможем определить условия справедливого компромисса. Это единственный разумный способ положить конец бесконечной междоусобице».

Лорды Дреке и Фестус отреагировали настолько бешено, что Уфия с отвращением вплеснул руками: «Так и быть: проведите переговоры, но в них будут участвовать только три лорда — я, лорд Дреке и лорд Турсте. Даже землянин с молочно-белым носом должен понимать, что ему не под силу одному иметь дело с бандитами-саболами».

Милтону пришлось согласиться с таким условием. Совещание закончилось; лорды шумно покинули кабинет, звеня ножнами и брелоками, причем каждый на прощание бросал на Милтона угрожающий, презрительный или насмешливый взгляд. Милтон пожал плечами. Он добился небольшой уступки: местная знать согласилась, наконец, с тем, что проблемы конфликта с саболами можно было решить путем переговоров. Повернувшись к устройству связи, Милтон передал сигнал вызова на частоте, использовавшейся компанией «Аргус».

Ответ был мгновенным — как если бы агент «Аргуса» ожидал именно такого развития событий: «Вас слушает Бен Дикерман, представляющий в Перазе компанию «Аргус» по договору с саболами».

«С вами говорит Милтон Хэк, представляющий компанию «Зодиак» в Грангали. Как вам, наверное, известно, мы заключили контракт с фронами».

«Да-да, Милтон Хэк! — на экране появилось лицо Дикермана: землистое, с морщинами вокруг тревожно поджатого рта; его левое веко подергивалось нервным тиком. — Мы уже встречались. Насколько я помню, вы работали в Избетте-Рок?»

«Да, — ответил Хэк. — Точнее, не работал, а присутствовал».

«Присутствовали? — Дикерман скорбно рассмеялся, словно вспомнив какой-то трагикомический эпизод. — Тем не менее, если мне не изменяет память, договор получила «Эффективная ассоциация»».

«Возникли трудности, связанные с матерью Заминдара. Странная женщина... Что ж, все это в прошлом. Как обстоят дела с вашим контрактом в Перазе?»

Физиономия Дикермана стала еще мрачнее: «Неплохо, неплохо. Подготавливаю структурный анализ, работаю над организацией правительства... Затруднительный проект, честно говоря, — Дикерман оставил всякие попытки приукрашивать положение вещей. — Между нами...» Он помолчал, после чего выпалил целую тираду: «Никогда еще не попадал в такую омерзительную западню. Этот город — если его можно назвать городом! — выходит за рамки всяких представлений. Вонь, грязь, убожество монументальных пропорций — просто невероятно!»

«Грангали производит примерно такое же впечатление, — кивнул Милтон. — Может быть, здесь еще хуже».

«Хуже не может быть! — лицо Дикермана слегка оживилось, он наклонился вперед. — Бьюсь об заклад — скажем, на десять долларов — что в Перазе противнее, чем в Грангали. По рукам?»

«Я не люблю заключать пари, — уклонился Милтон. — Тем не менее, вам пришлось бы продемонстрировать нечто в самом деле впечатляющее, чтобы превзойти в мерзости сточные канавы Грангали».

«Причем здесь никому до этого нет никакого дела, — пожаловался Дикерман. — Никто не хочет, чтобы на улицах было чисто, никто не хочет строить новые дома. Все, чего они хотят — перерезать глотки всем фронам! Требуют от меня поставки лазеров, бронированных роботов, автоматических пушек».

«У меня то же самое, — откликнулся Милтон. — Судя по всему, основной камень преткновения — Опаловые горы. Может быть, мы с вами могли бы совместно оказать влияние, чтобы достигнуть какого-то соглашения?»

Дикерман капризно покачал головой: «У меня нет никакого влияния. И они могут рубить друг друга на куски, если им так приспичило — постольку, поскольку я получаю заработную плату. Хотя, конечно, мне не будут долго платить, если саболы не помирятся с фронами».

«Я убедил фронов по меньшей мере вступить в переговоры, — сказал Милтон. — Почему бы не предложить саболам то же самое, с вашей стороны?»

Дикерман с сомнением хмыкнул: «Саболы не хотят никаких переговоров, они хотят крушить и жечь все подряд. Кто-то внушил им представление о том, что «Аргус» доставит им полные трюмы оружия и поможет сбросить фронов в море. Они считают, что я тяну резину и отказываются платить. Хотят, чтобы «Аргус» финансировал войну и получил долю награбленного».

«Мне предлагали то же самое, — кивнул Милтон. — Скажите саболам, что единственный выход из положения — в том, чтобы пойти на компромисс, а для этого им придется вступить в переговоры».

«Не получится, — мрачно заметил Дикерман. — Саболы и фроны — как скорпионы в банке. Мы не сможем контролировать ситуацию».

«Им не обязательно встречаться лицом к лицу, — с некоторой резкостью в голосе напомнил Милтон. — Переговоры можно вести по радио. Приведите делегацию саболов к себе в управление, а я сделаю то же самое здесь».

«Бесполезно, бесполезно!»

«Попробуйте вот что, — предложил Милтон. — Скажите им, что фроны хотят урегулировать конфликт и взывают к их щедрости».

Дикерман разразился почти истерическим, хихикающим смехом, но в конце концов согласился сделать такую попытку.

В назначенное время лорды Уфия, Дреке и Турсте угрюмо завалились в кабинет Милтона Хэка — от них словно исходило злобное излучение застарелой ненависти. Они покрыли косы новым лаком, серебряные щечные пластинки обрамляли и подчеркивали великолепие их инкрустированных драгоценностями носов, напоминавших корнеплоды.

«Так что же? — прохрипел лорд Дреке. — Включайте радио. Послушаем, чтó они могут сказать».

Совещание началось; передавался только звук — по мнению Милтона, передача изображений провоцировала бы дополнительные эмоции. Милтон и Дикерман представили друг другу присутствующих, на что обе стороны отреагировали с язвительной сдержанностью.

Милтон объявил: «Наша задача — в том, чтобы согласовать расхождения, вызывающие противостояние между государствами Саба и Фронус. Думаю, что прежде всего следует признать тот факт, что обе стороны, в принципе — люди доброй воли...»

Его прервало ворчливое замечание Дреке: «Как левшу можно считать человеком?»

Милтон Хэк и Дикерман тут же принялись поспешно увещевать своих клиентов: Милтон укорял лорда Дреке, Дикерман пытался удержать саболов от возмущенных ответных выпадов. Но ситуация не улучшалась. Предъявлялись претензии и встречные претензии, звучали оскорбления и угрозы. Милтон и представитель «Аргуса» тщетно призывали к умеренности.

«Я своими руками вышвырну в море ваши оскопленные трупы!» — ревел Дреке.

«Попробуй встретиться со мной лицом к лицу! — провоцировал его герцог саболов, Гомаз. — Презренный трус, прячешься за горизонтом? Но вонь твоей трусости, правша, разносится по всему Кордасу!»

Милтон незаметно выключил радио. Несколько минут лорды Дреке, Фестус и Турсте яростно обливали словесной грязью приемопередатчик, не сознавая, что им никто не отвечал. Наконец они промаршировали из кабинета на лестницу и спустились на улицу, оглашая воздух проклятиями, громкими отрыжками и взаимными поздравлениями.

Милтон бессильно развалился на стуле. Контракт с фронами? Жестокая шутка! Он вынул чек, выписанный лордом Дреке. Его следовало обменять на наличные сразу по получении; вряд ли он все еще был действителен. Уязвленный этой мыслью, Милтон вскочил на ноги, упаковал в чемодан самые ценные вещи и поднялся на крышу, где стоял его «летучий паланкин». Забросив чемодан в кабину, он взлетел. Несколько лордов, стоявших на площади, подняли головы и погрозили ему кулаками; послышались несколько беспорядочных выстрелов, скорее выражавших презрение, нежели свидетельствовавших о намерении нанести ущерб.

Милтон заставил машину лететь с максимальной возможной быстротой — то есть степенно передвигаться со скоростью восемьдесят километров в час — и через некоторое время долетел до Сеприссы, где он снова нанял аэротакси и отправился в Кольмар, откуда еженедельно отправлялся аэробус, пересекавший глобальный континент. Ему повезло, и он сумел занять место в аэробусе без особых задержек.

На следующий день Милтон шел по улицам-причалам Виландии. Над ним нависли кроны гигантских деревьев, где обитали тысячи трепещущих белых существ, напоминавших тушканчиков с крыльями огромных мотыльков. Вдоль тротуаров выстроились киоски, предлагавшие прохладные напитки, фрукты и шашлыки из маленьких кусочков мяса, испускавшие мучительно дразнящий аромат. На улицах было чисто, местные жители вели себя вежливо, крылатые тушканчики издавали приятные щебечущие звуки... Милтон чувствовал себя так, словно освободился от навязчивой галлюцинации. Он приблизился к банку «Кордас» — длинному приземистому строению с фасадом из плетеного стекловолокна. Чек лорда Дреке оказался действительным, и сто двенадцать тысяч долларов перевели на счет компании «Зодиак». Милтон был одновременно удивлен и разочарован этим обстоятельством. Если бы чек не оплатили, он мог бы на разумных основаниях умыть руки и забыть о злополучном договоре... Он направился в находившийся напротив коммуникационный центр и попросил связать его с почтовым отделением системы Мартин-Кордас в космопорте на Лючии-Кордас.

Там его ожидало сообщение; автоматический принтер распечатал послание, сложил его вчетверо и выдал в заклеенном конверте с указанными на нем именем Милтона Хэка и стоимостью передачи информации.

Милтон уплатил сбор, вскрыл конверт и вынул письмо, отправленное Эдгаром Зариусом, по всей видимости, всего лишь два дня тому назад — если Милтон правильно понимал происходящее.

Сообщение вызвало у него немалое беспокойство:

«Милтону Хэку, представителю компании «Зодиак контрол»

До востребования в Виландии на планете Этельринда-Кордас

До сих пор я не получал от Вас никаких отчетов, относящихся к контракту с Фронусом. Допускаю, что все идет хорошо. Надеюсь, Вы получите это письмо прежде, чем будут окончательно утверждены Ваши дальнейшие планы. С тем, чтобы обеспечить максимальную эффективность операций и в то же время свести к минимуму затраты, я приобрел контракт с саболами у корпорации «Аргус».

Следовательно, Вам предстоит объединить проекты нашей компании в обоих государствах и осуществлять обе программы из одного центрального управления.

Вам надлежит уведомить Бена Дикермана, представителя компании «Аргус» в Перазе, столице Сабола, об изменившихся обстоятельствах и передать ему, что его отзывают на Землю.

В вашем распоряжении будут все суммы, перечисленные властями Сабола на счет компании «Аргус»; переведите эти деньги на счет «Зодиака», чтобы финансировать объединенный проект в Саболе и Фронусе.

Пожалуйста, подготовьте и представьте предварительный отчет в кратчайшие возможные сроки, чтобы мы могли безотлагательно заняться реализацией проекта.

Эдгар Зариус, президент,корпорация «Зодиак контрол»,острова Фараллон, Северная Америка, Земля»

Милтон медленно присел на каменную скамью и перечитал сообщение. Сложив письмо, он засунул его в нагрудный карман и сидел, уставившись невидящим взором на разношерстные постройки Старого Города, воздвигнутые на сваях над заливом Сан-Ремо. Сначала его ум работал неповоротливо. Только мало-помалу мысли начинали приобретать определенные очертания. Милтон стал распознавать возможные варианты дальнейших действий.

Прежде всего надлежало вернуться на восточное побережье и выполнить инструкции Эдгара Зариуса... Кроме того, он мог попытаться убедить Эдгара продать — или просто отдать — оба контракта «Аргусу». Или же он мог сложить с себя полномочия представителя «Зодиака», снять номера в отеле «Марлена Хильденбранд» и провести месяц на тенистой веранде... Решение Милтона было предопределено извращенной особенностью его психики. В глубине души, на фундаментальном уровне, он ощущал свою невзрачную посредственность, отсутствие у него выдающегося интеллекта и какого-либо незаменимого опыта. Но ощущение это было настолько неприятным, что Милтон никогда не позволял ему преодолеть порог сознания и вел себя так, как если бы противоположная самооценка соответствовала действительности. Поэтому, несмотря на внутреннее сопротивление и отвращение, Милтон, внешне собранный и непринужденный, сформулировал план, позволявший справиться с неожиданным затруднением.

Он вернулся в коммуникационный центр и отправил следующее сообщение:

«Эдгару Зариусу, президенту корпорации «Зодиак контрол» на островах Фараллон в Северной Америке на Земле

Ваше письмо получил. В Фронусе сложилась хаотическая ситуация. Налицо слишком много противоречий. Мне еще не удалось создать первоначальное ядро организации. В том, что касается Сабола, буду следовать Вашим указаниям в той мере, в какой это возможно. Как только я смогу представить какие-либо определенные рекомендации, Вы будете об этом извещены.

Милтон Хэк, корпорация «Зодиак контрол», до востребования в Виландии на планете Этельринда-Кордас».

Совершенно необходим был аэромобиль. В Виландии находилось только одно подходящее агентство, предлагавшее в продажу машины компании «Странфлайт» по завышенным ценам, но это не вызвало у Милтона особого беспокойства. За пятнадцать тысяч долларов он приобрел роскошный голубой четырехместный «Мерлин», оснащенный всевозможным дополнительным оборудованием: макроскопом, автоматической системой управления, позволявшей прокладывать и прослеживать курс на карте телеэкрана, отделяющейся реактивной платформой для одиночных коротких полетов, аккумулятором с трехлетним запасом энергии, туалетом, разливочным автоматом для приготовления напитков, солнцезащитным экраном, пропускавшим свет, но превращавшим солнце в черный диск — короче говоря, в кабине «Мерлина» можно было устроиться гораздо удобнее, чем в отведенной Милтону сырой квартире на третьем этаже Гостеприимной Палаты в Грангали.

Милтон не торопился покинуть Виландию. Он изучал Старый Город, как турист, прогуливаясь по шатким мосткам и время от времени покупая приглянувшийся сувенир. Он поужинал в ресторане, висевшем в ста пятидесяти метрах над землей среди ветвей гигантского дерева, поднявшись к нему в похожей на птичью клетку кабинке, подвешенной на тросе, и с террасы ресторана любовался закатом над городом и бескрайним океаном. Фронус и Сабол казались невероятно далекими.

Спустившись в «птичьей клетке», он прошел по извилистому пирсу к отелю и провел там ночь. Наутро он не мог найти никаких оправданий, разумных или неразумных, для дальнейшей задержки. Забравшись — довольно-таки неохотно — в кабину «Мерлина» компании «Странфлайт», он полетел на восток.

Местность была населена и поля возделывались на расстоянии примерно пятидесяти километров вокруг Виландии, вплоть до подножия Внутреннего Барьера — отвесного эскарпа высотой полтора километра. За ним начинались дикие просторы Робаль-Кордаса. Милтон задал автоматический курс, и «Мерлин» безмятежно помчался вдаль.

Вскоре после полуночи по местному времени он пролетал над дворцом Кирила Дибдена. Во дворце устроили какой-то бал или фестиваль; Милтон успел заметить мягкие белые огни, разноцветные проблески и движение, но они тут же пропали за кормой — впереди громоздилась тень горного хребта, но и она скоро осталась в стороне. На востоке распростерся океан; полумесяцы двух из четырех лун, тонкие, как ятаганы, отбрасывали на волнах бледные дорожки дрожащего света.

Милтон повернул на север и пролетел над Опаловыми горами в Сабол. В Перазе было темно — во всем городе мерцали только два или три оранжевых огонька.

Милтон запрограммировал аэромобиль так, чтобы он медленно описывал широкие круги на высоте полутора километров, потянулся и улегся спать. Проснувшись на рассвете, он собрался с мыслями и посмотрел вокруг.

Луны поблекли; небо превратилось в чашу, наполненную фиолетовым и электрическим голубым сумраком, ландшафт внизу выглядел как черное неразборчивое крошево. Милтон включил радио и настроился на частоту «Аргуса». Через некоторое время загорелся индикатор приема: «Дикерман вас слушает».

«Это Милтон Хэк».

«Где вы пропадали, черт возьми? — капризно возмутился Дикерман. — Я вас вызывал двадцать раз!»

«Какие-нибудь неприятности?»

«Хуже, чем неприятности! Вся эта заварушка вышла нам боком. Проклятые фроны вторглись в Сабол — перевалили через Опаловые горы и продвинулись уже километров на пятнадцать. Местных головорезов невозможно контролировать».

На какое-то мгновение у Милтона возникло почти непреодолимое желание выключить радио и как можно скорее вернуться в Виландию. Наконец к нему вернулся дар речи. «Боюсь, у меня для вас тоже плохие новости», — скорбно произнес он.

Тревожный голос Дикермана превратился почти в фальцет: «Плохие новости? Что может быть хуже?»

«Вас отзывают на Землю. «Зодиак» перекупил у «Аргуса» контракт с саболами. Те, от кого это зависит, решили, что объединить два проекта будет дешевле».

Голос Дикермана задрожал: «Вы не шутите?»

«Ни в коем случае. Могу показать вам полученные инструкции — или сами свяжитесь со своим управлением».

«Нет-нет! — воскликнул Дикерман. — Поверю вам на слово. Надо же, наконец-то! Когда я смогу передать вам дела?»

«Я прямо над вами. Где здесь лучше приземлиться?»

«На крыше здания Уставного Собрания, у самой воды. На чем вы прилетели?»

«На голубом «Мерлине» с белым днищем. Постарайтесь сделать так, чтобы саболы не сбили меня на подлете».

«Сделаю все, что смогу».

Милтон проследил очертания береговой линии, нашел Пераз и вертикально опустил машину на крышу крупнейшего заметного строения — угрожающего вида каменного блока на скале, торчащей над гаванью. Посадка «Мерлина» на плоской крыше не вызвала никакой враждебной реакции: никто не стрелял, никто даже камнями не швырялся.

Дикерман ждал на крыше — лицо его просветлело, он едва сдерживал радостное волнение.

Милтон поинтересовался тем, почему его прибытие не привлекло внимания местных жителей.

«В городе не осталось ни одного взрослого мужчины, — объяснил Дикерман. — Все побежали на юг, драться с фронами». Он провел Милтона вниз по каменной лестнице к себе в кабинет, где он зажег все лампы и заварил чай. Милтон хотел передать ему письмо Эдгара Зариуса, но Дикерман отмахнулся: «Почему бы я не доверял тому, что вы сказали? Мне практически нечего вам передать, кроме контракта», — он бросил бумаги на стол. Милтон стал читать договор — сначала с интересом, затем в замешательстве. Текст, во всех подробностях, повторял положения его контракта с Фронусом.

Дикерман встревожился: «Что-нибудь не так?»

«Нет-нет. Вроде бы все в порядке».

«Смехотворная бумажка! — заметил Дикерман. — У «Аргуса» не так уж много клиентов — иначе они, наверное, не взялись бы за этот проект. По сути дела...» Дикерман тактично замолчал.

Милтон Хэк, все еще удивленный идентичностью двух договоров, никак не прокомментировал слова представителя «Аргуса». Шаблонная форма, заготовленная где-нибудь в Кольмаре или в Виландии? Текст, подготовленный посредником, работавшим на обе стороны? Или фроны тайком о чем-то договорились с саболами?

Дикерман прервал размышления Милтона: «Прежде всего вам придется иметь дело с войной. Честно говоря, не совсем понимаю, как вам удастся объединить проекты в такой ситуации, — Дикерман тут же примирительно поднял руку. — Не хочу вас заранее разочаровывать, конечно».

Милтон рассмеялся: «Не беспокойтесь! Все поддается контролю, потребуется лишь организационная работа. Я договорюсь о перемирии, выработаем какой-то компромисс. Местные жители еще не совсем сошли с ума».

«Разумеется, разумеется. Вы не отвезете меня в Сеприссу?»

«Почему нет? Но в первую очередь я хотел бы, чтобы вы представили меня правителям Сабола».

Дикерман иронически поморщился: «Надо полагать, без этого не обойтись. Они собрались под Опаловыми горами».

Дикерман собрал пожитки; они поднялись на крышу, залезли в кабину «Мерлина» и взлетели в небо. Мартин-Кордас — большое желтое солнце — уже взошел; его косые лучи озарили причудливо-красивый холмистый пейзаж. Впереди возвышались Опаловые горы.

«По имеющимся сведениям, — говорил Дикерман, — фроны спустились по восточным склонам, разграбили охотничьи домики в Слагнасе и все. что попадалось им по пути в долине Ломаных Костей...» Пользуясь макроскопом, он рассмотрел ландшафт и вскоре указал пальцем: «Вот лагерь саболов. Лучше приземлиться где-нибудь за пределами радиуса действия их орудий...»

Милтон опустил «Мерлин» на поле в двухстах метрах под лагерем, окруженным высокими черно-белыми боевыми машинами, явно местного производства — их примитивные разнокалиберные колеса приводились в движение бронированными автономными приводами.

Милтон Хэк и Дикерман вышли из аэромобиля и подождали уже подходивших воевод Сабола: грузных людей с грубыми лицами, похожими на лица фронов, с такими же огромными носами, инкрустированными драгоценными камнями. Они сняли золотые брелоки с жестких черных кос, теперь уложенных венцами под боевыми шлемами. В ножнах на широком поясе каждый носил больше дюжины кинжалов, сабель и шпаг, а на кожаной сбруе по бокам у них висели кобуры с огнестрельными пистолетами, гранатометы и лазерное оружие древней конструкции — как подозревал Милтон, малоэффективное.

Дикерман осторожно представил друг другу участников встречи: «Герцог Гассман, герцог Холокс...» Наконец он повернулся к Милтону: «Позвольте представить вам моего преемника, господина Милтона Хэка из корпорации «Зодиак контрол». Он — опытный специалист в том, что касается военной стратегии, не говоря уже о том, что прекрасно разбирается в экономике. В сотрудничестве с вами он сможет решить разнообразные проблемы Сабола».

«В Саболе одна проблема, — крякнув, отозвался герцог Гассман. — Давно пора уничтожить мерзавцев-фронов. Что затруднительно, когда они отказываются драться лицом к лицу».

«Странно! — заметил Милтон. — Насколько мне известно, фроны — отважные бойцы».

«Ничего подобного! Уже сегодня утром мы обратили их в бегство — они улепетывали, прыгая из стороны в сторону, как испуганные зайцы! Теперь из северных районов, где наблюдались отдельные стычки, подтягиваются подкрепления, и вскоре мы нанесем удар, проникнув в самое сердце Фронуса! Мы нуждаемся в оружии — вы должны доставить оружие!»

«Ввоз оружия запрещен, — возразил Милтон. — А контрабандное оружие обходится очень дорого. Сколько вы можете заплатить?»

Герцог Гассман решительно разрубил воздух рукой: «Доставьте оружие! Об оплате можно будет поговорить позже!»

Милтон подумал, что в данный момент трудно было бы убедительно изложить иную точку зрения: «Я займусь осмотром местности. Тем временем прикажите своим людям ни в коем случае не обстреливать мой аэромобиль».

Герцог Гассман издал нечленораздельный гортанный звук и резко отвернулся.

Милтон Хэк отвез Дикермана в Сеприссу; тот живо выпрыгнул из «Мерлина» — так, словно боялся, что Милтон вдруг решит увезти его обратно на север. Милтон тут же поднял машину в воздух, полетел на север, в Грангали, и приземлился на площади перед Гостеприимной Палатой. Так же, как Пераз, столица фронов казалась обезлюдевшей. Милтон расспросил детей и узнал, что все способные носить оружие бойцы ушли на войну с саболами.

Милтон снова взлетел на «Мерлине» — очень высоко — и, повиснув над Опаловыми горами, стал изучать местность.

К востоку от хребта расположился лагерь саболов, где он побывал утром; западнее, на плоскогорье над равниной Сабола, он обнаружил еще одну стоянку — по-видимому, боевых отрядов Фронуса. Милтон приземлился чуть севернее второго лагеря и подождал прибытия военачальников фронов.

Впереди всех маршировал лорд Дреке, на каждом шагу звеня кинжалами и шпагами. В дополнение к обычному костюму, теперь Дреке нацепил на плечи огромные эполеты, изготовленные из панцирей морских жуков, украшенных орнаментами из человеческих костей и зубов. Он остановился лицом к лицу с Милтоном — тому пришлось отступить на шаг, чтобы не вдыхать гнилостную вонь, одинаково исходившую как от фронов, так и от саболов.

Дреке, явно находившийся в отвратительном настроении, нахмурился, глядя на Хэка с высоты своего внушительного роста. «Так что же? Какие вести ты привез? — рявкнул он. — Оружие заказано? Когда, в точности, его доставят?»

«Всему свое время», — отозвался Милтон. Указав на военный лагерь, он спросил: «Почему вы здесь, а не в Грангали? Давно пора было прочистить сточные канавы или сделать еще что-нибудь полезное».

Дреке наполовину вынул шпагу из ножен: «Я не ослышался?»

«Вы слышите голос правительства, в которое вы вложили сто двенадцать тысяч долларов».

«Пустая болтовня! — фыркнул Дреке. — Саболы вообразили, что смогут застать нас врасплох — стали спускаться с Опаловых гор. Мы выступили навстречу, и всем этим хвастливым левшам пришлось с воплями разбежаться врассыпную! Теперь мы ждем возвращения разведчиков, устроивших перестрелку где-то к западу отсюда. А потом — вторжение в Сабол!»

Милтон неодобрительно покачал головой: «Опрометчивый план».

«Ошибаешься! — упорствовал Дреке. — Мы вынуждены действовать с упреждением. Саболы заключили союз с влиятельной земной корпорацией. Звездолеты уже везут им самое современное оружие».

«Ничего подобного! — возразил Милтон. — Земные корпорации ничего не привезут, пока им не заплатят».

«Договор дороже денег! — выкрикнул лорд Анфаг из-за спины Дреке. — Корпорация «Зодиак контрол» обязалась доставлять товары, провизию, боеприпасы и оружие по требованию!»

«С условием их безотлагательной оплаты, — напомнил Милтон. — Другими словами, все, что мы доставим, должно быть оплачено в течение трех секунд».

«Не похоже на то, что вы намерены защищать наши интересы, — пожаловался Дреке. — Разве мы — не ваши клиенты?»

«Несомненно! И корпорация «Зодиак» ожидает, что вы будете с ней сотрудничать. В противном случае вы выбрасываете деньги на ветер».

«Как только мы сбросим саболов в море, все будет по-другому! — заявил лорд Дреке. — Вы получите свою долю прибыли — вам будет выгодно предоставить нам необходимое оружие: радиационные пушки, роботов-убийц, ракеты с оптической наводкой, световые гранаты...» Его внимание отвлекли какие-то выкрики: «Разведывательный отряд возвращается». Лорд Дреке промаршировал обратно в лагерь, чтобы приветствовать предводителя отряда; разведчики восседали на тупорылых желтых пони. Они посовещались несколько секунд, после чего Дреке широким взмахом руки призвал к выступлению все ополчение фронов.

Милтон вернулся в аэромобиль и поднялся в воздух прежде, чем Дреке пришла в голову мысль экспроприировать «Мерлин» в качестве средства уничтожения противника.

Аэромобиль завис над Опаловыми горами; Милтон Хэк наблюдал за тем, как сходились вооруженные банды. Судя по всему, предстояла решающая битва — и фроны, и саболы решительно вознамерились устроить кровавую резню.

Противники тщательно маневрировали, выискивая преимущества и пытаясь занимать стратегически выгодные высоты, но каждая такая попытка пресекалась молниеносной вылазкой кавалерии врага.

Мало-помалу, отряд за отрядом, обе армии спускались на равнину, словно влекомые силой притяжения. Милтон парил у них над головами в «Мерлине», поражаясь сложности маневров — ложных атак, внезапных бросков, сосредоточений и рассредоточений банд. Но собственно в бой они вступали очень редко, и каждый раз, когда им приходилось сражаться, если та или иная сторона не могла подавить другую преобладающими силами, столкновение быстро прекращалось.

«Фронов и саболов никак нельзя назвать трусами, — думал Милтон. — Тем не менее, они явно не желают умирать».

Битва продолжалась всю вторую половину дня и начала сходить на нет примерно за час до захода солнца — обе армии едва держались на ногах от усталости. Принимая во внимание численность бойцов и частоту стычек, маневров, атак и отступлений, потери с обеих сторон оказались просто ничтожными.

С наступлением сумерек фроны и саболы вернулись в свои лагеря. Подвезли громыхающие фургоны с провизией, не охранявшиеся во время битвы. Развели костры, на треножниках установили котлы — бойцы приступили к ужину. Раскупорили большие бочки вина — напившись, фроны и саболы развеселились и принялись исполнять бешеные воинственные танцы под нестройную музыку бубнов, погремушек и визгливых волынок. Иные вперевалку подходили к краю озаренного кострами круга, вглядываясь туда, где мерцали костры противника, размахивали руками и били себя в грудь, угрожали, устраивали вульгарные проказы, разражались, напрягая голос до бычьего рева, тирадами, полными ругани и бахвальства, завершали выступление каким-нибудь особо неприличным жестом и возвращались к бивуаку под аплодисменты соплеменников.

В темном небе над океаном всходили две полные луны; третья — бледно-голубой полумесяц — уже поднялась к зениту. Костры догорали. Ворча и жалуясь, бойцы завернулись в халаты и, сгрудившись в беспорядочные кучи, заснули.

Милтон опустил аэромобиль неподалеку, на гребне горного отрога. Возникало впечатление, что и фроны, и саболы были слишком самонадеянны, слишком бесчувственны и слишком ленивы для того, чтобы беспокоиться о возможности ночного набега. Двадцать человек, проворных и умелых, могли бы перерезать глотки всем и каждому в обоих лагерях. В кровожадности фронов или в отваге саболов сомневаться не приходилось; тем не менее, ни те, ни другие не желали подвергаться излишнему риску или преодолевать лишние трудности. «Именно поэтому, — думал Милтон, — для них так важно заполучить дальнодействующие средства уничтожения». Что наводило на мысль о том, каким образом можно было бы обвести вокруг пальца и тех, и других.

«Мерлин» снова поднялся в воздух — Милтон вернулся в комнаты, отведенные ему в Грангали, и там тщательно подготовил свой план.

На следующий день бойцы в обоих лагерях проснулись, побранились, подкрепились, нагрузили фургоны, одели сбруи и пояса, вооружились — и часа через два битва возобновилась. Но теперь участникам уже порядком наскучило это занятие; они маневрировали далеко не так проворно и дерзко, как вчера.

Наступила послеполуденная жара; обе армии отступили на прежние позиции, чтобы освежиться вином и перевязать несущественные раны, рассказывая друг другу боевые небылицы и потешаясь над врагами, занимавшимися тем же самым не более чем в двухстах метрах. Только теперь они обнаружили, что кто-то опустошил их фургоны — в них не осталось никакой провизии. Обменявшись напоследок угрозами и ругательствами, фроны и саболы побросали в фургоны оружие и утварь и отправились восвояси.

На следующий день Милтон Хэк потребовал, чтобы собрался Конклав. В свое время к нему в кабинет ввалилась группа чванливых, презрительно усмехающихся лордов.

«Хорошо повоевали?» — поинтересовался Милтон.

«Неплохо, неплохо! — отозвался лорд Дреке. — Паразиты разбежались, как тараканы — у них не хватило духу драться как следует. Почему вы не доставите нам оружие, чтобы они на самом деле получили по заслугам?»

«Мы уже обсуждали этот вопрос, — сказал Милтон. — Контрабандный ввоз оружия запрещен. Компания «Зодиак контрол» не предоставит вам ничего, за что вы не согласны платить».

«Привезите оружие! — настаивал лорд Уфия. — Мы заплатим!»

«Как вам известно, я не специалист в том, что касается военной стратегии, — продолжал Милтон. — Но я подготовил план, который, на мой взгляд, удовлетворит все заинтересованные стороны. Это хитроумный и довольно-таки долгосрочный план, для его осуществления потребуется большая денежная сумма, но...»

Лорд Дреке грубо прервал его: «В чем заключается план?»

«Как бы вам понравилась возможность нажать на кнопку и тут же взорвать весь Пераз — стереть его с лица Этельринды-Кордас?» — спросил Милтон, пытаясь изобразить на своем невыразительном лице нечто вроде презрительной усмешки.

Лорды Дреке, Уфия, Анфаг, Турсте и другие выпрямились на стульях: «Но вы же утверждаете, что не можете закупить оружие!»

«Я могу закупить горнодобывающее оборудование. Известно ли вам, что туннелепроходческий комбайн может покрыть расстояние до Пераза примерно за тридцать суток? Кроме того, я могу закупить взрывчатку. Никаких проблем».

Дреке сплюнул на пол: «Почему мы не подумали об этом сами? Нам не пришлось бы снова и снова заниматься всем этим древним притворством, всей этой изощренной канителью!»

«О каком притворстве вы говорите? — поинтересовался Милтон. — О какой канители?»

«Неважно, неважно. И сколько все это будет стоить?»

Милтон подошел к компьютеру, пробежался пальцами по клавишам: «Предлагаются восемь или даже десять моделей туннелепроходческих машин. Одна — с механическими клещами, другие с ротационными бурильными головками. А вот это устройство, — Милтон указал на голографию, — плавит породу впереди и формирует из нее стенки цилиндрического тоннеля, покрытые плотным толстым слоем стекла». Он вызвал на экран еще одно изображение: «Эта модель плавит породу, формирует из нее строительные блоки и загружает блоки на конвейер. Она дешевле — и лучше соответствует нашим целям, так как она не производит почти никакого шума».

«Так сколько же она стóит?» — нетерпеливо спросил Анфаг.

«Модель, выплавляющая туннель диаметром два с половиной метра, предлагается за триста тысяч долларов. Я мог бы договориться о пятипроцентной скидке, если вы заплатите наличными. Взрывчатка? Еще двадцать или тридцать тысяч. Вы же хотите, чтобы в Перазе камня на камне не осталось, не так ли? Потребуется, конечно, квалифицированная бригада: маркшейдер, три оператора, три механика, техник по обслуживанию силового блока, инженер-взрывник, специалист по прокладке откаточного пути, три оператора откаточных вагонеток, бухгалтер, кассир, кибернетик. Мы привезем временные сборные дома — вам не придется освобождать еще какие-либо помещения. Неквалифицированных рабочих можно набрать из числа местных жителей».

«И во сколько все это обойдется?» — спросил Анфаг.

«Примерно в полмиллиона долларов, включая десять процентов, причитающиеся «Зодиаку»».

Лорды-фроны закатили глаза. «Кругленькая сумма!» — нараспев произнес Уфия.

Милтон пожал плечами: «Во сколько, по-вашему, обойдется современное оружие — даже если бы вы могли его достать?»

Дреке деловито сказал: «Наш союзник из компании «Зодиак» предложил целесообразный план! Кто из нас настолько скуп, чтобы не приветствовать возможность разнести Пераз вдребезги, раз и навсегда?»

«И обойдется это, на самом деле, в какие-то гроши...» — размышлял вслух Анфаг.

«Так тому и быть! — заявил Уфия. — Введем специальный налог, и все это не слишком ударит по нашим карманам».

«Выпишите мне чек с вашего счета в банке «Кордас» в Виландии, — предложил Милтон, — и я приведу в действие проект прокладки туннеля».

Взглянув на запрос Милтона Хэка, Эдгар Зариус сначала недоуменно нахмурился, но затем медленно кивнул. Поразмышляв немного, он позвонил Лузиане Ладлоу, каковую в конечном счете нашли на даче «Яхт-клуба св. Франциска», неподалеку от гавани.

Ее лицо появилось на экране: «Да?»

«Ничего особенного, — отозвался Эдгар. — Просто я подумал, что тебе любопытно было бы узнать новости с Этельринды-Кордас».

Пару секунд Лузиана не могла вспомнить, о чем шла речь: «Ах да, разумеется! Мне почему-то показалось... Впрочем, неважно. Это планета, куда..., — она обернулась, чтобы что-то сказать кому-то, кого Эдгар не мог видеть. — Этельринда-Кордас в системе Кордаса, там мы заключили два дурацких контракта. Надо полагать, они нас разорили и выставили на посмешище, как я и предсказывала?»

«Не так уж они смехотворны, — чопорно возразил Эдгар. — Хэку удалось справиться с ситуацией — я знал, что он что-нибудь придумает. Я получил от него заявку на поставки горнодобывающего оборудования, материалов, запасов, специалистов — довольно-таки многочисленного персонала. Все это в какой-то степени рискованно, разумеется...»

Брови Лузианы превратились в прямую линию над прекрасными голубыми глазами. Она терпеть не могла, когда действительность не оправдывала ее ожидания: «Заявку? Как насчет оплаты?»

«Все это финансируется клиентами. Несмотря на его причуды, Хэк обычно соблюдает правила».

«Не знаю, кого следует благодарить в первую очередь, — резко обронила Лузиана, — тебя или несносного зануду Хэка!» Она прервала связь — на экране Эдгара остались только красные концентрические круги.

Эдгар бледно улыбнулся. В конце концов, он мог себе позволить слегка позлорадствовать. Его проницательность, его деловой нюх получили подтверждение. Милтон Хэк отказался заключать договор с Саболом и неодобрительно отзывался о договоре с Фронусом, Лузиана высмеивала оба контракта — но теперь целесообразность и достаточная надежность обоих соглашений были продемонстрированы.

Туннелепроходческие машины, вместе с принадлежностями, доставили в Виландию в одном огромном контейнере. Милтон приказал разделить оборудование и упаковать его в два сходных контейнера поменьше, после чего организовал их доставку в Пераз и Грангали, соответственно.

Две бригады прибыли через несколько дней, и на протяжении некоторого времени Милтон Хэк был занят сверх головы. Прокладку туннеля, ведущего под Грангали, начали в пункте неподалеку от границы, скрытом от наблюдения со стороны Фронуса плотной рощей дикаллиптических саподилл.

Туннель, ведущий под Пераз, начинался на небольшом расстоянии от первого с территории Фронуса, углубляясь в эродировавший горный отрог, содержавший пласты известняка, сланца и странной синеватой породы, которую Милтон предположительно определил как дюмортьерит.

Скорость проходки туннелей составляла в среднем полтора километра в сутки, на глубине примерно ста метров под поверхностью. Каждая проходческая машина излучала с переднего конца мощный поток тепла; порода, независимо от ее состава, плавилась, превращаясь в магму, из которой затем формовались стекловидные кирпичи, автоматически загружавшиеся в вагонетки, а вагонетки откатывались к устью туннеля, где кирпичи складывали в штабели под сенью деревьев.

Милтон проводил половину времени в Фронусе, а другую половину — в Саболе, совещаясь со знатью обеих столиц. И лордов Фронуса, и герцогов Сабола впечатлила эффективностью организации работ компанией «Зодиак» — репутация Милтона Хэка заметно возросла в их глазах.

Через тридцать пять дней после начала проходки маркшейдер, ответственный за прокладку туннеля под Пераз, объявил, что требования Милтона были удовлетворены. Туннель описывал окружность под городом, с несколькими ответвлениями, ведущими под окраинные районы.

Туннелепроходческую машину извлекли на поверхность; инженер-взрывник нагрузил вагонетки ящиками с взрывчаткой, электронными таймерами и детонаторами, схемами и расписаниями взрывных работ.

Примерно через три дня то же самое стало происходить в Саболе — проходка туннеля, ведущего под Грангали, завершилась.

Занимая привычные места за столом в кабинете Милтона на третьем этаже Гостеприимной Палаты, лорды-фроны торжествовали, едва сдерживая буйные проявления радости. Служители подали им кувшины дымчатого коричневатого вина и продолговатые миски с «кишкодером» — стимулирующим жажду жгучим черным паштетом, популярным как среди фронов, так и у саболов.

Конклав понемногу успокоился, и лорд Дреке повернулся к Милтону: «Каковы перспективы на ближайшее время?» Он подмигнул собравшимся вокруг стола с неподражаемым выражением слоновьего лукавства.

«Как вам известно, — ответил Милтон, — проект готов к осуществлению. Непосредственно под Перазом заложены, в точно рассчитанной конфигурации, заряды, способные стереть с лица планеты этот, с позволения сказать, «город», скорее напоминающий свинарник».

Дреке моргнул: «Никогда не представлял себе Пераз в виде свинарника. Он во многом похож на Грангали...»

«Не время предаваться сентиментальным сожалениям! — воскликнул лорд Уфия. — Это столица саболов! Она должна быть уничтожена!»

«Я готов собственноручно нажать на кнопку, приводящую в действие детонаторы!» — вызвался лорд Анфаг.

«Лучше предоставьте мне взять на себя такую ответственность, — возразил Милтон. — Взрыв произойдет послезавтра, часа через три после восхода солнца. Если кто-нибудь желает находиться там, откуда удобно будет наблюдать за этим событием, предлагаю собраться на берегу в устье Веселоросистой реки или на хребте Брыкливой Лошади».

На следующий день Милтон отвез туннелепроходческие бригады и административный персонал в Сеприссу: фроны и саболы могли вести себя непредсказуемо, особенно в возбужденном состоянии.

Прошла ночь — благоуханная, теплая летняя ночь, покой которой нарушали только отзвуки праздничных попоек в Перазе и Грангали. Милтон решил выспаться на борту «Мерлина», приземлившись на западном отроге Опаловых гор.

Взошло солнце — Мартин-Кордас; Милтон проснулся и вышел из аэромобиля, чтобы размять ноги. Теперь ему оставалось только ждать. Он присел на выступ скалы, глядя вниз, на долину. Слева, едва заметный за разлившейся Веселоросистой рекой, виднелись серые и черные кварталы Пераза. Справа, чуть ближе, находился Грангали.

Солнце поднималось по небосклону. Милтон взлетел на «Мерлине», остановил машину в воздухе над Грангали и рассмотрел в макроскоп пустошь к югу от города. Там никого не было — этот район полностью обезлюдел. Милтон взял маленькую черную коробочку с надписью «Грангали», разместил ее на панели управления и нажал указательным пальцем кнопку на коробочке.

Пустошь взорвалась огромным облаком грязной пыли, мусора и камней. Милтон удовлетворенно кивнул: превосходно! Именно так, как это должно было выглядеть.

Примерно через полминуты раздался еще один взрыв, в ста метрах к северу от первого, затем еще один и еще — каждый угрожающе приближался на сто метров к окраине столицы. Из жалких лачуг на краю города высыпали их обитатели, столпившиеся на улицах и с изумлением наблюдавшие за подступающим фронтом уничтожения. Горожане стали отходить на север, опасаясь падающих с неба обломков. Последовали дальнейшие взрывы, сокрушавшие южные трущобы Грангали и гнавшие горожан на север. По всему городу началась суматоха — жители в панике бежали на север.

Милтон развернул аэромобиль и полетел в Сабол; «Мерлин» завис над грязевыми отмелями к востоку от Пераза. С первого взгляда было ясно, что на отмелях никого не было. Снова, таким же аккуратным движением, Милтон прикоснулся указательным пальцем к кнопке установленной на панели управления коробочки с надписью «Пераз». Грязевые отмели взлетели на воздух.

Через неделю Милтон впихнул Дреке, Уфию, Гассмана и Бодо в «Мерлин» и, разогнавшись до максимальной скорости, повел дрожащую от напряжения машину на запад. Пролетая над Опаловыми горами, знатные вояки указывали пальцами то на одно, то на другое место, вспоминая старые боевые кампании. Через некоторое время машина уже летела над лесом, граничившим с Парнассусом. Постепенно спускаясь по диагонали, Милтон приземлился на лугу у дворца Кирила Дибдена.

Девица в полупрозрачном длинном белом платье вышла, чтобы поинтересоваться целью его прибытия, и Милтон сказал, что хотел бы получить аудиенцию у Дибдена. Разведя руки в стороны, девица присела в изящном реверансе и провела посетителей в приятный тенистый сад, где другие девицы подали им ароматные пирожные и мягкое сладкое вино. Милтон заметил, что лорды Фронуса и вельможи Сабола, с отвращением хмыкавшие и фыркавшие при виде «изнеженных деликатесов» и «сентиментальной чувствительности», с удовольствием устроились в удобных креслах и с не меньшим наслаждением оценили вино, пирожные и внешность привлекательных девиц. Милтон подтолкнул локтем лорда Дреке: «Вот так вы будете жить в своем новом городе!»

Дреке прокашлялся, прочистил нос и сплюнул: «В некоторых отношениях наши старые привычки лучше». Он еще раз сплюнул под стол: «А в некоторых — нет».

Появился Кирил Дибден, неодобрительно улыбнувшийся при виде незваных гостей: «Какова причина вашего неожиданного визита? Чем я заслужил такую честь?»

Милтон представил спутников: «Думаю, вам будет любопытно узнать о союзе фронов и саболов. С тем, чтобы проводить более успешную внешнюю политику, правящие элиты обеих стран решили сформировать единое правительство».

«Вот как! Действительно, весьма любопытно! — воскликнул Кирил Дибден. — Поздравляю вас, и желаю всего наилучшего!» Он приказал подать больше вина.

«Мы приехали, чтобы познакомиться с вашими методами, — продолжал Милтон. — Мы надеемся в чем-то вам подражать, когда будет построена новая столица».

«Надо полагать, мне следует считать себя польщенным таким вниманием», — откликнулся Дибден.

«На протяжении следующего года вам предстоит часто иметь дело с фронами и саболами, — заверил его Милтон. — Мои клиенты издавна враждовали, но теперь желают наладить дружественные связи».

«Гм! В самом деле... Это всё, конечно, очень замечательно. Тем не менее, мы в Парнассусе ведем тихую, мирную жизнь и редко принимаем посетителей...»

Прошел час. Вельможные вояки понемногу развеселились. Несмотря на тревожное предупреждение Дибдена, лорд Дреке попытался поймать одну из девиц. Но девица ускользнула; четыре знатных гостя вернулись на свои места и успокоились. Милтон предложил Дибдену прогуляться по берегу небольшого пруда, украшавшего сад, и побеседовать наедине.

Дибден не замедлил поделиться своим негодованием по поводу того, чтó он рассматривал, как грубое нарушение приличий и неблагодарность со стороны Милтона Хэка: «Я затратил невероятные деньги на систему пограничного контроля, позволяющую мне изолировать Парнассус от этих головорезов! А теперь вы пересекли границу вместе с ними и привели их ко мне во дворец, даже не испросив разрешения!»

«Говорите потише! — предупредил его Милтон. — Пока что они очень хорошо себя ведут, не провоцируйте их. А не то они проделают туннель под вашей границей, пользуясь новым горнодобывающим оборудованием, и ворвутся в спальни всех ваших драгоценных служанок».

Дибден с подозрением покосился на Милтона: «Честно говоря, не понимаю, чем вы занимаетесь, и мне это не нравится. Возникает впечатление, что вы пытаетесь меня запугать».

«В той мере, в какой вы этого заслуживаете, — пожалуй, довольно-таки резким тоном произнес Милтон. — Вы уговорили фронов и саболов — по отдельности, разумеется — заключить контакты об организации правительств. Более того, вы сами подготовили текст этих договоров... — Милтон поднял руку, призывая к молчанию Дибдена, собравшегося разразиться гневными протестами. — Вы убедили их в том, что управляющие корпорации предоставят им оружие массового поражения с тем, чтобы они могли уничтожить друг друга в кратчайшие сроки».

«Смехотворно!» — фыркнул Дибден.

«Каковы были ваши побуждения? Допускаю, что вы желаете расширить территорию Парнассуса, получив доступ к побережью. Допускаю также, что вас раздражает необходимость постоянно охранять вашу границу».

«Допустите также, что я ненавижу сам факт существования этих животных! Бессердечные убийцы, вульгарные, вонючие, тупые скоты!»

«Они — клиенты корпорации «Зодиак», — парировал Милтон, — и никогда не сделают подкоп под границу Парнассуса, если Парнассус тоже станет клиентом «Зодиака»».

Кирил Дибден резко развернулся на каблуках: «Вы намекаете на возможность заключения мной контракта с вашей компанией об управлении Парнассусом?»

«Вот именно».

«Это вымогательство, чистой воды!»

Милтон пожал плечами: «С волками жить — по-волчьи выть. Вы намеревались принести меня в жертву, подготовив контракт саболов — это трудно назвать благотворительностью. С другой стороны, договор с «Зодиаком» может принести вам пользу. Мы сведем к минимуму ваши затраты, воспрепятствуем грабежам, не допустим прокладки туннелей и, в целом и в общем, избавим вас от лишней головной боли».

Дибден принялся было сдавленным голосом отказываться даже от рассмотрения предложения Милтона. Но он прервался, дернул себя за бороду, заложил руки за спину: «Очень хорошо. Давайте попробуем. Возможно, это даже послужит моим интересам. Но я настаиваю на жестких договорных условиях и на выборе только того персонала, который будет устраивать меня во всех отношениях...»

Голос в трубке дрожал от страха или от волнения — секретарша-телефонистка приемной УПИП [5] в Вашингтоне не могла понять, от чего именно; звонивший просил, чтобы его соединили с «кем-нибудь из начальства». Секретарша спросила, по какому делу звонил этот человек, объяснив, что в УПИП было множество отделов и подразделений.

«Это не подлежит разглашению, — ответил голос. — Мне нужно поговорить с кем-нибудь из руководителей, с кем-нибудь, кто связан с важнейшими секретными проектами».

«Псих!» — подумала секретарша и решила уже соединить сумасшедшего с отделом связей с общественностью. Как раз в этот момент по вестибюлю проходил Пол Берк, помощник директора отдела исследований. Берк, высокий человек 37 лет, однажды женатый, но давно разведенный, передвигался слегка развинченной походкой и внушал окружающим уверенность своей ничем не примечательной внешностью. Женщины, как правило, считали его привлекательным; секретарша воспользовалась возможностью привлечь его внимание. Она пропела: «Господин Берк, вы не поговорите с этим человеком?»

«С каким человеком?» — поинтересовался Берк.

«Не знаю. Он очень возбужден. Хочет, чтобы его соединили с кем-нибудь из начальства».

Берк взял трубку: «Пол Берк вас слушает».

«Не могли бы вы сказать, какую должность вы занимаете?» — голос говорившего сразу вызывал представление о пожилом человеке, серьезном, придающем себе большое значение и переминающемся с ноги на ногу от нетерпения.

«Я — помощник директора отдела исследований», — сказал Берк.

«Означает ли это, что вы — ученый? — осторожно спросил звонивший. — Здесь такое дело... его нельзя обсуждать с кем попало».

«Да, меня можно назвать ученым. В чем заключается ваша проблема?»

«Господин Берк, вы никогда бы мне не поверили, если бы я рассказал вам об этом по телефону, — голос задрожал сильнее. — Я сам едва могу поверить тому, что узнал».

Берк слегка заинтересовался. В голосе говорившего слышалась искренняя тревога, от которой становились дыбом волосы на загривке. Тем не менее, какой-то инстинкт — подсознательная догадка, интуиция — советовал не связываться с этим настойчивым стариком.

«Мне нужно с вами встретиться, господин Берк — с вами или с кем-нибудь из работающих у вас ученых. С одним из лучших ученых», — голос звонившего почти затих, но сразу вернулся — так, как если бы он на мгновение отвернулся от телефонной трубки.

«Если бы вы могли объяснить, в чем заключается проблема, — осторожно отозвался Берк, — я мог бы вам помочь».

«Нет! — отказался его собеседник. — Вы подумаете, что я сошел с ума. Вы должны придти сюда. Обещаю вам — вы найдете нечто, чего не могли себе представить в самых фантастических снах».

«Это довольно-таки смелое заявление, — сказал Берк. — Не могли бы вы по меньшей мере намекнуть на то, чтó вас так волнует?»

«Вы подумаете, что я спятил. Может быть, так оно и есть, — старик напряженно, истерически рассмеялся. — Хотел бы я, чтобы это было так!»

«Как вас зовут?»

«Вы приедете?»

«Я пришлю кого-нибудь».

«Этого недостаточно. Вы пришлете ко мне полицию, а тогда — тогда — случится беда!» Последние слова старик почти прошептал.

Берк наклонился к телефонистке: «Проследите, откуда он звонит». В трубку он сказал: «С вами может случиться какая-то беда? Вам кто-нибудь угрожает?»

«Нет-нет, господин Берк! Ничего подобного! А теперь скажите мне правду: вы сможете со мной встретиться — безотлагательно? Я должен это знать!»

«Не смогу, если вы не назовете достаточную для этого причину».

Старик глубоко вздохнул: «Хорошо. Слушайте! И не говорите потом, что я вас не предупредил. Я...» Связь оборвалась.

Берк смотрел на телефонную трубку со смешанным ощущением неприязни и облегчения. Повернувшись к секретарше, он спросил: «Что-нибудь получилось?»

«Мне не хватило времени, господин Берк. Он слишком скоро отсоединился».

Берк пожал плечами: «Скорее всего, какой-то помешанный... Тем не менее...» Он отвернулся — у него по спине все еще бегали мурашки. Берк поднялся к себе в кабинет, куда через некоторое время зашел доктор Ральф Тарберт, физик и математик, деливший свое время между Брукхэйвенской лабораторией и УПИП. Тарберт, лет пятидесяти с лишком, отличался красивым худощавым лицом, мускулистым телосложением и копной белоснежных волос, которой он очень гордился. В отличие от Берка, носившего, как правило, слегка помятые твидовые пиджаки и фланелевые брюки, Тарберт одевался в элегантные консервативные костюмы, темно-синие или серые. Он не только признавал свой интеллектуальный снобизм, но и цинично похвалялся им, иногда раздражая Берка своим легкомыслием.

Незаконченный телефонный разговор все еще беспокоил Берка. Он рассказал о нем Тарберту — тот, как можно было ожидать, отмахнулся беззаботным жестом.

«Человек чего-то боялся, — размышлял вслух Берк. — В этом нет никаких сомнений».

«Он заглянул в опустевшую пивную кружку и увидел дьявола».

«Нет, он был трезв, как стеклышко. Знаешь ли, Ральф... мне что-то подсказывает, что он действительно попал в какую-то переделку. Наверное, мне следовало с ним встретиться».

«Прими таблетку успокоительного, — посоветовал Тарберт. — А теперь давай обсудим наш ускоритель электронов...»

Вскоре после полудня посыльный принес в кабинет Берка небольшой пакет. Берк расписался в ведомости и рассмотрел посылку. Его имя и адрес были указаны печатными буквами, шариковой ручкой; под адресом бросалась в глаза надпись:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО! НЕ ОТКРЫВАТЬ В ПРИСУТСТВИИ ПОСТОРОННИХ ЛИЦ!»

Берк разорвал упаковку. Внутри он нашел картонную коробочку, содержавшую выпавший на ладонь металлический диск размером с долларовую монету. Диск казался одновременно легким и тяжелым — массивным, и в то же время практически невесомым. Берк не сдержал тихое удивленное восклицание и опустил ладонь. Диск продолжал висеть в воздухе, после чего стал медленно, постепенно подниматься.

Берк уставился на диск, поймал его. «Что за черт? — пробормотал он. — Антигравитация?»

Зазвенел телефон. Прежний голос тревожно спросил: «Вы получили посылку?»

«Только что», — ответил Берк.

«Теперь вы приедете? Немедленно?»

Берк глубоко вздохнул: «Как вас зовут?»

«Вы приедете? Один?»

«Приеду», — сказал Берк.

Сэм Гиббонс, вдовец, уже два года как отошел от дел и продал свое успешное предприятие по сбыту подержанных автомобилей в городке Бьюэлтон, штат Виргиния, в ста километрах от Вашингтона. Два его сына учились в колледже, и он один занимал большой кирпичный дом на гребне холма, в трех километрах от города.

Он встретил Берка у ворот — чопорный субъект лет шестидесяти, с грушевидной фигурой и дружелюбной физиономией. В данный момент, однако, лицо его дрожало и покрылось розовыми пятнами. Гиббонс проверил, действительно ли Берк приехал один, и убедился в том, что Берк — занимающий влиятельную должность и пользующийся высокой репутацией ученый, специалист «по космическим исследованиям, космическим лучам и всяким таким вопросам».

«Не подумайте, что я зря придираюсь, — нервно извинился Гиббонс. — По-другому просто нельзя. Сами увидите через несколько минут. Слава богу, теперь я смогу от всего этого избавиться». Он надул щеки, глядя в сторону своего дома.

«Что происходит? — спросил Берк. — От кого вы хотите избавиться?»

«Вы скоро всё узнáете», — хрипло ответил Гиббонс. Берк заметил, что собеседник едва держался на ногах от усталости, глаза у него покраснели. «Мне осталось только провести вас к себе домой, — продолжал Гиббонс. — Больше от меня ничего не требуется. После этого все будет зависеть от вас».

Берк взглянул на подъездную дорогу, ведущую к дому: «Что меня ждет?»

Гиббонс нервно похлопал его по плечу: «Ничего, все в порядке. Просто-напросто, вас...»

«Я не сделаю ни шагу, пока не узнаю, кто меня ждет в вашем доме», — сказал Берк.

Гиббонс пугливо обернулся через плечо: «Человек с другой планеты! — выпалил он, испуганно облизывая губы. — Может быть, с Марса — откуда мне знать? Он заставил меня позвонить кому-нибудь, с кем он мог бы поговорить — вот почему я с вами связался».

Берк разглядывал фасад здания. За окном, закрытым полупрозрачными шторами, он заметил высокую широкоплечую фигуру. Ему и в голову не пришло сомневаться в словах Гиббонса. Он неуверенно рассмеялся: «Это большая неожиданность!»

«Вы это мне говорите?» — пожал плечами Гиббонс.

Колени Берка онемели и дрожали; он никак не мог заставить себя двигаться. Берк спросил, тихо и напряженно: «Откуда вы знаете, что он с другой планеты?»

«Он так сказал, — отозвался Гиббонс. — И я ему поверил. Этому невозможно не поверить — вы сами увидите».

Берк глубоко вздохнул: «Хорошо! Пойдемте. Он говорит по-английски?»

Гиббонс бледно усмехнулся: «Из какой-то коробки. У него на животе коробка, она разговаривает».

Они подошли к дому. Гиббонс открыл дверь и поманил Берка за собой. Берк зашел и сразу остановился в прихожей.

Ожидавшее его существо было человекоподобным, но очевидно приобрело эту форму не тем эволюционным путем, которым следовали предки Берка. Инопланетянин с шершавой серой кожей, напоминавшей слоновью шкуру, был сантиметров на десять выше Берка. У него были узкая продолговатая голова и узкая, но выпуклая грудь; глаза, оттенка светлого пива, ничего не выражали и казались слепыми, как окатыши кварца. Над его черепом поднимался костный гребень с тремя торчащими костными выростами. Пересекая лоб, от головного гребня спускался нос, тонкий и кривой, как ятаган. Руки и ноги инопланетянина были оплетены жилами, как веревочной сетью.

Берк, онемевший от шока, вызванного невероятной ситуацией, постепенно приходил в себя. Разглядывая инопланетянина, он угадал в нем жестокий, яростный интеллект и ощутил невольные отвращение и недоверие — хотя и пытался сдерживать эти эмоции. «Конечно же, — думал он, — существо с другой планеты кажется мне странным и неприятным — как могло быть иначе?» Пытаясь компенсировать первоначальную реакцию, Берк произнес с сердечностью, прозвучавшей притворно даже для него самого: «Меня зовут Пол Берк. Насколько мне известно, вы понимаете наш язык?»

«Мы изучали вашу планету много лет», — голос, произносивший слова раздельно и отчетливо, доносился из устройства, висевшего на груди инопланетянина: приглушенный, искусственный голос, сопровождавшийся присвистами, жужжанием, щелчками и стрекотом, исходившими из вибрирующих пластин, расположенных в продольном углублении грудной клетки существа. «Надо полагать, — подумал Берк, — этот же аппарат переводит английские слова на его язык щелчков и чириканья».

«Мы хотели посетить вас раньше, но для нас это небезопасно», — прибавил инопланетянин.

«Небезопасно? — Берк недоумевал. — Не понимаю, почему бы это было опасно, мы не варвары. Где находится ваша родная планета?»

«Очень далеко от вашей солнечной системы. Ваши астрономические термины мне неизвестны. У вас нет названия для нашей планеты. Мы называем ее «Иксакс». Меня зовут Пттду-Апиптикс». Аппарат-переводчик явно испытывал затруднения, пытаясь воспроизводить человеческие звуки «л» и «р», сопровождая их скрежетом и треском глоттального механизма. «Ты — один из ученых вашего мира?»

«Я — физик и математик, — подтвердил Берк, — хотя в настоящее время занимаю административную должность».

«Хорошо!» — Пттду-Апиптикс поднял руку; его ладонь повернулась в сторону Сэма Гиббонса, тревожно наблюдавшего за происходящим из угла прихожей. Небольшой плоский инструмент в руке инопланетянина произвел громкий треск — подобно молотку, разбившему кусок льда. Воздух задрожал. Гиббонс крякнул и свалился на пол, превратившись в странную округлую груду плоти, из которой, казалось, исчезли все кости.

Берк испуганно ахнул. «Эй! Подождите-ка! — запинаясь, выдавил он. — Что вы делаете?»

«Этот человек не должен говорить с другими, — объяснил Апиптикс. — Мое задание имеет большое значение».

«К чертям собачьим ваше задание! — взревел Берк. — Вы нарушили наши законы! Это не...»

Пттду-Апиптикс прервал его: «Убийство иногда необходимо. Тебе придется изменить образ мышления, потому что я намерен воспользоваться твоей помощью. Если ты откажешься, я тебя убью и найду другого специалиста».

Берк не мог найти слов. Наконец он хрипло произнес: «Что вам от меня нужно?»

«Мы отправимся на Иксакс. Там ты узнаешь».

Берк осторожно возразил — так, как если бы он обращался к маньяку: «Я не могу отправиться на вашу планету. Это было бы чрезвычайно неудобно, меня ждет работа. Предлагаю вам поехать вместе со мной в Вашингтон...» Он прервался, смущенный явно ироническим молчанием инопланетянина.

«Мне нет никакого дела ни до твоего удобства, ни до твоей работы», — сказал Апиптикс.

Берк задрожал и наклонился вперед, едва сдерживая вспышку дикого гнева. Пттду-Апиптикс продемонстрировал оружие: «Не подчиняйся эмоциональным стимулам». Физиономия инопланетянина покривилась, изобразив нечто вроде гримасы отвращения — это было единственное сокращение его лицевых мышц, которое до сих пор удалось заметить Берку. «Если хочешь жить, иди со мной». Апиптикс стал отступать спиной вперед к выходу на заднее крыльцо.

Заставляя двигаться непослушные ноги, Берк последовал за ним. Они вышли на задний двор, где Гиббонс устроил плавательный бассейн и выложенный кафельной плиткой участок для барбекю.

«Мы подождем здесь», — сказал Апиптикс. Он неподвижно стоял, глядя на Берка с бесчувственным вниманием насекомого. Гнев и тревога не давали Берку говорить. Неоднократно он наклонялся было, чтобы наброситься на ксаксана, невзирая на последствия — и каждый раз отказывался от этого намерения, замечая плоский инструмент в шершавой серой руке.

Из неба спустился тупоконечный металлический цилиндр размером с большой автомобиль. Раскрылась секция цилиндра. «Заходи!» — приказал Апиптикс.

Берк в последний раз взвесил свои шансы. Шансов не было. Спотыкаясь, он забрался в цилиндр. Секция закрылась. Сразу возникло ощущение быстрого движения.

Берк спросил, с огромным трудом удерживаясь от крика: «Куда вы меня везете?»

«На Иксакс».

«Зачем?»

«Чтобы ты мог узнать, чтó от тебя ожидается. Мне понятно твое раздражение, я знаю, что ты недоволен. Тем не менее, тебе придется смириться с мыслью о том, что твоя жизнь изменилась, — Апиптикс отложил в сторону оружие. — С твоей стороны бесполезно...»

Берк больше не мог сдерживаться. Он набросился на ксаксана — тот оттолкнул его жесткой рукой. Откуда-то появился расколовший мозг разряд лилового света, и Берк потерял сознание.

Берк очнулся в незнакомом месте — в темной камере, где пахло влажным камнем. Он ничего не видел. Под ним было нечто вроде упругого коврика; ощупывая коврик пальцами, он нашел в нескольких сантиметрах ниже холодный твердый пол.

Берк приподнялся на локте. Царила абсолютная тишина — ни звука.

Берк ощупал лицо. Щетина отросла на полсантиметра; значит, прошла неделя.

Кто-то приближался. Откуда он это знал? Никаких звуков не было — только давящее ощущение присутствия зла, почти осязаемое, как вонь.

Стены внезапно засветились — камера оказалась длинным узким помещением с изящным выпуклым потолком. Берк сел на коврике; руки его дрожали, ступни и колени онемели.

В дверном проеме появился Пттду-Апиптикс или кто-то похожий на него. Едва дыша от нервного напряжения, Берк поднялся на ноги — от голода у него кружилась голова.

«Где я?» — хриплым, гортанным голосом спросил он.

«Мы на Иксаксе», — произнесла коробка на груди Апиптикса.

Берк не знал, чтó сказать; у него перехватило дыхание.

«Пошли!» — сказал ксаксан.

«Не пойду», — колени Берка ослабли, он снова опустился на коврик.

Пттду-Апиптикс исчез в коридоре. Через некоторое время он вернулся с двумя другими ксаксанами, катившими металлический шкафчик на роликах. Схватив Берка, они засунули трубку ему в пищевод и закачали ему в желудок теплую жидкость. Закончив, они бесцеремонно выдернули трубку и удалились.

Апиптикс молча стоял; прошло несколько минут. Берк лежал на спине, наблюдая за ксаксаном из-под опущенных век. Несмотря на демонический характер убийцы-инопланетянина, в его внешности было некое странное величие. На спине у него висела гладкая черная оболочка, напоминавшая надкрылья жука; на голове он носил шлем из полосчатого металла с шестью угрожающего вида шипами, торчащими из гребня. Берк слегка задрожал и закрыл глаза — его охватили неприятная слабость и ощущение беспомощности в присутствии злобного, безжалостного и могущественного существа.

Прошло еще минут пять; тем временем организм Берка постепенно приобретал жизнеспособность. Он пошевелился, открыл глаза и раздраженно произнес: «Надо полагать, теперь вы можете мне объяснить, зачем меня сюда привезли».

«Когда ты будешь готов, — ответил Пттду-Апиптикс, — мы поднимемся на поверхность. И ты узнаешь, чтó от тебя требуется».

«То, что вам от меня нужно, и то, что вы от меня получите — разные вещи», — прорычал Берк. Притворившись расслабленным, он снова опустился на коврик.

Пттду-Апиптикс повернулся и ушел, а Берк проклинал себя за несдержанность. Чего он мог добиться, лежа здесь в темноте? В камере его не ожидало ничего, кроме скуки и неуверенности в будущем.

Пттду-Апиптикс вернулся через час: «Ты готов?»

Берк молча поднялся на ноги и последовал по коридору к подъемнику за облаченной в черную оболочку фигурой. В кабине подъемника ему пришлось стоять почти вплотную к ксаксану, и Берк подивился реакции своей кожи, покрывшейся пупырышками. Ксаксан был существом типичной человекообразной формы: почему Берк испытывал к нему инстинктивное отвращение? Объяснялось ли это безучастной безжалостностью инопланетянина? «Может быть, — думал Берк. — И все же...»

Ксаксан прервал размышления Берка: «Возможно, ты задаешь себе вопрос: почему мы живем глубоко под поверхностью?»

«Я задаю себе множество вопросов».

«Война загнала нас под землю — война, подобной которой никогда не знала ваша планета».

«И эта война продолжается?»

«На Иксаксе война кончилась — мы очистили этот мир от читумихов. Теперь мы снова можем появляться на поверхности».

Прозвучала ли в словах ксаксана какая-то эмоция? Берк не был в этом уверен. Возможен ли вообще разум без эмоций? Как бы то ни было, эмоции ксаксана, конечно же, не обязательно соответствовали человеческим; тем не менее, разумные существа должны разделять какие-то общие точки зрения, их должны объединять хотя бы некоторые аспекты сознательного существования — такие, как стремление выжить, удовлетворение достижением цели, любопытство, удивление...

Подъемник остановился. Ксаксан вышел наружу и направился дальше по коридору. Берк неохотно следовал за ним, перебирая в уме десятки диких, практически неосуществимых замыслов. Каким-то образом, в какой-то момент он должен был оказать сопротивление. Пттду-Апиптикс не уготовил ему ничего хорошего; любое действие было предпочтительно по сравнению с безвольным подчинением. Нужно было найти оружие, драться, бежать, прятаться — что-нибудь, что угодно!

Апиптикс развернулся на месте и резко поторопил Берка искусственным голосом из коробки: «Пошли!» Берк медленно приблизился к нему. Действовать? Берк язвительно усмехнулся и расслабился. Действовать — как? Пока что ксаксаны не били и не пытали его, но это еще ничего не значило... Странный отрывистый звук заставил Берка встрепенуться и остановиться: ужасное стрекочущее стаккато. Для того, чтобы понять этот звук, не нужно было понимать язык ксаксанов — язык боли универсален.

У Берка задрожали колени. Он прислонился к стене ладонью. Стрекот прервался, превратился в вибрирующее жужжание, постепенно затих.

Ксаксан бесстрастно наблюдал за ним. «Пошли!» — повторила коробка автомата-переводчика.

«Что это было?» — прошептал Берк.

«Увидишь».

«Я не пойду дальше».

«Пошли! Или тебя понесут».

Берк колебался. Ксаксан подступил к нему. Берк гневно двинулся вперед.

Откатилась в сторону металлическая дверь — из проема дул холодный ветер с гниловато-кислым привкусом. Перед ними открылся самый унылый, самый мрачный ландшафт из всех, какие Берку привелось видеть. Горы, похожие на крокодиловы зубы, окаймляли горизонт; небо затянули черные и серые тучи, влачащие похоронные вуали дождя. Простирающаяся внизу равнина покрылась крошевом развалин. Заржавевшие, искореженные металлические перекладины торчали в небо, как ноги засохших насекомых; стены обвалились грудами черных кирпичей и грязной желтовато-коричневой плитки; отдельные участки стен, еще сохранявшие вертикальное положение, поросли плесенью угрюмых оттенков. Во всем этом горестном пейзаже не было ничего свежего, ничего живого, никакого ощущения возможности изменений или улучшений — только запустение, только безнадежность. Берк не мог не почувствовать укол сострадания к обитателям Иксакса, каковы бы ни были их прегрешения и жестокости... Он обернулся к единственному невредимому зданию, откуда он вышел с Апиптиксом. Рядом, в загоне, он заметил какое-то движение. Берк пригляделся, бросил на Апиптикса изумленный оценивающий взгляд и снова уставился на темные фигуры в загоне. Люди? Или ксаксаны?

Коробка на груди Пттду-Апиптикса ответила на невысказанный вопрос: «Это все, что осталось от племени читумихов. Других больше нет. Выжили только таупту».

Пригнувшись, чтобы спрятать лицо от порывов пронзительного ветра, Берк медленно приблизился к жалкой кучке пленников. Оказавшись почти вплотную к сетке ограды, он рассмотрел узников. Читумихи разглядывали его столь же внимательно — точнее, словно ощупывали его глазами, а не смотрели. Их группа производила жалкое впечатление голодных оборванцев: кости проступали сквозь обтянувшую их шершавую кожу. Расовыми характеристиками они практически не отличались от таупту, но на этом сходство кончалось. Даже в позорном плену, в грязном загоне, читумихи очевидно не сдались, не упали духом. «История, древняя, как мир! — подумал Берк. — Варварство торжествует над цивилизацией». Он бросил гневный взгляд на Апиптикса — в нем он видел теперь жестокого тирана, лишенного всякого чувства порядочности и справедливости. Берка охватила внезапная ярость, удивившая его самого. У него закружилась голова — сжимая кулаки, он сделал пару шагов к предводителю таупту. Читумихи жужжали и трещали, подзуживая его — но тщетно. Тут же подошли двое дежуривших поблизости таупту. Берка схватили, оттащили от загона, прижали к стене здания и держали, пока он, задыхающийся и тщетно пытающийся вырваться, не перестал сопротивляться.

Коробка на груди Апиптикса проговорила — так, будто он не заметил тщетную попытку Берка напасть на него: «Это читумихи. Их немного, и скоро последние будут ликвидированы».

Сквозь стены из плавленого камня снова донесся ужасный вибрирующий стрекот.

«Пытка? — гортанно воскликнул Берк. — Вы пытаете читумихов — так, чтобы другие слышали?»

«Ничто не делается без причины. Пошли, ты увидишь».

«Я видел достаточно!» Берк дико озирался по сторонам. Он не замечал никакого убежища, бежать было некуда — его окружали только мокрые развалины, черные горы, дождь, ржавый металл, осыпи обломков... Апиптикс подал знак; двое таупту повели Берка обратно в здание. Берк сопротивлялся. Он лягался, повисал на руках тюремщиков, извивался всем телом — но безуспешно. Не прилагая особых усилий, таупту пронесли его по широкому короткому коридору в камеру, заполненную слепящим зеленовато-белым сиянием. Берк стоял, отдуваясь; таупту все еще держали его. Берк снова попытался вырваться, но пальцы таупту были подобны металлическим струбцинам.

«Если ты сумеешь контролировать агрессивные импульсы, — бесстрастно произнесла коробка Апиптикса, — тебя отпустят».

Берк сдержал готовый было вырваться поток жалоб и угроз. Скандалить с тюремщиками бесполезно и недостойно. Берк выпрямился, сухо кивнул. Таупту отпустили его.

Берк огляделся по сторонам. За штабелем аппаратуры, соединенной, судя по всему, электрическими проводами, почти скрывалась плоская решетка из блестящих металлических прутьев. Вплотную к стене стояли четверо ксаксанов в лохмотьях. Благодаря каким-то особенностям, которых он не мог определить, Берк распознал в них читумихов. Некое внутреннее чувство подсказывало ему, что читумихи были порядочными, добрыми, отважными существами — его естественными союзниками в борьбе против таупту... Апиптикс приблизился к нему; у него в руках было нечто вроде оправы очков без стекол.

«Пока что ты еще многого не понимаешь, — сказал Апиптикс. — Условия отличаются от тех, к которым ты привык на Земле».

Берк подумал: «Хорошо, что на Земле не такие условия!»

Апиптикс продолжал: «Здесь, на Иксаксе, живут два племени, таупту и читумихи. Они отличаются: таупту сознают присутствие нопалов, читумихи — нет».

«Нопалов? Кто такие нопалы?»

«Сейчас узнáешь. Но прежде всего я хотел бы провести эксперимент, чтобы проверить то, что можно назвать твоей «псионной чувствительностью», — Апиптикс продемонстрировал очки без стекол. — Этот прибор изготовлен из чужеродного, неизвестного тебе материала. Предлагаю тебе взглянуть на мир через эти очки».

Испытывая отвращение ко всему, что исходило от таупту, Берк отшатнулся: «Нет!»

Апиптикс протягивал ему очки. Казалось, его серую физиономию исказила усмешка — хотя ни одна мышца на ней не шевелилась: «Я вынужден настаивать».

С трудом сдерживая ярость, Берк выхватил очки из жилистой руки и надел их на глаза.

Он не заметил никаких видимых изменений, никакого оптического эффекта.

«Взгляни на читумихов, — сказал Апиптикс. — Линзы этих очков — скажем так — дополняют твое восприятие новым измерением».

Берк посмотрел на читумихов — и замер, наклонив голову вперед. На какое-то мгновение он увидел — что? Что это могло быть? Он не мог вспомнить. Берк продолжал смотреть, но линзы затуманивали зрение. Фигуры читумихов колебались, словно по ним пробегали волны. Поперек плеч и на голове каждого из них пролегло расплывчатое темное пятно, нечто вроде огромной гусеницы. Странно! Берк взглянул на Пттду-Апиптикса — и удивленно моргнул. Перед ним снова было расплывчатое пятно — или это было что-то другое? Чтó это было? Нечто невообразимое! Оно висело над головой Апиптикса — нечто сложно устроенное, не поддающееся определению, нечто пугающее, угрожающее. Берк слышал странные звуки, гортанное скрежещущее рычание: «Гхырр! Гхырр!» Откуда доносился этот звук? Берк сорвал с себя очки, дико озираясь по сторонам. Звуки исчезли.

Апиптикс разразился щелчками и жужжанием; коробка-переводчик произнесла: «Чтó ты видел?»

Берк пытался как можно точнее вспомнить то, что он увидел. «Ничего, что я мог бы выразить словами», — сказал он наконец — и при этом перестал думать о чем-либо вообще. Странно... Некоторое время он стоял, полностью ошеломленный, не понимая, чтó с ним происходило. Наконец он вспомнил, что находился не на Земле...

Берк спросил: «Чтó я должен был увидеть?»

Ответ ксаксана заглушил отрывистый, трепещущий стрекот, полный невыносимой боли. Берк схватился за голову — он шатался, как пьяный, едва держась на ногах и чувствуя сильнейшее головокружение. Читумихи тоже поддались влиянию ужасного вопля — они пригнулись, двое опустились на колени.

«Что вы делаете? — хрипло закричал Берк. — Зачем меня сюда привели?» Он не мог заставить себя взглянуть на аппаратуру в другом конце помещения.

«Это совершенно необходимо — причина очевидна. Пойдем, ты увидишь».

«Нет!» — Берк бросился к двери. Его поймали и удерживали. «Я больше не хочу ничего видеть!» — кричал Берк.

«Ты должен увидеть».

Ксаксаны развернули Берка и повели его, сопротивляющегося изо всех сил, в другой конец помещения. Ему пришлось, волей-неволей, взглянуть на механизм. На металлической решетке, лицом вниз, с растянутыми в стороны конечностями, лежал ксаксан. Его голову стягивали два обруча сложной конструкции; тугие металлические хомуты удерживали его руки, ноги и торс. Над его головой и плечами висела — практически парила в воздухе — прозрачная пленка, тонкая, как дуновение тумана. К величайшему изумлению Берка, жертва не была читумихом. На прикованном к решетке существе была одежда таупту; рядом, на столе, лежал шлем, похожий на шлем Апиптикса, с четырьмя шипами на гребне. Фантастический парадокс! Берк ошеломленно наблюдал за процессом наказания, пытки, демонстрации — что бы это ни было.

Двое таупту подошли к решетке. У них на руках были белые перчатки. Они принялись разминать и растягивать ткань, окружавшую голову жертвы. Конечности истязуемого судорожно подергивались. От обручей на его голове внезапно стал исходить беззвучно вибрирующий голубой свет — разряд какой-то энергии. Жертва стрекотала; у Берка снова закружилась голова, он напрягся, пытаясь вырваться из хватки охранников-ксаксанов. Опять промелькнул голубой разряд, опять конечности прикованного стали инстинктивно дергаться, как ноги лягушки, стимулируемой электричеством. Читумихи, стоявшие вдоль стены, жалобно пощелкивали; таупту стояли неподвижно — суровые, безжалостные.

Палачи разминали, терли, растягивали прозрачную ткань. Еще одна вспышка голубого света — еще один приступ отчаянного верещания; таупту неподвижно расслабился на решетке. Палач удалил прозрачный мешок и осторожно унес его. Двое других таупту отстегнули хомуты и бесцеремонно уложили потерявшего сознание узника на пол. После этого они схватили одного из читумихов и бросили его на решетку. Его руки и ноги зажали в хомуты — растянувшись плашмя, читумих пускал пену изо рта и в ужасе пытался вырваться из пут. Принесли невесомо плывущую в воздухе прозрачную ткань и облачили в нее голову и плечи читумиха.

Пытка возобновилась... Через десять минут читумиха, с бессильно повисшей головой, отнесли в сторону и уложили у стены.

Апиптикс протянул дрожащему Берку очки: «Взгляни на очищенного читумиха. Что ты видишь?»

Берк взглянул: «Ничего. На нем ничего нет».

«А теперь посмотри сюда. Скорее!»

Берк повернул голову, чтобы взглянуть в зеркало. Что-то плотное и пышное вздымалось у него над головой. Огромные глаза выпучились рядом с шеей. В очках что-то мелькнуло, и видéние исчезло. Зеркало затуманилось. Берк сорвал очки. В чистом гладком зеркале отражалось только его посеревшее лицо. «Что это было? — прошептал Берк. — Я что-то видел...»

«Это был нопал, — сказал Апиптикс. — Ты застал его врасплох». Апиптикс взял очки. Двое таупту схватили Берка и понесли его, вырывающегося и брыкающегося, к металлической решетке. Обнажив его руки и ноги, таупту пристегнули его к прутьям. Краем глаза Берк успел заметить злобную, бесконечно ненавистную физиономию Пттду-Апиптикса, после чего волна невыносимой боли пронеслась по его позвоночнику.

Закусив губы, Берк пытался повернуть голову. Еще один взрыв голубого света, еще один спазм боли — Берку казалось, что палачи стучали молотками по его обнаженным нервам. Шейные мышцы растянулись, он уже не мог ничего слышать — не слышал даже свои собственные вопли.

Вспышки прекратились; остались только руки в белых перчатках, разминавшие пленку, и сосущее жгучее ощущение — такое, словно затвердевший струп срывали с заживающей раны. Берк пытался биться головой о прутья решетки и стонал, мучимый агонией истязания на чужой, дьявольской, черной планете... Вспыхнул невыносимый голубой разряд; с Берка что-то стягивали, срывали, будто вытаскивая позвоночник из тела. Охваченный глубокой, безумной яростью, Берк потерял сознание.

Берк чувствовал легкое головокружение — такое, словно его опьянили эйфорическим наркотиком. Он лежал на низком упругом коврике в камере, похожей на ту, где его содержали раньше.

Он подумал о последних моментах сознательного существования — об истязании на решетке — и приподнялся, испуганный диким воспоминанием. Дверь была открыта, ее никто не охранял. Берк напряженно смотрел в коридор — мысли о возможностях побега обгоняли одна другую. Он начал вставать — и услышал шаги. Возможность была потеряна. Берк снова улегся на коврик.

В дверном проеме стоял и наблюдал за Берком Пттду-Апиптикс — жесткий и массивный, как чугунная статуя. Через несколько секунд Берк медленно поднялся на ноги, готовый почти ко всему.

Пттду-Апиптикс приблизился. Берк следил за ним с тревожной враждебностью. Тем не менее... Был ли это действительно Апиптикс? Он казался прежним; на нем был шлем с шестью шипами, коробка аппарата-переводчика висела у него на груди. Это был Пттду-Апиптикс — и все же это был не он, что-то изменилось в его внешности. Он больше не казался воплощением зла.

Коробка-переводчик произнесла: «Следуй за мной. Тебе дадут поесть, и я тебе кое-что объясню».

Берк не находил слов; судя по всему, личность его похитителя полностью изменилась.

«Ты в замешательстве? — спросил Апиптикс. — Для этого есть основательные причины. Пойдем».

Ошеломленный Берк последовал за ним в большое помещение, служившее трапезной. Апиптикс жестом пригласил его сесть, подошел к раздаточному аппарату и вернулся с мисками бульона и печеньем из темной субстанции, напоминавшей прессованный изюм. «Вчера этот ксаксан меня пытал, — думал Берк. — Сегодня он играет роль гостеприимного хозяина». Берк внимательно рассмотрел бульон. Он не был брезглив в том, что касалось еды, но пища на чужой планете, приготовленная из неизвестных ингредиентов, не возбуждала у него аппетит.

«У нас синтетическая пища, — сказал Апиптикс. — Естественные продукты обходились бы слишком дорого. Ты не отравишься — наши метаболические процессы сходны».

Берк отбросил опасения и попробовал бульон. Он оказался довольно-таки безвкусным — отвращения не вызывал, но и приятным его нельзя было назвать. Берк ел молча, краем глаза наблюдая за Апиптиксом. Никакое внезапное — и, возможно, иллюзорное — улучшение манер ксаксана не оправдывало нелицеприятный характер его действий: напротив Берка за столом сидел убийца, похититель и палач.

Апиптикс покончил с трапезой, поглотив бульон и печенье поспешно и неизящно, после чего выпрямился на скамье, словно погруженный в мрачные размышления, ощупывая Берка глазами. Берк отвечал ему угрюмым взглядом, вспоминая увеличенную фотографию головы осы, которую он когда-то видел. Глаза осы — выпученные, жесткие, фасетчатые, неподвижные, походили на глаза ксаксанов.

«Само собой разумеется, — заметил Апиптикс, — что ты озадачен и возмущен. Ты совершенно не понимаешь, чтó с тобой происходило. Ты спрашиваешь себя: почему я выгляжу сегодня не так, как вчера. Не правда ли?»

Берк признал правоту своего похитителя.

«Разница не во мне — она в тебе. Взгляни! — Апиптикс указал наверх. — Посмотри в воздух».

Берк посмотрел на потолок. У него перед глазами плавали темные пятнышки; он несколько раз моргнул, чтобы от них избавиться. Ничего не заметив, он вопросительно взглянул на Апиптикса.

Тот спросил: «Что ты видел?»

«Ничего».

«Посмотри снова, — Апиптикс указал пальцем. — Вот туда».

Берк посмотрел, вглядываясь сквозь размытые полоски и пятна, плававшие в глазах. Сегодня они особенно ему досаждали. «Я не вижу...» — он запнулся. Ему показалось, что он заметил уставившиеся на него совиные глаза. Когда он попытался снова их найти, они помутнели и рассеялись, превратившись в плавающие пятнышки.

«Продолжай смотреть, — сказал Апиптикс. — Твой ум еще не подготовлен. Через некоторое время ты их будешь четко различать».

«Кого?»

«Нопалов».

«Но вокруг никого нет».

«Разве ты не видишь призраков, неосязаемые формы? Землянину легче — гораздо легче — замечать нопалов, чем ксаксану».

«Я вижу пятнышки перед глазами. Больше ничего».

«Внимательно наблюдай за пятнышками. Вот за этим пятнышком, например».

Не понимая, каким образом Пттду-Апиптикс мог замечать пятнышки, плававшие у него в глазах, Берк изучил воздух над столом. Пятнышко, казалось, сфокусировалось, сконцентрировалось: снова на него уставились угрожающе выпученные глаза; Берк заметил в них мелькающую, трепещущую перемену оттенков. Он воскликнул: «Что это? Гипноз?»

«Это нопал. Несмотря на все наши усилия, нопалы заполонили Иксакс,. Ты больше не голоден? Пойдем, теперь ты снова пронаблюдаешь за тем, как очищают читумихов».

Они вышли наружу, в заполненное ливнем черно-серое пространство — на этой планете дождь, по всей видимости, шел почти непрерывно. Среди развалин блестели лужи, бледные, как ртуть; зазубренные горы скрылись за пеленой низких туч.

Не обращая внимания на дождь, Пттду-Апиптикс решительно направился к загону для читумихов. Там остались только две дюжины узников. Они смотрели сквозь покрытую каплями воды сетку ограждения глазами, полными ненависти — и теперь они ненавидели не только Апиптикса, но и Берка.

«Последние из читумихов, — заметил Апиптикс. — Посмотри на них снова».

Берк пригляделся к фигурам за сеткой. Воздух над головами читумихов помутнел. В нем плавали... Берк испуганно вскрикнул. Теперь он безошибочно различал оседлавших читумихов странных, ужасных наездников, прилепившихся к их шеям и черепам с помощью желеобразных ластов. Над головой каждого читумиха дерзко топорщилась щетинистая грива с темным мохнатым выростом, по форме напоминавшим мяч для игры в регби. Между ушами существа, похожими на человеческие, выпучились два шара, очевидно выполнявшие функции глаз. Если это были глаза, они сосредоточились на Берке с вызывающей ненавистью, характерной для физиономий читумихов.

Берк обрел дар речи. «Кто они? — глухо спросил он. — Нопалы?»

«Да, нопалы. Мерзкие паразиты». Апиптикс обвел небо широким жестом: «Ты увидишь других — их много. Он летают над нами, им не терпится к нам прилепиться. А нам не терпится избавить от них всю планету».

Берк разглядывал небо. Если в нем летали нопалы, их трудно было заметить за завесой дождя. Нет, там кто-то был! Берку показалось, что он заметил одну из тварей, плывущую по воздуху подобно медузе в морской воде. Эта особь, судя по всему, была мелкой и недоразвитой — ее щетина была не такой густой, как у паразитов на головах читумихов, а ее глаза — если это были глаза — выглядели, как пара лимонов. Берк моргнул, растирая лоб ладонью. Нопал исчез — в небе не осталось ничего, кроме холодного сырого ветра и рваных туч. «Это реальность или игра воображения?» — спросил он.

«Нопалы существуют. Следовательно, они реальны. Разве это не так в любом уголке Вселенной? Но если ты спросишь, из чего они сделаны, я не смогу тебе ответить. Война отнимала у нас все время и все силы больше ста лет — у нас не было возможности как следует их изучить».

Пригнувшись, чтобы дождь не летел прямо в лицо, Берк повернулся к узникам-читумихам. Раньше он считал их вызывающую готовность к сопротивлению благородной; теперь они казались ему грубыми, вульгарными существами. Странно! А таупту, вызывавшие такое отвращение у заключенных? Берк думал о том, что Пттду-Апиптикс похитил его, нарушив весь устоявшийся порядок его жизни, и к тому же убил Сэма Гиббонса. Трудно было испытывать к такому существу какие-либо теплые чувства — тем не менее, отвращение Берка поубавилось, и к неприязни прибавилось нечто вроде неохотного восхищения. Таупту были суровы и жестоки — но их бескомпромиссная решимость расправиться с паразитами теперь встречала в Берке понимание.

Ему пришла в голову внезапная мысль — Берк с подозрением покосился на Апиптикса. Не стал ли он, ошеломленный землянин, жертвой умелого, изощренного промывания мозгов, позволившего ксаксанам преобразовать его ненависть в уважение и навязать ему иллюзию существования призрачных паразитов? В сложившихся обстоятельствах это была не слишком правдоподобная гипотеза — но что могло быть причудливее нопалов как таковых?

Он снова повернулся к читумихам — нопал глазел на него, как прежде. Берк чувствовал, что ему было трудно думать; тем не менее, кое-что в окружающем мире стало понятнее. «Нопалы паразитируют не только на ксаксанах?» — спросил он.

«Конечно, не только».

«И один из них сидел на мне?»

«Да».

«И меня пристегнули к решетке, чтобы очистить меня от нопала?»

«Да».

Берк переваривал полученные сведения; струйки холодного дождя текли по его спине. Из коробки на груди Апиптикса донесся бесстрастный голос: «Ты заметишь, что твои нерациональные позывы к ненависти и необъяснимые интуитивные стимулы станут не такими частыми. Перед тем, как обсуждать с тобой наши дальнейшие планы, тебя необходимо было очистить».

Берк решил не спрашивать о том, какого рода планы имел в виду его похититель. Он взглянул наверх, чтобы найти мелкого нопала, плававшего в воздухе поблизости и смотревшего на него блестящими зеленовато-желтыми глазами. На каком расстоянии он находился? Двух метров? Трех? Пятнадцати метров? Определить было трудно — может быть, невозможно; само понятие расстояния в данном случае представлялось субъективным. Берк спросил: «Почему нопал не спускается на меня снова?»

Лицо Апиптикса поморщилось свойственной ему странной гримасой: «Рано или поздно один из них это сделает. После чего тебя придется снова очищать. Но в течение примерно тридцати суток после чистки они держатся поодаль. Возможно, они чего-то боятся; возможно, на протяжении такого срока мозг способен защищаться от их влияния. Мы еще не раскрыли эту тайну. Но рано или поздно нопалы снова принимаются за свое — тогда мы становимся читумихами, и нас снова приходится очищать».

Нопал вызывал у Берка болезненное любопытство — от него трудно было отвести глаза. Одна из этих тварей поселилась у него на голове — подумать только! Берк содрогнулся, чувствуя довольно-таки непоследовательную благодарность к «очистившим» его таупту — несмотря на то, что таупту насильно привезли его на Иксакс.

«Пойдем! — сказал Апиптикс. — Ты узнáешь, чтó от тебя требуется».

Промокший и озябший, хлюпая полными воды ботинками, Берк последовал за Апиптиксом обратно в трапезную. Он чувствовал себя жалким и несчастным. Апиптикс, игнорировавший дождь и сырость, снова пригласил его сесть.

«Мне нужно рассказать тебе кое-что о нашей истории. Сто двадцать лет тому назад Иксакс был другим миром. Наша цивилизация была сравнима с вашей, хотя в некоторых отношениях мы развились быстрее. Мы давно исследуем космос и знали о существовании вашей планеты уже несколько столетий.

Сто лет тому назад группа ученых... — Апиптикс прервался и вопросительно взглянул на Берка. — Тебя беспокоит влага? Тебе холодно?» Не ожидая ответа, он что-то прощелкал и прожужжал денщику. Тот принес кружку из толстого синего стекла, наполненную горячей жидкостью.

Берк выпил содержимое кружки; горькая горячая жидкость очевидно оказывала стимулирующее действие. Через некоторое время Берк взбодрился, даже почувствовал себя слегка навеселе, хотя вода все еще текла с его одежды и собиралась в лужу на полу.

Коробка-переводчик продолжала размеренным монотонным голосом, тщательно сопровождая щелчками и трелями звуки «л» и «р»: «Сто лет тому назад группа наших ученых изучала то, что вы называете «псионной энергией» — и обнаружила нопалов. При этом Мауб Киамкагкс, — так произнес имя ученого аппарат на груди Апиптикса, — отличавшийся высокой телеосязательной чувствительностью, оказался запертым внутри неисправного аппарата, модулировавшего потоки энергии. В течение нескольких часов он был окружен разрядами энергии и поглощал эту энергию. Его спасли, после чего ученые продолжили испытания; им не терпелось узнать, повлиял ли этот инцидент на способности и восприятие их коллеги.

Мауб Киамкагкс стал первым таупту. Когда другие ученые приблизились к нему, он взглянул на них с ужасом; его коллеги, в свою очередь, испытывали к нему необъяснимую враждебность. Недоумевая, они пытались обнаружить причину своей неприязни, но безуспешно. Тем временем Мауб Киамкагкс пытался разобраться в своих ощущениях. Он осознал присутствие нопалов, но сперва приписывал это обстоятельство искажению своего телеосязательного восприятия, даже рассматривал их как своего рода галлюцинацию. По сути дела, однако, он стал «очищенным» — таупту. Он разъяснял свое восприятие другим ученым, но те ему не верили. «Почему ты раньше не замечал этих ужасных тварей?» — спрашивали они.

Мауб Киамкагкс сформировал гипотезу, которая в конечном счете привела к нашей победе над читумихами и их нопалами: «Воздействие разрядов в генераторе энергии убило паразитировавшее на мне существо. Таково мое предположение».

Был проведен эксперимент. Преступника «очистили» сходным образом. Мауб Киамкагкс объявил, что преступник освободился от нопала. Ученые ощущали одинаковую необъяснимую ненависть к обоим «очищенным», но их умение приходить к правомерным заключениям... (здесь Апиптикс сослался на свойственную ксаксанам способность интуитивно ощущать математическую и логическую непреложность, но его ссылка осталась непонятной Берку...) заставило их усомниться в целесообразности этой эмоции в том случае, если заявления Мауба Киамкагкса соответствовали действительности.

«Очистили» двух других ученых. Мауб Киамкагкс объявил, что они — таупту. Затем процедуру «чистки» претерпели остальные ученые, входившие в ту же группу — и таким образовалось первоначальное ядро фракции таупту.

Вскоре началась война, разрушительная и жестокая. Таупту превратились в жалкую шайку беженцев, прозябавших в ледяных пещерах, ежемесячно мучивших себя разрядами энергии, а также «очищавших» тех читумихов, каких им удавалось захватить. Мало-помалу таупту стали преобладать в этой войне, завершившейся всего лишь месяц тому назад. Снаружи ожидают «чистки» последние читумихи.

Такова, вкратце, история, которую я хотел рассказать. На нашей планете мы победили. Мы сломили сопротивление читумихов, но нопалы остались, и каждый месяц каждому из нас приходится подвергаться мучительной процедуре воздействия энергетических шоков на металлической решетке. Ситуация невыносима, и мы не прекратим борьбу с нопалами, пока они не будут уничтожены окончательно. Это означает, что для нас война не кончилась, что всего лишь начался ее следующий этап. На Иксаксе не так уж много нопалов, но это не их планета. Их цитадель — Нопалгарт, гнездо паразитов. Там они живут и процветают в несчитанных количествах. С Нопалгарта они прибывают на Иксакс со скоростью мысли и садятся нам на шею. Ты должен отправиться на Нопалгарт. Ты должен положить начало уничтожению нопалов. Таков следующий этап войны с нопалами — войны, в которой мы обязаны когда-нибудь победить».

Некоторое время Берк молчал. Наконец он спросил: «Почему вы сами не можете отправиться на Нопалгарт?»

«Там ксаксаны слишком заметны. Прежде, чем мы успеем достигнуть цели, нас будут преследовать, убивать, изгонять».

«Но почему вы выбрали меня? Какую пользу я мог бы принести — даже если допустить, что я соглашусь вам помочь?»

«Ты не будешь так заметен. Ты сможешь добиться большего».

Берк с сомнением кивнул: «Обитатели Нопалгарта — как они выглядят?»

«Они выглядят в точности так же, как ты. И это не удивительно, так как Нопалгарт — наше наименование Земли».

Берк недоверчиво усмехнулся: «Вы ошибаетесь. На Земле нет нопалов».

На физиономии ксаксана появилась характерная гримаса: «Земляне еще не осознали заражение своей планеты».

К горлу Берка подступила тошнота: «Не вижу, каким образом это может быть правдой».

«Это правда».

«Вы имеете в виду, что нопал уже сидел на мне до того, как вы привезли меня сюда?»

«Он сидел на тебе всю жизнь».

Берк пытался разобраться в суматохе мыслей; тем временем, коробка на груди Пттду-Апиптикса неумолимо говорила:

«Земля — Нопалгарт. Нопалы наполняют воздух над вашими больницами, поднимаясь с умерших и протискиваясь, отталкивая друг друга, к новорожденным. С момента своего появления на свет до последнего дыхания человек носит на себе нопала».

«Если это так, мы об этом узнали бы, — пробормотал Берк. — Так же, как об этом узнали вы...»

«Наша цивилизация на несколько тысяч лет древнее вашей. И даже мы обнаружили нопалов только случайно... Одно это обстоятельство заставляет задуматься о том, чтó еще может происходить вокруг без нашего ведома».

Берк мрачно молчал, предчувствуя, что наступали трагические события, которые он не в силах был предотвратить. В трапезную один за другим заходили другие ксаксаны — восемь или десять таупту; они расселись на скамье лицом к нему. Берк переводил взгляд с одного лица с саблеобразным носом на другое; казавшиеся слепыми желтовато-коричневые глаза неподвижно уставились на него. Берк смутно чувствовал, что ему выносят приговор.

Он внезапно нарушил молчание: «Почему вы всё это мне говорите? Зачем вы привезли меня сюда?»

Пттду-Апиптикс слегка выпрямился, расправив мощные плечи; его суровое костлявое лицо оставалось неподвижным: «Мы очистили нашу планету ценой огромных потерь. Ни один из нас не заражен нопалом. Мы освободились — но только на один месяц. Нопалы продолжают незаметно прибывать с Нопалгарта, и нам приходится снова и снова подвергаться пыткам, чтобы очищаться».

Берк размышлял: «И вы хотите, чтобы люди очистили Землю от нопалов».

«Вам придется это сделать». Пттду-Апиптикс больше не сказал ни слова. Он и его соплеменники продолжали сидеть, как застывшая судейская коллегия.

«Это будет очень трудно, — тревожно возразил Берк. — Не под силу одному человеку — на это всей жизни не хватит».

Голова Пттду-Апиптикс резко приподнялась: «Как это может быть легко? Мы очистили Иксакс — и в процессе чистки всё на Иксаксе было уничтожено».

Угрюмо глядя в пространство, Берк ничего не ответил.

Несколько секунд Апиптикс наблюдал за ним, после чего сказал: «Ты спрашиваешь себя: что хуже — исцеление или болезнь?»

«Мне пришел в голову такой вопрос».

«Через месяц нопал снова поселится у тебя на голове. Позволишь ли ты ему остаться?»

Берк вспомнил чистку — в высшей степени неприятную процедуру. Что, если он не очистится, когда нопал вернется? Усевшись у него на шее, нопал станет невидимым в его глазах — но Берк будет ощущать его присутствие, будет знать, что у него на голове, подобно павлиньему хвосту, гордо распустилась длинная грива, что у него над плечами выпучились огромные совиные глаза. Нитевидные отростки проникнут к нему в мозг и будут повелевать его эмоциями, всасывая питающую нопала энергию из неизвестного сокровенного источника... Берк судорожно вздохнул: «Нет, я не позволю ему остаться».

«Мы приняли такое же решение».

«Но очистить всю Землю от нопалов...» — Берк колебался, ошеломленный масштабом проблемы. Он подавленно покачал головой: «Не вижу, как это можно было бы сделать... На Земле живут самые разные люди — разных национальностей, вероисповеданий, рас. Миллиарды людей, ничего не знающих о нопалах, не желающих ничего о них знать. Они мне не поверят, если я скажу им правду!»

«Мне хорошо понятны твои сомнения, — отозвался Пттду-Апиптикс. — Такая же ситуация существовала на Иксаксе сто лет тому назад. Выжил только миллион таупту, но, если потребуется, мы готовы воевать снова и снова. Если люди не очистятся от заразы, нам придется это сделать за них».

Наступило тяжкая тишина. Когда Берк снова заговорил, голос его звучал глухо, как колокол под водой: «Вы угрожаете людям войной».

«Я угрожаю войной нопалам».

«Если нопалов изгонят с Земли, они просто-напросто соберутся на другой планете».

«Мы будем преследовать их и там, пока они не исчезнут окончательно».

Берк недоверчиво качал головой. В чем-то, в каком-то смысле, который он не мог определить, подход ксаксана казался ему фанатичным и нерациональным. Но он не знал огромного множества вещей. Сообщили ли ему ксаксаны всё, что им было известно? С некоторым отчаянием в голосе он сказал: «Я не могу взять на себя столь необъятные обязательства, мне нужны дополнительные сведения!»

Пттду-Апиптикс спросил: «Чтó ты хотел бы узнать?»

«Гораздо больше того, что вы мне рассказали. В чем сущность нопалов? Из чего они состоят?»

«Вопросы такого рода не имеют непосредственного отношения к делу. Тем не менее, я попробую удовлетворить твое любопытство. Нопалы — разновидность жизни, каким-то образом связанная с концептуализацией. Больше нам ничего не известно».

«С концептуализацией? — Берк недоумевал. — То есть с мышлением?»

Ксаксан колебался — так, будто затруднялся найти точную словесную формулировку: «То, что ты называешь «мышлением», означает для нас не совсем то, что ты имеешь в виду. Тем не менее, допустим, что термин «мышление» имеет тот смысл, который ты ему придаешь. Нопалы перемещаются в пространстве быстрее света — со скоростью мысли. Так как природа мышления нам неизвестна, мы не имеем определенного представления о сущности нопалов».

Другие ксаксаны настойчиво и бесстрастно наблюдали за Берком, сидя в одинаковых позах подобно древним каменным статуям.

«Сами нопалы мыслят? Они разумны?»

«Разумны? — Апиптикс сопроводил это слово сухими щелчками, которые его коробка не смогла перевести. — Ты подразумеваешь тот способ мышления, к которому привыкли ты и другие люди. «Разум» — чисто земная, человеческая концепция. Нопалы не мыслят так, как мыслишь ты. Если бы вы подвергли нопала одному из своих тестов, определяющих так называемый «коэффициент умственного развития», он показал бы ничтожный результат, смехотворный с вашей точки зрения. Тем не менее, нопал способен манипулировать твоим мозгом — и это для него гораздо проще, чем манипуляция мозгом ксаксана. Твои мыслительные процессы, в том числе обработка визуальной информации, отличаются быстротой и приспособляемостью, не характерными для ксаксанов, в связи с чем люди больше подвержены внушению со стороны нопалов. Для нопалов человеческий мозг — обильная питательная среда. А интеллект лишь дополняет успешное существование нопалов в этой среде. Нопалы сознают, что людей привела бы в ужас картина паразитов, сидящих у них на шее — поэтому они прячутся. Нопалы понимают, что таупту — их враги, и возбуждают в читумихах ненависть к таупту. Нопал — проницательное и хитрое существо, отчаянно сопротивляющееся попыткам его уничтожить. Нопалы умеют проявлять инициативу и находчивость. В каком-то самом обобщенном смысле они разумны».

Раздраженный тем, что казалось ему снисходительным отношением, Берк сухо сказал: «Ваши представления о «разуме» могут быть или не быть логичными; ваши представления о нопалах расплывчаты и невразумительны, а ваши методы ликвидации нопалов исключительно примитивны. Неужели пытка совершенно необходима?»

«Мы не знаем другого способа. Все наши ресурсы, вся наша энергия были посвящены войне. У нас не было времени для проведения исследований».

«Что ж... Такой подход не увенчается успехом на Земле».

«Ты обязан добиться успеха!»

Берк горестно рассмеялся: «При первой попытке применить вашу пытку меня бросят в тюрьму».

«Тогда тебе придется сформировать организацию, предотвращающую такой исход — или позволяющую осуществлять чистку втайне».

Берк медленно качал головой: «На словах все это так просто. Но я — всего лишь один человек. Я даже не знаю, с чего начать».

Апиптикс пожал плечами — почти человеческим жестом: «Ты — один человек; тебе нужно завербовать второго. Двое станут четырьмя, четверо — восемью, и так далее, пока не будет очищена вся Земля. Так это было сделано на Иксаксе. И это позволило избавить Иксакс от читумихов. Значит, это успешный подход. Численность нашего населения восстановится, мы заново выстроим города. Война — не более чем мгновение в истории нашей планеты; так же это будет и на Земле».

Берка не убедили эти доводы: «Если Земля заражена нопалами, ее следует дезинфицировать — с этим спорить невозможно. Но я не хочу сеять панику, не хочу никаких возмущений, а уж войну начинать решительно отказываюсь».

«Такими же побуждениями руководствовался Мауб Киамкагкс, — произнесла коробка-переводчик на груди Пттду-Апиптикса. — Война началась только тогда, когда читумихи обнаружили существование таупту. Нопалы возбуждали ненависть в читумихах, и те стремились уничтожить таупту, всех до единого. Таупту сопротивлялись, захватывая и очищая читумихов. Началась война. События могут развиваться таким же образом и на Земле».

«Надеюсь, что нет», — коротко обронил Берк.

«Постольку, поскольку нопалы на Нопалгарте будут уничтожены, и уничтожены в кратчайшие сроки, нас не беспокоит, какими методами ты будешь пользоваться».

Снова наступило молчание. Ксаксаны сидели как замерзшие, а Берк устало опустил голову на руки. «Черт бы побрал нопалов! — думал он. — Черт бы побрал ксаксанов, черт бы побрал весь этот невообразимый бред!» Но он уже влип в эту историю, и, судя по всему, у него не было никакого выхода. Даже если ксаксаны вызывали у него неприязнь, приходилось признать справедливость их требований. Какой у него был выбор? Никакого.

«Сделаю все, что смогу», — сказал он наконец.

Апиптикс не выразил ни удовлетворения, ни удивления. Он поднялся на ноги: «Я научу тебя тому, что мы знаем о нопалах. Пойдем!»

Они вернулись по сырому коридору в помещение, которое Берк прозвал про себя «камерой денопализации». Аппаратура работала. У Берка все похолодело внутри: к металлической решетке пристегивали существо женского пола — вырывавшуюся, судорожно хрипящую ксаксанку. Теперь он хорошо видел нопала — или это было не зрение, а какое-то другое восприятие? Нопал съежился под слепящим зеленоватым светом, щетина его вздыбилась, взъерошилась, глаза пульсировали, как испорченные лампы, волокнистое тело беспомощно содрогалось.

Берк с отвращением повернулся к Апиптиксу: «Разве вы не можете применять обезболивающее средство? Неужели такая жестокость необходима?»

«Ты неправильно понимаешь процесс, — ответил ксаксан, и коробка-переводчик сумела каким-то образом передать оттенок мрачного презрения в искусственном голосе. — Разряды энергии сами по себе не причиняют нопалу никакого беспокойства. Его отпугивает смятение отупленного и шокированного болью мозга, вызванное страхом и болью. Читумихов намеренно поместили в загон, где они могут слышать вопли очищаемых соплеменников. Это неприятно — но это ослабляет нопалов. Возможно, со временем вы разработаете на Земле более эффективные методы».

«Надеюсь, — пробормотал Берк. — Я уже не могу выносить эти пытки».

«Думаю, что тебе придется их выносить», — с обычным безразличием произнес аппарат-переводчик.

Берк старался отворачиваться от денопализационной решетки, но ему трудно было оторвать глаза от происходящего. Грудь ксаксанки стрекотала и трепетала. Нопал отчаянно цеплялся за череп жертвы. Наконец его оторвали и унесли в мешке из почти прозрачной пленки.

«Что с ним сделают теперь?» — спросил Берк.

«Нопал, наконец, принесет нам пользу. Возможно, ты уже спрашивал себя, из чего сделан прозрачный мешок и как он удерживает нематериального, неосязаемого нопала?»

Берк признал, что его интересовало это обстоятельство.

«Мешок сделан из тканей мертвого нопала. Мы больше ничего не знаем об этом материале, так как он не поддается анализу. Ни тепло, ни химикаты, ни электричество — ни одно из известных явлений физического мира не воздействует на него. Этот материал не обладает ни массой, ни инерцией; он не соединяется ни с чем, кроме такого же материала. Тем не менее, живой нопал не может проникнуть сквозь пленку, сделанную из мертвого нопала. Когда мы отделяем нопала от читумиха, мы заключаем его в мешок из этой пленки, после чего превращаем пойманного нопала в такую же пленку. Это очень просто — нопала, находящегося в мешке из псионного материала, можно раздавить легкими прикосновениями снаружи». Апиптикс взглянул в сторону денопализационной машины, и к нему по воздуху прилетела пленка, изготовленная из мертвого нопала.

«Как ты это сделал?» — спросил Берк.

«С помощью телекинеза».

Берк не слишком удивился; в условиях денопализации телекинез казался чем-то естественным, обычным. Берк задумчиво рассмотрел псионную пленку. Она выглядела туманно-волокнистой, подобно ткани из паутины. Характеристики этого материала — такие, как возможность его перемещения посредством телекинеза — позволяли сделать некоторые выводы... Голос Апиптикса прервал его размышления:

«Линзы очков, с помощью которых вчера ты увидел нопалов, сделаны из этой псионной ткани. Мы не знаем, почему читумих иногда может замечать присутствие живых нопалов, если свет просачивается через пленку. сделанную из мертвого нопала. На этот счет есть гипотезы, но законы, которым подчиняется псионный материал, не соответствуют законам нашего пространства. Возможно, на Земле вы сможете сформулировать и систематизировать свойства псионного пространства, что поможет вам организовать денопализацию вашей планеты. У вас есть лаборатории, аппаратура и тысячи обученных специалистов. Здесь, на Иксаксе, остались только уставшие от войны ветераны».

Берк с тоской подумал о прежней жизни, о безопасном маленьком мирке, в котором он обитал и который он навсегда потерял. Он вспомнил о друзьях, о докторе Ральфе Тарберте, о Маргарет — жизнерадостной, энергичной Маргарет Хэйвен! Он вспомнил их лица и представил себе нопалов, оседлавших всех этих людей подобно торжествующим подводным чудищам из древних легенд. Представшая перед его глазами картина была одновременно нелепой и трагической. Теперь он вполне понимал фанатическую безжалостность таупту — на их месте, в тех же условиях он, наверное, действовал бы с такой же неотступной, холодной яростью... На их месте? В тех же условиях? Он и оказался в тех же условиях!

Безразличный голос коробки-переводчика снова прервал его размышления: «Смотри!»

Таупту тащили очередного лихорадочно сопротивляющегося читумиха к денопализационной решетке. Нопал высился над его головой и шеей подобно фантастическому боевому шлему.

«Ты становишься свидетелем знаменательного события, — сказал Апиптикс. — Это последний из читумихов. Других не осталось. Иксакс полностью очищен».

Берк глубоко вздохнул — и с этим вздохом взял на себя ту ответственность, которую возлагали на него ксаксаны: «Со временем Земля тоже очистится... сколько бы времени это ни заняло».

Таупту пристегнули последнего читумиха к решетке. Затрещали разряды голубого пламени, читумих стрекотал, как огромный дребезжащий механизм. Тошнота подступила к горлу Берке, у него сжималось сердце — он отвернулся. «Мы этого не выдержим! — хрипло воскликнул он. — Должен существовать какой-то другой, легкий способ денопализации. Мы не можем пытать людей, не можем развязывать всемирную войну!»

«Легкого способа нет, — заявила коробка-переводчик. — Промедление смерти подобно, мы не отступим!»

Разгневанный и удивленный, Берк вопросительно взглянул на Апиптикса. Всего лишь несколько минут тому назад Апиптикс сам допустил возможность проведения исследований на Земле. А теперь он отвергал возможность любой задержки. Любопытная непоследовательность!

«Пойдем! — отрывисто произнес Апиптикс. — Ты увидишь, во что превращается нопал».

Они прошли в длинный, довольно-таки темный зал, уставленный верстаками. Сотни ксаксанов настойчиво и методично собирали какие-то механизмы, непонятные Берку. Если кто-либо из работников испытывал какое-то любопытство по поводу появления землянина, они никак его не проявили.

Апиптикс подвел Берка к стоявшему у стены верстаку: операторы денопализационного аппарата положили на него пленочный мешок, содержавший нопала. Растрепанный, пришибленный, покрытый остатками ободранной щетины, некогда гордый паразит смотрел на своих мучителей немигающими глазами.

«Возьми его! — сказал Берку Апиптикс. — Схвати мешок».

Берк брезгливо подчинился. На ощупь мешок казался непрочным, готовым рассыпаться в руках; прикосновение к нему сразу раздавило нопала.

«Он хрупкий, — сказал Берк, — как старая яичная скорлупа».

«Любопытно! — заметил Апиптикс. — Но ты не обманываешь себя? Как ты можешь осязать нечто неосязаемое?»

Берк удивленно взглянул на Апиптикса, снова посмотрел на мешок. Как это может быть, в самом деле? Берк больше не ощущал мешок. Он просачивался между пальцами, как облачко дыма.

«Теперь я его не чувствую», — приглушенно сказал изумленный Берк.

«Чувствуешь, конечно же! — возразил Апиптикс. — Он здесь, ты можешь его осязать, ты уже осязал его раньше».

Берк снова пощупал мешок. Поначалу он казался не столь осязаемым, как раньше — но несомненно снова ощущался. Чем больше Берк был в этом уверен, тем более ощутимым становился псионный материал.

«Это воображаемое ощущение? — спросил он. — Или фактическое?»

«Это нечто осязаемое умом, а не руками».

Берк экспериментировал с мешком: «Я перемещаю его. Я давлю на него. Я чувствую, как нопал крошится, распадается под пальцами».

Апиптикс критически наблюдал за Берком: «Разве осязание не является реакцией мозга на сигналы, поступающие по нервным волокнам? Насколько мне известно, мозг человека функционирует таким образом».

«Я способен отличить ощущение прикосновения от его восприятия мозгом», — сухо возразил Берк.

«Способен, в самом деле?»

Берк начал было отвечать, но прервался.

Апиптикс продолжал: «Ты заблуждаешься. Ты чувствуешь этот материал умом, а не руками, даже если твое ощущение сопровождается привычными движениями. Ты протягиваешь руки, у тебя возникает ощущение осязания. Когда ты не протягиваешь руки, ты ничего не чувствуешь — потому что в нормальном пространстве ты не ожидал бы испытывать какие-либо ощущения, не совершая ритуал перемещения рук и прикосновения».

«В таком случае, — сказал Берк, — я должен быть способен ощущать псионную ткань, не пользуясь руками».

«Ты должен быть способен ощущать что угодно, не пользуясь руками».

«Телеосязательное восприятие! — подумал Берк. — Способность прикасаться, не пользуясь нервными окончаниями. Так же, как ясновидение — способность видеть без помощи глаз?» Берк снова разглядел мешок. Все еще живой нопал смотрел на него изнутри безумными глазами. Берк представил себе, что он ощупывает мешок, сжимает его. У него в голове возник какой-то трепет — не более того, всего лишь намек на ощущение прикосновения к чему-то хрупкому, почти невесомому.

«Попробуй переместить мешок с одного места на другое».

Берк умственно приказал мешку двигаться; мешок, вместе с нопалом, легко переместился.

«Потрясающе! — пробормотал Берк. — Я способен к телекинезу?»

«Псионный материал легко поддается телекинезу, — сказал Апиптикс. — Нопал — не что иное, как мысль, и псионная ткань — тоже мысль. Нет ничего удивительного в том, что мысль легко перемещается мыслью».

Рассматривая эту проблему как чисто теоретическую, Берк не стал отвечать. Он наблюдал за тем, как операторы-таупту принесли прозрачный мешок, положили его на верстак и раскатали его в лепешку, как тесто — скалкой. Распавшийся в порошок нопал слился с тканью мешка.

«Здесь ты больше ничего нового не увидишь, — сказал Апиптикс. — Пойдем!»

Они вернулись в трапезную. Берк угрюмо уселся на скамью; его внимательная целеустремленность сменилась усталой подавленностью.

«Возникает впечатление, что ты сомневаешься, — произнес через некоторое время Апиптикс. — У тебя есть какие-нибудь вопросы?»

Поразмыслив немного, Берк спросил: «Когда мы были там, где умерщвляют нопалов, ты сделал замечание по поводу восприятия ощущений человеческим мозгом. Разве мозг ксаксанов функционирует по-другому?»

«Да, по-другому. Человеческий мозг устроен проще, но его разделы взаимозаменяемы и многофункциональны. Структура нашего мозга гораздо сложнее; в каких-то отношениях это дает нам преимущества, в других — ограничивает наши возможности. Человеческий мозг обладает формирующей изображения способностью, которую вы называете «воображением»; у нас нет такой способности. У нас нет вашей способности сочетать несопоставимые элементы, формировать нерациональные количественные представления и делать новые выводы на основе такого гипотетического синтеза. Многое в человеческой математике, в человеческом образе мышления для нас непостижимо — приводит нас в замешательство, отпугивает нас, как опасное безумие. Но мозг ксаксана содержит компенсирующие этот недостаток механизмы: встроенные калькуляторы, мгновенно производящие расчеты, с человеческой точки зрения чрезвычайно сложные и обременительные. Вместо того, чтобы «воображать» тот или иной объект, мы создаем фактическую модель объекта в особом разделе черепной коробки. Некоторые из нас могут создавать модели исключительной сложности. Такое ментальное моделирование уступает по быстроте и простоте вашему воображению, но не менее полезно. Мы думаем, мы представляем себе и наблюдаем Вселенную именно таким образом, моделируя формы в уме и разбираясь в том, что можно было бы сделать с этими формами, умственно ощупывая их».

Берк снова задумался: «Когда вы называете нопала «мыслью», какую мысль вы имеете в виду — человеческую или ксаксанскую?»

Пттду-Апиптикс колебался: «В данном случае имеет место обобщенное определение «мысли». Я использовал этот термин в широком смысле. Что есть мысль? По сути дела, мы не знаем. Нопал невидим и неосязаем; когда он лишен возможности передвигаться самостоятельно, им легко манипулировать телекинетически. Нопалы питаются психической энергией. Сделаны ли они, в самом деле, из того же материала, что и мысль? Нам это неизвестно».

«Почему нельзя просто оторвать нопала от мозга, вытащить его? Почему необходима пытка?»

«Мы пытались это сделать, — ответил Апиптикс. — Нам не нравится боль — так же, как вам. Но безболезненное отделение нопала невозможно. В последнем приступе злобы нопал убивает читумиха. На денопализационной решетке мы причиняем ему такое мучение, что ему приходится втягивать свои питающие корешки, после чего его можно оторвать. Это понятно? Что еще ты хотел бы знать?»

«Я хотел бы знать, как денопализировать Землю, не разворошив осиное гнездо».

«Простого решения этой задачи нет. Я предоставлю тебе планы и схемы денопализационного аппарата. Тебе придется изготовить такую машину или несколько таких машин и начать чистку людей. Почему ты качаешь головой?»

«Это гигантский проект. Я все еще надеюсь, что может существовать не такой сложный способ...»

«Легкого способа нет».

Берк поколебался и сказал: «Нопалы — отвратительные паразиты, спору нет. Но какой фактический ущерб они причиняют?»

Пттду-Апиптикс молча сидел, словно сделанный из чугуна, разглядывая Берка глазами-окатышами — то есть, как теперь было известно Берку, моделируя в черепной коробке лицо и голову собеседника.

«Вполне возможно, что нопалы предотвращают развитие наших псионных способностей, — продолжал рассуждать Берк. — Об этом, конечно, я ничего не знаю, но возникает впечатление...»

«Отбрось сомнения и опасения! — с угрожающей решимостью произнесла коробка-переводчик. — Факт остается фактом, и он превыше всего: мы — таупту, и мы не станем снова читумихами. Мы не хотим ежемесячно подвергаться пытке. Мы хотим, чтобы ты сотрудничал с нами в войне с нопалами, но твое сотрудничество не обязательно. Мы можем уничтожить нопалов на Нопалгарте и уничтожим их сами, если ты этим не займешься».

И снова Берк почувствовал, что дружить с ксаксанами было бы затруднительно.

«У тебя есть еще какие-нибудь вопросы?»

Берк задумался. «Как я смогу разобраться в чертежах денопализационного аппарата?»

«Чертежи подготовлены с использованием земной системы измерений, причем в конструкции аппарата используется множество стандартных компонентов. С этим не предвидится никаких трудностей».

«Мне потребуются деньги».

«В деньгах не будет недостатка. Мы дадим тебе золото — столько, сколько потребуется. Тебе придется самому организовать продажу золота. Что еще ты хотел бы знать?»

«Одно обстоятельство вызывает у меня недоумение... Возможно, это несущественная мелочь...»

«Что вызывает у тебя недоумение?»

«Вот что. Для того, чтобы отделить нопала от мозга, вы используете ткань, изготовленную из мертвого нопала. Откуда взялся первый кусок псионной ткани, когда все нопалы были живы?»

Желтовато-коричневые глаза Апиптикса неподвижно уставились на Берка. Коробка-переводчик пробормотала что-то нечленораздельное. Апиптикс поднялся на ноги: «Пойдем, теперь мы вернемся на Нопалгарт».

«Ты не ответил на мой вопрос».

«Мне неизвестен ответ на твой вопрос».

Берк подивился мрачному, неприязненному тону голоса, исходившего из, казалось бы, не передававшего никаких эмоций переводящего устройства.

Они вернулись на Землю в лишенном каких-либо удобств черном цилиндре, избитом и помятом на протяжении ста пятидесяти лет службы. Пттду-Апиптикс отказался указать принципы устройства двигателей космического корабля ксаксанов, лишь расплывчато намекнув на антигравитацию. Берк вспомнил о диске из антигравитационного металла, который — уже так давно! — заманил его в дом Сэма Гиббонса в Бьюэлтоне, штат Виргиния. Он пытался направить разговор с Апиптиксом в общее русло обсуждения антигравитации, но безуспешно. По сути дела, ксаксан становился настолько немногословен, когда разговор касался этой темы, что у Берка возникло подозрение: может ли быть, что ксаксаны — так же, как люди — не понимали природу антигравитации? Берк затрагивал другие вопросы, пытаясь определить масштабы познаний ксаксанов, но в большинстве случаев Пттду-Апиптикс отказывался удовлетворить его любопытство. «Скрытная, замкнутая раса, лишенная чувства юмора!» — подумал Берк, но тут же напомнил себе о покрытом развалинами Иксаксе, пережившем столетие безжалостной войны; ситуация на планете ксаксанов не располагала к жизнерадостному добродушию. Берк горестно задумался о судьбе Земли.

Дни проходили один за другим, и наконец они приблизились к Солнечной системе. Берк не мог любоваться космическими просторами: во всем корабле ксаксанов единственный иллюминатор находился в рубке управления, недоступной Берку. Однажды, когда Берк сидел, размышляя о возможностях денопализации Земли, Апиптикс приблизился и бесцеремонным жестом дал понять, что наступал момент высадки. Он отвел Берка на корму, к челноку — такому же помятому и ржавому, как большой цилиндрический звездолет. Берк поразился тому, что в трюме челнока, закрепленный зажимами, стоял его автомобиль.

«Мы просматривали ваши телевизионные передачи, — пояснил Апиптикс, — и знаем, что автомобиль, оставленный без присмотра, мог бы привлечь нежелательное внимание к нашим намерениям».

«Как насчет убитого вами Сэма Гиббонса? — язвительно спросил Берк. — По-вашему, убийство не привлечет внимания?»

«Мы удалили тело. Никто не знает, где он — никто не уверен в том, что он умер».

Берк фыркнул: «Он исчез одновременно со мной. Персонал моего управления знает, что он мне звонил по телефону. Придется очень многое объяснять, если кто-нибудь захочет разобраться, что к чему».

«Тебе придется проявить изобретательность. Рекомендую по возможности избегать общения с твоими сотрудниками. Теперь ты — таупту среди читумихов. Они не будут испытывать к тебе никакого сочувствия, никакого сострадания».

Берк сомневался в том, что коробка-переводчик могла передать саркастический оттенок фразы, готовой сорваться с его языка — и промолчал.

Цилиндр опустился на безлюдную грунтовую сельскую дорогу. Берк вышел из челнока и потянулся, разминая руки. Воздух казался чудесным и сладостным — воздух Земли!

Небо еще не совсем потемнело — судя по всему, было около девяти часов вечера. Кузнечики стрекотали в ежевичных кустах, густыми порослями окаймлявших дорогу с обеих сторон; где-то на ближайшей ферме лаяла собака.

Апиптикс дал Берку последние инструкции. Здесь, под открытым небом, его безразличный голос приобрел приглушенный, заговорщический оттенок — в гулких коридорах космического корабля он звучал совсем по-другому: «В твоем автомобиле — сто килограммов золота. Этот металл тебе надлежит преобразовать в законную валюту». Ксаксан постучал пальцем по пергаментному чемоданчику, который Берк держал в руке: «Ты должен как можно скорее изготовить денопализатор. Не забывай, что очень скоро — через неделю или две — нопал снова поселится у тебя в мозгу. Ты должен приготовиться к повторной очистке. Это устройство, — Апиптикс передал Берку небольшой черный футляр, — передает сигналы, позволяющие мне установить твое местонахождение. Если тебе потребуются помощь или больше золота, сломай печать и нажми эту кнопку. Таким образом ты сможешь со мной связаться». Без дальнейших церемоний Апиптикс повернулся и зашел в темный цилиндр. Челнок поднялся в воздух и скрылся в небе.

Берк остался один. Привычная, старая добрая Земля! Никогда раньше он не понимал, как он любил родную планету! Что, если бы он вынужден был провести остаток своих дней на Иксаксе? От одной мысли об этом холодела кровь. Тем не менее — он поморщился — именно он должен был устроить на Земле кровавую баню... Если он не найдет более эффективный способ уничтожения нопалов.

На боковой подъездной дороге, по-видимому ведущей к ближайшему хозяйству, появился подпрыгивающий огонек фонарика. Фермер, встревоженный собакой, решил проверить, что происходит. Берк забрался в автомобиль, но фонарик уже светил ему в лицо.

«Вы что тут делаете?» — спросил ворчливый голос. Берк плохо различал фермера в темноте, но чувствовал, что у того был с собой дробовик. «Что вам тут понадобилось?» — повторил недружелюбный голос. Бледно светящийся нопал, оседлавший голову и плечи фермера, возмущенно вздыбился и взъерошился.

Берк объяснил, что остановился, чтобы справить нужду. В сложившихся обстоятельствах никакой другой ответ не казался подходящим.

Фермер не сделал никаких замечаний по этому поводу, посветил фонариком на дорогу и снова направил его в лицо Берку: «Советую вам убраться подобру-поздорову. Что-то подсказывает мне, что вы задумали недоброе, и чем дольше я на вас смотрю, тем больше мне не терпится разрядить двустволку двенадцатого калибра».

Берк не видел причин для возражений. Он завел двигатель и уехал прежде, чем нопал заставил фермера осуществить угрозу. Зловещий свет фонарика постепенно удалялся и пропал в зеркале заднего вида. «Вот так приветствуют мое возвращение земные читумихи...» — мрачно подумал Берк. Хорошо, что дело обошлось одной угрозой.

Грунтовая дорога соединилась с асфальтированной. В баке оставалось мало бензина, и в первом же поселке, километрах в пяти дальше по дороге, Берк подъехал к заправочной станции. Из-под навеса для замены моторного масла вышел коренастый молодой человек с загорелым лицом и выжженными солнцем светлыми волосами. Щетина его нопала искрилась, как дифракционная решетка придорожных отражателей под лучами автомобильных фар; выпученные совиные глаза паразита уставились на Берка. Берк заметил, как вздыбилась грива нопала; работник бензоколонки сразу остановился, профессиональная улыбка сразу сползла с его лица. «Слушаю вас!» — неприязненно обронил он.

«Будьте добры, заправьте бензобак», — сказал Берк.

Ворча себе под нос, молодой человек направился к насосу. Как только бак наполнился, он взял у Берка деньги, отводя глаза, и даже не подумал проверить уровень моторного масла или помыть ветровое стекло. Он принес сдачу, просунул ее в открытое окно и пробормотал: «Всего хорошего».

Берк спросил, как можно было быстрее всего доехать до Вашингтона. «По шоссе!» — заправщик ткнул в сторону большим пальцем и раздраженно удалился.

Поворачивая на шоссе, Берк печально усмехнулся. «На Нопалгарте таупту чувствует себя, как сосулька в адском пламени», — подумал он.

Мимо с грохотом пронесся большой дизельный грузовик с прицепом. Берка внезапно охватила тревога: водитель грузовика и его нопал оба вглядывались вперед, на залитую светом фар дорогу. Насколько сильное влияние оказывал нопал? Достаточно было немного повернуть руль неожиданным движением рук... Берк ехал, пригнувшись и обливаясь холодным пóтом при виде каждой пары встречных фар.

Ему удалось доехать до окраины Арлингтона, где он жил в скромной квартире, без дальнейших происшествий. Бурчание в желудке напомнило ему о том, что он ничего не ел уже больше восьми часов, а перед этим подкрепился только миской ксаксанской каши. Берк затормозил и остановился перед ярко освещенными окнами придорожного ресторана, торговавшего сэндвичами и газировкой. Он неуверенно заглянул внутрь, не выходя из машины. Группа подростков расселась на скамьях между перегородками из сучковатых сосновых досок; два молодых работника в калифорнийских джинсах сгорбились за стойкой, уплетая гамбургеры. На первый взгляд, каждый из посетителей спокойно занимался своими делами, но все нопалы в заведении нервно заискрились и поглядывали в окна на Берка. Берк колебался. Наконец, охваченный приступом упрямства, он запарковал машину, зашел в кафе и присел на табурет у конца стойки.

Хозяин заведения приблизился, вытирая руки о передник — высокий человек с грязновато-желтоватым лицом, напоминавшим оттенком старый теннисный мяч. Над его белым поварским колпаком возвышался великолепный плюмаж полутораметровой щетины, блестящей и густой. По обеим сторонам головы владельца кафе таращились глаза, каждый размером с грейпфрут; Берк еще не видел такого большого, пышного нопала.

Берк заказал пару гамбургеров как можно более спокойным, умиротворяющим тоном. Хозяин кафе уже собрался было направиться на кухню, но остановился и обернулся, искоса глядя на Берка: «С тобой что-то не так, приятель? Ты пьян? Ты как-то странно себя ведешь».

«Нет-нет, — вежливо отозвался Берк. — Я не прикасался к выпивке уже несколько недель».

«Значит, накурился чем-нибудь?»

«Нет, — Берк нервно усмехнулся. — Я просто проголодался».

Владелец кафе медленно отвернулся: «Мне не нужны тут всякие проходимцы. У меня достаточно забот, мне еще глупых шуток не хватало!»

Берк придержал язык. Хозяин заведения раздраженно шлепнул парой котлет по раскаленной решетке и стоял, глядя на Берка через плечо. Его нопал тоже повернулся, чтобы продолжать напряженное наблюдение за незараженным посетителем.

Берк отвернулся — и встретился взглядом со множеством выпученных глаз нопалов, наблюдавших за ним из кабинок, разделенных сосновыми перегородками. Берк взглянул наверх: три или четыре нопала парили в воздухе у него над головой, невесомые, как одуванчиковый пух. Всюду были нопалы — большие и небольшие, розовые и бледно-зеленые — нопалы сновали, как стайки рыб, один за другим — вереницы нопалов, удалявшиеся в бесконечную перспективу за стенами помещения... Входная дверь распахнулась; в кафе завалились и расселись на табуретах рядом с Берком четыре коренастых парня. Из их разговора Берк понял, что они кружили по городу на машине в надежде подобрать каких-нибудь девиц, но до сих пор не преуспели в этом занятии. Берк сидел молча и неподвижно — нопалы летали тошнотворно близко, перед самым лицом. Один чуть не прикоснулся к нему — Берк слегка отшатнулся. Тут же, как по сигналу, сидевший рядом парень повернулся к нему и холодно взглянул ему в глаза: «Тебе что-то не нравится, приятель?»

«Все в порядке», — вежливо отозвался Берк.

«Забавляешься, любишь поиздеваться?»

Хозяин заведения навис над стойкой: «Что тут у вас?»

«Этот тип над нами насмехается», — пояснил парень, перебивая пытавшегося что-то сказать Берка.

Сантиметрах в тридцати от головы Берка покачивались в воздухе выпученные глаза нопала. Остальные нопалы, находившиеся в помещении, напряженно следили за происходящим. Берк чувствовал себя одиноким, всеми покинутым. «Прошу прощения, — сдержанно сказал он. — Я никого не хотел обидеть».

«Давай-ка выйдем, разберемся. Буду рад тебе помочь, приятель».

«Нет, спасибо».

«Боишься, что не поздоровится?»

«Боюсь».

Парень презрительно фыркнул и отвернулся.

Берк съел гамбургеры, бесцеремонно продвинутые по стойке хозяином заведения, заплатил и направился к выходу. Четыре парня последовали за ним. Тот, что приставал к нему раньше, похлопал его по плечу: «Послушай, приятель! Не в обиду будь сказано, но мне не нравится твоя рожа».

«Мне она тоже не нравится, — ответил Берк, — но другой нет, что поделаешь».

«Ты за словом в карман не лезешь, умник, тебе надо бы выступать по телевидению. Там любят таких нахалов».

Берк промолчал и попытался уйти. Оскорбленный парень выскочил вперед и преградил ему путь: «Так вот, насчет твоей хамской рожи — так как она не нравится ни мне, ни тебе, почему бы ее не поправить самую малость?» Он замахнулся кулаком; Берк пригнулся. Другой парень толкнул его сзади; Берк пошатнулся, и тут же получил кулаком по голове. Берк упал на гравийное покрытие стоянки; четыре парня принялись его пинать. «Вот мы тебе покажем, сукин сын! — цедили они сквозь зубы. — Проучим как следует!»

Выбежал хозяин ресторана: «Ну-ка прекратите! Слышите? Хватит! Делайте, что хотите, но только не у меня на пороге!» Он обратился к Берку: «Вставай и убирайся, чтоб я тебя больше не видел! Заруби это себе на носу — тебе же лучше будет!»

Прихрамывая, Берк добрался до машины и залез в нее. Пять людей, собравшихся перед входом в ресторан, смотрели ему вслед. Он завел двигатель и медленно поехал домой; у него все болело от синяков и ушибов. «Хорошо меня поздравили с прибытием!» — горестно думал он, насмехаясь над своей жалостью к себе.

Оставив машину у обочины, он поднялся, спотыкаясь, по лестнице, отрыл дверь и устало зашел внутрь, прихрамывая от боли.

Задержавшись посреди комнаты, он посмотрел вокруг — на удобную старую мебель, на книги и сувениры, на привычные, часто ненужные вещи. Каким дорогим и знакомым всё это было — и каким далеким и чужим стало теперь. Возникало впечатление, будто он вернулся в детскую комнату после того, как прошли долгие годы... В коридоре послышались шаги. Шаги остановились напротив его двери; кто-то робко постучал. Берк раздраженно поморщился. Скорее всего, это была домохозяйка, госпожа Макриди, всегда исключительно вежливая, но иногда слишком разговорчивая. Усталый, избитый, подавленный и грязный, Берк не был расположен заниматься пустыми разговорами.

Стук повторился — на этот раз настойчивее. Берк не мог его игнорировать — хозяйка знала, что он дома. Проковыляв к двери, он распахнул ее.

В коридоре стояла госпожа Макриди. Она жила в одной из квартир на первом этаже — хрупкая, беспокойная и энергичная особа лет шестидесяти, с аккуратно причесанными седыми волосами и деликатными чертами свежего, цветущего лица — последним обстоятельством, по ее словам, она была обязана исключительно мылу «Кастилия»; других моющих средств и кремов она не признавала. Госпожа Макриди держалась прямо, говорила отчетливо и выражалась недвусмысленно; Берк всегда считал ее очаровательным пережитком эдвардианской эпохи. Нопал, сидевший у нее на плечах, казался непропорционально огромным. Надменный и дерзкий гребень его щетины не уступал высотой самой госпоже Макриди. Грудь нопала была покрыта густым угольно-черным пухом, его ласты-присоски почти полностью окружали голову жертвы. Берк одновременно испугался и поразился: как могла такая маленькая женщина носить на себе такое чудовище?

Госпожу Макриди, в свою очередь, поразила потрепанная внешность Берка: «Господин Берк! Что с вами случилось? Кто-нибудь... — голос домохозяйки прервался, теперь она с трудом выдавливала одно слово за другим. — Какая-нибудь... неприятность?»

Берк попытался успокоить ее улыбкой: «Ничего страшного. Просто на меня напали хулиганы».

Госпожа Макриди уставилась Берку в лицо; огромные выпученные глаза нопала опустились ниже ее ушей и тоже уставились на Берка. На лице госпожи Макриди появилось раздраженно-презрительное выражение: «Вы, случайно, не выпили лишнего, господин Берк?»

Берк смущенно рассмеялся: «Нет, что вы, госпожа Макриди! Я не пьян и веду себя смирно».

Госпожа Макриди фыркнула: «Вам следовало бы оставить какое-нибудь сообщение или записку, господин Берк. Из вашего управления звонили уже несколько раз, и сюда приходили какие-то люди, спрашивали про вас: надо полагать, из полиции».

Берк объяснил, что обстоятельства, от него не зависящие, не позволили ему вернуться вовремя, но госпожа Макриди пропустила его слова мимо ушей. Теперь ее чрезвычайно беспокоили беспечность и безответственность жильца; она никогда не подумала бы, что господин Берк мог вести себя, как... как мужлан, в самом деле! «Мисс Хэйвен тоже звонила — почти каждый день. Ее ужасно беспокоило ваше отсутствие. Я обещала дать ей знать, как только вы вернетесь».

Сжимая зубы, Берк тихо застонал. Маргарет нельзя было вовлекать во всю эту историю — немыслимо! Он схватился за голову, пригладил растрепанные волосы; госпожа Макриди наблюдала за ним с подозрением и неодобрением.

«Вам нехорошо, господин Берк?» — спросила она, движимая на сочувствием, а многолетней автоматической привычкой проявлять сострадание, благодаря которой госпожа Макриди становилась неутомимой и безжалостной преследовательницей каждого, кто позволял себе жестоко обращаться с животным.

«Нет, госпожа Макриди, я в полном порядке. Пожалуйста, не звоните мисс Хэйвен».

Госпожа Макриди отказалась брать на себя такое обязательство: «Спокойной ночи, господин Берк!» Она чопорно промаршировала вниз по ступеням, взволнованная и возмущенная поведением господина Берка. Она всегда считала его таким приятным и порядочным человеком! Спустившись к себе, она тут же подошла к телефону и, выполняя обещание, позвонила Маргарет Хэйвен.

Берк приготовил себе коктейль и выпил его без всякого удовольствия, после чего принял горячий душ, осторожно побрился и, чувствуя себя слишком уставшим и жалким, чтобы беспокоиться о своих проблемах, забрался в постель и заснул.

Вскоре после рассвета он проснулся и лежал, прислушиваясь к утренним звукам — к жужжанию шин редких еще в это время дня автомобилей, к далекому звону будильника, тут же прихлопнутого чьей-то рукой, к чириканью воробьев. Всё вокруг было настолько нормально, что предстоящая война с нопалами казалась абсурдной, фантастической. Тем не менее, нопалы существовали. Он мог видеть в окно, как они проплывали мимо вместе с прохладным утренним ветерком, подобные гигантским комарам с выпученными глазищами. Какими бы фантастическими ни были нопалы, они стали частью действительности. По словам Пттду-Апиптикса, Берк мог рассчитывать не больше чем на две недели свободного существования. По истечении этого срока тот или иной нопал преодолел бы любое остаточное сопротивление, и Берк снова превратился бы в читумиха... Берк содрогнулся, приподнялся и сел на краю кровати. Ему надлежало стать таким же бесчувственным и жестоким, как ксаксаны; он готов был сделать что угодно, лишь бы не заразиться опять; он не пожалеет никого, даже... Прозвучал дверной звонок. Прихрамывая, Берк подбежал к двери и слегка приоткрыл ее — его страшила неизбежность того, что он ожидал увидеть.

Лицом к лицу к нему стояла Маргарет Хэйвен. Берк не мог оторвать глаз от нопала, прилипшего к ее голове. «Пол! — хрипловато спросила она. — Что с тобой? Где ты был?»

Берк взял ее за руку и потянул за собой в квартиру. Он почувствовал, как ее пальцы напряглись, стали жесткими — у него словно чугунная гиря опустилась на сердце. «Завари кофе, — в отчаянии сказал он. — Я пойду оденусь».

Из спальни он услышал, как она громко заметила: «Ты выглядишь так, словно очнулся после запоя».

«Ничего подобного! — отозвался он. — Но мне пришлось пережить... скажем так, достопримечательные приключения».

Он присоединился к ней через несколько минут. Маргарет, высокая и длинноногая, отличалась очаровательной юношеской порывистостью движений. В толпе Маргарет не выделялась, но, глядя на нее теперь, Берк подумал, что никогда не видел никого привлекательнее. У нее были темные непослушные волосы, широкий рот с кельтскими приподнятыми уголками рта, нос ее чуть кривился после дорожной аварии, в которую она попала в детстве — но в целом и в общем у нее было поразительно живое и выразительное лицо: на нем любая эмоция отражалась, как солнечный свет в чистом зеркале. Ей было двадцать четыре года, она работала в каком-то малоизвестном отделе министерства внутренних дел. Берк знал, что она лишена всякого притворства и задних мыслей, как невинный котенок.

Маргарет наблюдала за ним, недоуменно нахмурившись. Берк понял, что она ожидает какого-то объяснения его длительного отсутствия, но никак не мог придумать правдоподобную ложь. При всей ее непосредственности Маргарет мгновенно угадывала притворство в других. Поэтому Берк стоял посреди гостиной, прихлебывая кофе и стараясь не встречаться с Маргарет глазами.

Наконец, набравшись храбрости, он сказал: «Меня не было почти целый месяц, но я не могу тебе сказать, чтó со мной случилось».

«Не можешь или не хочешь?»

«И то, и другое. Есть вещи, которые я вынужден хранить в тайне».

«Правительственные дела?»

«Нет».

«Если нет — у тебя какие-нибудь неприятности?»

«О да, неприятности! Но не те, о которых ты думаешь».

«Я не думала ни о каких конкретных неприятностях».

Берк раздраженно бросился в кресло: «Я не изменял тебе с другой женщиной и не занимался контрабандой наркотиков».

Маргарет пожала плечами и села на диван напротив, изучая его ясным, трезвым взглядом: «Ты изменился. Я не совсем понимаю, как и в чем — или почему — но ты изменился».

«Да. Я изменился».

Они сидели и молча пили кофе. Через некоторое время Маргарет спросила: «Что ты намерен делать?»

«Я не вернусь на работу, — ответил Берк. — Сегодня же подам заявление об увольнении — если меня еще не уволили... В связи с чем мне приходит в голову...» Он внезапно замолчал. Он хотел было уже сказать, что в багажнике его автомобиля лежат сто килограммов золота, стоимостью примерно сто тысяч долларов — Берк надеялся, что золото еще никто не похитил.

«Хотела бы я знать, что с тобой стряслось», — заметила Маргарет. Она говорила спокойно, но ее пальцы дрожали — Берк знал, что она вот-вот расплачется. Ее нопал безмятежно наблюдал за происходящим, не выказывая никаких признаков возбуждения; только его щетина медленно пульсировала. «Почему-то всё сразу изменилось, — продолжала Маргарет, — и я не знаю, почему. Я в замешательстве».

Берк глубоко вздохнул. Схватившись за ручки кресла, он встал и подошел к ней. Их глаза встретились: «Ты хочешь знать, почему я не могу тебе рассказать, где я был?»

«Хочу».

«Потому что ты мне не поверишь, — медленно произнес он. — Ты подумаешь, что я спятил, и вызовешь санитаров из сумасшедшего дома. А я не хочу кончить свои дни в психушке».

Маргарет отреагировала не сразу. Она посмотрела в сторону, и Берк угадал по выражению ее лица, что ее действительно испугала мысль о возможном сумасшествии Берка. Каким-то парадоксальным образом эта мысль обнадежила ее: Пол Берк перестал быть загадочным, скрытным, угрюмым, противным. Она снова взглянула на него с надеждой.

«Как ты себя чувствуешь?» — робко спросила она.

Берк взял ее за руку: «Я прекрасно себя чувствую и в своем уме. Мне поручили новую работу. Это невероятно важное задание — и мы больше не сможем встречаться».

Она вырвала руку у него из пальцев. В ее глазах сверкнуло неприкрытое отвращение, подобное ненависти, горевшей в глазах-полушариях ее нопала. «Хорошо! — глухо сказала она. — Очень рада, что ты так считаешь — потому что я тоже так считаю».

Она встала, повернулась и выбежала из квартиры.

Берк задумчиво допил кофе, подошел к телефону и позвонил Тарберту. Ему сообщили, что доктор Ральф Тарберт уже уехал в вашингтонское управление.

Берк налил себе еще чашку кофе и через полчаса позвонил в рабочий кабинет Тарберта.

Через десять секунд после того, как он назвал себя секретарше, в трубке прозвучал голос Тарберта: «Где тебя черти носили?»

«Это долгая и неприятная история. Ты занят?»

«Не слишком. Почему ты спрашиваешь?»

Изменился ли тон голоса Тарберта? Мог ли его нопал почуять таупту на расстоянии двадцати километров? Берк ни в чем не был уверен, он становился слишком пугливым и уже не доверял собственному суждению. «Мне нужно с тобой поговорить. Гарантирую, что ты заинтересуешься».

«Хорошо, — сказал Тарберт. — Ты приедешь в управление?»

«Я предпочел бы поговорить у себя в квартире — по нескольким весьма основательным причинам». Про себя Берк прибавил: «Главным образом потому, что я не смею выйти из квартиры».

«Хмм! — беззаботно откликнулся Тарберт. — Всё это звучит таинственно, даже зловеще».

«Я должен сообщить тебе зловещую тайну».

На другом конце провода наступило молчание. Наконец Тарберт осторожно заметил: «Следует ли допустить, что ты был болен? Или травмирован?»

«Почему ты делаешь такое допущение?»

«Твой голос звучит как-то странно».

«Даже по телефону? Вот как. Что ж, я действительно стал странным человеком. Единственным в своем роде, по сути дела. Я все объясню, когда мы увидимся».

«Приеду немедленно».

Берк откинулся на спинку кресла, ощущая облегчение и в то же время беспокойство. Подобно любому другому на Нопалгарте, Тарберт мог возненавидеть его с такой силой, что отказался бы ему помогать. Возникала деликатная ситуация, требовавшая исключительной предусмотрительности. В какой степени он мог довериться Тарберту? В какой степени Тарберт сможет поверить тому, что услышит? Берк уже несколько часов размышлял над этим, но все еще не принял никакого определенного решения.

Он молча сидел и смотрел в окно. По тротуарам шагали мужчины и женщины: читумихи, не замечавшие своих довольных и спокойных паразитов. Берку казалось, что нопал каждого прохожего оборачивался к нему, вглядываясь в окно его квартиры — хотя, может быть, это была игра воображения. Берк все еще не знал наверняка, выполняли ли полушария нопалов, каждое величиной с дверную ручку, функции органов зрения. Он обозревал небо: невесомые твари были повсюду, кружились тоскливыми стаями над толпами людей, завидуя своим более удачливым сородичам. Психически сосредоточившись, Берк замечал и многих других — невероятное множество нопалов, причем некоторые кружили непосредственно вокруг него, хищно выпучив голодные глаза. Сколько их было в гостиной? Берк посмотрел по сторонам: два, три... нет, четыре! Берк поднялся на ноги, подошел к лежавшему на столе чемоданчику, открыл его, вынул невесомый прозрачный мешок из псионного материала мертвого нопала. Раскрыв мешок, он подождал удобного момента и набросился на проплывавшего мимо нопала. Нопал ускользнул. Берк попробовал еще раз — и снова нопал успел отскочить в сторону. Они двигались слишком быстро, уклончивые и скользкие, как шарики ртути. И даже если бы ему удалось поймать и раздавить нопала, что тогда? Одним нопалом стало бы меньше среди миллиардов паразитов, заразивших планету. Охотиться за ними таким образом было таким же пустым занятием, как давить одного за другим отдельных муравьев.

Прозвучал дверной звонок; Берк подошел к двери и осторожно открыл ее. В коридоре стоял Ральф Тарберт в элегантном блестящем сером костюме и в белой рубашке с черным в крапинку галстуке. Случайный наблюдатель никогда бы не распознал в нем физика и математика. Его можно было принять за бульварного щеголя, за театрального критика, за архитектора-авангардиста, за успешного гинеколога; но о том, что Тарберт был одним из самых выдающихся ученых своего времени, догадаться было практически невозможно. Нопала на голове Тарберта нельзя было назвать выдающимся — он ни в коей мере не был так великолепен, как паразит госпожи Макриди. По-видимому, внешность и процветание нопала не зависели от умственных способностей его жертвы. Но глаза-полушария этого паразита смотрели на Берка так же злобно, как глаза любого другого нопала.

«Привет, Ральф! — сдержанно, но дружелюбно поздоровался Берк. — Заходи».

Тарберт осторожно вошел в гостиную. Щетина нопала у него на плечах резко вздыбилась и возмущенно заискрилась.

«Кофе?» — предложил Берк.

«Нет, спасибо, — Тарберт с любопытством посмотрел по сторонам. — Хотя, пожалуй, я не прочь выпить кофе. Черного — ты, наверное, помнишь».

Берк налил Тарберту чашку кофе и снова наполнил свою: «Садись. Это долгий разговор». Тарберт уселся в кресло, а Берк занял место на диване.

«Прежде всего, — сказал Берк, — я знаю, что ты уже сделал вывод. Ты заключил, что я пережил какие-то крупные неприятности, травмировавшие и полностью изменившие мою личность».

«Я заметил изменения», — признал Тарберт.

«Изменения к худшему, надо полагать?»

«Если ты настаиваешь... да, к худшему, — вежливо отозвался Тарберт. — Хотя я не могу точно определить характер изменений».

«Тем не менее, теперь я тебе решительно неприятен. Ты спрашиваешь себя: почему? Ведь мы давно были друзьями».

Тарберт задумчиво улыбнулся: «Как ты можешь быть так в этом уверен?»

«Это аспект сложившейся ситуации — один из важнейших аспектов. Я упоминаю о нем, чтобы ты мог с самого начала не обращать особого внимания на это инстинктивное изменение отношения ко мне и, может быть, полностью игнорировать его».

«Понятно, — сказал Тарберт. — Продолжай».

«Через некоторое время я всё объясню к твоему полному удовлетворению. Но прежде всего я вынужден воззвать ко всей твоей профессиональной объективности, чтобы ты забыл о странной новой неприязни, которую ты ко мне испытываешь. Она несомненно существует — этот факт невозможно отрицать — но уверяю тебя: эта неприязнь носит искусственный характер, она внушена посторонним влиянием».

«Очень хорошо, — отозвался Тарберт. — Постараюсь сдерживать свои эмоции. Продолжай. Я слушаю — внимательно слушаю».

Берк поколебался, тщательно выбирая слова: «В самом широком смысле моя история заключается в следующем. Я случайно обнаружил совершенно неизведанную область знаний — и для того, чтобы ее изучить, мне нужна твоя помощь. Мне мешает аура, вызывающая невольную ненависть у всех, кто меня окружает. Вчера вечером на меня напали на улице незнакомцы; я не смею показываться на людях».

«Область знаний, о которой ты упомянул... — осторожно произнес Тарберт. — Она отличается психическими свойствами?»

«В какой-то мере. Хотя я предпочел бы не применять этот термин, он влечет за собой слишком много метафизических ассоциаций. Я не имею ни малейшего представления о том, какого рода терминологию следует применять в данном случае. Но лучше говорить о «псионных» явлениях». Заметив тщательную собранность и сдержанность Тарберта, Берк сказал: «Я не позвал тебя сюда, чтобы обсуждать абстрактные теории. То, о чем я говорю, носит не более «психический» характер, чем электричество. Мы не видим псионную материю, но можем наблюдать за ее воздействием, за последствиями ее существования. Неприязнь, которую ты ко мне испытываешь — одно из таких последствий».

«Я больше не испытываю такую неприязнь, — размышлял вслух Тарберт, — с тех пор, как попытался подавить ее в себе... Я замечаю физическое недомогание, нечто вроде легкой головной боли, с примесью тошноты».

«Не игнорируй эти ощущения полностью, потому что внешнее воздействие не исчезло, — сказал Берк. — Тебе нужно сохранять бдительность».

«Хорошо, — согласился Тарберт. — Я начеку».

«Источник явлений, о которых пойдет речь... — Берк искал подходящее слово, — сила, воздействия которой мне удалось временно избежать. В данный момент источник этой силы рассматривает меня как угрозу. Эта сила оказывает влияние на твой ум, надеясь убедить тебя отказать мне в помощи. Я не знаю, какое давление она оказывает и каким образом, потому что не знаю, в какой степени эта сила разумна. Но она достаточно сознательна, чтобы понимать исходящую от меня угрозу ее существованию».

Тарберт кивнул: «Да. Я чувствую это давление. Я ощущаю побуждение — странное дело! — побуждение тебя убить». Физик улыбнулся: «На эмоциональном, но не рациональном уровне, к счастью. Да, я заинтригован, должен признаться... Никогда не подозревал, что такие вещи возможны».

Берк горестно рассмеялся: «Подожди, ты еще не то услышишь! Заинтригован — не то слово. Ты будешь изумлен».

«Источник этого давления — человеческого происхождения?»

«Нет».

Тарберт встал с кресла и устроился поудобнее на диване, рядом с Берком. Его нопал трепыхался, корчился, пучил глаза. Тарберт покосился на Берка и поднял тонкие белые брови: «Ты отодвинулся от меня. Ты ощущаешь такую же неприязнь ко мне, как я — к тебе?»

«Нет, это совсем не так. Взгляни на стол: видишь на нем сложенный пополам кусок пленки?»

«Где?»

«Прямо перед тобой, на столе».

Тарберт прищурился: «Кажется, я что-то вижу. Не уверен. Что-то расплывчатое, едва заметное. У меня почему-то возникает нервная дрожь — так, словно кто-то скрипит ногтями по стеклу».

«Это должно придавать тебе уверенность, — сказал Берк. — Если кусок прозрачной ткани вызывает у тебя эмоцию, сходную с той, которую у тебя вызываю я, ты должен понимать, что эта эмоция не имеет рационального основания».

«Я это понимаю, — отозвался Тарберт. — Теперь, когда я это понимаю, я могу контролировать инстинктивное ощущение». Какая-то часть напускной светской учтивости Тарберта улетучилась — под ней обнажилась серьезная, аналитически мыслящая личность, которую он предпочитал скрывать. «А теперь у меня в ушах какой-то странный звук: «гхрр, гхрр, гхрр». Словно заело сцепление зубчатых колес — или кто-то прокашливается... Странно. Нет, это больше похоже на «гхырр, гхырр». Гортанное «гхырр». Это телепатическое восприятие? И что такое «гхырр»?»

Берк покачал головой: «Не имею представления. Я слышал такие же звуки».

Тарберт уставился в пространство, потом закрыл глаза: «Я замечаю причудливые трепещущие формы — необычные, довольно-таки отвратительные. Не могу их четко различить...» Он открыл глаза, растер лоб ладонью: «Странно... Ты так же воспринимаешь этих... призраков?»

«Нет, — ответил Берк. — Я просто вижу их такими, какие они есть».

«Неужели? — Тарберт удивленно взглянул Берку в глаза. — Потрясающе! Рассказывай дальше».

«Я хочу изготовить довольно-таки большой аппарат. Мне потребуется изолированное помещение, защищенное от незваных посетителей. Месяц тому назад я мог бы выбрать любую из десятка лабораторий; но теперь никто со мной не станет сотрудничать. Прежде всего, я уволен из УПИП. Во-вторых, каждый человек на Земле теперь ненавидит меня от всей души».

«Каждый человек на Земле, — задумчиво повторил Тарберт. — Означает ли это, что кто-то не на Земле не испытывает к тебе такую ненависть?»

«В какой-то мере это так и есть. Примерно через неделю ты будешь знать об этом столько же, сколько знаю я, и тогда у тебя будет выбор — так же, как у меня — продолжать работу в этом направлении или отказаться».

«Хорошо! — согласился Тарберт. — Я могу подыскать тебе мастерскую. По сути дела, сразу приходит в голову компания «Электродайн энджиниринг». Они закрылись, пустует целое предприятие. Ты, наверное, знаком с Клайдом Джеффри?»

«Конечно, знаком».

«Я с ним поговорю. Уверен, что он позволит тебе пользоваться их помещениями, сколько угодно».

«Прекрасно. Ты можешь ему позвонить сегодня же?»

«Могу позвонить ему сию минуту».

«Вот телефон».

Тарберт позвонил и сразу же заручился неофициальным разрешением на использование Берком помещений и оборудования компании «Электродайн энджиниринг» на протяжении неопределенного срока.

Берк выписал Тарберту чек. «Это еще зачем?» — спросил физик.

«Это все, что осталось на моем банковском счету. Мне нужны будут материалы и другие запасы. За них придется платить».

«На двести двадцать долларов много не купишь».

«Деньги беспокоят меня меньше всего, — возразил Берк. — В багажнике моей машины — сто килограммов золота».

«Ну и ну! — воскликнул Тарберт. — Я впечатлен! Что ты хочешь изготовить в мастерской «Электродайна»? Машину, производящую еще больше золота?»

«Нет. Я намерен построить денопализатор». Произнося эти слова, Берк внимательно наблюдал за нопалом Тарберта. Понимали ли нопалы человеческую речь? Об этом трудно было судить. Щетинистая грива нопала искрилась и колыхалась, но это могло ничего не означать.

«Что такое денопализатор?»

«Скоро узнаешь?»

«Ладно, — сказал Тарберт. — Если это необходимо, я подожду».

Через два дня госпожа Макриди постучалась в дверь квартиры Берка — деликатно, как настоящая леди, но, тем не менее, решительно. Берк угрюмо поднялся на ноги и открыл дверь.

«Доброе утро, господин Берк! — с ледяной вежливостью произнесла госпожа Макриди; ее абсурдно огромный нопал взъерошился при виде Берка, как распушивший перья индюк. — Боюсь, что у меня для вас неприятные новости. Дело в том, что мне потребуется ваша квартира. Я была бы очень благодарна, если бы вы как можно скорее подыскали себе другое жилье».

Берк печально кивнул. Это требование его нисколько не удивило; по сути дела, он уже установил в углу мастерской компании «Электродайн энджиниринг» раскладушку и печку, работающую на бензине. «Хорошо, госпожа Макриди, я перееду завтра или послезавтра».

Совесть очевидно беспокоила госпожу Макриди. Если бы только Берк устроил сцену или хотя бы выразился невежливо, она могла бы оправдать перед собой свое решение. Домохозяйка раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но, поколебавшись, смогла выдавить только три слова: «Спасибо, господин Берк».

Берк медленно вернулся в гостиную. Этот эпизод вполне соответствовал его ожиданиям. Формальным отказом госпожи Макриди предоставлять ему жилье демонстрировался антагонизм не менее интенсивный, чем насилие со стороны четырех хулиганов. Ральф Тарберт, которого профессионализм и темперамент заставляли сохранять объективность, признавал, что ему постоянно приходилось сопротивляться злобным порывам.

Маргарет Хэйвен позвонила Берку в замешательстве и смятении. Что случилось? Она понимала, что ее внезапная ненависть к Берку была неестественной. Неужели Берк чем-то заболел? Или она сама поддалась приступам паранойи? Берку трудно было ответить на ее вопросы; несколько секунд он боролся с собой и молчал. Он не мог причинить ей ничего, кроме горя — в том или ином виде: в этом он не сомневался. Будучи порядочным человеком, он обязан был порвать с ней любые отношения. Запинаясь, он попытался последовать этому принципу, но Маргарет отказывалась слушать. «Нет! — заявила она. — Что-то, от нас не зависящее, несет ответственность за происходящее. Вместе мы могли бы преодолеть это препятствие».

Отягченный ответственностью и почти невыносимым одиночеством, Берк не мог больше спорить. Он пригласил ее навестить его в помещениях компании «Электродайн энджиниринг» — этот телефонный разговор имел место на следующий день после того, как госпожа Макриди попросила Берка выселиться. Берк пообещал Маргарет, что все ей объяснит.

Маргарет, все еще недоуменно, сказала, что немедленно приедет.

Через полчаса она постучалась в дверь приемной. Берк вышел из мастерской и отодвинул засов входной двери. Маргарет вошла медленно и неуверенно — так, словно спускалась в бассейн, заполненный холодной водой. Берк видел, что она боялась. Даже ее нопал выглядел необычно возбужденным; его щетина отливала красными и зелеными искорками. Маргарет остановилась посреди приемной — одна эмоция сменяла другую на ее чудесно выразительном лице.

Берк пробовал улыбнуться; судя по испуганной реакции Маргарет, ему не удалось ее успокоить или развеселить. «Пойдем! — сказал он притворно жизнерадостным тоном. — Покажу тебе, что тут делается».

В мастерской Маргарет сразу заметила раскладушку, стол и походную печку: «Что это? Ты здесь живешь?»

«Да, — кивнул Берк. — Госпожа Макриди теперь испытывает ко мне такую же неприязнь, какую испытываешь ты».

Маргарет ошеломленно взглянула на него и отвернулась. Она напряглась, застыла. «А это что? Какая-то машина?» — глухо, сдавленно спросила она.

«Денопализатор», — ответил Берк.

Она бросила на него испуганный взгляд через плечо; ее нопал искрился и корчился: «Зачем он?»

«Он денопализирует».

«Я боюсь этого аппарата, — сказала Маргарет. — Он выглядит, как дыба, как пыточный механизм».

«Не бойся, — отозвался Берк. — Несмотря на то, что аппарат выглядит угрожающе, он не опасен».

«Тогда в чем его назначение?»

Теперь Берк должен был сказать ей правду — теперь или никогда. Но он не мог заставить себя говорить. Зачем обременять ее лишними тревогами и неприятностями? Даже если допустить, что она ему поверит? По сути дела, как она могла ему поверить? Его история была просто-напросто невероятна. Его похитили и увезли на другую планету. Обитатели этой планеты убедили его в том, что все люди на Земле заражены исключительно отвратительными пиявками, питающимися психической энергией. Он, Берк, и только он мог видеть этих паразитов: даже теперь это ужасное призрачное существо сидело у нее на плечах и глазело на него с бешеной ненавистью! Ему, Берку, поручили уничтожить никому, кроме него, не известных паразитов; если он не справится с поручением, обитатели далекой планеты вторгнутся на Землю и превратят ее в безлюдные руины. Конечно же, он сошел с ума и страдал манией величия! Долг Маргарет состоял бы в том, чтобы вызвать скорую помощь и проследить за тем, чтобы его заперли в палате с мягкими стенами.

«Так ты скажешь мне, в чем дело?» — спросила Маргарет.

Берк стоял, глупо уставившись на денопализатор: «Хотел бы я придумать убедительную ложь — но у меня не получается. Но если я скажу тебе правду, ты мне не поверишь».

«А ты попробуй».

Берк покачал головой: «Ты должна поверить в одно: ненависть, которую ты ко мне испытываешь, внушена извне. В этом не виноваты ни ты, ни я. Это результат гипнотического внушения, вызванного чуждой нам обоим силой — существом, которое хочет, чтобы ты меня ненавидела».

«Как это может быть, Пол? — всплеснула руками Маргарет. — Ты изменился! Я знаю, что ты изменился! Ты совсем не такой, каким был раньше».

«Да, я изменился, — кивнул Берк. — Но не обязательно в худшую сторону — хотя с твоей точки зрения может казаться, что я стал хуже». Он мрачно взглянул на решетку денопализатора: «Если я не приведу в действие этот аппарат, я снова стану таким, как раньше».

Маргарет импульсивно схватила его за руку: «Я хочу, чтобы ты стал таким, как раньше!» Она тут же отдернула руку, отступила на шаг и ошеломленно уставилась на него: «Я не могу понять себя, не могу понять тебя...» Повернувшись, она быстро вышла из мастерской в приемную.

Берк глубоко вздохнул, но даже не попытался следовать за ней. Он сверился с чертежами, подготовленными Пттду-Апиптиксом, с их символами, коряво подражавшими английским, и вернулся к работе. Времени оставалось мало. Над головой постоянно парили два нопала — иногда их было даже трое или четверо; они ждали какого-то таинственного сигнала или признака, позволявшего им сесть Берку на шею.

Через некоторое время Маргарет вернулась и встала в дверном проеме, наблюдая за работой Берка. Еще через несколько секунд она прошла к столу, взяла кофейник Берка, заглянула в него и наморщила нос. Она отнесла кофейник к раковине, вымыла его, наполнила водой и заварила свежий кофе.

Пришел Ральф Тарберт; они вместе выпили кофе. Присутствие Тарберта придало Маргарет некоторую уверенность, и она попыталась выудить из него информацию: «Ральф, что такое денопализатор? Пол мне ничего не говорит».

Тарберт смущенно рассмеялся: «Денопализатор? Машина для денопализации — что бы это ни было».

«Значит, ты тоже не знаешь».

«Нет. Пол не раскрывает свои тайны».

«Тайное скоро станет явным, — пообещал Берк. — Еще два дня, и все будет ясно. Тогда мы вместе здорово повеселимся».

Тарберт рассматривал пыточную решетку, стеллажи с аппаратурой, силовые кабели: «Можно было бы предположить, что это коммуникационное оборудование — но чтó оно передает или принимает, не могу понять».

«Меня этот механизм пугает, — призналась Маргарет. — Каждый раз, когда я на него гляжу, у меня что-то сжимается внутри. Я слышу какие-то звуки, вижу какие-то странные огоньки. Огоньки на чем-то, напоминающем множество шевелящихся червей».

«Я испытываю такие же ощущения, — заверил ее Тарберт. — Странно, что один взгляд на механизм может оказывать на человека такое влияние».

«Не так уж странно», — сказал Берк.

Маргарет покосилась на него и поджала губу. Отвращение почти заставляло ее потерять контроль над собой: «Твои слова прозвучали, как заклинание злых дýхов».

Берк пожал плечами — этот жест показался Маргарет бессердечным, жестоким. «У меня нет никакого намерения творить зло, — Берк поднял глаза к летавшему над ним нопалу, похожему на огромную темную медузу; этот конкретный экземпляр преследовал его днем и ночью, выпучив немигающие глаза и судорожно шевеля щетиной от голода. — Мне нужно вернуться к работе. Времени почти не осталось».

Тарберт поставил на стол опустевшую чашку. Наблюдая за выражением его лица, Маргарет поняла, что Тарберт тоже начинал не выносить присутствие Берка. Что случилось с прежним Полом Берком, с приятным, добродушным человеком, никогда никого не раздражавшим? Маргарет подумала о возможности опухоли мозга — не приводила ли такая опухоль иногда к внезапным изменениям характера? Ее наполнила горячая волна стыда: Пол Берк оставался таким, каким был всегда, он заслуживал сочувствия и понимания.

Тарберт сказал: «Завтра я не приду — буду занят весь день».

Берк кивнул: «Это ничему не помешает. Но во вторник я буду готов, и мне потребуется твоя помощь. Ты появишься?»

Маргарет снова едва сдержала отвращение. Берк казался ей одичавшим безумцем! Да, безумцем! Несомненно нужно было принять меры для того, чтобы его подвергли обследованию, чтобы он прошел курс лечения...

«Да, — ответил Тарберт. — Во вторник я буду здесь. А ты, Маргарет?»

Маргарет хотела что-то сказать, но Берк покачал головой и сухо прервал ее: «Нам лучше заняться этим вдвоем — по меньшей мере в первый раз».

Берка приказали отвезти в государственную лечебницу для сумасшедших преступников, где его заключили в небольшую палату с белыми стенами и бледно-голубым потолком. В зарешеченные стальными прутьями окна было вставлено закаленное бронированное стекло. Койку, закрепленную болтами в полу, снабдили коробчатым барьером, не позволявшим влезть под нее; в палате не было никаких предметов или материалов, позволявших повеситься — ни крюков, ни скоб, ни электрических осветительных приборов. Даже дверные петли были закруглены так, чтобы с них соскальзывали шнур или самодельная веревка.

Небольшая группа психиатров подвергла Берка длительному обследованию. С точки зрения Берка, это были вполне разумные, образованные люди, но они либо притворялись неспособными сосредоточиться, либо прибегали к уклончивому многословию — так, словно нащупывали дорогу в тумане помутнения рассудка, что могло быть вызвано как сложностью рассматриваемого случая, так и ошибочностью их исходных предпосылок. С точки зрения психиатров Берк был способен ясно и вежливо выражать свои мысли, хотя они не могли не испытывать отвращение к печально-презрительному выражению его лица, пока его подвергали различным проверкам с помощью таблиц, игр и рисунков, позволявших, по их мнению, точно измерить степень его помешательства.

В конце концов они не преуспели в своем начинании. Безумие Берка не демонстрировалось никакими объективными испытаниями. Тем не менее, психиатры согласовали заключения и выставили интуитивный диагноз: «экстремальная паранойя». Они назвали Берка «обманчиво рациональным пациентом, хитроумно скрывающим одержимость». В самом деле, его одержимость скрывалась настолько хитроумно, что только высококвалифицированные психопатологи — такие, как они — способны были ее распознать. Психиатры сообщили, что Берк апатичен, замкнут и мало интересуется чем-либо, кроме состояния и местонахождения своей жертвы, доктора Ральфа Тарберта, об организации встречи с которым он неоднократно просил; разумеется, его просьбы не были удовлетворены. Психиатрам требовалось дополнительное время для изучения состояния Берка — только после этого они могли бы представить в суд определенные рекомендации.

Дни проходили за днями, и паранойя Берка, по-видимому, усиливалась. Психиатр отметил симптомы мании преследования. Берк дико озирался в палате так, словно сопровождал взглядом какие-то плавающие в воздухе объекты. Он отказывался есть, исхудал. Он боялся темноты настолько, что ему позволили пользоваться ночником. Дважды санитары замечали, что он бил по воздуху руками.

Берк страдал не только психически, но и физически. Он постоянно чувствовал, как что-то словно растягивало и скручивало ему мозг — это ощущение напоминало первоначальную пытку денопализации, но, к счастью, было не столь интенсивным. Ксаксаны не предупреждали его об этих мучительных симптомах. Если «очищенный» вынужден был ежемесячно подвергаться таким поползновениям нопалов в дополнение к невыносимой агонии денопализации, Берк мог только посочувствовать их непреклонному решению избавить от нопалов всю Вселенную.

Попытки проникнуть в его мозг становились все более настойчивыми. Берк начинал опасаться того, что он действительно сходил с ума. Психиатры торжественно задавали вопросы и наблюдали за его реакциями настороженными совиными глазами, в то время как оседлавшие их нопалы, появлявшиеся в палате вместе с психиатрами, следили за ним с почти таким же ничего не выражающим вниманием. В конце концов лечащий врач прописал успокоительное средство, но Берк отказывался его принимать — он боялся спать. Нопалы кружились прямо у него над головой и заглядывали в глаза, распуская трепещущую вздыбленную щетину подобно курице, купающейся в песке. Врач вызвал санитаров: Берка схватили и сделали ему принудительную инъекцию; вопреки яростному стремлению сохранять бдительность, он погрузился в сонное отупение.

Шестнадцать часов спустя он проснулся и неподвижно лежал, глядя в потолок. Головная боль прошла; он чувствовал себя обмякшим и распухшим — так, словно простудился и заболел. К нему постепенно возвращались воспоминания — обрывочные, неохотно появлявшиеся перед внутренним взором. Берк поднял глаза, чтобы проверить воздух над койкой. К своему огромному облегчению, он не заметил никаких нопалов. Берк вздохнул и опустил голову на подушку.

Дверь открылось — вошел санитар, кативший перед собой тележку с едой.

Берк приподнялся на койке и взглянул на санитара. На нем не было нопала. Пространство над головой санитара пустовало; ненавистные глаза-полушария не пучились над облаченными в белый халат плечами.

Берку пришла в голову тревожная мысль; он наклонился, опустив голову, медленно поднял руку, ощупал затылок и шею под затылком. Там не было ничего, кроме его собственной кожи и его собственных волос.

Санитар стоял и смотрел на него. Казалось, Берк сегодня вел себя спокойнее, почти нормально. У лечащего врача-психиатра, делавшего регулярный обход, возникло такое же впечатление. После короткого разговора с Берком он не мог избавиться от убеждения в том, что психическое состояние Берка стало нормальным. В связи с чем он выполнил обещание, которое дал несколько дней тому назад, позвонил Маргарет Хэйвен и сообщил ей, что она могла бы навестить Берка в то время, когда к пациентам обычно пускали посетителей.

После полудня, в тот же день, Берка известили о том, что к нему пришла Маргарет Хэйвен. Берк последовал за санитаром в весело украшенный зал ожидания, почти неотличимый от вестибюля какой-нибудь гостиницы.

Маргарет подбежала к нему и взяла его за руки. Она изучала его лицо ищущими глазами; ее собственное лицо, исхудавшее и бледное, озарилось радостью: «Пол! Ты вылечился! Я знаю! Это сразу видно!»

«Да, — сказал Берк. — Я снова стал самим собой». Они присели.

«Где Ральф Тарберт?» — спросил Берк.

Маргарет отвела глаза: «Не знаю. Он пропал с тех пор, как выписался из больницы». Она снова схватила Берка за руки: «Мне запретили говорить с тобой об этих вещах — врач не хочет, чтобы ты лишний раз возбуждался».

«Это очень заботливо с его стороны. Как долго меня собираются здесь держать?»

«Не знаю. До тех пор, пока не примут какое-нибудь окончательное решение, надо полагать».

«Хммф! Они не могут содержать меня в лечебнице бесконечно, если не получат судебный приказ».

Маргарет снова отвела глаза: «Насколько я понимаю, полиция умыла руки и не желает заниматься твоим делом. Доктор Тарберт отказался предъявлять обвинения; он настаивает на том, что вы с ним совместно проводили эксперимент. Полиция считает, что он тоже...» — она прервалась.

Берк усмехнулся: «Тоже свихнулся — так же, как я? Что ж, Тарберт не сошел с ума. На самом деле он говорит правду».

Маргарет наклонилась вперед, полная сомнений и тревоги: «Что происходит, Пол? Ты занимаешься чем-то странным — и при этом не работаешь на правительство, я в этом уверена! Но меня ужасно беспокоят твои эксперименты!»

Берк вздохнул: «Не знаю... Все изменилось. Наверное, я в самом деле был сумасшедшим. Наверное, я провел целый месяц, погруженный в самые причудливые галлюцинации, доступные воображению. Я ни в чем не уверен».

Маргарет отвернулась и тихо сказала: «Я все время думаю о том, следовало ли мне вызывать полицию. Я думала, что ты убивал доктора Тарберта. Но теперь... — она слегка развела руками. — Теперь я тоже ни в чем не уверена».

Берк промолчал.

«Так ты мне ничего не объяснишь?»

Берк бледно улыбнулся и покачал головой: «Ты снова подумаешь, что я спятил».

«Ты на меня не сердишься?»

«Конечно, нет».

Прозвучал звонок, объявлявший об окончании визита; Маргарет поднялась на ноги. Берк поцеловал ее и заметил, что у нее на глаза навернулись слезы. Он похлопал ее по плечу: «В один прекрасный день я все тебе расскажу — возможно, как только меня отсюда выпустят».

«Ты обещаешь?»

«Обещаю».

Наступил вечер; они сидели втроем в мастерской, в круге света, образованном лампами денопализатора. На столе, в электрической кофеварке, кипела вода.

«Ситуация почти безнадежна, — говорил Берк. — Дело не только в нас, заражены все. Мне нужна была помощь, Ральф. Пришлось тебя заманить».

Тарберт сидел, неподвижно глядя на денопализатор. В мастерской наступила тишина, в ушах Берка нарушенная хором хрипло рычавших нопалов. Тарберт все еще казался воплощением опасности и зла, но Берк запретил себе думать об этом и убеждал себя в том, что Тарберт был его другом и союзником — несмотря на то, что не мог заставить себя взглянуть на угрожающую фигуру физика.

Берк встрепенулся: «У тебя все еще есть выбор. В конце концов, ты не можешь нести ответственность за существование этих тварей — никто из нас в этом не виноват. Теперь, когда ты знаешь, чтó происходит, ты все еще можешь отстраниться, и никто не будет на тебя в обиде».

Тарберт скорбно усмехнулся: «Я не жалуюсь. Рано или поздно мне пришлось бы этим заняться. Лучше присутствовать с самого начала».

«Я тоже так думаю, — с облегчением откликнулся Берк. — Сколько времени я провел в психушке?»

«Примерно две недели».

«Еще через две недели нопал снова сядет тебе на шею. Однажды ты заснешь — и, когда проснешься, все, что ты пережил, покажется тебе невероятным кошмаром. Я знаю, это со мной случилось. Тебе будет легко забыть о кошмаре, потому что нопал поможет тебе забыть».

Глаза Тарберта сфокусировались в точке, находившейся над плечом Берка. Он содрогнулся: «Как я смогу забыть эту тварь? Он сидит и таращит на меня глаза! — физик покачал головой. — Не понимаю, как ты выносишь его присутствие, если понимаешь. что он здесь, с тобой».

Берк поморщился: «Я делаю все, что могу, чтобы преодолевать отвращение... Они подавляют мысли, которые им не нравятся — и тем самым в какой-то степени нас контролируют. Они способны возбуждать склонность к насилию, скрывающуюся в каждом из нас. Опасно быть таупту в мире читумихов».

Маргарет тревожно поежилась: «Не понимаю, на что вы надеетесь».

«Вопрос не в том, на что мы надеемся — вопрос в том, чтó мы обязаны сделать. Ксаксаны предъявили ультиматум: очистите Землю от нопалов — или мы очистим ее без вашей помощи. У них есть необходимые для этого средства, и они достаточно безжалостны».

«Могу посочувствовать их решимости, — задумчиво сказал Тарберт. — Надо полагать, им пришлось пережить много лишений».

«Но они подвергают нас — или пытаются подвернуть — таким же лишениям! — возразил Берк. — Я считаю, что они бессердечны, жестоки, высокомерны...»

«Ты видел их в наихудших обстоятельствах, — напомнил ему Тарберт. — Судя по всему, они обращались с тобой настолько вежливо, насколько это было возможно. Предпочитаю не выносить ксаксанам приговор преждевременно — пока мы не познакомимся с ними поближе».

«Я их достаточно хорошо знаю, — прорычал Берк. — Не забывай, что у меня на глазах...» Берк заставил себя замолчать. По-видимому, нопал побуждал его нападать на ксаксанов. А возражения Тарберта были, скорее всего, вполне разумны... Тем не менее, с другой стороны...

Тарберт прервал его внутренний спор: «Я еще очень многого не понимаю. Например, они называют Землю Нопалгартом; они хотят очиститься от нопалов и, предположительно, ликвидировать их гнездо. Но Вселенная бесконечна — в ней, несомненно, есть много других планет, зараженных нопалами. Ксаксаны не могут надеяться, что им удастся очистить Вселенную! Невозможно ликвидировать комаров, опрыскивая репеллентом одну лужу в обширном болоте».

«Насколько я понимаю ксаксанов, — отозвался Берк, — именно это они и задумали. Они выступили в крестовый поход против нопалов, а мы — их первые новообращенные. В том, что касается обеззараживания Земли, бремя ответственности возложено на нас. Это огромная ответственность, и я не знаю, как мы сможем выполнить свои обязательства».

«Но если эти твари существуют, — неуверенно предположила Маргарет, — и если бы вы рассказали о них всем остальным...»

«Кто нам поверит? Мы не можем проповедовать денопализацию каждому встречному и поперечному; нас прикончат часа через четыре. Если нам удастся устроиться где-нибудь на далеком острове и основать колонию земных таупту, если каким-то образом нам удастся избежать преследований и поголовного истребления, в конечном счете мы могли бы начать войну вроде той, которая не оставила камня на камне на Иксаксе».

«Значит...» — начала было Маргарет, но Берк прервал ее: «Если мы ничего не сделаем, нас уничтожат ксаксаны. Они уничтожили миллионы читумихов на Иксаксе. Почему бы они усомнились в правильности такого подхода на Земле?»

«Нужно успокоиться, не торопиться и поразмыслить, — сказал Тарберт. — Мне в голову приходят десятки вопросов, на которые я хотел бы получить ответ. Есть какой-нибудь способ изгонять чертовых нопалов из головы, не прибегая к пыточному аппарату? Не может ли быть, что нопал — всего лишь часть человеческого организма — такая, как так называемая «душа», или нечто вроде отражения или выражения умственных процессов? Может быть, нопалы — наше подсознание?»

«Если они — часть нас самих, — размышлял вслух Берк, — почему бы они казались нам такими отвратительными?»

Тарберт рассмеялся: «Если бы я поднес твои кишки к твоим глазам, тебе они показались бы достаточно отвратительными».

«Верно, — согласился Берк и задумался на несколько секунд. — По поводу твоего первого вопроса могу сказать только то, что ксаксанам неизвестен другой способ очистки читумихов. Желаемый результат достигается с помощью денопализатора. Это, конечно, не означает, что других способов нет. А в том, что касается возможности органического сочетания или симбиоза людей и нопалов, они очевидно не функционируют как органы или симбионты. Они хищно летают над людьми, переселяются на другие планеты, действуют независимо от нас. Если даже имеет место какой-то симбиоз людей и нопалов, судя по всему, он выгоден только нопалам. Пока что я не наблюдал никаких преимуществ, которые присутствие нопалов приносило бы их жертвам — хотя нопалы не причиняют существенного ущерба».

«Тогда почему же ксаксаны загорелись яростным желанием избавиться от нопалов и очистить от них всю Вселенную?»

«Может быть, просто потому, что нопалы отвратительны, — предположил Берк. — Для них, по-видимому, такая причина вполне достаточна».

Маргарет содрогнулась: «Со мной, наверное, что-то не в порядке... Если эти твари существуют — а вы оба утверждаете, что они существуют — я тоже должна испытывать к ним отвращение. Но ничего такого не испытываю. Я просто онемела, отупела».

«Твой нопал перекрывает надлежащие нервные волокна в надлежащее время», — сказал Берк.

«Это обстоятельство, — вмешался Тарберт. — указывало бы на то, что нопал отличается достаточным интеллектом, в связи с чем возникает множество дополнительных вопросов. Понимают ли нопалы нашу речь — или руководствуются исключительно необработанной информацией об эмоциях? По-видимому, индивидуальный нопал сосуществует с индивидуальным человеком, пока тот не умирает — что могло бы позволить ему научиться языку, на котором жертва общается с другими людьми. С другой стороны, однако, объем памяти нопала может оказаться недостаточным. Возможно, у них вообще нет памяти».

«Если нопал остается с человеком до самой смерти, — сказала Маргарет, — продление человеческой жизни должно быть выгодно нопалу».

«По-видимому, так оно и есть».

«Этим могут объясняться предчувствия опасности, интуитивные догадки и прочие явления того же порядка».

«Вполне возможно, — согласился Тарберт. — Это одна из идей, которые несомненно нужно будет изучить».

В дверь приемной кто-то постучал — громко и настойчиво. Тарберт поднялся на ноги; Маргарет испуганно повернулась к выходу, приложив ладонь ко рту.

Тарберт стал медленно приближаться к двери, но Берк остановил его: «Вместо тебя лучше открою я. Теперь я снова — читумих, такой же, как все остальные».

Берк прошел по полутемной мастерской в приемную, к выходной двери. На полпути он задержался и обернулся. В небольшом круге желтого света в ожидании неподвижно стояли Маргарет и Тарберт.

Берк неохотно повернулся к двери, преодолевая — уже привычно преодолевая — внушенное нопалом инстинктивное сопротивление.

В дверь снова громко постучали — размеренно и угрожающе.

Берк заставил двигаться непослушные ноги, прошел по темной приемной вдоль длинной конторки и приблизился к двери.

Ночью застекленная прорезь двери не позволяла хорошо разглядеть происходившее снаружи. В небе, над высоким кипарисом, желтел тусклый полумесяц; в тени у входа маячила массивная темная фигура.

Берк медленно приоткрыл дверь. Фигура сделала шаг вперед — в отраженном мигающем свете фар автомобилей, проезжавших по дороге на Лонгхорн, Берк распознал шершавую серую кожу, нос, выступающий, как изогнутый лук, матовые глаза: перед ним стоял ксаксан, Пттду-Апиптикс. За ним, в темноте, скорее угадывались, нежели были заметны, фигуры еще четверых ксаксанов. Все они носили черные блестящие плащи-надкрылья и металлические шлемы с шипами на гребнях.

Апиптикс уставился на Берка, как каменная статуя. Берк снова ощутил пламенную ненависть и страх, которые первоначально испытывал в присутствии таупту. Он сопротивлялся этим эмоциям — подумал о нопале, сидевшем у него на шее и глазевшем на ксаксанов. Ненависть, однако, не исчезала.

Пттду-Апиптикс медленно двинулся вперед — но в этот момент на дороге, не дальше, чем в тридцати метрах, затормозил автомобиль. Начал мигать красный проблесковый огонь, в сторону корпусов компании «Электродайн» направили яркий прожектор.

Берк резко наклонился вперед: «Прячьтесь за деревьями, быстро! Это полицейский патруль!»

Ксаксаны переместились в тень и застыли, как вереница варварских идолов. Из патрульной машины донеслись звуки переговорной рации; открылась дверь, на обочину выступили два человека.

У Берка перехватило дыхание, но он направился им навстречу. Ему в лицо посветили фонариком. «Что-нибудь случилось?» — спросил Берк.

Некоторое время ответа не было — его с подозрением изучали. Затем послышался невозмутимый голос патрульного: «Нет, ничего. Мы просто проверяем, все ли в порядке. Кто внутри, на предприятии?»

«Мои друзья».

«У вас есть разрешение на эксплуатацию?»

«Разумеется».

«Вы не против, если мы пройдемся вокруг здания?» Полицейские приближались, не дожидаясь ответа — им явно не было дела до согласия или отказа Берка. Поворачивая фонарики направо и налево, патрульные не проявляли никакого намерения оставить Берка в покое.

«Что вы ищете?» — поинтересовался Берк.

«Ничего особенного. У вас тут что-то не так, чувствуется, что происходит что-то неладное. Нас уже вызывали сюда раньше».

Берк настороженно наблюдал за перемещениями патрульных; у него душа ушла в пятки. Дважды он хотел было предупредить полицейских — и дважды прикусывал язык. Что он мог сказать? Патрульных явно тревожило присутствие таупту, частые движения их фонариков свидетельствовали о нервозности. Берк видел силуэты ксаксанов под деревьями; патрульные уже намеревались посветить в ту сторону... В проеме входной двери появились Маргарет и Тарберт.

«Кто там?» — спросил Тарберт.

«Дорожный патруль, — откликнулся один из полицейских. — А вы кто такие?»

Тарберт назвал себя и представил Маргарет. Через несколько секунд патрульные стали возвращаться к дороге. Один из них направил луч фонарика в тень под кипарисами, задержался, пригляделся. Полицейские ахнули — оба мгновенно выхватили револьверы: «Выходите, кто бы вы ни были!»

Им ответили две вспышки розового пламени — два тонких, мерцающих розовых луча. Патрульные вспыхнули, отпрыгнули назад и свалились, как пустые мешки.

Берк закричал, бросился вперед, но тут же остановился. Пттду-Апиптикс взглянул на него и сразу повернулся к двери. «Зайдем внутрь», — произнесла коробка-переводчик у него на груди.

«Но это люди! — прохрипел Берк. — Вы их убили!»

«Успокойся. Тела будут удалены, автомобиль — тоже».

Берк обернулся к патрульной машине — из оставшейся в ней рации слышался потрескивающий голос диспетчера.

«Вы не понимаете, что натворили! Нас всех арестуют и приговорят к смерти...» Берк замолчал — он понял, какую чепуху только что сказал. Игнорируя его, Апиптикс зашел в здание; два его соплеменника следовали за ним по пятам. Оставшиеся двое нагнулись над трупами. Берк отшатнулся, у него мурашки бежали по коже; Тарберт и Маргарет отступили в приемную, как только заметили приближение тяжело шагающих серых фигур.

Ксаксаны остановились на краю круга света, образованного лампами в мастерской. Берк подошел к Тарберту и Маргарет, развел руками: «Если у вас оставались еще какие-то сомнения...»

Тарберт сухо кивнул: «Я отбросил всякие сомнения».

Апиптикс приблизился к денопализатору и осмотрел его, не высказывая никаких замечаний. Повернувшись к Берку, он сказал: «Этот человек, — он указал на Тарберта, — единственный таупту на Земле. Мы предоставили тебе время, достаточное для очистки целого боевого отряда».

«Меня содержали под замком», — угрюмо отозвался Берк. Ненависть, которую он испытывал к Пттду-Апиптиксу — объяснялась ли она исключительно влиянием нопала? «Кроме того, я не уверен в том, что массовая денопализация людей — наилучший подход к решению проблемы».

«Что еще ты мог бы предложить?»

Тарберт произнес примирительным тоном: «Мы считаем, что должны лучше разобраться в природе и свойствах нопалов. Возможно, существуют более безболезненные и эффективные методы денопализации, — физик разглядывал ксаксанов с напряженным любопытством. — Разве вы сами не пробовали применять другие способы?»

Желтовато-коричневые глаза Апиптикса бесстрастно «ощупывали» Тарберта: «Мы — бойцы, а не мудрецы. Нопалы с Нопалгарта прибыли на Иксакс; ежемесячно мы выжигаем их из своих умов. Они на нас паразитируют. Мы вынуждены принять безотлагательные меры».

Тарберт кивнул — Берк с негодованием подумал, что физик слишком легко согласился с ксаксаном: «Невозможно не признать, что у вас есть все основания для нетерпения».

«Нам нужно время! — воскликнул Берк. — Неужели вы не можете дать нам пару месяцев или хотя бы месяц?»

«Зачем вам время? Денопализатор готов! Теперь вы обязаны его использовать!»

«Нам нужно еще многое узнать, получить массу информации! — яростно возражал Берк. — Кто такие нопалы? Никто не знает. Они кажутся отвратительными, но кто знает, каковы они на самом деле? Может быть, они даже приносят какую-то пользу!»

«Забавное предположение! — Апиптикс явно не находил в словах Берка ничего забавного. — Уверяю тебя: нопалы причиняют ущерб. На Иксаксе они причинили огромный ущерб, из-за них началась столетняя война».

«Разумны ли нопалы? — продолжал вопрошать Берк. — Могут ли они общаться с людьми? Мы хотели бы знать».

Теперь, казалось, восклицания Берка позабавили Апиптикса: «Кто внушил тебе эти идеи? Нопал?»

«Возможно. Иногда мне кажется, что нопал пытается мне что-то сообщить».

«Что именно?»

«Не могу сказать с уверенностью. Когда я приближаюсь к таупту, у меня в голове возникает странный звук — «гхырр, гхырр, гхырр»!»

Апиптикс медленно отвернулся, словно не доверяя своей способности спокойно смотреть на Берка.

Тарберт сказал: «Мы знаем слишком мало — это правда. Не забывайте, что люди предпочитают понимать вещи прежде, чем переходить к необратимым действиям».

«Из чего состоят ткани нопала? — спрашивал Берк. — Можно ли изготовить такой материал из чего-нибудь, кроме мертвых нопалов? Кроме того, вы так и не ответили на вопрос, продолжающий вызывать у меня недоумение: откуда взялся первый кусок псионного материала? Если случайно был денопализирован один ксаксан, непонятно, каким образом он сам мог изготовить эту ткань».

«Все это не имеет значения», — произнесла коробка-переводчик.

«Может быть — а может быть и нет, — возразил Берк. — Это обстоятельство указывает на заметный пробел в знаниях, заполнение которого может быть полезно и для ксаксанов, и для людей. Известно ли вам, когда именно появился первый кусок псионной ткани, и каким образом?»

Несколько секунд ксаксан неподвижно смотрел на Берка ничего не выражающими глазами оттенка мутного пива. Берк не мог угадать эмоции инопланетянина. Наконец Апиптикс сказал: «Эта информация, если она существует, не поможет уничтожению нопалов. Продолжайте выполнять инструкции».

В исходящем из коробки голосе, монотонном и механическом, каким-то образом угадывалась, однако, угрожающая нотка. Но Берк, набравшись храбрости, настаивал: «Мы не можем действовать вслепую. Мы слишком много не знаем. Аппарат уничтожает нопала, но пытка разрядами энергии не может быть лучшим методом удаления нопалов или даже лучшим подходом к решению этой задачи! Вспомните о своей планете: она усыпана развалинами, ваше племя едва не вымерло! Вы хотите подвергнуть Землю такому же опустошению и разрушению? Дайте нам время на исследования и эксперименты, позвольте нам определить сущность проблемы!»

Ксаксан снова ответил не сразу. Наконец коробка-переводчик произнесла: «Вы, люди, чрезмерно усложняете все, что вы делаете. Для нас уничтожение нопалов — элементарная в своей сущности задача. Не забывайте: нам не нужна ваша помощь. Мы можем уничтожить нопалов на Нопалгарте в любое время — сегодня, завтра. Хотите знать, как мы это сделаем, если возникнет такая необходимость?» Не ожидая ответа, Апиптикс сделал два тяжелых шага к столу и поднял кусок прозрачной псионной ткани: «Ты пользовался этим материалом, тебе известны его необычные свойства. Ты знаешь, что он не обладает ни массой, ни инерцией, но подчиняется телекинезу, что его можно растягивать практически до бесконечности, что он непроницаем для нопалов».

«Это нам известно».

«Мы готовы, если потребуется, заключить всю Землю в псионную оболочку. Мы можем это сделать. Нопалы окажутся в ловушке и, по мере движения Земли по орбите, паразиты будут вырваны из мозгов их носителей. Это приведет к кровоизлиянию в мозг в каждом отдельном случае, все люди погибнут».

Никто ничего не сказал. Апиптикс продолжал: «Это чрезвычайная мера — но мы не намерены подвергаться дальнейшим пыткам. Я объяснил, чтó вам надлежит сделать. Ликвидируйте своих нопалов — или мы это сделаем за вас». Пттду-Апиптикс отвернулся и, сопровождаемый двумя соплеменниками, направился к выходу.

Горя возмущением, Берк последовал за ними. Стараясь сдерживать раздражение, он прокричал в спину удаляющимся ксаксанам, похожим сзади на огромных блестящих черных жуков: «Мы не можем творить чудеса! Дайте нам время!»

Апиптикс не замедлил шаги. «У вас осталась неделя», — произнес его автомат-переводчик. Апиптикс и его спутники вышли под ночное небо. Берк и Тарберт не отставали от них. Двое таупту, остававшихся снаружи, выступили из теней под кипарисами; тела полицейских и патрульная машина уже исчезли. Берк попытался было что-то сказать, но слова застревали в горле. На глазах у Берка ксаксаны застыли и стали подниматься в небо — ускоряясь, становясь расплывчатыми, исчезая среди звезд.

«Как это у них получается?» — подивился Тарберт.

«Не знаю». Берка охватила тошнотворная усталость; он присел на ступеньку крыльца.

«Чудеса в решете! — восхищался Тарберт. — Динамичные существа! По сравнению с ними мы замкнуты и медлительны, как моллюски».

Берк поглядывал на физика с подозрением. «Динамичные и чудесные! — горько обронил он, — Из-за них всей Земле грозит катастрофа. Кроме того, из-за них все окрестности будут кишеть полицией».

«Не думаю, — отозвался Тарберт. — Тела и машина пропали бесследно. Конечно, это достойно сожаления...»

«Особенно с точки зрения патрульных».

«Твоими устами глаголет нопал», — заметил физик, и Берк заставил себя признать, что он был прав. Поднявшись на ноги, он зашел в приемную вслед за Тарбертом.

Маргарет ждала их в приемной: «Они ушли?»

Берк сухо кивнул: «Улетели».

Маргарет содрогнулась: «Ни разу в жизни никого и ничего так не боялась. Я просто застыла и похолодела — словно ко мне подплывала, разинув зубастую пасть, гигантская акула».

«Нопал искажает восприятие действительности, — глухо отозвался Берк. — Я тоже плохо соображаю». Он взглянул на денопализатор: «Надо полагать, придется вытерпеть пытку». Он внезапно ощутил пульсирующую головную боль: «Нопал так не считает». Берк сел и закрыл глаза. Боль постепенно утихла.

«Не уверен, что это удачная идея, — сказал Тарберт. — Лучше оставь своего нопала в покое — пока что. Кому-то из нас придется вербовать рекрутов, формируя «боевой отряд», как его назвал ксаксан».

«И что потóм? — приглушенно спросил Берк. — Пулеметы? Бутылки с зажигательной смесью? Бомбы? С кого мы начнем уничтожение?»

«Все это жестоко и бессмысленно!» — яростно возмутилась Маргарет.

«Жестокость стала необходимостью, — согласился Берк. — И мы ничего с этим не можем поделать. Ксаксаны не оставили нам никакого выбора».

«Они провели сто лет, воюя с нопалами, — возразил Тарберт. — Скорее всего, им известно все, что можно узнать об этих призраках-паразитах».

Берк раздраженно выпрямился: «Ни черта они не знают! Они сами в этом признались. На нас, однако, они оказывают давление, сбивают с толку. Зачем? Какое значение имеют несколько дней? Здесь что-то не так, они что-то скрывают!»

«В тебе говорит нопал. Ксаксаны суровы, но, судя по всему, вполне откровенны. Думаю, что они вовсе не так безжалостны, как тебе кажется под влиянием нопала. В противном случае они денопализировали бы Землю сразу, не предоставив нам никакой возможности действовать самостоятельно».

Берк пытался привести мысли в порядок.

«Может быть и так, — сказал он наконец. — А может быть, они по какой-то другой причине хотят, чтобы Земля была денопализирована, но осталась населенной».

«По какой причине?» — спросила Маргарет.

Тарберт скептически покачал головой: «Как сказали бы ксаксаны, мы опять чрезмерно усложняем вопрос».

«Они не дали нам никакого времени на исследования, — напомнил Берк. — Лично я не хотел бы браться за проект такого невероятного масштаба, не изучив предварительно его предпосылки. Было бы только целесообразно, если бы они предоставили нам хотя бы несколько месяцев».

«Нам дали неделю», — отозвался Тарберт.

«Неделю!» — рявкнул Берк. Он встал, подошел к денопализатору, пнул его: «Если бы только они позволили нам разработать другую аппаратуру, позволяющую сделать денопализацию безболезненной и простой процедурой! Это было бы полезно и для нас, и для них». Он налил себе чашку кофе, попробовал его и с отвращением выплюнул: «Вода выкипела, осталась одна гуща».

«Я заварю свежий кофе», — поспешно сказала Маргарет.

«Нам дали неделю, — повторил Тарберт, заложив руки за спину и расхаживая взад и вперед. — Неделю на то, чтобы осмыслить, изучить и развить новую научную дисциплину».

«Проще простого, — съязвил Берк. — Остается только сосредоточиться на правильном подходе, изобрести средства и методы проведения исследований, систематизировать и классифицировать явления. И дело в шляпе. Затем нужно сосредоточиться на одной, конкретной практической цели — на скорейшей денопализации Нопалгарта. Отсортируем и проверим возможности, после чего можно будет отдыхать до конца недели».

«Что ж, засучим рукава, — сухо отозвался Тарберт. — Начнем с того, что нопалы существуют. Я наблюдал за твоим нопалом — совершенно очевидно, что я ему не нравлюсь».

Берк тревожно поежился, ощущая или, по меньшей мере, воображая тварь, сидевшую у него на шее.

«Не напоминай нам об этом, — сказала Маргарет, вернувшись с кофеваркой. — И так уже противно знать, что они тут».

«Прошу прощения, — обронил Тарберт. — Итак, начнем с нопалов — существ, полностью выходящих за рамки традиционных представлений о действительности. Сам по себе факт их существования имеет большое значение. Кто они? Призраки? Дýхи? Демоны?»

«Какая разница? — проворчал Берк. — Терминология ничего не объясняет».

Тарберт пропустил это замечание мимо ушей: «Кто бы они ни были, они состоят из неизвестного чужеродного материала — из новой формы материи, едва видимой, неосязаемой, не имеющей ни массы, ни инерции. Возникает впечатление, что они потребляют энергию ума, энергию процесса мышления, и что их мертвые ткани реагируют на телекинез. Все эти свойства позволяют сделать определенные выводы».

«Можно предположить, что мыслительный процесс гораздо более материален, если можно так выразиться, чем считалось до сих пор, — сказал Берк. — Или, возможно, с мышлением связаны другие, более материальные процессы — о характере такой связи мы еще ничего не знаем».

«Телепатия, ясновидение и другие подобные явления — так называемые «псионные феномены» — разумеется, говорят о том же, — продолжал размышлять вслух Тарберт. — Возможно, псионный материал, из которого состоят нопалы, служит средой, где имеют место эти процессы. Когда нечто — мысль или яркое впечатление — передается от одного ума другому, эти умы каким-то образом, в какой-то степени физически взаимодействуют. Но допустить мгновенное физическое воздействие на расстоянии невозможно. Для того, чтобы понять нопалов, лучше всего сосредоточиться на процессе мышления».

Берк устало покачал головой: «О мышлении мы знаем не больше, чем о нопалах. Даже меньше. Энцефалограммы регистрируют побочные продукты мышления. Нейрохирурги сообщают, что определенные разделы мозга связаны с определенными видами мышления. Подозревается, что телепатия позволяет передавать мысли мгновенно, если не с упреждением...»

«Как нечто может передаваться быстрее, чем мгновенно?» — поинтересовалась Маргарет.

«Предполагается, что мысли, эмоции и представления могут восприниматься прежде, чем они формируются. Это называют экстрасенсорным предвидением».

«О!»

«Так или иначе, возникает впечатление, что мысль состоит из чего-то, что не имеет отношения к обычной материи, подчиняется другим законам, распространяется в другой среде, в других измерениях — короче, действует в другом пространстве. Что подразумевает существование другой, параллельной вселенной».

Тарберт нахмурился: «Ты немного увлекся, Пол. Ты слишком легко жонглируешь термином «мысль». В конце концов, что такое мысль? Насколько нам известно, этим словом описывается комплекс электрических и химических процессов, имеющих место в мозгу. Это сложные процессы, но по своей природе они не таинственнее функционирования компьютера. Проявляя самую добрую волю и готовность рассматривать любые гипотезы, я не вижу, каким образом «мысль» может творить метафизические чудеса».

«В таком случае, что ты предлагаешь?» — с некоторой иронией спросил Берк.

«Для начала полезно было бы вспомнить о некоторых гипотезах, недавно выдвинутых в области ядерной физики. Тебе, конечно же, известно, как удалось открыть нейтрино: реакция потребляла больше энергии, чем генерировала, что позволило предположить существование неизвестной до тех пор частицы.

Затем выявили и другие, еще менее заметные расхождения — паритеты и характеристики «странности» не совсем соответствуют друг другу; возникает впечатление, что существует новое, до сих пор не обнаруженное «слабое» взаимодействие».

«К чему все эти рассуждения? — раздраженно спросил Берк, но тут же заставил себя улыбнуться вместо того, чтобы хмуриться. — Прошу прощения!»

Тарберт ответил беззаботным жестом: «Я наблюдаю за твоим нопалом... К чему все эти рассуждения? Мы знаем о существовании двух сильных взаимодействий, внутриядерного и электромагнитного, а также, если не учитывать бета-распад, одного слабого взаимодействия, гравитационного. Четвертое взаимодействие гораздо слабее гравитационного и еще менее заметно, чем существование нейтрино. Что позволяет допустить — или по меньшей мере предположить — существование своего рода «теневой», полностью конгруэнтной вселенной, основанной на таком четвертом взаимодействии. Мы все еще говорим об одной Вселенной, разумеется, и не рассматриваем вопрос о других измерениях или еще более парадоксальных возможностях. Мы всего лишь постулируем существование в материальной Вселенной как минимум одного дополнительного аспекта — нового вида материи, поля или структуры — называйте это, как хотите — не воспринимаемого нашими органами чувств и приборами».

«Я читал нечто в этом роде в одном из журналов, — заметил Берк. — Но тогда не обращал особого внимания на подобные гипотезы... Думаю, что ты на правильном пути. Основанная на слабейшем взаимодействии вселенная — или «паракосмос» — это и есть, скорее всего, среда существования нопалов, а также область псионных феноменов».

Маргарет не удержалась от восклицания: «Но вы же утверждаете, что это четвертое взаимодействие «паракосмоса» не поддается обнаружению! Если процесс телепатического воздействия невозможно обнаружить, откуда мы знаем, что телепатия существует?»

Тарберт рассмеялся: «Очень многие считают, что телепатия не существует. Но они не видели нопала». Он бросил критический взгляд на пространство над головами Берка и Маргарет: «Фактически, паракосмос вполне поддается обнаружению. Если бы это было не так, расхождения, благодаря которым удалось постулировать существование четвертого взаимодействия, не были бы зарегистрированы».

«Допустим, что все это так, — сказал Берк, — и, конечно же, мы вынуждены сделать какое-то допущение, так как, судя по всему, четвертое взаимодействие в достаточно концентрированной форме способно оказывать влияние на обычную материю. Точнее говоря, четвертое взаимодействие оказывает влияние на материю, но только тогда, когда его интенсивная концентрация достаточна для того, чтобы мы заметили такое влияние».

Маргарет пребывала в недоумении: «Значит, телепатия — проекция или луч этого «четвертого взаимодействия»?»

«Нет, — ответил Тарберт. — Не думаю. Не забывай, что наш мозг не может генерировать «четвертое взаимодействие». Не следует слишком далеко выходить за пределы традиционной физики, чтобы объяснять псионные явления — если мы допускаем существование аналогичной вселенной, конгруэнтной нашей собственной».

«Я все еще чего-то не понимаю, — сказала Маргарет. — Разве телепатия не заключается в мгновенной передаче мыслей на расстоянии? Если аналогичная вселенная полностью конгруэнтна нашей, процессы в таком «паракосмосе» должны происходить с той же скоростью, что и в обычном космосе, разве не так?»

«Как тебе сказать... — Тарберт думал не меньше двух минут. — Могу предложить еще несколько гипотез — это можно даже назвать «индукцией». То, что мы знаем о телепатии и о нопалах, позволяет предположить, что частицы аналогичной вселенной перемещаются гораздо свободнее, чем частицы обычной материи — таким же образом, как воздушные шары перемещаются свободнее кирпичей. Эти частицы состоят из исключительно слабых полей и, что еще важнее — гораздо важнее — не удерживаются или почти не удерживаются сильными полями. Другими словами, аналогичный мир конгруэнтен нашему в топологическом отношении, но не в том, что касается пространственных размерностей. По существу, размерности в паракосмосе не имеют реального смысла».

«Если это так, «скорость» тоже становится бессмысленным термином, и не только «скорость», но и «время», — прибавил Берк. — Это может послужить намеком на теоретические основы движения ксаксанских космических кораблей. Не может ли быть, что им каким-то образом удалось проникнуть в аналогичную вселенную? — Берк поднял руку, чтобы Тарберт дал ему закончить. — Я знаю — они уже существуют в обеих вселенных. Не будем излишне усложнять вещи концепцией четвертого измерения».

«Правильно! — сказал Тарберт. — Но вернемся к связи между вселенными. Мне понравилось сравнение воздушных шаров с кирпичами. Каждый воздушный шар привязан к кирпичу. Кирпичи могут воздействовать на воздушные шары; обратное воздействие, воздушных шаров на кирпичи, возможно, но гораздо более затруднительно. Представим себе, как все это работает в случае телепатии. Слабые токи в моем мозгу генерируют соответствующий поток в паракосмическом аналоге моего мозга — в «теневом мозгу», так сказать. В этой ситуации кирпичи, перемещаясь, тащат за собой воздушные шары. Каким-то неизвестным способом — может быть, посредством вибраций в «теневом мозгу», воспринимаемых «теневым мозгом» другой личности — воздушные шары заставляют кирпичи перемещаться; слабые нейронные токи передаются и ощущаются воспринимающим их мозгом. Если создаются благоприятные условия».

«А такие условия, — мрачно заметил Берк, — вполне могут создаваться нопалами».

«Верно. По всей видимости, нопалы — паракосмические существа, состоящие из слабо взаимодействующего материала «воздушных шаров» и по какой-то причине жизнеспособные в обеих вселенных».

Кофе заварился, Маргарет налила его в чашки. «Не может ли быть, что нопалы вообще не существуют в нашей вселенной?» — спросила она.

Тарберт поднял брови — тем самым, на взгляд Берка, демонстрируя довольно-таки преувеличенное возмущение таким предположением: «Но я их вижу!»

«Может быть, тебе только кажется, что ты их видишь. Что, если нопалы существуют только в паракосмосе и питаются только энергией «теневых мозгов»? Ясновидение позволяет тебе их замечать — точнее, их видит твой «теневой мозг», а в твоем материальном мозгу создается настолько четкое и яркое представление, что оно становится неотличимым от зрительного восприятия материальных объектов».

«Но, дорогая моя...»

Берк прервал Тарберта: «Вполне разумное допущение. Я тоже видел нопалов. Я знаю, какими реальными они выглядят. Но сами нопалы не отражают и не излучают свет. Если бы они это делали, их можно было бы запечатлеть на фотографиях. Не думаю, что они в каком-либо смысле «реальны» в материальном мире».

Тарберт пожал плечами: «Если они умеют предотвращать восприятие нами их естественного состояния, они могут предотвращать и регистрацию этого состояния на фотографиях».

«Фотографии нередко регистрируются механизмами. Неизбежно возникали бы нарушения или искажения, вызванные присутствием нопалов».

Тарберт взглянул в воздух над плечами Берка: «Если это так, почему это не известно ксаксанам?»

«Они утверждают, что ничего не знают о нопалах».

«Вряд ли они стали бы игнорировать нечто настолько фундаментальное, — возразил Тарберт. — Ксаксанов нельзя назвать наивными существами».

«Не стал бы говорить с такой уверенностью. Сегодня вечером Пттду-Апиптикс вел себя не слишком разумно. Если только...»

«Если только — что?» — спросил Тарберт, по мнению Берка с излишней резкостью.

«Если только ксаксаны не руководствуются какими-то тайными побуждениями. Я хотел сказать как раз об этом. Знаю, это звучит смехотворно. Я видел их планету. Я знаю, сколько страданий и лишений они пережили».

«Конечно, их побуждения нам во многом непонятны», — признал Тарберт.

«Я бы чувствовала себя гораздо лучше, если бы нопал не сидел на моей фактической, вполне материальной шее! — заявила Маргарет. — Если все, что ему нужно — это энергия моего «теневого мозга»»...

Тарберт резко наклонился вперед: «Не забывай о том, что твой теневой мозг — часть твоего организма. Ты не видишь свою печень, но она существует и функционирует. Точно так же существует и функционирует твой аналогичный паракосмический мозг».

«Но ты согласен с тем, что Маргарет может быть права? — осторожно спросил Берк. — С тем, что нопалы фактически неспособны выходить за пределы паракосмоса?»

«Что ж, эта гипотеза ничем не хуже любой другой, — ворчливо уступил Тарберт. — Но я могу выдвинуть по меньшей мере два возражения. Во-первых, имеется псионная пленка из мертвого нопала, которую я могу перемещать вот этими, вполне материальными руками. Во-вторых, нельзя забывать о том, что нопалы способны контролировать эмоции и представления людей».

Берк вскочил на ноги и стал расхаживать взад и вперед: «Нопал может оказывать влияние при посредстве теневого мозга — таким образом, что мне только кажется, что я прикасаюсь к псионной пленке, в то время как на самом деле я прикасаюсь к воздуху. Таким образом, работу на самом деле выполняет только мой паракосмический аналог — что, по сути дела, следует из вышеупомянутой теории».

«В таком случае, — сказал Тарберт, — почему я не могу зарубить нопала воображаемым топором?»

Берк почувствовал укол беспокойства: «Не вижу, почему бы это было невозможно».

Тарберт оценивающе смотрел на кусок псионной пленки: «Нет массы. Нет инерции — по меньшей мере, не в обычной вселенной. Если я обладаю достаточными телекинетическими способностями, я должен быть способен манипулировать материалом, изготовленным из нопала».

Пленка вяло приподнялась и повисла в воздухе. Берк наблюдал за происходящим с отвращением. Омерзительно! Ему приходили в голову мысли о трупах, о разложении, о смерти.

Тарберт резко повернулся к нему: «Ты мне сопротивляешься?»

Берк подумал: «Дерзость Тарберта — одно из его самых непривлекательных качеств — становится невыносимой». Он начал было высказываться в этом роде, но, заметив зловредную насмешливую искорку в глазах Тарберта, тут же закрыл рот. Покосившись на Маргарет, он заметил, что она наблюдала за Тарбертом с ненавистью, не уступавшей его собственной. Вдвоем, скорее всего, они могли бы...

Берк поймал себя, ужаснувшись направлению своих мыслей. Нопал заражал его, это было более чем очевидно. С другой стороны — почему человеку нельзя иметь свое собственное мнение? Тарберт стал извращенным, злонамеренным человеком: таково могло быть вполне бесстрастное, независимое суждение. Тарберт стал инструментом в руках инопланетных существ, а не Берка! Тарберт и ксаксаны: враги Земли! Берк обязан был воспрепятствовать им — иначе всем людям грозило уничтожение... Берк бдительно следил за тем, как Тарберт сосредоточивал взгляд и мысли на псионной пленке. Дымчатое облачко перемещалось, изменяло форму — медленно, неохотно...

Тарберт рассмеялся — довольно-таки нервно: «Это трудно. В паракосмосе этот материал, надо полагать, отличается высокой прочностью и жесткостью... Хочешь попробовать?»

«Нет», — гортанно выдавил Берк.

«Тебе досаждает нопал?»

Берк подивился наглой агрессивности усмешки Тарберта.

Тарберт сказал: «Твой нопал возбужден. Его щетина искрится и трепещет...»

«Зачем приставать к нопалу? — услышал Берк свой собственный голос. — Есть вещи поважнее».

Тарберт с подозрением покосился на него: «Ты как-то странно выражаешься».

Берк перестал расхаживать по мастерской, растер лицо ладонью: «Да. Ты правильно подметил».

«Нопал заставил тебя произнести эти слова?»

«Нет... — но Берк уже не был уверен в себе. — Я ощутил интуитивную уверенность, нечто в этом роде. Скорее всего, в этом виноват нопал. На какое-то мгновение он позволил мне получить представление... о чем-то».

«О чем?»

«Не знаю. Даже вспомнить не могу».

«Хммф!» — Тарберт снова сосредоточил внимание на куске псионной ткани; он заставил его подняться, опуститься, свернуться, вертеться в воздухе. Неожиданно псионная пленка промчалась по воздуху над мастерской; при этом Тарберт разразился ужасным хохотом: «Я только что влепил нопалу здоровенную оплеуху!» Задумчиво взглянув на Берка, Тарберт поднял глаза к точке над головой Берка.

Берк обнаружил, что постепенно подкрадывается к Тарберту. У него в голове звучало знакомое гортанное рычание: «Гхырр, гхырр, гхырр»...

Тарберт отступил на пару шагов: «Не позволяй ему повелевать тобой, Пол. Твой нопал в ужасе, в отчаянии!»

Берк остановился.

«Если ты не сумеешь его одолеть, мы проиграли, еще не вступив в борьбу, — Тарберт перевел взгляд с Берка на Маргарет. — Вы сами не испытываете ко мне никакой ненависти. Меня боятся ваши нопалы».

Берк тоже взглянул на Маргарет. Ее лицо напряглось, вытянулось. Она встретилась с ним глазами.

Берк глубоко вздохнул. «Ты прав, — хрипло сказал он. — Ты должен быть прав! Твои игры с псионной пленкой что-то со мной вытворяют, ты представить себе не можешь...»

«Не забывай, я тоже был «читумихом», — возразил Тарберт, — и мне пришлось иметь дело с тобой».

«Это нельзя назвать тактичным замечанием».

Тарберт ухмыльнулся и снова сфокусировался на куске псионной ткани: «Любопытный процесс! Прилагая достаточное усилие, я могу разминать и расправлять эту пленку... Если я потренируюсь, через некоторое время я мог бы в одиночку истребить большинство нопалов...»

Усевшись, Берк устремил на Тарберта неподвижный взор. Через некоторое время он заставил себя расслабиться. Вместе с расслаблением мышц пришло понимание того, что он ужасно устал.

Тарберт задумчиво произнес: «Попробую кое-что еще. Я разделяю псионную пленку на две многослойные пластины... Размещаю эти пластины по обеим сторонам нопала... Стискиваю его... Чувствую сопротивление. После этого нопал распадается. Как треснувший под давлением грецкий орех».

Берк поморщился. Тарберт с любопытством взглянул на него: «Ты же не мог это почувствовать?»

«Непосредственно? Нет. Но что-то я почувствовал».

Тарберт размышлял: «Мои действия не имели никакого отношения к твоему конкретному нопалу».

«Нет, — мрачно ответил Берк. — Я почувствовал всего лишь мимолетный приступ... наведенного страха...» Он потерял всякий интерес к разговору, его клонило в сон: «Который час?»

«Почти три часа ночи», — сказала Маргарет и с тоской взглянула в сторону выхода. Так же, как Берк, она ощущала вялость и сонливость. Как чудесно было бы растянуться дома в постели, забыть про нопалов и про все эти невероятные проблемы...

Поглощенный игрой с псионным материалом, Тарберт казался бодрым и свежим, как утренняя заря. «Тошнотворное занятие», — думал Берк. Тарберт выглядел, как хулиган-подросток, забавляющийся ловлей мух... Тарберт взглянул на него, нахмурился. Берк выпрямился на стуле, ощутив новое напряжение. Его апатичное неодобрение постепенно сменялось живым интересом к игре Тарберта — он обнаружил, что сопротивляется манипуляциям физика, сосредоточиваясь на псионной ткани максимальным усилием воли. Он посвятил себя этому сопротивлению; взаимная враждебность превратилась в состязание двух игроков. На лбу Берка выступили капли пота, его глаза стали вылезать из орбит. Тарберт неподвижно сидел; лицо его сморщилось и побледнело, как череп. Псионная пленка дрожала, оторвавшиеся от нее нити и фрагменты колебались в воздухе, то приближаясь к первоначальному куску ткани, то отдаляясь от него.

Берку пришла в голову новая идея — он сразу убедился в ее целесообразности: это было не просто состязание ради забавы — это было нечто гораздо большее, это имело огромное значение! Радость, покой, выживание — все на свете зависело от результата этого матча. Удерживать псионный материал в неподвижности было недостаточно; он должен был орудовать им, швырнуть его в Тарберта так, чтобы разрубить какой-нибудь жизненно важный сосуд, разрéзать жилу... Псионная ткань колыхалась и перемещалась по внутреннему приказу Берка, постепенно приближаясь к Тарберту. Происходило что-то новое, что-то неожиданное и пугающее. Тарберт словно насыщался умственной энергией. Он выхватил псионную пленку из телекинетической хватки Берка и отбросил ее далеко за пределы достижимости.

Матч закончился — завершилось состязание воль. Берк и Тарберт смотрели друг на друга, удивленные и ошеломленные.

«Что случилось?» — напряженно спросил Берк.

«Не знаю, — Тарберт растирал пальцами лоб. — На меня что-то нашло... Я почувствовал себя гигантом — всесильным полубогом». Физик устало рассмеялся: «Необычайное ощущение...»

На некоторое время наступила тишина. Затем Берк произнес дрожащим голосом: «Ральф, я не могу себе доверять. Я должен избавиться от нопала, пока он не заставит меня сделать... что-то ужасное».

Тарберт раздумывал над словами Берка не меньше минуты. «Возможно, ты прав, — сказал он наконец. — Постоянно сталкиваясь лбами, мы ничего не достигнем». Он медленно поднялся на ноги: «Что ж, придется тебя денопализировать. Если Маргарет сможет находиться в обществе двух воплощений зла, а не одного». Он бледно усмехнулся.

«Я выдержу. Если это необходимо, — пробормотала она. — Надо полагать, это неизбежно... Надеюсь, что так. По сути дела, я знаю, что это должно быть так».

«Так давайте же сразу покончим с этим!» — Берк встал и заставил себя идти к денопализатору. Его подавляли возмущение и сопротивление нопала, лишавшие энергии его мышцы.

Тарберт мрачно взглянул на Маргарет: «Тебе лучше уйти».

Она покачала головой: «Позвольте мне остаться».

Тарберт пожал плечами; Берк был слишком изможден, чтобы спорить. Он сделал шаг к денопализатору, еще один, третий — ему казалось, что он ступает по топкой грязи, увязая по колено. Усилия нопала становились лихорадочными; в глазах Берка мелькали яркие цветные пятна, скрежещущее рычание становилось все громче: «Гхырр — гхырр —гхырр...»

Берк остановился, чтобы передохнуть. Цветные пятна перед глазами принимали причудливые формы. Если бы только он мог увидеть, заметить...

Наблюдавший за ним Тарберт нахмурился: «Что-нибудь не так?»

«Нопал пытается что-то мне показать — или позволяет мне что-то увидеть... Но я не умею смотреть». Берк закрыл глаза, надеясь упорядочить черные мазки, золотистые вихри, волокнистые синие и зеленые клубки.

Сквозь тьму пробился настойчивый, напряженный голос Тарберта. Казалось, физик был раздражен: «Не задерживайся, Пол! Пора с этим покончить».

«Подожди! — сказал Берк. — Я начинаю в чем-то разбираться. Фокус в том, чтобы пользоваться умственным взором — внутренним зрением — глазами «теневого мозга». Тогда начинаешь замечать...» Его голос замер, превращаясь в шепчущий вздох по мере того, как мелькающие пятна устоялись и на мгновение приобрели четкие очертания. Перед Берком открылась обширная, дикая и причудливая панорама, состоявшая из наплывающих друг на друга черных и золотистых ландшафтов — подобно изображению в окуляре стереоскопа, панорама была одновременно искаженной и ясной, знакомой и фантастической. Берк видел звезды и пространство, черные горы, языки зеленого и голубого пламени, кометы, влажное морское дно, движущиеся молекулы, переплетения нервов. Если бы он протянул руку «теневого аналога», он мог бы прикоснуться к любой точке этого многопланового региона — но, тем не менее, ландшафты простирались все дальше и дальше в пространстве, устроенном сложнее, чем что-либо в известной вселенной. Берк видел нопалов — гораздо более осязаемых, чем едва заметные туманные призраки, видимые в обычном мире. Здесь, в паракосмосе, однако, нопалы казались незначительными по сравнению с колоссальной тушей, притаившейся на неопределенном расстоянии, где-то в средней части панорамы — черным панцирем, расплывчатый силуэт которого скрывался внутри золотистого желтка подобно луне за облаками. Из этой темной туши тянулись миллиарды жгутиков, белых, как свежие кукурузные рыльца, плавающих и колыхающихся, достигающих каждого уголка в этом сложном пространстве. Берк ощущал формы, болтающиеся на концах некоторых волокон, подобно куклам на ниточках, подобно перезрелым, гниющим фруктам, подобно висельникам, болтающимся в петлях. Жгутики были всюду — поблизости и вдали. Один из них тянулся к корпусам компании «Электродайн», где он соединялся с головой Тарберта чувствительным утолщением, напоминавшим резиновую присоску. Вдоль этого волокна сгрудились нопалы; казалось, они грызли волокно, пытаясь разорвать его. Берк понимал, что, если бы нопалам удалось перегрызть волокно, оно раздраженно втянулось бы, оставив незащищенным обнаженный череп. Прямо у него над головой подрагивало еще одно такое волокно с пустой присоской на конце. Берк мог проследить это волокно внутренним взором по всей его длине, через расстояния, казавшиеся одновременно далекими, как окраины Вселенной, и близкими, как стена у него за спиной; проследив волокно до его начала, он смог сосредоточить внутренний взор на гхырре. Глянцевый желток изучал Берка настолько напряженно и настойчиво, с такой проницательной злобой, что Берк невольно пробормотал нечто нечленораздельное.

Послышался тревожный голос Маргарет: «Что с тобой, Пол?» Берк видел Маргарет в паракосмосе — очевидно узнаваемую Маргарет, хотя ее образ колебался, словно подхваченный вертикальным потоком горячего воздуха. Теперь он замечал множество людей — если бы он захотел, он мог бы заговорить с любым из них; они были далеки, как Дальний Восток, и в то же время не дальше кончика носа. «С тобой все в порядке?» — проговорил призрак Маргарет словами без слов, беззвучными звуками.

Берк открыл глаза. «Да, — сказал он, — я в полном порядке».

Видéние продолжалось секунду — может быть, две секунды. Берк взглянул на Тарберта: они встретились глазами. Гхырр контролировал Тарберта; гхырр контролировал ксаксанов; гхырр контролировал самого Берка до тех пор, пока нопалы не перегрызли его жгутик. Нопалы — суетливые несмышленые паразиты! Пытаясь выжить, они выдали своего конкурента, своего худшего врага!

«Так начнем же!» — сказал Тарберт.

Берк осторожно возразил: «Я хотел бы еще немного поразмышлять».

Тарберт смотрел на него ничего не выражающими, будто ослепшими глазами. Нервные окончания Берка ощутили нечто вроде холодного ветерка. Гхырр инструктировал агента. «Ты слышал, что я сказал?» — спросил Берк.

«Да, — ответил Тарберт притворно-слащавым тоном. — Я тебя слышал». Его глаза — в воображении Берка — зажглись тусклым золотистым блеском.

Берк поднялся на ноги и сделал несколько медленных шагов. В полуметре от Тарберта он остановился, глядя в лицо своего друга и пытаясь объективно оценить ситуацию. Это было невозможно — его обуревали ужас и ненависть. В какой мере они исходили от нопала? «Компенсируй внешнее влияние! — приказывал он себе. — Преодолей его!»

«Ральф! — произнес он настолько сдержанно, насколько мог. — Нам придется приложить большое усилие. Я знаю о существовании гхырра. Он повелевает тобой так же, как нопал повелевает мной».

Тарберт тряс головой, оскалившись, как старый седой пес: «Твоими устами говорит нопал».

«А твоими устами говорит гхырр».

«Не могу в это поверить, — Тарберт тоже пытался объективно смотреть на вещи. — Пол, ты знаешь, как ведут себя нопалы. Не следует недооценивать их изобретательность!»

Берк печально рассмеялся: «Наш разговор напоминает спор христианина с мусульманином: каждый считает другого заблудшим язычником. Мы не можем убедить друг друга. Что же нам остается делать?»

«Думаю, что тебя необходимо денопализировать».

«Чтобы возобладал гхырр? О нет!»

«Так что же ты предлагаешь?»

«Не знаю. Возникли неразрешимые осложнения. В данный момент мы не можем здраво рассуждать — о взаимном доверии не может быть и речи. Нужно каким-то образом упростить ситуацию».

«Полностью с тобой согласен», — казалось, Тарберт расслабился и задумался. При этом он рассеянно поигрывал куском псионного материала, комкая его по своей прихоти без малейшего усилия, складывая его в плотную подушку.

«Осторожно!» — предупредил себя Берк.

«Посмотрим, сможем ли мы определить наименьший общий знаменатель, удовлетворяющий нас обоих, — сказал Тарберт. — На мой взгляд, первоочередная задача заключается в денопализации Земли».

Берк угрюмо покачал головой: «Наш основной долг состоит...»

«В этом!» — Тарберт перешел к нападению. Псионная ткань промчалась по воздуху, бешено кружась, и спикировала к голове Берка. На какое-то мгновение казалось, что щетина нопала выдержит удар и расплющит псионный комок, но она крошилась. Берк чувствовал, что его голову стискивала непреодолимая сила; он задыхался, словно его душили. Он пытался оторвать от себя псионную ткань, схватив ее пальцами, отогнать усилием воли — но Тарберту удалось застать его врасплох. Нопал внезапно задрожал и распался на кусочки, как яичная скорлупа. Берк ощутил шокирующий удар — такой, как если бы его стукнули молотком по обнаженному мозгу. У него в глазах пронесся вихрь ослепительных голубых вспышек, перемежавшихся сполохами желтого блеска.

Давление ослабло, вспышки погасли. Несмотря на ярость, вызванную предательством Тарберта, несмотря на боль и ошеломление, Берк осознал свое новое состояние — состояние благополучия. Он почувствовал нечто вроде внезапного исцеления от простуды или притока свежего воздуха к изголодавшимся по кислороду легким.

Времени не самоанализ не оставалось. Тарберт раздавил нопала — замечательно! Но где был жгутик гхырра? Со всех сторон летали нопалы, трепеща вздыбленной щетиной, как трясущие головами старые ведьмы. Над головой висело волокно гхырра. Почему оно задерживалось, почему его движения были такими неуверенными? Оно приблизилось, осторожно вытягиваясь вниз; Берк уклонился и, мысленно схватив остатки щетины раздавленного нопала, покрыл ими свою голову. Присоска снова опустилась, ощупывая, изучая. Берк снова уклонился, одновременно растягивая защитную псионную пленку, окружившую его череп. Маргарет и Тарберт с удивлением наблюдали за ним. Ближайший нопал подергивался и трепетал от возбуждения. Дальше — гораздо дальше, на полпути через Вселенную? — маячила, как силуэт горы на фоне ночного неба, огромная туша гхырра.

Берк яростно возмутился. Он наконец освободился — почему он должен был подчиниться еще одному паразиту? Схватив кусок оставшегося от нопала материала рукой «теневого аналога», он стал избивать им, как тряпкой, присоску на конце жгутика. Края присоски изогнулись вверх, как губы ощерившейся собаки — конец жгутика покачнулся в воздухе и раздраженно отстранился.

Берк дико расхохотался: «Тебе это не понравилось, а? Подожди, то ли еще будет!»

«Пол! — воскликнула Маргарет. — Пол!»

«Одну минутку», — отозвался Берк. Он принялся рубить волокно там, где оно соединялось с присоской — снова и снова. Ощутив сопротивление, Берк оглянулся. Рядом стоял Ральф Тарберт, схвативший псионную ткань и препятствовавший усилиям Берка. Берк пытался вырвать у него остатки нопала, но безуспешно... Неужели это был действительно Тарберт? Противник выглядел, как Тарберт, но что-то в нем непонятным образом исказилось... Берк моргнул. Он ошибался. Тарберт сидел, развалившись на стуле с полузакрытыми глазами... Два Тарберта? Нет! Один из них — конечно же, теневой аналог, подчинявшийся умственным приказам оригинала. Но как аналог умудрился отделиться от оригинала? Способен ли был аналог действовать самостоятельно? Или разделение было только кажущимся, результатом искажения паракосмоса? Берк вглядывался в изможденное лицо физика: «Ральф, ты меня слышишь?»

Тарберт пошевелился, выпрямился на стуле: «Да, слышу».

«Теперь ты веришь тому, что я сказал тебе о гхырре?»

Поколебавшись, Тарберт глубоко вздохнул: «Да. Верю. Нечто — не знаю, что именно — контролирует меня».

Берк продолжал изучать его лицо: «Я могу оказать гхырру сопротивление — если ты не будешь сопротивляться мне».

Тарберт болезненно усмехнулся: «И что потóм? Снова нопал? Кто хуже?»

«Гхырр хуже».

Тарберт закрыл глаза: «Не могу ничего гарантировать. Попробую».

Берк снова обратил внутренний взор на паракосмос. Очень далеко — или близко? — тревожно, опасливо поблескивал желток гхырра. Берк взял кусок псионной ткани и попытался придать ему форму, но в руках его теневого аналога этот материал казался жестким, неподатливым. Приложив огромное усилие, Берк сумел сдавить и скрутить эту ткань так, чтобы образовалось нечто вроде сучковатой дубинки. После этого он сосредоточился на далекой, мрачно затаившейся туше, чувствуя себя слабым, ничтожным Давидом перед лицом колоссального Голиафа. Для того, чтобы напасть, нужно было орудовать псионной дубинкой на невообразимом расстоянии... Берк моргнул. Существовало ли, на самом деле, это расстояние? И следовало ли доверять гигантским размерам гхырра? Перспективы подрагивали и смещались, как элементы какой-то объемной головоломки — вдруг оказалось, что гхырр не дальше, чем в тридцати метрах — или, может быть, даже ближе, чем в трех метрах... Берк ошеломленно отшатнулся. Размахнувшись псионной дубинкой, он нанес удар сбоку. Дубинка отскочила от черной туши и распалась, словно сделанная из пены. Гхырр — на расстоянии ста километров, тысячи километров — игнорировал Берка; его безразличие было оскорбительнее его враждебности.

Берк возмущенно разглядывал паракосмическое чудовище. Внутри золотистого желтка плавал и вспучивался расплывчатый темный силуэт гхырра, распустивший мириады жгутиков, блестевших, как шелк. Берк отвел глаза псионного аналога от гхырра и посмотрел на волокно, тянувшееся к голове Тарберта. Схватившись за него рукой аналога, он резко потянул его на себя. Он почувствовал сопротивление, но волокно разорвалось, судорожно корчащаяся присоска отпала от него. Значит, гхырр не был совершенно неуязвим — значит, ему можно было причинить ущерб! Нопалы почти мгновенно устремились к незащищенному черепу Тарберта; Берк видел псионные эманации мозга, распустившиеся, как лепестки светящегося цветка. Первым добрался до желанной добычи огромный, роскошный нопал — но Берк преградил ему путь куском псионной ткани, прикрывая ею голову Тарберта. Нопал ткнулся в эту ткань и отпрянул, высокомерно и угрожающе уставившись на добычу глазами-полушариями. Гхырр тоже встревожился: золотистый желток лихорадочно перекатывался и колыхался.

Берк обратил внимание на Маргарет. Осознавая опасность, ее нопал повернулся к нему. Тарберт поднял руку, советуя Берку не слишком торопиться: «Лучше подождать — нам может потребоваться не вызывающий неприязни представитель. Для читумихов она все еще «своя»...»

Маргарет вздохнула; ее нопал успокоился. Берк снова взглянул на гхырра, теперь страшно далекого, затаившегося на краю Вселенной, плавающего в завихрениях холодного черного пространства.

Берк налил себе кофе и с усталым вздохом устроился в кресле. При этом он наблюдал за Тарбертом, уставившимся в воздух с восторженно-сосредоточенным выражением на лице: «Ты его видишь?»

«Да. Так вот он какой, этот гхырр!»

Маргарет испуганно вздрогнула: «Что такое гхырр?»

Берк рассказал ей о паракосмическом чудовище и о причудливой среде его существования. «Нопалы — его враги и конкуренты. Нопалы в какой-то степени сообразительны, а гхырр отличается тем, что я мог бы назвать злонамеренной проницательностью. Для нас с тобой подчинение нопалу и подчинение гхырру одинаково нежелательно. Нопалы активнее гхырра. Возникает впечатление, что, когда они старательно грызут жгутик гхырра, примерно через месяц им удается его разорвать и сбросить присоску с головы жертвы. Я попытался ударить самого гхырра, но он кажется неуязвимым. Это самый жесткий объект в паракосмосе — по-видимому, потому что в нем сосредоточено огромное количество псионной энергии.

Прихлебывая кофе, Маргарет скептически поглядывала на Берка: «Я думала, что тебя невозможно денопализировать без помощи аппарата... А теперь...»

«Теперь, когда я избавился от нопала, ты снова меня ненавидишь».

«Не очень, — возразила Маргарет. — Я научилась сдерживать это чувство. Но каким образом...»

«Ксаксаны выражались однозначно и прямолинейно. Они сообщили, что щупальца нопала нельзя вырвать из мозга, что при этом его жертва умирает. Но они никогда не пытались использовать раздавленного нопала в качестве защитной оболочки, окружающей голову. Гхырр не позволял им это сделать. Нам с Тарбертом удалось опередить гхырра».

«Чистая случайность», — скромно заметил Тарберт.

«Почему ксаксаны ничего не знают о гхырре? — продолжала недоумевать Маргарет. — Почему нопалы не позволяют им его видеть или не показывают им его — так, как они показали его тебе?»

Берк покачал головой: «Не знаю. Возможно, потому, что ксаксаны не руководствуются визуальными стимулами. Они не видят так, как видим мы. Они формируют трехмерные модели в особом разделе мозга и осмысливают эти модели осязательными нервными окончаниями. Не забывай, что нопалы — неосязаемые существа, порождения паракосмоса — воздушные шары по сравнению с кирпичами, из которых сделаны мы. Нопалы способны возбуждать относительно слабые токи в нейронных сетях нашего мозга — достаточные для визуальной стимуляции — но, скорее всего, не могут манипулировать более энергоемкими мыслительными процессами ксаксанов. Гхырр совершил ошибку, когда поручил ксаксанам организовать денопализацию Земли. Он не учел предрасположенность людей к галлюцинациям и видениям. Так что нам повезло — пока что. В первом раунде не победили ни нопалы, ни гхырр. Но их конфликт предупредил нас об опасности».

«Начинается второй раунд, — сказал Тарберт. — Трех человек очень легко убить».

Берк встревожился и поднялся на ноги: «Хотел бы я, чтобы нас было больше...» Нахмурившись, он взглянул на денопализатор: «По меньшей мере, мы можем забыть об этой пыточной машине».

Маргарет беспокойно поглядывала на входную дверь: «Нам лучше уйти поскорее — куда-нибудь, где нас не найдут ксаксаны».

«Я хотел бы спрятаться, — отозвался Берк. — Но где? От гхырра не скроешься».

Тарберт смотрел в пространство. «Уродливая тварь», — пробормотал он.

«Так что же нам делать?» — Маргарет дрожала.

«Он не может напасть из паракосмоса, — сказал Берк. — Он силен, но в нашем мире он все равно не что иное, как мысль».

«Он огромен, — заметил Тарберт. — Какой объем он занимает? Кубический километр? Кубический световой год?»

«Может быть, кубометр, — возразил Берк. — Может быть, кубический сантиметр. Физические размерности не имеют смысла. Важно то, сколько умственной энергии он может затратить, чтобы напасть. Если, например...»

Маргарет испуганно обернулась и подняла руку: «Шш!»

Берк и Тарберт удивленно взглянули на нее, прислушались — ни звука.

«Что ты слышала?» — спросил Берк.

«Ничего. Но меня как будто окатила холодная волна... Думаю, ксаксаны возвращаются».

Ни Берк, ни Тарберт и не подумали сомневаться в достоверности ее ощущений.

«Выйдем с заднего хода, — предложил Берк. — Ксаксаны хотят нас остановить».

«По сути дела, — сказал Тарберт, — они хотят нас убить».

Раздвинув створки двери, ведущей в темный склад, они зашли туда. Берк закрыл за собой створки, оставив небольшую щель.

Тарберт пробормотал: «Пойду, выгляну наружу. Они могут следить за всеми входами и выходами». Он скрылся в темноте. Берк и Маргарет слышали, как он крадучись шел по бетонному полу — в гулком складе любое движение отдавалось шелестящим эхом.

Берк приложил глаз к щели. И тут же отшатнулся, пораженный вспышкой дрожащего лилового света, плотного и едкого, как дым.

Маргарет схватила его за руку и поддержала его: «Пол! Что с тобой?»

Берк растирал глаза и лоб. «Ничего не вижу, — приглушенно ответил он. — Но я в порядке». Он попытался смотреть глазами «теневого аналога» — трудно было сказать, повлияла ли на него вспышка таким же образом. Вглядываясь в темноту внутренним взором, он начал различать окружающее: стены здания, вереницу кипарисов, угрожающие фигуры четырех ксаксанов. Двое стояли в приемной; один сторожил главный вход; другой направлялся к выходу из склада. К голове каждого из них тянулось бледное волокно гхырра. Тарберт уже подходил к выходу из склада. Открыв дверь, он столкнулся бы с подходившим ксаксаном.

«Ральф!» — полушепотом позвал Берк.

«Я его вижу, — донесся в ответ голос Тарберта. — Я закрыл дверь на засов».

Сердце Берка билось часто и тяжело; послышались неизбежные звуки — ксаксан пытался открыть снаружи заднюю дверь, запертую изнутри.

«Может быть, они уйдут?» — прошептала Маргарет.

«Не стал бы на это рассчитывать», — отозвался Берк.

«Но они...»

«Они нас убьют — если мы им позволим это сделать».

У Маргарет перехватило дыхание. Но она тут же спросила: «Как их остановить?»

«Мы можем разорвать волокна, соединяющие их с гхырром. Можем попытаться, по меньшей мере. Это могло бы заставить их отказаться от своих намерений».

Дверь затрещала.

«Они знают, что мы здесь!» — сказал Берк. Он уставился в пространство, заставляя себя видеть глазами псионного аналога.

Два ксаксана зашли в мастерскую Один из них — Пттду-Апиптикс — медленно, шаг за шагом, направился к створкам двери, ведущей в склад. Глядя в паракосмос, Берк проследил жгутик, соединявший Апиптикса с гхырром. Протянув руку аналога, он схватил это волокно и потянул его на себя. На этот раз гхырр яростно сопротивлялся. Каким-то образом ему удалось сделать волокно жестким и вибрирующим — дергая жгутик, Берк чувствовал тупую боль. Апиптикс возмущенно застрекотал, схватившись за голову. Жгутик порвался, присоска соскользнула с черепа ксаксана. На голову Апиптикса тут же спикировал нопал, безмятежно распушив щетинистую гриву — Апиптикс отчаянно застонал.

Задняя дверь склада с дребезгом сотрясалась. Обернувшись, Берк увидел, что Тарберт выкручивает другое волокно. Оно порвалось, и еще один ксаксан потерял связь с гхырром.

Берк снова заглянул в щель между створками двери, ведущей в мастерскую. Апиптикс застыл на месте, как парализованный. Два его соплеменника зашли в помещение и уставились на него. Берк протянул руку псионного аналога и порвал одно из волокон гхырра. Тарберт порвал второе. Эти ксаксаны тоже застыли, словно пораженные электрическим шоком. Нопалы немедленно уселись у них на головах.

Берк стоял, приложив глаз к щели, охваченный смятением и неуверенностью. Если ксаксаны подчинялись приказам гхырра, а теперь освободились от него, все могло кончиться хорошо. С другой стороны, теперь они находились под влиянием нопалов, стали читумихами — и в их глазах он, Берк, был ненавистным таупту, что в не меньшей степени могло побуждать их к убийству.

Маргарет потянула Берка за руку: «Я к ним выйду».

«Нет! — прошептал Берк. — Им нельзя доверять».

«Они снова заражены нопалами, разве не так?»

«Да».

«Я чувствую разницу. Меня они не тронут». Не дожидаясь ответа, она протиснулась между створками двери, слегка раздвинув их, и зашла в мастерскую.

Ксаксаны не двигались. Маргарет приблизилась к Апиптиксу, встала напротив него: «Почему вы хотели нас убить?»

Пластины в углублении на груди Апиптикса щелкнули, застрекотали; его аппарат-переводчик произнес: «Вы не выполнили наши указания».

Маргарет покачала головой: «Неправда! Вы дали нам неделю на то, чтобы организовать сопротивление. А прошло всего лишь несколько часов».

Пттду-Апиптикс, казалось, не мог собраться с мыслями. Он повернулся к двери, ведущей в приемную: «Мы уйдем».

«Вы все еще намерены нас убить?» — спросила Маргарет.

Апиптикс ответил уклончиво: «Я стал читумихом. Мы все стали читумихами. Нас ожидает очистка».

Берк вышел из укрытия и опасливо приблизился к Апиптиксу. Нопал, только что оседлавший голову ксаксана, яростно распушил гриву. Апиптикс встрепенулся — теперь Берк торопился. Он схватил комок псионной ткани и обрушил его на голову ксаксана. Расплющенный нопал будто растекся на сером черепе с шишковатым гребнем, образуя нечто вроде бесформенной шапочки. Пттду-Апиптикс содрогнулся от боли, ошеломленно уставившись на Берка.

«Ты больше не читумих, — сказал Берк. — И ты больше не подчиняешься гхырру».

«Гхырр? — смехотворно безмятежным тоном спросила коробка-переводчик. — Я не знаю, что такое гхырр».

«Взгляни в другой мир, — посоветовал Берк. — В мир мысли. И ты увидишь гхырра».

Пттду-Апиптикс непонимающе смотрел на Берка. Берк подробно разъяснил ему возможность использования теневого аналога. Ксаксан закрыл тусклые глаза-окатыши сдвинувшимися кожистыми серыми заслонками: «Я вижу странные вещи. В них нет никакой твердости. Я чувствую давление...»

На несколько секунд наступило молчание. В мастерскую зашел Тарберт.

Речевые пластины ксаксана внезапно застрекотали, как град, стучащий по жестяной крыше. Из коробки на груди Апиптикса послышалось неразборчивое бульканье — устройство явно затруднялось выразить на человеческом языке концепции, не предусмотренные его программированием. Наконец коробка произнесла: «Я вижу гхырра. Вижу нопалов. Они живут в стране, которую не может смоделировать мой мозг... Что это? Где это?»

Берк устало опустился в кресло, налил себе кофе — все, что осталось в кофеварке. Маргарет привычно, автоматически отправилась мыть кофеварку и заваривать свежий кофе. Берк глубоко вздохнул и рассказал Апиптиксу все то немногое, что знал о паракосмосе, в том числе изложив теорию, сформулированную им и Тарбертом. «Гхырр для таупту — то же, что нопалы для читумихов. Сто двадцать лет тому назад гхырр сумел отделить нопала от ксаксана».

«От первого таупту».

«От первого таупту на Иксаксе. Именно гхырр предоставил ему первый образец псионной ткани, изготовленной из мертвого нопала — откуда еще могла взяться эта ткань? Таупту стали бойцами, ведущими вселенскую войну от имени гхырра, готовыми к самопожертвованию героями, очищающими от нопалов одну планету за другой. Гхырр послал вас к нам, на Землю, чтобы изгнать нопалов, чтобы обнажить человеческие мозги. В конечном счете нопалы должны были быть полностью уничтожены, а гхырр стал бы безраздельно властвовать в паракосмосе. По меньшей мере, он на это надеялся».

«Он все еще на это надеется, — заметил Тарберт. — И вряд ли что-нибудь может предотвратить его победу».

«Я должен вернуться на Иксакс», — сказал Пттду-Апиптикс. Даже механический голос аппарата-переводчика не скрыл оттенок отчаяния, содержавшийся в его словах.

Берк невесело усмехнулся: «Тебя схватят и запрут в загоне, как только ты там покажешься».

Грудные пластины ксаксана гневно зазвенели и затрещали: «На мне — шлем с шестью шипами! Я — военачальник космического флота!»

«Гхырру на это наплевать».

«Значит, придется начать новую войну? Значит, новые таупту и новые читумихи снова будут уничтожать друг друга?»

Берк пожал плечами: «Скорее всего, нопалы или гхырр расправятся с нами прежде, чем мы сможем начать какую-нибудь войну».

«Тогда их надо убить, пока это не случилось».

Берк нервно рассмеялся: «Хотел бы я знать, как это сделать!»

Тарберт начал было говорить, но промолчал. Он сидел с полузакрытыми глазами, сосредоточившись на зрелище другого мира. Берк спросил: «Что ты видишь, Ральф?»

«Гхырра. Он явно возбужден».

Берк тоже сфокусировался внутренним взором на паракосмосе. Гхырр висел в пространстве, аналогичном ночному небу, среди огромных расплывчатых звездных сфер. Он дрожал и подергивался; его центральный «желток» кружился, как тыква, плавающая в темном озере. Берк смотрел, как зачарованный — ему казалось, что он различает вдали, на заднем плане, какой-то невероятный ландшафт.

«В паракосмосе все соответствует аналогам в обычной вселенной, — отстраненно размышлял вслух Тарберт. — Какой объект, какое существо в нашей вселенной может быть аналогом гхырра?»

Берк оторвал внутренний взор от гхырра и пристально взглянул на Тарберта: «Если бы мы могли найти аналог гхырра...»

«Вот именно».

Забыв об усталости, Берк наклонился вперед: «И, если это так в случае гхырра, это должно быть так же справедливо в отношении нопалов».

«Вот именно», — повторил Тарберт.

Апиптикс сделал шаг вперед: «Избавьте моих помощников от нопалов. Я хочу пронаблюдать за тем, как это делается».

«Даже в отсутствие влияния нопалов или гхырра между человеком и ксаксаном не может быть полного взаимопонимания», — подумал Берк. В лучшем случае ксаксаны проявляли не больше теплоты или сочувствия, чем ящерицы. Не высказывая никаких замечаний, он взял комок псионной ткани и быстро раздавил, одного за другим, трех нопалов, покрывая их гребенчатые черепа материалом, оставшимся от убитых паразитов. Затем, без предупреждения, он сделал то же самое с Маргарет. Она ахнула и сгорбилась на стуле, опустив руки.

Апиптикс не обратил на нее внимания: «Мои помощники избавлены от внешнего воздействия?»

«Да, насколько мне известно. Ни нопалы, ни гхырр, судя по всему, не могут проникнуть сквозь псионную ткань».

Пттду-Апиптикс молча стоял — скорее всего, вглядывался в паракосмос. Через несколько секунд его грудные пластины раздраженно застрекотали: «Мои зрительные органы не позволяют точно определить форму гхырра. Ты его хорошо видишь?»

«Да, — сказал Берк. — Когда я сосредоточиваюсь на том, чтобы его разглядеть».

«Значит, ты можешь указать мне направление».

Берк указал — вверх и немного в сторону. Апиптикс повернулся к Тарберту: «Ты согласен?»

Физик кивнул: «Я тоже его вижу в этом направлении».

Ороговевшие пластины в углублении грудной клетки ксаксана снова раздраженно затрещали: «Ваша система зрительного восприятия отличается от моей. Мне он представляется как... — аппарат-переводчик застрекотал — концепция на поддавалась переводу... — во всех направлениях». Помолчав несколько секунд, Апиптикс прибавил: «Гхырр причинил ксаксанам много горя».

«Мягко говоря!» — подумал Берк. Он подошел к окну. На востоке небо тускло озарилось — приближался рассвет.

Апиптикс повернулся к Тарберту: «Ты сделал замечание по поводу гхырра, которое я не понял. Не можешь ли ты его повторить?»

«С удовольствием!» — вежливо отозвался Тарберт, и Берк усмехнулся про себя. «Судя по всему, паракосмос представляет собой своего рода отражение или теневой аналог обычной вселенной. Следовательно, гхырр должен быть аналогом какого-то материального, осязаемого существа. То же самое, разумеется, относится к нопалам».

Апиптикс молчал, мысленно переваривая последствия этого утверждения. Наконец его коробка-переводчик произнесла: «Я понимаю, что это так. Вы раскрыли великую тайну. Мы должны обнаружить эту тварь и уничтожить ее. Затем мы должны уничтожить физических аналогов нопалов. Мы узнáем, в какой физической среде они существуют, и уничтожим эту среду — таким образом будут уничтожены и паракосмические нопалы»

Берк отвернулся от окна: «Не уверен в том, что это приведет только к желательным последствиям. Людям может быть нанесен огромный ущерб».

«Каким образом?»

«Подумайте о последствиях. Что произойдет, если каждый человек на Земле внезапно станет ясновидцем и телепатом?»

«Хаос! — пробормотал Тарберт. — Сотни, тысячи разводов!»

«Неважно, — возразил Апиптикс. — Такие последствия можно игнорировать. Пойдем».

«Пойдем? — удивился Берк. — Куда?»

«К звездолету, — ксаксан повелительно махнул рукой. — Поспешите! Начинается день»

«Мы не хотим заходить в ваш космический корабль, — возразил Тарберт таким тоном, словно уговаривал несмышленого ребенка. — Зачем это потребовалось?»

«Ваш мозг способен видеть другую вселенную. Вы приведете нас к гхырру».

Берк протестовал, Тарберт спорил, Маргарет безразлично молчала. Апиптикс повторил повелительный жест: «Спешите! Или вас убьют».

Невыразительный голос аппарата-переводчика придал последней фразе оттенок непосредственной и неотступной угрозы. Берк, Тарберт и Маргарет торопливо покинули здание.

Звездолет ксаксанов представлял собой продолговатый уплощенный цилиндр с параллельными рядами турелей, устроенных вдоль верхнего края. Внутри отсутствовали какие-либо удобства, все поверхности были жесткими и шершавыми; здесь пахло ксаксанскими техническими материалами и самими ксаксанами — от них исходил кисловатый душок отсыревшей кожи. Наверху решетчатые мостки позволяли перемещаться между турелями. В носовой части находились какие-то приборы управления, индикаторы, регуляторы, инструменты; в кормовой части под выпуклыми оболочками из розоватого металла были установлены двигатели. Трем людям не отвели никаких помещений; команда корабля также, по-видимому, не пользовалась никакими персональными каютами. Если ксаксаны не были заняты, выполняя те или иные функции, они неподвижно сидели на скамьях у стены, время от времени обмениваясь краткими трескучими фразами.

На всем протяжении полета Апиптикс сам обратился к людям только один раз: «В каком направлении находится гхырр?»

Тарберт, Берк и Маргарет согласились в том, что гхырра можно было найти в направлении созвездия Персея.

«Можете ли вы определить, как далеко он находится?»

Никто из трех даже не попытался высказывать какие-либо догадки на этот счет.

«В таком случае мы будем лететь, пока не станет заметным изменение направления к цели», — ксаксан решительно удалился.

Тарберт горестно спросил: «Мы когда-нибудь вернемся на Землю?»

«Хотел бы я знать!» — откликнулся Берк.

Маргарет сказала: «Здесь даже зубной щетки нет! И сменить белье тоже невозможно».

«Ты могла бы надеть что-нибудь из гардероба ксаксанов, — попытался пошутить Берк. — А Тарберт мог бы позаимствовать у Апиптикса электробритву».

Маргарет криво улыбнулась: «Твое чувство юмора не совсем соответствует характеру ситуации».

«Я хотел бы знать, как все это работает, — сказал Тарберт, озираясь по сторонам. — Никогда не видел ничего подобного их двигателям». Физик подозвал Апиптикса; тот приблизился — совершенно безучастно, без всякого интереса.

«Может быть, вы согласились бы разъяснить нам, как функционируют ваши двигатели?» — предложил ему Тарберт.

«Я ничего об этом не знаю, — ответила коробка-переводчик. — Это древний корабль, его построили до начала великой войны».

«Но мы хотели бы узнать, в чем заключается принцип функционирования ваших двигателей, — поддержал Тарберта Берк. — Как вам известно, наши ученые считают, что передвижение быстрее скорости света невозможно».

«Можете рассматривать все, что есть на корабле, — сказал Апиптикс. — Но вы не увидите ничего существенного. Не думаю, что ксаксаны поделятся с вами технологическими достижениями. Люди — непредсказуемая и непокорная раса. Мы не хотели бы предоставить вам возможность заполонить всю Галактику». Пттду-Апиптикс удалился без дальнейших слов.

«Невоспитанные варвары!» — прорычал Тарберт.

«Им не хватает любезности и очарования, — согласился Берк. — С другой стороны, им не свойственны многие из человеческих пороков».

«Благородная раса! — откликнулся физик. — Ты выдал бы свою сестру за ксаксана?»

Говорить стало не о чем. Берк попытался заглянуть в паракосмос. Ему удалось различить тусклый аналог космического корабля — но это могло быть следствием способности мозга формировать изображения знакомых объектов, а не «ясновидения» как такового. Больше вокруг ничего не было — только темная пустота.

Изнеможенные событиями прошедшей ночи, все трое задремали. Когда они проснулись, их накормили, но в остальных отношениях полностью игнорировали. Люди могли беспрепятственно бродить по звездолету, разглядывая странные механизмы непонятного назначения и причудливых форм, изготовленные неизвестными методами.

Полет продолжался, и только движение стрелок на наручных часах позволяло получать представление о течении времени. Дважды ксаксаны выполнили какой-то маневр, возвращавший их корабль в обычное межзвездное пространство — с тем, чтобы люди могли снова указать им направление, в котором находился гхырр — после чего курс корректировался, и звездолет снова устремлялся в путь. Во время этих кратковременных остановок людям казалось, что гхырр успокоился — по меньшей мере, больше не ощущалась исходившая от него раньше злобная концентрация воли. Желтая сфера гхырра плавала на поверхности черного пространства, как желток — в чаше, заполненной чернилами. Расстояние, отделявшее корабль от гхырра, все еще не поддавалось точному определению; в паракосмосе термин «расстояние» в принципе был неприменим в том смысле, в каком он применялся в физической вселенной, и Берк с Тарбертом тревожно подумывали о возможности пребывания физического аналога гхырра в какой-нибудь далекой галактике. Во время третьей остановки, однако, гхырр больше не находился «впереди», но оказался за кормой, точно в направлении тусклой красноватой звезды. Теперь гхырр представлялся в паракосмосе огромным и мрачно-задумчивым; пока они его разглядывали, темное образование, скрывавшееся внутри его «желтка», всплыло на обращенную вверх поверхность; трудно было избавиться от ощущения, что это был какой-то орган восприятия.

Ксаксаны развернули корабль и стали возвращаться. Когда они снова вынырнули из квазипространства, красная звезда горела внизу; вокруг нее вращалась единственная холодная планета. Сосредоточив внутренний взор, Берк увидел гхырра — его аналог мерещился на диске планеты.

Здесь было логово гхырра. Его окружал странный темный ландшафт: подернутые тусклым радужным свечением болота, пустыни, покрытые спекшейся, растрескавшейся грязью. В средоточии этого запустения устроился гхырр, распустивший волокна во всех направлениях; его желтое «яйцо» перекатывалось и пульсировало.

Корабль ксаксанов занял орбиту вокруг этой планеты. Увеличенная телескопом, ее поверхность выглядела ровной, практически лишенной ориентиров — за исключением нескольких маслянистых болот. Разреженная холодная атмосфера была ядовита. На полюсах наблюдались беспорядочные скопления застывшего черного вещества, напоминавшего обугленную бумагу. Ничто не указывало на наличие жизни — здесь не было никаких артефактов или развалин, никаких огней. Единственным привлекавшим внимание объектом на всей планете был гигантский провал в высоких широтах — пропасть, подобная трещине в старом мяче для игры в крикет.

Берк, Тарберт, Пттду-Апиптикс и три других ксаксана облачились в скафандры и зашли в космический челнок. Челнок отделился от звездолета и стал опускаться на поверхность планеты. Разглядывая плоскую панораму, Берк и Тарберт окончательно определили местонахождение гхырра — небольшое озеро или пруд в центре обширной низины, озаренной длинными косыми лучами красноватой звезды.

Челнок стремительно проник через верхние слои атмосферы и приземлился на пологом холме метрах в восьмистах от пруда.

Два человека и четверо ксаксанов вышли на сухую глинистую поверхность, местами усыпанную щебнем и бледно освещенную вечерним красным солнцем. Неподалеку чернела, как увеличенное пятно лишайника, поросль чего-то вроде испепеленных пожаром лопухов, в высоту не достигавших колен — хрупкая, рассыпающаяся при прикосновении растительность. Лиловато-багровое небо над головой приобретало сернисто-коричневый оттенок ближе к горизонту. Солнечный свет придавал мрачной равнине каштановый оттенок. В центральной части низина становилась влажной и черной — там глина превращалась сначала в блестящую грязь, а затем, наконец, становилась жидкой. Из-под поверхности этой жидкой грязи выпячивался кожистый черный горб.

Тарберт указал на него: «Вот он, гхырр!»

«Не так уж он велик, — заметил Берк, — по сравнению с его аналогом».

Глаза Апиптикса затянулись кожистой пленкой, как у ящерицы: он вглядывался в паракосмос: «Гхырр знает, что мы здесь».

«Конечно, знает, — согласился Берк. — И очень возбужден».

Апиптикс, с оружием в руке, стал спускаться по склону. Берк и Тарберт последовали за ним, но остановились, озадаченные происходящим. В паракосмосе гхырр конвульсивно вздымался и опадал, после чего начал испускать пар, постепенно формировавший высокую тень — напоминавшую человеческую фигуру тень, поднимавшуюся — как далеко? На километр? На миллион километров? Гхырр, казалось, растворялся и растекался, в то время как созданная им тень конденсировалась, впитывая сущность гхырра. Тень становилась плотной и жесткой. Берк и Тарберт испуганно позвали ксаксана. Апиптикс обернулся «В чем дело?»

Берк указал на небо: «Гхырр что-то сооружает. Какое-то оружие».

«В паракосмосе? Как это может нам помешать?»

«Не знаю. Если он сосредоточит достаточное количество псионной энергии — миллиарды эргов...»

«Он этим и занимается! — воскликнул Тарберт. — Смотрите!»

Метрах в тридцати перед ними появилось плотное черное двуногое тело, нечто вроде безголовой гориллы трехметрового роста. У тела были длинные руки с клешнями на концах, а ноги были вооружены кривыми когтями. Ковыляя по грязи, существо стало угрожающе приближаться.

Апиптикс и другие ксаксаны подняли оружие и прицелились. Лиловые лучи вонзились в создание гхырра, но не нанесли ему никакого заметного ущерба. Внезапным прыжком оно набросилось на ближайшего ксаксана. Движимый суровой дисциплиной, фанатической отвагой или истерическим инстинктом, ксаксан принял вызов и схватился с черной тварью врукопашную. Схватка была короткой и ужасной. Куски тела и внутренности ксаксана разлетелись по серой высохшей глине. Его оружие упало к ногам Тарберта. Тарберт схватил это устройство и прокричал Берку: «Гхырр!» Спотыкаясь на щебне, он побежал к пруду. У Берка подкашивались колени. Огромным усилием воли он заставил себя последовать за физиком.

Чудовище стояло, покачиваясь на черных ногах; его торс сверкал лиловыми вспышками ксаксанских залпов. Повременив немного, чудовище развернулось и пустилось в погоню за Тарбертом и Берком, бежавшими по топкой грязи — происходящее казалось Берку нереальным, самым страшным из всех возможных кошмаров.

Дымящаяся, волочащая лохмотья своего тела, черная тварь догнала Берка и нанесла ему удар с такой силой, что он несколько раз перекувыркнулся в воздухе, прежде чем растянулся в трясине. Тварь сосредоточила внимание на Тарберте — тот бежал с большим трудом, на каждом шагу увязая в блестящей жидкой грязи. Чудовище было плотнее и тяжелее человека — оно тоже вязло в трясине, но упорно продвигалось частыми рывками. Берк поднялся на ноги и дико озирался по сторонам. Тарберт уже достаточно приблизился к гхырру, чтобы открыть огонь — он направил незнакомое ксаксанское оружие на кожистый горб, выступающий из пруда. Черная тварь настигала его; Тарберт испуганно оглянулся; все еще пытаясь понять, каким образом работал ксаксанский лучемет, он бросился в сторону. Ноги его завязли в трясине, он упал. Чудище прыгнуло вперед, топча Тарберта ногами, после чего нагнулось, чтобы разорвать его клешнями. Берк пробрался к черной твари по грязи и схватил ее за ноги, чуть выше ступней. Чудовище было твердым и тяжелым, как каменная статуя, но Берку удалось вывести его из равновесия отчаянным рывком, и оно тоже рухнуло в жидкую грязь. Берк искал оружие — нашел его и лихорадочно пытался отыскать курок или кнопку. Чудовище вскарабкалось на ноги и бросилось к Берку, растопырив клешни. Рядом с головой Берка воздух вспыхнул пучком лиловых лучей. Лучи вонзились в горб гхырра, и тот взорвался. Безголовая черная горилла мгновенно стала пористой и распалась на лохмотья и струйки дыма. Паракосмос раскололся гигантским всплеском беззвучной энергии — зеленым, голубым и белым сиянием. Когда Берк снова сумел сосредоточиться на псионном ландшафте, гхырр уже исчез.

Берк подобрался к Тарберту, помог ему подняться; вместе они побрели назад, к «берегу» затвердевшей глины. У них за спиной остался плоский, безжизненный пруд.

«В высшей степени любопытное существо, — все еще напряженным, сдавленным голосом заметил Тарберт. — И в высшей степени неприятное».

Они стояли и смотрели на пруд. Холодный ветерок поднимал на его поверхности вялую рябь. Пруд казался пустым, безжизненным, лишенным того значения, какое ему придавало присутствие гхырра.

«Надо полагать, он здесь прозябал миллионы лет», — сказал Берк.

«Миллионы? Думаю, что гораздо дольше». И Берк, и Тарберт взглянули на тусклое красное солнце, думая о прошлом и пытаясь представить себе историю этой планеты. Ксаксаны стояли неподалеку тесной группой — они тоже смотрели на пруд, где раньше обитал гхырр.

Берк снова нарушил молчание: «Скорее всего, он больше не мог питаться веществами физического мира, обратился к паракосмосу и стал в нем паразитировать».

«Странная эволюция! — отозвался Тарберт. — Нопалы, наверное, развивались примерно таким же образом — возможно, в сходных условиях».

«Нопалы... Теперь они кажутся такими ничтожными». И Берк снова обратил внутренний взор на паракосмос, чтобы проверить, можно ли было заметить нопалов на этой планете. Как прежде, он увидел напластования ландшафтов, разветвлявшихся, расщеплявшихся, соединенных сложными структурами, обменивающихся пульсирующими огнями. Где-то далеко были нопалы — кого они оседлали? Людей или ксаксанов? Берк не мог сказать с уверенностью... Нопалы наблюдали за ним с недоверием и злобой. Где-то еще летали другие нопалы, с выпученными глазами и шевелящимися гривами. Но эти небольшие нопалы, судя по всему, были недоразвиты — возникало впечатление, что они проплывали мимо торжественной чередой. Опять же, оценка расстояния в обманчивых перспективах паракосмоса могла быть ошибочной. Пока Берк разглядывал нопалов, размышляя об их природе и происхождении, он услышал голос Тарберта: «У тебя не возникает представление о каком-то гроте или о какой-то пещере?»

Берк пригляделся к паракосмическому ландшафту: «Я вижу утесы — неровные, зубчатые стены. Расщелина? Уж не та ли это пропасть, которую мы видели с орбиты?»

Апиптикс позвал их: «Пойдем, вернемся в корабль!» Его поведение казалось неприязненным: «Гхырр уничтожен. Таупту больше не осталось. Остались только читумихи. Читумихи победили. Но мы еще посмотрим, кто кого!»

Берк поспешно обратился к Тарберту: «Теперь или никогда! Пора действовать!»

«Что ты имеешь в виду?»

Берк указал на ксаксанов кивком головы: «Они готовы истребить нопалов. Мы должны их задержать».

Тарберт колебался: «У нас есть какой-нибудь выбор?»

«Разумеется. Ксаксаны не могли найти гхырра без нашей помощи. Они не смогут сами найти нопалов. Это зависит от нас».

«Если у нас это получится... Возможно, уничтожив гхырра, ксаксаны успокоятся, и с ними можно будет договориться на разумных основаниях...»

«Можно попробовать. Но если их не удастся убедить, придется попробовать что-то другое».

«Например?»

«Хотел бы я знать».

Они стали подниматься по склону вслед за ксаксанами, к космическому челноку. Берк неожиданно остановился: «У меня возникла идея». Он объяснил свой план Тарберту.

Тарберт сомневался: «Что, если сценические эффекты не подействуют?»

«Должны подействовать! Я возьму на себя словесные доводы, а ты займись внушением».

Тарберт невесело рассмеялся: «Не знаю, хватит ли у меня способностей к внушению».

Пттду-Апиптикс, стоявший ближе к челноку, поманил их решительным жестом: «Пойдем, нам предстоит последнее великое свершение: мы должны уничтожить нопалов».

«Это не так уж просто», — осторожно заметил Берк.

Апиптикс широко развел руки в стороны, сжав кулаки — каждая костяшка его пальцев превратилась в белую костяную шишку: таким образом ксаксаны выражали восторг или торжество. Тем не менее, голос, доносившийся из коробки-переводчика, оставался ровным и бесстрастным: «Так же, как у гхырра, у них должны быть аналоги в обычной вселенной. Вы легко обнаружили гхырра — вы сможете найти нопалов».

Берк покачал головой: «Из этого не выйдет ничего хорошего. Нужно придумать что-нибудь другое».

Апиптикс резко опустил руки и присмотрелся к Барку топазовыми глазами-окатышами: «Не понимаю. Мы обязаны победить в этой войне».

«В этой войне замешаны две планеты. Мы обязаны учитывать интересы обеих планет. Для людей внезапное уничтожение нопалов обернется катастрофой. Наше общество основано на взаимодействии индивидуальностей, конфиденциальность мыслей и намерений играет огромную роль. Если каждый человек неожиданно обретет способность к псионному восприятию, наша цивилизация превратится в хаос. Естественно, мы не хотим подвергать нашу планету такой катастрофе».

«Ваши предпочтения несущественны! Нам был нанесен огромный ущерб, и вы обязаны выполнять наши указания».

«Мы не обязаны выполнять неразумные, безответственные приказы».

Ксаксан задумался: «Ты слишком много себе позволяешь. Ты понимаешь, что я могу заставить тебя подчиняться?»

Берк пожал плечами: «Возможно».

«Вы согласны терпеть этих паразитов?»

«Не бесконечно. На протяжении многих лет мы либо истребим их, либо сделаем их социально полезными. Перед тем, как это случится, нам потребуется время, чтобы приспособиться к существованию псионного мира. Еще одно соображение: на Земле мы участвуем в нашей собственной войне — в так называемой «холодной войне» против особенно отвратительной формы порабощения. Псионное восприятие позволило бы нам легко победить в этой войне, почти не проливая кровь — что было бы выгодно всем заинтересованным сторонам. В данный момент мы ничего не выиграем и все потеряем, если сразу уничтожим всех нопалов».

Бесстрастный голос ксаксанской коробки-переводчика стал почти язвительным: «Как ты заметил, затронуты интересы двух планет».

«Совершенно верно. Уничтожение нопалов нанесет Иксаксу такой же ущерб, как Земле».

Апиптикс удивленно откинул голову назад: «Нелепость! Ты ожидаешь, что после ста двадцати лет борьбы с нопалами мы остановимся, почти достигнув своей цели?»

«Вы одержимы нопалами! — сказал Берк. — Вы забыли о том, что развязали войну под влиянием гхырра?»

Апиптикс отвернулся, глядя на мрачный пруд: «Гхырра больше нет. Нопалы остались».

«Что весьма кстати, так как нопалов можно давить, используя их в качестве защитных оболочек — предохраняющих как от нопалов, так и от других паразитов, обитающих в паракосмосе».

«Гхырр уничтожен. Теперь мы уничтожим нопалов. После чего нам больше не потребуется защита».

Берк отозвался саркастическим смешком: «Мои нелепости не идут ни в какое сравнение с твоими!» Берк указал на небо: «Там миллионы миров — таких, как этот. И ты думаешь, что гхырр и нопалы — единственные существа, населяющие паракосмос?»

Апиптикс втянул голову, как испуганная черепаха: «Там есть другие?»

«Смотри сам».

Апиптикс застыл, стараясь воспринять паракосмос: «Я вижу непонятные формы. Одна из них... Мерзкое, злобное существо!» Ксаксан взглянул на Тарберта, напряженно смотревшего в небо, и повернулся к Берку: «Ты видел эту тварь?»

Берк тоже взглянул на небо: «Я вижу нечто напоминающее гхырра... У этого существа округлое, вздувшееся тело, два больших глаза, горбатый клюв, длинные щупальца...»

«Да. Я его вижу, — Апиптикс помолчал. — Ты прав. Нопалы нужны для защиты. Как минимум, временно. Пойдем, пора возвращаться».

Он промаршировал к челноку вверх по склону холма. Берк и Тарберт стали подниматься за ним.

«Ты здорово изобразил гигантского осьминога, — заметил Берк. — Я даже испугался»

«Сначала я хотел представить себе китайского дракона, — отозвался Тарберт. — Но осьминог, конечно, выглядит правдоподобнее».

Берк задержался, изучая паракосмос: «На самом деле мы его не обманываем. Должны быть другие паразиты, такие, как гхырр и нопалы. Кажется, я вижу нечто в этом роде — очень далеко... Что-то вроде клубка копошащихся червей...»

«На сегодня с меня хватит адских тварей! — с неожиданной горячностью заявил Тарберт. — Вернемся домой и напугаем до смерти коммунистов!»

«Благородная мысль! — согласился Берк. — Кроме того, в багажнике моей машины — сто килограммов золота».

«Кому нужно золото? Мы — ясновидящие! Мы можем запросто обчистить кошельки всех владельцев казино в Лас-Вегасе. Наша система — вне конкуренции!»

Космический челнок воспарил над поверхностью древней планеты, поднимаясь по диагонали над гигантской расщелиной, расколовшей ее поверхность и зиявшей неизмеримыми глубинами. Взглянув в эту пропасть, Берк увидел, как из нее поднимались взъерошенные щетинистые силуэты — один за другим они перемещались в паракосмическом пространстве, устремляясь к искаженному, но знакомому аналогу сферы, сиявшему зеленовато-желтым светом.

«Старый добрый Нопалгарт! — сказал Берк. — Мы скоро вернемся».

В верхней части мозга Эрна соединились два нерва; он осознал себя, ощутил темноту и тесноту. Ощущение было неудобным. Напрягая конечности, он уперся ими в скорлупу — скорлупа сопротивлялась давлению во всех направлениях, кроме одного. Он пинался, бодался и в конце концов пробил брешь. Стесняющее давление ослабло. Извиваясь, Эрн стал царапать когтями пленку мембраны, разорвал ее — и тут же почуял неожиданно неприятный запах выделений — чужих, не своих. Чужак рывком повернулся, пытаясь достать Эрна. Эрн отпрянул, отбиваясь от нащупывающих конечностей соседа, казавшихся угрожающе сильными и массивными.

Наступил период бездействия. Каждый из двоих ненавидел другого: они были похожи, но слишком отличались. Через некоторое время схватка возобновилась: маленькие существа дрались, издавая едва слышные писк и чириканье.

В конечном счете Эрну удалось задушить противника. Стараясь отделиться от него, он обнаружил, что ткани срастались — Эрн и его сосед становились одним организмом. Эрн расширился, обернул собой побежденного и слился с ним.

Эрн немного отдохнул, изучая возможности сознания. Стеснение снова становилось нестерпимым. Эрн опять принялся брыкаться и упираться, пробивая новую трещину, и скорлупа распалась.

Эрн выкарабкался в толщу мягкого ила, поднялся к поверхности и взглянул наверх, в заполненную слепящим светом сухую, едкую пустоту. Сверху послышался пронзительный крик. К нему стремительно спускалась огромная тень. Эрн отпрыгнул и уклонился от хватки двух щелкающих черных когтей. Лихорадочно шлепая по илу, он соскользнул в прохладную воду и погрузился в нее.

В воде обитали другие существа; со всех сторон Эрн замечал их расплывчатые формы. Некоторые походили на него: бледные мальки с выпученными глазами, узкими черепами и пленочными полупрозрачными гребешками. Другие были крупнее, с отчетливо развитыми ногами и руками, с жесткими гребнями и прочной, серебристо-серой шкурой. Эрн встрепенулся, проверяя движения конечностей, и поплыл — сначала осторожно, потом уверенно. Он почувствовал голод и стал есть — личинок, узелки-наросты на корнях тростников, всякую мелочь.

Так началось детство Эрна; мало-помалу он научился разбираться в условиях подводного мира. Течение времени не поддавалось измерению — под водой не было вех, позволявших вести отсчет каких-либо циклов, здесь полумрак не прерывался ни светом, ни тьмой, здесь ничто не менялось, кроме самого Эрна, продолжавшего расти. Единственными примечательными событиями на морском мелководье были трагедии. То и дело игривый малек увлекался и опрометчиво заплывал слишком далеко от берега — течение подхватывало его и уносило под пелену грозовых туч, в штормящее море. Птицы-броненосцы время от времени уносили несмышленых мальков, плескавшихся на поверхности. Страшнее всех было чудище, таившееся в придонной трясине: безжалостная тварь с длинными руками, плоской мордой и четырьмя костными гребнями на черепе. Однажды Эрн едва не стал его жертвой. Чудище подкралось под корнями болотных тростников и набросилось на Эрна. Предупрежденный внезапным возмущением воды, Эрл отпрянул в последний момент — коготь чудища успел оцарапать ему ногу. Тварь пустилась вдогонку, испуская идиотские призывные звуки, но тут же бросилась в сторону, поймала одного из сверстников Эрна и опустилась на дно, чтобы прожевать добычу.

Когда Эрн вырос настолько, что хищные птицы перестали ему досаждать, он стал проводить много времени на поверхности, нюхая воздух и поражаясь обширным перспективам, хотя еще ничего не понимал в том, что видел. Небо, затянутое серым туманом, слегка просветлявшимся над открытым морем, почти никогда не менялось — лишь иногда ветер приносил обрывки туч или пелену дождя. Рядом простиралось болото: топкие низины, перемежавшиеся плоскими островками, поросшими бледным тростником, а также чрезвычайно хрупким черным кустарником сложной структуры; изредка попадались веретенообразные дендроны. Дальше начиналась завеса непроглядного мрака. Со стороны моря горизонт скрывался за сверкающей молниями завесой туч и дождя. Стена мрака и стена грозовых туч тянулись параллельно, образуя границы пролегающей между ними полосы.

Те из детей моря, что покрупнее, собирались главным образом на поверхности. Среди них встречались две разновидности. Типичный индивидуум, тонкий и гибкий, с узким ороговевшим черепом, одним гребнем и выпуклыми глазами, отличался непостоянным темпераментом и склонностью к недостойным склокам и внезапным молниеносным дракам, которые заканчивались, как только начинались. Самцы и самки этой породы выглядели по-разному; самок было примерно в два раза меньше, чем самцов.

Другая порода детей моря — с двумя гребнями на головах — составляла значительное меньшинство. У этих тяжелых и крупных особей черепа были шире, а глаза не так выпучивались, причем они вели себя гораздо спокойнее. Половые различия среди них были не столь очевидны; они с неодобрением относились к легкомысленным выходкам меньших собратьев.

Эрн отождествлял себя со второй группой, хотя его гребни еще не вполне сформировались и, помимо всего прочего, он был еще шире и толще других. Его сексуальное развитие тоже задерживалось, но, судя по всему, он был мужского пола.

Старшие дети моря, как с одним, так и с двумя гребнями, в какой-то степени владели речевыми навыками и передавали другим эти знания, полученные неизвестно откуда и когда. В свое время Эрн научился говорить и проводил долгие часы, обсуждая с соплеменниками события морского мелководья. Стена грозовых туч, непрерывно рассекаемая ослепительными молниями, постоянно их интересовала, но основное внимание дети моря уделяли болоту и пологой возвышенности за болотом, где, в конце концов, им суждено было жить среди «двуногих», о чем свидетельствовала устная традиция, унаследованная из поколения в поколение.

Иногда им удавалось замечать прямоходящих двуногих, прощупывавших прибрежные грязевые отмели в поисках плоскорыбицы или бредущих среди тростников по своим таинственным делам. В таких случаях дети моря, движимые каким-то непонятным чувством, сразу погружались под воду — все, кроме самых дерзких «одногребневых» особей; но и те едва высовывали голову над водой, наблюдая, как зачарованные, за деятельностью двуногих.

Дети моря оживленно обсуждали каждое появление двуногих. Те, что с одним гребнем, утверждали, что все дети моря станут двуногими и будут ходить по суше, рассматривая такую перспективу как состояние счастья и блаженства. «Двухгребневые» индивидуумы придерживались более скептического взгляда на вещи, хотя соглашались с тем, что дети моря, вероятно, смогут выйти на берег — в конце концов, такова была традиция — но спрашивали: что будет после этого? Традиция умалчивала о дальнейших возможностях — о них можно было только строить догадки.

В конце концов Эрну удалось увидеть двуногих вблизи. Рыская по дну в поисках ракообразных, он услышал громкие ритмичные всплески, взглянул наверх и заметил три продолговатых силуэта. Великолепные существа! Они плыли изящно, но энергично; даже придонное чудище, наверное, опасалось с ними встретиться! Эрн последовал за ними на почтительном расстоянии, подумывая о том, чтобы приблизиться и познакомиться с ними. «Было бы приятно, — говорил он себе, — поговорить с ними, узнать что-нибудь об их жизни на берегу... Двуногие задержались, чтобы посмотреть на стайку игривых детей моря, указывая то на одного, то на другого, а мальки замерли, с удивлением глядя на двуногих. И тут произошло нечто шокирующее. Крупнейшим из двухгребневых детей моря был Зим Нарицатель; он давал имена сородичам — такова была его прерогатива. Не заметив двуногих, Зим случайно попался им на глаза. Двуногие стали указывать на него, разразились резкими гортанными криками и сразу нырнули. Ошеломленный Зим сначала замер, потом бросился наутек. Двуногие преследовали его, заставляя бросаться то в одну, то в другую сторону — его очевидно хотели поймать. Обезумев от страха, Зим уплыл далеко от берега — туда, где мелководье заканчивалось подводным обрывом в бездну; течение подхватило его и унесло далеко в открытое море, к штормовой завесе.

Обменявшись гневными восклицаниями, преследователи поспешили к берегу, поднимая брызги быстрыми движениями рук и ног.

Завороженный любопытством, Эрн продолжал следовать за ними, поднимаясь вдоль илистой заводи к берегу, покрытом спекшейся грязью. Двуногие вышли на сушу и скрылись в тростниках. Эрн осторожно подплыл к самому краю воды — его охватила дрожь, вызванная противоречивыми побуждениями. Почему бы столь великолепные существа решили погнаться за Зимом и обрекли его на верную гибель? Берег был перед самым носом; на прибрежной грязи остались четкие следы двуногих. Куда они вели? Какие чудесные новые перспективы начинались за порослями тростников? Эрн потихоньку выполз на берег. Поднявшись на ноги, он попробовал ходить. Гибкие ноги не слушались; только сосредоточившись изо всех сил, ему удавалось ставить одну ступню перед другой. Лишенное поддержки воды, тело казалось ему грузным и неповоротливым. Из тростников послышался пронзительный удивленный возглас. Ноги Эрна неожиданно обрели подвижность: пошатываясь, он сделал несколько прыжков к морю, плюхнулся в воду, нырнул и лихорадочно поплыл к морю. Взмучивая воду, двуногие погнались за ним. Скользнув в сторону, Эрн спрятался за пучком гниющих тростников. Двуногие поспешили мимо к мелководью и провели там некоторое время в тщетных поисках, ныряя и плавая взад и вперед.

Эрн оставался в убежище. Двуногие вернулись, проплывая по заводи на расстоянии двух протянутых рук — так близко, что Эрн мог видеть их блестящие глаза и темно-желтые ротовые полости, открывавшиеся, чтобы заглатывать воздух. Поджарые, с остроконечными лбами, переходившими в единственный гребень на черепе, они походили скорее на детей моря меньшей разновидности, нежели на Эрна или Зима. Двуногие не были его собратьями! Он не был двуногим! Возбужденный и неудовлетворенный, Эрн в замешательстве вернулся на мелководье.

Но с этих пор все изменилось. Былая жизнь, невинная и беззаботная, кончилась; привычное приятное времяпровождение омрачалось предчувствием чего-то неизбежного. Теперь мысли Эрна постоянно возвращались к тому, что происходило на берегу, а одногребневые дети моря — сверстники, игравшие с ним, когда все они были мальками — вызывали у него новую тревогу: внезапно они стали казаться странными, совсем не такими, как он; те, в свою очередь, наблюдали за двухгребневыми соседями с недоверием, улепетывая от Эрна и других представителей его разновидности, как испуганные стайки рыбок.

Эрн стал замкнутым и угрюмым. Былые способы получать удовольствие от жизни больше не удовлетворяли его, казались неполноценными. Дважды двуногие снова выплывали на мелководье, но все двухгребневые дети моря, в том числе Эрн, прятались в корнях тростников. Поэтому двуногие, судя по всему, потеряли интерес к поискам, и в течение некоторое времени жизнь более или менее шла своим чередом. Чувствовалось, однако, что скоро наступят перемены. Желание разобраться в происходящем на берегу становилось навязчивой идеей Эрна. Что скрывалось за островками, заросшими тростником, между этими островками и за стеной мрака? Где жили двуногие, в каких сказочных условиях?

Сохраняя исключительную бдительность на случай появления чудища с черными когтями, Эрн проплыл вверх по самой широкой из прибрежных заводей. С обеих сторон были островки, заросшие бледным тростником; иногда попадались одинокие деревья-скелеты и шарообразные кусты сплетенника — настолько хрупкие, что они распадались в прах при прикосновении. Заводь разветвлялась — ее протоки заканчивались небольшими бухточками, где в неподвижной воде отражалось унылое серое небо. Наконец заводь сузилась и превратилась в не более чем канаву, заполненную жидким черным илом.

Эрн не смел двигаться дальше. Если бы кто-то пробрался вслед за ним в эту канаву, он оказался бы в западне... И как раз в этот момент странное желтое существо повисло у него над головой, перебирая в воздухе сотнями позвякивающих чешуек. Эрну показалось, что откуда-то издалека донеслись резкие возгласы двуногих. Он тут же развернулся и поплыл обратно; чешуйчатая птица не отставала. Эрн нырнул и поплыл под водой к морю со всей возможной быстротой. Через некоторое время он повернул и осторожно выглянул из-под поверхности. Желтая птица беспорядочно кружила над тем местом, где он погрузился под воду, ее торжествующие крики превратились в скорбное уханье.

Эрн с облегчением вернулся на мелководье. Теперь стало ясно, что, если он хотел выйти на берег, ему надлежало научиться ходить. Приводя в замешательство собратьев — даже тех, что с двумя гребнями на голове — он стал пробираться по грязной трясине ближайшего островка, упражняя ноги среди тростников. У него это более или менее получалось, и через некоторое время он уже без труда ходил, но все еще не решался взбираться на берег за островками. Вместо этого он поплыл вдоль берега — штормовая стена оставалась справа, а берег — слева. Эрн плыл все дальше — дальше, чем он когда-либо осмеливался заплывать.

Стена грозовых туч не менялась: клубящаяся пелена дождя и плотного тумана, пронзаемая молниями. Стена мрака за побережьем тоже оставалась прежней: непроглядная черная полоса на горизонте, почти незаметно, мало-помалу светлевшая, превращаясь в обычную серую дымку, затянувшую небо над головой. Узкая полоса земли и мелководья тянулась бесконечно. Эрн видел новые болота, новые островки, заросшие тростником, уступчатые грязевые террасы побережья, иногда перемежавшиеся остроконечными скальными обнажениями. Вдали берег плавно поворачивал в сторону от стены мрака, образуя залив в форме воронки; в этот залив впадала холодная — очень холодная, ледяная река. Эрн подплыл к берегу, взобрался на гальку и стоял, покачиваясь на еще неуверенных ногах. На другом берегу широкого залива начинались новые болота и островки, удалявшиеся в перспективе настолько, насколько видел глаз, за горизонт. Здесь, казалось, не было никаких живых существ. Эрн стоял в полном одиночестве на гравийной отмели — маленькая серая фигура, еще едва державшаяся на ногах и внимательно оглядывающаяся по сторонам. Река изгибалась и пропадала в сумраке вечной ночи. Вода в устье была обжигающе холодной, течение — быстрым. Эрн решил не плыть дальше. Он соскользнул в море и вернулся в родные места.

Оказавшись снова на знакомом мелководье, он возобновил прежний распорядок существования: охотился на донных ракообразных, дразнил чудище, всплывал на поверхность, бдительно следя за действиями двуногих, испытывал силу своих ног на тростниковых островках. Во время одного из посещений побережья он заметил нечто из ряда вон выходящее: самку, откладывавшую яйца в грязь. Выглядывая из поросли тростников, Эрн наблюдал за ней с пристальным интересом. Самка — не такая большая, как двуногие самцы — отличалась не столь грубой и жесткой структурой лица, хотя у нее был не менее выдающийся черепной гребень. На ней была шаль из темно-красной ткани — первая одежда, какую когда-либо видел Эрн. Он подивился тому, насколько цивилизованный образ жизни вели двуногие.

Некоторое время самка занималась своим делом. Когда она удалилась, Эрн вышел на берег, чтобы рассмотреть яйца. Они были тщательно защищены от птиц-броненосцев слоем грязи и небольшим аккуратным шалашиком из плетеного тростника.

«Вот откуда появляются дети моря!» — подумал Эрн. Он вспомнил обстоятельства своего рождения — очевидно, он появился на свет из такого яйца. Эрн не стал больше притрагиваться к яйцам; восстановив слой грязи и шалашик в прежнем виде, он вернулся в воду.

Шло время. Двуногие больше не приходили. Эрн задавал себе вопрос: почему они бросили занятие, которому придавали такое значение раньше? Ни его способности, ни его возможности не позволяли найти ответ.

Эрна снова стало мучить необъяснимое беспокойство. По всей видимости, в этом отношении он отличался от всех остальных: никто из его собратьев никогда не покидал мелководье. Эрн снова поплыл вдоль берега, на этот раз так, чтобы штормовая завеса оставалась слева. Он пересек заводь, где обитало чудище — оно возмущенно следило за Эрном, делая угрожающие жесты. Эрн поспешно проплыл мимо, хотя он уже вырос настолько, что чудище предпочитало не нападать на него.

С этой стороны мелководья побережье оказалось интереснее и разнообразнее, чем с другой. Эрну повстречались три высоких острова, увенчанных разномастной растительностью — черными деревьями-скелетами, стеблями с пучками розовой и белой листвы, словно стиснутыми в черных пальцах, блестящими чешуйчатыми стволами, верхние чешуйки которых распускались, превращаясь в серые листья. Дальше таких островов не было, берег возвышался непосредственно над водой. Эрн подплыл ближе к пляжу, чтобы его не унесло сильным течением, и вскоре наткнулся на длинную галечную отмель, выдававшуюся в море. Он выбрался на нее и осмотрел пейзаж. Здесь суша, под сенью зонтичных деревьев, постепенно становилась тем выше, чем дальше она была от моря, после чего внезапно ограничивалась скалистым утесом, верхний край которого был покрыт черной и зеленой растительностью. Эрн никогда еще не видел ничего настолько выдающегося.

Он снова соскользнул в море и поплыл дальше. Ландшафт выровнялся, начались плоские болота. Эрн проплыл мимо черной грязевой отмели, поросшей шевелящимися желто-зелеными волокнами — он обогнул эту отмель, стараясь держаться от нее подальше. Через некоторое время Эрн услышал шипение и громкий плеск; взглянув в сторону моря, он увидел мчащегося по волнам гигантского белого червя. Эрн плыл медленно и бесшумно — червь быстро обогнал его и скрылся вдали. Эрн упорно продолжал плыть до тех пор, пока берег, как раньше, не прервался устьем реки, вытекавшей из-под стены мрака. Выбравшись на берег, Эрн увидел только обширную унылую равнину, где не росло ничего, кроме лохмотьев бурого лишайника. Река, заполнявшая эстуарий, казалась еще полноводнее и стремительнее, чем та, которую он видел раньше; по ней иногда проплывали куски льда. В сторону штормовой стены дул пронзительный холодный ветер, поднимавший бегущие от берега волны с белыми гребешками. Едва заметный противоположный берег эстуария тоже был плоским, лишенным всякого контраста. Судя по всему, узкая полоса земли нигде не кончалась — казалось, она бесконечно тянулась между стенами грозовых туч и непроглядной тьмы.

Эрн вернулся на родное мелководье, не вполне удовлетворенный тем, что ему удалось узнать. Он видел чудеса, неизвестные его собратьям, но чему он таким образом научился? Ничему. Он не нашел ответа на свои вопросы.

Происходили перемены; их невозможно было игнорировать. Все сверстники Эрна теперь жили на поверхности и дышали воздухом. Зараженные любопытством — сходным с любопытством Эрна, но гораздо менее настойчивым — они беспокойно поглядывали на берег. Их половые различия стали очевидными; самцы уже пробовали игриво ухаживать за самками, от каковых попыток двухгребневые дети моря, чьи органы еще не развились, презрительно воздерживались. Становились более отчетливыми и социальные, не только физические, различия; дети моря все чаще обменивались насмешками и презрительными замечаниями, что иногда приводило к непродолжительным стычкам. Эрн предпочитал проводить время в обществе двухгребневых собратьев, хотя, ощупывая свой череп, обнаруживал лишь незначительные выпуклости и углубления, что в какой-то мере его смущало.

Несмотря на общее предчувствие перемен, нашествие двуногих застало детей моря врасплох.

Двуногие — не меньше двухсот — спустились вдоль заводей и выплыли в море, окружив мелководье. Эрн и еще несколько его соплеменников тут же забрались в заросли тростника на островке и спрятались. Другие дети моря возбужденно толклись и плавали кругами. Двуногие кричали, шлепая руками по воде. Ныряя и рыская из стороны в сторону, они погнали детей моря вверх по ложбине, до самого берега, покрытого сухой грязью. Там они стали выбирать одних и отвергать других; самых крупных особей заставляли подниматься на пляж, а подросткам и малькам позволяли вернуться на мелководье. Обнаруживая детей моря с двумя гребнями на голове, двуногие издавали торжествующие восклицания.

Отбор завершился. Плененных детей моря разделили на группы и погнали, карабкающихся и падающих, вверх по тропе; тех, у кого все еще были слишком слабые ноги, несли на руках.

Эрн наблюдал за происходящим, как завороженный, но не высовывался из укрытия. Когда двуногие и пленные дети моря скрылись, он проплыл по заводи и выбрался на берег, глядя вслед похищенным собратьям. Что он должен был сделать теперь? Вернуться на мелководье? Прежняя жизнь казалась ему скучной и унылой. Но он не смел встречаться с двуногими лицом к лицу. У двуногих был один гребень на голове; кроме того, они вели себя грубо и принимали внезапные, необъяснимые решения. Что же ему оставалось? Эрн смотрел то вперед, то назад, на море и на сушу, и в конце концов скорбно попрощался с юностью — отныне ему предстояло жить на берегу.

Он сделал несколько шагов по тропе, остановился и прислушался.

Тишина.

Эрн осторожно двинулся дальше, готовый кинуться в заросли тростника при появлении любых признаков опасности. Почва под ногами становилась не такой топкой; тростники поредели и расступились — вдоль тропы выстроились ароматные черные саговники. Еще выше поднимались тонкие гибкие лозы с наполненными газом листьями; трудно было сказать, что поддерживалось чем — листья стеблями или стебли листьями? Эрн стал двигаться еще осторожнее, все чаще задерживаясь, чтобы прислушаться. Что, если он встретится с двуногими? Убьют ли его? Эрн колебался и даже оглянулся, оценивая расстояние до моря... Но решение было принято. Он продолжил разведку.

Раздался звук — откуда-то спереди, неподалеку. Эрн бросился прочь с тропы и растянулся плашмя за кочкой.

Никто не появился. Эрн стал пробираться вперед между стволами саговников и в конце концов, выглядывая между длинными черными листьями, увидел деревню двуногих: чудо изобретательности и сложности! Рядом стояли большие высокие корзины, полные всевозможной снеди, чуть подальше — вереница навесов, крытых связками сушеных листьев, где хранились шесты, бухты веревок, горшки с пигментами и жиром. Желтые чешуйчатые птицы сидели на коньках навесов, непрерывно галдели и кудахтали. Корзины и навесы окружали открытое пространство, в центре которого находился большой помост. На помосте совершалась какая-то торжественная, очевидно важная церемония. Там стояли четверо самцов, облаченных в широкие ленты, сплетенные из листьев, и четыре самки в темно-красных шалях и высоких шляпах, украшенных чешуйками желтых птиц. Рядом с помостом тесно сгрудилась жалкая серая кучка одногребневых детей моря — отдельных особей позволяли различить только случайный отблеск глаз или встрепенувшийся остроконечный хохолок гребня.

Одного за другим детей моря поднимали на помост к четверым самцам; те внимательно осматривали их. Большинство детей мужского пола отпускали и выталкивали обратно в толпу. Отвергнутых — примерно одного из десяти — убивали ударом каменного молота, а их трупы усаживали на земле в вертикальном положении, лицом к штормовой стене. Детей моря женского пола подводили к другой стороне помоста, где их ждали четыре самки. Каждую из дрожащих кандидаток осматривали по очереди. Примерно половину отпускали с помоста, после чего двуногая самка отводила их в небольшой сарай. Примерно одной из пяти помечали голову белой краской и отправляли в находившийся неподалеку загон, где заперли также двухгребневых детей моря. Остальных убивали ударами молота. Их трупы усаживали лицом к стене мрака...

Над головой Эрна раздался безмозглый резкий крик желтой птицы. Эрн бросился обратно в заросли. Птица порхала над ним, треща чешуей. Двуногие побежали за Эрном, окружив его с двух сторон, стали гоняться за ним взад и вперед и, наконец, поймали. Его притащили в деревню и торжествующе водрузили на помост под аккомпанемент удивленных и возбужденных восклицаний присутствующих. Четыре жреца или инспектора — в чем бы ни заключались их обязанности — обступили Эрна, чтобы провести обследование. Снова послышались удивленные возгласы. Жрецы отступили в замешательстве и, вполголоса обсудив ситуацию, подали знак жрицам женского пола. Принесли молот, но его никто не стал поднимать. Самец из толпы вскочил на помост и стал спорить с жрецами. Все они снова внимательно изучили голову Эрна, тихо обмениваясь замечаниями. Один из жрецов принес нож, а другой крепко сжал голову Эрна. Нож провели вдоль всего его черепа, сначала слева от центрального выроста, а затем справа, проделав таким образом пару почти параллельных разрезов. По лицу Эрна текли струйки оранжевой крови, он напрягся и замер от боли. Самка принесла на помост горсть какого-то вонючего состава и стала втирать его в раны на голове Эрна. После этого все отошли от него, бормоча и высказывая различные предположения. Эрн ошеломленно смотрел на них, почти обезумев от страха и боли.

Его отвели к сарайчику, втолкнули внутрь. Входное отверстие закрыли перекладинами, а перекладины перевязали ремнями.

Эрн наблюдал за продолжением церемонии, глядя в просвет между перекладинами. Трупы детей моря расчленили, сварили и съели. Помеченных белой краской самок заставили присоединиться к группе двухгребневых детей моря, с которыми Эрн отождествлял себя раньше. Его мучили вопросы: почему его не включили в ту же группу? Почему его сначала хотели убить молотом, а потом порезали ножом? Он совершенно не понимал происходящее.

Помеченных самок и двухгребневых детей моря повели куда-то через кусты. Других самок без дальнейших церемоний приняли в число жителей деревни. Оставшимся в живых детям-самцам уделяли больше внимания: им надлежало учиться. Каждый самец взял под опеку одного из детей мужского пола и заставлял подопечного строго соблюдать дисциплину. Детей-самцов учили хорошо себя вести, вязать узлы, обращаться с оружием, правильно говорить, танцевать, издавать различные восклицания.

На Эрна почти не обращали внимания. Его иногда кормили — от случая к случаю, когда кому-то это приходило в голову. Он не знал, как долго его держали взаперти; неизменно серое небо не позволяло следить за течением времени — по сути дела, само представление о времени как о последовательности дискретных промежутков было чуждо мышлению Эрна. Он не поддавался апатии только благодаря внимательному наблюдению за подготовкой одногребневых самцов под ближайшими навесами, где их учили языку и правилам поведения. Эрн усваивал язык гораздо быстрее «отборных» детей моря, потому что он и его двухгребневые сородичи давно — уже так давно, в блаженной, безвозвратной юности! — пользовались зачатками речи двуногих.

Раны на черепе Эрна мало-помалу зажили; от них остались только параллельные зарубцевавшиеся шрамы. Кроме того, его голова обросла черным перистым пухом зрелости, покрывавшим весь череп.

Никто из сверстников не посещал его. Им внушили необходимость строгого соблюдения установленного в деревне распорядка жизни, они почти забыли о прежнем существовании на мелководье. Но они постоянно проходили мимо сарайчика и, глядя на них, Эрн чувствовал, что со временем одногребневые дети моря все больше отличались от него. Они стали стройными, гибкими, ловкими, похожими на высоких ящериц с сосредоточенными остроконечными мордами. Эрн был тяжелее, его лицо осталось уплощенным, голова была значительно шире, темно-серая шкура — жестче и толще. Теперь он почти не уступал ростом двуногим, хотя ни в коем случае не мог сравниться проворством со своими жилистыми, поджарыми тюремщиками: когда возникала необходимость, двуногие двигались так быстро, что за ними трудно было уследить.

Однажды или дважды Эрн, разъяренный заключением и одиночеством, пытался сломать перекладины, закрывавшие выход из сарайчика, но его за это наказали тычками длинного шеста, после чего он сдерживал вспышки темперамента, чреватые болезненными последствиями. Эрн скучал и нервничал. Соседние сараи использовались теперь исключительно с целью совокупления, вызывавшего у Эрна лишь безразличное любопытство.

Загородку, закрывавшую выход из сарая, наконец открыли. Эрн бросился наружу, надеясь ошеломить тюремщиков и сбежать, но один из двуногих схватил его, а другой обвязал его тело веревкой. Эрна бесцеремонно повели куда-то за окраину деревни.

Поведение двуногих не позволяло угадать их намерения. Передвигаясь трусцой, они потащили Эрна через черный кустарник в направлении, параллельном берегу — море оставалось слева. Тропа повернула в сторону стены мрака, поднимаясь по лысым холмикам и спускаясь в темные сырые овраги, сплошь заросшие дендронами с длинными черными листьями.

Впереди показалась большая роща зонтичных деревьев впечатляющей высоты, со стволами, толщиной не уступавшими торсу двуногого — каждым волнующимся на ветру листом этих огромных деревьев можно было бы накрыть пять или шесть сарайчиков вроде того, где содержали Эрна.

Здесь кто-то работал. Несколько деревьев срубили; их стволы очистили от ветвей и аккуратно сложили штабелем, а листья нарéзали на прямоугольные куски, развесив их на веревках. Прочные козлы, служившие опорами для штабелей, соорудили так искусно и тщательно, что Эрн удивился: конечно же, это не было делом рук деревенских двуногих, постройки которых Эрн находил небрежными.

Торопа вела дальше через лес — прямая, как натянутая веревка, одинаковой ширины на всем ее протяжении, окаймленная параллельными рядами белых камней: по мнению Эрна, такое техническое достижение превышало возможности двуногих.

Двуногие стали вести себя опасливо и беспокойно. Уверенный в том, что их замысел не сулил ему ничего доброго, Эрн пытался волочить ноги и упираться, но его тащили, дергая за веревку, и ему волей-неволей приходилось идти вперед.

Тропа резко повернула, поднимаясь по лощине между рощами коричневато-черных саговников, а затем снова повернула — к покрытому мягким белым мхом полю. Посреди поля раскинулся большой, великолепный поселок. Остановившись в тени деревьев, двуногие обменивались презрительными замечаниями и грозили селению оскорбительными жестами — побуждаемые, как подозревал Эрн, завистью, так как поселок на белом лугу превосходил достижения его тюремщиков настолько же, насколько их деревня превосходила условия жизни на мелководье. Поселок состоял из восьми рядов дощатых хижин, разделенных равными промежутками и украшенных сложными декоративными или символическими узорами: синими, красновато-коричневыми и черными. В левом и правом концах параллельной побережью центральной улицы находились сооружения покрупнее, с крутыми высокими крышами, выложенными черепицей из пластинчатого биотита — так же, как и другие крыши поселка. Невозможно было не заметить полное отсутствие беспорядка и мусора; в отличие от деревни одногребневых двуногих, поселок выглядел брезгливо чистым. За поселком возвышался огромный утес, замеченный Эрном раньше во время разведки побережья.

На краю луга торчали шесть выставленных в ряд столбов, и двуногие привязали Эрна к одному из них.

«Здесь живут двухгребневые, — объявил один из двуногих. — Такие, как ты. Не рассказывай им, что мы рассекли тебе кожу на черепе — иначе наживешь себе неприятности».

Двуногие отступили, скрывшись за завесой червячных лоз. Эрн пытался вырваться из пут, убежденный в том, что любые дальнейшие события не пойдут ему на пользу.

Жители поселка заметили Эрна. К нему направилась по лугу группа двуногих. Впереди шли четыре великолепных двухгребневых самца, осторожно ступавших преувеличенно торжественным шагом; за ними следовали шесть молодых одногребневых самок, поразительно хорошо выглядевших в длинных платьях из стеганых зонтичных листьев. Рабыни вели себя дисциплинированно, тщательно имитируя чопорную походку двухгребневых — вопреки обычной наклонности самок к провокационному покачиванию при ходьбе. Эрн смотрел на эту делегацию, как зачарованный. Судя по всему, двухгребневые самцы, выглядевшие сильнее и массивнее узкоголовых одногребневых, относились к той же разновидности, что и сам Эрн.

За молодыми самками следовали два самца, очевидно облеченные одинаковыми полномочиями. Они держались с каноническим достоинством, а их одежда — черные мантии, окаймленные коричневой и лиловой бахромой, сапоги из серой пленки с металлическими застежками и ажурные металлические наколенники — придавала им роскошный официальный вид. На самце в мантии, шествовавшем со стороны грозовой стены, были хохлы из сверкающих металлических колючек; на том, что вышагивал со стороны стены мрака — двойной высокий плюмаж из длинных черных перьев. У них за спиной шли двухгребневые самцы очевидно меньшего ранга. Они носили сложно устроенные складчатые шапочки и несли в руках алебарды в три раза выше их самих. Процессию замыкали одногребневые рабыни, несущие какие-то свертки. Эрн узнал их — это были его сверстницы, которых увели после отбора на помосте. Теперь их кожу выкрасили темно-красным и желтым пигментами, на них были темно-желтые шапочки, желтые шали и желтые сандалии; они деликатно семенили, напряженно выпрямившись — так, как их учили.

Шедшие впереди двухгребневые жрецы окружили Эрна с двух сторон и стали его разглядывать — внимательно, со зловещей серьезностью. Стражники с алебардами повелительно уставились на него. Рабыни остановились в скромных, застенчивых позах. При виде двух продольных шрамов на черепе Эрна двухгребневые самцы прищурились, явно приведенные в замешательство этим явлением. В конечном счете они не слишком уверенно согласились с тем, что Эрн выглядел здоровым и нормальным, хотя казался несколько тяжелее и крупнее обычного, и его гребни выглядели странно.

Один из стражников, прислонив алебарду к столбу, отвязал Эрна — тот стоял, не шелохнувшись, готовый в любой момент дать стрекача. Двухгребневый самец с хохлами из металлических колючек спросил: «Ты можешь говорить?»

«Да».

«Следует отвечать: «Да, наставник обета Ослепительных Молний! Таков этикет».

Эрну этот упрек показался маловразумительным — тем не менее, повадки других двухгребневых жителей поселка выглядели столь же непонятными. Он решил, что в его интересах было проявлять осторожное стремление к сотрудничеству. Судя по всему, двухгребневые жрецы, несмотря на их странное и прихотливое поведение, не намеревались нанести ему ущерб. Рабыни разложили принесенные свертки вокруг столба — надо полагать, таким образом местные жители платили за услугу одногребневым из прибрежной деревни.

«Что ж, пойдем! — приказал жрец с черными плюмажами на голове. — Следи за собой, ходи правильно! Не размахивай руками! Будучи двухгребневым, ты теперь — важная персона и должен вести себя надлежащим образом, согласно Учению».

«Да, наставник обета Ослепительных Молний».

«Ошибка! Обращайся ко мне, как к наставнику обета Холодной Тьмы!»

Полный опасений, Эрн в замешательстве шагал по лугу, поросшему бледным мхом. Тропа, теперь окаймленная рядами черных камней и усыпанная влажно блестящим черным гравием, разделяла ровно на две половины луг, окруженный с обеих сторон высокими черно-коричневыми веерными деревьями. Первыми шли наставники, за ними — Эрн, за спиной Эрна — стражники с алебардами и, наконец, шесть одногребневых рабынь.

Тропа выходила на главную улицу поселка, а эта улица — на центральную квадратную площадь, вымощенную квадратной деревянной плиткой. Со стороны стены мрака на площади стояла высокая черная башня, служившая опорой нескольким причудливым черным объектам; со стороны грозовой стены стояла точно такая же, но белая башня с символами молний. Между ними, в расширяющейся части главной улицы, находилось продолговатое двухэтажное здание — туда отвели Эрна, разместив его в каморке.

Теперь Эрном занялась третья пара двухгребневых должностных лиц — выше рангом, чем стражники, но не столь роскошно одетых по сравнению с наставниками — «педагог обета Ослепительных Молний» и «педагог обета Холодной Тьмы». Эрна вымыли и натерли растительным маслом — при этом рубцы у него на черепе снова подвергли недоуменному осмотру. Эрн начинал подозревать, что одногребневые из прибрежной деревни устроили какой-то подвох — подделали два параллельных гребня у него на голове, чтобы продать его двухгребневым жрецам из поселка — и что, в конце концов, он являлся необычным представителем одногребневой разновидности. В самом деле, его половые органы напоминали скорее органы одногребневых, а не двуполые или, возможно, атрофированные органы двухгребневых. Подозрения такого рода встревожили его пуще прежнего, и он почувствовал облегчение, когда педагоги принесли ему покрывавшую череп шапочку, сделанную наполовину из серебристых чешуек и наполовину из блестящих черных волокон птичьей шерсти, а также свободную длиннополую мантию, перевязанную в поясе ремнем и скрывавшую половые органы.

Так же, как ко всем аспектам и проявлениям деятельности обитателей поселка двухгребневых, к шапочке относились особые правила ее использования: «Учение требует, чтобы в отсутствие торжественных церемоний ты стоял так, чтобы черная половина шапочки была обращена к Ночи, а серебряная — к Хаосу. Если будет совершаться какой-либо обряд, или если возникнут неожиданные обстоятельства, шапочку следует повернуть в противоположное положение».

Таково было простейшее, самое необременительное из правил этикета.

Педагоги подвергли критике многие характеристики поведения Эрна.

«Ты несколько грубее и неповоротливее обычного курсанта, — заметил педагог обета Ослепительных Молний. — Ранение головы повлияло на твое состояние».

«Тебе надлежит многому научиться, — прибавил педагог обета Холодной Тьмы. — Считай, что до сих пор ты еще ничего не узнал и не понял».

Под опекой педагогов обучалась еще дюжина молодых двухгребневых рекрутов, в том числе четверо знакомых Эрну сверстников. Но уроки давали каждому из них индивидуально, в связи с чем Эрн редко встречался с другими курсантами. Эрн прилежно занимался и накапливал знания с быстротой, заслужившей ворчливое одобрение опекунов. Когда педагоги решили, что он достаточно хорошо усвоил практические основы, ему стали внушать космологические и религиозные истины.

«Мы живем на Узкой Земле, — объявил педагог обета Ослепительных Молний. — Она простирается бесконечно! Почему мы можем судить об этом с такой уверенностью? Потому что мы знаем, что противоположные божественные принципы Шторма-Громовержца и Ледяной Тьмы бесконечны. Поэтому и Узкая Земля, область противостояния этих принципов, тоже бесконечна».

Эрн осмелился спросить: «Что существует за штормовой стеной?»

«Бессмысленный вопрос — «за стеной» ничего не может быть. Грозовой Хаос ослепляет молниями Ледяную Тьму. Шторм олицетворяет мужское начало. Тьма олицетворяет женское начало. Тьма поглощает бушующий огонь Хаоса и успокаивает его. Мы, двухгребневые, причащаемся к каждому из двух начал и обретаем равновесие, обеспечивающее наше превосходство».

Эрн затронул щекотливую тему: «Двухгребневые самки не откладывают яйца?»

«Двухгребневые не бывают ни самками, ни самцами! Нас производит на свет божественное вмешательство двух противоположных принципов, когда в кладке одногребневой самки соприкасаются два яйца. В кладке всегда чередуются яйца мужского и женского пола; поэтому в результате слияния возникает сдвоенный индивидуум, бесполый и бесстрастный, о чем свидетельствует пара его черепных гребней. Одногребневые самцы и самки неполноценны, ими постоянно движет стремление к совокуплению. Только слияние двух яиц производит на свет истинных двухгребневых».

Эрн не мог не заметить, что расспросы такого рода раздражали педагогов, и воздерживался от дальнейших проявлений любопытства, не желая привлекать внимание к его собственным необычным свойствам. За время обучения он существенно увеличился в размерах. На коже его черепа выросли щетинистые хохлы, служившие признаком зрелости; его половые органы также очевидно развились. К счастью, он мог скрывать и то, и другое под шапочкой и под мантией. Он чем-то отличался от других двухгребневых — и, если бы педагоги обнаружили этот факт, это по меньшей мере огорчило бы их и привело бы их в замешательство.

Эрна беспокоили и другие вещи: а именно побуждения, которые он испытывал при виде одной из одногребневых рабынь. Такие наклонности считались низменными! Двухгребневому не подобало так себя вести! Педагоги ужаснулись бы, узнав о подспудных желаниях Эрна. Но если он не был двухгребневым — кем он был?

Эрн пытался охладить разгоряченную кровь неотступным прилежанием. Он начал изучать технологические достижения двухгребневых — так же, как любые другие аспекты цивилизации поселка, технология рационализировалась в терминах официальной догмы. Эрну разъяснили методы сбора болотной железной руды, плавления, отливки, ковки и закалки железа. Иногда Эрн спрашивал себя: каким образом развились эти практические методы, если эмпирические выводы были чужды образу мышления приверженцев Двойственного Учения?

Эрн неосторожно затронул эту тему во время декламации, в присутствии обоих педагогов. Педагог обета Ослепительных Молний пояснил — слегка язвительным тоном — что все знания приобретались благодаря божественному промыслу двух Первичных Принципов.

«Так или иначе, — заявил педагог обета Холодной Тьмы, — это не имеет значения. Существующее существует — и, таким образом, оптимально».

«По сути дела, — заметил педагог обета Ослепительных Молний, — сам по себе тот факт, что у тебя возник такой вопрос, свидетельствует о неорганизованности твоего ума, характерной скорее для уродов, а не для двухгребневых».

«Кто такие «уроды»?» — спросил Эрн.

Педагог обета Холодной Тьмы пригрозил ему строгим жестом: «Опять же, подобными мыслями ты демонстрируешь наклонность к случайным ассоциациям и неуважение к авторитетам!»

«Прошу прощения, педагог обета Холодной Тьмы! Я всего лишь стремлюсь к пониманию «ошибочного» для того, чтобы научиться отличать «ошибочное» от «правильного»».

«Для тебя более чем достаточно уяснить себе «правильное» без ссылок на «ошибочное»!»

Эрну пришлось смириться с этой точкой зрения. Выходя из его каморки, педагоги оборачивались, поглядывая на него. Эрн расслышал обрывки их тихого разговора: «Неожиданная извращенность... Если бы не признаки наличия черепных гребней...»

Эрн беспокойно расхаживал взад и вперед по тесной каморке. Он отличался от других курсантов — в этом больше не могло быть никаких сомнений.

В трапезной, где курсантам подавали еду одногребневые рабыни, Эрн исподтишка изучал своих однокашников. Не такие грузные, как он, главным образом они отличались от него телосложением — почти цилиндрическим, с гораздо менее отчетливыми чертами лиц и выпуклостями тел. Если таковы были типичные двухгребневые, кто такой был он сам? Урод? Кто такие «уроды»? Двухгребневые мужского пола? Эрн склонялся к этой гипотезе, так как она объясняла его интерес к молодым одногребневым самкам — те изящно скользили вокруг с подносами в руках. Несмотря на отсутствие у них второго гребня, невозможно было отрицать их привлекательность...

Погруженный в задумчивость, Эрн вернулся в каморку. Чуть погодя мимо проходила одногребневая рабыня. Эрн подозвал ее и объяснил ей свои пожелания. Она удивилась и встревожилась, хотя и не слишком противилась его намерениям: «Тебе не полагается так себя вести! Что подумают остальные?»

«Ничего не подумают, если ничего об этом не узнают».

«Верно. Но разве это возможно? Я — одногребневая, а ты — двухгребневый...»

«Мы никогда не узнаем, возможно это или нет, если не попробуем — каковы бы ни были божественные принципы!»

«Что ж, если тебе так хочется...»

Заглянув в каморку, надзиратель ошеломленно уставился на совокупляющуюся парочку: «Что тут происходит?» Приглядевшись, он отшатнулся и выбежал на двор с криками: «Урод, урод! Среди нас урод! К оружию, убейте урода!»

Эрн вытолкнул рабыню из каморки: «Смешайся с другими и ни в чем не признавайся! А теперь мне пора уходить». Он выбежал на главную улицу, озираясь по сторонам. Оповещенные о чрезвычайной ситуации, стражники надевали приличествующие случаю доспехи. Воспользовавшись этой задержкой, Эрн поспешно покинул поселок. За ним с угрозами и ритуальными оскорблениями гнались двухгребневые. Путь к морю по тропе, ведущей от столбов через лес, был закрыт для Эрна. Поэтому он побежал в другую сторону, к отвесному утесу. Маневрируя между веерными деревьями и завесами червячной лозы, он спрятался за густой порослью грибов и смог, наконец, передохнуть — преследователи с алебардами в руках промчались мимо.

Выбравшись из укрытия, Эрн стоял, размышляя о том, куда он мог бы пойти. Независимо от того, следовало ли ему на самом деле считать себя уродом, двухгребневые очевидно проявляли по отношению к нему необъяснимую враждебность. Почему на него напали? Он не причинял никакого ущерба и никого преднамеренно не вводил в заблуждение. Всему виной были, конечно, одногребневые обитатели прибрежной деревни. Они надули двухгребневых — нарочно нанесли ему раны, зарубцевавшиеся на голове так, чтобы они напоминали параллельные гребни. Ответственность за это никак нельзя было возложить на Эрна. Ошеломленный и подавленный, Эрн направился к побережью — там, по меньшей мере, он мог бы раздобыть какое-то пропитание. Когда он пересекал торфяное болото, стражники заметили его и тут же завопили: «Урод! Урод! Урод!» И снова Эрну пришлось спасаться со всех ног, бегая зигзагами по смешанному лесу саговников и столбовых деревьев и постепенно приближаясь к громоздившемуся впереди утесу.

Теперь ему преграждала путь высокая каменная стена: судя по всему, древнее сооружение, покрытое черными и коричневыми пятнами лишайника. Эрн побежал вдоль стены, пошатываясь от усталости; стражники с алебардами догоняли его, продолжая вопить: «Урод! Урод! Урод!»

Эрн заметил пролом в стене и, проскочив через него на другую сторону, бросился под прикрытие перистолистного кустарника. Стражники остановились перед брешью и перестали вопить. Теперь, судя по всему, они о чем-то спорили.

Отчаявшись, Эрн ожидал, что его вот-вот найдут и прикончат — кусты, несомненно, обыскали бы в первую очередь. Наконец один из стражников опасливо сделал пару шагов; проникнув через пролом, но тут же испуганно вскрикнул и отскочил назад.

Эрн слышал, как удалялись шаги стражников. Наступила тишина. Он осторожно выбрался из кустарника, подошел к пролому в стене и выглянул наружу. Двухгребневые стражники действительно ушли. «Странно!» — подумал Эрн. Они, конечно же, понимали, что он спрятался поблизости... Эрн повернулся. В десяти шагах стоял самый большой двуногий из всех, кого Эрн когда-либо видел. Опираясь на меч, этот самец, почти в два раза больше самого крупного из двухгребневых, мрачно набычился, разглядывая Эрна. Он носил тускло-коричневый камзол из мягкой кожи; на кистях его рук блестели металлические браслеты. У него была толстая, ороговевшая, складчатая серая шкура; суставы его рук и ног были защищены выпуклыми ребристыми костными наростами, создававшими впечатление неуязвимой мощи. Его широкий массивный череп покрывали извилистые впадины и выступы, зрачки горели, как кристаллы, в глубоких темных глазницах. Вдоль его черепа тянулись три зубчатых гребня. Помимо меча, он носил с собой перекинутое через плечо странное металлическое орудие с длинным дулом. Огромный самец медленно шагнул к Эрну. Эрн отшатнулся — однако, побуждаемый каким-то неизъяснимым инстинктом, не пустился наутек.

Самец заговорил — грубо и хрипло: «Почему за тобой охотятся?»

Эрн слегка приободрился — ему придавал храбрости хотя бы тот факт, что этот самец еще его не убил: «Они называли меня «уродом» — мне пришлось убежать из поселка».

«Уродом? — трехгребневый самец рассмотрел череп Эрна. — Но ты же двухгребневый!»

«Одногребневые разрéзали мне голову, чтобы шрамы походили на два гребня, а потом продали меня двухгребневым». Эрн ощупал свой череп. Справа, слева и в центре, почти такие же выпуклые, как шрамы, выступали три гребня. Они быстро выросли — даже если бы он не скомпрометировал себя с рабыней, двухгребневые обнаружили бы обман, как только ему пришлось бы снять шапочку. Эрн робко произнес: «Возникает впечатление, что я урод — то есть, что у меня три гребня, как у тебя».

Трехгребневый самец крякнул: «Иди за мной!»

Тропа пересекала рощу, поднимаясь по диагонали к подножию утеса, а затем поворачивала в долину. На берегу пруда возвышался огромный каменный чертог с двумя башнями по бокам, увенчанными крутыми коническими крышами — несмотря на очевидную древность и заброшенность этого сооружения, Эрн был глубоко потрясен.

Они прошли через бревенчатые ворота на внутренний двор, показавшийся Эрну волшебным, чарующим местом. В дальнем конце двора валуны и водруженная на них поперечная каменная плита создавали впечатление грота. В гроте журчала вода, росли пучки перистого черного мха и бледные саговники; там же была скамья, оплетенная тростником с подбивкой из торфяного мха. Под открытым небом на дворе был устроен «болотный сад», испускавший запахи тростников, пропитанной водой растительности, смолистого дерева. «Это не только приятно, — думал Эрн, — это в высшей степени достопримечательно!» Ни одногребневые, ни двухгребневые ничего не изобретали без определенной, непосредственной практической цели.

Трехгребневый самец провел Эрна через двор в каменный зал, наполовину открытый сверху, чтобы в него проникала освежающая морось; здесь пол был покрыт ковром из утрамбованного торфяного мха. Под прикрытием потолка хранились утварь и пожитки хозяина: горшки и корзины, стол, шкаф, садовые и плотницкие инструменты.

Великан указал на скамью: «Садись».

Эрн опасливо подчинился.

«Ты голоден?»

«Нет».

«Как они узнали, что ты — не настоящий двухгребневый?»

Эрн объяснил обстоятельства, которые привели к его обнаружению. Великан не выразил неодобрения, и Эрн снова приободрился: «Я давно подозревал, что не отношусь к разновидности двухгребневых».

«Совершенно очевидно, что ты — трехгребневый, — сказал хозяин чертога. — В отличие от бесполых двухгребневых, у трехгребневых развиваются все признаки мужского пола. Этим объясняется твое стремление овладеть одногребневой рабыней. К сожалению, трехгребневых самок не бывает». Великан взглянул на Эрна: «Они тебе не рассказали, каким образом ты родился?»

«В результате слияния яиц одногребневой самки».

«Верно. Одногребневая самка поочередно кладет яйца мужского и женского пола, по три яйца в каждой кладке. Сначала яйцо самца, затем яйцо самки и, в последнюю очередь, снова яйцо самца — только в такой последовательности, таковы свойства ее организма. Ее яйцеклад выстлан мембраной; когда она выталкивает яйцо, сжимается запирательная мышца, и мембрана окружает яйцо разделительной оболочкой. Если самка неосторожна, оболочка окружает пару соприкасающихся яиц. Малек-самец разрушает скорлупу, пробирается в яйцо женского пола и сливается с мальком-самкой. Таким образом вылупляется двухгребневый малек. В очень редких случаях соприкасаются таким образом все три яйца, окруженных общей оболочкой. Один из мальков-самцов сливается с мальком-самкой, после чего, увеличившись, пробивается в третье яйцо и поглощает второго малька-самца. В результате на свет появляется трехгребневый самец».

Эрн вспомнил первые моменты своего существования: «Я был один. Я пробился через скорлупу яйца, содержавшего слившегося бесполого малька. Мы долго боролись».

Хозяин чертога надолго задумался. Эрн уже начинал опасаться того, что чем-то вызвал его раздражение. Наконец, трехгребневый великан сказал: «Меня зовут Мазар, по прозвищу «Последний». Теперь, когда появился ты, меня больше не следует называть «Последним». Я привык к одиночеству. Я состарился и очерствел; мое общество может показаться тебе неприятным. Если так, тебе ничто не мешает жить где-нибудь в другом месте. Если ты решишь остаться, я научу тебя тому, что знаю — что, скорее всего, не имеет смысла, потому что рано или поздно двухгребневые соберут войско и убьют нас обоих».

«Я останусь, — сказал Эрн. — Пока что мне известны только церемониальные правила двухгребневых, а они мне, наверное, никогда не пригодятся. Разве нет других трехгребневых?»

«Двухгребневые всех убили — всех, кроме Мазара Последнего».

«И Эрна».

«Да, теперь и Эрна».

«Но если идти дальше по берегу, направо или налево, переплывая реки, неужели там нельзя найти других трехгребневых?»

«Кто знает? Грозовая стена противостоит стене мрака. Как далеко простирается Узкая Земля? Кто знает? Если она бесконечна, должны осуществляться любые возможности. В таком случае где-то живут другие одногребневые, двухгребневые и трехгребневые. Если же Узкая Земля кончается Хаосом, вполне может быть, что мы одни».

«Я плавал вправо и влево вдоль берега, пока меня не остановили устья широких рек, — сказал Эрн. — Узкая Земля продолжалась, дальше не было никаких признаков ее окончания. Я считаю, что она простирается бесконечно. По сути дела, трудно себе представить, что это не так».

«Возможно, возможно! — ворчливо отозвался Мазар. — Пойдем!» Он провел Эрна по залу чертога, показал ему мастерские и хранилища — в том числе помещения, заваленные сувенирами, трофеями и всевозможными безымянными предметами.

«Кто пользовался этими чудесными вещами? Раньше было много трехгребневых?»

«Когда-то нас было много, — протяжно произнес Мазар, голосом хриплым и мрачным, как завывание ветра. — Но так давно, что я не могу выразить это словами. Я — последний».

«Почему нас было много, а теперь осталось мало?»

«Это печальная история. На берегу жило племя одногребневых, обычаи которых отличались от обычаев болотных одногребневых. Береговые одногребневые вели себя мирно, ими правил случайно родившийся у них трехгребневый. Его звали Мена по прозвищу «Родоначальник»; он следил за тем, чтобы самки специально откладывали яйца по три штуки в одной оболочке, и таким образом появилось на свет множество трехгребневых детей моря. Наступила эпоха великих перемен. Нам не нравился примитивный образ жизни одногребневых; нам еще меньше нравились бессмысленные строгие правила двухгребневых. Мы научились выплавлять железо и сталь, построили этот чертог и сделали многое другое. Одногребневые и двухгребневые учились у нас, и это было выгодно всем».

«Почему же они на вас напали?»

«Наша свобода вызывала у них страх. Мы занялись изучением Узкой Земли. Мы отправляли разведчиков далеко вдоль побережья, направо и налево. Одна из экспедиций проникла через стену мрака в ледяную пустыню — в пустыню непроглядной тьмы, где можно было идти, только освещая путь факелами. Мы построили плот, посадили на него трех одногребневых и отправили их к грозовой стене. Плот был привязан к берегу очень длинным тросом. Когда мы притянули плот к берегу, все одногребневые на плоту были мертвы — их ударили и обожгли молнии. Наши исследования привели в ярость наставников из поселка двухгребневых. Они объявили нас нечестивцами и собрали войско болотных одногребневых. Те истребили береговых одногребневых, а потом развязали войну с трехгребневыми. Засады, отравления, ямы-ловушки! Враги не знали жалости. Мы убивали двухгребневых, но они нарождались снова и снова, а трехгребневые больше не появлялись на свет.

Я мог бы долго рассказывать тебе об этой войне — о том, как погиб каждый из моих соратников. Я — последний из ветеранов. Я никогда не хожу за каменную стену, а двухгребневые опасаются на меня нападать — боятся моего огненного ружья. На сегодня достаточно болтовни, однако. Ходи куда угодно, но не заходи за стену — там на тебя могут напасть. В корзинах много еды, спать можно на ковре из мха. Подумай обо всем, что видел. Когда у тебя возникнут вопросы, я отвечу».

Мазар ушел по своим делам. Эрн освежился водой, струившейся каскадом по камням грота, подкрепился содержимым корзин и пошел прогуляться по серому лугу, чтобы поразмышлять о новых впечатлениях. Вскоре Мазар решил его найти и поинтересовался: «Так что же ты теперь думаешь?»

«Теперь я понимаю многое из того, что раньше приводило меня в замешательство, — сказал Эрн. — Кроме того, я сожалею о том, что оставил в поселке одногребневую рабыню — она проявляла стремление к сотрудничеству».

«Самки отличаются одна от другой темпераментом, — согласился Мазар. — В старые добрые времена мы содержали множество служанок, хотя их умственные способности оставляли желать лучшего».

«Если бы существовали трехгребневые самки, не стали бы они откладывать яйца, тем самым производя на свет новых трехгребневых?»

Мазар резко махнул рукой: «Трехгребневых самок нет и никогда не было! Процесс вылупления не позволяет им появляться на свет».

«Что, если процесс можно было бы контролировать?»

«Вот еще! Процесс кладки яиц не поддается нашему контролю».

«Когда-то, в молодости, я наблюдал за тем, как одногребневая самка откладывала яйца, — сказал Эрн. — Она откладывала три яйца, отдыхала, потом откладывала еще три. Если бы можно было собрать достаточное количество яиц и закопать их так, чтобы каждые три яйца соприкасались в различных сочетаниях, в некоторых случаях могли бы преобладать особи женского пола».

«Твое предложение отличается новизной, — откликнулся Мазар. — Насколько мне известно, никто никогда еще ничего подобного не пробовал. Вряд ли это целесообразно... Такие самки могут оказаться бесплодными. Или настоящими уродами, если уж на то пошло».

«Мы появились на свет в результате определенного процесса, — возражал Эрн. — Мы — самцы, потому что в наших кладках были два яйца мужского пола. Если бы в кладке были два или даже три яйца женского пола — не привело бы это к рождению самки? А по поводу плодовитости такого потомства мы ничего не выясним, пока не проверим результаты на практике».

«Но это немыслимо! — взревел Мазар, выпрямившись во весь рост и взъерошив хохлы на голове. — Не хочу больше об этом слышать!»

Ошарашенный яростной реакцией старого трехгребневого самца, Эрн обмяк. Медленно повернувшись, он побрел направо вдоль побережья, к каменной стене.

«Куда ты пошел?» — позвал его Мазар.

«На болота».

«И что ты там собираешься делать?»

«Найду кладки яиц и попробую произвести на свет трехгребневую самку».

Мазар гневно уставился на него, и Эрн приготовился снова спасать свою шкуру. Но Мазар сказал: «Если это у тебя получится, значит, все мои соратники погибли напрасно. Существование станет сплошным издевательством».

«Вполне может быть, что у меня ничего не получится, — отозвался Эрн. — Если так, ничего не изменится».

«Опасное предприятие! — ворчал Мазар. — Двухгребневые начеку!»

«Я спущусь к берегу и доплыву до болот — двухгребневые меня не заметят. Так или иначе, нужно же чем-то заниматься в этой жизни!»

«Ну что ж, иди! — сдавленно прохрипел Мазар. — Я стар и не предприимчив. Может быть, ты сумеешь возродить нашу расу. Иди же! Будь осторожен и вернись в целости и сохранности. Кроме нас с тобой, трехгребневых не осталось».